Мира Шторм

Николь. Душа для демона

Пролог

…Небеса не дают второго шанса случайно.

Его дарят лишь для того,

чтобы что-то изменить в своей судьбе.

Или в судьбе кого-то еще.

В родовых землях Юндай лето всегда было робкое и быстро сдавало позиции осени, приносимой ветрами с пролива. Вот и сегодня, несмотря на начало августа, небо хмурилось октябрьской свинцовой тяжестью, а деревья покорно роняли свои первые листья. На пологих склонах холмов сгущался промозглый туман и сползал в долину, где среди столетних дубов стоял белоснежный замок, опоясанный стеной. Из тени последнего дерева вышел старик и медленно, слегка подволакивая ногу, направился к портальной площадке в центре заросшего поля.

Из замка за его спиной доносились жалобные стоны, переходящие в крик, отчего старик каждый раз жмурил глаза и качал в досаде лысой головой. Надо же, какие громкие звуки способно издавать хрупкое женское тело, аж зубы сводит.

Каменный круг, выложенный из плотно пригнанных плит мрамора, был весь засыпан пожухлой листвой, принесенной ветром из рощи. Старик, кряхтя, опустился на колени и принялся ладонями сметать листья, закрывающие фамильный герб рода Юндай. Хозяин сейчас приедет. Разве ж это дело – встречать его бардаком? В этом замке, как, впрочем, в жизни Джантара Юндай за последние дни и так получилось слишком много беспорядка.

Через несколько минут с мраморной плиты в центре круга на хмурое небо взглянул дракон в окружении сложной рунической вязи. Изогнутое чешуйчатое тело, огромные крылья, расправленные, будто в полете. Старому слуге нравилось ощущать свою принадлежность к такой великой семье, оттого и было так горько и больно видеть, как целый род стремительно падает в пропасть. Удивительному дракону подбили крылья.

Пять дней назад главу рода Макинсая Юндая, первого советника императора, арестовали по обвинению в убийстве наследника страны. И теперь все ждали, когда же Джантар, его знаменитый сын, покинет страну, сбежит. До суда, быть может, его не тронут, но потом неминуемо казнят вслед за отцом. Старик покачал головой и бережно огладил завитки мраморного дракона: да разве ж герой войны покинет родину, за которую столько лет сражался на границе? Нет, Джантар не сбежит с поля боя. И за свой род будет драться до последнего. Даже если из этой схватки у него нет шансов выйти живым.

Старик давно уже смотрел в лицо смерти, подступающей к нему все ближе, но впервые ощущал себя таким беспомощным. С кончика его носа на мраморные плиты капали слезы, а из замка все летели и летели пронзительные крики. Они вспарывали пасмурный воздух до самых облаков и разлетались там на миллионы осколков. Вечернее небо над долиной ворчливо отвечало рокотом приближающейся грозы.

Когда по размазанному чернотой горизонту засверкали первые молнии, арка портала наконец сверкнула молочным перламутром и выпустила высокого мужчину в военных одеждах. Острый ветер тут же врезался в его широкую спину, взметнул полы плаща и сердито швырнул гостю в лицо жалобные вскрики, подхваченные у замка. Мужчина вздрогнул и нахмурился.

– Это сьяринта? – спросил он у слуги, прижавшего лоб к холодным камням портального круга.

– Да г-господин, – ответил старик.

Джантар выругался сквозь зубы, взмахом ладони закрыл портал и поспешил к замку. Парадный вход, каменные ступени, дубовые двери. Ну же, быстрее. Отмахиваясь от учтивых рук дворецкого, он рявкнул:

– Где она?

Тот поклонился и засеменил к невзрачному проходу, ведущему в крыло прислуги. Джантар Юндай двинулся за ним. Под его тяжелыми сапогами гулко загремели опустевшие коридоры. Он шел навстречу женским стонам, туда, где в полутемной душной комнате на влажных простынях вздрагивала и бессильно металась его сьяринта. Обнаженная и растрепанная, она то невнятно стонала, то пронзительно вскрикивала. В неверном свете чадящих свечей тускло блестела ее жемчужная кожа, покрытая пленкой пота, влажные пряди сьяринты беспомощно цеплялись за лоб и виски.

По углам стояли чаши с водой, в которой плавали листья священной каливы. На стене прямо над изголовьем был нарисован узловатый знак шиарсанн, призванный оградить жилище от демонов – в этой комнате, похоже, бестолково пытались изгнать бесов, вместо того чтобы оказать настоящую помощь.

Джантар досадливо скривился и шагнул к кровати. Подхватил дрожащую сьяринту, закутал в теплый плед и процедил сквозь зубы служанке, которая незаметно шептала молитвы в углу комнаты:

– Найди Мансея, татка, пусть придет ко мне.

И вынес драгоценную ношу из темного полуподвального помещения, в котором даже дышать было нечем. Не чувствуя тяжести в руках, не видя ничего вокруг, он взлетел по лестницам и ворвался в свои покои, в которых разжигали камины и спешно наводили порядок.

– Потерпи, потерпи, – бездумно прошептал он и внес сьяринту в умывальню, где татки уже наливали в чугунную ванну чистую воду.

Джантар усмехнулся. Такие проворные и исполнительные, они моментально наполнили его комнаты теплом заботы. Новые простыни, свежие полотенца, горящие камины. Все, чтобы угодить господину с дороги. Привычная рутина им давалась легко, а перед новой задачей они беспомощно топтались, как сломанные куклы, не способные проявить сообразительность. Лишь нелепые попытки изобразить деятельность в виде суеверных ритуалов.

Где Мансей? Почему сьяринте до сих пор не дали сонное молоко? Словно глупые сороки, татки блестели своими любопытными черными глазами и ожидали его приказов. Совершенно не умеют думать.

Джантар сердито сжал зубы, раскутал всхлипывающую сьяринту и опустил в воду. Одной рукой он придерживал ее за шею, не давая захлебнуться, другой доставал из поясной сумки белый флакон в пеньковой обвязке.

У любого воина всегда есть с собой лучшее средство от боли – сонное молоко, которое затуманивает разум и позволяет отключиться от мучительных страданий. Правда, плата за него большая – с каждым разом возвращаться все сложнее и страшнее. Реальность становится чуждой и ранящей, а края забвения заманивают притягательной сказкой, туманя разум. Спасительный и разрушительный наркотик.

Открутив пальцами крышку, он поднес флакон ко рту сьяринты. Всего несколько капель. Для нее достаточно.

Джантар мягко обтирал ее тело губкой, наблюдая, как боль уходит и отпускает свою жертву из раскаленных тисков. Размягчились черты, разжались кулаки. Дыхание стало спокойнее.

– Как давно она в таком состоянии? – спросил он у оставшейся татки, замершей на коленях у двери.

Та испуганно шевельнулась и поклонилась, касаясь лбом каменного пола:

– Несколько часов, господин, – раздался тихий ответ.

Джантар удивленно перевел взгляд с татки на расслабленную сьяринту. Быть такого не может! Он достал безвольное тело из воды и понес ее в спальню, где щедро разливал тепло разожженный камин.

– Помоги, – велел татке Демон.

Та поклонилась и сноровисто принялась обтирать побледневшую кожу сьяринты пушистым полотенцем. Пока они возились, в комнату вошел грузный мужчина, едва стоявший на ногах. От него несло дешевым пойлом. Он обвел комнату мутными глазами и насмешливо взглянул на Джантара.

– Примчался, значит. – Мужчина неопределенно покачал рукой в воздухе и, шатаясь, двинулся обратно в гостиную.

Уверенно, хоть и неустойчиво, подошел к бару – сейчас Джантар начнет ругаться, как пить дать. Самое время налить рюмочку, решил Мансей, цапнул дорогую бутылку и плеснул себе из чужих запасов.

– Всё, брысь, – раздраженно мотнул головой Джантар татке^1.

Он был зол на нее, на всех ее «сестёр». За то, что они безропотно жались по углам и позволили его сьяринте кричать от боли, обкуривая своими бесполезными травами. Суеверные овцы!

Джантар нежно провел пальцами по безупречному лицу своей сьяринты, прислушался к ровному дыханию и вышел из спальни. Прислонился спиной к стене рядом с проходом, чтобы иметь возможность видеть фигурку в постели, и мрачно оглядел Мансея.

Нет безобразнее зрелища, чем воин, потерявший голос крови. Дядя, живший в восточном замке с разрешения старшего своего брата, отца Джантара, был омерзительно пьян. В грязной засаленной одежде, с немытой спутанной бородой, он вызывал отвращение. Разве человек, не следящий за собой, может научить уму-разуму стайку глупых служанок?

– Кто ее вызвал? – задал он первый вопрос из списка, который сформулировал, пока омывал свою сьяринту.

Мансей беспомощно развел руками, покачнувшись. Потом грузно опустился в кресло и прикрыл глаза.

– Помощник садовника, – выдохнул он пьяно и замолчал, многозначительно причмокнув губами.

Джантар намек понял. Бросил короткий взгляд на спящую сьяринту и прошел к бару. Экая наглость, похоже дядя уже успел приложиться к Золотистому Дракону. Ну уж, нет, обойдется. Все равно в таком состоянии не отличит аракинский бренди от местного пойла. Джантар налил на полтора пальца простого дженского ликера и протянул Мансею.

Тот благодарно кивнул и залпом выпил. Демонстративно вздохнул, извернулся и достал из заднего кармана два камня на веревочках. В одном из них Джантар сразу распознал амулет внушения, хоть и видел его лишь однажды – настолько они были редки. Сложное и безумно дорогое изделие. Тот, кому надевают заряженный артефакт, становится невероятно восприимчив к внушению – ему в подсознание можно наговорить программу действий на неделю вперед.

Джантар подхватил оба камня и внимательно рассмотрел. Увы, никаких признаков настоящего владельца на амулете внушения не было.

– Что с ним?

Мансей пожал плечами. В вопросе не было смысла. Парень, если и не умер, то наверняка превратился в слюнявого идиота, ведь разум исполнителя после завершения программы выгорал начисто.

– Кому понадобилось тратить целое состояние лишь на то, чтобы вызвать мою сьяринту? Без возможности даже воспользоваться ею.

– Хороший вопрос, – ответил Мансей, закрыв глаза, – вот скажи мне, почему ты здесь?

– Потому что Оми прислал вестник… – начал говорить Джантар и осекся.

Он действительно совсем не подумал о ловушке… просто потому что и не думал скрываться или сбегать.

– А это что? – спросил он, разглядывая в свете огня камина второй амулет – странный голубой полупрозрачный самоцвет с искрами внутри.

– Камень души той, что сидит сейчас в теле твоей игрушки.

– Необычный какой-то. Ты уверен?

– Более чем.

– Как долго она в таком состоянии?

– Полдня, – от неожиданного ответа Мансея зашевелились волосы даже на гладко выбритом затылке Джантара.

– Не может быть!

Мансей открыл глаза и совершенно ясно ответил:

– Твоя мерзкая игрушка орет уже несколько часов. Я не знаю, кому вздумалось вытащить ее на свет божий. Но знаю, кому давно следовало этот блудливый ужас закопать.

Джантару стоило огромных усилий молча проглотить его слова. Не время и не место для гнева. Мансей тяжело поднялся, мутным взглядом прошелся по полке с бутылками, досадливо поморщился и направился к выходу:

– Зря ты сюда явился, Демон. Утром пришел вестник: разыскивали твою мать. Она отбыла во дворец сразу после завтрака. – Дядя поднял руку и смешно покачал пальцем. – Как думаешь, насколько быстро они захотят и тебя увидеть? Сделай милость нам обоим – не задерживайся в замке. Если надумал скрываться, то и скрывайся дальше. А лучше покинь страну, тебе здесь уже нечего делать.

Джантар тяжело втянул воздух и проводил спотыкающуюся фигуру покрасневшими глазами. А потом долго стоял, опираясь ладонями на колени. Ждал, когда рассвирепевшая кровь перестанет пульсировать в висках, а из глаз уйдет алый отсвет – признак приближавшейся боевой трансформации, от которой Джантар с трудом удержался. Круг сжимался. Вот и мать уже посадили под замок.

На негнущихся ногах он дошел до купальни и окунул голову в остывшую воду. Медленный счет до ста, стиснутый в легких вдох, снежный шум в ушах. Спустя две минуты Джантар поднялся и жадно втянул воздух, наслаждаясь прохладными ручейками воды, стекающими по спине. На его небе звезды определенно погасли все разом.

– Боги прогневались, – вздрогнул он.

А ведь когда-то все было прекрасно.

Лучший выпускник боевой академии, гордость отца, входящего в Совет Семи при императоре.

Бывают моменты, когда кажется, что над тобой все звезды выстроились в ряд. Жизнь налаживается, и все становится таким, каким и должно быть. Неприятности случаются, но все возникающие проблемы просты и решаемы. Так было и у Джантара несколько лет назад.

После выпуска лучшее место службы для его боевой десятки. Самая прекрасная девушка рядом. Невероятная Акина. Демон до сих пор помнил ее звонкий смех. Гибкая и сильная, прекрасная партнерша по спаррингам, если, конечно, себя сдерживать. Она брала ловкостью и стремительностью, недоступными большинству мужчин. И такая же гибкая, но уже мягкая и податливая Акина сводила его с ума в постели. Вся жизнь с ней была похожа на восхитительную драку: в словах, в боях, в сексе. Каждый раз она покорной кошкой ложилась у его ног, даря победу с терпким привкусом поражения перед ее красотой и жизненной силой.

Демон сначала со смехом встретил ее предложение заключить магический договор на соа-сьяринти. Казалось странным думать о том, что будет после чьей-либо смерти. Бессмысленно. Однако Акина нежно и неумолимо возвращалась к этому разговору. Покорно обнимала колени возлюбленного, щекотала языком бедра и уговаривала на соа-сьяринти, договор, позволяющий после смерти человека создать куклу – тень, похожую на своего погибшего хозяина. Демон зарывался в ее волосы, подставляясь под умелые ласки, и в конце концов сдался.

«Да, любовь моя, будет тебе соа-сьяринти».

Они выкроили время и посетили мага в столице. Спустя несколько часов вышли, держа в руках по темно-фиолетовому фиалу. И было в этом что-то удивительно интимное, глубокое. Словно не посмертные игрушки подарили друг другу, а брачный обряд прошли. И слова «до самой смерти» обрели иное звучание. А сами фиалы соа-сьяринти стали символизировать для влюбленных обручальные кольца. Сумасшедшая Акина – у нее все было не как у людей. Обменяться посмертными тенями вместо колец – в духе войны. Так им тогда казалось.

А потом пришла смерть. Из боевой десятки Джантара в живых остались только шестеро, и те не на ногах. И боль от ран показалась Демону незначительной по сравнению с тем адом, что разверзся у него внутри, когда он своими руками поджигал погребальный костер под телом Акины. Она бросилась в самую гущу боя, чтобы прикрыть Джантару спину, против его приказа, но по велению сердца.

Несколько недель он ходил вокруг фиала с тенью погибшей любимой. Жестко брал женщин, пытаясь в чужом теле растворить тоску. А потом снова сдался. За немыслимые деньги равнодушный маг создал ему сьяринту – точную копию Акины. Куклу для утех, игрушку на час. С помощью камней душ можно вселить призванную суккубу на час и забыться в родном теле, раствориться в правильных запахах и ловить ртом знакомые стоны. Вырвать из лап смерти свою любовь хоть ненадолго.

Удовольствие оказалось весьма дорогим, но у Джантара не было проблем с деньгами. Жадная до эмоций, суккуба набрасывалась на него, превращая секс в такую знакомую ему борьбу.

Но как же страшно было, когда спустя час живое и податливое тело вдруг деревенело и падало хладным кулем на простыни. Тошнотворный ужас охватывал Джантара каждый раз, когда он сначала шептал имя любимой, а потом обнимал холодное тело своей Акины. Словно раз за разом терял её. Воин не выдержал и спрятал свою куклу в подвале замка под магическими печатями. Может, надо было уничтожить ее, отпустить, наконец, потерянную любовь. Да рука не поднялась.

Знала ли беспечная Акина, каково это на самом деле: иметь игрушку, созданную по образу и подобию того, кого любил и не можешь забыть?

Джантар больше не возвращался в восточный замок. Его боевая группа, разросшаяся до полусотни, прослыла самой свирепой на границе. Остальные отряды признавали за ним главенство. Неофициальный лидер, он учел ошибки прошлого, за прошедшие три года не случилось больше напрасных потерь. Беспощадный к врагам Джантар искупался в таком количестве крови, что, казалось, его глаза скоро навечно станут алыми. Джантара прозвали Демоном. Политика отца, направленная на мирное урегулирование, и жесткий отпор на границах привели к тому, что во всем Гоанке воцарилась непривычная тишина.

Ему казалось, что он справился. Смирился с потерей Акины, научился жить дальше. Почти забыл о спрятанной в подвале игрушке. Всего себя отдал службе.

И вдруг пять дней назад небо над ним пошатнулось и стало заваливаться с ужасающей скоростью. Враг внутри страны. На единственного наследника семилетнего Тойко и жену правителя Данкэ было совершено нападение. Растерзанные тела нашли поутру прямо во дворце в детских покоях. Страна содрогнулась, ибо правитель стар, а вокруг голодные гиены, готовые накинуться на добычу, едва она проявит слабость. Рядом с телами лежал кинжал Макинсая Юндая, а слуги рассказывали, что видели его незадолго до предполагаемого момента убийства на женской половине императорского дворца, где и жила Данкэ со своим сыном. Отца Джантара – главу одного из Семи старейших родов Гоанка, советника и друга императора – немедленно взяли под стражу.

Джантара же сразу отстранили от службы. Спасибо, что не посадили. Но кто знает, если сегодня забрали мать, то и у него, судя по всему, не так уж много осталось времени.

Четыре дня он метался по стране, тратя портальные камни, пытаясь найти зацепку, которая могла пролить свет на происходящее. В невиновности отца он не сомневался. Не мог Макинсай, так отстаивающий право страны на мирную жизнь, обезглавить ее, убрав единственного наследника. Несомненно, это происки врагов: лишить правителя сына и верного советника одним ударом. Осталось разобраться – внешних или внутренних. И когда картинка начала складываться, пришел сигнал от старого слуги. Кто-то посмел залезть в его хранилище и разбудить сьяринту.

Он стянул влажную рубашку, промокнул волосы и тело полотенцем и вернулся в спальню. Там по-прежнему дышала сьяринта. Невероятно, до мурашек по коже. Он распахнул окна и втянул свежий воздух. Ветер пробежался по голой коже и влетел в комнату, тревожа огонь в камине. Почему она дышит? Почему иногда дрожат ее ресницы и бегают под веками глаза?

Суккуба дает тепло телу, пускает силу по венам, насыщает тень иллюзией жизни. Но лишь на короткое время. Что же случилось теперь? Все дело в странном камне душ? Может, научились делать более мощные? Признаться, он впервые видел голубой. Обычно камни душ красные или бордовые. Приверженцы темных ритуалов используют черные. И суккубы были самыми безопасными духами, которые можно было вызвать из нижнего пласта мироздания. Да и то, насколько знал Джантар, ни один дух не способен существовать в настоящем мире долго. Час, максимум два. Что же изменилось теперь?

Джантар обернулся и посмотрел на спящую фигурку. У той трогательно дернулся мизинец руки во сне. Он не выдержал, подошел к кровати и откинул простыни. Безупречная кожа сьяринты покрылась мурашками под поцелуями прохладного воздуха. Съежились, заострились соски. Мужчина тяжело вздохнул и накрыл обнаженное тело обратно. Пора уходить.

Через полчаса Джантар покидал замок с завернутой в простыни сьяринтой на руках. Следом за ним до портала шел старик, что встречал его у портального круга. Он, наклоняясь навстречу ветру, нес две сумки, наполненные вещами.

Демон решил: домик в горах у начала Белых Земель – отличное место, чтобы сжечь прошлое и уничтожить тень Акины, стоящую за его спиной. Каким бы странно долгим ни оказался этот призыв сьяринты, он дождется, когда кукла одеревенеет, и разведет погребальный костер в надежде, что во второй раз, да спустя столько лет, поджечь его будет не так сложно.

***

И сказал мне ангел:

– Чуть-чуть продержись, я завтра подарю тебе новую жизнь.

Помню взрыв длиною в вечность. Было совсем не больно. Просто вдруг заложило уши, и мир начал рассыпаться на серые хлопья. Ослепительная волна накрыла белой простыней глаза, скрывая тошнотворный вид обугливающихся рук. Что же ты натворил, человек.

Я, словно заезженная пластинка, переживала последние мгновения. Тишина-темнота. Тишина-темнота. Цеплялась за них, как за якорь. Чтобы помнить о том, что когда-то видела мир и слышала звуки. Мне чудилось, будто стоит только отказаться помнить страшные кадры – мгновенно растворюсь в пустоте. Я потеряла себя: нет тела, нет ощущений, нет воспоминаний. И эти две секунды заменяли мне биение сердца. Тишина-темнота. Ту-тум. Мой взрыв длиною в вечность. От меня остались лишь два слова – тишина-темнота. И глупая вера.

Тишина-темнота… Ту-тум… Ту-тум…

А потом пришла боль. Не та страшная, от которой хочется бежать, а ласковая, правильная. Словно к онемевшим, одеревеневшим мышцам вдруг приливает кровь. Покалывающая, сводящая с ума своей тягучестью боль дарила ощущение меня самой. Присутствия тела. Живительные волны судорог.

Я вцепилась в эту боль, возвращающую мне жизнь. Ощущала, как каждая клеточка тела делает болезненный первый вздох. Как пульсировали пересохшие сосуды, наполняющиеся кровью. Как деревянное сердце делает первые робкие движения, расталкивает легкие, заставляет их шевелиться в поисках воздуха. Это было восхитительно: после тысячи тысяч мгновений в пустоте, где были лишь два понятия, вдруг отдаться во власть агонии, собирающей меня в одно целое.

Вслед за болью пришло время. Появилось сейчас и тогда. Тогда – это взрыв в два такта. Сейчас это боль, проходящая по мне волнами.

И в конце пришло тепло. Ласковое, обнимающее.

«Потерпи, потерпи…»

Обволакивающее нежностью и отделяющее от боли. Совсем не страшно.

Прекрасное ощущение покалывания в кончиках пальцев и биение собственного сердца. Я слышала, как течет кровь по венам и шумит в ушах. Как ласково ветер перебирает листья и гладит по щекам. Как застенчиво поет неведомая мне пташка:

– Улетай на крыльях ветра…

Слезы рвались из груди от счастья. Как долго не было ни прошлого, ни будущего. А теперь между ними зарождалось настоящее, болезненно вытягивая меня из небытия. Звуки, запахи, боль и нежность. Потом, не сразу, ко мне придет память, несомненно, и я вспомню, что было до взрыва, оборвавшего ту мою жизнь. И так же потом, не сразу, ко мне придет будущее, дарующее новую жизнь.

«Там, где под говор моря дремлют горы в облаках…»

Часть 1. Белые земли

Глава 1

Джантар дернулся и открыл глаза. Уснул? Который час? Попробовал шевельнуться и с ужасом понял, что рядом лежит по-прежнему теплая и мягкая сьяринта. Какого дьявола происходит?

Он выбрался из постели и застыл, разглядывая ту, что так безмятежно спала в его кровати. Вздрогнул от ощущения неестественности, дикости происходящего.

Вот странное дело: раньше он, сколько ни пытался, никак не мог вспомнить запах Акины. Помнил ее глаза, словно черный омут. Помнил, какие на ощупь были волосы – пружинистые и дерзкие. Мог восстановить в памяти каждую черту ее тела – того, настоящего – с боевыми шрамами и отметинами, с татуировкой на плече, такой же, как у него. Но никак не мог вспомнить запах. А тут, стоило взять сьяринту на руки, и его словно накрыло.

Донес ее до охотничьего домика, сбросил на кровать и ушел за сумками, оставшимися у портала. И всю дорогу туда и обратно погружался в омуты давно забытых воспоминаний, разбуженных одним лишь запахом.

Акина терпеть не могла этот домик, говорила, что здесь даже летом слишком холодно. Что от камня под обманчивой травой веет могильной стужей, пробирающей до костей.

А Джантар любил этот суровый край, не тронутый людьми. Это был его личный подвиг: залезть в горы и найти неприступную долину. Потребовалось много усилий и помощь лучших друзей, чтобы за несколько переходов установить в долине портальный круг. Его координаты так и остались известны только трем людям. Даже отец был не в курсе, что Джантар устроил себе убежище у порога Белых земель. Он позже спровоцировал небольшой обвал на единственной дороге, по которой можно было пробраться в долину, и окончательно закрыл свой личный мир.

Акина пошутила, что домик можно назвать охотничьим, потому что Джантару вечно «охота» вернуться сюда. Так и закрепилось название, хотя никто и никогда не охотился в этих краях. Зато они с Акиной с удовольствием хранили здесь свои трофеи. Бархатистая шкура ядовитого ирлиса из Белых Земель, рога черных оленей из северных гор. Особо приглянувшиеся кинжалы и мечи поверженных врагов. На каждой стене висела «метка» прошлого.

Джантар окинул хмурым взглядом низкие свинцовые тучи, угрожающие дождем, и вошел обратно в дом. На кровати неловко лежала сьяринта и тряслась от холода. Так и не проснувшись, она подтянула колени к груди и сжалась в комочек. Совсем как Акина.

Он несколько секунд колебался, вспоминая, а могут ли вообще сьяринты мерзнуть. Потом достал ватное одеяло и накрыл дрожащее тело. «Не отличить от настоящей», – вдруг мелькнула у него мысль. Вот теперь это действительно Акина, правдоподобная тень ее прошлого. А не та похотливая копия, что бросалась на него с ласками.

Джантар провел ладонью по бледной щеке девушки, пропустил прядь волос между пальцев, дотронулся большим пальцем до искусанных губ. А потом, слабо понимая, что творит, лег рядом с ней, накрывая обоих одеялом. За прошедшие годы было много безумного секса, выходящего за рамки нормальности, но ни разу не было столь щемящей близости. Сьяринта, словно живая девушка, доверчиво прильнула к его плечу и будто даже улыбнулась. Он аккуратно обнял ее и прижал к себе, купаясь в странной иллюзии прошлого.

Надо бы встать, затопить печку. Но от тепла ее дыхания поднималась забытая нежность из самых глубин души. Надо собраться – столько вопросов, нерешенных проблем, серьезных задач. Отец и мать. Предстоящий суд. Расследование. Но он вдыхал запах волос своей сьяринты и думал лишь о том, что она такая… настоящая.

Надо действовать, бежать, как привык. Но странное дело, только сейчас Джантар осознал, что за последние годы только и делал, что мчался. И в эти мгновения, когда к нему прижималась иллюзия его любимой, дышала в его руках и тихонько вздрагивала во сне, ему нестерпимо захотелось остановиться. Кто знает, сколько продлится это нереальное соприкосновение с прошлым. Сколько раз секундная стрелка успеет обежать круг, прежде чем сьяринта снова одеревенеет в ожидании следующего призыва. Или костра, который окончательно развеет нити прошлого, странно путающие его разум. Прав был Мансей: надо было давно закопать этот осколок памяти.

Успею. Я все успею, решил про себя Джантар и закрыл глаза. Небо опрокидывается, жизнь уже не будет прежней, нужно взять подаренные минуты теплого покоя, а потом уже сжигать прошлое и бороться за будущее.

Спустя пару часов он проснулся. И теперь стоял над сьяринтой и настороженно ее рассматривал. Она, не просыпаясь, провела ладонью по тому месту, где он только что был, нахмурилась и перевернулась на другой бок. На ее щеке явственно проступил след от подушки.

Джантар напрягся от неприятной догадки – за пеленой сонного молока спала настоящая душа. Перед ним уже не сьяринта. Не кукла для утех, которая деревенеет после призыва. Не сосуд для суккубы. Не тень Акины, хоть и с ее лицом. Игрушки не улыбаются во сне. За знакомым обликом скрывалось нечто чужеродное. И захватчик не собирался покидать обретенное пристанище.

Не спуская с нее глаз, он развел огонь в печке. Поставил воду, послал вестников в несколько мест и приготовился ждать. В голове роились самые фантастические догадки: ловушка, шпион, подосланный убийца, ошибка. Можно до бесконечности перебирать варианты. Джантар был зол и встревожен.

Три капли сонного молока. Три часа сна для женщины. Если расчеты верны, если сьяринта каким-то чудом стала живой, она сейчас проснется, и тогда все станет ясно. Надо лишь подождать.

***

Она зашевелилась через час. Сьяринта лежала к нему спиной, но по ее сбившемуся дыханию он ощутил, что она проснулась. Джантар, все это время просидевший в кресле напротив кровати, подобрался и сел прямо. Под рукой удобно лежал меч. Чтобы там ни было – он готов.

Девушка открыла глаза. Несколько минут она просто лежала и рассматривала деревянную стену перед собой. Если бы кто и спросил, о чем ее мысли, она бы легко ответила – ни о чём. Просто рассматривала летающие пылинки, едва заметные в полосе света от окна, и слушала стук своего сердца в ухе на подушке. Похоже на хруст снега под валенками. Она вытянула руку и подставила ее под серый луч, пошевелила пальцами. Отстраненно отметила, что ладонь чужая. Но в голове девушки была странная расслабленность и убежденность, что так надо. Лучше чужая рука с ровной и гладкой кожей, чем своя, обугливающаяся на глазах. Лучше чужие деревянные стены и пылинки в сером луче, чем родной дом, рассыпающийся от взрывной волны.

«Я жива», – мелькнула мысль, и на ее глазах выступили слезы.

«Я дышу», – и губы скривились от едва сдерживаемого рыдания.

«Господи, какое облегчение, я все еще есть», – сдерживать рвущийся плач стало невмоготу.

От счастья и пережитого ужаса девушку накрыло тихой истерикой, она то смеялась, то всхлипывала, кусая край простыни.

Чуть позже она, хлюпая носом, вытерла ладонью слезы и попробовала сесть. Чужое тело слушалось плохо, вернее, почти совсем не слушалось, приходилось мысленно проговаривать команды рукам и ногам. Голова закружилась, и она судорожно вздохнула от неприятного ощущения. А потом улыбнулась, кусая губы, чтобы сдержать очередной приступ слез.

Джантар сидел и не шевелился. По позвоночнику прошелся легкий суеверный ужас. Одно дело контролируемая, предсказуемая суккуба. Она не смеется, не плачет, не разглядывает свои руки. Другое дело – когда ты видишь ожившую Акину, совсем по-настоящему потягивающуюся после пробуждения. Его раздирали противоречивые эмоции при виде обнаженной спины, вздрагивающей от едва слышных слез.

Девушка вытянула руки наверх, с наслаждением прислушалась к стонущим мышцам и обернулась, чтобы осмотреть незнакомую комнату.

В небольшом деревянном доме, сложенном из толстых брусьев, время замерло подбитой птицей. Два неловких взмаха крыла, два застывших взгляда. Девушка, едва пришедшая в себя после обретения новой жизни, смотрела на огромного мужчину, сидящего в темном углу. Новое сердце предательски застыло, словно опять разучилось биться. Ей на миг показалось, что в черных глазах незнакомца мелькнули красные отсветы.

Джантар за прошедший час свыкся с фактом, что перед ним не Акина и даже не ее тень. Чужая душа, а не призванный мимолетный дух, неведомыми силами была втиснута в бывшую игрушку. Он был готов ко всему. Ему так казалось.

Но чужие серо-голубые глаза на любимом лице застали его врасплох. В этом было что-то невыносимо кощунственное. Словно захватчик не просто залез в его собственность, но и по-хозяйски затеял переделку. Джантар едва подавил вспышку бешенства. У Акины были черные глаза, подобные манящему бархату ночи. Сидящая перед ним лже-Акина смотрела на него испуганными светлыми глазами. Дико и неестественно. Захотелось заорать на нее и потребовать вернуть всё на место. Но Джантар лишь сжал кулаки и сосчитал про себя до двадцати.

Это всего лишь эмоции.

Да, тень Акины не просто украли, но еще и изуродовали. Но это всего лишь тень. В душе творилась сумятица, и не нашлось никакого внятного объяснения, почему так больно видеть чужие глаза на родном лице.

Девушка натягивала простыни на обнаженное тело, словно те были способны укрыть ее от ощутимых волн гнева, что шли от мужчины. И лишь внутренняя заторможенность помогала тихо ждать, не делая лишних движений. Ведь это же какое-то недоразумение, правда? Она здесь всего несколько минут, как можно успеть ее так возненавидеть?

Сердце испуганно ёкнуло. Она заняла чужое тело? Выгонят? Убьют?

– Простите, – едва слышно прошептала девушка, испугавшись собственного голоса.

Нестерпимо хотелось жить. Счастье от пробуждения схлынуло, оставив голые инстинкты самосохранения: злость и страх.

– Кто ты? – разжал губы незнакомый ей мужчина.

– Не знаю, – девушка говорила правду: память, словно гостья, робко мялась за порогом. Доступная и недостижимая одновременно. Казалось, вот она, протяни руку, но ухватить ее не получалось.

Мужчина рывком поднялся и в два шага преодолел расстояние между ними. Навис над ней и гаркнул в лицо, вынуждая отшатнуться:

– Имя. Звание. Задание. Отвечай быстро!

– Я не помню…

Он продолжал напирать:

– Кто ты? Имя. Звание. Задание. Отвечай быстро! Приказ!

А она все пыталась отгородиться и объяснить, что нет у нее ответов.

– Не знаю, я не знаю…

Вскоре в ушах зазвенело от его тяжелого голоса. Но память, наконец, смилостивилась и подсунула имя.

– Николь! – она даже обрадовалась, что, наконец, смогла ответить хоть на один его вопрос.

– Я Николь!

Глава 2

Джантар распрямился и отошел к окну. Ее ответ беспощадно забил последний гвоздь в его подозрениях: внутри игрушки поселилась настоящая душа. Ведь у духов не бывает имен. Он поморщился. Как же не вовремя. Давно надо было уничтожить сьяринту. До того, как кто-то неведомый отнял у него право закрыть страницу с погибшей любимой. Пару часов назад он был готов развести костер и сжечь игрушку, а теперь что? Он повернулся. На постели растерянно замерла перепуганная Николь. Он мрачно разглядывал ее, вертел на языке странное имя и мирился с мыслью, что теперь по земле будет ходить Акина с чужими глазами и чужой душой.

– Подойди ко мне, – Николь вздрогнула. Огромный мужчина с широкими плечами и черными глазами, в которых вспыхивали временами алые всполохи, пугал ее до дрожи. Она стиснула простыни на груди и попыталась встать. Не рискнула объяснить ему, что голова кружится, а ноги не слушаются. Странное ощущение, что приказ нужно выполнить, заставило ее сжать зубы и подняться с постели. Она покачнулась и едва не упала. Через шаг ухватилась за спинку кровати, помогая себе обрести равновесие. Так и застыла рядом с опорой, боясь даже поднять глаза на него.

– Руки вверх, – сухо произнес мужчина.

– Что? – поразилась девушка нелепому приказу

– Руки подними вверх.

Низ живота свело от тягостного ощущения, что он издевается. Но и мысли не возникло, что можно не выполнить приказ. Подавляющая аура силы и власти сметала всякое желание взбунтоваться. Кусая губы и смущенно отводя глаза, она отпустила простыню и подняла руки. Ткань стремительно сползла вниз, безжалостно открывая тело холодному воздуху и мрачному взгляду. Было странно, но не стыдно. Может, оттого что это тело пока не воспринималось своим? А чужое показывать несложно.

Джантар отслеживал ее реакции и рассматривал обнаженное тело, отмечая, что здесь нет никаких изменений. «Акина» – может, в чуть более мягкой версии. Но даже без дорогих ему шрамов, без татуировки, без следов изнурительных тренировок, это тело волновало его. Может, все дело в ее робкой беспомощности и покорности?

Джантар мысленно чертыхнулся. А вдруг она имитирует послушание?

Когда изготавливают сьяринту, в нее закладывают два полезных качества секс-игрушки – выполнение любых приказов и невозможность причинить вред хозяину. Хотя никто не слышал, чтобы духи суккуб причиняли вред, ведь они, наоборот, обычно рады вызову из нижних пластов, да и взамен получают огромную порцию сладких эмоций. Вожделение, похоть, страсть. Идеальный симбиоз. Хозяин радуется ненасытной игрушке, суккуба – эмоциям.

Существует целая индустрия борделей со сьяринтами на любой вкус, но Джантар не слышал о случаях, когда в секс-игрушку вселяли настоящую душу. Он не слышал и о камнях душ, которые могут содержать настоящую сущность, а не временный сгусток с нижних пластов.

Ошибка? Спланированная провокация?

Джантар перебирал догадки и подозрения. С одной стороны, мысль, что перед ним шпион, была бы слишком очевидной. Как же глупо сажать душу разведчика в тело, неспособное противиться приказам. Да и слишком сложная затея для столь нелепого результата. Может, она не смогла ответить на вопросы, потому что действительно не было никаких заданий? Неужели на самом деле ничего не помнит? Как проверить? Николь с непривычными глазами, что же ты скрываешь? Зачем ты здесь? Что же теперь с тобой делать?

Джантар осознал, что не сводит глаз с ее груди. Мелькнуло странное желание подойти и согреть дыханием ее кожу, обнять и проверить, по-прежнему ли идеально сочетаются их тела. Он стиснул зубы – это не Акина.

Джантар наклонился и достал кинжал из голенища сапога. Протянул ей:

– Держи.

Николь тревожно поежилась, одной рукой обхватила себя, а другую протянула к клинку на ладони мужчины. Неловко взяла его двумя пальцами. Джантар мысленно усмехнулся. Если там, за голубыми испуганными глазами и спряталась актриса, то невероятно гениальная – так кинжал не берут даже дети. Как бы сама не порезалась.

Он оценивающе прищурился и спокойно попросил:

– Ударь.

Николь показалось, что она ослышалась. Неуверенно посмотрела на кинжал в руке, как на ядовитую змею. Потом на мужчину. Но тот стоял, расслабленный, перед ней и даже раздвинул руки, словно приглашал.

– Что? – переспросила Николь пересохшими губами.

– Ударь меня. Напади. Приказ.

И чужой мир вдруг покачнулся, закрутился вокруг нее. Странным набатом зазвенела его фраза в голове, по мышцам прошла острая волна судорог, и всё тело затрясло. Перед глазами поплыла кровавая пелена, а легкие словно разучились дышать. Мысли закручивались в тугую спираль, в голове роились чужие слова, над телом властвовали чужие инстинкты. И она с ужасом понимала, что снова теряет себя.

– Я не могу, – сиплый голос едва слушался.

– Остановись, – ровный голос выдернул ее из тошнотворного падения в пропасть. Она пришла в себя и услышала, как глухо ударился об пол кинжал, выскользнувший из ее ладони. Во рту стоял мерзкий металлический привкус.

Вся непонятная какофония в ее голове стихла. По затылку разливался блаженный холод. Мир снова вернулся на место. Тот жуткий мир, где она стоит обнаженной перед недобрым мужчиной, а между ними лежит на полу кинжал. Что это было? Николь тряхнула головой, чтобы проверить свои ощущения. Но не успела справиться с неразберихой внутри, как он оглушил ее новой жуткой фразой:

– Подними кинжал и ударь себя в ногу. Приказ.

«Это всё какой-то кошмар! Так не бывает!».

Николь затрясло от ужаса. Сердце ухнуло куда-то вниз, к подгибающимся коленям. Не от его слов, а оттого, что руки сами потянулись к кинжалу. И она теперь не знала, что лучше – та центрифуга, которая включилась в ее голове от предыдущего приказа, или вот это кошмарная отрешенность и отстраненность, с которой она пытается взять кинжал. Девушка сопротивлялась жуткому приказу. Боролась с собственным телом. А потом силы закончились. Внутренне визжа от переполнявшего ужаса, она с отчаянием проводила глазами руку, подхватившую кинжал. Потом выпрямилась и со всей дури ударила острием вниз прямо в ногу.

Николь зажмурилась и не видела, как в последний момент Джантар хлестнул ладонью по ее запястью, сбивая траекторию удара. В глазах девушки сверкнуло от вспышки боли, и она закричала.

Он сгреб ее в охапку:

– Всё, всё уже. Остановись.

Она билась и кричала от пережитого ужаса. Не боли испугалась. Потери себя. Когда рука, которую уже признала своей, вдруг снова становится чужой и нападает. Всего лишь от одного его слова. Что за жуткий мир? Николь рыдала навзрыд, не замечая, как Джантар медленно закутывает ее в простыню. Как крепко сжимает в своих руках. Ее мысли терялись в лабиринте беспомощности и страха.

– Всё уже, – шептали над головой те жестокие губы, что парой слов сумели уничтожить внутреннюю связь с телом.

Джантар обнимал Николь и ждал, когда пройдет вспышка истерики. И ведь не объяснишь ей в двух словах, зачем ему нужна была эта жестокая проверка. Нет времени присматриваться и выяснять, что за душа перед ним, какие у нее нормы и принципы. И он слишком хорошо знал: боль и страх лучше всего обнажают истинную сущность. Жестокая необходимость выяснить для себя все здесь и сейчас. Она не поймет.

Николь тихо сидела в объятиях, глотала слезы и слушала стук его сердца. Происходящее было слишком необъяснимо. Как можно сначала отдавать такие страшные приказы, а потом так бережно гладить по спине и утешать?

– Зачем? – Николь пыталась справиться с потрясением.

– Так надо было, – ответил он тихо и совершенно серьезно.

– Кому?

– Мне.

Она дернулась из его рук, выскальзывая из простыни. Джантар не стал удерживать. Сидел перед ней возмутительно спокойный. Николь вздрогнула, сделала шаг назад, и зло посмотрела на свою, и при этом, такую чужую, руку и увидела покрасневший след от удара. И только сейчас ощутила, что запястье онемело от боли.

«Это он ударил меня, – пришло к ней запоздалое понимание, – отвел кинжал».

Джантар расслабленно смотрел, как угрожающе она сжимает кулаки и шипит от боли. Он выяснил всё, что хотел.

Если бы она замахнулась кинжалом на него – убил бы на месте. Потому что нет ни одной нормальной причины для подобного удара в первые пять минут знакомства. Сьяринта не смогла бы причинить вред, а свободный человек просто бы отказался. И только тот, кто замыслил зло, смог бы хладнокровно выполнить приказ.

А вот то, что теперь раздувается от гнева и мечтает его ударить – так это хорошо. Нормальная реакция.

– Больно? – спросил Джантар, разглядывая ее покрасневшее запястье и порез на бедре, набухающий кровью.

– Можно подумать, что тебя это беспокоит, – огрызнулась Николь, свирепея от собственной беспомощности.

Он поднялся и прошел к своим сумкам. Достал металлическую банку и отвинтил крышку. Комнату тут же наполнил терпкий запах мяты и чего-то еще. Николь настороженно смотрела, как он медленно подошел к ней и опустился на колени. Она даже не подумала дергаться или бежать. Сложно было не понять, что это тело предательски выполняет все его приказы. Лучше уж добровольно стоять и ощущать хотя бы иллюзию власти над телом. Он зачерпнул немного коричневой пахучей смеси и стал размазывать по запястью. Под его шершавыми пальцами по коже разбегалась прохладные волны, смывающие онемение и боль.

А потом он бережно обхватил её ногу рукой, а второй стал втирать ту же смесь в порез. Николь изо всех сил старалась не дергаться и не выдавать смущения. Впервые за время, прошедшее в этом странном мире, она ощущала себя действительно голой. Девушка чувствовала горячее дыхание на своей коже и едва сдерживалась, чтобы не дернуться. Но он словно ничего не замечал. Стер остатки мази и встал, завинчивая крышку на место. На месте пореза виднелся розовый след, словно прошла уже неделя, а не несколько секунд. Она изумленно подняла голову.

Джантар стоял перед ней совсем близко и, не отрываясь, разглядывал ее лицо. Он всматривался в светлые глаза, удивляясь, как же много в них плескалось эмоций. Словно прозрачная вода в озере, они отражали все, что творилось внутри незнакомки. Страх, омерзение, ужас, стыд, и совсем чуть-чуть – удивление…

– Это подло, – выдавила оробевшая Николь, теряясь от его тяжелого, ничего не выражающего взгляда.

– Скажи это тому, кто засунул тебя в это тело, – усмехнулся он и отошел обратно к сумкам.

– Я скажу ему «спасибо», а ты бессердечный мерзавец, – прошептала Николь, обнимая себя руками.

Она видела по его окаменевшим плечам, что он услышал. Мужчина развернулся и спокойно ответил, вытирая руки полотенцем:

– Вот и не забывай об этом.

Потом присел на корточки перед кроватью и вытащил плоский ящик.

– Здесь одежда, – равнодушно сказал Джантар и вышел из комнаты, не обернувшись.

Глава 3

Николь

Несколько минут я сидела, не шевелясь. В доме повисла тягучая тишина, лишь один раз хлопнула невидимая мне дверь. Потерла запястье, едва уловимо пахнущее мятой, покрутила ладонью. Надо же, совсем не болит. Провела по розоватому следу от недавнего пореза. Выходит, у него не было цели навредить, всего лишь проверить, насколько тщательно выполняет это тело его приказы? Моё тело. Я невольно погладила себя по животу, дотронулась до груди, запустила пальцы в волосы. Огляделась в поисках зеркала. В просторной комнате было много интересного: пятнистая шкура на полу, рога на деревянной стене, странные инструменты на крюках, отдаленно похожие на музыкальные, пара небольших картин в рамках. Скамьи, комоды, сундуки. Плетеное кресло с наброшенным поверх пушистым пледом. Все простое, но доброе и уютное. Печь, переходящая в каменную стену, от которой шло ровное тепло. И ни малейшего признака зеркала.

За окном зашумел дождь.

Я вздрогнула, спохватившись, бросилась к ящику и стала торопливо разбирать одежду, переложенную хрустящей полупрозрачной бумагой. Все было странное, незнакомое. Память, все еще робко стоящая за порогом, подсказывала, что подобные наряды я вижу впервые. Хищные, с кожаными вставками, с ремнями и петлями, с металлическими шипами и кольцами. Даже не верилось, что это женская одежда – такую впору носить воинам.

Неуместными были среди них лишь три вещи: длинная кружевная сорочка, странный халат из прохладного на ощупь шелка и платье. Нежное, искристое, словно собранное из миллиарда холодных звезд. Было в нем что-то торжественное, словно такое платье надевают раз в жизни. Я перебрала наряды и с досадой выяснила, что среди вещей нет нижнего белья. Да и сами они казались чужими, огрызались на меня, посмевшую к ним прикоснуться. Но выбора не было. Похоже, сорочка с халатом – единственное, что сейчас возможно надеть.

Когда я завязывала узлом на талии широченный вышитый пояс с тяжелыми кистями, дверь отворилась, и вошел он в насквозь промокшей одежде.

Хмуро поглядывая на меня, мужчина стянул через голову мокрую рубаху и промокнул блестящую от воды кожу полотенцем. Остро ощущая, что ему не нравится мой выбор, я закусила губу и невольно опустила голову. Он, ни слова не говоря, подошел к ящику, сам перебрал всё, что там было и, шумно выдохнув, вышел из комнаты. Громко хлопнула дверь. Он вернулся через минуту и протянул мне сверток одежды.

– Всё новое, – бросил он и, подхватив свои мокрые вещи, покинул комнату, оставляя после себя пряный запах мужского тела. В полумраке комнаты я успела разглядеть, как перекатываются мышцы под смуглой блестящей от воды кожей.

Густо краснея, первым делом увидела серые мужские трусы, похожие на шорты. Нательную рубашку из тонкого материала и штаны. Все вещи были на завязках, поэтому разницу в размерах я легко устранила, затянув потуже тесемки. Подвернула рукава и штанины. Вспомнила, что среди женских вещей была кожаная безрукавка, нашла ее и надела поверх чудаковатого костюма. Жесткая, приталенная, с вытачками, она добавила нотку веселой абсурдности. Но мне было уютно в этих вещах. Лучше безразмерные штаны, держащиеся на мне лишь благодаря тонкой тесемке, чем те кожаные, жесткие, из первого набора. Мягкая ткань приятно льнула к коже, обволакивала складками, даря мне уют спрятанного тела. Моего тела?

Довольно одернув край жилетки, я вышла из комнаты.

За дверью оказалась широкая терраса с огромными окнами по двум стенам. Поймав глазами фигуру мужчины, стоявшего у огромного деревянного стола, я невольно выпалила:

– Так лучше?

И сама поморщилась от детского вызова, прозвучавшего в голосе. Мужчина развернулся и усмехнулся:

– То были костюм для шлюхи и кимоно для посещения храма Бога-Воина. Так что, да, так лучше.

Я смутилась: да уж, мой выбор оказался кошмарным.

– Я Джантар. Подходи, будешь мне помогать, – он качнул головой в сторону стола, заваленного едой.

Поежилась и подошла. Он передал мне нож и махнул рукой на корзинку со свежими овощами. Я не могла отделаться от ощущения, что за мной наблюдают, и не просто из праздного любопытства, а именно оценивая каждое моё движение. Джан-тар. Я несколько раз про себя произнесла чудное имя. Джантар. Он ведь нарочно не сказал, что именно делать с овощами. Стоял, колдовал над мясом и поглядывал, прищурившись на меня. Ух, как неловко.

Я заправила пряди за уши. Пусть смотрит.

– Всё нужно нарезать?

Он улыбнулся уголком рта и кивнул. Я оценила гору овощей и насторожилась – будут гости? На столе красноречиво лежали свежие буханки хлеба, пара голов сыра. Много разного и незнакомого – но всё намекало на толпу едоков. Меня охватила паника. Я понимала, что совершенно не готова к новым людям. А вдруг они тоже станут приказывать мне?

«Руки вверх».

Перед глазами предательски возникла картинка, как Джантар жадно разглядывает меня голую, выставленную напоказ по его слову. Я не была слепой и видела, как хищно прищурились его глаза. А если они захотят не только разглядывать? Паника поднималась по позвоночнику и обхватывала горло, мешая дышать. Я облокотилась на стол, от нехватки воздуха перед глазами заплясали мушки. Не сразу разглядела, как возник перед лицом стакан воды.

– Ну же, выпей.

Зубы стучали о стекло, и вода потекла по моему подбородку. Я боялась поднимать на него глаза. Захотелось вернуться в ту комнату с серым лучом из окна. Слишком много мыслей. На миг мне стало жутко, а потом я вспомнила биение пустоты длиною в вечность и закусила губу. Я не имею права раскисать. Негнущимися пальцами снова взяла нож и принялась методично нарезать овощи. Я живая. Точка.

Резала и часто-часто моргала, чтобы смахивать настойчивую радужную пелену с ресниц. Сил на разговоры и вопросы просто не было. Мои руки вдруг накрыла его тяжелая ладонь. Замерла в замешательстве, плечом ощущая тепло его тела.

– Чего ты боишься? – выдохнул он мне в ухо.

– Приказов, – голос предательски дрогнул.

– Обещаю, что больше так не поступлю с тобой. Только в самых исключительных ситуациях.

– Каких?

– Узнаем, – от его тихого голоса, полного непонятного предупреждения, у меня встали дыбом волосы на затылке.

– А другие – те, которые придут? – я, наконец, осмелилась поднять глаза. Джантар стоял очень близко. Заметила, как он вздрогнул, поймав мой взгляд.

– Это тело слушается только меня.

– Почему?

– Потому что оно принадлежит мне.

– А я? Я теперь тоже принадлежу тебе? Что ты сделаешь со мной?

Джантар убрал ладонь с моих рук и сделал шаг назад.

– Ты под моей защитой – это всё, что тебе пока нужно знать.

Быть под защитой единственного человека, который властен надо мной? Он всерьез думает, что меня это успокоит? Я продолжила упрямо резать овощи, молясь, чтобы он оказался не извращенцем.

– Ты ведь ничего не помнишь?

Я мотнула отрицательно головой.

– Николь, я должен был убедиться, что передо мной не псих с извращенной логикой и не убийца. Боль и страх лучше прочего вытаскивают наружу истинную сущность.

Я слушала его и кивала. Сама догадалась, что это была проверка. Но мне, правда, стало чуть легче от его слов. В них не было зла или жестокости.

– Ты действуешь неосознанно, рефлекторно. Твой крайне неудачный выбор одежды говорит о том, что ты не из наших краев. Ты не умеешь обращаться с кинжалом. Боишься боли, не умеешь бить. Удивилась обычной мелитной мази и тому, как быстро зажил порез. Смущаешься своего и чужого тела. Но разговариваешь на равных. Хотя и боишься меня. Я могу и дальше перечислять свои наблюдения, но скажи мне, Николь, ты свое имя вспомнила, потому что я приказал?

– Да, – прошептала неуверенно.

– Как думаешь, узнать, откуда ты, – исключительный случай?

– Наверно, – еще более растерянно ответила я.

– Николь, ответь мне, откуда ты? Приказ.

Ничего внутри не отозвалось. Не буду скрывать, я надеялась, что робкая память послушается его приказа и вернется ко мне. Но она лишь издалека грустно покачала головой. Не время? Ну же, ведь по глазам Джантара вижу, как ему важен этот ответ. Хоть что-нибудь. Я потерла лоб ладонью. Память лишь бросает мне издалека ассоциации, и новые слова, когда я над ними не задумываюсь. Игра в поддавки.

– А где я сейчас?

– Гоанк Поднебесный.

Я мотнула головой и пожала плечами, показывая, что мне эти слова ни о чем не говорят.

– Тенгоку, так называется этот мир.

И снова ничего не отозвалось внутри.

– У меня нет ответов, – призналась я.

– Раз пришло имя, то и остальные воспоминания вернуться. Подождем.

– А это важно?

– Мне нет.

Он подхватил решетку с мясом и отнес ее к камину, где, то и дело, вспыхивали красными огоньками тлеющие угли. Я украдкой разглядывала мощную спину и бритый затылок Джантара. Красивые перекаты мышц, подтянутая фигура, потемневшая от солнца кожа. Закусила губу. Он прав, меня смущает вид обнаженного тела.

С трудом отведя взгляд, я отыскала на полке большую миску, сложила в нее овощи, нарезанные красивыми ровными кубиками. Не задумываясь, отрезала кусок сыра от головки на столе и мелко-мелко нашинковала. Добавила к овощам и аккуратно перемешала. Эх, орешки бы еще и оливковое масло.

Повернулась к Джантару, чтобы попросить, и наткнулась на его настороженный взгляд. К черту, не хочу ничего объяснять. Повернулась к полкам, щедро уставленным разными банками, стеклянными, керамическими и жестяными. Сама найду. Салат – первое дело, которое я делаю в этой жизни. Хочу его доделать так, как интуиция вела.

Орехи обнаружились почти сразу, а жаль. Мне понравилось исследовать банки и вдыхать незнакомые пряные или терпкие ароматы. От некоторых становилось тепло на душе. Горсть орехов помяла сначала в руках, а потом раздавила плоской стороной ножа. Признаться, я не была уверена, что это именно орехи, вкус удивительный – нечто среднее между миндалем и кешью. Сладковатый и тягуче-душистый. Но была уверена, что он будет уместен в салате. Уже не обращая внимания на окружающий мир, я также беспардонно исследовала шкафы и полки, пока не нашла бутылки с чем-то похожим на масло. Капнула себе на ладонь и слизнула. Ох, как вкусно! Даже лучше, чем наше оливковое масло. Сполоснула руки под краном, потом налила себе в ладонь щедро масла, посыпала солью и начала перемешивать руками салат. Мягко и нежно. Словно поглаживая. Так как учила меня бабушка. Бабушка… От осознания, что это вернулся еще один осколок памяти, у меня защипало в глазах. Не переставая перемешивать аккуратно масляными руками салат в миске, я с улыбкой грелась пришедшим воспоминанием. Ни лица, ни имени, лишь образ и то, как она учила меня готовить. Вкладывать в еду свою нежность. Я снова налила в ладонь масло и добавила щепотку соли. И снова опустила руки в миску, мягко смешивая овощи, лепестки сыра и крошки орехов.

А потом самое сладкое – облизать пальцы. Добрый получился салат, я сполна ощутила руками. Слизывая остатки соленого масла, я повернулась к Джантару. И снова споткнулась о его тяжелый потемневший взгляд.

Кажется, я снова сделала что-то не так.

Он криво улыбнулся, а потом начал доставать тарелки и стаканы. Вытирая руки полотенцем, я подсчитала количество приборов. Шесть.

– Хочешь вина?

Я кивнула. Да, меня всю трясет от страха. Но задавать вопросы еще страшнее. Я словно перед ящиком Пандоры. Тот, кто придумал, что известное зло лучше неизвестного, просто не был в моей ситуации. Прямо сейчас не было объективных причин для страха. Лишь сомнения и фантазии. Теплый уютный дом, сдержанный красивый мужчина, обещавший мне защиту, вкусная еда. Успокаивающий дождь за окном и тепло от потрескивающего огня. Будущего еще нет. Потому что нет ни вопросов, ни ответов. Но стоит мне узнать, что за мир вокруг меня, и я не смогу делать вид, будто все хорошо. Не может ведь быть хорошо, когда ты в чужом мире, без всего. Даже без памяти. Лучше ощущать себя босой в деревянном доме, чем в целом мире. Господи, пусть его обещанная защита существует не только на словах.

Я приняла бокал с темно-красным вином. Не прозвучало никаких тостов. Мы оба молча сделали по глотку.

Игра в нормальность.

Отставив бокал, я спокойно принялась нарезать сыр, хлеб. Аккуратно, согревая теплом ладони прохладный сдобный бок. Нежно поглаживая пальцами ребристую поверхность сыра. Рядом Джантар, все еще нервируя меня обнаженным торсом, раскладывал незнакомые закуски. Некоторые я без стеснения попробовала. Какие-то мне показались вкусными, а какие-то злыми. Какой смысл смущаться, когда я делаю все не так? Помогая в подготовке стола к приезду неизвестных гостей, я хорошо ощущала разницу наших культур. Но мы, словно деликатные танцоры, не мешали друг другу, позволяя традициям смешиваться. Ни за что не признаюсь, что через тревогу и страх за будущее внутри зрело чувство благодарности за эти минуты, наполненные уютом.

Совсем стемнело. По террасе плыл насыщенный аромат жареного на углях мяса. Джантар достал свечи и расставил их, зажигая. Не знаю, за что пил он, а я мысленно произносила тост за свой первый день здесь. Близилась ночь. Стол был готов, и я забралась с ногами в кресло, качая в руках бокал вина, третий по счету. В голове зрела хмельная смелость.

– Для чего тебе женское тело?

Джантар обернулся, недоуменно подняв одну бровь.

– Ты сказал, что это тело принадлежит тебе. Зачем тебе женское тело?

– Чтобы трахать, – его циничные слова за мгновение разрушили ощущение уюта. Хорошего понемногу?

Мой взгляд запутался в волосках на его мускулистой груди. Как же дико осознавать, что он обнимал своими огромными руками это тело и входил в него. В моё тело. Мой мозг тотчас нарисовал вполне отчетливые картинки. Бокал в руках тихонько задрожал. А если он не захочет что-то менять? Что, если мое появление ничего не изменит?

«– А это важно?

– Мне нет».

Он стянул с веревки рубашку, давно высохшую от тепла камина, и надел. Мы оба молчали. Я боялась задавать следующие вопросы, вертевшиеся у меня на кончике языка. Не готова еще к новым циничным ответам. Пусть хоть еще немного продлится эта игра в нормальность. Почти равнодушно сделала глоток вина, словно и не было его бесстыдного ответа на мой прямой вопрос. Близилась ночь, я и так все узнаю.

За окном сверкнула вспышка. Молния? Я по привычке стала отсчитывать секунды, но гром так и не прокатился над домом. Джантар подобрался, глянул на дверь и подошел ко мне.

– Ты умеешь молчать и не задавать лишних вопросов. Сейчас самое время продолжать в том же духе. Поняла?

Я кивнула, понимая, что прибыли гости.

Глава 4

Дверь на улицу распахнулась, впуская свежий ветер, капли дождя и толпу незнакомцев. Они смеялись и перекидывались шутками. Снимали мокрые плащи, обменивались ударами в предплечья с Джантаром. Девушка и трое мужчин. Просторная терраса разом съежилась и превратилась в тесную комнатку под напором их энергии. Мое кресло стояло в темном углу, и гости пока меня не замечали. Боясь шевелиться, я тихонько их разглядывала. Девушка и двое мужчин были словно слеплены из того же теста, что и Джантар. Высокие, мускулистые, в их движениях чувствовалась сила и ловкость. Словно тягучие сгустки черной смолы, с темными глазами и бронзовой кожей. Все по-особенному красивые.

Девушка с длинными гладкими волосами, забранными в высокий хвост, обняла Джантара за шею и крепко прижалась к нему в поцелуе. Ее глаза, слегка раскосые, весело сверкнули, по полным чувственным губам пробежала довольная усмешка. Она что-то прошептала ему на ухо, обвивая всем телом. А он как-то по-доброму улыбнулся ей в ответ. Не знала, что его лицо может быть таким мягким.

Рядом стоял мужчина, неуловимо похожий на прильнувшую к Джантару девушку. У них были одинаково высокие скулы и кошачьи глаза под выразительными бровями. Два хищника с особой грацией. Только красота девушки была мягче. А этот зверь казался мне опасным: от его улыбки руки холодели. Во всем его виде была вызывающая умышленная небрежность: растрепанный низкий хвост, одежда со следами драки.

Второй мужчина, огромный и спокойный, был выше остальных и казался слепленным из грубых валунов. Мощный подбородок, упрямые губы и свернутый набок нос. У него, единственного из всех, были коротко подстрижены волосы. А затылок и виски и вовсе гладко выбриты. Кожаные жилет и наручи с рунными символами, меховая отделка.

За широкими спинами я не сразу разглядела четвертого гостя. Угловатый юноша, едва достававший Джантару до плеча. С белыми прядями в длинных темных волосах. Он не участвовал в дружеских объятьях и похлопываниях. Стоял и смотрел прямо на меня.

Верзила поймал его взгляд и развернулся. Мое время разглядывания истекло. Сразу захотелось уйти, скрыться. Слишком резко они замолчали, увидев меня в тени кресла. Немая сцена, недобрые глаза. Раздались незнакомые слова, слишком похожие на ругательства. Грубые фразы, смущающие меня своей двусмысленностью.

– Ух ты, шлюха с лицом Акины.

– Какого дьявола?

– Ты уже развлекся или приготовил ее к нашему приезду?

– Ну, ты и скотина…

Я не понимала, о чём они говорят, и пыталась укрыть лицо за копной кудрявых волос. Щеки пылали. Напряжение скручивало внутренности в тугую спираль. Раздраженный взбудораженный гул голосов слился в мерзкую какофонию, хотелось встать и рявкнуть что-нибудь в ответ или, наоборот, тихо проскользнуть в свою комнату. Похоже, все в курсе, что это тело было у Джантара для секса. Вот влипла.

Вдруг на плечи легли теплые ладони, и над головой раздался голос, наполненный нарочитым спокойствием:

– Языки прикусите. Знакомьтесь, это Николь.

– Какая, к дьяволу, Николь, ты теперь шлюхам имена даешь? – воскликнула девушка, ее лицо исказилось от гневного презрения.

Мужчины отреагировали злыми ругательствами.

– Вы закончили? – в голосе Джантара появились металлические нотки.

– Я нет, – вдруг произнес юноша с белыми прядями и спросил: – Николь, а ты откуда?

На него раздраженно зашипели остальные.

– Из другого мира, – ответил за меня Джантар.

– Это шутка какая-то? – возмутилась девушка.

Раздался звук хлопнувшей двери – Верзила ушел.

Я растерянно пыталась понять, что происходит. Мне была понятна гадкая, мерзкая улыбка «зверя». Не смущало простодушное любопытство юноши. Но я не ожидала ярости, плескавшейся в сузившихся глазах девушки. И не понимала, чем успела так разозлить Верзилу, что он вылетел из дома с перекошенным лицом.

Джантар вышел из-за моих плеч и протянул мне руку, приглашая подняться. Пришлось покинуть уютное кресло и выйти на свет. Я видела, как вздрогнули похожие друг на друга мужчина и женщина, встретившись со мной взглядами. Да что же с моими глазами не так?

– Николь, позволь тебе представить: Талиса и Тахир Ирдас, – произнес Джантар, не скрывая предупреждающих ноток. Девушка нервно дернула плечом, едва уловимо кивнула, прошлась взглядом по моей одежде и насмешливо фыркнула. Тахир же улыбнулся мне так, что мороз по позвоночнику пополз. Гадко так. Слегка качнул головой и уселся за стол, рядом с сестрой, не сводя с меня глаз.

– Рималь Ворон.

Юноша с белыми прядями подошел ко мне и дружелюбно улыбнулся. Мы оказались с ним одного роста. Единственный из всей этой воинственной толпы, кто отреагировал на меня спокойно.

– Николь под моей защитой, – медленно проговорил Джантар и вышел в дождь вслед за Верзилой, оставив меня наедине с гостями.

Я молчала, боялась сказать лишнего, вызвать новую волну беспардонного любопытства. Брат с сестрой пугали меня едва уловимым налетом жесткости и неприкрытой неприязнью. Я вернулась в кресло и взяла свой бокал. Будь это мой дом, я бы позаботилась о гостях, предложила им вина. Но, увы, это не мой дом.

А ведь на секунду ощутила себя уместной, когда помогала накрывать на стол, и даже немного расслабилась. Реакция друзей была тем и обидна, что слишком резко показала, насколько я здесь для всех чужая. Меня уколола зависть с горькой примесью одиночества при виде их дружной компании.

Брат с сестрой неслышно переговаривались. Тахир ехидно улыбался, поглядывая на меня, а Талиса сидела ко мне спиной и раздраженно что-то шипела в ответ.

Рималь ходил по террасе и разглядывал стены, словно был здесь впервые. Долго стоял перед длинными свитками, что висели в узких простенках между огромными окнами. Над картинами хищно блестели ножи странной формы. Потом он подошел к стоящей в углу стойке с длинными луками. Вытащил один, поменьше, и попробовал натяжение тетивы.

– Рим, второй попробуй, – вдруг подсказал ему Тахир.

Я вздрогнула от его голоса, это ведь он говорил самые неприятные фразы про «шлюху». Похоже, язык у него тоже гадкий, под стать презрительному взгляду, оставляющему ощущение чего-то липкого. Пугающая неприкрытая грубость.

– У тебя очень необычные глаза, – вывел меня из задумчивого состояния веселый голос Рималя, он поставил выбранный лук на место и взял соседний. И медленно натянул тетиву, улыбаясь:

– Впервые вижу голубые. А в твоем мире у всех такие же, или бывают и другие?

– Разные, – несколько невпопад ответила я, пожимая плечами.

***

Джантар обнаружил Эйдана, сидящим на корточках у крыльца под навесом. Тот щурился и подставлял лицо под влажный ветер. Демон сел рядом на ступеньку.

– Эйд, такова была ее воля.

Мужчина рядом с ним кивнул, не отводя глаз от черной громады леса, затаившейся в тени свинцовых туч. Крупные тягучие капли приминали траву и тоненькими ручейками собирались в широкие лужи. Порывы ветра, то и дело, бросали в мужчин горсти водяных брызг. Но они продолжали сидеть рядом и вести никому неслышный диалог.

У них не было повода для обид и извинений. И все равно: Эйдан злился, а Джантар ощущал себя виноватым перед другом.

Демон нарочно поставил друзей перед фактом, не стал разводить долгие прелюдии и объяснения. Знал, что Ирдасы будут несдержанны на язык, но хотел посмотреть на реакцию Николь. Она молодец. Никаких истерик и слез, лишних слов и обвинений. Это важно, ведь впереди трехдневный переход, а она по-прежнему для него, словно черная шкатулка: неизвестно, что внутри.

Не учел лишь реакцию Эйдана. Забыл или, вернее, просто не хотел помнить, что Акина была важна не только ему самому.

– Так говоришь, в теле сьяринты душа из другого мира? – разбил шелест дождя задумчивый голос его друга.

Джантар кивнул и криво улыбнулся. Его друг всегда умел разделять прошлое и настоящее, уважая и то, и другое.

– Слишком не вовремя, тебе не кажется? – Эйдан поднялся и развел руки, потягиваясь. Демон зло усмехнулся. Мысль, что проще открутить Николь голову и не мучиться подозрениями, преследовала его. Да только внутренний кодекс не позволял вот так, вне боя, без особых причин, убить слабую девчонку, таращившуюся на него испуганными голубыми глазами. Другие желания в отношении девушки он старался не замечать.

– Пока выглядит неопасной.

– И что дальше?

– Берем с собой и закидываем к травницам.

Эйдан усмехнулся:

– Жестоко.

– Ты видел ее? Мне с ней некогда возиться. А без присмотра ее либо забьют камнями, либо сдадут в бордель. Она совершенно не приспособлена к этому миру.

– Пристрой к таткам, – почти равнодушно сказал Эйдан, а сам передернулся от этой идеи. Акина, стоящая на коленях и моющая кому-то ноги. Вот ведь жуткая картинка. Пусть уж лучше живет вдали от мира среди затворниц.

– С ее-то внешностью? То же самое, что «сдать в бордель». Поживет у травниц, адаптируется.

– А сестры в общине не забьют камнями? Чисто за глаза. Они же там все повернутые на приметах, – Эйдан стянул рубашку, повесил на крюк у двери. Снял сапоги и подвернул брюки.

– Там Верина, попрошу присмотреть. – Джантар смотрел на друга и улыбался. Тот всегда любил дождь, вот и сейчас собирался от души намокнуть.

– Верина в травницы ушла? Не знал. А я все гадал, куда она пропала. Решил, что к своим родным уехала, в северные горы. Тогда я согласен, отвести девушку к травницам – хорошая идея.

Эйдан вышел из-под навеса прямо в стену дождя. Отошел от крыльца и с наслаждением зарылся пальцами ног в чавкающую почву, подставляя лицо под тугие обжигающие струи воды.

Он знал Акину с детства. Вечно куда-то спешащая девчонка с ободранными коленками. Напарники по детским шалостям, они вместе поступили в военную академию. Он покровительствовал мелкой девчонке, вздумавшей воевать, и, возможно, любил. Да только поздно осознал свои чувства – Акина уже глаз не сводила с лучшего ученика академии Джантара. Робкий росток любви так и завял, оставив после себя лишь легкий привкус сожаления. А гибель девушки и вовсе перечеркнула всякий намек на зависть или несостоявшееся соперничество. Тем неожиданнее стало осознание, что даже после смерти дерзкая и гибкая Акина по-прежнему принадлежала лишь Джантару. И снова непрошеный привкус поражения и гадливости. Шлюха с лицом Акины. Так неправильно. Эйдан впитывал дождь всем телом, призывая его смыть жестокую картинку с его глаз.

«Такова была ее воля».

Эйдан грустно улыбнулся. Так похоже на Акину.

– Улажу свои дела, вернусь за ней и буду думать, что делать дальше, – тихо и совершенно серьезно сказал Джантар.

– Джан, это не Акина, – прокричал Эйдан, перекрывая шум дождя. «Это не Акина», – мысленно повторил он сам себе. Сестра-близнец, просто похожая девушка. Но не Акина.

– Помню каждую секунду, – едва слышно ответил ему Демон. И все же совсем отмахнуться от незнакомки, оказавшейся явно не по своей воле в этом теле, он не мог. Знакомые черты в сочетании с трогательной беззащитностью порождали в нем стойкое желание взять эту девочку под свою защиту.

Эйдан улыбнулся напоследок дождю и забрался обратно под навес. Вода стекала по нему ручьями. Он повернулся к Джантару:

– А если у тебя не получится, и ты не вернешься?

– Тогда Гоанк снова погрязнет в войне. И укрыться у травниц – самый лучший вариант.

Друзья снова замолчали.

Можно беззаботно стоять под дождем и ловить ртом капли. Можно обниматься при встрече и от души хлопать по плечам. Можно делать вид, что не было между ними соперничества за Акину. Можно рассуждать о незавидной участи Николь, появившейся так не вовремя.

И все равно громадой сметающего цунами встает над мелкими событиями самое важное – переворот в стране.

Джантар и его друзья не сомневались – за подлым убийством наследника и императрицы скрывается попытка сменить режим. И у Демона два выхода: либо встать грудью и принять удар, сражаясь даже не столько за себя и свою семью, сколько за страну, либо сбежать, скрыться. И пусть оно всё будет, как будет.

Но есть такое понятие, как ответственность. И разделить ее практически не с кем. Поэтому не сбегает Джантар, поэтому рядом изображают веселье его друзья, готовые встать за его спиной с мечами.

Хотя правящего императора почитали как божество, фактически все управление страной осуществлялось Советом Семи. Место в управлении было наследным и передавалось от отца к сыну внутри главнейших семейств Гоанка. Семь избранных фамилий, чьи лучшие представители заседали за круглым столом. Восьмое же место занимал император – Сын Неба. Сбалансированная система, существовавшая с древнейших времен, пока не внедрились исшахины. Джантар усмехнулся: его отец всегда мечтал восстановить древнюю структуру правления, когда слово императора имело вес, а совет был однородным, без примеси религиозной власти.

Исшахин – высшее жреческое звание, которого мог достичь в Гоанке простой смертный, пошедший путем религии. «Испившие кровь бога» – говорили про них простые жители страны. «Говорящие с драконом» – так называли себя исшахины, обладающие пугающей способностью видеть сквозь пространство, общаться друг с другом через расстояние. Лишь в них кровь бога-дракона звучала полно и отчетливо.

Несколько столетий назад, когда исчезла с лица земли одна из древних фамилий, место в совете опустело. Император, имеющий право назначать нового члена совета, выбрал не одну из уважаемых фамилий в Гоанке, а исшахина. Все одобрили его назначение, ведь наличие приближенного к богу возвысило Совет Семи в глазах народа. Что такое один исшахин против шести древнейших? Да только прошло несколько столетий, и в совете оказалось уже три исшахина, а от изначальных семи родов осталось лишь четыре. И вот теперь семья Джантара тоже под угрозой исчезновения. Если отца признают виновным в том, что он поднял руку на божественного потомка, на сына императора, то его казнят, а род Юндай сотрут с лица земли.

И Джантар был уверен, что подобное выгодно именно исшахинам. Они займут четвертое место в совете и фактически захватят власть в стране. По очевидному праву большинства.

Как раз этому он и хотел помешать.

В руках жрецов были маги, инквизиция и внутренняя разведка. Пугающая сила, которую от тотального диктата отделял теперь лишь один шаг

Глава 5

Мужчины вскоре вернулись, наполнив террасу бодрящим запахом дождя и ветра. Джантар позвал всех за стол. Мокрый, полуголый Верзила представился мне Эйданом и ушел переодеваться. Было так неуютно, что пропало всякий намек на голод. Но я лишь зло сжала кулаки и подошла к столу. Меня посадили между Рималем и Джантаром, прямо напротив Тахира.

Над столом висела тягостная тишина. Я ежилась под насмешливым взглядом Зверя. Неуютно звенела посуда. Короткие фразы, призванные разжечь беседу, рассыпались по столу шуршавшей шелухой.

Вернулся Эйдан и шумно опустился на лавку рядом с Тахиром. Долго меня рассматривал, а потом весело спросил:

– Так ты выполняешь все приказы Демона, а, Николь? – Он головой качнул в сторону Джантара.

Я растерянно обвела взглядом всех сидящих за столом.

– Да, – едва слышно ответила, мучительно краснея.

– О, так значит, в нашей команде пополнение. – Эйдан подмигнул мне, а потом наклонился над столом в мою сторону и нарочито громко прошептал: – Мы тоже выполняем абсолютно все его приказы.

Сделал шумный глоток вина и добродушно добавил:

– Не завидую, он тот еще садист.

Я испуганно моргнула, не зная, что и сказать. Было очень неловко.

– Шучу, шучу, – рассмеялся Эйдан, – он самый лучший командир в Гоанке.

– Хватит паясничать, – добродушно проворчал Джантар.

– И что он тебе приказал? – не унимался Эйдан, вгоняя меня в краску. Я вдруг испытывала смешанное чувство благодарности и досады. Он хотел расшевелить компанию и перебрасывал на мою сторону первые опоры будущего моста. Вот только тема была выбрана уж очень щекотливая. У меня нестерпимо горели уши и щеки, но я осмелилась подыграть:

– Пырнуть ногу ножом. – Я сделала нарочито большие глаза, поддерживая шутливый тон беседы, а сама под столом от напряжения стискивала пальцы в кулаки.

– Кинжалом, – усмехаясь, поправил Джантар и добавил мне в тарелку мяса, а в бокал вина.

Эйдан заразительно рассмеялся, давясь фразой: «Вот садист». Я даже улыбнулась.

– Интересно ты развлекаешься, – хмыкнул вдруг Тахир, – приказал бы раздеться, станцевать, поцеловать… Тем более, мы-то знаем, что она точно в твоем вкусе.

Меня словно ушатом холодной воды окатило от его слов.

– Какой унылый у тебя опыт, – протянул Джантар, – я предпочитаю в постели добровольность.

Тахир весело рассмеялся.

– Я вижу перед собой доказательство этой «добровольности».

– Мальчики, свои сексуальные предпочтения обсудите потом. Джантар, что делаем дальше? – прервала странное веселье Талиса, кивнув в мою сторону головой.

Я вздрогнула. Девушка озвучила тот вопрос, который я не осмеливалась задать. С ужасом замерла в ожидании ответа, касающегося моего будущего.

– Выдвигаемся завтра, как и планировали. Все подробности утром, – отрезал Джантар тоном, не допускающим лишних вопросов. Его шершавая ладонь вдруг накрыла мой сжатый кулак и успокаивающе погладила, заставляя пальцы разжаться. Он словно незримо для всех уговаривал меня не сдаваться и не нервничать понапрасну. Странное ощущение защиты от человека, перед которым я была более всего уязвима.

Вся дальнейшая беседа за столом пролетела мимо меня. В голове шумело от выпитого вина и странного жара, разливающегося от кончиков пальцев левой руки. Неизвестность душила и сжимала горло до тошноты. Я с трудом понимала их диалоги, состоящие, видимо, из обрывков старых шуток. Так обычно разговаривают лучшие друзья – намеками, полуфразами. Вскоре все расслабились и уже не обращали на меня внимания. Доброжелательно подтрунивали друг над другом. Теплота их слов проносилась над моей головой, изредка задевая мимолетным ощущением уюта. Но сколько я ни уговаривала себя хотя бы попробовать влиться в беседу, сил даже на попытку уже не хватало.

***

Я настороженно смотрела, как он расстилает себе постель на полу вдоль печки, перекрывая выход. Чтобы я не вышла, или чтобы никто другой не вошел?

После вымотавшего меня ужина мы все разошлись по комнатам. В доме обнаружилась еще одна спальня, совсем маленькая, ее заняла Талиса. На террасе устроились мужчины. Джантар же увел меня в ту комнату, где я впервые очнулась, и без объяснений стал готовиться ко сну. Раскатал потрепанный матрас и теперь заправлял свежую простыню. Мое сердце пьяно скакало в груди, то замирая от страха, то учащенно стуча, словно пойманная бабочка. У меня аж уши заложило, когда поняла, что ночевать Джантар планирует со мной в одной комнате. Но не успела я испугаться, как он раскрыл ширму, скрывающую кровать, и демонстративно стал готовить отдельную постель себе. И мой неловкий вопрос застрял в горле. Быстро окатилась водой в тесной душевой, переоделась в очередную рубашку Джантара, доходящую мне до середины бедра, и вернулась в комнату. Он стоял у окна и, видимо, ждал своей очереди в умывальню. Я попыталась пройти мимо него, но Джантар вдруг остановил меня, коснувшись плеча:

– Ты почти ничего не поела.

Надо же, а я и не заметила. Неопределенно пожала плечами и посмотрела на свои босые ноги. Мои ноги. Мне хотелось как можно быстрее укрыть их одеялом.

– Николь, посмотри на меня. Боишься? – он дотронулся до подбородка другой рукой, вынуждая потеряться в его глазах.

Не было сил на слова, я закусила губу. Неужели сам не понимает?

– Правильно делаешь. Страх логичен. Николь, в нашем мире нет для тебя теплого места. О тебе некому позаботиться.

Равнодушный спокойный голос слышался словно издалека. Я замерзала от колючих слов и плавилась от тепла его рук. Хотелось выпутаться или попросить ничего не говорить. Голова шла кругом от столь противоречивых эмоций. И еще этот его странный тревожащий взгляд, который я была не в силах разгадать.

– У женщин здесь не так много вариантов устроиться. Замужество, армия, сестринство, бордель.

Ох, демон, зачем ты вначале обещаешь защиту, а потом обрушиваешь всю неприглядную жестокость мира. Слишком много событий за несколько часов для одной меня. С трудом отведя взгляд, вырвалась из его рук и отошла к ширме. Сразу стало легче дышать. От окна несло холодом, остужающим мои пылающие щеки. Раскисла? Захотела легко устроиться, пригреться под первым попавшимся мужчиной? Злая досада на саму себя, наконец, привела меня в чувство. Я спиной ощущала его взгляд. Понимал ли он, какие позорные мысли одолевали мою бедовую голову? Ведь на какое-то мгновение была готова за ощущение покоя лечь под него? Как самая распоследняя дура… Изо всех сил закусила щеку. Сутки еще не прошли, а я уже сдалась. Даже на улицу не вышла, носу из дома не показала, а уже ищу мужскую спину, за которой можно укрыться. Ради этого мне подарили жизнь?

Во рту появился мерзкий металлический привкус. Я обернулась к Джантару. В сгустившейся темноте он был едва различим.

– Замуж и в армию меня не возьмут, в бордель сама не пойду, расскажи мне о сестринстве.

Было странно стоять перед ним в одной рубашке на голое тело и обсуждать своё будущее. Но, похоже, он и так тянул с этим разговором до последнего. Давал мне время перевести дух.

– Татки – прислуга, малообразованная, с минимальными правами. Фактически рабыни. Травницы занимаются сбором полезных растений и изготовлением лекарств. Живут общинами обособленно в Белых Землях. Узорницы изготавливают ткани, шьют одежды, к ним идти не советую, быстро сгоришь в цехах. Все остальные сестринства закрытые, и туда со стороны не попасть.

Он сделал шаг ко мне и медленно пропустил прядь между пальцев, словно извиняясь, что не будет легкой жизни. Я слышала, как пульсировала кровь в висках.

– Предлагаешь к травницам идти?

Джантар кивнул и практически неуловимо коснулся ладонью моей щеки:

– Ложись спать, Николь, завтра рано вставать.

И ушел в душ. А я просто упала в кровать, измученная долгим непривычным днем.

Глава 6

Я проснулась засветло и в первые несколько секунд даже не могла вспомнить, где нахожусь. Мир вдруг сузился до знакомого серого луча из окна. Я снова, как и вчера, подставила руку, заставляя пылинки плясать в потревоженном воздухе. С утра душившая меня паника отступила. Вчерашние страхи одиночества и незащищенности притупились. Я с удовольствием потянулась и опустила ноги на пол. Выглянула из-за ширмы и увидела, что Джантар уже сидит и читает небольшую книжицу при тусклом свете свечи.

– Я вспомнила свой мир, – прошептала я.

Он легко поднялся и подошел ко мне. Опустился на край кровати.

– Сплошной камень. Стены, пол, потолок. Камень повсюду, и даже улицы сплошь каменные. Дома высоченные, несколько этажей. Но верхушки домов словно бурей слизаны – лишь торчат железные кости. И мусор везде. Целые горы. И запахи жуткие. Помню, что на улицу страшно было выходить. Кажется, последние дни я и не выходила. И еды не было. Совсем…

Я рассказывала, выливая скупые отрывочные воспоминания короткими фразами. Прошлая жизнь представала передо мной неохотно, осколками мозаики. И я никак не могла ухватить целую картинку. Но и этих крох хватало, чтобы понять со всей отчетливостью – здесь лучше. И страхи свои я притащила из прошлого. И на улицу не вышла, и в зеркало не пыталась особо взглянуть, потому что в прошлой жизни там не ждало меня ничего хорошего. Ни за дверью, ни в отражении. И ничего за столом не ела по той же причине – въевшаяся привычка «умирать». И взрыв не жизнь у меня отнял, а закончил медленную смерть.

Я вдруг вскочила и, не глядя по сторонам, бросилась прочь из комнаты. Пересекла за один удар сердца террасу, перескакивая через ноги спящих мужчин, и вылетела на крыльцо.

Ранее утро обхватило меня влажными руками и взъерошило волосы. Аж губы задрожали от восхитительного ощущения густоты воздуха. От вида темного сонного леса и чистого неба в душе поднималась пьянящая эйфория, и до слез щипало в носу. К травницам? Да в этом мире, где не пахнет войной, на столах есть еда, а у людей ясные глаза без страха, я готова делать что угодно! Траву собирать? Да, тысячу раз да!

Сзади хлопнула дверь. Прижимая к груди трясущиеся от возбуждения руки, я оглянулась и увидела заспанного Эйдана.

– Я забыла, как пахнет трава, понимаешь? И воздух… он такой…

От восторга у меня закончились слова. Эйдан вдруг коротко хохотнул и толкнул в спину, спихивая с крыльца. Я взвизгнула, неуклюже покачнулась и ступила босыми ногами прямо на влажную землю, нелепо растопырив руки. Обернулась и подавилась возмущенным возгласом – Эйдан спрыгнул вслед за мной.

– Ногами слушай, – коротко бросил он мне и медленно пошел по траве, сверкая босыми пятками. Шаловливый ветерок пробежался по моим ногам и заглянул под рубашку. Невольно поежилась и улыбнулась.

Солнце робко выглядывало из-за леса, сдвигая понемногу тень от стволов. С другой стороны от долины, где стоял дом, вздымались крутые стальные склоны, напоминающие обломки клыков. Верхушки искрились в лучах солнца так ярко, что больно было смотреть. Покой, свежий воздух, прозрачная тишина, которую разрушить боязно словами. Я задрала голову, подставляя лицо ласковой безмятежности ветра. В том мире тело принадлежало мне полностью, да только жизни не было. Война. Страшная, когда уже никто не понимает, где ее конец. А здесь, пусть тело чужое и мне не принадлежит до конца, но даже воздух звенел от переполняющей энергии жизни. Я улыбалась своему первому утру здесь. Я буду жить. Просто научусь жить в этом мире. Невзирая на «если» и «но». Трава крепко обнимала ступни, ветер ласкал голые ноги, солнце теплыми ладонями грело плечи. Я не буду спешить. Не буду врываться в этот мир со своим миллионом вопросов. Не стану вытаптывать себе место, выгрызать зубами нишу. Все это было в прошлой жизни и не принесло мне счастья. Сделала глубокий вдох, втянула насыщенный ароматами воздух и пообещала себе не торопиться, не паниковать и довериться новому миру.

– У тебя уже губы синие, пора возвращаться, – раздался голос над ухом.

Я вздрогнула от неожиданности. Огромный Эйдан подкрался совершенно бесшумно и теперь стоял совсем близко. От него пахло ветром.

Развернулась и впервые посмотрела на Верзилу внимательно. Странный, пугающий, наполненный медвежьей силой. Эйдан был в одних штанах, низко сидящих на бедрах, и я невольно зацепилась глазами за причудливое переплетение шрамов и татуировок на коже. Мое сердце пропустило удар. Белесая отметина пролегала от ключицы по диагонали вниз, а рядом тонкая вязь рисунка. Рубец на плече – и снова незнакомые мне символы. Забывшись, я протянула руку и невольно провела вдоль белой полоски на бронзовой коже. Как же много историй оставило свой след на этом теле, звеневшем от силы. Каждая линия, исполосовавшая кожу, переплеталась с синей нитью татуировки. В этом была пугающая и завораживающая красота. Вспомнила, как поблескивала в свете свечей кожа у Джантара, ровная, без единого шрама. Да и действие мелитной мази я успела оценить. На моей ноге к утру не осталось и следа от вчерашнего пореза. Получается, Эйдан нарочно сохранял свои шрамы и даже добавлял к ним татуировки?

Осознав, что стою и беззастенчиво рассматриваю чужое тело, да еще чуть ли не руками трогаю, я залилась краской стыда. Стремительно отвернулась и поспешила к дому. На крыльце уже переминался Рималь, у его ног стоял тазик с водой. А на ступенях сидел Джантар, чей взгляд я снова была не в силах разгадать. Меня аж озноб пробил. Увидев, что мы уже возвращаемся, он коротко кивнул и ушел в дом.

Я смывала налипшие травинки и зеленый сок с ног и боролась сама с собой. То мне хотелось подойти к этому Демону и прямо спросить, почему он вот так смотрит? То вдруг внутренне себя одергивала – а нужны ли мне ответы? Ведь еще чуть-чуть – и мы расстанемся навсегда.

Так ничего и не решив, я вернулась в комнату и надела привычные мягкие штаны, сидящие мешком, рубашку и жилетку. Раз уж решила довериться судьбе, то попробую быть последовательной. Если мне нужны ответы, у меня будет удобный повод их узнать.

***

Красивая. Я стояла перед зеркалом и понимала, что тело, доставшееся мне, было очень близко моему представлению о красоте. Это смущало и радовало одновременно. А вот глаза мои. Разрез чуть другой, ресницы гуще и темнее, а радужка точь-в-точь такая же, как была в прошлой жизни. Как такое возможно? Понятно теперь, почему так вздрагивают мои спутники.

За завтраком мне объяснили, что они все идут в какие-то Белые земли. Сколько ни пыталась, так и не нашла в их словах ни намека на цель похода. И в начале предстоящего пути находится приют травниц «Тишинка». Трехдневное путешествие – и я окажусь там, где мне, скорее всего, предстоит провести всю оставшуюся жизнь. Если захочу, добавляла я про себя.

Похоже, это местный аналог монастыря. Первое время я буду там послушницей. Никаких прав, работу мне будут давать самую простую. Но я могу остаться, могу уйти. А вот через пару лет примерного послушания мне предложат вступить в сестринство. И тогда обратной дороги уже не будет. Это как постриг, только без религиозной основы. Хотя ощущение, что мне предлагают вступить в закрытую секту, не покидало меня. Но я не позволяла себе паниковать. Целых два года! Достаточный срок, чтобы спокойно познакомиться с миром, узнать о нем побольше, и уж тогда решать. Кто знает, может мне там понравится, и я с удовольствием приму сестринство травниц. Но все же надеялась, что озвученные Джантаром скудные перспективы – это лишь отражение его прямолинейной мужской позиции. И у женщин в этом мире гораздо больше возможностей найти свое место.

Они планировали выйти сегодня утром, но я спутала карты. Пришлось задержаться, чтобы подготовить меня.

На мои робкие вопросы выяснить хоть что-то по поводу своего появления Джантар хмуро отмалчивался, а остальные, похоже, следовали его примеру.

И теперь я стояла в магазине одежды и подбирала комплект для похода. Вместе с Талисой. Необходимые женские мелочи мы купили раньше.

Я уже поняла, что мы с ней не подружимся, и лишь недоумевала, почему она так скрупулезно помогала мне обзавестись всем необходимым для личного пользования.

Хотя, признаться, после перехода через портал меня мало что могло всерьез удивить. В первые секунды я была возбуждена и растеряна, словно маленький ребенок в парке развлечений. После обычных двух шагов мы вдруг оказались совершенно в другом месте. Холодный чистый ветер сменился тяжелым и теплым воздухом, переполненным терпкими и пряными ароматами. Эйдан и Тахир сразу после выхода из портала отправились на видневшийся неподалеку рынок со списком. Джантар проводил нас до магазинов и ушел по своим делам.

Не успела я толком оглядеться, как уже оказалась внутри лавки. В памяти остались лишь каменные стены невысоких двухэтажных домов, украшенные причудливым металлическими решетками, да повороты по узким улицам, украшенным белыми цветами и лентами. Стремительные покупки Талисы в чудных лавках – и вот я здесь, перед зеркалом, впервые рассматриваю себя. На мне сложный кожаный костюм, похожий на тот, что лежал в ящике под кроватью. И мне чудился в нём какой-то неестественный вызов. Слишком поднята грудь, слишком стиснута талия. Все слишком про секс. Я не могла отделаться от короткой фразы Джантара, крутившейся в голове:

«– Зачем тебе это тело?

