Стивен Эриксон

Буря Жнеца. Том 1. Сказание седьмое из Малазанской Книги Павших

Steven Erikson

Reaper’s Gale: Book Seven of The Malazan Book of the Fallen

© 2007 Steven Erikson

© А. Андреев, М. Молчанов, П. Кодряной, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Глену Куку

Благодарности

Спасибо моим верным читателям Рику, Крису, Марку, Биллу, Хэйзел и Боуэну. Благодарность также ребятам из Black Stilt Cafe, Ambiente Cafe и Cafe Teatro в Виктории за столик, кофе и электророзетку. А за остальную помощь, которая держала меня на плаву, спасибо Клэр, Саймону из Transworld, Говарду и Патрику – жуткой банде на Malazanempire.com, Дэвиду и Энн, Питеру и Нику Краутерам.

Список персонажей

Летери

Тегол Беддикт, нищий горожанин

Бугг, слуга Тегола

Шурк Элаль, вольная пиратка

Скорген Кабан, первый помощник Шурк

Ублала Панг, безработный тартенал-полукровка

Ормли, член гильдии крысоловов

Рукет, главный следователь гильдии крысоловов

Карос Инвиктад, куратор Патриотистов

Танал Йатванар, личный помощник Кароса

Раутос Хиванар, магистр Свободного попечительства торговцев

Венитт Сатад, главный полевой агент Раутоса

Трибан Гнол, канцлер Новой империи

Нисалл, первая наложница старого императора

Джаналл, свергнутая императрица

Турудал Бризад, бывший консорт

Джанат Анар, политзаключенная

Сиррин Канар, дворцовый стражник

Бруллиг (шайх), номинальный правитель Второго девичьего форта

Йедан Дерриг (Дозорный)

Орбин «Правдолов», командир секции Патриотистов

Летур Аникт, управитель Дрена

Биватт, атри-преда Восточной армии

Пернатая ведьма, летерийка, рабыня Урут

Тисте Эдур

Рулад, правитель Новой империи

Ханнан Мосаг, седа империи

Урут, мать императора и жена Томада Сэнгара

К’риснан, колдуны императора

Брутен Трана, эдур, придворный

Брол Хандар, наместник востока в Дрене

Появляются с Флотом Эдур

Йан Товис (Сумрак), атри-преда летерийской армии

Варат Тон, ее лейтенант

Таралак Вид, грал, агент Безымянных

Икарий, оружие Таралака

Хандари Кхалаг, военачальник тисте эдур

Томад Сэнгар, отец императора

Самар Дэв, ученая и ведьма из Семи городов

Карса Орлонг, воин тоблакаи

Таксилиец, переводчик

Оул’Даны

Красная Маска, вернувшийся изгнанник

Масарк, воин из клана ренфайяров

Хадральт, вождь клана гейнтоков

Саг’Чурок, телохранитель Красной Маски

Гунт Мах, телохранительница Красной Маски

Торант, меднолицый

Натаркас, меднолицый

Беглецы

Сэрен Педак, летерийка, аквитор

Фир Сэнгар, тисте эдур

Кубышка, летерийка, сирота

Удинаас, летериец, беглый раб

Сушеный, дух-призрак

Силкас Руин, Взошедший тисте анди

Убежище

Улшун Прал, имасс

Руд Элаль, приемный найденыш

Хостиль Ратор, т’лан имасс

Тил’арас Бенок, т’лан имасс

Гр’истанас Иш’илм, т’лан имасс

Малазанцы

Охотники за костями

Тавор Паран, командующая Охотниками за костями

Лостара Йил, помощница Тавор

Кенеб, Кулак Охотников за костями

Блистиг, Кулак Охотников за костями

Фарадан Сорт, капитан

Мадан’тул Рада, лейтенант Фарадан Сорт

Свищ, приемный сын Кенеба

Клюв, маг, подчиненный капитана Фарадан Сорт

8-й легион, 9-я рота

4-й взвод

Скрипач, сержант

Битум, капрал

Корик, сэтиец-полукровка, морпех

Улыбка, морпех

Спрут, сапер

Флакон, взводный маг

Корабб Бхилан Тэну’алас, солдат

5-й взвод

Геслер, сержант

Ураган, капрал

Песок, морпех

Курнос, тяжелый пехотинец

Смекалка, тяжелый пехотинец

Уру Хэла, тяжелый пехотинец

Поденка, тяжелый пехотинец

7-й взвод

Шнур, сержант

Осколок, капрал

Хромой, морпех

Эброн, взводный маг

Хруст (Джамбер Валун), сапер

Синн, маг

8-й взвод

Хеллиан, сержант

Неженка, капрал 1

Дохляк, капрал 2

Бальгрид, взводный маг

Тавос Понд, морпех

Может, сапер

Мазок, взводный целитель

9-й взвод

Бальзам, сержант

Смрад, капрал

Горлорез, морпех

Гальт, морпех

Лоуб, морпех

Непоседа, взводный маг

12-й взвод

Том Тисси, сержант

Тульпан, капрал

Скат, тяжелый пехотинец

Джибб, средний пехотинец

Гнойник, средний пехотинец

Врун, средний пехотинец

Беллиг Харн, тяжелый пехотинец

13-й взвод

Урб, сержант

Рим, капрал

Масан Гилани, морпех

Таз, тяжелый пехотинец

Ханно, тяжелый пехотинец

Лизунец, тяжелый пехотинец

Воришка, тяжелый пехотинец

8-й легион, 3-я рота

4-й взвод

Правалак Римм, капрал

Милый, сапер

Шелковый Шнурок, сапер

Мелкий, тяжелый пехотинец

Затылок, тяжелый пехотинец

5-е отделение

Бадан Грук, сержант

Драчунья, морпех

Худышка, моряк

Неп Хмурый, маг

Релико, тяжелый пехотинец

Большой Простак, тяжелый пехотинец

10-е отделение

Примли, сержант

Охотник, капрал

Малван Трус, маг

Неллер, сапер

Мертвоголов, моряк

Молния, тяжелый пехотинец

Другие

Банашар, последний жрец Д’рек

Вифал, оружейник мекросов

Сандалат Друкорлат, тисте анди, жена Вифала

Нимандр Голит, тисте анди, потомок Аномандра Рейка

Фейд, тисте анди, потомок Аномандра Рейка

Кердла, дух в теле тощей рептилии

Телораст, дух в теле тощей рептилии

Онрак, т’лан имасс, развязанный

Трулл Сэнгар, тисте эдур, отступник

Бен Адаэфон Делат, маг

Менандор, одиночница (сестра Рассвет)

