Михаил Рожков

Хранитель

В оформлении обложки использована фотография с https://pixabay.com/ по лицензии CC0.

Все события и персонажи книги вымышлены.

Любое сходство — совпадение или случайность.

Часть первая

Красная земля

День первый

Мэр

Ворота закрылись. Мужчина средних лет, одетый в темное пальто до середины бедра, в чёрных брюках и начищенных до ослепительного блеска чёрных ботинках в нерешительности сделал два шага и замер, оглядываясь. Под ногами была красная земля, действительно красная, с каким-то зловещим кровавым оттенком. Голова немножко закружилась от увиденного, и мужчина слегка покачнулся. Оцепенение вдруг нарушилось протяжным и громким воем сирены. К нему не спеша приближалась машина скорой помощи марки «Газель», сверкая мигалками и нарушая тишину осеннего утра пронзительным звуком. Машина остановилась в двух шагах от человека, открылась пассажирская дверь, и из салона ловко выпрыгнул, несмотря на свою достаточно упитанную комплекцию, краснолицый мужчина. Нет, цвет его лица не имел ничего общего с цветом здешней земли, скорее всего оно приобрело такой окрас вследствие изрядного употребления алкоголя. Запах свежего спирта, тут же разнёсшийся по округе, только подтвердил этот факт.

— Семенов Захар Аркадьевич, — произнёс он. — Местный мэр. А вы, стало быть, Ручкин Пётр Алексеевич?

— Да-да, — сухо произнёс Ручкин, неловко пожал протянутую руку и принялся рассматривать мэра. Был он возраста неопределённого, ему одинаково можно было дать и 35 лет, и 55. Роста он был небольшого, одет в потёртую дублёнку, которая была расстёгнута, и напоказ был представлен внушительного вида живот, облачённый в синий свитер. Чёрные мятые брюки, на два размера больше, нелепо смотрелись на этом человеке. На ногах находились резиновые сапоги, подошва которых была измазана в грязи. В красной грязи. На голове была одета шапка-ушанка, из-под которой выбивались чёрные маслянистые кудри. Мэр стоял и улыбался.

— А почему скорая помощь? — наконец нарушил молчание Ручкин.

— Так солидно же! Вон машина какая — большая, белая, с фонарями да со звуком, всё для почетного гостя. Не каждый день к нам приезжают журналисты. Признаться, вы первый за всё время.

— Закрытый объект, военные не пускают, вы же знаете, что вы под строгим наблюдением.

— Да-да, объект, а раньше село было, — вздохнул мэр. — Надолго вас к нам пустили?

— Двадцать дней, — ответил журналист.

— Ну что ж, поедемте, покажу, где жить будете, — сказал Семенов, жестом указав на «газель».

Ехали недолго, минут пять. Ручкин всё пытался высмотреть местные окрестности, сквозь стекло «газели». Картина, представлявшаяся глазу, богатым пейзажем не отличалась. Одноэтажные частные домики изредка перемежались с двухэтажками, по улицам бегали собаки, кое-где коты, периодически мелькали лица местных жителей. Лица как лица, коих можно много встретить в российских глубинках. Асфальта нигде не было, но это тоже нормальное явление для российских сёл и деревень. Но земля, земля была красная. Так необычно было ехать по красной грунтовой дороге. «Газель» остановилась возле одноэтажного покосившегося домика, выкрашенного в ядовито-зелёный цвет. Вокруг домика стоял наполовину прогнивший забор. Во дворе дома был колодец и старый, покосившийся, с огромными щелями в стенах, деревенский туалет.

— Ну, приехали, — произнёс мэр, выпрыгивая из машины. — Хоромы, признаться, царские.

— Ага, я вижу.

— Да вы не сомневайтесь, мы вам и стол там накрыли. Небось, умаялись с дороги? Тут место хорошее, и, главное, что к стене близко.

— И что же в этом хорошего?

— В центре жить опаснее, там аномалии случаются.

Они неспешно вошли в дом, который представлял внутри себя одну большую комнату. Шкаф, кровать, тумбочка с телевизором и стол — вот и вся утварь. Стены были поклеены обоями, вероятно, когда-то белого цвета. Пол деревянный, но чистый, а возле кровати заботливо лежал маленький коврик с изображением оленя. На столе стояла большая бутыль с мутной жидкостью, лежали варёная картошка, лук, сало и хлеб.

— Ну что ж, водителя я отпускаю, а мы с вами, Пётр Алексеевич, так сказать, давайте за знакомство.

Скорая уехала, а мужчины, сняв верхнюю одежду, расположились за столом.

— Крепкая, — произнёс журналист, закусывая хлебом. — А телевизор показывает?

— Нет, конечно, вы же знаете, сигнал не проходит.

— А зачем тогда он здесь?

— Смешной ты человек, Лексеич, — ответил Захаров, выпивая второй стакан. Его как-то очень быстро развезло. Вероятно, на старые дрожжи. — Вот ты вроде человек умный, журналист, говорят, известный, из самой Москвы. А простых вещей не понимаешь. Для антуража. Эх, нет у тебя чувства стиля, Петя, нет. Наливай давай.

— А почему земля красная? — вспомнив о цели своего визита, произнёс Ручкин, уже тоже порядком захмелевший.

— Так кальция в ней много.

— А что, разве кальций красный?

— Так я ж откуда знаю, смешной ты человек? Я же не химик. Ну не кальция, гемоглобина, значит.

— Так он же в крови.

— Кто?

— Гемоглобин.

— Ты лучше пей, а не вопросы глупые задавай. Только я тебе вот что скажу, ты ночью к башне водонапорной не ходи.

— Почему?

— Аномалия там: то ли зверь какой, то ли чёрт — не разберёшь, только люди зря говорить не будут, многие видели.

— Что видели?

— А никто толком и не знает. Каждый что-то видел, а что, тут уж сложно сказать.

— Как-то вы загадками говорите, Захар Аркадьевич.

— Чужая душа — потёмки, — философски изрёк Семёнов. — Долго к нам добирались?

— Да часов четырнадцать.

— Понятно, — произнёс мэр, наливая очередной стакан. Речь его становилась всё более бессвязной.

Журналист попытался добиться ещё хоть какой-нибудь информации от Семёнова, но тот в процессе пития всё больше уходил в дебри. Последние полчаса он рассказывал, как охотился за волками и отрезал им хвосты.

— А почему не головы? — спросил уже сильно пьяный Ручкин.

— Так не было у них голов, Петя, не было.

— Как так? — удивился Пётр Алексеевич. Затем выпил ещё одну рюмку, громко икнул, положил голову на стол и уснул, тихо посапывая.

— Устал, поди, с дороги, интеллигенция, — произнёс Захар Аркадьевич, допил свой стакан и тихо вышел.

День второй

Поликлиника

Пётр Алексеевич открыл левый глаз. Голова отозвалась пронзительной болью. Стараясь не шевелиться, он начал разглядывать потолок, чтобы хоть чем-то отвлечь себя от боли. Потолок был самый обычный, бревенчатый, местами с паутиной, посередине висела лампочка. Собравшись с силами, Ручкин открыл правый глаз. Это движение уже было не настолько болезненно. Полежав для верности ещё минут десять, он начал оглядываться. Лежал он на кровати, в одежде и обуви, накрытый одеялом. Очень хотелось пить. Язык, казалось, присох к нёбу. В голову Петра Алексеевича пришла мысль, но пришла она не просто так, а с болью. Мысль была проста — где бы найти воды. Пить хотелось безумно, и с каждой секундой всё больше и больше. Эта мысль заняла всю голову, усилив боль. Пытку прервал или усилил, тут как посмотреть, раздавшийся за окном звук сирены. Ручкин тихо вскрикнул от боли и накрыл голову подушкой.

— Угадай кто? — раздался жизнерадостный голос Семенова. — Проснулись? А я вам водички принёс, холодной, колодезной.

Первая мысль журналиста была проста — убить! Убить этого кричащего жизнерадостного человека, но при виде протянутой бутылки в его руке вернулась прежняя мысль — пить. Он резво протянул руку, выхватил бутылку и начал поглощать жидкость, фыркая и обливаясь.

— Спасибо, Захар Аркадьевич, — произнёс журналист, опустошив бутылку. Самочувствие его стало заметно лучше, но голова по-прежнему болела, и мысли его были не ясны. — А что это меня вчера так вырубило?

— Так самогон-то у нас крепкий, его наш учитель гонит, Самуил Степанович, да и к тому же аномалия скорее всего подействовала.

— О каких аномалиях вы всё время говорите, Захар Аркадьевич?

— О, да у нас их много, всех и не перечислишь, а вот вид у вас, Пётр Алексеевич, неважный, как бы вы ненароком не крякнули. А я, между прочим, за вас в ответе. Давайте в поликлинику сходим, я вас нашему доктору покажу, Ивану Филипповичу. Он специалист у нас знатный, его даже в Москву звали работать, но не пустили. Нас вообще никого отсюда не выпускают.

— А пойдёмте, — сказал Ручкин, которого, кажется, опять накрывало. — Только давайте пешком, а то я сейчас в таком состоянии поездку на вашем лимузине не переживу.

— Как скажете, Пётр Алексеевич, тем более что тут и идти недалеко, минут десять.

— А что же вы тогда все время на транспорте разъезжаете?

— Мне пешком много ходить нельзя, я же глава, мне по статусу не положено. А то люди посмотрят, что я пешком хожу, и уважать перестанут. Большому кораблю — большое плавание.

Ручкин медленно встал с кровати, накинул пальто, и они вместе с мэром не спеша вышли на улицу. Погода стояла прекрасная, ненавязчиво светило солнышко. Температура для прогулок была комфортная, тёплая поздняя осень радовала глаз. Единственное, что входило в диссонанс с текущим пейзажем, — земля, кругом красная земля.

— Захар Аркадьевич, может, расскажете про красную землю, так сказать, из первых уст? А то в новостях про это известно мало, вот и хотелось бы услышать от вас, от очевидца событий.

— Ну а почему бы и нет, — улыбнулся Захаров. — Дело было как раз пять лет назад. Просыпаюсь как-то поутру, гляжу в окно, а земля красная. Ну, решил, всё, отравил меня Самуил Степанович своими экспериментальными настойками. Выхожу во двор, народ бегает, кричит, собаки лают. Ну, думаю, всё, война. Побежал к себе в администрацию, а там помощник мой, Иван Серафимович, плачет, крестится. Я к себе в кабинет, за телефон, а связи-то нет, включаю радио — а там тишина. Через пару часов понаехали военные, полиция, МЧС, скорая, вертолеты. Год они у нас все тут ошивались, все эти ученые-мочёные. С одной стороны, вроде село как село — Красный Богатырь, а с другой стороны, земля красная. Связи тут нет. А потом, как аномалии начались, и вовсе решили всё наше село стеной обнести, от греха подальше, и никого посторонних не впускать, ну и нас никого не выпускать. Год назад тут ещё какие-то учёные землю копали да и ничего не накопали, только Зинка-продавщица забеременела. Так вот, почитай, из людей с большой земли ты первый за последний год, а из журналистов так вообще единственный. Ты только смотри, Алексеич, с Зинкой не связывайся, она сифилисом болела, её Иван Филиппович долго лечил.

— Так что за аномалии-то?

— Так разные, всех и не перечислишь, а вот, кстати, мы и пришли.

Взору Петра Алексеевича предстало одноэтажное здание, с аккуратно выкрашенными в белый цвет стенами. Три окошка, занавешенные шторкой, были чистыми и ухоженными. Над дверью красовалась надпись: «Краснобогатырская поликлиника».

Захар Аркадьевич и Пётр Алексеевич зашли внутрь. Они оказались в небольшом коридоре. Справа было окошко с надписью «Регистратура», в котором сидела скучающая женщина в белом халате и громко жевала яблоко. Слева была дверь с надписью «Туалет» и стояла лавочка. Прямо же находились три двери: на центральной висела табличка «Коновалов Иван Филиппович — врач», справа от неё была дверь с надписью «Процедурная», а левая дверь была без надписи. Людей в коридоре не было. Из-за двери врача доносились голоса.

— Что же это такое, Иван Филиппович, творится? — слышался старческий голос. — На приём к вам не попасть. А я ветеран труда, я очень старый и больной человек. У меня гипертония, гипотония, сахарный диабет и несахарный. А лекарства, лекарства-то — жуть какие дорогие.

— Дорогая Анна Серафимовна, — отвечал ей голос, по-видимому Ивана Филипповича. — Во-первых, приём я веду исключительно по предварительной записи. Во-вторых, государство вам дало бесплатные бахилы, возможность записи на приём через интернет. В-третьих, государство, между прочим, болеть вас не просило.

— Так ведь нет у нас тырнета, у нас и связи-то нет.

— А это уже частности, Анна Серафимовна. Вот вам таблетка, придёте домой, положите под язык и будете рассасывать, пока все болезни не пройдут.

Дверь открылась, из кабинета вышла дряхлая старушка, смерила мужчин недовольным взглядом и засеменила прочь.

Мэр постучался в дверь и тут же вошёл в кабинет.

— Захар Аркадьевич!

— Иван Филиппович!

Было видно, что мужчины очень рады видеть друг друга, они пожали руки, а затем крепко обнялись.

Иван Филиппович был небольшого роста и плотного крепкого телосложения. На вид ему было лет пятьдесят. Чёрные волосы с сединой на висках, идеально отглаженный белый халат очень гармонично и представительно смотрелись на нём.

— Вот, Филиппыч, это журналист, из самой Москвы, Пётр Алексеевич по батюшке. Худо что-то ему сегодня, никак аномалия подействовала, ты уж посмотри по старой памяти, — произнёс Семёнов, указав рукой на Ручкина.

— Так-так-так, — сказал врач, взглянув на журналиста, — ну, руки на месте, ноги на месте, а голову мы сейчас поправим. С этими словами Иван Филиппович достал из стола бутыль с мутной жидкостью и три стакана.

— Я не буду, — попытался воспротивиться журналист.

— Ты, Алексеевич, доктора-то слушайся, он у нас тут голова, к нему из самой Москвы на консультацию раньше ездили, — произнёс мэр и разлил по стаканам.

Все трое выпили. После чего доктор разлил ещё раз и достал из ящика стола хлеб, кусок сала и варёные яйца.

— Все болезни, они же от чего? — начал говорить Коновалов. — Они либо от нервов, либо от шибко большого ума. Вот раньше, помню, рекламу таблеток целый день по телевизору крутили, да ещё и всякие передачи про здоровье показывали, по интернету люди всё болезни у себя выискивали. А сейчас что?

— Что? — спросил журналист.

— А вот что — больных нет, редко кто зайдёт, палец там порезал или что, все ходят здоровенькие, улыбаются. А всё почему?

— Почему? — спросил вновь захмелевший Ручкин.

— Потому что перестали страдать ерундой. А то раньше ходили, умничали. Насмотрятся по телевизору передач про здоровье и давай ныть, — ответил доктор, разлив ещё по одной.

— Интересный у вас самогон, — сказал журналист, рассматривая наполненный стакан. — Просто термоядерный.

— А то! — произнёс мэр, — Самуил Степанович делает, он у нас мастак на эти дела.

Дальнейшие события Пётр Алексеевич помнил плохо. Помнил, что Иван Филиппович достал ещё одну бутыль, потом они пели песни, потом его везли домой на скорой помощи, с мигалками. Последнее воспоминание — про то, как его положили на кровать и заботливо накрыли одеялом.

День третий

Зинка

Открыв глаза, Ручкин первым делом твёрдо решил, что больше пить не будет. Настроение было паршивое, самочувствие тоже. Два дня прошло, а информации с гулькин нос. Он не спеша встал с кровати, вышел во двор, набрал воды из колодца, умылся наскоро. Самочувствие немножко улучшилось. Взглянул на небо — небо хмурилось. Решив, что надо бы прикупить продуктов и зонт, журналист накинул плащ и пошёл искать магазин.

Ручкин неспешно брёл по дороге, с любопытством разглядывая землю. Честно говоря, красный цвет уже раздражал. Спросив у пробегающих мимо ребятишек, где находится магазин, Пётр Алексеевич посильнее запахнул ворот пальто и продолжил свой путь в заданном направлении. Через несколько минут он встретился лицом к лицу с магазином. Это была небольшая одноэтажная постройка с большой красовавшейся вывеской: «Магазин». Вздохнув, Ручкин вошёл внутрь.

В первые секунды Пётр Алексеевич испытал шок. Такого он ещё не видел. Казалось, в этом магазине было всё, но наставлено это всё было так плотно и хаотично, что вызывало, мягко говоря, удивление. Полки были завалены продуктами, консервами, между ними стояли ботинки, кроссовки, галоши. В левом углу возле окна продавались автомобильные шины, на них были навалены рулоны туалетной бумаги, сверху лежали тетради, шапки, носки. В правом углу были накиданы стиральные порошки, туалетная вода, автомобильное масло, сумки, рюкзаки, молотки и даже пара лыж. Это всё то, что бросалось в глаза на первый взгляд, а сколько ещё всего было скрыто в недрах этого сельского супермаркета, одному богу известно.

Посередине всего этого изобилия, за прилавком, стояла довольно симпатичная девушка. Лет ей было на вид около тридцати, роста она была чуть выше среднего, с довольно хорошей фигуркой и неплохими формами. Вязаный розовый свитер с воротом очень красиво смотрелся на ней. Лицо было милое, даже смазливое. Это блондинистое голубоглазое существо посмотрело на Ручкина и слегка улыбнулось.

Пётр Алексеевич купил зонт, чистящие и моющие средства и небольшой набор продуктов вместе с электрическим чайником. Всё это время продавец молча подавала ему требуемые вещи.

— И пачку «Парламента», — добавил в конце Ручкин.

— А вот сигарет я вам не продам, — неожиданно раздался нежный женский голос.

— Это ещё почему? — удивился Ручкин.

— Потому что несовершеннолетним сигареты не продаю.

— Я что, похож на несовершеннолетнего?

— Не знаю, похож или не похож, а закон есть закон. Или паспорт показывайте, или идите с богом.

— Ручкин молча достал паспорт и показал первую страницу продавцу.

— Так-так-так, Ручкин Пётр Алексеевич, — прочитала продавец. — 1978 года рождения. Так, значит, это вы журналист из Москвы? А я смотрю, лицо-то незнакомое. Наших-то я всех знаю. Я, кстати, Зинаида, только сигареты я вам всё равно не продам.

— Это ещё почему? — вновь удивился Ручкин.

— Нет у нас таких сигарет, не курит такие никто. Дорогие больно.

— Ну давайте какие есть.

— А вы, кстати, женаты? — спросила Зинаида, протягивая пачку «Явы».

— Да.

— Ну, это ничего, жена не тумбочка, подвинется, — сказала она и прикоснулась рукой к ладони Петра. — Всё, что случается на красной земле, остаётся на красной земле, — добавила она, томно посмотрев в глаза Петра.

Прикосновение, чёрт возьми, было приятным, и Пётр Алексеевич невольно поплыл, но, вовремя вспомнив про сифилис, собрал волю в кулак, быстро рассчитался и вышел из магазина.

Около магазина стоял странный тип. Роста он был большого, телосложения крупного и на первый взгляд обладал силищей немереной. Одет субъект был плохо и грязно. Он быстрыми шагами направился к журналисту.

— Ты это того, понял, да? — произнёс тип.

— Ничего не понял, — ответил Ручкин.

— Я говорю, к Зинке моей нечего колеса подкатывать, а то я тебе шею сломаю, понял?

— Ага, — ответил журналист. Затем порылся в пакете с покупками, нашёл там пачку «Орбит», вложил в ладонь громиле и со словами «Совет вам да любовь», зашагал к своему дому.

Тип был обескуражен и продолжал стоять, злобно смотря вслед.

Оставшуюся часть дня Пётр Алексеевич решил посвятить уборке, он помыл полы, вымыл окна, натаскал из колодца воды, заварил чайку и принялся ждать вечера. Дело в том, что он вспомнил запрет Захара Аркадьевича не ходить на водонапорную башню, якобы там аномалии. Что журналисту запрет — журналисту запрет лишь повод действовать. Пётр Алексеевич твёрдо решил пойти на водонапорную башню, и непременно ближе к ночи, потому что по закону жанра именно ночью просыпается всё самое страшное и неизвестное.

Дождавшись вечера, Ручкин вышел на улицу. Светила луна. Её свет, отражаясь от красной поверхности земли, не предвещал ничего хорошего. Дорогу к башне спрашивать не пришлось, она прекрасно виднелась издалека, так как была самой высокой постройкой в селе. Журналист направился к ней, по ходу размышляя о том, какие всё-таки странные люди тут живут, такое ощущение, что не люди, а готовые персонажи из какой-нибудь книги. Так, размышляя об этом, он и добрался до башни.

Вокруг башни ничего аномального не наблюдалось. Пётр Алексеевич сделал несколько кругов, закурил и принялся ждать.

Спустя где-то полчаса, Пётр Алексеевич с удивлением обнаружил, что незаметно наступила тишина, луна куда-то скрылась, и по земле заклубился туман. Стало немножко страшно. Совсем рядом послышались тяжёлые, какие-то нечеловеческие шаги.

— Вот она, аномалия, — подумал Ручкин и, получив тяжёлый удар по затылку, погрузился в темноту.

День четвёртый

Полиция

— Пётр Алексеевич, Пётр Алексеевич?

Ручкин открыл глаза и увидел над собой взволнованное лицо мэра.

— Слава богу, живой, — воскликнул Семёнов. — Стоило вас на день одного оставить, так вот беда и приключилась. Я же вам говорил, предупреждал, чтобы вы не ходили к башне, особенно по ночам. Я уже с ног сбился, разыскивая вас. Утром приезжаю к вашему дому, а вас нет. Битый час колесил по посёлку, хорошо, что Анна Серафимовна подсказала, что видела вас вечером идущим к башне. Вам непременно надо к врачу.

— Не надо к врачу, — сказал журналист, приподнимаясь и потирая затылок.

— Как не надо, надо! — заверещал мэр. Вдруг что серьёзное. Вон вы и за голову держитесь, ещё дурачком до конца жизни останетесь, а мне грех на душу. Я же вам говорил, аномалии тут сильные.

— Да какие, к чёрту, аномалии? — раздражённо произнёс Ручкин, — по затылку меня кто-то ночью приложил, вот и вся аномалия.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно!

— Да, дела! Тогда нам срочно надо в полицию. У нас с преступностью строго, её практически нет, а тут такое ЧП.

— В полицию так в полицию, — произнёс Ручкин, отряхивая пальто, и направился к машине скорой помощи.

Ехали недолго. Пётр Алексеевич, немного отойдя от удара, принялся размышлять, кто же на него напал. Ограбление он исключил сразу, так как денег не взяли. Но не успел додумать эту мысль, машина затормозила возле здания полиции.

Здание представляло собой одноэтажную постройку, впрочем, как и большинство строений села. Три окошка выходили на улицу, сбоку была стальная дверь с надписью «Краснобогатырский пункт полиции». Возле здания стояла старенькая служебная «Нива» и такой же старый полицейский «УАЗ».

Войдя в помещение, Ручкин тут же удивился, впрочем, удивляться ему приходилось тут каждый день, и всё чаще и чаще. В камере для задержанных сидела собака и грустными глазами смотрела на Ручкина.

— Дежурный, увидев мэра, тут же закричал: — Захар Аркадьевич! Какими судьбами?

— Да вот, журналист со мной из Москвы, ударил его кто-то ночью возле башни.

— Так аномалия, небось, — произнёс дежурный.

— Аномалия не аномалия, органы разберутся, — произнёс неожиданно появившийся капитан. — Захар Аркадьевич и вы, гражданин, пройдёмте ко мне в кабинет.

Капитан был обычного телосложения мужчина, лет пятидесяти. Одет он был в форму, которая мешковато на нём сидела. Звали его Анатолий Сергеевич Пинкертон, виски его были покрыты сединой, а на затылке начинала зарождаться лысина. Лицо у него было умное, во всяком случае Ручкину очень хотелось на это надеяться. Пётр Алексеевич уже целый час рассказывал события предыдущего дня, и ему начинала надоедать эта беседа.

— Значит, версию об аномалии вы исключаете? — спросил капитан.

— Абсолютно.

— Ну тогда всё ясно, это Фрол.

— Фрол! Точно! — воскликнул Семёнов. — Ну я ему задам, это же надо, человека по голове бить, ну негодяй!

— Кто такой этот Фрол? Местный криминальный авторитет? — спросил Ручкин.

— Да господь с вами, Пётр Алексеевич, — ответил страж порядка. — У нас тут места тихие, преступления практически не случаются. Фрол — это наш дворник. Влюблён он в Зинку до безумия, а та ему взаимностью не отвечает. Ревнует страшно. В прошлом году одного учёного чуть на берёзе не повесил.

— Так я, видимо, с ним уже знаком.

— Вот как? И при каких обстоятельствах?

— Возле магазина виделись.

— Вот как. Тогда я сейчас прикажу, и его мигом сюда доставят. А пока, может, чайку?

Капитан отдал приказ, и мужчины начали пить чай, ожидая, когда доставят злодея. Чай оказался с коньяком.

— А разрешите вопрос, Анатолий Сергеевич? — спросил журналист.

— Разрешаю.

— А почему у вас там собака сидит за решёткой?

— Так она Анну Серафимовну на днях за ногу укусила. Анна Серафимовна очень сильно ругалась, грозилась написать президенту. Вот и пришлось принять меры. А что поделать, закон суров — но такой закон. Будь ты хоть человек, хоть собака, а перед законом все равны. Вот и пришлось дать Шарику пятнадцать суток.

В дверь постучались, и в комнату ввели Фрола.

— Ну и зачем ты это сделал? — спросил Пинкертон, глядя на задержанного.

Фрол был явно растерян и подавлен. Он трусливо взирал на находящихся в кабинете людей.

— А что он, это, того.

— Чего того?

— Ну, к Зинке моей подкатывал.

— Ах ты, морда! — закричал мэр на Фрола. — Вот сейчас напишет Пётр Алексеевич на тебя заявление, и сядешь ты в тюрьму.

— Я больше так не буду, — по-детски загундосил здоровяк. — Люблю её очень, вот и приревновал.

— И что теперь, сразу человека по голове бить? — спросил капитан. — Да ещё ночью, со спины, эх ты!

— Простите меня, — чуть не плача сказал Фрол и опустил глаза в пол.

— А что, Пётр Алексеевич, — взял слово Сёменов. — Может, простим его, а? Он так-то человек хороший, дворник отменный, свою работу знает на отлично. Мозгов только у него маловато, от любви страдает. Простим, а?

— Простим, — ответил Ручкин. А про себя подумал: — Да делайте вы тут что хотите. Я-то уеду, а вам тут жить. А пока потерпим.

Всё-таки он был очень умный журналист и за свою жизнь уяснил, что нечего лезть со своим уставом в чужой монастырь.

— Пошёл вон отсюда, — зашипел капитан.

Фрол мигом растворился.

— А может, что покрепче? — спросил Захар Аркадьевич. — Так сказать, за удачное расследование и на поправку здоровья. У вас есть что-нибудь, Анатолий Сергеевич?

— Обижаете! — произнёс капитан и достал из сейфа бутыль коньяка.

Дальнейший день прошёл в застолье и песнях. Пинкертон, как оказалось, обладал очень приятным баритоном. Пётр Алексеевич долго уговаривал капитана отпустить Шарика, но тот был непреклонен. Наконец к вечеру просьба была удовлетворена и Шарик, весело виляя хвостом и гавкая, побежал на улицу, по дороге описав колесо полицейской машины. Везли журналиста в этот раз на уазике с мигалками. Затем уложили на кровать и вновь заботливо накрыли одеялом.

День пятый

Школа

Проснулся Пётр Алексеевич в плохом настроении. Нет, ему уже не было так плохо от большого количества выпитого накануне, видимо, организм потихоньку адаптировался. Просто ему до чертиков надоело это место. Он, один из известных журналистов Москвы, с таким трудом добился аккредитации на красную землю, рассчитывая раскрыть тут великие тайны и донести о них миру, получив славу мирового масштаба. А по факту четыре дня в какой-то глухомани, где он только пьёт, и совсем никаких сенсаций. От красного цвета земли в глазах уже рябило до тошноты. Отсутствие удобств раздражало не сильно, так как он часто бывал в многочисленных командировках и приходилось видеть условия и похуже. Раздражало отсутствие интернета, связи, да и банально телевизора. Как бы он хотел сейчас выпить кофе с сигарой, включить интернет. Ему до боли, до ломоты в костях не хватало информации. Ручкин поймал себя на мысли, что находится в информационном вакууме и даже понятия не имеет, что творится в мире. А вдруг война? А вдруг ядерная? Вдруг уже давно все погибли и не осталось ничего живого на земле. А тут тишина. И земля. Красная земля. Пётр Алексеевич поймал себя ещё на одной мысли, что всё тут какое-то сюрреалистичное. Порой создавалось впечатление, что все жители — актёры провинциального театра и играют какой-то дешёвый спектакль. Хотя, с другой стороны, если взять любой небольшой населённый пункт страны, изолировать его от благ цивилизации, то он в конце концов превратится в некое подобие Красного Богатыря.

Размышляя об этом, Ручкин решил, что по возвращении домой обязательно напишет обо всём этом книгу. Именно книгу. После этой мысли настроение его улучшилось и он бодро встал с кровати.

За окном раздался знакомый вой сирены. Через минуту в дом вошёл улыбающийся мэр.

— Доброе утречко, Пётр Алексеевич!

— Доброе, Захар Аркадьевич.

— Я смотрю, вы уже проснулись, а я вам тут гостинчика принёс. Вот тут курочка запечённая, супруга моя готовила, извольте отведать.

— Спасибо, Захар Аркадьевич, — произнёс журналист и взял в руки вкусно пахнущий свёрток.

— Я вот что хотел сказать, Пётр Алексеевич, событие у меня завтра радостное.

— Какое же? — спросил Ручкин, жуя курицу. Курица была отменная.

— А такое! Дочка моя единственная, Настасьюшка, замуж завтра выходит.

— Поздравляю, поздравляю. А что жених? Хорошая партия?

— Очень! Военный! Полковник!

— Ммм… серьёзный, наверное, мужчина!

— Ещё бы! Недавно двадцать пять лет исполнилось.

Ручкин чуть было не подавился курицей и с удивлением произнёс: — Неожиданный карьерный взлёт.

— Ну да, — замялся Семёнов. — Тут ведь как получилось, служил он тогда в армии и как-то раз приехал в увольнительную, благо часть недалеко. А тут такое событие, земля красная, обратно-то его в часть не пустили, вот и получается, что формально он на службе. А так как он здесь единственный действующий военный, значит, он и сам себе командир. Вот и повысил он сам себя. Не сразу, конечно, постепенно. Так за пять лет до полковника и дорос. На большой земле тоже решили: военный, ну и пусть им и остаётся. Ему даже довольствие платят, правда, как рядовому, но это уже мелочи. Так что приглашаю вас завтра на торжество!

— Спасибо, Захар Аркадьевич, признаться, тронут, непременно приду.

— Сегодня я уж вас занять не смогу, — произнёс мэр. — Сами понимаете, готовиться надо. Вы тут не скучайте, к Самуилу Степановичу сходите в школу, а то он там совсем загрустил, а я побегу.

— Да-да, конечно.

На том и расстались. Пётр Алексеевич доел курицу, попил чаю и решил до обеда вздремнуть.

Проснулся он в прекрасном расположении духа. Всё-таки хороший завтрак, а потом дообеденный сон — одно из лучших лекарств от хандры. Ручкин неспешно собрался и пошёл в сторону школы, насвистывая по пути весёлую песенку.

Дошёл он быстро. Школа представляла собой, конечно же, одноэтажное здание, со стороны чистенькое и ухоженное. Над дверьми висела резная табличка «Краснобогатырская средняя школа». Журналист вошёл внутрь. Школа встретила его пустым коридором и тишиной. Он заглянул в одну дверь — пустой класс, в другую — пустой кабинет. Открытие третьей двери, наконец, увенчалось успехом. На стуле, закинув ноги на стол, сидел пожилой мужчина и курил трубку. Внешне он напоминал Альберта Эйнштейна, даже одет был по той же моде.

— Проходите, присаживайтесь, — произнёс мужчина. — Разрешите представиться — Самуил Степанович Энштен. А вы, наверное, Пётр Алексеевич? А я всё жду, когда вы меня навестите.

— Вот так совпадение, — подумал про себя Ручкин, но вслух сказал: — Да-да, совершенно верно. А где же все дети?

— Так каникулы, нет никого. Один я тут. Вот сижу, о вечном думаю.

— Разрешите послушать ваши мысли? — спросил журналист.

— Ну а почему бы и нет. Присаживайтесь рядом. Вот вы, наверное, спросить меня хотите, что я думаю о красной земле? А я вам так отвечу — и слава богу!

— Поясните Самуил Степанович.

— Видите ли, молодой человек, а я уже в том возрасте, когда имею право к вам так обращаться, у нас в школе всего шестнадцать учеников и всего два учителя. Я и Валерий Владимирович — физрук наш. И вот как-то раз решили нашу школу закрыть, дескать, учеников мало, учителей нет. Решили, что мы нерентабельны. Пришла бумага школу закрыть, а детишки пускай на автобусе в соседний город ездят. А тут такие дела — земля красная! И осталась наша школа, и детишки учатся, и я при деле. Так что и слава богу, Пётр Алексеевич.

— Ваша правда, Самуил Степанович, в этом контексте я даже и не думал. А всё же с точки зрения науки что думаете?

— А с точки зрения науки, — ответил учитель, — думаю, что испытывали здесь недалеко коллайдер. Сейчас модно их строить и эксперименты проводить. И вот, наверное, что-то пошло не так. А я вам ещё раз скажу, и слава богу!

— А про аномалии что думаете? — не унимался журналист.

— Признаться, сам не видел, но народ говорит. А там — бог его знает.

— Говорят, вы настойки чудесные готовите? — спросил Ручкин.

— Да, — ответил учитель. — Химию очень люблю, и настоечки всякие готовлю. Народ хвалит. Но сам не пью. Мне нужна трезвость ума. Хотя, с другой стороны, каникулы же. Если грамм по пятьдесят, то можно.

Учитель встал и подошёл к шкафу. Открыл дверцы.

— Новый сорт, — произнёс Самуил Степанович, доставая с одной из полок бутыль с чёрной жидкостью. — Назвал «Чёрный квадрат».

— Почему такое название?

— Расширяет сознание, — ответил Энштен, разливая по рюмкам.

Возвращался в этот раз Ручкин домой на своих ногах. Настроение было хорошее, вечер был тёплый, да и настойка, признаться, обладала удивительным вкусом.

День шестой

Свадьба

Проснулся Ручкин рано утром. Помылся, побрился и даже сделал зарядку. Потом заварил чай и крепко задумался: что же подарить новобрачным. На красную землю ему ничего проносить не разрешалось, поэтому ничего ценного, кроме паспорта, денег и ручки с записной книжкой, у него не было. Ручка была дорогая. Знающие люди за эту ручку выложили бы приличную сумму денег. Жалко, конечно. Можно было ещё сходить в магазин и прикупить что-нибудь там, благо денег хватало, но второй раз встречаться с Фролом не очень хотелось. Твёрдо решив подарить ручку, Пётр Алексеевич почистил ботинки, отряхнул пальто, собрался и пошёл к дому мэра.

Погода была прекрасная, несмотря на позднюю осень. На улице, конечно, уже не было так тепло, но главное, что вполне сухо и достаточно комфортно. Хорошо, что ещё не выпал снег, хотя было бы интересно посмотреть, как смотрится снег на красной земле. А когда он тает, смешиваясь с красной грязью? Жуткое, наверное, зрелище.

У Семёнова дома журналист ни разу не был, но без труда распознал его. Смотрелся он, в отличие от других строений посёлка, монументально. Двухэтажное здание с большими окнами, с высоким забором и коваными воротами. Во дворе стояли статуи льва и даже находился небольшой фонтанчик. Дом был выкрашен в жёлтый цвет, и в такой же цвет были выкрашены две будки, из которых с любопытством наблюдали за происходящим собаки. На крыше здания топорщился флюгер и красовалась рядышком спутниковая антенна. Конечно, она спутник не ловила, но солидности придавала. Возле дома стояла машина скорой помощи, украшенная ленточками, полицейская «нива», чёрная «Волга» и мотоцикл с коляской. Народу было много. Среди толпы журналист узнал Пинкертона, Ивана Филипповича, Самуила Степановича и Зинку. От толпы отделился маленький толстый человечек, одетый в чёрный костюм с белой рубашкой, в котором журналист с трудом узнал Семёнова.

— Пётр Лексеич, доброго утречка, — произнёс мэр. — Присоединяйтесь к нам. Ждём жениха, скоро приедут на выкуп. А может, выпить чего-нибудь хотите для согрева?

— Нет— нет, — отказался Ручкин. — Я пока, пожалуй, откажусь, рановато ещё.

Не успели они договорить, как двор огласил шум моторов и клаксонов. Зрелище было эпичное. Впереди ехал трактор, украшенный шарами и лентами. За ним ехали два мотоцикла, следом тарахтел автобус. Завершал процессию жених. Он сидел на белом коне, одетый в военную форму, с ружьём наперевес. Процессия остановилась, и из трактора выпрыгнули женщина с мужчиной, нарядно одетые. По-видимому, родители.

— У вас товар, у нас купец, — зычным голосом произнёс мужчина.

— А у нас таких купцов, как в огороде огурцов. Ты мне лучше расскажи, есть ли у купца гроши? — бойко ответил Захар Аркадьевич.

— Кто это? — спросил Ручкин у стоящего рядом Ивана Филипповича.

— Это Хохлов, отец жениха. Трактористом работает, — объяснил доктор.

— У нашего купца грошей, как у твоей собаки вшей. — Ловко парировал Хохлов. — Ты базар не разводи, а невесту выводи.

— Где ты видел столько блох, чтоб я дочь отдать бы смог? А пускай-ка ваш жених про невесту скажет стих.

Народ дружно захохотал.

Хохлов-младший спрыгнул с лошади, поправил ружьё и, откашлявшись, продекламировал: «Настя, ты моё счастье! Без тебя как без ружья!»

Толпа засмеялась, полковник стоял смущённый.

— Что же это за стихи… — картинно возмутился мэр и развёл руки в стороны. — Да я с такими стихами отдам невесту только с кулаками.

Мэр картинно закатал рукава и встал в боксёрскую стойку.

— Папа, хватит! — раздался внезапно приятный женский голос. — Заканчивайте этот баттл, а то я так никогда замуж не выйду.

Невеста была хороша. Высокого роста, стройная — полный антипод Семёнова. Ослепительно белое платье контрастировало с красной землей. Жених подошёл к Анастасии, взял на руки, и они слились в долгом поцелуе.

Это была очень весёлая свадьба. Гости пили, ели, пели, поздравляли молодых. Ручкин вручил свой подарок, пожелал счастья молодым, а потом долго выпытывал у Самуила Степанович секрет его настойки. Настало время медленного танца.

«Там, где клён шумит…» — донеслось из динамиков.

К столу, где сидел журналист, медленно подошла Зинаида и пригласила его на танец. Настроение у Петра Алексеевича было хорошее. Он был сыт, пьян, да и Зинаида была хороша, поэтому согласился без раздумий.

«Поросло травой место наших встреч», — продолжала звучать песня.

— А я вот ни разу в Москве не была, — произнесла Зина, положив голову на плечо Ручкина. — Какая она?

— Она большая, красивая, там живёт очень много народу, и там огромные пробки. — Начал было рассказывать журналист, но тут же осёкся. Краем глаза он заметил злое лицо Фрола. Здоровяк стремительно приближался к танцующим. Несмотря на комплекцию, движения Фрола были быстрыми, но всё же журналист успел оттолкнуть Зинку и увернуться от удара. Кулак попал точно в глаз проходящему мимо Захару Аркадьевичу.

Музыка смолкла. Наступила гробовая тишина.

— Что? — взревел жених. — Тестя моего обижать?

И тут же ловким движением схватил ружьё и принялся целиться в дворника. Раздался выстрел. К счастью, стрелок из полковника был не ахти и пуля никого не задела.

— Брось ружьё, дурак! — закричал Пинкертон и вытащил из кобуры пистолет.

— Убью собаку! — кричал полковник, снова целясь.