– Чтобы трахать»

В этом наряде я словно предлагаю себя. Посмотрела на мрачную Талису, не проронившую ни слова за всю дорогу. Вот странно, она ведь в похожих одеждах. Но не смотрится дешевкой, выставляющей себя напоказ. Настоящая львица, знающая себе цену. Может все дело в силе, которая исходит от нее. В уверенности?

Я снова посмотрела на себя в зеркало и поняла окончательно – так одеваться не смогу. Хотелось мягкости, уютности, защищенности. Хотелось вернуть мужские великоватые штаны, не позволяющие меня разглядывать. Испугалась, вдруг тут не найдется ничего похожего, но Талиса поняла по моим путаным объяснениям, что я хочу. С удивившей меня охотой она завалила меня новыми вариантами нарядов.

Струящиеся ткани, складки. Шаровары, оставляющие на виду лишь ступни. Мягкие туники, подхваченные широкими поясами. Свободные рукава с высокими манжетами. Все украшено нежной вышивкой. Ткань была обманчиво легкой и местами полупрозрачной, но не открывала ничего лишнего. Посмеявшись над своим простым желанием быть красивой, я довольно улыбнулась себе в зеркале. Чудесно, то, что надо. Даже не хочу спрашивать, насколько уместны будут эти наряды здесь, в городе, или в путешествии. Мне было очень комфортно и удобно. Продавщица, услышав, что я иду в поход, принесла мне меховую жилетку и теплую накидку. Укоризненно покачала головой, посмотрев на мои босые ноги, и услала куда-то помощницу. Вскоре мне принесли обувь.

Я примеряла удобные светло-желтые мокасины, когда Талиса впервые заговорила со мной.

– Какая у тебя цель?

Я недоуменно пожала плечами:

– Выжить.

– У Джантара сейчас тоже цель выжить. А ты помеха.

Я растерянно подняла на нее глаза. О чем она?

– У тебя вид побитого котенка, которого срочно нужно приютить. А он не может отмахнуться от тебя, потому что для него это равносильно отмахнуться от Акины. Ты словно якорь, брошенный в прошлое, а ему надо бороться за будущее.

– Через два дня я уйду к травницам, – глухо ответила я, начиная понимать причины ее неприязни.

– Ну, так покажи ему, что ты не нуждаешься в нем. Позволь ему идти, не оглядываясь на тебя.

И Талиса вышла из магазина, оставив меня среди стопки новых нарядов. Я вздохнула, вымученно улыбнулась доброй продавщице и снова посмотрела на свое отражение. Ведь даже не успела спросить, кто такая Акина, что случилось у Джантара, и причем тут я. Занятая мыслями, даже не заметила, как надела привычную уже мешковатую одежду с мужского плеча, расплатилась за все из оставленного мне кошелька, забрала покупки и вышла. Талиса стояла неподалеку и хмуро ждала. В ее глазах был понятный теперь вызов.

– Джантару повезло, что у него есть друзья, которые о нем заботятся.

Вот и все, что я смогла выдавить под ее мрачным взглядом.

– Эта одежда и правда идет тебе больше, чем боевая, – сказала Талиса мне в ответ. Кажется, я догадалась, когда умудрилась перейти ей дорогу. Зря она так. Его лицо становилось теплым, когда он смотрел на нее, а не на меня. Может, нам удастся сохранить хотя бы видимость нейтралитета?

И Талиса повела меня куда-то вглубь петляющих улиц, заполненных белыми украшениями.

– Что за праздник? – не удержалась я от вопроса.

– Траур, – коротко ответила мне Талиса, показывая, что не настроена общаться.

Вскоре мы вышли к овальной площади с фонтаном посередине. Я залюбовалась кольцами каменного дракона, из пасти которого била звенящая струя, и не сразу увидела Джантара. Он стоял у большого здания, чьи массивные двери напоминали кованые ворота. Высокий, сильный мужчина, который ни за что не расскажет о своих проблемах. Он скупо нам улыбнулся, кивнул и приглашающе махнул рукой внутрь.

Безликие коридоры, серые двери, запах пыли и старой бумаги. И вот я стою перед равнодушным служащим в синих одеждах и протягиваю руку. Неожиданный укол в палец, капля крови, упавшая на бумагу. Голубоватая вспышка.

Сложнее всего дается мне осознание, что этот мир наполнен магией. Не сразу поняла, что незнакомый мужчина протягивает мне небольшую плотную бумагу, слегка мерцающую на свету. Странные символы разбегаются, не желая складываться в слова. Я недоуменно моргаю и усилием заставляю буквы стоять на месте. Служащий что-то говорит, но слова падают вокруг меня, не долетая до ушей. Медленно, словно первоклассник, я читаю по слогам вслух:

– Николь Одар.

Голова гудит от напряжения. Я читаю? Это документ? Сзади раздается приглушенное:

– Джантар, твой отец не одобрит.

И снова знакомая ладонь на плечах. Я растерянно иду, влекомая Джантаром к выходу. В руках дрожит документ с моим именем и чужой фамилией, а я думаю лишь о том, что могу читать. А ведь даже испугаться не успела, просто не подумала, что неграмотной устроиться в мире будет куда как тяжелее. Очнулась уже на улице, когда Джантар ощутимо тряхнул меня за плечи, насмешливо улыбаясь:

– Я дал тебе свою фамилию, которая когда-то принадлежала моей бабушке. Она была последняя в роду, поэтому я, как единственный наследник, имею право на подобный шаг. Это не дает тебе привилегий, но, возможно, однажды обеспечит тебе защиту. Теперь ты полноценный житель нашего мира.

Джантар забрал у нас из рук мешки с моими покупками и снова вложил в мою руку почти опустевший кошель с монетами, который я успела ему отдать.

– Прогуляйтесь до рынка. Встретимся у портала через час.

Он обжег меня своим пугающим взглядом и стремительно ушел, а я обессилено опустилась на ближайшую скамейку.

– Он отдал тебе фамилию древнего уважаемого рода. А ты даже не сказала спасибо.

– А разве у него не фамилия Юндай? – только и смогла я выдавить, все еще пытаясь осознать произошедшее.

– Это фамилия означает титул, главная. А фамилия Одар перешла к нему после смерти бабушки. У таких семейств всегда несколько фамилий.

Джантар дал мне свою фамилию. Я спотыкалась об эту фразу, проговаривая ее снова и снова, не в силах думать о чем-то еще. Странный мир. Как же сложно не вспоминать о том, при каких обстоятельствах в моем прошлом мире взрослый мужчина давал женщине свою фамилию. Слишком много мыслей о человеке, которого нужно убедить, что я не нуждаюсь в нем. Даже если на сегодня это не так. Мрачный и пугающий. Острый как бритва. Он был для меня опорой, стеной. Но Талиса права – я должна как можно быстрее освоиться в этом мире и идти дальше. Освободить Джантара от навязанной обузы.

– Талиса, расскажи об Акине.

Глава 7

Шумный рынок. Надо же, другой мир, странные обычаи, магия, порталы… а рынок словно низменная сердцевина любого мира – такой знакомый, такой интуитивно родной. Неимоверная смесь запахов, пестрая круговерть пятен и звуков. Сжимая кошель с монетами, я с предвкушением окунулась в понятную мне стихию, искрящуюся балаганной праздничностью. В стране, где до сих пор висели траурные ленты по погибшему наследнику (Талиса всё же уточнила, по ком скорбь), рынок был отдельным государством, далеким от внешней политики и громких событий. Как и везде во все времена, во всех мирах, здесь царило лишь желание общаться. Соприкасаться с миром, обмениваться энергией друг с другом, покупая или продавая вещи.

Акина. После рассказа мне стало многое понятно. Забота Джантара, приправленная злостью. Его странные взгляды, будто ищущие что-то во мне. Его желание дотрагиваться. Презрение Тахира, нелюбовь Талисы. Показное равнодушие Эйдана, с привкусом горечи. Только Рималь не знал Акину, только от него шло незамутненное любопытство.

Я выслушала скупой рассказ Талисы и от души поблагодарила. Как же, оказывается, много сил отнимали внутренние попытки разгадать мотивы поведения людей, с которыми столкнула судьба. Что же, все это было не про меня. А про Акину, которую они видели во мне. И сразу стало легко отделить себя от странных слов и смущающих намеков. Похоже не только мне сейчас непросто.

К черту.

Я бродила между палаток и лавок, давно потеряв Талису. Было совсем не страшно. Хотелось побыть одной, ощутить, как мир обнимает именно меня, как люди видят лично меня. Здесь, среди смуглых улыбающихся продавцов, которые на секунду вздрагивали при виде моих глаз, а потом пуще прежнего заманивали к своим товарам, я ощущала себя чистой, без наносной шелухи старой чужой жизни.

Рынок вобрал меня такую, какая я есть. Глупая, неловкая, совершающая нелепые ошибки, одетая в мужскую одежду голубоглазая Николь, не тень Акины, созданная для утех. И я хотела зацепиться за эту искреннюю сердцевину мира, покупая совершенно ненужные мне мелочи: тонкую шаль, маленького котенка из белой кости, шелковый пояс с монетками по краю, потрепанный сборник детских сказок. Купалась в улыбках, застревала у некоторых лавок и кивала словоохотливым продавцам. Слушала чужие, непонятные пока мне истории. Купила у звонкоголосого мальчишки неизвестную мне сладость в промасленной бумаге. Орехи, застывшие в пряной патоке. Кинула монетку музыканту, цепляющему струны моей души мелодией, льющейся из простой дудочки.

Я совершенно ошалела от восторга, когда добрела до рядов со специями. Меня охватил такой непонятный трепет, что я сама себя испугалась. Странная выходка с салатом ушла на задний план. Мне хотелось не просто нюхать, хотелось окунать руки, перетирать в пальцах неизвестные травы и вдыхать. Продавцы подшучивали над моим возбужденным видом, но я словно потеряла связь с реальностью. Мне вдруг стало казаться, что от специй исходит не только аромат, но и чувства. Словно ощущала, с какими эмоциями их собирали и сушили.

Замерла около неприметной лавки добродушного старика и купалась в непонятном покое, исходящем от его товара. Никаких красивых упаковок, ярких лент, призывных колокольчиков. Но я была четко уверена: тут самые настоящие сокровища. Не простые запахи специй, а эмоции, воспоминания, настоящие дары для тех, кто умеет слушать. И снова у меня защипало в носу. Не припомню, чтобы в прошлой жизни я так реагировала на простые вещи. Старичок как-то понимающе крякнул, усадил меня на свою трехногую табуретку и принялся собирать мне в полотняные многослойные мешочки различные травы. Мы оба с ним понимали, я не уйду отсюда с пустыми руками. Нам даже слова не требовались. Он ласково улыбался, качал головой, что-то шептал и морщинистыми руками упаковывал эмоции мне в дорогу. Уходя, я крепко обняла его и от души пожелала здоровья. А он посоветовал мне больше прислушиваться к рукам и крепко их сжал.

Сумка оттягивала мне плечо, но я почти не замечала этого. Шла к выходу из рынка, остро понимая, что предоставленный мне час давно истек. Может, я и не смогу подружиться с этой компанией, ведь между нами всегда будет стоять тень Акины, но я точно смогу жить в этом мире, дарящем мне столько эмоций. Как никогда я ощущала, что этот мир умеет обнимать.

На выходе меня ждал мрачный Эйдан. Я думала, убьет, настолько тяжелым был его взгляд. Он стискивал рукоять меча, висевшего на поясе. Но Верзила лишь кивнул мне и без слов развернулся. Кажется, мой час по рынку оказался куда как длиннее. Злится. Через несколько шагов он оглянулся на меня. Его лицо стало вдруг добродушным. Он забрал из онемевших пальцев сумку и повел к портальной площади.

И снова два головокружительных шага – и мы в другом месте.

Низенькие дома с черепичными и соломенными крышами на пологом склоне. Дремлющая деревня под полуденным солнцем. И две дороги: одна широкая, добела утоптанная, вела к поселению, другая тонкой тропинкой убегала к россыпи невысоких гор. Неподалеку от портальной площадки обнаружился Джантар с друзьями. Рядом с ними терпеливо стояли лопоухие ослики с поклажей на спине и, кажется, дремали под жаркими лучами. Я испытала смешанное чувство облегчения и благодарности. Подспудно опасалась, что придется нести вещи на себе.

По глазам встречающих видела, как много они хотели бы мне сказать. Но не стали. Неловко качнулась с пятки на носок и тихо сказала:

– А я приправ каких-то купила.

Было стыдно. Люди из-за меня на несколько часов отложили выход, а я по рынку гуляла в свое удовольствие, совершенно обо всем забыв. Эйдан обернулся ко мне и удивленно переспросил:

– Так ты даже не знаешь толком, что купила?

Неопределенно пожала плечами. Ну не рассказывать же, что я принесла эмоции. И лишь интуитивно могла предположить, какие специи куда лучше применять. Суть ведь была вовсе не во вкусе. Но я внутренне смущалась своих ощущений. Нелогичных, абстрактных.

– Торговец сам мне всё собрал, – наконец выдавила растерянно.

Эйдан вдруг рассмеялся, а остальные недоуменно на него уставились.

– Гляньте, – и он достал один из подписанных мешочков. Грубая мешковина с вплетенными зелеными нитками.

– Специи старика Цзя-Иня? – ахнула Талиса. – И сам собирал? И в лавку пустил?

– Чем это ты его проняла? – как-то двусмысленно хмыкнул Тахир.

– И тебе хватило денег? – удивился Джантар.

А я стояла и как рыба бестолково открывала рот. О чем они вообще? Но когда попытались достать другие мешочки, вдруг рассердилась. Неожиданно для самой себя.

– Не трогайте, вы же испортите, – воскликнула, отбирая холщовую сумку. Мои уши пылали от стыда, но я была, как никогда, уверена – нельзя вот так бесцеремонно обращаться с тем, что продал мне добрый старик Цзя-Инь. Но удивительно, все лишь понимающе покачали головами. Джантар наклонился к моему лицу и тихо проговорил:

– Нести устанешь, пристрой среди поклажи сама.

Снова необъяснимое поведение людей и странные загадки этого мира? Я творила что-то, мне самой непонятное, а для них словно все было в порядке вещей. А ведь Эйдан прав, я большую часть содержимого совсем не знаю. Какие-то травы, россыпь горошков, орехи разные, сухофрукты, брусочки чего-то спрессованного, порошки, пара баночек с восковой крышкой. Интересно, а ведьмы у них тут есть? Потому что я на секунду ощутила себя колдуньей, которая собралась варить зелье.

Улыбаясь своим мыслям, я крутилась вокруг благодушных осликов и искала подходящее место для сумки. Мужчины о чем-то сдержанно переговаривались. А я наполнялась детским предвкушением дороги, поглядывала на горы и до одури напивалась этим новым миром. Густым, энергичным, насквозь пропитанным жизнью и эмоциями.

От деревни к нам приближалась группа людей во главе с пожилым мужчиной. Низенький, сутулый, суетливый. И люди, державшиеся за его спиной, тоже были невысокого роста. И вдруг то, что я не желала замечать на рынке, воочию увидала сейчас: Джантар и его друзья отличались от других. Они были выше, мощнее, от них шла необъяснимая сила. Словно из другого теста их лепили, более тяжелого. Или вовсе не из теста, а из тягучей смолы.

Подходивший к нам мужчина остановился в трех шагах и низко поклонился. Джантар шагнул к нему навстречу и тоже учтиво поприветствовал визитеров поклоном.

– Да не иссякнет могущество темной крови, – мужчина еще раз коротко кивнул, – я староста Даотин Лиран. Позвольте узнать, куда путь держите? Уж не в Тишинку ли?

– Да, к травницам хотим заглянуть, – кивнул Джантар.

– Господин, вот уже которую неделю нет вестей из приюта. И люди не возвращаются. Я посылал запрос наверх, но пока никто не приезжал, – староста не посмел сказать что-либо еще, но просьба о помощи звучала в каждом его слове.

– Спасибо за предупреждение, – проговорил Джантар. Он услышал невысказанную мольбу разобраться с проблемой на дороге.

– Легкой вам дороги, – сдержанно ответил Даотин Лиран. Похоже, он хотел услышать другой ответ. Пряча разочарование за морщинами вежливой улыбки, Лиран еще раз поклонился и ушел. За ним последовали и его люди, не скрывающие досаду. А Джантар обернулся и обжег меня тяжелым взглядом, словно что-то решая. Я потупилась и вернулась к привязыванию сумки к поклаже. Неужели отменит все? Что теперь? Там что-то опасное, и он из-за меня откажется туда идти? Я обуза. По его глазам видела, что не будь меня – он бы моментально откликнулся на просьбу жителей о помощи.

– Я готова, идем? – разорвала мучительную тишину своим дрожащим голосом. Людям нужна помощь, а мне нужно к травницам. Может, они смогут мне объяснить мою странную реакцию на обычные специи? После посещения рынка не могла отделаться от мысли, что в приюте мне будет хорошо.

Не знаю, мои ли слова подействовали, или у Джантара были свои соображения, но он подошел к одному из осликов, потрепал по жесткому чубчику и дернул за поводья. Все остальные переглянулись и двинулись вслед за ним по узкой тропинке. Второго ослика потянула за собой Талиса. Третьего, у которого стояла я, взял под уздцы Эйдан:

– Идем, до привала далеко. Устанешь – скажешь.

Глава 8

– Эйдан, почему вы так удивились моей покупке, – осмелилась я спросить Верзилу, когда деревня скрылась за очередным поворотом, оставив нас в тишине предгорья.

– Старик Цзя-Инь сам выбирает покупателей. И купить у него хоть что-нибудь считается большой честью. По какому принципу он отбирает достойного, никто так и не понял. Ему совершенно не важны богатства и титулы. Особо свое расположение он показывает тем, что насыпает специи сам. Признаться, никогда не слышал, чтобы он кому-либо продал так много одновременно. У тебя в мешке целое состояние, по меркам обычных людей. А ты даже не знаешь, что там и куда применять.

«Не знаю», – вздохнула я про себя, – «но почувствую».

– Как же он до сих пор не разорился? Так ведь можно всех покупателей отпугнуть.

А сама при этом вспоминала сетку морщин и крошечные бусинки глаз, ласково глядящие из-под толстых седых бровей. И понимала, в другом месте и не захочу теперь покупать пряности. Эйдан хмыкнул:

– Мать хранила все мешочки в шкатулке на верхней полке. С детства помню их, с зеленой ниткой.

Солнце припекало макушку, а дорожная пыль бежала вслед за нами. Эйдан неспешно, с паузами, уместными в его монологе, рассказывал о том, как его мать каждый год перед праздником весны ходила на рынок. Как готовилась к походу, мылась с особыми травами, читала ей одной понятные книги. А потом нарядная и с сияющими глазами с раннего утра уходила на рынок. Как он мальчишкой ждал ее у калитки.

– И, казалось бы, обычный изюм. Точно такой же сморщенный и блеклый, как и у других продавцов. А может даже еще невзрачнее. Ведь Цзя-Инь не прилагал усилий, чтобы товар выглядел привлекательно. Но пироги получались самыми вкусными именно с его изюмом.

Я слушала и нутром ощущала: нельзя его спрашивать, почему рассказывает в прошедшем времени. Нельзя омрачать такие светлые воспоминания вопросом, ответ на который и так очевиден.

– А знаешь, она всегда приговаривала, что к старику главное идти с чистым сердцем. Чтоб ни одной мрачной мысли на душе не было. Только тогда он пускает в свою палатку. Может, потому тебя так и приветил, что ты …

Эйдан замялся, подбирая слово.

– Новенькая? – попробовала подсказать ему я.

– Угу, – согласился Верзила, а по глазам видела, что искал он слово с другим смыслом.

Я вдыхала влажный горячий воздух, наполненный запахами трав и цветов. Мы шли в конце нашего маленького каравана, и я беззастенчиво разглядывала нечаянных попутчиков. Знакомая широкая спина Джантара в ремнях с висевшими крест-накрест мечами слегка изогнутой формы. Талиса шла вслед за ним, легким пружинистым шагом, красиво покачивая бедрами, увешанными кинжалами в ножнах. Почти такие же, но поменьше, были прикреплены ремнями чуть выше лодыжки. На предплечьях тускло мерцали острыми лезвиями ряды звездочек. Невольно поежилась, признавая восхитительное сочетание женственной красоты и опасности, исходящее от Талисы. Девушка делала вид, будто меня не существует, откровенно игнорируя.

Пугающий меня Тахир удивительно легко, практически невесомо бежал не по белесой тропе, а по соседним холмам. То исчезал впереди, то показывался снова, подавая Джантару лишь им понятные знаки. Видимо, он исполнял роль разведчика. В его руке был зажат лук, а за спиной висел колчан, плотно набитый разными стрелами. И так же, как и сестра, он был увешан кинжалами и ножами.

Даже Рималь, отличающийся от прочих, был с оружием. Одна я была без единого средства защиты, но я не ощущала, что в этом мире мне нужно чего-либо опасаться.

«Ты не умеешь обращаться с кинжалом»

Солнце перестало смотреть в макушку, тихонько склоняясь к западу. Я по-прежнему шла рядом с Эйданом. Мы осторожно прощупывали друг друга бестолковыми вопросами. Ведь мне особо нечего было спрашивать, слишком странные мысли крутились в голове, чтобы их сходу озвучивать.

И на его вопросы не могла толком отвечать – сохранилось очень мало воспоминаний. Словно вместо книги о моей жизни остались лишь наугад вырванные страницы да глоссарий.

***

Давным-давно, много столетий назад в центре материка взрыхлила почву, подняла и перевернула горы, обернула реки вспять огромная глыба, обрушившаяся с неба. Пропахав собой тело земли, она замерла посреди разрушенных Белых гор. Жители всех стран были слишком озабочены вызволением людей из пострадавших районов да оплакиванием погибших, чтобы найти силы на исследование пришельца. А когда все успокоились, вдруг обнаружили, что к уснувшему гостю уже не подобраться. Провалился он сквозь расплавленные камни глубоко вниз, в паутину древних пещер. И снова не стали проявлять настойчивость безмятежные жители цветущего мира. Проще было слагать байки да петь песни о чуде, свалившемся с неба, чем отважиться и спуститься в бесконечные недра потревоженных гор и посмотреть, что же так грубо вторглось в их мир. А потом появились новые легенды, новые истории стали рассказывать в тавернах. И о глыбе забыли.

Но вскоре обнаружилось, что портальные площадки, находящиеся вблизи спящего гостя, стали работать нестабильно. Но так уж случилось, что все государства на границе Белых разрушенных гор в то время увязли в затяжной и беспощадной войне. Неладные площадки закрыли, решив, что с ними можно разобраться и потом. И жители из труднодоступных теперь поселений постепенно перебрались в более оживленные районы. События, растянутые на многие столетия, остались незамеченными для вечно занятых обитателей доброго края. То войны, то эпидемии, то робкие несколько лет затишья, когда люди просто зализывали раны после войны и пытались восстановить нормальную жизнь.

Вокруг дремлющего гостя постепенно образовались Белые земли, где не работали порталы, но зато росли самые редкие и самые ценные травы, водились невиданные животные с невероятными свойствами. Легко смирившись с подобной аномалией, люди вовсю пользовались дарами странных земель. Вся зона по периметру была усеяна сестринствами и братствами. Травницы и охотники – добытчики ценного сырья, желанного для всего остального мира. Но мало кто рисковал заходить слишком далеко вглубь. Взрыхленные горы, запутанная система рек и водопадов, тупики, вечные обвалы затрудняли передвижение по Белым землям. Оттого чувствовали себя вольготно здесь только дикие грозные звери. И чем дальше вглубь земель – тем острее ощущалось, что Белые земли принадлежат не людям, а хищникам.

Джантар не первый раз ходил в Белые земли. Правда, ни разу не забирался дальше трех дней пути. Не было в этом нужды. До сих пор. Теперь, после Тишинки, он с друзьями планировал пробираться дальше. Ибо цель его находилась гораздо глубже. Правда, до появления Николь Джантар планировал зайти в земли восточнее и пройти через приют охотников в надежде найти там проводника. Не для защиты. Надеялся найти того, кто поможет пройти по неизвестному краю быстрее. У таких, как Джантар и его друзья, нет серьезных врагов в Белых землях. Потому и подошел к ним староста.

Джантар оглянулся на Николь. Она так робела перед ним. Нестерпимо хотелось подойти, встряхнуть, наорать или сжать в объятиях, зацеловать. Лишь бы перестала смотреть так… Словно он враг. Лицо Акины всегда светилось от любви, когда она смотрела на Джантара. Но не теперь. И можно сколько угодно повторять себе, что это Николь, все равно было больно.

Если неизвестный затеял подобное подселение души в его сьяринту, чтобы отвлечь его, у него почти получилось. В другое время он бы обязательно поддался. Бросился бы использовать свой второй шанс. Джантар досадливо дернул поводья, вынуждая осла сбиться с шага. Тот лишь меланхолично мотнул головой и, практически не меняя темпа, просто переступал своими узкими копытами дальше. Тем более надо избавиться от Николь. Что-то в ней смущает и тревожит.

Джантар вспоминал утро. Он ведь сразу нашел Николь, едва только влился в рынок. Шепотки о голубоглазой доброй ведьме указывали ему путь. В первые несколько секунд он вздрогнул от мысли о том, что не слишком ли было беспечно отправлять ее одну, коль уж сам понимал, как на нее могут обрушить все свои суеверные страхи недалекие простые люди, если она под руку попадется. Но через пару поворотов успокоился. Рынок если и перешептывался о ней, то вскользь и с добром.

А когда он нагнал ее у очередной лавки, то с удивлением обнаружил довольно щурившегося продавца, чьи поделки из кости рассматривала Николь. Какое у нее было лицо! Неудивительно, что чуткие на эмоции обитатели рынка привечали ее. Демон несколько минут любовался девушкой. Хотел было уже подойти, но испугался, что она растеряет свою безмятежность и искренний восторг при виде его.

Джантар нахмурился, ощущая себя чужим на этом празднике, нашел глазами одного из рыночных сорванцов. Поманил к себе и вручил монетку. Наказал следить за девушкой, и если что плохое случиться – бежать к выходу и доложить воину с красными кожаными наручами и волком на груди. За это дадут еще монетку. Малец щербато улыбнулся, а Демон вышел из бурлящей сказки, оставив Эйдана у ворот рынка, и ушел порталом к последней деревне у дороги в Белые земли.

Пришла запоздалая мысль, что было не слишком дальновидно брать Николь с собой после предупреждения старосты.

Глава 9

Едва заметная тропка то поднималась слегка вверх, заставляя дрожать ноги от усталости, то сбегала вниз под уклон, давая мимолетный отдых. Вокруг расстилалась безмятежная природа, напоминающая мне лоскутное одеяло – слишком ощутимы были границы между отдельными кусочками. Словно кто-то ребячливо перерезал и перепутал ровный когда-то край. Лишь сочная зеленая трава смазывала края лоскутов, заполняя собой все видимое пространство. И только голые горы избежали изумрудного плена. Торчали обломанными зубьями, толпились неровными кинжалами.

Ноги ощутимо гудели, робко прося отдыха. Но я держалась. Стискивала зубы и подстраивалась под мерный ритм сильных людей. И даже короткий привал прямо на дороге не дал ожидаемого облегчения. Я побоялась сесть – а вдруг потом и вовсе не смогу подняться? Плотный перекус, глотки живительной воды и снова – петляющая дорога и склоняющееся к западу солнце. Джантар обронил на привале фразу, что нужно дойти к вечеру до реки. Там можно будет набрать воды, умыться и напоить животных. Поэтому я взяла себя в руки и запретила ощущать боль.

Я глупо улыбалась и старалась не сбиваться с шага. Вскоре поддерживать скупую беседу с Эйданом стало совершенно невозможно, я через силу перешла вперед и пристроилась за Рималем. Уговаривала себя, что вот еще немного – и я привыкну, втянусь. Держись, Николь, ты не имеешь права раскисать.

Над головой часто проносились стремительные стаи мелких птиц, оглашая все вокруг звонкой перекличкой, и я не сразу услышала журчание воды. А когда петляющая дорога вывела к реке, чуть не расплакалась от облегчения. Шумные дерзкие воды искрили на солнце и ворочали камни мощными плечами. С нашей стороны была небольшая заводь, словно специально расчищенная от опасных игр реки с глыбами. А напротив, на другой стороне, возвышался крутой каменный обрыв. Там, на краю утеса, столпились угрюмые ели, словно пловцы перед прыжком. И корни выглядывали хищными ящерицами из трещин скальной стены.

Сбежала вниз по пологому склону и прямо в обуви вошла в ленивую гладь заводи. И даже показалось, что раскаленные ступни зашипели от студеной воды.

От холода спряталась донимавшая меня боль, и стало так хорошо, но не надолго. Брючины намокли и прилипли к ногам, которые, казалось, стерла до самой попы. Как же они адски болят.

Какое же было лицо у Джантара, когда он увидел мои в кровь избитые ступни. Коротко ругнувшись, он достал знакомую мне жестяную баночку и велел сесть. Под всеобщие укоризненные взгляды мы ушли к большим обломкам камней, лежащих неподалеку. Кого они осуждали – меня или его?

– Это было очень глупо молчать, – вот и все, что сказал мне Джантар.

Его теплые ладони бережно втирали в кровавые мозоли мятную смесь. Глупо? Как бы не так. Я делала то, что хотела, и так, как решила. А вот он мог и просто отдать мне банку, а не сидеть передо мной на коленях и гладить мои ступни большими пальцами, смущая неуместной добротой. Я догадываюсь, что у Джантара масса эмоций на мой счет и большинство отрицательных. И забота – лишь дань Акине.

Стоп. Не хочу рассуждать. Не буду. Не стану думать за него. Мне неинтересно, как он разбирается со своими тараканами. Едва дождалась, когда он освободит мои ноги из плена невыносимо бережных ладоней, и сбежала.

Не люблю разговоры про «правильно». Идти вместе со всеми, не обращая внимания на боль, было моим решением; не потому что так правильно, а потому что я ощущала – так будет хорошо. Пусть неразумно. Умные люди, рассудительные, ученые, политики, с дипломами и степенями – они разрушили целый мир, словно безумцы. Сердце бы такого не допустило.

Лишь когда лагерь был уже разбит, и я нарезала сыр к ужину, с досадой осознала: ведь и правда поступила глупо. Хотела просто показать независимость. Что я сильная и могу. А он, вместо ожидаемого мной одобрения, лишь коротко отругал и снова показал, какая я недотепа. Оттого и злилась, что невольно наслаждалась его заботой.

Лагерь был разбит не прямо у заводи, а в рощице неподалеку, где плотные кусты скрывали нас от воды. Чтобы ночью холодом от реки не тянуло – так объяснил мне Эйдан. Между тонких стволов был натянут полог, разведен костер.

Были у них и палатки, но все планировали спать на открытом воздухе, и я не стала выделяться. Засыпая от усталости во время ужина, я едва дождалась, когда же смогу залезть под одеяло и уснуть. Тонкая, чуть ли не прозрачная ткань оказалась удивительно теплой, словно толстое ватное одеяло. Ощущая себя на печке у бабушки, я практически мгновенно вырубилась, успев лишь подумать, что, видимо, и здесь без магии не обошлось.

***

Джантар стоял на берегу реки и отламывал куски от хлеба, который до этого согревала в руках сонная Николь. Она так устала, что некоторое время просто сидела, уставившись в сгущающиеся сумерки, и качала буханку хлеба у себя в ладонях, не замечая ничего вокруг. Ведь так не бывает, что еда из ее рук кажется другой?

Стряхнув крошки с ладоней, он вернулся к лагерю. Не стали ставить палатки, так как неизвестно до сих пор, что же происходит на дороге в Тишинку. Он распределил между собой, Эйданом и Тахиром смены ночного дежурства, забрав себе ночную, когда темнее всего. И направился к остальным под полог.

Николь легла с краю, словно отдельно от всех. Он лег рядом, отрезая ее от равнодушной ночи.

Она казалась тоньше и меньше, чем Акина. Крепко спала, обняв себя за плечи и подтянув коленки. Совершенно бессмысленно ее появление. Нелогичное, странное, ворвавшееся в его жизнь. Она бередила старые раны, будила непрошеные воспоминания. И при этом была другой. Джантар смотрел на нее и признавался себе, что раздумывать над тем, кто и зачем вызвал ее душу в этот мир, хочется все меньше и меньше. Он, конечно, составил себе план, что будет делать после того, как выполнит более важные задачи. Если выполнит…

Он повернулся к ней спиной. Что будет рациональнее – изучить ее, разобраться в истории появления или отпустить? Забыть. И порвать нити из прошлого. Освободиться. Ведь мать всегда приговаривала, что нужно вовремя сжигать старые письма, чтобы на их место приходили новые.

Глава 10

Птицы поют так громко только ранним утром. Я вдыхала горьковатый аромат еловых веток, служивших мне периной, и разглядывала знакомую сложную прическу с бритым затылком.

До чего же они все странные. Одновременно сдержанные и эмоциональные. Уравновешенные и в то же время остро реагирующие, причем не там, где бы это сделала я. Так, словно они кучу эмоций держат под крышкой, и случайные события становятся последней каплей, вызывающей спускание пара. Ртутные шарики, ускользающие от попыток их понять.

Представляю, какая шумиха бы поднялась в моем прошлом мире при появлении кого-либо из другой реальности. А они словно каждый день видят пришельцев, хотя я уже узнала, что это вовсе не так.

– Почему же вы так спокойно отреагировали? – спросила я вчера по дороге у Эйдана.

– Ты не опасна… – Он пожал плечами, словно я глупость спросила. Словно в их мире столько чудес, что подобным не удивишь. Похоже, все окружающее для них делится на опасное и неопасное. На свое и чужое. На врагов и друзей.

Матовый свет утра проникал под полог. Вчера в дороге мелькнула мысль, что здесь наверняка другие звезды, но к вечеру так устала, что никаких сил не было ждать, когда же ночь распахнет свой подбитый искрами бархатный плащ. Я улыбнулась в предвкушении: не в этот раз, так в следующий – звезды нового мира никуда от меня не денутся.

Аккуратно выползла из-под полога и под внимательным взглядом Тахира, дежурившего у вялого костра, взяла чистую одежду и полотенце. Ушла к реке. Хорошо, что из-за кустов меня не видно. Разделась и с головой окунулась в мягкую воду. Ноги не болели, и ступни блестели здоровой кожей. Все-таки правильно я сделала. Они не потеряли из-за меня темп, а я с утра снова готова к пути.

А потом стояла и ждала, когда капельки воды высохнут на коже. Полотенце лежало рядом, но было так приятно ощущать, как ветер собирает сухими губами речные брызги с моего тела, прохладными пальцами гладит по лицу. Вода и ветер. Этим утром я отдавалась им без всяких уговоров. Впускала в себя, купаясь в умиротворении.

Почти не вздрогнула и не удивилась, когда, обернувшись, увидела на пригорке у кустов Джантара с полотенцем в руках. Сама виновата. Отвернулась обратно и спокойно продолжила разглядывать утес. Мне все равно. Черт, мне не все равно, но пусть он думает иначе. Зарывалась пальцами ног в колючий песок и считала удары сердца, шумевшие в ушах. И только я захотела посмотреть, не ушел ли он, что было бы прилично, как рядом со мной упала на землю охапка вещей, а перед глазами мелькнули мужские ягодицы. Обнаженный Джантар пробежал мимо и с разбегу нырнул в воду, снеся с меня всякую видимость невозмутимости. Я аж задохнулась от острой смеси смущения и возмущения. Да как он посмел!

Как ошпаренная, подхватила свою одежду и прижала к груди. Мощным гребками он вспарывал ленивую воду, удаляясь от берега и даже не оборачиваясь.

Аж головой тряхнула: ну вот что на меня нашло? Доигралась?

Торопливо оделась в чистые одежды, стараясь не смотреть в его сторону. Уши горели от непонятного стыда.

Короткий завтрак, едва слышные переговоры мужчин. Я срывала незнакомые цветы и подносила к лицу, пытаясь запомнить аромат каждого отдельно. Лишь бы не смотреть на Джантара, во взгляде которого мне теперь мерещилось ехидство.

И снова петляющая дорога, и снова спуски и подъемы. Поля и рощицы, обрывы и мягкие склоны. Сегодня идти было легче. Словно земля стала мягче. Мы удалялись от реки, чтобы выйти к ней снова уже к вечеру и пересечь беспощадные воды по мосту.

На привале я подхватила сыр с куском хлеба и отошла в сторонку. Уселась на выступающий валун и с наслаждением вытянула гудевшие ноги. Вокруг стрекотали невидимые кузнечики. Тяжелое солнце давило на плечи. Тело отзывалось щекочущими каплями пота, которые тут же срывал шаловливый ветер, бесстыдно проникающий сквозь одежду. Я рассматривала поле, простирающееся по правую руку, и прикидывала, хватит ли мне сил нарвать охапку цветов и сплести венок. Всегда о таком мечтала, и, кажется, не было в прошлой жизни у меня для подобного ни одной возможности.

Мои спутники тоже отдыхали молча. Оттого слишком неожиданным стал напряженный голос Джантара, прошелестевший в такт шумевшей траве:

– Тахир.

– Вижу, – так же тихо ответил тот.

Я не успела понять, о чём они, как шершавая знакомая ладонь накрыла мой рот, предупреждая вскрик, а вторая стиснула поперек талии, прижимая к напряженной груди спиной.

– Тихо, – едва слышные слова коснулись моего уха. Я неловко дернулась и замерла, пытаясь понять, что происходит.

Если не считать теплого дыхания, шевелящего волосы на моем виске, всё вокруг словно онемело. Ни звука, ни шелеста, Рималь, Талиса и Эйдан неслышно опустились на корточки. Их кожаная одежда, скрипучая и жесткая на вид, не издала ни единого шуршания. Я моргнула и перевела взгляд на Тахира. Наклонившись над высокой травой, он медленно вытащил стрелу из-за спины. Куда исчезло его вечно насмешливое гадливое выражение лица? Прищуренные глаза, сурово поджатые губы. Я попыталась проследить за направлением его взгляда, но соседний склон через небольшой высохший овраг был совершенно пуст.

Качалась безмятежная трава, пожелтевшая от солнца, да у подножья рос невысокий кустарник. Солнечные лучи, между редкими облаками, высвечивали небольшие валуны, выглядывающие сквозь белесый дерн. Склон как склон.

– Третий камень, слева от кустов, – голос Джантара был так тих, что по шее мурашки побежали. Словно я не по воздуху услышала невесомые слова, а телом, прижатым к его груди.

Я сразу нашла глазами место, на которое он указал, но понадобилось несколько ударов сердца, чтобы различить зверя, застывшего в тени валуна. Огромная кошка на полусогнутых лапах ловила усами воздух. Я жадно разглядывала невероятное создание. Кошка мягко переступила на лапах, и под шкурой пробежала тягучая волна от мощных плеч до самого кончика длинного хвоста.

Я с восторгом представляла, какой, должно быть, шелковистый мех у дивного зверя, а справа смазанным движением Тахир распрямился и выпустил стрелу. Свистнула тетива, превращая дальнейшее в единый кошмар длиной в один удар похолодевшего сердца. Пятнистая кошка успела в последнее мгновение отвернуться, и стрела глубоко вошла в основание хвоста. Раздалось пронзительное сдавленное шипение. И тут же оба зверя – Тахир и хищник – сделали выпад навстречу друг другу в навязанной борьбе. Молниеносный прыжок через овраг в нашу сторону. Стрела, стремительная выпущенная вслед за первой. Раненый зверь в этот раз был не так ловок, и вторая стрела вошла в брюхо. Но кошка словно не ощущала засевшую в теле смерть и сделала еще несколько прыжков вверх по нашему склону… Еще две стрелы – и восхитительное создание замерло в нескольких шагах от тропы. Неловко распластанные лапы, последние судорожные вздохи. Потускневший взгляд желтых глаз, казалось, смотрел прямо мне в душу.

Я с ужасом пискнула, вырываясь из рук. И едва не упала, так резко отпустил меня Джантар. Со слезами на глазах я чуть не бросилась на Тахира:

– За что?

А он обернулся на меня, и я впервые увидела на его лице чистый отблеск тающего гнева. Не циничная гадкая ухмылка, не липкий оскал – холодное лицо и заострившиеся скулы. И я вдруг ощутила, что он не испытывает ни малейшего удовольствия от убийства.

Я растерянно оглянулась. Они не забавлялись. У каждого в руках было обнаженное оружие, на лицах застыла сосредоточенная готовность. И я снова посмотрела на мертвого зверя, секунду назад нюхающего ветер. А теперь этот ветер бестолково взрыхлял мех и терся о безжизненную морду.

– За что? – непослушные губы повторили бессмысленный вопрос.

Серьезный Тахир подошел к неестественно вытянутой кошке и присел перед ней. Достал тонкий кинжал и принялся что-то резать под челюстью.

Я едва сдержала рвотный порыв. Отвернулась.

– Она подранок. Ее изгнали из стаи. Видимо, она обосновалась недалеко от тропы и стала людоедом. Возможно, из-за нее и пропадали путники.

Джантар стоял рядом, не касаясь меня, и тихо рассказывал. Ирлисы – огромные кошки, обитающих только в Белых землях. Родственники ирбисов, да только с ядовитыми клыками, и живущие глубоко в безлюдных землях стаями. И как нам повезло, что ветер дул в нашу сторону, и ирлис не успел нас обнаружить.

Я все понимала, но это не спасало от слез. Зверь, изгнанный из стаи в края, где нет для него достойной добычи, стал опасен. Но все равно было нестерпимо жаль эту первозданную красоту, лежавшую теперь уродливым меховым кулем.

Джантар меня схватил, чтобы я нечаянно не спугнула ирлиса, который в здоровом состоянии способен был за секунду долететь до нас в несколько огромных прыжков и напасть. Они бы в любом случае справились со зверем, даже напади тот внезапно. Но ирлис мог кого-нибудь поранить.

– От ее яда обычные люди падают практически замертво, да и мы не сразу оправляемся.

– А разве вы не обычные люди?

На мой вопрос все вдруг насмешливо фыркнули. Да что же это я? Сама столько раз подмечала, как они отличаются от других, и ни разу не сделала следующий шаг в своих рассуждениях.

– А я?

– Хотел бы я знать ответ на этот вопрос, – медленно проговорил Джантар, не сводя с меня своего тяжелого взгляда.

Интересно, он тоже стоит и раздумывает, как бы я отреагировала на яд? Ведь Акина была как они. Но я…Почему-то мне кажется, что я другая. Похоже, к той веренице вопросов, что зреет в моей голове, добавился еще один: чем же они отличаются от обычных людей.

– Держи, – сбил меня с мысли Тахир, протягивая склянку из толстого мутного стекла в обвязке, – только аккуратнее, там яд.

Я вопросительно подняла на него глаза. И его удивительно чистое лицо снова заволокла пелена брезгливости и цинизма. Он насмешливо наклонил голову:

– Не благодари. Будет чем задобрить травниц.

И все равно я прошептала «спасибо», неловко удерживая в руках маленькую бутылочку, внутри которой едва заметно перетекала вязкая жидкость. Список нелепых вещей, которые лежат в моей сумке, пополнился.

– Рим! – крикнул Тахир, отойдя от меня. – Пробегись по склону, где-то рядом должна быть лежка.

Рималь, благодушной тенью шедший внутри нашего отряда, легко сбежал по склону, перепрыгнул через овраг и принялся зигзагами исследовать противоположный холм. Интересно, а он какой? Как они, или как обычные люди? Я надеялась в дороге поговорить с ним, но как-то пока не сложилось.

Подошла к осликам, дремавшим позади кустарника. Удивительно меланхоличные животные, безразличные к окружающему миру. Словно на каком-то этапе эволюции они начисто избавились от эмоций, как от лишнего элемента. Джантар боялся, что я спугну ирлиса, но никто даже не дернулся в сторону осликов. Те, и правда, все время либо застывают сонными изваяниями, либо монотонно переступают узкими копытами по дороге. Бесцветные носильщики.

– Рим! – снова крикнул Тахир и вскинул лук. Я обернулась и с ужасом увидела, как он неотвратимо натягивает тетиву и выпускает стрелу прямо по тонкому юноше. Я даже дернуться не успела, как Рималь широко улыбнулся и в тот же момент скакнул влево. Мелкие камни брызнули из-под его ног. Он еще не успел поймать равновесие, как Тахир выпустил уже следующую стрелу, вынуждая мальчишку снова уворачиваться.

– Поднимай стрелы, Рим! Не филонь!

Я просто обессилено опустилась на камень, не в силах подавить ужас. Ведь только видела, как легко подстрелил Тахир стремительного и мощного зверя – что ему мальчишка, цепляющийся руками и ногами за склон. Кусала губы и уговаривала себя – это всего лишь игра. Надо бы отвернуться, но напряженно смотрела и раз за разом с облегчением выдыхала, когда Рималь уворачивался от очередного летящего острия. Ловкий, он словно плясал, не забывая поднимать торчавшие из травы стрелы. Не сразу заметила, что Тахир нарочно берет другие стрелы – они летели как будто медленнее.

Всего лишь игра. Я судорожно вздохнула и постаралась успокоиться. Игра для снятия стресса, вдруг дошло до меня. Я знала, что на дороге есть неведомая нам опасность, но безмятежно шла, а они были готовы каждую секунду ее встретить лицом к лицу. Я и не замечала, в каком напряжении они находились. Кто знает, может, потому что в их отряде была такая обуза, как я. И теперь они спускали накопившийся пар. Тахир как разведчик отвечал за отряд. Сутками бегал вокруг нашего маленького каравана, словно не знал усталости.

– Расслабься, это их любимая забава, – похлопал меня по плечу Эйдан.

«Игры и смерть, как же у вас все намешано», – подумала я, стараясь не смотреть на бездыханного ирлиса. Для меня первая стрела, выпущенная Тахиром, означила конец безмятежности, а для них наоборот – конец напряженности.

Глава 11

Мы остановились на краю ущелья. Где-то глубоко внизу рокотала непокорная река, с которой расстались вчера утром. Высоко, в самом зените, стояло солнце. В нескольких метрах от нас виднелся другой берег с темными елями. Я, Джантар, его друзья и даже солнце и ели – все одинаково вглядывались в темнеющую пропасть, рассматривая искрящееся тело дикой реки. А та красовалась, плясала на мокрых камнях, пенно извивалась и уносила свои воды прочь, к новым зрителям.

Выйти к ней мы должны были еще вчера вечером, но наткнулись на обвал. Через пару часов после встречи с ирлисом горсть камней, брошенная неведомым гигантом, перекрыла узкую дорогу. И небольшой участок пути превратился в утомительную возню. Лишь бы смогли пройти наши серые равнодушные носильщики. Но как ни торопились, как ни старались – ночь легла на наши грязные плечи, когда до моста было еще далеко.

Дорожная пыль, казалось, забилась под одежду и тонкой противной пленкой размазалась по телу. Саднила содранная кожа на руках, болели нечаянные ушибы.

А в конце пути – скромный ужин уставших людей. Без особых разговоров и сидения у костра. Тревожный сон, где мне виделось, как Тахир все быстрее и быстрее выпускает стрелы по прыгающему Рималю. Вчера лишь к вечеру до меня дошло, что ирлис несся прямо на нас с целью убить. Не поздороваться, не покрасоваться. Убить. И Тахир всего лишь напал первым. Мне так было жаль той безмятежности, когда я видела лишь небо, траву, цветы и верила, что в этом мире нет места для сражений. Глупая.

Судя по недовольному виду Джантара, в его голове существовал какой-то график, и мы из него выбивались. Оттого он поднял нас ни свет ни заря, чтобы после короткого завтрака снова двинуться в путь. Дорога до ущелья слилась в одну пелену. Она медленно, но неуклонно шла наверх и больно била по пяткам. Трава теряла свою изумрудную сочность, съеживалась до редких кустов между валунов, покрытых лишайником. И лишь небольшие пятна цветущего вереска украшали выбеленный солнцем край.

Я стояла на краю обрыва и ощущала, что еще шаг – и упаду в бурные воды, которые безжалостно размажут меня о камни. Не потому что река злая, или я неловкая. А потому что снова я источник проблем, и мне постыдно хотелось сбежать от угрызений совести.

Мост был разрушен.

Две пары колонн по обеим сторонам ущелья словно махали друг другу поднятыми руками. А между ними на ветру полоскались обрывки тросов.

Не я разорвала канаты, связывающие два берега, но из-за меня мы стояли теперь на краю ущелья. Злое бессилие и чувство вины.

Мои спутники коротко переговаривались, решая, что лучше: возвращаться назад и порталом перемещаться в другую точку захода в Белые земли, или спускаться вдоль реки до Верхнего брода и терять несколько дней на обход.

Нет никаких гарантий, что другой путь не окажется таким же разрушенным – Белые Земли, как я поняла, славились неожиданными сюрпризами на дорогах, но там был приют охотников, и был шанс, что они содержали дорогу в лучшем состоянии. Вот только это означало, что меня бросят в первой попавшейся деревне. И я трусила. Лучше идти с ними по неведомому краю, чем пытаться найти свое место среди чужих людей.

Вчера утром, когда сворачивала одежду Джантара вместе с жилеткой Акины, поняла, почему так долго не хотела их снимать и почему меня так приветливо встретили на рынке – сложная вязь синей ниткой по краю, мудреные руны на предплечьях, замысловатое тиснение на спинке. Ритмичные узелки и вышивка тонкими полосками кожи по коже. Точно так же выглядела одежда моих спутников. Не простых людей. И, видимо, меня приняли за такого же не человека. Сложно было не догадаться, что они все здесь на особом положении. Одежда Джантара была для меня защитой. Кто знает, как примут меня люди без столь серьезных знаков?

Я пнула мелкий камешек, и он полетел вниз. Если и был всплеск от его вхождения в воду, то все звуки поглотила ворчливая река.

Джантар не скрывал своего раздражения и все же решил продолжить путь вперед до травниц. Незаметно для всех я вздохнула с облегчением. Демон коротко отдал приказ возвращаться караваном назад, чтобы дойти до едва заметной развилки, уводящей влево. А сам остался с Тахиром на краю. Я оборачивалась несколько раз, пока позволяла видимость: Тахир запускал стрелы с привязанными концами веревок на тот берег. Видимо, они оставляли подспорье тем, кто потом будет восстанавливать мост.

Ранний подъем, высокий темп, заданный Джантаром, переживания из-за разрушенного моста, извилистая и тяжелая тропинка, ведущая вниз. Я была измочалена. Моя показная бодрость и желание быть им равной давали сбой. Сложно быть веселой и болтать о пустяках, когда единственная четкая мысль в голове о привале и теплом одеяле. Поэтому я не сразу заметила, куда вывела нас тропка, круто спускающаяся вниз. Долина, спрятавшаяся между невысоких гор, хранила остатки древних жилищ. Брошенное давным-давно поселение с развалинами каменных печей. Тоненькие березки росли между разрушенными до основания стенами. И мы решили на ночевку остаться здесь, хотя был всего лишь ранний вечер.

После ужина мне захотелось побродить. Удивительно, но этот призрак деревни отчего-то вызывал у меня воспоминания о бабушке. Она жила далеко от нас, в краю, где из каждого окна видны горы, стоящие над облаками. Она заплетала мне много косичек и учила печь лепешки в огромной каменной бочке. И я не могла отделаться от мысли, что эти печки слишком похожи на те, из детства.

Я забрела почти на самый край деревни и, наконец, обнаружила почти целую каменку. Сорвала упрямый дерн, примяла настойчивые ветки тонкого кустарника и открыла вечернему свету вполне крепкую печь. Заглянула внутрь – ну точно! Высокий свод над очагом так и просил огня и сдобного тепла.

– Николь? – вырвал меня из фантазий сердитый голос Джантара.

Он высился надо мной мрачной горой. Уставший мужчина, вынужденный возиться с нелепой чужачкой. И мне нестерпимо захотелось сделать для него что-нибудь доброе.

– А хочешь, я тебе лепешек испеку?

– Тут? – в его холодных глазах на долю секунды мелькнул усмешка. – Пойдем, уже темнеет.

Он кивнул головой в сторону лагеря и, не оборачиваясь, ушел. С досадой я стукнула ладонью по старому камню. Ну что же я, право, глупости какие говорю. Совсем забыла, как долго топилась печь, как с утра пыхтело тесто под полотенцем. Долгий процесс, отпечатавшийся в детской памяти лишь самым кончиком, когда к стенкам подготовленной печи уже прикреплялись раскатанные лепешки. Ах, как же чудно потом пахла хрустящая корочка, обжигающая пальцы.

Тряхнула головой и вернулась в лагерь.

Изо всех сил улыбалась людям, расслабленно сидевшим вокруг костра. А внутри ворочалась неуместная грусть. Сколько ни старалась, никак не могла вспомнить лицо своей бабушки. Помню руки, сгорбленную спину над столом. И больше ничего. Мое прошлое напоминало это заброшенное селение. Бесполезные руины памяти.

Я бросала в костер мелкие веточки, заставляя огонь искрить. Наблюдала, как хрупкие рыжие лепестки взлетали к сереющему небу, и подумывала, а не лечь ли спать, когда ко мне вдруг подошел Джантар. Он сел рядом и, наверное, с минуту молчал, не сводя с меня своего тяжелого взгляда, прежде чем спросил:

– Ты все еще хочешь испечь мне лепешек?

Я закивала часто-часто, боясь словами вспугнуть теплый миг. Не спросила, как и где. Подхватила выданную плошку муки, плеснула воды. Я помогала немного с готовкой еды и знала, где что лежит. Соль, масло. Наткнулась на собственную сумку – я же совсем про нее забыла. Отцепила ее от поклажи и принесла к костру. Я не знала, что внутри каждого мешочка, и уж тем более, куда стоит использовать. Но нежно развязывала тесемки и знакомилась с густыми пряными ароматами. Вот это, пожалуй, к мясу будет хорошо. А это к салату… И вдруг из одного мешочка пахнуло знакомым терпким запахом, от которого голова закружилась. Не задумываясь, щепотку кинула в тесто. Я же для Джантара делаю, а запах мне так его напомнил. Острый, злой, обжигающий. И меда сладкого, совсем чуть-чуть, из баночки с восковой крышкой. И немного черных, по запаху напоминающих кунжут семян, наполненных смехом из детства.

Тесто льнуло к рукам. Тугое, как мои попутчики. Доброе, как солнце, последними лучами машущее из-за горизонта. Послушно мялось в руках, а я всё вспоминала его теплые шершавые ладони, и заботу, сдержанную, скупую и одновременно такую щедрую. И вкладывала в тесто всю благодарность, всю нежность, которая рвется из меня, да отдавать пока некуда.

И хорошо так стало. Вся грусть ушла. Я сидела и медленно мяла тесто, пытаясь угадать, где же будет та печь, в которой потом лепешки будем румянить. Но Джантар меня удивил – ушел сначала к кустарнику и долго придирчиво перебирал ветви. Вернулся с охапкой сырого хвороста, а потом сел напротив и начал выстругивать из них палочки. Длинные, прямые, они издавали терпкий свежий запах, когда с них снимали кору. Я все еще не понимала, как эти палочки помогут испечь лепешки, но улыбалась и терпеливо наслаждалась моментом.

Оказалось все просто – из теста катались крошечные лепешки, а потом оборачивались вокруг прутков. Словно шашлык на шампуре. Закутанные в тесто прутики мы разместили над тлеющими углями. Оставалось лишь их поворачивать понемногу, чтобы бока одинаково румянились.

Постепенно наш лагерь в сгущающихся сумерках начал обволакивать восхитительный запах.

И как же было здорово срывать руками обжигающие лепешки смешной формы, разламывать их и вдыхать добрый, насыщенный запах. Я шипела, смеялась, но не могла дождаться, когда они хоть немного остынут. Дула и дула, а после предложила Джантару. Я не сомневалась, что получилось вкусно. Тонкие, хрустящие, как и положено лепешкам без дрожжей.

Джантар не стал их брать. Не сводя с меня задумчивого взгляда, обхватил мои руки и притянул к себе. Наклонился и взял губами теплые куски прямо с моих ладоней. От смущения я не знала, куда глаза девать. И показалось, что все вокруг исчезло.

Неловко вытащила свои руки. Отвернулась, чтобы не видел моих пунцовых щек, и принялась счищать остальные лепешки. Мне почудился едва слышный смешок с его стороны. Вздрогнула от странного томительного ощущения и подскочила на ноги. Ну, где же все, почему не бегут на запах готовых лепешек? А все разошлись по своим делам, Талиса и вовсе ушла на реку. Темнел ее силуэт на фоне молочной заводи. Не глядя, я всучила по несколько кусков слегка удивленным мужчинам и с остатками пошла на берег к одинокой фигурке. Такой вечер хороший, что же она одна? Ветер мягко лежит на долине и почти не шевелится, и даже речка как будто присмирела. После долгой работы с тестом меня переполняла пьянящая энергия, хотелось петь, плясать или хотя бы просто дружно сидеть у костра. Я подошла к Талисе и протянула кусок побольше.

Она дернулась и посмотрела на меня так зло, что я даже растерялась.

– Ну, ты и дура, – вдруг произнесла она и схватила лепешку с моей руки. Отвернулась и снова стала смотреть на реку. Медленно щипала слоистые кусочки, кроша лепешку на землю.

***

Джантар прислонился к стволу дерева и отломил новый кусочек от последней остывшей лепешки. Он любил ночные дежурства, когда вокруг разливается тишина. После вечерних посиделок все расслабленно спали под пологом.

Какая же она восхитительно вкусная. И так напоминает дом.

Николь. Совсем ведь не понимала, что творит. Он в очередной раз убедился, что она совсем из другого мира, где не месят тесто для мужчины и не кормят с рук, когда хотят любовь показать и себя предложить. Он сразу это понял, а вот остальным понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. Девушка, которая пекла лепешки для конкретного мужчины, вдруг понесла их всем остальным. То-то озадаченные были у них лица.

– Джан, для нее это ведь ничего не значит, – подошел к нему нахмуренный Эйдан, отряхивающий руки от крошек.

– Знаю, – усмехнулся Джантар ему в ответ.

– Объяснять ей будешь?

– Не хочу портить вечер. – Джантар хлопнул Эйдана по плечу. – Это просто еда.

И принялся наматывать следующую порцию лепешек на прутья.

От вечернего нечаянного пиршества осталась последняя лепешка, да и та быстро таяла в его руках. Сложно было объяснить, но нехитрая еда, приготовленная на углях, так остро напоминала стряпню матери, что размягчались внутренние узлы. От домашней еды теплело в вечномерзлом углу души, где таилась темная сущность. И такое же ощущение временного освобождения от непрестанной внутренней борьбы, что шла в каждом носителе драконьей крови, возникало от еды, приготовленной руками Николь. Словно внутренний зверь затихал, засыпал ненадолго, давая отдых уставшим нервам.

Глава 12

Я шла к реке мыть руки. За ночь в расставленную сеть Тахира попалась рыба, и я с утра помогала ее готовить, смазывая разделанные кусочки смесью масла и соли. После вчерашнего вечера стена колкого отчуждения, припорошенная вежливостью, между мной и остальными стала подтаивать. Эйдан к лепешкам заварил крутой пахучий чай. Мы сидели у костра под звездным небом, держа дымящиеся чашки, и болтали. Так легко и так просто, словно знакомы друг с другом много лет. И я быстро ощутила – вот оно, время для вопросов. От меня не отмахнутся, а я готова слышать. И первое, что спросила, едва все отсмеялись очередной шутке, – что значит «необычные люди».

– Много столетий назад, когда люди, словно младенцы, еще ничего не знали о мире, жили на берегах рек в соломенных хижинах и ели рыбу, с неба к ним спустился уставший и опечаленный бог-дракон, – начал рассказывать Эйдан, прожевав очередной кусочек лепешки. – Несокрушимый владыка небес предстал перед жителями потускневшим, словно старая медь. В черной бороде прятались жестко поджатые губы, а лоб перечерчивали морщины. Люди приветили грустного бога, одарили всем, чем владели, щедро накормили и напоили, а после разместили в лучшей хижине. Но что дракону скромные радости простых смертных? Лишь шумно вздохнул он и скрылся в хижине. Бог жаждал иного и хотел получить желанное добровольно.

Расстроенные мужчины собрались в доме совета и стали обсуждать, чем же они могут развеселить почитаемого гостя. Ведь тот не случайно пришел в их становище, а значит, именно им нужно найти способ разжечь огонь радости в груди потускневшего бога. Всю ночь просидели они в круге, бесконечно перебирая варианты. Всё казалось недостойным.

Тем временем собрались в соседнем доме девушки того селения. Они не стали обсуждать, как развеселить бога. Будущие женщины, они видели в нем мужчину и знали: единственное, что могут подарить ему – женскую нежность. Доброту и ласку.

Пока мужчины сердито трясли бородами, девушки бросали жребий. Не корысти для, не из тщеславия, не ради народа, а из желания подарить тепло тому, кто когда-то, давным-давно создал их мир. И та, которая вытягивала длинную соломинку, убегала в хижину к богу.

Чернобородый великан с улыбкой встречал каждую. Принимал ласку и нежность и щедро одаривал в ответ. Семь прекрасных юных жемчужин познавали неизведанное удовольствие в его руках, а он терпеливо ждал одну-единственную. Лишь когда в восьмой раз отворилась дверь хижины, к нему пришла она: нежная, как лепесток лилии, чистая, как рассвет, красавица Ани. Ради нее дракон спустился с неба.

Больше не вышла из хижины девушка, не отпустил бог ту, чей огонь сердца вторил его душе.

Мужчины, за всю ночь так и не нашедшие решение, покаянно пришли к хижине с утра, чтобы вымолить прощение у дракона. А тот вышел к ним, держа Ани за руку, сияющий, словно солнце на небесах. Поклонился он жителям деревни, поблагодарил за щедрые дары и, приняв истинное обличие, улетел на небо вместе с избранницей. Лишь выжженный круг остался после него на площади.

А через девять месяцев у семи дочерей народа родились сыновья. Сыновья бога дракона. Ладные мальчишки с рыжинкой в черных волосах.

Через четырнадцать лет в рослых и сильных парнях проснулась кровь бога. Спустился тогда их отец и научил справляться с обретённым внутренним зверем. Вот как отблагодарил бог дракон людей, подаривших ему самое ценное – оставил им защитников, равных которым нет во всем мире. На голову выше остальных, мощные, сильные и мудрые. Ибо только умный сумеет удержать в узде внутреннего зверя. А когда исполнилось сыновьям двадцать один год – в третий и последний раз явился бог-дракон. Вернулся он с сыном от нежной Ани и оставил над людьми императором. А братьев его собрал в Совет Семи.

С тех пор восемь сыновей дракона и человеческих женщин стали править людьми.

Я грела руки об чашку с ароматным чаем, жмурилась от удовольствия и смотрела на незнакомую россыпь звезд. Как это нормально – слушать сказку у костра. И как это невероятно, что сказка была почти былью. От тех семи мальчиков потом пошли великие Семь Родов, чьи предки до сих пор заседают в Совете их страны. Джантар, оказывается, входит в один из тех родов. Мрачный мужчина – пра-пра-пра…пра-внук дракона. Я совершенно не могла воспринять эту информацию.

От восьмого сына вел свою историю императорский род. Равный и все же чуть выше остальных. Неприкосновенный сын Неба.

А еще мне рассказали, что за многие-многие столетия отзвук дракона в крови стал тише. К тому же появились младшие ветви великих. Так что сегодня дервином, то есть носителем крови дракона, мог оказаться не только представитель Великих Родов. И даже не только среди младших родов, коих теперь несколько десятков. Тахир, мало участвующий в рассказе, едва слышно сцедил про мужиков, которые не умеют держать штаны на замке и шляются по крестьянским девкам.

Но только внутри рода знали, как разбудить в мальчике кровь дракона и как научить справляться с внутренним зверем. Чем сильнее был «разбуженный», тем сильнее он позволял становиться зверю внутри себя. Тем могущественнее становился симбиоз обычной и темной крови.

Узнала, что гладкая кожа Джантара без единого шрама – вовсе не результат тщеславия, как я думала раньше. А признак невероятно сильного зверя, который запрятан в прутьях его сердца – регенерация, обгоняющая рубцевание. Оттого и прозвали его Демон. Дьявольски страшный воин, сверкающий алыми глазами, с ранами, затягивающимися прямо в бою – наверно потрясающее зрелище…

Я долго потом не могла уснуть, перебирая собственные наблюдения и накладывая их на новую картину мира. Словно я раньше набрала горсть разрозненных кусочков пазла, а теперь укладывала в стройную огромную картину мира, наполненного странной для меня магией.

И как положено у детей, только что начавших познавать мир, один ответ породил множество новых вопросов. И я шла к реке, не в силах держать расплывающиеся в улыбке губы – такое замечательное состояние предвкушения! Не мир, а карта сокровищ.

Я замечталась и не сразу заметила, что взяла немного правее, выходя не на узкую песчаную краюху отмели, а на седые огромные камни, наваленные вдоль берега. Гладко обтесанные водой, высушенные утренним солнцем, они так и манили попрыгать по ним. Стояла перед ними и примеривалась, как вдруг услышала тонкий, на грани слышимости, звук. Обернулась. Ленивое утро, тихий ветер, стоявшие смирно кусты и нехотя машущие издалека деревья. Послышалось, наверно. Но я прищурилась, позволяя телу сосредоточиться на звуках. Спустя несколько долгих секунд, когда я уже уверилась, что занимаюсь ерундой, по земле прошелестел снова этот неприятный писк.

Наверно надо быть непуганой дурой, как я, чтобы полезть в кусты на поиски странного звука. Только потом, когда события улеглись в сложное запутанное полотно и встали перед глазами, я могла лишь удивленно покачивать головой: а если бы опасность какая была?

Но, видимо, так надо было. Чтобы я промахнулась мимо песчаной полосы пляжа и оказалась возле густых кустов, чтобы задумалась и перестала распугивать округу шумными шагами, чтобы не успела обдумать все и полезла навстречу судьбе.

Судьба встретила меня двумя тусклыми рыжими глазами, тоскливой мордочкой и распластанными лапами. Розовая полоска языка, сухой нос в корках, свалявшаяся шерсть, проплешины… Мозг отмечал все признаки беды, а руки самостоятельно тянулись к котенку, чтобы обхватить дрожащее тельце, удивиться тонкой кожице, сквозь которую ощущались хрупкие ребра, и прижать к моей груди.

Весь мир свернулся в две сверкающие точки в маленьких глазах напротив. Котенок. Размером с крупного щенка. С безвольными лапами и хрупким телом, внутри которого тяжело и быстро бухало сердечко. Меня охватило странное оцепенение. Прижимала к себе затихшего беднягу и словно надеялась скрыть внутри грудной клетки от страшного мира. Пришла в себя, когда малыш, лизнув один раз мои ладони, принялся несколько истерично долизывать остальное. Масло с солью, и, наверно, сок рыбы. Стараясь не растрясти малыша, доползла до берега и зачерпнула воды из лунки между камней. Ощущение беды никак не хотело отпускать. В глазах щипало от совершенно непонятного чувства. Я растерянно гладила малыша по впалым бокам, кутала в одежде, шептала нежные слова.

То, что ему не просто плохо, а катастрофически плохо, поняла лишь потом, когда сидела, зареванная, на камнях, а малыш забылся тяжелым сном, словно сдался. Откуда знания, почему я так ощущаю – не могла дать себе отчета. Инстинкты, наверное. Материнские или животные. И я запела. Тихо так. Сама уже не помню что, но так поют все матери мира детям, болеющим у них на руках. И в нашем мире была только я и неизвестный малыш, доверчиво уткнувшийся носом в мою ладонь. А я словами и простыми мотивами разгоняла уставшее сердце, уговаривала не сдаваться. Ведь я пришла, и все должно быть хорошо.

Нас нашел Рималь, спустившийся за водой, а уже через несколько минут обступили со всех сторон, загораживая солнце, и все остальные. Воздух гудел от тяжелых слов, от гневных и испуганных выкриков. Кто-то дернул меня за плечо, и я завизжала в ответ, оставляя после звенящую тишину. Кажется, даже река на время примолкла.

Я едва понимала, о чем они говорят и что хотят сказать мне. В ушах стучало и нестерпимо хотелось пить, но до ужаса боялась шевелиться. Словно одно движение – и меня вздернут с земли, отнимут маленькую жизнь, за которую я теперь в ответе.

– Николь, – Тахир опустился передо мной на корточки, – он не выживет. Слышишь меня?

Я едва узнавала его. Наверное, потому что смотрела сквозь слезы. Ни тени гадливой улыбки, ни злости, ни презрения.

– Эй, он не жилец. Там в кустах его братья уже мух кормят. Отпусти его. Ты слышишь меня? Их мать выгнали из стаи из-за больных детенышей. А может, хотели убить, да она не дала, видимо, и ушла с ними сама. Понимаешь? Она ушла из стаи ради детенышей, а как поняла, что их не спасти – ушла и от них. Это ее мы встретили пару дней назад. Николь, даже мать от них отказалась, сдалась. Потому что тут ничего не поделаешь. Отпусти его.

Он все говорил, говорил. Как с больной. А я и была больная. Я словно стала болеть вместо малыша. Лоб пекло, живот крутило. Но я старательно прятала на груди малыша и мотала головой. Не могу, понимаете вы все, не могу отпустить. Он же врос в меня. Да, я сама не понимаю, как. Я же дышу за него, как же смогу его отпустить.

Потом со мной говорил Эйдан.

– Николь. Это ирлис. Он вырастет в огромную зверюгу с ядовитыми клыками. Такие почти не приручаются. Даже сильные охотники не связываются с ними…

Я послушно кивала и продолжала дышать вместо малыша. Вдох-выдох под мерное журчание слов.

А потом пришел Джантар.

Я не видела его, ощущала, как он мрачно стоит надо мной и готовится. Мы оба знали, что произойдет дальше – разрушение иллюзий. Я ведь ни на секунду не забывала, кто мой хозяин. Наслаждалась жизнью, но непрерывно ощущала тонкую нить, идущую от моего горла к его рукам. И он пришел дернуть поводок, ибо я перестала делать то, что ему нравится.

– Николь, пора выдвигаться. Ты не можешь его взять с собой. Даже если он каким-то чудом выживет – он опасен. Ирлисы не подчиняются людям и, вырастая, загрызают насмерть…

Тяжелая минута молчания. Я уже слышу свист заносимого хлыста и вжимаю голову в плечи. Ну, давай…

– Николь, отпусти детеныша и иди за мной. Приказ. Выдвигаемся дальше.

Вот он – удар и раздирающая боль. Не в теле, в душе. Мои руки разжимаются, и малыш съезжает по коленкам прямо на землю. Слабый, он не сразу понимает, что происходит. Лапой цепляет штанину, пытаясь подняться. Едва слышно мяучет и требует вернуть себя в тепло и покой. А я встаю. И, не имея права даже оглянуться, иду вслед за Демоном. Тело идет, а сердце остается там, на берегу дикой речки. Руки зябнут, и меня трясет. Во рту мерзкий привкус предательства. На теле кандалы, заставляющие меня двигаться и рассыпаться одновременно.

Видимо меня очень долго пытались уговорить. Костер потушен, вещи собраны, ослики нетерпеливо переминаются в ожидании дороги. Пристраиваюсь около хвоста третьего серого носильщика. Безропотные скотины в сборе. Эйдан протягивает мне завернутый в листья кусок рыбы, но из меня вынули все кости, и я лишь равнодушно смотрю мимо еды вниз на землю. Какая, к дьяволу, рыба, если в моих ушах до сих пор стучит рваным ритмом сердечко малыша.

Вяло отмечаю, что веду себя истерично и некрасиво. Они правы, ирлис не домашняя зверюшка, да и они здесь не на прогулке. Нужно спешить вперед, а не хороводы водить вокруг безнадежно больного малыша. Все верно, все логично и так неправильно. Я что-то ценное оставила внутри того детеныша, и если уйду – больше никогда не стану собой. Вот только мне не разрешали говорить. Да и если бы разрешили – я бы не смогла объяснить.

Лишь вздрагивала, ощущая, как малыш меня зовет. Не маму – именно меня. Хотелось зажать уши, да понимала, что это не поможет.

Последние минуты привычных сборов, и наш караван тронулся. Все шли, как обычно. Изредка поглядывали на меня. А я переставляла ноги, понимая, что еще немного – и тело разорвет между двумя струнами: одна идет к ладони Джантара, другая – к сердцу детеныша. И не станет Николь.

– Ты гляди-ка, ползет! – вдруг воскликнул Тахир, по обыкновению забравшийся на пригорок вдоль дороги, – во дает, зверюга!

Караван от его слов сбился с шага, еще немного прошел и остановился. Все развернулись, разглядывая нечто позади меня. Я же даже на это не имела права. Стояла вместе с осликами и смотрела куда-то неопределенно в землю. Как же я ненавидела в этот момент эту чудовищную связь, делающую из меня игрушку, марионетку.

Тахир сбежал с холма и присел на корточки передо мной, ловя мой взгляд. Присвистнул и обернулся к Джантару:

– Уже идет привязка, на ее глаза глянь.

Тот в несколько мощных шагов подошел ко мне. Обхватил мое лицо ладонями, жестко, причиняя боль.

– Смотри на меня, Николь, – его слова лупили по мне, словно пощечина, оставляя мерзкий привкус металла во рту и звон в ушах. Темные глаза заслонили весь мир, утягивая в омут едва сдерживаемого гнева:

– Дьявол, – выругался Джантар мне в лицо и оттолкнул. Я пошатнулась и обессилено опустилась на дорогу. Боялась оглядываться, но знала – малыш и правда полз ко мне. Я ощущала всю его боль, пыталась взять ее на себя, но не справлялась. Вдруг Джантар вытащил кинжал и двинулся по дороге обратно, исчезая с моего поля зрения. Но я и так знала, что будет дальше – он решил убить детеныша. Воин, привыкший решать проблемы мечом. Я безропотно сидела в пыли и ждала. Ждала, когда же он вонзит клинок в мое сердце.

– Джан, это сломает ее, – вдруг раздался мрачный оклик Тахира, – они слишком сильно сейчас слиты, она не умеет еще разделяться.

В ответ раздался рык, полный гневного бессилия. У меня заложило уши: от страха, от ненависти к тому, кто позволяет мне жить лишь в строго отведенном сценарии, от ожидания смерти, которая произойдет внутри меня, как только клинок пронзит тело малыша. Тахир прав. Я слабо понимаю, что происходит, и как такое возможно, но сердце ирлиса стучит вместе с моим – часто и одновременно тяжело.

Ту-тум, ту-тум.

– Николь! – от рыка Джантара птицы вспорхнули с ветвей испуганной стаей.

Я обернулась, едва различая его сквозь слезы. Он ни слова больше мне не сказал, его ноздри раздувались от бешенства, как никогда остро я ощущала, что он готов мне шею свернуть. Но вдруг давящая сила, заставившая меня бросить ирлиса, исчезла. И я не стала ждать, когда он передумает, едва слышно пискнула:

– Спасибо. – И бросилась обратно по дороге к едва видному распластанному комку шерсти.

Малыш последние силы отдал в попытке меня догнать. Я отвернулась от него, бросила, а он все равно полз за мной. Не чуя под собой земли, не обращая внимания на натруженные ноги, летела к моему маленькому комку счастья, а когда подняла безвольного малыша – разрыдалась от облегчения. Ирлис тихонько лизнул меня шершавым языком и затих. Даже глаза не открыл. Чудо ты мое.

Обратно возвращалась под тяжелыми взглядами. Им не понять. Я больше не одинока.

Следующий переход практически не отложился в памяти. Я смотрела по сторонам лишь с одной целью – следить за дорогой, чтобы не упасть. Все мое внимание было на малыше, тяжело дышавшем в моих руках.

Стена между мной и остальными, подтаявшая вчера от лепешек, выросла в удвоенном размере. Просто я перестала быть неопасной. Пока была игрушкой, удобной и забавной, не переступающей очерченные линии допустимого поведения, со мной обращались почти как с равной. А сейчас иллюзия исчезла, маски вежливости спали, обнажив недоверие, презрение, насмешку. Друзья Джантара отражали его эмоции, подчеркивая мой статус – я собственность, я игрушка. И раз хозяин в гневе, то и они вторят его едва сдерживаемому бешенству. Ведь милая игрушка немыслимо как вдруг отыскала прореху в клетке и смогла найти способ не подчиниться. Сделать все по-своему.

Никто со мной не разговаривал. Вал обиды и подозрительности настолько накрыл меня, что даже стало казаться, будто изменился темп движения. Удобный ритм, к которому я уже привыкла за несколько дней, вдруг ускорился, выбивая из меня остатки дыхания. Той самой шалью с рынка я примотала к себе котенка, боясь его уронить, а потом долго еще пыталась догнать ушедший далеко вперед караван. Никто помог. Не подождал. Лишь Тахир, бежавший по гребню холма, оглядывался на меня и сверлил тяжелым взглядом.

Я нервно хохотнула, припоминая слова Талисы о моем виде побитого котенка. Что бы она сказала о нас теперь? А, малыш?

Нужно дать ему имя. Но пусть сначала поправится. Нечего старухе смерти выдавать карты в руки.

А вот мне нужна дополнительная информация. И срочно. Кто бы мне объяснил, почему я подошла за ней к Тахиру? К самому злому и циничному из всех, кто с первой секунды показывал мне свое отношение и не менял его. Я для него шлюха с лицом Акины. Может, потому что он единственный был честен со мной? Сразу показал мне место в этом мире, а не смущал терпкой смесью заботы и отчуждения, не забывая натягивать поводок, как делал Джантар?

А может, потому что видела в нем охотника, знающего про диких зверей больше остальных.

Или все дело в том, что Тахир – единственный, кто смотрел на меня, не игнорировал?

Не знаю.

В жизни бы не подошла к нему с просьбой, если бы не острая необходимость спасти детеныша. Ведь я совершенно не знала, чем могу помочь. Ласка и нежность – это лишь верхушка айсберга. Одними поглаживаниями тут не справишься.

Подошла на привале, вздрагивая от тяжелой атмосферы.

Тахир совершенно бесцеремонно подхватил малыша и стал крутить. Я чуть не заорала на него, мне казалось, он его просто сломает. Но терпела, кусая губы. Он вернул его мне и вздохнул:

– Без понятия, на чем еще душа держится. Может, и на вашей привязке. Не мучила бы ты его, отпустила. Не вытащишь, да и себя погубить можешь.

– Помоги, – выдавила сквозь пересохшие губы.

– Должок за тобой будет, – на его лицо снова вернулось глумливое выражение.

Я, не моргая, смотрела в его глаза. Оба ведь понимаем, что мне нечем расплачиваться в этом мире, кроме как телом. Тахир усмехнулся и кивнул, не дожидаясь ответа:

– Дотяни до вечера, я насобираю кое-чего для отвара. Попробуем отпоить. Дыши за двоих, Николь.

И он легко поднялся и ушел вперед по дороге. Бессменный разведчик, которому я буду должна. Гад, который точно знает, что сейчас происходит между мной и детенышем ирлиса. Я дышу за двоих, я иду за двоих. Так тяжело мне не было даже в первый день похода. И больше всего я сейчас боялась, что пропущу, когда крохотное сердце устанет биться.

Под молчаливое неодобрение я периодически сбегала к реке и смачивала платок, который прикладывала к мордочке малыша. У него не было сил пить, но я ощущала, как он тихонько посасывал мокрую тряпицу.

Я даже проглотила остатки гордости и подошла к Джантару за той самой волшебной мазью, но он лишь досадливо дернулся:

– Не поможет.

А потом тяжело вздохнул и спросил:

– Тебя же к травницам могут даже не пустить, ты это понимаешь? Чертова дура.

Я вжала голову в плечи и вернулась в конец нашего каравана. Я все понимаю, в этом-то и проблема. Вчерашнее детство развеялось с утренней росой. Обрушилась жизнь с ее выбором. А у меня нет правильных решений, как и у Джантара.

От этих мыслей глаза помимо воли набухали тяжелыми слезами. И страшно стало. Что же я натворила?

***

Джантар шел впереди всех и высматривал едва видную тропу к броду, заросшую за ненадобностью. Теперь стало понятно, отчего прервалась связь с травницами. Мост обвалился, и путники поворачивали налево, к Верхнему броду, а по дороге нарывались на гнездо ирлиса. Хищник обычно не нападает на людей, избегает ненужных схваток, но тут все одно к одному: лишенная стаи, с больными малышами, самка нападает на первого человека, видя в нем угрозу, и, вкусив человеческую кровь, становится людоедом.

Демон злился. На себя, на Николь, на всю ситуацию в целом. Джантар был уверен, что единственная причина, из-за чего он уступил девушке – хлеб, который они преломили накануне. В груди клокотало раздражение. Чертова девка, в очередной раз ведь смешивает все планы. Вроде ничего особого не делает, мирная, безобидная… а злость на Николь только множится. С самого первой минуты ее появления.

А всё потому, что напоминает Акину, и при этом совсем другая. Смотрит как на врага, а потом своими поступками душу вытягивает. Муторно становится. Ведь в сердце, где после смерти Акины был ноющий изредка рубец, с появлением Николь набух болезненный нарыв. И такое либо вырезать на живое, либо выжечь. Либо убрать прочь с глаз, либо… И ведь она, как наваждение, как безумие, которому хочется поддаться, проверить – а как оно будет? Каково сжимать ее в объятьях?

Это ли не наказание богов? Понять бы еще, в чем провинился перед ними.

А она… пусть лучше смотрит, как на врага. Пусть держится в стороне, глаза отводит. И пусть больше не печет своих лепешек. Так легче.

Джантар снова оглянулся на Николь. Осунулась, взгляд потухший. Идет, еле переставляя ноги. Но молчит. Ее выбор. Хочет играть по-взрослому, пусть несет выбранную ношу до конца. А он будет нести свою – саму Николь, хоть она этого и не понимает. Не возьмут к травницам, будет искать ей другое место. Или не будет… оставит подле. Джантар досадливо скривился.

Она словно не видит границ, не видит преград. «Ничего не боится… кроме меня», – невесело усмехнулся Джантар. Взламывает реальность, а глаза такие невинные. Как вот с этим ирлисом. Откуда ей знать, что существует целая наука по привязыванию зверей к хозяину. Охотники северных гор, откуда родом Тахир, тратят многие месяцы, чтобы сломить дух обычных хищников, проще и слабее, чем ирлис. Через голод, избиение, плен, чтобы единственное, что осталось в мире зверя – рука человека, дающая и карающая. Наказывающая и ласкающая. И в конце ломается зверь. Открывает душу и сливается с хозяином. Отдает себя в вечное рабство, теряет право на собственную жизнь и свободу. Не каждый зверь идет на такое – иногда выбирает смерть вместо рабства.

Особое положение в обществе занимают охотники, получившие себе такого верного питомца.

И тут пигалица, которая ни дьявола не знает в этом мире, сходу привязывает к себе ирлиса. Ядовитого, мать его, ирлиса из Белых Земель. Кому расскажи – не поверит. И сомнений в этом нет никаких – ее прозрачные глаза полны рыжих всполохов. Ирлис уже отдал нити своей жизни в ее руки. Нелепое стечение обстоятельств – детеныш так обессилен, что он, видимо, инстинктивно отдался Николь, лишь бы выжить. Впрочем, вокруг нее все сплошное «нелепое стечение обстоятельств».

Джантар частенько возвращался в мыслях к тому злополучному дню, когда она появилась в теле его игрушки. А может, там и нет никакого умысла? Может, задача у помощника садовника была лишь выманить Джантара взломом печатей, а попытка оживить сьяринту – его личная прихоть? Может, он решил воспользоваться поводом и вкусить недоступную простым людям ненасытность суккубы? Интересно, тогда откуда он камень души такой странный взял. Хотя чего только не продается на обычных блошиных рынках. Представить, что парень купил по дешевке никому не годный камень душ, а потом, взломав печати, решил воспользоваться моментом, было проще, чем гадать, кому понадобилась такая нелепая девчонка, как Николь.

– Ты уверен? – спросила его непривычно молчаливая Талиса.

– Нет, – ответил Джантар.

Его жизнь разлеталась на тысячу осколков, и он ни в чем теперь не был уверен.

Глава 13

Вечером был кризис. В какой-то момент мне даже показалось, что сердце замерло – на несколько секунд остановилось биение внутри малыша. Помог Тахир, сидевший рядом. Жесткий удар точно в центр хрупкого тела – и я снова подхватила рваный ритм, наполняя его всей доступной мне силой. Даже вскрикнуть не успела.

Тахир по дороге, криво усмехаясь, объяснил про привязку. Оказывается, мои ощущения, что я дышу за малыша, – вовсе не красивая метафора. Он несколько раз предлагал мне «отцепиться», «отпустить», но я упрямо мотала головой и изо всех сил представляла, как от меня идет сила к детенышу. Фантазировала и одновременно верила. Мне ли не верить в чудеса? Всю дорогу сжимала зубы и представляла, как от меня льется нечто неосязаемое и наполняет котенка. А после кризиса явственно ощутила, что всё будет хорошо. Словно сорвала жизнь детеныша с чужого крючка.

Всю ночь потом сидела и наглаживала мерно сопящего малыша. Кто бы мог подумать, что из всех мне будет помогать именно Тахир? Я налила в ладонь отвара, который он приготовил, и подсунула под нос малыша – тот дочиста вылизал, по-прежнему не открывая глаз. Целую кружку за ночь в итоге вылакал. Я улыбнулась: пора придумывать детенышу имя. Тревога постепенно отступала, избавляя плечи от гнетущей тяжести. Я блаженно повела плечами.

– Эйдан, – шепотом позвала дежурившего мужчину, – я всё думаю о той легенде про сыновей бога дракона. Там говорилось про мальчиков, а как же Талиса?

– Если рождается двойня, то девочка из такой пары тоже может пройти обряд пробуждения и стать дервином, – усмехнулся Эйдан и потрепал спящего ирлиса, – Николь, попробуй хотя бы немного вздремнуть.

***

Имя я не смогла придумать даже тогда, когда на горизонте возникла россыпь приземистых строений в кольце толстых стен. С нашей высоты была видна густая шапка плодовых деревьев, ровные ряды посадок, утоптанная тропка к реке. За прошедшие три дня детеныш пришел в себя и уже вполне осмысленно оглядывал окрестности со спины ослика. На привалах смешно ковылял между нами и тыкался мордочкой во все ладони. Копошился, жмурился от перепадавших ласк. Сколько бы мои спутники ни хмурились – оставаться холодными и равнодушными перед умильным мохнатым малышом у них не выходило. У мелкого ирлиса получилось завоевывать их сердца гораздо быстрее, чем у меня. Вчера вечером даже Талиса оттаяла и долго тискала звереныша. Но больше всех с ним возился Тахир. Кормил рыбой, таскал на плече. Эйдан пошутил, что тот слишком сильно любит зверей, потому на людей у него уже не достает тепла.

Когда малыш окреп – обработали мелитной мазью его потрескавшийся нос и лопнувшую кожу на лапах. Оказывается, использовать такую смесь можно, когда внутри организма есть резерв на столь быструю регенерацию. И я могла убить детеныша, нанеся ее во время кризиса.

Предвидя длинный пологий спуск, я отпустила ирлиса побегать. Задорно задрав хвост, тот рассекал траву, передвигаясь мелкими прыжками. Гонялся за бабочками, совал нос в каждый куст, в общем, вел себя как самый настоящий бесенок. Я была за него очень счастлива и не стала волноваться, когда он скрылся с глаз на подходе к приюту. Шестым чувством ощущала, что с ним все в порядке. Подумала, может, так лучше, чем сразу пугать травниц новым соседом.

Толстые стены и группа приветствия у полуоткрытых ворот. Длинные мешковатые платья неопределенного цвета, платки на головах. Я не сразу поняла, что не так – лица улыбаются, а глаза мертвые. Тщательно выстроенные улыбки не могли меня обмануть, чем ближе подходила, тем острее ощущала – у вежливых травниц, стоящих ровной линией, дыры вместо сердца. И это с ними мне предстоит жить? Уже зубы сводит от жуткого несоответствия доброжелательных масок и равнодушных глаз. А издалека всё казалось такой сказкой. Лубочной картинкой.

Учтивые поклоны, обмены приветствиями. Я стояла позади всех и ощущала себя как в дурном спектакле, роль в котором мне забыли дать. Неужели никто не видит, насколько мертвые женщины перед ними?

Мои спутники спросили про Верину, а когда узнали, что той нет, отказались заходить. После рассказа Джантара о цели визита я и вовсе стала ощущать себя вещью, которую бесцеремонно рассматривают. Настоятельница, мощная женщина с тяжелыми руками, повертела меня за плечи и мотнула головой своим сестрам. Кошмарные куклы с натянутыми улыбками подхватили мои вещи и ушли.

Настоятельница с доброжелательностью, от которой сводило зубы, поклонилась всем и тоже скрылась за воротами, оставляя меня прощаться. По спине прокатился холодок.

Я не хочу здесь оставаться. Вот только кому сказать об этом? Грудь укололо тоской и безнадежностью.

– Не волнуйся, он нагуляется и прибежит, – сказал мне Тахир, мазнул равнодушно по мне взглядом и отвернулся, отходя к осликам.

Талиса махнула рукой и ушла вслед за братом. Смешно смущающийся Рималь обнял неловко и пожелал удачи. Эйдан похлопал по плечу и обещал навестить.

Все уже давно скрылись за поворотом дороги, а Джантар все стоял передо мной. Не в силах больше выносить затянувшееся молчание, я тихо попрощалась и отвернулась, чтобы он не увидел наворачивающиеся слезы.

– Николь, постой, – окликнул меня Демон, удерживая за руку.

Криво усмехнувшись, он отдал мне знакомую жестяную баночку с мазью и перевязь с кинжалом. Тем самым, которым когда-то велел ударить в ногу. Помог закрепить на поясе, обжег тяжелым взглядом, провел ладонью по щеке и ушел, не прощаясь. Вот и все.

Я долго стояла около полуоткрытых ворот. Хотелось вопреки всем доводам разума плюнуть на всё и побежать вслед за ними. За теми, с кем провела столько дней и ночей. За теми, чьи сердца так и остались за толстой стеной. Потому что у них были сердца, в отличие от травниц. Я не обижалась на скомканное прощание. Всем было неловко, и они просто не скрывали этого, стремясь перескочить через неприятную ситуацию поскорее. Это честнее, чем мертвые улыбки сестер.

– Заходи, – раздался сзади ровный голос.

Обернулась. За створку ворот держалась настоятельница. В этот раз никаких масок. Лишь усталое безразличие. Внутри что-то болезненно сжалось от дурного предчувствия.

– Хорошо, – я постаралась ответить ровно, не показывая свои эмоции, и уж тем более страх.

Вошла внутрь и содрогнулась от неприятного лязгающего звука захлопывающихся ворот.

– А как же ирлис, – встрепенулась я.

– Нора впустит, – не мигая, ответила мне настоятельница, махнув рукой на сестру, неподвижно сидевшую в смотровой башне.

Настоятельница, представившаяся Сартой, привела меня на кухню. Огромное мрачное помещение с выскобленными столами. Сдала на руки точно такой же безразличной сестре по имени Мадин, и оставила на ее попечение. Вот так буднично и ошеломляюще быстро я сменила ветер, дорогу и свободу на мрачные стены обители, полной равнодушных женщин с безжизненными глазами. Я не успела прийти в себя, как уже была приставлена к работе. Никакого знакомства, никаких приветствий. Вот тряпка, а вот грязь. Почему я решила, что мне дадут хотя бы пару дней на то, чтобы освоиться?

Встречающиеся мне сестры в одинаковых мрачных платьях совершенно не реагировали на меня, и это удивляло больше всего. Будто я здесь уже много лет, а не пару часов. Мне все больше и больше хотелось подойти к ним и встряхнуть за плечи. Как можно быть такими безразличными?

А после нескольких часов безостановочного труда впала в странное оцепенение и перестала чему-либо удивляться. Мыла, резала, помогала готовить, убирала и снова мыла.

А внутри ворочался страх за ирлиса. И потому что он так и не появился, и потому что мог в любой момент прибежать. «Малыш, – мысленно умоляла я, – ищи свою стаю, не нужен тебе такой дом». Джантар предупредил настоятельницу о моей привязке, и та заверила, что в этом нет никаких проблем. Но мне стало казаться – обитель травниц не самое подходящее место для мелкого бесенка.

«Ищи свою стаю, малыш», – раз за разом посылала я детенышу мысль, надеясь, что он услышит меня и поймет.

Завтра уйду, решила про себя, и успокоилась.