Шелтана Лор, одиночница (сестра Сумерки)

Сукул Анхаду, одиночница (сестра Пятнистая)

Кильмандарос, Старшая богиня

Чик, тисте анди

Котильон, Узел, бог – покровитель убийц

Эмрот, разбитая т’лан имасс

Вал, привидение

Старый Дед Эрбат, тартенал

Умница, бывшая заключенная

Коротышка, бывшая заключенная

Пулли, ведьма шайхов

Сквиш, ведьма шайхов

Пролог

Старший путь Куральд Эмурланн

Век раскола

На разодранной горем земле тела шести драконов лежали в ряд, протянувшийся не меньше чем на тысячу шагов, – разорванная плоть, сломанные кости, разинутые пасти и высохшие глаза. Там, где на землю пролилась кровь, налетевшие поживиться духи угодили в ловушку: когда кровь потемнела и впиталась в безжизненную глину, смесь затвердела остекленевшим камнем, и духи, извиваясь и отчаянно завывая, были обречены провести вечность в мрачном узилище.

Обнаженная фигура шла по тропе мимо павших драконов – крупная, им под стать, но пригнувшаяся к земле; шла на двух согнутых ногах с бедрами толщиной со ствол тысячелетнего дерева. Ширина плеч – с рост тартено тоблакаи; над толстой шеей, скрытой под лоснящейся гривой черных волос, вперед выдавалась передняя часть головы – лоб, скулы и челюсть, а черные зрачки глубоко запавших глаз были окружены светящимися белками. Тяжелые бледные груди покачивались на ходу, большие кисти непропорционально длинных рук едва не скребли по земле. Фигура шла мимо гниющих останков неожиданно ловкой, текучей поступью, и в каждой конечности, похоже, таились дополнительные суставы.

Кожа цвета выбеленной солнцем кости, испещренная красными прожилками на кистях рук, синяки вокруг костяшек, сетка глубоких порезов на коже до самой кости. Кулаки ободраны от сокрушительных ударов.

Фигура подняла голову и посмотрела на трех драконов, что парили высоко в небе среди клубящихся туч, то появляясь, то исчезая в дыму умирающего владения.

Приземистая фигура сжала кулаки, и из ее горла вырвался низкий рык.

Потом она двинулась дальше. Мимо последнего мертвого дракона, к началу холмов; самый большой из них был исковеркан, словно гигантский коготь процарапал сердце склона и пробил дыру, прореху в пространстве, в которую переливчатыми струями сочилась сила. Злобность этой энергии была очевидна по тому, как она пожирала края пробоины, кислотой въедаясь в скалу и валуны древнего уступа.

Хотя тот, кто последним проходил через дыру, пытался запереть за собой врата, залечить прореху в спешке невозможно: она вновь кровоточит.

Не обращая внимания на сочащийся из дыры яд, фигура подошла ближе. На пороге помедлила и обернулась на пройденный путь.

Драконья кровь спеклась в камень, в горизонтальные пласты, которые уже начали отделяться от окружающей земли, вставали на дыбы, образуя странные разодранные стены. Одна за другой они начали тонуть, исчезая из этого мира. Начали проваливаться, одна за другой. Чтобы появиться, в конце концов, прочными и непроницаемыми в других мирах, в зависимости от аспекта крови. Эти законы невозможно изменить. Старвальд Демелейн, кровь драконов и смерть крови.

Куральд Эмурланн, Владение Тени, первое владение, рожденное от соединения Тьмы и Света, содрогалось в предсмертной конвульсии. Далеко-далеко еще гремели гражданские войны, в других местах уже начался распад: громадные куски распадающейся ткани мира отрывались, падали и пропадали – чтобы излечиться или умереть. И все же пришлые еще появлялись там, как стервятники вокруг умершего левиафана, жадно отрывая для себя куски мира. И уничтожая друг друга в жестоких схватках вокруг останков.

Никто и представить не мог – никто, – что целое владение может погибнуть этаким образом. Что злобные деяния его жителей способны уничтожить… все. Миры продолжают жить – так считалось, так должно было быть – вне зависимости от действий тех, кто их населяет. Изодранная плоть залечивается, небо проясняется, и что-то новое пробивается из соленого ила.

Но не в этот раз.

Слишком много противоборствующих сил, слишком много предательств, слишком крупные и всепоглощающие преступления.

Фигура снова повернулась к вратам.

И Старшая богиня Кильмандарос прошла внутрь.

Разрушенные владения к’чейн че’маллей

после падения Силкаса Руина

Деревья потрескались от злого мороза, невидимым, но ощутимым саваном опустившегося на опустошенный лес.

Готос без труда шел по следу сражения, видя проявления атак двух Старших богов на дракона-одиночника; и яггут, проходя по полю битвы, нес с собой жестокий холод обряда Омтоз Феллак, пути Льда. Сделка есть сделка, как ты и просил, Маэль. Запереть правду на месте, оставить ее не просто воспоминанием. До того дня, как начнет дробиться сам Омтоз Феллак. Готос мельком подумал: а верил ли он когда-нибудь, что такое дробление не наступит? Что яггуты, во всем своем безупречном сиянии, вечно останутся единственными триумфаторами? Бессмертная цивилизация, а все остальные обречены…

Что ж, возможно. Когда-то он верил, что все сущее находится в конце концов под добрым присмотром заботливого всемогущества. И сверчки существуют, чтобы убаюкивать нас. И какой еще только мурой не были забиты его юношеские, наивные мозги тысячелетия назад!

Теперь, конечно, не то. Ничто не вечно. Виды вымирают. Верить во что-то иное – самоуверенность, продукт вольного эго, проклятие высшего самомнения.

Так во что я верю теперь?