Гости стояли в шоке. Единственный, кто сохранил хладнокровие, — это мэр. Несмотря на заплывший глаз, он мигом оценил ситуацию и обратился к жениху: «Сашенька, зятёк, опусти ружьё. Давай выпьем, успокоимся. Вон и Настюша испугалась. Опусти».

Хохлов-младший медленно начал опускать ружьё.

— А ты, Анатолий Сергеевич, — обратился Семёнов к стражу порядка, — уведи этого отсюда, — указав рукой в сторону Фрола, — от греха подальше. Пускай ночку за решёткой посидит. Господа, продолжаем веселье!

Музыка вновь загремела, и тут Ручкин понял, что пора уходить.

Дошёл до дома быстро, несмотря на темноту на улице. Настроение было испорчено. И тут, подходя к дому, он заметил, что в его окнах горит свет. Пётр Алексеевич твёрдо помнил, что, уходя, свет не включал. Неужели Фрол? Так его вроде Пинкертон арестовал и в полицию повёз. Схватив булыжник, валявшийся на дороге, какое никакое, а всё-таки оружие, журналист осторожно вошёл в дом. В доме не было никого. Никого. Выдохнув и положив булыжник на пол, Ручкин заметил на столе листок бумаги. Он подошёл и взял его в руки. На листке было написано три фразы: «Ты теряешь время. Ищи лучше. Будь внимательней».

День седьмой

Рыбалка

— Ловись, рыбка, большая и маленькая, — приговаривал Захар Аркадьевич, глядя на поплавок. Под его левым глазом красовался большой синяк. Рядом с ним сидели Ручкин и Хохлов-старший.

Прудик был небольшой, и все трое уютно расположились на его берегу. День стоял пасмурный, было достаточно холодно, но ветра не ощущалось. Журналист сидел, погружённый в себя. С утра его уговорили поехать на рыбалку, привезя на тракторе на пруд, не дав поразмыслить о недавних событиях. А поразмыслить есть над чем.

Кто автор записки? Ручкину не давало это покоя. Может быть, это вообще чья-то глупая шутка. С другой стороны, автор записки прав: седьмой день, а результатов ноль. С чем он вернётся в Москву, с рассказами как пил и гулял на свадьбе? «Кто бы ни написал это послание, он хочет, чтобы я активней действовал, — размышлял журналист. — А раз так, следовательно, он со мной заодно, а раз побуждает к действиям, следовательно, здесь есть какая-то тайна. Но вот с какой стороны подступиться? Ищи лучше… Ты теряешь время… Что имел в виду таинственный автор? Что искать и где? Теряешь время… Хм… Действительно, создаётся впечатление, что меня всеми способами стараются хоть чем-нибудь занять, лишь бы я не был увлечён поиском информации».

Журналист взглянул на мэра.

— О чём думаете, Пётр Алексеевич? — спросил тот.

— Да вот думаю, что рыбы тут нет. Уже час сидим — а ни одной поклёвки.

— Это вы зря, Пётр Алексеевич, у нас в это время карась как бешеный клюёт, только успевай доставать и закидывать.

Словно в подтверждение этих слов, поплавок Семёнова начал прыгать, оставляя круги на водной глади, а потом и вовсе пошёл ко дну.

— Тащи его, тащи! — заорал Хохлов-старший.

Семёнов ловко сделал подсечку и вытащил на свет очень большого карася.

— Ну вот, а вы говорили рыбы нет, — радостно произнёс мэр. — А это что, не рыба? Самая что ни на есть рыба. Ух, какая огромная. Я же говорю, клёв бешеный!

— Действительно, большой экземпляр, никогда таких не видел, — проговорил Хохлов-старший.

Захар Аркадьевич снял рыбу с крючка, она вырвалась из рук, упала на землю и запрыгала в сторону воды. Семёнов закричал, упал на землю и прижал карася телом к земле.

— Ух, какой шустрый, — произнёс мэр. — Виталий Палыч, вы же у нас рыбак знатный, что скажете про этот экземпляр?

— Ну, особь солидная, — начал говорить Хохлов-старший. Было видно, ему очень обидно, что не он поймал такую рыбину. — Вообще взрослый карась может достигать в весе до двух килограммов, редко до трёх. Самый рекордный вес был около пяти с чем-то килограммов, точно не помню. Но помню, что читал об этом. А в этом, наверное, килограмма четыре.

— А по-моему, в нём больше пяти, а то и шести. Вы просто мне завидуете, — произнёс мэр.

— Надо срочно его взвесить. Поехали в магазин, там у Зинки весы есть.

Ручкину тоже стало интересно, сколько весит чудо-карась.

— Чёрт с вами, поехали, — произнёс Хохлов.

Мужчины быстро собрали удочки и погрузились в трактор.

— А Фрол нас там не встретит? — спросил журналист у мэра, пытаясь перекричать звук мотора.

— Нет. Его капитан на пять суток посадил.

Трактор подъехал к магазину. Семёнов выпрыгнул первый, прижимая сопротивляющуюся рыбу к груди.

— Зинка, Зинка, тащи весы, — прокричал он с порога.

Зинаида очень удивилась, увидев мэра с рыбиной, но весы принесла. Заметив Ручкина, слегка улыбнулась.

— Во, Палыч, смотри! — закричал мэр, кинув рыбу на весы.

— Матерь божья, — тихо произнёс Хохлов. — Шесть кило, не может быть!

— Может Палыч, может. Надо меня с ней запечатлеть. Поехали ко мне домой, фотоаппарат возьмём.

Все трое дружно запрыгнули в трактор и поехали. Виталий Павлович виртуозно управлял сельскохозяйственной техникой. На полном ходу они въехали во двор к мэру, чем довели до истерики местных собак, залившихся в истошном лае.

— Люба, неси скорей фотоаппарат, — кричал мэр своей жене, выпрыгивая из трактора на ходу, как только они подъехали к дому.

Через мгновенье в дверях показалась взволнованная супруга мэра, зажимая в руке маленький цифровой фотоаппарат.

Фотографировался Захар Аркадьевич с карасём долго, во всех возможных и невозможных позах. Наконец замученный карась каким-то чудом вырвался из рук Семёнова и громко шмякнулся об пол. Мэр кинулся за рыбиной, нечаянно наступил на неё и, поскользнувшись на мокрой чешуе, с грохотом упал. Дом сотряс ужасный громкий вопль.

— Ай, мамочка, я, кажется, ногу сломал, — орал мэр.

— Боже ты мой, что же это делается?! — запричитала его супруга, схватившись за голову.

— Я заведу трактор, нужно срочно его к врачу, — принял решение Хохлов.

— Не надо трактор, — наконец взял себя в руки мэр. — На служебной поедем. Зови Гришку, водителя моего, пускай скорую заводит. А ты, Любаня, положи карася в ванну да воды ему туда набери. Приеду, поговорю с ним вечером по-мужски.

Хохлов и Ручкин, придерживая мэра под обе руки, доковыляли до машины, сели и поехали. Нога у мэра стремительно опухала, но он держался молодцом.

В поликлинике было тихо. Лишь из-за двери врача доносились голоса.

— Что с вами опять приключилось, Анна Серафимовна?

— Так, Иван Филиппович, таблетку-то вы мне в прошлый раз дали.

— Ну, допустим. И что?

— Так я её сосала, сосала, а она не рассасывается. Выплюнула, очки надела, пригляделась, а это пуговица. Что же это вы надо мной издеваетесь-то, Иван Филиппович?

Дверь с шумом растворилась, и в кабинет втащили хромающего и стонущего мэра.

— Не время, мать, причитать, — произнёс Хохлов. — Видишь, вождь наш ранен? Уступи ему место.

С этими словами он согнал бабку со стула и усадил Семёнова.

— Что случилось, Захар Аркадьевич? — испуганно спросил доктор.

— Ой, Филиппыч, спасай, всё рыбина проклятая.

— Какая такая рыбина?

— Большая, просто огромная. У меня и фото есть.

— Какое фото?

— Может, все-таки ты лечить начнёшь, а не допрос устраивать?

— Ладно, не волнуйся так, сейчас сделаем рентген, если что, наложим гипс, и будешь как новенький.

— Мне как новенького не надо, ты мне как было верни.

С этими словами доктор с хромающим мэром удалились в соседний кабинет.

— Подождём? — спросил Хохлов, глядя на журналиста.

— Подождём, — ответил Ручкин.

Минут десять они сидели молча, каждый погружённый в свои думы.

— А может, пока ждём, за здоровье Аркадьича выпьем? По чуть-чуть, — нарушил молчание Хохлов, достав из-за пазухи бутыль с красной жидкостью.

— Что это?

— Вино. Вкус обалденный. Закачаешься.

— Дайте-ка угадаю, Самуила Степановича рук дело?

— Верно мыслите, недаром что журналист.

— Я не знаю, где тут у Филипповича стаканы, поэтому давай по-простому, — произнёс Хохлов и сделал большой глоток из горла. — На, держи, — сказал он, протягивая бутыль Ручкину.

— Надо же, какой цвет интересный, — проговорил Пётр Алексеевич, разглядывая бутылку. — Не просто красный, а прям как земля у вас, вот точь-в-точь.

— Надо же, а я и не замечал. Дай бутылку, рассмотрю получше.

— А вот и мы! — раздалось в дверях. Это был Семёнов в обнимку с Коноваловым. У мэра правая нога была в гипсе, но сам он был весёлый и довольный.

— Ты, Захар, теперь как Джон Сильвер, — произнес врач.

— А кто это? — спросил Хохлов.

— Пират такой был, — ответил Ручкин.

— Так у него же вроде одна нога была, — возмутился Семёнов. — А вторая деревянная.

— Ну, хочешь, и тебе ногу отрежем, — произнёс Коновалов и захохотал.

— Да ну тебя, — обиделся мэр. — О, а дайте-ка мне для анестезии, — сказал он, заметив вино в руках журналиста.

Возвращался Пётр Алексеевич снова затемно. Ему в этот раз удалось не напиться. Хотя вино, правду говоря, оказалось очень и очень вкусным. Такого он не пробовал даже в самых дорогих ресторанах. А в них он знал толк, так как любил посещать дорогие заведения и пробовать эксклюзивные дорогие напитки. Войдя в дом и включив свет, он увидел на столе записку.

В ней было написано: «Неплохо. А теперь поразмысли над тем, что увидел».

День восьмой

Церковь

А поутру пошёл снег. Первый снег. Он ложился тонкими, мелкими, белыми хлопьями на красную землю, постепенно укрывая её. Всё вокруг покрывалось тонким белым покрывалом. Потихоньку белели крыши домов, заборов, деревьев. Из серого унылого села, с красной, режущей глаз землёй, постепенно вырисовывалась нарядная зимняя картинка, точь-в-точь как на открытке какой-нибудь новогодней тематики. Пётр Алексеевич задумчиво смотрел в окошко, любуясь на падающий снег и попивая медленными глотками горячий чай. Чай был противный. Ручкин решил, что надо бы сходить в магазин, прикупить продуктов, да и шапку не мешало бы приобрести, снег всё-таки, холодает.

Не спеша собравшись и выйдя на улицу, журналист сделал глубокий вдох, задержал немного в лёгких морозный воздух и с шумом выдохнул. Он шёл по дороге, а под ногами нежно хрустел первый снег. Неподалеку пробежали ребятишки, которые кидались друг в друга снежками. Под ногами прошмыгнул большой рыжий кот, оставляя на снегу следы маленьких лапок. Он недовольно взглянул на Ручкина, фыркнул и посеменил дальше. Кот был явно недоволен переменами погоды. В атмосфере чувствовалось приближение пусть ещё не близкого, но неизбежного Нового года. Идиллия. С этими мыслями Пётр Алексеевич незаметно добрёл до магазина.

— Ну, здравствуй, Петя, — произнесла продавец, увидев вошедшего журналиста.

— Здравствуйте, Зинаида.

— Что же вы так со свадьбы-то быстро ретировались?

— Да дела появились, нужно было срочно спасать мир.

— А вы за покупками зашли или по мне соскучились?

— Два в одном. Зашёл за покупками, скучая по вас.

— Ну хорошо, что вам нужно? — спросила Зинаида, чуть покраснев и мило улыбнувшись.

— Продуктов каких-нибудь, на ваш вкус, пару ручек и шапку бы. Похолодало нынче.

— Продуктов я вам сейчас соберу, — произнесла Зина, — а шапочку померьте вот эту. Последний писк моды.

С этими словами она принялась собирать пакет с едой, а Ручкин начал мерить шапку.

Шапка была ужасная, чёрная и, казалось, безразмерная. Зато, с другой стороны, тёплая. Журналист посмотрел на себя в зеркало и ужаснулся.

— Действительно писк, — произнёс он. — Краснобогатырский писк.

— А вам очень идёт, — сказала Зина.

— Спасибо. Сколько с меня?

— Тысяча рублей.

Ручкин молча отсчитал деньги.

— Между прочим, вечером я совершенно одна, — произнесла продавец вслед уходящему журналисту. — Мой дом легко узнать, он по левую сторону поселка, а во дворе горит красный фонарь.

— Спасибо, учту, — произнёс журналист и вышел на улицу.

Всё-таки было в Зинке что-то красивое и манящее. Быть может, доступность?

Пётр Алексеевич посмотрел на падающий снег и заметил знакомый силуэт. Фрол! Да, это, несомненно, был он, и он стремительно приближался. Решив, что лучшая защита — это нападение, журналист быстро зашагал навстречу.

— Привет, Фрол! — произнёс Ручкин, поравнявшись со здоровяком. — Что-то рано ты откинулся? Как там жизнь тюремная? Шансон петь ещё не тянет?

— Чего? — удивлённо произнёс дворник.

— Того! Драться будем? Но учти, я смотрел все видеокурсы шаолиньских монахов.

— Не буду я с тобой драться, — с досадой вздохнул Фрол. — Мне Захар Аркадьевич запретил. Виноват я перед ним. Так что ступай своей дорогой и свечку в церкви поставь, что так всё обошлось.

— Ну, бывай тогда, — сказал Ручкин, хлопнув детину по плечу, и зашагал прочь в сторону дома.

Его планы на сегодня резко поменялись. Вначале он хотел зайти к Самуилу Степановичу, дабы проверить одно своё предположение, но упоминание Фрола о церкви заставило пересмотреть это решение. Визит к учителю можно и отложить, а вот в церковь следует заглянуть. Информацию нужно собирать по крупицам и не тропить события. В Ручкине наконец проснулся азарт журналиста, дремавший целую неделю. Картина потихоньку начала складываться в пазл.

Зайдя домой, журналист бросил продукты на стол, вырвал из блокнота страницу и дешёвой ручкой, купленной у Зины, написал: «Кто ты и зачем помогаешь?» Если его теория верна, то неизвестный обязательно ответит. Удовлетворившись этим, он покинул дом и направился к церкви.

Отношение к богу и церкви у Петра Алексеевича было неоднозначным. Сам он считал себя православным христианином, но немножко другого течения. Почитал бога и церковь в разумных пределах, а не до слепого фанатизма, как это порой бывает. Сектантские ответвления ему претили, но и официальная церковь не очень нравилась. Не видел он искренности и чистоты души в этих людях. Большинство церквей, особенно в больших городах, насквозь пропахли лицемерием и ложью. И веры в них не было ни на грош. Ручкин с детства на уровне интуиции чувствовал фальшь, и поэтому, приходя в именитые храмы, сплошь раскрашенные в золото, общаясь с церковнопреклонёнными, видел: веры в них нет ни капли. Если ты приверженец своей веры и определенных убеждений, то стой на этом до конца. А занимать гибкую позицию, быть и нашим, и вашим — это уж явно не тот путь, которому хотел бы подражать Пётр Алексеевич. Вот монахи монастыря Эсфигмен[1] были для него примером.

В таких размышлениях журналист и добрёл до церкви. была она небольшая, старая и с виду очень-очень бедная. Выкрашенные в белый цвет стены местами потрескались, двери висели старые, но добротные. Зато окошечки были пластиковые. Над всем этим великолепием возвышался православный крест. Несмотря на возраст и бедноту, здание выглядело ухоженным. Ручкин любил такие, в них чувствовалась какая-то сила. Маленькие провинциальные храмы с небольшим количеством народа он любил больше всего, в отличие от напыщенных налакированных монастырей с толпами псевдоверующих.

Внутри было тихо, и вокруг царил полумрак, немногочисленные иконы висели на стенах, свечи тихо потрескивали. Пахло ладаном. Людей не было, за исключением Анны Серафимовны, которая перекрестилась перед иконой, взглянула на вошедшего Ручкина, что-то пробормотала и ушла.

— Вы помолиться или так, на экскурсию? — раздался внезапно низкий, но очень приятный мужской голос. — Отец Михаил, — представился он.

Отец Михаил был высокого роста и плотного телосложения, с длинной чёрной бородой и такими же волосами. Из-под стёкол маленьких очков смотрели большие умные глаза. Возраста он был глубоко за пятьдесят, но, на удивление, ни одного седого волоса не имел.

— Ручкин, Пётр Алексеевич. И часто к вам на экскурсию ходят?

— Не часто. Да, в общем-то, никогда и не ходили. Раньше и так приход был маленький, а теперь с недавними событиями и вовсе два-три человека ходят. Просто все в селе уже наслышаны про вас, дескать, ходите, со всеми общаетесь, репортаж большой делать будете. Вот я и подумал, что товарищ журналист непременно ко мне зайдёт. А вот уж помолиться или так поговорить, одному богу известно.

— Поговорить, молюсь я редко.

— А что так? Стыдно?

— Нет, в поступках нет стыда, когда поступки искренни и от сердца. Но если нет искренности, смысла в молитвах тоже нет, будут лишь пустые слова. Если мне нужно общение с богом, я говорю с ним душой, она никогда не соврёт.

— Вы очень интересный человек, Пётр Алексеевич.

— Спасибо, приму за комплимент. И всё же осмелюсь спросить ваше мнение по поводу красной земли. Что это? Неужели промысел божий?

— Я вам так скажу: пути господни неисповедимы. Неважно, чьих рук это дело, я считаю, что надо жить по принципу «всё что ни делается, то к лучшему». Ведь вы посмотрите вокруг, люди ходят счастливые, детишки бегают по улицам, а не сидят сутками напролёт в интернете. Красота! И убийств, и маньяков никаких у нас нет, так как все друг друга знают. Так что считайте красную землю божьей благодатью!

— Другими словами, вы хотите сказать, что технический прогресс — это зло? А может быть, все тут счастливые, потому что пьют день и ночь? А вы уверены, что в соседнем доме, к примеру, не живёт парочка геев?

— Нет, не уверен. Но думаю, что у нас их нет. Прогресс — это не зло. Бог недаром нам дал возможность пользоваться компьютерами и мобильными телефонами. Они служат для удобства нашей жизни. И должны служить, а не наоборот. А зачастую человек — это раб вещей. Поймите, я не против новых веяний, просто в современном мире зародилась мода на дураков. И одни дураки подражают другим. Мы же, будучи огороженными от большого мира, имеем возможность не получать вливание новых дураков, а своих потихоньку учим. Ну а что касается пития, помните, как Иисус сказал: «Кто без греха, пусть первый бросит в меня камень».

— Возможно, в ваших словах есть доля здравого смысла. То есть вы тут стараетесь построить новый идеальный мир?

— Не идеальный. Более правильный. И не только я, а все по чуть-чуть. Вот, к примеру, будет у нас мальчишка мучить кошку, он за это получит ремня. И все будут знать, что за дело. И до него в конце концов дойдёт. А, допустим, в вашем городе шлёпну я мальчишку по попе за дело и что? Тут же мать будет кричать, полиция, журналисты, ООН, в конце концов чуть ли не педофилом объявят. А потом через несколько лет этот мальчик будет уже не кошку мучить, а живых людей. Это так, просто пример.

— Доходчиво объяснили, — произнёс журналист.

— Думаете, мы не хотим хороших дорог, больших красивых домов, театров, музеев, телефонов и других благ цивилизаций? Хотим. Но никто нам этого не даст. Поэтому у нас есть два пути: либо совсем скатиться, либо строить новое, более правильное общество. Поэтому красная земля и стена — это своего рода благодать, никто сверху с указкой не лезет.

Повисла пауза.

— Ну, видимо, нам нечего больше друг другу сказать, — произнёс священнослужитель. — Поэтому ступайте с богом. Всё, что задумано, у вас получится. Главное, плохого не задумайте.

— Странный вы, отец Михаил. Необычный.

— Отчего же. Самый обычный. Две руки, две ноги и голова. Просто вы меня воспринимаете таким, Пётр Алексеевич. Вы вот тоже для меня необычный.

На том и расстались. Ручкин шёл домой по хрустящему снегу и размышлял о необычном разговоре с батюшкой. Мороз крепчал. Вечерело. На улицах села было пусто. Ещё журналист думал о том, ответит ли на его записку неизвестный. От этих мыслей ему захотелось побыстрее добраться до дома, он огляделся по сторонам, удостоверился, что вокруг никого нет, и пустился вприпрыжку. Настроение было благостное.

На столе в доме лежала записка: «Неважно. У нас общие интересы».

День девятый

Баня

Солнечный луч мягко скользнул по щеке и нагло принялся светить сквозь закрытое веко. Ручкин зажмурил глаза сильнее, но продолжал спать. В доме было прохладно, и поэтому приятно вот так ловить тёплый утренний солнечный луч, находясь в лёгкой полудрёме. Осенний и зимний солнечный луч — это не то, что дерзкий летний. Летний проникает везде и всюду, слепит, обжигает, а зимний светит мягко, нежно, ласково, согревая своим теплом. Пётр Алексеевич нехотя открыл глаза, сладко потянулся и быстро встал с кровати. Умылся, сделал зарядку, позавтракал, оделся и отправился в школу.

На улице стоял лёгкий морозец, изредка с неба лениво и нехотя падали снежинки. В прекрасном настроении журналист довольно быстро добрался до школы, которая встретила его по-прежнему пустотой.

— Самуил Степанович, — крикнул Ручкин, стоя в коридоре.

В ответ тишина. Журналист принялся бродить по школе, открывая одну дверь за другой, пытаясь найти учителя. Открыв очередную дверь, он поразился: помещение представляло собой целую лабораторию. Вокруг стояло бесчисленное количество пробирок, бутылок, склянок. На столах стояли штативы, микроскопы, различные чашки. Полки тоже были забиты многочисленными пузырьками. На одном из столов, закреплённая на штативе, располагалась пробирка, заполненная красной жидкостью. Жидкость кипела и стекала по краю пробирки, оставляя на столе красные следы. Цветом точь-в-точь как красная земля.

— Что вы тут делаете, молодой человек? — раздался сердитый голос сзади. Это был Энштен.

— Доброе утро, Самуил Степанович!

— Никакое оно не доброе. И вы не ответили на мой вопрос.

— Я вас искал, поговорить хотел.

— Не до разговоров мне, молодой человек. У меня идёт важный эксперимент. Покиньте, пожалуйста, лабораторию.

— Я просто хотел узна…

— Покиньте, пожалуйста, помещение и больше без разрешения никогда сюда не входите.

Учитель был явно зол. Журналисту ничего не оставалось, как ретироваться.

— Всего доброго, Самуил Степанович.

Ручкин вышел из школы, огляделся по сторонам и закурил. «И чего это он так взъелся, — размышлял он. — Странный старикан, и опыты у него странные. И вино у него красное странное, и жидкость в пробирке. Что это? Новый алкогольный напиток или что поинтересней? Думаю, он как-то связан с красной землёй и со всеми событиями здесь».

Раздавшийся звук мотора прервал его размышления. К школе медленно подъехала машина скорой помощи, из которой показалось улыбающееся лицо мэра.

— Доброго утречка, Пётр Алексеевич!

— Доброе, Захар Аркадьевич.

— А я к вам домой заехал, а там вас нет.

— А как вы узнали, что я здесь, возле школы?

— Так чистая случайность. В церковь решил заехать, свечку поставить, мимо школы проезжаю, гляжу, вы стоите.

Не верил Ручкин в такие совпадения.

— Какие планы на сегодня? — спросил Семёнов.

— Как-то и не думал даже. Спросить вот хотел, где бы у вас помыться можно, а то уже вторая неделя пошла, тело чистоты требует.

— Есть! Есть такое место! — воскликнул мэр, хлопнув в ладоши. — Вы уж простите, что раньше не обеспокоился вопросом вашей гигиены, забегался. Садитесь в машину. Отвезу вас в чудо-место.

— Что за место такое?

— Баня! Чудо-баня! Поедемте скорее.

— А что за баня-то, общественная? — спросил Ручкин, садясь в автомобиль.

— Нет, это баня для администрации и для почётных гостей. Сейчас приедем, Ванюша-банщик баньку растопит, попарит вас. Я вот, к сожалению, компанию вам составить не смогу, — сказал Семёнов, ударив рукой по загипсованной ноге. — Гипс от пара и влаги размокнет. Но я вас в предбаннике подожду, потом посидим, пивка с рыбкой попьём.

— А как дела с карасём, которого вы поймали?

— Так порешил его. За ногу, так сказать, отомстил. Получится знатная таранка. Сохнет пока. Я вот что решил, Пётр Алексеевич, я теперь с каждой пойманной рыбой фотографироваться буду. Целый альбом создам. Потом внучкам показывать буду.

— Как там молодые, кстати? — поинтересовался Ручкин.

— Живут, гуляют, — ответил мэр. — Сами понимаете, в свадебное путешествие их не отправишь, вот пока по Красному богатырю и гуляют. Места у нас тут тоже, знаете ли, не хуже, чем в Париже.

Так за разговорами, не глядя, они и доехали до бани. Она представляла собой очень добротное строение, бревенчатое, с маленькими окошками и черепичной крышей. Из крыши выходила труба, с валящим из неё дымом.

— Я смотрю, банька-то растоплена, — сказал журналист, выходя из машины. — Прямо как будто ждали меня.

— Чистое совпадение, Пётр Алексеевич. Ванюша, наверное, заскучал, вот и решил баньку растопить.

Не успел мэр договорить, как из двери бани вышел высокий жилистый мужчина лет сорока, одетый в белую рубаху и белые кальсоны. На голове его белела лысина, а лицо украшала длинная окладистая борода.

— Доброго денёчка, господа хорошие! — сказал он и низко поклонился.

— Знакомьтесь, Пётр Алексеевич, это банщик наш, Ванюша. Это он так шутит, вы не обращайте внимания. Проходите вовнутрь, сейчас он вас веничком так отходит, мигом вся грязь и хворь выйдут.

— Спасибо, но я предпочитаю мыться один, — произнёс Ручкин и зашёл внутрь.

Есть что-то в банях магическое. Особенно в русской. Вообще Пётр Алексеевич бани не очень любил и даже к саунам относился равнодушно. Что с него взять? Городской житель, привыкший наскоро мыться в душе и бежать по делам. А баня — это целая философия, которая не терпит спешки и любит обстоятельность.

Ручкин попотел с полчаса, неспешно помылся, мысли его стали чистые, а кожа розовая.

Обернувшись в простыню, он вышел в предбанник, где его ждал, сидя за столом, скучающий мэр. Но мэр был не один, а в окружении кружек пива и вяленой рыбки.

— Присаживайтесь, Пётр Алексеевич, вот пивка холодненького с рыбёхой пожалуйте. Вы не поверите — сам ловил и сам готовил.

— Хорошо-то как! — сказал журналист, сделав большой глоток и разом ополовинив кружку.

— А то! — произнёс мэр. — Это ещё снега маловато выпало. А то в январскую лунную ночь выйдешь из парилки, да прыгнешь в сугроб снежный и понимаешь: вот оно, счастье! Эх, завидую я вам, мне ещё с моим гипсом не скоро удастся попариться.

— Я вот, Захар Аркадьевич, расспросить вас поподробнее хотел, про ваше село, — произнёс Ручкин, закончив с первой кружкой и перейдя ко второй. — Какова численность населения, состав структур и так далее? Так сказать, для общего представления.

— Село наше называется Красный Богатырь, — начал рассказывать Семёнов. — Население небольшое, но очень дружное, целых триста двадцать пять человек. Пять человек в администрации, трое в поликлинике, четверо в полиции. Ещё есть пожарная служба, там два брата работают. Но пожары у нас, тьфу-тьфу-тьфу, большая редкость. В школе два учителя работают, есть своя церковь, кладбище, магазин, и естественно коммунальная служба в лице дворника Фрола. Ну, вы его знаете. Остальные кто чем занят, кто на пенсии, кто на мелкой работе.

— А как вы зарплату получаете, вещи, лекарства где берёте?

— Раз в месяц ворота открывают и заезжает фура. Зарплату раздают, пенсии кому положено. Вещи привозят, топливо, бумагу, ну, в общем, всё, что нужно для жизни.

— Не скучно так жить, Захар Аркадьевич?

— Нет, Пётр Алексеевич. Знаете, я здесь родился, вырос, здесь и умру. Я другой жизни-то и не видел. Да и нравится мне здесь, красота ведь какая, родина моя.

— Да, и вы тут царь и бог.

— Ну, зря вы так, — возмутился мэр. Президент у нас с вами один, а я тут так, мелкая власть, за порядком слежу, за народ свой радею.

Они ещё долго беседовали про жизнь, Пётр Алексеевич сходил несколько раз в парилку, выпил ещё несколько кружек пива и отправился домой. Не обнаружив на столе очередной записки, он лёг на кровать и мигом уснул.

День десятый

Убийство

Проснулся Ручкин от того, что кто-то бесцеремонно тряс его за плечо. Открыв глаза, он увидел, что разбудил его Пинкертон, возле которого стояли сержант и мэр.

— Как же так, Пётр Алексеевич, — заговорил мэр. — Мы к вам со всей душой, а вы вот нам чем отплатили.

— А с виду интеллигентный человек, — произнёс сержант и зло сплюнул на пол.

— Господа, я, право, не понимаю, что происходит, что за представление? — спросил растерянно журналист.

— Гражданин Ручкин, вы обвиняетесь в убийстве, — громко и чётко проговорил капитан.

— Каком, на хрен, убийстве? — закричал журналист.

— Сегодня ночью был убит Фрол, — произнёс мэр.

— И что? Я-то тут при чём? — спросил Ручкин.

— А при том, — деловито заговорил Пинкертон, — ночью вас видели выходящим из дома Фрола — это раз. У вас был конфликт с дворником — это два. И в доме Фрола мы нашли ваш паспорт — это три.

С этими словами капитан достал из кармана паспорт и предъявил журналисту.

— Ваш?

— Мой, — растерянно произнёс Пётр Алексеевич. — Но я понятия не имею, как он там оказался, я всегда ношу его с собой.

— Разберёмся, — произнёс Пинкертон. — Сами пройдёте в машину или вас в наручниках вести?

— Сам.

Сидя в милицейском «УАЗе» и ловя всем телом неровности дороги, Ручкин размышлял о превратностях судьбы. Безусловно, его подставили, так как он дворника не убивал. Это журналист понимал твёрдо. Но зачем тогда нужно это представление? Наверное, это как-то связано с Самуилом Степановичем и увиденным в школе. Однозначно, что этот химик как-то связан с секретом красной земли. Выходит, и мэр с ним заодно. А кто ещё?

— Выходим, — произнёс Пинкертон, открывая дверь, когда машина подъехала к участку.

Ручкина завели в отдел, открыли камеру и поместили его туда.

— А дальше что? — спросил журналист.

— А дальше после обеда вас допрошу, — ответил полицейский. — Сейчас у меня и без вас дел хватает. А пока посидите, подумайте, может, созреете для признания.

С этими словами Капитан с сержантом ушли, и Ручкин остался один. Он присел на лавку, потом прилёг. Было неудобно. Журналист чувствовал, что приключения его только начинаются. Самое страшное, что он не знал, чем всё может закончиться. Красная земля по факту была отдельным государством, и власть здесь находилась полностью в руках мэра, и сделать с ним тут он сможет всё что захочет. Под эти мысли он и задремал.

— Я поражаюсь вашей выдержке, господин злодей, — раздался сквозь сон голос Пинкертона. — Убить человека, быть пойманным с поличным и потом спокойно спать в отделении полиции.

— Знаете, — сказал Ручкин, открыв глаза и приподнявшись, — у меня друг один есть, он долгое время на скорой помощи работал. Так вот, он говорил: в любой, даже сложной ситуации, если есть свободная минутка, надо вздремнуть, потому что неизвестно, когда в следующий раз удастся поспать.

— Ну так что, злодей, колоться будем? — сказал капитан, открывая двери камеры. — Милости прошу в мой кабинет.

— Пытать будете? — спросил журналист.

— Насмотрелись вы дешёвых сериалов, — ответил страж порядка, ведя Ручкина в кабинет. — Но ваше спокойствие и чувство юмора поражают.

— Знаете, — произнёс Ручкин, садясь в кабинете на стул, — я в стрессовых ситуациях всегда спокоен, волнение наступает потом, когда всё разрешается. И ещё: в такие моменты у меня просыпается дикое чувство юмора. Защитная реакция у меня такая.

— Я рад, что вы начали говорить откровенно, — сказал Пинкертон, усаживаясь за стол. — Может, тогда расскажете, зачем убили Фрола?

— А где второй? — спросил журналист, закинув ногу на ногу.

— Кто второй?

— В фильмах так всегда: плохой и злой полицейский ведут допрос. Вы, кстати, за кого?

— Господин Ручкин, это вам не кино, хотя, может, вы под психа косите? Что ж, неплохая попытка.

— Простите, товарищ капитан, защитная реакция, психология. Ничего не могу с собой поделать.

— Где вы были сегодня ночью?

— В кровати. Спал.

— Кто может подтвердить?

— Никто.

— А между тем есть свидетель, который утверждает, что видел вас ночью выходящим из дома дворника.

— И что же это за свидетель?

— Не могу сказать, тайна следствия. А как вы объясните то, что ваш паспорт оказался в доме Фрола?

— Не знаю. Хотя есть одна версия, что паспорт вытащили из пальто, когда я был в бане.

— И кто же это мог сделать?

— Мэр, например, или банщик.

— То есть вы хотите сказать, что Семёнов Захар Аркадьевич, глава Красного Богатыря, всеми уважаемый человек, вытащил у вас из пальто паспорт? Может, вы скажете ещё, что он и Фрола убил?

— Поди знай.

— Ну это уже слишком. Через десять дней ворота откроются, сдадим мы вас, и пускай ваши власти с вами сами разбираются. А может, и у себя оставим, и судить будем по нашим законам.

— А что у вас какие-то свои законы?

— Ох, не испытывайте судьбу, Пётр Алексеевич. Посидите в камере до утра, подумайте, как себя дальше вести.

Разговор закончился. Ручкина увели в камеру. Вечерело. Сначала ушёл домой Пинкертон, затем остальные сотрудники. Журналист остался в отделе один. Маленькое село, что с них возьмёшь, из-за нехватки народу здесь по ночам не дежурят ни в полиции, ни в больнице. Да и смысла нет, когда все друг друга знают и знают, в какой дом в случае чего бежать, чтобы найти участкового или врача. На улице стало совсем темно, и в камере тоже, так как свет включенным для журналиста никто не оставил. Экономия. Пётр Алексеевич попытался подумать о своём незавидном положении и разработать какой-нибудь план действий. Но не смог. Сосредоточиться ему не давал сведённый от голода и урчащий живот.

— Суки, даже поесть не оставили, — в темноту крикнул Ручкин.

Хотя ему было не свойственно ругаться матом, он всегда старался контролировать свои эмоции, а тем более слова. Но, видимо, ситуация была выше его контроля. Побродив по камере до полуночи и решив, что во сне есть будет хотеться не так сильно, он улёгся и, повозившись ещё час, уснул беспокойным сном.

День одиннадцатый

Призрак

Проснувшись, Пётр Алексеевич обнаружил себя по-прежнему в камере. Вокруг стояла темнота и дикая тишина, которая резала уши. Он не мог объяснить, почему проснулся, но чётко осознавал, что-то его разбудило. Пётр Алексеевич всегда отличался чутким сном, и поэтому, привыкший доверять своим чувствам, стал прислушиваться. Вокруг по-прежнему стояла тишина. Ручкин уже начинал снова медленно погружаться в мягкую полудрёму, как вдруг где-то недалеко раздался шорох. Сон как рукой сняло. Журналист присел и с максимальной концентрацией начал вглядываться в темноту. Каждый его мускул был напряжён. Непонятный звук раздался снова, но уже гораздо ближе. Сердце мужчины бешено забилось. Прислушался — это чьи-то шаги. И они медленно приближались к решётке. Неожиданно включился фонарь. Это был мужчина высокого роста, он высветил лучом света журналиста, а затем направил фонарь себе на лицо. Ручкин взглянул на лицо неизвестного и оцепенел. Холодный пот прошиб журналиста. Хотелось закричать, убежать, но он не мог ни сдвинуться с места, ни открыть рот. Страх сковал его. Это был Фрол. Лицо его в свете фонаря было мертвенно бледным.

— Зачем ты убил меня, Петя? — проговорил призрак.

В ответ ему была тишина. Ручкин всё так же не мог произнести ни слова и лишь беззвучно открывал рот.

— Теперь я пришёл за тобой, — проговорил призрак и захохотал.

Журналист подумал о том, что сердце у него сейчас остановится. Он уже чувствовал, как оно бешено бьётся, и вот ещё миг — и оно замрёт.

— Ладно, расслабься, — произнёс Фрол. — На тебе лица нет, того и гляди кони двинешь.

Договорив это, он принялся открывать дверь камеры.

— Ну что, выходишь или здесь останешься?

— Ты кто? — наконец смог вымолвить журналист.

— Дед Пихто! Ты что, не узнал меня?

— Ты что, живой?

— Ты в этом сомневаешься? На, потрогай меня.

— Так тебя же убили?

— Кто?

— Говорят, что я. Но это не я.

— Да живой я, живой, — произнёс дворник, оглядывая журналиста. — Даа, по ходу, переборщил я с появлением. Ты уж извини, всю жизнь мечтал играть в театре. Ты идти-то сможешь?

— Куда?

— Куда надо. Иди за мной и не задавай глупых вопросов, позже всё узнаешь. Здесь тебе оставаться небезопасно.

Они медленно вышли из отдела и перебежками побежали по улицам.

— Начало пятого, самый сон, удачное время, — проговорил Фрол. — Ты давай не отставай.

— Ты правда не призрак?

— Кривда! Шевели ногами быстрее да разговаривай потише. Или ты думаешь, что я тебя в ад веду?

— Несмешная шутка. Просто ты странный какой-то, не такой, как раньше.

— А по-моему, хорошая шутка. А какой странный? Не похож на дебила?

— Ну да.

— Больше нет смысла перед тобой придуриваться.

— А какой вообще в этом смысл?

— С дураков спрос маленький, что с него взять, дурак, он и есть дурак.

— Ты что, притворялся?

— Ну, наконец, дошло. Притворялся. И сейчас притворяюсь, но перед тобой уже нет смысла.

— Почему?

— Слишком много вопросов, журналист. Скоро всё узнаешь. Вот, кстати, мы и пришли.

Они подошли к дому. Разглядеть в темноте мало что удавалось.

— Проходи, — произнёс Фрол, открывая дверь.

Журналист не спеша вошёл внутрь. Дворник зашёл следом, закрыв дверь. Они прошли через небольшую прихожую и вошли в комнату. Она была слабо освещена стоящей на столе лампой. Возле стола стояло кресло, повернутое спинкой к вошедшим. В нём сидел человек.

— Я его вытащил, — сказал Фрол в сторону сидящего.

Фигура в кресле повернулась, и Ручкин замер от удивления.

— Не может быть! Анна Серафимовна?

— Во-первых, доброй ночи, Пётр Алексеевич. А во-вторых, что вас так удивляет?

— Так, значит, это вы писали мне записки?

— Слава богу, сложил два плюс два.

— Может, объясните мне, что тут у вас происходит?

— А что у нас происходит? — спросила Анна Серафимовна, наклоняясь к собеседнику? — У нас тут земля красная, вот что происходит. Фролушка, сходи на кухню, поставь чайник.

Здоровяк удалился на кухню, а старушка, усевшись поудобнее, начала пристально смотреть в глаза Ручкину. Ручкин в ответ так же пристально принялся разглядывать Анну Серафимовну. На вид ей было лет восемьдесят, была она небольшого роста, сухенькая, одетая в старенькую юбку и кофту. На плечах, конечно же, была шаль. Лицо её было покрыто множественными морщинами, волосы седые. Но вот глаза — глаза горели огнём. Они смотрели на журналиста и, казалось, сканировали все его мысли.