Скажу, что это недоразумение, заберу вещи и покину кошмарное место.

Глава 14

В конце дня Мадин велела мне разнести подносы по кельям, где лежат немощные обитатели приюта. Узкий коридор. Крошечные комнаты. Безразличные старушки, смотрящие в потолок. Может, я накручиваю себя? Может они просто все уставшие от жизни женщины, которые выбились из сил от работы? Может, я просто слишком не хотела расставаться с моими спутниками и теперь воображаю себе лишнее? Ищу зло там, где его нет?

Вот сейчас разнесу подносы и пойду искать детеныша. Все, последняя дверь, тяжелый засов.

В невзрачной комнате, похожей на каменный мешок, на досках и соломе лежала старушка. Без ноги и со страшным шрамом на бледном лице, словно пеплом подернутым. Сквозь седину волос просвечивала серая кожа, а воздух был наполнен кисловатым запахом старческого тела. Я хотела было поставить поднос да уйти, но из-под седой пряди на меня вдруг глянул живой цепкий глаз.

– Новенькая? – отразился от стен хриплый шепот. Старуха пыталась меня разглядеть в тени дверного проема. Я кивнула.

– Ну и дура, – презрительно сцедила одноглазая старуха. Я невольно поморщилась: в который раз уже слышу подобную фразу. Подошла к столу и поставила поднос.

– Акина? – старуха вдруг вскинула руку и вцепилась узловатыми пальцами мне в предплечье.

– Нет, – я попыталась вывернуться из болезненного захвата. Откуда только столько сил в безобидной калеке? Но старуха даже не обращала на мои попытки внимания, крепко держала и внимательно разглядывала:

– Конечно, не Акина, я стояла у ее погребального костра. Ну-ка, наклонись, – она дернула мою руку вниз, вынуждая подчиняться. Спорить с дурной старухой совершенно не хотелось.

– Имя Джантар тебе о чем-то говорит?

– Он меня сюда и привел.

– Рассказывай, – она, наконец, отпустила мою руку, а сама попыталась подтянуться и сесть. Помогая ей устроиться удобнее, я кратко рассказала о своих нескольких днях в этом мире. Настолько сильный был контраст между ней и прочими обитателями, что я совершенно не подумала что-либо скрывать. Она слушала, прищурив глаза, и что-то бормотала про себя. Не удержалась, даже посетовала на сестер, которые отобрали специи старика Цзя-Иня. Старуха в ответ задавала странные вопросы, а потом хитро улыбнулась:

– Ну-ка, покорми немощную старушку.

Я потерла предплечье, где наверняка после ее хватки останутся синяки. Это она-то немощная? Но, ни слова не говоря, отломила кусок от краюхи и протянула ей. Взяла плошку и принялась медленно кормить супом с ложки. Что за игру ты затеяла, женщина с живым глазом?

– Спасибо, порадовала ты меня, теперь и умирать не жалко.

После еды ее лицо порозовело, даже морщины будто разгладились.

– Откуда вы знаете Джантара? – спросила я. Отставила пустую тарелку и вложила в морщинистые руки чашку с чаем.

– Училась вместе с ним, а потом воевала рядом, – она не то закашляла, не то засмеялась, брызгая слюной, – что, старая больно?

Я смутилась. Старушка угадала мои мысли.

– Девонька, мелитной мазью пользоваться приходилось? – спросила она, шумно прихлебывая чай.

Я кивнула, вспоминая некстати ладони Джантара.

– А из чего ее делают, знаешь?

– Нет.

– Еще бы, – фыркнула она, – никто не знает. Секрет травниц. Черта с два они кому-то расскажут, что держат дервина взаперти и цедят кровь, доводя внутреннего зверя до крайности. Обработанная после особым способом, она становится концентрированным чудом регенерации по баснословной цене. А вместе с драконьей кровью тело покидает наша сила. Уходит сама жизнь.

Я ошарашено смотрела на сморщенную старуху. Наконец вспомнила!

– Верина?

На привале ведь несколько раз упоминали, что их общая подруга Верина теперь живет у травниц.

– Видать, не забыли про меня. – Она странно улыбнулась.

– А… – я невольно перевела взгляд на обрубок ноги, соображая, что именно хочу спросить

– Нет, на кой им меня калечить. Такая раскрасавица я уже сюда пришла, только посвежее. Ногу я оставила смерти в залог в той самой бойне, которую Акина и не пережила.

– У меня не будет двух лет? – спросила я, осененная страшной догадкой. Иначе бы меня не подпустили к секретам травниц.

– Нет, уже сегодня с закатом поставят печать, убивающую эмоции, а там и сама не захочешь уходить.

– Но зачем?

– Говорят, нельзя жить в Белых Землях с эмоциями, мол это открывает дверь в душу для демонов и бесов. Верят, что отсутствие эмоций защищает их и всю обитель. А потом научат улыбаться всем вокруг, и никто ничего не заподозрит.

Старуха вздохнула.

– Я всегда считала, обычные жители покинули эти края из-за отсутствия порталов. И только здесь узнала, что жизнь в Белых землях потихоньку сводит с ума простых людей. Появляются неконтролируемые приступы агрессии. Одолевает беспричинная тоска. Человек словно теряет контроль над собой. Только дервины ничего не замечают. Вот и нашли способ травницы не покидать земли, полные редких, чудодейственных трав. Клеймо, стирающее умение чувствовать, сопереживать, печалиться или сердиться. Любить.

В ушах повторился лязг закрываемых ворот. Вот оно значит как. Надо бежать, и сейчас же. Хотя, подозреваю, меня не выпустят. Это внутри я могу ходить где угодно. Знают просто, что завтра стану как все. А захочу уйти – наверное, даже к воротам не подпустят. Я погладила кинжал, скрытый в одеждах. Буду драться. Лучше смерть, чем такая жизнь. Я посмотрела на старушку.

– Я могу чем-то помочь? – спросила и сама себе не поверила.

Старушка хрипло рассмеялась:

– А кинжальчик мне оставь – будет, чем масло на хлеб намазывать.

Я невольно похлопала по правому боку, где, на мой взгляд, совершенно незаметно в складках одежды висел кинжал Джантара в ножнах. Вот тебе и одноглазая старушка. Сидит, ехидно на меня поглядывает из-под седой пряди. Верина спрятала кинжал в соломе и вдруг забормотала скороговоркой, сжимая мою ладонь.

– Слушай внимательно. Сейчас возьмешь поднос, отнесешь на кухню и попросишься в туалет. Зайдешь в крайнюю кабинку справа. Лицо сделаешь самое беззаботное. Заходишь внутрь – у задней стенки доски шатаются, сильно не приколочены. Тихонько отодвигаешь и бочком вдоль стенки до канавы идешь. Нырнуть придется. Под стеной решетка, да не до конца. Как проплывешь – сразу вылезай и беги. Беги что есть силы. Гнаться будут. Дорогу не выбирай – точно нагонят.

Я ни черта не понимала, но кивала. Голова шла кругом. Она притянула к себе и зашептала на ухо. От нее несло кислятиной.

– Передай Джантару, что я отдала ему долг жизни. Пусть помнит Верину добрым словом. А тебе, девочка, нужно к джамалиям. Запомни, к джамалиям. Ищи их в южных пустынях.

Раздался низкий гул.

– У тебя больше нет ни секунды! – Она вдруг оттолкнула меня. – Это гонг к вечерней трапезе. Беги, дурочка…

– Я ему все расскажу, мы вернемся за тобой, – прошептала я, вскакивая с досок.

Старуха поморщилась, словно не поверила моим словам:

– Не страшно проиграть, страшнее сдаться, – прошептала она, – беги немедленно!

И обессилено свалилась на постель. Словно и не было живой цепкой калеки. Тусклый взгляд, нитка слюны. Я отшатнулась. Мне померещилось? Второй раз загудели стены от удара гонга. Я встрепенулась и, больше не раздумывая, бросилась прочь из странной комнаты с кислым запахом, прочь из жуткой обители травниц.

Бежать. Бежать. Бежать.

Все как рассказала Верина. Лаз через заднюю стенку туалета, щель между зданием и стеной, до канавы вдоль сараев. Нырок и поиск дна, где должна быть дыра между решеткой и песком. Воздух закончился раньше, чем я успела нащупать спасительный лаз. Темные круги перед глазами и попытки откашляться. Одежда липнет к ногам. Но каким-то чудом не свалилась обувь.

Бежать.

Темнеет. И я бегу, куда глаза глядят. Содрогаясь от ужаса. Все происходит так быстро, но успеваю понять, что впереди безлюдные земли, полные хищников. А позади тоже хищники, только человеческие.

Ноги подворачиваются на камнях, разъезжаются на траве. Ветки цепляются за одежду, дерут волосы, встают непролазной стеной враждебного кустарника. Но я несусь вперед в надежде, что поступила правильно. А кровь стучит в ушах от переполняющего страха.

***

Сарта не спешила. Дуреха таки умудрилась сбежать, да вот деваться ей некуда. Бежит к обрыву и глупо надеется спастись. Они с сестрами шли раскрытой цепью, зажимая беглянку в тиски. Все уже было не раз. Сколько их, таких вот сданных равнодушными родственниками и пытавшихся сбежать? Задача простая: довести до обрыва, поймать, связать, отвести назад да поставить клеймо. Проникшая в кожу особая смесь выжжет напрочь все эмоции, и больше не будет глупых мыслей о побеге.

А новенькая бежит, никуда не сворачивая, четко в западню.

Вот и все. Тоненькая фигурка закачалась на краю обрыва. Заметалась, увидела, что деваться больше некуда, и замерла, встав лицом к преследователям. Сарта с сестрами шла медленно, привычно растягивая губы в улыбке. Вросшая маска доброжелательности и безразличные глаза. Они знали, что ей деваться некуда, и не торопились.

Осталось несколько шагов, как вдруг из кустов вылетел кто-то мелкий и стремительный и бросился к замершей фигурке. Девушка вскрикнула, дернулась. Тонкий край земли от резкого движения оторвался и полетел вниз, увлекая беглянку за собой. Комок шерсти, оказавшийся детенышем ирлиса, покатился вслед за ней.

Сарта бросилась к обрыву – тело, увлекаемое обвалом, ударилось об один из нижних уступов, сломанной куклой прокатилось по крутому травяному склону, снова сорвалось и замерло на камнях пересохшего ручья.

Неужто, сдохла?

Настоятельница мрачно смотрела на скрюченное тело, отсчитывая секунды. А, нет. Фигурка слабо шевельнулась и кривобоко села, баюкая правую руку. Ветер донес слабые стоны израненного тела. Тем лучше.

– Спускаемся.

И они двинулись вправо, где в тени кустов был скрыт удобный спуск, о котором девка, конечно, не знала. Откуда ей знать-то.

А беглянка даже не встает. Вон до нее добрался детеныш ирлиса и прыгает. Ирлис? Откуда он здесь? Лицо Сарты побледнело, и она сбилась с шага, окидывая округу встревоженным взглядом. Огромный пласт эмоций был вытравлен из ее души, но не страх – первобытный, сплетенный с инстинктом выживания, он всегда покоился на дне сущности, чтобы в минуту особой опасности поднимать голову и выть. Вот как сейчас, когда на противоположном склоне, один за другим появлялись ирлисы. Целая стая. Здесь, так близко от обители. И сестры, ранее шедшие безразличными куклами, в ужасе карабкались по склону обратно, радуясь, что между стаей и ими осталась окровавленная девка. Может, пока хищники рвут беглянку на части, у сестер будет несколько минут, чтобы добежать до спасительных толстых стен. Сарта в последний раз окинула взглядом окровавленную фигурку, кулем сидевшую на камнях, медленно приближающихся к ней хищников и поспешила прочь вслед за сестрами.

***

Джантар подкинул хворост в костер и поежился. Не ночь была холодна, а внутри – неуютно и зябко. Миновала полночь. Демон смотрел на огонь, следил, как приплясывают рыжие искры и хмурился. Больше суток прошло, как Николь осталась у травниц, а он уже вторую ночь размышлял о странностях в приюте. Раньше он и не замечал, какие травницы суровые и неприятные. Может, потому что не обращал внимания? В первую очередь его интересовал кров да товары. А теперь он вспоминал их безжизненный взгляд и досадливо морщился. Неужели ее глаза станут такими же?

Демон поднялся и размял затекшие плечи. Неужели станет, как они – серая, невзрачная, пустая? Тень, монотонно выполняющая свою работу. Как они добиваются такой отрешенности и смирения?

Днем, когда земля бодро стелилась под ноги, а ветер поддувал в спину, все казалось правильным. Николь пристроена, о ней позаботятся, а он идет решать свои задачи. Наконец, все так, как планировалось. Он, Белые Земли, близкие друзья. И четкая цель, которую нельзя озвучивать. Там, в столице, ждет суда отец, и лишь Джантар способен ему помочь. Вот что важно.

Но уже вторую ночь его накрывала беспричинная тревога за Николь. Демон нехотя признавался себе, что рассчитывал на Верину, а теперь было ощущение, что он словно балласт сбросил, а не о девушке позаботился. Совесть неприятно ворочалась внутри.

Он вспоминал, как на вечерних привалах она сидела в своих мягких нарядах, и ее волосы светились в лучах закатного солнца. На коленях жмурился от удовольствия звереныш, а она гладила его между ушей и счастливо улыбалась…

Джантар с силой сжал зубы и тряхнул головой, чтобы сбросить наваждение.

– Я вернусь за ней, – пообещал ветру Джантар, – Не знаю, нужно ли ей это, но я вернусь.

И от этих слов стало чуть легче. Он зачерпнул сухой земли и пропустил меж пальцев. Поскорее бы утро.

Глава 15

Время течет странно и непредсказуемо, словно дикая речка. То быстро, стремительно проносясь сквозь пространство так, что ничего не успеваешь разглядеть, только и следишь, чтобы вовремя голову пригнуть, или пяткой от острого берега оттолкнуться. То неторопливо, настолько медленно, что за один прожитый день успеваешь разглядеть все берега, поймать и выпустить обратно рыбу, свалиться с лодки, обсохнуть на солнце. А день все тянется и тянется.

Сегодня между восходом и закатом солнца вместилось столько событий, что не все из них я успела даже осознать. И в голове зреет запоздалая мысль: «что это только что было?»

Я сидела на камнях, боясь шевелиться и открывать глаза, потому что, даже не видя мир, остро ощущала, как он предательски крутится вокруг. К горлу подступала тошнота, и я со стоном пыталась подавить болезненные спазмы. Одни, два, три… так, кажется, отпустило.

Правое запястье жгло огнем – при падении я подставила руку в попытке удержаться. Но пальцы шевелились, и я надеялась, что обошлось без перелома. Левой рукой начала ощупывать ноги. Ушибы, ссадины, синяки, боль в коленях, но тоже вроде обошлось.

Самое большое опасение вызывала шишка у левого виска. Голова гудела, мир кружился, периодически подступала тошнота. Мысли беспорядочно перескакивали с одной на другую.

Даже сидеть оказалось непросто, земля раскачивалась подо мной, приглашая отдаться этой волне и улечься. Попыталась встряхнуть головой, но от этого простого движения зашумело в ушах, а перед закрытыми веками заплясали колючие звездочки. У меня сотрясение мозга? И что, по идее, надо делать: лечь или, наоборот, ни в коем случае нельзя укладываться? Никак не могла вспомнить.

Ветер, мой любимый горный ветер взъерошил мне волосы и тихонько подул на шишку. Все будет хорошо, прошептал он мне шелестом трав. Но нужно вставать.

Не глядя, почесала меж ушей малыша, просунувшего голову мне подмышку. Все-таки сотрясение: странные ощущения распухающего пространства, воронкой закручивающего вокруг меня, вызывали легкую панику.

Открыла глаза: мир расплывался и вздрагивал неверными сумерками.

Невероятные, медленные, тягучие капли времени. Я заворожено слушала биение сердца, пропитываясь восхитительным и страшным чудом, не успевая ни изумиться, ни испугаться. Даже дышать забыла внутри замершей реальности. Ирлисы. Грациозные, мощные, прекрасные и опасные. Малыш нашел стаю. И теперь тяжело дышал у моих ног, а моя ладонь гладила вовсе не его макушку.

Детеныш, мой безымянный малыш таки нашел стаю. Как такое возможно?

Я медленно вздохнула, приходя в себя. Хотели бы растерзать – не стали бы подставляться под ласки. Подавляя непрошеные ростки страха, рассматривала хищников, расположившихся на темнеющих склонах оврага.

Сестры!? Оглянулась. Никого похожего на человека. Меня от людей спасли хищники. Я улыбнулась, охнула от острой боли и дотронулась до щеки. Залитая кровью от длинной глубокой царапины, она саднила от малейшего движения.

Не знаю, сколько мы просидели в тишине друг друга в ложбине пересохшего ручья. Они неслышно передвигались вокруг меня, иногда подходили, проводили носами по телу, фыркали в уши, зализывали раны. Странный танец хищников, вплетающий меня в их стаю. И когда на небе высыпали звезды, я, окруженная бархатными телами, покинула овраг.

Я шла, неведомо как, поддерживаемая странной силой. Опутанная теплом стаи, не ощущала ни боли, ни усталости. Купалась в энергии и дышала этой волшебной ночью. Нагретая за день земля мягко пружинила под ногами, ветер утешал густыми цветочными запахами. Ночной мир вдруг распахнулся во всем своем великолепии и стал настолько огромным и чистым, что защипало нос от подступающих слез.

И я поняла, что это все не мое. Не моя сила, не моя энергия, не мое ощущение огромного насыщенного мира. Стая делится со мной, чтобы увести подальше мое израненное тело. У меня аж мурашки по телу побежали от осознания. Одно дело фантазировать, как ты делишься силой с малышом. Удерживаясь на одной лишь вере. Совсем другое – по-настоящему ощущать потоки, нежно наполняющие и ведущие за собой.

Впервые в этом мире я на самом деле увидела магию. Всем телом, всем свои существом. Ни приказы Джантара, ни порталы, ни волшебные мази…

Ой, у меня же в кармане мелитная мазь. Я нащупала слегка помятую банку и поняла, чему обязана ноющим ушибом на бедре. Впрочем, не только банка поработала над моим телом – каменная россыпь по пути моего падения изрядно отметилась. И все тело постепенно наливалось синяками.

Пусть. Я ушла от травниц и теперь не могу надышаться расцветающей ночью. Мимо меня скользили черные, едва различимые тени ирлисов. Малыша за загривок несла идущая рядом красавица. Тот кайфовал, я хорошо ощущала его удовольствие.

«Эмоции в Белых Землях открывают дверь в душу для Демонов и Бесов», – так вроде говорила Верина.

Демон у меня уже есть, так что ты, малыш, будешь Бесом. Моим маленьким бесёнком.

И все же силы были не бесконечны – ни мои, ни заемные. Бархатистые спины смыкались вокруг меня, не давая упасть, я опиралась на них, как на костыли, теряя ощущение горизонта. Ноги наливались свинцом, превращались в вату. Я пропустила момент, когда темнота ночи превратилась в темноту забвения.

***

Может, в другом мире, в другой фантазии, я бы навечно осталась в стае. Разучилась бы говорить, но научилась слушать. Избавилась от человеческой шелухи и доверилась инстинктам. Сплелась бы с ветром, обручилась с луной. И была бы счастлива. Кто знает. Дышать миром, который не обманывает, не требует, не ждет, а лишь открывается каждому доброму прикосновению – что может быть прекраснее? Лишь любовь…

А еще страх, что это уход от настоящей жизни. Ведь так проще.

Пассивное внедрение в мир – разве не этого я хотела? После встречи с малышом поняла, что нет. Ирлисы изгнали малышей из стаи, чтобы смерть не заглядывала в их глаза, когда придет время забирать крохотные души. Мощные хищники не умели «выгрызать» желаемое у судьбы. Целая стая, спаянная магией, не смогла спасти детенышей, потому что не умела отдавать силу тому, кто не берет. А малыши не могли. Вот он, суровый закон природы: выживает тот, в ком есть хоть капля силы. Бескрайнее море магии доступно лишь тем, кто может подойти, склониться и набрать воды.

Этим и отличается человек – мы ради любимых готовы насильно поить, подносить чашку ко рту, заставлять жить тех, кто сам порой сдается.

Во мне не бог весть какая сила, но я всю ее направила на малыша, и этого хватило. Хватило, чтобы вытянуть, вытащить на тот уровень, когда детеныш смог уже брать сам.

Я погладила нос сидящего передо мной огромного ирлиса. Назову тебя Шрам – за рубец, украсивший твой широкий лоб.

– Мне пора к своим, понимаешь?

Прошли почти сутки с моего побега от травниц. Мы ушли далеко вглубь, в земли без единого следа человеческого присутствия. Я выспалась между жарких тел и искупалась в реке. Испытывая стыд и досаду, намазала мелитную мазь на самые беспокоящие места. Бороться надо не с жестяными баночками, а с теми, кто их изготавливает. Но даже подобные мысли не избавили меня от ощущения неправильности. Но сложно играть в благородство, когда рукой шевелить от боли не можешь, а некоторые порезы открываются от движения и кровоточат.

Закатные лучи отражались в желтых глазах Шрама, рождая невероятную иллюзию расплавленного золота, наполненного искрами волшебства.

– Мне пора.

Я подсунула ему под нос ножны, оставшиеся от кинжала Джантара. Шрам зашипел и обнажил клыки. Мелькнула мысль, что Верина оказала мне услугу, забрав кинжал. Кто знает, как отреагировали бы ирлисы на меня, будь у меня оружие, если даже от ножен у них шерсть дыбом встает. Почудилось, что на кончиках клыков блестят мутные капли яда. Но дрожащую руку не отвела. Зверь лениво хлестал себя хвостом по бокам. А я мысленно уговаривала мне помочь, одна могу здесь ведь до бесконечности плутать.

Подбежал мой Бесенок. Он залез мне на колени, перевернулся на спину и разложил лапы вокруг набитого брюха. Хороший ты мой, еще немного – и такой фокус у тебя не получится, особенно если так активно будешь есть и спать.

Шрам, настороженно поглядывающий на мою руку с ножнами, наконец, фыркнул и ткнул меня носом в плечо. Да, невероятное создание, ты все верно понял, я человек, и мне пора.

***

Я уже видела огонь от костра. Шрам остановился. Дальше он не пойдет. Опустилась на колени и обхватила его морду ладонями. Глаза словно светились в темноте, отражая малейшие всполохи света.

– Ты можешь его забрать с собой? – Я кивнула на замершего рядом Бесенка.

Шрам лизнул меня шершавым языком и растворился в ночи. Не может. Спасибо, что довел до своих. Я потрепала малыша по загривку и поднялась. Эх, Бесенок, похоже, наши судьбы теперь связаны навсегда. Идем. Ругаться ведь будут, недовольно морщиться и высказывать. Ну и пусть. Я смело начала подниматься наверх, пытаясь отыскать путь через кусты. Злодейские ветви в темноте цеплялись за волосы и метили в глаза. Треск стоял такой, что, наверно, весь лагерь перебудила. Интересно, кто на дежурстве сейчас стоит? Почему до сих пор не окликнули?

Наконец полоса кустарника закончилась, и я остановилась, переводя дух. Вытащила запутавшиеся в волосах листья и веточки и шагнула вперед, туда, где меж тонких стволов заманчиво играл костер. К теплу и еде. К своим. К нему.

Не успела я сделать и пары шагов, как мое лицо обхватила шершавая ладонь, перекрывая вскрик. Меня резко развернули. Джантар в одно молниеносное движение заломил мне руки назад и схватил за горло.

– Ты? Как? – прошептал он мгновение спустя, разжимая ладонь. А я даже испугаться не успела. Он долго вглядывался в мои глаза в тусклом свете костра, словно что-то искал, и вдруг смял в объятьях и замер. Стискивал так, что дышать было больно, а мне хотелось, чтобы он сжимал еще сильнее.

А потом он отпустил, лишь на секунду, чтобы обнять ладонями мое лицо и прижаться губами. И было в его нежном поцелуе невыразимое облегчение, и миллион других эмоций, от которых сердце пьянело и неровно скакало в груди. Обжигающий, болезненный, горький. Я ведь так боялась, что он однажды поцелует меня, и так боялась, что он никогда не захочет поцеловать.

От тихого «прости» прорвало какую-то плотину внутри, и горькие слезы потекли по щекам, а он держал меня в крепких руках и собирал губами соленые капли.

Глава 16

Мне понадобилась вся ночь, что бы с ужасом осознать: я ведь бежала именно к нему. К моему господину, к тому, кто позволяет себе натягивать поводок, пусть и в «исключительных случаях». Я так бежала к нему, что по дороге растоптала собственную гордость и на острых ветвях оставила разодранное достоинство. Но мне было страшно и одиноко. Одна в непонятном пока мире, без единой опоры. Чудовищное ощущение обнаженности и беззащитности. Но разве это повод бежать к нему? Видимо, да. Мне было стыдно и горько. А еще тревожно, ведь в тот миг поцелуя мне было невыразимо хорошо. До слез, до подгибающихся коленок. Так сладко оказалось стоять, не обнимая и позволяя себя обнимать. Ощущать себя нужной, пусть даже это странная иллюзия, рассыпавшаяся спустя несколько минут, когда он вдруг отстранился и лишил своего тепла. Криво улыбнулся и потрепал по голове. Пытка. Я тону в своей тревожной и тяжелой привязанности. Как низко. Господи, как же Талиса была права. Игнорирующая меня, идущая свободно по дороге вперед. Не стесняющаяся себя, не предлагающая.

Я до боли прикусила щеку, чтобы прийти в себя. И ко мне тут же влетел на руки Бесенок, тревожно рыкнувший. Тоненько так, совсем по-детски. Я запустила пальцы в шелковистую шерсть малыша, новую, едва отросшую. Мой Бесенок, ты прав. Ты единственное, что есть у меня по-настоящему. И только на тебя я имею права опираться, если хочу сохранить самоуважение.

Я наглаживала мурчащего ирлиса и сквозь страх и слезы пыталась составить план. После неудачи у травниц вопрос моего устройства стал еще острее. Да к тому же, у меня хищник на руках. Это сейчас он малыш, ищущий ласки. А что будет потом? Я долго крутила мысли о своей незавидной участи, отыскивая ниточку, за которую могу вытянуть правильную судьбу.

Увы, беспокойный ум лишь неизменно возвращался к событиям прошедшей ночи. Как вели меня ирлисы странными тропами. И, оказалось, напрямик через пустошь, полную каньонов, ущелий и лабиринтов. Туда никто не рискует ходить, кроме зверей, отмечающих собственные тропы. Мои спутники двое суток обходили эти лабиринты днем, а я ночами, влекомая стаей, шла наперерез. И догнала.

Вспоминала, какое облегчение испытала в руках Джантара. Словно домой вернулась. Стыдно признать, но он и есть на сегодня мой дом. И, похоже, нас обоих тяготят навязанные роли. Иначе почему он все время хмурится и так тяжело на меня смотрит?

А после был тягостный разговор. Дежавю. Презрительные взгляды, недоверие. Но теперь я хотя бы понимала ход их мыслей. Они оставили меня в надежном месте, а я, как самая бестолковая девица, покинула травниц и поскакала вслед за Джантаром. В их глазах история о запечатывающем чувства клейме, которое ставят в первый же день, выглядела слишком подозрительно. А я под их холодными взглядами сбивалась с мысли и рассказывала путано, сбивчиво перескакивая с мысли на мысль, не в силах собрать историю в единое целое. Оттого, наверно, все воспринимали меня с моими приключениями хуже, чем могло бы быть.

– Такие доброжелательные. Улыбались нам все время, – хмурился Эйдан.

– Решила, что тяжкий труд не для тебя? – открыто намекала Талиса. – В столице целый бордель есть из сьяринт.

– Какая-то старуха тебе нашептала ерунды, и ты сразу сиганула с обрыва?

– Не какая-то, а Верина.

– Да ладно, сестры нам сказали, что Верина давно умерла, да и не может она быть старухой.

– Она жива, и она очень старая, – упрямо твердила я.

Я очень устала и вторые сутки не ела. И мне не хватало сил, чтобы четко все рассказать. Подступала апатия и горечь. Мне нечем доказать свою историю, а они не видели фальшь в улыбках травниц. Да, скучные, да, невзрачные, но обычно женщины такими становятся до того, как уйти в травницы. Энергичные радостные люди себя не запирают в столь уединенном и отдаленном сестринстве. Джантар молчал, позволяя друзьям терзать меня вопросами.

– Она была такая старая, такая беспомощная. Одноногая и одноглазая. Но единственная из всех настоящая и живая, – в отчаянии прошептала я в никуда. Ее надо спасти оттуда. Но как?

– Одноглазая и одноногая, говоришь? – переспросил настороженно Эйдан и перевел взгляд на Джантара. Тот вздохнул и ушел к сумкам. Вернулся с фляжкой и вскоре протянул мне чашку, на дне которой плескалась жидкость, пахнущая апельсинами и чем-то терпким.

– Залпом пей.

Я послушалась, и горло обожгло густым огнем. Несколько секунд могла только под всеобщие смешки хлопать глазами и пытаться вдохнуть. Наконец жар спустился вниз, а потом разлился по телу бодрящей волной.

– А теперь все заново и ничего не пропуская, – Джантар сел передо мной и взял за руки, захватывая своими глазами в плен.

Тут, словно ветер провел прохладной ладонью ото лба до самого затылка и снял путающую мысли усталость. Аккуратно, скупыми фразами, медленно, словно боялась потерять нить, я рассказала все, что произошло со мной.

Когда я описывала Верину и пыталась вспомнить до мельчайших подробностей, как она выглядела, о чем говорили, – на лицах слушателей недоверие сначала сменилось удивлением и робкой радостью. Но в конце по всем пробежала одинаковая волна злости.

– Мы же за ней вернемся, да? – спросила я

Минуты силы, дарованные обжигающим напитком, заканчивались, и на меня накатывала усталость, от которой все сильнее хотелось закрыть глаза и хоть ненадолго забыться. Все молчали, переваривая услышанное. В их взглядах больше не было недоверия, лишь непонятная мне жестокая грусть. Джантар принес одеяло, укутал меня и уложил около костра, сев рядом.

– Поспи, Николь. Верина сама о себе уже позаботилась.

Я растерянно посмотрела на него, а он отвернулся. Сон уже почти полностью накрыл меня своим тяжелым покрывалом, как на краю сознания мелькнуло ужасная догадка. Бывшей воительнице кинжал был нужен вовсе не для намазывания масла. И мои спутники сразу догадались об этом. Каково услышать, что та, которая в них нуждалась, так и не дождалась. Каково понять, что были так близко к своему товарищу и ушли. Каково знать, что Верине пришлось самой о себе позаботиться и избавить свое одряхлевшее тело от столько жуткого существования. Я беззвучно заплакала, уплывая в тяжелый сон.

***

Джантар смотрел на вздрагивающую во сне Николь и свирепел от собственной беспомощности. Беспомощности, в которой он виноват лишь сам. Не нужно было тащить Николь с собой. Изначально. Оставить в том городе или в селении у подножья гор. Да в любом месте, где у нее был выбор. И не решать за Николь лишь потому, что хотел еще немного подержать рядом с собой тень, вытаскивающую глубоко запрятанные, волнительные воспоминания. Теперь девушка расплачивается за столь эгоистичное желание. После первой волны облегчения, когда он ощутил Николь в своих руках и исступленно срывал поцелуи со знакомых губ, вскоре пришла вторая волна, приносящая злость и тревогу. Белые Земли лишь до этого рубежа были безмятежны и не опасны. А вот дальше…

И как теперь идти, когда на руках столь хрупкая Николь, которая даже держать оружие в руках не умеет. Она не Акина. Черт возьми, совсем не Акина. Джантар скрипнул зубами, бессильная ярость встала комом в горле.

Бойтесь своих желаний? Ведь боги не разбирают, какие желания настоящие, а какие лишь наваждение.

Он позавчера целое дерево срубил. На вечернем привале, в тот день, когда они покинули травниц. Махал небольшим топором, как исступленный. Сказал всем, что мышцы требуют труда, и позволил беспокойному уму и ноющему нарыву в сердце убиться об это дерево. Лишь потом узнал, что, пока он дрался с покорным деревом, Николь сражалась за свою жизнь. Потому что оставил ее вопреки своей интуиции. Сделал все «правильно». Ведь он идет черти куда, где опасность и, возможно, смерть. И не имеет права не идти.

Несколько лет назад его отец выкрал у исшахинов ценный руттер – путеводитель по Белым Землям. И догадка о том, что могущество исшахинов вовсе не от бога, обрела свое подтверждение.

Судя по скупым заметкам, написанным неразборчивым почерком, и полустертым зарисовкам карт, внутри Белых Земель скрывался особый источник, дающий ту невозможную силу, которой так бравируют исшахины. Сложное описание обряда, подробный маршрут, записи о том, сколько избранных не смогло пережить «купание» в источнике. В маленькой книжечке, содержащей детальные наблюдения жрецов, не было ни слова о Боге, ни слова об избранности. Лишь голое научное исследование фанатиков, записи, отметки, отчеты. Все говорило о том, что исшахины просто «делали» себя. А не получали благодать божью с неба. На страницах руттера скрупулезно описывалось каждое погружение в источник и каждая мучительная смерть… Из сотни послушников, допущенных до тайны исшахинов, выживал только один.

Джан с отцом часами изучали пухлую книжицу, заполненную убористым почерком. От страницы к странице менялся цвет чернил, почерк, характер записей, но смысл – нет. В руки жреческого ордена в давние времена попался источник, способный либо многократно усилить черную кровь дракона, либо убить смельчака.

С тех пор Макинсай начал активнее выступать против усиливающейся жреческой власти. Не выдавая главный козырь, который мог и не сработать, он собирал по крупицам истинную картину происходящего. О системах доноса и оповещения, и огромной гильдии разведчиков и шептунов, о тысячи сгинувших послушников, которые, видимо, не пережили очередной обряд.

Джантар знал о работе отца и неоднократно листал руттер, пытаясь разобраться, по каким причинам обряд срабатывал так редко. И вскоре они с отцом пришли к выводу: лишь тот, в ком кровь столь горяча, что в момент «обращения» проступает даже чешуя на коже, способен пережить «купание» в источнике. Отец годами переворачивал архивы и, наконец, в старых отдаленных монастырях нашел упоминание о «пришельце» с неба. О прилетевшем из космоса камне, который обезобразил природу, создав вокруг себя Белые Земли, полные аномалий. Видимо, и источник – один из этих странных чудес, позволяющий зверю стать в разы сильнее, выводя дервина на уровень полубожества. Вот и весь секрет исшахинов.

Когда произошло убийство наследника и арест отца Джантара, Демон сразу понял, что исшахины сделали ответный выпад на активное копание Макинсая Юндая под их власть.

В их стране судить столь важное лицо, как отец Джантара, мог лишь Совет Семи. Теперь, правда, Шести. Ни суда, ни следствия. Теоретически каждый член совета должен был провести свое независимое расследование, а потом выступить на заседании. А после судьба Макинсая будет решаться голосованием. И Джантар, в первую очередь, добился аудиенции у каждого члена совета, кроме исшахинов, ведь те предсказуемо проголосуют за высшую меру наказания: казнь вместе с женой, лишение остального рода званий и имущества. Продажа близких родственников в рабство. То есть полное уничтожение рода. Джантар мрачно усмехнулся – и тогда место в совете снова опустеет. Наверняка исшахины уже подготовили замену из своих.

У реальных членов Совета его ждало горькое разочарование – те даже не пытались расследовать событие. Очевидно подкупленные, они ласково советовали «мальчику» покинуть страну, пока не вышел приказ об ограничении свободы его передвижения.

Загнанному в угол Джантару пришла сумасшедшая идея – дойти до источника и стать исшахином. Особенным, лишенным жреческого влияния, сыном «убийцы», получившим божественное благословение. Исшахинам придется признать невиновность отца, чтобы сохранить иллюзию власти. Боги ведь не могут благоволить сыновьям преступников. Наследник одного из великих родов, получивший силу исшахина, – это ли не козырь, способный изменить ход истории?

Джантар осознавал, что он может и не пережить обряд. Расчеты отца могут быть неверны, или его собственной силы не хватит и все же нужно быть жрецом, осененным ей божьей благодатью. Но других вариантов спасения себя, отца и страны от власти исшахинов на сегодня он не видел. Может, будь у него больше времени и опыт в политических играх, Демон нашел бы иной способ. Но ему, воину, выбранный путь казался самым верным. Джантар почти не сомневался, что все получится, и он вернется к дворцу, полный той силы, против которой у совета не найдется возражения.

Да, только не надо было брать с собой Николь.

Джантар досадливо поморщился и зажмурился. Крепко, до звезд на багровой пелене. Руттер обещал дальше тяжелую дорогу, полную опасностей. И он не хотел к своему чувству вины добавлять еще и смерть Николь. Не сейчас, когда он и сам не разобрался в своей жизни и своих желаниях. А она, сама того не ведая, разрывала его сердце на части, одновременно так похожая на любимую и совсем при этом другая.

А боги определенно смотрят на него свысока: разве возможно, чтобы за столь короткий период свалилось на одну голову такое количество проблем. Теперь еще и травницы с их мутными традициями, сгубившие Верину.

Его верные друзья мрачно сидели у костра и, видимо, корили себя за то, что там, у стен приюта так легко ушли. Да разве можно было не поверить столь убедительным улыбкам травниц? Безмятежные ровные лица, характерные для сестер, давно стали привычными чертами травниц. Никто никогда не искал в том подвоха. Лишь чужачка Николь заметила несоответствие. Да, у Джантара мелькнула смутная тревога, когда он представил эту знакомую с детства маску травниц на лице девушки. Но и только. Они все ушли, оставив там и Николь и, как оказалось, Верину. И теперь вина и злость, словно осколки стекла, лежали на сердце и кололи при любом движении. Вспоминать о Верине было щемяще горько от гордости за нее – она была бойцом. До самого конца.

А Николь пусть спит. И ведь нашла, дошла. Как же невероятно она все-таки вспарывает реальность. Чужая душа, идущая своими тропами. Джантар провел ладонью по щеке девушки, большим пальцем вытащил закушенную нижнюю губу, соблазнительно теперь припухшую. Наваждение. Искушение. Под пальцами пульсировала крохотная жилка на шее. И так хотелось коснуться ее губами, усыпать поцелуями, вызывая ответные вздохи.

Хотелось зарыться носом в ее волосы и втянуть родной и почти забытый запах. Освободить тело от этих одежд, которые скорее дразнили, чем прятали. Прижаться кожей, ощутить ее трепет…

Лучший способ справиться с искушением – отдаться ему полностью, ведь чем больше сопротивляешься, тем глубже погружаешься в свою зависимость. От этой мысли Джантару стало вдруг легче. Он легонько поцеловал Николь и ушел к догорающему костру.

Глава 17

Я остановилась вытряхнуть из обуви набившиеся камни и дорожную пыль. От смутного ощущения, что идти стало сложнее, поежилась и стянула полы жилетки.

И неясно, что тому виной. Спутники ли, мрачные и тяжелые. Или природа, вдруг растерявшая свои теплые краски. Сложно улыбаться тем, кто так искренне мне не рад, и невозможно греться о землю, обернувшуюся колкими камнями и сухим песком. Становилось холоднее. Плодородные холмы, дышащие жизнью, сменились мертвыми нагромождениями камней. Буйная растительность съежилась до одиночных кустиков, равнодушно шуршащих на ветру.

А может, дело в моих ощущениях потерянности? Случайная обуза, не имеющая даже цели. Приблудная, лишняя. Мир перестал обнимать, отнимая чувство защищенности и безмятежности. Но, наверное, так всегда происходит, когда тебя вдруг выпихивают из гнезда, выдавливают из укромного теплого места лишь потому, что настало время взрослеть.

Нет, мне не плохо. Просто я не знаю, что делать дальше.

Короткий утренний сон после долгого ночного перехода внутри стаи лишь ненадолго притупил усталость. И теперь она наваливалась на плечи, забивалась камнями в обувь и шарила холодными руками по спине. Оттого думать было в разы тяжелее, и путные мысли не спешили приходить на выручку.

Спас меня Тахир.

Поймал на дневном привале среди огромных валунов, вдали от всех. Прижал ладонью к холодному боку камня, сковал суровым взглядом и прошипел:

– Привязка завершилась, девочка. Я лично сверну шею твоему Бесу, если ты не научишься с ним справляться.

Боясь вздохнуть, я дотронулась до оплетки на его жилете и едва слышно выдохнула:

– Прошу, научи меня.

Тахир вдруг подался вперед, оставляя между нами неприлично узкое пространство, поставил руки на камень по обе стороны от моего растерянного лица. Огладил сверху вниз взглядом, полным недвусмысленных намеков, и тихо протянул:

– Не слишком ли много долгов ты на себя берешь? А, Николь-у-которой-ничего-нет?

Я в ответ молчала, мечтая разорвать смущающее кольцо его рук. Врезать ему как следует по гадкой улыбке, чтобы стереть самодовольный взгляд. Но он не дотрагивался до меня, не переходил невидимую черту. Сердце колотилось быстро, до слез, я закусывала губы, запихивая подальше собственные ощущения бессилия и злости оттого, что нуждалась в нем. Смотрела на тонкие руны, вышитые красной ниткой по вороту его рубахи, и ощущала дыхание, скользившее по щеке.

– Я хочу, чтобы ты…

Горячий воздух обжег мне ухо. Я сглотнула горький комок, готовая ударить за непозволительные слова.

– …по вечерам пекла свои лепешки.

Он резко отстранился, коротко рассмеялся и ушел. А я стояла, полная смятения и страха, которые скручивались в едкий злой смех: издевался, он просто глумился над самым больным, что есть у меня. Я досадливо пнула ни в чем не повинный цветок, росший из-под огромного валуна. Совершенно не понимала, как с ним разговаривать, не провоцируя и не подставляясь.

Нас никто не видел. Я приложила ладони к пылающим щекам, пытаясь разобраться в том, что сейчас произошло. И через пару минут, смущенная, почувствовала, как свирепое негодование сменяется робкой благодарностью. Знал ли Тахир, что в итоге действительно помог мне? Словно опытный хирург, точным и болезненным надрезом вскрыл нарыв. Он в своей невероятной жестокости оказался прав.

Улыбнулась: у меня есть ирлис, за которого я отвечаю, и умение готовить. Я вовсе не та, у-которой-ничего-нет. И указал Тахир мне на это в начале пути, а не тогда, когда бы стало поздно. Зло, не подбирая выражений, но разве я вправе на это обижаться? Тем более что, кажется, он обещал помочь. Ведь не отказался.

Тахир не шутил. Вечером, когда все занимались своими делами, подошел ко мне и сбросил на колени охапку очищенных прутьев. Я кивнула и под общие внимательные взгляды прошла к поклаже. Вытащила муку и с удивлением обнаружила, что в прошлый раз те приправы, которые добавляла в лепешки, убрала в отделение вместе с мукой. Даже одну баночку с затвердевшим медом. Нежно провела пальцем по восковой крышке – не все из моих сокровищ достались травницам.

Застенчиво улыбаясь, тихо замешивала тесто и смотрела, как догадливый Эйдан готовит угли для запекания лепешек. Внутри меня зрело странное самодовольство, беспричинное хвастовство, в котором я никому бы не призналась – чувствовала, что моя еда другая. Не пустая. Я словно передавала часть себя. Делилась. Оттого безошибочно ощущала, что делать все нужно именно руками. Медленно, ласкающими движениями вплетать тепло и благодарность.

Они же не виноваты, что так вышло. И я тоже. Просто судьба капризна и прихотлива, а мы лишь пылинки, сталкивающиеся в буре перемен.

Напротив меня Рималь под руководством Тахира учился делать стрелы. Рядом с ними Бесенок воевал с рыбой, урча на всю округу. Эйдан расставлял вокруг углей камни, чтобы было удобно выкладывать прутья с лепешками. Талиса едва слышно перебрасывалась с Джантаром шутками и брила кинжалом ему затылок.

Мною овладело странное состояние – смешение злости и нежности, страха и решимости. Я все вложила в тесто, получающееся терпким и острым. Щепотка перца, немного тмина. Почти без сладости, лишь немного крошек каменного меда. И щедро – серой соли.

А потом – тихие звезды, горячие лепешки, душистый чай… и словно болезненная пружина тихонько распрямилась. Уходило напряжение, висевшее между нами. Джантар вздохнул полной грудью и сел рядом со мной. Схватил прут и пошевелил догорающие угли под последней порцией лепешек.

–Как ты поступишь с травницами? – спросила я его.

– Они неприкосновенны указом императора, – мрачно ответил Джантар, – поэтому и думал, что ты там будешь в безопасности.

Интересно, знал ли император, когда подписывал указ, что именно творят сестры в стенах своего приюта? Наверное, знал, просто закрыл глаза. Ведь никто не принуждает идти в травницы, да и сами обители далеко в Белых землях. Джантар рассказал, что доказать противоправные действия травниц будет нелегко, а то и практически невозможно. Ведь на них держатся целые индустрии, от которых зависит благосостояние многих родов.

Тахир показал мне знаком, что пора заниматься.

Приплясывая на холодной земле, я скинула надоевшую обувь и скользнула за ним вдоль валунов, не чувствуя ни сучков, ни колючек.

Он вывел меня на ровную площадку и велел садиться в позу лотоса.

– Позови его.

Я приготовилась крикнуть, но он дотронулся до моих губ пальцем и покачал головой.

– Просто позови его.

Он сидел передо мной на корточках без привычной маски едкого высокомерия. Внимательный, сосредоточенный.

– Знания уже внутри тебя, ты просто не умеешь их брать. Привязка не произошла бы, не умей ты управлять им. Ты альфа. Ты хозяйка. И даже не просто хозяйка, а сосредоточие всего самого лучшего и худшего для него. Ощути связь между вами. Закрой глаза и просто позови.

Бесенок, мой дерзкий малыш грелся у костра и не отзывался. Тахир прав, я совершенно им не управляла. Тешила и ласкала, когда он подставлял свои шелковистые бока. Грелась об него ночью. Но в итоге брала то, что он сам хотел давать.

– Ты задаешь пределы, Николь. Ты указываешь ему границы допустимого. Он еще маленький, и если ты не примешь руководящую роль, он вырастет беспредельщиком. В стае ему давно надавали бы тяжелой лапой, а то и цапнули за загривок. Но теперь ты – его стая.

Голос Тахира, лишенный привычной язвительности, тек по земле и наполнял меня чем-то большим, чем я готова была ощутить. В этой странной случайной точке я пыталась найти не только связь со своим ирлисом, но и с самой собой. Я альфа… И до меня вдруг дошло, что пока я вижу в Джантаре хозяина, к чьей руке идет поводок от моей шеи, мне не стать хозяйкой ни своему питомцу, ни самой себе.

Я звала детеныша, а по щекам текли соленые слезы. И я была благодарна Тахиру, что он ни слова не сказал по этому поводу, лишь дотронулся ладонью до точки ниже моей груди.

– Сила здесь. У тебя уже нет другого выбора. Ты сохранила ему жизнь, значит, обязана научиться. Ты вот здесь. – Он не отпускал руку с моего солнечного сплетения.

Малыш так и не прибежал на мой зов.

– На сегодня достаточно, – раздался голос Тахира, врываясь в мою внутреннюю борьбу.

Я открыла глаза и увидела спину уходящего Джантара. Похлопала себя по щекам и потерла задеревеневшую шею.

– Больно? – спросил меня Тахир.

Я кивнула. Каждая попытка дозваться малыша причиняла мне боль. Видимо, все дело в моем теле, созданном для подчинения, а не для власти. Хотя бы над собой. Я улыбнулась Тахиру, чьи глаза опасно мерцали в сумерках, и ушла к лагерю. Больно – это ведь хорошо. Значит, все делаю правильно, я сношу стены и разрываю лишние связи внутри себя. А слезы – так… ерунда. По-настоящему я бы расстраивалась, если бы ничего не ощущала.

Безмятежно рассматривая звезды, Джантар лежал поверх своего одеяла. Рядом было расстелено мое. Я нерешительно застыла у костра. А как же моя идея держаться от него подальше? Собрав остатки гордости, я решила больше не обжигаться о тяжелый взгляд Джантара, не царапаться невольно плечом о стену между нами, не ждать, не искать крупиц доброты. Решила взять себя в руки и отойти.

Нет ничего глупее, чем через несколько часов с облегчением свернуться у него под боком. А так хотелось. Несмотря ни на что. Большой, угрюмый и надежный. Наверняка приходил убедиться, что Тахир не обижает меня.

Ох, Джантар, не нужно так поступать со мной, мое сердце сейчас слишком уязвимо. Не для того я целый час училась быть хозяйкой.

Я улыбнулась Эйдану, сидевшему на дежурстве, и опустилась рядом. Он счищал готовые лепешки с прутьев и складывал в полотняный мешок, перекладывая листьями.

– Спрашивай, чего уж там. Вижу, как у тебя глаза блестят любопытством.

– Почему у тебя волосы короткие?

Он тихо, чтобы не тревожить засыпающих товарищей, рассмеялся. За короткое время моего знакомства с миром я уже успела заметить, что у большинства людей волосы длинные, минимум, до плеч, а у некоторых коса чуть ли не до пояса. Даже у мужчин. Либо голова наголо бритая. Лишь у Эйдана была привычная для меня простая прическа. Он протянул руку и легонько нажал на позвонок у основания моей шеи.

– Это рубеж, раздел между простыми людьми и благородными. Потому что только знатный человек имеет право казнить себя своими руками и собственным мечом. У всех остальных при наклоне головы должна обнажаться шея. Рабов бреют наголо. Воины в знак того, что отдают себя государству, бреют часть головы. Обычно виски и затылок. И они, кстати, вне зависимости от происхождения имеют право носить длинные волосы, потому что владеют мечом.

– Выходит, Рималь не воин? Кто он?

Эйдан нахмурился и нехотя процедил:

– Он принадлежит Тахиру.

– Он раб?

Эйдан потер лицо ладонями, явно подбирая слова:

– Рималь убил отца Ирдасов, и теперь Тахир должен убить его. Долг крови. Это все, что я могу рассказать.

– Я не понимаю…

Молчаливый мальчишка с вечной улыбкой убил кого-то?

– А Талиса? – все пыталась уложить услышанное в своей голове. Я же видела, как Тахир заботится о Римале. Обучает его. Да он его почти ни на шаг от себя не отпускает. Да и не замечала, чтобы Талиса хоть как-то выражала ненависть к мальчишке. Только снисходительное добродушие. Она, похоже, не любит меня, хотя я ничего плохого ей не сделала.

– Ну, это Тахир, а не Талиса, дал клятву крови на родовом камне найти и казнить убийцу отца.

Я прутом пошевелила тлеющие угли костра. Как же долго мне до понимания этого мира! Тахир учит делать стрелы убийцу своего отца. Надо же! Потом укоризненно взглянула на Эйдана:

– Ты не только не ответил на мой вопрос, но еще и подарил мне охапку новых.

Он усмехнулся и шутливо развел руками:

– Так всегда бывает, когда ковыряешься в чужой душе. Иди спать.

– Бесенок куда-то убежал. – Я тянула время, пытаясь понять, уснул Джантар уже или нет.

Тахир сказал, что при установке связи питомец обычно сразу отзывается на имя. Это как дышать, как собственной рукой пользоваться. Если бы не сутки в стае ирлисов, я бы начала сомневаться, что связь и вовсе есть.

– А что ему тут сделается? – спокойно пожал плечами Эйдан. – Вот после Тумана нужно будет посадить его на поводок, если не научишься держать в узде. Там край свихнувшихся зверей, Беса мигом разорвут. Иди, ты же едва держишься.

Я подошла к своему одеялу, оттащила его подальше от спящего Джантара, улеглась и моментально вырубилась.

***

Эйдан подбросил сухих веток в тлеющий костер. Вскоре по веткам побежало пламя, с радостью пожирая податливую добычу.

Он легко привык к Николь.

Это остальные знали Акину уже взрослой самостоятельной женщиной. И в Николь видели лишь юную версию погибшей: благодаря телу, созданному безупречным и идеальным по вполне понятным причинам, и благодаря поведению Николь, непосредственному, наивному.

И только Эйдан знал, что Акина никогда не была такой. Злобная, расчетливая, острая – девчонка, идущая по головам.

Ее из приграничного городка переправили к двоюродной бабке в столицу, после того как родители и брат-близнец сгинули во время очередного набега. Так по соседству с Эйданом и оказалась эта отчаянная пацанка, с малолетства бегающая с мальчишками по дворам. Раненый в детстве ребенок, который шипами и бравадой скрывал свои шрамы. Лишь Эйдан знал ее насквозь и принимал всю эту колючую взрывную смесь девушки целиком. Акина выгрызала себе место под солнцем, беря лучшее, что только подворачивалось под руку. Вначале был Эйдан, сын кузнеца, самый сильный в квартале. Потом Джантар, самый лучший в академии. Обычно у таких стремительных хищниц путь по мужчинам длиннее, но Акине повезло – она сразу сорвала куш. Выбрала, а потом неистово влюбилась в Джантара. Именно в таком порядке. И даже эту черту Эйдан очень любил в Акине. Лишенный амбиций и желания воевать, он восхищался пробивной силой подруги.

Акина с Талисой потому и сдружилась, что обе одинаково смотрели на мир – как на арену, где идет непрерывный бой. И обе получали наслаждение от схваток. Реальных или ими же придуманных.

Эйдан задумчиво взглянул в сторону спящей Талисы. После смерти Акины с ней у него началась иная дружба. Никто и не знал, сколько злых ночей провела в постели Эйдана Талиса, когда прибегала зализывать очередное поражение. Секс, ничего другого. Вот только он был совсем не против…

Глава 18

Дорога едва угадывалась, словно давно отчаялась быть собой и сдала позиции перед наступающей природой. Бесконечные холмы и склоны, поросшие увядшей травой. Нагромождения обветренных скал и потрескавшихся камней. Край выглядел неприкрыто брошенным. Видимо, матушка-природа так и не захотела навести здесь свой порядок, оставив землю на растерзание ветру и сорнякам.

Слева показалось скопление руин. Молчаливыми истуканами возвышались над заброшенной землей высокие белые камни.

– Что там? – спросила я у Джантара, идущего со мной в ногу.

– Развалины древнего храма. – Хриплый голос отозвался внутри теплым эхом.

И снова этот невозможный взгляд темных глаз, от которого сбивалось дыхание. Утром я обнаружила, что сплю, прижавшись к его теплому телу.

– Можно я посмотрю?

– Давай, – кивнул он и, бросив поводья Эйдану, пошел сквозь высокую траву вслед за мной.

– Это храм вашего бога Дракона? – спросила я, дотронувшись до одной из уцелевших белых колонн.

– Нет, наши храмы из красного и черного камня.

Я споткнулась о валун, полускрытый в сухой траве, и чуть не упала. Потревоженный камень вылез, обнажая тонкую резьбу на одном из боков. Руками сорвала налипшую траву и въевшиеся корни: на обломке барельефа угадывалась женщина с закрытыми глазами и очень добрым лицом. У нее на коленях свернулся кольцами дракон. Она словно гладила его своими большими ладонями. От изображения шло необъяснимое умиротворение

Джантар стоял за спиной и разглядывал кусок разрушенного храма вместе со мной.

Я провела пальцами по почти стертым линиям, отряхнула руки и спросила:

– Почему ты думаешь, что это именно храм?

– Все знают, что в Белых землях все еще встречаются развалины храмов забытого культа.

– Чей это культ?

– Никто уже и не помнит.

Какая-то мысль мелькнула в моей голове, но исчезла прежде чем я успела поймать ее за хвост. А потом вдруг вспомнила другое: белый котенок из камня – фигурка, которую я купила на рынке. Кажется, это был точно такой же материал, что я сейчас очищала от травы. Совершенно не помню, куда подевалась фигурка с рынка. Наверно, со всеми вещами у травниц осталась.

В этот момент пятнистый бок любопытного Беса мелькнул между камней. Невольно улыбнулась: у меня теперь есть огромный и живой котенок. Свой. Непослушный и невозможно очаровательный. Вечерние часы, когда он затихает в моих ногах и позволяет нежить пальцы в его шкуре, самые прекрасные. А еще душистый чай, теплые лепешки, ленивая добрая беседа… Я встряхнула головой. До вечера еще далеко, а пока можно потренироваться позвать моего котенка.

Снова и снова. Словно пыталась пройти сквозь стену. Пробивала проход сквозь толщу гранита. Искала нити к малышу в том хаосе, что творился в моей душе. То ощущала точку внутри себя, на которую надо давить, то снова ее теряла. И злилась.

Тахир насмешливо щурил глаза, но ничего не говорил. Я хотела о многом его спросить, но вчерашнее открытие стояло передо мной. Вся история Рималя и Тахира просто не укладывалась у меня в голове. Из них двоих я легко представляла убийцей Тахира, но никак не щуплого и нескладного мальчишку с седыми прядями в черных волосах.

На дневном привале я сама подсела к Рималю. И, признаться, долго и бессмысленно подбирала слова. А какие вопросы тут вообще были бы уместны? Та еще задачка. Но решить ее мне было очень важно.

– Рим, – позвала я его тихонько.

Он улыбнулся мне, на его щеках, не ведающих щетины, заиграли ямочки. Ну, сущий же ребенок.

– Да, я убил господина Ирдаса, – совершенно не смущаясь, вдруг произнес Рималь, угадав причины моего внезапного интереса.

Я смотрела на открытое лицо почти еще мальчика и не понимала, как такое могло произойти.

– Расскажешь?

– Кетаста…

– И что это значит?

– Судьба, которую нужно пройти. Я должен был убить этого человека, а Тахир должен умыть руки в моей крови. Кетаста. Так должно быть.

Он ведь даже не жаловался и не расстраивался. Я оглянулась на Тахира, который, словно наседка, держал юношу в поле своего зрения и наверняка слышал наш странный диалог.

– Ты защищался? – попыталась я нащупать причину такого поступка.

Он, не опуская глаз, отрицательно мотнул головой. Но я все равно не верила в то, что он мог сделать это хладнокровно, просто так. Иначе я не смогу жить в этом мире, где такие светлые мальчишки, как Рималь, убивают без причины.

– Ты защищал кого-то другого?

– Сестру. – он совершенно точно не жалел о том, что сделал.

Кетаста, так должно быть. Новое слово крутилось на языке. Я сидела с Рималем рядом и смотрела вместе с ним на небо. Странно, но впервые мне стало казаться, что я уже немного вросла в этот мир, и потому не сильно удивлялась, что мальчик, защищая сестру, убил мужчину. А сын этого мужчины теперь заботится о нем, вместо того чтобы отомстить. Извращенный мир, где все перевернуто с ног на голову, уже не так сильно тревожил меня. Кетаста.

– Почему ты раньше не разговаривал со мной?

– Ты же благородная, я не имел права. – Он пожал плечами. – Да и думал, что вопросы будут неуместны.

А я совсем забыла об этом. У меня нет привычки делить людей по происхождению. Есть те, у кого власть в руках, и те, кто протягивает руки к власть держащим. Так привыкла смотреть. Вот почему он вдруг словно отдалился от меня. Я же теперь Одар. Даже пришлось напрячься, чтобы вспомнить свою новую фамилию. Не соотнесла, что с ней у меня появился иной статус.

***

Тахир яростно хрустнул пальцами и отошел от Николь и Рималя Он завидовал пацану, принимающему судьбу с такой покорностью. Завидовал Николь, доверчиво взирающей на мир. Она смеялась над какой-то шуткой Рималя, убирая за ухо непослушную прядь волос.

Тахир забрался на огромный валун, прочно вросший в землю, и вгляделся в горизонт. Все без изменений. Пустая полоса перед Туманом будет тянуться до завтрашнего вечера.

Отец Тахира был ублюдочной скотиной, избивающей родных и насилующей женщин в окрестных деревнях.

Но мать… Мать его обожала. Ходила в бесконечных черных пятнах после побоев, а потом стонала на весь замок. Странно так. Словно радовалась боли.

Когда же пьяный отец вваливался к детям, Тахир нарочно подставлялся, чтобы сестре доставалось меньше. Научился в два-три слова так заводить эту пьяную скотину, что тот забывал напрочь о Талисе и гонялся по замку за «выродком», пока не сваливался с громким храпом в очередном коридоре. Не всегда мальчику удавалось убежать.

Когда Талису отправили в женский пансион, как положено девочкам ее возраста, Тахир днями и ночами стал пропадать у местных охотников. Те неприветливо встречали хозяйского сынка, наглого и острого на язык, но и гнать не осмеливались. Все боялись Ирдаса-старшего. Господина, способного руками разорвать медведя. Дервина, в чьей крови жил неистовый зверь. Никто не знал, что Тахир и сам боялся отца.

Тахиру пришлось пережить самую настоящую травлю. Затюканные полуграмотные мужики, выросшие в мрачных лесах, где снег лежит большую часть года, с каждым днем позволяли себе все более оскорбительные и мерзкие высказывания. Срывались на малолетке за отца. Не трогали и пальцем, прилежно учили премудростям, но не сдерживали свои злые языки. Да только Тахиру было лучше среди грубых охотников, чем дома.

Он не удивился, когда однажды у ворот замка сбросили мертвое тело отца. С каким-то странным облегчением дал своей матери клятву на родовом камне, что отомстит, умоет руки в крови убийцы. И ушел искать.

Кетаста.

Рималь сидел перед своей хижиной и ждал его. Не скрываясь. Найти его было легко по женскому вою, звеневшему на всю деревню.

Со счастливой обреченностью шел Тахир к мелкому пацану, склонившему голову. Освобождение – разве не этого ждал он многие годы, не осмеливаясь сделать то, что совершил мальчишка?

Кетаста. Рималь воплотил его самое яростное желание, а теперь сидел с видом дарителя. Его невинный взгляд вопрошал: «Ты рад моему дару?»

– Ты убил Диона Ирдаса? – спросил Тахир у мальчишки.

– Да, – четко ответил ему смертник.

В его хижине плакали мать и изнасилованная сестра.

Никто так и не понял, почему Тахир вложил меч обратно в ножны и увел мальчишку с собой. Почему таскал за собой и учил. Почему столько лет не выполнял свою клятву крови, которая наверняка жгла печатью на его груди.

Одни думали, что он, бесчувственная сволочь, издевается над Рималем. Другие – что он прикрывается мальчишкой от смерти, будто тот чертов талисман. Третьи – что Тахир мстит отцу или матери. Четвертые – что он нашел повод избежать ответственности за земли, которые перешли к нему по праву, и куда тот не мог вернуться из-за печати, которая при приближении к родовому камню жгла еще сильнее. Но все были уверены однажды Тахиру надоест терпеть нарастающую боль от невыполненной клятвы, и он перережет мальчишке горло.

Даже Рималь не знал об истинных мотивах Тахира. Мальчишка просто наслаждался отпущенными днями. А Тахир знал, что никогда в жизни не поднимет руку на пацана.

Кетаста. Потому что так должно быть.

Глава 19

Джантар не любил дежурить по утрам.

Хорошо было сидеть вечером у засыпающего костра, когда уставший ветер затихал в соседних кустах. Замечательно было растворяться в черноте ночи, сливаться с мерным биением хищной жизни, что начиналась с восходом луны. Ухали ночные птицы, шуршали мелкие грызуны.

Но под утро между светом и тенью на мужчину неизменно нападало странное состояние оцепенения. Не сон и не явь. Хоть сколько не вглядывайся в горизонт и не приплясывай на остывшей земле – разум все равно соскальзывал, позволяя непрошеным картинам сплетаться перед глазами. Лица, события, тревоги и надежды. Уязвимым и заторможенным ощущал себя Джантар, когда выпадало дежурить в предрассветной мгле. Но никогда не подстраивал смены под себя.

Он поднялся задолго до рассвета, сменив Эйдана на посту. Бес, подорвавшийся вместе с ним, со смешным фырчанием набрасывался на сапоги и пытался прокусить толстую кожу. Николь так и не смогла наладить связь с ним. Плохо. Впереди край безумных зверей – как уследить за таким бестолковым и непослушным ирлисом?

Джантар сделал последний глоток кофе, вытряхнул остатки на землю и посмотрел на горизонт. Отсюда, с вершины последнего холма, он мог видеть каменистую долину, зажатую между непреодолимыми скалами, почти всю целиком. Карта в руттере исшахинов оказалась весьма точной. Он планировал дойти сюда за неделю, а в итоге получилось почти две.

Там, в дневном переходе, виднелась полоса Тумана. Паутина расщелин и трещин, сквозь которые поднимались из глубин пещер густые испарения.

– А обойти эту гадость никак? – спросил Эйдан, стоявший рядом с ним.

– Я бы попробовал, будь у меня лишнее время, карта и вода. Хотя сомневаюсь, что есть путь лучше.

Джантар откровенно гнал отряд. Ранний подъем, короткие остановки, поздний привал. Не в состоянии изменить скорость передвижения ослов с поклажей, он пытался наверстать потерянное время за счет увеличения длительности перехода. Животные на удивление справлялись отлично. Шли себе и шли под монотонное шуршание ветра да хруст сухой земли под копытами.

«Сегодня еще один бросок, и там перед Туманом отдохнем, – неторопливо размышлял Джантар. – Переходить будем уже с утра».

Николь спала, разметав свои густые кудри. Умом он понимал, что перед ним не Акина, а чужая душа с бездонной синевой глаз. Но в тусклом свете зарождающегося дня стиралась грань между двумя образами, и он снова видел любимую, снова тянулся руками к тонким запястьям…

Он завидовал Эйдану в том, что тот умел не страдать от любви. Смотрел на мир с легкой безмятежностью, не позволяя чувствам въедаться под кожу и оседать на дне души. Принимал все происходящее с удивительной простотой и даже наслаждением. Подобная поверхностность не лишала его проницательности: вот и сейчас, вместо того чтобы идти спать, Эйдан стоял рядом и снисходительно щурился.

– Я вижу, как ты на нее смотришь, – вдруг сказал он Джантару.

– И что?

– И ничего, – спокойно ответила Эйдан. – Ты хочешь ее, заботишься о ней. Это нормально.

– Она же практически ребенок.

– Волнует, не так ли?

Он бы и хотел ответить, что нет. Но Николь и правда была слишком соблазнительной в своей невинности и ранимости. В струящихся одеждах, с ирлисом на руках девушка была воплощением тепла и уюта. Хотелось зарыться руками в ее волосах и целовать глаза и губы.

Она была слишком опасной для его душевного равновесия.

Почему ему кажется, что Николь его избегает? А почему он сам ее до этого держал на расстоянии?

– Перестань, Джан, она умна и способна принимать самостоятельные решения, – пожал плечами Эйдан.

– Это неправильно, – ответил ему Джантар, пряча горький внутренний монолог за непроницаемым выражением лица.

Эйдан отправился спать, а Джантар сидел в одиночестве у дремлющего костра. Он лишь иногда тревожил спящий огонь сухими ветками, вызывая сноп раздраженных искр.

Чем больше Николь отдалялась от него, тем сильнее хотелось ее у всех украсть. Что-то неприятное и горячее поднималось у Джантара внутри от того, как она смотрела на Эйдана снизу, восхищенно и нежно. Как нашла подход к Тахиру. Как сдвигала брови и внимательно слушала его советы по поводу ирлиса. Она же не знала, что к Тахиру никто не суется. Ирдас слишком привык выставлять иголки и доводить людей до бешенства. Настолько вжился в роль «меня все ненавидят», что с первой секунды знакомства словами или действиями вынуждал всех ощущать злость и обиду, переходящую в ненависть. А Тахир пожимал плечами, получая очередное подтверждение своей картины мира. Только Рималь входил в его ближний круг по никому не понятным причинам.

Даже Джантара он близко не подпускал, держа на расстоянии одобрительного уважения. Макинсай Юндай учил сына, что нужно самому собирать свою стаю. Джантар выбрал Тахира, и, черт возьми, это был лучший боец его группы.

Тахира в академии все не любили и поначалу пытались бить. За острый язык, за похабные словечки. За независимый вид и презрительную усмешку.

Джантар с Тахиром познакомился на учебных спаррингах, и постепенно они превратились в постоянных партнеров. Равных им не было. Годами оттачивая боевое искусство, они научились друг друга ценить и уважать. Достаточно сильно, чтобы не лезть с советами. Если по каким-то причинам Тахир решил ополчить против себя весь мир, значит, таков его выбор. А Джантар лишь наблюдал, как люди, сталкиваясь с его наносной маской презрительности, получая свою порцию гадких слов, плевались и уходили.

Но не Николь. Черт знает, что творится у нее в голове, но она одна из немногих, кто закрыл глаза на его слова и прошел немного дальше. И пусть для всех выглядит так, будто Тахир делает одолжение с презрительным выражением лица, Джантар знал, что тот приоткрылся ей гораздо сильнее, чем прочим. Порадоваться бы за друга, да не мог.

Спутать ревность с чем-то другим было невозможно.

Джантару так хотелось, чтобы девушка к нему искала подход, на него смотрела восхищенно, к нему шла своими странными тропами. Привычку обладать Акиной он перенес на Николь, и сопротивляться ей становилось с каждым днем все труднее и труднее.

Утром Джантар отвел Тахира в сторону:

– Она не справляется? – бросил он, кивая на Бесенка.

Тахир лениво усмехнулся:

– Дай ей время.

– Его просто нет, – ответил Джантар с досадой.

– Она боится быть похожей на тебя.

Джантар нахмурился и оглянулся на Николь, собирающую утварь после завтрака. Порхали тонкие запястья, выглядывающие из подвернутых рукавов грубой рубахи. Мягкая улыбка, прикушенная губа…

– Ей нужно помочь.

– Враг и победа над ним, ты же сам знаешь.

Демон кивнул.

***

Солнце еще вчера спряталось за мутной пеленой, висевшей над долиной, отчего казалось, что над миром воцарились вечные сумерки. И небо устало придавило высушенную землю своим грязным боком.

Я терла песком котел после обеда, когда ко мне подошел Джантар и отрывисто спросил:

– Где Бес?

– Не знаю, – я растерянно пожала плечами, оглядываясь.

Вокруг почти до самого горизонта простиралась безжизненная россыпь камней и валунов. Я совершенно не представляла, где Бесенок, и как далеко он мог убежать. Разве можно его найти в этом лабиринте скал?

Я давно нащупала ту нить, которая тянулась от меня к ирлису, но по-настоящему использовать ее так и не научилась. Между нами было общение, словно через заколоченные двери – едва ощутимая связь обрывалась, а мелкий проказник совершенно не слушался. Дразнил меня, доводя до кипения, а потом сбегал, издалека помахивая пятнистым хвостом. Драл мою одежду, кусал ноги и исчезал при моей малейшей попытке его усмирить. Пробовал даже цепляться к ослам, но огреб оплеух от Эйдана и больше к животным не совался, сосредоточив и проказы на мне.

– Немедленно зови, – нахмурился Джантар, показывая на небо.

В дымной высоте черным крестом висел парящий орел, высматривающий свою добычу.

Я резко отбросила котел и вскочила. Птица лениво кружила, и я легко представила, как она стремительно падает вниз и подхватывает мелкого ирлиса в свои когти. В животе заворочался страх.

Рядом встал сосредоточенный Тахир. Он вскинул лук с наложенной стрелой, показывая, что готов помочь. Но даже я понимала, что орел слишком высоко, вне досягаемости выстрела.

Джантар сжал мне плечо и поторопил:

– Зови же!

Не дыша от страха, я уперлась руками в ближайший валун, зажмурилась и со всей дури хлестнула Бесенка внутренней нитью, призывая того немедленно вернуться. Изо всех сил закричала через едва уловимую связь, понимая, что помешать орлу украсть моего малыша, могу только я.

Спустя бесконечные два удара сердца из-за камней выскочил разъяренный Бес. Шерсть дыбом. Смешной и свирепый. С налету попытался наброситься на меня, будто надеялся свалить с ног… Словно хотел растерзать.

Джантар подхватил Беса за шкирку в паре сантиметров от меня и несильно его встряхнул, добродушно посмеиваясь. Я беспомощно смотрела на трепыхающегося и шипящего ирлиса, чьи глаза больше не светились озорной любовью.

– Вот теперь ты – худшее в его жизни, – усмехнулся Тахир, перекидывая лук за спину.

Я подхватила Бесенка из рук Джантара. Малыш сразу вцепился мне в ладонь клыками, не переходя тем не менее тонкую грань между угрозой и реальным вредом: больно, но не до крови. Я морщилась и терпела, понимая, что Бесенок всего лишь в ужасе от проявления связи. И его желание порвать весь мир и меня в первую очередь вызвано страхом. Я прижимала к себе дрожащего и рычащего Беса и тихонько скребла кончиками пальцев шерсть между его ушей.

– Он теперь будет меня ненавидеть? – спросила я у Тахира, когда Бес обессилено затих в моих руках.

– Нет, теперь он будет тебя обожать.

Больше в тот день Бес не убегал. Всю дорогу сидел в поклаже на спине ослика и начинал беспокоиться, стоило мне лишь убрать руку. Я ласково улыбалась малышу и снова приноравливалась к шагу осла, удерживая ладонь на теплой спине Беса.

А вечером, когда малыш забрался ко мне на колени и принялся вылизывать ту ладонь, которую днем до синяков кусал, я поняла, что все было правильно. Нам обоим оказался нужен этот урок. Я, наконец, смирилась со своей ролью хозяйки, а он с облегчением подчинился нашей связи. Ведь Бесу тоже было страшно. Страшно оттого, что я, его альфа, никак не хотела быть ответственной. Малыш вверил мне свою жизнь с первой секунды и инстинктивно проверял, готова ли я взять на себя заботу о нем. Бес нуждался в чувстве защищенности и безопасности.

Я обняла затихший комок шерсти, ощущая себя счастливой как никогда. В душе поселился забытый покой. Уверенности в себе и решительности – вот чего невольно добивался от меня мой от природы мудрый малыш.

Ночью, когда все уже улеглись под свои одеяла, Джантар придвинулся ко мне и обнял, а я не стала противиться. Вдруг поняла, что за его обидным контролем скрывается забота. «Ты под моей защитой». Я прижалась к груди Джантара и позволила себе расслабиться в его ласковых руках. Мне теперь хватало уверенности в самой себе, чтобы не бояться Демона.

– Тот орел и правда смог бы утащить Бесенка? – тихо спросила я у Джантара, почти засыпая.

– Нет, – ответил мне он и легонько поцеловал в щеку.

Недалеко от нас колыхался Туман, стеной ограждающий от сурового края, где звери давно растеряли природный инстинкт самосохранения и нападали на все, что движется. Хорошо, что я теперь могу контролировать Беса. Ведь моя задача не только любить, но и оберегать.

Глава 20

С раннего утра Туман наползал, заглядывал в лагерь незваных гостей, сварливо вздыхал и откатывался назад, словно был не в силах дождаться, когда же чужаки окунутся в него и позволят испарениям вскрыть их мысли и нашептать свои мелодии.

А когда Эйдан вступил в туманную полосу широкой грудью, Туман лишь водил раздраженными белесыми плетями да рассерженно шипел сквозь тонкие трещины – не по зубам оказалась добыча. Кипучая черная кровь надежно охраняла хозяина от вторжения ядовитых туманных захватчиков.

Спокойно и уверенно шел Эйдан в плотном мареве, словно у себя дома.

Между полосами Тумана выплывали камни, тускло сверкали своими влажными боками да шипели и пыхтели время от времени новыми порциями испарений. Земля иногда чавкала под ногами, обдавая прелым запахом гниющей травы. Огибал Эйдан темнеющие валуны, помахивал мечом играючи да стравливал неторопливо канат, намотанный на предплечье. По его следу потом пойдут остальные.

Вышел из белесой завесы, вдохнул пряный привычный воздух, не переполненный тяжелой влагой, закрепил канат и нырнул в Туман обратно. Пора переходить и всем остальным.

Николь нерешительно замерла перед Туманом, белесыми щупальцами оглаживающим ее ноги.

Тахир выглянул из пелены, которая, словно пенное молоко, обволакивала его фигуру, взглянул на перепуганное и одновременно решительное лицо Николь и ухмыльнулся.

Она поймала его насмешливый взгляд, встряхнула головой и неожиданно звонко сказала:

– Ну что, проверим, насколько я человек?

И шагнула навстречу удушливой пелене.

Та на мгновение отдернулась от Николь, а потом суетливо обхватила влажными ладонями и отрезала от остального мира.

– А раньше там бывал хоть кто-то? – часом ранее спрашивала Николь, с сомнением посматривая на молочную массу, настороженно шепчущую что-то свое, невразумительное.

– Охотники ходят туда, – пожал плечами Эйдан.

– Мне он не нравится. – Николь не осмелилась добавить, что ощущала недобрый «взгляд» Тумана, гуляющий по всей группе.

– Это ж обычные испарения, просто насыщены какой-то гадостью, вот и не суются особо сюда люди, но опасного ничего нет. – Эйдан закрепил моток веревки у себя на руке и вытащил меч.

– А кто-нибудь исследовал эти «испарения»? – не сдавалась Николь, мечтая никогда не заходить в Туман и вовсе остаться тут, на краю высушенной земли.

– Да, там в основном споры грибов, растущих в нижних пещерах. Местный дурман. Обычный человек не способен пройти через туман – мерещиться начинает всякое, вот он и теряется, выходит в итоге обратно. А если долго плутает в Тумане, то начинает с ума сходить понемногу. Но так надо часами внутри бродить. Тебе это не грозит, выведем за ручку. А такие, как мы, дервины, даже не замечаем ничего.

– Ты с нами, тебе нечего бояться. – Джантар успокаивающе сжал ее плечо.

Какая-то часть внутри Николь, не тронутая этим миром, не впаянная в новые реалии, цинично подумала, что этот Туман – как аккуратное сито: не пропускает обычных людей туда, куда можно только дервинам.

Она тряхнула головой, чтобы сбросить смущающие мысли. Ну что за чушь?

Через несколько шагов мир сжался до вытянутой руки, малейший звук сопровождало громкое, искаженное эхо. Николь шла очень медленно, каждый раз ногой ощупывая невидимую землю впереди. В тумане исчезло пространство, и вскоре стало казаться, что она идет по кругу. Но нет, сзади шагал Джантар, иногда касаясь ее спины рукой, а между камней нитью реальности петлял канат, оставленный Эйданом.

Звуки разлетались странно, то пропадая в двух шагах, то отзываясь эхом в невидимых просторах.

От тишины, наполненной расплывчатыми шорохами и шелестами, в голове у Николь начала нарастать сумятица. Словно мутное течение подхватило ее и понесло, забрасывая сознание непрошеными видениями.

Немудрено, что люди не в состоянии пройти сквозь Туман. На остатках адекватности Николь остановилась и спокойно позвала:

– Джан…

– Я рядом, – раздалось неожиданно близко, и шершавая ладонь коснулась ее щеки.

Но Николь этого уже не осознавала. Ее вовсю одолевали странные видения. Ее ли? Или чужие? Обрывки фраз, странные разговоры, лица…

Зыбкая реальность выскочила из-под ног, оставляя Николь во власти смутных миражей.

…Вот стоит она между бесконечных рядов белых колонн. А со стены на нее смотрит знакомая дева с огромными ладонями. Где же она ее видела раньше?

…Вот крошечный голубой полупрозрачный камень лежит в центре холодной плиты, а вокруг женщины в белых одеждах то ли поют песни, то ли плетут колдовство.

И внутри непонятная сладость и беспричинная тревога.

Ох, женщины не молят, а умоляют кого-то. Вот только о чем?

Добрая дева, в огромных ладонях которой дремлет дракон, все смотрит прямо на Николь – внимательно, изучающее.

– … малия, – позвал кто-то.

Голос дивный, призрачный…

И непонятно, как в насланном туманом мороке может быть такая четкость и обостренность чувств.

– Береги его…

Кого?

***

А Туман все наползал, все пытался проникнуть в чужачку. Протягивал белесые щупальца к ее лицу, закутывал одеялом уши, чтобы никто, кроме него, нашептывать не смел. Пролезал с дыханием в горло и пытался растечься по телу, но обжигающее сияние внутри девушки сжигало бесплотные пальцы Тумана, оставляя ему лишь право травить, но не запутывать. Пьянить, но не обманывать. Выбивать сознание из тела, но не воздействовать на него.

Когда Николь вдруг сбилась с шага, а ее ладошка стала выскальзывать из руки Джантара, он развернулся и заглянул ей в глаза – вместо родниковой воды, от которой захватывало дух, там тревожно плескался белесый туман.

Он выругался и подхватил девушку на руки. Едва успевая уворачиваться от камней, неожиданно возникающих посреди белой мглы, он поспешил вперед. Приторное шипение испарений и причудливый танец эха вторили его тяжелому дыханию. Полоса Тумана, обычно узкая, вдруг показалась ему бесконечной, а отметки в руттере, что простому человеку от подземных выделений нет серьезного вреда, – лживыми.

Туманные плети обнимали за плечи и пытались сбить с пути, но веревка, натянутая между камней, помогала не поддаваться панике. Не за себя испугался Джантар, а за девушку, чье сознание так стремительно соскользнуло под дыханием Тумана.

…Вот дева красивая, юная, только расцветать начала. А напротив воин с черной кровью дракона стоит, улыбается восхищенно, голову набок склоняет и будто ждет чего. А девушка смущается, платье белое теребит. От пирога горячего, своими руками испеченного, кусок отламывает, в пальцах студит да воину протягивает. Он бережно обнимает шершавыми руками нежные ладони девушки и губами кусок пирога снимает. Щекочет нежную кожу девушки да от ее запаха сам пьянеет.

Тепло души своей она ему предложила, а он принял.

…Вот черный дракон красные искры разбрасывает, раздувается, будто хочет все небо собой закрыть, но дева красивая ладони свои большие к нему протягивает и ласково разговаривает. Затихает дракон, сворачивается клубком у нее на коленях и тихо нежится в добрых руках.

Это юноша с черной кровью дракона от всех бед и горестей ее закрыть готов. А девушка с теплыми ладонями будет согревать его своей любовью и усмирять жгучую черную кровь внутри воина. Она его основа, его якорь. Она тепло, что наполняет дом светом, а сердце любовью.

И снова все закружилось…

…И вновь перед Николь та дева красивая, только с печатью лет, голову на грудь воину своему склонила, а он ласково по волосам ее гладит. Большие такие, муж и жена, нестерпимо яркие. Глаза у обоих мудрые, знающие обо всем на свете. В волосах серебряные нити, на лице морщины. И смотрят оба на Николь, будто сказать что-то хотят, но слова в Тумане растворяются…

Неужели это боги перед Николь? А потом она понимает: нет, не боги – обычные люди, просто… изначальные. Такие, как было задумано в этом мире. Половинки одного целого.

***

Джантар стиснул Николь сильнее, когда в плотной пелене испарений показался просвет – натянутый канат вывел его точно в подготовленный лагерь, где по периметру уже были выставлены охранки. Помахивали меланхолично ослы своими куцыми хвостами да ирлис у Тахира на поводке от облегчения скакал.

Демон так и не отпускал Николь из своих рук, пока она не очнулась. Сидел и гладил пальцами тонкие и родные черты.

Николь выходила из навеянного дурмана тяжело и неохотно. Видения схлынули, оставляя чувство потери. Не сразу она поняла, что лежит в объятиях Джантара, который не сводит с нее глаз. Ее расплавленное Туманом сердце беспомощно забилось в груди пойманной птицей. От того, с какой привычной уверенностью держал Джантар ее в своих руках, у Николь захватило дух.

Не отводя глаз от ее лица, он медленно склонился для поцелуя. Так нежно коснулся ее губ своими, словно боялся спугнуть. Успокаивающе и бережно снимал невесомыми поцелуями страх и неуверенность, слой за слоем, пока Николь медленно открывалась навстречу его ласке.

Она ничего не могла поделать с собой и ответила на поцелуй: отрицать, что Джантар занимал большую часть видимого ей мира, Николь больше не могла. Стена отстраненности, которую она мечтала выстроить, вдребезги разбилась пустыми иллюзиями.

Мягкий поцелуй Джантара сменился требовательным, с оттенком острого отчаяния. Он не исследовал и не знакомился. Владел и властвовал, пьянея от сладкой неуверенности Николь. Вдыхал, словно заявляя права на нее.

Девушка плавилась в его объятиях, ощущая, что его поцелуй – нечто больше, чем просто потребность. Стремительно, жадно и восхитительно он стирал всякие сомнения по поводу его будущих намерений в отношении Николь.

– Отдыхай, – прошептал ей Джантар и закутал в одеяло. Лишил своего тепла и оставил с путаницей мыслей и чувств.

Николь закрыла глаза и дотронулась до своих губ – те припухли от поцелуев. Она лежала и прислушивалась к привычным звукам лагеря. Эйдан с Рималем готовили что-то на костре. Тахир вернулся с разведки и отчитывался Джантару. Слаженная работа людей, которые много лет знали друг друга и прошли вместе огонь и воду.

Николь ощущала себя защищенной и желанной и все же не могла удержаться от мысленного вопроса: что Джантар на самом деле к ней испытывает? Чувствует ли хоть что-то к ней самой, а не к этому телу? Очевидно, что он хотел ее… но ее ли?

А может, уже поздно волноваться об этом?

Разве она не получает все, о чем может мечтать женщина в ее положении? Ласку, страсть, заботу и нескрываемое обожание в глазах того, чьи руки заставляют сердце биться быстрее.

Как же Николь мечтала, чтобы за ее плечом не стояла тень Акины, которая превращала весь мир в двусмысленную игру!

Собирая остатки воли и смелости, девушка вдруг решила, что не станет снова выстраивать между собой и Джантаром хрупкие стены, внутри которых ждет лишь холод и одиночество, а позволит мужчине любить… Любить так, как на сегодня умеет он. Но при этом попробует заставить его по-настоящему узнать ее саму, саму Николь. И хотя перспектива полностью открыться перед ним пугала, борьба за доверие между ними ей казалась правильнее, чем трусливые прятки от собственных чувств.

Глава 21

Шаг, взмах, удар, отскок…

Увернуться, замахнуться, вогнать, распороть, отшвырнуть…

Взмах, удар, еще и еще…

Отсечь, опрокинуть…

Удар, отскок…

Гремели в голове шаманские бубны, и кипела в венах черная кровь.

Схватка, так похожая на дикий безумный танец, будоражила и распаляла.

Прекрасный танец жизни и смерти, где четверо друзей были идеальным партнерами.

Танец, в котором сливались воедино прошлое, настоящее и будущее, тело и сознание, даруя удивительное состояние единства, не поддающегося словесному описанию.

Все становится одним.

И в центре единого пространства просыпаются драконы.

Шаг, взмах, удар, отскок…

Увернуться, замахнуться, вогнать, распороть, отшвырнуть…

Край, по неведомой причине пропитанный безумной ненавистью, умел быть бешеным и смертельно опасным. Но тщательная подготовка и профессиональный подход превращали передвижение по долине в методичное истребление всех тварей, попадающихся по пути.

В основном встречались верткие и прыткие ящерицы с тройным рядом зубов и эффектным гребнем на спине. Эти красавицы охотились поодиночке, а потому представляли собой легкую, хоть и надоедливую мишень. Главное вовремя их обнаружить.

Сложнее приходилось с дикими собаками. Джантар надеялся, что стаи, обитающие в горах, не сразу почуют чужаков и не откроют на них охоту. Хотя бы в первый день.

Надеялся, да…

Протяжный вой раздался уже через час, после того как они перебрались через Туман – хищники подали сигнал к началу охоты.

Боги любят людские молитвы, а пуще – затаенные мечты. Вытаскивают их на свои огромные ладони, любуются с высоты своего невероятного опыта, а потом исполняют, да так, что начинаешь ненавидеть тот момент, когда о мечте заикнулся. Подарок богов придавливает к земле так, что ни вздохнуть, ни выдохнуть. Вот тебе, человече, от наших щедрот, справляйся.

А если не по нраву богам твои молитвы – то и наказать могут.

Джантар поежился от раздражающего воя. Ему ли не знать, сколь причудливо исполняют боги мечты. Он невольно обернулся взглянуть на Николь…

Такая неуместная в этом мрачном крае и такая решительная! От страха ее руки тряслись, но она делала что должно: ослов стреноживала, чтобы в испуге не сунулись в гущу боя, дополнительный комплект охранок достала и вторым кругом расставляла. Бес поскуливал, но послушно сидел на поклаже.

Убедившись, что все под контролем, Джантар подмигнул Николь и вышел за периметр. Отошел шагов на двадцать, чтобы выйти из зоны отпугивания охранок, и выхватил из-за спины два клинка.

Сзади него в нескольких шагах остановилась Талиса, готовая прикрыть спину ему и Эйдану.

Тахир отыскал широкий валун и забрался на него. Неподалеку пританцовывал, разгоняя кровь, Эйдан с тяжелым мечом.

Николь, закончившая свою часть работы, с удивлением наблюдала, как разминаются и хищно улыбаются в предвкушении схватки воины. Словно рады.

Дюжина собак материализовалась в стремительной атаке буквально из воздуха. Не разбирая, не предупреждая рыком, разъяренные звери с разбегу кинулись прямо на клинки. Тахир, приготовившийся снести первым выстрелом вожака, с удивлением обнаружил, что не было среди желтых псин главаря – стая неслась на них в едином порыве ненависти и злобы.

Что же, не зря прозвали эту долину краем безумных зверей – не существовало никакой логики или природной естественности в поведении хищников на этой земле. Взвинченные, в пелене ненависти собаки источали волны агрессии и лютой жажды крови. Убить, чтобы убить.

Ни грамма инстинкта самосохранения. Спустя минуту от стаи осталась едва ли половина – большая часть собак валялась сломанными чучелами, некоторые бились в конвульсиях, загребая траву передними лапами. Но остальные и не думали удирать. Свирепо скаля пасти, словно бешеные, кидались на четверку воинов в надежде хоть кого-то растерзать, пролить хоть немного чьей-то крови.

Так бессмысленно и жестоко. Через пару минут все было кончено.

И это только первый час в этом краю.

Джантар вытер травой клинки, закинул за спину и развернулся.

Николь, встречающая его у края периметра, вздрогнула и отшатнулась, невольно прижимая ладонь к губам.

Джантар, широко шагающий к ней, словно на стену напоролся, остановился, беспомощно опустив руки. Он даже ладони развернул к ней, словно хотел убедить ее, что не опасен.

Николь столько раз слышала, что они воины, наделенные особенной силой, знала, что внутри каждого живет зверь, вырывающийся на свободу во время боя… но слышать – это одно, а видеть…

Блестевшие чешуйки на висках, красные светящиеся глаза, хищная опасная грация на грани невозможного. Вздувшиеся вены на руках, почерневшие ногти, остатки звериного оскала на лице.

Чужой, лютый…

В воздухе разливался тошнотворный запах чужой смерти. Николь и хотела бы подавить секундный ужас, да не смогла: тот предательски отразился на лице, моментально выстроив между ней и Джантаром стену.

– Джан, – прошептала Николь и сделала шаг к нему, – я не боюсь.

Джантар покачнулся, а потом стремительно смял Николь в своих объятиях.

С ней так легко и так сложно. Вот обнимаешь так крепко – и ощущение, что вместе уже вечность, оттого так и полоснул по сердцу Джантара неприкрытый страх девушки при виде его лица. Конечно, она испугалась, Николь же чужая душа, так мало знающая об этом мире. Но как же сложно было об этом постоянно помнить.

Он вдохнул запах ее волос и не позволил себе даже на секунду расслабиться.

Дня три идти до входа в лабиринты, судя по заметкам руттера. Три дня в этом безумии, в центре которого маленькая Николь. Когда его мир успел так сместиться? Когда она стала так важна?

Только сейчас Джантар осознал, что в его идее искупаться в чертовом исшахинском источнике было нечто отчаянно самоубийственное. Ведь все, что держало его в этом мире, стало исчезать, разрушаться…

А теперь хочется жить.

Он обнял ладонями лицо Николь. Она, улыбаясь, провела кончиками пальцев по вискам, где медленно растворялись чешуйки, и сама потянулась к его губам. Ее поцелуй был сродни глотку чистой родниковой воды. У Джантара аж голова закружилась от того, как быстро остыла черная кровь в его венах, и схлынуло возбуждение от схватки. Он пил эту чистейшую воду ее нежности, наполняясь покоем.