В ответ он даже не позволил себе мелодраматически рассмеяться. Какой смысл? Рядом никого – никто не оценит. Да, я обречен составлять компанию сам себе. Мое личное проклятие.

Наилучшее.

* * *

Он поднялся по изодранному склону, по вздыбленному каменному ложу, в котором открылась громадная расщелина – ее вертикальные стены уже блестели инеем, когда Готос подошел и заглянул вниз. Внизу, в темноте, громко препирались два голоса.

Готос улыбнулся.

Он раскрыл свой Путь и с помощью небольшого осколка силы медленно, спокойно спустился на сумрачное дно расселины.

При появлении Готоса два голоса утихли, остался только скрежещущий, шипящий звук – прерывистое от боли дыхание, – и еще яггут слышал шуршание чешуи по камню где-то в стороне.

В десяти шагах за Маэлем маячила гигантская фигура Кильмандарос – ее кожа светилась болезненным светом. Она стояла, сжав кулаки, с воинственным выражением на физиономии.

Скабандари, дракон-одиночник, был загнан на дно разлома в скале и теперь припал к земле; из-за разбитых ребер каждый вздох отдавался мучительной болью. Одно истерзанное крыло еле держалось. Задняя нога была явно сломана: обломки кости продрали плоть. Полет закончился.

Двое Старших богов смотрели на Готоса, который подошел ближе и заговорил:

– Меня всегда охватывает восторг, когда предателя самого предают. В данном случае его предала собственная тупость. И мой восторг еще полнее.

Маэль, Старший бог морей, спросил:

– Готос, ритуал… завершен?

– Более-менее. – Яггут пристально посмотрел на Кильмандарос. – Старшая богиня, твои дети заплутали в этом владении.

Огромная звероподобная женщина пожала плечами и ответила тихим мелодичным голосом:

– Они всегда плутают, яггут.

– Так почему бы тебе не поправить положение?

– А тебе?

Задрав тонкую бровь, Готос обнажил клыки в улыбке.

– Кильмандарос, ты меня приглашаешь?

Она посмотрела на дракона:

– Нет времени. Мне нужно возвращаться в Куральд Эмурланн. Сейчас я его убью…

– Это необязательно, – сказал Маэль.

Кильмандарос повернулась к нему, разжала, потом опять сжала кулаки.

– Ты опять за свое, краб вареный?

Маэль пожал плечами и повернулся к Готосу:

– Объясни ей, пожалуйста.

– Какой заклад ты готов мне предложить? – спросил Готос.

– Да перестань!

– Хорошо. Кильмандарос, внутри ритуала, который сейчас опускается на эту землю, на уродливые леса и поля сражений, самой смерти не существует. Если убить тисте эдур здесь, его душа отделится от тела, но сохранит почти всю свою силу.

– Я хочу его убить, – сказала Кильмандарос негромко.

– Тогда, – Готос улыбнулся еще шире, – тебе нужен я.

Маэль фыркнул.

– Зачем же? – спросила Кильмандарос.

Яггут пожал плечами:

– Нужно приготовить Финнэст. Чтобы сковать, заключить в узилище душу этого одиночника.

– Хорошо, готовь.

– Как одолжение вам обоим? Пожалуй, нет, Старшая богиня. Как и Маэль, ты должна признать, что ты в долгу. Передо мной.

– Могу предложить кое-что получше, – сказала Кильмандарос. – Я двумя пальцами раздавлю тебе череп, а потом суну твой труп в глотку Скабандари, чтобы он подавился. Достойная кончина для вас обоих.

– Богиня, ты к старости стала еще более раздражительна и вспыльчива, – укоризненно произнес Готос.

– Ничего удивительного. Я тщетно пыталась спасти Куральд Эмурланн.

– А зачем? – спросил ее Маэль.

Кильмандарос оскалила острые зубы:

– Прецедент… нежелателен. Можешь сколько угодно прятать голову в песок, Маэль, но предупреждаю: гибель одного владения – предупреждение всем другим…

– Как скажешь, – ответил, подумав, Старший бог. – Вполне возможно. В любом случае Готос требует компенсации.

Кулаки разжались, потом сжались вновь.

– Хорошо, яггут, готовь Финнэст.

– Вот это пойдет, – ответил Готос, доставая что-то из прорехи в драной рубашке.

Два старших уставились на предмет, потом Маэль хрюкнул:

– Ага, теперь понятно. Очень странный выбор, Готос.

– Иного нет, – ответил яггут. – Ну что ж, Кильмандарос, изобрази изящный финал жалкого существования одиночника.

Дракон зашипел, вскрикнул от гнева и ужаса, увидев приближающуюся Старшую богиню. Когда она ударила кулаком в череп Скабандари, точно посередине между глаз дракона, треснувшая толстая кость зазвенела погребальной песней по всей расселине; из костяшек богини от мощного удара брызнула кровь.

Разбитая голова дракона тяжело рухнула на разбитое каменное ложе, и кровь потекла под обмякшее тело.

Кильмандарос развернулась, чтобы взглянуть на Готоса. Тот кивнул:

– Порядок, ублюдок у меня.

Маэль шагнул к яггуту, протянув руку.

– Тогда я заберу Финнэст…

– Нет.

Старшие боги уставились на Готоса, и он снова улыбнулся:

– Ваш должок. Я забираю Финнэст, душу Скабандари, себе. Теперь мы все в расчете. Недовольны?

– И что ты намерен с ним делать? – строго спросил Маэль.

– Пока не решил, но уверяю: это будет на удивление неприятно.

Кильмандарос вновь подняла сжатые кулаки:

– Меня прямо подмывает, яггут, послать за тобой моих детей.

– Тем более печально, что они заплутали.

Оба Старших бога молча проводили взглядами Готоса. Ему всегда доставляло удовольствие обманывать дряхлых стариков со всей их древней, жестокой силой. Пусть крохотное, но удовольствие.

Наилучшее.

У разрыва Кильмандарос увидела еще одну фигуру. В черном плаще, светловолосый, он с озорным любопытством глядел на разодранную расселину.

Собрался пройти врата или ждет ее?.. Старшая богиня нахмурилась:

– Тебе нечего делать в Куральд Эмурланне, – сказала она.