— Вы присаживайтесь, Пётр Алексеевич, рассказывать тут, конечно, долго, но я буду кратка. Время — деньги. Я думаю, что вы уже сами догадались, что наш Захар Аркадьевич, Самуил Степанович и Пинкертон заодно. Они все хранят тайну красной земли. Но самый главный тут — учитель, именно он каким-то образом всё это сотворил. Остальным просто выгодно поддерживать его секрет.

— А спектакль с убийством зачем? — спросил журналист.

— Вариантов тут несколько: можно продержать вас оставшиеся дни за решёткой, чтобы вы особо не копали, можно сдать вас обратно, на большую землю. Ну а можно судить по своим законам. Вариантов много. Главное, что пока бы вы сидели, вы бы никому не мешали.

— Я так понимаю, своему освобождению я обязан вам?

— Что вы, это целиком работа Фролушки. Моя лишь идея.

— Я всё же не совсем понимаю, особенно про Фрола.

— О, бедное дитя, — запричитала старушка. — Представляете, ему всего двадцать лет. Ну вот такой вот он вымахал детина. Мать его умерла пять лет назад, и с тех пор я его приютила. Мы решили с ним играть в такую игру: для всех он не очень умный юноша, а на самом деле он очень способный человек. Я его многому научила.

— И зачем вы играете этот спектакль?

— Со временем сами поймёте.

— Зачем тогда он напал на меня ночью у башни?

— Это был не он.

— А кто?

— Мы пока не знаем.

— А на свадьбе зачем?

— Так и было задумано, — сказал Фрол, ставя чайник на стол.

— То есть ты хотел специально ударить Семёнова? — удивился журналист.

— Да.

— Но зачем?

— Он мой отец.

Повисла пауза. Ручкин замер с открытым ртом.

— Видите ли, — взяла слово Анна Серафимовна, — Фролушка — внебрачный сын Захара Аркадьевича. Об этом, конечно же, никто не знает. Видятся они редко, Семёнов не очень любит сына, и Фролушке есть за что не любить его.

— А как же вся эта история с убийством? Фролу же должны были всё объяснить?

— А мне и объяснили, — сказал Фрол, ставя на стол чашки и разливая чай. Отец попросил разыграть небольшой спектакль, якобы с вашим убийством, я и согласился. Он считает меня дурачком.

— Теперь я понимаю, почему тебя выпускали всё время из тюрьмы, — произнёс Пётр Алексеевич. — Просто папа просил.

— Таким образом он изображает заботу, — сказал Фрол, отпивая из чашки. — Только вот у его дочери есть всё, а у меня ничего. Но это не ревность, нет, просто несправедливо как-то.

— Тогда ещё один вопрос: зачем в полиции ты признался, что ударил меня ночью возле башни, если это был не ты?

— Я думала, что так будет лучше, — произнесла Анна Серафимовна, отпивая чай из кружки. — Хотели найти того, кто это сделал на самом деле. Но немножко не срослось.

— У меня голова кругом. Кто вы, Анна Серафимовна? — спросил Ручкин.

— Я бабушка-пенсионерка. Ну и ещё бывший подполковник КГБ. Я думаю, с вашей помощью, Пётр Алексеевич, мы разберёмся в этой паутине. А сейчас вам надо поспать, впереди много дел.

* * *

Проснулся Ручкин ближе к вечеру. Он долго не мог уснуть, переваривая информацию.

— Спать, однако, вы здоровы, Пётр Алексеевич, — произнесла Анна Серафимовна, когда журналист вошёл на кухню.

Она сидела за столом вместе с Фролом, и они что-то рисовали на бумаге.

— Давайте ужинать, — произнёс здоровяк, отложив чертежи в сторону.

Ручкин сел за стол, Фрол поставил на стол три тарелки, положил к ним ложки и принялся разливать половником ароматно дымящийся суп.

— Какие наши дальнейшие планы? — спросил журналист, пробуя ложкой суп на вкус.

— Завтра мы с вами будем лепить пельмени, — ответила старушка. — Появляться вам на людях, сами понимаете, нельзя. А вот Фролушка сходит завтра к Захару Аркадьевичу и аккуратно разведает обстановку.

День двенадцатый

Паника

Захар Аркадьевич сидел за столом и медленными глотками пил коньяк. Настроение у него было хорошим, несмотря на недавние события. Он удобно расположился в кожаном кресле своего кабинета. Достав из ящика стола сигару, он поднёс её к носу, вдохнул аромат и закурил. Откинувшись на спинку кресла, он медленно выпустил густой клубок дыма. В дверь постучались.

— Да-да, — произнёс Семёнов.

— К вам Анатолий Сергеевич, — раздался голос секретарши в приоткрытую дверь.

— Пусть войдёт.

Через мгновенье в кабинет вошёл Пинкертон. Он был явно расстроен. Молча подойдя к столу, он взял бутылку коньяка и сделал несколько глотков.

— Скажи мне, капитан, куда делся журналист? — вместо приветствия произнёс мэр.

— Сбежал, — ответил Пинкертон и вновь приложился к бутылке.

— А какого хрена его никто не охранял? — раздражённо спросил Семёнов.

— Так не дежурим мы по ночам, какой в этом смысл? Все в селе друг друга знают, территория закрытая.

— Так ты мог хоть одного человека поставить в охрану? Не каждый день я тебя о чём-то прошу, и не каждый день к нам журналисты приезжают.

Пинкертон молча взял сигару, поднёс к носу, затем уселся в кресло.

— Я всё хотел спросить, откуда ты их берёшь, к нам ведь такого не завозят? — спросил Анатолий Сергеевич, закуривая.

— Не знаю. Учитель приносит. Наверное, какие-то свои каналы.

— И откуда он взялся, этот Энштен? И как он землю красной сделал? И как связь закрыл? Не знаешь, Аркадьич? И история мне эта с журналистом не нравится, чувствую, плохо это кончится. Закроют нас всех, а может, и убьют.

— А тебе что, плохо живётся, Сергеич? — прикрикнул на капитана мэр. — И не много ли ты вопросов задаешь? Тебя начальником поставили? Поставили. Ты, считай, главный мент в нашем небольшом, по сути, государстве. Деньги есть, власть есть, а вопросы свои напрямую Самуилу Степановичу и задай.

— Боюсь я его, Аркадьич. Поверь мне, я многое в жизни повидал, и самых отъявленных маньяков, и убийц видел. И не боялся никого. А его боюсь. Не человек он.

Захар Аркадьевич молча взглянул на капитана, потом на бутылку коньяка, что-то подумал про себя и убрал бутылку под стол.

— Ладно, Аркадьич, не бери в голову, — произнёс Пинкертон. — Делать-то что будем?

— Скрываться журналисту негде, — начал говорить мэр. — На улице холодно, снег, следовательно, долго он прятаться не сможет. Как вариант, попросится к кому-нибудь в дом. Чтобы это предотвратить, развесим по домам объявления: «Разыскивается Ручкин Пётр Алексеевич, обвиняемый в убийстве». Если кто из жителей его увидит, нам сразу его и сдадут. Как вариант, он может пойти к магазину, чтобы купить еды. Там поставишь своего человечка дежурить. Второго своего сотрудника поставишь возле его дома. Ну а третьего возле ворот, на всякий случай. Ну а мы с тобой покатаемся по селу, поищем.

— Сделаем. Меня интересует другой вопрос — как выбрался журналист? А может, ему кто-то помог?

— Ты на что намекаешь?

— О нашей затее знали только ты, я, учитель и твой сынок?

— Ты откуда знаешь, что Фрол — мой сын? — Зло спросил мэр, встав из-за стола.

— Ты не кипятись, Захар Аркадьевич. Земля слухами полнится. Да и к тому же я всё-таки следователь как-никак. Я вот на что намекаю: не мог ли твой Фрол быть к этому причастен? А то, может, и не стоит искать журналиста. Лежит он где-нибудь мёртвый в канаве, а мы тут переживаем.

— Ты это, смотри — никому, — закричал Семёнов на полицейского и ударил кулаком по столу. — Чтоб ни одна живая душа не узнала про моего сына.

— Господа, не надо ссориться, — произнёс неожиданно вошедший Самуил Степанович.

— Как тихо вы вошли, — произнёс удивленно Захар Аркадьевич и сел в кресло.

— Просто вы слишком громко кричали и не заметили, — сказал, улыбаясь, Энштен.

— Я давно хотел спросить, — встав из своего кресла, произнёс Пинкертон, — раз мы с вами обладатели одной большой тайны и дурим весь мир, я хочу знать подробности, товарищ Самуил Степанович.

— Фу, да вы никак пьяны? — произнёс Энштен, подойдя к полицейскому. — Почему сразу дурим? Земля красная? Красная. А подробности вам знать ни к чему, Анатолий Сергеевич.

Многие знания умножают скорби. Идите-ка лучше выполняйте то, что приказал вам Захар Аркадьевич.

С этими словами он пристально посмотрел в лицо капитану и положил руку на его плечо. Пинкертон почувствовал, как его тело пронзил холод, он весь как-то осунулся, побледнел и резко выбежал из кабинета. Прочь оттуда, от этого человека. Бежать далеко, лишь бы не испытывать этого страшного ощущения, прикосновения вечности и смерти.

— Ну а мы с вами побеседуем с Фролом, — произнёс Самуил Степанович, повернувшись к мэру.

* * *

Начало декабря выдалось снежным. Снег тихо падал с неба, кружась забавным танцем и падая на землю. Снежинки были крупные, мясистые. Они падали на выпавший накануне снег, обновляя его. Фрол медленно и тщательно расчищал дорожу возле магазина огромной лопатой. Остановился на мгновенье, посмотрел в сторону двери магазина, где работала Зинаида, вздохнул и снова принялся за уборку снега. Любил он её. Любил большой безответной любовью. Понимал и про разницу в возрасте, и про то, что гулящая она, и про то, что не быть им никогда вместе. Понимал, но ничего с собой поделать не мог. Чувства.

Двое мужчин приближались к дворнику. Молодой снег, жалобно хрустя, умирал под их ногами.

— Доброго здоровьечка, Фрол Аркадьевич, — произнёс, приблизившись, Самуил Степанович.

— Я Иванович по паспорту, — недовольно пробурчал Фрол.

— Ну да, ну да, прости старика. Слышал, журналист сбежал?

— Как сбежал? — как мог, изобразил удивление Фрол.

— Ночью, кто-то ему помог.

— Вот же гад, — прорычал здоровяк и сжал кулаки.

— Как там Анна Серафимовна поживает? — спросил учитель, пристально глядя в глаза.

— Да ничего, в добром здравии.

— Я думаю, тебе какое-то время лучше пожить у неё. Нам не нужно, чтобы ты с журналистом случайно встретился.

— Надо, значит, поживу.

— Молодец, Фролушка, иди с богом, — сказал Энштен и зашагал прочь.

— Ты это, сынок, не дури. Хорошо? — спросил Захар Аркадьевич.

— Не буду.

— Вот и славненько, — проговорил Семёнов, похлопал дворника по плечу и побежал следом за Самуилом Степановичем.

* * *

Вечером, на кухне у Анны Серафимовны, все трое сидели за столом и ели пельмени, слепленные днём умелыми руками старушки и неопытными конечностями Ручкина. Фрол, обжигаясь горячей пельмениной, пытался проглотить её, попутно рассказывая события дня и разговор возле магазина.

— Мне кажется, это не человек, — проговорил дворник, наконец-то проглотив пельмень. — Он так на меня смотрел, как будто видел меня насквозь. В его глазах было что-то странное.

— Что? — спросил Ручкин.

— Не знаю, как объяснить. Такое ощущение, как будто смотришь в вечность.

— Мальчик мой, — нежно проговорила чекистка, — ты просто перечитал книжек.

— Ты просто не видела его взгляд, бабуль. И есть ещё одно, что не даёт мне покоя.

— Что же? — спросил Пётр Алексеевич.

— Он назвал меня Фролушка.

Анна Серафимовна вдруг резко закашляла и принялась вытирать губы салфеткой.

— И что в этом такого? — не унимался журналист.

— Так зову его только я, — ответила ему старушка. — И только в стенах этого дома.

— Вот-вот, — подтвердил отпрыск мэра, — такое чувство, что это был намёк. Мне кажется, он всё знает.

— Чушь какая-то, простое совпадение, — проговорил Ручкин и добавил в тарелку с едой ложку сметаны.

— Красная земля тоже чушь? — спросил сердито Фрол.

Пётр Алексеевич потупил взгляд. А потом спросил: — Товарищ подполковник, какие наши планы?

— А план таков, уходить вам с Фролушкой надо. Нутром чую, что вам грозит опасность.

— А как же ты, бабуль? — взволнованно спросил дворник.

— Стара я для побегушек, да и не по статусу мне бегать от всяких аферистов. Да ты не переживай, что он мне, старой, сделает? А вам уходить надо, ночью и пойдёте. К отцу Михаилу идите, он вас спрячет, да и не выдаст в случае чего. Как поспокойней будет, я с вами свяжусь.

— Я без тебя никуда не пойду, — безапелляционно выдал здоровяк.

— Так, Фрол Аркадьевич, — в голосе Анны Серафимовны прорезался металл, — это приказ, а приказы не обсуждаются. Как понял?

— Так точно, — нехотя ответил дворник, — и я Иванович по паспорту.

— Один вопрос, Анна Серафимовна, — встрял в семейные разборки Ручкин. — Вы же наверняка, в силу бывшей профессии, всё знаете про каждого жителя села. Наверно и досье на каждого есть. А что вы знаете про Энштена?

— Ничего не знаю. Появился за полгода до того, как земля красной стала. Я пыталась про него навести справки по своим каналам, ещё до того, как нас закрыли. Но ничего. Чист как белый лист. Что, в общем-то, странно. И ещё, запомните, молодой человек, офицеры бывшими не бывают.

День тринадцатый

В бегах

Ночью наступило небольшое потепление. Воздух был влажный, снег потихоньку подтаивал, обнажая тут и там островки красной земли. Двое тайком пробирались по спящему селу. Вдруг один из них, тот что выделялся своими габаритами на фоне другого, остановился вокруг столба и сорвал листок, который был к нему приклеен.

— На, читай, — протянул он лист своему спутнику.

— Что это? — спросил Ручкин, пытаясь в темноте разглядеть буквы. — Так-так. Что тут написано? Разыскивается Ручкин Пётр Алексеевич за совершение опасного преступления. За любую информацию о его местонахождении гарантировано вознаграждение в размере пятидесяти тысяч рублей. Что-то скромно они меня ценят.

— Плохо дело, — произнёс Фрол, сплёвывая, — пятьдесят тысяч у нас большие деньги. На них можно дом купить. Так что будь уверен, теперь каждый житель будет землю рыть, чтобы тебя найти.

— И что теперь делать?

— Не знаю, пойдём быстрее, пока нас никто не заметил.

Тихо крадясь между домов и оград, поминутно оглядываясь, они наконец вышли на окраину села. Вдали, сквозь покров ночи, виднелся силуэт церкви. Спустя пару минут они были у цели. Сама церковь была закрыта, священнослужитель жил рядом, в небольшом домике. Именно к нему и направились спутники. Фрол тихо постучал в деревянную дверь. Тишина. Он постучал чуть сильнее и настойчивее. Снова без ответа. На третий раз дверь открылась и в проёме показалось сонное лицо отца Михаила.

— Это кто здесь буянит? — недовольно спросил он.

— Это я, батюшка, Фрол.

— А это кто с тобой? — присмотревшись, спросил отец Михаил. — Батюшки, это же наш преступник.

— Не преступник он, — заступился за журналиста дворник, — оклеветали его. Это долгая история. Нам бы спрятаться.

— И с чего вы решили, что я вас пущу и не сдам полиции?

— Вы же божий человек, — взял слово Пётр Алексеевич, — даже если я и преступник, я прошу у вас помощи. Неужели откажете?

— Хм, — ухмыльнулся в бороду священнослужитель, — ну заходи, раз помощи просишь. Только помощи надо у Бога просить, а не у меня. Помощи и прощения.

Мужчины вошли в дом. Отец Михаил предложил проследовать на кухню, где заварил ароматный чай с чабрецом. За кружкой чая Ручкин и пересказал все события, случившиеся с ним в Красном Богатыре.

— Однако, — произнёс священнослужитель. — Если это правда, то искать вас будут везде. И рано или поздно доберутся и сюда. Но, думаю, пару дней у вас в запасе есть.

— Один вопрос, батюшка, — произнёс Пётр Алексеевич, — Фрол вот считает, что Самуил Степанович не человек. А вы как думаете?

— Если есть бог, значит, есть и чёрт. И не дай бог встретить его воплощение на земле. Вы лучше-ка спать ложитесь, ребята, скоро светает. А я буду молиться за вас и за всех нас.

Каждый из нас в детстве мечтал попасть в сказочный мир, совершить путешествие в волшебную страну или встретиться с инопланетянами. Петру Алексеевичу выпала уникальная возможность встретиться лицом к лицу с чем-то неизвестным, одновременно стоя на краю опасности. Испытывал ли он от этого восторг, радость или удовлетворение? Скорее всего, нет. Наверное, всему своё время. Это как в детстве: ждёшь с нетерпением приближение Нового года, подарков, ёлки, запаха мандаринов, а затем с годами он становится просто очередным праздником, обыденностью. Так и здесь. Нужно ли оно всё это сейчас, в зрелом возрасте? Нет. И Ручкин твёрдо в этом был уверен. Сейчас он больше предпочитал стабильность и спокойствие. А вот боялся ли он? Тоже нет. С годами он научился подавлять в себе чувство страха, научившись с ним бороться трезвым умом и холодным расчётом. Единственное, что раздражало и напрягало, — то, что враг был неизвестен. Больше всего Ручкин не любил неизвестность и неопределённость. Под эти мысли он и заснул.

— Вставай, соня, — сквозь сон раздался голос Анны Серафимовны.

— Сколько времени? — потирая глаза, спросил журналист.

— Уже полдень, время собирать камни. Вставай быстрее и пойдём на кухню, совет держать будем.

Пётр Алексеевич с трудом прогнал остатки сна, расчесал рукой волосы и проследовал на кухню, откуда разносился запах еды. Фрол хозяйничал возле плиты, жаря яичницу.

— Спартанский завтрак, — улыбаясь, пояснил дворник. — У батюшки тут особо продуктами не разживёшься.

— Зато в яйцах очень много белка и полезных аминокислот, — просветил Пётр Алексеевич, усаживаясь за стол. — Как там дела на воле, товарищ подполковник?

— Плохо дело, — начала рассказывать старушка. — Пинкертон пропал.

— Как пропал? — спросил Ручкин.

— Совсем. Я думаю, у них возникли разногласия, и Семёнов с Энштеном решили его убрать.

— Как убрать, убить что ли?

— Петя, — снисходительно произнесла чекистка, отхлёбывая чай из кружки, — ну что ты как маленький. Ты же не в сказке живёшь. Вариантов избавиться от человека очень много. Передай лучше сахар, пожалуйста.

— Сахар — это яд, в вашем возрасте надо контролировать количество углеводов, — язвительно произнёс Ручкин, протягивая баночку с сахаром.

— В моём возрасте уже всё равно, от чего помирать: от диабета или от пули — всё одно.

— Бабуль, не говори так, — насупившись, подал голос Фрол.

— Да это я так шучу, Фролушка. Есть ещё одна новость, похуже. Захар Аркадьевич объявил военное положение и ввёл смертную казнь на территории Красного Богатыря.

— Что за чушь?! — поглощая яичницу, возмутился журналист.

— Это не чушь. Де-факто мы тут отдельное государство. С большой земли на нас всем наплевать. Так, поначалу был интерес, потом всё сошло на нет. Вот и закрыли нас от греха подальше. Иногда ворота открывают, привозят зарплату и вещи с продуктами, как подачку. Ты думаешь, почему Семёнов себя мэром называет?

— Почему?

— А кто ему запретит? Он здесь царь и бог. Барахтаемся мы тут сами по себе, друг друга перебьём, там наверху только вздохнут с облегчением. Так что поймают тебя, Пётр Алексеевич, посудят по своим законам и убьют.

— Как же так? Но ведь должен же быть какой-то выход, какая-то связь или сообщение с большой землёй? С миром?

— Нет. Связь не проходит, даже спутник нас не видит. А может, и есть, например, у Самуила Степановича. Может, он и действует по чьей-то указке и не просто так здесь оказался. Кто знает, что за эксперименты здесь проводились или проводятся? Так, что грохнут тебя на всякий случай, от греха подальше. Потом скажут: пропал журналист на красной земле, на аномалию спишут. Может кто-то там, в столице и вздохнёт с облегчением после твоей смерти. Ведь, наверно, в процессе карьеры многим дорогу перешёл? А может, и не просто так тебя сюда пустили.

— Но ведь должно же быть какое-то решение? — обречённо вздохнул Пётр Алексеевич.

— Думай, Петя, думай! Тебя рано или поздно найдут. Это вопрос времени.

Ручкин трясущимися руками достал из пачки сигарету, прикурил её и принялся думать. Мысли роились в голове, но никак не выстраивались в спасительные. Он почти докурил сигарету до фильтра, как вдруг его осенило.

— Если насилия не избежать, значит, нужно его возглавить! — выдал журналист, ища глазами, обо что бы затушить окурок.

— Чего ты сейчас сказал? — спросил Фрол, собравшись мыть посуду.

— Революция!

— Гениально! — прокричала Анна Серафимовна, вскочив со стула и захлопав в ладоши. — Если сейчас для нас главная опасность мэр, так мы выберем себе другого мэра.

— А как же Энштен? Разве не он главный злодей? — спросил дворник.

— Что Энштен — без власти Семёнова так, просто хитрый жук, — парировала старушка. Пётр Алексеевич, голубчик, у вас деньги есть?

— Так, немножко, тысяч двадцать.

— Это у вас там эти деньги немножко, а для нас тут очень серьёзная сумма. Так что всё, что надо для революции, у нас есть. Деньги есть, народ, который готов бунтовать за эти деньги, тоже есть.

— Можно братьев Буйновых позвать, — вставил Фрол.

— Кто это? — спросил Ручкин.

— Братья. Безработные алкоголики, за пару бутылок сделают что угодно, — пояснил дворник.

— Так, теперь нам нужна поддержка полиции или военных, — вошла во вкус чекистка. Зять мэра исключается, а вот Исаев очень даже подойдёт. В связи с пропажей капитана его место займёт лейтенант Морозов. Исаев сержант, ему никогда не видать руководящих должностей. А вот если мы ему предложим эту должность, думаю, он не откажется. И к тому же Морозова он ненавидит.

— Исаев — хороший вариант, — продолжил Фрол. — Тупой, но исполнительный и очень любит власть.

— Осталось найти нового мэра, — потирая руки, проговорил Пётр Алексеевич. Настроение его улучшалось с каждой минутой.

— Это ещё проще, — произнесла старушка. — Какой помощник не мечтает занять место своего начальника. А помощник Семёнова, Иван Серафимович, уже семь лет за ним слюни подтирает. И ненавидит его всей душой.

— И сколько же на всё это понадобится времени? — погрустнел Ручкин.

— Если учесть количество населения, — начала прикидывать в уме Анна Серафимовна, — и площадь территории, думаю, до конца дня управимся.

— Управимся? — переспросил журналист.

— Да, управимся. Фрол мне в этом поможет. Ну а вы, Пётр Алексеевич, так как в розыске, останетесь здесь. А нас ждёт тяжёлый день, полный переговоров, подкупов и уговоров. Отдыхайте, товарищ журналист, завтра вы Красный Богатырь не узнаете.

День четырнадцатый

Революция

Семёнов молча прохаживался по своему кабинету, изредка поглядывая в окно. Рядом с ним, сидя в кресле, находился Самуил Степанович. Всем своим видом он изображал спокойствие и, казалось, даже изредка дремал. Во дворе, перед окнами администрации, стояли двое мужчин с плакатами. Они слегка покачивались от большого количества выпитого, но лица их были полны решимости. Это были братья Буйновы. Семён и Степан.

Надпись на плакате Семёна гласила: «Долой узурпатора Семёнова!» На плакате же Степана была другая надпись: «Мы хотим в большой мир!» Братья периодически прикладывались к бутылке и вновь поднимали плакаты вверх, пытаясь что-то кричать. Неподалёку от них стоял Фрол, выжидая своего часа.

— Что же это? Митинг, что ли? — поглядывая в окно, спросил Захар Аркадьевич у Самуила Степановича. — Надо же, отродясь такого не было.

— Это не митинг, это революция!

— Сейчас приедет Морозов со своими ребятами и мигом этих бездельников усмирит.

— Ну-ну, — только и ответил Энштен и прикрыл глаза.

А между тем братья всё больше напивались, их крики становились всё громче, хоть и разобрать уже, что требуют митингующие, становилось труднее. Потихоньку людей возле администрации становилось больше, кто-то проходил мимо, а кто-то останавливался из любопытства. Один из сельчан, дородный мужчина в возрасте, остановился рядом с якобы скучающим Фролом и попытался выяснить подробности.

— Вот ты в Париже был? — начал издалека Фрол.

— Нет. А что там?

— И я не был. А там, говорят, красиво, башня там какая-то стоит, больше, чем наша, раз в сто.

— Да ладно? Неужто такие бывают?

— Бывают, — продолжал обрабатывать мужика дворник. — Вино там, говорят, просто обалденное. Ты такого никогда не пробовал.

— Ну, нам такого и не попробовать, мы же закрытые.

— А знаешь, почему вокруг нас стена стоит?

— Почему?

— Скажи мэру нашему спасибо. Его заслуга. Ему это очень выгодно. Ты, кстати, выпить хочешь? — спросил Фрол, доставая из-за пазухи бутыль.

Семёнов продолжал смотреть в окно. Потом резко отошёл от него, достал из стола коньяк, открутил пробку и сделал несколько больших глотков.

— Чего ты там такое увидел? — спросил учитель, который по-прежнему сидел в кресле и был спокоен.

— Да сынок мой там. У-у-у, Иуда, — ответил мэр и сделал ещё пару глотков.

— Ты бы много не пил.

— Это ещё почему?

— В тюрьме сушняк замучает, а стакан воды никто и не принесёт.

— Тьфу-тьфу-тьфу. Сплюнь, Самуил Степанович, — раздражённо ответил Захар Аркадьевич и постучал по столу.

А народу меж тем становилось всё больше. К митингующим присоединялись всё новые лица. Фрол успевал заботливо им всем наливать.

— А знаешь, что в Шотландии виски есть? — объяснял заплетающимся языком один парень другому.

— А что такое виски? — отвечал его товарищ.

— Напиток такой, вроде нашего самогона. Только ароматный до жути. Но ты его не попробуешь никогда.

— Это почему?

— Потому что стены кругом. Спасибо скажи Семёнову.

— А он тут при чём?

— Это он стену построил, и он нас тут держит, как собак.

— А земля, земля красная, тоже он?

— Он.

— Вот падла…

Народу становилось всё больше, их крики становились всё яростнее. Кто-то кричал, что набьёт мэру морду, а кто-то хотел повесить его на берёзе, напротив магазина. Тихо и как-то буднично к толпе подъехала машина скорой помощи. Из неё не спеша вышел мужчина пятидесяти лет, высокого роста, худощавый и весь какой-то нескладный. На его лице были аккуратные очки и маленькая острая бородка. Одет он был нарядно: чёрные брюки, кожаный плащ, лакированные туфли, а довершала образ флисовая фуражка. Это был помощник мэра — Иван Серафимович Копытин. К нему тут же подбежал Фрол, поставил перед ним табурет и помог взобраться на него.

— Земляки, — обратился к толпе Иван Серафимович. — Я семь лет верой и правдой служил этому негодяю. Я семь лет терпел его унижения и побои. Но сегодня моему терпению пришёл конец. Сегодня я открою вам правду. Да, друзья мои, это именно он виноват в том, что мы здесь запертые, как крысы. Именно он причастен к красной земле. Он все эти годы наживался на нас. В то время как мы голодали, он ел чёрную икру и насмехался над нами. А в мире столько прекрасного, а он нас тут всех держит. «Вот ты, девочка, хочешь в цирк сходить?» — обратился Копытин к маленькой девочке, которую держала за руку молодая мама.

— Хочу, — тихо проговорила девочка.

— Все слышали, — обвёл рукой толпу революционер. — Но она никогда не попадёт в цирк, пока этот там сидит. Долой Семёнова! Хватит ему властвовать! Свергнем его — падёт и стена.

— Долой Семёнова, — закричала и загудела толпа.

— Я хочу в цирк, — заплакала девочка, но сквозь шум толпы её никто не услышал.

Захар Аркадьевич, глядя в окно, становился всё мрачнее и мрачнее. Бутылка в его руках стремительно пустела.

— Ну что, Захарушка, готов сложить полномочия? — спросил Энштен.

— Хрен им. Парижа и Шотландии им захотелось. А деньги-то у вас есть, нищеброды? — закричал в закрытое окно мэр.

— Так они у тебя их и возьмут.

— А-а-а, а вот ещё один Иуда, — стиснув зубы, произнёс Семёнов, увидев в окне своего помощника. — Продал меня, гад, за тридцать серебряников продал. Что делать-то, Самуил Степанович?

— Да не переживай ты. Ну побьют немножко, ну за решётку кинут, главное, что живой будешь.

— А что это вы такой спокойный?

— Это твоя война, не моя. Моя будет позже.

К митингующей толпе подъехал полицейский автомобиль. Толпа притихла. Из машины вышли двое сотрудников. Наступила тишина.

— Друзья мои, — начал говорить один из них, — меня зовут Владимир Исаев, вы меня все хорошо знаете.

— Знаем, знаем, — крикнул кто-то из толпы. — Чего хотел-то?

— Мы как блюстители порядка, — продолжил полицейский, — не можем оставаться в стороне. Сегодня мы вместе с вами прозрели. Оказывается, нас, так же как и вас, все эти годы дурили. Пинкертон и Морозов оказались прихвостни Семёнова. Пинкертон пропал, как вы знаете, а Морозова мы арестовали. Так что мы с вами, господа. Долой Семёнова! Даёшь Копытина!

— Долой! Долой! Долой! — закричала толпа.

Захар Аркадьевич достал вторую бутылку коньяка, трясущимися руками пытался её открыть. «Надо же, как всё продумали, гады!» — проговорил он.

— Да, недооценил я Анну Серафимовну, — высказался Энштен, глядя в потолок.

— А при чём тут эта бабулька? — наконец справившись с пробкой, спросил мэр.

— У них с журналистом получилась хорошая команда, — словно не слыша Семёнова, говорил учитель.

— Я вас не понимаю.

— А сейчас твой зять поставит точку в этом спектакле. Смотри внимательнее.

К зданию администрации, громко тарахтя, подъехал трактор. Приблизившись к краю толпы, он заглох. Из кабины ловко выпрыгнул Хохлов, зять мэра, с ружьём в руках. Он выстрелил в воздух и закричал зычным голосом: «А ну, разойдись».

— А не пошёл бы ты, — выйдя из толпы и бросив плакат в сторону, прорычал пьяный Буйнов.

— Я кому сказал разойтись, — всё также уверенно прокричал военный.

— Да я щас тебе морду набью, — произнёс Степан и двинулся в сторону полковника.

Хохлов направил ствол ружья на надвигающегося противника, прицелился и выстрелил. Звук выстрела разнёсся по округе. Буйнов схватился за грудь и пошатнулся. Из-под его пальцев текла алая кровь. Ещё мгновенье, и он упал на снег. Кровь стекала на белое покрывало земли. Исаев незамедлительно достал табельное оружие и выстрелил в Хохлова. Пуля попала в плечо. Полковник выронил ружьё и закричал от боли. Толпа заревела. Полицейские бросились скручивать военного. В окне администрации промелькнуло лицо Самуила Степановича. Кто-то из толпы бросил камень в окно. Живая масса людей, сметая всё на своём пути, ринулась штурмовать здание.

* * *

К вечеру Красный Богатырь полыхал. Тут и там жгли покрышки. По улицам бродил пьяный народ, довольный награбленным. Часть людей побежала к дому мэра, планируя заняться дальнейшим разграблением. С наступлением темноты в посёлке творилась полнейшая вакханалия. Хохлов лежал перевязанный, в поликлинике у Ивана Филипповича. Буйнов умер. Семёнов сидел в камере, сильно избитый. Энштена так нигде и не нашли.

День пятнадцатый

Бритва Оккама

Ручкин, Фрол и Анна Серафимовна неспешно шагали по хрустящему снегу по направлению к отделу полиции. Фрол не торопясь рассказывал события прошедшего дня.

— Стёпу жалко, — произнёс журналист.

— Лес рубят — щепки летят. Не бывает революции без крови, — парировала Анна Серафимовна.

— Не хотел я такой ценою. Вроде и не знал я человека, а получается, его смерть на мне.

— Бросьте вы, Пётр Алексеевич, это был его выбор, жалко, конечно, но без этого вы бы сейчас не шли рядом с нами и так спокойно бы не рассуждали.

— Отец Михаил бы не одобрил. Стоит ли моя жизнь всех этих событий? Жили вы спокойно, а тут пришёл я, и вот что в итоге получилось.

— С чего такое меланхоличное настроение, Пётр Алексеевич? Перемены давно назревали, вы стали лишь катализатором.

— Все равно неприятно, не по себе как-то.

Так, за разговором они дошли до отдела. В отделении было шумно. Исаев вместе со своим коллегой отмечал новую должность. Гремела музыка из магнитофона, воздух был прокурен. Его помощник, не выдержав бремени праздника, мирно похрапывал на полу, прямо у окошка дежурного. Сам Исаев всё ещё стоял на ногах, нелепо танцуя в такт музыке и держа бутылку водки в руках.

— А-а-а, а вот и наша троица, — прокричал сержант и полез обниматься. — Какое же мы с вами дело провернули. Теперь-то всё будет по-другому, теперь я тут наведу порядок. Раньше же что? Раньше Пинкертон этот бестолковый всё время под ногами путался да Морозов мешался. А теперь я тут главный и всё будет хорошо. Обо мне ещё в газетах писать будут.

— Мы, собственно, с Семёновым пришли поговорить, — прервал тираду сержанта Ручкин, не в силах больше слушать этот пьяный бред.

— О! Пётр Алексеевич! — воскликнул страж порядка. — Вы наш спаситель, вы нам посланы с неба, если бы не приехали к нам, ничего бы этого не было. Дайте-ка я вас поцелую.

— Право, не стоит, — Пётр прервал попытку сержанта дотянуться до него. Отвращение к этому человеку с каждой секундой становилось всё больше. — Мы поговорим с Семёновым?

— Да пожалуйста, — обиделся Исаев и протянул ключи. — Он в той камере сидит.

Ручкин молча взял ключи.

— Думаете, эта новая власть лучше старой? — спросил журналист у Анны Серафимовны, идя по коридору.

— Эта власть проживёт ещё меньше, чем старая. К сожалению, большинство людей, когда выбиваются наверх, становятся похожими друг на друга.

Они дошли до металлической двери. Ручкин вставил ключ в замок и повернул его. Дверь со скрипом отворилась. В углу камеры на корточках сидел бывший мэр. Он представлял собой жалкое зрелище. Одежда на нём была порвана, обуви на ногах не было, а лицо было иссиня-красным. Он с трудом приоткрыл заплывший глаз и посмотрел на троицу. Второй глаз открыть не смог.

— Ух ты, какие люди решили посетить меня, — с видимым усилием произнёс Семёнов. Стразу стало видно, что зубов у него во рту не хватало.

— Доброго здоровьечка, Захар Аркадьевич, — поприветствовал мэра Ручкин. — Ох, и здорово же вас отделали.

— Вам спасибо, Пётр Алексеевич, — произнёс Сёменов и криво улыбнулся.

— Вы не оставили мне выбора, — жёстко ответил журналист.

От прежней меланхолии не осталось и следа. На поверхность вылез здоровый цинизм и холодный расчёт. Вообще, Пётр Алексеевич был склонен к перепадам настроения. Этим он страдал с детства. Он мог подолгу грустить без причины или заниматься самокопанием, виня себя во всех бедах человечества. Мог плакать, увидев сбитую машиной на дороге кошку. Мог подолгу грустить без видимой на то причины. Мог задуматься о чём-то своём, витая в каких-то, только ему известных мирах, отрешась от всего земного. А мог внезапно стать злым, агрессивным и безжалостным. В такие моменты движения его становились резки, речь суха и скупа, а мозг его начинал работать в три раза быстрее. Те, кто давно знал его, привыкли к таким переменам. Но сейчас Фрол и Анна Серафимовна были удивлены такому преображению. Сам Пётр Алексеевич давно свыкся со своей особенностью и особого дискомфорта не испытывал. Главное, что в те минуты, когда требовался холодный ум, его мозг начинал работать по полной.

— Меня интересует, где находится Самуил Степанович, — жёстко произнёс журналист. — Люди видели его в окне вместе с вами. Но при штурме он обнаружен не был.

— Баш на баш, — улыбнувшись вновь, произнёс мэр. — Я вам информацию, вы мне свободу. А то эти два дурака ненароком меня прибьют.

— Да не прибьёт тебя никто, — взял слово Фрол. — В конце месяца, когда ворота откроются, я думаю, власти наконец-то примут меры в отношении Красного Богатыря. Слишком уж много дел мы тут натворили. Но тебя всё равно посадят.

— Эх сынок, сынок…

— Я повторю свой вопрос, — снова спросил Ручкин, — где Энштен?

— Да ничего я вам не скажу, — сплюнув на пол, отрезал Захар Аркадьевич.

— Скажете. Вам же интересно, где ваша супруга с дочерью?

— Что с ними, они живы? Скажите, с ними всё в порядке? — взволнованно закричал Семёнов.

— Я жду ответа.

— Хорошо. Я скажу, только вряд ли вы мне поверите. Самуил Степанович, он не человек. Я не знаю, кто он или что. Я давно что-то такое за ним подозревал. Да тут долго рассказывать. По факту это он всё время руководил Красным Богатырём. А я что, я всего лишь пешка в его руках.

— Не надо лирики, куда делся Энштен?

— Вы не поверите, когда сломали дверь, он просто исчез. Это правда. А теперь скажите, что с супругой и Настенькой?

— Как исчез?

— Растворился в воздухе.

— Они в церкви, у отца Михаила. Там их никто не тронет, — ответил журналист и повернулся к выходу. Он узнал всё, что хотел, и больше ему говорить с мэром было не о чем.

— Подождите, — заговорил Фрол.

Ручкин обернулся.

— Я отвлеку Исаева, а ты, — дворник указал пальцем на Семёнова, — уходи.

— Не понял, — произнёс Захар Аркадьевич.

— Уходи, говорю, беги к отцу Михаилу, он спрячет.

— Ты уверен, сынок?

— Иди, — раздражённо произнёс Фрол.

Отвлекать Исаева не пришлось. Он крепко спал рядом со своим напарником. Дворник отдал свою куртку отцу, обул его в ботинки, снятые с Исаева, и тот украдкой побежал в сторону церкви.

— Осуждаете? — спросил дворник у старушки и журналиста, когда они вышли из отдела.

— Нет, это твоё решение. В конце концов он твой отец. И никто тебя не вправе судить, — ответил Ручкин.

— Ты всё правильно сделал, Фролушка, — произнесла Анна Серафимовна и обняла его.

— Так что вы думаете по поводу Энштена? — совладав с чувствами, задал вопрос Фрол. — Неужели это правда, то, что рассказал отец?

— Тебе знаком принцип бритвы Оккама? — ответил вопросом на вопрос Пётр Алексеевич?

— Чего?

— Того. Философ такой был. Смысл прост: «Не следует множить сущее без необходимости».

— Я сейчас ничего не понял.

— Фролушка, Пётр Алексеевич хочет сказать: «что может быть сделано на основе меньшего числа предположений, не следует делать, исходя из большего», — произнесла старушка.

— Браво, Анна Серафимовна. Я восхищён вашими познаниями, точь-в-точь процитировали Оккама, — воскликнул Ручкин. — Проще говоря, если мы считаем, что Самуил Степанович — это не человек, а, скажем, нечто, то не стоит искать больше доказательств для подтверждения этого факта. Возьмём эту версию за основную и будем от неё отталкиваться.