***

Безумие висело в сыром воздухе, звучало в шелесте травы. Ненависть была в низко висящем небе и застывших в поднебесье черных силуэтах птиц. Вокруг царила странная, неестественная тишина.

Черная кровь в венах дервинов бесновалась и требовала вкусить пиршества, разливающегося по долине. Только дай повод.

И поводы подворачивались под руку бесконечно, приводя внутреннего зверя в кровожадное неистовство.

Еще дважды накатывались стаи диких собак с оскаленными мордами.

Во второй половине дня путники наткнулись на стадо мерзких тварей без названия. Безволосые, с серой морщинистой кожей, покрытой бородавками, мелкие, едва ли по колено, они бросались на клинки с тошнотворной настойчивостью.

К вечеру «проснулись» и ящерицы, мерзкие, злобные красавицы – самые непредсказуемые из обитающих здесь зверей. Могли часами скрываться в толще песка, полностью сливаясь с местностью. Проворные и ловкие, они предпочитали атаковать со спины: пропускали путника, а потом взвивались из-под земли и вонзали в беспечную жертву острые, сверкающие, похожие на шила зубы.

Чужаки, осмелившиеся вторгнуться в странную долину, умели драться, любили схватки… Столько лет службы на границе. Но там была понятная задача, шедшая не от бесконтрольной жажды, а от холодного ума: защитить дом, остановить врага. Да и не шли там бои такой непрерывной чередой.

А тут… Сложно назвать происходящее борьбой за жизнь, когда вокруг море ненависти и странное стремление зверей поскорее убиться об острые клинки. Будто им нравилось умирать… По-другому и не скажешь.

Не вызывали такие нападения ни страха, ни ненависти, а потому не было внутренних тормозов. И черная кровь вскипала все быстрее и бурлила все яростнее в венах воинов, поддаваясь безумию, висевшему в воздухе.

Николь уже свыклась с ритмом странного края. Уверенности добавляло стойкое ощущение, что Джантар знает, что делает. Во время передвижения на ослов ставили работающие охранки, позволяя Николь оставаться в относительной безопасности.

В танце ее спутников на этом поле смерти поначалу было нечто завораживающее.

Джантар зверино скалился и крутился с двумя клинками как смерч, сносящий все на своем пути. Внутренний зверь в его внешности проступал отчетливее, чем у остальных. Казалось, будто за секунды он успевал нанести дюжину ударов, беззвучно рассекающих плоть до самых костей.

Эйдан предпочитал тяжелый длинный меч. Взмахивал им, будто с ленцой, неторопливо. Но каждый его мощный удар обрушивался на беснующихся тварей и с тошнотворным хрустом превращал тех в сломанные чучела. А на лице у Эйдана застыла странная улыбка, и лишь опасно блестевшие красные глаза выдавали внутреннее напряжение.

Талиса, двигающаяся позади Эйдана и Джантара, точными ударами кинжала добивала скулящих и визжащих тварей. Николь на секунду почудилось, что та губы облизывает, словно наслаждается…

Тахир всегда оставался чуть в стороне, чтобы держать всю картину боя перед глазами и точными выстрелами сносить особо хитрых и прытких зверей, пытающихся наскочить со спины на Эйдана или Джантара. Лицо Тахира, и так хищное, злое, совершенно не менялось. Лишь в глазах иногда мелькали красные всполохи.

Рималь переминался рядом с Николь и с мальчишеской непосредственностью комментировал каждое изменение в рисунке схватки. Его восторженные выкрики и азартно блестевшие глаза вскоре начали смущать Николь. Чем дальше, тем сильнее всеобщее наслаждение кровью и смертью вызывало внутренний протест. Девушке стало казаться, что во всем этом извращенном самоубийстве зверей был спрятан иной смысл – словно долина пыталась отравить путников, насытить чужой кровью до предела, чтобы… Николь встряхнула головой, пытаясь отделаться от мысли, будто долина пыталась украсть у нее друзей.

***

После очередной атаки зверей, измазанные кровью, теряющие сами себя, дервины садились вокруг Николь и цепенели в странной тишине, успокаивающей взведенные нервы. То, что раньше лишь чудилось… теперь встало со всей очевидностью – в руках девушки была странная магия. Дар усмирять безумие крови и приносить успокоение теплом и светом. Это понимал каждый, но никто бы не осмелился произнести свои догадки вслух. Слишком поразительна была для дервинов та тишина, что воцарялась под сердцем после еды, приготовленной руками Николь. Зверь, рвущийся изнутри в азарте битвы, после ее ладоней расслабленно затихал до новой схватки.

– Как думаешь, почему здесь звери такие… бессмысленно агрессивные? – тихо спросила Николь у Эйдана на вечернем привале, когда тот помогал разливать похлебку по мискам.

– Говорят, что-то намешано в местной воде, – ответил Эйдан и раздраженно пожал плечами.

А потом задумался: разве только местные твари здесь сходили с ума? Он не хотел признаваться вслух, что запах крови становился все слаще, зверь внутри просыпался все охотнее. А когда Эйдан вонзал меч в тело очередной зверюги, наблюдая, как ее покидает жизнь, он сам себя ощущал живым, как никогда раньше.

А потом, в тишине костра, становилось страшно от самого себя. Что за воздух здесь такой жуткий, от которого меняются все внутренние ориентиры?

Не вода здесь отравлена, а сама атмосфера!

Эйдан вскинул на Николь глаза и вдруг со всей очевидностью осознал, что странные реки ненависти словно обтекали ее стороной, не касаясь, не вовлекая. Что воздух, пропитанный ненавистью и жаждой крови, на нее совершенно не влиял. Видимо, причина в ее странном даре.

Эйдану стало не по себе от мысли, что не будь среди них Николь – они бы одурели от крови и бесконечных схваток, потеряв самих себя.

А вечером в двойном круге охранок они пели песни. Чтобы перекрыть звериный вой темных теней, носящихся вдоль дальнего периметра. Учили Николь своим песням, а потом все вместе их кричали, отпуская странное наваждение чужой жажды смерти.

Эйдан любил медвежьи баллады, Тахир – странно мрачные песни, наполненные тоской. Рималь учил Николь колыбельным, что пела его мать.

И все невольно тянулись к Николь, как к чистому ручью…

Все, кроме Талисы…

Талиса же сходила с ума. Ненависть к Николь, тлеющая до Тумана, вдруг заполнила собой все тело до кончиков волос. И словно самостоятельная сущность, смотрела теперь через ее глаза. Талиса сходила с ума от этого чужого взгляда, растущего из ее ненависти, и ничего не могла поделать. Чужой голос нашептывал ей: «Убей, уничтожь, враг». И лишь клятва верности Джантару не позволяла ей взять нож и прирезать мерзкую шлюху во сне.

Раздираемая тяжелыми противоречиями, Талиса отдалялась от компании. И на вопросы Тахира отделывалась пустыми отговорками. Брат. Верный, стоящий за нее горой, идущий за ней и готовый кромсать всех ее врагов – он тоже тянулся к мерзкой дряни. Грелся, словно Николь – чертов очаг, вокруг которого вечерами располагаются мужчины. Ревность душила, а ненависть чужими глазами все глядела и глядела на усталую Николь, что руками готовила еду и одаривала всех улыбками.

Но стоило взять в ладонь горячую лепешку, как чужой голос в голове замолкал, а чужие глаза, терзающие Талису изнутри, закрывались. Исчезали до новой битвы, до новой крови, от которой ненависть снова разгоралась, как костер от свежей порции дров.

Девушка с каждым шагом по краю обезумевших зверей все больше сходила с ума. Она мерзла и горела одновременно.

Во вторую ночь Талиса очнулась от тяжелого сна, почувствовав, что ее словно уговаривают сквозь вязкую дрему:

– Убей, убей, убей.

И не было никакого смысла спрашивать – кого. Она поднялась, схватила кинжал и, не помня себя, пошла в сторону Джантара, в медвежьих объятиях которого пряталась Николь.

Тахир, по счастью, дежуривший в тот момент, скрутил ее и отхлестал по щекам. А потом до утра гладил рыдающую Талису по голове.

– Она же не Акина, – тихо выла ему в плечо сестра.

– Он вряд ли видит разницу. – Лицо Тахира скривилось усмешкой.

Они замолчали. Протяжно выл ветер, по периметру потрескивали охранки, отпугивая зверей от лагеря, плясал огонь в выкопанной яме.

Глава 22

…Она же не Акина…

…Он вряд ли видит разницу…

Тахир нахмурился: какого дьявола мысли о Николь лезут в голову и пляшут перед глазами?

Он шел вдоль периметра по внутренней кромке и методично отстреливал из лука набежавших за ночь тварей. Не всех, лишь самых настырных.

Сегодня их было значительно меньше, чем в прошлое утро. Неужели большая часть обитателей уже самоубилась об их клинки? Тогда возвращаться будет легче.

Хорошие все-таки охранки у Джантара. Дорогая игрушка, доступная не каждому, надежно держит зверей на расстоянии. Пусть каждая из охранок отпугивает лишь на метр, но, выставленные все вместе кругом, они способны создать безопасную зону любой величины.

Тахир выпустил очередную стрелу.

Он тоже привык держать людей на расстоянии. Некоторых терпел, но большинство презирал. За лицемерие, за лесть, за лживость и поклонение титулам и деньгам.

И, похоже, Николь оказалась такая же, как все, бросилась в итоге на самого влиятельного самца.

Тахир пытался презирать ее, но в голову непрерывно лезли воспоминания…

…Как она боролась за детеныша, до последнего. Сливала в него силы, не задумываясь, рискуя погибнуть вместе с ним.

Понимал ли это Джантар?

…Как в лице Николь появлялось все больше «своего»: легкий золотистый загар, не пристававший раньше к Акине, родинка над бровью. А волосы давно уже перестали быть такими жесткими и пружинящими, слегка посветлели и текли теперь по спине Николь темным золотом.

Видел ли это Демон?

…Как нежно и искренне улыбалась она всем. Даже Талисе. А еще было в Николь сдержанное достоинство, свойственное благородным. То, что никак не могла постичь Акина, выросшая среди городской голытьбы.

А это Демон замечает, когда окружает девушку собой, ласкает и увлекает? Приручает… Делает своей… Николь, черт ее раздери, вспыхивает и тянется к Джантару, ловя каждое его слово…

Бесит.

А больше всего Тахира раздражало, как Николь смотрит этаким открытым прямым взглядом, словно способна позаботиться о себе сама. А ведь каждому ясно – не может. Оттого виделся в ее взгляде вызов, отзывающийся тревогой внутри.

Метрах в четырех в стороне едва заметно качнулся кустарник. Тахир осклабился и натянул лук.

А потом медленно опустил, приходя к простому и очевидному выводу: Николь не бесит его… Она волнует его…

Талиса с утра чувствовала себя прекрасно. Бардак в ее голове успокоился, ненависть перестала требовать невозможного. Простое решение всех проблем, озарившее ее во сне, наполняло умиротворением.

Скоро все будет закончено. Не станет маленькой дряни, не станет тени, не будет больше призрака Акины. А Талиса будет единственной, кто подходит Джантару лучше всего. Все это знают.

Впервые ей не хотелось уколоть побольнее Николь. Талиса испытывала даже некую снисходительную жалость к нелепой девочке, попавшей в их мир на жалкую пару недель. Но у нее была своя жизнь – где-то там. Вот пусть и не лезет теперь в чужие. Талиса просто восстановит баланс. Вернет миру прежнюю гармонию.

С этими мыслями девушка подошла к охранкам и сдвинула легонько ногой некоторые. Совсем чуть-чуть. Ровно до той степени, чтобы между ними могла проскользнуть маленькая желтая змейка, сливающаяся с песком.

Вот и славно, даже не придется собственные руки марать.

Змейка равнодушно проползла мимо Талисы и скрылась в низком кустарнике, около которого стояли ослики. Внутри была совершеннейшая уверенность, что змейка никого не тронет, кроме Николь.

Талиса вернула охранки на место и со счастливой улыбкой пошла к брату, который мрачно отстреливал зверей без названия с другой стороны лагеря.

Кажется, тучи на небе стали тоньше. Может, даже к вечеру совсем распогодится, и выглянет солнце…

Николь стояла у ослов и убирала перед дорогой в седельные сумки лишние охранки – ювелирно выполненные сферы-клетки из желтого металла с пульсирующим кристаллом внутри. Нужно было лишь повернуть зубчатое кольцо против часовой стрелки, чтобы погасить охранку: запаса кристалла хватало лишь на неделю – приходилось экономить.

Николь как раз укладывала уже последнюю выключенную охранку, когда к ней подошел Рималь. Он с хрустом ломал в руках вчерашние лепешки, подкидывал кусочки вверх и ловил ртом.

– Еда, которую ты готовишь руками, особенная. Но ты ведь и так уже это знаешь?

Николь улыбнулась. В ее прошлом мире еда всегда была просто едой. И даже четкое ощущение, что сквозь пальцы струится невидимый поток и растворяется в еде, не убеждали ее, что в этом мире еда на самом деле может быть чем-то иным.

Ей казалось, будто кончиками пальцев она пишет письма на тесте: высказывает все нежность и всю тревогу за спутников. И Николь было радостно услышать, что ее странные ощущения не рождены собственной фантазией, не появились из желания быть полезной.

– Ты с таким раньше встречался?

– Сам нет. Но прабабка как-то рассказывала, что раньше в храмах, не в тех, что сейчас стоят, в каких-то других… В общем, в тех храмах после службы раздавали булочки – маленькие, с два наперстка величиной. И, мол, сила была в них такая… прямо,– ух! На самом деле я мало помню, просто сейчас в голову пришло. В детстве был уверен, что колдовали над булками как-нибудь маги специальные. А сейчас думаю – может, там кто-то такой же, как ты, их готовил?

Рималь доел последний кусочек и ушел, отряхивая ладони.

Николь так и стояла задумавшись над открытой сумкой. Вопросы переплетались в ее голове, путаясь и спотыкаясь друг о друга, но словно не волновали ее всерьез. Привычка готовить, вкладывая душу, для нее была так проста и понятна… как дышать. Казалось странным делать из этого событие и приставать ко всем с вопросами. Оставить как есть? Или переступить через жгучую смесь смущения, страха и гордыни и открыто попросить о помощи? Кто-то же должен знать больше, чем Рималь?

Николь застегнула сумку, проверила ремни и наклонилась, чтобы распутать веревку на ногах ослов…

…Боль обдала ногу кипятком и горячей волной хлынула по телу. Внезапно навалилась слабость, и земля выскользнула из-под ног.

Кто-то кричал… Кто-то бежал…

Но было все совсем неважно, весь мир снова сузился до кошмарных «ту-тум»…

Тишина-темнота… Ту-тум… Ту-тум…

– Николь! – Джантар моментально обернулся на ее вскрик и бросился к упавшей девушке.

Единственное, что Демон успел сделать, лишь разрубить удирающую змею на части. Но разве это могло помочь?

Джантар впервые в жизни так оглох от ужаса, что не мог заставить себя что-то делать. Лишь сжимал безвольное тело Николь в своих руках и, как в тумане, наблюдал, как Тахир глубоко рассек место укуса, заставляя кровь стремительно покидать тело Николь, унося с собой часть яда.

…Как Тахир притянул Беса за шкирку, что-то шепнул ему в ухо и бросил детеныша Николь на грудь.

…Как Эйдан подбежал с сумкой Тахира, и тот достал склянку с ядом ирлиса, точно такую же, как когда-то отдал Николь.

…Как, сжав зубы, Тахир капал в рану сверкающие капли. Как пенилась под ними кровь Николь.

…Как выгибался и визжал ирлис, словно вместо Николь принимал всю боль, всю агонию тела.

Казалось, что миновала целая вечность, так много уместилось событий в это растянутое время. Но на самом деле прошло всего несколько минут с момента укуса.

Джантар полностью доверял Тахиру. Если кто и мог спасти Николь, то это он. Если его друг в отравленную кровь добавлял новый яд – значит так надо. Джантар мог лишь стискивать Николь в своих руках, позволять мечущемуся ирлису кусать его ладонь и ждать…

– Больно…– раздалось едва слышное.

– Знаю.

Ненависть шевельнулась в глазах Талисы и посмотрела на умирающую Николь. От яда желтой листы^2 выживают только дервины, а эта девушка явно не из них. Ненависть довольно ухмыльнулась и покинула истерзанную душу Талисы. Та качнулась и осела на землю, только сейчас осознав, что же она натворила.

– Джан, нужно ее спрятать в тень, – сказал Тахир, махнув рукой на небо. В вышине медленно растворялись серые облака, все чаще и чаще давая солнцу блуждать лучами по безумному краю. Еще немного, и полуденный жар затопит долину.

– Не стоит нам оставаться посреди пустыря. До пещер осталось совсем немного… – Эйдан тронул плечо Джантара.

Тот кивнул и подвигал задеревеневшими пальцами. Ирлис затих, его глаза остекленели. Джантар был даже не уверен, что тот еще дышит. Но шестым чувством понял, что убирать Беса с груди Николь нельзя.

Он встал, держа на руках посиневшее тело девушки вместе с ирлисом и мотнул головой: «Выходим».

Он хотел добраться до конца долины до того, как солнце начнет припекать.

Джантар шел, как безумный, не видя ничего вокруг. Впервые за сумасшедшие последние дни в долине его внутренний зверь по-настоящему хотел убивать. Черная кровь бесновалась и шумела в висках, грозя снести его самообладание ко всем чертям. Да только не на кого было направить гнев.

Она доверилась ему, раскрылась… Девочка, воплощающая в себе все его мечты. А он не защитил…

О боги, сколько еще можно отнимать?

Глава 23

Я снова бродила по вересковым полям вместе со стаей ирлисов. Прекрасные гибкие создания проносились мимо меня, словно призрачные тени… Хотя нет – словно сгустки света, дарящие тепло.

Звезды, пролетающие мимо.

Я обнимала бархатистую шею Шрама и вдыхала тонкий мускусный запах ветра и свободы. Волосы на макушке шевелились от его горячего дыхания. Казалось, будто он посмеивается надо мной, фыркает и урчит от удовольствия.

Волны незримой связи со стаей наполняли меня, создавая ощущение невесомости. Еще немного, и я взлечу до самого неба. Внутри зрело что-то невероятно огромное, распирало, давило и выплескивалось слезами и смехом, рыданиями и счастливыми криками.

Меня переполняла жизнь со всеми ее чувствами.

Когда стало казаться, что еще немного, и я растворюсь в этом океане силы, живительные волны стали затихать. Шрам небольно цапнул меня за руку и ушел…

Ту-тум…

Я очнулась.

– Ты как?

Я обернулась и наткнулась на внимательный взгляд Джантара, лежащего рядом со мной. Над нашими головами под легкими порывами ветра лениво хлопала ткань шатра. Тишина, разливающаяся вокруг, и темнота, сдающая свои позиции, подсказали мне, что приближается утро.

– Удивительно, но хорошо.

Мне было не просто хорошо, я ощущала себя так, словно снова побывала в колыбели сил стаи ирлисов и напилась досыта. Я вытянула руки наверх и потянулась. Ни боли, ни скованности.

Энергия бурлила во мне, пьянила и бодрила – хотелось вскочить и побежать. Выскочить босой на улицу, чтобы танцевать и петь.

Тянуло сотворить что-нибудь безумное.

И я обняла посеревшее от усталости лицо Джантара и прильнула к его губам. Мне он был нужен так сильно, будто только в нем скрывались ключи от полноты моей жизни.

– Что со мной случилось? – спрашивала я, целуя его лоб и глаза, в которых до сих пор звучал отблеск пережитого страха за меня.

– Тебя укусила змея, и ты чуть не погибла, – ответил Джантар, ладонями проникая мне под рубашку.

– Откуда она взялась?

– Должно быть, спала под камнями в кустах. Не представляю, как мы умудрились пропустить ее. – В его голосе было больше вины, чем мне бы хотелось услышать.

– Я жива, – прошептала успокаивая и проложила цепочку поцелуев по его лицу.

– Ты несколько часов балансировала на краю, – проговорил он, стиснув мою талию.

– Я жива, ты меня спас, – выдохнула я ему в ухо.

– Тебя спасли Тахир и Бес, – покачав головой, возразил Джантар. От его тяжелого и хриплого голоса по телу хлынула пряная волна.

– Как они? – спросила я и укусила за колючий подбородок мужчину, чей запах превращал мою кровь в тяжелую патоку.

– Тахир дежурит, а довольный Бес отсыпается после общения с родственниками.

– Так ирлисы все-таки были здесь?! – воскликнула я и опрокинула Джантара на спину, усаживаясь на его бедра сверху. Значит, не зря мне казалось, будто я снова окунулась в сплетение сил стаи.

– Как только тебе стало лучше, сразу ушли. Им здесь не место.

– Как и нам, – прошептала я, потянув за шнуровку его рубашки.

– Как и нам, – повторил за мной Джантар, не спуская с меня темных глаз.

У меня дух захватывало от того, как мне было естественно и хорошо сейчас. Кончиками пальцев я провела по загорелой коже мужчины, невесомыми касаниями нарисовала длинные узоры на его груди, спустилась ниже, с улыбкой отмечая, как под моими руками напряглись мышцы живота.

Он не торопил меня. Гладил бедра горячими руками и ласково смотрел своими черными глазами, словно сомневаясь в моих намерениях. Но я не видела смысла больше ждать и стянула с себя рубашку.

Потому что каждый раз, когда он, разгоряченный после боя, с каплями крови прикасался ко мне, мое тело словно омывалось жгучей волной. Я парила и тонула. Я не боялась его. Меня не пугали ни красные глаза, ни жажда крови, плескавшаяся в них. Я знала, что вся бушующая энергия его черного зверя под моими ладонями перерастет в нечто новое, прекрасное, живое.

И сейчас мне катастрофически не хватало его прикосновений.

Сам собой с моих губ сорвался всхлип удовольствия и мольбы. Голова закружилась от наполняющих эмоций, я прикрыла глаза и выгнулась, стиснув колени, шалея от новых ощущений.

Неуловимым движением Джан уложил меня на спину. Дрожащая, влажная от желания, я лежала перед ним, вся раскрытая.

Его пальцы в нежном танце прошлись по всем чувствительным точкам моего тела, стирая лишние мысли и сомнения, погружая в пелену тяжелого возбуждения.

– Ты пахнешь восхитительно.

От его слов живот скрутило в сладкой судороге…

А после Джан лежал рядом, за талию прижимая к своей груди. Окружая и защищая. По моему телу разливалось приятное томление.

Что я знала о его прошлом, о его целях, да и о обо всей его? Ничтожно мало. Но в тот момент я ощущала себя цельной…

Глава 24

На рассвете Джантар поцеловал спящую разнеженную Николь и вышел из шатра. Его сознание затопило чувство облегчения, долгожданного обретения и насытившейся страсти. Он едва не расхохотался от мысли, что напрасно гневался на богов.

Здесь, в россыпи неглубоких пещер, скрыт вход в подземные лабиринты – до источника рукой подать. А там…

По его лицу блуждало плохо скрываемое предвкушение победы.

Взбудораженные мысли скакали с прошлого на будущее.

Как он входил в Николь, едва сдерживаясь от нетерпения.

Как он ворвется в зал Совета и потребует дать ему слово.

Как Николь отзывалась, раскрывалась под ним без войны, без боя, сдаваясь с первого толчка.

Как он заставит Совет принять нужные ему решения, как победит он исшахинскую власть их же оружием. Те сами подставились, когда полстолетия назад протащили закон о признании «говорящих с богом» неприкосновенными, наделив огромными привилегиями. Вскоре настанет очередь Джантара пользоваться этими привилегиями, одна из которых – место в Совете.

Какие восхитительные слова шептала нежная Николь в пылу страсти, как искренне стонала, сводя его с ума.

Как, должно быть, разгневаны будут жрецы, посягнувшие на его семью.

Как позже, с хрустальными слезинками в уголках глаз, Николь смотрела на него восторженно и преданно. «Моя!» – кипела его черная кровь. Джантар представлял, как он вернется с ней в столицу, поселит в городском доме. Переделает старый парк и превратит его в зверинец для Беса. Как позже разворошит осиное гнездо травниц и всю систему, что питается от этогомерзкого нароста в Белых землях.

Джантар не замечал ни холодного лица Тахира, ни бледность Талисы, ни снисходительной усмешки Эйдана. Остановиться в своих мечтах было выше его сил.

Нежность и сила… Одержимость и чувства… Обладание и покорность… Нет ничего слаще слияния противоположностей. Зверь в крови бурлил с такой силой, какой даже в схватках не бывало.

Решение идти в Белые земли оказалось таким правильным.

– Разделяемся. Эйдан и Талиса со мной, выходим через полчаса.

Все кивнули. Правильное решение – нет смысла вести с собой Николь, Рималя и Беса вглубь лабиринта, а Тахир с луком лучше всего их защитит из-за периметра, если твари снова появятся.

Каждый вечер Джантар перечитывал страницы, посвященные дорогам внутри пещер – может, от этого возникло ощущение, что он точно знает, куда идти? Словно гончая по запаху. Ни одна развилка не вызвала у него и тени сомнений. Направо, налево, тут вниз. Темнота и тишина, разрываемые тусклым светом кристального фонаря и уверенными шагами.

Признаться, в какой-то момент внутри Джантара шевельнулось разочарование – он был не прочь подраться.

Вряд ли он замечал, что шел все быстрее и быстрее, словно влекомый неведомой силой. Этого не замечали даже его спутники, охваченные точно таким же нетерпением.

Талисой овладевала сладкая злость. Она смотрела на спину Джантара и упивалась свободой от него. Стоило ей осознать, что она чуть не убила из-за ревности, как мутная пелена с ее глаз сразу спала. Талиса смотрела на развернутые плечи, бритый затылок Джантара и больше не ощущала любви. Зависть, сожаление, желание обладать, много разных чувств, бесспорно, крутилось и теснило грудь, но самого главного не было.

Девушка призналась сама себе, что у нее никогда не было шансов справиться с этим призраком прошлого – Джантар был слишком зациклен в свое время на Акине. Чем больше проходило времени после смерти той, тем священнее становился образ. Николь сорвала джекпот, очутившись в теле ее тени. То-то Джантар чуть ли не пляшет от восторга. Покорная, податливая и так похожая на идеал.

Понимает ли Николь, что Джантар сметет в итоге ее личность, подомнет под старый образ, вынудит надеть чужую одежду? Или она не против? Талиса вдруг подумала – ей и правда стало интересно, во что же выльются отношения Джантара и Николь.

Ненависть, так искренне звеневшая в крови Талисы, вдруг сменилась снисходительной жалостью. Кто знает, может, не возникни Николь на ее пути, сама Талиса еще бы несколько лет билась об скалу под названием Джантар. Что же, теперь черед Николь биться об эту скалу. Или лечь усталой волной.

Несколько часов спускалась троица путников вглубь гор. Дважды задержали их завалы. Один разобрали, а другой пришлось обходить. Ни у кого не возникло подозрений всобственной уверенности – куда идти, по каким коридорам следовать, в какие проходы сворачивать.

Приближение к источнику Джантар осознал, когда ликующий зверь внутри вдруг беспокойно задергался. Все ощущения разделились на два противоположных потока. Страх и уверенность. Желание идти и необходимость сбежать. Смятение до боли шумело в висках. С каждым шагом зверь сильнее драл вены, желая развернуть Джантара, не подпустить к источнику. Судя по лицам остальных, им приходилось преодолевать схожее сопротивление.

Спустя несколько поворотов, цепляясь за стены, они вышли в небольшой зал, в центре которого мерцала гладь подземного черного озера. Так просто – войти в него, окунуться трижды и все. Неподвижное полотно воды практически не отражало низко висящий потолок. Казалось, что перед ними застывшая смола, черная, густая и… живая.

– Что за чертовщина? – просипел Эйдан.

– Остатки метеорита, упавшего тут века назад.

– Он убьет тебя.

– Нет, – решительно ответил Джантар, хотя все внутри него сопротивлялось самой мысли туда окунуться.

– Ну, мы пришли. Напомни, какого черта тебе это нужно? Чудовищное место. – Эйдан скривился.

Но каким бы сильным ни был страх Джантара, он чувствовал, что, стоит ему развернуться, как зверь внутри возликует и…

Что тогда?

Они с отцом много раз обсуждали и руттер, и источник, описанный в нем, и Джантар не видел причины разворачиваться.

Последствия будут необратимы не только для него.

Острая боль в висках – испуганный зверь рвал вены изнутри. И нет рядом рук, которые способны усмирить его.

Джантар разделся и на ватных подкашивающихся ногах подошел к мутной черной воде.

Без подготовки, без оглядки, подстегиваемый странной решимостью. Все или ничего.

Под сердцем возмущенно визжал зверь. Однако стоило коснуться голыми ступнями вязкой ледяной воды, как сразу появилась неосязаемая уверенность, что источник не только наделит его желанной силой, не только раздвинет границы, но и освободит от боли.

Черная гладь обещала все и не требовала ничего взамен. Плотная вода оглаживала пульсирующие виски прохладной ладонью, дула на разорванное сердце, усмиряла кипящую кровь…

И зверь, вскормленный за эти дни непрестанной схваткой и бушующим адреналином, вдруг развернулся на всю мощь – вырвался из тела Джантара и оказался снаружи. Словно теперь это Демон был внутри зверя. И стало хорошо. Зверюга, которую надо держать под контролем, укрощать и сдерживать, вдруг освободила Джантара. Внутренняя сущность вывернулась и облепила тело снаружи, по-другому и не скажешь. Ощущения покоя и неуязвимости захлестнули Демона, даруя странное умиротворение.

Уже не удивляясь и не вздрагивая, Джантар погружался все глубже.

Не прекращая движения, он окунулся с головой. Показался из воды и снова погрузился. И снова.

А после лег на воду и улыбнулся от облегчения. Авантюра, попахивающая безумием, не убила его.

Жгучая страсть, восставшая из пепла с появлением Николь, отодвигалась все дальше и дальше. Пустота в душе наполнялась силой. Мрачной и темной, но подспудно знакомой. Так пахнет власть. Так пахнет могущество. Так ощущается холодная ненависть ко всему, что мешает.

Чужой пульс заползал в голову и стекал по позвоночнику. Чужие ощущения вечности и безвременья стирали боль от мелких досадных событий. Безумный ритм чужого довольства выгибал его тело в агонии. Нежность и любовь растворялись дымом догорающих свечей, но Джантар этого не замечал.

Глава 25

Солнце давно уже стояло в зените, когда полог шатра откинулся и под яркие лучи вышла, нагибаясь, Николь. Следом за ней выскочил гордый собой ирлис: хвост трубой, усы топорщатся, шерсть лоснится. Одна из больших кошек вчера долго вылизывала дремлющего малыша.

Тахир усмехнулся – вряд ли ирлисы действовали из любви. Скорее, забота о молодняке была в их инстинктах.

Дерзкий проказник спас хозяйку и знал об этом.

Тахир тоже действовал на инстинктах, когда понял, что змея ужалила Николь. Руки сами собой рассекали кожу, глаза отмеряли капли, а губы шипели ирлису: «Твоя очередь отдавать жизнь». И тот отдавал. Без оглядки, без остатка. Пока не закачался у порога смерти, потеряв сознание. Что там жизни в этом маленьком комке шерсти, но этого хватило, чтобы удержать.

Николь вместе с ирлисом несколько часов пробыли в жутком состоянии – ни живые ни мертвые. Когда каждая секунда казалась часом.

Эйдан правильно шевелил Джантара – нельзя просто сидеть и ждать, медленно сходя с ума.

Тахиром тоже овладевал ужас от мысли, что это он пропустил змею, когда ставил лагерь, от мысли, что больше не будет нелепой Николь, про которую они так толком еще ничего не узнали. Но самое страшное потрясение его ждало, когда он взглянул на Талису и увидел на ее лице печать вины.

Он привык к ее жестоким играм… Но это уже ни в какие рамки…

Так грязно и так подло. Во всем лагере уязвима для яда змеи была только Николь. Талиса, ревнивая дрянь, единоутробная сестра.

Она сама шагнула к нему с протянутым кинжалом, но он прошипел ей:

– Молись, чтобы она выжила.

Тахир отвернулся и начал собирать лагерь. Чувство вины разъедало изнутри, давило на плечи и скручивало пальцы. Он же видел, что на Талису долина влияет сильнее всего, знал, что та плохо контролирует себя из-за ревности. И Демон, скотина, наверняка тоже видел, как плохо Талисе, но ничего не сделал, будто и не делил с ней когда-то постель.

Талиса, вне всяких сомнений, совершила зло против своих же, но в первую очередь виноваты мужчины. Тахир хрустнул пальцами.

Джан долго сопротивлялся напору Талисы, не желая ее обманывать лишними надеждами. Но та все-таки продавила свое право греть его постель хоть иногда. А какой мужчина откажется от секса без обязательств? Тахир ощущал свою вину, зато пытался уважать решения Талисы и не лезть в ее личную жизнь. И к чему это в итоге привело?

А вечером, когда примчалось полдюжины ирлисов, Тахир их чуть не убил, приняв издалека за стаю диких собак. Моментально вскинул лук и натянул тетиву, готовый снести приближающихся тварей, и лишь в последний момент разглядел разницу в плавном движении гибких кошек. Ни на секунду не сомневаясь, он тут же раздвинул охранки, разрывая периметр, и уже через несколько минут тяжело дышавшие ирлисы разлеглись у шатра.

Остальным оставалось лишь удивляться, как от одного их присутствия розовела кожа у Николь и выравнивалось дыхание. А ночью ирлисы ушли.

Тахир посмотрел на заспанную Николь. От ее разрумянившегося лица слегка кружилась голова. В ушах до сих пор звучало эхо ее стонов, проникающих ранним утром сквозь тонкое полотно шатра.

– А где все? – Она зевнула и потянулась.

– Демон, Талиса и Эйдан с утра пораньше ушли к источнику, – отрезал Тахир.

– А-а…– Николь растерянно запнулась.

– А шлюхам место на подстилке, – вырвалось у Тахира. И впервые в жизни он хотел сам себе врезать за привычку хамить.

– Злишься, что тебя нянькой оставили, пока взрослые по делам ушли? – моментально ответила Николь, не давая Тахиру даже шанса исправиться.

Она смотрела в его хищные злобные глаза и не ощущала внутри гнева. Лишь досаду.

Тахир внутренне улыбнулся. Самое восхитительное, когда у нежных созданий прорезаются зубки.

– Вы уже завтракали? Где Рим? – Николь продолжала делать вид, будто Тахир не пытался ее оскорбить.

– Каша еще горячая, – бросил он и отвернулся.

Какое-то едкое чувство теснило грудь Тахира и мешало дышать. Злость? А разве имел право он злиться? Ревность? Нет, как ни странно, он не ревновал. Отчего же странный холод внутри? Почему так тошно, словно лихорадка крутит?

Предчувствие!

– Рим! – крикнул Тахир, пытаясь не поддаваться панике.

Мальчишка еще вчера поглядывал на заманчивые ступени скалы, под которой они расположились. Наверное, просто залез повыше, вот и не слышит. После случившегося с Николь Тахир лично рассовал ему по карманам работающие охранки, так что ни один зверь не посмеет к нему подойти.

Да и не было зверей. Одиночные ящерицы лишь изредка шипели около охранок – ерунда по сравнению с мясорубкой первого дня.

– Рим?!

Рималь решил встретить первый луч, карабкался теперь наверх между каменными клыками и низкорослыми соснами, рискнувшими прорасти на крутом подъеме. Отсюда, с высоты, как на ладони была видна вся долина, узкой полосой засевшая между крутых склонов, словно след от гигантского меча, опущенного на хрупкую землю плашмя. И Рималь теперь сидел точно над острием невиданного клинка. А там, где начиналась у меча рукоять, шипел и извивался Туман. Впитать, запомнить чудесный вид и рассказать потом своим.

Остановиться бы мальчишке, повернуть назад да спуститься обратно в лагерь. Но Рималь поднимался по камням, источенным ветрами, все выше и выше. Цеплялся ловкими пальцами и подтягивал тонкое жилистое тело вверх, словно кто-то подталкивал его, подгонял и заманивал сладкой высотой.

Сам себя забыл Рималь: и о том, что не предупредил, куда ушел, и даже не спросился, потерял мысль, растряс природную опаску. Лишь отстраненно следил, куда ставить ногу, за какую ветку цепляться. Из-под ступней выскакивали камни, края расщелин осыпались. Но странное упорство, чужое, дышащее в затылок, гнало мальчишку все дальше.

А потом внезапно чужая ладонь, удерживающая затылок и не дающая сбиться с шага, исчезла. И разом навалилась усталость. Пальцы, стертые до крови, лишились прежней цепкости, и обнаружил себя Рималь на отвесной скале, опирающимся практически на воздух…

Достаточно оказалось лишь одного порыва ветра, чтобы он сорвался и упал вниз, прямо на острые камни.

Скалы поглотили крик мальчишки, лишь птицы испуганно взлетели в небо.

Рималь был еще жив.

Он на остатках силы перевернул свое разбитое тело с живота на спину и лежал теперь, всматриваясь в небо. Только падающая синева осталась во всем мире и ничего более. Ни рук, ни ног, ни боли, ни сожаления. Лишь холод опускающегося неба и тепло благодарности к Тахиру, согревающее душу…

Может, это боги его подгоняли? К себе подманивали?

Захотелось напоследок увидеть Тахира, того, кого за брата почитал. Кто по неведомым причинам не просто сохранил жизнь, но раскрасил ее, словно лихой художник. Рималь вспомнил, как Тахир, посмеиваясь, водил его в бордель. Как было вначале стыдно, а потом хорошо. Как учил из лука стрелять. Как дыхание ставил и пальцы. Как учил стрелы точить разные.

А жизнь до Тахира не вспоминалась совсем. Серая была жизнь, невыразительная. Отец его не любил, и мать вечно сердилась. Да только он все никак не мог понять, чем провинился. Рималя любила лишь сестра, бегала за ним хвостиком. Такая добрая, но на беду свою красивая. Рыжие кудри выбивались из-под меховой шапки и освещали мир вокруг. Не успела расцвести, как уже Ирдас-старший ее заприметил. Разве мог Рималь позволить чудовищу растоптать единственное, что грело его в серой жизни?

Не мог. Он хорошо помнил гнев, разделивший жизнь на «до» и «после». И рев внутреннего зверя, сжигающего вены. А после внутри наступила такая пустота, что и жить не захотелось. Потому и стоял покорно у хижины, ждал, когда придут за ним и рассекут серую нить его жизни. А сын Ирдаса хмуро осмотрел его, дернул за седые пряди, заглянул в глаза с лопнувшими капиллярами и увел за собой. Ни разу не спросил Рималь у Тахира, почему тот так поступил. Принял его перевернутую картину жизни как само собой разумеющееся. Быть злым для мира и добрым для того, кого должен убить.

Рим прикрыл глаза и вдруг ясно увидел Тахира.

Да вот же он стоит, сердито щурится на Николь, а та, словно солнце, сияет посреди выцветшего края. Добрая и светлая.

Рималь понимал ясно как никогда, что Тахир, будто сломанный зуб с обнаженным нервом, отделился от окружающего мира жестокостью, обретя безопасность и… одиночество. И сейчас еще сильнее беснуется, потому что Николь отняла у него броню и стены снесла.

Рималь взъерошил ветром волосы Тахира и нежно провел по щеке Николь. Ее светлая душа идеально отражает темные глубины Ирдаса. И это так прекрасно! Жаль, что они этого еще не видят. Не время.

– Поторопись, – беззвучно потеребил он Тахира, – поспеши меня убить. Смерть уже за спиной, скоро без тебя заберет.

***

Тахир обнаружил Рималя, когда смерть уже окончательно положила свои ладони на его лицо.

– Я ждал…– силился произнести очнувшийся мальчишка.

Синие губы, хрип, свистевший в горле, и болезненно блестевшие глаза, умоляющие о свободе.

Тахир молча всадил кинжал точным ударом между ребер, враз обрывая утекающую жизнь. Отбросил клинок и обнял обеими руками стремительно деревенеющее тело.

– Тебе спасибо, брат, – беззвучно прошептал он.

Чертова, кетаста! Какие боги решили, что убить брата за смерть отца – это то, что «должно быть»?

Тахир ненавидел отца, но не смел поднимать руку, опасаясь кары за столь тяжкий грех.

Его мир перевернулся, когда он шел мстить за отца, а обнаружил перепуганного мальчишку, так похожего на него самого. Мальчишку, который, сам того не ведая, убил своего же отца и теперь покорно ждал смерти. Боль от печати ничего не значит, если потом всю жизнь придется провести с осознанием, что убил своего же брата? Осмелившегося совершить то, на что у самого Тахира кишка оказалась тонка.

Руками, измазанными в крови Рималя, Тахир отвернул ворот рубашки и погладил печать клятвы. Боль, с которой он уже сжился, уходила, оставляя после себя звенящую пустоту и горечь потери.

Дион Ирдас, избивающий собственную жену, годами насиловал женщин в подвластных ему деревнях. Стоило ли удивляться, что по окрестностям бегало немало его бастардов. К счастью, сила крови у Диона была слаба, и от простых женщин дервины получались совсем никакие. Без должных обрядов в таких сынах кровь не просыпалась.

Какой же ужас пережил Рималь, если в его волосах навеки остались седые пряди? Если в его крови без всякой подготовки и ритуалов проснулся зверь, вырвался и выжег сам себя. Единственный раз Рималь ощутил себя дервином – в тот миг, когда отбивал свою сестру у Диона Ирдаса и убивал его.

Тахир не жалел ни о чем. Ни о решении сохранить жизнь мальчишке идать ему немного больше, чем отмерено богами. Ни о решении идти с Джантаром в Белые земли. Он знал, что рано или поздно смерть приберет к рукам задержавшегося Рималя. Отцеубийцы перед богами, брата для Тахира. Он привязался к долговязому мальчишке. Но в темной части своей души просил богов не затягивать, ведь боль от печати на груди с годами становилась все сильнее и сильнее. Он давно решил, что будет беречь мальчишку, но не прятать за стенами.

И все же глупая смерть. Зачем он полез на эту обветренную отвесную скалу? И ведь высоко забрался, раз от падения ни одной косточки целой не осталось.

Видимо, проклятое «так должно быть». И все же глухое «прости» само сорвалось с губ Тахира.

Глава 26

Тахир вернулся почти через два часа, когда у Николь от волнения уже кровь шумела в висках. На плече он нес тело Рималя. Без эмоций положил перед Николь и ушел.

Ее испуганный вскрик пронесся по долине. Пачкая руки в крови, она бесполезно теребила пустое лицо, сжимала поникшие плечи и трясла сломленное тело.

Счастье, наполнявшее ее секунду назад, сменилось ужасом от потери. Рималь мертв.

Рядом с ней опустился на корточки Тахир и протянул смоченную губку:

– Давай приведем его в порядок. – Хриплый голос выдернул Николь из оцепенения.

Кивнув, она забрала у него губку и начала движение за движением стирать все следы старухи смерти, что забрала Рималя так неряшливо.

Мальчишка даже сейчас улыбался. Словно ничто в этом мире не способно было испортить ему настроение.

Они переодели его в чистую рубаху и отнесли в пустую пещеру.

Николь не знала, куда себя деть. Как так получилось, что ее руки вскоре мяли кусок теста? Сидела у костра, роняла соленые слезы и вминала их в тугие пласты. И потом слепила фигурку человека и отложила в сторону.

Через несколько часов, собрав в округе все доступное дерево, Тахир устало опустился около Николь, застывшей перед костром.

– Никогда не пеки для человека, если не хочешь с ним переспать, – вдруг проговорил Тахир.

Николь вздрогнула и удивленно на него посмотрела. Тахир тяжело вздохнул и нехотя пояснил:

–Когда ты подаешь мужчине кусок испеченной лепешки, ты предлагаешь свое тело. Такие у нас обычаи.

– Я же не знала, – растерянно прошептала Николь, осознавая, что она много дней кормила своими же руками нескольких мужчин.

– Мы это поняли, не переживай.

Тахир вдруг схватил Николь и притянул к себе, вглядываясь в ее испуганные глаза.

– Ты красивая, но я не про тело. От твоего сердца исходит удивительное тепло.

Он провел пальцами по шее, слегка прижимая лихорадочно бьющуюся жилку.

– Пульс зашкаливает. Ты меня боишься. – В голосе мужчины мелькнула грусть. – Тебе рядом с ним не место, ты же знаешь. Правда?

Он ничего больше не делал. Просто смотрел в ее глаза, словно искал ответы.

Николь трепетала от страха, но боялась она вовсе не Тахира. Безошибочно ощущала, что он не причинит ей зла. Уколет шипами, ткнет в больные места, заставляя ее действовать вместо глупых страданий. И все равно в его жестокости была лишь странная забота о ней.

Николь испугалась тех чувств, которые поднимались в ней от касания его обнаженного сердца. Она остро ощущала, что Тахир в этот единственный миг, обезоруженный горем, распахнул перед ней свою душу, и та обжигает ее…

Глаза в глаза… Без слов.

Тахир вдруг зарычал, прижал голову к груди Николь и замолчал. Он стоял перед ней на коленях и вслушивался, как бьется ее сердце, взволнованно, словно пойманная птица.

А позже Тахир отпрянул, встал и ушел. Он вернулся к срубленным тощим деревьям и собранному хворосту. Скупо и равномерно работал маленьким топориком – нужно успеть собрать к закату погребальный костер. Когда солнце скроется за горами и перестанет загораживать небесный черный лик – самое время отправить душу брата к праотцам.

А Николь сидела размышляя– откуда ощущение потери? Ведь по Рималю боль была иная. Отчего тревога теснит в груди?

Она пыталась штопать порванный рукав у рубахи Джантара, но приходилось периодически бросать работу, чтобы унять трясущиеся руки. Солнце щедро заливало лучами угол долины под высоким склоном, но внутри Николь все сжималось, будто от холода. И тогда она притягивала Беса себе на колени и зарывалась пальцами в его шерсть, стараясь ни о чем не думать.

А в голову все равно лезли какие-то глупости.

Рынок и старик Цзя-Инь, его специи, переполненные эмоциями. Почувствовали ли их травницы с пустыми глазами? Или выбросили?

Как ее нашла стая после побега, и мудрый ирлис со шрамом на морде словно заглядывал внутрь нее и оценивал. И как приняли ее и растворили в своей колыбели сил…

Первый поцелуй этого мира, полный соленых слез…

Песни у вечернего костра в объятиях Демона…

Видения в тумане, уютные, светлые…

Раннее утро под хлопающей тканью шатра, слова, полные бесстыдной страсти. Его руки, безошибочно сыгравшие на всех ее чувствительных точках.

– Что-то случилось с Джантаром! – неожиданно пришло Николь в голову.

Девушка была так уверена в Демоне, что совершенно не волновалась. А теперь вдруг от страха за него кружилась голова.

Николь вскочила и бросилась ко входу в лабиринты.

– Остановись, куда лезешь? – зло рявкнул Тахир и поймал ее за руку.

– Мне кажется, с ним что-то случилось! – Николь заглянула мужчине в глаза в надежде, что он поймет и поможет.

Но Тахир лишь выругался, отвел ее обратно к костру и усадил силком.

– Жди. Не подводи его. Не хватало еще потом тебя в лабиринте искать.

Джантар шел по каменным коридорам подземелья уверенно и быстро, словно мог видеть в темноте. Эйдану с Талисой оставалось лишь торопиться за ним вслед, бестолково освещая стены позади Демона. С тех пор как он вышел из черной воды – будто ущелье пролегло между ним и его друзьями. Вроде Джантар тот же, улыбается так же. А все равно не то.

– Как ты себя чувствуешь? – не выдержал Эйдан.

– Хотел сам искупаться? – ровно спросил Джантар обернувшись. В его глазах вспыхнули и тут же исчезли красные всполохи. Вот и все, что осталось от образа исшахина. Больше нет красного свечения вен, будто по ним лава огненная текла, нет раздутых мышц, лопающихся от переполняющей силы. Вся мощь скрыта теперь за непроницаемым спокойным взглядом.

– Мне моя жизнь дороже, – не отводя взгляда, ответил Эйдан.

Он сам читал руттер и видел отметки о том, какое немыслимое количество смельчаков зашло в черное озеро и больше не вернулось. Потому, наверное, исшахинов так мало. В кармане походной сумки Эйдана лежало распоряжение Джантара на случай неудачи: Демон знал, на что шел, и был готов к смерти.

Джантар повернулся и стремительно двинулся дальше по гулким темным туннелям, рассекая глухой мрак. А Эйдан наконец понял, что изменилось в его друге: глаза. Они прежде были умными, выразительными, горящими. А теперь вместо них словно каменные щиты, сотканные из остывающей лавы, и ничего за ними не видно. Или это тусклый свет фонарей виноват? Ведь видно же по Джантару, как тот беспокоится и рвется обратно. Значит, не превратился в бесчувственный камень? Эйдан покачал головой и поспешил за другом.

Демон торопился к Николь. Видение чужих щупалец, что нагло перебрали его мысли, заглянули в сердце и наделили особой силой жажду власти, отошли на второй план, затерялись в глубине, словно ничего и не было.

И лишь нарочитое спокойствие победителя. Лишь свобода от зверя, лишь ощущение могущества сильной и неистовой крови. И не нужно теперь договариваться с внутренним зверем, можно черпать силы напрямую, не испытывая боли после каждого боя. А запах чужака, въевшийся в ноздри, скорее всего, пройдет. Вот дойдут до реки – искупается он и сдерет без остатка черную смолу озера, впитавшуюся в кожу.

А еще было дикое желание поскорее обнять ее – ту, что исполнила его самые тайные мечты.

– Николь! – прокричал он, едва покинул темное нутро горы.

Белый свет ослепил Джантара, и он не сразу разглядел поникшую фигуру у потухшего костра.

На секунду остановился, чтобы глаза привыкли, и бросился к Николь. Схватил и притянул в свои объятия. Подхватил за колени, поднял и закружил радостно.

– Возвращаемся домой, Никки, мы возвращаемся домой! – громко, во весь голос, закричал Джантар, поднимая со склона испуганных птиц. И эхо ответило ему одобрительным каменным гулом. Демон вырвал у судьбы оружие против своих врагов и теперь сможет драться на равных.

Николь дрожала в его руках не мягкой дрожью, а всем телом: плечи сотрясались, дыхание сбилось, слезы, душившие ее последние часы, хлынули, словно кто плотину сорвал. Сердце переполнялось счастьем, что ее Демон вернулся, скорбью от смерти Рималя и тревожными предчувствиями. Джантар гладил ее по волосам нежно, как только мог, пережидая бесхитростную женскую истерику. Нежность давалась тяжело, особенно теперь.

Позже стояли они все у полыхающего погребального костра и молчали, каждый думая о своем. Молчаливые Белые земли у каждого что-то забрали, но не все это заметили.

Часть 2. Черные замки

Глава 1

…Двумя неделями позже. Городской дом рода Юндай в Ганто, столице Гоанка.

Николь стояла у окна и смотрела на фонтан, где плескались босоногие дети. Полуголые, они подставляли под хрустальные струи свои руки, плечи, ноги, обнимались, кричали считалки и звонко смеялись. Николь вдыхала влажный воздух расплавленных улиц, втекающий сквозь окна, и искренне им завидовала. Впрочем, не она одна.

Дворники в коричневых татшо-ги^3 улыбались при виде детских забав, покачивали головами и неспешно сметали белые ленты, сорванные и втоптанные в грязь. Не по грубости, не ради злорадства, а лишь из острого желания жить дальше без ежедневного напоминания о чужой трагедии. Прошло сорок дней со дня смерти наследника и жены императора, и столица с бесхитростным облегчением избавлялась от надоевшей траурной пелены.

В душных стенах городского дома Николь терпеливо ждала Джантара с суда. Он ушел рано утром, скупо ей улыбнувшись на прощанье, и с тех пор день словно застыл на месте. Тягучий и тревожный, он лип к ее коже чопорной одеждой, стекал по спине тяжелыми каплями и все тянулся и тянулся, страшно и медленно.

Николь мечтала вернуться в пряные леса и теплые поля, где даже в жару было хорошо. Где ласковый ветер срывал капли пота и омывал прохладой. Где можно было в мужской простой одежде бродить босиком по траве. Но разве можно сбежать от тревог?

Может, спуститься в сад, где в огороженной части носился Бес? Сесть на землю рядом с ним и зарыться руками в его отросшую шерсть? Подставить лицо под шершавый язык? Но для этого пришлось бы звать таток, чтобы переодеться. Да и Джантар мог вернуться в любую минуту…

А ведь он предлагал Николь пожить в охотничьем домике. Но как она могла оставить того, в ком горел столь неистовый огонь? В чьих глазах вспыхивало пламя, а зачастую сжатые кулаки выдавали внутреннее напряжение.

Каждую ночь она ощущала, что сгорает и воскресает вновь в его обжигающих объятиях. Словно забирает терзающие его тревоги. И дает нужную ему передышку Ненадолго.

Николь не смогла с ним расстаться. Не сейчас. Джантар стоял в середине бури, которую она была не в силах постичь, но инстинктивно ощущала, что способна помочь. Потому делала все, что было в ее силах: старательно врастала в чужеродную ткань мира, позволяя условностям и сложностям вплетаться в их отношения.

Она с улыбкой вспомнила первое утро в городском доме. Проснувшийся Джан тогда потянулся, с хрустом расправив плечи, и дернул шнур, что свисал около кровати. В комнату тут же вошли девушки в серых одеждах, словно до этого стояли сразу за дверью, и деловито принялись хлопотать. Раздвинули шторы, впуская немилосердный свет полуденного солнца, накрыли завтрак на небольшом столике, дополнив картину букетом свежих цветов. Отставили к стене ширму с замысловатыми черно-белыми цветами на красном фоне.

Джантар поднялся с постели, ничуть не смущаясь своей наготы, а девушки прямо на глазах Николь обтерли его влажным полотенцем и стали смазывать темную кожу мужчины маслом. Потом промокнули тканью и одели Джантара в несколько пар рук. Демон во время процесса расслабленно смотрел в окно и словно не замечал никого вокруг.

Николь так растерялась, что большую часть времени просидела на кровати, натянув шелковые простыни до подбородка.

Даже не стала спрашивать, будет ли так каждое утро.

«Так принято… Это нормально,…» – мысленно уговаривала себя Николь, хотя хотела закричать на бесцеремонных женщин, разрушивших романтику первого утра. Она тихо наблюдала, как чужие женские руки порхают вокруг ее мужчины, и едва сдерживала истеричный неуместный смех, рвущийся изнутри.

Одна из девушек проворно смазала длинные волосы Джана пахучей смесью, разделила копну на несколько проборов и заплела в тугие косички, плотно прилегающие к коже головы. Сложное плетение молчаливая татка собрала в пучок и закрепила черным гребнем.

Николь нехотя признала, что это красиво, но на языке так и вертелся ехидный вопрос: зачем прическа, которую невозможно заплести самостоятельно? Да еще мужчине?

«Может, в этом и дело, – отвечала она сама себе, – чтобы показать наличие умелых слуг?»

«Неважно, что думаю я», – уговаривала себя Николь, сердясь на бесконечную вереницу служанок, которые боялись смотреть в лицо и совершенно не имели понятия о личных границах.

«Таковы традиции», – шептала она при виде стражи, не спускающей с нее глаз. Охранники встречались ей в темных коридорах, мелькали в тени деревьев и молча вырастали за спиной при любой попытке выйти из дома.

Непонятные обряды, дикие привычки, роскошные комнаты, слишком просторные, чтобы ощущать себя свободной… Все это пустяки. Ведь у нее есть Демон и Бес.

И все же в этом доме непостижимое количество слуг. И как можно врасти в место, которое так сильно захватано чужими руками?

Николь встряхнула головой и в последний раз взглянула на фонтан, сверкающий всеми цветами радуги в лучах низкого солнца. С усилием улыбнулась, опустила штору и вернулась к столу, за которым училась писать. Монотонная рутина, скрашивающая ее будни, обычно помогала успокоиться. Медленное движение тончайшей кистью по шершавой бумаге, повторение каждого иероглифа раз за разом. Николь иногда казалось, что она словно приоткрывает дверь в неизвестный мир, полный неразгаданных чудес.

Было сложно привыкнуть, что для каждого слова находился свой значок. Николь понимала речь, думала на новом для себя языке, словно тот был родным. Даже могла прочесть написанное. Но, как оказалось, не умела писать.

И за каждым иероглифом ей чудился целый мир, полный запахов, звуков и ощущений. Николь погладила лист бумаги ладонью и принялась медленно выводить плавные линии, поглядывая в книгу Талисы.

О да, сложно себе представить, но стремительная и язвительная сестра Тахира заходила почти каждый день и, надо признать, вносила разнообразие в душные будни, к которым Николь все никак не удавалось приспособиться. По-прежнему надменная и роскошная, Талиса словно встряхивала ее: учила неприличным играм в карты, рассказывала местные истории, полные скабрезных подробностей, пыталась спаивать, знакомя с разнообразием спиртных напитков. Открыто потешалась над ее борьбой с местной модой и попытками усмирить сложносочиненную одежду. А когда узнала, что Николь осваивает письменность – принесла потрепанную книжку, по которой училась когда-то сама.

Из-за этого ли Николь была странно рада ее компании, или из-за того разговора, который у них случился после прохождения Тумана? Уже и не разберешь.

Тогда, в краю безумных зверей они дождались, когда погаснут последние тлеющие угли погребального костра, и стремительно двинулись обратно. Звук их шагов разносился по долине, разбивался о камни и возвращался обратно унылым гулом. Все молчали, готовые к очередной атаке тварей. Но до самой полосы Тумана никто так и не напал. Воздух дышал безумием, ненависть стелилась по земле, но не было яростных схваток и рек крови, некуда было выплескивать свои эмоции мужчинам, натянутым, словно струны.

Тахир мрачно заметил, что их отряд, похоже, устроил локальный геноцид. «Скорее, твари сами себе егоустроили», – мысленно добавила Николь. Так или иначе, до полосы Тумана лежала безжизненная земля.

Николь была истерзана противоречивыми эмоциями. Джантар, такой понятный и одновременно неуловимо чужой, волновал ее сердце. Он словно не мог надышаться ею – не отпускал от себя ни на миг. Ни днем, ни ночью. Особенно ночью. И, кажется, его не смущало присутствие людей, от которых отделяла лишь тонкая ткань шатра. Рядом с Демоном Николь забывала обо всем. О смерти улыбчивого Рималя, о запахе беды, что преследовал днем, о будущем, о прошлом. Он обрушивался на нее и стирал все вокруг своей страстью, своей одержимостью.

Она и не знала, что от избытка эмоций люди могут плакать. Каждую ночь после страстного секса она засыпала в его руках, опустошенная и наполненная одновременно, со слезами на глазах. А Джантар убаюкивал ее в своих руках, поцелуями снимая соленые капли со щек.

Когда Николь очнулась после прохода через Туман, то увидела, что лежит на расстеленном одеяле, а чуть в стороне мужчины готовят на костре ужин. Рядом с ней сидела Талиса и поглаживала Беса. Ирлис подскочил, когда хозяйка открыла глаза, ткнулся мордой ей в щеку, лизнул в нос и умчался: убедился, что с Николь все хорошо, и скрылся в ближайших кустах. Сущий ребенок.

Талиса потянулась, извлекла из внутреннего кармана жилетки что-то наподобие самокрутки, погрела над огоньком магнива^4, поднесла к губам и затянулась.

Николь от удивления ахнула.

– Что, никогда не видела? –Талиса нервно дернула плечом и стряхнула пепел.

– Наоборот… – ответила Николь, усаживаясь, – не ожидала увидеть в этом мире.

В ее голове была мешанина образов, еще более запутанных, чем после прошлого прохождения Тумана. Николь с силой надавила ладонями на лоб и неожиданно для самой себя произнесла:

– Мой отец выкуривал пачку в день…

В голове всплыл смутный образ маленькой кухни, где на столе лежит извечная пачка сигарет, а рядом старая тяжелая пепельница с бычками. Постаревший отец с пустыми глазами сидит на кухне ночью и медленно выдыхает дым в открытое окно. И не было в живых уже мамы, которая раньше запрещала отцу курить в доме. А он дымит и дымит, словно ждет чего-то.

«Так странно, – подумала Николь, – воспоминание пришло, а чувства, связанные с ним – нет, словно растворились переживания прошлой жизни в той темноте, откуда явилась она сама, истерлись до неразличимых теней».

Талиса, одной рукой держа дымящуюся самокрутку, другой стянула заколку с высокого хвоста. Тяжелые черные волосы мягко рассыпались блестящей рекой по плечам девушки.

– Вспомнила прошлую жизнь? – безразлично спросила она, с наслаждением тряхнув головой.

Николь в ответ досадливо поморщилась.

– Увидела, как ты затягиваешься, и вдруг вспомнила, что отец курил. И все…

Талиса кивнула и затянулась.

– Почему сейчас? – спросила Николь через пару тактов тишины.

Талиса выпустила тонкую струю дыма и ответила почти равнодушно:

– Потому что сдалась…

Николь сидела рядом и вдыхала незнакомый запах дыма. Немного мятный, немного земляной. Она не стала делать вид, что не понимает, о каком сражении говорила Талиса.

– Знаешь, почему бросила? – продолжила Талиса. – Потому что Джан сказал, что не хочет во время секса нюхать пепельницу.

– Вы были вместе?

У Николь не осталось сил переживать по поводу услышанного: события наскакивали друг на друга, силясь вместиться в стремительно пробегающие дни. Ей с трудом верилось, что она появилась в этом мире чуть более месяца назад.

Талиса неохотно мотнула головой:

– Просто секс. То часто, то редко. Все три года после смерти Акины. – Между ее словами было так много пауз, словно она заставляла себя говорить. – И все же он мне ничего не обещал.

«Мне тоже», – вдруг подумала Николь.

– На, потяни, – Талиса поднесла тугую самокрутку к лицу Николь.

Она криво улыбнулась и молча отказалась. Талиса вздохнула и снова кивнула:

– Такие, как Джан, всегда берут то, что хотят. А остальное отбрасывают за ненадобностью. Он брал мое тело и отбрасывал любовь.

– Ты его любила?

– Я уже и сама не знаю. – Талиса пожала плечами, потушила окурок о подошву, встала и ушла.

«Нет, не диалог нас сблизил, – вдруг подумала Николь, выводя иероглиф «тишина», – а паузы между фразами». Нечто неуловимое, спрятанное между слов, перекроило двух соперниц в настороженных подруг.

Иероглиф «путь» так похож на птицу, а «путешествие» – на горы.

Николь пыталась описать их поход к источнику и обратно. Работа шла сложно, но заполняла собой все тихие часы, пока Джантар пропадал в императорском дворце.

Их отряд прошел сквозь Белые земли от полосы Тумана до ближайшей портальной площадки стремительно, словно на крыльях, не встречая ни единой преграды. В итоге возвращение в столицу заняло чуть больше недели. Шли они теперь по ухоженной дороге, мимо приюта охотников. Помня встречу с травницами, они не стали заходить внутрь, лишь у ворот пополнили запасы. Николь вглядывалась в лица охотников и снова видела пустоту за улыбками и показным радушием.

Джан мягко тронул ее тогда за плечо и пообещал разобраться. Потом.

Иероглиф «помнить» никак не давался Николь. Сложное плетение линий, как и сама жизнь.

– Не тревожься, Никки, – шептал ей Джантар, укутывая в тепло своих огромных рук.

Легко сказать, но сложно сделать. Странное беспокойство следовало за ней по пятам. Всю дорогу Николь тонула в тысяче вопросов, большинство которых даже не могла сформулировать. А интуиция заставляла сердце биться в непонятной тревоге.

«Демон вышел другим».

Но даже эта простая фраза не служила ответом, а для ее спутников словно все было в порядке вещей. И едкий запах жгучей беды преследовал Николь до сих пор, особенно заметный в тишине дома, когда Джантара не было рядом.

Перед ней на сверкающей столешнице сиротливо лежали клинки в ножнах и ждали, когда хозяин вернется с суда. Николь в который раз провела пальцами по оплетке на гарде. Она поминутно невольно прислушивалась, напряженно ловя малейший шум.

Глава 2

Джантар вернулся, когда вечернее солнце позолотило шпили. На его лице не было радости – лишь сосредоточенность, приправленная растерянностью. Он застыл в дверях комнаты, словно забыл, куда шел. Парадное кимоно окрасилось закатными лучами в цвет крови.

– Как ты? – тихо спросила Николь, поднимаясь.

– Еще не понял.

Взгляд Джантара, полный красных всполохов, блуждал по ее телу, упакованному в слои шелка. Она подошла к Демону и обняла ладонями напряженное лицо.

– А твой отец?

– Они с матерью сосланы в восточный замок под домашний арест.

– Это ведь хорошо?

Джантар нахмурился, не в силах подобрать слова. Стиснутая челюсть, опущенные уголки рта.

– Ты видел его? – спросила Николь и мягко провела большими пальцами по едва заметным чешуйкам у висков.

– Да.

Николь больше не стала ни о чем спрашивать. Состояние, когда ответы не складывались в стройные фразы, ей было знакомо. Она помогла снять пропитанное потом кимоно и нижнюю рубашку.

Ей так хотелось узнать, что творится в голове Джана, залезть в нее тысячей вопросов, понять, чего ждать. От его молчания девушку сжигала беспомощность, но она лишь сидела рядом в купальне и медленно смывала губкой с его кожи тяжесть прошедшего дня. Растирала ладонями тело, нуждающееся в покое.

Слой за слоем снимала его пугающую броню.

– Я хочу зацеловать тебя до потери сознания, – произнес Джантар осипшим голосом. Скользнул руками по плечам Николь и обхватил ее лицо ладонями. Вот он, самый невероятный момент в их отношениях, когда пугающий дьявол, прожигающий насквозь темнотой своих бездонных глаз, вдруг исчезал, уступая место обычному мужчине, близкому и понятному. Пропадали красные отсветы, блуждающие под кожей, затихала сила бугрящихся мышц, исчезали черные чешуйки с висков.

Под всеми этими слоями силы был ее мужчина, ее Демон, полный жажды и тоски. В порыве нежности Николь прижалась к нему всем телом, не обращая внимания на промокшую одежду. Под ее ладонями, как сумасшедшее, билось его сердце.

Джантар раздел Николь, подхватил на руки и отнес в спальню. Свою Никки, восхитительно мягкую и податливую. Он тонул в ее потемневших от желания глазах и понимал, что хочет ее до безумия. Прекрасная женщина, такая сдержанная и спокойная днем, с распухшими губами сейчас задыхается и мечется под ним, умоляя: «Еще… еще…» Растрепанная, горячая, влажная, она ногтями впивается в его плечи, признавая власть, бросаясь в омут безраздельной страсти, не зная запретов. Глубже, быстрее, грубее. Хмельная одержимость ее обжигающими стонами и одуряющее желание довести до края, за которым совершенная свобода…

«Моя».

***

Сон не шел к нему. Джан был растерян и взбудоражен. Тяжелые мысли ворочались в голове камнями. Стараясь не потревожить спящую Николь, он выбрался из постели, подошел к окну и взглянул на высокую луну.

Лабиринты интриг. То, от чего он сбежал на границу к ясности и простоте, обрушилось на него со всей неумолимостью. Есть враг и есть сражения – вот к чему он привык.

А тут? Победа или поражение?

В гнетущей тишине, царившей в зале суда, Джантар остро ощущал, что все было решено заранее и его выслушивали лишь из вежливости. На суд пустили дервина, отмеченного богом, но не его слова. Вся тщательно выстроенная доверенными людьми речь бесполезно разбилась о стеклянную стену равнодушия. Пустые благосклонные лица и любопытство к нему самому, а не к его попытке защитить отца.

Утренний свет свободно проникал сквозь кружево высоких окон и запутывался в бесконечной веренице статуй. За его спиной полукругом стояли воины правой руки. Демон многих знал по учебе в военной академии. Он чувствовал, что теряет внимание членов Совета и императора, оттого и горячился: его мощный голос к концу речи дерзко гремел под куполом зала.

Он ощущал себя диковинной зверюшкой, которой разрешили говорить, злость бурлила по его венам и просвечивала красными отливами сквозь кожу, что лишь сильнее смещало акцент с дела суда на его личность.

А после его право говорить закончилось, и Джантару оставалось смиренно слушать. Целый день в суде, а в голове остались только смутные картины. Невозможно длинные обвинительные речи членов Совета, полные вязкой пустоты. Что толку было в них вслушиваться, если никто не скрывал, что происходящее – формальность.

Джантар ожидал увидеть злость в глазах исшахинов в ответ на невольную демонстрацию силы, обличительных речей, гнева, чего угодно… Каково же было его удивление, когда Ясагай-кхаин, которого он считал дьяволом и врагом, вдруг под конец заседания принял его сторону. Словно он единственный вслушивался в речь Джантара.

Жестокая ирония, но именно слова первенствующего исшахина сменили общее настроение членов Совета.

Макинсая Юндая в итоге признали невиновным в смерти императрицы и наследника Тойко.

Но едва Джантар успел обрадоваться, как его отца признали виновным в халатности, в неисполнении возложенных обязанностей, повлекших за собой проникновение врага в сердце империи. Ведь дворцовая охрана была в ведомстве первого советника.

Макинсая Юндая, а также его жену приговорили к ссылке в восточный родовой замок с поражением во всех правах. Джантар Юндай, как отмеченный богами, в преступлениях отца виновным не считался.

Разве это можно было считать победой?

Джантару не дали места в Совете, как он мечтал, но в знак высочайшего расположения императора наградили статусом дайото.

Разве так выглядит поражение?

Джан настолько сильно сжал кулаки, что порвал заострившимися ногтями кожу, и черная тягучая кровь теперь медленно капала на подоконник. Во рту появился металлический привкус от терпкого запаха, и Демон едва слышно зарычал. В происходящем на суде было крайне мало логики.

После привели его отца, чтобы зачитать тому приговор. Макинсай Юндай, постаревший, седовласый, в грязной одежде растерянно хлопал веками, словно после многих часов темноты.

Как месяц мог так сломить человека?

Самым страшным стало то, что во взгляде отца Джантар больше не видел знакомых искр дракона. Зверь покинул второго человека государства. Бывшего второго человека государства. А ныне – изгоя.

Каждый удар молотка, разбивавшего цепи, болью отзывался в голове Джантара. Так это победа или, черт возьми, поражение?

Старший Юндай не вслушивался в слова приговора, предписывающего немедленную ссылку. Он пристально вглядывался в сына. То ли изучая, то ли запоминая. Сломленное тело, пустое, покинутое истинной силой, и только глаза Макинсая по-прежнему сияли острым разумом.

После суда Джантару не дали толком пообщаться с отцом, а тот усугубил все странным молчанием.

Ни слова благодарности, ни отцовского восхищения.

– Это была ошибка, – сказал в конце Макинсай, скупо обнял сына и дал себя увести, оставляя Джантара наедине с его сомнениями и тревогами.

И вот странно – в итоге того успокоили слова Ясагая, который подошел к нему чуть позже и поприветствовал.

– Ты достойный сын своего отца, хоть мы с ним и не ладили. И заслуживаешь его места. Боги не ошибаются. Но не стоит плясать на чужих костях. Через год-два, если ты все сделаешь правильно, народ будет ликовать, когда ты войдешь в Совет.

Джантар поклонился в ответ, едва ли способный в тот момент осознавать смысл слов своего врага.

А теперь стоял голый перед чистой луной и снова тонул в сомнениях.

Так что же это? Победа или поражение?

– Дайото, – прошептал Джантар луне, – я теперь дайото.

Дайото – высочайший статус, которого он когда-либо мог достичь. Приближенный с правом ношения мечей в присутствии не только членов Совета, но и самого императора. Значит, ему доверяют? Или просто загнали в угол, используя амбиции?

Неуютно признавать, но Ясагай-кхаин прав. Лучше, если имя Демона не будут связывать со смертью наследника и последней жены императора.

Триумфальный проигрыш или унизительная победа? «Неважно», – вдруг решил Джантар.

Просто шаг. Сложный, многогранный шаг длиной в сорок дней. Шаг наверх. Джантар стоял у открытого окна и дышал ночью. Дайото. Он вновь ощущал манящий запах могущества и власти.

Странная нелепая игра сегодня происходила в Совете. И Демон поклялся звездам, что обязательно во всем разберется. Теперь, когда он дайото, а в будущем член Совета Семи. Теперь, когда в его постели спит Николь, и он больше не тревожится о ее происхождении.

Когда-то Никки пообещала сказать спасибо тому человеку, который вселил ее в тело сьяринты. Кто бы мог подумать, что во всем нужно благодарить его мать.

Он успел с ней попрощаться у портальной площадки. Мийока Юндай обняла своего огромного сына и долго не отпускала. Ее слезы впитывались в его рубашку до самого сердца. А потом мать огорошила его неожиданным вопросом:

– Как та девушка, что живет теперь в теле твоей сьяринты? Какая она?

Что-то такое мелькнуло в глазах Джантара, и мать довольно улыбнулась.

– Так это ты призвала душу Николь? – опешил Демон. – Ты заставила того мальчишку разбудить мою сьяринту?

– Так надо было.

– Но зачем?!

Мать погладила его по вискам, заглянула в покрасневшие глаза и отстранилась.

– Не могу рассказать. Ни тебе, ни теперь.

Мийока смотрела на него так печально, словно это Джантар уезжает в ссылку, а не она с отцом.

– Ох, Джан, мой мальчик, – вздохнула его мать, – отпусти ее, иначе погубишь. Пусть идет в южные пустыни. Передашь ей?

Сначала отец, теперь мать была, словно чужая. Не ссылка их разлучала – нечто более серьезное. Джантар в ответ смог лишь ответить:

– Мы навестим вас следующим летом.

И сам не поверил своим словам. Когда все так безнадежно сломалось между ним и его родителями? Он ощущал себя пьяным и совсем не помнил путь домой. Очнулся, когда успокаивающий голос спросил: «Как ты?», а ласковые женские руки обняли его лицо.

Джан вернулся к постели, сел рядом со спящей Николь, улыбнулся и провел по ее волосам. Ровно два дня она носила выглаженную, умасленную по столичной моде прическу с прямыми прядями. А после тихо, но решительно послала эту моду к чертям. Копну мягких непокорных волос Николь то заплетала в свободную косу, то скручивала в простой пучок, не позволяя таткам даже касаться их. Непослушные завитки, дивно пахнущие цветами, облаком обрамляли ее лицо и рассыпались по плечам, стоило лишь выдернуть тонкую шпильку.

Нежная Николь попала в переплет по милости его матери и терпеливо сносила его характер все эти тяжелые дни. Загорелая, мягкая и такая открытая, она принадлежала ему вся, без остатка. Он подхватил теплые пальчики спящей Николь, поднес к губам и бережно поцеловал.

От воспоминаний, как ее ласковые ладони умеют наполнять его разум прохладной чистотой, сердце Джантара на секунду замерло. Он наклонился к девушке и легонько коснулся губами уголка ее рта. В ответ Николь тихонько вздохнула.

Черт возьми, ее всегда будет мало.

Джантар легонько растормошил Николь за плечо.

– Что? – спросила она сквозь сон.

– Пойдем гулять…

Николь от его слов тут же проснулась.

– Прямо сейчас? – переспросила она, облизывая пересохшие губы.

Джантар в ответ крепко поцеловал, а после рывком стянул простынь и нежно ущипнул за сосок.

– Ты сумасшедший, – прошептала Николь, зажмуриваясь.

Она надела его рубашку, свободные штаны для садовых работ и толстый плащ. По узкой винтовой лестнице, спрятанной за дверью в гардеробной, Джан и Николь спустились в сад, где маялся ирлис, чьи инстинкты гоняли его по ночному саду. Девушка присела на колени и обхватила свое мохнатое чудо.

– Можно он пойдет с нами? – спросила она, подставляя лицо под шершавый язык Беса.

– Смотри, чтобы не высовывался, – кивнул Джантар, улыбнувшись. Николь в свободной одежде в обнимку с ирлисом – не эта ли картина однажды проникла в самое сердце, заставляя его снова биться? Два стремительных шага – и Демон подхватил девушку на руки.

«Моя Никки, моя маленькая победа в этой невероятной карусели сражений и интриг. Чистый глоток свободы, не поддающийся строгости и чопорности столицы».

Николь счастливо расхохоталась. Ее искристый смех вдруг сделал все остальное неважным. Они покинули сад через неприметную калитку, скрытую кустарником. Николь вряд ли заметила, как за ними следуют молчаливые тени охраны. Она наслаждалась теплом улыбки Джантара, бодрым шагом, от которого по телу разливался жар, городом, чьи пустые улицы тонули в темноте подступающего утра.

Николь, сбиваясь с дыхания, рассказывала Демону о своих попытках освоить письменность, о новых шалостях Беса, о войне с татками, которых она учила своим понятиям о личном пространстве. Джан – о своей учебе в столичной академии. Наступала осень, и, несмотря на дневную жару, ночи были холодными. Но Джантар грел руки Николь губами, а сердце – простыми рассказами. И к ней снова вернулось ощущение, что весь мир ее обнимает.

Гла

в

а 3

Ясагай-кхаин сидел на балконе в дубовом кресле, спинку которого украшали резные драконы, символы могущества Гоанка, и смотрел на город.

Черная цитадель жреческого ордена располагалась на вершине большого холма. Отсюда как на ладони была видна вся столица: городские дома знати, кольцом окружающие дворцовый парк, паутины дорог, пронизывающих районы и улицы. Напротив, на другом, более пологом холме, стоял огромный дворец: поражающее своей красотой сооружение с красными стенами и позолоченной черепицей. Главная башня возвышалась над громадой замка, тщетно соперничая по высоте с храмовой колокольней.

Первенствующий исшахин, восьмой в своем роде, Ясагай-кхаин был более сосредоточен, более уверен в себе, чем когда-либо в жизни. Морщинистые пальцы выстукивали на подлокотниках кресла одному ему известный ритм.

Он вспоминал шум толпы, когда по городу пронеслась волна слухов о Джантаре. О сыне первого советника, заключенного под стражу по обвинению в убийстве наследника и жены императора. О Демоне, который посмел вернуться в столицу и заселиться в городской дом прямо у дворцового парка. О дервине, которого коснулась ладонь бога и пробудила истинное величие дракона. Его боялись, им восхищались, обсуждали, следили, осаждали дом. А Джантар, как и должно, не обращал на истерику жителей никакого внимания.

Довольная улыбка тронула пересохшие губы старика. Чтобы превратить сына врага в собственное орудие, потребовалось собрать все силы и искусство. Изнурительная многоходовка, длившаяся несколько лет, подходила к своей финальной стадии.

Ясагай помнил первое касание хозяина, будто все произошло вчера. Растерянный, терзаемый тысячью эмоций, измученный болью из-за зверя, жившего в его крови, он испытал невероятное наслаждение, когда с первым погружением в черные воды озера ему вдруг открылась великая истина.

Интересно, а что ощутил Джантар, распахнувший врата в свое сердце для дыхания Одасо? Почувствовал ли он освобождение? Мощь? Единение с силой, которой тысячи и тысячи лет?

Хотя последнее – вряд ли. Мудрый хозяин не станет сейчас проявляться, исподволь приручая мальчишку к своему незаметному поводку.

У порога балкона за стеклянной дверью замерли Окайя-кхаин и Сиура-кхаин.

– Сиура, Окайя, – наконец, позвал их Ясагай.

Те вышли на балкон и поклонились. Последние из претендентов, что пережили касание хозяина в источнике. Голос Одасо в их крови был едва различим. Лишь видения.

Кровь дракона была истощена в этом мире, и никто не знал почему.

Удивительно, что у Юндаевского сына кровь зазвучала вдруг с такой силой. А ведь никто не обращал внимания на мальчишку, пока не потекли донесения с границы о неумолимости, о ярости и внешней трансформации.

Вначале мальчишке просто предложили власть, но Демон отказался, даже слушать не стал.

Ясагай поморщился. Его суставы сегодня разболелись, что и неудивительно: после целого-то дня в суде. К сожалению, от старости еще никому не удалось найти лекарства.

– Я хочу, чтобы в его доме появились наши глаза и уши.

– Да, господин.

Не требовалось уточнять, о чьем доме шла речь. С сегодняшнего дня все их планы были сосредоточены на Джантаре Юндае, исшахине, тринадцатом в своем роде. Пусть тот и не догадывался о своих званиях.

– Почему вы сразу не отдали ему место в Совете, как планировали? – спросил Окайя.

– Он жаждал сражения. Легкая победа могла бы его насторожить.

– Вы уже можете его ощущать? – удивился Сиура.

– Нет, но я видел его лицо.

– Как думаете, сколько времени займет установление полной связи с Одасо?

– Если мы не избавимся от его игрушки, то – очень много.

– А кто она?

Ясагай-кхаин долго молчал.

– Джамалия, – выплюнул он наконец, – джамалийская ведьма в теле шлюхи. Но на наше счастье даже не подозревает об этом, не знает, каким даром обладает. Глупая простушка. Нужно убрать ее и стереть с лица земли.

Его собеседники пораженно переглянулись – считалось, что культ джамалий уничтожен еще несколько столетий назад. Исшахинами же и уничтожен.

Ясагай-кхаин не обращал внимания на их недоверчивые лица. Откуда им знать, что их хозяин Одасо, сразу почувствовал неладное, как только отряд пересек полосу Тумана и двинулся по краю безумных земель к его сердцевине. Не явно, не саму девушку, а пустое пространство внутри биения его силы, заполняющей всю долину насквозь.

– Ее следует устранить, – спокойно заметил Сиура.

«Хозяин пытался – руками ревнивой девицы», – про себя ответил ему Ясагай и улыбнулся. А ведь можно, как и всегда, поступить хитрее –извлечь даже из этой проблемы двойную выгоду.

Его тайная страсть – все и всегда оборачивать в собственную выгоду. Так случилось и с руттером.

Исшахины сначала встревожились, когда обнаружили пропажу единственного, что связывало их с Белыми землями: путеводителя, полного компрометирующих отметок. Испугались, что их секреты обнародуют.

«Джантара Юндая коснулась ладонь бога, пробудив истинное величие дракона».

Ложь, спрятанная в правде.

Нет богов в этом мире, а если и были, то давно покинули Гоанк. И кровь дракона, словно шлейф улетающей звезды, с каждым веком звучит все тише и тише в крови дервинов. Не боги пробудили истинное величие, а Одасо – хозяин, дремлющий в горах. Опасная правда, которую исшахины научились скрывать и использовать себе на пользу.

Несложно было понять, в чьи руки попал утерянный руттер. Он оказался у единственного, кто не верил в божественное происхождение силы исшахинов. Но, похоже, Макинсай хорошо понимал, что сам по себе путеводитель ничего не значит. И, видимо, решил копать дальше. Непростительная медлительность, стоившая в итоге ему сына, рода и власти.

Пока Макинсай Юндай планомерно искал дополнительные свидетельства того, что могущество исшахинов проистекало вовсе не от бога, Ясагай задумал многоходовку. Ему пришла идея обратить Джантара на свою сторону, но так, чтобы тот до последнего не понимал, что происходит.

Сначала Ясагай убрал Акину и устроил Джантару жизнь, полную гнева и крови, чтобы внутренний зверь подрос. Ведь именно кровью подготавливали будущих исшахинов.

Осталось лишь медленно и незаметно подвести Джантара к необходимости идти к источнику. Чтобы это было его решением, отчаянным и искренним. Чтобы он захотел испить черной крови и выжить. Изо всех сил захотел выжить.

Он достойный сын своего отца и сделал все как нужно.

Справился с испытанием и вышел из источника живым и обновленным.

Стал новым исшахином, сам того не понимая. Стал носителем Одасо, не связанным религиозными обетами безбрачия.

Суть не в силе, а в лазейке, которую получает Одасо. Могучий, непобедимый Джантар, искупавшись в источнике, надел на себя ошейник и отдал поводок в руки хозяина. Он ничего сейчас не замечает – лишь мощь, лишь усиление зверя. Лишь признаки того, что он приблизился к легендарным сыновьям бога.

И теперь идет спектакль, в финале которого Джантара примут в Совет. Как противника исшахинов, как выдающегося сына бога, почти равного императору, как лучшего представителя народа, и, конечно, в пику самим исшахинам: мол, и среди обычных людей есть подобные вам по силе. А потом Одасо начнет потихоньку влезать в голову Джантара. И никто не заметит, что все начнет происходить так, как нужно было изначально исшахинам. Многоходовка: сделать вид, что проиграли, и выиграть.

Маленькая джамалийская дрянь своей магией портит всю игру. Рядом с ней Одасо теряет доступ к Джантару. Только рядом с ней мальчишка становится недоступен для управления.

А значит, задача следующего раунда – разлучить их.

Ясагай повернулся к терпеливо ждущим жрецам. Пора было составлять новый план.

Глава 4

Спать совершенно не хотелось.

Они полночи болтались по улицам, пока ноги не вынесли к пекарне, где едва начали замешивать тесто. Николь так соскучилась по запаху специй, по магии, по тому невероятному ощущению терпкого счастья, когда руки замешивают тесто, что бесцеремонно ввалилась в полутемное помещение, где щуплый подросток сонно и безэмоционально истязал огромный кусок массы. Равнодушно и неосознанно непомерно мощными руками он выбивал из теста даже те скромные частицы любви, которые сохранились от зерна, все лето впитывающего солнце.

Николь задохнулась от возмущения:

– Не смей!

Подросток обернулся и удивленно застыл, разглядывая богато одетых незваных гостей.

– Так… это… не готово еще…

– Отойди сейчас же, – нахмурилась Николь и стянула плащ. Где-то на краю сознания она понимала, что вторглась в чужую кухню. Но все стало неважно на фоне мягкого теста, звенящего от пустоты. Звавшего ее до зуда в пальцах, до мурашек, волной прокатившихся по спине.

Не помня себя, Николь сполоснула руки, натянула бесхозный чепец, фартук и решительно отодвинула мальчишку-подмастерья в сторону.

Тугое, доброе, еще не испорченное тесто благодарно прильнуло к ладоням, легко поддаваясь, нежась в потоке светлых эмоций.

Джантар прислонился к косяку двери, а Бес улегся у его ног.

«Интересно, – подумал Демон, – знает ли Николь, насколько нелепо маленькой выглядит по сравнению с чаном, в котором по плечи утонули ее руки? Откуда только силы берутся ворочать столь огромный кусок? Что за странная любовь к готовке?»

Вряд ли Джантар мог понять, что не любовь к готовке движет девушкой, а просто сама любовь. Эмоции бурлили в ней так сильно, что хотелось щедро ими поделиться. Наполнить живое тесто сиянием, не заметным глазу, но ощутимым душой.

Минут через двадцать на кухню выскочил растрепанный хозяин, разбуженный мальчишкой-подмастерьем, который, видимо, сразу побежал за помощью. Выскочил хозяин… и замер. Отвесил тихий подзатыльник помощнику и велел скрыться с глаз долой.

Старый Хин, хозяин скромной пекарни, по роду занятий слышал истории о забытом культе, служительницы которого умели заплетать эмоции в сдобные косицы. Посмотрел он на одухотворенное раскрасневшееся лицо Николь и сразу понял: в его маленькой кухне на окраине города, несомненно, творится чудо из давно утерянных сказок.

Мелодия была неслышна, но она определенно лилась из рук девушки по всей кухне, волнуя даже огрубевшее сердце Старого Хина.

Стараясь двигаться бесшумно, достал он все специи, что хранились в его шкафах, даже самые ценные, и выставил аккуратно на стол перед гостьей.

Не удивился, когда Николь кивнула благодарно и безошибочно выхватила из всего разнообразия палунью, купленную в лавке Цзя-иня, правда, через вторые руки. А позже подхватила мешочек мяты, совсем обычной, той, что его жена каждое лето сушит. Внимательно следил Старый Хин за руками гостьи – над какими мешочками и баночками задерживаются ее пальцы, а от чего вздрагивают, как от проказы.

Что же, похоже, слухи, будто специи Цзя-Иня обладают давно утерянной магией, вовсе и не слухи, а самая что ни на есть настоящая правда. Эмоции переполняли Старого Хина, и, смаргивая скупые слезы, растроганный хозяин лавки принялся будить притихшую на ночь печь. Касание чистого детства, тихая ласка материнской любви. Ему было не стыдно плакать.

– Чаю хотите, госпожа? – спросил Старый Хин, когда общими усилиями первая партия сдобных булочек отправилась в печь.

Николь вытерла тыльной стороной ладони лоб и кивнула. Шальное опьянение от счастья схлынуло, оставив после себя лишь сытый покой и внутреннее довольство.

– А выберите сами, прошу сюда, – по-отечески ласково улыбнулся ей хозяин пекарни и провел к шкафу, где хранился чай.

Николь несколько секунд стояла перед распахнутыми дверцами, где в полупрозрачных банках хранились различные ароматные травяные смеси.

– Выбросите вот этот чай, он мертвый… Этот и этот лучше переложить в полотняные мешочки – им душно. А остальные… – Николь неловко вздохнула и пожала плечами. – Они обычные, пустые.

– Спасибо, госпожа, – поклонился Хин.

Бывает в природе такое удивительное состояние: только-только закончилась гроза, последние капли из туч еще оставляют пузыри на лужах, а яркие лучики солнца уже вовсю расползаются по небу. Весело щебечут птицы, и ароматное тепло разливается по улицам…

Именно так ощущала себя Николь – умытой последними каплями утихающей грозы. Новые силы растекались по телу, смывая тревоги. Она пила душистый чай из привычно большой грубой чашки, об которую можно греть ладони, отламывала пальцами кусочки обжигающей булочки, только что взятой из печи, и молила всех богов, своих, забытых и новых, чтобы счастье, заглянувшее в ее окно, не торопилось уходить.

В маленькой пекарне Николь наконец осознала, что не создана для роскошной жизни: ее радость в простоте. Нужно непременно попросить Джана сменить таток и уменьшить количество охраны – он обязательно поймет. Да и теперь, когда все позади, разве нельзя вернуться в охотничий домик и побыть наедине? Николь вспоминала ощущения прохладной утренней травы под босыми ногами, запах ветра, целовавшего вереск. Она таяла под задумчивым мягким взглядом Джантара и думала о том, что ее жизнь наконец начала обретать ясные очертания.

Джантар только сейчас осознал, в каком неестественном напряжении был все это время. Словно сжатая пружина, готовая при малейшем поводе взорвать весь мир. Каждый мускул его тела одеревенел до потери чувствительности, и теперь, в этой убогой пекарне, он с наслаждением и болью освобождался от тисков страхов и тревог.

Как же он соскучился по общению с отцом, по его медленному голосу, наполненному завораживающей мудростью! По ощущению крепкого тыла за спиной. По вере, что ему всегда есть куда возвращаться. Что есть люди, которые любят безоговорочно.

Грубая керамическая чашка жалобно захрустела в его руках. Дьявол, он сделал все правильно, а привкус поражения мерещился во всем.

Усталые глаза отца, и его голос, эхом звучащий в ушах: «Ошибка, это была ошибка».

Потухшие глаза матери, и ее тихий голос: «Отпусти ее, иначе погубишь».

Демон накрыл своей рукой ладонь Николь и крепко сжал. Никогда. Никогда он не отпустит ту, что теперь заменяет ему семью. Даже от ее выпечки, покрытой тягучей глазурью, исходит такой же магический аромат нежности и уюта, как от материнской. И на какое-то мгновение Джантар превратился в неуклюжего подростка, проблемы которого были так незначительны, а жизнь пропитана восторгом открытий и наивным счастьем теплого домашнего круга.

«Моя! – кричало все у него внутри при виде разрумянившегося лица. – Моя Никки».

Джантар горько усмехнулся. Он усвоил урок. Больше не будет ни побед, ни поражений – лишь их жгучая смесь внутри медленной непрестанной борьбы. Не будет больше покоя.

«Пожалуй, надо усилить охрану, – размышлял Джантар. – Скоро императорский бал, необходимо нанять модисток и учителей». Демон решил, что это прекрасный повод показать всем Николь, которую он больше не намерен прятать. Пусть привыкают к его голубоглазой любовнице.

Вопросов, откуда она и почему выглядит как Акина, не избежать, но посмеют ли их задать ему в лицо?

Надо постепенно восстанавливать связи с другими родами, ведь теперь он глава рода Юндай, дайото со всеми вытекающими правами и обязанностями.

«Через год-два, если ты все сделаешь правильно, весь народ будет ликовать, когда ты войдешь в Совет».