Аномандр Пурейк поднял глаза:

– Думаешь, я собираюсь захватить трон?

– Ты не первый желающий.

Он снова повернулся к расселине.

– Ты осаждена, Кильмандарос, а Идущий по Граням где-то занят. Я предлагаю тебе помощь.

– Тисте анди, тебе будет трудно завоевать мое доверие.

– Это несправедливо, – ответил он. – В отличие от моих сородичей я уверен, что награда за предательство никогда не сможет перевесить потери. Сейчас помимо диких драконов есть другие одиночники, воюющие в Куральд Эмурланне.

– А где Оссерк? – спросила Старшая богиня. – Маэль сообщил мне, что он…

– Собирается снова встать у меня на пути? Оссерк думал, что я буду участвовать в убийстве Скабандари. Зачем? Вас с Маэлем более чем достаточно. – Он фыркнул. – Представляю, как кружит и кружит Оссерк, меня ищет… Идиот.

– А то, что Скабандари предал твоего брата? Не желаешь мщения?

Аномандр еле заметно улыбнулся:

– Награда за предательство. Скабандари оно обошлось дорого, правда? А Силкас… Даже Азаты не вечны. Я почти завидую новообретенной изоляции Силкаса от всего, что будет донимать нас в наступающие тысячелетия.

– Хотел бы присоединиться к нему в таком же могильнике?

– Не очень.

– Тогда вряд ли Силкас Руин простит тебе твое безразличие, когда освободится.

– Ты, пожалуй, удивишься, Кильмандарос.

– Такие, как ты, всегда загадка для меня, Аномандр Пурейк.

– Знаю. Так что, богиня, уговор?

Она чуть склонила голову:

– Я хочу прогнать претендентов – если Куральд Эмурланну суждено умереть, пусть умрет сам по себе.

– Другими словами, ты хочешь оставить Трон Тени незанятым?

– Да.

Он подумал немного, потом кивнул:

– Согласен.

– Не обмани меня, одиночник.

– Не обману. Готова, Кильмандарос?

– Они соберут союзников. Против нас выйдут все.

Аномандр пожал плечами:

– Все равно сегодня больше нечем заняться.

Двое Взошедших прошли через врата и вместе закрыли за собой прореху. В конце концов, в это владение есть и иные пути. Необязательно разрывы.

Появившись в Куральд Эмурланне, они оглядели загубленное владение. И принялись очищать то, что осталось.

Оул’дан, в последние дни короля Дисканара

Преда Биватт, глава гарнизона Дрена, была далеко от дома. Двадцать один день в фургоне, во главе экспедиционного отряда из двух сотен солдат Рванознаменной армии, отряда в тридцать всадников легкой кавалерии Синецветья и четырехсот человек вспомогательного персонала из штатских. Биватт, отдав распоряжения по обустройству лагеря, спешилась и прошла пятьдесят с лишним шагов до края обрыва.

На краю резкий порыв ветра толкнул ее в грудь, словно хотел повалить, соскрести с этой побитой кромки земли. Расстилавшийся внизу океан казался кошмаром художника – рваный, взбаламученный морской пейзаж с тяжелыми клубящимися над головой тучами. Вода не сине-зеленая, а почти белая от кипящей пены, от брызг над волнами, молотящими в берег.

Озноб пронял преду до костей: это то самое место.

Рыбацкое суденышко отнесло с курса в смертельный водоворот этого уголка океана, куда ни один торговый корабль, сколь угодно большой, не сунулся бы по своей воле. Здесь восемьдесят лет назад сгинул город мекросов, разорванный на части, и ушли в пучину двадцать с лишним тысяч жителей плавучего поселения.

Экипаж рыболовного судна выжил – и протянул достаточно долго, чтобы довести разбитый корабль до мели, где глубина была всего по пояс, примерно в тридцати шагах от каменной косы. Безжалостные волны разбили судно в щепки, но четверым летерийцам удалось добраться до берега.

И найти… это.

Подтянув ремешок шлема, преда Биватт продолжала разглядывать усыпавшие берег обломки. Выступ, на котором она стояла, возвышался на три человеческих роста над белой песчаной полосой, покрытой высохшими водорослями, вырванными с корнем деревьями и восьмидесятилетними остатками города мекросов.

Было и еще кое-что. Совсем неожиданное.

Боевые каноэ. Морские, каждый длиной с кораллового кита, с высоким форштевнем – длиннее и шире кораблей тисте эдур. Целые и сохранные, каноэ были вытащены в ряд довольно далеко на берег, причем давно – месяцы, а может, и годы назад.

К Биватт приблизился торговец из Дрена, который получил подряд на снабжение экспедиции. Бледнокожий, с мертвенно-белыми волосами. От ветра круглое лицо мужчины раскраснелось; голубыми глазами он пристально оглядел ряд боевых каноэ, тянущийся и на запад, и на восток.

– Все-таки талант у меня есть, – сказал он, стараясь перекричать бурю.

Биватт промолчала. Считать торговец умел хорошо – это он и называл талантом. Но она – офицер летерийской армии и может без его помощи оценить примерную вместимость каждого огромного судна. Сотня, плюс-минус двадцать.

– Преда!

– Что?

Торговец беспомощно махнул рукой.

– Эти каноэ. – Он показал на берег в одну сторону, в другую. – Их… – Он словно потерял дар речи.

Она прекрасно поняла и без слов.

Да. Ряды за рядами на негостеприимном берегу. Дрен, ближайший город королевства, в трех неделях пути к юго-западу. Прямо на юг лежат земли Оул’дана, и из племен, прогоняющих здесь ежегодно громадные стада, известны практически все. И летери их постепенно завоевывают. А о подобном не было никаких сообщений.

Значит, так. Недавно на этом берегу появился флот. Затем все сошли на сушу и, видимо, забрав все, что привезли, направились в глубь территории.

Должны же были быть знаки, слухи, разговоры, хотя бы среди оул. Мы должны были слышать о них.

Однако не слышали. Чужеземные войска просто… исчезли.