— А кто же он и что мы будем делать дальше? — глядя на журналиста, произнёс дворник.

— Будем искать учителя. Как вы считаете, Анна Серафимовна, куда нам в первую очередь стоит пойти, к нему домой или в школу?

Их разговор перебил мальчонка. Обычный ребёнок, лет семи, одетый в красную куртку и дутые штаны. Он смешно бежал навстречу троице, размахивая руками.

— Это вам письмо, — произнёс мальчонка, поравнявшись с журналистом.

Ручкин протянул руку и взял листок бумаги.

— От кого это? — спросил он.

— От учителя.

— Мальчик, тебя как зовут? — наклонившись к ребёнку, спросила Анна Серафимовна.

— Семён.

— Сёма, а где ты видел учителя?

— Возле школы, он дал мне рубль и сказал, чтобы я отнёс письмо журналисту. Я вас полдня ищу, всё село оббегал.

Пётр Алексеевич развернул лист бумаги. Анна Серафимовна и Фрол наклонились с двух сторон над письмом.

Письмо гласило: «Неплохо, Господа! Но не спешите праздновать победу. В пылу страстей вы забыли про удивительную девушку — Зинаиду. Успокойся, Фролушка, ты наверняка сейчас сжал кулаки. С ней всё в порядке, пока в порядке. Не ищите со мной встречи, я сам вас найду». Внизу стояла подпись: «Ваш нечеловек».

День шестнадцатый

Реформы

Весь предыдущий день Фрол сбился с ног, ища Зинку и Самуила Степановича. Он прочесал каждый уголок Красного Богатыря, заглянул в магазин, домой к учителю и с особым упоением в школу, где разнёс вдребезги кабинет Энштена. Наконец, выбившись из сил, он напился до беспамятства, в коем и пребывал до сих пор. Ручкин и Анна Серафимовна, как всегда на кухне, держали совет.

— Спит наш деятель? — спросил недовольно журналист, хрустя печеньем.

— Спит. Пускай спит. Любит он её, до умопомрачения. Так уж случилось. Это со временем пройдёт, ну а пока его нужно понять.

— Умная вы женщина, Анна Серафимовна. А сами-то любили?

— Да. Конечно. Как и все. Только недолго. Быстро прошло, а может, повзрослела. Так что вечная любовь существует для меня только в песнях.

Они оба замолчали. Журналист продолжал уничтожать печенья, запивая их чаем.

Старушка посмотрела в окно и вдруг спросила:

— А что лично предпочтёте вы: опьянение любовью или трезвый разум?

— Второе.

— Я почему-то так и думала. Просто вы привыкли работать головой, всё остальное вам будет только мешать. Для холодного расчёта нужна предельная концентрация.

— Возможно, но иногда я таким, как Фрол, завидую.

Они помолчали ещё немного.

— Что делать-то будем, Пётр Алексеевич?

— Ждать. Учитель обязательно объявится.

— Ну что ж, подождём.

— Знаете, я раньше терпеть не мог чего-то ждать: дня рождения, Нового года, каких-то покупок, встреч. Просто не находил себе места. Даже спал плохо. А со временем научился. И теперь даже получаю некое удовольствие от этого.

— В ожидании тоже есть определённый смысл, конечно, если оно приятное. В любом случае всякому ожиданию приходит конец. И конечный результат, вне зависимости от того, хороший он или плохой, несёт в себе какую-то информацию. А вы жить не можете без информации, без решения каких-нибудь задач. Вам нужно постоянно насиловать свой мозг, Пётр Алексеевич.

— Выходит, я мазохист?

— Просто, когда ваш мозг работает, вы чувствуете, что живёте.

— Вот теперь я вас боюсь, Анна Серафимовна.

— Не стоит. Я просто очень долго живу на этом свете.

Ручкин закурил. Он крепко затянулся и выпустил дым в потолок.

— Слышали, Копытин всех возле администрации собирает? — спросила чекистка.

— Когда?

— Сегодня в четырнадцать ноль-ноль.

— Может, сходим, посмотрим? Чего дома сидеть?

— Отчего же нет? Сходим. Чую, грядут реформы.

* * *

Перед зданием администрации была толпа народу. Как же, все хотели послушать речь новой власти, да и веселье продолжалось. Большинство присутствующих были пьяны, так как запасы Семёнова оказались гораздо больше, чем предполагалось. Тут и там раздавался смех, звон бутылок, девичьи визги. На рабочие места сегодня никто не вышел. Новый глава подписал приказ о праздновании Дня революции в течение семи дней. Толпа немножко притихла, гул умолк, все повернулись в сторону дверей. Из них вышел он — новый мэр. От прежнего покладистого помощника не осталось и следа. Он вышел, гордо задрав голову и выпрямив плечи. На нём был надет чёрный пиджак, такие же брюки и ослепительно сияющие иссиня-чёрные лакированные ботинки. Под пиджаком проглядывалась белая рубашка с бабочкой. На голове был цилиндр, а в руках он держал трость.

— Интересно, не холодно ему так? — спросил Пётр Алексеевич у Анны Серафимовны, ёжась от холода. — И, кстати, бабочки уже не в моде.

Погода и впрямь сегодня не располагала, несмотря на небольшую отрицательную величину температуры, на улице было сыро. Воздух был влажный и густой, казалось, его можно было потрогать на ощупь руками.

— Приветствую вас, земляки! — начал речь Копытин, стоя на ступеньках здания.

Его голос даже стал другим, каким-то более громким, звонким, чётким и уверенным в себе. Если внимательно прислушаться, то можно было услышать нотки аристократизма.

Мы с вами сделали огромное дело, — продолжил декламацию новоиспечённый мэр. — Свергли иго, которое сосало из нас кровь многие годы. Мы убили этого спрута. Мы все вместе, жители Красного Богатыря!

— Урра! — дружно закричал и зааплодировал народ.

— А новый вождь не искал с вами встречи? — спросил Ручкин у Анны Серафимовны, слушая пламенную речь нового мэра. — Ведь именно вы открыли ему дорогу во власть.

— Нет, — ответила старушка. — Такие, как Копытин, как только заберутся наверх, сразу забывают обо всех, кто им помогал.

У нас полстраны таких, — с горечью заметил журналист.

А пьяная и пока что счастливая толпа с упоением слушала нового главу и периодически хлопала и поддакивала ему в унисон.

— Впереди нас ждут большие перемены, огромные свершения и новые возможности! — всё больше распаляясь, говорил Копытин. — Я, Иван Серафимович Копытин, вам это обещаю.

— Ураа, молодец, Копытин! — кричали голоса из толпы.

— Но, чтобы начать новую жизнь с чистого листа, чтобы забыть о прежних невзгодах и перечеркнуть всё то плохое, что было раньше, предлагаю переименовать наш посёлок. Теперь мы будем называться Красная Звезда. Красиво, благородно и гордо.

— А что, звучит, — сказал кто-то в толпе.

— И я верю, что Красная Звезда прогремит на всю страну, — продолжил мэр. — Да что там на страну — на весь мир. Пред нами откроются новые горизонты, товарищи. И вместе с ними падёт и стена. К нам ещё на экскурсию будут приезжать, уж поверьте мне.

Он ещё долго говорил, толпа весело ему аплодировала, но внимание журналиста и чекистки отвлёк подбежавший к ним мальчик. Это был Семён. Он тяжело дышал, запыхавшись от бега.

— Еле вас нашёл, — произнёс мальчонка, сняв шапку и вытерев пот со лба.

— Шапку надень, простынешь, — произнесла заботливо Анна Серафимовна.

— Вам записка от учителя, — произнёс маленький Сёма, протянув лист бумаги Ручкину, и надел шапку.

Журналист развернул лист и принялся читать: «Жду Петра Алексеевича в час ночи возле башни. Только его одного. Иначе Зинаида умрёт».

* * *

Вечером в доме старушки троица держала совет.

— Итак, что мы решили? — спросила Анна Серафимовна, расположившись в кресле.

— Надо идти, вариантов нет, — произнёс Ручкин, достав из пачки сигарету. — Тем более по моей вине погиб уже один человек, не хочу, чтобы погиб второй.

— Это опасно, Петя, мы не знаем, с кем имеем дело, — парировала старушка.

— Я пойду. И пусть он хоть чёрт, хоть дьявол, вытрясу из него душу, — вставил решительно Фрол.

— Нет, Фрол, с Самуилом Степановичем этот фокус не пройдёт, — сказал журналист, раскуривая сигарету. — По каким-то причинам он хочет видеть именно меня. И рано или поздно эта встреча состоится. Так пускай уж рано, ни к чему рисковать жизнью девушки.

— Спасибо, Пётр Алексеевич, — произнёс дворник. — Я думал, вы откажетесь, ведь вы же не обязаны.

— Путь воина — путь смерти, — ответил журналист.

Анна Серафимовна встала с кресла и куда-то удалилась.

— Буду неподалёку от вас, — продолжил Фрол. — Буду держаться чуть поодаль, чтобы вы были в пределах видимости. Уж поверьте, я сделаю так, что Энштен меня не заметит.

Старушка вернулась, держа в руках какой-то предмет, завёрнутый в тряпку. Она молча протянула его Ручкину. Журналист взял его в руки, развернул. Это был кинжал. На вид довольно-таки старый. Лезвие его блестело и отражало лицо Ручкина. Посередине лезвия было тёмное пятно, вкрапление какого-то другого металла. На деревянной рукоятке была выжжена надпись: «И в белый саван я войду».

— Старый кинжал, достался мне от одного человека, которого я когда-то любила, — пояснила Анна Серафимовна. — Возьми, Петя, вдруг пригодится.

— Ему бы лучше пистолет, — произнёс дворник.

— Ага, и пули серебряные, — добавил Ручкин, и все трое засмеялись.

День семнадцатый

Гегард

Ночь была тёмная. Пётр Алексеевич шёл уже знакомой дорогой к башне. В прошлый свой визит к этому месту он получил удар по голове, поэтому оптимизма сегодняшняя прогулка не добавляла. Где-то неподалёку шёл Фрол, но всё равно на душе было неспокойно. Он остановился, разглядывая снег под ногами. «Надо же, а когда вокруг снег, вроде село как село», — подумал про себя журналист. Он слегка разрыл носком ботинка снежный покров, так, чтобы показалась земля. Красная! Журналист вздохнул и продолжил путь. Уже виднелся силуэт башни. Подойдя поближе, он увидел в тусклом свете звёзд двух человек. Это были Энштен и Зина. Учитель держал продавщицу за руку.

— Подойди поближе, — проговорил Самуил Степанович, заметив Ручкина.

Журналист сделал несколько шагов и подошёл вплотную к людям. Сердце бешено колотилось.

— Отпусти её, — тихо проговорил Пётр Алексеевич, облизнув пересохшие от страха губы. За спиной послышалось тяжелое дыхание и хруст снега. Это бежал Фрол.

— Отпускаю, — сказал Энштен, оттолкнув от себя Зину и схватив журналиста за руку.

Ручкин почувствовал стальную хватку на своём запястье. В тот же миг голова его закружилась, в глазах потемнело, а ноги стали ватными и подкосились. В ушах появился гул, тело пронзила боль. Ручкин громко закричал.

Зинаида, пробежав несколько метров, упала в объятия Фрола, а он смотрел вперед, туда, где ещё секунду назад находились двое мужчин, а сейчас была пустота.

* * *

Пётр Алексеевич открыл глаза и увидел тёмное небо над собой. Спиной он ощущал холодный камень. Он привстал и огляделся вокруг. В темноте виднелся силуэт скалы, в котором были выдолблены кельи, каменные лестницы, часовни. Повернув голову вправо, он увидел Самуила Степановича, одетого в белый саван и идущего к нему. Ручкин ощущал, как он седеет с каждой секундой.

— Вставай, замерзнешь, — проговорил буднично Энштен.

— Где мы? — только и смог промолвить журналист. Он попытался встать, но ноги его не слушались.

— Это Гегард[2]. Полное название — Гегардаванк. Монастырь копья.

— Мы в Армении? — спросил Ручкин, услышав про название монастыря.

— Да, — ответил Энштен, протянув журналисту руку и помогая встать. — Котайкская область.

— Кто вы?

Самуил Степанович улыбнулся и, повернувшись спиной, медленно пошёл в сторону одной из кельи.

— Этот монастырь основан в четвёртом веке, — начал говорить Энштен, медленно двигаясь. Ручкин невольно пошёл за ним. Сначала он назывался Айриванк. Но был разрушен. В восьмом веке на его месте построили Гегард. Долгое время здесь хранилось копьё Лонгина, привезённое в Армению апостолом Фаддеем. Этим копьём сотник Лонгин пронзил тело Иисуса, распятого на кресте.

— А теперь слушай историю, — остановившись возле кельи и повернувшись к Ручкину, произнёс Самуил Степанович. — В конце девятого века возле этой кельи умирал маленький пятилетний мальчик. Умирал от инфекции. Как смешно сейчас это звучит, а тогда без антибиотиков это было в большинстве случаев фатально. Три дня и три ночи мальчик мучился, стонал от боли в костях, был в бреду от горячки, кашлял, задыхался. И всё это время вместе с ним находился монах. Он, как мог, пытался облегчить его страдания и неустанно молился. В свою последнюю ночь мальчик дико кричал от боли, мучился и катался по полу этой кельи. Монаху было очень жалко его, и он решил совершить величайший грех, дабы облегчить страдания ребёнка. Он решил убить его, чтобы избавить от мук. И так уж получилось, что единственным оружием, которое было в Гегарде, было это копьё Лонгина. Он вонзил его мальчику в грудь, в самое сердце.

Учитель замолчал.

Пётр Алексеевич стоял, слушал и смотрел, не веря своим глазам. Потом решился задать вопрос:

— Этим мальчиком были вы?

— Да. Я почувствовал сильную боль и облегчение. Потом увидел своё тело, лежащее в келье, и плачущего монаха со стороны.

Повисла пауза. После которой Энштен продолжил:

— Сначала я был бесплотным духом. Я летал по миру, на моих глазах люди рождались и умирали. На моих глазах происходили войны и величайшие открытия. Я смотрел, наблюдал и впитывал информацию, получал знания. Это интересное ощущение, когда тебе не хочется есть и пить, не хочется спать, ты не хочешь ничего, перед тобой вечность. Я побывал во всех странах мира, выучил почти все языки, я накопил огромные знания. Это легко, когда у тебя нет потребностей и впереди вечность.

— Значит, Самуил Степанович — это вымышленное имя? — спросил Пётр Алексеевич.

— Одно из. А потом я обрёл плоть. Это была середина девятнадцатого века. Необычное ощущение. Я обрёл тело и бессмертие. Первым же делом я хорошо поел и выпил. Я получал удовольствие от тех вещей, на которые обычные люди даже внимания не обращают. Я бегал, дрался, плавал, ходил в туалет, пробовал женщин. Это сложно описать. А после этого я осознал, что обладаю силой, огромной силой. Мне сложно всё описать, так как мы находимся на разных уровнях развития. Представь, что ты разговариваешь с муравьём. Ты знаешь о нём всё, а он о тебе ничего, и ты распоряжаешься его жизнью. И не можешь ему ничего объяснить.

— Так кто вы? Бог, призрак, дьявол? — спросил Ручкин.

— Не знаю. Я так и не смог за всё время найти ответ на этот вопрос. Считается, что у кого в руках копьё Лонгина, тот будет вершить судьбы мира. У меня не было его в руках, я был им убит.

— Красная земля — ваших рук дело? — спросил журналист. Кажется, он начинал кое-что понимать.

— Да.

— Зачем?

— Эксперимент. Имея огромную силу, хочется делать что-то великое.

— В чём же смысл этого эксперимента?

— Посмотреть, как будет жить общество без цивилизации. Я всё время пытаюсь найти модель, при которой всем будет хорошо. У меня благие намерения. Правда, пока всё безрезультатно.

— Революции в Красном Богатыре тоже вы?

— Нет, ты. Но идея моя. Чтобы подтолкнуть человека к чему-то, не больно-то много надо сил. Достаточно лишь чуть-чуть вмешиваться.

— Та-ак, — произнёс Ручкин раздражённо. — А, к примеру, революция 1917 года?

— Моя идея.

— Вторая мировая, катастрофа в Чернобыле, — начал было перечислять Пётр Алексеевич.

— Стоп-стоп, остановись, — произнёс Самуил Степанович. — Мои все идеи. Список длинный.

— Но зачем? — спросил журналист, сам не замечая того, что перешёл на крик.

— Тебе не понять, ты же муравей, помнишь?

— Так попробуйте объяснить.

— Я хочу сделать жизнь людей лучше, тебе не понять всех планов и моментов. Ты же не можешь объяснить собаке, зачем надеваешь на неё поводок. Для её же блага, но она этого никогда не поймёт. Так и тут. Не всё, конечно, получается.

— А по-моему, вам просто скучно. Вы со своим бессмертием и могуществом сошли с ума. Вы распоряжаетесь жизнями и судьбами людей, словно играя в компьютерную игру.

Незаметно поднялся ветер, стало значительно холоднее.

— Ты ошибаешься, человек. Тебе не понять всех мотивов. Антибиотики, полёт в космос, интернет — это лишь коротких список моих удачных проектов. Да, я не скрываю, были и неудачные.

Ветер поднялся такой, что приходилось уже кричать и Энштену.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, — закричал журналист. — Вы не заслуживаете того, чтобы жить на этой земле и в этом мире.

— Возможно, но не тебе меня судить.

— Ещё один вопрос: мой визит на красную землю — ваших рук дело?

— Нет. Случайность. Во всяком случае, точно не моих.

— Почему вы в саване? Это же одеяние для покойников?

— Я чувствую, что сегодня умру, умру окончательно. Неужели ты? Интересно, как ты меня убьёшь? Но я хочу жить, поэтому я постараюсь убить тебя.

Ветер был такой силы, что чуть не сбивал с ног двоих мужчин. В ушах Ручкина стоял сильный свист, приносящий боль. Саван! — вдруг вспомнилось журналисту. «И в белый саван я войду».

Самуил Степанович протянул руки к горлу Ручкина и сжал с такой силой, что у журналиста потемнело в глазах от боли и резкой нехватки кислорода. Пётр Алексеевич покидающими его силами достал кинжал и вонзил его в грудь Энштена. Ветер стих, хватка ослабла, наступила могильная тишина. По белой ткани потекла кровь. Энштен покачнулся и упал на пол кельи. Силы его покидали. Улыбнувшись, он проговорил: «Где возродился, там и умираю. Вот же ирония. Кинжал с частью копья Лонгина. Ирония судьбы». Договорил и исчез. Пётр Алексеевич стоял один, в Гегарде, потрясённый. После чего потерял сознание.

День восемнадцатый

Анна Серафимовна

Я умер, закопан в могиле, лежу в деревянном гробу,

И кровь в моих венах остыла, и двигаться я не могу.

Мне душно, мне больно, мне страшно лежать средь других мертвецов.

Они-то давно уж привыкли, а я-то совсем не готов.

Я помню, меня хоронили, так чинно все плакали вслед,

Назавтра же все позабыли, а жил я на свете иль нет?

И крест над могилой погнулся, и ворон над нею кружит,

Как будто мне хочет сказать он, а может быть, я ещё жив.

Пётр Алексеевич открыл глаза. Непонятно почему стихи юности, которые он в большом количестве писал в детстве и которые все почему-то отдавали чернухой, сейчас вдруг всплыли в памяти. Он лежал на кровати, на мокрой от пота подушке. Над ним нависло взволнованное лицо Фрола.

— Я уж думал, вы не очнётесь, — произнёс он.

— Что случилось? — сглотнув слюну, спросил Ручкин.

— Это я у вас сам хотел спросить? Вы же тогда вместе с учителем исчезли, просто растворились на моих глазах! Мы вас нашли только сегодня, лежащим без сознания, на кладбище. Так что произошло и где Самуил Степанович?

— Нет его больше.

— Как нет?

— Вот так, совсем. Мне нужно поговорить с Анной Серафимовной. Позови её.

— Не могу, — проговорил Фрол и отвернулся. Ручкин краем глаза заметил, как по его щеке потекли слёзы.

— Почему?

— Она умерла.

Пётр Алексеевич почувствовал, как в горле образовался ком.

— Как это произошло?

— Сердце. Иван Филиппович сказал именно так. Она же старенькая была.

— Когда это произошло?

— Сегодня утром, за несколько часов до того, как вас нашли.

Дворник вытер рукавом набежавшие слёзы и произнёс: она вам записку оставила, как будто что-то чуяла. Нате, возьмите, я не читал.

Он протянул листок, сложенный вдвое. Ручкин взял его в руки, приподнялся на кровати и принялся читать:

«Уважаемый Пётр Алексеевич, мы с вами сделали большое дело. Увы, мне придётся вас покинуть, моя миссия здесь завершена. Берегите кинжал, он вам ещё пригодится. Анна Серафимовна».

— А были ли при мне какие-то вещи? — спросил журналист, закончив читать.

— Не было, во всяком случае не видел.

— Ты был один, когда меня нашёл?

— Нет, со мной был отец Михаил. Кладбище же рядом с церковью. А что?

— Да ничего, завтра пойду исповедаюсь.

— А сегодня?

— А сегодня принеси мне водки. Много. Помянем Анну Серафимовну, такой человек ушёл.

День девятнадцатый

Прощание

Отец Михаил стоял возле иконы и смотрел на горящую свечу. В церкви была тишина, и лишь лёгкое потрескивание маленького пламени разносилось по сводам. Кипящей слезой стекал воск.

— Я могу долго смотреть на пламя, — произнёс батюшка подошедшему к нему Ручкину. — Есть в этом что-то таинственное и манящее. Я люблю подолгу смотреть на горящую свечу и думать, размышлять. В такие моменты мысли становятся особенно чисты.

— Я попрощаться пришёл, — произнёс Пётр Алексеевич, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что же, прощай. Иди с богом. Только вот это возьми.

Он протянул в руки журналисту свёрток. Развернув его, Ручкин увидел в нём кинжал. Он завернул его обратно и быстро спрятал за пазуху. На всякий случай оглянулся вокруг, хотя точно знал, что в церкви больше никого нет.

— Откуда он у вас?

— Анна Серафимовна накануне заходила, перед смертью. Долго молилась. Сказала, когда вас найдут, чтобы я забрал то, что будет лежать рядом, а затем передал вам. Знаете, когда вы появились здесь, вопросов в моей жизни стало больше, чем ответов.

— А вы хотите знать ответы?

— Нет.

Ручкин молча повернулся и вышел из церкви. Он направился к дому священнослужителя.

Семёнов встретил его молча. Рядом с ним находились испуганные жена и дочь.

— Любань, Настюш, идите на кухню, мы здесь с Петром Алексеевичем поговорим, — произнёс бывший мэр. Выглядел он гораздо лучше, чем в прошлый их визит. Отёк с лица спал, и он уже уверенно мог открывать оба глаза.

— Зачем пожаловали, товарищ журналист?

— Попрощаться зашёл. Завтра я покидаю вас.

— Прощайте. Натворили вы дел, конечно. Спасибо, что хоть в живых оставили. Идите, Пётр Алексеевич, и помните: ненавидеть я буду вас всю жизнь.

Последние слова он практически прокричал, так что на его голос прибежали взволнованные женщины.

— И попомните мои слова, — кричал он вдогонку уходящему журналисту, — мы с вами ещё встретимся.

* * *

Ручкин медленно шёл по дороге, стараясь запечатлеть в памяти каждый дом, каждое дерево, каждый столб. Вряд ли он когда-нибудь сюда ещё вернётся. Нет, это место не стало ему родным и близким, но за судьбы некоторых людей он чувствовал ответственность. Интересно, что будет с ними после его отъезда? Что будет с Семёновым, с Копытиным, да и вообще с Красным Богатырем? Шёл он по дороге с тяжёлым сердцем. Слишком много произошло за эти дни событий, которые перевернули его мировоззрение. Его мир теперь не будет прежним. И от всех этих знаний становилось только тяжелее. Да и как дальше жить, зная, что есть силы, могущественнее президентов стран и атомных бомб? Живи так, чтобы не было стыдно перед собой — тут же пришёл в уме ответ. А стыдно не было, было горько и грустно. Осталось посетить ещё одно место. Попрощаться с Иваном Филипповичем, а больше, пожалуй, и не с кем. Во всяком случае больше ни с кем не хотелось.

Табличка: «Краснобогатырская поликлиника». Журналист снова прочитал это название. Тихо вошёл внутрь. В третий раз он заходил сюда, и в этот раз Анны Серафимовны здесь не было. И больше не будет. Никогда. Постучался в дверь.

— Войдите, — раздался голос Коновалова.

Пётр Алексеевич вошёл в кабинет. Иван Филиппович сидел за столом, перед ним стояла бутылка водки и рюмка.

— Вот поминаю, — как бы оправдываясь, произнёс доктор. — Будете?

Ручкин кивнул и присел за стол.

— Уезжаете завтра? — спросил врач, достав вторую рюмку и налив в неё водки.

— Да.

Они молча выпили.

— Как Хохлов?

— Нормально, жить будет. Пуля прошла навылет, — ответил доктор и налил вновь.

Снова выпили молча.

После чего журналист встал и ушёл. По щекам текли слёзы, он сам не знал почему. Было жалко весь мир и всех этих людей. Даже Энштена. А ещё было жалко себя. Жалко, потому что всё, что с ним приключилось, он бы не хотел пережить, да и не пожелал бы никому. А как хорошо всё начиналось. «Многие знания умножают скорби», — вдруг вспомнилось ему. Всё, надо взять себя в руки. Надо идти к Фролу, провести остаток дня с ним. Помыться, почиститься и хорошенько выспаться. Завтра будет тяжёлый день и долгий путь домой.

День двадцатый

До свидания

Пётр Алексеевич стоял и смотрел на ворота. С минуту на минуту они должны были открыться. Он посмотрел на небо, вдохнул морозный воздух, разгрёб ногой снег, чтобы ещё раз увидеть и запечатлеть в памяти красную землю. Неподалёку от него стоял Фрол в обнимку с Зиной. Под одеждой, под самой рубахой, прижатый к телу лежал кинжал. Ручкин чувствовал его тепло, тепло его металла. Да-да, именно тепло, а не холод. «Как странно», — подумал журналист. Фрол подошёл к нему, постоял несколько секунд, а затем крепко обнял.

— Прощайте, Пётр Алексеевич, — произнёс дворник и шмыгнул носом.

— Нет, не прощай, а до свидания, — ответил Ручкин. — Я чувствую, что мы ещё увидимся.

Махнул рукой Зине, повернулся и зашагал навстречу открывающимся воротам.

Часть вторая

Покой вечный подари им, Господи

Глава первая

Встреча

Геннадий Викторович Монахов, толстенький, круглолицый мужчина средних лет, сидел в пивном ресторанчике и пил пиво. Пиво он любил, особенно хорошее. У него была своя пивная философия, понятная только ему одному. Другие напитки он не признавал. Он молча потягивал холодный пенный напиток, изредка рассматривая остальных посетителей. Вот, например, справа расположилась компания веселящихся молодых девушек, которые о чём-то громко беседовали. Одна из них посмотрела в сторону Монахова и слегка улыбнулась. Геннадий Викторович едва улыбнулся в ответ и попытался незаметно втянуть живот. Получилось плохо. Он вздохнул и продолжил вкушать ячменный напиток.

Город вовсю готовился к наступающему Новому году. До главного события оставалась неделя. Геннадий Викторович был в прекрасном настроении, перед праздниками ему светила хорошая премия, а сейчас он ждал друга детства, которого не видел пять лет.

— Генка, здорово! — раздался голос справа.

Монахов повернул голову, и лицо его расплылось в широкой улыбке. Перед ним стоял его друг, Токарев Максим Яковлевич.

— Макс, привет! — радостно ответил Монахов. — Хорошо выглядишь! Садись давай.

Максим Яковлевич деловито сел за стол и принялся листать меню, тут же принесённое официантом. Выглядел он хорошо, гораздо лучше и моложе, чем Геннадий Петрович, хотя возраста они были одного. Одет Токарев был в красивый белый пиджак, модные джинсы, из-под рукава рубахи торчал дорогой браслет с часами. Сам он был подтянут и свеж лицом.

— Ну что, рассказывай, как твои дела? — начал беседу Монахов.

— Хорошо. Бизнес процветает, жена довольна, денег много, квартиру недавно в центре купил. Сам спортом занимаюсь, два раза в неделю в спортзал хожу. А ты как? Всё по-прежнему в университете работаешь? Историю преподаёшь?

— Ну да, ну да. Куда же я от него. Недавно вот работу написал. Её многие оценили. Премию даже обещали.

— Какая тема? — спросил бизнесмен, попутно сделав заказ официанту.

— Про копьё судьбы.

— Ты же вроде историк? Что это ты в мифологию ударился?

— Истории тут пруд пруди, — слегка обиделся Геннадий Викторович.

— Ну ладно, не обижайся, — подбодрил его друг. Давай в двух словах расскажи, что за копьё такое.

— Копьё Лонгина, или копьё судьбы, орудие, которое по преданию римский воин вонзил в сердце распятому Христу.

— Вот как? Интересно. Продолжай.

— Существует четыре копья: Армянское, Ватиканское, Венское и Краковское. Так вот, проштудировав множество литературы, я согласился с мнением многих исследователей, что настоящее и подлинное из них только одно — Армянское.

— И где же оно хранится?

— В сокровищнице Эчмиадзинского монастыря. До этого долгое время хранилось в Гегарде.

— Вот как. И в чём же суть твоей работы?

— Сведений тут очень мало, но, исследовав горы литературы и даже побывав в Армении, я пришёл к выводу, что копьё не совсем целое.

— В каком смысле?

— Не хватает одного маленького кусочка.

— Вот тебе дело до какой-то старой железяки.

— Эээ, не скажи, — произнёс историк, окуная сырные наггетсы в соус. — По преданию, кто обладает копьём Лонгина, может вершить судьбы мира. А тут кусочка не хватает, это тебе не хухры-мухры.

— Понятно, — произнёс бизнесмен, — разом утратив интерес к этой теме. — Сам-то как, не женился ещё?

— Нет, мне первого раза хватило, — ответил Геннадий Викторович, отхлёбывая из второй кружки.

— Гена, Гена, может, хватит сказками жить? Я тебе давно говорил, бросай ты свою работу и витание в облаках и пошли ко мне в фирму. Ты же умный мужик, оденешься нормально, денег заработаешь. Я как друг очень хочу тебе помочь.

— Не получится из меня бизнесмена, Макс, — вздохнул Геннадий. — Не моё это. Мне нравится витать в облаках. Да и не хочу я никуда отсюда уезжать.

— Ну как знаешь, но ты, если что, только скажи.

— Непременно. Может, чего покрепче закажем? Я, конечно, крепкие напитки не очень, ты знаешь, но просто настроение такое, напиться хочется, а с моим животом пивом напиваться — долгое занятие.

— А что за настроение такое?

— Друга встретил, давно не видел. Ты, кстати, надолго в Туле?

— Два дня. Надо по бизнесу переговоры провести, а потом снова в Москву.

— А остановился где? Можешь у меня пожить, я буду только рад.

— В гостинице. Без обид, Ген, ты знаешь, я комфорт люблю.

Они заказали бутылку коньяка, а потом ещё одну. Долго разговаривали, смеялись, вспоминая школу, институт. Заведение готовилось к закрытию, и Максим, расплатившись, принялся вызывать такси.

— А ты как, Ген, на такси? Поехали со мной, — предложил Токарев.

— Нет, спасибо. Я, наверное, своими ногами. Многовато что-то сегодня выпил, голова шумит, пройдусь, воздухом подышу, глядишь, немного протрезвею.

— Ну, как знаешь.

Погода стояла на улице пренеприятнейшая. Несмотря на небольшой мороз в минус семь градусов, мела жуткая метель. Белые холодные снежинки, вперемежку с маленькими льдинками, потоками ветра больно били в лицо. Дорогу заметало. Машины буксовали. Попрощавшись с другом, Геннадий застегнул воротник куртки, надвинул шапку пониже на уши, докурил сигарету и пошёл по направлению к дому. Пройти ему надо было прилично, вниз по проспекту, затем направо по Советской мимо площади, а затем ещё столько же до Красного Перекопа[3]. Но Монахов не унывал, настроение у него было замечательное, голова на морозе немножко прояснилась, и он потихоньку двинулся в путь, загребая ботинками снег. Геннадий Викторович решил, что будет идти до того момента, пока не надоест, а затем просто вызовет такси.

Снег валил всё сильнее. Идти по тротуару становилось всё сложнее. Да и машинам на дороге было не легче. Зима, как всегда, пришла неожиданно для всех коммунальных служб.

В третьем часу ночи народу встречалось немного, да и то всё такие же засидевшиеся в каком-нибудь заведении допоздна гуляки. Дойдя до конца проспекта, Монахов осознал, что уши у него отмерзли и лицо щиплет от постоянно летящих в него ледяных песчинок.

Геннадий достал телефон из кармана с целью вызвать такси и, к огорчению, обнаружил, что тот разрядился на морозе. Он закурил сигарету, подождал, когда загорится светофор для пешеходов, и двинулся дальше. Расчёт его был прост: пройти ещё немного, а потом просто поймать попутку.

Слева показалась площадь, празднично украшенная. Монахов шёл, любуясь красиво наряженной высокой елью, красиво залитым катком, праздничными декорациями. Кое-как свыкшись с непогодой, мужчина твёрдо решил дойти до дома. Так, потихоньку, шаг за шагом, он вышел на Оборонную улицу. Пройти ещё оставалось прилично. Людей на улице уже практически не встречалось. Мимо проехало чудо отечественного автомобилестроения, притормозило возле Геннадия Викторовича, и из опустившегося водительского стекла раздался голос:

— Такси до дома надо?

— Не надо, — буркнул в себя историк и продолжил загребать ногами снег в сторону дома. Шажок, ещё шажок, Геннадий подбадривал себя, как мог, борясь с непогодой, нечищеным снегом и опьянением. Наконец, показалась его улица. До дома оставалось несколько сотен метров. Улица выглядела безлюдной, ни машин, ни людей, лишь кое-где горящий в окнах свет. Свернув около трамвайного депо, мужчина продолжил свой путь в подъём, параллельно трамвайным путям. Дойдя до частного сектора, Монахов решил немного передохнуть. Ноги гудели, сердце бешено стучало от непривычной физической нагрузки, шапка на голове насквозь промокла. Остановившись и шумно выдохнув, он принялся искать в кармане сигареты. Неожиданно из темного угла вышла фигура. Это был высокий мужчина, одетый в чёрную кожаную куртку. Снег хлопьями ложился на неё, таял и стекал.

— Монахов Геннадий Викторович? — спросил мужчина.

— Да, — испуганно ответил Геннадий, бросив попытку найти сигареты. — Послушайте, если вы решили меня ограбить, то сегодня у вас неудачный день, а точнее, ночь. Денег у меня в кармане — кот наплакал.

— Нет-нет, — принялся оправдываться неизвестный. — Мне просто очень нужно с вами поговорить.

— Не кажется ли вам, друг мой, что вы выбрали не самое удачное время? — немного расслабившись, спросил историк.

— Не самое удачное, согласен. Но дело не терпит отлагательств.

— Чудной какой. Предупреждаю, что если вы родитель одного из моих студентов, то зачёт у меня можно сдать только своим умом. И никакие ваши угрозы тут не помогут.

— Меня интересует копьё Лонгина.

— Вот как? Кто вы?

— Не самое удачное место для этого разговора. Может, к себе домой пригласите, там и поговорим?

— А, я понял, — хлопнув себя по голове, воскликнул Монахов. — Вы маньяк-насильник. Возможно, ещё и грабитель.

— Нет. Мужчины меня в сексуальном плане не привлекают.

— Может, тогда скажете своё имя?

— Ручкин Пётр Алексеевич. Журналист.

— Да? — удивился Геннадий и принялся вглядываться в лицо журналиста. — Точно, я вас знаю. По телевизору видел.

— Ну раз мы всё выяснили, может, пригласите к себе домой? Холодно всё-таки, да и разговор будет очень серьёзный.

— Ну что ж, в связи с открывшимися новыми обстоятельствами, милости прошу.

Они молча, борясь со снежными заносами, добрались до дома историка. Двор спал. Спал город. Спали коммунальные службы.

Монахов достал из кармана ключи, приложил к домофону, открыл подъездную дверь и вошёл внутрь. Следом вошёл и Ручкин. Поднявшись на третий этаж, Геннадий Викторович ловко открыл дверь, вошёл в квартиру и пригласил следом журналиста.

— На кухню? — предложил Геннадий, снимая ботинки.

— Как вам будет удобно, — ответил Пётр Алексеевич, снимая верхнюю одежду.

— Может, тогда коньячку? Я, признаться, его употребляю редко, но для дорогих гостей всегда держу. Коньяк хороший, из Еревана привёз. Тем более не каждый день ко мне такие люди заходят, хоть и обстоятельства нашей встречи, мягко сказать, странны.

— Дальше будет ещё интересней. А от коньячка не откажусь.

— Тогда проходите на кухню, а я сейчас принесу.

Пётр Алексеевич прошёл на кухню и уселся за стол. Обстановка на кухне оставляла желать лучшего. Старая газовая плита, старая раковина, старый холодильник. Стены были выкрашены непонятного цвета краской и местами замазаны цементом. Зато окно было пластиковое и стол новый.

Монахов вернулся с бутылкой конька в руках, достал из старого серванта рюмки и поставил всё на стол.

— Ну, рассказывайте, — произнёс Геннадий, разливая по рюмкам.

— Что вы знаете про красную землю? — спросил журналист.

— Да не особо много, — удивился вопросу историк. Там в каком-то поселке что-то с землёй случилось. Красная вроде как стала. То ли радиация какая, то ли что. Стеной их обнесли, опыты какие-то проводят. Информации мало об этом. Как-то лет пять назад по телевизору часто крутили. Я думаю, фейк это.

— Тогда в то, о чём я вам сейчас расскажу, вам будет трудно поверить. Но всё-таки постарайтесь это сделать. Рассказ будет долгим.

И Ручкин принялся рассказывать обо всех событиях, случившихся с ним на красной земле. Геннадий Петрович слушал внимательно, периодически удивлялся, время от времени что-то переспрашивал, кое-где, судя по глазам, не верил. К пяти утра бутылка опустела, а Ручкин и Монахов называли уже друг друга на «ты».

— Слушай, Петь, то, что ты рассказал, конечно, очень интересно. Но поверить в это сложно.

— Но ты же сам писал про копьё и про часть элемента.

— Да, но одно дело писать и размышлять, другое дело поверить во всё это. Ты бы сам поверил?

— Я? Нет. Но у меня есть ещё один аргумент.

— Какой?

— Кинжал.

С этими словами Ручкин достал из-за пазухи сверкающий сталью, с вкраплением в лезвие чёрного металла, кинжал.

— Можно посмотреть? — удивлённо спросил историк.

— На, возьми.

Монахов протянул руку, взял в руки клинок и тут же взвыл от боли, кинжал упал со стуком на пол, а Геннадий Викторович принялся дуть на ладонь. На его кисти и пальцах остался ожог.

— Открой кран и под воду сунь, — произнёс журналист, подняв с пола кинжал и спокойно спрятав его обратно.

— Что это, чёрт возьми, было? — выругался историк, пытаясь подставить руку под струю воды. Этому действию мешала гора посуды, которой была забита раковина.

— Он воспринимает только меня. Только я могу его держать безнаказанно. Раньше ещё и Анна Серафимовна могла, а теперь, выходит, только я.

— Значит, это всё правда? — спросил Геннадий, кое-как расположив руку между тарелок. — И что же ты хочешь тогда от меня?

— Я не знаю, что мне с этим всем делать. Я чувствую, он меняет меня.

— В каком смысле?

— Ты думаешь, как я тебя нашёл?

— Как?

— Во мне начинает расти какая-то сила. Мне это не очень нравится. И я не знаю, как дальше быть.

— Вот дела, — произнёс Монахов, бинтуя руку полотенцем. — Тут так сразу и не скажешь. У меня были кое-какие записи по этому поводу. Надо покопаться, возможно, что и прояснится. Но не сейчас. Сейчас голова просто лопнет от обилия событий и информации. Давай-ка спать. Можешь лечь в соседней комнате, а завтра на трезвую голову и подумаем.