Правильно…

Джантар улыбнулся и притянул к себе Николь.

– Как насчет прогулки по дворцовому парку? – Он вдруг почувствовал, как к горлу подступает хрипота. Удивительная женщина: в ее присутствии сознание проясняется, а самообладание летит к чертям. И затащить Николь он хотел в постель, а не в лабиринты дорожек, полные людей. Однако она заслуживает хоть немного романтики.

– Только за, – ответила Николь и облизнула палец, испачканный в джеме.

Глава 5

– До чего же красиво! – восторженно прошептала Николь, разглядывая кусочек природы, завернутый в покой и комфорт – сонный и благодушный. Столичный плотный ветер дремал между вишен и кленов да изредка шевелил прохладными с ночи пальцами сочные бутоны цветов.

Дворцовый парк Ихэян, который Николь раньше видела только издалека, считался гордостью страны. Могло ли существовать место, более насыщенное темой дракона, чем сады столицы, тронутые первым дыханием осени? То, что из окна дома Николь принимала за сочный стриженый газон, оказалось плотным слоем мха. Голубоватые, золотистые, нежно-зеленые – деликатные полутона текли по земле, окутывали камни и взбирались по стенам низкой ограды. Изумительно выверенное чередование разных сортов мха создавало иллюзию струящейся по парку изумрудной чешуи, из которой гребнями выглядывали скопления острых камней.

По садовым дорожкам и аллеям прогуливались богато одетые дамы и господа. Некоторые приветствовали Джантара издалека, другие подходили и обменивались с ним вежливыми фразами.

Все вокруг было чистым, медлительным и сладким от запаха спелой вишни.

Николь держалась за локоть Джантара, который пытался умерить свой широкий шаг, подстраиваясь под ее ритм. Сердце стучало в горле от понимания, что, по сути, это их первое свидание. Как же все между ними неправильно началось! А теперь словно музыка между ними наполняется гармонией, и пустоты в отношениях заполняются необходимыми мелочами.

Николь знала наизусть запах Джантара, каждое требовательное движение его тела. Все метания и переживания, спрятанные в глазах. Все слои, из которых состояла его броня… Но не знала его самого.

Они с Джантаром ни разу не заговаривали о будущем, и Николь не смела приставать к нему с подобными вопросами. Ее Демон был весь в своих бумагах и в подготовке к суду, забывал о еде и едва держался на ногах. Как можно было вываливать на него свои женские комплексы? И вот теперь – не словами, нет, поступками – он словно показывал ей, что все всерьез, и нечего волноваться.

После спонтанного ночного набега на пекарню они вернулись домой в закрытом паланкине. Николь надела шелковое светлое платье с вышивкой, сшитое на заказ, и тонкую шерстяную накидку, а Джантар – парадное кимоно рода Юндай. Проворные татки заплели их волосы в традиционные прически и украсили гребнями. Нарядные, сияющие Демон и Николь теперь медленно шли по прямой аллее, ведущей сквозь клены к круглой площадке с колоннадой из горного желтоватого хрусталя с красными перекрытиями.

Девушка любовалась солнечными лучами, которые путались и разбивались на тысячи искр в полупрозрачных колоннах, слушала легенды о рыбке, которая однажды преодолела водопад и превратилась в дракона.

От колоннады к пруду спускалась широкая лестница. На берегу, на деревянном помосте группа музыкантов играла что-то легкое и воздушное, проникающее под самую кожу. Переливчатая мелодия бамбуковых флейт, полная шепота ветра и шелеста воды, обволакивала звучный, игривый голос струнной кото.

– Как же хочется танцевать! – протянула Николь, покачивая головой в такт музыке. Посетители парка лишь чинно кланялись музыкантам, выражая благодарность, потому она не решалась нарушить общее благообразие.

– Натанцуешься еще, Никки, – добродушно рассмеялся Джан и рассказал, что грядет большой императорский бал в честь совершеннолетия старшей дочери правителя. Джантар приглашен, значит, они пойдут туда вдвоем. А потом с лукавой улыбкой сообщил, что именно поэтому парк сейчас заполнен семьями знати с нарядно одетыми взрослыми дочерьми.

– Не вижу логики, – обернулась к нему Николь.

– В столице сейчас немыслимое количество юношей и мужчин, свободных и знатного рода. – Демон наклонился в ее сторону и заговорщически прошептал: – А счастливцем станет всего один.

– А-а-а, – понятливо улыбнулась Николь, подхватывая с дорожки первый упавший лист клена, едва поцелованный алыми губами осени.

Солнце поднималось по небу все выше, обещая столице привычную жару. Но утро все еще хранило прохладу ночи.

Они миновали музыкантов и вдоль пруда двинулись к небольшому павильону для чаепитий. Потемневшее от древности здание под соломенной крышей стояло в окружении невысоких кленов.

– А Тахир, Талиса, Эйдан? Они будут на балу? – спросила Николь по дороге.

– Нет, – неожиданно сухо ответил Джантар.

Странная мысль неприятно кольнула Николь, словно давно попавший камешек в туфлю при неловком шаге. Она споткнулась.

– Почему Эйдан ни разу не зашел к нам в гости?

– Он простолюдин. – Джантар секунду помедлил и нехотя добавил: – Он оставил службу, и теперь просто сын кузнеца.

– Но это же ради тебя! – вспыхнула Николь, окончательно останавливаясь. – Он ведь твой друг… Да как так-то…

– Я знаю. – Джан схватил ее за плечи, легонько стиснув. – Я отлично знаю, что Эйдан сделал ради меня. Потому и необходимо теперь мне сделать все правильно.

Николь хмуро кивнула, вывернулась из его рук и пошла вперед к павильону.

Джантар шел вслед за ней и пытался сам для себя сформулировать простое «не принято» во что-то более длинное, более понятное для Николь. Они с Эйданом с первой секунды знали, что на равных не будут никогда, и брали максимум из допустимого в дружбе между сыном кузнеца и сыном первого советника. Светские визиты в список «уместного» никогда не входили. Даже если Эйдану вернут место в пограничной службе… Джантар Юндай теперь дайото, его пожизненный господин.

Демон усмехнулся – горячие волны негодования, идущие от Николь, будоражили кровь. Она сердилась! Он с наслаждением втянул воздух. Смять бы в объятиях и зацеловать, яростно и жестко. Ощутить власть над ней, снова услышать хриплые стоны. В его глазах мелькнул и пропал красный отсвет. Она будила в нем дикую страсть, бурлящую сексуальную жажду, сносила к черту его самоконтроль.

Джантар поймал Николь за руку, поднес ладошку к лицу и медленно коснулся губами.

– Я приглашу его на днях на ужин, – хрипло сказал он, проигрывая бесконечной синеве ее глаз.

– Спасибо, – вспыхнула Николь.

«Твои стоны звучат у меня в голове с ночи», – говорил он ей без слов, смущая и волнуя. Николь закусила губу и с лукавым видом выдернула свою руку.

Спрашивать об Ирдасах она не стала. Талиса сама расскажет.

– С кем вы воюете? – поинтересовалась Николь, когда они заняли крошечный столик между каменных фонарей с видом на пруд.

– Ганны, словарены, азактацы, вассилийцы… – начал перечислять в ответ Джантар и запнулся.

«Когда так много битв и так много врагов, значит, беда не снаружи, а внутри», – учил его отец. Джан смотрел, как проворная татка в изумрудном кимоно с алым поясом несет поднос к их столу. Глиняный чайник, нарочито простой, и крошечные чашки. Он жестом отпустил служку, давая понять, что сам позаботится о Николь.

Так много битв…

Джантар аккуратно наполнил чашки, затем медленно слил на землю. По легенде, под столицей спит дракон, который однажды обязательно проснется. А пока все гости парка делятся с ним первой порцией чая.

Огромная рисовая провинция, управляемая рукой рода Сонтодаки, своими территориями примыкала к границам с халартасом Вассилии, правитель которого давно облизывались на плодородные земли, снабжавшие продовольствием весь Гоанк. Однако до сих пор они действовали лишь грубой примитивной силой.

И вот теперь столица наводнилась слухами, что халл Вассилии стал искать дипломатические подходы к роду Сонтодаки.

Да и другие страны наверняка точат мечи и собирают силы, чтобы, словно гиены, разодрать поверженного дракона.

Так много врагов…

И этим врагам не стоило труда проникнуть в сердце империи и убить будущее страны. В Совете так легко переложили вину на его отца, что даже не потрудились как следует расследовать убийство, пока следы были свежими. Впрочем, нанятые Джантаром люди тоже ничего путного не нашли. Косвенные доказательства невиновности отца, и только. Исшахины ли стоят за убийством наследника, или все это спланированная диверсия врага?…

Беда не снаружи, а внутри…

Джантар медленно разлил чай по чашечкам и одну из них вложил в ладони Николь. Она безмятежно смотрела на тихий пруд и ничуть не тяготилась молчанием. Пряди около ушей вылезли из жесткой прически и от влажного воздуха свернулись дерзкими завитками.

Если император умрет, а наследника так и не будет, не только род Сонтодаки может выйти из состава страны со всеми своими землями. Вся империя Гоанка начнет разваливаться на куски. Поэтому так остро необходимо целое и сильное ядро, вокруг которого веками привыкло держаться государство.

И вместо рассказа о врагах между маленькими глотками чая Джан стал рассказывать совсем иное:

– Никто не любит произносить это вслух – но императорский род практически прерван. Давно ослабевшая кровь… Император, на самом деле, младший сын, но он наследовал власть, потому что лишь в нем, единственном из трех мальчиков проявилась сила. Ему подобрали самую перспективную жену… потом другую. Да, словно проклятие лежит на нем и его семени. Сколько интриг и скандалов потрясли дворец, прежде чем у него появилась Данкэ. Она-то и родила ему сначала дочь, а потом сына. Долгожданного наследника.

Джантар замолчал, погруженный в воспоминания. Николь вынула у него из рук пустую чашку и снова наполнила чаем, в мягком вкусе которого чудились ускользающая простота и немного дыхания легенд. «Хороший чай, – мелькнула у нее мысль, – сложный и одновременно понятный, словно иероглиф «память».

– Я как раз академию заканчивал, – произнес Джан, благодарно кивнув на протянутую чашку. – Все с нетерпением ждали пятилетия мальчика, когда можно проверить силу крови. Не разбудить зверя, нет, но услышать дыхание спящего дракона, если он там есть.

Джантар снова замолчал.

– И? – невольно спросила Николь.

– Официально объявили, что в наследнике императора дремлет дракон.

– Ты не поверил этому?

– Теперь уже неважно. Нет теперь ни одного наследника королевской крови, в ком проснулась черная кровь.

«…беда внутри».

Николь радовалась традиции чтить тишину во время чаепития. Молчание неспешно стирало неловкость, повисшую между ними из-за ее неудобных вопросов и его откровенного рассказа. Ей понравилось слушать Джантара: его голос, его слова, смысл, заключенный в них… Все сплеталось в объемную картинку и позволяло лучше понять мир, в котором ей теперь предстояло жить.

Так странно и непривычно было видеть человека, столь радевшего за свою страну. Николь дотронулась до него ладонью и, сама не зная почему, уверенно прошептала:

– Ты справишься.

Глава 6

Когда ладонь Джантара обжигала сквозь одежду кожу на спине Николь, а взгляд заслонял весь мир вокруг, разве стоило о чем-либо волноваться? В его надежных руках она скользила в волнах музыки по зеркальному паркету бального зала пятый танец подряд. Между их телами искрило едва различимое расстояние на грани приличия, и все, кроме музыки, стало стертым, размытым и неважным, весь мир слился в полыхающий огнями стремительный карнавал.

Жизнь рядом с ним словно обжигала ее, перекидывая из сухого льда в нежный огонь. Страх и жгучее предвкушение, страсть и злое наслаждение, грусть и чистая надежда, утрата и беззащитность. И лишь в его глазах Николь находила точку опоры. Огромный невероятный мужчина был оком непостижимой бури. И как только ладони Николь находили биение сердца Демона под плотными мышцами его груди, мир переставал сжимать ее до неузнаваемости, а в душе наступала ясность.

Во время прогулки по дворцовому парку Николь четко поняла, что влиться в круг Джантара будет непросто. Было ли тому причиной сопротивление высшего света? Или Николь сама не торопилась стать частью их чопорной среды со странными традициями? Она тщетно искала ответы на простые вопросы. Быть с Джантаром казалось таким же естественным, как дышать, но все остальное вокруг него кололо и угнетало Николь.

***

Если императорский парк был дивным оплотом простоты, то дворец – чудовищным апофеозом роскоши. Все в нем ослепляло и обескураживало: и едва различимые в высоте резные потолки, украшенные барельефами и фресками, и стены, затянутые алым шелком с причудливой золотой вышивкой. Полыхающий тревожно-воинственный красный и порочно-роскошный золотой – императорские цвета – отражались в зеркалах, хрустальных люстрах, отполированном мраморе статуй и колонн. Весь вечерний дворец казался охваченным дьявольским огнем: живым, неугасаемым и пьяным. Только сейчас Николь поняла, что городской дом Джантара на фоне дворца прост и человечен.

Громадные ворота, бесчисленные серые воины на зубчатых стенах, вооруженные и тщательно одетые, длинные величественные переходы, богато украшенные галереи со статуями и зеркальные залы… Каждая клеточка тела Николь звенела от волнения, когда они с Джантаром наконец добрались до танцевальной залы, полной роскошно одетых людей. В глазах рябило от океана огней и блеска бриллиантов.

Николь невольно коснулась пальцами огромного рубина в центре ожерелья, которое надел на нее Джантар. Она умоляла его разрешить оставить только серьги и браслет. А теперь понимала, что он был прав в своей настойчивости.

Первый выход в свет. В Николь боролись два желания – быть достойной спутницей своего мужчины и одновременно спрятаться, сбежать от едких взглядов, в которых слишком явно читалось неприятие. Из столкновения противоречивых эмоций рождалось дерзкое желание что-то доказать. То ли чужим людям, то ли себе.

Робея от собственной смелости, она согласилась быть с Джантаром в числе пар, открывающих бал. Во рту пересохло от волнения, но страх был напрасен. С первым движением под музыку все стало неважно: Демон уверенно вел ее в танце, властный и спокойный, как и всегда, заслоняя широкими плечами от остального мира.

После пятого танца Николь рассмеялась и попросила пощады: ноги гудели, а голова кружилась. Джантар, довольно улыбаясь, предложил ей руку и отвел к фуршетным столам. К дьяволу прочих гостей и несоразмерную роскошь дворца, когда с ним так хорошо.

Николь не могла потом вспомнить, над какой очередной шуткой они смеялись, когда в их разговор вклинился тихий и странно сухой голос. Она даже не сразу осознала, что рядом с ними стоит высокий старик с лысой головой.

– Добрый вечер. Простите, что прерываю вашу беседу. Позвольте представиться, – глядя Николь в глаза, мягко произнес он, – первенствующий исшахин, восьмой в своем роде, Ясагай-кхаин.

В исшахине не было ничего угрожающего или пугающего. Скромное, темных тонов просторное одеяние в пол, ровный взгляд, спокойное лицо. И все же его фигура внушала ужас и знакомое отвращение. Пространство вокруг него до тошноты искажалось, словно звуки и краски мира вязли, не долетая до исшахина. Николь невольно моргнула, силясь смахнуть странную пелену. Она никак не могла понять, откуда ей знаком едва уловимый запах беды, идущий от сухой фигуры Ясагай-кхаина.

– Николь Одар, – представилась Николь и заученно поклонилась.

– Прекрасная Николь, к сожалению, вынужден украсть вашего спутника для одной очень важной беседы.

Николь не изменилась в лице, только губы ее слегка побелели. Остаться одной? Она растерянно оглянулась, совершенно не понимая, как быть.

– Вам нечего бояться, здесь полно стражи. Вы будете в полной безопасности. – В голосе Ясагая звучали трескучие нотки высокомерной снисходительности.

Николь перевела взгляд на Джантара. Тот сжал ее руку и махнул головой на распахнутые двери, которые вели на широкий балкон, утопающий в темноте осеннего вечера.

– Подожди меня на балконе. – Джан поцеловал ее в волосы, словно извиняясь, что вынужден оставить прямо посреди бала.

Николь ничего не оставалось, как кивнуть и улыбнуться. Балкон лучше, чем центр зала под перекрестьем недобрых взглядов.

– Я распоряжусь, чтобы татки принесли вам накидку и напитки, – добавил Ясагай, не сводя с нее немигающего взгляда.

Николь порадовалась их традиции кланяться по каждому поводу. Вот и сейчас она склонила голову, лишь бы не показывать свои эмоции и не смотреть в страшные глаза исшахина. Почему Джантар так легко с ним идет? Разве это не его враг? Ладонь моментально заледенела, лишившись тепла его руки.

– Я постараюсь не задерживаться, – шепнул ей Демон и ушел.

Николь подняла голову и с ровной улыбкой вышла на балкон.

Джантар был прав. Темнота, лишь слегка разбиваемая огнями, льющимися из окон зала, скрывала ее от общей толпы. Татки вскоре принесли шерстяную накидку, кресло и напитки. К сожалению, изрядно крепкие. Николь поняла, что в сладости было спрятано слишком много хмеля лишь тогда, когда в груди появилась отважная решимость вернуться в зал и участвовать в празднике всему происходящему назло.

***

Ясагай-кхаин стоял у огромного панорамного окна, через которое как на ладони была видна вся танцевальная зала. Стекло, сделанное столичными магами, поглощало излишне громкие звуки и яркий свет.

– Как вам Янлин?

Джантар не ожидал такого вопроса. Он стоял у рабочего стола, заваленного бумагами, и был весь погружен в чтение донесения, ради которого его выдернули с праздника. Он карандашом черкнул что-то особо важное и, не отвлекаясь, хмуро ответил:

– Расцвела, и в ней ощущается будущая императрица.

– Учиться царствовать начинают с младенчества. Кому, как не вам, это должно быть известно, – заметил Ясагай-кхаин, развернулся к окну и продолжил рассматривать танцоров, кружащихся в центре зала.

Джан кивнул. Кому, как не ему…

До поступления в военную академию он учился у тех же учителей, что и Янлин. Его с детства, как и сегодняшнюю именинницу, готовили к правительственной службе. И в военной академии он факультативно посещал курсы по государственному управлению. Служба на границе была лишь способом на своей шкуре ощутить войну.

– Янлин – последняя отрада императора. – Ясагай-кхаин говорил медленно, словно смакуя. – Красивая и изящная, мягкая и умная. Идеальная женщина. Она будущая императрица – по духу и по крови. И все же она – лишь средство, инструмент…

– Уверен, она все воспринимает правильно, – все так же ровно проговорил Джантар, перевернув очередной лист доклада. За несколько недель, что провел в дворцовых кабинетах, он привык к язвительно-снисходительной манере разговора Ясагая-кхаина. Его гораздо больше волновало несоответствие рассказов отца о первенствующем исшахине и его собственных ощущений. Ясагай на удивление оказался вдумчивым и уравновешенным мужчиной, искренне болеющим за страну. Как ни противился себе Джантар, в нем невольно возникало ощущение родства с этим стариком, непривычная симпатия залезала в душу и хозяйничала там без спроса. Ежедневная выматывающая работа бок о бок, и Джантар уже с трудом мог вспомнить, какие, собственно, претензии были у отца к исшахинам? Место в Совете пустует, но они не рвутся его занять. А как верховный жрец защищал его перед императором, который едва ли мог простить отцу Джантара смерть единственного сына. И пусть вина оказалась косвенной, постаревший император не скрывал раздражения при виде Демона.

Безусловно, всему имелось простое объяснение: исшахинам жизненно важно было подчеркнуть особенность Джантара, дабы не уронить своего величия. И все же…

Он вначале все ждал, когда же Ясагай-кхаин хоть жестом, хоть словом проявит свою истинную натуру мошенника, выдающего ложную мощь за божественную.

А спустя несколько недель в Демоне вовсю бушевало сомнение – а какая, собственно, разница, чем и как разбужена кровь дракона, если это идет на пользу стране? Все меньше он видел в исшахинах захватчиков изначальной власти и все больше – слуг божьих, делающих все возможное для сохранения единства страны.

Куда в итоге подевалась ненависть к исшахинам, Джантар так и не понял. Находиться каждый день со спокойным стариком было даже интересно. Ему доверяли и посвящали в немыслимое количество внутренних дел.

Рядом с исшахином, в тишине дворцовых кабинетов, он остро ощущал, что делает все правильно.

Да… все правильно.

Глава 7

Николь покинула спасительную темноту балкона и с ровной спиной встала недалеко от фонтана, чье журчание было совсем не слышно в феерии музыки, смеха и разговоров. На нее посматривали, но никто, слава богам, не подходил.

Сейчас, когда страх перед огромной толпой чужих людей растворился в сладких напитках, а Джантар не оттягивал на себя ее внимание, мир вокруг стал проясняться и распадаться на отдельные внятные кусочки. И теперь она рассмотрела, что в начале зала на возвышении сидела Янлин, дочь императора – маленькая золотая птичка на алом троне в окружении пестрой стайки придворных. В центре зала кружились в бодром рисунке танца сверкающие пары с безразличными масками на лицах. У фуршетного стола столпились мужчины. Николь едва подавила смешок – птичник во всей красе. Надутые, расфуфыренные, с высокими сложными прическами, грудью вперед и локтями назад, они чуть ли не сталкивались в бестолковой борьбе.

Николь спрятала улыбку в бокале с янтарным сладким напитком: не им решать судьбу Янлин, и даже не самой маленькой золотой птичке. У сверкающей золотой клетки с переливчатой музыкой и сладкими напитками есть хозяева, и они, непременно сидящие где-то наверху, все решат за глупых и бестолковых птиц.

Пальцы Николь невольно крутили ножку бокала и отбивали ритм мелодии. В этом огромном фальшивом маскараде одна лишь музыка трогала ее душу. Все хорошо и совсем не страшно, скоро вернется Джантар, да и Талиса обещала найти способ проникнуть на бал. В этом сложносочиненном мире, как оказалось, женщины не имели права самостоятельно посещать столь официальные мероприятия. Только в сопровождении родственников или мужа. А Тахир, по словам Талисы, беспробудно пил где-то на окраинах города… Очевидно, из-за смерти Рималя.

Николь вытянула руку и поймала пальцами легкие брызги. Она только сейчас увидела, что даже фонтан был выполнен из красного мрамора в виде дракона с золотым гребнем. После рассказов Джантара в таком обилии образов дракона Николь теперь чудилась болезненная агония, словно страна пыталась всеми силами отвести чужой взгляд от вымирающего величия.

Недалеко от нее постепенно собралась стайка женщин, чьи разговоры становились все громче и громче. Николь не сразу осознала, что оскорбления, нарочито полные непристойных подробностей, касались ее лично. Она, боясь пошевелиться, с ужасом слушала гадкие слова, резко напомнившие ей, кто она на самом деле и чье тело занимает. Как она могла об этом позабыть? Почему так смело решила, что никто не вспомнит? А может, она старалась поскорее вычеркнуть этот факт из своей жизни, чтобы не задумываться о мотивах Джантара?

Непрошеные вопросы бились теперь в голове вместе с осознанием – высший свет едва ли когда-либо ее примет, ведь в его глазах она обычная шлюха. И никого не интересовало, что внутри настоящая живая душа…

А Джантаром, судя по доносившимся фразам, восхищались, его наглостью, его очаровательным наплевательством на общественное мнение: надо же, притащил на бал свою секс-игрушку. Ах, какой он проказник.

Николь надеялась, что ее лицо не слишком пылает. Весь праздник снова слился в мутную пелену перед глазами. «Уйди, – стучало в ее голове, – ну развернись же и уйди…» И… что? Пусть в спину несется торжествующий хохот? Ноги словно прилипли к полу. Она вцепилась рукой в край фонтана, боясь упасть.

– Шлюха, – шелестели голоса.

«Будь выше», – уговаривала она себя. Здесь нет драконов, лишь лысые змеи, удел которых плеваться ядом.

Николь схватила новый бокал, услужливо поднесенный ей таткой. Мысль сбежать казалась жалкой, а раздражающий до этого хмель в напитке вдруг стал желанным.

Стоять и делать вид, что ее все это не касается. Не дать злобным сплетницам ни одного повода считать, что они победили.

«Будь выше…»

***

«В Джантаре достаточно ума и мужества, но так мало опыта. Привел на бал свою джамалийскую дрянь, но не подумал о верной свите. Привык быть обласканным и так глупо подставился».

Ясагай улыбнулся, обернулся и нарочито безмятежно спросил:

– А вы смелый – привести на бал свою сьяринту.

– Николь не сьяринта, – спокойно ответил Джантар, не отрывая взгляда от строчек. Что-то смущало его в протоколе допроса вассилийского перебежчика.

– Разве она не ваша секс-игрушка? Признаться, никогда не понимал, в чем прелесть шлюх.

– Николь не шлюха, – нахмурился Джан. Он если был раздосадован, то не язвительными фразами Ясагая-кхаина. К подобным вопросам и намекам он был готов заранее.

– А кто же? – не отступал исшахин.

– Она моя…

– Ваша? – мягко перебил его Ясагай-кхаин, всматриваясь в танцующие пары. – А она об этом знает?

Джантар, не выпуская листы из рук, поднялся из кресла и приблизился к Ясагаю-кхаину. Он взглянул вниз и… вздрогнул. Звуки из зала практически не проникали, но сам танец не узнать было невозможно.

«Танец пары».

Джан репетировал его с Николь лично, каждый раз едва сдерживаясь, чтобы не завершить урок сразу в спальне. Интимный, на грани приличия, рисунок танца был несложен. Его суть была в демонстрации отношений, и Джантар мечтал вести в этом танце Николь на королевском балу.

Она, его Никки, с ослепительной улыбкой кружилась с Матьясом. С повесой и бабником в том танце, который позволительно дарить лишь своему мужчине. Николь Одар, женщина, которая открывала вместе с Джантаром бал в первом танце.

Едкое осуждение ползло по залу и отражалось в каждом взгляде. Шлюха – читалось в каждом жесте. Скандал – мелькало в каждой улыбке. Весь высший свет смаковал, что девушка, пришедшая вместе с Юндаем, дарит особенные танцы направо и налево.

Огромным усилием воли Джантар заставил себя сохранять спокойствие. Он не мог вспомнить, а объясняли ли ей значение этого танца?

И, дьявол, Николь была прекрасна. Непослушные пряди выбились из прически и тугими кольцами цеплялись за скулы. Глаза лихорадочно блестели, выдавая острую смесь ярости и волнения. Такая живая среди толпы серых масок. Джантар любовался ею и злился. Он так расслабился на своей службе, что совсем забыл, какое змейское царство здесь.

– Она не знает наших традиций, – процедил он, сжимая кулаки и ощущая нарастающий гнев. Матьяс подписал себе приговор, посмев притронуться к его Николь. Скотина, да он чуть не подставил ее под статью – неожиданно дошло до Джантара. Болезненное облегчение прокатилось по его спине. Пусть танцует, пусть сверкает своими глазами. Главное, чтобы не разрывала рисунок танца. Такое оскорбление императорской семьи ей не простят. Кому угодно бы простили, но не ей…

Джантар запретил себе вспоминать, какое наказание положено по закону, ведь его девочка танцевала. Злилась и все осознавала, но продолжала кружить в центре зала.

– Дикий цветок, – сочувственно проговорил Ясагай, – должно быть, волнующе. И вы хотите ее пропустить через жернова дворцовых интриг?

Джантар ничего не ответил на это.

– Вы правы, – процедил он и швырнул последние листы бумаг на стол. – Грош цена этому протоколу, пленника нужно допросить заново.

Демон поклонился Ясагаю-кхаину.

Старик развернулся к нему. Настало время для серьезного разговора.

***

– Спасибо, что дарите мне танец пары. Танец, который дарят лишь своим избранникам. – Слова Матьяса на миг оглушили Николь.

Он смотрел на нее выжидающе, не скрывая ехидную улыбку. Ждал, что она убежит?

Нет, не убежит. Шаг влево, поворот.

Она уже успела осознать, что нельзя было соглашаться на танец. Стена торжествующего злорадства, усмешки и самодовольство Матьяса – все выдавало спланированную провокацию. А увидев растерянное и испуганное лицо Талисы, застывшей в дверях бального зала рядом с незнакомым мужчиной, Николь окончательно поняла, что совершила какую-то непоправимую ошибку. И вот теперь, после его слов, разум Николь, кипевший яростью, смог сложить всю картинку целиком. Многослойная игра высшего света предстала перед ней со всей ужасающей мерзостью, да слишком поздно.

– Вы, похоже, любите подергать смерть за усы, – прошептала она Матьясу, еще крепче вцепившись ему в плечо. Два шага на него и бесполезная попытка наступить ему на ноги.

– Вы мне угрожаете? – ничуть не испугался тот и провел левой рукой по ее спине.

– Ну что вы, я вами восхищаюсь, – вскинула она на него свои голубые глаза.

– Прекрасная Николь Одар, вы же сами разрешили с вами беседовать и награждали меня авансами. – Матьяс легонько пожал плечами и медленно под музыку наклонил Николь. Ее угрозы его мало трогали, ведь ему обещали защиту.

Джантара не было слишком долго, и у Николь нарастала свинцовая тяжесть в затылке. Матьяс – единственный, кто подошел к ней с улыбкой и сумел коснуться ее чувствительной струнки красивыми речами о свободе ветра и духоте столицы. Оттого противнее осознавать, что сделано все было со злым умыслом. Твари, нападавшие в краю безумных зверей, были честнее.

«…Вы прекрасная женщина и не обязаны стоять в углу столько времени, словно наказанная девочка. Всего один танец, и я верну вас на место…»

Как она не разглядела ехидства в этих слащавых словах? Хмельной дурман как рукой сняло от стыда и злости на саму себя.

Столько дней по несколько часов Николь заучивала движения танцев под присмотром молчаливого учителя, который с порога отказался с ней разговаривать. Лишь самые необходимые короткие слова слетали с его вечно поджатых губ. Наверное, стоило пожаловаться Джантару, но так не хотелось дергать его по пустякам.

А ведь именно этому танцу пары Демон учил ее сам.

«Танец, который дарят лишь своим избранникам…»

А она кружилась с каким-то слащавым, самодовольным юнцом!

К глазам подступили слезы, но она приказала себе сдержаться. Нельзя разрывать рисунок танца, ибо это оскорбление императорской семьи, наказание за которое куда ощутимее, чем простое осуждение знати. Пожалуй, это единственное, что четко произнес молчаливый учитель танцев с поджатыми губами. Танцы – это неприкосновенный рисунок во славу богов. Николь впервые от всей души возненавидела извращенные традиции этого мира.

А высший свет с нескрываемым восторгом смаковал свою проделку: мало сплетен, им было необходимо выставить ее шлюхой. А она так легко попалась. Горькая обида стояла колом в горле. Звери.

Николь ослепительно улыбнулась Матьясу, тщетно скрывая тревожно бившееся сердце.

Стремительное падение в пропасть, и шаг туда она сделала лично, ослепленная лживыми словами и милой улыбкой. Ей придется, сжав зубы, принять навязываемую роль шлюхи перед лицом всего высшего света.

На финальных аккордах она что есть силы вцепилась в руку Матьяса и прошипела:

– Потрудитесь проводить меня до балкона.

– Вам так понравилось мое общество? – ничуть не смутился он и предложил ей руку.

До чего же восхитительные лица вокруг! Восторг, ликование, смакование скандала! Николь трясло от негодования. Она по собственной дурости согласилась на главную роль в этом чудовищном спектакле. И что теперь ожидают они от нее?

А как на самом деле могла она поступить? В голове плескались остатки дрянного хмеля, и единственное, на что хватило мыслей Николь, так это, дождавшись относительной темноты балкона изо всей силы ударить Матьяса коленом между ног.

Тот вскрикнул так нелепо, по-женски, и согнулся, ухватившись за свое достоинство. Вся глупая лощеность и отвратительная томность моментально спали с его подурневшего лица. Он не то прошипел, не то провыл что-то ругательное. Из его рта полились все те оскорбления, что с таким смаком носил весь свет за щекой. Все слова, метавшиеся по залу в шепотках, падали громкими булыжниками. Николь не выдержала и залепила ему смачную пощечину. Сильную настолько, что зазвенело даже у нее в ушах, а ладонь моментально онемела. Она охнула и отошла от Матьяса, на лице которого явственно проступил след от удара с кровавой царапиной от кольца.

Николь прижала пульсирующую от боли руку к губам в ужасе от того, что натворила. Эмоции, так рьяно рвавшиеся из нее, схлынули вместе со звонким ударом, и ею овладевало тошнотворное оцепенение.

– Молодец, – промурлыкала возникшая рядом Талиса. Похлопала Николь по плечу и развернулась к Матьясу.

– Красавчик, ты сейчас оскорбил при свидетелях госпожу Одар, и поверь, я прослежу, чтобы наказали тебя за это со всей строгостью. А пока – охладись…

Два шага, одно неуловимое движение, и ноги Матьяса мелькнули за балконными перилами.

– Что ты наделала… – только и могла выдавить Николь.

– А, не волнуйся, там пруд… – Талиса широко улыбнулась ей. – Я смотрю, ты умеешь навести шороху. И куда только смотрит Джантар?

– Прямо на вас, – раздался его низкий голос.

Николь испуганно обернулась. Злится? Расстроен?

– Прости, – только и смогла прошептать она, – он нарочно… я не знала…

Ее до сих пор колотило от страха и злости. Ну чего стоило просто сделать так, как он просил? Просто подождать его на балконе? Не выходить в зал. Не слушать чужие сплетни. Не разговаривать с незнакомцем, не вестись на провокации.

– Не обращай внимания, Никки, просто не обращай внимания. Ты была прекрасна! – Без капли упрека он стиснул ее в объятьях и тихонько рассмеялся. Будет теперь сплетникам пища, пусть подавятся.

Забота в его глазах и неожиданная нежность стали для нее последней каплей: слезы хлынули ручьем.

– Ты облажался, Демон, – насмешливо произнесла Талиса и ушла в зал, грубо расталкивая плечами всех жадных до сплетен и скандалов людей, что столпились у дверей балкона.

Джантар долго гладил дрожащую Николь по спине, прижавшись щекой к ее голове, спокойный и надежный, как всегда.

Глава 8

Луна нахально заглядывала в окна, нежно скользя лучами вдоль обнаженных тел любовников.

– Николь, – произнес он тихо, – поговори со мной.

Она подняла голову и посмотрела на него: контраст между светом и тенью на лице Джантара пьянил ее. Николь провела пальцами по его подбородку.

– У нас все хорошо? –

Она сама себе уже опротивела в сомнениях и страхах. В который раз спрашивала Джантара, все ли в порядке? На балу, по дороге домой, сейчас… И в который раз он ей со смехом отвечал:

– Конечно.

– А у тебя?

– Все прекрасно!

Но если так… откуда предчувствие беды? Словно бездна на нее дыхнула.

Соберись, мысленно приказала она себе. Мир не рухнул от твоей небольшой оплошности.

Николь прижалась к нему и закрыла глаза, вслушиваясь в ритмичное и сильное биение его сердца. Джантар был расслаблен и совершенно точно счастлив. Вот же придумала себе страхи там, где их нет.

– Иди сюда, – низким хрипловатым голосом проговорил Джантар. Он подтянул лицо Николь к себе и раздавил все ее сомнения страстным поцелуем.

Луна стыдливо прикрылась облаком, оставляя их в полнейшей темноте.

Его руки зарылись в волосы Николь, мгновенно наполняя ее тело тяжелым желанием. Она застонала от удовольствия и задрожала. Медленно, словно дразнясь, он провел ладонью по ее шее и ниже – по ноющей груди, животу. Кожа Николь в ответ томительно вспыхивала от прикосновений, а тело выгибалось, бесстыдно подставляясь ласкам. Кончики пальцев Джана обрисовали бархатистую впадинку пупка и скользнули вниз. Он ласкал ее не торопясь, нежно, подчиняя, до тех пор, пока она не задрожала от ощущения, что вот-вот сойдет с ума от сладкой невыносимой муки.

– Никки, моя Никки… – яростно прошептал он ей в шею и придавил телом.

Голос Джана вибрировал от едва сдерживаемой страсти. От его слов и жаркого дыхания внутри Николь вспыхнуло пламя. Она еще крепче вцепилась в него и в нетерпении подалась к нему бедрами. Он со стоном вошел сильнее и глубже, утрачивая всякий контроль и утягивая Николь в темную бездну, где бушевала страсть, граничащая с безумием, с отчаянной, жгучей необходимостью. Джан вбивался в нее с неистовыми криками, а она задыхалась и содрогалась от обрушившегося наслаждения…

Рассвет только начал сметать темноту с улиц, в доме послышалась утренняя возня слуг.

Николь чувствовала себя приятно опустошенной. Тишина и спокойствие, царившие в комнате, розоватый свет раннего утра – все создавало ощущение нереальности. Джантар расслабленно лежал на боку и с улыбкой рассеянно перебирал ее волосы, разметавшиеся по подушке. Он явно был на седьмом небе от счастья, и Николь переполнила радость за него.

– Ты действительно счастлив, – прошептала она ему.

– Все просто идеально, даже страшно подумать, как же все в итоге хорошо складывается…

– Поделишься?

– Сегодня будет объявлено о помолвке дочери императора со мной.

Его слова были такими неожиданными, будто резанули по коже настолько идеально заточенным ножом, что поначалу даже не ощущалось пореза.

– С кем? – переспросила Николь, все еще улыбаясь.

– Со мной, – и снова взмах кинжала…

– А мы? – моргнув, прошептала она.

– Это не имеет никакого отношения к нам. Всего лишь политический брак… – Каждое его слово безжалостно вонзалось в ее распахнутое сердце.

Голова кружилась. От подступающих слез щипало в глазах.

– А я? – снова спросила Николь, с ужасом ощущая, как внутри нее раскрывалась страшная бездонная пустота.

– Между нами все по-прежнему. Я люблю тебя, ты моя Никки, – ответил он мягко и поцеловал ее в лоб.

Так странно, подумала Николь, оглушенная новостью, а ведь он впервые произнес слова, которые, оказывается, ей нужны были как воздух, а теперь хлестнули по душе тяжелой плетью.

– Ясно… – Николь кивнула, словно ей и правда было все понятно. Боль от его слов мутила разум.

– Ты моя, навсегда, и ничто этого не изменит, – прошептал ей Джантар и укусил поцелуем. – Мне пора во дворец. Поспи еще.

Выбрался из постели и ушел в умывальню.

– Я Николь, – произнесла Николь вслух и прислонила лицо к стеклу, по которому побежал бледный луч утреннего солнца.

Как так произошло, что она стала вещью, запертой в глухих стенах без права на личное пространство? Почему она не заметила, что в странной череде дней перестала быть личностью?

– Я Николь…

Страшная правда медленно и неотвратимо обрушивалась на нее. В ее душе поднимался гнев, граничащий с безумием. Николь испытывала неистовое желание схватить вычурную вазу с цветами и запустить в дверь, за которой скрылся Джантар.

Ради него она готова была влезть в самые жесткие кандалы традиций, и все равно этого оказалось недостаточно. Одежда, которая сковывала, стены, которые душили, люди, которые охраняли, татки, которые не давали и шагу ступить без своих услуг… и мужчина, который взял себе ее тело. Присвоил или просто забрал то, что принадлежало ему всегда? Николь едва справлялась с подступающей тошнотой.

«Я шлюха с лицом Акины.

Милая, добрая игрушка, залечившая его раны».

Хотелось вопить от разъедающей боли и разочарования.

– Я Николь!

Вот почему он совершенно не расстроился из-за случившегося на балу. Ее репутация изначально ничего не стоила. Даже для него.

Николь глотала вырывающиеся крики и дрожащими руками начала лихорадочно собирать вещи. Хватала платья, потом отбрасывала. Все распадалось вокруг, и она шипела от злой досады. От страшного осознания, что у нее ничего нет, потемнело в глазах. Как это все произошло?

– Николь, что ты творишь?

Он застыл в дверях с полотенцем на голых плечах.

– Ухожу, – прошептала она, не прекращая суматошных попыток разобраться с одеждой.

Его лицо потемнело от едва сдерживаемого бешенства. Джантар был уверен, что она поймет, ведь благополучие страны всегда было у него на первом месте. Он столько раз рассказывал, в каком кризисе находится императорская семья и вся страна. Сколько раз она смотрела на него невозможными глазами и с улыбкой говорила: «Ты справишься…»

А разве его слов нежности и любви, которые он ей шептал каждый раз, когда прижимал к себе, недостаточно?

Он ей дает даже больше, чем это допустимо в обществе. Поселил в собственном доме как равную, представил свету, игнорируя осуждение. Бешенство рвало вены при виде слез в глазах Николь, которые, ох, дьявол, совсем ее не портили.

Вдруг резким движением он схватил девушку за волосы и намотал их на руку, заставляя подойти к нему почти вплотную.

– Джан! – вскрикнула Николь. Она была не готова к его бешеной жестокости.

– Ты моя, – прохрипел он ей, до боли целуя губы, – я никуда тебя не отпущу.

– Дождись меня, я приду вечером, и мы все обсудим, – выдохнул он ей в заплаканное лицо и резко разжал руки.

Николь закусила губу, силясь сдержать рыдание. Она развернулась и рваными, сломанными движениями продолжила вытаскивать и раскладывать вещи из шкафов.

От желания порвать на ней одежду, заломить на постели и овладеть у Джантара сносило самообладание напрочь. Заклеймить, вбить в нее простую истину: «Моя…»

– Никки, дождись меня, не смей уходить – это приказ!

…Сверток одежды выпал из ее рук.

Джантар стремительно вышел из комнаты, хлопнув дверью.

«Тебе с ним не место, ты же знаешь. Правда?» – бросил однажды в ее сердце жгучие слова Тахир. До сих пор они дымились в глубине, как головешки, а теперь вспыхнули с новой силой. Николь свернулась на постели и зарыдала, как раненое животное. Она четко понимала, что между ней и Джантаром пропастью лег не жуткий брак на маленькой птичке Янлин, а свист его хлыста и лязг дверей темницы. И глупое влюбленное сердце в попытках перелететь эту черную бездну теперь обессилено падало в леденящую темноту.

– Джан! – безостановочно всхлипывала она. – Я ведь Николь… Я Николь…

***

Когда рыжее солнце заиграло в тронутых золотом вершинах деревьев, в тишине дома послышались тяжелые шаги.

Гнетущая тоска сжала сердце Николь. Ведь все известно наперед. Сейчас войдет, сложит оружие, снимет богато вышитые одежды. Прошепчет хрипло: «Моя Никки», – и обрушит на нее свою тяжелую жажду контроля и неудержимую страсть, лишая способности здраво мыслить. Дьявол, искусно играющий с ее чувствами и телом. Господин, использующую постыдную связь в «самых исключительных случаях».

– Госпожа, к вам господин Вест, – прозвучал тихий голос татки.

Николь задрожала всем телом и вскочила с постели с бешено бьющимся сердцем. Непослушными руками пригладила волосы, оправила одежду и кивнула татке.

В распахнутых дверях мелькнули черные тени охранников. Николь поморщилась и перевела взгляд на гостя.

– Мне здесь не место, – прошептала она в лицо вошедшему Эйдану.

Такой простой, немного растерянный. Как же она скучала по нему! Коренастый верзила с добрыми глазами прислонился к двери и мягко сказал:

– Николь, это всего лишь политический брак. Он ничего не значит, Джан любит тебя.

Николь хотелось завизжать от его слов. Дьявольский мир с бесчеловечными традициями. Зайти в гости, значит, неприлично, а теперь, похоже, примчался стеречь ее по первому зову Джана. Слезы обиды душили до головокружения.

Не так она себе представляет любовь. Она перевела взгляд на Эйдана… и не так она представляла дружбу.

– Это не любовь. – Воздух застревал в горле.

– Ты ошибаешься, – возразил Эйдан, глядя на нее в упор.

«Не реви, не смей реветь», – велела Николь себе и заморгала.

– Так нужно для страны, необходим наследник королевской крови. Джан будет регентом… Император стар…– Эйдан путано пытался говорить словами Демона, но получалось жалко.

Он неловко походил по комнате, а потом застыл посередине, словно боялся испачкать что-либо своим присутствием.

– А мне свечку держать? – Николь пристально посмотрела на него и насмешливо подняла бровь.

Эйдан нахмурился и отвернулся от ее измученных голубых глаз к окну. Вся та чарующая мягкость, которая была в ее голосе раньше, исчезла.

В тишине между ними обжигались друг о друга две реальности. Ее, где у мужчины одна-единственная женщина, и его, где мужчина всегда имеет столько женщин, сколько позволяет сила, физическая и финансовая. Разве должна единственная женщина нести все бремя могущества мужчины?

Воздух сгустился до тошноты, но никто из них двоих так и не смог облачить свои мысли в слова.

– Хорошо, – тихо проговорила Николь, истерзанная мрачным молчанием Эйдана.

Она медленно подошла к двери, распахнула и застыла рядом с проходом, словно упрашивала оставить ее одну.

Эйдан демонстративно сложил руки на груди и широко расставил ноги. Он все надеялся, что вот-вот юркие слова сложатся в толковые предложения, и он все сможет прояснить этой грустной женщине с лицом Акины.

– Нет смысла меня сторожить, – усталым помертвевшим голосом произнесла Николь и отошла к постели, – я и так на привязи. Во всех смыслах.

– Он приказал тебе? – Эйдан шумно втянул с досады воздух и сочувственно взглянул на Николь. Его сердце сжалось от боли за нее и за Джантара. Ох, аукнется Демону сегодняшняя несдержанность.

– Да, – она криво улыбнулась в ответ и начала раздеваться, глядя Эйдану прямо в глаза. Пораженный мужчина несколько секунд растерянно следил, как она развязывала пояс и снимала верхнее платье.

– Я планирую лечь в постель. Ты со мной? – В ее словах звенело неприлично много подтекста, глаза на бледном лице горели лихорадочным огнем.

– Дьявол, – чертыхнулся Эйдан, развернулся и вышел из комнаты, хлопнув дверью не хуже Демона.

Николь с минуту стояла и прислушивалась. Вскоре тяжелые шаги Эйдана прогремели по лестнице и затихли где-то на первом этаже.

Мысли снова вернулись к лихорадочному бегу по кругу.

«Временное является более постоянным, чем само постоянное». Николь была уверена, что фраза своя, родная, принесенная из старой жизни, хоть и звучала она иначе. Как на балу… Стоило отвести взгляд от Джантара, и мир развалился на отдельные неприглядные куски, где в нее втискивали столько наносного и чужого, что еще чуть-чуть – и для самой Николь в этой оболочке не осталось бы места.

Полностью погруженная в свои мысли, она переоделась в походную удобную одежду, вытащила уже собранную сумку из-за ширмы и открыла маленькую дверь, за которой скрывалась узкая винтовая лестница, ведущая прямо в сад. Эти покои были выбраны именно ради быстрого доступа к Бесенку.

Теперь, когда все уверены, что она смирно сидит в своей спальне, а улицы окутаны сумраком, можно попробовать сбежать. Благо, ей было куда…Можно попробовать стать хозяйкой собственной жизни.

Злой и циничный Тахир при расставании сказал ей:

– Будь счастлива. Но если начнешь искать свое место, попробуй начать с гор. Если захочешь, я помогу добраться.

Не так сильна оказалась та нить, что тянулась от ее шеи к руке Джантара. Просто надо было неистово захотеть остаться собой, захотеть жить, а не существовать. Вспомнить, что она Николь.

Она проскользнула вдоль узкой аллеи между скоплениями домов. Бес послушно прижимался к ее ноге и почти не был виден под полами плаща. Истерзанный отголосками чувств хозяйки, он едва слышно поскуливал и боялся хоть на мгновение отлепиться от ее бедра.

Обманчивые сумерки, сонный возница, который даже не дернулся, когда богато одетая госпожа назвала адрес в злачном районе города.

Николь была слишком подавлена, чтобы задуматься, куда исчезли все те охранники, что день и ночь душили ее своей опекой.

Глава 9

– Рималь погиб. Все дело в этом, – отвечал Тахир всем.

И лишь сам знал, что правда в другом. Правда в том, что глаза цвета родниковой воды снились по ночам и выворачивали душу.

Мир после возвращения в столицу потерял краски. Хотя щемить внутри начало гораздо раньше. Тахир словно катился в пропасть и никак не мог остановиться. Давно пора было возвращаться домой, к горам и раннему снегу, но он сидел в грязной таверне на краю города и ждал, сам не зная чего.

Проклиная жизнь-мерзавку, он пробовал напиться хоть раз до беспамятства, лишь бы забыться, но от пива лишь усиливалось презрение к самому себе. А от виски появлялись выматывающие, ослепительные вспышки бешенства, а после – холодный пот собственного бессилия.

Почему он не может, как Джантар, после потери дорогих людей собрать себя в кулак и жить за двоих? Может, потому и выбирают женщины таких, как Демон? Мужчин с могуществом в крови.

Голоса, с трудом продирающиеся сквозь винные пары и табачно-дымовую завесу, вырвали его из пучин самобичевания. Он невольно прислушался к разговорам за соседними столами: вокруг только и говорили, что о Янлин, о Джантаре и о предстоящей свадьбе.

– Вот теперь Юндай покажет! – Невидимый удар кулаком по грязному столу отозвался мерзким звоном в ушах Тахира. Он с усилием разлепил глаза и поморщился от пульсирующей тупой боли в висках.

– Добро, добро, – проскрипел чей-то короткий лающий смех в ответ. Тахир нахмурился, пытаясь понять смысл слов. Отчего-то они казались очень важными.

– Пусть теперь только попробуют сунуться. Сам бог погладил его по голове. Кровь дракона проснулась, – разглагольствовала женщина с вываливающимися прелестями и черными ногтями, сидевшая вполоборота к Тахиру. Он поморщился от запаха застарелого пота, дешевого пойла и от попыток сосредоточиться: какая-то важная мысль ускользала от его внимания. Во рту ощущался омерзительный привкус спиртного и табака. Разве он курил?

Стараясь собраться с мыслями и сфокусировать расплывающийся взгляд, он в полном недоумении уставился на Николь, вокруг которой нарастала мертвая тишина. Безмятежно фыркающий от табачного дыма Бес переминался у ее ног. Недостаточно большой, чтобы внушать ужас пьяным посетителям бара. Лишь роскошные одежды Николь не позволяли одутловатому хозяину стянуть топор, висевший на стене, и выгнать портящих все веселье нежданных гостей.

Вот она, важная мысль, которая ужом вертелась в голове Тахира:

– Шлюха больше не нужна будущему императору?

Он с силой прикусил себе язык и приготовился ловить уходящую Николь, чтобы на коленях вымаливать прощение за непозволительные слова. Привычка облекать свои мысли в самые оскорбительные обертки извернулась и ужалила его самого.

Николь даже не дернулась, лишь устало улыбнулась. Это ведь Тахир.

Она вдруг вспомнила, как любил ее отец на маленькой кухне рассуждать о политике. Сидел с друзьями в плотном коконе табачного дыма и жаждал войны: «Ух, мы им покажем». Она на своей шкуре проверила, что могут показать друг другу державы, вооруженные до зубов.

Вздохнула устало и, не обращая внимания на скабрезные улыбки пьяных мужиков, прошла и села напротив Тахира. Бес, словно идеально вышколенный скакун, следовал за ней, прижавшись к ногам, а потом послушно нырнул под стол и тут же несильно прикусил ладонь Ирдаса, то ли мстя за оскорбление хозяйки, то ли приветствуя после долгой разлуки. Тахир не вырывал руку и лишь едва слышно зашипел от боли. Ирлис знал меру: не прокусил кожу и вскоре отпустил ладонь. Тахир тут же положил ее между ушей малыша и с силой погладил.

«И тебе привет, Бес. Я тоже скучал».

– Можешь отвести меня в северные горы? Хочу начать там новую жизнь. – Голубые глаза Николь посерели, превратившись в лед.

– Как ты нашла меня? – Тахир решил, что ему видится странный сон.

– Талиса упоминала этот бар.

Искореженная мечта. Николь, в которой больше не было тепла и света, просила о помощи. И нет между ними Джантара. Сукина сына, который так и не понял, в чем чудо Николь, и видел лишь тело. Оболочку.

Больше не требовалось слов. Два колючих и раненых жизнью человека сидели напротив друг друга и пили. Она – дешевое кислое вино, он – воду. Он и так был слишком пьян. От выпитого ранее алкоголя и от осознания, что она пришла именно к нему.

Чуть позже Тахир встал, молча взял Николь за руку и повел наверх в свою комнату.

Грязные занавески. Ветхие простыни. Маленькое, наглухо закрытое окно. Тусклые свечи и подпалины на стене.

Раз Николь здесь, значит, сбежала. Джан никогда бы ее не отпустил. Тахир взглянул на нее – в неровном свете свечей проступили глубокие тени под ее глазами.

– Завтра выходим.

Она кивнула. Не просила и не спрашивала. Прошли те времена, когда он мог глумиться и издеваться над ее беспомощностью. От ее уязвимости и сосредоточенности нежность еще сильнее скрутила сердце. Надо сказать что-то ободряющее, но, опасаясь выдать одну из своих гадостей, на которые он был мастак, Тахир лишь передернул плечами и проговорил:

– Ложись спать. Я пройдусь.

Николь сняла с себя большую часть одежды и забралась под одеяло. «Девочка, привыкшая спать среди других, походная душа», – усмехнулся про себя Тахир. Ни лишнего стеснения, ни запросов. Она свернулась клубочком. Он накрыл ее вторым одеялом, хотя хотел накрыть своим телом. Согреть, разогнать кровь, вернуть жизнь в эти нелепые детские глаза, лишенные привычной миру черноты. Но, увы, исчезла из знакомых глаз наивность и открытость, а прикасаться к взрослой женщине, спавшей в его постели, Тахир не посмел.

Он притушил свет и зашел в узкую умывальню. Подставил руки под холодные струи воды и взглянул на себя в замызганный обломок зеркала. На него в ответ смотрело мятое заросшее лицо со следами недельной попойки и драк. Кровь сочилась из рассеченной брови. Только приличная наличность, перетекающая из его кармана в закрома владельца таверны, позволяла ему оставаться и буйствовать здесь которую неделю.

Он умылся и вышел из комнаты. Лишь Бес сверкнул желтыми глазами ему вслед. Через черный ход Тахир вынырнул в морозный воздух темной улочки и жадно вдохнул опустившуюся ночь.

А позже стоял в тени щуплого дерева, и прислушивался к тихому разговору, который лучше всякого отвара прогонял алкоголь из крови. Двое определенно трезвых, но косящих под пьяных отморозка выспрашивали, не заходила ли сюда девушка с кошаком. И посетители охотно вспоминали, что «а как же, была тута», а потом спорили между собой, куда она подевалась дальше.

«Наверх ушла, с каким-то пьянчугой, он ее еще шлюхой назвал».

«А вы тоже, что ль, ее хотите? Какая-то особенная девка, что ль?» – пошлые шутки потекли по второму кругу.

Он содрогнулся от омерзения. Кто-то явно решил убедиться, что Николь больше не вернется.

Тахир сжал кулаки и предвкушающе улыбнулся.

Глава 10

– Трудно представить себе, что когда-то вы бегали по дворцу с ободранными локтями. Ваша красота сияет, словно яркая звезда, – тихо проговорил Джантар и склонился перед Янлин, дочерью императора, бледные щеки которой окрасил румянец.

Девушка гадала, осмелится ли он напомнить, по какой причине были ободраны ее локти? Помнит ли, как катал по этой самой малой тронной ее на отцовском плаще с гиканьем и улюлюканьем? Сколько лет прошло с тех пор? Пятнадцать? Шестнадцать?

– Приветствую вас. – Янлин приложила все усилия, чтобы в ее голосе звучала положенная спокойная властность.

Она смотрела, как Джантар проходит к своему месту за столом, и вспоминала скандальное появление Демона во дворце больше месяца назад.

В час назначенной аудиенции Джантар возник в дверях главного тронного зала, уверенным быстрым шагом подошел к трону и с легкостью опустился на колени, произнеся положенные слова приветствия. Даже в склоненной позе он казался Янлин величественным. Она тогда сидела рядом с отцом-императором и смотрела на Джантара во все глаза, поражаясь, как огромный зал, полный стражи, в его присутствии съежился. Вокруг все стало слабым и непрочным. Сама Янлин впервые ощущала себя томительно-хрупкой перед этим гигантом. Истинный дракон.

– Поговаривали, что вы сбежали, – медленно произнес ее отец-император.

– Я ходил за божьей благодатью, чтобы спасти имя отца, – спокойно ответил Джантар, поднимая лицо.

– Успешно?

Джантар встал с колен, сделал шаг назад и вдруг словно вспыхнул – глаза налились тяжелым красным огнем, а вены на открытых руках засветились через кожу, будто наполненные свежерожденной лавой. Свободные одежды затрещали на груди под натиском вздувшихся мышц. На неестественно спокойном лице проступили черные чешуйки, сильнее увеличивая сходство Джантара с драконом.

Испуганные стражники ощетинились копьями, готовые по первому же приказу атаковать Демона. И внутренне молились, чтобы император не отдавал подобного приказа, ведь перед ними было чудо. Сын обвиняемого в убийстве первого советника оказался пробужденным драконом – дар, доступный ранее лишь высшим жреческим чинам.

Император с шумом выдохнул воздух и, едва скрывая растерянность, перевел взгляд на Ясагай-кхаина. Тот улыбнулся и склонился перед императором со словами:

– Это подтверждает, что боги смотрят на нас и подают свои знаки…

И вот теперь этот дракон будет ее мужем.

Янлин сидела ровно, как и положено будущей матери императора, аккуратно сложив руки на коленях.

Она сама выбрала его. Из списка, предложенного Ясагаем-кхаином, лукаво улыбающемся своими маленькими глазами. Император был настолько против кандидатуры Джантара, что обратился к дочери, видимо, надеясь, что та выберет кого-то из привычного круга, из тех мальчишек, что последний год вились крутились рядом с ней. Злое разочарование плескалось в глазах отца, когда маленькая птичка Янлин, его послушная дочь, неожиданно твердым голосом назвала имя Джантара Юндая.

И весь бал она просидела словно в оцепенении, наблюдая, как тот не сводит глаз со своей странной спутницы, про которую ходят самые скандальные слухи. Смотрела и медленно горела на костре – выбрать себе в мужья того, кем восхищалась всю свою жизнь. А теперь видеть, с каким обожанием он смотрит на другую. Пусть он откажется, молила она тогда, пусть только откажется, и она согласится на любого, кого предложит отец. Она всю жизнь была дочерью-невидимкой, и стать женой-невидимкой Янлин была не готова.

Он согласился. А у нее не хватило духа отказаться от своих слов.

***

Весть о побеге принесли Джантару, когда он сидел перед бледной Янлин и зачитывал последние листы брачного договора.

Его рука легла на меч, и он мог чувствовать, как бьется кровь в жилах и поднимается слепящая волна гнева.

– Николь…

Сбежала и выдрала кусок сердца. Ровно в том же месте, где когда-то была дыра после смерти Акины. Тело словно сдавило стальным обручем.

«Я не твоя», – неровные иероглифы скомканной записки со следами слез жгли до помутнения в глазах.

Вены алыми змеями скользили по его коже. Рот сжался в тонкую линию, а на висках встопорщились черные чешуйки. Одежда заскрипела на вздувшихся мышцах. Он превращался в того, кем являлся на самом деле. В зверя.

Члены Совета испуганно оглянулись на Ясагая-кхаина: известно же, что исшахин много лет учится усмирять свои эмоции, прежде чем достичь божьей благодати.

А молодой Джантар, полный необузданной мощи, их пугал.

– Любовь делает нас слабее, – произнес Ясагай-кхаин, пристально следящий за эмоциями на лице Демона, в полнейшей тишине.

Джан смотрел на бумагу и не видел ни слова.

А в ушах медленно пульсировала кровь, так похожая на шаги по первому снегу. Шаги…

Почему каждый шаг во благо страны такой болезненный? Он ушел воевать на границу и лишился Акины. Он бросился в Белые земли и лишился родителей. Он согласился стать отцом будущего наследника и лишился Николь.

– Вы правы, – ответил Джантар, вынуждая себя сделать вежливый кивок.

Никто не знает, каких усилий ему стоило не сбежать с заседания и не опозорить Янлин.

Ясагай-кхаин ответил на поклон с ледяной маской на лице, но в глубине души он ликовал. Любовь – единственное, что мешало хозяину безраздельно править Джантаром. Он восхищался тем, как его маленькие шаги сплелись в великую картину. Сын врага стал рабом хозяина, послушной марионеткой, и вскоре займет место императора. Идеальная игра.

Джантар медленно дышал. Нельзя сбегать с подписания брачного договора.

«Боли нет. Ты не будешь чувствовать боли…» – прогудело в его крови.

И полузабытая пьянящая волна могущества прошлась по его спине.

«Любовь делает нас слабее».

Жгучая страсть, разрывающая сердце, отодвигалась все дальше. Вены наполнялись силой. Мрачной и темной, пахнущей властью. Боль превращалась в холодную ненависть ко всему, что мешает. Он теперь не просто дайото. Он будущий муж будущей императрицы. И вся страна в его распоряжении. Найти Никки будет несложно.

«Я, Джантар Юндай, первый теперь в своем роде».

Никки, ничтожная дрянь, сама вернется…

Ясагай-кхаин впервые остро ощутил связь с Джантаром и купался в силе, идущей от новорожденного исшахина.

Ненависть – самые толстые жилы, самые быстрые реки.

Глазами ненависти смотрит Одасо, по волнам гнева наполняет силой своих «детей».

Убей они джамалию в самом начале, и в Джантаре осталась бы навеки священная любовь и непробиваемая грусть. Понадобились бы годы, чтобы подчинить его себе. Но теперь, сгорая в яростном огне обиды, Джантар распахнул свою душу для Одасо настежь. И обратного пути нет.

Глава 11

Николь.

Эмоции мешают. Нужно убрать, превратить их тягостное завывание в чистое пустое пространство, в котором сосредоточенные врачи отточенными движениями собирают после взрыва все заново. Сшивают края, соединяют ткани, удаляют лишнее… или нежизнеспособное. Эмоции заслоняют зрение, забивают слух, путают мысли и не дают сконцентрироваться на этом медленном и очень важном процессе, когда из разрушенного прошлого создается основа будущего. Не само будущее, врачи ведь не боги. Лишь каркас, к которому жизнь либо прилипнет, либо нет.

– А она бы осталась с ним?

Произносить его имя мне было больно, а я хотела оставаться как можно дольше собранной.

– Да, – прозвучал задумчивый голос.

Я вздохнула и застегнула последнюю пряжку. Талиса подошла ко мне со спины и поправила воротник. Грустно улыбнулась мне в мутное зеркало и прошептала:

– Но ты ведь не Акина.

Да, я не Акина, и это важно. Я мечтаю заморозить время, остановить его и в леденящей пустоте набело разобраться со всем тем бардаком, что случился с моей жизнью.

Но время словно издевается надо мной: то липнет душной паутиной, замедляясь, то юркой лисицей изворачивается и бьет своим рыжим хвостом – только и успевай ловить.

Можно, конечно, все свалить на внезапную новость о браке с Янлин. Но с безжалостным спокойствием врача именно я сделала первый и самый важный надрез в самокопании. Новость стала лишь последней каплей.

Я была очень благодарна Талисе, что она не сказала: «Я же говорила». Фраза, похоже, неизменно существовавшая во всех мирах, светилась у нее на лице, когда она в четыре утра пришла ко мне с охапкой одежды. Дорогие красно-черные блестящие ткани, прилипающие к коже, агрессивные линии кожаных вставок, вызывающие ряды пряжек, шнурков и клепок. Дважды я отказывалась от подобного наряда. Когда я натянула сапоги, разгладила последние складки и выпрямилась, то оказалась одного роста с Талисой.

– Дьявол, я и забыла, какой горячей штучкой была Акина, – поморщилась Талиса.

Я покосилась на ее хмурое лицо. Что ж, видимо, бывают раны, которые даже со временем не так просто исцелить.

– Мне кажется, я так только внимание буду привлекать.

– Именно, детка, все будут пялиться на твою задницу, и никто не запомнит твоего лица.

Талиса разложила на столе набор косметических карандашей и велела сесть перед ней. Кропотливая работа при тусклом свете свечей – и вскоре из зеркала на меня смотрел кто-то другой. Агрессивная надменность, злая вульгарность и во главе всего – поджатые алые губы. И все же… это тоже я. Если захочу.

– Что с глазами будем делать?

– Скрывать.

Талиса подняла полупрозрачный широкий шарф и небрежно обмотала им мои голову и шею. Мягкие складки ткани, нависающей над лицом, создавали обманчивые тени. Талиса права: в таком виде выставлено напоказ все тело до мельчайших изгибов и совершенно теряются глаза.

– Ну, все готово. Передашь Тахиру, что я жду его на второй точке.

Талиса усмехнулась, собрала вещи и направилась к двери. Я не выдержала, дернула девушку за руку к себе и крепко обняла.

– Спасибо.

– С тебя должок.

Ох уж, эти Ирдасы, изображающие из себя меркантильных циников. За короткую ночь они умудрились соткать целый план побега. На мои робкие возражения шикали и махали руками. Кажется, им все было даже в удовольствие. Ну ладно, мне понятно, почему Талиса искрилась от мысли обвести Джантара вокруг пальца, но Тахир-то с чего вдруг с таким остервенением принялся прорабатывать все нюансы побега?

Обязательно спрошу. Потом.

Я рассматривала себя в тусклое зеркало, когда вошел Тахир. Он застыл в дверях и исподлобья прошелся взглядом по моему новому образу.

Мне так хотелось, чтобы он снова сказал что-нибудь едкое, злое… насмешливое. Потому что от его мрачного и тяжелого взгляда и поджатых губ у меня неуютно тянуло в животе.

– Расправь плечи, – наконец процедил Тахир, – уныние и тоска выдают тебя с головой.

Я вызвала в голове образ Талисы и свела лопатки. Грудь, поднятая корсетом, чуть ли не выпрыгнула из глубокого выреза черной блузки. Надеюсь, что скучающие работники портальной площадки действительно не захотят смотреть куда-то еще. А если поднимут взгляд выше – зацепятся за губы. Вся моя внешность сейчас – заигрывание со временем: выцепить крохи и пройти в портал неузнанной, прикрытой сексуальным образом Талисы.

Я обеспокоенно переступила с ноги на ногу и подняла глаза на Тахира в поисках одобрения. Увы, тот был определенно не в восторге. Не меняя мрачного выражения лица, он подошел вплотную. Заправил мне выбившуюся прядь за ухо, натянул складки шарфа на лоб.

– Не перестарайся, а то тебя слишком запомнят. – хищно усмехнулся Тахир и задул свечи. – Нам пора.

А на улице боль снова набросилась на меня, словно поджидала за углом. Я шла за Тахиром, напряженно отсчитывая секунды, цеплялась за изменчивое тело времени, лишь бы не заскулить от страха и боли. Лишь бы не дать слабину и не побежать обратно… к нему.

Я сделала все, что было в моих силах, чтобы вплести себя в ткань жизни Джана. Чья вина, что не выяснила сразу, какое мне отведено там место? Чья вина, что я не бежала навстречу будущему, а скрывалась от прошлого?

Перед глазами замелькали картинки, как я тащила на детских старых санках своего брата по обнаженному городу… в то место, где больше никто не ощущает ни холода, ни голода. Тащила и позорно радовалась зиме и снегу, ведь летом у меня бы просто не хватило сил. А город смотрел на меня разбитыми окнами и разрушенными кусками стен.

Самые страшные воспоминания те, что были перед самой смертью. Голод, холод и ожидание конца. Лишь эти воспоминания приходили вместе с оглушающими эмоциями, и именно эту часть памяти я изо всех сил пыталась к себе не пускать.

И вот я стояла на площади перед портальным кругом, и на меня безостановочно накатывала паника. Я, словно безумная, собралась туда, где, скорее всего, меня ждут нищета, голод и холод. Троица, от которой я до потери себя скрывалась под боком Джантара.

Я устало вздохнула. Может, в этом и есть судьба? Найти себя не в комфорте, а среди страхов? Удержаться от мысли о трехглавом драконе, которого нужно победить, было сложно.

С первой мысли о побеге боль скручивала мышцы, заставляя их растекаться киселем. Сам воздух давил на меня: «Остановись, вернись». Я никак не могла понять, отчего внутри все жгло: от борьбы с его приказом или от разбитого сердца? Ведь он любит. Было бы в тысячу раз проще уходить, если бы он просто прогнал. Но я управляла этим телом. Смогла покинуть дом, найти извозчика, назвать адрес и довести себя до единственного человека, который мог мне сейчас помочь. Я была хозяйкой себе, хотя и платила болью за неподчинение.

Я вцепилась в локоть Тахира и сделала первый шаг.

Все же в агонии сопротивления была особая сладость. Я наслаждалась странной гармонией внутренней боли, пестовала ее, напевала ей и выстраивала вокруг нее стены. Шаг за шагом, кирпич за кирпичом, пока пронзительное скуление не стихло за толстой кладкой. В центре моего внутреннего мира моя личная боль за высокими стенами, а вокруг безмолвие. Если я ненароком замуровала и прочие чувства, то ничего страшного. Эмоции мешают, а мне нужна тишина, в которой я попробую слепить каркас своей будущей жизни.

Башня, где заточена боль, тяжело опирается на сердце, и оно начинает биться чуть аккуратнее, чтобы ненароком не разрушить хрупкую пока темницу.

Сзади захлопнулась портальная арка, сменились звуки и запахи, а я тихо осела на землю, понимая, что внутри наконец установилась гармония монотонной тишины. Пустота. Мне не больно. Я расхохоталась от пьянящего запаха свободы.

Тахир поднял меня и под недоуменные взгляды портальщиков другого города отвел на ближайшую скамейку. А я смеялась и задыхалась, будто очень долго бежала.

– Прости меня, Тахир, я и сама плохо понимаю, что делаю… – я вытерла тыльной стороной ладони случайные слезы.– И что делать дальше…

– Просто живи, – пожал он плечами в ответ.

Время остановилось на секунду передо мной, выдохнуло лукаво: «Пора», – и побежало дальше по своим лисьим делам.

***

Я не очень понимала, зачем скрываться. Разве это незаконно – уходить, когда пришло время делать новые шаги? Но Тахир грубо меня осадил, попросив просто не мешать:

– Ты слишком многого не знаешь.

И я замолчала, разглядывая его напряженные плечи и нахмуренное лицо.

План побега был прост – скачки порталами и трюки с переодеванием. Самым слабым звеном был Бес. Такое чудо за пазуху не спрячешь. Пусть он и выглядит пока как обычный барс, не вызывающий удивления, девушка с кошаком – все равно картинка примечательная.

Тахир разбудил меня глубокой ночью и попросил одеться. А после впустил в номер верзилу с седой бородой.

Грубый, словно высеченный из обветренного куска скалы, со шрамом через пол-лица, тот не обратил на меня ни малейшего внимания, втиснулся в нашу комнату и сразу уставился на Беса, который едва виднелся из-под одеяла. Не успела я и слова сказать, как мужчина бесстрашно шагнул к зевающему ирлису и схватил его за шкирку.

Выдернутый из теплоты одеял Бес зашипел как ошпаренный и забрыкался. Но тяжелые лапы бесполезно шлепали по воздуху – мужчина держал Беса крепко и высоко на вытянутой руке. Не было в скупых движениях мужчины зла или угрозы, лишь спокойная уверенность и неприкрытое восхищение детенышем ирлиса. Потому я даже не дернулась на защиту своего малыша, а сидела на краю постели и с любопытством посматривала на колоритного гостя.

Мужчина с восторгом заглядывал в пасть ирлису и довольно цокал языком.

– Ну-ну, будет тебе, – гулко рассмеялся он и поднес встопорщенного Беса ко мне.

Я перехватила малыша, тяжело рухнувшего мне на колени. Рассерженный и обиженный Бесенок одновременно фырчал на бесцеремонного чужака, тоненько жаловался мне и… немного, совсем немного блаженствовал. Как наслаждается неосознанно любой ребенок приходом большого взрослого, от которого идет уверенная сила и доброе тепло.

Мысль ошпарила мои щеки стыдом. Я каждый день проводила часы с Бесом, но вряд ли была источником руководящей силы, в которой так нуждается растущий малыш.

– Прости, Бес, – нежно прошептала в пушистое ухо, – кажется, я немало напортачила.

Руками наглаживала его бока, пальцами перебирала чудесную шерсть и мяла ласково притихшего Беса. Малыш устроился у меня на коленях, развесив свои тяжелые лапы в разные стороны, лизнул в сгиб локтя и засунул голову мне под руку.

– Добро, госпожа, добро, – похвально прогрохотал сверху чужой голос.

Мужчина стоял напротив меня, широко расставив ноги и уперев руки в бока. Лукаво блестели его глаза и разбегались добрыми лучами морщины от скупой улыбки.

– А я думал – брешешь, что у тебя в номере прирученный ирлис, – прогудел он, посмеиваясь, и хлопнул себя по бедру.

Тахир, затаившийся в углу, довольно оскалился:

– С тебя двадцатка.

– И отдам, – ничуть не смущаясь, кивнул мужчина и сел передо мной на корточки.

– Передать доверие сможешь? – ласково спросил чужак, не сводя глаз с Беса.

Я в ответ могла только глупо моргнуть.

– Передай ему, что я свой. – незнакомец наконец, взглянул на меня и замер, видимо, смущенный непривычным цветом моих глаз.

– Я не уверена, что знаю как…

Невыносимо долго мужчина вглядывался в мое лицо, потом резко встал и взъерошил мне волосы, приведя в полнейшее смущение. Развернулся к Тахиру и шутливо развел руками.

– Я думал, у тебя один детеныш, а тут целых два.

Мои щеки горели от смятения, стыда и неуместного гнева. То ли на бесцеремонного мужика, который даже не представился, то ли на себя… А правда-то колет. Ох, сдается мне, он из тех же краев, что и Тахир. Умеют же одним словом вызвать добрый гнев и желание вскочить и действовать.

А Тахир подошел и сел рядом со мной, ободряюще обнял меня за плечо и тихо сказал:

– Ты поаккуратнее, Шохан.

Тот снова развел руками.

– Малыш со мной не пойдет, а она, по ходу, ничего не умеет еще. Как только связь-то умудрилась установить…

Мужчина осекся, взглянул на меня пристально и странно пожевал губами.

– Говоришь, у нас жить будет?

– Да.

Лицо Шохана расплылось в улыбке, он снова шагнул ко мне и присел на корточки:

– Нет времени, да и у вас, хозяйка, явно не то состояние. Извиняйте уж, придется усыплять вашего ирлиса.

Сердце встрепенулось было опасливо, но я подавила панику. Тахир взял мою ладонь и несильно сжал.

– Она доберется до Наймихи к ночи. Давай на сутки, чтоб запас был.

Мужчина кивнул и улыбнулся мне:

– Не боись, поспит и даже не заметит твоего отсутствия. Доставлю в лучшем виде.

Вскоре Бесенок топтал мне колени и досадливо качал тяжелеющей головой. Он доверчиво съел кусок мяса, смазанный снотворным, и теперь боролся с собой, словно не хотел оставлять меня одну.

– Да не боись, – приговаривал все Шохан, – не боись. У нас, значит, жить будешь, добро, добро.

Я невольно улыбнулась – он словно смаковал эту новость.

– Давай, хозяйка, не переживай, научим тебя и с ирлисом управляться, и остальному…

На секунду мне показалось, что он будто что-то не договорил, но не успела я что-либо спросить, как Шохан легонько поднял обмякшего Бесенка, укутал в плащ, как ребенка, и вышел.

Не десяток переулков я прошла от неприметной таверны до портальной площади, а длинную схватку.

Пьяно шаталась от внутренней борьбы под встревоженным взглядом Тахира, но так даже лучше. Ведь по нехитрой легенде пьянствующий неделями Тахир решил съездить в южную деревеньку, славившуюся своими винными погребами, и прихватил с собой сестру.

Через два часа после нашего с ним перехода он вернется обратно с вином и уже с настоящей Талисой, переодевшейся в ту заметную одежду, которая сейчас на мне.

А я в простой одежде поеду с незнакомым проводником на телеге до другой ближайшей портальной площадки.

Там мой проводник накупит свежих овощей, фруктов, сыра и вина. Вечером обычный житель северной деревни с поклажей и со своей женой, то есть мной, покинет мелкий южный городок.

***

Добрая весть разнеслась по Наймихе за один час. Хозяин возвращается. И не один. Нэнку с собой привезет.

Неопытная нэнка, дитя совсем, но уже с ирлисом, все как положено. Сам Шохан смотрел в ее глаза, и он в десятый раз уже подтвердил – нэнка! Молодая, сильная, но силы своей не чует, да и раненая к тому же.

Добрую весть носили от дома к дому, словно лучину с огнем, и загорались сердца от радости предвкушения. Да какая ни есть, эта же нэнка, пусть только приживется. Пусть только врастет в край, совсем замерзший без тепла джамалийской магии.

Это в городах совсем очерствели, забыли древние силы, а в деревнях помнили. Как и жреческое пламя, начисто слизнувшее джамалий с лица земли.

Как оказалось, не совсем начисто. Память жила в самых окраинных деревнях, крепкая, из поколения в поколения передаваемая.

Нэнку везут! Разве ж можно в такое поверить?

В Наймихе никто и никогда не произнесет «джамалия», дабы не сглазить, дабы беду не накликать. И каждый хорошо понимал – добрую весть надо испить до дна и спрятать. Никому и никогда более не выдавать.

Раз хозяин везет нэнку сюда, значит верит, что его люди сберегут ее. А и сберегут! Пусть живет, пусть врастает…

Глава 12

Бывает так, что какие-то решения поселяются внутри тебя раньше, чем ты осознаешь их. И когда наконец они пробиваются к тебе сквозь толщу суетных мыслей, надуманных тревог и переживаний, наступает удивительное состояние освобождения. Глубинные желания ведь идут не от глупого ума, а от мудрого сердца. А если им не давать выхода, они теснятся в твоей груди и перекрывают желание жить.

Так случилось и со мной здесь, в темном холодном краю, на второй день, когда ко мне подошла старая, глуховатая Мэйли и спросила, что делать с серебром. Я несколько секунд растерянно рассматривала ее морщинистое лицо. Да откуда же мне знать? Схватила блокнот, в который выписывала сложные слова из книг, и попросила повторить вопрос, решив, что потом просто передам его Тахиру, когда тот приедет. Видимо, Мэйли приняла меня за новую хозяйку дома. Но ведь это не так… или так?

Семье Ирдасов, как оказалось, принадлежал большой замок, стоящий внизу в долине, небольшой особняк в столице и заброшенный дом неподалеку от горного селения Наймиха, где меня и поселили.

Я доверчиво следовала указаниям Тахира, хотя беспокойный ум пытался отравить мое существование тысячей вопросов, имя которым – гордыня. Чем я отплачу? Могу ли я снова сесть на шею мужчине? Могу ли я принимать помощь чужих людей? Но события закручивались с такой неотвратимой скоростью и удивительной нежностью, что мне оставалось просто позволить себе еще раз довериться миру, смирив свое уязвленное эго.

– Мне ведь тоже пора возвращаться, – попытался подбодрить меня Тахир. И только в этот момент я догадалась, что пока он опекал Рималя, дорога домой ему была закрыта. Каково это – платить за чужую жизнь не только болью в теле, но и обрыванием корней?

Из последнего портала я вышла прямо в зиму. Черная земля едва проглядывала сквозь тонкий слой первого снега. Ледяной ветер, будто рассерженный пес, шевелил слежавшиеся слои мокрых листьев, словно пытался их поднять и заставить танцевать, как прежде. У меня даже голова закружилась от резкой смены климата.

– Мы дома, – довольно проговорил Гюрен, мой седовласый спутник, под боком которого я продремала несколько часов, пока мы перебирались от одного портала к другому. Телега, груженная товарами, монотонно покачивалась, а я так долго была в напряжении, что сопротивляться сну не было ни сил, ни желания.

– Дом, – повторила я вслед за ним, пробуя новый воздух на вкус.

У портальной площадки нас встретила полноватая пожилая женщина – настоящая жена Гюрена, их сыновья, угрюмые бородатые мужчины, и знакомый мне Шохан.

– Спит еще твоей Бесеныш, – сразу успокоил меня последний.

Сыновья резво перетащили накупленные товары через мерцающий портал, разложили все по телегам, усадили меня на одну из них и повезли по горной дороге к Наймихе.

Никто не говорил со мной, все лишь лукаво рассматривали да одобрительно поблескивали глазами. Не нахваливали свой край, не знакомили предварительными рассказами. Они словно ждали, понравится ли он мне с первого взгляда. А еще мне показалось, что они волновались – вдруг я не пойму чего-то очень для них важного.

Селение, зажатое между мрачными хребтами с хвойными лесами, меня сразу покорило. Оно стекало домами с одного склона, теснилось опасливо у русла неширокой реки, перекидывалось через нее высокими мостами и снова взбиралось по противоположному боку горы. И даже то, как угрюмо, словно исподлобья смотрел на меня господский дом, стоящий в отдалении, совсем не смутило. Во всей колючести края мне виделась привычная броня Тахира, под которой прячется уверенное тепло.

И вот на второй день, слушая старческое ворчание по поводу серебряной утвари, которую стоит очистить, я оглянулась вокруг. Меня привезли в огромный и невозможно запущенный дом. За ним присматривала пожилая чета Танси – Мэйли и ее муж Гюрен. Но разве две пары старческих рук способны вдохнуть жизнь в брошенное жилище? Пыль, грязь, затхлый воздух царили здесь уже слишком давно.

Я, остро желающая хоть в какой-то части своей жизни быть хозяйкой, оказалась в доме, который явно истосковался по господской руке. Разве мы не можем хоть ненадолго помочь друг другу?

Спустя час я, вооружившись тряпкой, занялась очищением.

В неспешном отмывании жилища была какая-то особая магия. Руки моментально огрубели, покрылись трещинами, болели колени и поясница, но я ощущала себя неприлично живой. Бегала с ведрами, шлепала по ледяному полу босыми ногами, сверкала голыми лодыжками. Удивительно, как только не заболела. Хотя по телу гулял такой жар, что даже промозглость поздней осени мне была нипочем.

А какими удобными оказались местные юбки! Из мягкой шерсти, которая так быстро сохнет, теплые, слегка укороченные, они совершенно не стесняли движений. Я с удовольствием отказалась от навязанных столичной модой мелких шажочков и перешла на свободный шаг, от которого бурлила кровь, и поднималось настроение.

Мэйли все время была рядом. Вначале показалось, что она следит, как бы я ничего не испортила. Я не испытывала смущения, скорее, наоборот: от ее присутствия появлялась смелость, дерзкое желание пошалить. А потом поняла – Мэйли тоже в удовольствие смотреть на просыпающиеся стены старого дома.

Она обычно садилась с мелкой работой в уголок неподалеку и тихонько напевала. Бес крутился рядом, а я скоблила, мыла, стирала, начищала и слушала ее мелодии. Все песни были славные, но вот одна, про птичку, резала меня, словно по живому. Слова простые, и мотив обычный. Но стоило ей только зазвучать, как непрошеные слезы сразу теснились в горле едва сдерживаемым рыданием. Мелодия растаскивала меня, как дурно сложенную избу, лишая опор. Не любила я эту песню, имевшую надо мной непонятную власть, но и вслух ни за что бы не призналась. Ведь не было причин плакать.

Нельзя лить слезы, от них слишком больно колотится сердце. Страдания – личный выбор, и я изо всех сил старалась их не впускать, сосредоточившись на уборке. И самое удивительное, я не встречала ни малейшего сопротивления. И что бы ни задумала, о чем бы ни спрашивала, – в ответ лишь частые кивки седой головы Мэйли, наполняющие меня дрожью от понимания: я хозяйка. Пусть и самовольная, наглая, внедряющаяся без спроса в чужое пространство. Что ж, мне перед Тахиром ответ и держать. Я лишь злым азартом пропитывалась от подобных мыслей.

А между изнурительной работой были неспешные трапезы. Мэйли словно выхватывала меня из стремительной беготни, неожиданно твердой рукой усаживала за стол и заставляла замедляться. И в этом тоже было определенное волшебство.

Вся моя жизнь превратилась в музыку с интенсивными отрывками и важными паузами. Я отдыхала не только телом, но и душой.

На третий день к ужину пришел Шохан.

– А вы вполне подходите для жизни здесь, – одобрительно крякнул он при виде меня. Я весело кивнула и помогла Мэйли накрыть на стол.

На мой вопрос, когда же начнется мое обучение, Шохан лишь добродушно рассмеялся.

– На ноги крепко встанешь, хозяйка, там и начнем. По снегу оно и сподручнее будет, – вот и весь ответ.

Я с нетерпением стала ждать зимы.

И приезда Тахира.

***

Она встретила его, раскрасневшаяся, прекрасная до невозможности. Босая и растрепанная, тонкая и стремительная, она неслась по дому по своим делам, но, увидев Тахира в дверях, замерла перед ним. В ее глазах мелькнул испуг, а вслед за ним отчаянная решимость. Тахиру потребовалось несколько минут, чтобы разгадать ту вереницу чувств, которая пронеслась в ее голубых омутах. Дьявол, он хотел окружить ее заботой, а Николь опередила его и теперь нервно переступала перед ним с ноги на ногу и, закусив губу, ждала приговора своей наглости.

– Привет, – неуверенно проговорила девушка, пряча истерзанные руки за спину.

Тахир подошел к ней вплотную. Не отрывая взгляда, он положил свои ладони ей на плечи, будто хотел обнять. Нарочито медленно погладил пальцами, а потом одним движением вытащил ее спрятанные руки к себе.

– Что ты творишь? – спросил он сердито, рассматривая ее тонкие ладони, огрубевшие от ледяной воды и тяжелой работы.

– Пытаюсь жить, – сердито ответила девушка.

– Николь, ты же госпожа, – как можно ядовитее произнес Тахир, пряча улыбку.

– Разве я недостаточно хорошо отмыла твой дом? – возмущенно сверкнула глазами Николь, улавливая скрытый намек в его словах.

Когда только успела пропитаться отвращением к знати? Тахир едва сдерживался, чтобы не обнять чужую женщину, столь идеально смотревшуюся в его доме. Ту, что собиралась с боем отвоевывать свое право не сидеть фарфоровой куклой, а работать. Как ей объяснить, что он дьявольски боялся сюда возвращаться, ощущая себя предателем. Ради одного мальчишки он бросил целый край на произвол судьбы, на безумную ленивую мать, не покидающую свои покои годами. Тахир не смел возвращаться, ведь чем дальше он был от родового камня, тем меньше жгла печать клятвы на груди.

Когда Николь оказалась перед ним в таверне, пропитанной чужим разочарованием, Тахир знал, что пути назад уже не будет. Прежней жизни уже нет места. Взять ответственность за Николь – это, значит, также вернуться в родные земли и встретиться с последствиями своих решений.

Тахир стоял перед Николь, смотрел на искорки в ее глазах, вдыхал ее запах и понимал, что, кажется, все будет сложнее и одновременно проще, чем он себе воображал. Кто кого в итоге спасал?

– Показывай, чем ты тут живешь.

Глава 13

– Какой у тебя план? – спросила я у Тахира ранним утром.

Мы стояли на крыльце. В глазах Ирдаса мерцал опасный злой азарт, а губы кривила предвкушающая усмешка, словно перед боем.

– Становиться хозяином, – выдохнул он в ответ.

Я посмотрела на него, оторопев. Даже руку невольно протянула и дотронулась до его плеча – такое состояние нереальности на секунду накрыло, что мурашки по спине пробежали.

– Хорошо… – произнесла я неуверенно, боясь спугнуть момент соприкосновения с чем-то более мощным, более древним, чем я и он.

Словно весь мир остановился и на минуту обнял меня, подбадривая.

Тахир усмехнулся, кивнул мне и ушел. А я стояла на крыльце в расступающемся утре и до слез наслаждалась ощущением потока. Сонное небо осыпалось на притихшую долину легкими танцующими снежинками, даже ветер свернулся у моих ног и едва дышал, боясь потревожить волшебный момент.

– Спасибо, – прошептала я просто так.

В том, что оказалась именно здесь, мне почудился подарок судьбы. С нескрываемым наслаждением я погрузилась в темный север, где ночью было красивее, чем днем.

В тот день, когда отняли жизнь у отца Тахира, он поклялся отомстить и умыть руки в крови убийцы. А потом встретил Рималя. Что он увидел в мальчике, почему решил сохранить ему жизнь? Я не знаю. Как и не знаю, что творилось в душе Тахира, когда он, вместо того чтобы взять бразды правления на себя, вместе с Рималем покинул собственные земли. Ради одного мальчика пошел против рода, против матери. А теперь Ирдас полон решимости, злой и отчаянной, отвечать за последствия. Он практически не говорил со мной. Единственная фраза, вырвавшаяся из него вторым вечером, после того как он целый день объезжал собственные владения, была:

– Как я ни старался, управление на расстоянии – бессмысленная убогая возня.

– Почему ты не навещал свои земли?

– Рядом с родовым камнем печать жгла так, что я бы просто не выдержал…

– Жалеешь?

– Нет.

Вот так получилось, что мы совершенно случайно оба одновременно отвоевывали право быть хозяевами. Я – в старом доме, который нехотя отряхивался от грязи и пыли забвения, а Тахир – в огромных северных владениях, одичавших и подурневших за несколько лет безнадзорщины.

Наши потоки текли параллельно, каждый со своей скоростью. И лишь глубокими вечерами, вымотанные, мы замирали за ужином перед камином. Обменивались ничего не значащими новостями или обсуждали простые и все же совершенно непонятные мне бытовые вопросы. Холодный покой севера все прочнее окутывал меня, наполняя голову светлой тишиной, а система, запущенная с таким скрипом, начинала худо-бедно работать.

Мэйли мне сказала, что, коль в земли вернулся хозяин и решил обосноваться в этом доме, нужно подготовить большое гостиное крыло, закрытое давным-давно за ненадобностью. Анфиладу парадных комнат с дубовыми стенами и огромными каминами: кабинет, столовую, гостиную и другие.

Старший сын Мэйли, Кхон, снял приколоченные ставни с окон, сопровождая процесс короткими, но сильными выражениями. Старое дерево ломалось, крошилось и словно не желало открыть свету крайне грязные комнаты, простоявшие в забвении столько времени. Я с ужасом осматривала кучи птичьего помета, слои пыли и листьев, мебель, опутанную паутиной, раскисшие куски портьер, валяющиеся под окнами.

– Как же это так получилось? – только и смогла я выдавить, продираясь через липкое ощущение гадливости.

Мне показалось, что только чудо способно восстановить заброшенное крыло и вдохнуть в него жизнь.

Смогу ли я когда-нибудь передать свой восторг, ежечасный, ежесекундный от того, как под слоями копоти, пыли и чего-то неописуемо мерзкого обнаруживался старый дом, не испорченный временем. Спасибо чудесам местной магии: стены были пропитаны чем-то добротным, и резное дерево под слежавшейся грязью оказалось нетронуто временем и плесенью.

Те дни, когда приходилось все делать своими руками, постепенно прошли: дом наполнился людьми. И началось все с Юлдус.

Я как раз пыталась вычистить огромный камин, в жерло которого могла зайти не нагибаясь, когда сзади раздался детский переливчатый смех. Я обернулась и увидела чудесную девочку с толстыми щечками, такими нехарактерными для сурового края. Она вся была, как румяная пышка, и от одного ее вида мои губы растянулись в невольной улыбке.

– Я Юлдус. Мамка велела тебе помогать, – важно проговорило пухлое создание с двумя косичками.

– Хорошо, Юлдус, – медленно ответила я, прикидывая, что с ней делать, – сходи к Мэйли и попроси для себя фартук.

С той поры девочка приходила в наш дом ранним утром, а уходила уже поздно вечером. Юное создание совершенно не умело молчать. Звонкий смех, вереница вопросов, ставивших меня в тупик, бесчисленные рассказы, сдобренные детской непосредственностью, задорные крики и беготня с Бесенком. Я, признаться, не сразу заметила, что рост Юлдус и ее уровень речи не очень согласовывались – уж больно она была гармонична в своей непосредственности.

– В детстве ребенок свалился головой в сугроб, – поведала как-то вечером Мейли. – Кто знает, сколько она там пролежала, пока местные ирбисы не подняли визг.