Невозможно. Как такое могло случиться? Преда снова обвела взглядом ряды каноэ, как будто надеялась, что откроется какая-то важная подробность, и сердце перестанет бешено колотиться, и уйдет охвативший ее озноб.

– Преда…

Да. По сотне на каноэ. А перед нами… в четыре, пять рядов – сколько? Четыре тысячи или пять?

Весь северный берег был покрыт серыми боевыми каноэ, сколько можно было видеть на запад и восток. Вытащенные. Брошенные. Покрывшие берег, словно топляк.

– До полумиллиона, – сказал торговец. – По моим прикидкам. Преда, куда же, во имя Странника, они отправились?

Она нахмурилась:

– Расшевелите свою магическую банду, Летур Аникт. Пусть отрабатывают заоблачную плату. Король должен знать. Каждую подробность. Каждую.

– Мигом, – ответил человек.

А она тем временем обратится к отряду аколитов седы. Избыточность вовсе не лишняя. Не будь при ней отборных учеников Куру Квана, она не знала бы, что утаил в окончательном отчете Летур Аникт, не могла бы отделить правду от полуправды и полной лжи. Вечная проблема с наемниками – у них есть собственные интересы; а преданность короне для таких, как Летур Аникт, новый управитель Дрена, всегда на втором месте.

Преда стала искать, где можно спуститься к воде. Она хотела поближе рассмотреть каноэ – ей показалось, что у некоторых разобраны форштевни. И это очень странно. Все же тайну можно разгадать, и я займусь ею, чтобы не думать о прочем.

«До полумиллиона».

Странник спаси, кто же рядом с нами?

Оул’дан, после вторжения эдур

Волки пришли, потом ушли, а там, где трупы были выдернуты из плотной груды – где нашли последнее пристанище безымянные солдаты, – были видны явные следы пиршества зверей. Подробности застряли в памяти одинокого всадника, чья лошадь шагала среди застывших в неуклюжих позах тел. Такое разграбление павших было… необычным. Конечно, серо-коричневые волки равнин не трусливее любых других хищников Оул’дана. И все равно долгое соседство с людьми должно было приучить зверей убегать прочь от кисловатого запаха, пусть даже он смешивается с ароматом пролитой крови. Что же тогда привлекло их на это скорбное поле брани?

Лицо одинокого всадника было скрыто под алой чешуйчатой маской; у подножия невысокого холма он натянул поводья. Его умирающая лошадь дрожала; еще до заката придется идти пешком. Сегодня утром, когда он сворачивал лагерь, рогатая гадюка ужалила лошадь, пощипывающую траву на краю канавы. Яд действует медленно, но неотвратимо, от него не спасет ни одна трава или снадобье из тех, что были у всадника с собой. Печальная потеря, но не катастрофа, ведь спешить некуда.

Стаи воронов кружили над головой, появление всадника не отпугнуло их от скорого пиршества; вид птиц над холмом и заставил его направиться сюда. Крики воронов раздавались нечасто – странно приглушенные, почти печальные.

Легионы Дрена забрали своих павших, оставив только противников – как удобрение для травы на равнине. Утренний иней, лежавший блестящими пятнами на смертельно-темной коже, уже начал таять, и казалось, что текут слезы – по застывшим лицам, из открытых глаз, из смертельных ран.

Поднявшись на стременах, всадник оглядел горизонт – насколько мог, – пытаясь увидеть двух попутчиков, однако эти жуткие существа еще не вернулись с охоты, а может быть, нашли свежий, многообещающий след к западу отсюда – след летерийских солдат из Дрена, марширующих торжественно и радостно в свой город. Если так, то сегодня еще будет бойня. Впрочем, мщение – не главное. Его попутчиков такие сантименты не посещают. Они убивают для развлечения, насколько ему известно. Так что мысли об уничтожении Дрена или о любой другой мести пришли в голову случайно. Это различие важно.

Но все равно картина получилась приятная.

Да, жертвы на этом холме – чужаки, солдаты в серой с черным форме. Они лишены оружия и доспехов, штандарты захвачены в качестве трофеев, а их появление здесь, в Оул’дане – в сердце родной земли всадника, – внушает тревогу.

В конце концов, он знал захватчиков – летери. Знал об их многочисленных легионах со своеобразными названиями, знал и о неустрашимой кавалерии Синецветья. Знал и пока еще свободные королевства и территории, граничащие с Оул’даном: мятежный Д’рхасилхани, Керин, королевство Болкандо и государство Сафинанд – со всеми он вел переговоры или скрещивал клинки. Эти же солдаты были ни на кого не похожи.

Бледнокожие, волосы цвета соломы или ржавчины. Глаза голубые или серые. И… как много женщин.

Его взгляд упал на одну из женщин, лежащую у вершины холма. Искореженные колдовством, ее доспехи сплавились с растерзанной плотью – на доспехах можно было разглядеть магические символы…

Спешившись, всадник поднялся по склону, обходя тела, скользя мокасинами по пропитанной кровью глине, и склонился над мертвой женщиной.

Рисунок на почерневшей бронзовой кольчуге: две волчьи головы. Одна с белой шерстью и одноглазая, другая – серая с черным. Этот символ прежде видеть не доводилось.

Действительно чужаки.

Пришельцы. Здесь, на его родной земле.

Под маской он поморщился. Меня не было слишком долго. Теперь я тоже чужак?

От тяжелого топота задрожала земля под ногами. Он выпрямился. Попутчики возвращаются.

Значит, никакой мести.

Хотя время еще есть.

Сегодня утром его разбудил скорбный волчий вой; этот зов и привел его сюда, на это место, словно они хотели свидетеля, словно в самом деле призывали его. Хотя их крики подгоняли его, ни одного зверя он так и не увидел.

Однако волки пировали сегодня утром. Выдергивали тела из груды.

Он замедлял шаги, спускаясь по склону, потом и вовсе остановился, внимательнее присматриваясь к мертвым солдатам вокруг себя.

Хищники пировали. Но не так, как волки.

Грудь разодрана, ребра проломлены… Они пожирали сердца. И ничего больше. Только сердца.

Тяжелый топот раздавался громче, ближе, когти шуршали по траве. Вороны над головой закричали, разлетаясь врассыпную.