— Спать так спать. Сам, признаться, с ног валюсь.

Глава вторая

Предательство

Геннадий Викторович проснулся от непонятного стука. Стук был очень сильный и продолжался безостановочно.

«Задолбали эти соседи со своим ремонтом», — пробурчал Монахов и накрыл голову подушкой.

Стук не прекращался. Вдруг до Геннадия дошло, что стучат в дверь. Он, кряхтя, нашёл мобильник на полу и взглянул на время.

«И кто это в субботу в одиннадцать утра долбит», — запричитал историк, встав с кровати и подойдя к входной двери.

Из соседней комнаты показалось заспанное лицо Ручкина.

— Привет, Петь, — кинул он журналисту и повернул ключ в замке.

— Не открывай, — крикнул Пётр Алексеевич, но было поздно.

Дверь с силой распахнулась, и в лоб Гены упёрлось чёрное дуло пистолета. Он машинально попятился назад, человек в чёрной маске и куртке вошёл в коридор. Следом появился ещё один в такой же маске, который, в свою очередь, навёл пистолет на журналиста.

— Руки подняли! — произнёс грубый голос.

Монахов и Ручкин подчинились.

— На кухню! — вновь скомандовал человек в маске.

Геннадию и Петру Алексеевичу ничего не оставалось, как подчиниться.

— Ручкин кто?

— Я, — ответил журналист.

— Где кинжал?

— Какой кинжал?

Бандит передёрнул затвор и произнёс:

— Повторяю последний раз, где кинжал?

И тут Пётр Алексеевич понял, что с этими ребятами шутить не стоит.

— А вы, собственно, кто такие? — попытался спросить историк, ещё, видимо, не до конца понимая, что происходит.

— Рот закрой, толстый, — грубо ответил неизвестный. — Я повторяю, где кинжал?

— У меня, — ответил журналист.

— Сюда давай.

Ручкин медленно достал кинжал и протянул его на вытянутой руке человеку в маске. Тот протянул руку навстречу, схватил его и тут же закричал от боли, выронив клинок. Воспользовавшись моментом, Пётр Алексеевич схватил вчерашнюю пустую бутылку со стола и нанёс удар по голове бандиту. Тот молча рухнул на пол. Второй бандит явно не ожидал такого развития событий и на мгновение растерялся. Этим и воспользовался Монахов. Он толкнул бандита в сторону мойки, тот рухнул на гору немытой посуды, выронив пистолет. Историк ловко схватил табурет и приложил его об голову неизвестного. Тот упал рядом с первым.

— Это кто? — спросил возбуждённый и запыхавшийся Геннадий.

— Ты у меня спрашиваешь? — ответил Ручкин.

— Но ты же сказал, не открывай. Я подумал, может, ты их знаешь.

— Первый раз вижу. Просто почувствовал опасность.

— Что делать-то будем?

— Валить надо, — произнёс Пётр Алексеевич, поднимая с пола кинжал и пряча его.

— Как валить? Надо полицию вызвать, — закричал Гена, размахивая руками.

— Поверь мне, того, кто их прислал, полиция не остановит. Так что ты как хочешь, а я ухожу. Если ты со мной, у тебя есть две минуты на сборы.

— Твою мать, — выругался историк и принялся быстро одеваться, попутно забрав из тумбочки паспорт и деньги.

Мужчины быстро спустись по лестнице и вышли во двор.

— Куда пойдём? — спросил Гена.

— Не знаю, надо где-то посидеть, подумать. Я так быстро на ходу соображать не могу. Главное, чтобы подальше от твоего дома.

— Давай до Первомайской дойдём, там хорошая кафешка. А то у меня от волнения что-то аппетит разыгрался.

— Пошли.

Спустя пятнадцать минут мужчины сидели за столом кафе и с удовольствием ели пиццу, изредка поглядывая в окно, из которого открывался вид на проспект.

— Интересно, как они там? — спросил Монахов у Ручкина, поглощая свой кусок.

— Ты про кого?

— Про сегодняшних визитёров.

— Живы, что им будет-то, башка-то пустая.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. И чувствую, как сила с каждым днём растет во мне. Я привыкаю к кинжалу, и он привыкает ко мне.

— Он к тебе? С чего ты взял?

— Надпись на рукоятке. Помнишь, я говорил тебе про надпись: «И в белый саван я войду»?

— И что?

— Она исчезла.

— Как, совсем?

— Да. Абсолютно чистая рукоятка.

— И что ты думаешь со всем этим делать? — задал вопрос Геннадий, беря ещё один кусок пиццы с подноса.

— Я хочу от него избавиться. Не нужна мне ни сила, ни могущество, ни эти приключения. Вот только надо избавиться от него так, чтобы он не попал в плохие руки. А я хочу жить своей обычной жизнью со своей семьёй.

— Ясно, — произнёс историк, продолжая уплетать пиццу. — А всё же почему ты именно ко мне за помощью обратился?

— Во-первых, мне понравилась твоя статья, опубликованная в интернете. А во-вторых, я предчувствовал, что начнутся приключения, и хотел, чтобы они происходили в другом городе, подальше от моей семьи.

— А меня ты спросил, хочу ли я эти приключения? — крикнул Геннадий Викторович и бросил кусок недоеденной пиццы в тарелку. — Может быть, я тоже хочу жить спокойной жизнью, чтобы ко мне не врывались люди в масках и с пистолетом в руках.

Монахов кричал так громко, что немногочисленные в это время посетители кафе обернулись. Он, увидев это, резко замолчал и отвернулся, принявшись смотреть в окно.

— Извини, — тихо проговорил Пётр Алексеевич. — Давай я сейчас встану и уйду. За тобой они охотиться не будут. Им другое нужно.

— Сиди уже.

— Нет, я пойду. Извини ещё раз.

— Да сядь ты уже. Вместе будем выпутываться.

— Чего вдруг?

— Это всё потому, что я мягкий и безотказный. Во всяком случае, так говорила моя бывшая.

Они помолчали немного. Тишину нарушил подошедший официант.

— Ещё что-нибудь будете заказывать? — спросил он.

— Ещё одну пиццу. Ассорти, — не раздумывая, ответил Геннадий.

— Не лопнешь? — осведомился журналист.

— Не должен. Как думаешь, кто эти люди?

— Не знаю. Интересней тот, кто их прислал. Думаю, нам сейчас нужно на время где-нибудь затаиться.

— Знаю, — закричал вдруг Геннадий. Знаю одного человечка, который нам наверняка сможет помочь.

— Кто это?

— Макс. Друг детства. Очень солидный бизнесмен и очень умный человек.

— И чем же он нам поможет?

— Не знаю. Но верю, что он обязательно что-нибудь придумает. Во всяком случае, я знаю точно, что он очень обидится, если узнает, что я был в беде и не попросил его о помощи.

— Ну, раз так, то действуй.

— Я ему сейчас позвоню и всё объясню.

— Только давай объяснишь не всё, — остановил его Ручкин. — Про кинжал и красную землю не стоит.

— Ну что же я без понимания, что ли. Сглажу углы, не переживай.

Монахов достал телефон и принялся набирать номер друга, а Ручкин встал из-за стола и направился в туалет. Вернувшись, он застал довольного сидящего историка, ковыряющего зубочисткой в зубах и разглядывающего девушку за соседним столиком.

— Всё в порядке, — сказал он журналисту. — Макс всё понял с полуслова. Обещал быть здесь через полчаса.

— Подождём.

Через полчаса, ровно минута в минуту, в кафе вошёл Токарев. Сегодня он был одет в длинное тёмное кожаное пальто и чёрную шляпу. Он оглядел помещение и, заметив Монахова, быстрыми большими шагами направился к нему.

— Ты что натворил? — вместо приветствия бросил он Геннадию Викторовичу, подойдя к столику.

Затем, заметив Ручкина, резко осёкся.

— Вы? — спросил Максим Яковлевич, глядя на журналиста.

— Я.

— А я вас знаю, Пётр Алексеевич, по телевизору видел, — заискивающе заговорил бизнесмен.

И тут же злобно спросил:

— Это вы его втянули в свои делишки?

— Макс перестань, — попытался успокоить друга Монахов. — Нам просто нужно какое-то время, где-то пересидеть. Поможешь? Не задавая лишних вопросов?

— Ладно, — стушевался бизнесмен. — У меня дача есть под Киреевском. Давно купил, так, на всякий случай, чтоб была. Там есть всё необходимое, чтобы перекантоваться пару дней.

— То, что надо, — произнёс Гена.

— Ну тогда поехали, отвезу.

Они вышли к припаркованному автомобилю Токарева. Это был большой чёрный внедорожник. Ручкин сел на заднее сиденье, а Монахов расположился спереди. Максим вставил ключ в замок зажигания, завёл двигатель и резво выехал на дорогу.

— Хорош «крузак», — произнёс Геннадий, разглядывая салон автомобиля.

— А то, — ответил Максим. — Я, кстати, дома у тебя был.

— Когда?

— После того, как ты мне позвонил. Я решил проверить, что там у тебя дома творится.

— Ты с ума сошёл? Я же сказал, что они были вооружены.

— Ну, знаешь ли, я тоже не лыком шит.

— Ну и что там?

— Да ничего. Небольшой погром. Дверь входная была открыта. А так ничего. Всё тихо. Что это за люди были-то?

— Не знаю.

— Просто шли мимо и решили зайти к тебе поугрожать пистолетами? Может, прояснишь ситуацию?

— Макс, давай без лишних вопросов.

— Всё, молчу.

Машина выехала за город. В салоне было тепло, тихо играла магнитола. Убаюканные мягким ходом автомобиля и уставшие от пережитых событий Монахов с Ручкиным задремали. Через несколько километров автомобиль свернул с трассы на просёлочную дорогу. Дорога была сильно занесена снегом, лишь виднелись две колеи от колес недавно проехавшего автомобиля. Внедорожник натужно грёб снежную кашу всеми четырьмя колесами. Спустя пару минут автомобиль выехал к лесу и Максим заглушил мотор.

— Куда это мы приехали? — спросил сонный Геннадий, приоткрыв один глаз.

— Выходи из машины, — взволнованно произнёс Токарев.

— Зачем?

— Застряли, подтолкнуть надо.

Монахов громко зевнул, застегнул куртку, надел шапку и принялся будить Ручкина. Тот нехотя вылез из тёплого салона на мороз и сразу же утонул по середину голени в снегу.

— Куда толкать-то, вперёд или назад? — спросил историк, прикуривая сигарету.

— Пока никуда, — ответил бизнесмен, достав из-под плаща пистолет и направив его на мужчин.

— Макс, ты чего? — испуганно спросил Геннадий, тут же выронив сигарету.

— Ничего, Гена, стой ровно. Мне нужен кинжал. Он же у вас? Отдайте его мне.

— Макс, ты что творишь?

— Гена, рот закрой.

— А если нет, что, будешь стрелять в меня?

— Надо будет, выстрелю.

— Макс, мы же друзья? Я тебя с детства знаю.

— Да пошёл ты в жопу, друг. Ты ничего не понимаешь в этой жизни, ты сам ноль. Ты пьёшь дешёвое пиво, работаешь в своём позорном университете за нищенскую зарплату, даже жена от тебя, неудачника, ушла. И правильно сделала. Что у тебя есть, Гена, кроме пивного пуза и квартиры, которая десять лет без ремонта? А я другой, Гена. Я хочу жить хорошо и живу, я наслаждаюсь этой жизнью.

— Может в чём-то ты и прав, Макс, но я не считаю себя неудачником. Возможности у меня не те, конечно, что у тебя, но я по-своему счастлив. Мне нравится моя работа, мне нравится моя квартира, мне нравится мой образ жизни, и моей, как ты выразился нищенской зарплаты, мне хватает. И я ничего не хочу в своей жизни менять. Зато, в отличие от тебя, я не наставляю на людей пистолет. Особенно на друзей. Уже на бывших друзей. На чём они тебя поймали Макс? Зачем ты это делаешь?

— У меня проблемы с бизнесом, — ответил немного стушевавшийся Токарев. — Один человек обещал мне помочь, если я принесу ему кинжал. А я не смогу вернуться снова в нищету, Гена, я не могу жить как ты в своей конуре. Друзья, говоришь? Друзья остались там, в детстве. Ну и в книгах. Мы с тобой по разные стороны. Но хватит лирики. Кинжал, товарищи.

— У меня нет, — ответил Монахов.

— У меня тоже, — произнёс молчавший до этого Ручкин.

— Господа, — передёрнув затвор, произнёс Токарев, — отдайте его и идите с миром. Мне вы не нужны. Да и убивать я вас не собираюсь, я же не убийца. А вот покалечить могу. Так что давайте не будем усложнять друг другу жизнь.

— Тебе же сказали, нет у нас кинжала, — с вызовом произнёс журналист. — Хочешь, обыщи.

— Надо будет, обыщу. Раздевайтесь!

— Что?

— Раздевайтесь! Оба! До трусов.

— Холодно же? — ответил на просьбу Пётр Алексеевич.

— Ещё одно слово и я тебе колено прострелю.

Ручкин и Монахов начали медленно снимать с себя одежду под присмотром бизнесмена. Через минуту оба стояли в одних трусах и дрожали от холода. Рядом на снегу лежала гора одежды. Кинжала нигде не было. Токарев подошёл, обыскал все вещи, но так и ничего не нашёл.

— Куда ты его дел? — спросил Максим у журналиста, наведя на него пистолет.

— Ппоттерял, — ответил, стуча зубами от холода, тот.

Бизнесмен отошёл на несколько метров от мужчин, достал из кармана телефон и принялся кому-то звонить. Разговор был коротким. Убрав мобильный обратно, он подошёл к журналисту и историку.

— Одевайтесь. К шефу поедем. Сами будете ему всё объяснять.

Второй раз заставлять мужчин не пришлось, они мигом схватили одежду и принялись надевать её дрожащими руками.

Достав верёвку из багажника, Максим произнёс:

— А теперь я вас свяжу. Только без шуток. Да вы не переживайте, дорога будет недолгой.

Глава третья

Старый знакомый

Машина ехала по трассе обратно в город. На заднем сидении сидели Ручкин и Монахов, связанные верёвкой по рукам и ногам. По радио играла новогодняя песенка, Токарев уверенно держал руль, немного подпевая в такт композиции. Темнело. Поток машин был плотный. На въезде в город компания попала в небольшую пробку. Ещё через полчаса, миновав празднично украшенные улицы города, автомобиль въехал в гаражный кооператив. Проезды между гаражами были плохо освещены. Токарев подъехал к воротам гаража, осветив их фарами, и остановился. После чего вышел из машины и постучал в ворота три раза. Створка слегка приоткрылась, и бизнесмен зашёл внутрь.

— Слушай, Петь, — заговорил связанный историк, когда они остались одни, — а ты кинжал куда дел?

— Не сейчас.

— Что делать-то будем?

— Ждать.

Створка ворот открылась вновь, из гаража вышли двое мужчин в чёрных масках, открыли двери машины, развязали пленникам ноги и повели в помещение. Внутри было пусто, лишь возле дальней стены стоял Максим и какой-то мужчина. Под потолком ярко светила лампочка, поэтому, попав из темноты на свет, пленникам пришлось слегка зажмуриться, что мешало разглядеть зачинщика всей этой истории. Мужчина стоял спиной к вошедшим, широко расставив ноги и держа руки за спиной.

— Привели? — спросил неизвестный.

— Да, — ответил один из людей в маске.

— Скорее всего, это те ребята, которые напали на нас в квартире, — шепнул Ручкин Монахову. — А голос их главаря мне подозрительно знаком. Где же я его слышал?

— Ну тогда побеседуем, — произнёс главарь и повернулся лицом к журналисту.

Ручкину только и оставалось открыть рот от удивления.

— Вы? — произнёс он.

— Я. Ну здравствуйте, Пётр Алексеевич. Рад вас видеть в добром здравии. Я же обещал, что мы ещё свидимся.

Это был Семёнов.

— Захар Аркадьевич? — только и смог произнести журналист.

— Да я, я! Не ожидали? Правда, теперь мы поменялись местами. Теперь я, так сказать, на коне.

— Но как?

— Вам правда интересно? Ну что же, расскажу. Пять лет назад, когда земля в Красном Богатыре стала красной и вокруг посёлка начали строить стену, ко мне пришли двое мужчин. Я думаю, вы сами догадаетесь, из какой они были организации. Им необходим был человек, который бы сообщал им нужную информацию обо всём, что будет происходить в посёлке.

— Проще говоря, стучать, — перебил Ручкин.

— Ну почему же сразу стучать? Просто сообщать им нужную информацию. Ведь по решению верхов никто из посторонних в селе жить не мог, а свой человек им позарез нужен был. Вот я и сообщал им, конечно, только то, что выгодно было мне.

— И что же взамен?

— Через несколько лет они обещали разрешить мне покинуть красную землю вместе с моей семьёй. Ну, этот срок и пришёл. Конечно, этому событию поспособствовал учинённый вами переворот, так как оставаться мне там стало небезопасно. Так что через десять дней с момента вашего отъезда красную землю покинул и я.

— А семья ваша?

— Любаша с Настенькой в Москве.

— А зять?

— А-а-а, гнилой человек оказался, — произнёс Захар Аркадьевич, махнув рукой. С Зинкой спутался. Настенька, конечно, переживала, но ничего, найдём ей нового жениха. Так смешно было, когда Фрол гонялся за Сашкой по всему посёлку.

Семёнов закатился громким смехом, видимо, вспомнив этот момент.

— А как же Фрол, он разве не ваша семья? Он где?

— А что Фрол? Он жив, здоров, у него есть руки и ноги. Он там же, где и был, на красной земле. И на том пусть скажет спасибо, я и так для него в своё время много чего сделал.

Было видно, что этот момент Семёнову неприятен.

— Тебе, наверное, интересно, почему ты здесь? — продолжил бывший глава Красного Богатыря. Дело в том, что у тебя кое-что есть, что нужно мне. Тебе, может быть, хочется знать, откуда у меня эта информация?

Захар Аркадьевич сделал театральную паузу.

— Анна Серафимовна сказала.

— Это неправда, — возразил журналист. Она даже мне толком ничего не сказала.

— А мне сказала. Но обо всём по порядку, — видно было, что Семёнов смаковал каждую фразу. — Сижу, значит, в доме у батюшки, или прячусь, тут как посмотреть, гляжу, Анна Серафимовна выходит из церкви. Я хотел просто поговорить. И знаете, что я узнал?

— Что? — напрягся Ручкин.

— Оказывается, есть такой кинжал, в лезвие которого вделан элемент копья Лонгина. Я думаю, вы, господа, — кивнув на историка и журналиста, — не меньше меня знаете, какие возможности оно даёт. Но не меньшие силы даёт и этот кинжал. У кинжала есть хранитель, который бережёт его от людей, пытающихся завладеть им в корыстных целях, ну, таких, как я. Предыдущим хранителем была Анна Серафимовна. Бывает же, подполковник КГБ и хранитель. Теперь хранитель вы, Пётр Алексеевич.

— Она не могла вам этого рассказать, — стиснув зубы, проговорил Ручкин.

— Она и не хотела, — произнёс довольный Семёнов. — Но у меня была волшебная таблеточка, заботливо спрятанная в подкладку брюк. Эту таблеточку мне в своё время дали люди, на которых я работал. Ну так, на всякий случай, мало ли кого разговорить. Анна Серафимовна, конечно, не хотела её глотать, но тут мне пришлось немного применить физической силы. Знаете, Пётр Алексеевич, не люблю бить женщин, особенно пожилых. Но жизнь — штука не простая.

Журналист напрягся, готовый броситься на Семёнова в любой момент.

— Вы, наверное, догадываетесь, что это за таблетка. У спецслужб, оказывается, богатый арсенал. Есть сыворотки правды, есть таблетки правды, и наверняка есть много чего ещё. А знаете, что самое печальное, Пётр Алексеевич?

— Что? — спросил Ручкин на выдохе, боясь услышать ответ.

— У пожилых и слабых здоровьем людей эта таблетка через несколько часов вызывает остановку сердца.

С диким рёвом Пётр Алексеевич бросился на Семёнова, несмотря на связанные руки. Люди в масках не дали ему завершить этот бросок, сбив с ног. Ручкин лежал на полу, тяжело дыша, и смотрел на Захара Аркадьевича.

Захар Аркадьевич ликовал. Это был его звёздный час.

— Месть — блюдо, которое подаётся холодным, — произнёс Семёнов, улыбаясь. — А теперь скажите-ка мне, товарищ журналист, где кинжал? Это ваш единственный способ остаться в живых.

— Вы всё равно не сможете к нему прикоснуться, — ответил Пётр Алексеевич.

— А я и не собираюсь. Чтобы им обладать, не обязательно его трогать. Ну так где?

— Потерял.

— Пётр Алексеевич, ни к чему это геройство. Таблеток волшебных у меня больше нет, но есть множество других способов заставить вас говорить. Мне, признаться, не очень нравится вид крови, так что давайте не будем тратить моё время и ваше здоровье.

Ручкин молчал.

— Ну хорошо, — произнёс Семёнов. — Я вижу, вечер перестаёт быть томным. Сегодня я никуда не спешу, и до утра я совершенно свободен.

С этими словами он достал из кармана секатор, пощёлкал им в воздухе и произнёс:

— Начнём с пальцев, Пётр Алексеевич. Неудобно будет, наверное, писать статьи, имея неполный набор на руках.

Журналист дёрнулся.

Захар Аркадьевич постоял, подумал, а потом решил:

— А начну-ка я, пожалуй, с вашего приятеля, а вас оставлю на десерт. Вы точно хорошо подумали, Пётр Алексеевич?

— Мне вам нечего сказать, — не очень уверенно произнёс Ручкин.

— Ну что ж.

Семёнов кивнул в сторону испуганного Монахова. Двое в масках крепко схватили его, держа правую руку вытянутой. Захар Аркадьевич подошёл к историку, взял его мизинец в руку, вставил его между лезвиями, посмотрел на журналиста и сжал рукоятки. Геннадий Викторович истошно закричал, кровь брызнула на одежду Захара Аркадьевича. Ручкин закрыл глаза.

— Эй, ты что делаешь? — закричал Токарев, до этого мирно наблюдавший.

— А что такое? — спросил Семёнов, пощёлкав секатором в воздухе.

— Ты на хрена ему палец отрезал?

— Тебя что-то не устраивает? — злобно спросил бывший мэр.

— Мы договаривались только попугать, ты не говорил, что будет кровь.

— А ты хочешь чистеньким из всего этого выйти и бабки за просто так получить?

— Так и режь журналиста, зачем Гену-то?

— А что, жалко стало друга, которого ты предал?

— Это наши с ним дела, но о том, что ты Гену будешь калечить, мы не договаривались. Режь журналиста.

— Ты мне ещё поуказывай, что делать. Не нравится смотреть, выйди вон.

Кровь с ладони стекала по рукаву Монахова, капая на пол. Историк плакал. Семёнов схватил следующий палец и вставил меду лезвиями.

— Я сказал, остановись! — прокричал Максим.

Захар Аркадьевич повернул голову и увидел дуло пистолета, которое смотрело прямо на него.

— Ты что, сявка? — произнёс мэр, обращаясь к Максиму.

— Отпусти его, — решительно произнёс бизнесмен, крепко сжимая рукоятку пистолета.

Семёнов отпустил руку историка, люди в масках тоже перестали его держать. Монахов рухнул на пол, зажимая рану другой рукой. Бандиты достали оружие и навели его на Токарева.

— Поиграем? — усмехнувшись, спросил Захар Аркадьевич, медленно подходя к бизнесмену. — Опусти пистолет и отдай его мне. Или стреляй.

Максим трясущимися руками сжал крепче пистолет. Ствол ходил вверх, вниз, но по-прежнему был направлен на мэра. Он понимал, что пути назад уже нет, но изменить ничего не мог. И давать заднюю уже было поздно.

— Стой, — предпринял последнюю попытку Токарев.

Семёнов сделал ещё один шаг. В замкнутом пространстве оглушительно прогремел выстрел, и журналист увидел, как на лбу Захара Аркадьевича образовалась дыра и он рухнул, как подкошенный. Спустя доли секунды раздались одновременно ещё два выстрела. На груди Максима образовались два кровавых пятна, и он упал вслед за мэром. Повисла тишина. Воздух в помещении наполнился запахом сгоревшего пороха.

— Что делать будем? — спросил один бандит у другого.

— Валить их надо и уходить отсюда, — ответил другой, кивнув на Ручкина с Монаховым.

— Подождите, — прервал их журналист. — Не надо нас убивать, вы же слышали про кинжал, я скажу вам, где он.

— Ну и где? — спросил человек в маске, с хриплым низким голосом.

— Тот, кто будет обладать кинжалом, получит силу. Он не материальная ценность, это нечто другое.

— Это ты к чему? — спросил тот же бандит.

— А к тому, что кинжалом может обладать только один человек. А его смогу передать только одному из вас. У него может быть только один хранитель, вы же сами слышали, что говорил Семёнов.

— Ты говори где, а мы уж разберёмся, как поделить, — произнёс другой бандит.

— Без проблем, но только тот, кому я передам его первым, получит силу и второй уже никогда не сможет отнять его.

Расчёт Петра Алексеевича был прост и откровенно очевиден. Но он рассчитывал на не очень большой умственный потенциал бандитов и на экстренность ситуации.

— Пашка, что ты его слушаешь-то? — крикнул человек в маске, с высоким голосом.

— Ты зачем меня по имени назвал? — ответил другой.

— Не кипятись, заберём кинжал и поделим его по-братски.

— Владеть им может только один, — подливал масла в огонь Ручкин.

— Да что ты его слушаешь, Паша, давай завалим его к чертям.

— Прости, Серёг.

Раздался выстрел. Тело бандита упало рядом с журналистом. Пётр Алексеевич слегка отшатнулся от трупа. Очень неприятно, когда рядом с тобой падают мёртвые люди, пускай и плохие. Но внутри он ликовал. Число врагов внезапно сократилось с четырёх до одного.

— А теперь говори, где кинжал, — произнёс бандит, снимая маску с лица. — И помни, у тебя только одна попытка.

И тут журналист понял, что настало время говорить правду. Тянуть дальше было слишком опасно.

— В пиццерии. В туалете, в бачке. Когда Гена звонил Максиму, я вышел в туалет и там его спрятал.

Бандит посмотрел на часы — двадцать два десять.

— До которого часа кафе работает?

— До двенадцати.

— Успеем. Поехали.

— А Гена?

Геннадий Викторович лежал на полу и зажимал текущую по руке кровь. Глаза его были стеклянными. Он был в шоке. Не каждый день ему приходилось видеть тройное убийство.

— Он нам не нужен, — ответил человек с хриплым голосом и навёл на него оружие.

— Стой, не убивай его.

— У тебя одна попытка назвать причину, по которой я не должен этого делать.

Мозг Петра Алексеевича начал лихорадочно соображать. Надо было во что бы то ни стало сохранить жизнь Монахову. Несмотря на произошедшие события и стрессовую ситуацию, мозг журналиста работал отчётливо. Пытаясь выжать из него максимум, Ручкин принялся искать выход. И сделать это было необходимо в ближайшие секунды. Но, похоже, это был его предел. На ум ничего спасительного не приходило.

— Два заложника лучше, чем один, — предпринял слабую попытку журналист. — До кафе надо ещё добраться, а потом уйти оттуда.

— Плохая попытка, — ответил бандит. Затем подумал немного и произнёс:

— Ладно, уговорил.

Глава четвёртая

Ирония судьбы

Автомобиль в наши дни уже давно не роскошь, а средство передвижения. Для некоторых — даже необходимость. Автомобиль — это маленький мир, в котором течёт своя жизнь. Задумывались ли вы когда-нибудь, что происходит в едущей впереди вас машине? А что в той, что сзади? А в той, что только что вас обогнала наглым образом? Кто-то едет на работу, кто-то с работы, кто-то на свидание, кто-то в магазин. В какой-то машине муж ругается с женой, агрессивно доказывая свою правоту и не обращая внимания на дорогу. Вон в той белой молодая девушка поёт песни и счастье светится в её глазах. В соседнем правом ряду, в грязном микроавтобусе, усталый водитель одной рукой держит руль, другой пирожок, периодически от него откусывая. В припаркованной возле магазина красной малолитражке мирно дремлет пожилой мужчина. В каждом салоне течёт своя жизнь, происходят свои счастливые и грустные моменты.

Чёрный внедорожник Токарева под управлением бандита, которого, видимо, зовут Павел, повернул на проспект Ленина. Внутри этого автомобиля текла своя жизнь, возможно, для некоторых её пассажиров подходили к концу её последние часы. Ручкин и Монахов сидели на заднем сиденье, связанные по рукам и ногам. Геннадий Викторович потихоньку приходил в себя, кровь остановилась, но боль не проходила. Именно она и держала его в этой реальности, хотя очень хотелось забыться, закрыть глаза, а открыв, осознать, что это всего лишь страшный сон. Пётр Алексеевич старательно придумывал план дальнейших событий, просчитывая варианты. Перспективы пока что были неутешительные.

Резво стартанув со светофора, внедорожник ушёл вперед, оставив поток машин позади. Вот уже показались очертания кафе. Бандит ловко выкрутил руль и аккуратно припарковал машину. Время было двадцать три ноль-ноль. Час до закрытия.

— Значит, так, — подал голос Павел, заглушив двигатель, — журналиста я развязываю, и он идёт со мной. Ты, историк, сидишь здесь тихо, двери я закрою. Если кто-то из вас захочет поиграть в героев, застрелю без раздумий, мне терять нечего.

Бандит взял из машины небольшую спортивную сумку, освободил Ручкина, и они двинулись в сторону пиццерии. Пётр Алексеевич шёл впереди, растирая затёкшие запястья, следом шёл Павел.

Народу в зале сидело немного. Была занята всего пара столов. За одним из них сидели парень с девушкой, пили кофе и о чём-то мило беседовали. За другим — двое мужчин, от души напившись пива, расплачивались по счёту и собирались уходить. Пётр Алексеевич и Павел сели за столик, который ближе всего был к туалету. Заказав у тут же подошедшего официанта чай, бандит пристально осмотрел помещение кафе, проверил пистолет в кармане, сняв его с предохранителя, и скомандовал Ручкину:

— Ну что, пошли?

— Не будет странным, что двое мужчин заходят в одну кабинку? — как мог, оттягивал неприятный момент журналист.

— Будет странным, если ты сейчас получишь пулю в лоб, — последовал ответ.

Они встали и проследовали в сторону уборной. Сначала зашёл Пётр Алексеевич, затем Павел.

— Доставай, — произнёс бандит, закрыв дверь на замок и достав пистолет.

Ручкин наклонился к унитазу, отодвинул крышку сливного бачка, погрузил руку в холодную воду и достал мокрый кинжал. С него каплями стекала вода.

— Держи, — произнёс журналист, протягивая артефакт бандиту.

— За дурака меня принимаешь? — спросил, ухмыляясь, Павел. Затем открыл сумку и произнёс:

— Сюда клади.

Ручкину ничего не осталось, как подчиниться.

Вышли из туалета они в обратном порядке.

— А ваш заказ? — спросил официант вслед уходящим мужчинам.

— Много чая пить вредно, можно в гриб превратиться, — ответил Павел, сунув ошарашенному официанту деньги.

Выйдя из кафе, Павел запихнул журналиста на заднее сиденье, а сам сел за руль, бросив сумку на пассажирское место.

— Что теперь? — спросил Ручкин, наблюдая, как бандит выруливает с парковки.

— Не знаю, пока не придумал.

— А куда едем?

— За город, а там решим.

План Павла был прост, выехать за город, избавиться от историка с журналистом, бросить машину, потом добраться до вокзала и в Москву. Понимал это и Пётр Алексеевич. В этот раз бандит его не связал, и поэтому у него была полная свобода действий. Но вот что делать? Сидел он сзади переднего пассажирского сиденья. Тянуться к водителю и нападать было крайне неудобно. К тому же бандит был крупной комплекции, а Ручкин особыми боевыми навыками не обладал. Охлаждал пыл ещё и пистолет, который лежал рядом с сумкой. Пётр Алексеевич решил пока не торопить события, дождаться момента наверняка. А там будь что будет.

— Что притихли-то? — спросил бандит, остановившись на светофоре.

В ответ ему была тишина. Ручкин обдумывал варианты спасения, а Монахов, казалось, совсем ушёл в себя.

— Эй, историк, — окликнул его Павел, — расскажи какую-нибудь историю.

— Какую? — очнулся вышедший из прострации Геннадий Викторович.

— Да плевать, любую. А то скучно, как на поминках.

— Так я же не писатель, чтобы истории рассказывать, — возмутился Монахов.

— Лучше быть плохим рассказчиком, но живым. Чем гордым историком, но мёртвым. Намёк понял? — спросил бандит, настроение у него было хорошее.

Монахов на мгновенье задумался, а затем начал повествовать. Лицо его при этом оживилось и преобразилось.

— История это случилась во времена царствования Николая I. Служил у него в рижском гарнизоне один офицер по фамилии Засс. Он был немцем. И вот пришло время выдавать свою дочь замуж. А ему очень хотелось, чтобы фамилия его продолжалась в роду, и он настаивал на том, чтобы дочь взяла двойную фамилию, в которой Засс будет стоять на первом месте.

— Так, и что? — заинтересованно спросил Павел.

Машина выехала за пределы города и бодро помчалась по шоссе.

— Дело в том, что офицер был немец и в силу этого плохо знал русский язык. Фамилия жениха была Ранцев. Когда Николай Первый узнал об этом, он решил, что негоже русским офицерам быть объектами насмешек и высочайшим указом велел носить молодожёнам фамилию Ранцев-Засс.

Пётр Алексеевич улыбнулся. А бандит задумался.

— Так Ранцев-Засс, — произнёс Павел, — а если наоборот…

И тут салон автомобиля взорвался громким смехом водителя. Павел громко хохотал и стучал рукой об руль.

— Ну историк, ну молодец. Рассмешил.

Внезапно проехавший мимо встречный автомобиль коротко мигнул дальним светом два раза.

— Это что ещё за фигня? Никак менты стоят.

И вправду, через несколько сотен метров показалась машина экипажа ДПС. Скучавший офицер устало смотрел на проезжающие автомобили, выискивая жертву.

— Так, сидим тихо, — приказал бандит. — Ребята решили немножко подзаработать под Новый год. Едем спокойно, не спеша, ничего не нарушаем. Мы им неинтересны.

«Ага, — подумал про себя Ручкин, — „крузак“ с номером шесть шесть шесть, тонированный в ноль, с московским регионом. Неинтересен, как же».

Словно в подтверждение этих мыслей, инспектор подошёл к краю дороги и поднял жезл.

— Твою мать! — выругался Павел. — Что делать, что делать?

Глаза его забегали, а нога надавила на педаль газа до упора.

— Ничего, оторвемся, — произнёс сам для себя бандит и зло улыбнулся.

Около минуты они ехали в тишине. Погони не наблюдалось. Стрелка спидометра стремительно ползла вправо. Мотор начал натужно рычать. Павел то и дело смотрел в зеркала. Монахов притих, Ручкин сидел и ждал развития событий. Взглянув в очередной раз в зеркало, Павел заметил вдалеке сине-красные огоньки. Ручкин решил пристегнуться и пристегнуть связанного Монахова. Бандит заметил эти движения.

— Не ссыте, оторвёмся.

Стрелка спидометра не спеша ползла всё дальше и дальше. Впереди показался мост. Дорога пошла под уклон. Из-под колёс машины стремительно вылетал снег с песком. Сине-красные огоньки пропали из видимости. Павел, посмотрев в зеркало, улыбнулся и слегка расслабился. Автомобиль, подскочив на небольшой ямке, пошёл в занос. Водитель резко нажал на тормоз и попытался рулём выровнять машину. Послышался звук срабатывающей АБС. Скорость была слишком большой, Ручкин и Монахов увидели, что машина летит в отбойник. Удар. Звук стонущего и меняющего свою форму металла.

Первым делом, открыв глаза, Пётр Алексеевич прислушался к собственным ощущениям. Руки и ноги вроде были целы. Затем посмотрел на Монахова, тот со стоном открыл глаза.

— Цел?

— Цел, — ответил историк.

Ручкин обратил внимание на водителя: он был зажат между сиденьем и сработавшей подушкой безопасности. Куски металла от водительской искореженной двери торчали из левого бока Павла. На коврике натекала лужа крови. Просунув руку между спинками сидений, журналист принялся рукой искать сумку. Сумки не было. Он пролез чуть вперёд и пощупал пульс на шее Павла.

— Как он? — спросил Геннадий.

— Похоже, готов, — ответил Ручкин, наконец обнаружив сумку на полу.

Расстегнув замок, журналист с удовлетворением обнаружил кинжал и тут же спрятал его за пояс. Посмотрев через заднее стекло, он увидел вдалеке сине-красные точки.

— Слушай внимательно, — начал говорить Пётр Алексеевич. — Сейчас сюда подъедет полиция, и ты расскажешь им про всё, что случилось, но опустишь два момента: про меня и кинжал. Не нужно про это им знать.

— Что я им скажу, я не очень умею врать, — забеспокоился Монахов.

— А врать и не надо, расскажешь про Макса, про то, что он тебя похитил, потом они друг друга перестреляли. Просто кое-что умолчишь.

— А ты куда?

— Мне нужно в Гегард. Кинжал становится очень обременительной ношей, слишком много смертей.

Сказав это, Ручкин открыл дверь и вышел из машины. Голова от удара гудела. Он быстро осмотрелся по сторонам и побежал до конца спуска, затем спустился по мокрому снегу под мост.

«Четыре смерти за один день, — подумал Пётр Алексеевич, пережидая под мостом. — Покой вечный подари им, Господи».

Глава пятая

Армения

Самолёт начал снижение над Ереваном. Привычно заложило уши, и Ручкин обхватил голову руками. Ему нравилось летать, но он относился к той категории людей, которые плохо переносят взлёт и посадку. Со временем, конечно, стало привычнее, боль в ушах стала слабее, но до конца не ушла. Помнится, когда он летел первый раз, он всё ждал, каким же будет взлёт, каковы будут ощущения. Самолёт начал разгоняться по взлётной полосе и плавно и не спеша оторвался от земли, устремившись ввысь. На удивление, Пётр Алексеевич не испытал каких-то особенных ощущений, никакой свободы полёта. Но зато было безумно интересно. Пётр Алексеевич с удовольствием рассматривал через иллюминатор удаляющуюся землю, часть крыла самолёта, доступную обзору с его места. Он вообще любил всё новое и необычное, получая от этого сильные и приятные эмоции. Со временем, конечно, полёты приелись, но Ручкин до сих пор умудрялся находить в них положительные моменты. Например, уровень комфорта и быстрота передвижения из одной точки в другую.

Самолёт продолжал снижение, журналист потеребил ухо, пытаясь снизить давление на барабанные перепонки. Взглянул в иллюминатор, за ним была темнота. Шесть утра по местному времени. Стюардесса по громкой связи сделала напоминания о том, что все пассажиры должны быть пристёгнуты, спинки кресел переведены в вертикальное положение, а шторки иллюминатора должны быть открыты. Петра Алексеевича долгое время не давало покоя, зачем шторки должны быть открыты? Его всегда интересовали новые слова или непонятные для него моменты в каких-либо областях. Со временем у него в голове накопилась приличная база неизвестных для него моментов, и время от времени, при случае, Ручкин находил объяснение чему-либо, переводя этот уже известный для него факт в другой раздел мозга. Недавно он выяснил и про шторки. Оказывается, всё довольно просто. Во-первых, глаза пассажира должны привыкнуть к естественному освещению, тогда они или бортпроводники смогут видеть, что происходит за бортом. Это позволит своевременно сообщить о возникновении нештатной ситуации экипажу. Во-вторых, в случае аварийной посадки спасатели смогут видеть, что происходит в салоне. В-третьих, при жёсткой посадке пассажир может пораниться, так как пластмассовая шторка может расколоться. И в-четвёртых, это помогает ориентироваться в пространстве. Человек видит, в каком положении самолёт находится в данный момент относительно земли.

Вспоминая всё это и глядя в иллюминатор, Ручкин увидел огни посадочной полосы. Пару минут, небольшой толчок от столкновения шасси с асфальтом, торможение и аплодисменты пассажиров. Теперь пара минут буксировки, соединение с телескопическим трапом, и он будет в здании аэровокзала.