– Ирбисы? – удивленно переспросила я, протянув ладони к огню.

После пятой попытки в том огромном камине, что я так долго очищала, уверенно запылали еловые поленья, а искры весело исчезали в дымоходе, который больше не чихал золой и не пытался наполнить комнату едкой гарью. Я любовно похлопала по теплому боку камина. Не заметила сама, как у меня появилась привычка благодарить дом за каждый шаг вперед.

– Да, северные собратья твоего сорванца. – Мэйли рассмеялась, заметив мою нелепую благодарность. – Девочку достали, выходили, но с головой с тех пор у нее беда…

– Единственное, что у Юлдус тогда отмерзло – это чувство меры, – раздался знакомый язвительный голос. Я развернулась и укоризненно посмотрела на вернувшегося Тахира, который стряхивал снег с шапки на новые ковры. В его усталых глазах светился смех. Мэйли поклонилась и вышла из гостиной.

– Юлдус сегодня впервые не пришла, хочу сходить проверить, все ли у нее в порядке, – улыбнулась я.

Тахир сбросил верхнюю одежду и рухнул в кресло у огня, поставив ноги на медную каминную решетку. К нему на колени тут же забрался Бес. Бедолага все еще считал себя маленьким котенком, но выдерживал его тушу теперь только Тахир.

– Наконец выпал настоящий снег. Небось целый день снежных драконов лепила. – Он пожал плечами и расслабленно прикрыл глаза. Бес подсунул голову ему под руку, мол, не ленись. Юлдус все-таки здорово его разбаловала лаской. Так и не придумав подходящую работу для неловких рук девочки, я с максимальной серьезностью поручила ей вычесывать ирлиса.

Перенервничали вначале все трое, когда Бес даже не подпускал ее к себе. Помог Шохан, который обрадовался такому подходящему примеру и целый день учил меня передавать доверие: вливать в своего питомца мысленное «свой», внутри которого содержался приказ полностью доверять конкретному человеку. Я смотрела, как мурчит Бес под сильными пальцами Тахира, и пыталась вспомнить: а учила ли я ирлиса доверять моему другу?

– Я все же схожу.

Тахир кивнул, не открывая глаз. А я оделась теплее, сложила в корзинку пирожки с рисом и спустилась в селение.

Я раньше никогда не ходила в Наймиху, невольно робея перед сосредоточенной северной жизнью. Думала, вокруг меня будут одни незнакомцы, но с удивлением обнаружила, что каждый встречающийся житель мне знаком. Кивнула головой Джи – она приносила сливовый пирог, когда ее муж с друзьями чинил у нас окна. Ксия и ее сестра Лин заходили пару раз на ужин к Мэйли. Тинг меня снабдила столь необходимыми мне шерстяными юбками. От мысли, что жители нашли повод и время прийти и ненавязчиво познакомиться со мной, защипало в носу. Я приветственно махнула рукой Хелинг, которая помогала мне наладить работу огромных каминов, и побежала к дому с красной черепицей, который стоял на первой линии у реки. На него мне показали еще в начале деревни – именно там жила семья Юлдус.

С террасы господского дома это не бросалось в глаза, но сейчас я увидела, насколько хуже выглядят те жилища, что расположены ближе всего к Михе. Будто суровая река истязала стены, трепала крыши и выпивала соки из всего, что осмеливалось к ней приблизиться. Должно быть, у горной реки тот еще характер, хотя сейчас Миха, точно серебро, неспешно катилась в сумерках, разбрасывая по берегу ледяное крошево.

Юлдус и двое ее братьев метались по постели в едва освещаемой комнате. Их мать безропотно открыла мне дверь и без лишних вопросов провела в дом.

– Могу ли чем-то помочь вам? – спросила я, разглядывая истрепанное жилище. Женщина вяло покачала головой. В ее глазах, мокрых и затуманенных, стояла дикая усталость и гнетущая обреченность. Она без сил опустилась на табуретку у стола и замерла, обнимая ладонями свой большой живот. Не могу вспомнить, чтобы я хоть когда-либо видела такое очевидное нежелание жить.

Я сняла верхнюю одежду и подошла к детям. Сухие горячие лбы и потрескавшиеся губы. Чутье подсказывало мне, что с ними ничего страшного – просто вирус. Главное – хоть немного сбить температуру. Я наполнила чашку водой, отыскала ложку и начала медленно отпаивать болеющих детей.

Кто знает, сколько прошло времени, прежде чем малыши наконец стали потеть. Их мать все это время безучастно просидела в углу. Похоже, женщина была настолько вымотана, что, укради я детей, она бы не заметила.

Я подошла к ней и растормошила.

– Достаньте для всех теплую одежду и приготовьте одеяла. Я схожу за помощью, чтобы помогли всех вас перевезти ко мне.

– Нельзя же! – сразу очнулась женщина и посерела лицом.

– Мне можно, – ответила я как можно убедительнее и ласково погладила по руке. Если потребуется – силком заберу. Оставлять в этой продуваемой хижине беременную женщину и трех больных детей я не была намерена.

***

Тахир прислушивался, как затихает внутри разогнанная за целый день кровь. Сегодня завершилась тщательная инспекция, затеянная им со дня возвращения. И Ирдаса немного отпустило. Не все оказалось так плохо, как выглядело на первый взгляд. Все-таки правильно он сделал, что выбрал управляющих из местных, из тех, кто искренне любит эти земли. Пусть они не заботились о казне хозяина, но хотя бы не угробили сам край.

Лихорадочные мысли больше не роились в голове, а укладывались в стройную структуру задач, первостепенных и не срочных, важных и не обязательных. На рудниках обронили, что пару раз сигнал от смотрителей севера поступил с запаздыванием… Крутой склон холма мешает нормальному подвозу материалов для укрепления восточной шахты… Аквариловую выработку придется закрыть до весны…

Под рукой уютно лежал Бес. Тахир с удовольствием зарывался пальцами в густой отросший подшерсток развалившегося детеныша. К зиме малыш готов. Хотя разве могло быть иначе? Ведь ирлисы славятся своим умением приспосабливаться к любым условиям. Непобедимые хищники, снабженные ядовитыми зубами.

Тахир вспоминал, как у охотничьих жарких костров на вечерних посиделках рассказывали про старших братьев местных ирбисов. Поговаривали, что ирлисы способны перевезти на своей спине человека. Тахир усмехнулся и аккуратно пошевелил ногой, которая затекла под тяжестью детеныша. Большая вырастет зверюга. Будет забавно проверить, понравится ли Бесенышу тяжесть взрослого мужчины?

Яд в клыках малыша появится годам к двум, и все же по весне нужно будет устроить ритуал знакомства Беса со всей деревней. Николь справится, она сильна, хоть и не той силой, которая отличает жителей северных земель.

Тахир старался не думать, что будет, если она вдруг уйдет. И не переживал о том, что будет, когда Джан узнает, где она. Кто боится драки, словно уже побит.

И все же весь край ощущал и подхватывал его готовность к борьбе. Потому что Николь – нэнка…

И как это он сам не понял? Ведь стронулось что-то в его душе, когда в серо-голубых глазах Николь заплясали рыжие всполохи привязки. Почему не вспомнил тогда, что ирлисов всегда считали исконными спутниками джамалий? Видимо, разглядеть чудо, стоящее на расстоянии вытянутой руки, сложнее всего.

Нэнка. Потенциальная джамалия. Чистая сила, хрупкая и изменчивая. В памяти рода осталось лишь ощущение чуда, но не знания, что нужно делать, а потому Николь может так и не расцвести, не вырасти до настоящей джамалии. Вот все и молчат. Окружают мягким теплом и ненавязчивой заботой. Делают все возможное, чтобы не спугнуть Николь, позволить ей врасти в землю, ощутить себя счастливой.

И все же этого было недостаточно.

Тахир не раз замечал, как вздрагивала Николь, а в глазах проступала дикая тоска. Похоже, зависимость от Джана текла у нее в крови.

Тахир успел поужинать, когда вернулась Николь. Сердитая, взъерошенная, с ребенком на руках, закутанным в слои одеял. Рядом шли мужчины из селения и несли еще двух детей. Вслед, согнувшись почти пополам от испуга, семенила глубоко беременная женщина с изможденным лицом.

Николь передала детей и их мать подбежавшим таткам, нанятым недавно, и развернулась к Тахиру. В ее глазах стояла знакомая ему решимость. Она стояла перед ним, сжав кулаки и не решалась заговорить первой.

Тахиру важно было увидеть, что там, за этой решимостью не каприз избалованной девочки, а настоящая готовность брать на себя ответственность за чужие жизни. Понимает ли она, что творит? По силам ли ей происходящее? И с удовлетворением понял, что да. Николь больше не растерянный ребенок, ищущий надежную руку. Она взрослая женщина. Хозяйка.

Тахир просто кивнул ей и ушел наверх. Сама справится и сама разберется со взваленной на плечи задачей.

А через несколько дней Тахир привез еще двух вдов с детьми, чье положение было таким же катастрофичным. Они были перепуганы так, что едва могли разговаривать. Их можно было понять: страшный хозяин, дервин, забрал их к себе домой с неопределенными целями.

Николь легко приняла под крыло и этих слабых женщин, не справившихся с севером. Каждой нашла место в огромном доме.

Тахир с детства впитал простую истину: на севере нельзя быть нежным или вялым – колючий лапник, нарубленный для постели, служит вернее, чем красивые цветы. И все же Николь была именно цветком, упрямым подснежником, исподволь ломающим лед.

Глава 14

Ранним тихим утром Тахир стоял на снежной поляне, босой, в одних подвернутых штанах. Он мог долго стоять с закрытыми глазами в позе, полной расслабленного напряжения. Я знала, что бой велся в его голове – незримый, неощутимый, – и лишь подрагивающие мышцы выдавали яростную схватку.

А потом он начинал двигаться. Медленные, плавные взмахи рук с первой секунды были полны едва сдерживаемой силы.

Я же сидела неподалеку на расстеленной шкуре, обняв колени руками, и наслаждалась нашим странным утренним ритуалом. Сердце привычно подхватывало медленный ритм, убыстряясь вслед за его движениями.

Вот уже которое утро я танцевала вместе с Тахиром, мысленно, невесомо, дыша синхронно вместе с ним. Шаг за шагом, движение за движением. Насыщалась первородной звериной силой, бегущей по черным венам воина, и уходила, не оглядываясь. Без слов.

Тахир – сосредоточенный, собранный – смуглой тенью скользил по чистому снегу, и, как обычно, делал вид, что не замечает меня. А я отслеживала каждую линию утреннего танца и вспоминала вчерашний вечер.

Меня нашел Эйдан.

Он шел по дорожке к дому в медлительных северных сумерках, когда я выскочила на крыльцо с Бесом.

Эйдан, похоже, не ожидал меня увидеть и ошарашено замер. Я неловко улыбнулась ему и заправила упрямую прядь волос за ухо. Ледяной ветер ласково кусал меня за голые руки.

– Он в бешенстве, – наконец выдохнул Эйдан, подходя ближе.

– Потому что я перестала быть его секс-игрушкой?

Слова вырвались прежде, чем я успела подумать. Кажется, Тахир дурно на меня влиял.

Эйдан осекся и смутился:

– Джан не такой… Он бы не стал… Ты не понимаешь: страна в кризисе, наследника нет. Он борется за процветание страны и за мир. И он просто идет к своей цели. У него на самом деле нет времени на вот это все.

Его слова вызвали лишь жгучую досаду.

– Он послал тебя?

– Нет. Джантар уверен, что ты ушла на юг.

Я пожала плечами.

Сзади хлопнула дверь. Вышел Тахир и встал рядом со мной. Никаких дружеских похлопываний по плечу и пожатий за предплечья с Эйданом. Осознание, что все изменилось из-за меня, больно царапнуло внутри.

– Останешься на ужин? – спросил Тахир у Эйдана и подхватил мою ладонь.

В глазах гостя мелькнуло неприкрытое осуждение. Его право.

– Нет. Мне пора возвращаться, – сухо ответил Эйдан и перевел взгляд на меня. – Я рад, что ты жива.

– Николь будет жива, пока никто не знает, что она здесь, – медленно проговорил Тахир, не скрывая угрожающих ноток в голосе. Я растерянно обернулась.

– Что ты знаешь? – мрачно, и как-то подобравшись, спросил Эйдан.

– По ее следу в день побега были пущены наемники.

– Может, просто искали ее?

– От них за версту несло жреческим душком.

Тахир крепко держал меня за плечи, и лишь благодаря этому я оставалась на ногах. Не верить ему было глупо: уж кто-кто, а Тахир способен отличить обычных ищеек от наемных убийц. И я не рискну спросить, что стало с ними после встречи с Ирдасом.

Нахмуренный Эйдан что-то сосредоточенно обдумывал.

– Эйд, если ты расскажешь, что она здесь, ты только навредишь. И ему, и ей.

– Он наш друг, – зло процедил гость. – Так значит, слухи о том, что видели голубоглазую девушку с ирлисом на юге – твоих рук дело?

Тахир ничего не ответил. Эйдан понимающе кивнул, словно собственным мыслям, и перевел взгляд на меня. Мне ничего не оставалось, как прошептать:

– Пожалуйста.

Сгорбившийся Эйдан стоял на пороге нашего дома и мрачно смотрел куда-то мне за плечо. Мне нечего было больше добавить. Наверное, где-то в глубине души я ждала мужчину, который был моим, пока не оставил часть себя в лабиринтах Белых земель. Ту часть, которая принадлежала мне. Своим приездом Эйдан окончательно разорвал связь между мной и Джантаром. Я свободна, хотя и не сильно рада, словно порвалась какая-то очень важная струна.

– Ты не вернешься? – не выдержал Эйдан.

Я отрицательно мотнула головой и произнесла с нажимом:

– Здесь мое место.

– Ты изменилась.

Даже боюсь думать, что ломалось у него внутри, когда он произносил прощальную фразу:

– Если… Если он вдруг спросит, не встречал ли я тут тебя… Я отвечу, что ЕГО Николь тут нет.

Он кивнул отрывисто нам обоим и ушел.

Я так погрузилась в воспоминания о вчерашнем приезде Эйдана, что не заметила, как Тахир закончил свои упражнения. Очнулась, когда он сел передо мной на корточки и дотронулся рукой до плеча.

– О чем ты думаешь?

– Мэйли говорит, будут морозы, – ответила я.

Тахир кивнул, будто поверил, что я действительно думала о морозах.

– Собирайся, мы с тобой идем в горы.

– У меня много дел…

Я поднялась со своего места, подхватила шкуру и отряхнула от снега. Ехать куда-либо решительно не хотелось. Тахир выхватил у меня из рук тяжелую подстилку:

– Когда ты стала такой скучной и занудной? Одевайся теплее, идти далеко.

Глава 15

Вокруг царило глубокое чарующее безмолвие. Лишь безразлично скрипел снег под ногами, обутыми в местные короткие лыжи. Дыхание застывало в воздухе и сверкающими кристаллами оседало на опушке капюшона. Редкие деревья притворялись мертвыми, словно надеялись, что жестокий мороз не схватит беспомощные ветки ледяными пальцами и не переломает в дурном азарте.

Я представляла, будто по горам бродит северный тролль в волчьей шапке и бросается с морозными объятиями на все, что шевелится. Не любит король снегов стремительное движение. Сковывает реки, укладывает зверей спать, срывает с деревьев непослушные трепетные листья и замораживает бегущий под шершавой корой сок. И колючим ветром все шепчет:

– Тсс-с… Спи…

И даже солнце пугается северного тролля и с каждым днем все реже выбрасывает слабые лучи из-за горизонта. А то и вовсе подчиняется королю снега, забирается под пуховые небесные одеяла на долгие дни и спит, позволяя миру утопать в обманчиво-нежном прикосновении снегопада.

Но сегодня нам повезло: солнце уверенно сидело на ярком небе и ласково перебирало россыпи драгоценностей на снежном покрывале гор.

Я шла вслед за Тахиром, тщательно шевеля руками и ногами, будто и правда верила, что стоит мне остановиться, как северный тролль с особой яростью обрушится на меня и заморозит до колкой хрупкости.

Улыбнулась своим мыслям и смахнула налипшие льдинки с капюшона. Бес беззаботно скакал рядом, взрыхляя лапами снежный пласт.

– Нам далеко еще? – спросила я, изнемогая от гуляющего по телу жара под теплым меховым пальто.

Стянула варежку и зачерпнула немного снега. Хотелось совершенно по-детски откусить от хрустящего «пирожка», так соблазнительно блестевшего крохотными звездами.

– Немного осталось, – ответил мне Тахир и помог перебраться через поваленное корявое дерево.

Оглянулась на покорно лежащий ствол, прикрытый снежным одеялом, и явственно услышала шершавый голос севера:

– Тсс-с… Спи…

Выпитый на привале теплый клюквенный кисель давно прекратил свое чудесное действие, и я ощущала себя изрядно голодной. Сладкий напиток с одуряющим запахом в дорогу приготовила Йоши, мать Юлдус. Как только детки покинули свои постели и начали носиться по разрешенной части дома, так она сразу будто очнулась. И теперь отвечала за травы, специи, пироги и напитки. Сколько раз она пыталась меня втянуть в готовку… но у меня словно отрезало. Йоши качала укоризненно головой и бесконечно отпаивала меня травяными чаями. Забавный у нее способ благодарить.

От Йоши я узнала, что в этом мире редкий мужчина ограничивается одной женой. Практически у каждого есть вторая и даже третья женщина. Дервины берут себе наложниц, потому что редкая женщина выдерживает силу черной крови. Нехотя пришлось признать, что я ничего не замечала, похоже, из-за своего происхождения. Видимо, сьяринты изначально задумывались выносливыми в этом плане.

А на севере смерть жестокая и непредсказуемая, на охоте ли сгубит, или обвалом заберет, а то и на шахте камнями укроет. В этих краях не принято было бросать женщин с детьми, лишившихся кормильца. Всегда находились мужчины, которые считали себя достаточно сильными, чтобы взять к себе вдову и воспитать всех детей как своих.

Йоши отказалась идти к чужому мужчине, потому что носила под сердцем дитя погибшего мужа. Ей с самого начала помогали, но долго ли хватит людей на подобную доброту, когда своих забот хватает? Йоши не сердилась на судьбу, просто в какой-то момент вдруг не стало сил. Исчезло желание жить. И даже болезнь детей не могла выдернуть ее из оцепенения.

– И тогда появились вы, госпожа, – закончила она со слезами на глазах и снова подлила мне своего травяного чая.

Я любила проводить время в нашем случайном детском садике. Женщины, объединенные схожей судьбой, словно опирались друг на друга и практически сами организовали свою жизнь. Одна присматривала за детьми, а другие наводили в доме тот самый неуловимый уют, на который у меня просто не хватало умений. Шили, ткали, плели и вышивали. Мне льстило, что они при этом спрашивали мое мнение, хотя, если честно, они и без меня обладали прекрасным пониманием, что такое уют и тепло дома.

Двух старших мальчишек Тахир отвез к охотникам на зимнюю стоянку. А долговязого и медлительного Коджи он пристроил следить за библиотекой. Ирдас в известной язвительной манере бросил, что в теле мальчика живет изнеженная девица, и ни один лук не подчинится его рукам. А вот книги, которые постепенно перевозили из нижнего замка да из столицы по заказу Тахира, у задумчивого Коджи действительно оказались под бережным присмотром.

Я переставляла ноги вслед за Тахиром и мысленно восхищалась тем, как старый заброшенный дом вдруг наполнился такой многогранной жизнью.

И я все никак не могла насытиться домашним теплом огромной семьи, оттого и не хотела покидать дом, пока Тахир не рассказал о цели похода.

Я вздрогнула от предвкушения и улыбнулась: впереди меня тоже ожидало много любопытного. Тахир объяснил, что идет проверять северных смотрителей, живущих уединенно в глубине гор. Что-то мягкое мелькало в лице Ирдаса, когда он рассказывал о главном смотрителе Касагиру, который раньше был охотником и наставником Тахира. А еще, по его словам, у смотрителя был приручен ирбис без традиционной ломки. С певучей кличкой Ния. И связь у нее с хозяином была крепче и лучше, чем обычно бывает. Совсем как у нас с Бесенком.

На коротком привале, пока я наслаждалась видами с высоты и тягучим сладким напитком, пахнущим ранней осенью, Тахир рассказывал мне о своих планах потихоньку приучать Беса к лесу. А по весне – к охоте. Скоро охотники переедут на зимнюю стоянку, она ближе. А значит, можно будет познакомить его с местной стаей ирбисов. Но лучше, конечно, чтобы Ния приняла Беса. Она настоящая, не испорченная ритуалом приручения кошка северных гор.

Тахир говорил скупо, отрывисто, передергивая плечами. А после и вовсе задумчиво замолчал. Сухой снег легонько вился у наших ног. Я сидела, обняв руками колени, и смотрела с высоты на долину, в которой находилась Наймиха; на горы, такие мощные в своем разнообразии, раскинувшиеся до горизонта; на белое небо без единого облачка…

– Мне здесь очень хорошо, – прошептала я совершенно искренне вместо ответа на вопрос, повисший в тишине между нами.

А что я еще могла сказать? Остро ощущала, что здесь мое место, но верить, будто жизнь может быть такой вечно, было бы безрассудным. Поэтому я просто живу, а там посмотрим.

Тахир кивнул и потрепал свободной рукой Беса.

Мы шли невидимыми тропами под низко висящим небом по пологому склону горы, одетой в изумрудную юбку из вечнозеленых елей.

– Вон там. – Тахир кивнул вправо, указывая рукой на просвет между плотными рядами пушистых красавиц. В естественной ложбине на толстых сваях стоял дом с высокой крышей.

Когда мы стали подходить ближе, открылась дверь и на снег спрыгнула огромная седая кошка. На крыльцо вслед за ней вышел старик.

Несколько секунд огромное животное рассматривало нас, а потом лениво двинулось навстречу. Широкие лапы с толстыми подушками мягко ступали по снегу.

Бес, до этого скакавший беззаботно, при виде огромной кошки пришел в беспомощное возмущение. Рычал, оседал на задние лапы, ощетинившись, показывал зубы.

– Ния, свои, – кашлянул старик и приветственно махнул нам рукой.

Кошка мягко водила носом по воздуху, принюхиваясь, и свысока поглядывала на встопорщенного Бесенка. Потом одним плавным движением перетекла к нему и лапой шлепнула по холке. Бес взвизгнул, скорее, от обиды, чем от боли, и попробовал вцепиться в Нию. Но та за доли секунды скрутила детеныша, зажала передними лапами и принялась как ни в чем не бывало вылизывать ему макушку. Бес ошарашено шипел и пытался вырваться, а потом затих и лишь косился на меня обескуражено, словно спрашивая: «А что, собственно, происходит?»

Я рассмеялась и ласково крикнула, шутливо разводя руками:

– Наслаждайся, малыш, я так делать не умею.

После моего разрешения детеныш окончательно притих и закрыл глаза, смиряясь с неизбежной лаской старой Нии. Я хозяйка Беса, его стая, его альфа. Я любила малыша, тискала, пока тот не сбегал с раздраженным фырчаньем, учила беспрекословно слушаться моего внутреннего голоса. Под руководством Шохана пыталась стать правильной хозяйкой своему нечаянному чуду. И все же существовали вещи, которые я бы никогда не смогла восполнить.

Разомлевший Бес раскинул лапы, сдаваясь, и позволил старой кошке делать с собой все, что вздумается. Ния от ласкового выглаживания языком перешла к активным действиям: катала детеныша по снегу, мяла, покусывала и топтала. Мне даже завидно стало – Бес от удовольствия высунул язык и сыто жмурился. Куда нашим слабым пальцам по сравнению с тяжелыми лапами Нии – та инстинктивно давала малышу нужное ему телесное давление. Чувственное пеленание в силу и заботу. Раскатывала Ния его, будто пекарь тесто, любовно проминала, выглаживала, когтями нежно прочесывала.

В носу неуместно защипало, я стремительно отвернулась и напоролась на внимательный прищуренный взгляд Тахира.

– Пойдем. – Мужчина обнял меня за плечи и потянул к дому, от которого ощутимо несло томящимися листьями березы.

– Неужто сам Хилый в гости наведался, – шутливо хлопнул себя по бедру старик и одобрительно цокнул.

– Хилый? – переспросила я и, не сдержавшись, хихикнула.

– Я очень долго был тощим, – по-доброму усмехнулся Тахир.

– Да и сейчас сало все никак не нарастет, так и останешься без бабы, – поддел его старик и подмигнул мне. – Им подавай…

– Позволь представить Николь Одар, мою экономку, – перебил смотрителя Тахир.

Я вежливо склонилась под удивленным взглядом старика. Это часть моей защиты. После приезда Эйдана на меня накатила паника, и я потребовала у Тахира рассказать все, что он знал. Увы, ничего особо нового я не услышала. После недолгих размышлений попросила его представлять меня экономкой. Хотя заметила, что Тахир периодически сбивается с нашей легенды и оговаривается, называя меня хозяйкой дома. Не скрою, у меня ни разу не возникло желания его поправить, ведь от подобных слов по сердцу разливалось странное тепло.

Старик не то от удивления, не то от смеха закашлялся, и мне отчетливо послышалось спрятанное в мокрых лающих звуках: «Дурень».

– Чаем напои вначале, а уж потом мудростью своей потчуй, а то больно кислая…

– Николь, это Касагиру.

Старик хрипло рассмеялся и провел нас в дом.

Тахир уселся в кресло, а Касагиру начал хозяйничать у круглой печки, гремя чайником и чашками.

Я же ходила вдоль стен, увешанных странными приборами, вдоль столов, заставленными необычными механизмами, похожими на часы. Видимо, это все связано с таинственной работой смотрителя севера.

А у мужчин шел свой немногосложный разговор. Видно было, что они понимают друг друга с полуслова. Речь шла о вырубке на восточном склоне Джисьи, о ветре, о надвигающемся циклоне, о передвижении стад к местам зимовки. О надежде, что травы, посеянные нынче на горных склонах, ранней весной проснутся в полную мощь. О будущих снегопадах и о горах, своенравных и могучих… И тут я замерла, удивленная непривычным мне словосочетанием, и вслушалась:

– Джисья давно не вздыхала, не к добру…

– Еще месяц назад запустил работы по укреплению восточной шахты, – в ответ кивал Тахир.

– Правый склон Джосьи частенько стал разминаться и плакать…

– Слышал, потому аквариловую выработку на всякий случай закрыл…

И все в таком духе, будто вокруг не горы, а спящие каменные боги. Сестры Джисья и Джосья, и чуть далее отец их, могучий Джонкон. То ворочаются горы и вздыхают, то всхрапывают и кашляют, а иногда ворчливо отряхиваются от тяжелых пластов снега.

Я стояла наверняка с глуповатой улыбкой. Как же во мне отзывалось вот такое отношение к природе – словно к живой, своенравной и по-своему доброй.

– А где Лито? – спросил Тахир, когда мужчины обсудили все новости.

– Скоро придет, в лес вышел прогуляться, ноги размять.

Старик неловко поставил дымящиеся чашки на стол, уселся на трехногий табурет и задумчиво погладил замасленный край стола.

Тахир сощурился, а потом медленно кивнул головой и поднялся открыть дверь на скребущиеся звуки наших зверей.

В дом ввалились дымящийся Бес и довольная Ния. Она носом подтолкнула малыша к шкуре у печки. Тот, пьяно шатаясь, проковылял до теплого места и без сил свалился, сверкая распахнутой от удовольствия пастью. Зевнул и тут же уснул, неаккуратно разбросав толстые лапы. До меня долетело его состояние полного безбрежного счастья. Ния для порядка еще раз лизнула Беса, а потом подошла к Касагиру и положила голову тому на колени.

– Молодец, девочка, все правильно сделала, – пробормотал старик и погладил Нию между ушей.

Я с любопытством поглядывала на них, догадываясь, что большая часть общения идет без слов. Похоже, старик с самого начала попросил Нию принять Беса и позаботиться о нем.

Судя по повисшему между мужчинами напряжению, вопрос про Лито нес особый смысл, который мне был неизвестен, но я тактично молчала.

– На следующей неделе Нию сможешь дать? – прервал затянувшееся молчание Тахир.

Касагиру понятливо крякнул и кивнул:

– Мелочь будешь наставлять? Она только рада будет, я-то уже давно не могу лук натянуть. – Он был явно рад смене темы беседы, и даже оживился. – Погоняй мою девочку, пусть свои старые кости растрясет.

Касагиру поднялся с табуретки, кряхтя, подошел к печке. Намотал на руки полотенца и вытащил котелок – комната сразу заполнилась ароматами запеченной картошки с луком.

Мы долго просидели у смотрителя севера. Касагиру рассказывал истории, которые заставляли меня смеяться. Бес спал у печки без задних ног. Тахир то присоединялся к беседе, то мрачно смотрел в окно. Когда отяжелевшее солнце залило через окно комнату желтыми лучами, он резко встал и сказал:

– Нам пора.

***

Николь кидала снежки в Беса, а тот пытался не то увернуться, не то цапнуть летящие снаряды. Невообразимым женским чутьем она поняла, что мужчинам нужно поговорить наедине, быстро распрощалась и убежала вперед.

Ее тонкая фигура в сиянии низких солнечных лучей на фоне крутой черной скалы манила какой-то первородной силой. Рядом с ней Тахир казался себе пробудившимся ото сна. Улыбка Николь сверкала, щеки горели от быстрых движений. А ее голубые глаза на исхудавшем лице отражали все, что он так любил: чистое горное небо и сияющие вершины.

– Нэнка?

Тахир кивнул. Он впервые смог провести с Николь целый день и, как ему казалось, нашел ту ниточку, за которую нужно потянуть, чтобы помочь закупоренной силе вернуться в ее тонкие ладони. А еще сегодня ему впервые захотелось не просто оберегать ее, давая защищенное пространство… а присвоить себе. Впервые нестерпимо захотелось поцеловать ее, жадно, неистово, выплескивая копившееся неделями желание.

– Так, где все-таки Лито? Отвечай, – в голосе Тахира зазвучал металл.

– Силки ушел проверить, – виновато отвел глаза Касагиру, попытался вздохнуть и раскашлялся.

Тахир гневно сжал кулаки. Значит, вот почему сигналы от смотрителей стали идти так неаккуратно. Вместо двух здоровых мужчин здесь оказались болеющий старик да парень, больше думающий об охоте, чем о безопасности края.

– Я сам его отпустил, у него в долине родным туго живется, – съежился старик, – я ведь справляюсь…

– Нет, – жестко отрезал Ирдас.

Смотрители севера. Как легко в суете рутины и тишины будней забыть о важности этой работы. В небольшом доме, стоящем в особом месте, сосредоточилась веками наработанная магия. В руки смотрителей стекалась информация о горах, с их сложным характером, о погоде, с ее переменчивостью, о странностях в поведении животных, словом все то, что помогало уберегать людей от грядущих катастроф. Тихая незаметная работа, полная монотонной скучной рутины. Собранные древними магами приборы умели слышать незаметные глазу движения гор, улавливать смещения потоков воздуха, предугадывать приход циклонов, сход лавин, да и многое другое. И задача смотрителей – предупреждать те или иные селения об угрозах. Сколько раз маленький кристалл, вибрирующий тревожным красным светом, спасал жизни людям в рудниках или на вырубках под крутыми склонами. Скучная работа, мало кому подходящая, и все же очень важная для выживания на севере.

Потому называли Касагиру и Лито смотрителями. Люди доверяли им свои жизни, а те их подвели, сдавшись скуке и рутине.

– Замену найду в ближайшую неделю. А до этого чтоб из смотровой оба ни ногой, иначе …

В горле Тахира рокотал едва сдерживаемый зверь. Как хозяин края он был вправе казнить их обоих на месте.

Глава 16

– Помнишь, ты должна мне желание? – проговорил мне в ухо подкравшийся Тахир. От неожиданности я невольно поежилась.

Нашел время и место! Раздраженно вздохнула и кивнула. Все пальцы были в чернилах – я пыталась внести в домовые книги последние данные.

– Я так понимаю, ты, наконец, придумал? – ехидно поинтересовалась, оттирая тряпкой синие пятна.

– Да-да, – чересчур довольным голосом ответил Тахир.

Во мне шевельнулся легкий интерес. Может, раньше я бы решила, что он потребует поцелуй, или… хм… более значительные ласки. Но теперь кто знает, что за мысли могли бродить в его голове. За те несколько месяцев, что мы прожили бок о бок, я поняла, что в Ирдас совсем не тот, за кого любит себя выдавать.

Тахир без слов вытащил у меня из рук тряпицу, взял за ладонь и потянул, вынуждая выбраться из кресла. Я больше не была перепуганной девочкой, но все же сердце сбилось с привычного ритма от самодовольного взгляда мужчины. И позабытое чувство бессилия снова прилило к щекам непрошеным жаром. Дежавю.

Тонкие руны, вышитые красной ниткой по вороту его рубахи, дыхание, скользившее по щеке.

– Я хочу, чтобы ты…

Он дразнился, напоминая мне о Николь-у-которой-ничего-нет, а я невольно замерла в надежде, что Тахир не… разочарует. В последние дни невольно вспоминала, что должна ему желание, и мне искренне хотелось, чтобы он загадал что-то стоящее, что-то особенное.

– …в течение получаса делала все, что прикажу.

От его слов жаркая кровь, пульсирующая под кожей, схлынула, оставляя после себя неуютный холод. С одной стороны, понимала – Тахир не обидит, но терять власть над собой было до тошноты неуютно.

– Ладно, давай покончим с этим, – буркнула я, отталкивая его ладонью.

– Скорее, давай начнем.

От предвкушения в его голосе я вздрогнула.

– Все, что я попрошу, – напомнил Тахир и потянул меня из кабинета прочь.

– Да поняла я.

– Пообещай.

Я невольно закатила глаза.

– Ты трусишь?

Признаваться в том, что сердце стучало быстрее обычного от легкой волны испуга, я не хотела.

Тахир вел меня за руку по дому. Коридоры, лестницы, наше с ним крыло, дверь в его спальню. В едва освещенной комнате было жарко от хорошо прогретого камина.

– Раздевайся.

Во мне шевельнулось разочарование. Постаралась вложить максимум презрения во взгляд и начала медленно стягивать слои одежды. В душе поднималась злость, и я даже наслаждалась ею. Демонстративно отшвыривала очередную деталь наряда к его ногам, не отводя взгляд.

Тахир, вот дьявол, был весьма доволен.

В тот момент, когда я решила, что достаточно, и пора этот спектакль закруглять, Ирдас остановил меня. Я стояла перед ним, злая, в одной нижней юбке и тонкой сорочке на бретельках и, к стыду своему, ощущала, как заострилась от холодного воздуха грудь.

Он подошел к креслу у камина и приглашающе поманил к себе рукой.

«Трусишь?» – насмешливо спрашивали его глаза.

«Трушу», – мысленно ответила я и выполнила очередной его приказ. Слишком хорошо знала Тахира – он бы не стал затевать игру ради простого секса. Не из той породы. Тут что-то иное, что-то… важное.

Я подошла к нему и замерла, остро ощущая ногами нарочно расстеленную шкуру у огня. Тахир, не спуская с меня внимательного серьезного взгляда, заправил упрямую прядь моих волос за ухо, скользнул ладонью по шее, потом по рукам, подхватил ладонь и сжал.

– Я хочу связать тебе руки.

У меня сбилось дыхание. Похоже, он хотел добиться моей полной беспомощности. Но зачем? Я подняла на него глаза. И словно впервые увидела. Передо мной был не ехидный Тахир, плюющийся ядом, а воин, с которым я дышала по утрам. Мужчина, с которого начинались мои дни.

– Не бойся, это всего лишь я, – сказал он без всякой усмешки.

– Ладно, – прошептала, осознавая, насколько привычка доверять ему въелась под кожу.

Я завела руки за спину и позволила себя связать. От скольжения шершавой веревки по запястьям желудок нервно сжался. Вдруг поняла, мне уже не покинуть этот странный спектакль, не вырваться, не потому что скована, а потому что повязана с этой точкой в своей истории чем-то более сильным, чем я сама и мои страхи.

Тахир обнял меня за плечи – не интимно, скорее, бережно – и слегка надавил:

– Садись на колени, так будет удобнее.

Со связанными руками из такой позы сложно будет куда-либо сбежать. А мне и не хотелось. С его поддержкой я устроилась у кресла на расстеленной шкуре.

– И последнее, – он усмехнулся, – ты слишком много думаешь.

Тахир зашел мне за спину, и мои глаза накрыла мягкая повязка. Даже дернуться не успела, как он стиснул плечи руками, прерывая мою возможную попытку побега. Кожа покрылась мурашками от страха. Странного, томительного, колдовского. Когда ты глядишь на что-то ужасное и с неконтролируемым восторгом, будто очарованная, идешь навстречу.

– Трусиха, – засмеялся он в мои волосы, – я всего лишь тебя накормлю.

– Я умею есть сама, – прошептала осипшим от собственной уязвимости голосом.

– Нет, Николь, – шептал мне в ухо Тахир и заплетал волосы в косу, – ты боишься есть, а если Мэйли умудряется усадить тебя за стол – глотаешь, словно загнанная лошадь, и ускользаешь, оставляя на тарелке большую часть порции. Твоя кожа стала почти прозрачной…

«Неправда!» – хотела вскрикнуть я, но промолчала. Не хотелось врать в такой хрупкий в своей нереальности момент.

Мой слух обострился. Я слышала, как Тахир прошел по комнате, как что-то стукнуло неподалеку, звякнула посуда и заскрипело кресло. Теплый нагретый воздух шевелился вслед за звуками и вибрировал на коже, ставшей странно чувствительной.

Тахир не торопился, вскоре и вовсе затих, а я сидела перед ним, связанная, оглушенная, лишенная информации. В темноте. Волны мурашек гуляли по телу, сменяясь то мимолетным жаром, то колким холодом. Мне вдруг показалось, что еще чуть-чуть, и я закричу, лишь бы хоть чем-нибудь наполнить давящую пустоту.

И в этот момент я уловила новый запах, полный игривой свежести, а секунду спустя моих губ коснулся шершавый кусочек ананаса. Сочный, душистый, кисловато-сладкий. И все же просто кусочек ананаса. Так отчего же внутри что-то жалобно звякнуло?

По моей щеке скользнули прохладные пальцы Тахира, а вслед за касанием пришел запах – тяжелый, земляной, полный огня и животной силы. Миндаль. И снова внутри тяжело заворочалось что-то необъяснимое.

Воздух вокруг сгустился, а время исчезло. Тахир действительно просто меня кормил. Его заботливые пальцы, иногда скользящие по моим губам, вызывали странное покалывание по коже. И все же не перед ним я ощущала себя беспомощной, а перед обычными вкусами и запахами. Боги, это же всего лишь еда, почему же происходящего было оглушающе много?

В навязанной пустоте ощущений каждый вкус звучал во всю полноту своего природного богатства, с разбега доставая до самого сердца. Будил во мне что-то глубоко спрятанное, личное, сжигал до головокружения. Руки-ноги налились тяжестью, а низ живота непривычно тянуло.

Слишком интимно. Слишком реально. Ошеломленная, я тихо ахнула и зажмурилась под повязкой в бесполезной попытке сбежать от ощущений:

– Тахир…

Растопленный мед – тягучий, переполненный летним зноем.

Черника, одуряюще пахнущая бессонной ночью и звездами.

Виноград – терпкий, полный смеха детей.

Яблоко, кислое осенним небом и прощальными криками птиц.

Вишня, пьяная хрустальным дождем.

Кусочек льда, мой колючий север.

И шоколад, тающий на языке, прекрасный, как любовь…

От каждого лакомства мое тело омывалось новой волной ощущений, уносящей прочь рациональные мысли. Словно весь мир обрушился на меня со всеми запахами и вкусами, прокатился по скованной душе годовым колесом, вминая в собственное пространство и заставляя ощущать себя нестерпимо живой. Сердце билось как сумасшедшее, будто надеялось сбежать.

В ответ на каждый новый яркий вкус изнутри все сильнее ударяла скованная сила.

Я была не в силах вымолвить ни слова. В том, что ничего не контролировала, была особая пытка. Тахир по своему разумению чередовал вкусы, каждый из которых растворялся во мне, наполняя и выворачивая наизнанку.

– Тахир… – снова умоляюще произнесла я. Балансировала на краю пропасти, парила и тонула одновременно от накапливающихся ощущений. Я не хотела выпускать силу, так неистово бьющуюся в каменной башне внутри меня. Ведь вслед за ней придет боль.

– Николь…

Я невольно подалась вперед, упиваясь его низким голосом. Тахир обхватил ладонями мое лицо, перемазанное в соке, и тихо проговорил:

– Боль существует, чтобы мы что-то поняли, а ты заперла ее в клетку, будто провинившегося зверя. Пора отпустить…

От его простых слов запертая сила оглушительно вспыхнула, вырвалась и хлынула по пересохшим венам, даря почти болезненное наслаждение. Я испугалась и дернулась. Вначале пыталась привычно отгородиться от нее, а потом сдалась. Вслед за силой поднялась тяжелая боль, и меня затрясло.

– Шш-ш… – Тахир поцеловал меня в виски, успокаивая, давая так нужное мне сейчас человеческое тепло, а я почувствовала, как слезы градом покатились по моим щекам.

– Пей.

Я с жадностью припала к бокалу, глотая соленое вино.

Невероятное осознание пронзило меня всю до кончиков пальцев. Тахир нашел способ раздеть меня до самой сердцевины и разрушить башню, в которой я когда-то заперла саму себя. Боясь боли, я отказалась от самого ценного, что было у меня… от силы… которую я не понимала, источник которой не знала и владеть которой не умела. Особая магия была всегда со мной рука об руку с ощущениями, эмоциями… с любовью! А я отказалась от нее, испугавшись.

Отказ от чувств в итоге убивал меня.

Высвобожденные чувства накатывали снова и снова. Тахир сидел рядом на коленях и бережно обнимал меня. Я всхлипывала и почти задыхалась.

– Ты молодец, – прошептал Тахир, в его голосе слышалось счастье, гордость… и знакомая мне тоска. Он собрал меня из мертвых осколков, возродил из холодной земли, не боясь… и не надеясь.

Тахир коснулся мягким поцелуем моего рта, снял маску, развязал веревки.

И ушел.

Я продолжала сидеть, не в силах пошевелиться. Обнимала себя руками, а по моим щекам струились слезы. Не понимала, что делать дальше.

– Девочка моя, плачь… – раздался голос Мэйли. Она укрыла мои плечи теплым пледом и нежно погладила по голове.

– Вот теперь все будет хорошо, – приговаривала она, – все будет хорошо…

Иначе быть не могло, и в тишине, наполненной моими сдерживаемыми рыданиями, зазвучала та самая песня про птичку, которую я так не любила.

Мэйли отвела меня в явно заранее приготовленную ванну на травах. Я позволила себя раздеть и с ее помощью уселась в горячую воду, полную пузырьков. Тело, распахнутое ощущениям, с благодарностью растворилось в живительном ласковом жаре.

Мэйли напевала и растирала меня щеткой с длинным ворсом. По телу поднималось невероятное пламя, выходящее наружу горючими слезами. И, кажется, я оплакивала не только недавние горести, но и все, что принесла с собой из прошлой жизни. А главное – собственную смерть, мысли о которой я столь старательно прятала на самом дне. А ведь страшно было, о, боги, как же страшно было умирать не умирая, сгорать не сгорая и плыть в темноте без надежды доплыть.

А теперь я отпускала свое прошлое. Целиком.

Я плавала в облаке пара, наполненном густым травяным запахом, и пила жгучий шоколад, сваренный руками Йоши. Знала это точно: не потому, что Мэйли сказала, а потому что от напитка веяло именно Йошиной любовью. Сейчас я не просто ощущала эмоции, переданные через кончики пальцев, а считывала хозяйку, щедро поделившуюся внутренним теплом.

А после лежала, ощущая себя слабой, переполненной удовольствием, свободной и испуганной. Что же теперь?

В ответ на мои мысли по телу прошлась пульсирующая волна силы, зазвучавшая так громко, что хотелось кричать от восторга.

***

Тахир сидел внизу у огромного камина. Еще секунда рядом с беззащитной и податливой Николь… и та бы оказалась в его постели. Вопреки всем клятвам и здравому смыслу.

Он сбежал, чтобы не забрать то, что защищать у Николь не было сил, и не разрушить то, что с таким трудом выстраивалось. Доверие.

До чего же потрясающе было наблюдать, как она, подчиняясь его желаниям, связанная и ослепленная, распускается навстречу ощущениям у камина в его комнате. Расцветает, открывается, словно нежный цветок после затяжной зимы. И в тот момент Тахир, переполненный нежностью, ощущал головокружительную связь с ее душой.

Глава 17

Непослушные мысли то переплетались, соединяясь в новые узоры, то рассыпались, теряя смысл. Необъяснимые желания, возбуждающе-странные, восхитительно нелепые, бродили во мне и пьянили так, что я, растерянная, распластанная, лежала в своей постели и даже не пыталась усмирить их лихорадочный танец. Цеплялась ладонями за простыни и наслаждалась восхитительным чувством, будто вся вселенная свысока смотрит на меня и нежно целует сквозь сумятицу моих мыслей прямо в чистый лоб. Бушующий поток необъяснимой силы покалывал в кончиках пальцев на руках и ногах, даря им восхитительное онемение.

Я никак не могла уснуть. Не после всего, что со мной произошло сегодня. И теперь словно боялась проснуться не такой, как раньше, проснуться новой, но не успеть прочувствовать разницу.

Поэтому, когда кто-то постучался и голосом Тахира проговорил: «Николь, это я», – сразу подскочила и распахнула дверь, будто только его и ждала.

Настороженный взгляд, хмурая складка между бровей. Он с минуту вглядывался в меня, будто искал что-то, а потом махнул головой в сторону лестницы и ушел, явно уверенный, что последую за ним.

Накинула шаль на плечи и побежала вдогонку.

Тахир привел меня в общий зал, где в темном углу жалась пожилая женщина с пугающе пустым лицом, перечерченным глубокими бороздами морщин. Рядом стояла Мэйли и крепко держала ее за узкие плечи, упреждая то ли побег, то ли падение в обморок.

Я не сразу увидела в руках женщины сверток.

Гостья при виде меня и Тахира заметно побледнела, а по ее щекам потекли горькие слезы. Дрожащими сухонькими ручками она развернула край свертка, и под теплыми слоями я увидела младенца. Крошечного, хрупкого, с прозрачной кожицей. Видимо, новорожденного. Женщина же, не сводя с меня темных от слез глаз, в напряженной тишине протянула мне сверток.

Я неуверенно оглянулась на Тахира, словно спрашивая: «Что она от меня хочет?»

– Просто подержи в руках, – уверенным голосом разбил он воцарившееся молчание и легонько толкнул меня в спину.

Я подошла вплотную к женщине с ребенком и как можно аккуратнее перехватила сверток, все еще не понимая, что от меня требуется. Из слоев пеленок выглядывало сморщенное лицо младенца.

Маленький, мой хорошенький, да ты же едва дышишь!

Не видя больше ничего вокруг, я села около камина, все еще излучающего тепло, и окончательно развернула малыша. Он даже звука не издал и глаз не открыл. Затаив дыхание, как можно бережнее подхватила младенца и прижала к груди.

Тахир тотчас укрыл пледом нас обоих и подставил мне под ноги скамейку, но я едва ли осознавала в тот момент происходящее вокруг. Все мое внимание сосредоточилось на маленькой искорке жизни внутри крошечного человечка. И сила, зудевшая до этого в пальцах, с радостью хлынула на зов хрупкого сердечка, обволакивая и согревая угасающую жизнь.

Я просто качала худенького и явно болезненного малыша в руках, гладила ладонью по голому животу, уговаривая не сдаваться, а он в ответ розовел прямо на глазах. Не могла удержаться от слез при виде настоящего чуда жизни. Кожица прозрачная, такой беззащитный, трогательный. Кто знает, сколько времени прошло, прежде чем малыш открыл глаза, шевельнулся, обхватил крошечными пальчиками мизинец моей ладони, лежащей у него на животе, зевнул и уснул. Хорошим, добрым сном.

А я сидела, приятно вымотанная, и мысленно разговаривала с младенцем:

«Твоя мама очень счастливая, слышишь? Ты не подводи ее. Дыши и набирайся сил. Просто живи…»

Держать его в руках было сродни подарку. «Не своих, так хоть чужих детей покачаю», – пришла вдруг неожиданная мысль.

– Где его мама? – прошептала я, осознав, что рядом прямо на полу сидит Тахир, прислонившись к креслу плечом. Под его ладонью дремал Бес. Ирдас вскинул голову, потер ладонью лоб и проговорил:

– В Наймихе оставили. Говорят, роды были сложные, но ничего страшного, ей отлежаться просто надо.

Он перевел взгляд на малыша:

– Как он?

Я невольно пожала плечами.

– Я же не врач.

– Нет, не врач…

На звук наших голосов тотчас в комнату вошли Мэйли и пожилая женщина, видимо, бабушка младенца. А в глазах такая сумасшедшая смесь тоски и надежды, что я невольно отвернула край пледа, чтобы показать розового сопящего малыша.

– Спасибо, госпожа, храни вас боги, – заголосила женщина и рухнула на колени, сжимая трясущиеся кулаки у груди. – Спасибо, что… –женщина запнулась, перевела перепуганный взгляд на Тахира, будто сказала что-то не то, и как-то совершенно скомкано закончила: – Что подержали моего внука.

Смутное ощущение, будто всем давно ясно что-то такое, о чем я только-только начала догадываться, оформилось в четкое подозрение.

Одно дело с добром еду готовить, но тут…

– Мэйли, устрой гостей у нас, нечего им по холоду бродить. И распорядись, чтобы мать малыша привезли.

Впихнула оторопевшей гостье уютно спящего малыша, усадила ту в кресло, схватила Тахира за руку и поволокла в кабинет.

Ну как можно было быть такой слепой? Все знали обо мне больше, чем я сама, а до меня дошло только сейчас. И передо мной стоял тот, кто мог ответить сразу на все вопросы.

– Что это было?

– Ты младенцев раньше не видела?

Я подошла к нему и с силой наступила на ногу. Тахир улыбнулся, зашипел и перехватил мою ладонь, летящую к его щеке. Скрутил и стиснул в своих руках.

Я едва справлялась с дыханием.

– Правду, Тахир! С каких пор ты перестал хлестать правдой по щекам, а?

– Ты джамалия, драгоценная Николь. Нет сомнений. Да только это приговор, – говорил он жестко, наотмашь, – ты враг империи.

Я вздрогнула, а он продолжил, чуть смягчив голос:

– Ни один житель моих краев в жизни не признается в том, что распознал в тебе джамалию. Все будут молчать. Тебя слишком любят и ценят. И точно знают, как уничтожали, стирали джамалий с лица земли.

– Я не понимаю… – растерянно проговорила я.

– Твоя сила под запретом.

Он вдруг прижал меня к себе и стиснул:

– Я за тебя боюсь. Ты нужна… нам.

Я растерянно слушала лихорадочное биение его сердца и собирала отрывочные мысли в кучу:

– Верина посылала меня в южную пустыню, к джамалиям.

– Джамалий нет. Этот культ выжжен начисто.

Я хотела насладиться открывшейся мне магией, вкусить все ее грани, познакомиться играючи, в удовольствие, а потом попробовать найти учителей. Вот она, жестокая реальность.

– И что же делать?

Услышала фырканье Тахира и тут же проворчала:

– Только посмей мне ответить «просто жить».

– У меня нет других ответов. Я пытался искать хоть какую-то информацию. Скупил прорву книг, дьявол знает каких. Ходил к старикам, спрашивал …

Тахир замолчал, гладя меня ладонями по спине.

– Николь, иди спать, ты едва на ногах стоишь. Мы попробуем разобраться, просто… – Он пожал плечами. – Возможно, ты и есть источник ответов.

– Так получается, я все же врач?

– Нет, не врач, – коротко рассмеялся Тахир и, обняв меня, повел к выходу из кабинета. – Врачи лечат тела. А джамалии – души.

Тахир был прав: я едва на ногах стояла. Стоило мне только добраться до постели, как сразу уснула.

Глава 18

Розовое солнце, за день вконец замерзшее на белесом небе, к вечеру махнуло напоследок стыдливыми алыми лучами и ухнуло за горизонт, затянутый плотной синеватой завесой облаков.

Я стояла на крыльце и не решалась сделать шаг. Теплый по северным меркам ветер, принесенный облаками, поддувал в спину и нетерпеливо вздымал юбки.

Сколько раз я сидела на этом крыльце с чашкой ароматного чая и впитывала вид на долину с Наймихой, а дух от широты и простора захватывало до сих пор. Гладила ладонями потемневшее дерево перил, смотрела на стремительно суровеющее небо и ни о чем не думала. Просто ждала звезд.

Тахир терпеливо сидел на ступеньках рядом.

Корзины с пирогами давно унесли вниз в общинный дом. До меня долетали веселые возгласы, крики и смех.

Идея внезапного праздника пришлась всем по нраву, хотя для гуляний не было особых причин. И все же я топталась на крыльце, хорошо осознавая: негласным поводом, сияющим в глазах всех встреченных мне жителей, была моя сила, вернувшаяся в их край.

И как бы ни любила я внутреннюю стихию, танцевавшую на кончиках пальцев – радость и благоговение жителей мне казалось несоразмерным.

Вот я и мяла в руках конец шарфа, да ждала звезд. Если Мэйли права, то впереди долгие дни пасмурного неба и частых снегопадов. А значит, звезд мне не видать долго.

Синяя пелена с горизонта, недавно поглотившая солнце, уверенно и спокойно наползала на темнеющее с другого конца небо, в котором замигали первые ночные искорки. Не знаю, есть ли в этом мире примета про падающую звезду, сработает ли желание? Но я обязательно загадаю. Пусть он будет счастлив. Не потому что скучала по нему, а потому что больше не ощущала болезненной связи с ним.

– Может, мы слишком привыкли к магии, а боги не простили нам равнодушия? – вдруг произнес Тахир. – Если судить по всему, что осталось после века магов, чудеса тогда были на каждом шагу. Магия уходит, а привычка к равнодушию сохранилась до сих пор. Особенно в столице.

Тахир поднялся со ступеней, подошел ко мне и встал сзади. Он уперся руками в перила по обе стороны от меня, заключая в неосязаемое кольцо. Его голос шевелил волосы на шее и проникал в самое сердце.

– Север – богатый и щедрый край, несмотря на свою суровость, вот только не прочь поживиться душевным теплом. – Он замолчал и потерся носом о мои волосы. – Лавины, лютые морозы, реки, вышедшие из разума, землетрясения, обвалы, обрушения шахт… Болезни, внезапные заморозки, убивающие урожай…

Я вздрогнула от списка бед, перечисляемого бесстрастным голосом.

– Древние маги каждой проблеме когда-то нашли решение. Именно тогда появилась система смотрителей севера. Много изобретений осталось из того века, да вот только ощущения чуда нет. – Тахир свел руки, по-настоящему меня обнимая. – Я только сейчас понял, насколько невероятно, что в игрушке для утех появилась такая, как ты…

Возможно, я слишком соскучилась по человеческому теплу: стоять в бережных объятиях Тахира было слишком хорошо.

– Когда человек попадает под лавину, у него есть минут пятнадцать, не больше, чтобы выбраться. Иначе снег под теплом дыхания стаивается в ледяную корку. И человек просто задыхается. Маги и на эту проблему нашли управу. Теперь каждый житель, идущий в опасную зону, надевает амулет, который насыщает искусственной жизнью кровь человека, если случается беда, и посылает сигнал о помощи.

Окончательно стемнело. Лежащая перед нами Наймиха сияла праздничными огнями. Красиво! До нас стали долетать обрывки веселых мелодий. А мы стояли с Тахиром на крыльце господского дома и смотрели сверху на начинающийся праздник.

– Холодная смерть – самая коварная. Начинается она зачастую не с отмороженного носа или кончиков пальцев, а проникает сразу в самое сердце. Человек, выживший после лавины, очень часто словно потихоньку замерзает изнутри. И нет лекарства от подобной беды. Не все справляются сами. Как ни выхаживают пострадавшего – он словно нежить. Живет, но без души, без огня.

Тахир вдруг развернул меня к себе лицом, словно хотел убедиться, что я слышу его и понимаю.

– Маги изобрели много способов собирать тело. Но души спасать умеют только джамалии. Поэтому на севере лучше других хранят память о нэнках. До последнего ведь берегли как могли.

Я прижалась к его груди лицом и расслабленно выдохнула. Кажется, я начала понимать важность своей силы.

– Почему джамалий… нас уничтожали?

– Вас обвинили в исчезновении магии и ослаблении крови дракона.

Сердце возмущенно дернулось внутри. Сама не знаю почему, но фраза показалась мне насквозь фальшивой.

Этим утром я открыла для себя тщательно избегаемое царство еды. Кухню и ее многочисленные кладовые. Во всем доме ощущала себя хозяйкой, а сюда дверь открыла, словно гостья.

Я уже не удивлялась внутреннему желанию готовить руками. Перетирать пальцами сушеные листья, салат ладонями собирать или нежно рыбу маслом смазывать.

Но с тестом все же был особый разговор. Долгий процесс замешивания, вдумчивое вдавливание эмоций в пластичный кусок массы, лишь тут творилась настоящая магия. Звонкое тесто радостно впитывало льющуюся из рук силу и бережно хранило в себе человеческое тепло, закрепленное в печи.

А ведь Старый Хин точно знал, кто я и что творю. Невольно улыбнулась.

Я вчера здорово перепугалась после слов Тахира, а утром мне пришла в голову прекрасная в своей простоте мысль: «Хорошо быть живой!» А вместе с ней появилась веселая досада на саму себя: как же я посмела об этом забыть!

– Доброе утро, госпожа, – сказала Мэйли, кланяясь и совершенно не выказывая удивления.

– Доброе, Мэйли, – ответила я, замерев в проходе.

– Печка давно вас дожидается, все пыхтит обиженно по ночам, – мягко улыбнулась мне старушка. На огромном выскобленном столе стоял мешок с мукой и пустая деревянная миска.

Эмоции во мне бурлили, лились рекой, жаждали переплестись в земное воплощение, я поклонилась доброй Мэйли и без слов приступила к готовке.

Я наслаждалась каждой секундой процесса и пробовала разные варианты теста. Без рецепта, на одной интуиции. Слушала свои ощущения и доверяла им. Из одного теста лепились булочки-розочки с сахарной глазурью. В другое просилась перетертая тыква, а после из раскатанного пласта я вырезала фигурки будущего печенья. Третье тесто, сдобренное дрожжами, больше всех нуждалось в бережном переминании и тепле, чтобы стать пирогами, начиненными яблоком и брусникой. Я непрерывно вливала всю доступную мне нежность и любовь.

Мне стал понятен их обычай угощать лепешками, испеченными собственными руками, избранного мужчину.

Очнулась лишь тогда, когда последняя партия пирогов отправилась в печь, а я, взмыленная и умиротворенная, перебирала руками кусочки очищенной и порезанной рыбы с солью.

Бес с крайне возмущенным видом лежал у дверей в кухню. Я запретила ему заходить, так малыш перевалил голову через порог и обиженно водил хвостом из стороны в сторону. Его умоляющие глаза следили за мной неотступно и с укором.

Я сжалилась, подошла к нему и протянула ладони, испачканные в соленом рыбьем соке. Бес начисто вылизал, а потом жирным языком коварно лизнул меня в нос. От неожиданности взвизгнула и упала на пятую точку.

– С вами все в порядке? – раздался обеспокоенный голос Мэйли, нарезавшей к рыбе лук кольцами.

– Теперь да! – ответила я и расхохоталась.

Промыла руки водой и принялась укладывать в деревянную кадку слоями просоленную рыбу с луком. В каждый пласт вминала пряности и растерянно оглядывала дальний стол, густо заставленный результатом моей стихийной готовки.

– Куда же столько теперь девать?

– Может, внизу праздник устроить? – тихо спросила Мэйли, а я, не раздумывая, согласилась. Вот и стояла сейчас на крыльце и вжималась в Тахира, испуганная тем, как же меня теперь много.

Отстранилась от мужчины и уверенно сказала:

– Я готова.

Не просто спускаться в селение, не просто участвовать в празднике, а впитывать всеми органами чувств Наймиху с ее жителями. Пусть и не весь северный край Тахира, но, похоже, лучшую его часть. Я готова услышать, прочувствовать как можно больше и позволить себе влиться в биение слаженной жизни, но не раствориться. Готова принять направленное на меня внимание. Знаю теперь, кто я.

Мы стали медленно спускаться по тропе вниз.

Тахир шел впереди привычной пружинистой походкой, которую я запомнила с Белых земель. Пожалуй, только походка и осталась от того вызывающе грубого воина с ядовитым языком.

Я мысленно улыбнулась – не там он искал ответы. Истинный мужчина, он скупал книжки, написанные учеными и историками, и спрашивал стариков, старейшин, смотрителей.

С самого утра Мэйли непривычно молчала, допуская лишь самые необходимые фразы. Кроме нее, никто на кухню больше не заходил. Она хитро поглядывала на меня да посмеивалась. Я наконец не выдержала и задала волнующий еще со вчерашнего вечера вопрос:

– Йоши и Тэруко ведь тоже нэнки?

– И да, и нет, – рассмеялась в ответ Мэйли с облегчением, что я сама подняла эту тему. – Они чуют магию, но использовать ее почти не могут. Им никогда не стать джамалиями, силенок на такое не хватит. Да и нэнками их никто не назовет. Травки лечебные варить да зубы больные заговаривать – вот и все.

– А я нэнка или джамалия? – вопрос вырвался прежде, чем я сама осознала его.

– Не знаю, милая, не знаю.

Мне нравилось, что в разговоре Мэйли перескакивала с чопорного «госпожа» на более уютные слова. Подозреваю, что Тахир выбрал Наймиху именно из-за этой стертой границы между господами и всеми остальными жителями.

– У нас существует поверье, что сила нэнки спрятана внутри дракона, и будущая джамалия должна трижды срубить ему голову, прежде чем сможет добраться до его сердца и получить свою силу обратно.

– Трехглавый дракон, – прошептала я, пораженная до глубины души.

– Можно и так сказать, – смешно покачала седой головой Мэйли и принялась тереть лимон на терке. Мы как раз с ней начали делать рыбу.

– Первая голова – принятие себя и любовь к себе. Вторая голова – познание мира и любовь к другим. Третья голова – желание защищать то, что дорого.

От ее слов я так и застыла с занесенным над куском рыбы ножом.

– И только в таком порядке, – продолжала рассказывать Мэйли, – нельзя брать меч, пока не научился ценить жизнь. Неправильной будет любовь к другому, если не научился любить себя.

Я слушала ее и заново переосмысливала свою недолгую жизнь в этом мире.

Какой же непередаваемый восторг – быть своей на простом искреннем празднике! Танцы, после которых гудели ноги, песни, от которых расцветала душа. Мне казалось, что радость, исходящая из моего сердца, искрила в воздухе вместе с чистой любовью ко всему миру, что умел обнимать.

Я рассмеялась. Тахир, сидевший рядом и щелкающий пальцами в такт музыке, удивленно взглянул на меня.

– Ты чего?

– Мне Рималь рассказывал, что когда-то был культ, где после службы раздавали булочки. Так вот же оно!

– Ну да, – усмехнулся в ответ Тахир.

Я сидела и смотрела на свои руки. Обычные, с мозолями. Мизинец левой руки был слегка кривоват, ногти неровно обрезаны, на запястьях виднелись следы царапин после игр с Бесом. Тахир прав, в моих руках не магия исцеления, а магия любви и надежды. Тепло, идущее из моих рук, могло дать людям ту каплю силы, которой порой не хватало для последней битвы за собственную жизнь.

В моих руках – утерянный культ, а я умею лишь готовить…

– Но у меня нет знаний!

– Ты уверена?

Я снова посмотрела на руки, безучастно ломающие лепешку, и пожала плечами. Сама уже не понимала, что знаю.

Глава 19

После праздника во мне бурлила сила и требовала выхода, я металась по своей комнате под укоризненным взглядом Беса и не знала, куда себя деть. Печь не хотелось совершенно.

«– Но у меня нет знаний!

– Ты уверена?»

Слова свербили меня изнутри, гоняя из одного угла комнаты в другой. На меня набрасывались странные образы, нелепые желания. И вдруг я поняла, что единственный выход – отпустить себя.

***

Николь пришла к нему ночью. Она в своей белой сорочке, доходящей до колен, словно светилась от сияния свечей, пронизывающего ее фигуру.

Тахир, проснувшийся, едва ручка двери начала поворачиваться, встретил ее на ногах.

Закусив губу и лихорадочно сверкая глазами, Николь толкнула его в грудь, словно приказывая лечь. Он подчинился ей, не веря в происходящее. Если это и сон, то слишком жестокий в своей реальности.

В ее руках были шелковые ленты.

– Николь?

– Тшш.

Едва Тахир хотел возразить, Николь прижала к его губам пальцы и тихо прошептала:

– Твоя очередь мне довериться.

Он стоял перед ней, тяжело дыша. Николь, его мечта, пришла к нему, сверкая своими прелестями под тонкой и явно лишней сорочкой. Одно движение – и она окажется под его телом. Один вздох – и он войдет в нее… лишая их обоих будущего.

Тахир был готов наорать на нее, выгнать или связать саму же этими дьявольскими лентами. Но вместо этого он лег и позволил ей творить свое странное колдовство. Невероятным усилием сдержал рвущегося зверя изнутри и разрешил закрепить свои руки на изголовье кровати. Доверие давалось ему с трудом.

От ее невесомых касаний злое возбуждение стянулось к низу живота, причиняя боль. Но Николь лишь улыбнулась, глянув на его оттопыренные пижамные штаны. Она уселась ему на живот и сжала бока округлыми коленями. Хрупкая, в облаке непослушных волос, сияющих в лунном свете, она начала поглаживать его голый торс.

Минуту спустя Тахир вдруг осознал, что в ее ласковых движениях не было сексуального подтекста.

Похоть, страсть, вожделение были ему знакомы. Но это…

Нежность, наполненная новыми для него оттенками, вдруг больно ужалила в самое сердце. Тахир дернулся и попытался сбросить Николь. Но та прочно сидела на коленях и продолжала вливать ласку, берущую истоки из безусловной любви.

Движения ее рук мучили, чувственный танец пальцев гипнотизировал. Казалось, будто сама Николь в трансе и едва ли осознает, что делает.

Древние инстинкты или знания, проникающие в нее из поля нового мира, но Николь безошибочно нашла черную дыру в сердце Тахира и наполняла ее безрассудной щедрой любовью. Не как к мужчине. Как к человеку.

Глубокие и бесконечные ласки, словно из другой реальности, текли по телу, подобно обжигающему водопаду. Злой зверь, извечно терзающий вены изнутри, засыпал, убаюканный джамалийской силой, давая пьянящий покой.

Тахир боялся шевельнуться, ибо внутри давно болело так, что слезы обжигали глаза.

Он не подозревал, как остро режет искренняя ласка загрубевшую душу. И все же он был готов умолять не прекращать эту странную пытку.

Отпускать прошлое – это одно. Здесь, на севере, с лихвой изучили этот нехитрый навык, скрывающийся за емким словом «кетаста». Так должно быть. И все же не каждый мог заполнить дыры, остающиеся в душе после вырезания боли. Не каждый мог стянуть края раны, зашить и жить дальше. А Николь могла. Джамалии могли.

И сейчас, полуголая, она сидела на его бедрах и зашивала в душе раны, к которым он настолько привык, что даже не замечал.

Растрепанная грива волос, неугасимый ледяной огонь в ее глазах, так идеально отражающий весь промерзший край. Подснежник, проломивший лед. Тахир смотрел на нее, понимая отчетливо как никогда, что любит Николь больше всего на свете.

А позже они лежали, сжимая друг друга в объятиях. Тахир наслаждался тем, насколько идеально ее тело вписывалось под его руку. Николь одуряюще сладко пахла ракитником и цветами.

– Не приходи больше ко мне в спальню, иначе я покажу тебе, как выглядит любовь с мужской точки зрения, – прошептал Тахир, целуя ее в макушку.

– Звучит как приглашение, – тихо рассмеялась Николь и выскользнула из его рук.

Тахир резко вдохнул, подтянулся выше и сел, опираясь на спинку кровати.

– Про нас и так говорят. Так стоит ли разочаровывать сплетников?

– Бездельники, – отмахнулась Николь. Стянула с кресла плед и набросила на плечи.

Она с минуту топталась в середине комнаты, не понимая эмоции, поднимающиеся в ее душе, а потом перепуганная собственными мыслями выскочила из комнаты прочь. Странное опьянение магией закончилось, осталось лишь стыдливое воспоминание, как здорово было обнимать Тахира, ощущать крепкие мужские руки на своей талии и вдыхать его терпкий запах северного леса.

Впервые Николь почудилось, что любовь может быть без властного разрушающего поглощения. Она долго сидела на своей постели, прижав к груди Беса. Дрожала телом и заново вспоминала распрямленные широкие плечи и темную силу, спящую в венах Тахира. Николь отчетливо осознала: стоило ей хоть на секунду одобрить предложение, мерцающее в глубине его черных глаз, и он больше не стал бы себя сдерживать.

Глава 20

Всю ночь шел мягкий пушистый снег. Белесым утром, согласно заведенному обычаю, я сбежала с Бесом в лес, где среди высоких мрачных елей у реки пряталась уютная полянка. Мы с малышом давно облюбовали закрытую прогалину за уединенность и тишину, разбиваемую лишь ворчанием темной воды.

Редкие хлопья щекотали лицо и таяли на губах. Я кидала в ирлиса снежки, заставляя то уворачиваться, то сбивать их лапами или пастью. В нехитрой игре, доставляющей нам море веселья, я исподволь учила Беса беспрекословно слушаться моего внутреннего приказа. Под руководством Шохана наша связь становилась все точнее и теснее. Хотя прошло немало времени, прежде чем малыш научился подавлять собственные желания, не путаться и даже в запале игры выполнять ровно то, о чем я просила. А я училась не хлестать его своими мыслями, а нежно управлять, не заглушая сущность ирлиса.

Вспенивая лапами рыхлый снег, малыш носился по поляне и наслаждался нашим слаженным танцем. А я любовалась, как в Бесе все яснее проступал будущий великолепный зверь. На какие-то мгновения движения ирлиса наполнялись величавой ленивой мощью, а потом к нему вновь возвращалась прежняя прелестная дурашливость. Мой неуклюжий малыш однажды превратится в огромного красавца. Я еще не до конца придумала наше с ним будущее, но в обнимающей жизни Наймихи мне все чаще чудилось обещание, что все будет хорошо.

Иногда ловила себя на улыбке, связанной вовсе не с игрой и не с радостью от прекрасного утра. Во мне бродило невыносимо томительное предчувствие, и я позволяла себе наслаждаться ожиданием счастья без шелухи ненужных слов. Что-то новое чудилось мне в воздухе, и я боялась размышлениями спугнуть робкое светлое будущее, тихо идущее ко мне по снегу.

Стянула шапку и вскинула голову. Там, за облаками, солнце! Пусть я его не вижу, но тепло уже проникает сквозь пелену и греет мне душу. Щеки горели румянцем от путаных мыслей и морозных поцелуев ветра, а сердце колотилось, грозя вырваться из груди. Я не выдержала и выпустила птицу внутренней силы в низкое небо. Сразу стало легко. Опустилась на колени, закрыла глаза. Нет нужды оглядываться по сторонам, а я и так ощущала, как всплеск моей силы разбился об облака и тающими звездами осыпался на припорошенные ветви леса.

Улыбнулась подбежавшему Бесу и обхватила его руками. Теперь началась самая любимая часть нашей прогулки – шуточное сражение. Мы дольше обычного кувыркались в сугробе. Я пыталась закопать Беса в снег, а он не давался: ужом выскальзывал и с игривым рычанием кусал мне руки в ответ. Толкался лобастой головой, топтал своими уже увесистыми лапами. Я помнила урок, преподанный мне Нией, и пыталась хоть частично заменить малышу нужное в детстве валяние и катание, телесное наслаждение любовным давлением.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я, расслабленная и утомленная, ощутила неясное беспокойство. Что-то чужеродное, зловонное проникало в мой уголок счастья. Чужая колючая воля резала струны моего предчувствия чуда. Обернулась растерянно и вздрогнула: Джантар высился меж крайних сосен. Поодаль в темноте леса стояли незнакомые мне люди, видимо, свита.

Напряженная линия плеч, сдвинутые брови. Сложная прическа и черный плащ, подбитый мехом.

Отрешенный, далекий и близкий, он сделал несколько шагов ко мне, выступая в молочный свет поляны. Я трудом поднялась на ноги и сделала неровный шаг вперед. Замерла, смятенная собственной каруселью чувств: робкая радость от встречи разбилась о ледяную ярость, что клубилась вокруг него. Его странная улыбка вошла в сердце, как нож, и не было стен, чтобы защититься от всех эмоций, что обрушились на меня при виде Джантара.

– Что, постель Тахира теплее? – произнес Джан чужим голосом. – Или мягче? Или ты предпочитаешь жесткость? А может, наручники и плетку?

На лице взбешенного от собственной фантазии Демона проступили алые вены. А меня тут же отпустило. Разве мужчина передо мной – Джантар? Я не знаю этого Демона, что хлещет меня оскорблениями.

От него передо мной пахло войной, а глаза сулили смерть. Не мне лично, а всему, что мне так дорого. Потемневшее от гнева лицо, сжатые кулаки. Он одним своим видом разрушал созданную мной сказку. Черным огнем сжигал мой песочный замок, полный фантазий и мечтаний.

– Держи себя в руках, – прошептала я, сражаясь с собственным страхом. Запретить себе чувствовать казалось самым простым. Притвориться льдом, прикрыться равнодушием, отвернуться, уйти. Но теперь я не беззащитна.

– Держи себя в руках, – повторила я и удивилась легкой звонкости в собственном голосе.

Вокруг нас нарастал людской гомон, но я ничего не видела. Лишь горящие красные глаза Демона, который больше не был Джантаром. Отравленная кровь текла в его венах – не драконья, нет. Злая, чужеродная. Огненные змеи ползли по его лицу, чешуйки топорщились на висках. Снег чернел вокруг него, воздух сплющивался и опасно мерцал. Исшахин.

Боль и нежность. Кусая губы до крови, я впитывала его обжигающий гнев, пропускала через себя и отпускала в снег. Мои руки делали все быстрее, чем я осознавала. Раз за разом обнимала ладонями искореженного человека перед собой и звала Джантара.

Никогда еще я не ощущала такую неистовую любовь. Не к этому человеку – к своей земле, ведь в глазах Демона я видела приговор не себе, нет – целому краю, ставшему мне домом. И я была готова защищать то что мне дорого до последнего вздоха.

Северным сиянием искрился воздух между нами. Земля проминалась под моими ногами. Время опасливо застыло на границе сознания, оставляя нас один на один в целом свете.

– Джан, – звала безмолвно вновь и вновь, задыхаясь от боли и нежности. Извращенная пляска судьбы – не только я не Акина, но и Джантар больше не тот мужчина, к которому когда-то тянулось мое сердце. Мы оба были искаженными тенями тех, из чьей любви выросли наши странно болезненные чувства.

Я прорывалась сквозь щиты ненависти с самоубийственным отчаянием, пока не увидела уродливый черный сгусток рядом с его сердцем. Вот оно, фальшивое могущество!

Отбросила лишние мысли, призвала всю силу, которую только могла ощущать и направила точно на сгусток, пульсирующий в такт сверкающим красным глазам.

Во мне забурлила энергия до ощущения физической боли. Чистый осязаемый свет полился из моих ладоней сверкающей волной и смел мощным ветром почерневший снег с земли вокруг Демона.

– Тебя призвала моя мать, – неожиданно прохрипел мой Джантар, словно прорываясь сквозь щиты чужой власти, – передавала, что твое место в южных пустынях.

Свирепость сменилась на секунду страшной тоской, которая тут же перекрылась кровожадной злобой и откровенно жуткой улыбкой.

И меня обожгло смертельным холодом его полного ненависти взгляда. Я пошатнулась, понимая, что проиграла. Секунда, другая, и Джантар развернулся к своим людям, покидая почерневшую полянку среди испуганных сосен.

Обессилено опустилась на снег, баюкая кровоточащие обожженные руки. С неба падал серый снег, так похожий на пепел, а я только сейчас осознала, что была на волосок от смерти. Земля вдруг подскочила и обрушилась мне на голову, утягивая в спасительную темноту.

Глава 21

В глазах едкие слезы, а в руках острые обрывки горьких странных ощущений – забытых, заброшенных из-за неумения верить самой себе. Однажды я возмечтала очистить пространство вокруг себя до стерильной пустоты и выстроить свое царство заново, да только осколки прошлого так просто не заметешь под ковер, в землю не закопаешь. И теперь мое будущее исчезало за пепельной пеленой прошедшего.

Мои забытые ощущения звучали в голове чужими голосами и ржавыми пальцами раскапывали душу до дна, до спрятанного чувства невыносимой вины. Я безвольно позволяла себе падать в бездну отчаяния и заживо сгорала от страха и лютого желания защитить. Умирала от искореженной любви и непереносимой нежности к миру, которому я так поздно научилась доверять.

Ничего не было бы, если бы не…

Ничего бы не было…

О боги, как северные люди научились отпускать чувство вины? Сколько раз нужно произнести «кетаста», чтобы мистическое слово подействовало и стиснутые легкие смогли сделать так нужный мне вдох?

Ведь с самого начала ощущала борьбу, которую вел Джан! Но не разобралась в ней, ушла. С первой секунды после возвращения его из лабиринта чувствовала беду, но отмахивалась от интуиции. Жуткий запах, ощущаемый вовсе не обонянием, мерещился мне около сухой фигуры исшахина, но я давила ростки непонятной мне паники.

«Беда внутри», – шептало сердце Джана его губами.

«Ты справишься», – беззаботно отмахивалась я.

Я! Та, которая уже тогда имела силу помочь ему. Хотя бы попытаться.

Куда делась девочка, мечтавшая довериться миру – не мыслями, а ощущениями? Почему, чем сильнее тревожило меня происходящее, тем старательнее игнорировала я собственную интуицию?

Меня трясло и лихорадило от страха и беспорядочных мыслей, я говорила обрывочно, металась по комнате и, верно, выглядела как сумасшедшая.

– Там что-то есть… – бессвязно бормотала я, не заботясь о смысле слов. – Не знаю… Что-то черное, прямо возле сердца. Фальшивое, неживое, ненастоящее. Оно внутри Джана и при этом не здесь.

А ведь я была способна с самого начала увидеть зло, пустившее ростки в его теле. Не могущество, которым Джан так гордился, а чужую липкую волю, превращающую его злость в слепящую ненависть. День за днем я ладонями лечила Джантара, но так и не призналась себе в этом, отвергала разумом чудо. А потом ушла, оставив Демона один на один с черной мерзостью в душе.

– И вот так ладонями теперь не снять. Я кожу сожгла, пропуская силу, но…

Я прижимала забинтованные руки к груди и беззвучно выла. Все те нелепые фрагменты, которые отбрасывала, игнорировала, вдруг стали сплетаться в стройную и ужасающую картину. Словно после долгой ночи я оказалась на солнце, и свет реальности обжег до слез.

Не знаю, зачем приходил Джантар, но ушел он с приговором в глазах. И новый виток осознания: вот почему уничтожали джамалий. Исшахины, носители отравленной крови, смели с лица земли ту силу, которая умела видеть их насквозь. Получается, что мы с Джантаром теперь враги…

Я не могла уничтожить черноту вокруг его сердца, потому что она не здесь. Лишь щупальца, голос… О боги, в его душе тень чужой ненависти, и принес он ее из Белых земель.

Между беспорядочными всхлипами пыталась говорить, потому что молчать было невыносимо.

Меня призвала его мать? Но зачем?.. И снова слова про южные пустыни…

Тахир не произнес ни слова. Ни одного за все утро. Ни когда меня принесли, ни когда он с потемневшим лицом накладывал мне повязки. И теперь Тахир стоял, прислонившись к косяку, и по-прежнему молчал. Я смотрела в его лицо и не могла увидеть ни единой мысли. Собранный, взведенный, словно пружина, готовый драться. Я закусила губу от очередной волны вины. Он меня приютил вопреки дружбе с Джаном, а я навлекла на его край такую беду. И лишь об этом я молчала в своем бессвязном монологе. Зачем произносить то, что стеной вырастало между нами? И почему-то это ранило меня больше всего.

С первой же секунды, как очнулась, осознала, что мне нужно бежать от него как можно дальше, ведь я, словно разъедающий яд, носительница силы, за которую сжигали когда-то целые деревни. И все же слова, произнесенные в самом конце, когда у меня не стало больше сил говорить, оглушили:

– Тебе нужно уходить.

Стало невмоготу смотреть на него. Отвернулась и как можно ровнее ответила:

– Да, конечно, – невольно вздохнула, – мне нужно к джамалиям, если и есть ответы, то только у них, значит, нужно в столицу.

Тахир подошел ко мне вплотную, но не обнял. Я только сейчас поняла, как привыкла к его рукам, теплым и поддерживающим, и невольно поежилась, будто от холода.

– Звучит самоубийственно и нелогично. – Ни капли осуждения, лишь отрешенная собранность.

Начала задыхаться, сама не знаю отчего. Может, от страха перед будущим?

– Я не знаю дороги к джамалиям, но знаю того, кто должен знать.

– Хорошо, идем, я помогу тебе собрать вещи.

Я кивнула, едва не теряя сознание от непередаваемого ужаса и понимания, что чудо, мягко идущее ко мне по снегу, так и не дошло.

***

Непрерывное движение толпы, тесно составленные лавки и палатки, лотки и тележки. Запахи масла, пряностей, кожи и железа. Рынок распахнул свои объятия многоголосого гула пестрой толпы и выцепил меня из тисков тревоги.

Каждую секунду боялась, что меня схватят. Но Тахир, провожающий меня до рынка, нервно дернул плечом и заметил, что все южные порталы наверняка под надзором, а в столице меня просто никто не ждет. Восхитительная наглость – явиться через городской портал сразу после отряда дайото. Закутанные в простые плащи, припорошенные снегом, с корзинками в руках мы без суеты двинулись от портальной площадки к рыночным воротам и не вызвали у стражи ни малейшего подозрения. Похоже, приказа обыскивать каждого приезжего еще не поступало.

И все же Тахир ошибался – в столице меня ждал старик Цзя-Инь, седовласый продавец специй.

Не смогу объяснить, почему после часов метаний я совершенно отчетливо ощутила, что мне нужно к нему. Может, потому что его травы были особенные? А воспоминания о единственной встрече грели ощущением чуда?

Он закрыл лавку и усадил меня на подушки среди царства добрых эмоций.

– Я вам весь товар испорчу.

– Ты неспособна.

Он налил чай.

– Пей, душа моя, просто пей.

Я делала маленькие глоточки янтарного напитка, и ремни, стягивающие мою грудную клетку, словно растворялись.

– Вы знаете, кто я? – вдруг вырвалось невольно.

Старик закивал головой:

– Чужая душа – и в то же время наша. Расскажи мне, отчего сердце твое болит.

Я медленно пила чай и честно рассказывала. Как не поверила в собственную магию, как пыталась жить по разуму и напортачила. Как научилась жить по душе, да только догнало прошлое.

Он слушал не отрываясь, словно наслушаться не мог. Качал седовласой головой. Его узкие глаза превратились в щелочки, и я не могла понять, щурится Цзя-Инь или просто закрыл глаза. А ведь он мне в первую же встречу наказал верить своим рукам.

Когда закончила путаный рассказ, Цзя-Инь поднялся и прошел в дальний конец лавки. Вернулся он с обычной банкой в руках и протянул мне. Не сразу поняла, что внутри цветок, видимо, магически законсервированный в момент своего цветения. Такая изящная простота. Грубое стекло стенок банки, толстая металлическая крышка, пеньковая обвязка и хрупкое растение с белым бутоном, парящее, словно в невесомости.

– Подснежник, – нежно проговорил Цзя-Инь, поглаживая мозолистыми пальцами край крышки. – Маленькое семечко встретило стену льда на своем пути из темноты к свету и оказалось достаточно храбрым, чтобы не избегать трудностей, но и не бороться с ними, не обвинять себя, а просто пройти насквозь.

Он замолчал, пряча мысли за лукавыми морщинками. Вложил банку мне в руки и вернулся к своей ступке. Под мерный стук каменного пестика я обнимала и крутила крохотное чудо жизни.

– Мне нужно расти… –

Мне не хватило духу добавить: «без обвинения и жалости к себе».

– Нужно попасть к джамалиям.

– Давно пора.

Он подошел ко мне и приложился лбом ко лбу. Я знала, что за магия сейчас будет – передача координат.

***

Тахир бродил по рынку и беспорядочно скупал совершенно ненужные ему вещи. Жевал чурчхелу, но даже не ощущал вкуса. Не удивился, когда Цзя-Инь задернул перед ним полог, велев погулять. Бессмысленные шаги поперек толпы и ожидание…

У опытного воина умения ждать было в достатке. Не сидеть замирая, а действовать, заполнять минуты до отказа полезной работой, превращая страшное «ждать» в привычное. Битва же не каждый день. И когда Тахир понял, что в его руках не просто хрупкая потерянная девочка, а будущая джамалия, он начал готовиться к последствиям.

У него, конечно, был иной выход – лично ее уничтожить, чтобы сберечь себя и земли. Стоит ли удивляться, что Тахир по обыкновению выбрал человека, а не край.

Давно было написано завещание на Талису. Все обговорено со смотрителями и управляющими. Все понимали опасность существования в их землях Николь и были готовы к худшему. Он метался по своим владениям и решал все мыслимые задачи, чтобы земли могли хоть сколько-то существовать автономно, без нормального хозяина.

Тахир нарочно сводил Беса с Нией, чтобы было на кого оставить ирлиса в случае беды. Николь, не колеблясь, передала малыша Шохану. Лишь дрожащие руки выдавали ее внутреннюю борьбу.

Заранее была собрана сумка с фальшивыми документами – на случай, если придется бежать в другую страну. У него был разработан подробный план, ради спасения Николь Тахир был готов бросить все и никак не ожидал, что в момент катастрофы единственным, что станет ее интересовать, окажется спасение дьявольской души Джантара.

Тахир продирался с нелепой корзинкой, наполненной стихийными покупками, сквозь плотные ряды чужих плеч и впервые ощущал, что ожидание – это действительно страшно, когда в него вовлечено собственное сердце.

Грязь тяжело хлюпала под его ногами, полы плаща намокли и раздражающе цеплялись за ноги. Смеркалось. Тахир делал уже второй круг по рынку вокруг квартала специй. Уйти бы. Да в обожженных руках Николь тогда навсегда останется его сердце. А ее невозможно голубые глаза будут преследовать по ночам всю оставшуюся жизнь.

Николь может сколько угодно делать независимый вид, но он-то знает, что она не справится одна.

Глава 22

Джантар шел по припорошенной снегом дорожке к дворцу во главе своей обычной свиты. Помощники, секретари, носители печатей и даже номинальная охрана, хотя все понимали, что убить его практически нереально.

– Я жду тебя, – прозвучал сухой голос Ясагая-кхаина в его голове.

– Иду. – Джантар постарался вложить в немой ответ как можно больше почтения, чтобы скрыть рвущуюся изнутри ярость: похоже, даже Николь понимала в случившемся на поляне больше его самого.

Свита позади сдержанно перешептывалась – каждый хотел убедиться, что чудная смесь восторга, страха и недоумения одолевает не только его.

Сдержанный и молчаливый Джантар казался им каменным изваянием, настолько непоколебимым, что иной раз возникали сомнения, а правда ли в нем проснулся дракон. И лишь ежеутренний разгром в тренировочном зале свидетельствовал о недюжинной силе Юндая.

Джантар заходил в него перед рассветом и выходил с первыми лучами солнца с неизменным каменным лицом, оставляя после себя разорванные руками манекены, изрубленные мечами стойки для упражнений и черную кровь на стене и гранитных колоннах, покрытых вмятинами от удара кулаками. У слуг были ровно сутки, чтобы привести зал в порядок перед следующим визитом Джантара.

А после каменный дракон монотонно и беспощадно выполнял свою работу. Доверие к нему за недолгие месяцы возросло многократно, и вот он уже возглавлял отдел внешней политики.

В полдень у Джантара традиционно была прогулка с Янлин в дворцовом парке – церемониальное шествие пары по дорожкам между голых вишен, где всякий житель столицы мог взглянуть на жениха и невесту издалека.

Маленькая Янлин, ростом едва ли ему до плеча, лишь подчеркивала мощь знаменитого дракона.

И все же никто, кроме стражников, присутствовавших в тот день, когда Джантар продемонстрировал на аудиенции у императора божественное благословение, так и не видел ту самую силу, вознесшую сына опального советника так высоко.

Однажды ранним утром Джантар Юндай со своей свитой шел мимо дворцовой портальной площадки, как вдруг словно сбился с шага. Замер, покачиваясь, будто услышал что-то. А потом совершенно уверенно подошел к порталу и ввел координаты. Растерянные спутники едва успели пройти через портал вслед за ним, еще более удивляясь высоким снегам крайней северной провинции. Что Джантар забыл в этом диком краю?

А тот, совершенно не обращая на мерзнущих подчиненных внимания, словно гончая, то теряющая, то ловящая след, вспарывал мощной грудью снега, игнорируя дороги и тропы, пока не вышел на неприметную полянку у черной реки, где с детенышем снежного барса играла местная девушка, закутанная в меха.

И никто не смог внятно объяснить себе, что же все-таки произошло дальше. Девушка и Джантар сказали друг другу по одной единственной фразе, а ощущение было, будто целую битву провели.

И все же самое яркое впечатление, затмившее собой все прочие удивления от странной встречи, был – вырвавшийся дракон. Спутники Джантара даже издалека ощущали пьянящую силу, льющуюся с поляны, где горел даже снег.

Никогда никто из них не ощущал себя таким живым, как в тот момент. «Будто заново родился!» – шепотом делились они потом впечатлениями.

А их великий Дракон развернулся, до безудержного восторга испугав своих людей почерневшей кожей и алыми глазами, и, странно подволакивая левую ногу, двинулся обратно к портальной площадке, по-прежнему игнорируя дороги.

Набежали местные жители и скрыли собой девушку, вызвавшую гнев Джантара. Мужчины и женщины в мехах отворачивали лица, подобострастно кланялись, как положено жителям окраинных деревень при виде знати. И все же от толпы местных шла ощутимая угроза. Да только мало кто обращал на них внимание. Покачивая головами от удивления, продрогшая свита ушла вслед за Джантаром и с восхищением по дороге обсуждала мельчайшие подробности пробуждения дракона.

«Передо мной ожила легенда!» – думал каждый, не зная, как близко он был к правде.

Ясагай ждал Джантара со сдержанным раздражением.

Так все было идеально! Джан оказался великолепным учеником, настолько самоотверженно вгрызающимся в работу, что Ясагай решил не торопиться с открытием карт. Касания Одасо были мягкими, словно дуновение ветра на парус летящего по реке брига, когда нет нужды подталкивать, достаточно лишь помогать держаться нужного курса.

Война, которую Ясагай-кхаин годами пытался протащить через Совет, теперь была не за горами.

Никто не удивился, когда Джантар, отработавший столько лет на границе, а теперь отвечающий за внешнюю разведку, стал настаивать на усилении армии. Совет на заседаниях выслушивал, снисходительно качая головами, и сетовал на отсутствие финансов.

А полтора месяца назад Джантар представил советникам огромный законопроект, реформу, согласно которой жреческая казна, по слухам, полная несметных богатств, переходит под государственное управление. Ясагай лично помогал Джантару писать документацию. А потом тихо посмеивался, когда обескураженный таким вопиюще наглым предложением Совет не увидел со стороны жреческого ордена должного сопротивления. На удивление, новая система финансов устраивала всех, даже исшахинов, лишающихся собственного кармана. Уставший, сильно сдавший за последнее время император почти не колебался при подписании указа соглашения – смутная, неосознаваемая нелюбовь к жреческому ордену сыграла с ним в итоге плохую шутку. Изданный указ вызвал бурное одобрение среди благородных, возвысил Джантара и… открыл двери в императорское хранилище исшахинам. Не поглощение жреческой казны, а слияние провернул в итоге Джантар, но Ясагай-кхаин пока ничем не выдавал наличие снисходительной приписки в законе, по которой жреческий орден в случае войны или чрезвычайных ситуаций мог напрямую пользоваться государственными деньгами. Войны же нет. А вот деньги на красивую армию появились. Никто не допустил бы формирования войск на жреческие деньги, но теперь… в глазах общества армию создавал Джантар, будущий муж дочери императора, отобравший для этого деньги у зарвавшихся жрецов. И Ясагай с Джантаром, пока воплощалась в жизнь созданная ими же реформа, в кабинетах разрабатывали стратегию по усилению военной мощи империи.