Книга первая. Император в золоте

«Ложь стоит особняком, одинокий обман повернулся к тебе спиной, откуда бы ты ни приближался с неохотой, и с каждым шагом цель все дальше, идти все труднее, путь переплетается сам с собой, идешь кругами, и то, что стояло перед тобой, как зыбкая неудача, как случайно произнесенное слово, теперь выпускает детей своих, массу, копошащуюся в нитях, в узелках и повсюду, ты не можешь отдышаться, не можешь двинуться.

Этот мир создан тобой, и однажды, мой друг, ты встанешь один посреди моря мертвых, окруженный выбором своих слов, и ветер смехом проложит тебе новый путь к бесконечной пытке – одинокий обман сам себе одиночество, ложь – это ложь, стоящая особняком, нити и узелки затягиваются в праведном осуждении, с которым ты когда-то так охотно душил любого правдолюба, любой голос несогласного.

Так утоли жажду моим сочувствием и умри, изжарившись в пустыне».

Отрывок, найденный в день, когда поэтесса Тезора Веддикт была арестована Патриотистами (за шесть дней до ее отправки на Утопалки)

Глава первая

Две силы, когда-то жестоко противостоявшие друг другу, теперь стали, по сути, сожителями, хотя трудно было решить, кто первым раздвинул ноги. Вот простые факты: изначальная иерархия племен тисте эдур прекрасно вписалась в летерийскую систему власти через богатство. Эдур стали короной, увенчавшей обрюзгшее обжорство Летера, но есть ли у короны воля? Не сгибает ли она пополам своего владельца? Сейчас, по прошествии времени, другая истина становится самоочевидной. Рядом с этим внешне идеальным объединением под поверхностью произошло еще одно, более тонкое, смертельное слияние двух потоков из глубин обеих систем, и эта смесь оказалась очень капризным варевом.

Динит Арнара, «Колония, история Летера». «Династия хиротов» (том XVII)

– А этот откуда?

Танал Йатванар смотрел, как куратор не спеша крутит странную вещицу пухлыми руками, и ониксы перстней на коротких пальчиках поблескивали в лучах солнечного света, проникавшего в открытое окно. Головоломка на ладони Кароса Инвиктада представляла собой запутанный набор бронзовых штырей с загнутыми в кольца концами; переплетаясь между собой, штыри образовывали прочную клетку.

– Полагаю, из Синецветья, господин, – ответил Танал. – Из коллекции Сенорбо. Среднее время решения – три дня, хотя рекордный результат – меньше двух…

– И кто? – Карос, сидящий за столом, поднял глаза.

– Не поверите, господин, какой-то тартенал-полукровка. Здесь, в Летерасе. По общему мнению, простачок, но от природы ловко щелкает головоломки.

– И задача – передвинуть штыри так, чтобы они разом рассыпались.

– Да, господин. Насколько я слышал, необходимо совершить ровно…

– Нет, Танал, не говорите мне. Сами понимаете. – Куратор, командир Патриотистов, положил головоломку. – Спасибо за подарок. А теперь, – сказал он, слабо улыбнувшись, – как думаете, мы достаточно причинили неудобства Брутену Тране?

Карос поднялся, поправил на плечах алый шелк – единственный цвет и единственный материал, что он признавал в одежде, – потом взял в руки короткий жезл – официальный символ кабинета, из черного кровь-дерева из земли эдур с серебряными чашечками, украшенными ониксами, – и махнул в сторону двери.

Танал поклонился и первым вышел в коридор, к широкой лестнице; они спустились на первый этаж и прошагали через двойные двери во внутренний двор.

Ряд узников жарился на солнцепеке у западной стены закрытого пространства. Их вывели из клеток за удар колокола до рассвета, а сейчас уже миновал полдень. Нехватка воды и пищи, сегодняшняя иссушающая жара вкупе с жестокими допросами в течение последней недели привели к тому, что из восемнадцати арестованных половина лишилась чувств.

Танал обратил внимание, что куратор нахмурился при виде бездвижных тел, повисших на цепях.

Посредник от тисте эдур, Брутен Трана из племени ден-рата, стоял в тени, держась подальше от узников; высокая молчаливая фигура медленно развернулась к пришедшим Таналу и Каросу.

– Брутен Трана, рад приветствовать, – сказал Карос Инвиктад. – Как поживаете?

– Давайте продолжим, куратор, – проговорил серокожий воин.

– Давайте. Вместе с вами мы можем обследовать каждого из собранных тут арестованных. Особые случаи…

– Я не собираюсь подходить к ним ближе, чем сейчас, – прервал Брутен. – Они погрязли в собственных нечистотах, а этот двор совсем не проветривается.

Карос улыбнулся:

– Понимаю, Брутен. – Он прислонил жезл к плечу и повернулся к ряду арестованных. – Вы правы, подходить ближе нам не стоит. Начну с крайнего слева, а потом…

– Он без сознания или мертв?

– Ну, отсюда и не поймешь.

Заметив, как нахмурился эдур, Танал поклонился Брутену и Каросу и прошел пятнадцать шагов к узникам. Нагнулся, приглядываясь к повисшему на цепях телу, затем выпрямился.

– Живой.

– Так растолкайте! – скомандовал Карос. Его голос, похожий на визг, мог бы заставить глупого слушателя поморщиться – глупого, разумеется, если позволит куратору заметить подобную реакцию. Так ошибиться можно было только один раз.

Танал Йатванар пинал узника, пока не раздалось сухое всхлипывание.

– Поднимайся, предатель, – негромко произнес Танал. – Куратор требует. Вставай, или я начну ломать кости в этом жалком мешке, который ты зовешь телом.

С великим трудом пленник выпрямился:

– Пожалуйста, воды…

– Больше ни слова. Стой прямо, слушай свои преступления. Ты ведь летериец? Покажи нашему гостю эдур, что это значит.

Танал вернулся к Каросу и Брутену. Куратор продолжал объяснять:

– …известно о связях с несогласными элементами в медицинском колледже – в этом он признался. Хотя обвинений в конкретных преступлениях ему не предъявлено, ясно, что…

– Следующий, – прервал Брутен Трана.