Пройдя паспортный контроль, Пётр Алексеевич поспешил к месту выдачи багажа. В небольшом чемоданчике находился кинжал, так как на борт пронести его не разрешили. Ручкин чувствовал, что с чемоданом всё в порядке. Он ощущал, что у него с кинжалом налаживается какая-то связь. Наконец, заметив свой чемодан, журналист ловко подхватил его и направился в сторону выхода, по пути поменяв в автомате немного денег на местные драмы. Курс тут был не очень выгодный, но вариантов особых не было, так как нужно было расплатиться за такси и снять номер в гостинице.

Выйдя из аэропорта, Ручкин вдохнул теплый воздух. На улице было плюс четыре. Согласившись ехать с первым же подошедшим к нему таксистом и уютно откинувшись на заднем сиденье в обнимку с чемоданом, журналист принялся рассматривать очертания города. Столица пока ещё спала. В Ереване Пётр Алексеевич был первый раз, поэтому попросил таксиста довезти его до гостиницы, находящейся, где-нибудь в центре. Минут через десять, подъехав к зданию гостиницы, он расплатился с таксистом, зарегистрировался на стойке администрации и поднялся в номер. Номер был небольшой и не очень уютный. Но особого комфорта Ручкину и не требовалось. Распаковав чемодан и сразу спрятав под рубашкой кинжал, журналист принялся размышлять о том, как поступить дальше. Вариант был один: дождаться начала рабочего дня, найти машину до Гегарда и поехать туда. А что потом? А вот этого Пётр Алексеевич не знал. Сняв ботинки и верхнюю одежду, Ручкин решил поспать пару часов, ведь последний день отнял очень много сил. А они ему ещё пригодятся, он это чувствовал.

Проснувшись через два часа, Ручкин почувствовал себя отдохнувшим. Он быстро принял душ, оделся и спустился в столовую, решив немного позавтракать. Выбрав столик в углу и взяв себе кофе с яичницей, принялся не спеша есть. Внезапно телефон зазвонил.

Достав из кармана мобильный, Пётр Алексеевич посмотрел на экран — звонил Монахов.

— Привет, Петя, ну как ты там? Добрался? — послышался радостный голос историка.

— Привет, привет. Да, долетел хорошо, сижу завтракаю, — ответил журналист, помешивая кофе. — Как всё прошло?

— Волокиты было много. Я единственный свидетель и потерпевший, так что про тебя никто не узнал. Придётся помотаться, правда, после праздников, ну да ничего.

— А как твой палец?

На пару секунд на том конце возникла тишина, а потом Монахов продолжил так же радостно.

— Нет у меня больше пальца. Его нашли в гараже, но пришивать уже поздно, ткани умерли. Ну да ничего, главное сам жив. Сделаю себе инвалидность, буду получать пособие. Смогу пользоваться парковками бесплатно как инвалид.

— У тебя же нет машины? — спросил, улыбнувшись, Ручкин.

— Будет повод купить, — задорно ответил Монахов.

— А ты что такой весёлый, никак выпил с утра?

— Так я чуть-чуть, для снятия стресса. У тебя, кстати, какие дальнейшие планы?

— В Гегард.

— И что там будешь делать?

— Пока не знаю.

— Мы вот тут немножко подумали, — начал рассказывать Геннадий Викторович.

— Кто это мы? — удивлённо спросил журналист.

— Я и мой нефильтрованный друг, — весело ответил историк. — Он сейчас стоит в стеклянной бутылке и предаёт тебе привет. Магазинчик тут неподалёку классный нашёл, взял аж десять штук. Еле донёс.

— Ну и что вы там надумали, Геннадий и его команда?

— Ты же хочешь избавиться от кинжала? — уже более серьёзно спросил Монахов.

— Да.

— Это элементарно. Тебе просто надо найти нового хранителя. Человека правильных моральных устоев, который никогда не будет использовать его на благо себе, ну и которого не отвергнет сам кинжал. Есть такие на примете?

Пётр Алексеевич немного подумал, а затем ответил.

— Есть. Но для этого мне нужно попасть на красную землю. Есть варианты как?

— Нет, — послышался задумчивый голос Геннадия. Но я подумаю. Занимайся пока своими делами, если что — позвоню.

Они попрощались, и Пётр Алексеевич, оглядевшись по сторонам, продолжил трапезу. Людей в кафе было немного, сидел от них он далеко, поэтому вряд ли кто мог услышать и понять его телефонный разговор.

Позавтракав и выйдя из гостиницы, Ручкин вдохнул полной грудью воздух и задумался, куда бы ему пойти. Достав из кармана карту города, купленную в аэропорту, он принялся её внимательно изучать. Найдя своё местоположение на карте, журналист принял решение дойти до площади Республики.

Город был красиво и празднично украшен. Несмотря на то, что на улицах не было снега, это никак не влияло на новогоднее настроение. Журналист шёл по тротуару, с интересом разглядывая монументальные каменные здания. Тут и там сновал многочисленный народ, обильное количество супермаркетов зазывали красивыми вывесками. Войдя в один из них, Ручкин поменял часть денег на местную валюту. Так потихоньку он и дошёл до площади Республики. Пройдя мимо дома правительства, он обнаружил многочисленные машины, предлагающие экскурсию в любую точку Армении. Был в этом списке и Гегард. Цены были не особенно высокие, но всё это было не то. Ему нужен был неприметный автомобиль, который отвезёт его одного только в Гегард и не будет при этом задавать лишних вопросов. Пообщавшись с парочкой водителей, он выяснил, что нужную ему услугу лучше искать на окраине, в стороне «Каскада[4]». Там и цены ниже, и водители менее притязательны. Ещё раз посмотрев на карту, журналист разработал маршрут. Мог, конечно, взять такси, но он особо никуда не спешил, да и не знал пока, что будет делать в Гегарде. А тут был случай и город посмотреть, и подумать. Спустившись в метро и доехав до парка «Эритасардакан», Ручкин вышел на улицу Исаакяна и продолжил свой путь. Город был красив. Отпраздновав в этом году своё две тысячи восьмисотлетие, он просто дышал живой историей. Вообще, Пётр Алексеевич любил путешествовать и путешествовал много. Ему нравилось гулять по городам, смотреть на жизнь людей, любоваться архитектурой. Под эти приятные моменты он вышел на улицу Таманяна и увидел его, комплекс «Каскад». Зрелище было эпическим. «Каскад» представлял собой систематически упорядоченные и художественно оформленные лестницы, фонтаны, скульптуры, цветники, расположенные на склонах Канакерских холмов. Он был похож на огромную Вавилонскую многоярусную пирамиду. На самой вершине виднелся обелиск Возрождённой Армении. Помпезная лестница соединяла нижний и верхний город, находящийся высоко в горах. Тут и там на каменных ступеньках сновали люди. Кто-то поднимался наверх, кто-то спускался вниз, а кто-то просто фотографировался на фоне лестницы, ведущей в небо.

«Сколько же тут ступеней!» — подумал Ручкин и принялся забираться наверх. Сначала подъём был лёгким. Журналист поднимался с настроением исследователя тайных далей, попеременно оглядываясь на открывающийся вид на город. На середине пути он устал. Началась одышка, мышцы бедра слегка начали болеть. Но Пётр Алексеевич был полон решимости. Спустя десять минут подъёма, он наконец-то добрался до вершины, обошёл по кругу обелиск и присел на лавочку. Закурил. Огляделся по сторонам. Красота. Ветер здесь был сильнее, чем внизу, и Ручкин слегка поёжился. Рядом с ним присел на лавочку пожилой мужчина.

— Не против, если я рядом присяду? — спросил он.

— Нет, не против, — ответил журналист. Ему хотелось посидеть одному, подумать, но природная вежливость не позволяла ему ответить по-другому.

Мужчина был на вид лет семидесяти-восьмидесяти. Худощавый, небольшого роста, одетый в кожаную потёртую куртку. Голова его была непокрыта, немногочисленные седые волосы покрывали виски. Лицо было с тонкими острыми чертами, такие же тонкие губы и небольшие глаза.

— Скоро Новый год, — нарушил паузу мужчина. — А я ещё елку не наряжал. Сегодня надо обязательно нарядить.

— Я думал, что в вашем возрасте такие моменты не существенны.

— Ошибаетесь, молодой человек, — ответил армянин. — С годами этот праздник утрачивает свой блеск и красоту и остаётся просто днём в календаре. Но я из года в год неизменно наряжаю ёлку. Если я этого когда-нибудь не сделаю, значит, прервётся какая-то связь между годами, исчезнет праздник и, наверное, смысл моего существования. Зачем жить, если в жизни всё обыденно и ничего не радует? Вот поэтому, вешая игрушки и гирлянды, я продолжаю связь между своим детством и моей старостью. Делаю сам себе ощущение праздника. Это своего рода ритуал, которым я отсчитываю годы. Если он прервётся, знайте, меня больше нет на этом свете.

— Интересная теория, — ответил Ручкин, туша сигарету об урну.

— Интересная. Да и день сегодня тоже интересный. Знаете, я приверженец того, что случайностей не бывает. Вот и наша встреча не случайна.

— Надо же! — удивился журналист.

— Да-да. Меня, кстати, Аветис[5] зовут.

— Пётр Алексеевич, — машинально ответил Ручкин. Потом подумал и поправился: — можно просто Пётр.

— Знаете, я уже думал, что никогда не испытаю это ощущение. А вот иду мимо, и как током пронзило.

Ручкин уже было решил покинуть этого странного старика и мысленно искал предлог, чтобы деликатно уйти. Как вдруг Аветис произнёс:

— Вы ведь хранитель?

Пётр Алексеевич замер, сначала ему показалось, что он ослышался.

— Что вы сказали? — переспросил он.

— Вы хранитель, я чувствую это, — ответил старик, облизнув пересохшие губы.

— Не понимаю, о чём вы, — ответил журналист, приготовившись встать.

— Хранитель, — утвердительно произнёс Аветис. — И кинжал с вами. Я чувствую это.

— Кто вы? — спросил Ручкин, сев обратно на лавку и повернувшись к старику.

— Я тоже хранитель. Только бывший. Какое-то время кинжал был у меня. Но я не смог выдержать этого бремени. Не для меня это всё было. Пятьдесят лет назад мне посчастливилось встретить человека, которому я смог с честной душой передать его. И я думаю, этот человек до конца исполнил свой долг. А теперь он у вас.

— Кто? — пересохшим ртом спросил Пётр Алексеевич.

— Анна Серафимовна, — ответил Аветис. — Вы не представляете, какая это была женщина.

Старик вздохнул и замолчал ненадолго, погрузившись в воспоминания. Затем произнёс: — Если кинжал у вас, значит, её уже нет в живых. Только одна причина могла заставить её отдать кинжал — это скорая смерть. Но я рад за неё, потому что это не так просто, найти нового хранителя.

— Вы жалеете об этом? — спросил Ручкин, выдохнув.

— Нет. Эта ноша была не для меня. Но все мы делаем одно дело, кто-то три года, кто-то сорок лет, а кто-то несколько дней. Цель одна.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Без проблем, Петя.

— Разговор будет долгим.

— Знаешь, Петя, сегодня я уже никуда не спешу, — ответил Аветис, посмотрев на небо. — Там внизу есть много хороших заведений, и если ты меня угостишь обедом, то я буду тебе очень признателен, и с удовольствием выслушаю твой рассказ, и, возможно, дам совет.

Они спустились вниз. Спуск прошёл легче, чем подъём. Аветис спускался степенно и не спеша, делая небольшие остановки каждую минуту. Спустившись, они зашли в первое попавшееся кафе, заказали люля-кебаб и два кофе.

— Ну что же, Пётр, — нарезав мясо, произнёс старик, — не расскажете ли мне, как к вам попал кинжал.

— Отчего же нет, — ответил Ручкин, — расскажу.

И Пётр Алексеевич принялся уже во второй раз рассказывать все события, произошедшие с ним с момента его визита на красную землю.

— Очень интересно, — произнёс старик, выслушав всю историю до конца, ни разу не перебив. — Я больше ничему не удивляюсь с того времени, как был хранителем. Но с Энштеном вы, признаться, меня удивили. Значит, вы хотите попасть на красную землю?

— Очень. Мне это просто необходимо. Но как?

— Думаю, у меня есть одно предложение, — ответил, допивая кофе Аветис. — Не уверен, что сработает, но шанс попытаться есть. Но для начала, чтобы немножко расширить ваши познания о кинжале, я расскажу вам одну историю, быть может, что-то из этого вам поможет.

— С удовольствием послушаю, — ответил журналист.

— Ну тогда закажите мне ещё одну порцию люля и кофе, — хитро прищурился старик.

Глава шестая

Бештау

Шёл 1965 год. Я тогда работал по распределению на Лермонтовском урановом руднике, расположенном на горе Бештау[6]. Добывали мы там уран. Работа тяжёлая, но платили очень хорошо. Жил я в рабочем посёлке номер 1, близ горы. Предприятие было секретным. Безопасность на руднике обеспечивали специализированные ведомственные подразделения военизированной охраны. Охрана располагалась на всех участках. Располагались там так же и офицеры КГБ.

И вот однажды, после тяжёлой смены, сижу я в вагончике, пью чай. Жили мы по двое, вагончики одной бригады, как правило, располагались рядом друг с другом. В бригаде нас было десять человек. Напарник мой куда-то ушёл, наверное, прогуляться или в гости к кому, так что был я один. Внезапно без стука вошла женщина в сопровождении двух крепких мужчин в штатском. Она была прекрасна. Стройная, с очень красивым, но не по годам жёстким лицом. Роскошные чёрные волосы были завязаны в пучок. Я до сих пор помню стук её каблуков по полу.

— Анна Раскова, — представилась она. — Старший лейтенант комитета госбезопасности. Скажите, когда вы в последний раз видели вашего напарника, Антона Вязникова?

— Сегодня в штольне. Мы же работаем вместе, — ответил я.

— А где он сейчас?

— Не знаю, после смены он куда-то пошёл. А что случилось?

— Гражданин Аветис, всё слишком серьёзно. Антон Вязников уличён в шпионаже в пользу Соединённых Штатов Америки.

— Антоха шпион? Да не поверю никогда. Быть этого не может.

— Скажите, вы за ним никогда ничего странного не замечали? — вмешался в разговор один из мужчин.

— Нет. Мы работаем полгода вместе. Хороший советский парень. Ничего такого компрометирующего сказать про него не могу.

Анна стояла и смотрела на меня. Я смотрел на неё и не мог отвести глаз, как же прекрасна она была. Затем она повернулась и вышла, бросив вслед:

— Если вы его увидите, обязательно сообщите нам. А впрочем, деться ему отсюда некуда, кругом посты. И помните, что вы давали подписку о неразглашении. И об этом разговоре тоже никому.

Она ушла, оставив свой запах. Историю с Антохой я тогда не воспринял всерьёз, хотя обвинение было тяжёлым. Просто перед глазами весь вечер стояла она. Мне тогда было двадцать пять, я был холост, да и женщин на руднике было не особо много. Наверное, вы поймёте меня.

Перед сном я решил дойти до магазина, купить папирос, так как мои закончились. И вот иду я, темно, красиво светит луна, настроение хорошее, и вдруг кто-то хватает меня за руку и тащит к сараю в темноту. Я попытался вырваться и ударить этого человека по лицу, как вдруг увидел, что это мой напарник.

— Антоха, что ты делаешь? Ты знаешь, что тебя ищут? Это правда, что ты шпион? Как же так? — высказал я всё ему сразу.

— Это ложь, — глядя в глаза, ответил он мне. — Меня подставили. Всего я тебе не могу рассказать. Об одном прошу, сохрани это.

Он достал кинжал, тот самый, который сейчас у вас, и протянул его мне. Я стоял в нерешительности, не зная, что делать. Потом протянул руку. Он смотрел с болью и надеждой. Только потом я понял, что он боялся, что кинжал меня не примет. Я взял его в руку, покрутил и спрятал за голенище сапога. Вязников выдохнул с облегчением и немного расслабился.

— Прости, сам не знал, что так получится, нет времени тебе что-то объяснять. Под матрасом моей кровати ты найдёшь тетрадь с записями. Тогда тебе станет всё понятно. Я писал её именно для такого случая. Затем сожги её.

Сказав это, он развернулся и побежал. Я пытался его окликнуть, спросить, куда он, но его и след простыл.

Как говорится, утро вечера мудренее. Утром я встал со свежей головой, умылся и стал собираться на смену. Про вчерашнее и думать забыл. В молодости есть один большой плюс — беспечность. И тут снова без стука вошла она. Честно говоря, я был рад её видеть.

— Антон Вязников сегодня ночью был найден убитым. Что вы можете сказать по этому поводу? — вместо приветствия произнесла она.

Я был ошарашен, я буквально потерял дар речи.

— Скажите, вы его вчера больше не видели?

И тут я не знал, что ответить. Сказать правду? Эта правда могла принести большие проблемы, так как я видел его и никому не сообщил. Да ещё и кинжал взял, кто знает, что это за кинжал? Может, ворованный, или орудие убийства. А если не сказать и выяснится правда, то мало не покажется. Она смотрела на меня своими большими голубыми глазами и ждала ответа. Я смотрел в её глаза и тонул. И я соврал. Соврал ей, глядя в глаза.

Смену в тот день отменили. Допрашивали все бригады, каждого человека. После ухода чекистов я вспомнил про тетрадь. Я нашёл её там, где и сказал Вязников, под матрасом. Обычная общая тетрадь, наполовину исписанная химическим карандашом, кривым почерком. Я принялся читать. Читал и не верил своим глазам. Там было всё: про копьё, про кинжал и про хранителей. После прочтения первая мысль была — Антон был сумасшедший. Это всё объясняло. Недолго думая, я сжёг её. Так, от греха подальше.

На следующее утро опять появилась она. И опять с плохой вестью. Оказалось, что ночью были убиты два человека из моей бригады. Убиты жестоко, со следами пыток. Вся моя бригада была снята со смены. Велись следственные действия. Я был ошарашен и раздавлен этим сообщением. Не знаю, что сподвигло меня рассмотреть получше кинжал, но, взяв его в руки, я ощутил тепло и твёрдую мысль в голове, что мне грозит опасность. Этой ночью я закрыл дверь на замок. Хотя мы раньше этого не делали. А кого нам было бояться? Все друг друга знали, спокойно ходили друг к другу в гости. Кругом охрана, КГБ, всё закрыто и секретно. Мы даже по документам назывались посёлок номер 1, а наш рудник — просто рудник номер один, ввиду особой секретности.

Утром меня разбудил настойчивый стук в дверь. Стук, на который в то время принято было открывать. Это была она, в сопровождении тех же людей.

— Сегодня ночью были убиты ещё двое из вашей бригады. Оба жили в одном вагончике. Обоих пытали, — начала рассказывать она. — Мы пришли к выводу, что убийца что-то ищет. Возможно, Вязников перед смертью кому-то что-то передал. Отсюда эти пытки. Скажите, ваш напарник ничего не передавал вам?

Я снова был растерян. Моментально соображал, что же ответить. Я смотрел в её глаза, они были уставшими от бессонной ночи, но всё равно прекрасными. Наверняка сейчас на неё навалился огромный объём работы. И я соврал. Соврал второй раз, глядя ей в глаза. Все вещи Вязникова тщательно обыскали, заодно и мои, но всё равно ничего не нашли. Было принято решение взять каждого из нашей бригады под охрану. Нас оставалось пятеро. Всего три домика. К каждому домику были приставлены по два солдата охраны.

И снова утро, снова плохие вести. Убиты двое. Ночью. Вместе с двумя солдатами охраны. Убитых горняков перед смертью пытали. Следствие склонялось к версии, что Вязников был шпионом американской разведки и у него был сообщник, который передавал расположение шахт и штолен своей резидентуре. У Вязникова, по предположению следствия, было некоторое доказательство его связи с сообщником, которое убийца и искал. Было принято решение оставшихся трёх человек взять под усиленную охрану. Охранять меня лично вызвалась сама Раскова вместе с одним из своих подчинённых. Я был несказанно рад, несмотря на все драматические события. Целая ночь в одном вагончике рядом с этой женщиной. Мы пили чай и весело болтали о всякой ерунде. Казалось, что и не было ничего, ни этих страшных убийств, ни шпионов, ничего. Я был счастлив. Влюблён и счастлив. И я чувствовал, что тоже нравлюсь ей.

Потом мы легли спать. Я на свою кровать, она на кровать убитого. Я предложил поменяться ей местами, но она наотрез отказалась, заявив, что не верит в суеверия. По-настоящему сильная женщина. Наверняка ей было страшно, но виду подать она не могла, не имела права. Её коллега остался бодрствовать, сидя за столом.

Мы легли. Легли в одежде. Я слышал в тишине её тихое дыхание. Счастливый, я уснул. Внезапно кинжал, который я заранее переложил под свитер, обжёг моё тело огнём. Я резко проснулся и вскочил. В мозгу пульсировало одно — опасность! Надо мной стоял чекист. Машинально, не задумываясь, я пнул его ногами в живот. Он отскочил и ударился об стол, с которого с шумом посыпалась посуда. Анна проснулась.

— Что происходит? — только и успела произнести она.

— Отдай его мне, Аветис. Я знаю, он у тебя, — произнёс мужчина.

Я не знал, что делать. Анна достала пистолет и навела на своего коллегу.

— Иванов, что ты делаешь? — крикнула она.

— Анна Серафимовна, не лезьте в это дело, и тогда никто не пострадает, — ответил мужчина.

Он подобрал с пола упавший со стола нож и двинулся ко мне. Было страшно. Раздался выстрел, на груди у Иванова образовалось красное пятно. Он повернулся в её сторону и двинулся к ней. Она выстрелила ещё раз — никакого эффекта. Лицо её было испуганно, волосы растрепаны ото сна. Он подошёл к ней, вырвал из рук пистолет и, схватив её за горло, приподнял на вытянутой руке. Мне стало страшно. Страшно за неё. Я выхватил кинжал и ударил его. Удар пришёлся по руке, из которой брызнула кровь. Иванов дико закричал и отпустил Анну. Потом посмотрел на меня и выбежал из вагончика, расталкивая прибежавших на звуки выстрела солдат. Я подбежал к Ане, лицо её было бледно, на шее горели алым следы от рук, но она была жива. Я не выдержал и поцеловал её. И её губы ответили тем же.

Иванова так нигде и не нашли. Он словно испарился. Потом, наедине с Анной, я ей всё рассказал. Рассказал про кинжал, про Вязникова и про тетрадь. Кусок от копья Лонгина был отломлен не случайно, это было сделано для того, чтобы создать кинжал. Уж не знаю кем, в тетради Вязникова этой информации не было. Кинжал служит для того, чтобы защитить землю от таких, как Иванов, Энштен и тому подобных. Цель хранителя — хранить кинжал и, когда придёт время, воспользоваться им.

— Что стало с Ивановым? — спросил Ручкин.

— Я думаю, он умер и впоследствии исчез, как и Энштен, — ответил Аветис. — В тетради Вязникова было написано, что достаточно небольшого пореза и зло будет убито. Просто в вашем случае вы попали в сердце, и Энщтен исчез сразу, а Иванова я ранил в руку, и скорее всего какое-то время он ещё помучился.

— Если Энштен объяснил своё происхождение, то откуда появился Иванов? — спросил журналист.

— Не могу сказать, — пожал плечами старик. — И никто не знает, сколько в мире осталось зла, которое ходит по земле под личиной человеческого облика. Я своё зло убил, вы тоже, так что можете смело передать его следующему хранителю.

— Как кинжал оказался у Анны Серафимовны?

— Мы любили друг друга. Я проработал на шахте ещё три года, потом заболел силикозом[7]. Меня отправили лечиться в Москву, тогда с этим было строго. Она не могла со мной поехать — служба. Я отдал кинжал ей перед отъездом. Он принял её. Через семь лет рудник закрыли. Но мы так и не смогли найти друг друга. И больше не виделись. А я так и не завёл семью. А сегодня я узнал от тебя, что её больше нет. Я знаю, что когда я умру, мы обязательно с ней встретимся, там. Бог мне кое-что задолжал. Встретимся обязательно.

По щекам Аветиса потекли слёзы. Петру Алексеевичу стало неловко. Не к месту зазвонил телефон.

— Да, — ответил журналист.

— Привет ещё раз, — ответил бодрый голос Монахова. — Есть одна идея. Ты уже один раз совершил перемещение красная земля — Гегард с кинжалом. Попробуй сделать обратное.

— Да, но тогда мне в этом помог Энштен, — ответил Ручкин.

— Верно. Но маршрут в пространстве-то остался. Тем более злодея ты убил, и кинжал с тобой. Попробуй, чего терять-то?

— Ты откуда эту бредовую идею взял?

— Не поверишь, на одном форуме. Я зарегистрировался как начинающий писатель, вкратце пересказал твою историю, представив её как сюжет книги, и описал твою проблему под предлогом, что не знаю, как закончить книгу. Вот это был самый адекватный ответ.

— Чушь какая— то, — возмутился журналист.

— Твоя история для любого со стороны будет выглядеть как чушь, — обиженно ответил историк.

— Ладно, попробую, — сдался Пётр Алексеевич.

— Только обязательно нужно быть там ночью и подойти к той келье, — вдогонку произнёс Геннадий.

— Тоже на форуме подсказали?

— Нет, сам додумал.

Ручкин нажал кнопку отключения вызова и посмотрел на старика. Тот уже успокоился и допивал кофе.

— Аветис, мне нужна ваша помощь, — обратился журналист к старику.

— Всё, чем могу.

— Скажите, у вас есть машина?

Глава седьмая

Возвращение на красную землю

Автомобиль мчался по Армении. Тусклый свет фар с трудом выхватывал очертания дороги. Водитель был сосредоточен, пассажир расслаблен.

— Аветис, скажите, как вы видите, куда ехать? — спросил Ручкин, недоумевая, как они ещё не съехали в кювет.

— Я просто знаю её как свои пять пальцев, — ответил старик. Зачем помолчал и добавил:

— Машина — зверь, ты не смотри на то, что старенькая. Она мне как друг. Со светом вот беда, но это дело привычки.

— Гена так уже не сможет сказать, — улыбнувшись, произнёс Пётр Алексеевич.

— Ты про что?

— Про пять пальцев.

— Не очень удачная шутка, — насупившись, ответил Аветис.

— Да знаю. Так, что-то на чёрный юмор потянуло.

— Ты просто нервничаешь, — подметил старик, — вот мозг и создаёт защитную реакцию в виде нелепых шуток.

Некоторое время они ехали в тишине.

— А как вы почувствовали, что я хранитель? — спросил журналист.

— У тебя эта способность останется навсегда, даже когда ты расстанешься с кинжалом. Ты будешь всегда чувствовать хранителя и кинжал, в определённом радиусе, конечно. И есть ещё один приятный момент.

— Какой? — поинтересовался Пётр Алексеевич.

— Когда ты расстанешься с кинжалом, у тебя останется какая-нибудь способность. У всех она разная и проявится со временем. У каждого своя. Так было написано в тетради Вязникова.

— А у вас какая?

— Я не болею. Через полгода, как я покинул Бештау, от моего силикоза не осталось и следа. Потом я заметил, что забыл, что такое простуда, грипп, ангина. Несмотря на мой возраст, у меня нет гипертонии, сахарного диабета, сосудистых нарушений. И даже зубы все свои. Я не знаю, что такое болезни, просто медленно старею.

— Удивительно, — произнёс Ручкин и о чём-то ненадолго задумался.

— Я вот что подумал, — продолжил разговор журналист, — выходит, Иванов, или как там его на самом деле звали, знал про кинжал и намеренно его искал, понимая, что в нём смерть его?

— Выходит, так, — ответил Аветис, переключив передачу.

— А Энштен, значит, не знал?

— Выходит, не знал.

— А почему? — не унимался Пётр Алексеевич.

— Нашёл, у кого спросить. Я вообще думаю, что он о многом наврал тебе. Хотя, признаться, существо он был опасное.

— А что бы было, если бы один из них завладел кинжалом? — задумчиво спросил журналист.

Аветис резко затормозил, так что Ручкин ударился коленками о торпедо, и, посмотрев на журналиста, произнёс:

— Это значит, ты или я хреновый хранитель.

Потом, нажав на газ, добавил:

— Никогда не думай об этом.

Машина подъехала к склону горы, на которой располагался Гегард, высветив тусклым светом подъём.

— Приехали, — произнёс старик, заглушив двигатель. — Дальше сам.

— Ну, с богом, — сказал Ручкин, открывая дверь.

— Тебя ждать-то?

— Кто его знает, — ответил задумчиво журналист. — Может, вообще ничего не получится. Но если до утра подождёте, буду признателен.

— Добро, ступай давай. Подремлю пока.

Пётр Алексеевич начал подъём в гору. Вокруг было тихо. Дорога повернула вправо, обнажив очертания монастыря. Ещё несколько десятков шагов, и Ручкин вошёл через ворота на территорию монастыря. Постоял немного. Перед глазами промелькнули воспоминания встречи с учителем. Белый саван, кровь, келья. Ущипнув себя за руку, чтобы прошло наваждение, он сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Потом смелее пошёл к келье. Ничего не происходило. Постояв пять минут, Ручкин осмелел, походил вокруг, поразглядывал горный массив, забрался на некоторые ступени, а затем произнёс:

— Бред какой-то. И принялся набирать номер Монахова.

— Привет Петя, — ответил весёлый голос историка. — Ты откуда звонишь? Подожди, дай угадаю. Из красной земли.

— Как я могу оттуда звонить, — раздражённо ответил Ручкин, — там же связь не ловит. Вот стою здесь, как дурак, танцую, а ничего не происходит.

— Ты не кипятись, — принялся успокаивать его историк. — Может, и не должно ничего происходить. Может, это и правда чушь. Ну, не знаю, камень там погладь, в руках кинжал подержи, заклятье какое-нибудь почитай.

— Какое?

— Я откуда знаю? Ты же у нас хранитель. Ну, в крайнем случае дождись двенадцати. Тебе же Энштен возле башни в полночь встречу назначал, может, это как-то связано, может, именно в это время проход какой-нибудь открывается. Ну, я не знаю.

— Гена, — ещё больше злясь, высказывал в трубку журналист, — уже полпервого. Я уже полчаса тут торчу.

— Ну, у меня двадцать три тридцать, — ехидно ответил Монахов. — Ты про разницу в час-то забыл. Красная земля-то по московскому времени живёт.

— Ладно, — сдержанно ответил Пётр Алексеевич. — Подождём.

Время тянулось медленно. Ручкин успел выкурить пару сигарет, потерзал свою совесть тем, что курит в святом месте, и присел на край кельи, достав кинжал и принявшись его разглядывать. От него исходило тепло, сталь блестела в темноте. Повертев его в руках, журналист вздохнул и со словами «бред какой-то» принялся убирать кинжал.

И тут тело журналиста начала разрывать дикая боль, в глазах всё померкло, земля начала уходить из-под ног. Ручкин потерял сознание.

Открыв глаза, Пётр Алексеевич увидел темноту. Полежав так какое-то время, он разглядел, как на темном фоне появились маленькие тусклые точки. Ещё через пару минут до журналиста дошло, что он смотрит на небо. Чувства возвращались. Было холодно. Повернувшись на бок, Ручкин вскрикнул и резко вскочил на ноги. Перед ним стоял крест, с чьей-то фотографией. Оглядевшись вокруг, он понял, что находится на кладбище.

Выходит, получилось, — произнёс журналист, пряча кинжал во внутренний карман.

Но нужно было проверить наверняка. Ручкин встал на колени и принялся разрывать руками снег. Наконец добрался до земли — красная! Журналист подпрыгнул от радости и захохотал.

— Получилось! Ура! Получилось! — сквозь смех прокричал журналист. — Ну Гена, ну голова!

Немного успокоившись, Пётр Алексеевич принялся искать выход с кладбища. Впереди виднелась церковь, значит, ему туда. Оттуда небольшой спуск вниз, направо через пару домов и через несколько метров нужный дом. Дорога давалась легко, тут и там Ручкин встречал знакомые места. Посёлок стал в какой-то мере для него родным, и вернуться сюда было приятно. Небольшая часть него сталась здесь.

Подойдя к нужному дому и поднявшись по ступенькам крыльца, Пётр Алексеевич минуту постоял, потом собрался с духом и постучал. Интересно, как встретит его этот человек? Будет ли удивлён, обрадован или, наоборот, прогонит прочь?

Дверь открылась, в проёме возникла огромная фигура дворника. Он смотрел на журналиста, казалось, не узнавая его. Затем сделал полшага назад и удивленно произнёс: — Пётр Алексеевич, это вы? Не может быть. Но как? Как вы здесь, откуда вы?

— Может, в дом пригласишь? — улыбнувшись, ответил Ручкин, обрадовавшись реакции Фрола.

— Да-да, конечно, проходите. Вы даже не представляете, как я рад вас видеть, — затараторил здоровяк.

Журналист прошёл в дом, дворник, закрыв дверь, пригласил его в зал. Внутри, в доме у Фрола, было аскетично. Кровать, шкаф, два стула и нелепые занавески рыжего цвета на окнах. На столе стояли чернила, лежали листы исписанной бумаги и горела свеча.

— Вы не поверите. Пётр Алексеевич, — заговорил здоровяк, — как я рад вас видеть. Так уж получилось, что после бабули вы для меня самый близкий человек. Как вы здесь оказались? Рассказывайте, я сгораю от нетерпения.

— Не спеши ты, чертяка, — ответил журналист. Он тоже очень рад был видеть здоровяка. Как-то незаметно, в очень короткий срок, он стал для него родным. — Расскажу, конечно, расскажу. Ты сначала скажи, сам-то как?

— Да ничего, живу потихоньку, — грустно ответил Фрол.

— Как Зина? — спросил Ручкин, — опасливо покосившись на дворника.

Фрол помолчал какое-то время, затем, стиснув зубы, произнёс:

— Да никак. С Хохловым спуталась.

Ручкин молчал, пытаясь подобрать слова.

— И знаете, — продолжил дворник, — как отрезало. Всё прошло. Отпустило.

— Ничего, — подбодрил его журналист, — найдёшь ещё себе красотку.

— Найду, — слегка улыбнувшись, ответил здоровяк. — Зато у меня появилось новое хобби.

— Какое?

— Я начал писать стихи, — смутившись, ответил Фрол.

— Надо же, прочитай что-нибудь.

— Я не знаю, — ещё больше смутился здоровяк, — я никому их не читал. Я стесняюсь.

— Не бойся, читай. И пиши. И даже если будут смеяться, не переставай писать. Критики всегда будут, но в первую очередь ты для себя самый главный критик. Нравится — пиши. Творя, ты вкладываешь в это душу. И часть твоей души останется навсегда в строчках. Ты умрешь, а строки будут жить. Главное, чтобы ты сам был счастлив и получал от этого удовольствие.

Фрол ещё больше смутился, покраснел и, собравшись с духом, начал читать. В этот миг он преобразился, и даже голос стал другой, мелодичный.

Я научусь тебя не любить,

Пусть это будет не скоро, не завтра,

И образ я твой постараюсь забыть

Так, чтоб в толпе не окликнуть внезапно.

Я научусь, только как тяжело

Память тревожат воспоминанья!

Я научусь, я сумею, смогу

Образ закрыть твой другим одеяньем.

Пётр Алексеевич понял, кому посвящаются эти строки, но вслух ничего не сказал.

— Ну как? — робко спросил Фрол.

— Пиши и не думай останавливаться, — ответил журналист.

— Спасибо, — смутившись, ответил здоровяк.

— Скажи, а зачем тебе свеча, чернила, перо? — заинтересовался Ручкин. — Сейчас так уже никто не работает, тебе ноутбук нужен или на край печатная машинка.

— Для антуража, — улыбнувшись, ответил Фрол. — Так лучше пишется.

— Для антуража, — засмеявшись, повторил журналист. — Ты прям как твой отец.

Пётр Алексеевич резко замолчал, вспомнив смерть Семёнова. Он понимал, что, рассказывая про кинжал, придётся рассказать и про это. Нельзя не рассказать. Это будет нечестно.

— Я вижу, вы что-то хотите мне сказать? — нарушил молчание дворник.

— Да, — выдохнув, произнёс Пётр Алексеевич. — Рассказ будет долгим, а некоторые моменты в нём болезненными, но ты должен знать.

И уже в третий раз Ручкин принялся рассказывать всю историю с самого начала. Фрол слушал мужественно, лишь конце по его щеке пробежала одинокая слеза, которую он быстро вытер рукой.

— В глаз что-то попало, — оправдался здоровяк.

— Мужчины не плачут, они молча роняют слёзы, — произнёс журналист.

— Это какая-то сказочная история, — взяв себя в руки, произнёс дворник.

— Знаю, но тебе придётся поверить.

Какое-то время Ручкин подбирал в голове слова, а затем решился:

— Я хочу отдать тебе кинжал. Хочу, чтобы ты был хранителем. Ты достоин этого. Здесь, на красной земле, он будет в большей безопасности, чем у меня. Ты достойно сможешь продолжить дело Анны Серафимовны. А этот крест, увы, не для меня.

Фрол посмотрел в глаза журналиста и спросил:

— Бабуля его хранила?

— Да. Целых пятьдесят лет. Полвека. И она достойно выполнила свою миссию.

Произнеся это, Ручкин достал кинжал и протянул его Фролу. Тот в нерешительности протянул руку и аккуратно взял его. Он держал его на ладонях, как ребенка, и зачарованно смотрел на него.

— Тёплый, — улыбнувшись, произнёс здоровяк.

— Он принял тебя. Теперь ты хранитель.

Фрол, глупо улыбаясь, смотрел на кинжал.

— Ну, мне пора, — произнёс журналист, нехотя вставая.

— Куда вы?

— Сначала в Гегард, а потом домой. Новый год скоро. Если верить теории Гены, обратно один путь — водонапорная башня — Гегард. Проводишь?

Здоровяк, спрятав кинжал в большом пространстве своей одежды, мигом вскочил.

Какое-то время шли молча. Затем Фрол подал голос:

— Мы больше не увидимся?

— Кто знает? — ответил в темноту Ручкин.

Вот уже показался силуэт башни сквозь покров ночи. В третий раз приходил сюда Ручкин. На этот раз чувствовал, что последний. Повернувшись к Фролу, произнёс:

— До свидания!

— Подождите, — произнёс дворник, протягивая мятый лист бумаги, исписанный неровным почерком.

— Что это? — спросил журналист, беря листок.

— Это мои стихи, — вновь смущаясь, произнёс Фрол. — Я знаю, вы будете делать большой репортаж про красную землю или, может, книгу напишете, включите туда и мои стихи.

— Растёшь! — улыбаясь, произнёс Ручкин, хлопнув дворника по плечу. Затем спрятал стихи в карман куртки и исчез.

Фрол остался один, глядя в пустую темноту.

Часть третья

Психея

Эпизод первый

Количество метров стремительно увеличивалось. Сердце бешено колотилось, со лба лил пот. Икроножные мышцы стали сначала ныть, потом болеть, затем и вовсе забились. Дыхание стало громким и тяжёлым. Пётр Алексеевич бежал уже третий километр на беговой дорожке. Отгремел Новый год, наступили долгожданные новогодние праздники, и Ручкин решил озаботиться своей физической формой. На сегодня он запланировал пробежать четыре километра во что бы то ни стало. Немного сбавив скорость, он взял в руки бутылку с минеральной водой, открутил пробку и сделал два небольших глотка, слегка смочив горло. Настроение было хорошим, и даже боль в мышцах приятная. Впереди ещё несколько дней отдыха, а потом нужно приниматься за работу. Запланировано много: серия статей в газете, два телеинтервью и в задумках небольшой цикл передач. Миру пора узнать про красную землю. Естественно, с корректировками. С очень большими корректировками. Звук СМС немного отвлёк журналиста от бега. Пётр Алексеевич выставил минимальную скорость на тренажёре и взял телефон в руки. СМС было от Монахова: «Позвони, как сможешь. Это срочно». После последних пережитых событий они очень сдружились, и Ручкин вспомнил, что обещал на праздниках приехать в Тулу попить пивка и поболтать. Пётр Алексеевич с трудом домучил оставшиеся километры, сходил в душ, переоделся и вышел на улицу уставший, но довольный. Заведя двигатель и оставив машину прогреваться, он набрал номер историка.