Мимолетный, тихий ветер, меняющий курс страны…

Когда исчезла джамалия, Ясагай сам посоветовал Джантару сбрасывать лишние эмоции перед работой в тренировочном зале. Кто знает, что думал о своих занятиях Джантар, но Ясагай каждое утро ждал их с нетерпением наркомана. Сидел в любимом высоком кресле на своем балконе, не обращая внимания на холодный осенний воздух, и впитывал потоки силы, льющиеся через толстые жилы ярости и бешенства исшахинской связи. В результате ментальное общение с Джантаром было достигнуто очень быстро, быстрее, чем с Сиурой и Окайей. Вот что значит сильная кровь.

Ясагай-кхаин вряд ли отдавал себе отчет, что гордился Джантаром, как иной отец гордится сыном.

И вдруг вся стройная система внедрения жреческой власти в государственную оказалась под угрозой. Ясагай прочувствовал встречу Джантара с ведьмой на собственной шкуре. Читать про джамалий, ощущать неясную силу, спящую внутри Николь, – это одно. Пережить обжигающий, убивающий удар, опаляющий разум – это совсем другое. Слепящий свет проник сквозь связь между ними и выжег ее на несколько часов. Без подпитки от Одасо Ясагай явственно ощутил дыхание смерти на своем лице и в ужасе просидел несколько часов, прежде чем услышал приближение Юндая к дворцу.

И теперь Ясагай ждал Джантара, идущего по лестнице, и с облегчением и яростью рвал на мелкие кусочки доносы, по которым джамалийская дрянь якобы потеряла свою силу и жила прислугой в северном захолустье. Ясагай-кхаин позволил ей дышать в знак победы над ней, чтобы своим убогим существованием она напоминала ему о великой многоходовке, во время которой он одним ударом вывел Джантара из-под влияния джамалии и убил силу самой ведьмы.

«Убей ее», – шептала теперь испуганная ненависть внутри Ясагая-кхаина.

«Убей ее», – кричал взбешенный Одасо, когда Джан этим утром стоял перед джамалией. И все же Юндай развернулся и ушел. «Вот и вторая ошибка», – с досадой заметил Ясагай. Первая была в том, что позволил пустышке Николь жить. Вторая – так долго тянуть с посвящением Джантара во внутренние дела исшахинов. Кто знает, ушел бы Джантар, если бы точно знал, кто перед ним.

Ясагай швырнул обрывки бумаг в камин и с гримасой на лице уселся на стул, обтянутый черной кожей. Через несколько минут Джантар войдет в кабинет, и, похоже, настанет время откровенных разговоров. Ясагай-кхаин надеялся, что Джан достаточно сросся с силой и властью, чтобы они перевесили чувства к мелкой дряни.

– Джантар, входи… Вина?

– Спасибо.

Ясагай готовил свою речь много недель, и она легла идеальным полотном. Джантар слушал спокойно и будто совсем не удивлялся.

– Значит, Николь – джамалия…

– Да, и ее нужно убрать любым возможным способом.

Ясагай подвинул подписанный указ, дающий право дайото на самосуд во благо страны. Теперь Джантар имел право убить любого, кто станет на его пути.

– Не думаю, что Николь осталась в землях Ирдаса. Прикажу расставить посты вдоль всех южных порталов, – сдержанно кивнул Джантар, убирая бумагу во внутренний карман.

Ясагай потягивал свое вино. Джантар, конечно, согласился из вежливости, с его-то кровью пить спиртное теперь, – что воду. Но в старом исшахине дракон давно уже стерся, растворился в иной стихии, и вино он смаковал с чувством истинного ценителя. Разговор прошел так, как надо, и Ясагай невольно переводил дух.

– Вначале убийство единственного наследника, а через неделю призыв ведьмы… – медленно произнес Ясагай-кхаин, не спуская пристального взгляда с лица Джантара. Уж очень хотелось проверить, как он отреагирует на провокацию.

– Прикажете доставить мать для допроса? – понимающе кивнул Джантар, ни один мускул на его лице не дернулся.

– Пока не стоит, – мягко ответил Ясагай-кхаин и с небольшой запинкой спросил: – Как же ты нашел джамалию?

– Почувствовал. – Джантар нахмурился, надеясь, что такого ответа будет достаточно. Он и сам до сих пор не мог себе объяснить нестерпимого желания отправиться на север в земли друга. Бывшего.

Глава 23

– Николь, пора уходить. – Тахир отдернул полог и засунул голову в палатку, не переступая, однако, за порог.

Я поднялась с подушек и поклонилась Цзя-Иню, вслух поблагодарила за чай и советы, а мысленно – за все остальное. Нехотя отдала ему нагретую ладонями стеклянную банку с цветком и неожиданно для самой себя поцеловала сухую морщинистую щеку старика. Тот все кивал и кивал в ответ да гладил меня ладонями по рукам.

«Вперед», – прошептала едва слышно самой себе и двинулась за Тахиром сквозь рыночную суету, подсвеченную нарядными вечерними огнями фонариков. Вокруг разноцветных гирлянд парили мокрые хлопья снега.

Покинув рынок, мы с Тахиром направились через ярко освещенную площадь к порталам, возле которых столпилась очередь.

– Досмотр? – шепнула испуганно я Тахиру.

Тот в ответ усмехнулся и покачал головой.

Несколько тревожно томительных минут мне пришлось страдать в неведении, прежде чем очередь немного подвинулась, и я увидела царивший около портальных арок бардак.

Пузатый мужик причитал и совершенно бестолково стоял над кучей разбитых тыкв. Рыжее бесчинство, припорошенное снегом, живописно стелилось по всей портальной площадке, наглухо парализуя работу двух из трех арок… Вокруг цветисто ругались стражники, охала укутанная в шерстяной красный платок женщина, испуганно переминался мальчишка с единственной уцелевшей тыквой в руках.

Картина казалась мне совершенно обыденной, пока я не заметила, как мужик стрельнул глазами в нашу сторону. Сощурился, отвернулся и уже всерьез принялся устраивать балаган: заламывал руки, рвал волосы и на всю округу голосил о немыслимых убытках и голоде, грозящем целому семейству. Весь его гнев был направлен на безусого стражника с багровым лицом, которого, похоже, определил в виноватые.

Опасаясь давки и столпотворения, через работающую арку путников пропускали, почти не осматривая.

А когда стала подходить наша очередь, к скандалу присоединилась баба в шерстяном платке, выводя его на новый уровень. Костерила своего «мужа» в таких выражениях, что даже стражники невольно хрюкали от смеха. В итоге на нас даже не взглянули.

– И сколько они заработали? – спросила я, улыбаясь, когда за нами закрылся проход.

Тахир бросил наполненные чем-то нелепым корзинки, подхватил чистый снег и обтер им руки:

– Оно того стоило.

– Пополнил свою копилку ругательств?

Тахир коротко хохотнул в ответ.

Мы стояли у портальной площадки в его землях – у той самой, что вела к Наймихе. Мой любимый морозный ветер ласково ущипнул за щеки, приветствуя.

Добрый все-таки мороз на севере, не спешил выстудить с порога. Трогал колкими пальцами поначалу да проверял, достаточно ли внутри человека огня. И отступал, коли тепла в госте было в достатке. В столице же было вроде теплее, а я продрогла насквозь – влажный воздух, так и не набравший морозности, будто в злой досаде моментально пробирался под одежды и начисто выдувал тепло.

Тахир стряхнул снег с рук. Он не сводил с меня странного взгляда, и мне стало тошно от тлеющего в его глазах темного огня.

Стремясь как можно быстрее разорвать давящую тишину, тихо буркнула:

– Научи меня задавать координаты портальной арке.

Я привыкла к этой земле. Вросла в нее по-настоящему. Мне так хотелось в ту секунду, чтобы он задержал меня, сказал со своей язвительной интонацией: «Здесь твое место».

Но он молчал.

– У меня есть координаты джамалий. Надеюсь, что там действительно есть джамалии…

Я закусила губу от злой досады. Тахир совершенно не желал мне помочь в моей нелепой попытке попрощаться. Все стоял передо мной, широко расставив ноги, и смотрел свысока, сощурив глаза. С усилием улыбнулась:

– Передавай всем мои наилучшие пожелания и позаботься о Бесе. Не знаю как, но тебя он тоже считает своей стаей…

Я говорила быстро, глотая слова. Тахир вдруг хрипло рявкнул, тихо так и в то же время оглушительно:

– К дьяволу, Николь…

Резко выдохнув, он рывком притянул меня к себе, зарываясь пальцами в мои волосы. Нежный, ласковый поцелуй одними губами, поверхностный и все же такой обжигающе глубокий, застал меня врасплох. Я боялась не то что пошевелиться – дышать не смела.

Не плакать… Разве можно в такой ситуации плакать? Но предательские слезы ползли по щекам. От соленого поцелуя, пропитанного невысказанной тоской, кружилась опустевшая разом голова и дрожали пальцы, которыми я цеплялась за Тахира, чтобы не упасть.

Он отстранился, держа ладонями мое лицо, и медленно провел большим пальцем по моим губам, будто стирая поцелуй.

– Не смей реветь, – нахмурился мужчина. – Все, идем спасать твоего Джантара.

Только и могла, что кивнуть в ответ. Не «моего», но разве это важно?

***

Меня охватила дрожь предвкушения. Повинуясь рукам и точным словам Тахира, я передала необъяснимое и вместе тем четкое ощущение направления портальному кристаллу. Неохотно, не так быстро, как у Тахира, тусклый самоцвет вобрал мои координаты и налился изумрудным светом.

Ирдас вложил мне в руку специальный камень заряда, и я аккуратно вставила его в ячейку рядом с кристаллом направления. Я в этом мире уже полгода жила, а портал активировала впервые!

Столичные арки питаются от подземного накопителя, и путники просто платят за проход дежурному. А такие местные порталы нуждаются каждый раз в отдельном камне, наполненном магией. Два кристалла рядом мигнули, арка перехода в каменном круге налилась силой.

Три шага вперед, и морозный ветер сменился сухим шквалом, полным песка.

От неожиданности и удивления я замерла – мы вышли посреди голой пустыни, едва подсвеченной отблеском заката у кромки горизонта. Вокруг лишь потрескавшаяся земля с редкими пучками серой травы, пустой воздух и низко висящее небо, черное с одного конца и розовато-перламутровое с другого.

С легким потрескиванием схлопнулась арка портала, и на уши навалилась оглушающая тишина, наполненная лишь унылым посвистыванием ветра. Куда закинули нас координаты Цзя-Иня? Еще немного, и сумерки перейдут в ночь, а я совершенно не понимала, что делать дальше.

Покосилась на Тахира. Тот спокойно вложил клинок в ножны (когда только достать успел?) и уселся на край каменной площадки.

Подчинилась его беззвучному приказу опуститься рядом и замерла. Он взял мою левую руку и стал медленно разматывать бинты с ладони. Даже в навалившейся темноте видела, как он напряжен: вслушивается в каждый слабый шелест ветра, втягивает ноздрями воздух. По красным всполохам в его глазах догадалась, что он призвал на помощь своего зверя для обострения всех органов чувств. По сравнению с ним я ощущала себя слепой и глухой в этой пустой сердцевине высушенного плато. В горле пересохло от волнения.

Тахир достал из сумки новый моток бинтов и баночку с мазью. Я посмотрела на выздоравливающую розоватую кожу и поняла, что без мелитной мази здесь не обошлось. Не стала отдергивать руку – не видела смысла затевать бесполезную возню из-за глупых принципов. Да и что-то неумолимо жестокое появилось в лице Тахира, который неторопливо и отстраненно менял повязки на моих руках.

Когда он наматывал бинт на вторую ладонь, на секунду замер, нехорошо усмехнулся и едва слышно сказал:

– Идут.

Я обрадовано оглянулась, но разве обычные глаза могли что-либо различить в кромешной тьме, едва подсвеченной ранними звездами?

Тахир убрал остатки бинта и мазь в сумку и поднялся.

– Никаких фокусов, ясно? Держись позади меня.

– Разве там не джамалии?

– Для меня это крысы, которые спрятались на краю мира. – Тахир смотрел на меня прищурившись. – И я не жду от них ничего хорошего.

В его голосе была такая злая ненависть, что мне тут же захотелось стереть ладонями жесткость с его лица. Я лишь молча встала позади него. Он злился и имел на это право.

– Мы же не знаем, почему они скрываются здесь, – наконец прошептала я ему в спину.

– Николь, если бы я предложил тебе скрыться со мной в другой стране под другим именем, ты бы согласилась сбежать?

– Нет, я бы не смогла … – начала неуверенно говорить я, неловко переступая с ноги на ногу.

– Поэтому ты джамалия, – перебил Тахир. – Помолчи, они приближаются.

Я вся превратилась в слух, и вскоре к моему неровному дыханию, нарушающему тишину, добавился скрип сухой земли под чужими ногами.

Кто-то действительно шел.

Я невольно поморщилась: неудачное время для подобной встречи, слишком темно. И, будто в ответ на мои мысли, из-за рваных облаков выглянула луна. Тусклая, половинчатая, но даже ее света хватило, чтобы различить идущие к нам фигуры, сухо шелестевшие плащами. Они, видимо, разглядели Тахира и замерли в нескольких шагах от нас.

– Уходи, дервин, своей дорогой, тебе здесь не место, – раздался глухой женский голос.

Я скорее почувствовала, чем услышала глумливый смешок Тахира. Он, несомненно, тоже уловил презрение и ненависть, сосредоточенные в слове «дервин». Понимая, что другого выхода нет, я, не высовываясь из-за спины Тахира, тихо, но отчетливо прошептала:

– Я джамалия.

Ветер подхватил слова и неожиданно громким эхом рассыпал по высушенному темному плато. Тахир вздрогнул. Я попыталась сглотнуть, но сухость во рту помешала. В ответ раздался сдавленный шепот недоверия.

Из-за спин первого ряда вышла маленькая сутулая фигура и скинула капюшон. Под лунным светом серебром засверкали седые волосы. Ее спутницы, а я была уверена, что передо мной именно женщины, что-то зашипели, но вышедшая старуха властным движением руки остановила их недовольство и медленно подошла к нам. По дуге обогнула Тахира и протянула ко мне морщинистую руку.

– Можно твою ладонь, дитя, – раздался тихий хриплый голос.

Она долго держала мою руку и, кажется, улыбалась. В неверном лунном свете ее морщинистое лицо казалось маской с провалами вместо глаз.

– Джамалия вернулась домой, – наконец произнесла старуха. Остальные женщины словно отмерли: скинули капюшоны и окружили меня. Трогали за руки, плечи и волосы. Мне даже захотелось рявкнуть на них, отогнать, но я терпела, лишь смотрела на угрюмого Тахира, стоявшего в стороне.

Наконец смущающая меня суета прекратилась, и старуха обернулась к Тахиру. Поклонилась ему удивительно ловко и твердо сказала:

– Спасибо, что довел нашу девочку до дома. Иди, ступай своей дорогой и забудь все, что сегодня видел.

У меня от удивления рот открылся. Мне резко не понравился ни ее тон, ни то, как она говорила с нами.

– Мы вместе. Я без него не пойду, – произнесла я весьма отчетливо.

Старуха обернулась и, как маленькую девочку, начала меня уговаривать: ласково и снисходительно. Толковала, что ему там не место, что они не пускают мужчин на территорию приюта.

– Мы ему не можем доверять, – увещевала она меня.

Я вытащила руки из ее сухих и странно липких ладоней и подошла к Тахиру, который за всю их сбивчивую речь о доме и семье не произнес ни слова.

– Он моя стая…

Почему я так сказала? Почему именно этими словами? Мозолистые пальцы Тахира нашли мою ладонь и тихонько сжали. Мне стало страшно от собственных ощущений. «Зато я доверяю Тахиру больше, чем вам».

– Не вам решать, где мое место. Не хотите его пускать, что ж… Спасибо за встречу.

А внутри глупая уверенность, что они уже не отпустят меня. Во всех их движениях и словах чудилась неприятная жадность, липкое желание присвоить меня. И я знала, что в итоге они согласятся потерпеть одного дервина рядом со мной хотя бы первое время. Даже если они в ужасе от его опасно поблескивающих красных глаз.

– Хорошо, дитя, – вздохнула старуха и поманила меня за собой в ту сторону, откуда они все пришли.

Я не очень понимала, что делаю. Не было плана, не было даже идей. Лишь направление, словно я и правда тот подснежник, который просто пытается расти. Задумавшись, невольно стиснула пальцами руку Тахира.

– Просто помни о цели. Не давай им сбить себя с толку.

Спустя полчаса нас привели к другой портальной площадке без привычной каменной арки.

Надеюсь, там я смогу узнать нечто новое, что поможет мне сделать дальнейшие шаги.

Глава 24

Мы вышли из портала посреди маленького сада, наполненного журчанием воды, пением птиц и тяжелыми запахами цветов. Над деревьями возвышался огромный дом с загнутыми уголками крыши и красными деревянными колоннами.

Несмотря на глубокую ночь, вся территория приюта была залита светом, а жительницы, вопреки моим ожиданиям, занимались вместо сна обычными делами.

Нас вели по белым дорожкам мимо пышных кустарников. Я с изумлением увидела через распахнутые окна отдельного строения ярко освещенную комнату, где аккуратно причесанные девочки сидели за столиками и внимательно слушали, вероятно, учительницу.

Неподалеку, в беседке, залитой светом шаров, сидели юные девушки в белых кимоно с синими поддевами и вышивали. Их тонкие руки ловко мелькали над растянутыми в рамках полотнами.

Что за странная ночная жизнь? Каждый уголок джамалийского пристанища был заполнен светом. Каждая жительница занята обычным рутинным делом. А что же они тогда делают днем? Неужели спят?

По дорожке, посыпанной мелким гравием, нам навстречу шли женщины с корзинами. Удивление при виде меня моментально сменялось ужасом. Я покосилась на Тахира и невольно улыбнулась. Как давно перестала замечать гадкую улыбку и злой взгляд, обещающие неприятности? Высокий, мощный, опасный, он казался чужеродной черной ртутью в облаке безмятежного пуха.

Старуха Тхи-мин, как она представилась по дороге ко второму порталу, провела в огромный дом. На втором этаже нас разместили в комнате с двуспальной кроватью, похоже, по-своему истолковав мои слова, что «мы вместе».

Как только за нами закрылись двери, я развернулась к Тахиру, чтобы поделиться своими впечатлениями, но он хмуро дернул головой и дотронулся пальцем до ушей.

– Здесь очень и очень… красиво, – произнесла я негромко.

Тахир кивнул, соглашаясь, что приют джамалий и на него произвел странное впечатление неестественности.

Я приняла ванну и переоделась в шелковые кимоно, принесенные девочками. Они во все глаза разглядывали меня и восторженно хихикали. Отдавая сверток одежды мне в руки, сообщили, что меня приглашает настоятельница Паонг на чаепитие.

Только меня.

Они убежали, а я покосилась на Тахира.

– Я тебя провожу, а потом потренируюсь в саду. – Его глаза мерцали опасным и одновременно лукавым блеском. Признаться, пока я не разобралась, что здесь творится, оставаться одной не очень хотелось. Мысль, что Тахир будет неподалеку, меня успокоила.

Мы вышли из комнаты и спустились вниз, где ждущие нас девочки подхватили и повели вглубь сада, в невероятной сказочности которого мне чудилась жуткая вычурность.

Около чайного домика, наполненного светом свечей, меня ждала высокая немолодая женщина с татуировкой на лбу. Ее длинные черные волосы, тронутые сединой, были перехвачены кольцом у правого плеча. Красное кимоно, туго перетянутое широким поясом чуть выше талии, блестело золотой вышивкой в бесчисленном количестве огней.

Она, поджав губы, проследила, как Тахир сжал мою руку и нарочито небрежным шагом ушел по берегу пруда на другую сторону.

– Вы удобно устроились? – заботливо спросила Паонг спокойным высоким голосом, когда я уселась после обмена поклонами и приветствиями на круглую подушку у низкого столика.

Уловила, как дрогнула ее рука. Похоже, Паонг так же, как и другие хотела дотронуться до меня, но сдержалась. «Всем бы ее выдержку», – невольно подумала я.

– Благодарю, все замечательно, – ответила и расправила складки кимоно, как того требовал этикет.

Несколько минут мы молчали. Паонг изящными движениями наполнила крохотные чашки первой порцией чая и выплеснула его на землю.

– Расскажи мне, дитя, как ты стала джамалией. Откуда ты родом?

Наставница налила новую порцию чая, аккуратно подула, чтобы охладить его, и подала чашку мне.

Я поморщилась от надоевшего уже «дитя», сделала маленький глоток и сдержанно рассказала общие факты: что это тело сьяринты, принадлежащее ранее семье Юндай. Что меня вселила его мать, но причины ее поступка мне неизвестны. Что сила была во мне изначально, а теперь я пришла за знаниями. Точка.

Паонг, сидевшая весь мой рассказ неподвижно прямо, аккуратно поставила крохотную чашку на стол и делано поморщилась:

– В нашем хранилище среди прочего лежат и камни душ. Когда и зачем их изготовили – я не знаю. Никто не знает. Говорят, что в них сосредоточены души джамалий. Мы пробовали вселять их в сьяринт, но получались обычные женщины.

Паонг с заметным отвращением посмотрела на фигуру Тахира, ясно видневшуюся в свете фонарей. Ирдас кружился на противоположном берегу маленького пруда в знакомом мне танце силы.

– Много лет назад, когда я была девочкой, одна из послушниц сбежала, прихватив немало ценного из нашего хранилища. Видимо, она надеялась получить за украденные вещи деньги. Похоже, через скупщиков и продавцов камень душ и попал к госпоже Юндай.

«Или она и есть та сбежавшая девочка», – мысленно добавила я про себя.

– А теперь ты вернулась домой, дитя, – ласково проговорила Паонг и разлила новую порцию чая.

Мать Джантара родом из приюта джамалий… Я внутренне осеклась. До сих пор ведь не встретила здесь ни одной джамалии. Лишь нэнки. Даже настоятельница. Неужели Тахир прав, и джамалий больше нет?

– Почему вся жизнь тут идет ночью? – спросила я совсем не то, что хотела.

– Здесь недоброе солнце: от него болит голова и сил совершенно нет. А ночью хорошо.

Я кивнула, принимая ее ответ. Паонг, не обращая внимания на мое угрюмое молчание, принялась рассказывать, как у них тут все чудесно устроено. О школе, о саде, о мастерских пряностей и трав, о чайной фабрике…

Но я, занятая исключительно тем, чтобы разгадать причины чудившейся неестественности, не слышала и половины того, что она говорила.

– Что вы знаете об исшахинах? – перебила я в итоге ее приторную речь.

– Глава жреческого ордена Ясагай-кхаин и его помощники. Когда-то исшахины решили, что магия исчезает из-за нас. Теперь нам приходится скрываться тут.

Я посмотрела в ее незамутненные пустые глаза. Что же ею движет?

– Где ваши ирлисы? – спросила я наугад.

– Они ушли очень давно. Не смогли здесь жить, – доброжелательно улыбнулась Паонг, – не переживай, ирлисы не нужны нам, ведь здесь мы в безопасности.

Что за бессмыслица? Неужели здесь слишком душно и жарко для ирлисов? Но я точно помню, как в моем мире большие кошки легко приспосабливались к жизни в жарких прериях. Здесь что-то еще. Но я никак не могла собрать картину воедино.

Паонг хлопнула в ладоши, и к нам подбежала девочка-подросток с озорными карими глазами.

– Лиен устроит тебе небольшую экскурсию. Помни, дитя, ты теперь дома. Здесь тебе ничего не угрожает.

На остатках вежливости я поблагодарила за чай, поднялась со скользкой шелковой подушки и пошла вслед за Лиен. Худенькая девочка в персиковом коротком кимоно едва сдерживала радость, гордая тем, что ей позволили устроить мне экскурсию. И в первую очередь она показала мне огромные залы, заполненные сохнущими растениями.

– Со всего мира сюда свозят, – доверительно шепнула Лиен, – даже из Белых земель!

Она схватила меня за руку и потянула:

– Пойдем, покажу самое ценное.

По длинной лестнице мы забрались под крышу большого дома. В тусклом свете желтых шаров на длинных столах ровным слоем лежали сморщенные цветочки, в которых едва угадывался знакомый мне по давнему походу голубой вереск, росший только в Белых землях. Его запах въелся когда-то в мою одежду, а после снился по ночам.

Что-то царапнуло меня, и я никак не могла уловить беспокойную мысль. Оглянулась и увидела то, что, наверное, и потревожило мое подсознание: на крючке у двери висела холщовая сумка с зеленой нитью. Надо же, как она похожа на мою, ту, которую я оставила когда-то очень давно у травниц. Может, здесь не только пряности, наполненные магией, изготавливают, но и сумки такие шьют?

Улыбнулась, словно старому знакомому, и покинула сушильню под крышей.

– А здесь у нас детский сад. – Лиен махнула рукой на застеленную бамбуковыми циновками площадку в окружении невысокого забора. Я с улыбкой посмотрела, как две малышки играли в куклы, а рядом сидела женщина и читала им книжку. Впервые за последние часы увиденное казалось мне правильным, пока не перевела взгляд на руки детей.

Меня словно током поразило: в руках одной из девочек был котенок из белой кости. Точно такой же, как когда-то я купила на рынке, а потом оставила в сумке у травниц. Невольно оглянулась вокруг в поисках той шелковой шали, с монетками по краю.

Травницы, запечатывающие собственные эмоции…

Травы, не испорченные негативными мыслями…

Кто мог изобрести печать, запечатывающую эмоции?

На какие деньги существовал посреди пустыни богатый приют, утопающий в зелени и магических огнях?

Сомневаюсь, что торговля травами окупала всю эту неестественную роскошь ночной жизни.

– Милая, а где у вас производство мелитной мази? – наугад спросила я немеющими губами.

– Наставница велела туда не водить, – насупилась Лиен.

– Ну и не надо, – ласково ответила я, холодея. А девочка расслабленно выдохнула и скакнула на одной ноге. Нэнка, которой не стать джамалией.

Здесь нет ни одной джамалии.

И не будет.

Видимо, я плохо скрывала бушующее внутри разочарование, потому что Лиен потопталась на месте и заговорщически шепнула:

– А хотите, отведу к старице?

Я удивленно посмотрела в ее чистые глаза.

– Там так красиво, стены светятся, и старица сидит.

Мы поднялись на стену вокруг территории приюта и через несколько пролетов оказались перед проходом в башню.

– Говорят, раньше вход был внизу, но башня сильно осела, и дверь ушла под землю. – Лиен пожала плечами. – Теперь вот так…

Я задержалась перед чернеющим провалом входа и оглянулась. За огромными стенами до самого горизонта стелился высушенный мир, подсвеченный серебром звезд и луны. Я лицом ощущала, что ветер полон влаги. Отчего же вокруг такая необъяснимая безжизненность? Что не так с местным солнцем?

– Ты можешь войти, но веди себя тихо. – Лиен покосилась на Тахира, державшегося рядом с нами. Умная девочка, догадалась, что он бы и без спросу вошел вслед за мной. В такой ситуации и правда проще сразу разрешить.

– Старица сидит о-о-очень давно, – рассказывала моя провожатая, пока мы спускались по винтовой широкой лестнице глубоко под землю. – Пьет через трубочку специальный настой, и все. Даже не говорит ничего, – недовольно добавила Лиен.

Лестница упиралась в массивную деревянную дверь, почерневшую от времени. Маленькая провожатая с лукавой улыбкой погасила фонарь в руке и, судя по скрежету, толкнула створку. Стояла кромешная тьма. Мне даже стало интересно: а Тахир видит что-либо сейчас?

Нащупывая стену руками, я медленно шла вперед.

– Подождите, – остановил меня шепот Лиен. Я послушно замерла.

Прошло несколько секунд, и внутри темноты деликатной россыпью стали загораться крошечные огни. Постепенно передо мной высветилась пещера, наполненная серебристо-голубым сказочным сиянием звездного неровного неба.

Я от избытка чувств прижала к себе Лиен и обняла. Мы стояли на небольшой площадке, от которой извилистая лестница вела вниз, к подножью пещеры, где внутри призрачного света и шума капель неподвижно замерла фигура. Фантастический мир, вырванный из стремительного течения времени.

Лиен потянулась к двери и закрыла ее. От скрипа старых петель и треска дерева пещера снова погрузилась в темноту. Минута, другая, и неведомые мне пугливые звезды вернулась на подземный небосклон. А мы, стараясь не шуметь, стали спускаться вниз.

– Дождались… – зашептали стены.

– Пришла… – зашелестели капли.

Я невольно тряхнула головой и оглянулась на спутников. Но они ничем не выдавали обеспокоенность.

Что за ерунда?

Я внимательнее вгляделась в неподвижную фигуру в центре пещеры. Древняя старуха белыми глазами смотрела в никуда. Ее седые волосы спутанной паутиной лежали на тонких неподвижных плечах. Я снова оглянулась в поисках источника звуков.

– Сильная… ты слышишь! – ликующе шептала пещера, сводя меня с ума, пока я шла к старухе.

Опустилась перед ней на колени и взяла морщинистую руку в свои ладони. Хрупким пергаментом казалась полупрозрачная, покрытая пятнами кожа.

– Слышу, – неуверенно подумала я в сторону старухи, вглядываясь в ее лицо. Страшно было: а вдруг чужие слова показались? А вдруг я не смогу передавать свои мысли?

– Вот и хорошо, – раздался в моей голове успокаивающий ответ, произнесенный голосом невероятной глубины. – Хорошо-хорошо-хорошо…

Словно я разговаривала не с одной старухой, а со многими.

Со многими?

Вот оно!

У меня волосы встали дыбом, и мурашки побежали по коже. Весь мир для меня сосредоточился на старческом лице, за которым толпились призраки джамалий.

Чужие голоса жадно хлынули мне в голову, проникая в самую душу, набросились, как иссушенные духи на источник жизни. Казалось, я растворяюсь в этих голосах, плоть расплывается, сползает с костей, обнажая, уничтожая. Я инстинктивно отшатнулась и закрылась: боль тут же утихла, словно ее выключили. Голоса разочарованно отшатнулись.

– Я пришла за знаниями, – неуверенно спросила я у старушки.

– Знания в тебе, – каплями рассыпались тоскливые голоса, вдруг показавшиеся мне знакомыми.

Туман! Тогда в тумане они говорили со мной! Образами и словами… чем-то невообразимым, но я же слышала их! Слезы скопились у порога глаз.

Я слышала голоса умерших джамалий, которых удерживала старуха с белыми глазами, не давая им ни умереть, ни воскреснуть в новом витке жизни. Закованная память предков – вот что передо мной. Да только некому здесь прикоснуться к знаниям. Судя по тому, как духи набросились на меня, они изголодались по дыханию джамалии. Как, впрочем, и нэнки наверху.

Я тонкой струйкой послала свою силу в осязаемую пустоту внутри застывшей старухи. Так странно, но здесь, в обители джамалий моя магия едва шевелилась. Словно я пыталась выжать каплю из сухого платка. Если бы не встреча с Джантаром, я бы решила, что моя сила совсем крохотная.

Словно почувствовав мою слабость и растерянность, Тахир подошел ко мне и сел рядом. Этого оказалось достаточно, чтобы застывшая патокой сила шевельнулась и снова потекла через мои ладони. И в этой странной связи мне почудилось нечто очень важное. Не потому что он мужчина, а я женщина. А потому что он носитель черной крови, а я белой силы.

– Сила тоже во мне?

– Сила внутри, но не в тебе. Все пытаются вытянуть ее из воздуха, высосать из амулетов, разгадать ее секрет в свитках, привлечь талисманами… И все же какой бы великой сила ни была – она твоя. Вся.

Голова кружилась от их запутанных ответов и беспорядочного гула голосов, звучащих во мне.

– Ответы тоже уже в тебе, – прошептали голоса, читающие мои мысли. – Знания – ложь, правда в познании.

Невольно поморщилась: разве смогу я понять тех, кто так давно перестал быть человеком? Погладила безвольную руку старухи, так и не шевельнувшейся за все это время, и постаралась дотянуться именно до нее.

– Ты сильная, – вдруг раздался новый для меня голос, и я точно теперь знала, что говорит сама старуха, – сильнее всех виденных мною джамалий. Тысячи голосов говорят с тобой, а ты держишься.

– Может, потому что я джамалия в теле дервина? – беззвучно спросила я в ответ. – Вы знаете, что творится здесь?

– Знаю, но вот уже сотни лет никто меня не слышит. Никто теперь не ищет знаний.

Я вздрогнула: сколько же лет было этой полупрозрачной старухе?

– Мир отравлен, – созвучно моим ощущениям прозвенел голос старухи в голове, – и источник яда в Белых землях. Одасо.

У меня зубы свело от досады – хоть капельку знаний тогда…

– Почему же вы до сих пор не уничтожили его?

– Мы не смогли подобраться к нему. А ты можешь… Тебе его и уничтожать!

Я устало прикрыла глаза.

– Дайте угадаю: на это есть какое-то особое пророчество?

Старуха расхохоталась прямо в моей голове. Жутковатое ощущение – слышать смех того, кто неподвижно сидит перед тобой с пустыми белыми глазами.

– Ты сьяринта, возрожденная тень. Тебя нет в этом мире, и в то же время ты живая. Только тебя не видит Одасо, не так ли? Ты была там, я вижу! Простые люди в Белых землях сходят с ума. Постепенно, но чем ближе к нему, тем быстрее. Туман и вовсе ломает людей. А дервины, наоборот, улавливают эти волны и настраиваются на них. И это ты тоже видела.

Мне хотелось вскочить и сбежать от понимания, что проблема стала масштабнее, чем просто почерневшая душа Джана. Старуха вдруг шевельнула пальцами в моей руке, словно пыталась меня удержать:

– Одасо – дух, упавший с неба. У него нет тела, и все же он привязан. Великая сила, отравляющая наш мир, но даже она уязвима. Лишь ты способна подойти к нему и уничтожить. Сьяринты неподвластны этому излучению. Но до сих пор нам не удавалось создать джамалию в теле сьяринты.

О боги, я была тогда так близко.

– Нет никакого пророчества. Просто есть ты.

– А если я не захочу? – Мне очень важно было услышать, что есть выбор. Мысль, что все предрешено, пугала до тошноты.

– Ничего страшного. Постепенно магия исчезнет из нашего мира, и Одасо умрет. Будешь ты что-либо делать или нет – Одасо умрет.

– Вы уверены?

– Исшахины слабеют. Это видно всем, кто хочет смотреть.

– Но если я ничего не сделаю – умрет и магия.

– Магия начала умирать задолго до тебя и задолго до Одасо, он лишь ускорил этот процесс.

– Получается, я не пророчество, а лишь шанс.

– Да, дитя, – устало прошептала в самое ухо неподвижная старуха.

Я сидела без слов и мыслей. Горькое понимание, что с самой первой секунды жизнь мне не принадлежала. Не Джантар был моим хозяином, а сама судьба.

– Я из другого мира. Вы знаете, из какого?

– Дитя, мы не настолько всемогущи. Ты призвана из темноты нашего мира. Из места, где нет времени. Ты либо из прошлого, либо из будущего.

Я пораженно вздрогнула. Острое узнавание…

– Я из будущего! Там нет магии, или жалкие крохи, на которые никто не обращает внимания. Получается, это мой мир. Здесь и сейчас. Мой мир!

– Будет твоим, столетия или тысячелетия спустя… Кто знает.

Я умирала на своей старой кухне от голода и мечтала все изменить. Чтобы в мире не было ни войн, ни ракет, ни людей с красной кнопкой. И судьба забросила меня в далекое прошлое, где я все могу исправить.

– Я ведь умру? Если смогу исправить, моего будущего не станет.

– Ты уже умерла, разве не помнишь?

Я кивнула. Да, я всегда была тенью. С первого своего вздоха на этой земле была тенью после смерти. Только не Акины, а самой себя.

И вдруг умирать стало нестрашно. Мысль, что мне удастся все исправить, вдруг переполнила меня такой невозможной радостью, и я разрыдалась. Смеялась и плакала… как сумасшедшая. Лишь уверенные руки Тахира на моих плечах не давали мне сойти с ума.

Я долго просидела среди медленной песни капель. В тишине, рядом с немой и слепой старухой. Держала ее за ладонь и наслаждалась минутами небытия. Мимо меня проносились бессловесные образы, как тогда в тумане, большую часть из которых я даже постичь не могла.

– Боишься смерти? – спросила меня старуха.

– Да… и нет.

– Потому что гораздо сильнее ты боишься любви к мужчине. Не так ли?

– Теперь уже неважно.

Старуха снова шевельнула ладонью в моей руке.

– По легенде женщины отдавали богу свои тела… слышала?

Я машинально кивнула.

– На самом деле они лишь готовили. С душой! Вкладывали всю любовь к нему, как к божеству. И лишь одна вложила в приготовленное угощение любовь, как к мужчине, а не как к богу. Вот ее он и забрал с собой.

Слезы навернулись на моих глаза. Сила не во мне. Сила внутри…

Вот почему во всем приюте нет ни одной джамалии. Они отказались от любви, обрекая себя на участь слабой нэнки. Вот почему вокруг безжизненная пустыня – они вытягивают силу из мира, не давая ничего взамен.

Глава 25

– Ей более трехсот лет. Знаешь, чем они ее кормят?

Мы стояли с Тахиром на стене, немного левее башни, через которую шел проход к светящейся пещере со старицей. Уставшую Лиен с осоловелым взглядом я отправила вниз, в наполненный огнями фонарей сад. Она с радостью оставила нас и убежала к своим подругам. В перевернутом мире приюта наступал вечер, до нас долетали веселые голоса и даже песни. Ночные мотыльки, слишком юные, чтобы ощущать безжизненную пустоту мира вокруг, отдыхали и развлекались перед сном.

Приближался рассвет. После выматывающего гула голосов в голове мне хотелось тишины и немного покоя, вид светлеющей кромки горизонта наполнял меня умиротворением.

– Чем? – не сразу, с ощутимой заминкой, спросил стоявший рядом Тахир.

Я обеспокоенно обернулась и заглянула в его глаза. Ох, налившиеся алым огнем, они выдавали разбуженного и рвущегося на свободу зверя. Как я могла забыть! Он слишком долго давал мне силу там, внизу, у старицы, и теперь наверняка испытывал боль в истерзанных венах. Я была так погружена в свои мысли, в открытия и переживания, что даже не заметила, с каким трудом вырывается его дыхание. Не раздумывая, взяла за руку и прижала к своей щеке. Тахир прерывисто вздохнул, не сводя с меня тяжелого взгляда.

– Вашей кровью, – нехотя ответила я, досадуя на себя, что так не вовремя подняла отвратительную тему. – Похоже, Верина и ей подобные заплатили своей жизнью за существование старицы.

– Твари, – по сдавленному рыку я скорее угадала слово, чем услышала. Я поглаживала пальцами его окаменевшую ладонь с отросшими когтями, помогая утихомирить разбуженного зверя, и говорила обо всем, что приходило в голову:

– Так странно, я теперь столько всего знаю, но это словно чужие знания, не мои. Даже сформулировать не могу, все застряло на уровне подсознания, смутных образов. И я точно знаю, что моими эти знания станут, только когда я подберу им слова.

В этом приюте, в точке нарушенного равновесия, зверь Тахира получал невиданную поддержку от самой природы, истосковавшейся по черной силе. Я не просила его помочь мне там, в пещере. Но наверняка мужчина инстинктивно ощутил эту давящую пустоту, вытягивающую его зверя наружу. И он выпустил его, щедро поделился со мной нужной силой. А теперь стоял передо мной и пытался усмирить бушующую кровь.

Местные нэнки, похоже, подсознательно опасались именно этого.

– Вначале было слово… – машинально повторила я, целуя его руку в центр ладони. Ну, давай же!

– Мм-м?

Я незаметно выдохнула. Очертания чешуек, проступившие на висках, постепенно смазывались с каждым его медленным вздохом.

– Так говорили в моем мире: «Вначале было слово». Сколько помню, постоянно находила в этой фразе все новые и новые для себя грани. Даже не передать, как она сейчас подходит моему состоянию. Вот только пока не хватает этих самых слов. – Я запнулась. – Ваша кровь – это жизнь. Поэтому старицу и поили вашей кровью.

– Я думал, вы даете жизнь, – наконец разлепил губы Тахир.

– Оглянись – джамалии высасывают жизнь из мира.

Первые лучи солнца выглянули из-за горизонта и беспощадно высветили все трещины, избороздившие мертвую землю. В рассветном косом освещении край выглядел особенно истерзанным. И мне пришла в голову безумная мысль, что вовсе не ради мелитной мази травницы выкачивают жизнь из дервинов, а ради поддержания своего страшного оазиса.

Нам нужно убираться отсюда как можно скорее. Я закусила губу.

– Мне нужно вернуться туда, к источнику всего неправильного в этом мире. В Белые земли.

Лицо Тахира скривилось в гадкой, издевательской усмешке, полной скепсиса и якобы сомнения в моих умственных способностях. О, значит, он пришел в себя, раз начал шутить. Я невольно улыбнулась в ответ.

– Прошу, не сейчас и не здесь. Мы поспорим с тобой до хрипоты, если захочешь, но нужно уходить.

– У них направленный закрытый портал, – моментально стал серьезным Тахир и подобрался. – Тихо уйти не получится. Придется пошуметь, чтобы они выдали нам координаты.

Ах, вот почему нам пришлось делать тот непонятный переход по пустыне от одного портала к другому. Вот почему не было привычной каменной арки. Вот почему нас никто не охранял.

– А знаешь, кажется, в том ворохе информации, которую передала мне старица, есть и координаты.

Но они нам не пригодились. У портала стояла Паонг. У ее ног лежала объемистая сумка, видимо, собранная мне в дорогу. Она видимо поняла, что я смогла пообщаться со старицей, и смотрела с вызовом, готовая дать отпор на любое обвинение. Вот только я не была ей судьей. Во мне расцвела, скорее, благодарность, что загнанные в угол, точно крысы, они все же сохранили источник мудрости джамалий, хотя и не могли из него испить. Я кивнула Паонг, перехватила протянутую сумку и шагнула в открытый портал.

Спустя час мы стояли уже перед привычной портальной площадкой.

А через несколько минут – перед охотничьим домом Джана. Тахир, уверенный, что сейчас нас караулят у каждого портала, предложил рискнуть и переместиться в единственное близкое место к Белым землям, где наверняка никого нет.

Так и оказалось. Дом встретил нас угрюмым молчанием. То ли из-за долгих месяцев одиночества, то ли из-за неодобрения наших поступков. А мы, будто воры, открыли дверь и вошли в собственность Джантара, нашего друга и врага.

Тахир велел мне постоять на крыльце, а сам аккуратно обошел промерзшее пространство.

– Похоже, он ни разу здесь не был за все это время.

Я согласно кивнула, по едва уловимым признакам ощущая, что с тех пор, как мы тогда всей толпой вышли, никто в этот дом больше не заходил.

– Как думаешь, он будет здесь нас искать?

Тахир замер напротив меня.

– Даже… – он вложил в слова весь скепсис по поводу моей идеи, – даже если он вдруг решит, что ты собралась в Белые земли. – Тахир усмехнулся. – Демон слишком уверен, что отсюда нет иного выхода, кроме как через портал. Поэтому, думаю, сутки у нас есть, а больше и не надо. Выспаться, собраться и найти несуществующий проход.

– Я попробую позвать стаю.

Тахир кивнул и вышел мимо меня к поленнице. Я сняла оттянувшую плечи сумку и присела на ступеньку. Все же мне нужно несколько минут, чтобы войти в чужой дом, пусть даже, по словам Тахира, однажды Джантар дал ему, Эйдану и Талисе право гостить здесь в любое время.

Глава 26

Николь протянула руку и коснулась волос Тахира. Они сидели у разожженного камина и расслабленно смотрели на огонь. За окном сгущались сумерки.

Николь наконец разгадала, в чем секрет его стрижки: непослушная грива обрезана точно по линии разделения между простыми и благородными. Желание быть вне системы… В этом весь Тахир.

Они оба вне системы.

Николь нервно облизала губы, понимая, что с этой секунды больше не хочет оглядываться и спрашивать себя: а получилось бы у них нечто большее? Когда нет будущего, можно позволить себе любое настоящее, даже если в него примешано немало неправильного. Не то место и неподходящее время, и лишь в одном Николь не сомневалась… Мужчина правильный, и от этой простой мысли у нее перехватило дыхание.

Это знание всегда было в ней, ведь Тахиру она доверяла с первой секунды, вопреки всему. Невзирая ни на язвительные улыбки, грубые слова и попытки оттолкнуть. Не телом доверяла… душой.

– Поцелуй меня, – прошептала она несмело.

Тахир вздрогнул и медленно повернулся к ней.

– Ты уверена?

Его Николь, такая хрупкая и сильная одновременно… Сердце неимоверно долго отсчитывало удар. Тахир провел рукой по волосам девушки и обхватил ладонями лицо, ловя взгляд.

– Я верю тебе, – ответила она совершенно искренне.

Он нежно коснулся губами ее щек, виска, линии подбородка, так, словно боялся спугнуть. Легкое касание, обмен вдохами. Николь застонала от желания получить нечто большее, и Тахир прижался к ее губам в уверенном и требовательном поцелуе.

Стук ее сердца оглушал, и от избытка чувств он прикусил нижнюю губу Николь. Она в ответ лишь сильнее распахнулась, показывая, что нуждается в нем.

– Еще не поздно меня остановить, – зарычал Тахир, с трудом отстраняясь.

Но желание уже бушевало внутри Николь, сметая доводы рассудка и едва слышное чувство вины, она сама тянулась к нему, жадно обнимая руками.

Сорванная одежда, пылающая кожа, трепет первого прикосновения, бережное исследование, смывающее всякую нервозность. Глаза Тахира разгорались темным пламенем в ответ на нежный свет Николь.

Шальные взгляды, прерывистое дыхание. Время, застывшее на краю сознания. Тахир медленно двигался, сгорая от желания впиться пальцами в нежную кожу ее бедер, чтобы наверняка остались синяки. Удовольствие от обладания Николь, тягучее, острое и тяжелое, будило в нем ненасытного зверя, превращая томительное погружение в сладкую пытку. Тахир хотел продлить этот невероятный момент как можно дольше, но Николь между стонами жарко прошептала:

– Тахир! Еще…

Ее чувственный, охрипший от страсти голос снес остатки нежности. Невозможно сдерживаться, когда желанная женщина, распластанная и открытая, всхлипывает твое имя, приподнимая бедра в бесстыдном приглашении взять больше. Нежное скольжение сменилось неистовыми жесткими толчками. Тахиру необходимо было полностью окутать ее, достать до самой сердцевины, где сияло невероятное тепло души. Заполнить собой, слиться. И Николь отчаянно и покорно двигалась вместе с ним, таяла и металась, хватая ртом воздух.

– Моя, – говорили его глаза.

– Твоя, – тихо отвечала ее душа.

Он излил в нее все: любовь, необходимость и надежду. Николь, выгибаясь и содрогаясь от острой вспышки блаженства на грани боли, приняла его целиком.

Несколько минут они молча лежали в обнимку под ленивый шепот догорающего огня в камине. Тахир повернулся к Николь и нежно ее поцеловал. Она улыбнулась и прижалась к нему.

– Знаешь, только сейчас вспомнила, что у нас в сказках была живая и мертвая вода. Мертвая вода стягивала раны и сращивала кости, а живая возвращала душу.

Николь замолчала, взволнованная открытием. Тахир то рассеянно перебирал ее волосы, то рисовал пальцами узоры по коже вокруг ее позвонков.

– Потому у джамалий так высушена земля на многие километры вокруг, потому они не выращивают травы сами. Потому и самые сочные, самые ценные растения находятся в Белых землях. Черная кровь – это начало. Ярость и жажда. Бешеная звериная сила, земная энергия, дающая жизнь. Боль, ненависть, и все же вы – кровь этого мира.

Николь подняла лицо и бесстыдно прошептала:

– Потому что наслаждение и страсть тоже из этой серии.

Тахир вдруг рассмеялся:

– Вот теперь верю, – и глубоким низким голосом добавил: – Разве не после страстного секса получается новая жизнь?

Николь коротко кивнула и вывернулась из его рук. Уселась перед огнем, прижав к груди колени.

– Невероятный мир. А до меня дошло лишь слабое эхо в виде искаженных легенд да перепетых сказок. И я даже догадываюсь, какой народ в итоге сохранил большую часть традиций Гоанка.

Тахир молча слушал, пытаясь разгадать непонятную тоску, почудившуюся во всем поведении девушки, неуловимое прощание с чем-то очень важным.

– Переживаешь, что у тебя детей не будет? – спросил он первое, что пришло в голову.

Николь мотнула головой, словно отказываясь говорить на эту тему. Но Тахир успел понять, что этот вопрос не сильно задевал ее.

– Не понимаю, к чему бессмысленно уничтожать магию мира? – продолжала шептать она, вглядываясь в огонь. – Неужели Одасо не видит, что он и себе подписал приговор?

Тахир нахмурился и схватил ее за плечи, разворачивая к себе. Встряхнул так, что у Николь аж зубы лязгнули.

– Посмотри на меня!

Николь в смятении закусила губу.

– Говори и не смей мне врать!

Николь поежилась от глухого пробирающего рыка и криво улыбнулась, понимая, что она неспособна что-либо скрыть от его едкого взгляда.

Тахир имеет право знать. Особенно теперь.

– Я умру при любом раскладе, – прошептала Николь, опуская взгляд. – Либо он победит, либо я его уничтожу. И тогда исчезнет мое будущее, из которого я пришла. У нас называют это эффектом бабочки.

У Тахира недобро сузились глаза:

– Зачем тогда менять что-то, если будущее есть?

– Я не желаю миру такого будущего, – упрямо ответила Николь, – хочу дать ему шанс сохранить свою гармонию, свою магию. Она прекрасна! Слишком прекрасна.

По щекам Николь текли слезы.

– Когда Одасо начал уничтожать джамалий, он обрек магию мира на угасание.

Тахир прижал к себе вздрагивающую Николь, не в силах что-либо сказать.

– Тогда в Тумане у меня были видения, большинство из которых я не поняла, какие-то забыла, а часть переврала в своей голове, – все продолжала шептать девушка. – А теперь словно заново их вижу. Храмы джамалий, ритуал угощения пирогами. Особенно запомнилось, как женщина ладонями гладила черного дракона, а тот счастливо жмурился в ее руках.

– Я его понимаю, – прошептал Тахир, баюкая Николь, девочку, которая, похоже, прыгнула к нему в постель вовсе не из любви, а лишь из страха перед смертью. Тахир неслышно усмехнулся: раз дервин является источником жизни, значит, он всю ночь будет наполнять ее своей любовью, пока не насытит жаждой жизни до предела. Кто знает, может, это даст им обоим шанс на будущее.

Тахир склонился над Николь и нежно поцеловал, увлекая в очередной танец любви. В этот раз все будет иначе. Медленнее, чувствительнее и безумнее. Он стиснул зубы от неистового желания подчинить себе каждую клеточку ее тела, стереть с него все, что было «до»…

Глава 27

– Научи меня ругаться.

– Мм-м? – удивился расслабленный Тахир и протянул мне чашку с дымящимся чаем.

Я старалась отключить голову и просто верить ощущениям. Не страхам, не заполошным мыслям, говорящим на языке испуга, а телу. Пусть что-то внутри меня билось в ужасе от идеи идти в Белые земли вот так, без оглядки, без настоящего понимания, что там ждет, но я позволила себе просто быть. Быть здесь и сейчас – женщиной, которую любят. Не жаждут, не пьют, не присваивают.

От мысли, что все может быть иным, у меня захватывало дух, и кружилась голова. И я инстинктивно разделилась – одна часть меня волновалась, переживала и слишком много думала, а другая наслаждалась ласковой тишиной, словно не мне завтра уходить в Белые земли, не мне вступать в пугающую и слишком невозможную жизнь. Завтра я стану чертовым цветком и буду просто «расти вверх». Просто идти вперед в надежде, что не собьюсь с шага. А сегодня…

– Я хочу напиться и выругаться, как чернорабочий, есть ведь у них какие-то особые выражения?

Тахир уселся рядом и одной рукой притянул меня к себе.

Кого я обманываю: неведомое будущее пугало меньше, чем то, что происходило сейчас между мной и Тахиром. Безумное, волнующее, с ноткой горечи, от которой хотелось немедленно сбежать. Но мужские сильные руки так крепко держали меня за плечи, за бедра, за самое сердце, что мне оставалось лишь покориться.

Я приоткрыла Тахиру дверь, потому что мерзла от страха, а он ворвался теплым живительным огнем, ломая мою устоявшуюся картину мира. И мне захотелось дышать полной грудью, без стесняющего испуга. Хотя бы сейчас.

Я, кажется, почти задремала, когда за окном полыхнула вспышка портала. От неожиданности забилась в руках Тахира, пытаясь оттолкнуть его – он без слов выпустил меня. Лишь лицо потемнело и скулы заострились.

Он рывком поднялся, натянул штаны и вынул клинок из брошенных рядом ножен. Меня накрыло ощущение непоправимой катастрофы, перед глазами заплясали красные огни. Я, наверное, обезумела от страха, иначе чем объяснить, что, едва натянув простыни на грудь, бросилась к двери.

А в голове единственная мысль – заслонить!

Тахир попытался меня остановить, и мы в нелепой борьбе вывалились на крыльцо прямо перед изумленным Эйданом и довольной Талисой. Осознав, что это не Джантар и угрозы нет, я моментально залилась краской стыда.

Первым нарушила воцарившееся молчание Талиса, пихнувшая оторопевшего Эйдана локтем в бок:

– Говорила же, что они здесь, ты проспорил!

– Вот же дураки, – медленно, нарочито растягивая слова, покачал головой Эйдан и многозначительно присвистнул.

Талиса демонстративно фыркнула при виде моего наряда, выцепила меня из рук Тахира и завела в дом, успев при этом бросить брату:

– Ну, ты и кретин.

В доме я подхватила валяющиеся одежды и нырнула за ширму.

– Как вы здесь оказались? – спросила я ее, когда привела себя в порядок. Талиса с привычной надменной усмешкой оценивающе взглянула на меня, недобро улыбнулась, подошла к притихшему огню в камине и присела на корточки.

– Помнишь, я хотела тебя убить?

– Да, – тихо ответила я, насторожившись. А ведь тогда ее рассказ не напугал меня, не рассердил, а скорее, осел в сознании тревожной занозой, которую я пыталась игнорировать.

– Всегда хотела и теперь хочу, – продолжила спокойно Талиса, тонкими сильными пальцами выхватывая дрова из поленницы и подбрасывая в огонь. – Но это желание существует отдельно от всего остального и не имеет силы надо мной. Я никогда не отрицаю того, что во мне есть. Но там, в Белых землях, это желание словно обрело отдельный разум и налилось силой. Вытеснило меня саму. Словно ненависть внутри обрела руки и ноги. Я хотела убить тебя, но пыталась тебя убить не я.

Талиса подула на робкие язычки огня, облизывающие новую порцию дров, и заставила пламя сердито искрить и смелее танцевать на чернеющем дереве. Я заворожено следила за ее действиями.

– Мне понадобилось немало времени, чтобы осознать это. А когда Тахир прислал вестник, что ты нэнка, и он бросает земли на меня, я сразу поняла, что ты попытаешься вернуться туда. Где сидит зло.

– Но почему?

– Мне хотелось верить, что там было нечто. Иначе пришлось бы признаться себе в безумии. Я не убийца, Николь. Воин, но не убийца. Но если там, в лабиринте, ничего нет, лишь аномальный источник силы, то я…

Талиса сердито наполнила водой котелок и с шумом подвесила над разгоревшимся огнем.

– Одасо, – наконец произнесла я, – так называют нечто в глубине лабиринта. Нет у него рук, чтобы убивать, иначе он не попытался бы это сделать с твоей помощью. Похоже, Одасо способен лишь на ментальное воздействие, и чем ближе подходишь к нему, тем сильнее он может влиять. И только на дервинов.

Талиса так и не повернулась ко мне, но я увидела ее благодарный кивок.

Мужчины вошли в дом, когда заварился черный чай, простой, с горьким земляным ароматом, не терпящий нежности. Я кинула горсть сушеных листьев прямо в котелок с бурлящей водой.

– Рассказывай, – с порога сказал мне Эйдан, бросая сумки на пол. Настороженный, собранный, но дающий шанс на объяснение.

– Мне нужно дойти до лабиринта и уничтожить того, кто там находится.

– Там никого нет.

– Нет, есть. – Талиса в ответ дернула щекой и нехорошо улыбнулась. – Эйд, это я сдвинула охранки и впустила ту змею в лагерь. Это я чуть не убила Николь, но могу поклясться – ненависть во мне существовала отдельно, будто обрела глаза. Там точно что-то есть.

Мужчины взглянули на меня.

– Я не знаю, что именно там. Никто не знает. Есть имя, но оно ни о чем не говорит. Хотела бы сказать, что там некое разумное существо, но…

Я развела руками. Как объяснить, что не вижу ни грамма логики в моих знаниях об Одасо? Столько лет смирно сидеть внутри пустыни и разрушать мир, обрекая на смерть самого себя? Видимо, в этой головоломке отсутствует значительная часть деталей.

– Смотрю, совсем смерти не боишься, – прервал мои размышления Эйдан.

Я кинула предупреждающий взгляд на Тахира и спокойно ответила:

– Нет, не боюсь.

– А ты совсем как он… полгода назад, – фыркнул Эйдан и будто расслабился. Скинул верхнюю одежду, подхватил со стола чашку и подошел к котелку налить себе чаю.

А я вздрогнула от его слов. Джантар шел к источнику, чтобы не погибнуть, не бегать всю оставшуюся жизнь, шел ради близких и ради страны…

А ведь я собираюсь идти туда точно с такой же целью! И даже желание спасти весь мир собой у нас одинаковое! Вот только в итоге он впустил в сердце врага, превратился в того, с кем планировал сражаться.

– Думаешь, я тоже ошибаюсь? – испуганно прошептала, на мгновение усомнившись в собственных ощущениях.

– А разве он ошибся? Ведь иначе мы бы не были в этой точке, – произнес Эйдан и задумчиво пожевал губу. – Знаешь, после твоих слов все происходящее тогда в походе выглядит по-другому.

Он сделал шумный глоток, ничуть не морщась от наверняка обжигающего напитка.

– Пройти через Туман, пережить край безумных зверей может только дервин, и им же Одасо может управлять.

– А что насчет тебя? – кивнул Эйдан, принимая информацию.

– А я непредвиденный фактор, носитель почти уничтоженной магии…

– Так звери тогда из-за тебя так с ума сходили?

– Меня хотели убить, а еще вашу кровь разогнать. Ведь чем больше воли вы даете своему внутреннему зверю, тем проще Одасо влиять на вас, дервинов.

– Получается, если бы ты не готовила тогда непрерывно, мы бы просто убили тебя? – тихо добавил Тахир.

Я кивнула, и все замолчали, переваривая услышанную информацию.

– Хорошо, – вдруг хлопнул себя по бедру Эйдан, – значит, пойдем снова к источнику и разберемся, что за чертовщина там творится.

И они принялись собираться. Без тени сомнения, спокойно, обстоятельно. Как и тогда, полгода назад. Меня на секунду уколола совесть. Они не отговаривали меня, не терзали сомнениями! Скорее, уточнили план, и все. Я закусила губу от понимания, что если они верили мне, то почему же я должна сомневаться в их здравомыслии?

– Нашел охранки, правда, почти пустые. – Эйдан вывалил на стол кристаллические сферы и задумчиво завис над ними. Я понимала его сомнения. В этот раз все придется нести на себе, идти нужно быстро, лишний вес нам ни к чему. Но охранки – единственное, что может помочь нам в борьбе с безумными тварями. Несомненно, Одасо устроит горячий прием, как только мы пересечем Туман.

– Берем, у меня есть одна мысль, вдруг получится, – бросила я Эйдану, сворачивая запасные теплые вещи в тугой рулон.

Мужчина без слов сгреб охранки в мешок и поставил у порога к куче остальных вещей.

Когда за окном забрезжил рассвет, меня коснулось теплое ощущение семьи, будто в спину легонько подтолкнули. Я обрадовано встрепенулась. Стая пришла! Мои ирлисы откликнулись на зов!

Не скрывая облегчения, я выскочила на крыльцо и с разбегу бросилась к выступившему вперед Шраму. Попыталась обхватить руками могучую шею ирлиса, но лишь запуталась пальцами в плотной шерсти.

– С Бесом все хорошо, он в безопасности, – прошептала я в дрогнувшее ухо огромной кошки, и в ответ мне прилетело урчащее одобрение.

– Нам нужно к источнику, – проговорила я мысленно, заглянув в желтые глаза, будто светившиеся в сиреневом сумраке утра. И в ответ снова хорошо различимое ощущение ответа – согласие, нетерпение, радость и решимость. Ирлис мягко ткнул меня в щеку влажным носом, подбадривая.

– Идите сюда, – крикнула я застывшим на крыльце друзьям.

– Мне и отсюда видно, – проворчал в ответ Эйдан и нервно хохотнул. – Хорошие у тебя друзья, внушительные.

– Не трусь, иди познакомься.

Тахир и Талиса, с детства привыкшие к виду огромных снежных барсов, спокойнее восприняли идею зайти в кольцо стаи. Каждый ирлис обходил дервинов по кругу, фырчал, иногда толкался то боком, то лбом.

– А это даже весело, – вдруг улыбнулся Тахир и бесстрашно оттолкнул морду особенно приставучего ирлиса, пытающегося его повалить.

Талиса постояла смирно пару минут и сбежала обратно на крыльцо к Эйдану, передергивая плечами. Это вам не мелкий Бес и не привычные северные барсы – вокруг огромные хищники с ядовитыми зубами. И с такой стаей даже троим дервинам не справиться. Так что я понимала желание Талисы иметь прикрытую спину и держаться на расстоянии. Посреди стаи остался лишь Тахир, спокойный, с непроницаемым лицом, небрежно улыбающийся бесцеремонным ирлисам. Я его обидела, вот только не могла пока понять, в какой именно момент.

– Шрам в тебе чует нить к Бесу, – проговорила я в тишине, наполненной шелестом воздуха в шерсти ирлисов, – так что он, скорее всего, поймет тебя, если ты о чем-то попросишь.

– Шрам – это вот этот, с безобразной мордой?

Я кивнула и потерла нос фыркнувшего красавца.

***

…Ганто, столица Гоанка.

Джантар сидел на совещании, когда пришел сигнал от взломанных печатей – кто-то вошел в его охотничий дом.

Не зря он вчера вечером съездил туда и развесил охранные метки. Как чуял. Значит, Тахир. Джантар непроизвольно сжал кулаки.

Он поднял глаза на Ясагая-кхаина. Тот вполголоса переговаривался с Сиурой-кхаином.

Джан понял сразу, почему именно его дом, и куда теперь направятся Тахир и… джамалия, но решил не делиться новостями с Ясагаем. Это никого не касается. Только его, Николь и Одасо. Остальные лишь помеха.

Джантар спокойно отработал целый день, раздал указания, спокойно вернулся домой. Переоделся в удобные походные одежды и направился к городскому порталу.

Через час он уже выступил по знакомой дороге, петляющей через Белые земли к приюту охотников и дальше, вглубь гор. Джантар не беспокоился, как он будет искать двух людей в огромном краю. Николь и Тахир рано или поздно непременно выйдут к ущелью с Туманом, а потом попробуют пробиться через заслон из безумных тварей к сердцевине гор.

Джан поправил перевязь с мечами, накинул капюшон на голову и спокойным шагом направился к месту встречи, назначенной самой судьбой.

Глава 28

Благодаря стае ирлисов мы добрались до Тумана в считанные дни. Неведомыми путями, звериными дорогами.

Нас вел Шрам, остальные скользили темными тенями по изрытым склонам неподалеку. С согласия вожака мы соорудили из ремней переметные сумки и часть поклажи доверили сильным зверям, спокойно воспринявшим идею взвалить на свои спины чужую ношу.

На вечерних привалах я с помощью друзей искала слова, чтобы вызволить из глубин своего подсознания полученные знания от джамалий. Хотела придать форму всему, что ощущала и не понимала одновременно.

Похоже, раньше в этом мире были особые понятия – утерянные, забытые, которых мне теперь остро не хватало. И кто знает, может, те, кто будут после меня, придумают в итоге новые обозначения. А я пыталась обойтись словами, что были в моей голове.

Я размахивала руками, рисовала на песке и даже пыталась лепить из теста. Говорила сумбурно и путано.

– Если представить, что магия – это вибрации, особые волны, то вы, дервины, излучаете низкие, как рычание зверя. А наша как… как…

– Как девичья песня на летнем гулянии, – недвусмысленно подмигивая, подсказал Эйдан. – То есть, если я найду себе джамалию и женюсь, то стану сильнее?

Тахир мрачно скривился. Мы не стали рассказывать спутникам о том, что видели в приюте джамалий. Или, вернее, в приюте нэнок.

– Нет, – мягко возразила я Эйдану, – ваш зверь созревает рано, и тут нужна материнская любовь, ее сила. И все равно у всех разный потенциал. Я вот думаю, раз твою мать привечал Цзя-Инь – может, она была нэнкой? И поэтому у тебя вообще проснулась кровь дракона…

Я осеклась и отвела глаза.

– …Хотя я из простолюдинов, – Эйдан сам закончил за меня мысль, ничуть не обидевшись. Покрутил прутья, на которых пеклись лепешки, и проговорил минуту спустя:

– Похоже, мать Джантара была из ваших. Это бы объяснило, как в роду, в котором кровь дракона давно ослабла, вдруг появился столь сильный дервин.

Я перекинула с ладони на ладонь пустую охранку, зарядить которую так и не получалось, и кивнула.

– Да, она из наших…

Эйдан снял прутья с камней, переложил лепешки на подготовленные листья и подкинул хворост в огонь, блики которого замерцали в круглых глазах ирлисов, лежащих широким кольцом вокруг лагеря.

– Сдается, Макинсай не просто так вдруг решил пойти против жреческой власти. Ведь всех все устраивает, даже императора… но не его.

Мы замолчали. А я подумала о судьбе матери Джантара. Девочка, сбежавшая из приюта сдавшихся нэнок, нашла свой способ переломить ход истории. Сделала все, что могла, добралась до самого верха и почти… почти победила. Ведь меня призвала именно она. А значит, я часть ее истории.

– Мы нужны друг другу в момент роста. Ты был прав, Эйдан. Джан должен был дойти до источника и получить свою фальшивую силу. А я должна была идти рядом с ним. Пройти по Белым землям, столь насыщенным черной силой. Пережить край безумных зверей. В эпицентре низких вибраций… познать, что такое любовь и желание делиться любовью. В таких условиях любая нэнка сильно бы выросла, да только не смогла бы остаться в здравом уме.

Я замолчала, не в силах продолжать о том, что мне суждено, похоже, было уйти от Джана, потому что рядом с ним я не смогла бы полюбить себя. А это тоже важная часть становления джамалии.

Тот путь, который обычная женщина проходит долгие годы, обретая силу в зрелости, примерно к тому времени, когда подрастают сыновья, я прошла за полгода. Вынужденно. Вот она, та самая кетаста.

Когда ко мне пришел Джан на ту поляну… тогда я и стала джамалией, вернее, неистово захотела ею стать, до сожженных ладоней. И мне теперь не нужен дервин, чтобы расти. Не нужна опора, чтобы постигать грани своей силы. Как взрослый дракон, умеющий летать, не нуждается в отцовском подбадривающем крыле.

Осознание, как красиво сплелись нити судьбы, наполнило меня надеждой. А вдруг я и правда выживу?

Я сняла горячие лепешки с прутьев и тихонько подула. Поднялась и пошла искать Тахира. Он сидел далеко от нас, в темноте вечера, на огромном валуне рядом со Шрамом. Взрыхлял ему шерсть и мрачно смотрел, как я к ним приближалась. Пугающе спокойный, молчаливый, и мне не нравилось, что я перестала его понимать.

– Я знаю, почему ты все это рассказываешь. Так вот, имей в виду, – вдруг тихо рявкнул он мне в лицо, – я не верю во всю эту чепуху с временными делами. Ясно? Не смей настраиваться на поражение. Слышишь? Ты слабеешь, если идешь к смерти, а ты не просто идешь, ты летишь туда, как шальная бабочка. Не смей. Борись. Ты –джамалия, первая настоящая за черт знает сколько лет! А ты решила сдохнуть?

Я застыла перед ним, прерывисто вдохнув, и неловко смяла кусок лепешки в ладонях. Впервые за последние дни слышала от него такую длинную речь! Грустно улыбнулась в ответ и покачала головой. Тахир прищурился, несколько секунд помолчал, а потом спокойно добавил:

– Я не отговариваю тебя от похода. Мы все идем с тобой, сама же видишь. Но если ты не будешь верить в себя, что тогда останется нам?

Он соскочил с камня и прошел мимо меня к костру. Я стряхнула рассыпавшуюся лепешку с ладоней и вернулась вслед за Тахиром. Замерла на краю светлого пятна от костра и решила задать вопрос, который меня мучил с самого начала:

– Почему вы идете со мной?

Они переглянулись и практически одинаково пожали плечами, мол, а как иначе.

– Потому что ты идешь по нити своей судьбы, – как-то совершенно обыденно сказал Эйдан.

– Кетаста, – кивнула Талиса с сигаретой в руках и выпустила плотное облако дыма.

– Я не понимаю.

– Скажи, ты видишь перед собой выбор?

– Нет.

– И ты пойдешь туда в любом случае? Даже если мы уйдем все по своим делам?

– Да. – На секунду, правда, стало жутко от мысли, что они могут просто взять и уйти.

– А у нас есть выбор, значит, лишь твоя дорога сейчас важна.

Не помню, чтобы в моем мире было подобное ощущение себя и судьбы у живущих там людей. Каждый сам по себе. Я никогда не задумывалась, что рядом есть люди, которые идут тяжелой дорогой, и им не свернуть. И что их дорога была важна, а не моя. Но как они определяют, когда желание присоединиться к чужому пути верное?

После вечернего разговора я долго не могла уснуть. Ворочалась и пыталась понять, какая же фраза мне показалась очень важной. В небрежной сверкающей темноте, наполненной лунным светом, сиянием звезд и отблеском костра, мысли наползали на меня беспокойным прибоем и не отпускали, заставляя перебирать снова и снова прозвучавшие недавно слова: дороги, судьбы, выбор, магия, сила, вибрация. Вот оно!

– Вибрация… – я шептала и крутила на языке цепкое слово, пока перед глазами не возникла картинка струны. Натянутая светлая нить, дрожащая под требовательным черным волосом смычка. Вот как наяву увидела медленное скользящее движение шершавых волокон, отзывающееся в струне покорной вибрацией…

«…девичья песня на летнем гулянии».

Вибрация, звук, мелодия, песня…

Может, магия – это мелодия, извлекаемая из нашей силы?

У меня аж мурашки пробежали по спине от новой идеи.

Вылезла из-под одеяла и подошла к дежурившему у костра Тахиру. Он не шелохнулся, когда я опустилась рядом.

– Не вливать силу, а тянуть!

– Что? – непонимающе переспросил Тахир, взглянув на меня.

– Нужно растянуть свою силу, как струну! Может, не вливать ее в кристалл, а звать к себе, вытягивать?

Я схватила первый попавшийся прутик и начала нервно ломать его на кусочки.

– Я вижу эту картинку перед собой: две натянутые туго силы, словно струны, и в месте их соприкосновения рождается звук. Звучит глупо?

Тахир в ответ скривился и устало взъерошил волосы. Я его понимала. Мы который день работали невольными шутами, изрядно веселя наших друзей.

Понимание, что магия, разлитая в воздухе, возникает между двух наших сил, пришло ко мне давно. Именно поэтому я и попросила Эйдана взять охранки с собой, надеясь, что смогу найти способ сгустить магию в определенной точке. Легко сказать, но, оказывается, это практически невозможно сделать. Теория упорно не хотела перерастать в практику.

Не обращая внимания на ехидное фырканье наших друзей, которые изо всех сил старались не расхохотаться, мы на каждом привале сидели над пустой охранкой и искали способ ее оживить.

Я вспоминала все ощущения, возникающие в момент прихода моей магии, и пыталась вызвать их снова. Призывала тот поток, что шел через пальцы, когда я помогала людям, готовила или сражалась за Джана.

Искала внутри себя вибрации радости и тепла и направляла их на кристалл в надежде, что Тахир делает примерно тоже самое. Мы оба водили руками, словно чертовы шаманы, вливая силу в одну точку, в попытке создать нужную концентрацию энергии.

Нам смешно было только в первый день, а потом начали накапливаться раздражение и разочарование. Мы устали быть шутами-шаманами, но не сдавались. Обсуждали, делились ощущениями, пробовали снова и снова: шевелили пальцами, взмахивали и вертели ладонями. Мы пробовали переплетать руки и пальцы. Пытались держать охранку в ладонях, дуть, шептать, но добивались только ехидных смешков от друзей. Мне казалось, даже ирлисы посмеивались над нашими попытками влить силу в кристаллы.

Я бросила истерзанный прут в костер.

– Магия – это вибрация, песня, – тихо проговорила я, тронув Тахира за плечо. – Давай попробуем тянуть на себя.

Он вздохнул, потер лицо ладонью и раздраженно махнул рукой, мол, тащи сюда эту чертову охранку. Я мысленно его поблагодарила за то, что, даже несмотря на дурное настроение, он все равно готов помогать мне.

Я положила затасканную уже охранку на валун и села с одной стороны, а Тахир с другой.

Вдох и выдох. Я отодвинула лишние мысли, сосредоточившись лишь на охранке, чьи грани таинственно переливались в свете костра. Не отдавать силу, а звать к себе – я вновь и вновь пыталась ухватить неосязаемое, неуловимое нечто перед собой и потянуть. Не знаю, что представлял себе Тахир, а я пыталась внутренне обнять кристалл и прижать к груди, манила его, звала…

Внутри охранки робко сверкнула маленькая искорка. От неожиданности и удивления я вздрогнула – кристалл в ответ обиженно тренькнул и развалился на мелкие кусочки. Сработало! Не знаю, что именно произошло, но, похоже, мы, наконец, нащупали верное направление!

– Видишь, сомнения всегда разрушительны, – хрипло фыркнул Тахир.

Пока я пораженно разглядывала россыпь крошечных осколков, он подтянул мешок, достал новую охранку и уложил ее туда же на камень, предварительно смахнув мусор ладонью.

– Давай еще раз. Смотри теперь мне в глаза. У нас получится.

Сосредоточенный и спокойный. Его широкие плечи были расслаблены. Мне показалось, что на лице, расчерченном глубокими тенями от света костра, впервые за последние дни мелькнула улыбка. Тахир снял с запястья резинку, перевязал волосы на затылке и ободряюще мне кивнул.

Я положила руки на колени и послушно, почти не мигая, смотрела ему в глаза. Невольно подстроилась под его медленное дыхание, теряя ощущение реальности. Так привычно, так легко, будто мы снова на утренней поляне. Мысленно звала нечто, помогая себе придуманными образами. И спустя несколько минут я восхитительно точно ощущала движение пространства между нами, то, как вибрировала и звенела растянутая невидимая материя, закручивалась в тугую жилу, и в точке максимального напряжения между мной и Тахиром сгущалась нужная нам магия.

Охранка медленно, но неуклонно наполнялась энергией, а я все меньше понимала, что именно делаю. Внутри меня все трепетало от осознания, что наши действия явно вышли за рамки простого «растягивать силу». Мне все явственнее чудились шершавые ладони, медленно скользящие по вибрирующей в ответ коже. Все отчетливее слышала призыв расслабиться и отпустить себя… Казалось, еще мгновение, и я брошусь вперед, подчиняясь настойчивому неведомому зову.

Тахир медленно, не сводя с меня взгляда, сменил заряженную охранку на следующую. По его мягкой улыбке я осознала, что он понимает в происходящем больше меня, и на секунду забыла, как дышать.

Ох… я ошибалась! Тахир тянул силу не из безразличного кристалла, а прямо из меня, и на мой зов урчаще реагировал вовсе не мертвый камень, а дракон в его крови!

Две натянутые туго силы…

Покрываясь мурашками от непередаваемой интимности момента, я осознаннее потянулась к его сердцу, в мерном биении которого мне чудились взмахи крыльев. И непередаваемое узнавание момента – черный дракон, опускающийся ко мне на ладони – Тахир без колебания доверил мне свою дремлющую силу.

В глазах защипало от восторга. Чем сильнее я смирялась, чем охотнее распахивала сердце, тем быстрее сгущалось между нами поле, насыщенное магией. Покорное подчинение зову, открытость и одновременно бережное притягивание чужой беззащитной силы.

Охранка между нами налилась силой гораздо быстрее, и Тахир снова сменил ее на следующую.

Отпустить себя, отказаться от своей силы и с нежностью тянуть на себя чужую до чувственно осязаемой вибрации по коже…

Похоже, Тахир раньше меня догадался, что нужно делать, и без лишних слов перехватил у меня инициативу, осознанно и бережно играя на струнах моей силы.

Он сидел напротив, но я через расстояние ощущала его ладони на своем теле и слышала тягучие удары его сердца. Чем расслабленнее и покорнее я становилась, чем послушнее пели внутренние нити под его требовательными невесомыми пальцами, тем охотнее отзывалась на мой зов его черная кровь. Вдох и выдох, синхронно, глядя глаза в глаза. Чем больше я погружалась в странное трепетное состояние открытости, тем легче получалось нащупать и натянуть нужную струну, наполняющую подходящей мелодией кристалл охранки.

По спине у меня давно уже тек пот, а влажные пряди волос липли к вискам и лбу. Даже холодный ветер не мог остудить мои пылающие щеки. Руки дрожали, а перед глазами плыло, но в полной тишине мы без конца заряжали охранки в медленном танце покорной энергии. В нежном натягивании струны было что-то и от нашего утреннего ритуала, и от того вечера, когда Тахир вызволял мою силу из запертой души… и от ночи в лесном доме. Будто мы давно умели играть в магическое натягивание струн, но лишь теперь делали это осознанно.

Я пьянела от мысли, что ни с кем другим просто не получилось бы. Только с ним.

Белая нежная струна и черный шершавый волос смычка, который то бережно скользит по натянутой покорно нити, то страстно ударяет, извлекая лишь двоим слышную мелодию, полную светлой грусти и пронзительной любви.

Тахир снял последнюю охранку с камня и прижал меня к себе. Неведомая чистая музыка долго кружилась под небом, оседая мириадами сверкающих звезд.

Глава 29

Ранним утром я поднялась и уставилась на горизонт. Там между двумя приметными зубцами, в небольшом углублении и клубился невидимый нам пока Туман. «Молочные ворота в преисподнюю», – мрачно пошутила я про себя и вздрогнула. Слишком приближенной к реальности оказалась моя шутка.

Но Туман пока невидим, и дойдем до него мы лишь к позднему вечеру. А сейчас вокруг любимая мною земля, сочная, живая даже в середине зимы. Редкий кустарник стоял голый, но изумрудная трава упрямо блестела из-под опавшей бурой листвы. Да удивительно стойкий вереск жался к камням, не соглашаясь засыпать до весны. Даже ночной мороз, оставляющий к утру белоснежные полосы инея, не мог перебороть землю в ее жгучем желании жить.

А снег тут и вовсе не выпадал. Было пару раз, что сыпались сверху белые хлопья, но уже на подлете к земле они обращались в ледяные капли дождя. И все же, несмотря на неуютную погоду и тревожную неизвестность впереди, я была странно счастлива. Может, оттого, что впервые за последние дни показалось солнце, а может, потому, что смогла вместе с Тахиром зарядить охранки. Я практически не спала этой ночью, но сила до сих пор бродила в моей крови и наполняла шальным весельем.

Теперь-то понятно, что край безумных зверей – не просто ошибка природы, а намеренная извращенная защита Одасо от проникновения чужаков. Уверена, полоса наркотического тумана – тоже его придумка. Ответы всегда лежат на поверхности. Если бы мы только умели менять угол зрения, если бы только хотели искать их там, где перед глазами понятная картинка, оказывающаяся в итоге мороком, иллюзией.

Мои спутники, вооруженные до зубов, по вечерам отрабатывали связки, обсуждали тактику и пытались предугадать возможные сложности. Расстилали на подходящем камне карту, нависая, упирались руками вокруг и переговаривались вполголоса, а то и вовсе просто смотрели на исписанную заметками бумагу, будто запомнить пытались. Я старалась не мешать: готовила, чистила утварь, убирала да после сидела, обнимая Шрама, и ежилась от уколов совести и редких задумчивых взглядов, что бросали на меня мои друзья. Пройти по Белым землям – задача несложная, особенно когда тебя практически несет стая ирлисов на своих мощных спинах.

Но вот после Тумана нас ждала неизвестность. Снова безумная атака бешеных зверей? Непременно. Но в каком количестве? Ждет ли нас Одасо? Способен ли увидеть нас на таком расстоянии? Чем ближе мы подходили к полосе Тумана, тем меньше оставалось вопросов и меньше оставалось времени до минуты, когда место будет только схватке, только борьбе.

Тройка воинов неспособна вести бой полноценно и при этом охранять меня. Я не просто слабое звено – я мишень. Это было понятно даже мне. Потому и не сдавались мы с Тахиром, не обращая внимания на череду неудач, день за днем искали способ напитать охранки силой.

На ирлисов в краю за Туманом рассчитывать нельзя. Те не смогут долго сопротивляться влиянию общей атмосферы ненависти и безумия, потому было решено, что отпустим их вечером. А призовем снова только когда вплотную подойдем к лабиринту и будем лучше понимать, с чем имеем дело.

Это для идущего Джана подземные пещеры были пусты. Признаться, мое воображение пасовало в попытке предугадать, чем именно встретит нас Одасо. Хотя поистине неразрешимым для меня был только один вопрос: чем именно являлся Одасо, существовавший в неизменной точке этого мира вот уже более тысячи лет.

Не скрою, втайне я боялась обнаружить внутри гор бога или дракона. Кого-то из тех могущественных существ, схватка с которыми вне пределов наших возможностей. И лишь шикала на саму себя за столь крамольные мысли.

Работающие охранки – способ вести бой совершенно на других условиях. Мы из дома Джантара взяли тот же комплект, который был с нами в прошлом походе. Взяли… впрочем, нет смысла врать самой себе – украли из его дома три дюжины сфер-клеток из желтого металла с кристаллом внутри. Они были способны отпугивать зверей и держать их на расстоянии полутора-двух метров. Вот только в прошлый раз мы исчерпали заряд кристалла практически полностью. Из комплекта лишь шесть охранок бодро пульсировали при включении, а две дюжины и вовсе не реагировали на поворот зубчатого кольца, демонстрируя нулевой запас энергии. Да только все маги этого мира подчинялись жреческому ордену, и мы не могли к ним обратиться. Не могли попросить зарядить приметные охранки с клеймом рода Юндая у наших врагов.

Потому меня распирало от гордости, когда утром я выложила перед Эйданом и Талисой ярко сияющую охранку.

– Ух ты! – искренне восхитилась Талиса.

До Эйдана не сразу дошло, что я бы не стала с таким заговорщическим видом выкладывать одну из шести изначально заряженных охранок. Смотрела я, как тяжело ворочаются мысли в голове Эйдана, как он жует по обыкновению губу и шевелит морщинами на лбу в такт пульсирующему кристаллу, и едва сдерживала хихиканье.

– Чертова ведьма, у тебя таки получилось! – проговорил наконец Эйдан в полном изумлении и широко улыбнулся, не скрывая облегчения. Подхватил охранку и покрутил колесо включения туда-обратно – будто все поверить не мог.

Он повернулся ко мне и совершенно другим тоном спросил:

– А повторить-то сможешь?

Я торжественно показала еще одну охранку – вот не могла удержаться от шалости и теперь наслаждалась выражением его лица. Две пульсирующие охранки будто разгоняли сумрак утра своим спокойным сиянием.

Эйдан восторженно крякнул и, включаясь в мою игру, выжидающе поднял брови. А я только две охранки заранее включила, потому развела руками, мол, больше нет. Эйд хлопнул ладонью по бедру и якобы обиженно вздохнул. А сам уже потянулся к мешку с остальными охранками.

Я невольно перевела взгляд на Тахира – тот точил клинок и искоса за нами наблюдал, улыбаясь.

– Ты же говорила, что у магов другая сила. Как вы это сделали? – воскликнул Эйдан, когда после включения очередной охранки понял, что все они заряжены полностью.

Талиса, задумчиво пускающая дым, посмотрела на меня странно, прищурив глаза.

– Лучше не спрашивай, Эйд, – тихо ответила она за меня и хрипло расхохоталась.

Мои щеки аж обожгло. Похоже, Талиса просыпалась ночью, когда пришел ее черед дежурить, и видела наше сидение друг напротив друга. Но ведь не стала вмешиваться. Я подавила в себе смесь благодарности и досады. Словно в тайне для двоих мелькнула тень третьего. Мелькнула и пропала, позволив нам сохранить опыт единения сил в тишине. Все равно такое не расскажешь, не объяснишь… не забудешь. Чудилось мне, что этой нашей тайной между мной и Тахиром словно окончательно стерлась граница. Да, мы с ним не маги, наша сила иного рода, но то, что творилось этой ночью, иначе как магией не назовешь. Дервины и джамалии не управляют магией, они ее создают…

Мне хотелось коснуться его хотя бы невзначай, и он словно ощутил мое состояние – по моим пылающим щекам скользнули невидимые ладони, и внутри что-то сладко зазвенело в ответ.

Мы обменялись с Тахиром взглядами и присоединились к смеху Талисы и Эйдана. И было что-то в нашем веселье отчаянное и красивое, отчего хотелось петь и танцевать, с силой втаптывая злость и страх в землю.

Словно кто-то свыше ободряюще похлопал по плечам и доверительно подмигнул. В воздухе висела мелкая ледяная взвесь и искрила в ленивом низком солнце.

– Э-ге-гей! – вдруг звонко крикнул Эйдан и залихватски свистнул.

У нас теперь есть щиты, у нас есть способ держать волну безумной ярости на нужном нам расстоянии. Мы сможем сохранять островок покоя и тишины на пути к лабиринтам и мы наслаждались последними минутами спокойного перехода по Белым землям.

А через сутки мы стояли перед Туманом.

Эйдан, собравшийся идти на разведку, помедлил с секунду, а потом обернулся ко мне.

– Я вдруг подумал, а как же так получилось? – произнес он, с самого рассвета хранивший странное молчание.

Пожала плечами в ответ. Все покосились на Эйдана, но никто не спросил, что он имел в виду. И так понятно, что перед Туманом Эйд озвучил самый неприятный вопрос и заодно провел черту – время для разговоров подошло к концу.

– Годы, десятилетия, века… Все вокруг менялось так медленно, что сложно было заметить, – наконец ответила я.

– И это меня пугает больше всего. – Эйдан хмуро кивнул, без лишней торопливости вытащил клинок из-за спины, перехватил удобнее двумя руками и нырнул в Туман. У меня аж озноб по коже пробежал от волнения.

За Эйданом в Туман тенью скользнули два ирлиса. Хорошо. Подстрахуют.

Мы вслух не проговаривали, но уверена, что стена зверей, стоящих в ожидании гостей прямо носом к Туману, мерещилась не только мне.

Даже пару раз ночью просыпалась на мгновение от этой картины, как у невидимой черты стоят дрожащие от ярости разные неведомые твари, скалятся, рычат… И как слюна с клыков на землю падает и шипит. Вот от этого шипящего звука и просыпалась. В свете настоящих звезд понимала, что всего лишь видела сон. Не может же шипеть слюна на ледяной земле. Ведь не может?

Эйдан вернулся минут через двадцать, несколько озадаченный.

– Тихо. Чисто. Никого нет.

Я незаметно перевела дух.

Шрам, вынырнувший из молочной пелены вслед за Эйданом, мысленно передал мне отчетливую эмоцию покоя.

Тахир кивнул, рукой показал Талисе – мол, идем, и подхватил меня на руки.

***

Тахир крепко прижимал к себе Николь и уверенно шел сквозь туман, наполненный влажными шорохами. Густая пелена рвалась под его твердыми шагами и раздраженно закручивалась позади сизыми щупальцами.

Рассеянный свет солнца, едва проникающий сквозь плотную завесу, тихонько ощупывал осунувшееся лицо Николь, бесхитростно высвечивая синяки под глазами и морщину, залегшую между бровей. От ее рваного дыхания, сплетающегося с влажной тишиной, хотелось что есть мочи заорать раненным зверем, чтобы выпустить хоть немного боли, тянущей сердце.

Тахир теперь точно знал, что безумие края там, за удушливым Туманом, ничто по сравнению с собственным адом, сжигающим его изнутри. Столько лет держать мир на расстоянии, избегая ран, и в итоге распахнуть сердце той, которая, сама того не ведая, порвала его в клочья.

Тахир не сомневался: будь у него еще хоть пара месяцев в безопасности северного дома, и обнаженная во всех смыслах, глядящая с доверием и жаждой Николь оказалась бы под ним не из страха перед будущим, а во имя этого будущего.

Но если кого и винить, то только себя. Он так не хотел ее торопить, ждал, когда она расцветет, встанет на ноги, обретет опору. Николь в итоге открылась ему до самого конца, до обжигающей глубины души, а Тахир так и не сказал ей правильные слова. Потому что не смог.

А теперь поздно вываливать на нее свою любовь. Она на грани, это видно невооруженным глазом. Много болтает, да все не о том. Сколько раз за эти дни у него мелькала злая мысль, что нужно перекинуть эту маленькую женщину через плечо, схватить поудобнее да утащить из проклятого богами края. Или хотя бы притиснуть ее бедрами к земле так, чтобы и двинуться не смогла, да заставить говорить. Не о чертовых джамалиях, не об Одасо, а о ней самой.

Что там такого страшного было в ее будущем, если она с таким шальным безумием отказывается от него во всех временах? Что чувствует, когда то доверчиво тянется к Тахиру, то отталкивает, закрывается?

Да нет времени. В этой гонке по Белым землям и вовсе нет ничего взрослого, взвешенного, но разве есть выбор?

Кетаста. Так должно быть. Тахир чуть не зарычал от бессильной ярости. А ведь шанс, что Николь в итоге будет с ним чудовищно, до потемнения в глазах мал, даже зацепиться не за что. Инстинкты требовали уйти, чтобы сохранить хоть немного гордости в измученной душе.

Вот только Тахир уже пробовал сопротивляться натиску судьбы, пробовал противостоять ненавистной кетасте.

Плотная пелена испарений закончилась, и мужчина, сделав несколько шагов вперед, уселся на валун, не выпуская Николь из рук. В угрюмом оцепенении вглядывался в горизонт и упрямо пытался не видеть в происходящем личное наказание богов.

Вскоре Николь пошевелилась и открыла глаза. В них плескался страх, который она не успела спрятать. Тахир невольно сжал зубы. Понимает ли эта маленькая хрупкая женщина, что просто уничтожает его? Пусть она не просила идти с ней, разве была у него иная дорога?

– Я в тебя верю, – произнес он совсем не то, что хотел. И мысленно провел ладонью по ее бледной щеке. Николь выдохнула в ответ.

– Мне страшно.

Тахир усмехнулся. Похоже, она еще под дурманом испарений, раз осмелилась заглянуть в себя, а не в чужие воспоминания и знания. Знала бы она, как это дико смотрится, когда не успевшая повзрослеть женщина вдруг говорит устами древних старух.

– Чего ты боишься? – спросил Тахир мягко, убирая влажную после тумана прядь волос с ее лба.

«Ох, девочка, не умеющая драться и задыхающаяся под грузом ответственности, куда же ты летишь?»