Карос захлопнул рот, потом сдержанно улыбнулся:

– Разумеется. Следующий – поэт, сочинивший и распространявший призывы к революции. Гордец, он ничего не отрицает.

– А тот, что рядом?

– Владелец гостиницы, в таверне которой часто собирались нежелательные элементы – по сути, разочарованные солдаты; двое из них тоже среди арестованных. О подстрекательствах нам сообщила честная шлюха…

– Честная шлюха, куратор? – Эдур чуть скривил рот в улыбке.

Карос заморгал:

– Ну да, Брутен Трана, честная.

– Потому что настучала на хозяина гостиницы?

– Он замешан в измене…

– Скорее всего слишком сильно хотел урезать ее заработки. Продолжайте, и, пожалуй, будет достаточно кратких описаний преступления.

– Разумеется, – сказал Карос Инвиктад, легонько постукивая жезлом по пухлому плечу, как будто дирижируя медленным маршем.

Танал Йатванар стоял рядом с начальником навытяжку, пока куратор продолжал перечислять проступки летерийцев. Восемнадцать арестованных – хорошая выборка из более чем трехсот, закованных в подземных клетках. Обычное число арестов за неделю, подумал Танал. А самых отъявленных изменников ждали Утопалки. Из примерно трехсот двадцати узников треть обречена на пешую прогулку по дну канала под неимоверной тяжестью. Букмекеры просто выли: вообще никто не выживал после такого испытания. Разумеется, выли не слишком громко: самые оголтелые рисковали попасть на собственные Утопалки; нескольких случаев хватило, чтобы заставить остальных замолкнуть.

С таким подходом Танал соглашался – это был один из идеальных законов принуждения и контроля Кароса Инвиктада, подробно расписанных в громадном трактате, посвященном любимому предмету. «Возьми сегмент населения, задай строгие, но понятные характеристики, потом заставь их соответствовать. Подкупай слабых, чтобы они разоблачили сильных. Убей сильных – и остальные твои. Переходи к следующему сегменту».

Справиться с букмекерами было легко, поскольку их почти никто не любил – особенно заядлые игроки, коих с каждым днем становилось все больше.

Карос Инвиктад завершил перечень. Брутен Трана кивнул, повернулся и пошел прочь со двора.

Как только он скрылся с глаз, куратор повернулся к Таналу.

– Стыд какой, – сказал он, – с этими бессознательными.

– Да, господин.

– Сменить головы на стене.

– Немедленно, господин.

– Прежде всего, Танал Йатванар, идемте со мной. Это ненадолго, а потом займетесь неотложными делами.

Они вернулись в здание. Короткие шажки куратора заставляли Танала притормаживать всю дорогу до кабинета Кароса.

Второй по могуществу после самого императора человек вновь занял место за столом. Он подобрал сетку бронзовых штырей, сдвинул с десяток быстрыми точными движениями – и головоломка раскрылась. Карос Инвиктад улыбнулся Таналу и бросил игрушку на стол.

– Отправьте письмо Сенорбо в Синецветье. Сообщите ему, за какое время я нашел решение; добавьте лично от меня, что он, боюсь, теряет хватку.

– Слушаюсь, господин.

Карос Инвиктад взял свиток.

– Так какой процент мы обговорили с прибылей гостиницы «Перевернутая змея»?

– Кажется, Раутос назвал сорок пять, господин.

– Хорошо. И все равно назревает встреча с магистром Свободного попечительства. Пожалуй, в конце недели. При всех наших доходах обнаруживается странная нехватка звонкой монеты, и я хочу знать, в чем дело.

– Господин, вам известны подозрения Раутоса Хиванара по этому поводу.

– Приблизительно. Ему будет приятно узнать, что я готов выслушать его соображения. Так, получается два пункта. Организуйте встречу – от колокола до колокола – на час. Ах да, еще одно, Танал…

– Слушаю.

– Брутен Трана. Еженедельные визиты. Я хочу знать: его что, заставляют? Это у эдур какая-то форма императорской немилости или наказания? Или этих ублюдков действительно интересует, чем мы занимаемся? Брутен ничего не рассказывает, никогда. Даже не спрашивает, какое наказание получают осужденные. Может быть, нам стоит расследовать его.

Брови Танала поползли вверх:

– Расследовать тисте эдур?

– Негласно, само собой. Пусть они с виду безупречно лояльны, но не могу отделаться от мысли, действительно ли они так защищены от измены среди своих.

– В любом случае, господин, со всем почтением, разве Патриотистам…

– Патриотистам, Танал Йатванар, – резко прервал Карос, – дана императорская грамота на поддержание порядка в империи. В грамоте не делается различия между эдур и летери – только между лояльными и нелояльными гражданами.

– Да, господин.

– А теперь, насколько я понимаю, вас ждут дела.

Танал Йатванар поклонился и вышел из кабинета.

* * *

Имение располагалось на возвышенности, на северном берегу реки Летер, через четыре улицы к западу от канала Квилласа. Ступенчатые стены, обозначавшие границы, спускались к реке и продолжались в воде – на столбах, чтобы противостоять течению. Чуть дальше торчали два причальных столба. В этом году река широко разливалась. Редкость для последнего века, думал Раутос Хиванар, перелистывая летопись имения – семейный том записей и карт за полные восемьсот лет жизни Хиванаров на этой земле. Он устроился поуютнее в плюшевом кресле и, погруженный в созерцательную апатию, допил мангустиновый чай.

Домоправитель и главный агент, Венитт Сатад, тихо подошел, чтобы убрать летопись в деревянный, обитый железом ларец, хранящийся под полом у стола, потом положил на место половицы и расправил сверху ковер. Выполнив обязанности, он вернулся на свое место у двери.

Раутос Хиванар – крупный мужчина с лихорадочным румянцем и властными чертами лица – одним своим присутствием словно занимал всю комнату. Сейчас он сидел в библиотеке имения. Свитки, глиняные таблички и переплетенные книги занимали все доступное место – собранные исследования тысячи ученых, многие из которых носили фамилию Хиванар.