— Алло, — раздался голос Монахова в трубке.

— Здорово, Гена, — поприветствовал его журналист, — как жизнь, как Новый год встретил?

— Хорошо, — сумбурно ответил Геннадий, — ты даже не представляешь, зачем я тебе звоню!

— Ты меня прям заинтриговал. И зачем же?

— Сидел я вчера в компании одного уважаемого человека за чашечкой чая, и он мне кое-что интересное рассказал.

— Даже так! Что за человек? Что рассказал?

— Одноклассник мой. Работает заведующим отделения в психиатрической больнице.

— Всегда приятно иметь друга-психиатра, — весело подметил Ручкин, — особенно в наше время.

— Ты не спеши ёрничать, — осадил его Монахов, — он частенько, когда мы встречаемся, рассказывает мне интересные случаи.

— Кто о чём, а вшивый о работе.

— Да подожди ты, дай договорить.

— Всё, молчу, говори.

— Поступил к ним недавно пациент, без документов, без всего. Кто, откуда, неизвестно. Но самое интересное то, что пациент мнит себя каким-то божеством. Называет себя чуть ли не богом и всё время повторяет, что расправится с хранителем.

Ручкин напряженно замолчал.

— Чего молчишь-то? — спросил Геннадий.

— А что сказать? Мало ли какой бред несёт психически больной человек.

— Ну да, ну да. А ещё он произносил такие слова, как кинжал и Анна. Никаких ассоциаций не всплывает?

— Всплывает, — недовольно ответил Пётр Алексеевич. — Но мало ли тому объяснений?

— Какие, например? — удивлённо спросил историк.

— Мог где-то слышать, например от Анны Серафимовны. Кто знает, чем она занималась последние пятьдесят лет? Или, например, Аветис кому-нибудь проговорился, а тот со временем сошёл с ума, вот теперь это и всплывает при болезни в виде бреда.

— Ну, вроде как логично, но, согласись, странно. Ты бы не хотел проверить эту историю?

— Нет, — категорически ответил Ручкин. — Даже если этот человек и имеет какое-нибудь отношение к хранителям, это уже не моё дело. Я сложил с себя полномочия. Да и приключений с меня хватит. Наелся я ими на всю жизнь.

— Ты уверен?

— Да.

— Ну что ж, — произнёс Геннадий, — значит, тебе пора как журналисту на покой. Ну, ничего, будешь вести какую-нибудь кулинарную передачу, писать статьи про надои коров. Тоже ведь работа. Но, если передумал, я договорился на завтра с врачом, он разрешил поговорить с этим пациентом.

— Пока, — злобно ответил Пётр Алексеевич, — и отключил телефон.

Приоткрыв окно, он закурил сигарету и включил радио. Откинувшись на спинку сиденья, он с шумом выдохнул дым в белый потолок автомобиля. Конечно же, он поедет. Никуда не денется. Осталось только объяснить жене свой очередной отъезд в праздничные дни. Выкинув недокуренную сигарету в окно, он воткнул передачу и тронулся в сторону дома.

* * *

Автомобиль подъехал к шлагбауму и остановился.

— Всё, дальше пешком, — сказал Монахов, кряхтя, вылезая из машины.

Ручкин заглушил мотор, закрыл дверь, пикнул сигнализацией и огляделся вокруг. Территория больницы была большая. Они стояли возле шлагбаума, рядом с которым располагалась будка охраны. Вдали виднелись множественные корпуса больницы. Среди них были как двух-, так и пятиэтажные здания.

— Сколько же здесь корпусов? — спросил журналист.

— То ли шестнадцать, то ли двадцать, — точно не помню, — ответил историк, поёжившись от холода.

— Ого, — присвистнул Пётр Алексеевич.

— И это только те, где содержатся больные. Плюс ещё здание администрации и всякие хозяйственные постройки.

— Признаться, я в таком учреждении первый раз.

— Когда-то надо начинать, — подбодрил его Монахов, хлопнув по плечу. — Ну что, пошли?

Они двинулись в путь по аккуратно расчищенной от снега дорожке. Журналист шёл, с любопытством рассматривая местные окрестности. Постройки были старые, некоторые даже очень. Везде на окнах были решётки, и на улице не было ни души. Территория поражала размахом. Между корпусами было насажено большое количество деревьев, возле некоторых зданий были огороженные деревянным забором площадки для прогулок.

Наконец они подошли к пятиэтажке. Из неё выходило два подъезда, по одному в каждом конце здания. Геннадий Викторович уверенно открыл дверь и начал подниматься по лестнице.

— Нам на третий, — сказал он идущему позади Ручкину.

Они поднялись на третий этаж и остановились возле единственной железной двери с надписью: «Психиатрическое отделение № 1». Возле двери был звонок. Монахов коротко нажал на него и отступил от двери. Через минуту послышался звук ключей, вставляемых в замочную скважину. Дверь со скрипом отворилась, и в проёме показалось недовольное лицо медсестры.

— Чего надо? — произнесла обладательница белого халата.

— Нам к Василию Ивановичу, — произнёс Монахов.

— Сейчас узнаю, — произнесла женщина и захлопнула дверь, заперев замок.

— Строго тут, — заметил Ручкин.

— А то, — согласился с ним историк.

Минуты через две процедура повторилась. Послышался звук поворачиваемого ключа в замке, и дверь отворилась. На этот раз это был Василий Иванович.

— Привет, Вась, — произнёс Геннадий.

— Здорово, Ген. Давайте проходите, — сказал врач, впуская посетителей и торопливо закрывая дверь.

Пётр Алексеевич оказался в длинном коридоре, который простирался налево и направо. Вдоль стен коридора было множество дверей. В правом крыле были больные. Кто-то сидел, прислонившись к стене, кто-то ходил взад и вперёд, а кто-то с интересом наблюдал за журналистом, что-то говоря и показывая на него пальцем.

— Пройдёмте в мой кабинет, — произнёс врач, достав связку ключей и открыв дверь.

Монахов с Ручкиным вошли внутрь, а доктор закрыл за ними замок.

— Давайте знакомиться, — произнёс психиатр. — Рыбин Василий Иванович. Заведующий отделением.

— Ручкин Пётр Алексеевич. Журналист.

— Знаю вас, — улыбнулся Рыбин, — видел, слышал.

Врач был высокого роста и достаточно плотного телосложения, с небольшим животом. На вид ему было лет 40‒45. Очки в маленькой аккуратной оправе, куце смотрелись на его большом лице. Рыбин был лысый, а отсутствие волос на голове компенсировала аккуратная бородка клинышком.

— Я так понимаю, вас интересует наш Иван? — спросил психиатр. — Гена мне сказал, что вы хотели бы с ним поговорить. Правда, непонятно, зачем вам это?

— Так значит, его зовут Иван? — вопросом на вопрос ответил Пётр Алексеевич.

Заведующий слегка улыбнулся, одними кончиками губ, а затем произнёс:

— Кто его знает, как его зовут. Документов при нём не было, родственников пока не нашли. У нас тут частенько такие неизвестные обитают. Называть же их как-то надо, вот и зовём их Иванами. В этом году это Иван первый.

— Василий Иванович, а как он к вам попал и что про него известно? — попытался выяснить Ручкин.

— Да как все, на скорой привезли, перед Новым годом. Гонялся он по улице за прохожими, вот его полиция и забрала. Потом, в отделении заметили, что ведёт он себя неадекватно, вызвали медиков, а уж они его сюда и доставили. И действительно, на лицо продуктивная симптоматика, агрессия, бред, галлюцинации, ну и так далее. Документов при нём никаких. Впрочем, это и не удивительно, такие их при себе и не носят. Я думаю, он вообще из другого города.

— Даже так? — удивился журналист.

Заведующий опять слегка улыбнулся, а потом произнёс:

— Вы даже не представляете, какие расстояния способны преодолевать душевнобольные.

— Василий Иванович, а можно с ним немножко пообщаться? — просительно произнёс Ручкин.

— Да можно. Чего нет-то. Я сейчас отведу вас в комнату для посетителей, а медсестра вам его приведёт.

Врач вновь открыл дверь и вывел посетителей в коридор, закрыв снова за собой дверь. Они прошли пару метров до следующей двери. Психиатр опять достал свою многочисленную связку ключей, отворил дверь и впустил Ручкина с Монаховым.

— Если хотите разговорить его, угостите Ваню сигаретой, — посоветовал Рыбин.

— А разве в больнице можно курить? — удивился журналист.

— Официально нельзя, — тихо произнёс Василий Иванович. — Но попробуйте им запретите. Тут здоровому человеку сложно отказаться от этой пагубной привычки, а здесь психически больной. Вот мы и закрываем на это глаза. А сигареты тут в цене.

Психиатр постоял ещё немного, а потом добавил:

— Сейчас медсестра вам его приведёт. Я буду у себя, потом ко мне зайдёте.

Дверь закрылась. Монахов с Ручкиным остались одни. Комната для посетителей особой роскошностью не обладала. Посередине стоял стол, вокруг было несколько стульев, привинченных к полу, на единственном окне — железная решётка. На стене висел перечень разрешенных продуктов и вещей для больных.

— Знаешь, я что подумал, Ген, — подал голос Пётр Алексеевич, читая перечень, — а что если мы с тобой сошли с ума? И нет никакого кинжала, хранителей и всего, что было.

— Исключено, — категорически произнёс Геннадий Викторович. — Я тут аккуратно у Васи поспрашивал: если бы мы оба сошли с ума, то бред бы у нас был абсолютно разный и галлюцинации разные. Это как в Простоквашино, помнишь? Это гриппом болеют вместе, а с ума сходят по одиночке.

Их разговор прервала открывшаяся дверь. Медсестра ввела больного. Недовольно посмотрев на Монахова, она произнесла:

— Вот вам Ванюша. Если что, я за дверью.

Ивану на вид было лет тридцать. Широкие плечи и достаточно спортивная фигура были облечены в больничную пижаму. Серые, ничего не видящие глаза смотрели в пустоту. Лицо было опухшее и одутловатое от медпрепаратов. Волосы коротко стриженные, местами с лёгким налётом седины. Он прошёл несколько метров вперёд и сел за стол. Поколебавшись, рядом с ним аккуратно сел и Пётр Алексеевич. Некоторое время они молчали. Ручкин достал из кармана пачку сигарет, вытянул одну и положил перед больным.

— Спасибо, — неожиданно произнёс Иван.

— Меня зовут Пётр Алексеевич. А тебя? — предпринял попытку познакомиться журналист.

— Нет.

— Что нет?

— Нет. Ты хранитель, — ответил больной и взял в руки сигарету.

Ручкин и Монахов удивлённо смотрели на Ивана.

— Повтори, что ты сказал? — произнёс журналист.

— Ещё сигарету дай, — попросил Иван.

Пётр Алексеевич достал из пачки сигарету и протянул больному. Тот взял её в руку и спрятал в карман вместе с первой. Потом немного помолчал, глядя на стену, а затем, повернувшись и глядя в глаза Ручкину, произнёс:

— Ты хранитель, хоть и бывший. Я знаю это.

— А ты кто? — робко спросил журналист.

— Я бог, — ответил Иван и громко и вычурно засмеялся. — И я тебя убью, я всех вас убью.

Затем вскочил, подбежал к двери и принялся в неё колотить.

— Ванюша, ты что буянишь? — спросила медсестра, открыв дверь. Затем отвесила ему лёгкий подзатыльник и, злобно глянув на Ручкина, произнесла:

— Пойдём в палату, Ваня.

Ручкин с Монаховым остались в недоумении.

— Что это было? — спросил историк.

— Не знаю, — ответил журналист, почесав подбородок. — Но он определенно что-то знает. Он почувствовал меня, понимаешь. Он очередной винтик во всей этой истории.

— Ты точно с ним раньше нигде не встречался?

— Абсолютно.

— И что думаешь делать? — спросил Монахов, усевшись на подоконник.

— Мне надо с ним ещё раз поговорить. Желательно это сделать в его обстановке.

— Не понял тебя?

— Думаю полежать здесь денёк. Как ты считаешь?

* * *

— Да вы с ума сошли! — кричал Василий Иванович, ходя кругами по своему кабинету. — Хотите сюда попасть, пожалуйста. Идите в приёмный покой, и, если вы нуждаетесь в госпитализации, вас обязательно положат. Но официально, со всеми документами. — Вы хоть понимаете, о чём просите? Это вам не какая-нибудь терапия, это психиатрическая больница. Тут через одного шизофреники и убийцы.

— Даже так? — удивился Пётр Алексеевич, выслушивая гневную тираду.

— Да, те кто по суду признан невменяемыми, тоже содержатся здесь.

— Вась, послушай, — начал уговаривать врача Геннадий Викторович, — это всего на один денёк. Всё будет тихо и аккуратно.

— Да? А если твоего журналиста ночью кто-нибудь из больных подушкой придушит? Что я потом на суде говорить буду и как оправдываться, что пустил постороннего человека в отделение?

— Здесь и такое возможно? — удивлённо спросил историк.

— Здесь всё возможно. Вы что, ещё не поняли, в какое отделение попали?

— Послушайте, — продолжил уговаривать врача Ручкин, — мне очень надо с ним поговорить, но, чувствую, это будет не так просто. Дайте мне один день. В конце концов, могу хорошо заплатить.

Лицо Рыбина покраснело, а руки сжались в кулаки.

— Вон пошли отсюда, — произнёс он, указав рукой на дверь.

— Ну Вася, — принялся успокаивать Монахов друга, — ты не обижайся. Пойми, очень надо. Ты же главный в своём отделении, никто не узнает, всё будет аккуратно.

— Да вы мне хотя бы объясните, зачем он вам нужен? — снова вспылил заведующий.

Ответом ему была тишина. Пётр Алексеевич не знал, что ответить. Правду сказать он не мог, врач всё равно не поверит. Даже наоборот, поспособствует его попаданию сюда на вполне законных основаниях. Но и какая-нибудь другая веская причина ему на ум не приходила. Обстановку спас Монахов.

— Послушай, Вася, — начал говорить он, подойдя к психиатру вплотную. — Посмотри на мою руку, что видишь?

Заведующий посмотрел на кисть историка, на которой не хватало одного пальца.

— Этот ваш Ваня знает кое-что про тех людей, что это сделали, — продолжил Геннадий.

— Мне казалось, что этим делом занимается полиция и что все виновники мертвы? — спросил психиатр, мигом остывший.

— Так-то оно так, но есть в этой истории кое-что, что знает только этот человек. Ваш больной. И только Пётр Алексеевич сможет разговорить его. Прости, я сейчас многого не могу сказать тебе, но это очень важно для меня. Ты же знаешь, Макс для меня был очень близким другом, а потом предал меня, приставив пистолет к виску. Для меня важно до конца во всём этом разобраться.

Василий Иванович резко замолчал. Видно, что ему стало немножко неудобно. Он подошёл к столу, сел в своё кресло и забарабанил пальцами по подлокотнику. Было видно, как в его мозгу боролись эмоции.

— Ну, хорошо, — снисходительно произнёс Рыбин, — допустим, пустил я Ручкина в отделение. Как я объясню медсёстрам и санитаркам, что у нас в отделении больной без документов, удивительно похожий на известного журналиста.

— Ну, насчёт похожий, то это не проблема, — парировал Монахов, — мы его так загримируем, мама родная не узнает. А вот с первым надо подумать. Неужели никаких вариантов?

— На каждого больного тут такая куча бумаг заводится, ты даже себе не представляешь. Но есть другая идея.

— Какая? — в один голос вскрикнули Монахов с Ручкиным.

— А что если вы побудете в качестве практиканта? — задумчиво произнёс Рыбин. — Даже не так, вы побудете медбратом на испытательном сроке. А что, это идея. Кадров у нас постоянно не хватает, испытательный срок для новеньких — частая практика у нас. Закреплю вас за медсестрой, она вам всё покажет, расскажет, да и времени пообщаться с больным у вас будет предостаточно. Да и по шапке в случае чего я не сильно получу.

— Отлично! — воскликнул журналист. — Когда приступать?

— А завтра и приступите. Я как раз завтра дежурю по больнице. Медсёстры завтра в смене адекватные, предупрежу их. Так что к восьми часам жду вас, Пётр Алексеевич, в отделении. Только вот с внешностью поработайте

* * *

Геннадий Викторович смотрел на журналиста, жуя фисташки и запивая их пивом.

— Усы мы тебе приклеим, — сказал он задумчиво, — с волосами что делать? Может, налысо побрить?

— А париком не проще обойтись? — ответил Пётр Алексеевич, разглядывая своё лицо в маленькое зеркало.

— Ну, как вариант. Очки наденем и всё, никто и не узнает. Только парик нужно светлый. Будешь блондином.

— Зачем?

— Сыграем на контрасте.

— А где парик и усы то возьмём? — спросил озадаченно Ручкин?

— Да есть у меня, — хитро ответил Монахов.

— Да? И откуда?

— Только обещай, что не будешь смеяться? — попросил историк.

— Неужели ролевые игры? — смеясь, задал вопрос журналист. — Чего молчишь-то? Угадал?

— Неважно, — насупившись, ответил Геннадий Викторович. — Есть и есть.

— Ладно, — примирительно произнёс Пётр Алексеевич, — как думаешь, что это за человек?

— Ты про Ивана?

— Про него, или кто он там.

— Не знаю. Мыслей вообще никаких. А у тебя?

— Есть одно предположение, но я не уверен. Вообще, такое чувство, что я опять ввязываюсь во что-то неприятное.

— У тебя был выбор, мог остаться в Москве с женой.

— Да не было у меня выбора, это уже мой крест.

— Ладно, хватит лирики, — произнёс Монахов, допивая пиво, — пошли наряжаться.

Эпизод второй

В семь часов пятьдесят минут высокий блондин с роскошными пшеничными усами и в очках в тёмной оправе стоял возле двери в отделение. Раздался звук открывающегося замка, и в двери показался сам Василий Иванович.

— Вам кого? — недовольно спросил он. — Сегодня нет посещения больных.

— Василий Иванович, это я, Ручкин, — произнёс блондин.

Рыбин всмотрелся в лицо журналиста, зачем-то слегка присел, приподнял очки и восторженно произнёс:

— Надо же, а я вас и не узнал. Проходите.

Мужчины прошли в кабинет заведующего. Психиатр сел за стол и предложил присесть Ручкину.

— Ну, как настроение? — спросил врач.

— Не очень, если честно. Интересно, кто придумал приходить на работу в восемь утра или вообще к определённому времени? Это же попирание всех свобод человека. Как можно хорошо работать, когда хочется спать? На мой взгляд, надо, чтобы человек выспался, не спеша позавтракал и с хорошим настроением пришёл на работу. И производительность труда, глядишь, повысилась бы, и на работу как на праздник.

— Тогда бы наступил хаос, — заметил психиатр.

— А может быть, наоборот, люди бы стали добрее, — в противовес высказался Ручкин.

— Возможно, — примирительно ответил Рыбин. — Ну а пока это не так, давайте приступать к нашей работе.

— Я готов.

— Для начала убедительная просьба: всё, что вы увидите и услышите в отделении, должно остаться в этих стенах. Ни слова, ни фрагмента, никакого упоминания в газетах, СМИ и так далее.

— Обещаю, — ответил Пётр Алексеевич.

— Хорошо. Тогда небольшой инструктаж. В отделении две медсестры, на первом и втором посту. Первый пост недалеко от входа, второй пост возле палаты ООР.

— Что это?

— Палата особого охранительного режима. Туда попадают все вновь прибывшие и буйные. Если в течение десяти дней у пациента не выявлено признаков агрессии и возбуждения, то тогда он переводится в палату общего режима. Больные из этой палаты не имеют права никуда выходить, только в туалет, и то, если не выказывают признаков агрессии. Едят и получают лекарства они тоже там. Ваш Иван лежит именно в этой палате, так как поступил к нам недавно. Медсёстры и санитарка дежурят по двенадцать часов, после восьми они сменятся. У вас же будет уникальная возможность провести здесь сутки. Вкратце я вам рассказал, остальное объяснит медсестра, я её уже предупредил. А сейчас идите переодевайтесь, а мне нужно бежать принимать смену. Дежурить я буду в другом корпусе, если что, медсестра со мной свяжется. И ещё один момент, пользование мобильными телефонами в отделении запрещено как среди больных, так и среди персонала, за исключением врачей, но их сегодня здесь нет, так как праздники. Поэтому сдайте, пожалуйста, свой телефон.

Ручкин молча протянул мобильник.

— Не обижайтесь, такие правила. Мало ли, больной выхватит телефон и куда-нибудь позвонит. Или вы нечаянно фото чего-нибудь сделаете. Да и к тому же мне так будет спокойней.

Пётр Алексеевич быстро переоделся в хирургический костюм, и врач проводил его к медсестре. Медсестру звали Галина. Женщина средних лет, небольшого роста, слегка полненькая с тёмными короткими волосами. При первом общении отрицательных эмоций она не вызывала.

— Утро у нас начинается с переклички, — начала вводить Ручкина в курс дела Галина. — Вот тебе ключи от палат, заходишь в каждую, выгоняешь всех оттуда и дверь закрываешь на замок.

— Как выгоняешь?

— Да как хочешь. На, держи ключи.

Ключей в связке было семь, по количеству палат. Необходимо было выгнать всех больных в правую часть коридора, в которой он делал расширение в виде небольшого холла. Журналист решил начать с первой палаты. Уверенно открыв дверь, он увидел пятерых лежавших на кровати мужчин. Остальные две кровати пустовали. Никто на Петра Алексеевича не обратил внимания.

— Выходим на перекличку, — крикнул Ручкин, пытаясь сделать голос как можно более уверенным.

Четверо встали сразу и нехотя побрели в коридор, один остался лежать. Ручкин подошёл к нему и вновь произнёс:

— На перекличку.

Мужчина, закутанный в одеяло, с седыми усами и редкой седой растительностью на голове, взглянул на журналиста и произнёс:

— Ты кто? Что-то я тебя здесь раньше не видел.

— Медбрат я новый.

— Интересно, — произнёс мужчина, раскрыл одеяло и резво присел на край кровати. — А как зовут?

— Пётр Алексеевич.

— Пётр Алексеевич, — есть сигаретка? — с надеждой в голосе спросил душевнобольной.

— Нет.

— Жаль, — расстроено произнёс седовласый. Встал с кровати и прошуршал в мягких тапочках в коридор.

Пётр Алексеевич вышел за ним и закрыл дверь палаты. Осталось обойти ещё шесть. Новоиспечённый медбрат повторил процедуру во второй и третьей палате. На удивление, в них всё прошло гладко. Четвёртая палата встретила Ручкина тяжёлым запахом носков, ударившим сразу и без предупреждения в нос. Почти все обитатели палаты, увидев вошедшего медработника, молчком вышли в коридор, кроме одного, сидящего на кровати.

— На перекличку, — уже привычно произнёс Ручкин.

Мужчина с крупными коровьими глазами и круглым маслянистым лицом взглянул на говорящего и произнёс:

— Новенький, да?

— Да, — ответил журналист.

— Есть курить?

— Нет.

— Плохо, — ответил круглолицый и схватил Ручкина за запястье. Хватка была сильной и крепкой. — Знаешь, новенький, тут не все надолго задерживаются. Так что, если хочешь здесь спокойно работать, каждую смену с тебя пачка сигарет. Понял?

— А ты сам-то кто? — спросил Пётр Алексеевич, пытаясь не показать страха.

— Я Лёха. У кого ни спроси, меня тут все знают. Так что ты подумай, касатик.

Он выпустил руку Петра Алексеевича и, насвистывая «Мурку», вразвалочку пошёл в коридор.

В пятой палате все вышли беспрекословно, лишь один пациент облаял журналиста и, удовлетворившись этим, вприпрыжку выбежал в холл. В шестой палате его снова ждали трудности. Один из больных лежал на кровати и смотрел в потолок стеклянными глазами.

— Товарищ больной, выходим на перекличку.

В ответ тишина. Ручкин потряс его за плечо — ноль эмоций.

— Курить хочешь? — решил пойти на хитрость журналист.

Пациент в ответ моргнул глазами.

— Пойдём в коридор, — приподнимая за руку больного, произнёс Пётр Алексеевич.

Больной нехотя встал, Ручкин вывел его из палаты, прислонил к стене и закрыл дверь на замок.

«Чую, эти сутки будут непростыми», — подумал про себя журналист, заходя в последнюю палату. В ней сидели трое мужчин на одной кровати и о чём-то вяло разговаривали.

— На перекличку, — вновь произнёс псевдомедбрат уже набившую оскомину фразу.

Мужчины одновременно недовольно взглянули на журналиста и продолжили своё занятие.

— На перекличку выходим, — вновь повторил журналист, но уже более жёстко.

Мужчины нехотя встали и, не переставая что-то обсуждать, покинули помещение.

Началась перекличка. Все собрались в холле. Кто-то из больных сидел на диване, кто-то на кресле. Иные стояли и смотрели на Ручкина, другие сидели, прислонившись к стене, и дремали.

— Арбузов? — начала перекличку Галина.

— Я.

— Аюмов?

— Здесь.

— Баранников.

— Здесь.

— Валетов?

— Я.

— Горбенко?

— Тут.

И так до конца списка, в алфавитном порядке. Перекличка закончилась, все сорок два человека были на месте. Галина прикрыла тетрадь и пошла в палату ООР отмечать больных, находившихся там. В ней тоже все были на месте.

— На завтрак, — зычным голосом крикнула Галина и пошла, гремя ключами, открывать дверь комнаты приёма пищи.

Люди гуськом потянулись за ней. Кто-то нехотя, а кто-то с радостью. Вошла толстенькая буфетчица с двумя железными вёдрами в руках и поставила их на стол, на котором стояли пустые металлические тарелки и железные ложки. Больные по одному подходили к буфетчице, та зачерпывала большим половником манную кашу из ведра, клала в неё ложку и отдавала больному. Галина разносила хлеб и какао.

Подойдя к Ручкину, она тихо произнесла:

— Стоишь здесь, смотришь, чтобы не было никаких происшествий.

Пациенты начали приём пищи, громко гремя ложками. Один из них, худенький паренёк лет восемнадцати с лёгким пушком под носом, зачерпнул ложку каши и кинул её в сидящего напротив пожилого мужчину. Тот резко вскочил и, заплакав, бросился бежать к выходу.

— Иванов, — крикнула грозно буфетчица, — перестань буянить. А ты, Кроликов, сядь на место.

Иванов тут же сделал невинный вид, а Кроликов, вытирая ладонью глаза, пошёл за свой стол. Ели недолго, после чего Галина принесла тетрадь и поднос с таблетками.

— Смотри, — сказала она Ручкину, — подходишь к столу, спрашиваешь фамилию, в списке находишь названия таблеток, берёшь их с подноса и даёшь больному. После чего смотришь, чтобы он их выпил, затем просишь показать язык и, если всё хорошо, идёшь дальше. Всё понял?

— Да.

Задание оказалось несложным, но очень нудным. Пётр Алексеевич справился с ним минут за двадцать. После чего Галина включила больным телевизор, и они переместились в холл.

— Ну а мы тоже позавтракаем, — весело сказала медсестра и уселась за стол, накладывая себе кашу. — Ты-то будешь, Петь?

— Нет, наверное. Какао только попью, — ответил, присаживаясь за стол, Ручкин, наблюдая, как буфетчица собирает тарелки. — А за пациентами кто следит?

— Люська посмотрит. Санитарка наша.

Ручкин молча смотрел, как Галина аппетитно уплетает манную кашу, и мелкими глотками пил какао. Какао было дрянь, но выбирать не приходилось.

— Ну как тебе тут, Петя? — спросила, жуя, медсестра?

— Непривычно, — честно признался журналист.

— А до этого где работал?

— На скорой помощи, фельдшером, — соврал Пётр Алексеевич.

— Ну да, у нас работа специфическая, — начала наставлять Галина, — с ними как с детьми, кого-то надо припугнуть, какого-то похвалить, кого-то наказать. Главное, не показывать страха, они это мигом чуют. Они должны тебя не бояться, а именно уважать, иначе у тебя ничего не получится. Ясно?

— Ясно. А почему они тут все полусонные ходят?

— Так от таблеток, спать хотят. Поэтому так нехотя из палат и выходят. Некоторые прямо стоя и засыпают. Ну, ничего, сейчас поедим, Люська полы помоет в палатах, там обед, а после него и запустим их на тихий час.

— А кто вторая медсестра?

— Жанка. Тоже, кстати, на скорой раньше работала. У неё свой пост — палата ООР. Там сейчас семеро лежат. Вроде все, тьфу-тьфу-тьфу, спокойные. Ванюшка к нам поступил перед Новым годом, тоже вроде тихий. Там работая простая, смотри за ними, чтобы чего не случилось, судно подавай или утку, кто поспокойней, можно и в туалет выпустить. Если кто буянить начнёт, то к кровати привязываешь и звонишь дежурному врачу.

Пётр Алексеевич, морщась, допил какао.

— Да ты не переживай, — заметив его лицо, сказала медсестра. — Привыкнешь. Надеюсь. А то с мужчинами у нас здесь туго.

Закончив трапезу, они переместились в холл. Основная задача Ручкина состояла теперь в том, чтобы следить за пациентами, отгонять их от окна и не разрешать им заходить в правое крыло отделения, где находились кабинеты заведующего, ординаторская, сестринская и кабинет старшей медсестры. Галина села заполнять многочисленные документы, санитарка мыла полы в палатах, громко работал телевизор. Душевнобольные были заняты кто чем. Часть из них, расположившись на диване и креслах, смотрела новости, другие ходили по коридору, третьи тихо дремали на корточках, прислонившись спиной к стене. Один из больных, тот худенький парень с пушком на губах, который кидался кашей, стоял в двух метрах от зарешёченного окна, боясь подойти ближе, и с тоской смотрел на падающий снег. Неожиданно Пётр Алексеевич заметил, как в конец коридора, туда, где находился туалет, пошёл Иван. Решив, что это удачный момент, журналист направился следом за ним.

Туалет Ручкина поразил. Во-первых, дверь не закрывалась на замок за отсутствием последнего, в целях безопасности. Во-вторых, кабинок не было. Стояли вдоль стены пять унитазов, на одном из которых справлял нужду старенький дедушка. Возле другой стены находились в ряд умывальники. Возле зарешёченного окна расположился один из больных и курил в приоткрытую форточку. Иван стоял рядом и тоскливо смотрел на дым.

— Угощайся, — произнёс Пётр Алексеевич, подойдя к Ивану и протянув ему сигарету.

Тот молча взял её в руки, достал из кармана зажигалку, прикурил и жадно затянулся. Закурил и Ручкин.

— Ты думаешь, я тебя не узнал? — произнёс больной, держа сигарету трясущимися пальцами. — Узнал. Ты же тот самый хранитель. А где же Анна?

— Послушай, как там тебя? — начал подбирать слова журналист, — я могу тебе помочь, только скажи, кто ты, откуда знаешь про хранителей и про Анну?

— Я бог, — без эмоций ответил Иван, — я всё знаю.

— Что тебе надо? — попытался зайти с другой стороны Ручкин.

— Я бог, мне ничего не надо, — ответил пациент, выкинул окурок в форточку и вышел из туалета.

«Ну ничего, первый контакт налажен», — подумал про себя Пётр Алексеевич и пошёл исполнять свои новые обязанности.

Наступило время обеда. Он проходил так же, как и завтрак, за тем исключением, что блюд было больше. Затем наступила стандартная процедура раздачи таблеток. Выполнив эту задачу, Пётр Алексеевич чуть не потерпел фиаско. К нему подошла Галина и объяснила, что после обеда некоторым больным положены инъекции и нужно по списку пригласить их в процедурную. После того как необходимые пациенты были собраны, медсестра протянула ему лоток с набранными шприцами и попросила сходить его в палату охранительного режима сделать двум пациентам уколы. Вот тут журналиста мог ждать провал, так как уколы он делать не умел, а видимого повода отказать Галине не было.

— Боишься, что ли? — ухмыльнувшись, произнесла медработник.

— Боюсь, — ухватился за спасительную соломинку Пётр Алексеевич.

— Ладно, — улыбнулась она, — сегодня сама сделаю, но ты привыкай, они не кусаются. Во всяком случае не все и не всегда.

Наступило время тихого часа. Пациентам открыли палаты, и большинство с удовольствием легли на кровати. Ручкин сидел на первом посту и с тоской смотрел на пустой коридор. Он всё ждал, когда Иван в очередной раз выйдет в туалет. Идти напрямую в палату не хотелось, так как их разговор могла услышать медсестра, у которой возникнет тут же куча вопросов. Но если совсем будет безвыходная ситуация, так придётся и поступить. С самого начала у Петра Алексеевича было одно логическое объяснение, до конца оно не подтвердилось, но подвижки были. Торопить события тут было нельзя, дабы не расстроить тонкую психическую организацию Ивана. То, что он больной, Ручкин был почти уверен. Оставалось лишь подтвердить всю свою теорию доказательствами, а уже потом думать, что со всем этим делать. Ну, ничего, времени до следующего утра ещё было предостаточно. А тут в отделении был свой целый мир, со своими законами и порядками. Например, были свои авторитеты и свои старожилы. Журналист с удивлением узнал, что некоторые здесь находятся годами. Это те, кто были признаны по суду недееспособными, от которых отказались родственники. Один из них, Кроликов, живёт тут уже двадцать лет, получает пенсию, и для него это отделение — дом родной, другого мира он уже и не помнит, да и не хочет знать. Есть, конечно же, и те, кто попадает сюда однократно и больше никогда не возвращается. Целый мир, о котором девяносто девять процентов жителей страны даже и не подозревает. Ну и не надо, наверное, им знать. У каждого своя жизнь и у каждого свой собственный мир, в котором он король, и только от него зависит, как будет развиваться его государство. У кого-то мир страшный, похожий на фильм ужасов, а у кого-то прекрасный, как восход солнца. У кого-то весь мир в одной квартире, а кому-то и планеты мало. Но каждый из них имеет право на жизнь, и каждый из них надо уважать. У Петра Алексеевича было одно любимое занятие: он любил заглядывать в чужие миры.

Размышления журналиста прервал подошедший мужчина. Был он правильного телосложения, одетый в байковую рубашку и спортивные штаны. Глаза его с любопытством смотрели на Ручкина, нос его был небольшой и острый, а лицо выглядело интеллигентным. На голове у него были редкие единицы седых волос.

— Разрешите представиться: Яков Михайлович Планер, — произнёс он. — А вы наш новый медбрат?

— Да, — ответил Ручкин.

— Позвольте полюбопытствовать, как вас зовут?

— Пётр Алексеевич.

— Очень приятно, Пётр Алексеевич, — прошамкал не полным ртом зубов душевнобольной. — Надолго к нам? Или как получится?

— Как получится.

— Я понимаю, с нами нелегко, — произнёс Планер, облокотившись на стойку. — Я за пять лет, что тут нахожусь, столько сотрудников перевидал, жуть. Кто-то задерживается надолго, а кто-то, как вы, как получится.

Было видно, что пациент очень хочет поговорить. Не каждый день тут появляются новые лица, а со старыми все темы давно избиты.

— Вы тут пять лет находитесь? — решил поддержать разговор Ручкин.

— Где-то около того, — ответил Яков Михайлович, — конечно с редкими перерывами на воле. У меня же свой маленький домик в деревне и кот Васька. Умный жутко. А вот родственники меня визитами не балуют, боятся меня. А я что: чувствую, что мне плохо становится, так сразу еду в больницу ложиться на лечение. Вот сейчас курс пройду и снова к себе в деревню. Интересно, как там Васька мой? Наверное, замёрз и кушать хочет. Снегу-то в этом году ого-го сколько намело. Но ничего, он дождётся, не впервой. Вы сегодня до вечера с нами или до утра?

— До утра.

— Это хорошо. Сегодня вечером смена хорошая будет. Лариса Геннадьевна, медсестра, которая вечером придёт, женщина хорошая, хоть и импульсивная. Главное, что с душой. А ведь душа, она не у каждого есть, Пётр Алексеевич. Иной раз смотришь, солидный человек, умный, хорошо одетый, а на поверку так пустой оказывается. А что человек без души? Так, набор мяса и костей. И полведра крови. А вы, Пётр Алексеевич, с душой, я это сразу приметил.

— Спасибо, — сдержанно ответил журналист, опасаясь, что разговор перейдёт в опасную плоскость.

— Я, кстати, в молодости хорошим музыкантом был, — продолжил беседу Яков Михайлович. — Да, выступал в ресторанах, песни пел, на гитаре играл. Наливали, конечно, так потихоньку и пристрастился к зелёному змию. А потом что-то пошло не так. Голоса начал слышать. Поначалу не придавал этому значения, а потом дальше — хуже. Вот Василий Иванович, он голова, хороший врач. Выхожу всегда отсюда как новенький. И с алкоголем завязал, десять лет уже как ни-ни. А на гитаре до сих пор играю. Пальцы, правда, уже не те, но всё равно кое-что ещё могу. Вы, кстати, приходите ко мне на концерт.

— Когда?

— Да сегодня вечером. Василий Иванович всегда разрешает мне с гитарой приходить. Правда, лежит она в сестринской. Лариса Геннадьевна, добрая душа, в свою смену всегда даёт мне минут двадцать побренчать. Так что жду вас. Придёте? — с надеждой в голосе спросил Планер, наклонившись к Ручкину.

— Приду.

— Яков, это что такое? Почему не в палате? — раздался голос Галины.

— Так не хочу я спать, Галина Петровна, — начал оправдываться душевнобольной.

— Не хочешь спать, лежи, книжки читай, — ответила медсестра, подойдя к посту. — Ну-ка, марш в палату.

— Обязательно приходите, — шепнул на ухо Ручкину Планер. — Я в четвёртой палате лежу.

Договорил и медленно пошёл к себе.

Незаметно подошло время ужина. Всё прошло так же в будничном режиме: тарелки, таблетки, уколы. Наступило время второй смены. Старая ушла, вместо неё пришла новая. Лариса Геннадьевна оказалась крупной комплекции женщиной постбальзаковского возраста. Голос у неё был громкий, звонкий и не терпящий возражений. Говорила она много, порой без умолку, порой не всегда к месту. Женщиной она оказалось очень деятельной, ходила быстро, размахивала руками. Больные выполняли её указания беспрекословно. Она быстро выгнала всех из палат, построила, шустро провела перекличку, включила пациентам телевизор и позвала журналиста пить чай. Ручкину только и оставалось, что удивляться такой прыти.

— Ну, рассказывай давай, — сказала Лариса, насыпая себе в чай четыре ложки сахара.

— Чего рассказывать? — недоумённо спросил Пётр Алексеевич, отказавшись от сахара.

— Да всё рассказывай. Кстати, почему сахар не ешь, болен чем?

— Нет, не болен, — ответил Ручкин, отказавшись и от предложенных эклеров. — Просто не ем сладкое.

— Да ты что, а как же так? Мозгу-то нужна глюкоза.

— Ну, позволяю себе утром одну-две конфетки. Мне хватает.

— За фигурой, значит, следишь, — громко хлебая чай, сделала заключение медсестра. — Спортсмен, небось? Ну да, фигура у тебя ничего такая, — бесцеремонно оглядев журналиста, вынесла вердикт медработник.

— Так, занимаюсь для себя, — ошалев от напора, произнёс Пётр Алексеевич.

— А я вот не могу без сладкого. Это для меня как наркотик, — пояснила Лариса Геннадьевна, взявшись за второй эклер. Сам-то женат? — продолжила допрос она.

— Да.

— Понятно. А откуда будешь? Из Тулы или из области?

— Из Тулы.

— А я из Липок. Слышал про такой городок?

Ручкин, конечно же, не слышал, но на всякий случай, ответил утвердительно.

— Муж, дети, собака, всё как положено, — продолжила пытку разговором Лариса. — Ты животных-то любишь, Петя?

— Люблю, — ответил журналист, краем глаз замечая через открытую дверь столовой, как Иван направился в туалет. Нужно было срочно вежливо прервать разговор. — Лариса Геннадьевна, я пойду покурю? — предпринял попытку Ручкин, опасаясь того, что медсестра тоже окажется курящей.

— С ума, что ли, сошёл? — удивлённо выпучив глаза, произнесла она.

— А что такое?

— Какая я тебе Лариса Геннадьевна? Просто Лариса. Ясно?

— Ясно, Лариса.