– Хочу сделать все правильно, но не знаю, как, – помедлив, ответила Николь. – Я словно слепая…

Тахир понимающе кивнул. Так на войне и бывает. Идешь вперед на инстинктах и просто веришь, что этого будет достаточно, чтобы вернуться. И нельзя думать после первого шага. Поздно. Да и не бывает «правильного», идеальное мертво.

– Так в этом все дело? Хорошей хочешь быть? Спасительницей? Или все дело в чувстве вины?

Николь, закусив губу, дернулась от его слов, как от пощечины, и попыталась вывернуться. Но Тахир был готов к ее побегу от правды: стиснул в своих руках, да так крепко и успокаивающе, что она затихла, смиряясь.

«Прости, любимая, я хочу, чтобы ты выжила, а ты на неверных крыльях летишь вперед». Прошло несколько минут, прежде чем Николь выдавила:

– Я иду туда, потому что хочу жить, а не выживать. Не хочу стыдиться своей силы, отказываться от нее. Не хочу, как крыса, вечно прятаться…

Тахир улыбнулся, приблизил губы к ее уху и тихо проговорил:

– Повтори первую фразу.

Николь вздрогнула от неожиданного жара его дыхания и неуверенно прошептала:

– Потому что я хочу жить…

И осеклась, понимая наконец, что он пытался вчера донести ей в своей гневной речи.

– Вот теперь все правильно. Идем.

Глава 30

– Николь, не трать силы! – рявкнул на меня Тахир, оглянувшись. – Мы справимся.

Словно черные ангелы смерти, три дервина носились вдоль периметра охранок и сминали подступающие волны безумных зверей. Я сидела в центре, на мешках с вещами, тяготясь бесполезностью. Верила в силу и могущество дервинов, источающих жар разбуженных внутренних драконов, но все равно переживала.

Мне пришла мысль, что раз здесь царствует густая низкая вибрация ненависти и безумия, то по обычному закону сохранения равновесия природа должна щедро откликаться на мой зов, чтобы через руки хлынула светлая сила и заполнила безумный край.

И я попробовала. Развернула ладони и расслабилась. Никогда еще не пыталась наполнить светлыми эмоциями столь большое пространство. Словно огромный колодец вместо привычной кружки. Но я оказалась права: сила не просто потекла из меня – она хлынула бурным потоком.

Дикие собаки, набрасывающиеся на мечи дервинов, словно споткнулись. И кровавая бойня с яростным врагом начала превращаться в тошнотворное избиение растерянных, сбитых с толку зверей. Тахир сразу понял причину перемены поведения тварей и рявкнул на меня. Но я в ответ лишь улыбнулась, потому что он был неправ. Я не тратила силы, скорее, наоборот – открыла собой невидимый кран, и теперь через меня хлестал светлый поток, оттесненный неведомым Одасо. И не будь я сьяринтой с кровью дервина, давно бы сошла с ума в этом бушующем водовороте двух сил.

Я вскочила на ноги, переполненная эмоциями так, что хотелось петь и кричать. От возбуждения… Ликованием я сметала ненависть, чистой радостью распыляла безумие. И на короткое время восстанавливала на небольшом клочке земли изначальное равновесие. Только и всего.

Но от мысли, что чем ближе подходим к Одасо, тем сильнее я становлюсь, меня охватила надежда. Разве не в этом весь смысл? Каким бы сильным ни был Одасо – я способна стать такой же!

Я слилась с танцующими потоками дикой силы, наслаждаясь невероятным ощущением могущества и полета. Казалось, весь край торжествовал со мной наступление пьянящего умиротворения. Я уже не видела ничего вокруг. Лишь безграничные потоки двух сил. Не добрых и не злых. Изначальных. Как ласково льнула темнота, истосковавшаяся по свету, к белым лучам, возвращавшимся в безумный край через мои руки.

И я потерялась.

Если финишная точка эмоций дервина – безумие, то у нас, джамалий – потеря связи с телом. Именно это и случилось с той старицей в приюте нэнок. Но она готовилась многие годы и нарочно создала для себя заземляющее пространство, навесила мысленные якоря и подсознательные крючки, чтобы закрепить себя около покинутого тела, задержать себя на пороге небытия.

А я так обрадовалась щедрому потоку силы, что позволила ей течь бесконтрольно и потеряла связь сама с собой. Будто с разбегу нырнула в бесконечный океан света и заблудилась. И теперь падала вверх и не знала, как остановиться.

Вот почему до нэнки растут так медленно, постепенно, вот почему женщина лишь к зрелому возрасту получает право стать джамалией: тяжелая обычная жизнь – само по себе прекрасное заземление. А я – глупая нэнка, дорвавшаяся до могущества.

Радость сменилась страхом, но шумящие вокруг потоки силы больше не зависели от моих эмоций. Я бестолково металась в океане света, испуганная и потерянная, пока не услышала сочные рычащие вибрации, зовущие меня.

– Николь, да остановись ты!

Распахнула глаза и увидела перед собой злого донельзя Тахира, моего дервина, вернувшего меня своей земной силой обратно подобно гравитации.

– Это было… ух ты, – на выдохе потрясенно произнес Эйдан, сидевший рядом.

– Перегоришь же сейчас! – рявкнул Тахир на меня, так и не поняв, что покрасневшие ладони, будто ошпаренные кипятком – не самое страшное, что со мной произошло.

– Спасибо, – выдавила я, холодея от мысли, что могла и не вернуться.

В этом безумном краю я могу черпать силу бесконечно, но это ложное могущество, и я чуть было не проиграла, погнавшись за ним.

Послушно села обратно на землю среди охранок и закрыла глаза, вслушиваясь в окружающее пространство.

– Он смотрит, – прошептала я совершенно уверенно.

Пустотой, наполненной осознанной вибрацией, показался мне неведомый взгляд. Волосы зашевелились от ужаса. Единственная мысль, что эта неведомая сущность, похоже, не имеет возможности физического воздействия. Только эта мысль и подпитывала хрупкую надежду, поблекшую после понимания, что мне не сравниться силой с неведомым Одасо. Ведь я просто человек.

И впервые за все время мне захотелось обратиться к богам с молитвой.

Глава 31

– Не нравится мне все это, – глухо сказала Талиса и сбросила сумку на землю.

У подножья крутого склона среди острых скал скрывался проход в логово Одасо, а перед ним бурлила огромная свора диких зверей.

После моей выходки что-то изменилось. Словно Одасо обжегся и отпрянул. До широкого ущелья, скрывающего вход в пещеры, мы добрались без помех. Одиночные твари, случайно попадающиеся на пути, проблем не доставляли. Поэтому мы шли быстро, не забывая, что расслабляться рано.

Я больше не рисковала, не отзывалась на ноющий зов края. Сосредоточилась на своих спутниках, мысленно окутывала их невидимыми коконами тепла, будто пыталась укрыть от опаляющего дыхания ненависти хищного края.

Теперь мы стояли на последнем холме между огромных валунов и рассматривали загнанных в ущелье кровожадных хищников, собранных, похоже, со всего края.

Эйдан передернул плечами и прошипел:

– Да сколько бы их ни было – все равно перебьем. В чем смысл?

– Чтобы вывести вас из себя, а потом подчинить, – спокойно ответила я, наблюдая, как Тахир достает из сумок комплект охранок и расставляет двойным кругом, очерчивая место нашей стоянки.

– Черта с два, – оскалился в ответ Эйдан и потер ладонью подбородок.

– Разве я тебя уже не раздражаю? – невольно поинтересовалась я и слабо улыбнулась.

– Еще как! – зло фыркнул Эйдан. – Мелкая пигалица, которая за каким-то чертом потащила нас в этот безумный край. Наплела небылицы про чужака, захватившего разум исшахинов, и про убитую силу джамалий. А мы, как бараны, повелись и теперь пачкаем свои клинки о презренных тварей.

Я беспомощно смотрела на его лицо, искаженное яростью, и не понимала, что же теперь делать дальше. Эйдан хищно улыбнулся, клацнул зубами и рассмеялся, довольный произведенным эффектом.

– Да шучу я. Либо ты ошиблась, и там ничего нет, а мы всего лишь слегонца прогулялись. Либо…

Улыбка сползла с его лица, уступив место ожесточенной гримасе. Он наклонился ко мне и произнес медленно, зловеще:

– Но, к моему сожалению, ты не ошиблась, Николь. Потому что это стадо тупых исчадий ада определенно сюда согнано что-то охранять.

Мы все снова развернулись к беснующейся своре хищников. Тощие встопорщенные призраки самих себя метались среди редких почерневших деревьев, рычали и огрызались друг на друга, одержимые лютой жаждой крови.

– Сдается мне, эти охраннички прикончат друг друга и без нас, – добавил Эйдан и зло сплюнул.

– Нет времени, – поморщился Тахир, завершивший расстановку охранок.

Эйдан вздохнул, потянулся и потер ладонью затылок:

– Да уж, если эти твари нас ждут, значит, и исшахины в курсе. Наверняка сюда уже двинулась целая армия.

– Тогда понятно, к чему весь этот цирк, – нахмурилась Талиса.

Я закусила губу и вопросительно взглянула на Тахира. Он усмехнулся и коротко пояснил:

– Время тянет, гад. Но это даже хорошо.

– Почему?

– Боится нас, – злорадно проговорил Эйдан, опустил мне на плечо ладонь и стиснул шутливо. – Признаться, вчера я тоже тебя испугался. Волосы дыбом, глаза белые, воздух вокруг спиралью закручивается. Густой такой, прям видно. Брр…

Я невольно улыбнулась и буркнула:

– Ваша сила тоже не верх красоты.

Эйдан в ответ хохотнул и хлопнул пару раз своей тяжелой ладонью по моему уже онемевшему плечу. А я поежилась: так ведь и не рассказала им, что в тот момент наш поход мог бесславно закончиться. Невольно потерла лопнувшую кожу на тыльной стороне ладоней. Я ведь шла буквально с пустыми руками.

Но все это ерунда. Стена из бешеных тварей важнее.

– Поиграем? – ехидно поинтересовался Эйдан у Тахира.

Хищные улыбки, полные злого предвкушения. Алые всполохи на дне глаз.

– Ладно, мальчики, развлекитесь, – проговорила Талиса, – а мы, девочки, посидим, полюбуемся.

На этих словах Эйдан многозначительно хмыкнул, взглянул на девушку, скинул верхнюю одежду, оставшись лишь в грубых кожаных штанах, и с хрустом наклонил голову вправо-влево, разминая мышцы.

– Ради тебя, дорогая, что угодно. – Эйдан сверкнул глазами и нарочито повел плечами, демонстрируя силу, покатившуюся по телу. На играющих мускулах переливались старые шрамы с вязью татуировок.

Талиса фыркнула и отвернулась, но по уголкам подрагивающих губ было понятно: она получает удовольствие от маленького представления Эйдана.

– Давай уже, наживка, скачи, – пихнул его под ребра Тахир и тоже начал скидывать всю лишнюю одежду.

Эйдан тем временем спустился с нашего холма, беря правее, и подкрался к беснующейся своре. В одну секунду выскочил из своего укрытия, швырнул камень в ближайшую тварь и бросился назад к Тахиру, занявшему удобную позицию между двух кусков скалы пониже нашей стоянки. Я даже испугаться не успела, как осознала, что вслед за Эйданом бросилась лишь самая малая часть хищников.

Надо признать, перед нами с Талисой и правда развернулось целое представление. Эйдан и Тахир не торопились и не суетились. По очереди подбегали с краю, выцепляли кусочек стаи и оттягивали в сторону, где уже вдвоем спокойно уничтожали.

– Как нелепо, – наконец, не выдержала я, наблюдая, как два дервина играючи разбивают в клочья огромную страшную стаю.

Талиса усмехнулась:

– Одасо не управляет тварями напрямую. – Она покосилась на меня. – Знаешь, на что похоже? Будто кто-то забирается тебе в голову и методично перебирает желания в голове, а потом вытаскивает подходящее ему лично и тысячекратно усиливает. А дерьма ведь в каждом предостаточно…

Она осеклась и похлопала себя по карманам.

– Я когда охранку сдвинула и змею пропустила – такое облегчение ощутила! Не от мысли, что тебя не станет, а оттого, что в голове наконец-то наступила тишина.

Талиса поморщилась, вытащила сигарету из нагрудного кармана и чуть не уронила ее на землю. Глухо выругалась и стиснула трясущиеся руки, ломая и сминая сигарету.

– А у этих бедолаг нет ни капли желания защищать чужака, сидящего в пещере. – От бесцветного хриплого голоса женщины по спине побежал холодок. – Одасо может только усиливать их желание напасть и уничтожить. А само по себе чистое желание убивать нелепо. Особенно когда твари не чуют цель.

Талиса тряхнула ладонями, достала новую сигарету, магниво, прикурила и яростно затянулась.

– Но в прошлый раз собаки напали на нас издалека, – хмуро проговорила я.

– Так ветер же дул в их сторону. Они просто почуяли. А сейчас ветра нет. Да и сомневаюсь, что они теперь могут нас учуять. Может, и было что-то разумное в этих тощих зверях, но … Одасо, похоже, сжег все начисто.

Талиса была права: твари не просто набрасывались на клинки, а с каким-то яростным облегчением разбивались о дервинов в кровавые брызги, будто в их отравленном сознании ясным осталась лишь жажда освобождения.

Разгоряченные дервины впали в жуткое неистовство и словно не замечали боли. На коже их открытых спин кривые раны от зубов и когтей затягивались и множились одновременно, сплетаясь в узоры жуткого танца.

Гора над нами начала закрываться облаками, с равнодушного неба повалил мокрый снег.

– Нет, там точно не бог и не дракон, – вдруг проговорила Талиса с отвращением. – Там внутри мерзкий слизняк, умеющий лишь манипулировать разумом других. Калека-извращенец. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы раздавить эту тварь.

– Он добрался до тебя? – Я с беспокойством смотрела, как чернеют ее ногти, а на руках вздуваются вены.

– Я же рядом с тобой сижу. Ты – мой чертов щит. Надеюсь, внутри пещер этого будет достаточно.

– Я тоже.

В ответ раздался короткий смешок.

Тахир и Эйдан продолжали тошнотворную игру, в которой одни искали смерть, а другие ее дарили. Полное единодушие, омерзительное и вместе с тем гипнотизирующее: невыносимо медленно падали серые хлопья снега и невообразимо быстро крутились две черные тени в облаке алых брызг. Чудовищный танец смерти на фоне холодных гор. А над всем этим Одасо, ткущий будущие нити власти над чужими телами.

Под рыхлыми багровыми тучами кровавый мир источал яд безумия, и, чем дольше Эйдан и Тахир играли в навязанную игру, тем больше нитей набрасывали на них незримые руки кукловода.

Дервин, напитанный кровью дракона, – единственный, кто способен перевести меня через проклятый край безумных зверей. И именно он в любой момент может развернуться и убить меня, подчиняясь чужому приказу.

Боялась ли я этого? Нет. Этим троим, открыто говорящим со мной, я доверяла полностью и безоговорочно. А никого больше после тщательных переговоров Тахир решил не брать. Мне и других страхов хватает.

К вечеру игра давно перестала быть азартной и завораживающей, Тахир с Эйданом помрачнели, тяготясь ролью мясников. Последние твари в какой-то момент опустились на землю и лишь тихо поскуливали, закрыв глаза в ожидании долгожданной смерти.

Я с тревогой смотрела на своих спутников, завершающих кровавое безумие: разве не на них сейчас направит свое чудовищное давление Одасо?

– Потому я и не пошла туда, – ответила на мои мысли Талиса. – Они тебя любят каждый по-своему, а я…

Талиса нервно дернула плечом и замолчала. Я вздохнула, понимая, что не мне она постоянно напоминает о том случае, а себе. Потому что простить не может.

Все было кончено. Отзвуки предсмертных визгов медленно растворялись в застывших сумерках. Мертвенная тишина, полная кислой вони, давила, обнимала и терзала тревожным ожиданием невидимого удара. Всматривалась в нас чужими глазами, пробуя на вкус разбуженную кровь дервинов.

Сконцентрированный яд безумия, который невозможно уничтожить, не испачкавшись. Вот что это было такое. И я видела по кривым оскалам на лицах мужчин, что уже начался второй раунд битвы, теперь незримый…

Ох, может, внутри Эйдана и Тахира и нет желания мне навредить, но после стольких часов в игре со смертью жажда убивать бурлила в их крови сама по себе. Тахир стоял в нескольких шагах от меня, буравя тяжелым взглядом багровых глаз. Хриплое дыхание, полное звериного рычания, стиснутые кулаки.

Не выпуская из рук меча, он вдруг стремительно зашагал ко мне. С яростным рыком оттолкнул левой рукой Талису, попытавшуюся заступиться, одновременно правой рукой отшвырнул свой клинок в сторону. Под жалобный лязг металла о камни рухнул передо мной на колени и крепко обхватил руками. Вжался в мое тело лицом и прохрипел сквозь зубы:

– Да не стой же… Лечи!

Я зарылась пальцами в его густые волосы и медленно провела от висков к затылку. Он вздрогнул в ответ на мою ласку и замер.

Эйдан, в котором зверь был слабее, стоял поодаль и лишь мрачно смотрел на меня.

– Это чудовищно, – наконец выдавил он. – Николь, прости, я и представить себе не мог, как это омерзительно, когда предает собственное тело, когда руки начинают делать то, на что ты не рассчитывал.

Он разжал пальцы, и тяжелый меч гулко лязгнул о камни. Эйдан несколько секунд смотрел на свои руки, а потом сделал несколько шагов прочь от клинка, бурого от застывшей крови.

– Я не твой! Тварь! – гаркнул Эйдан со всей мочи в низко висящее небо. – Я не твой!

Он подхватил первый попавшийся булыжник и швырнул его в сторону темнеющего провала в логово Одасо. После слов Талисы я никак не могла отделаться от образа слизняка, выбрасывающего ментальные щупальца. О боги, как же я надеюсь, что там и правда окажется беззащитное тельце, которое я смогу уничтожить!

Тахир отстранился от меня и поднялся. Молча, не глядя мне в глаза, он вытащил кинжал из ножен. Короткий клинок тускло сверкнул в сумерках, и я пошатнулась в ужасе узнавания. Этот кинжал был как две капли похож на тот, которым Джан начинал знакомство со мной, только в навершии был другой камень.

– Держать умеешь? – вдруг нарушил страшное молчание Тахир. Не дожидаясь ответа, он подхватил мою правую руку и вложил кинжал в ладонь, помогая моим пальцам занять правильное положение. Меня трясло от жуткого предчувствия, но я молча подчинилась мужчине.

– Попробуй ударить, – произнес Тахир и развел свои руки.

Я едва не завизжала от ужаса, но замахнулась и резко опустила руку с кинжалом прямо ему на грудь. Он неуловимо сдвинулся и поймал меня за запястье, не давая упасть.

– Еще, – мрачно проговорил он и поправил мои пальцы. – Локоть выше, всей рукой бей.

Я задыхалась от бешеной злобы на судьбу и неистово ударяла снова и снова, бестолково и отчаянно.

Сосредоточенный и отстраненный, Тахир учил убивать себя, не обращая внимания ни на мою безостановочную дрожь, ни на слезы, капающие с подбородка. Он по-своему воспринимает мою злость, и я понимала это. Но у меня не было сил объяснять, что дело не в нем. Дело в том, что я не понимаю этот урок судьбы. Не понимаю, черт возьми, почему она так со мной.

– Тахир, хватит, – проговорила Талиса.

– Мы не сдвинемся с места, пока не буду уверен, что она может хоть как-то постоять за себя.

– Это бесполезно, – выдавила Талиса в ответ.

Тахир упрямо мотнул головой и наконец поднял на меня глаза, полные страха, отчаяния и тоски. Я ободряюще кивнула, шмыгнула носом и попробовала улыбнуться. Нам обоим было жутко.

Нет ничего ужаснее, когда… враг внутри.

Я повторяла выпад раз за разом.

«Когда так много битв и так много врагов, значит, беда не снаружи, а внутри», – однажды сказал мне Джантар.

Легко бороться с внешним врагом, простым и понятным. Легко, когда есть эта линия между добром и злом, когда можно сказать, где свой, где чужой. Но что делать, если «беда внутри», когда ты и отделить-то не можешь свое от наносного?

Что делать, когда тебя лишь изредка преследует тошнотворное ощущение падения в пропасть, а ты бестолково ищешь причины в окружающем мире, а… беда внутри?

И что делать, если целый мир столетиями погружается в бездну, даже не зная, что… беда внутри?

И гниет прекрасная когда-то страна, искажается, ущербно переваливается с ноги на ногу и захлебывается в переизбытке ненависти и жажде чужой крови.

Что делать?

Как в сказке – идти за тридевять земель, туда, не знаю куда, и бороться с тем – не знаю с чем.

И если Тахиру нужно, чтобы я научилась убивать его – значит, я научусь. Может, это поможет ему справиться с давлением Одасо.

– Зови Шрама, – наконец остановил меня Тахир, заканчивая наше жуткое и бессмысленное занятие.

Я обессилено опустилась на землю и мыслями потянулась в поисках моей стаи. Тахир сел рядом и принялся неторопливо перевешивать ножны для кинжала со своего пояса на мой.

Разве я могла ему сказать, что ни за что на свете не подниму на него руку по-настоящему? Даже если на кону будет стоять весь этот мир. Я не Джан, я не умею выбирать общее благо.

Я притянула его за воротник и прижалась губами к сомкнутому рту. Он так и не ответил на мой поцелуй.

«Беда внутри».

Все боялись засыпать. В этом тоже был расчет Одасо: увлечь горячкой боя, а под покровом темноты завладеть дремлющим разумом, отравленным разлитым в воздухе безумием. Да только не было у нас другого пути.

Сидели рядом друг с другом и боялись даже пошевелиться. Я как могла мысленно окутывала друзей в коконы моей силы, но, стоило мне на секунду расслабиться и задремать, как в них снова поднимались ярость и раздражение. И пусть злость была направлена на Одасо, она кипела внутри близких мне людей и требовала выхода. Я, до предела уставшая, замерла в кругу друзей, которые с оскаленными ожесточенными лицами крошили в кулаках камни, не скрывая гуляющий внутри огонь безумия. Им было так больно, что непременно хотелось сделать больно кому-то еще. Мое сердце время от времени проваливалось куда-то вниз и замирало от страха.

Ничтожный шанс, что их внутренней искры разума хватит еще хоть ненамного – это единственная моя надежда.

Глава 32

Я все-таки задремала, сжимая ладонь Тахира, и пропустила появление ирлисов. Проснулась от сильного толчка в плечо.

– Шрам, – выдохнула я с облегчением и зарылась руками в густую шерсть, наслаждаясь ощущением тепла, текущего ко мне от стаи. Будто в утреннем ручье умылась: невидимая рука прошлась по всей голове и смыла свинцовую усталость. Хорошо-то как.

Прекрасные ирлисы – волшебные спутники джамалий, природный источник невероятной силы и стойкости… наш резерв, наш козырь. Именно поэтому мы решили их призвать лишь в самый последний момент. Я уже сейчас ощущала внутреннюю борьбу Шрама с давлением Одасо, но ирлисы на порядок разумнее обычных животных, так просто не поддаются обжигающему кнуту чужого безумия. Немного времени у нас еще есть.

Спустя несколько минут мы пересекли ту черту, после которой нет возврата назад – вошли в темноту мрачных пещер. Еще немного, и мы узнаем, что же там, в подземелье прячется.

Рассекая спертый, тяжелый воздух, мы принялись зачищать многочисленные ответвления и проходы. Наши шаги откликались с неожиданных сторон гулким ворчанием грозы. Ирлисы со вздыбленной шерстью скользили впереди, то исчезая, то возвращаясь. Острым нюхом и звериным чутьем обнаруживали всякую притаившуюся тварь. Змеи, скорпионы, ящерицы, пауки и летучие мыши – ничто не могло укрыться от грозного ирлиса, равнодушного к ядовитым атакам. А мы шли по трупам чужой битвы и плотно раскладывали включенные охранки по ходу движения, перекрывая всякую возможность нападения из-за спины.

Эйдан заметил задумчиво, что в прошлый раз он шел, даже не задумываясь о направлении. И даже мысли у него тогда не возникло о противоестественности происходящего. Теперь же мы по-настоящему плутали в лабиринте пещер. Невидимый Одасо, похоже, снова пытался потянуть время.

Чем глубже мы забирались, тем тяжелее становилось моим друзьям. Первыми покинули лабиринт ирлисы. Шрам, полный ужаса и тоски, передал мне образ, что дальше все чисто, и увел свою стаю из пещер. А через несколько минут сдалась Талиса. Она шла впереди меня, сутулая и дрожащая, а затем неожиданно остановилась и захохотала. Ее смех кошмарным эхом потрепал огни факелов и прокатился вперед по темному проходу. Талиса с минуту прислушивалась к отзвуку собственного голоса и в одно неуловимое движение махнула клинком по своей ладони. Я застыла в ужасе, рассматривая вытекающую кровь, так невероятно громко разбивающуюся о камни. В глазах Талисы плясало страшное безумие, а на лице проступила хищная улыбка. Она полоснула ладонь снова, любуясь результатом, а потом еще и еще раз, нанося каждый порез все ближе к запястью. Мы все были слишком вымотаны, чтобы отреагировать сразу.

– Уводи ее, – рявкнул наконец Тахир Эйдану и оттолкнул меня в сторону, закрывая собой от обезумевшей сестры.

Эйдан выбил клинок у нее из рук, перекинул через плечо и скрылся, оставляя нас двоих в проходе, едва освещаемом пульсирующими охранками да факелом в руке Тахира.

– Ты как? – спросила я у мужчины и прижалась лбом к его спине. Держать его одного в коконе своей силы несравнимо легче, но только будет ли этого достаточно?

– Идем, – сухо ответил Тахир, развернулся и передал мне сумку с охранками. Теперь он шел впереди вместо Эйдана, а я за ним оставляла «хлебные крошки» в виде тускло мерцающих сфер. Расставлять факелы было некому, и теперь сзади сгущалась тревожная темнота, полная случайных шорохов, напоминающих звуки скребущих по камню когтей. Если бы не заверения Шрама, что больше здесь нет ни единой твари, я бы сошла с ума от ужаса.

Проход долго петлял, заметно спускаясь все ниже, пока мы не вышли в огромную пещеру, чья дальняя стена тонула в глубокой темноте, не поддающейся неровному свету факела. Большая часть видимого пространства была занята водой, от которой ощутимо тянуло жутью. Вот оно, то самое черное озеро из рассказов Эйдана.

Я вышла из-за спины Тахира и прошла вперед, пытаясь понять: неужели это и есть Одасо? В следующее мгновение Тахир с почерневшим лицом набросился на меня и обхватил рукой горло. Два стремительных шага – и он впечатал меня в стену, полную острых выступов. В глазах потемнело от боли и недостатка кислорода.

– Ты… – прохрипел мне в лицо Тахир и навис надо мной, пугая посеревшим лицом без капли эмоций.

– Уходи… – Я потянулась рукой и погладила его по щеке.

Он дышал через раз, стискивал рукой мою шею до синяков и умолял о чем-то… Освободить от влияния Одасо? Лечить? Наверное, я бы могла, но неподвластными инстинктами ощущала, что Тахир не переживет. Если я сейчас начну с неведомой силой сражаться за него – он сломается.

– Твоя очередь мне довериться, – прошептала я нашу фразу на последнем выдохе, понимая, что еще чуть-чуть, и потеряю сознание.

Тахир зарычал во весь голос и со всей силы ударил кулаком стену у моего лица. Разжал ладонь на моей шее и отступил. Шатаясь, словно смертельно пьяный, он медленно пошел к выходу. Неловко висевшая левая рука, словно чужая, задевала острые каменные выступы. Он будто наказывал свое тело за предательство.

Остановился на какой-то жуткий миг, развернулся (мне показалось, что в уголке его рта виднеется капля крови), качнувшись, посмотрел на меня и снова повернулся в сторону выхода.

Я стояла не шевелясь и глотала кислород, обжигающий горло до слез. Вдох… и еще… еще. Как только тошнотворный танец черной метели перед глазами стих, я словно воочию увидела лицо Тахира, полного тяжелой вины. И вдруг поняла, что он уйдет сейчас и будет жить с этой виной всю жизнь.

Мне отчаянно захотелось броситься за ним, чтобы просто обнять, сказать все важное, объяснить, что у него не было другого выхода, он должен был оставить меня здесь одну. Попыталась позвать, но истерзанное горло не выдало ни звука. Я сделала несколько шагов, держась за стены, и почти покинула жуткую пещеру, как вдруг сзади раздался странный треск.

Я испуганно развернулась и увидела Рималя.

С той самой открытой глуповатой улыбкой, в которой не было ни капли коварства. После тяжелого пути, казалось, была готова к чему угодно, но это подкосило меня в буквальном смысле слова – я осела на землю и закусила край ладони, чтобы не закричать от разъедающего ужаса.

Он стоял у самой кромки воды и излучал спокойное торжество победителя.

Одасо, с ходу нашедший мою слабость, сделал несколько шагов ко мне и беззаботно спросил:

– Ты убийца?

– Нет, – прохрипела я прежде, чем успела осознать вопрос.

– Но ты пришла убить меня, не так ли?

Обволакивающий, гипнотизирующий голос вибрировал по всему моему телу, словно все стены чертовой пещеры вторили бархатным резонансом каждому его слову.

– Как тебя зовут, моя маленькая гостья?

– Разве это имеет значение? – прошептала я с отвращением.

– Ты пришла убить меня, поэтому твое имя – единственное, что сейчас имеет значение. Итак… – Одасо приветливо улыбнулся, – как тебя зовут, моя маленькая гостья?

– Николь. Николь Одар.

– Николь Одар, – проговорил он с откровенным удовольствием. – Вкусно звучит. Немного колотого льда, подтаявшего мороженого и молотой корицы. Мало сладости, много хрупкости.

От обманчиво мурлыкающих ноток в его голосе по моей спине пробежал холод ужаса.

– А я Одасо, – он изобразил учтивый поклон.

– Знаю.

– Уверена? И что же ты обо мне знаешь? Давай, моя милая гостья Николь, расскажи.

– Демон, – выругалась я от понимания, что он ведет игру, а я сижу и не успеваю даже собраться с мыслями. Не поднимая на Одасо глаз, встала и подошла к брошенной сумке с охранками.

– Почему демон? – прошелестел по пещере его тихий голос. – Дай угадаю: по-твоему, я – мировое зло?

Сделала вид, что не слышу его. Открыла сумку и начала шаг за шагом вытаскивать охранки, включать и раскладывать, создавая вокруг себя мерцающий периметр.

– Забавно. Полегчало?

Я невольно вскинула голову на заботливый вопрос. Улыбка тронула его губы. Почти нежная улыбка. Он подошел к созданному мной периметру, покачался нарочито на границе и перешагнул, приблизившись ко мне.

– Здесь никого нет. Вот он я, один перед тобой. Беззащитный. И как же ты будешь убивать меня, Николь Одар?

Я явственно ощущала потрескивание воздуха и гудение силового рисунка, из которого был соткан образ Рималя. Слегка прозрачный и такой реальный. Иллюзия. Мираж. Одасо бесстрастно долго смотрел на меня, а потом очень жутко улыбнулся и тихо так сказал, не скрывая разочарования:

– А ведь ты даже не знаешь, кто я на самом деле.

– Уж точно не дракон и не бог, – прошипела я, сердясь на себя за слабеющие ноги.

Одасо расхохотался, будто услышал хорошую шутку, и отбежал от меня на несколько шагов, а секунду спустя всю пещеру заполонила огромная драконья голова. Омерзительная, с черной чешуей и полыхающими красными глазами.

– Уверена? – вкрадчиво пророкотал Одасо в новом образе. Я хмуро разглядывала, как тягучие слюни капали с огромных, размером с меня, клыков, и ждала, когда схлынет волна невольного ужаса. И все же образ дракона честнее, чем облик Рималя.

– Голов должно быть три.

– Зачем?

– Я ведь джамалия, а мы сражаемся только с трехглавым драконом.

– Забавно…

Передо мной закачались три омерзительных светящихся головы на длинных шеях.

– Ну, и как же ты будешь убивать меня, моя маленькая джамалия?

Одасо глумился. Будто знал, что нет у меня ответа на этот вопрос. Никогда не было, просто я надеялась хоть что-нибудь придумать. Правда, если начистоту, я не позволяла себе думать о том, что моя сила не для войны. Ощущала себя вооруженной, не осознавая, что невозможно убивать теплом, уничтожать добром или нести смерть любовью.

Я вытащила из-за пояса кинжал Тахира. Мне послышалось насмешливое фырчание, и вместо драконьих голов передо мной снова оказался Одасо в образе улыбчивого Рималя. Мерзавец, он с искренним любопытством рассмотрел кинжал в моей руке, явно не опасаясь тускло мерцающего клинка.

– Забавно. Ты пришла убить меня, но не знаешь, кто я. Интересно, а знаешь ли ты, кто ты сама?

Хотела бы на него не смотреть, да ничего не могла с собой поделать. Было в Одасо что-то гипнотизирующее. Не наносное, не навеянное, нет. Он ведь не мог на меня влиять.

– Я джамалия.

– Это я уже слышал. – Он выразительно поднял брови и качнул головой, будто этого было мало.

Но я не рискнула добавить хоть что-либо еще. Разговоры никогда не были моей сильной стороной. Пусть я была растеряна от напора его простых и одновременно сложных вопросов, но успела понять, что каждое сказанное слово он использует против меня.

– Ты не знаешь, кто ты, кто я, ты не убийца… Зачем же ты здесь?

Я снова промолчала в ответ, лишь покрепче перехватив кинжал.

– Как ты, наверное, уже догадалась, я заперт. – Одасо махнул рукой на черное озеро. – Я не создан для вашего дрянного мирка, но разве у меня поинтересовались? Знаешь, почему эти земли называются Белыми? Почему здесь сплошь развалины джамалийских храмов?

– Потому, что они здесь жили, пока ты их не уничтожил, – ответила я, вглядываясь в глубину пещеры, где темнота была теперь не столь глубокой.

Одасо снова расхохотался.

– Ты не слышишь меня. Я не просил сюда меня вызывать, не просил такой жизни. Мне абсолютно все равно, что тут происходит. Я просто хочу домой.

– Ну, так вернись.

Мне чудилась в подвижной темноте пещеры пульсирующая синяя точка, бьющаяся, словно сердце.

– У вас все так просто, – медленно проговорил Одасо, проследив за моим взглядом, – не получилось в этой жизни, значит, будет другая. А у меня нет перерождения, я ведь не душа, чтобы скакать из одной жизни в другую. Когда ты убьешь меня, я просто исчезну. Навсегда исчезну!

Он взмахнул рукой, и вся пещера залилась синим светом. Теперь я четко видела в центре неподвижного черного озера выступающий постамент, на котором лежал полупрозрачный, едва светящийся кристалл. Похоже, вот оно, вместилище Одасо.

– А я не хочу исчезать, – добавил он тише и тут же спросил: – А знаешь, почему ты так легко прошла ко мне через все мои заслоны?

Я едва удержала за плотно сжатыми губами рвущееся наружу «кетаста». От догадки, что все его вопросы только кажутся беспорядочными, меня знобило. Словно паук разбрасывал хаотично нити, чтобы потом сплести по ним крепкую паутину. Я попыталась сосредоточиться на кристалле, который мне нужно уничтожить.

– Потому что это тело не твое. – Одасо с улыбкой пожал плечами, наслаждаясь моим замешательством. – Я создал его. Вот только не для тебя.

«Не слушай, просто не слушай, – твердила я себе, сжимая до боли кинжал Тахира. – Переплыть озеро, разбить кристалл. Переплыть озеро и разбить кристалл. Только и всего».

– Вначале я был беспомощным. Глухим, слепым и одиноким. Так долго, бесконечно долго был один в темноте. И, моя милая Николь, это была не та Тьма, что хранит души между перерождениями, лаская и оберегая. А пустая, бездушная темнота, полная ледяного одиночества и осознания, что тебя не просто бросили: от тебя отказались те, кто заставил появиться здесь. С первой секунды я был не просто беспомощным, но и отверженным. И мне пришлось искать способ защиты.

От озарившей мысли, что я же не умею плавать, начала истерично хихикать. Переплыть озеро и разбить кристалл. Ну кто, черт возьми, берет с собой в поход на дракона лодку и молоток?

– Зачем ты мне все это рассказываешь, – спросила я, борясь с подступающей паникой, – зачем говоришь со мной?

– Потому что ты хочешь знать правду.

– Нет! – прокричала я и поморщилась от боли в горле.

В голове все металось: лодка и молоток. Меня охватила истерика от понимания, каким же нелепым изначально был наш поход. Пусть передо мной не бог и не дракон, да и Одасо, похоже, ничего не может мне сделать, разве что заговорить до смерти. Но я пришла сюда с пустыми руками.

– О да, хочешь, – не затихал голос Одасо, полный странной нежности. – Ведь ты – часть меня. Не потому, что живешь в теле, созданном мной, а потому, что мы родились в этом мире одновременно, в единый миг. Ты так же кричала в агонии, как и я. До сих пор помню твой обжигающий свет, он отпечатался у меня здесь. – Одасо поднес руку к своему левому глазу и с силой на него надавил.

– Вот только для тебя приготовили вместилище, а для меня – нет. Я незваный гость. Тебя ждали, меня нет. Жестокая несправедливость. Тебя ждали! Меня нет!

– Но тебе тысячи лет, а я здесь всего несколько месяцев, – возразила я, пытаясь не сбиться с основной задачи: вначале найти оружие, а потом решить, как преодолеть озеро. Шаг за шагом. Я опустилась на землю и схватила ближайший камень.

– Ты здесь тоже тысячи лет, моя милая Николь, – продолжал говорить Одасо, в его голосе звучала тяжелая издевка, – вот только позволили дышать тебе лишь несколько месяцев назад.

– Не понимаю, – пробормотала я, примеряясь к новому камню. Мне нужен кусок скалы по руке, без трещин и с острым краем. И нужен как можно скорее, пока я не утонула в странных речах Одасо.

Он замолчал ненадолго, а потом грустно добавил:

– Потому что не хочешь вспомнить, как в одно биение бесконечности я баюкал тебя на руках и шептал: «Потерпи».

– Невозможно.

Я была уверена, что это Джантар убеждал меня потерпеть, правда никогда его об этом не спрашивала.

– Откуда ты, Николь? Из прошлого или из будущего?

– Из будущего, – я тщетно пыталась игнорировать его голос, но он проникал в самое сердце.

– Ласковая Тьма – хранительница всех душ, ждущих очередное перерождение. Вас вырвали из тьмы с куском плоти. Эта плоть и есть – я. Я – часть тьмы, осколок, дух тьмы. Я – чистая сила тьмы, неспособная жить в этом мире. Но у меня не было выбора, пришлось приспосабливаться, ведь иначе – смерть, окончательная. Во мне нет искры божьей, дающей право на перерождение. Я проклят.

Держа в одной руке камень, в другой кинжал, я направилась к черному озеру.

– Почему же ты молчишь? Почему не спросишь – кто призвал нас всех сюда?

Замотала головой в попытке не слышать его, не слушать разъедающие сознание речи.

– Джамалии по приказу императора решили создать святыню. Ради величия страны. Ради покорения всего мира. Вот только сила ваша не хранится в неживом камне. И тогда они решили вытащить живые, нерожденные души из небытия и поселить их в камень. Чтобы светом вашим наполнить новый построенный храм и объявить святыней. Святоши, посягнувшие на роль богов. Лучшие маги помогали им в этом страшном издевательстве над природой. И джамалии добились своего. Прямо здесь. Они получили двенадцать камней душ и один запертый дух тьмы в алтарном кристалле.

Одасо встал прямо напротив меня и сделал жест, будто провел пальцами по моей щеке. Я даже не дернулась. Все время думала, что истинная история мира лишь во мне, ведь все стерли, уничтожили вместе с культом джамалий. Я верила голосам, что поселились во мне после встречи со старицей. А Одасо в образе беспечного Рималя с глуповатой улыбкой растаптывал меня истиной и ласково улыбался.

– Моя милая Николь, ты уже поняла, что никто не планировал тебя оживлять? Тебе и еще одиннадцати душам отвели роль источника неиссякаемой силы.

– Как же боги допустили это? – У меня не хватало сил попросить его остановиться, замолчать, не… убивать меня правдой.

– Боги не вмешиваются. Никогда.

Джамалии, что же вы наделали!

– Джамалии своим ритуалом устроили магическую катастрофу, – Одасо будто ответил на мои мысли. – Горы ходили ходуном, погребая под собой близлежащие селения. Твари, вырвавшие меня из тьмы, сбежали и прихватили камни душ с собой. Я же остался здесь, в эпицентре разрушений, прикованный к алтарному кристаллу, сгорая от бесконечной боли. Ну так как, моя милая Николь, имею я право ненавидеть джамалий?

Джамалии и правда виноваты в уничтожении этого мира. Моего мира.

Я без сил опустилась на землю и, не сопротивляясь, слушала рассказ Одасо, разглядывая мерцающий кристалл в середине озера. На одной невозможно надрывной ноте Одасо сухим языком рассказывал о своем чудовищном тысячелетнем пути к чуду.

Как поглощал первых добравшихся до него дервинов, жадно впитывая черную магию по праву дитяти тьмы. Как пришло понимание, что в таком темпе он будет миллиарды лет копить энергию для рывка отсюда.

Потом были попытки наладить общение. И прорезался его голос, зазвучал на волне ненависти, завибрировал на частоте гнева. Чем разъяреннее был дервин, тем проще оказалось запертому в алтарном кристалле духу тьмы достучаться до его сознания.

Ярость, ненависть, боль, страх – лишь на этих низких частотах эмоций голос новорожденного Одасо мог проникать в чужие разумы. И этот голос пришелся по нраву жрецам черного дракона.

Рималь сидел рядом со мной фальшивой иллюзией и спокойно рассказывал. А я, оцепенев, слушала, не в силах поверить, что это и есть мировое зло.

Потом Одасо рассказал, как он обнаружил, что может поделиться с дервином частью себя. Насытить настолько низкой частотой силы, что исчезала связь крови с эмоциями. Так появились первые исшахины, могущественные жрецы, впитавшие вместе с новой силой ненависть Одасо к джамалиям.

Нет никакого великого зла, не на кого спихивать злодеяния – ведь их придумал сам человек. От начала до конца зло придумывал и творил человеческий разум. А этот дух просто делился мощью в ответ на обещания. Разве он виноват, что его невольные учителя могли с ним общаться лишь на языке ненависти? Разве он виноват, что по прихоти извращенной судьбы слышал голоса только тех, кто изначально нес в себе жестокость и жажду крови? Кто кого в итоге наделял демонами – новорожденный дух тьмы или человек?

– Ты уничтожил джамалий.

– Да.

– Ты почти уничтожил дервинов.

– Я пытался вырваться отсюда. Уверен, ты чувствуешь. Мир здесь проседает, проваливается в темноту.

Я кивнула, ощущая, как по щекам текут слезы.

– Все это озеро – сила крови дервинов, собранная для рывка отсюда. Ничего не получилось. Потом я пробовал создать себе оболочку. Я к тому времени много чему научился. Создал защитный край, научился ткать образы. Жрецы привели ко мне лучших магов, и вместе с ними мы искали способ создать тело, в котором я бы мог жить. Но снова ничего не получилось. Я входил в созданные оболочки и с первой же секунды начинал умирать от жажды. Жажды особого рода, которую я оказался не в силах не только преодолеть, даже постичь.

– У меня снова ничего не получилось, – устало повторил Одасо, – а жрецы из моего умения создавать бездушные копии существующих людей наладили источник дохода. Вначале продавали сьяринт, потом камни для их оживления. Знаешь, что выдают за камни душ с призванной суккубой? Это кристалл с куском моей структуры, помнящей мой голод, фикция, работающая несколько дюжин минут.

– Омерзительно.

– Мелкие людишки совсем не ценят жизнь, но обожают деньги. Итак, душа, пришедшая вместе со мной, каково тебе в этой оболочке?

– Хорошо, – я ответила быстрее, чем поняла глубину вопроса.

– Очередная несправедливость, – кивнул с грустной улыбкой Одасо, фальшивый дракон, чья вибрация была так похожа на исконную черную магию.

– Ты убиваешь этот мир.

– Ты не говоришь мне ничего нового. Ты спрашивала, почему я разговариваю с тобой? Я просто ждал.

– Кого?

– Меня.

Джантар, полный бешеной ярости, выступил из тени.

***

Джантар смотрел на Николь и больше не видел в ней Акину.

– Ты убил их? – выдавила заплаканная девушка с посеревшим лицом.

– У меня на них другие планы.

Нет больше его любимой, тоска по которой отравила столько лет его жизни. Как же он был слеп! Как он мог обмануться насчет них? Как можно было перепутать огонь и воду? Дерзкую и одновременно легкомысленную Акину, отчаянно сражавшуюся за все, что дорого лично ей. И Николь… обманчиво мягкую, внешне уступчивую, ускользающая сила которой привела его в центр бедствий всего его мира.

Демон вдыхал тепло, идущее от ее сердца, и восстанавливал сам себя по крупицам на развалинах собственного сознания. Исподволь, незаметно, позволяя чужой ненависти и ярости ощущать себя господином его тела.

Смятая, истоптанная душа Джантара словно оживала под ее неприлично голубыми глазами, чистыми, как небо над мирной равниной.

– Я пришел убить тебя, – голос, звучавший из охрипшего горла, казался чужим.

Николь улыбнулась, будто даже с облегчением, поднялась, подошла и протянула ему кинжал.

А потом приглашающе раскрыла руки. «Прекрасное завершение всей этой истории», – говорил ее взгляд.

– Ударь. Это ведь приказ, – прошептала Николь и подалась вперед. Багровый свет факелов плясал на ее мокрых щеках.

И Джантар отрешенно смотрел, как его рука стремительно выхватила кинжал, блеснувший в призрачном свете. Взмах. Рука, своя и такая чужая.

Он посмотрел на Николь.

Свободная и прекрасная, она сияла перед ним. Открытая и доверчивая, как и в первый день их знакомства. Любящая весь этот мир, как и всегда.

И ему надо ее убить.

Он знал это. Чужая ненависть, смотрящая его глазами, знала это. Даже Николь знала…

***

Мне было совсем не страшно. Отчетливо поняла, что это будет правильно: не сопротивляться, не сражаться. Я распахнулась не только Джантару, я всему миру открылась в едином порыве любви.

Вдруг призрачный Рималь обернулся, и его лицо исказилось ужасом. Театрально так, неестественно и страшно.

– Если ты убьешь меня, то убьешь и ее тоже.

Джантар посмотрел на меня в ступоре. Да, мой Демон, тебе снова придется выбирать между мной и страной. Судьба любит подобные выверты.

– Ты справишься, – кивнула я ему.

–Ты в моем сердце, – одними губами прошептал Джантар, мгновенно развернулся и шагнул в сторону кристалла, вынимая меч.

Я без сил опустилась на землю и зарыдала от пережитого ужаса и облегчения. Ох, Джантар, какое счастье, что ты всегда умел выбирать страну.

Его неровная, покрытая чешуйками кожа бугрилась от внутренней борьбы. Он шел немыслимо медленно, будто каждый шаг отвоевывал у своего темного хозяина. То застывал, и тогда в глазах Одасо мелькало злое торжество, то снова начинал двигаться. Все, что я могла – окутывать идущего Джантара потоками своей силы. Без страха и сожаления сжигала кожу на своих руках в последней попытке дать этому миру шанс на иное будущее.

Все правильно, все, как и должно быть.

– Ты не боишься смерти? – спросил у меня Одасо.

– Будет другая жизнь.

– Несправедливо, – снова прошептал Одасо и сел рядом со мной.

Он отчаянно шевелил пальцами, будто кукловод, дергающий за ниточки свою марионетку.

Я бы не смогла его убить. Неслучайно Одасо из всех доступных ему образов выбрал Рималя – воплощение детской непосредственности и невинности. Новорожденный дух, вырванный из теплой тьмы, застрявший меж миров и лишенный родительской любви. Запертый зверь, ни разу в жизни не видевший настоящий свет.

Зло не снаружи, зло внутри. Все в нас, в людях. И сила, и знания, и зло. А Одасо – дитя жажды могущества. Мы заслужили этого демона без души.

– Зачем тебе понадобился Джантар? – спросила я, закусив губу от раздирающей боли. Джан шел в воде, погрузившись по плечи.

– Кровь дракона ослабла быстрее, чем я смог ее обуздать и научился не просто подчинять, но и проникать. А Джантар уникален. Он особенный. Почти дракон. Его сын был бы еще сильнее с моей помощью. Его сын бы стал… почти мной.

Он замолчал, а я поежилась от страшных планов.

– У тебя бы ничего не получилось.

– Почему? – На лице Одасо проступила странная улыбка, будто он даже не удивлен.

Джантар, не издавая ни звука, подтянулся на руках, вылезая из крепких объятий черной воды, и тяжело повалился на выступающую площадку с алтарным постаментом.

– Джантар такой, потому что его мать была особенной. Только в нежных руках джамалий вырастает истинный дракон.

Одасо скривился, а я поняла, что он даже не понимает, о чем идет речь, потому что ни разу в жизни не ощущал тепла и любви. Я на коленях подползла к озеру и погрузила истекающую кровью руку в плотные черные воды. Те расступились под пальцами безразличной тягучей смолой. Послала искалеченному духу всю любовь, которую могла отыскать, всю нежность. Зажмурилась и изо всех сил пожелала, чтобы освобожденному Одасо дали второй шанс.

По пещере прокатился грохот. Джантар нанес первый удар по синему кристаллу, в котором застрял Одасо. Потом еще и еще.

Научится ли мир любить? Вернет ли свою магию? Невообразимо прекрасную, непостижимо мудрую… Я изливала в черное озеро все свои надежды и мечты.

– Спасибо за этот дар, Николь, – прошептал Одасо и исчез. Пещера медленно погружалась в темноту, разбиваемую лишь мерными ударами тяжелого меча об камень.

Я сидела и продолжала смотреть на Джантара, который словно всю свою боль и разочарование вкладывал в каждый замах. Ждала, когда же точно так же мигну и пропаду, как Одасо.

Ненаписанная легенда Поднебесного Гоанка.

Глубоко в центре земли дремлет Великий дракон, создатель всего живого. Сны его сменяют друг друга в вековечном танце.

Но пока он спит, неразумные дети его нашли себе иную силу для поклонения. Чистое нерожденное дитя Тьмы попало в руки злобных и охочих до власти жрецов дремлющего Дракона. Отринули они истинную веру и в ответ на фальшивое могущество научили дитя Тьмы злу и назвали Демоном. Вылепили себе черное божество и приковали навеки в недрах собственных земель. Столетиями дитя, вырванное из тьмы, провело без света, пока не пришла чистая душа и не принесла с собой любовь.

Освобожденный демон, полный самого непроницаемого мрака, обуреваемый ненавистью и опаленный любовью, вернулся в первозданную тьму. И богиня Тьма сохранила в живых истерзанного Одасо и подарила ему бессмертие. Не за все страдания, не вопреки злодеяниям, а потому, что смог черный дух принять искру света.

Так появился на свет Одасо – бог войны и крови, бог справедливости и возмездия. Бог, в чьей душе теперь извечно идет борьба добра и зла.

Одасо – первый из младших богов, которым даровано право вмешиваться в дела людей. Второе имя, выбранное им, – Николас, в память о душе Николь.

И носится Одасо самыми темными ночами по миру, собирая души, в которых погасла искра, в которых исчез внутренний свет.

Одасо. Бог, который слишком долго был ОДИН в темноте, пока к нему не пришел свет.

Глава 33

– Все закончилось, Николь. Остановись. Тихо, больше не надо. – Джантар мягко отдернул меня за плечи от воды.

Я открыла глаза и увидела, что процесс распада уже идет сам собой, верно распространяясь все дальше и дальше по воде. Обычное подземное озеро возвращало свою природную цельность и естественность. Так красиво.

И тут меня сшибла с ног боль, что так терпеливо ждала, когда же я выполню свою задачу. С особой жестокостью вцепилась в руки, ломая мне пальцы в мучительной судороге. Мир вокруг, едва прорисованный светом от факелов и охранок, слился в мутную пелену ускользающего дыма. Все вокруг закружилось, а во рту появился металлический вкус крови.

– Вот дьявол, – ругнулся над моим ухом Джан, одним движением поднял на руки и отнес к стене, поближе к трепещущему свету.

Я не побоялась распахнуться огромной силе, ведь теперь меня на земле крепко держало осознание, что даже свет бывает злым, а заемное могущество ведет к поражению. Не пыталась присвоить себе равнодушный океан сияния, проникающий в меня по простому закону равновесия. Я позволила течь отвергнутому свету в черные воды озера, не путая его с собственным теплом сердца, и заплатила за самовольное вмешательство своими же руками.

– Не смотри, – рявкнул на меня Джан, заставляя отвести взгляд от кровавого месива моих собственных рук. Я зажмурилась, не смея даже вздохнуть, лишь удивляясь тому, что в моем теле, раздираемом от боли на части, все еще бьется сердце.

В воздухе разлился знакомый запах мелитной мази. Я старалась не стонать, когда грубые пальцы Джана задевали особо истерзанные участки ладоней. Он щедро намазал мои руки толстым слоем, а потом прижал к себе и долго баюкал, пока сквозь мои стиснутые зубы не выскользнул стон облегчения.

Я отчетливо ощущала, как мазь втягивается в обнаженные ткани и сплетается в тонкую пленку, надежно запечатывая пульсирующую боль.

– Ты как?

– Хорошо, – ответила я про руки. Насчет остального еще не определилась.

– Пошевели пальцами.

Я невольно скосила глаза вниз на свои руки. Теперь, когда кровь остановилась, мне было видно, что кончики пальцев почти не пострадали и послушно дергались в ответ на мои усилия. Хуже всего было в центре ладоней с обеих сторон.

– Будут шрамы, – спокойно отметил Джан и легонько подул на мои онемевшие неуклюжие пальцы.

– Нарисую татуировку, как Эйдан, – с облегчением прошептала я и неожиданно для самой себя хихикнула.

Черт возьми, мне было больно! Мне было так больно, что я не сразу сообразила, что жива. Что я не исчезла, не растворилась. Я тут и смешно переживаю из-за каких-то рук. Я живая!

– На одной руке будет дракон, а на другой птичка, – пояснила я, попеременно поднимая ладони, пытаясь найти красоту в уродливых распахнутых ранах.

– Почему птичка? – удивился Джан.

– Есть песня про нее. Мэйли мне пела. Особенная для меня песня. Хорошая.

– Даже так? – усмехнулся Джан и одобрительно улыбнулся. – Мне нравится твой выбор. У нас есть поверье, что дремлющего дракона однажды разбудит птичка, и в стране начнется новая эра. Эра всеобщего процветания и счастья. Эра пробужденного дракона.

Простая песня о птичке, которая пережила самую темную ночь и теперь с надеждой ждет весну, чтобы начать новый виток жизни, теперь открылась для меня с новой стороны. В ней было всего так много. И смирения перед темнотой, и грусти оттого, что темнота неминуемо вернется, но между одной черной ночью и другой будет целый год жизни. Песня о предвкушении пьянящего аромата весны, об ожидании чуда, и понимании, что все временно – и плохое, и хорошее.

– Я бы не смогла убить Одасо.

Джан усмехнулся, подул еще раз мне на ладонь, прижался к ней губами, словно пробуя, застыла ли пленка мелитной мази, и проговорил:

– Не смей жалеть его.

Джантар обнял мое лицо ладонями и мягко поцеловал. Сладко, нежно, но когда он скользнул языком внутрь, я невольно дернулась. Поцелуй не действовал на меня, не распалял, не пробуждал желание, а все потому, что мое сердце было в другом месте: среди льдов и мрачных лесов, в комнатах с вечно горящими каминами, где Тахир терпеливо собирал меня по кусочкам.

Есть вещи, которые меняют наши души.

– Ты нужна мне, возвращайся – хрипло выдохнул Джан мне в лицо.

Ох, Демон, что мы с тобой знаем о любви? Столкновение или нежное переплетение. Крики страсти или пение души. Дрожь до хрипоты или тишина до слез.

Я любила когда-то Джантара, но смешной детской любовью, в которой слишком эгоизма, страсти и желания присваивать. Обжигающая влюбленность, от которой немеют коленки и сердце сладко замирает в груди. Опасная страсть, растворяющая незрелые души.

Но теперь я точно знаю, кто я, нашла свое место и … оно не рядом с Демоном. Другой мужчина подарил мне чувства, в которых я настоящая, а не эхо чужой любви.

С нежностью провела по щеке Джантара, которого окончательно отпустила, и искренне пожелала ему отпустить меня и отпустить Акину.

– Ты заслужил счастье, Джан. Полноценное, не отравленное.

Будь свободен. От тени старой любви, от оков чужой силы, от навязанной ненависти и от собственных воспоминаний. Будь свободен от чувства вины и от себя.

– Спасибо, что пришел.

Он молча прижался губами к моему лбу. Прощался. – Что теперь будет?

– Я вернусь в столицу и продолжу делать то, что делал. Вернее, то, что делал мой отец.

– И все?

Мне казалось нелепым, что весь мир прошел важную точку в своей истории, возможно, сменил курс и, похоже, вряд ли это заметил.

– Мне придется заново оценить все принятые государственные решения – для чего принималось каждое из них? Да и поддержки у меня больше не будет. – Джан нахмурился, чем больше он говорил, тем явственнее в его голосе звучал металл: – По моим последним ощущениям Ясагай-кхаин был при смерти. Возможно, к моему возвращению его уже не станет. Неизвестно, кого теперь император посадит у правой руки. И что станет со жреческим орденом? Не представляю, как все теперь будет выглядеть…

Я невольно улыбнулась. Джантар вскинул на меня глаза и потребовал:

– Скажи!

– Ты справишься.

***

Немного ранее…

Тахир медленно шел к выходу сквозь алые пульсирующие вспышки чужой воли. Каждый шаг от пещеры с озером давался ему с невероятным трудом. В голове гремели барабаны чужих приказов, тело едва слушалось, и только глаза Николь, мерцающие недавно в темноте, верным образом вели его прочь от разъедающей злобы, от гнилого безумия и кровавой ярости. Шаг. Шаг… до полной темноты.

Оглушенный и раздавленный, Тахир не слышал, как мимо него уверенно прошел Джантар.

Очнулся, лишь когда схлынуло давление фальшивого бога, умело выворачивающего разум. Несколько минут Тахир сидел, заново привыкая к удивительной тишине и мирной ясности в голове, а потом подскочил и бросился обратно.

Голос Джантара он услышал раньше, чем стоны Николь. Коварное эхо сплетало искореженные звуки в причудливую смесь, наполненную чужой интимностью.

Ноги сами собой замедлились.

Не в силах объяснить себе, зачем он так поступает, Тахир бесшумно подошел к пещере с озером и замер в проходе, рассматривая, как Джан целует Николь. Привычная картина резала, будто по живому.

Даже на ревность не оставалось сил. Ощущая себя нестерпимо лишним, Тахир тихо развернулся и ушел. Больше нечего ждать.

Когда заканчивается битва, воину остается только собрать уцелевшие части себя и вернуться к своим корням.

Теперь есть кому о ней позаботиться. А ему… А ему останутся сны, где Николь будет приходить, сверкая своими невозможными глазами, садиться на его бедра и гладить ладонями прямо по сердцу.

Джантар Юндай, очевидно, совершил то, что Тахир сделать оказался не в силах. Спас ее.

Глава 34

Талиса сидела, прислонившись к огромному валуну, страшно бледная, вся в крови, лишь лицо чистое, видимо, Эйдан уже умыл. Он вставил ей сигарету в зубы и поднес магниво. Талиса, закрыв глаза, затянулась и надсадно закашляла багровым дымом, Эйд только и успел подхватить вывалившуюся из ее рта сигарету.

– Жить будешь, – как-то совершенно буднично сказал он ей и тоже затянулся.

Впервые видела, чтобы Эйдан курил.

С другом насмерть драться… такое не забудешь теперь.

Мы вышли из темноты гор лишь несколько минут назад. Джантар подошел к раненым друзьям и что-то тихо принялся им объяснять.

Я не вмешивалась. Стояла и вглядывалась в окружающий мир, казавшийся таким огромным после суток в пещерах. Над левым плечом поднималось солнце. Меня больше всего поразила удивительная чистота. Будто и не было здесь раньше многочасовой резни. Не сверкали клинки в багровом свете заката, не бугрились мышцы под исполосованной кожей у воинов, не чавкал под ногами бурый снег. Будто не гуляли нескончаемым эхом между склонов яростные вопли и предсмертные визги.

Я застыла, восхищенная наступившей тишиной и покоем. Какими бы грандиозными ни казались события внутри гор, жизнь снаружи шла своим чередом. Сутки, которые я провела под землей, спокойное небо потратило на бережное укрывание поля битвы толстым слоем чистого снега. До весны. А после проливных очищающих дождей сюда вернутся ирлисы и приведут за собой иную жизнь.

Я щурилась на солнце, не сразу осознавая, что тихо пою. Ту самую песню про пташку в ожидании чуда.

Сзади раздался вторящий мне низкий голос Эйдана, помогавшего мне песней выпустить весь пережитый ужас и напряжение.

И даже когда мы допели последний куплет, я не могла выбраться из захватившего меня странного состояния. Нежное растворение, мягкое небытие. Даже сердце билось редко, подчиняясь моему замедлению.

Вокруг Эйдан и Джантар расчищали пространство и устраивали лагерь. Вскоре дружелюбно затрещал костер, а еще через несколько минут до меня долетел аромат залитого кипятком чабреца.

Джан подошел ко мне, держа в руках тщательно обмотанную тканью кружку, над которой вился душистый пар. А я все стояла, так и не смея пошевелиться. Мне нужна была эта пауза, эта всеобъемлющая тишина древних гор, покой равнодушного неба, осознанное замедление.

– С тобой все будет в порядке? – нарушил неловкое молчание Джантар.

Я выдавила из себя улыбку:

– Да.

– Почему он?

– Потому что с ним я Николь.

Джан кивнул, принимая ответ, покрутил в руках чашку и вернулся к костру.

А я осталась смотреть на тихо кружащийся снег, падающий с чистого неба.

Эйдан сказал, что Тахир ушел.

Он ушел, а я так и не успела сказать, что нуждаюсь в его грубых болезненных словах больше всего на свете. И самое завораживающее, что было в моей жизни – ощущение его незримых ладоней на моих щеках. От мысли, как умело он играл на струнах моей силы, сладко тянуло внизу живота. Рядом с ним в груди разливалось томительное тепло, и только Тахиру я доверяла безоговорочно.

Сколько теперь дней пройдет, прежде чем я его увижу? Как он там?

Лишь бы не прогнал, не замкнулся в себе. Лишь бы обрадовался мне. От страха скрутило внутри и одновременно стало нечем дышать от нахлынувшего восторга. О да, маленькая пташка из песни, теперь я очень хорошо понимаю твое состояние.

***

Джантар сидел у огня, смотрел на Николь и с отрешенностью принимал очередную потерю единственной любви. Теперь окончательную, бесповоротную. Внутри горел тот самый погребальный костер, которому он сам не давал угаснуть. И сердце кричало в агонии, заживо сгорая . Смерть – это страшно.

Но рука об руку с болью шла свобода.

Николь развернулась, подошла к костру и села рядом с ним. Взяла приготовленную ей чашку кончиками пальцев и сделала шумный глоток.

– Когда свадьба?

Он обнял Николь и прижался губами к ее прохладной щеке. Сорвал последний поцелуй, прощаясь со всем, что сплелось с образом хрупкой женщины с голубыми глазами.

– Весной. Императорские свадьбы всегда проводят во время цветения вишни.

Эпилог

Я-то думала после выхода из лабиринта, что мы тотчас пойдем обратно, но Джантар усмехнулся и покачал головой.

– Нет смысла дергаться, скоро подойдет отряд, посланный Ясагаем-кхаином. Правильнее будет, если мы встретим его здесь. Да и Талисе нужно время.

– И что ты будешь рассказывать?

– Что поступил сигнал об угрожающем скоплении диких собак. Что, похоже, у них появился более разумный вожак, который собирал огромную стаю для набегов на людские селения.

– Какая чушь, – буркнула я в замешательстве.

– Вам выдадут награду и забудут через неделю о вашем существовании. Разве не этого ты хочешь?

Я нехотя кивнула.

– Отдыхай.

И от его короткого слова что-то обмякло внутри меня. Я тут же у костра растянулась на одеяле и уснула под едва слышный говор огня и тихое шуршание падающего снега.

Проснулась на несколько минут вечером, отметила, что рядом спит Талиса, а над нами мерно хлопает полотнище шатра, за которым гудят чужие мужские голоса, и снова уснула.

Я не спрашивала, что случилось у пещер, перед к Талисой и Эйданом появился Джантар, идущий по нашему следу. Смотрела на искалеченное тело Талисы, которая в итоге всю дорогу провела на носилках, на виноватое лицо Эйдана, светящееся особым светом влюбленного мужчины, и понимала, что у них своя, отдельная и страшная история. Может, потом мы однажды соберемся за столом и сможем обсудить все, выпить, посмеяться. Но пока раны были свежими, я не смела их тревожить.

Что меня поразило, ни Эйдан, ни Талиса – ни один из них не держал зла на Джана за произошедшее. Может, потому что он смог подобрать слова в том неслышном мне разговоре после всего случившегося, а может, дело в их дружбе, которая крепче, чем все происходящее вокруг.

Через два дня пути Джантар подошел ко мне и попросил рассказать о джамалиях. Все, что смогу вспомнить. Он слушал внимательно и даже делал одному ему понятные пометки на листах бумаги. На мой прямой вопрос, зачем ему эти знания, Джан ответил, что сделает все, что в его силах, чтобы мне больше не пришлось бояться за себя и свою силу.

В столице пришлось провести два дня. И лишь к концу третьего я с замиранием сердца постучала в главные двери господского дома в Наймихе.

Мне отворила Мэйли, рядом с которой стояла Йоши, упираясь руками в поясницу, чтобы хоть немного поддержать живот и малыша, который, похоже, вот-вот должен появиться.

– Господин ушел в горы, – Мэйли ответила на мой вопрос прежде, чем я успела его сформулировать.

– Злой?

Йоши смущенно прыснула, слегка отвернувшись.

– Приехал почти неделю назад, побродил по дому чернее тучи. Наутро собрал кое-какие вещи, забрал Беса и ушел.

– Мне нужно к нему, – сказала я Мэйли.

– Шохан отведет, подожди немного, пошлю за ним.

Я потеряла счет времени. Дорога сквозь снег вымотала меня до предела.

– Он тут остановился. – Шохан махнул рукой на зажатый между огромных елей добротный деревянный дом, поклонился и ушел.

Я поблагодарила его, стиснула зубы от тревоги и постучала в дверь. Мне никто не ответил. Черные провалы окон, хрупкая тишина вечера. Похоже, никого не было дома.

Я потянула ручку на себя, и дверь приветливо распахнулась. Вслушалась в теплую темноту, надеясь услышать голос Тахира, потом зашла внутрь, затворила за собой дверь, подошла к печке и с наслаждением опустилась на шкуры, ощущая себя до невозможности уставшей. Я дома. Больше никуда не надо бежать.

***

Вначале я ощутила тепло Беса и радостное мурлыканье в моей голове. Несколько минут я старательно передавала моему малышу, как я скучала по нему, как же рада вернуться. Потом раздался скрип ступеней на крыльце и послышалась шумная возня ирлиса, скребущегося в дом, ко мне.

Тахир открыл дверь и замер на пороге. Ледяной ветер огибал его ноги и беспардонно загонял скудное тепло в темные углы. Я вздрогнула и попыталась подняться на ноги, но подскочивший Бес обрушился на меня всем своим весом и зарылся носом в живот. Минута тишины – и довольный ирлис начал кружить вокруг меня, выискивая место поудобнее.

– Угуляли тебя, малыш, да? – проговорила я ему и получила осмысленное подтверждение и смутный образ того, как гонял его на охоте Тахир несколько часов подряд. Я вдруг поняла, что Бес вырос. Что он уже не малыш, нуждающийся в моей ежедневной ласковой руке. Возможно, ему пришлось повзрослеть чуть раньше, чем положено по природе, но Бес справился. До взрослого ему еще далеко, но и детенышем его не уже назовешь.

У меня что-то защемило внутри от сожаления, что я пропустила его переход от малыша к подростку. Бес лизнул мне руку и счастливо раскинул лапы, устроившись поперек моих колен. Я нежно провела по его густой шерсти и тихо попросила:

– Бесеныш, нам надо с Тахиром поговорить.

Ирлис тут же поднялся, по-взрослому рыкнул на Тахира и ушел на кухню. Я закрыла за ним дверь и развернулась. Ну, все. Игры закончились. Хотя, вернее сказать, начались.

Темное лицо Тахира было полно едва сдерживаемой ярости. Его фигура, возвышающаяся надо мной, излучала запредельную злость.

У меня пересохло в горле. Я тут же поняла, что он не просто пытался жить дальше, а тщательно искал причины больше не любить меня.

На мгновение охватил страх, что я не успела, и он научился ненавидеть меня. Вмиг ощутила себя уязвимо голой перед его силой, наполненной гневом.

Но через несколько секунд поняла, что мой единственный шанс – дать ему разрешение на все эти чувства. Принять их, заставить высказаться, выпустить все то, что он успел уже в себе накопить.

Не позволяя ему прийти в себя и запереть кипевшие чувства под маской учтивости и приличий, я насмешливо подняла бровь и как можно высокомернее улыбнулась.

Ему сейчас не нужна моя нежность или моя любовь. Во всем этом он увидит жалость и не примет.

Его ноздри затрепетали в неконтролируемой ярости, с его губ посыпались ядовитые слова. Пусть. Они, словно жалящие искры внутреннего пожара, меня совсем не беспокоили.

Я любовалась им, с улыбкой разглядывала его темные глаза, в глубине которых бушевало пламя, смуглую кожу, непослушные иссиня-черные волосы. В ответ на его яд во мне разливалось томительное тепло. Я невольно вцепилась в спинку кресла, чтобы не выдать собственного состояния.

Он решил, что я приехала забрать Беса, и пытался в едких выражениях объяснить мне все, что думает о жизни в столице для такого, как ирлис.

Но невысказанной гремела между нами боль Тахира от мысли, что после всего случившегося между нами я вернулась к Джану. В его глазах плескались разъедающая ревность и ярость бессилия.

Не помню, что отвечала ему пересохшими губами. Помню лишь, как в ушах шумело, а от сладкой боли внизу живота хотелось в голос застонать. Ведь я знала, чем все закончится. Отчаяние, злость и даже ненависть – все накопленное мы сейчас оставим здесь. Я дразнила, провоцировала, я будила зверя, шалея от восторга.

Ну же, Тахир!

Он стряхнул с себя сумку, лук, плащ, в одно мгновение приблизился и впечатал меня в стену жарким поцелуем. Жестким, властным, будто Тахир хотел стереть с моих губ улыбку, приклеенную с самого начала встречи.

Я попыталась оттолкнуть его, возможно, залепила бы пощечину, чтобы отыграть полностью выбранную роль, но Тахир опередил меня. Обхватил мои запястья, прижал их к стене над моей головой и прохрипел:

– Что же ты делаешь со мной!

И новый поцелуй, настойчивый, жадный, которому невозможно не покориться. От которого меня била нервная дрожь по всему телу.

– Пусть я буду навечно проклят, но сегодня… сейчас…

Не договорив и словно обезумев, он рвал на мне одежду, а я сходила с ума от восторга, ведь мне не было страшно. Я доверяла Тахиру даже сейчас. Потому что знала – он, позволяя выпущенному зверю затмевать собственный разум, не обидит меня.

Ненадолго меня хватило, чтобы изображать сопротивление. Вскоре я извивалась под его наглыми ласками и, не скрываясь, плакала от удовольствия.

Мы ходили по краю. Мы срывались в бездну.

В каждом требовательном движении Тахир без слов излил мне все, что запер в душе. Как невыносимо тяжело было для него ждать, не смея даже верить в свое право на счастье, и как опустошающе было не дождаться. Как истекало его сердце кровью от необходимости подчиниться судьбе без права закинуть меня на плечо и присвоить себе. Как сходил он с ума, сопровождая меня навстречу смерти. И как ненавидел себя за то, что не смог защитить.

Бешеная смесь эмоций, желание сделать больно, перекрученное с запредельной нежностью и даже бережностью – это словно падение в бездну с распахнутыми крыльями.

Теперь я знала, что такое быть с мужчиной в правильное время, в правильном месте и с абсолютно сорванными запретами.

Притягательно-властный, обжигающе-жестокий, Тахир словно пытался показать мне, что больше не отпустит, не понимая, что я уже вернулась.

Ни на секунду не пожалела об устроенной провокации, ведь иначе я бы не узнала, что он умеет так…

Я чувствовала себя защищенной в его руках, сжимающих так крепко, что даже трудно было дышать… От слез было трудно дышать, от счастья, от воспоминаний, какие безумства здесь творились только что.

– Николь, – прошептал Тахир, нависая надо мной. А лицо страшное и прекрасное. Я замерла в предвкушении его слов.

– Ты вернулась, – медленно произнес он, смакуя.

– И когда ты понял?

– С первыми же твоими стонами, но побыть тираном было слишком заманчиво.– Его глаза искрились улыбкой. – Да и тебе быть плохой девочкой тоже понравилось, да, Никки?

Его рука, поглаживающая мои бедра, замерла на ягодице, а вслед за этим последовал звонкий шлепок. Вырвавшийся стон и качнувшиеся призывно бедра выдали меня с головой.

– Это потому, что я доверяю тебе, – прошептала я совершенно искренне. – Понимаешь? А еще потому, что неприлично пьяна свободой. Я никогда в жизни не ощущала себя такой свободной.

– Свободна, говоришь? – В голосе Тахира мелькнули провокационно мурлыкающие нотки, полные странного предвкушения.

От мысли, что он может меня связать, в голове горячо зашумела кровь, заставляя кожу пылать в острой чувствительности.

Тахир поднялся, натянул штаны, с сомнением посмотрел на мою истерзанную одежду, валявшуюся по всей комнате, бросил мне на кровать свой меховой плащ и велел:

– Вставай.

Я поднялась и прижала к груди простыню, не понимая направления его мыслей. Что за новую игру он затеял?

Тахир толкнул дверь в соседнее помещение, растормошил спящего Беса и заставил вылезти его из нагромождения шкур. Недоуменно моргающий ирлис лениво потянулся и взглянул на Тахира, поманившего его к выходу из дома.

– Бес, мальчик, найди Нию и Шохана, побудь с ними, нам с Николь нужно сделать кое-что.

Мой ирлис зевнул, клацнул зубами, фыркнул и исчез за дверью.

– Это что такое было? – растерянно проговорила я.

– Тут буквально в десяти минутах охотничья стоянка, и там живет теперь Касагиру с Нией. И Шохан наверняка там же остановился, после того как тебя привел. С ним все будет хорошо.

И словно в ответ я явственно ощутила невесомое насмешливое фырчание Беса.

Тахир подошел ко мне, помог закутаться в плащ, обнял и проговорил:

– Потерпи, сейчас будет неприятно, – в его голосе мне почудилась мальчишеская мстительность.

Не успела я что-либо сказать, как нас поглотила яркая вспышка, а через секунду я ощутила под ногами холодный камень вместо теплого деревянного пола.

– Стой тут, – тихо проговорил Тахир и исчез в темноте, полной невнятных шорохов.

Потом справа послышалось его сдавленное ругательство, а слева на него ворчливо отозвалось потревоженное эхо, выдавая немалые размеры скрытого во мраке помещения.

Тахир чем-то щелкнул в темноте, и от него побежали маленькие огоньки, заполняющие высокую залу трепетным сиянием. Среди высоких колон скользил плотный неторопливый ветер и разгонял разрастающуюся стайку светлячков по всему помещению.

Я стояла, открыв рот, настолько это было красиво. Не сразу заметила огромный багровый камень с неровными боками, покоившийся на небольшом возвышении.

– Это же был портал? Но как?

– Родовая магия, – ответил Тахир, занятый у дальней стены каким-то, видимо, важным процессом. – Раньше можно было в экстренном случае переместиться к родовому камню из любой точки страны. Теперь срабатывает портал только в пределах наших земель, и не особо часто.

– Здесь есть кто-нибудь?

– Только мы, – ответил Тахир и подошел ко мне, что-то сжимая в руке.

Свободной ладонью он провел по моей щеке и легко, почти невинно, поцеловал в губы.

– Николь, ты согласна стать моей женой?

Кто не мечтает услышать подобные слова от своего мужчины? Но у меня гудело в голове после резкого перехода, поэтому я неожиданно для самой себя закашлялась.

– Ни за что не поверю, что тебе нужна пышная свадьба и нудная церемония.

Мотнула головой, боясь разжать онемевшие от улыбки губы. Казалось, стоит хоть немного отпустить себя, и я завизжу от счастья, нарушая хрупкую трогательность момента.

Взбешенный и решительный Тахир с горящими от страсти глазами – это лучше всяких спокойных и предсказуемых церемоний.

Я знаю, что такое попасть в поток, когда вся жизнь вдруг сминается в одну плотную точку. От Тахира шла бешеная энергетика, и я просто млела. Передо мной мужчина, который больше не хотел ждать, не хотел себя сдерживать, не прятал свою силу и страсть, чтобы дать мне время встать на ноги.

Сильные мужские руки стиснули мою талию.

– Босоногая и растрепанная, – прошептал мне в самое ухо Тахир, – ты до одури прекрасна.

Я покинула подземный зал с родовым камнем в странном онемении. Мистический ритуал, проведенный в интимной тишине, сотворил что-то необъяснимое со мной, и мне требовалось время на принятие этого.

Помню, как повторяла за Тахиром древние слова, добавляла свои, следуя голому инстинкту.

Помню, как Тахир завязал мне на запястье желтую нить, по которой бегали едва заметные искры. А потом передал мне вторую, обжигающе-ледяную, я в ответ закрепила ее на его руке. И при наших словах клятвы нити с шипением погружались в кожу на запястьях, причиняя странную и нужную боль, делая происходящее весомым. Значимым. Бесповоротным. Мы шептали друг другу слова клятвы, а от золотой сверкающей линии на коже разбегались узоры, закручивающиеся в сложную вязь. Два браслета, неотделимых от нас. Впаянных в наши тела навсегда.

По коже ползли мурашки от непостижимой глубины самых простых фраз и ритуальных жестов, стирающих меня из этого мира и рисующих вновь. Больше не было прежней Николь Одар, и в то же время вот она я, все та же, выхожу вслед за своим мужем из призрачного помещения, существующего, словно в ином потоке времени.

И теперь, полуголую, в одной простыне и накинутом на плечи плаще, Тахир вел меня по бесконечным галереям. В глазах рябило от череды картин, колонн, лепнины и витражей. Все сверкало и переливалось в рыжем свете зимнего солнца.

– Чей это замок? – спросила я, разглядывая вокруг себя сумасшедшую роскошь застывшей зимней сказки, где даже позолоченные украшения скорее отливали холодным розовым, стремясь не выделяться из общей картины. Словно рассвет в горах.

– Твой, – прорвал мои размышления Тахир.

– Что? – переспросила я, потеряв нить беседы.

– Ты теперь моя жена, а значит, замок тоже твой, – с видимым удовольствием произнес Тахир.

– Не знала, что у тебя есть замок. – Я покачала головой, даже слов больше не нашлось. Внимательно посмотрела на… мужа, которого сложно было заподозрить в склонности к подобной роскоши.

– Я же говорил, что здесь, в долине стоит родовой замок, и там, вернее, тут, живет мать и все ее окружение, – на последних словах Тахир скривился.

Я и впрямь об этом забыла. Господский дом и Наймиха у реки – вот и все, что составляло мой мир. За попытками разобраться в себе и в своей силе упустила из виду реальный статус Тахира. Все было так гармонично там – в простом, по сравнению с этим замком, доме.

– Мы теперь будем жить здесь?

Чем дальше мы продвигались, тем сильнее гудел замок. Проносились стайки таток в серых кимоно, на бегу они умудрялись нам низко кланяться. Несколько раз подбегали мужчины в синих костюмах и пытались выудить у «внезапно вернувшегося хозяина» распоряжения.

Все напоминало растревоженное осиное гнездо.

Когда мы наконец достигли предназначенных нам покоев, Тахир выгнал всех прочь, запер дверь и обнял меня.

– Николь, нам нужно провести здесь всего сутки, чтобы родовой камень тебя полноценно принял. А потом можем вернуться в Наймиху. Ты ведь этого хочешь?

И даже не дал мне ответить, запечатывая губы поцелуем.

От скорости происходящего кружилась голова. Тахир взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

– Хочешь, можем жить здесь. Можем уехать в столицу, у меня там есть дом. Можем уехать путешествовать. Мы теперь свободны.

– Я хочу тебя, прямо здесь и сейчас, – только и смогла выдавить я, ошеломленная открывшимися перспективами.

– Все, что пожелаешь, госпожа Ирдас, – выдохнул мне в губы Тахир и подхватил на руки.

К столу, заставленному едой, мы добрались далеко не сразу.

Голые после купания, с высыхающими каплями воды на коже, мы уселись в глубокие кресла, обитые красным бархатом, и подняли за нас бокалы вина. Бесстыдные, свободные, мы пили хмельной напиток и любовались друг другом. Дразнили глазами, провокационными жестами, двусмысленными фразами. Я заворожено смотрела, как медленно движется бронзовый луч солнца по смуглой коже мужа, и с восторгом понимала, что это все не сон.

Тахир мне что-то рассказывал о своих владениях, но под его взглядом, блуждающим по моему неприкрытому телу, все мысли превращались в строчки стихов, покорно ложащиеся на невидимую музыку, хотя из всех звуков я отчетливо слышала лишь свое тяжелое дыхание и лихорадочный стук сердца.

Смысл его последней фразы дошел до меня не сразу.

– Не двигайся.

– Что? – сорвалось с моих враз пересохших губ.

Он опустился передо мной между моих раздвинутых колен.

– Не смей двигаться, – шепотом повторил Тахир, отпил вина и провел бокалом по моему плечу. От холодного хрусталя по телу разливалась тяжелая истома, которая покорно следовала за рукой Тахира, острым краем стекла рисующей замысловатые узоры. Желание, лишенное стыда, нежность до краев и бесконечная любовь.

Тахир наклонил бокал, позволяя вину обжечь мою кожу и тонкой струйкой сбежать вниз, оставляя дорожку из алых рассеянных капель. Я охнула и безуспешно попыталась свести коленки, но широкая ладонь остановила меня, а горячие губы нежно прикоснулись к коже.

Я запрокинула голову и проглотила стон, чтобы невольно не поторопить его и не прервать томительно сладкую пытку.

– Это какое-то безумие, – прошептала я ему, тяжело дыша после очередной волны наслаждения и с трудом вытягивая непослушные ноги.

Тахир улыбнулся, лег рядом и положил мою голову себе на плечо. Даже не помню, как мы оказались в постели…

– Никки, у меня для тебя плохая новость.

– Ты хочешь еще? – в притворном ужасе воскликнула я.

– Ну, знаешь! – Тахир ущипнул меня за ягодицу, а потом серьезно добавил: – Я знаю свою мать. Уверен, весь день, что мы провели в постели, в замке готовили праздничный ужин. Нам нужно там появиться.

– В простынях?

– О, уверен, что твои покои уже начали забивать подходящей одеждой, а рядом сидят портнихи, готовые все тут же подогнать.

– Все так серьезно? И к чему мне готовиться?

Тахир неожиданно напрягся, а потом честно ответил:

– К вопросам о детях.

Я даже не нашлась, что сказать. Видимо, что-то отразилось на моем лице, раз Тахир тут же стиснул меня:

– Эй, я ведь знаю. Но мне не важно, слышишь, совсем не важно.

– Но ведь твоя мать права. Тебе нужны наследники.

– Все решаемо.

А потом был ужин, знакомство с вдовой Ирдас, скованные разговоры. Эта седая маленькая женщина на самом деле ни о чем меня не спрашивала.

Мне показалось, что она слишком устала быть одна и слишком устала бороться с чувством вины, а потому тихо смотрела на сына с робким восторгом и разговаривала лишь о погоде.

***

… конец зимы

Я стояла на своей кухне в Наймихе и втирала бальзам Йоши в ладони. После целого дня готовки шрамы на руках начинали ныть, но это, пожалуй, было единственным последствием.

Я тогда только-только поставила свадебный каравай в печку и решила немного передохнуть перед уборкой.

Мне больше не требовались ни специи, ни дрожжи, чтобы создавать нужную сдобу. Лишь мука и вода. Тесто само насыщалось пузырьками счастья, напитывалось мятным предвкушением, терпким упоением и щепоткой соленой грусти. Пыхтело пышное тесто, ластилось к рукам и впитывало музыку, которую я сочиняла из собственных эмоций для каждого случая разную. То бойкую-заводную для толстых булок, то тягуче-упругую – для слоеного теста, то рассыпчато-игривую – для песочного. И нежную, противоречивую мелодию из самых чувственных эмоций – для нежнейшего бисквита.

Но каравай, томящийся теперь в печке, был особо рода – я заплела в сдобные косицы самые глубокие, самые интимные эмоции – ведь он предназначался для свадьбы Талисы и Эйдана.

Я подула на руки, чтобы мазь побыстрее впиталась.

– Хочешь, я их уберу? – раздался неожиданно гудящий шепот, и занавески заплясали, будто кто-то окна распахнул.

Я несколько раз обежала глазами кухню, прежде чем увидела странное мерцание в воздухе: передо мной медленно, будто давая время привыкнуть, из пустоты ткалась фигура Рималя. Косой черный чуб с белой прядью, простодушная улыбка. И повязка на левом глазу.

Одасо! Я пошатнулась.

Он шагнул ко мне и замер. Мне даже некуда было бежать, но Одасо больше не двигался. Стоял и спокойно улыбался мне. И в нем не было ни превосходства, ни злости, ни угрозы. Лишь безмятежное ожидание, будто он знал, что мое сердце вскоре поймает привычный ритм, а в ушах перестанет шуметь от страха.

Не выпуская меня из плена своего гипнотизирующего взгляда, он сделал еще шаг, а потом еще, пока не приблизился вплотную, и его дыхание не обожгло мне щеки. Одасо медленно и как-то бережно взял мою левую руку и провел пальцами по татуировке, которая не столько маскировала рисунок шрамов, сколько превращала его в нечто правильное. Маленькая птичка на ветке цветущей вишни.

– Хочешь, я их уберу?

– Здравствуй, Одасо.

Он поднес мою ладонь к своему лицу и прижался щекой. Мягко улыбнулся и попросил:

– Произнеси еще раз.

– Здравствуй, Одасо.

Он вздохнул, закрыл глаз и улыбнулся.

– Вживую ощущается все совсем иначе. Ну так как, хочешь, чтобы я убрал твои шрамы?

– Нет, – ответила я и спрятала за спину правую руку, на которой была нарисован маленький дракон на тропинках прошлого.

– Нет? – растерялся Одасо, – Почему? Я ощущаю, что они тебя беспокоят.

– Я не жалуюсь, – покачала головой и вытянула свою руку из его пугающе теплых пальцев.

Одасо понимающе скривился, подмигнул и перевел взгляд на корзины, откинул салфетку с ближайшей и со странным торжеством вытащил двумя руками лимонный пирог, провисающий под тяжестью начинки. Втянул шумно воздух и с наслаждением откусил кусок, застонав в голос.

– Мм-м. Как же вкусно! – Я едва различила его слова.

Одасо с набитым ртом попытался еще что-то сказать, потом махнул рукой и откусил еще.

Я отмерла, подошла к печке, сняла теплый еще чайник и взяла самую большую чашку.

– Запей, – сказала я под разливающийся по кухне аромат чабреца с лимоном.

Одасо принюхался, сделал шумный глоток, благодарно кивнул и улыбнулся чему-то своему.

– Впервые ощущаю себя не таким голодным. И дело ведь не в еде… – Он с азартом снимал салфетки со всех корзин и один за другим пробовал разнообразные результаты моей работы.

– Странно, я думал, ты заподозришь, что я пришел мстить миру. – Одасо вытащил слоеную розочку в сахарной обсыпке и принялся отламывать лепестки и закидывать в рот, поглядывая на меня искоса.

Я вытерла руки о полотенце:

– А ты хочешь мстить?

– Нет, я хочу чего-то другого.

Я протянула руку и дотронулась до ворота его рубашки – там был разорванный край, совсем как у Рималя когда-то.

Одасо повел шеей, и рубашка на моих глазах восстановила первозданный облик.

– Еда тебе не поможет.

– Твоя очень даже помогает, она особенная!

– Потому что в ней любовь.

Одасо отложил кусок пирога, задумчиво провел пальцем по краю чашки.

– Мне пора. Я на самом деле решил узнать, понравился ли тебе мой подарок.

– Какой?

Его острый внимательный взгляд скользнул по мне.

– Я больше не побеспокою тебя, но знаешь, мне будет приятно, если ты хоть иногда будешь оставлять немного пирога для меня.

– Хорошо, – кивнула я, едва ли понимая, о чем он говорит, но с тех пор часто выставляла на окно блюдце с куском хлеба. Чаще всего ничего не происходило, но иногда я находила с утра лишь чистую тарелку.

А через два месяца я наконец поняла, зачем приходил Одасо.

Тем ранним утром я проснулась затемно и бестолково ворочалась, ощущая раздражающую тошноту. Не желая тревожить спящего мужа, выскользнула из постели, накинула домашнее платье и сбежала на кухню. Заварила чай и застыла с горячей чашкой у окна, разглядывая спящую Наймиху. Что-то новое чудилось мне в воздухе, и я наконец догадалась, отчего во мне бродит томительное ощущение счастья.

– Ты чего вскочила? – раздался голос Тахира. Он обнял меня сзади, крепко прижимая к себе.

– Боюсь проспать чудо.

– Мм-м?

Я без слов переместила его руки к себе на живот. Робкое светлое будущее, столько раз отступающее под натиском судьбы, наконец добралось до нас двоих. Чудо, идущее к нам по снегу, поселилось у меня под сердцем с первым дыханием весны.

– Ох, Никки, – хрипло выдохнул Тахир, будто позабыл все слова, и обнял меня сильно и нежно.

Кетаста.

***

Николь не планировала ничего особенного, но вскоре вокруг нее в Наймихе возникло особое обережное пространство, поэтому неудивительно, что первые джамалии Нового времени появились именно там.

И первый светлый храм с белокаменными колоннами тоже построили в землях Ирдаса.

Никто не помнил, что, собственно, нужно делать в нем, а Николь отказывалась «вспоминать» старые ритуалы. Поэтому храм некоторое время пустовал.

Но вскоре жители заметили, как хорошо туда просто приходить. Как подступают слезы к глазам в светлой тишине, и как отзывается что-то внутри на незримое доброе тепло, опускающееся на плечи из-под высокого купола. Будто материнские губы нежно целуют в макушку. И каждый выходил с ощущением, что все будет хорошо.

Николь за всю жизнь написала бесчисленное количество заметок и писем «в никуда», выливая на бумагу спрессованные временем и темнотой образы, нашептываемые душами запертых джамалий. Она никогда не пыталась упорядочить или систематизировать чужие песни, искаженные многовековой тишиной, лишь позволяла чужим голосам, хранящим знания, освободиться и уйти на перерождение.

И чем больше она писала, тем чаще в ее зарисовках проступали герои. Ведь с их помощью объяснить то, что льется из души, оказалось проще.

Последней ее книгой стал сборник «Легенды древнего Гоанка» – книжка, которая встречается на книжных полках в каждом доме по сей день.

Конец

Примечания

1

Т а т к а – служанка, женщина принадлежащая к одному из сестринских сообществ сформировавшихся по профессиональному принципу.

2

Л и с т а – разновидность змей, обитающих в Белых землях

3

Т а т ш о – г и – местная униформа дворников: короткое кимоно из простой ткани и широкие штаны на подвязках. Преимущественно коричневых цветов.

4

М а г н и в о – местный магический аналог зажигалки

Content

Мира Шторм
Николь. Душа для демона

Пролог

Часть 1. Белые земли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть 2. Черные замки

Глава 1

Глава 2

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Примечания