— Вот так-то лучше. Ладно иди кури, куряка.

Пётр Алексеевич быстро ополоснул кружку от чая и спешно направился в туалет. В туалете стоял дым коромыслом. В отсутствие медсестры больные, воспользовавшись свободой, оккупировали туалет. Курили одновременно человек десять. Некоторые из них, заметив Ручкина, попытались спрятать дымящиеся сигареты, другие же не обратили внимания. Журналист с трудом нашёл нужного ему человека. Тот стоял в углу и чего-то ждал.

— Угощайся, — повторил привычную процедуру Ручкин.

Иван молча взял протянутую ему сигарету, так же молча прикурил и выдохнул дым под потолок, добавив тумана в помещении. Пётр Алексеевич на мгновенье задумался, как же ему построить диалог.

— Так как тебя зовут? — начал вновь Ручкин.

— Я бог, — ответил душевнобольной.

— Хорошо, давай поиграем в ассоциации, — предложил журналист. — Хранитель?

В ответ тишина.

— Кинжал?

Снова никакой реакции.

— Анна? — перебирал варианты Пётр Алексеевич.

Мужчина лишь молча курил сигарету.

— Анна Серафимовна? — попробовал ещё одну попытку Ручкин.

Иван удивлённо посмотрел на журналиста. В его глазах что-то промелькнуло.

— Анна Серафимовна, — произнёс Пётр Алексеевич уже более чётко и по слогам.

Иван весь задрожал и покрылся холодным потом. Лицо его сделалось бледным.

— Анна Серафимовна Раскова, — вновь произнёс журналист.

Больной задрожал ещё сильнее и начал беззвучно открывать рот в попытках что-то сказать.

— Ну же, — произнёс Ручкин.

— А, а, а, Аветис, — наконец выговорил Иван.

Пётр Алексеевич широко улыбнулся, цепочка сложилась, а потом медленно и вкрадчиво произнёс прямо в лицо больному:

— Бештау.

Иван выронил сигарету, быстро-быстро начал тереть руку, затем с криком выбежал из туалета. Журналист поднял с пола сигарету, смыл её в унитаз и тоже вышел в коридор. Настроение стремительно улучшалось. Многое стало ясно, осталось проверить одну деталь. Но не сейчас, для этого у него есть вся ночь и часть утра.

— Где тебя носит? — схватив за руку лжемедбрата, прокричала в ухо Галина.

— А что случилось?

— Тебя там Яшка ждёт, весь испереживался, я ему гитару принесла.

Ручкин быстрым шагом направился в четвёртую палату. Войдя, он увидел, что Планер сидит на кровати и с умным видом настраивает гитару. Напротив него, на соседней койке сидели трое больных, приготовившись слушать маэстро. Возле дальней стены, накрытый красным одеялом, не реагируя на происходящее, громко храпел четвёртый больной. Пётр Алексеевич встал тихо возле стены. Планер заметил его, слегка улыбнулся, надел очки и принялся играть популярную мелодию. Играл он и вправду хорошо, даже отлично. Пальцы левой руки ловко бегали по ладам, а пальцы правой виртуозно плавали по струнам. Он сыграл ещё одну известную мелодию, затем спел песню из советского фильма. Пел он тоже хорошо, несмотря на лёгкую шепелявость из-за отсутствия части зубов. Голос у него был в меру высокий, с приятным бархатным оттенком. Он удивительно гармонировал с аккомпанементом.

— А сейчас я спою песню, которую я написал больше десяти лет назад. Она называется «Костёр любви». Яков Михайлович начал играть мелодичное медленное вступление, а затем запел:

Я всхожу на костёр и гляжу на толпу,

Ты глядишь на меня, лишь слеза по лицу,

Как всегда, ты прекрасна, даже в этот рассвет,

Средь безумья и крови тебе места здесь нет.

Мне не страшно гореть в этом адском огне,

Когда рядом есть ты, помогаешь ты мне.

Я готов разорвать эти путы и страх,

Только слово одно у тебя на губах.

А толпа всё кричит, не понять ей меня,

Я горю на костре и сгораю, любя,

Не понять им ту боль, не понять им ту страсть,

Что сгорает в огне, лишь родившись опять.

Я взошёл на костёр и гляжу на толпу,

Ты глядишь на меня, лишь слеза по лицу,

Я могу разорвать эти путы и страх,

Только слово одно у тебя на губах

Как всегда, ты прекрасна, даже в этот рассвет,

Но стоишь и молчишь, видно, слов больше нет.

Прозвучал последний аккорд, и песня закончилась. В тишине незаметно вошедшая Лариса Геннадьевна громко шмыгнула носом, утёрла рукавом халата слезу и произнесла:

— Трогательно-то как. Ты мне слова потом, Яша, перепиши.

Незаметно наступило время отбоя. За окном уже давно стемнело. Большинство больных уже разошлись по своим палатам и улеглись в кровати. Оставалась небольшая часть сидящих на диване, перед телевизором. Но и их разогнала деятельная Лариса Геннадьевна. В отделении наступила тишина. Медсестра попросила Ручкина приглядеть за отделением, а сама ушла вздремнуть в сестринскую на пару часиков. В этот раз в задачу Петра Алексеевича входило следить за тем, чтобы в отделении было тихо, и совершать обход палат каждый час.

Ручкин уселся на посту и принялся размышлять о текущем дне. Как же ему не хватало мобильного телефона. Сейчас он бы позвонил, посоветовался бы с Монаховым, возможно, набрал бы Аветиса, чтобы выяснить кое-какие подробности. Да хотя бы просто посидеть в интернете. И к тому же надо было позвонить жене. Когда появляется свободное время, сразу в голову лезет много мыслей, нужных и ненужных. Ненужные мысли журналист старательно гнал прочь, а нужные, как назло, не шли. Был один логичный вариант объяснения событий, Иван — это бывший напарник Анны Серафимовны, Иванов. То зло, которое убил Аветис, или думал, что убил. Скорее всего, просто ранил. Тогда ему сейчас должно быть лет восемьдесят, если не больше, — размышлял Пётр Алексеевич. С другой стороны, быть может, ему гораздо больше, сто, двести, триста, да сколько угодно лет. «А выглядеть он может на сколько хочешь», — вспомнив пример Энштена, подумал журналист. Тогда возникает другой вопрос: что он делает здесь? Лечится или это коварный план? Если лечится, могут ли такие, как Энштен или Иванов, сходить с ума? А почему бы и нет? Может, удар кинжалом нарушил его психическую организацию. Или ещё что с ним произошло. Допустим. А если взять за версию, что он здоров. В чём смысл этого представления? Ручкин больше не хранитель, да и вообще мог сюда и не поехать и никогда не узнать о том, что здесь содержится этот больной. Слишком много «если бы». История не терпит сослагательных наклонений. Да и в простые совпадения Пётр Алексеевич в последнее время все меньше верил. Где-то в глубине души какое-то чувство подсказывало ему, что Иванов действительно психически нездоров. Но чувства к делу не пришьёшь. Необходимо было с кем-то посоветоваться. Но пока было не с кем. В любом случае надо было удостовериться на сто процентов, что это действительно тот человек, которого Аветис порезал кинжалом пятьдесят три года назад. От этих всех размышлений у Петра Алексеевича разболелась голова, и он решил пройтись по коридору, заодно совершить обход палат. Начать решил с седьмой, так как она ближе была к посту.

Войдя в палату, журналист сначала не понял, что происходит. В полумраке стоял больной, в одних трусах, и пытался закинуть свою футболку на лампу ночного освещения, расположенную над дверью. По технике безопасности в отделениях такого типа палаты должны быть ночью переведены на ночное освещение.

— Ты что делаешь? — шёпотом спросил журналист.

— Вы извините, Пётр Алексеевич, — прекратив попытки накрыть лампу, произнёс мужчина. — Просто в глаза свет бьёт, заснуть не могу, а спать очень хочется.

— Так если спать хочется, спи. Чего ерундой заниматься.

— Не могу при свете спать, никак не усну. Это с детства у меня.

— Так ведь не положено лампу закрывать, — назидательно произнёс Пётр Алексеевич.

— Так все так делают, — разведя руки в стороны, произнёс мужчина.

Ручкин о чём-то подумал и тихо вышел из палаты, прикрыв дверь и ничего больше не сказав. В остальных палатах было то же самое: везде, где майками, где рубашками, были занавешены лампы. В одной из палат Пётр Алексеевич заметил, как один из душевнобольных совершает странные движения под одеялом. Но потом, вспомнив, что у психически больных людей повышено либидо, так же тихо покинул помещение, прикрыв за собой дверь. В последней палате, одна из кроватей пустовала. «Наверное, в туалет вышел», — подумал Ручкин и тут же решил это проверить. Быстрым шагом он дошёл до конца коридора и распахнул дверь. На подоконнике сидел круглолицый мужчина с коровьими глазами и курил. Увидев вошедшего медбрата, он произнёс:

— Сам пришёл?

— Мы знакомы? — спросил Пётр Алексеевич, входя в санитарную комнату.

— Забыл, что ли, уже меня? Лёха я.

— Точно, вспомнил.

— Ну, так что надумал? Дань платить будешь? — дерзко произнёс Алексей.

— Какую дань? — смеясь, спросил журналист.

— Пачка сигарет каждую смену.

— А если нет, то что? — с вызовом улыбаясь, спросил Ручкин, подойдя поближе.

— Вариантов много, — размышляя, произнёс пациент. — Например, пойдёшь ты ночью один в туалет, а тебя по голове кто-нибудь ударит, и будешь потом ходить и улыбаться, — Алексей громко рассмеялся: ему очень понравилась сказанная им шутка.

— А если тебя кто-нибудь ударит? — спросил Пётр Алексеевич, грозно нависнув над мужчиной.

— А я что, я же больной, с меня и спрос маленький. А вот расскажу Василию Ивановичу, что ты меня бил, он тебя мигом отсюда вышвырнет, — ловко парировал пациент.

Ручкину стало немного стыдно. Действительно, он, взрослый, здоровый, адекватный мужчина, угрожает психически нездоровому человеку. Но уйти просто так или промолчать было нельзя. Во-первых, тогда уже Алексей никогда не будет уважать его и при случае станет пользоваться моментом. А во-вторых, гордость и самоуважение не позволяли. Нужно было срочно что-нибудь придумать. И он придумал.

— А знаешь, — начал говорить журналист, — мне кажется, что ты себя неадекватно ведешь. Что если я сейчас позвоню дежурному врачу и мы тебя привяжем к кровати?

— Это же неправда! Я скажу, что всё не так, — возмутился пациент.

— Как ты думаешь, кому он поверит: мне или тебе?

— Ладно, — затушив сигарету об подоконник и сплюнув на пол, произнёс Алексей, — пока один ноль. Но мы ещё встретимся с тобой.

— Пренепременно, — бросил вслед больному журналист.

Пётр Алексеевич вернулся на пост и устало сел на стул. Сон медленно и неотвратимо наваливался на него, признаться, за текущий день он очень устал. Внезапно зазвонил стационарный телефон. Его звон, как набат, разносился по отделению. Немного поколебавшись, Ручкин взял трубку.

— Алло, — произнёс он.

— Не «алло», а правильно говорить «первое отделение слушает», — ответили на том конце провода.

— Первое отделение, — исправившись, ответил журналист.

— Молодец. Расслабься. Не узнал, что ли?

— Нет.

— Это Василий Иванович.

— А, Василий Иванович, простите, не узнал. Богатым будете.

— Буду, — буркнул в трубку врач. — Ты извини, я раньше хотел позвонить, да забегался что-то. Как ты там? Всё хорошо?

— Работаю в поте лица. На вверенной вами территории без происшествий.

— Смешно, — фыркнув в трубку, произнёс заведующий. — Ладно, давай, до утра.

Следующие два часа Пётр Алексеевич безуспешно боролся со сном. В неравной борьбе выигрывал последний. Ручкин ещё раз прошёлся по палатам, один раз покурил и начал засыпать, сидя на стуле. Положение спасла внезапно появившаяся Лариса Геннадьевна. Она сладко зевнула, потянулась и произнесла:

— Спать хочешь? Иди в сестринскую, поспи. Часиков до пяти можешь смело залипнуть.

Уговаривать дважды журналиста не пришлось. Он взял ключ у медсестры, дошёл до нужной двери, открыл замок и, не включая свет, рухнул на диван.

Эпизод третий

— Возьмите котика, — говорила маленькая девочка проходящим мимо людям.

Кто-то скромно улыбался, кто-то стыдливо прятал взгляд, а кто-то безразлично проходил мимо. На улице было холодно. Девочка, одетая в розовый пуховик, вязаную красную шапочку и такие же варежки, притопывала ногами о холода и дула в маленькие ладошки.

— Возьмите котика, — произнесла она очередному прохожему.

— Ну-ка покажи, кто там у тебя? — произнёс, остановившись, мужчина.

Девочка расстегнула молнию на пуховике, и оттуда показалась маленькая мохнатая мордочка. Большими влажными глазами котёнок смотрел на человека снизу вверх.

— И как его зовут? — деловито спросил прохожий.

— Не знаю, — тонким голосом ответила девочка, — я его на улице нашла. Он замерзал. Возьмите котёнка, — вновь повторила она с надеждой в глазах.

— Дитя, это жизнь. Выживает сильнейший, — философски изрёк мужчина. — Брось это блохастое существо и иди домой.

Котёнок испуганно убрал мордочку обратно в недра пуховика, а девочка застегнула молнию. Вечерело. Мороз крепчал. Щёки девочки задубели на морозе, а на ресницах появился иней. Никто из проходящих мимо людей не хотел спасать животное. Вздохнув, ребёнок побрёл домой. Войдя в подъезд и поднявшись по лестнице на свой этаж, девочка остановилась перед входной дверью. Расстегнув пуховик, она посадила котёнка на пол. Тот, обретя твёрдую поверхность под лапками, радостно замурлыкал и принялся тереться головой об ногу ребёнка. Рука дотянулась до звонка, и через мгновение дверь открылась.

— Мама, можно он будет жить у нас? Он очень хороший. Посмотри, какой он красивый.

Котёнок, радостный, что обрёл дом, засеменил в квартиру.

— Пошёл вон, — крикнула женщина, пнув ногой маленькое существо. Раздался жалобный визг. — Маша, я же говорила тебе не водить в дом животных, — произнесла с укором женщина и, схватив девочку за капюшон, затащила в квартиру, захлопнув дверь.

Котёнок грустно посмотрел на дверь и, съёжившись, уселся возле стены.

Пётр Алексеевич поднимался по ступеням, насвистывая весёлую мелодию. Увидев дрожащее животное, он остановился и присел на корточки.

— Это кто тут у нас такой? — ласково произнёс Ручкин, приподняв котёнка на вытянутые руки. Неожиданно маленькие когтистые лапы начали расти и увеличиваться в размерах, превращаясь в человеческие руки. Они сомкнулись на горле журналиста и начали его душить. Кошачья морда превратилась в лицо Иванова. Воздух кончался, в глазах потемнело.

Пётр Алексеевич резко вскочил с дивана, часто дыша. Лицо его было в холодном поту. Рот пересох. Нащупав в темноте выключатель, он включил свет, налил из графина воды и жадно выпил.

«Приснится же такое, — произнёс он, смотря на себя в зеркало. — Так и с ума сойти недолго». Ручкин как будто бы до сих пор ощущал сомкнутые пальцы на своей шее. Выйдя в коридор и дойдя до поста, он спросил у заполнявший журналы Ларисы, который сейчас час.

— Без десяти пять, — ответила медсестра, взглянув на Ручкина, — а ты чего такой бледный?

— Да так, приснилось что-то.

— Эх, впечатлительная ты натура, Петя, — с укором произнесла Лариса Геннадьевна. — Я тебе правду скажу, только ты не обижайся. Хорошо?

— Да какие обиды.

— Не сможешь ты здесь работать. Не твоё это всё.

— Я и сам знаю, — ответил журналист.

— Ладно, сходи кофейку попей, а то выглядишь как жёваный носок.

Пройдя в комнату приёма пищи, Пётр Алексеевич взял кружку, насыпал в неё ложку дешёвого кофе и залил кипятком. Очень хотелось спать. Ручкин сделал глоток кофе. Не хватало молока, так как он любил кофе с молоком, но это уже непозволительная роскошь в данной ситуации. Сев на стул, он принялся мелкими глоткам давиться горячим невкусным напитком. От данного издевательства над своим организмом его оторвала медсестра Татьяна. Та самая, которая сидела в ночную смену на посту в палате охранительного режима. Это была милая, симпатичная девушка лет тридцати пяти.

— Пётр Алексеевич? — робко проговорила она.

— Да, — ответил журналист, слегка улыбнувшись, — можно просто — Пётр.

— Хорошо. Вы не посидите на посту, а то спать очень хочется, а я бы как раз тоже кофейку попила.

— Да-да, конечно, — выливая в раковину противную субстанцию, проговорил журналист.

Это был очень удачный момент. Стараясь скрыть свою радость, Пётр Алексеевич не спеша направился на пост.

Палата особого охранительного режима представляла собой помещение с одним окном, естественно, зарешёченным. Палата была большая. Стены, окрашенные в когда-то темно-коричневый цвет, а со временем всё больше отдающий в желтизну, упирались в плохо побеленный потолок. Кроватей было восемь. Расставлены они были вдоль стен. Посередине палаты стоял длинный стол для приёма пищи, и вдоль него лавочки. Обитатели палаты спали — кто мирно, а кто беспокойно. Кровать с Ивановым была совсем рядом с постом. «Вот он, шанс», — подумал Ручкин. Действовать нужно было сейчас. Медсестра могла вернуться в любой момент. Пётр Алексеевич сделал несколько шагов по направлению к палате и замер. Иван спал спокойно, лёжа на спине, мирно и беззаботно посапывая. В памяти всплыл сон, и Пётр Алексеевич явственно представил, как Иван открывает глаза и его руки смыкаются на горле журналиста. Встряхнув головой и сбросив наваждение, Ручкин наклонился над больным и задрал ему правый рукав. На предплечье сиял алым продолговатый шрам. Удовлетворившись увиденным, журналист вернул одежду в исходной положение и со скучающим видом уселся за стол. И как раз вовремя. В этот момент в палату вернулась Татьяна. Сухо поблагодарив его, она села на своё рабочее место, а журналист вернулся в коридор.

Время тянулось медленно. А под конец смены оно как будто остановилось. Но всё рано или поздно имеет свойство заканчиваться. Закончились и двадцать четыре часа, отведённые Ручкину в психиатрическом отделении.

— Ну что, удалось что-то выяснить? — спросил Василий Иванович, когда журналист переодевался.

— Да. Многое. Спасибо вам.

— Не за что. Но больше на такую авантюру я не подпишусь. Если бы не Гена…

— Я вас понял, — перебил его журналист. — Скажите, Василий Иванович, а вы уверены, что ваш Иван действительно болен?

— Вы хотите поставить под сомнение мой диагноз? — недовольно спросил заведующий, приподняв левую бровь.

— Нет-нет, что вы. Ни в коем случае. Я имел в виду, существует ли вероятность того, что он симулирует?

— Лет пятнадцать назад я бы вам ответил, что нет. Так как был молод и самоуверен.

— А сейчас?

— А сейчас я вам скажу нет однозначно. Так как я уже не так молод и самоуверен, но достаточно опытен. И это не бахвальство.

— Я вас понял, — удовлетворившись ответом, произнёс Ручкин. — Тогда ещё один вопрос: что могло послужить причиной, так сказать, его помешательства?

— Кто бы знал. В медицине столько всего неизвестного. Психиатрия — это лишь одно из неизведанных пятен на теле человечества. Но есть определённые пусковые факторы: например, авария, сильный стресс, травма и так далее.

— А могло ли быть этим фактором, скажем, ранение ножом?

— Каким ножом? — удивился врач.

— Ну не ножом, кинжалом, да чем угодно. Факт нападения.

— Насилие, — подытожил психиатр. — А почему нет?

— Даже если этот человек обладал железной нервной системой?

— Это жизнь. Сегодня ты здоровый и сильный, а завтра больной и никому не нужный.

— А если так и не найдутся его родственники? — задал очередной вопрос журналист?

— Так и останется у нас, до конца дней своих. Мало ли у нас таких?

Пётр Алексеевич, устало сел в автомобиль и завёл мотор. Спать хотелось неимоверно. Информации было много, но предстояло её тщательно обдумать. А мозг уже отказывался работать. К Гене, твёрдо решил журналист. Поспать, а потом уже что-то думать. Журналист быстро отряхнул машину от снега, прогрел и поехал. Дорога в праздничные дни была пуста, но ехать было тяжело из-за снежных заносов. На середине пути Ручкина начало клонить в сон. Лучший способ от сна за рулём, разработанный именно им, — это петь или говорить. Говорить было не с кем, и Пётр Алексеевич громко запел: «Поле, русское поле…»

Припарковав во дворе Монахова автомобиль, Пётр Алексеевич открыл дверь и вышел.

— Вы тут машину не ставьте, — произнесла взявшаяся из ниоткуда женщина.

— Почему? — наивно спросил журналист.

— Это моё место.

— В каком смысле, ваше?

— Я здесь ставлю свою машину, — путано начала объяснять женщина, — а вы поставили свой автомобиль под моими окнами. Убирайте его отсюда.

— Во-первых, я поставил автомобиль на проезжей части. А во-вторых, судя по вашей логике, из окна моей машины виден ваш дом, уберите его отсюда.

— Не надо мне хамить! — закричала женщина.

— Я вам не хамлю.

— Я здесь давно живу и постоянно ставлю на это место свой автомобиль, — начала истерить автолюбительница. — Это моё место.

— Вы его купили? Тогда покажите документы.

— Я здесь снег чистила, — голос женщины постепенно переходил на крик.

— Это очень полезно для здоровья, — произнёс журналист, закрывая машину.

— Сволочь, скотина, — орала женщина. — Понаехали тут.

Пётр Алексеевич не спеша шёл к подъезду историка под звук извергаемых проклятий и попутно думал о том, что в психиатрической больнице гораздо больше адекватных людей, чем на улицах. Во всяком случае от них знаешь, что ожидать.

Геннадий Викторович открыл дверь и сонно произнёс:

— О, живой, а я уж думал тебя психи съели. Ты чего на телефон не отвечаешь? Я тебе вчера целый день звонил.

— Рыбин твой телефон отобрал, — ответил Ручкин, заходя в квартиру.

— Да я уж знаю, дозвонился ему вчера.

— Ты знаешь, что у тебя очень странные соседи во дворе? — произнёс журналист раздеваясь.

— Да не обращай внимания, — буднично ответил историк, — я уже привык. Но ты лучше с ними не общайся, вдруг это заразно.

— Буду осторожен.

— Рассказывай, как всё прошло.

— Ген, без обид, сейчас два желания: сходить в душ и завалиться спать. А потом обязательно всё расскажу в мельчайших подробностях.

— Ну ладно, — обиженно произнес Монахов. — Ванная прямо, душ направо.

— Знаю.

Полдня Геннадий Викторович не находил себе места, сгорая от любопытства. Сначала он лежал, глядя в потолок, потом смотрел по телевизору однообразные, похожие друг на друга новогодние передачи. В обед он сходил за пивом, через час заказал роллы. Наконец Ручкин проснулся.

— Ну как спалось? — спросил историк, истекая слюной на роллы.

— Ужасно. Голова чугунная. Такое ощущение, что меня всю ночь били.

— Ладно, садись есть и рассказывай.

— О! В честь чего банкет? — радостно спросил Пётр Алексеевич, открывая пиво.

— Праздники же!

Первые минут десять Ручкин уничтожал еду и поглощал алкоголь. Монахов удивлённо смотрел на друга и старался не отставать, боясь, что ему ничего не достанется. Насытившись, журналист всё рассказал.

— Во дела, — произнёс историк, дослушав рассказ.

— Сам удивляюсь.

— И что думаешь делать?

— Не знаю, ты что скажешь?

— Хороший вопрос, — задумался Геннадий. — А ты уверен, что психически нездоровый Иванов не опаснее, чем раньше?

— Ну а какие у меня варианты? Убить его? Так я уже даже и не хранитель.

— Аветису надо звонить, — подвёл итог Монахов.

— А вот сейчас и позвоню, — произнёс журналист, достав телефон и набрав номер.

Ручкину понадобилось ровно пять минут, чтобы вкратце описать ситуацию.

— Петя, убей его, убей, доделай то, что я не смог сделать, — кричал в трубку старик.

— Аветис, при всём уважении к вам, я не могу просто взять и убить человека.

— Скажи мне, в какой больнице он лежит? Я прилечу, приеду и сам его убью.

— И как вы это сделаете, без кинжала?

— Я голыми руками его придушу. А лучше скажу тому человеку, которому ты отдал кинжал, чтобы он приехал и убил его.

— Кинжал служит для защиты, а не для нападения, — начал успокаивать Аветиса Ручкин. — И в конце концов ситуация неоднозначная. Не надо торопиться. Надо тщательно всё обдумать.

— Некогда думать, Петя. Зло не дремлет.

— Дремлет, ещё как. Своими глазами видел.

— Петя…

— Я перезвоню, Аветис, как только что-то решу, — закончил разговор Ручкин.

— Я всё слышал, — произнёс Монахов, глядя на молчавшего журналиста.

— Убить я его не могу, — задумчиво произнёс Пётр Алексеевич. — Да и не смогу. Фролу тоже рассказать нет возможности. Хотя я уверен, что он тоже будет разделять моё мнение. Ситуация патовая.

— Да, непростая. Предлагаю заказать пиццу, так как ты всё съел, и продолжить банкет. А утром что-нибудь решим. Мозгу нужна перезагрузка, — произнёс историк, звякнув бокалом.

* * *

Проснулся Пётр Алексеевич от того, что рядом кто-то громко пел. Он попытался пошевелить рукой, но не смог. Что-то его крепко держало. Открыв глаза, он начал озираться по сторонам. То, что он увидел вокруг, повергло его в шок. Он лежал в палате, привязанный к кровати.

— Где я? — прохрипел журналист. От волнения в горле пересохло.

Повернув голову направо, он увидел мужчину, лежащего на кровати и пускающего пузыри. Сглотнув слюну, чтобы хоть как-то смочить горло, он попытался встать, но не смог. Не давали привязанные руки. Снова кто-то запел. Теперь журналист мог определить, что звук доносится слева. Взгляну туда, он увидел другого мужчину, сидящего на кровати, обхватившего руками колени и раскачивающегося в такт песнопениям. Пел он что-то на немецком, точнее определить было нельзя в силу незнания этого языка.

— Где я? — ещё раз, но уже тихо проговорил Ручкин.

Мужчина слева только сильнее начал петь.

— Люди, ау! — начал кричать журналист. Ему стало страшно.

На шум подошла медсестра. Лицо её показалось знакомо. Она наклонилась над кроватью и произнесла:

— Чего орешь?

— Вы кто? Где я нахожусь?

— Здрасте, приехали. Как будто не помнишь?

— Нет, — ответил журналист и вгляделся в лицо медсестры. Его тут же прошиб холодный пот, а сердце бешено заколотилось. Это была Лариса Геннадьевна.

— Ну что зенки вылупил? — спросила она.

— Лариса Геннадьевна, вы зачем меня привязали?

— А чтобы ты не носился по отделению и не пытался всех зарезать.

— Я? — удивлённо спросил Ручкин. — Что вы несёте? Зачем вы меня привязали?

— Дурной ты человек, я тебе уже объяснила. А то бегал тут, кричал: я хранитель, я хранитель.

— Да развяжите меня, в конце-то концов, — закричал Пётр Алексеевич и попытался порвать верёвки.

— О, смотри, опять буянить собрался, — произнесла Лариса. — Сейчас доктора позову.

Медсестра удалилась, и Ручкин принялся оглядываться вокруг. Сомнений быть не могло: он находился в психиатрической больнице, в палате особого режима, привязанный к кровати. Но как он здесь оказался? Засыпал ведь в доме Монахова. Больной, находящийся слева, снова запел. Но уже на французском. «Надо же, полиглот какой», — подумал журналист. Зашёл врач. Пётр Алексеевич узнал его.

— Василий Иванович, что происходит? Что за нелепая шутка?

— Я смотрю, вы меня уже узнавать стали. Это хорошо, значит, идёте на поправку, — произнёс заведующий.

— Да что тут, чёрт возьми, происходит? — вновь закричал Ручкин и яростно забился, пытаясь встать.

— А может, и не идёте на поправку, — задумчиво произнёс психиатр.

— Развяжите меня, — успокоившись, произнёс журналист.

— Пока не могу. В целях безопасности других больных, медперсонала, да и, собственно, вашей.

— Хорошо, давайте поговорим.

— Давайте, — сказал Рыбин, усевшись на край кровати.

— Что я здесь делаю? — медленно и отчётливо проговорил Пётр Алексеевич.

— Вы находитесь на лечении, в психиатрической больнице, — с такой же интонацией ответил врач.

— Допустим. И как же я здесь оказался? Ведь мы с вами только утром расстались.

— Голубчик, мы не расстаёмся с вами уже три месяца.

— Какие три месяца? — вновь вспылил Ручкин. — Что вы несёте? Вы пьяны?

— Вы ничего не помните? — с лёгкой иронией спросил Рыбин.

— Нет.

— Это бывает. С другой стороны, то, что вы вышли из своего выдуманного мира, это уже прогресс, так что ничего, голубчик.

— Какого мира? Я вас не понимаю, объясните.

— Объясню. Вы попали ко мне в отделение три месяца назад с сильным галлюцинозом и бредом. Всё твердили про какую-то красную землю. Дальше состояние ваше ухудшалось, вы называли себя хранителем и даже умудрились однажды во время приёма пищи ткнуть ложкой в грудь нашего доктора, Самуила Степановича. В конце концов вас пришлось принудительно зафиксировать, чтобы вы никого, и себя в том числе, не покалечили. Но я смотрю, терапия дала положительный результат. Хотя, признаюсь, вы очень интересный случай.

— Этого не может быть?

— Почему?

— Доктор, кто я? — растерянно спросил журналист.

— Вы Ручкин Пётр Алексеевич. И я рад, что вы успокоились. Будете и дальше себя хорошо вести, мы вас отвяжем.

— Я не верю. Это всё не по-настоящему.

— Наш мозг — вообще удивительная штука, — по-доброму улыбнувшись, ответил психиатр и погладил журналиста по плечу.

— А как же Фрол, Аветис? Их тоже не было?

— Кто такой Фрол, не знаю. Наверное, очередная ваша галлюцинация. А насчёт Аветиса, посмотрите налево, — снова улыбнувшись, ответил заведующий.

Ручкин медленно повернул голову вправо: мужчина, поющий песни, затянул композицию Шарля Азнавура. Журналист вгляделся в его лицо и с ужасом обнаружил, что это был Аветис.

— Не может быть, — произнёс Пётр Алексеевич и обессиленно уронил голову на подушку. — Скажите, Василий Иванович, вы знакомы с Геннадием Викторовичем Монаховым? — попытался ухватиться за последнюю соломинку журналист.

— Конечно, знаком. Это мой друг. А вам, Пётр Алексеевич, нужно успокоиться и принять таблеточку.

Василий Иванович достал из кармана блистер, выдавил одну таблетку и протянул руку ко рту журналиста.

— Ну же, Пётр Алексеевич, будьте послушным пациентом, откройте рот.

— Что это?

— Это седативный препарат.

— А где Геннадий Викторович? Он не мог меня бросить? Он меня навещал?

— Конечно, навещал, — успокаивающе проговорил доктор. — И ещё раз скоро придёт.

— Неужели всё то, что со мной было, это лишь плод моего воображения? Не могу поверить. Ведь всё было как наяву.

— Реальность порой бывает обманчива, — хитро ответил Рыбин.

— А ведь ещё вчера я сидел с Геной и пил его любимый коньяк. Вы же знаете, он обожает крепкие напитки. Неужели этого не было?

— Было, не было — вам сейчас трудно во всём разобраться. Ничего, выпьете ещё с Геннадием коньячку, да мы все вместе выпьем, когда вы вылечитесь. Откройте рот, выпейте таблеточку.

— А ведь Гена любит пиво, и крепкие напитки у него не в почёте — это раз. — Насмешливо проговорил Пётр Алексеевич. — Но вы не могли об этом знать, потому что не знакомы с ним. Это два. И как так получилось, что я с московской пропиской лежу в Туле? Потому что вы не знаете, откуда я. Это три. Аветис, конечно, похож, именно так он, наверное, выглядел пятьдесят три года назад, но как сейчас он выглядит, вы знать не можете. Вы воспроизвели его образ таким, каким видели его тогда. Это четыре. Ну и, в конце концов, поправьте рукав, господин Иванов, шрам видно. Это пять.

— А ты наблюдательный, — проговорил доктор. Лицо его начало стремительно меняться, и перед ним возник Иван.

— Так что за цирк, Ваня, и где я нахожусь? — спросил журналист.

— Это не цирк, — пожимая плечами, произнёс Иванов. — Это твой сон. Ты уж прости, я тут чуть-чуть пошалил.

— И как ты в него попал? Как это всё работает?

— Да элементарно. Все хранители приобретают после расставания с кинжалом какую-нибудь способность. Вот это твоя.

— Моя способность — сны? — удивлённо произнёс Ручкин.

— Да, но непростые. Со временем поймёшь.

— И что же ты делаешь в моём сне? — зло спросил Пётр Алексеевич, дёрнув руками. Вязки на руках порвались, и он смог сесть и посмотреть прямо в лицо Ивану.

— Дело в том, что это не совсем я.

— А кто?

— Я его душа. Иванов сошёл с ума, а я нет.

— Не понял?

— А чего тут непонятного, — произнёс Иван, пряча руку в карман. — Ни разу с душой не разговаривал?

— Нет. Во всяком случае с чужой.

— Из-за того, что Аветис когда-то ранил нас кинжалом, мозг не выдержал и сошёл с ума. Хотя это, наверное, не самый плохой вариант. Могли вообще умереть. Но вот теперь связь с мозгом нарушена, и я не могу управлять этим телом.

— Ты ещё попроси, чтобы я тебя пожалел, — с сарказмом произнёс Ручкин.

— Ну, мог бы и пожалеть. Я ведь ранимая, — произнёс Иван и сделал жалостливое лицо.

— К чему весь этот маскарад, палата, образ Василия Ивановича?

— Так, пошутила немного. Ты ведь первый, с кем я общаюсь за многие десятилетия.

— Эх, тёмная ты душонка, — произнёс Пётр Алексеевич и отвесил подзатыльник Иванову.

— Но-но, без рук.

— И что теперь? — задал вопрос журналист.

— А ничего, — ответила душа. — Это твой сон. Хочешь, проснись, а хочешь, ещё как-нибудь зайду.

— А с Иваном что?

— Да ничего. Ходил сколько лет дурачком, так и будет ходить. А может, местные врачи и смогут ему помочь. Ох, тогда мы развернёмся.

— Ну, уж это вряд ли, — со злой усмешкой произнёс Ручкин.

— Это ещё почему?

— Я буду теперь следить за тобой.

— Ну следи. Всегда рада пообщаться. Кстати, его Сергей зовут. Ну, пока.

Пётр Алексеевич резко вскочил с кровати. Минут пять он сидел, глядя в стену, пытаясь осознать, что это было. Потом посмотрел на свои запястья, потёр их. Ощущение, что на руках были верёвки, было очень явственным. «Что же это теперь, я и поспать нормально не смогу? — спросил сам у себя журналист. — Теперь всегда такая ерунда во снах будет приходить?» Он встал с кровати, оделся. Монахов ещё спал. Ручкину очень захотелось пройтись, подышать свежим воздухом и подумать. Вышел на улицу. Нечищеный двор, жирные хлопья снега, падающие с неба, морозный воздух. Красота. У него теперь есть свой дар. Что он принесёт, радость или горечь, неизвестно. Главное, грамотно им распорядиться.

— Возьмите котёнка, — раздался голос девочки, стоящей на углу дома. Ручкин посмотрел в эту сторону.

Девочка, одетая в розовый пуховик, вязаную красную шапочку и такие же варежки, стояла во дворе, притопывая ногами от холода, и дула в маленькие ладошки.

— Возьмите котика, — произнесла она очередному прохожему.

— Ну-ка покажи, кто там у тебя? — произнёс, остановившись, мужчина.

«Где-то я это уже видел», — вдруг подумал Ручкин, глядя на происходящее.

Девочка расстегнула молнию на пуховике, и оттуда показалась маленькая мохнатая мордочка. Большими влажными глазами котёнок смотрел на человека снизу вверх.

— И как его зовут? — деловито спросил прохожий.

— Не знаю, — тонким голосом ответила девочка, — я его на улице нашла. Он замерзал. Возьмите котёнка, — вновь повторила она с надеждой в глазах.

— Дитя, это жизнь. Выживает сильнейший, — философски изрёк мужчина. — Брось это блохастое существо и иди домой.

Котёнок испуганно убрал мордочку обратно в недра пуховика, а девочка застегнула молнию.

Дитя — это жизнь, — произнёс вместе с мужчиной журналист и, улыбаясь, двинулся к девочке. Он вспомнил, где это видел. Продолжение этой истории он знал. И он мог её изменить.

— Тебя как зовут? — спросил Пётр Алексеевич, подойдя к ребёнку и разглядывая его.

— Маша, — тоненьким испуганным голосом ответила она.

— Маша, давай сюда котёнка, — произнёс журналист, протянув руки.

Девочка сначала посмотрела недоверчиво, потом, не веря своему счастью, спросила:

— Вы возьмёте его к себе?

— Нет, — ответил Ручкин, — но я знаю того, кто ему будет очень рад.

Маша расстегнула пуховик и достала животное. Ручкин аккуратно взял теплый комок и, прижав груди, пошёл к дому.

— Спасибо вам, дядя, — крикнула вслед девочка.

Пётр Алексеевич вмиг преодолел лестничные пролёты и, радостный, зашёл в квартиру, встретив там сонного историка, стоявшего в трусах на кухне и заваривающего кофе.

— А ты где был? — спросил Монахов, выйдя к журналисту. — А это кто у тебя?

— Это твой новый друг, — произнёс Ручкин, поставив котёнка на пол.

Котёнок, оказавшись в тепле и почувствовав опору под ногами, подошёл к историку и начал тереться головой о его ногу, громко мурлыкая.

— Маленький какой, — присев на корточки и погладив по мягкой шёрстке кота, улыбнувшись, произнёс Геннадий. — Ты где его взял?

— Во сне.

Примечания

1

Эсфигмен — один из афонских монастырей. Находится в восточной части Афонского полуострова. Конфликт между Эсфигменом и Константинопольским патриархатом, власть которого признает Афон, длится с 1965 года.

2

Гегард, реже Геха́рд — монастырский комплекс, уникальное архитектурное сооружение в Котайкской области Армении.

3

Красный Перекоп — в прошлом посёлок Красный Перекоп, который со временем вошёл в черту города Тулы.

4

«Каскад» — архитектурно-монументальный комплекс в Ереване. Представляет собой каскад из пяти открытых террас.

5

Аветис — армянское мужское имя. Значение имени: «Священное знание».

6

Бештау — природный памятник, самая высокая вершина в районе Кавказских Минеральных Вод. «Пять гор» — так звучит в переводе с тюркского языка название Бештау.

Силикоз — профессиональное заболевание лёгких, обусловленное вдыханием пыли, содержащей свободный диоксид кремния.

7

Content

Михаил Рожков
Хранитель

Часть первая Красная земля

День первый Мэр

День второй Поликлиника

День третий Зинка

День четвёртый Полиция

День пятый Школа

День шестой Свадьба

День седьмой Рыбалка

День восьмой Церковь

День девятый Баня

День десятый Убийство

День одиннадцатый Призрак

День двенадцатый Паника

День тринадцатый В бегах

День четырнадцатый Революция

День пятнадцатый Бритва Оккама

День шестнадцатый Реформы

День семнадцатый Гегард

День восемнадцатый Анна Серафимовна

День девятнадцатый Прощание

День двадцатый До свидания

Часть вторая Покой вечный подари им, Господи

Глава первая Встреча

Глава вторая Предательство

Глава третья Старый знакомый

Глава четвёртая Ирония судьбы

Глава пятая Армения

Глава шестая Бештау

Глава седьмая Возвращение на красную землю

Часть третья Психея

Эпизод первый

Эпизод второй

Эпизод третий

Примечания