Как глава семьи и главный казначей громадного состояния, Раутос Хиванар постоянно был занят, и дел прибавилось после вторжения эдур – ставшего причиной создания и официального признания Свободного попечительства союза богатейших семей Летерийской империи, – да так прибавилось, как он и не ожидал. Раутос вряд ли смог бы объяснить, почему все эти дела оказались нудными и утомительными. Но все обстояло именно так: подозрения постепенно превратились в уверенность; он начал чувствовать, что где-то прячется враг – или враги, – поставивший себе единственную цель: экономический саботаж. И не простое казнокрадство, с которым он персонально был очень хорошо знаком, а нечто более серьезное, всеохватное. Враг. Противник всего, на чем стоят Раутос Хиванар и Свободное попечительство, где он магистр; всего, на чем стоит сама империя – кто бы ни восседал на троне, пусть хоть даже эти дикие несчастные варвары, распушающие сейчас перья на самой верхушке летерийского общества, как серые галки на груде побрякушек.

Такое понимание могло бы разбудить внутри Раутоса Хиванара самый яростный ответ. Одной этой угрозы было бы достаточно, чтобы развернуть настоящую охоту, и агентство с такой демонической целью – агентство, ведомое, признал Раутос, самым искусным мастером, – будет подстегивать игру, пока погоня не превратится в одержимость.

Вместо этого Раутос Хиванар выискивал в пыльных книгах данные о разливах реки в прошлом, расследуя куда более приземленную тайну, которая может заинтересовать только нескольких ворчливых академиков. И это странно, частенько повторял он себе. Тем не менее избавиться от своей страсти он не мог; ночью он будет лежать рядом с недвижной потной массой, на которой женат уже тридцать три года, а мысли будут безостановочно крутиться, борясь с потоком времени, пытаясь вернуться в прошлые века. Пытаясь найти нечто…

Вздохнув, Раутос поставил на стол пустую чашку и поднялся.

Пока он шел к двери, Венитт Сатад, чья семья ходила в должниках у Хиванаров вот уже шесть поколений, забрал хрупкую чашку и последовал за хозяином.

Они прошли к береговому заграждению по мозаике с изображением церемонии назначения Сковела Хиванара имперским седой три века назад, потом по широким каменным ступеням к месту, которое в сухое время называлось нижней террасой сада. Сейчас здесь бурлила река, унося почву и растения, обнажая странные узоры из булыжника – мощеную дорожку, обрамленную когда-то деревянными столбами; ныне от них остались лишь гнилые пеньки, торчащие из луж.

На краю верхней террасы работники, подчиняясь указаниям Раутоса, укрепляли землю деревянными брусьями, а в стороне стояла тачка, наполненная разнообразными предметами, которые обнажило наводнение. Другие находки валялись на булыжниках.

Повсюду тайна, усмехнулся Раутос. Нигде в записях не говорилось, что нижняя терраса сада была не такой, как теперь, а в заметках ландшафтного дизайнера, написанных вскоре после завершения постройки основных зданий имения, сказано, что берег на этом уровне представляет собой лишь илистые наносы древних наводнений.

Глина хранила дерево, по крайней мере до последнего времени, так что невозможно было определить время создания странной конструкции. Единственным обозначением ее древности служили предметы – все из бронзы или меди. Не оружие, что было бы обычным для могильника, а если инструменты, то для давно забытых ремесел; ни один из работников, опрошенных Раутосом, не смог догадаться о назначении предметов, не похожих ни на один известный инструмент.

Подняв некий предмет, Раутос принялся его разглядывать. Отлитый из бронзы в глиняной форме – виднелся соединительный шов, – предмет был длинный, закругленный, но согнутый под прямым углом. Насечки у изгиба образовывали сетчатую гравировку. Ни на одном конце не было никакого намека на крепление – значит, это не часть большого механизма. Раутос взвесил предмет на ладони. Несмотря на сгиб, предмет не уравновешивался посередине. Раутос отложил его и взял круглую медную пластину, тоньше, чем слой воска на дощечке писца. Она почернела от контакта с глиной, и только на ободе были заметны пятна ярь-медянки. В пластинке были пробиты бесчисленные отверстия, все одинаковые, идеально круглые и ровные – не определишь, с какой стороны они пробивались.

– Венитт, – сказал Раутос, – у нас есть схема с точным указанием, где был изначально найден каждый предмет?

– Конечно, магистр, за некоторым исключением. Вы смотрели ее на прошлой неделе.

– Смотрел? Прекрасно. Вечером положи ее снова на стол в библиотеке.

Мужчины повернулись, услышав шаги привратницы, идущей по узкому проходу слева от дома. Женщина остановилась в десяти шагах от Раутоса и поклонилась.

– Магистр, вам послание от куратора Кароса Инвиктада.

– Прекрасно, – рассеянно повторил Раутос. – Сейчас прочитаю. Посыльный ждет ответа?

– Да, магистр. Он во дворе.

– Предложи ему освежающего.

Привратница поклонилась и ушла.

– Венитт, собирайся в дорогу – выполнишь мое поручение.

– Магистр?

– Куратор в конце концов понял размах угрозы.

Венитт Сатад промолчал.

– Отправишься в город Дрен. – Раутос снова бросил взгляд на таинственную конструкцию на нижней террасе. – Попечительству требуется более подробный отчет о тамошних приготовлениях. Увы, собственных посланий управителя недостаточно. И мне нужна здесь полная уверенность, если я хочу четко представлять угрозу.

Венитт опять не проронил ни слова.

Раутос взглянул на реку. В заливе на другом берегу собрались рыбацкие лодки, два торговых судна подходили к главным докам. Одно, под флагом семьи Эстеррикт, похоже, пострадало от огня. Раутос стряхнул грязь с ладоней и, повернувшись, двинулся к дому; слуга пошел следом.

– Интересно, что под этими камнями?..

– Магистр?

– Не обращай внимания, Венитт. Я просто подумал вслух.

На рассвете лагерь оул’данов атаковали два отряда синецветских кавалеристов атри-преды Биватт. Две сотни опытных копейщиков неслись, сея панику, пока фигуры выскакивали из покрытых шкурами хижин-типи, а боевые псы Дрена, появившись за мгновения до атаки, набросились на пастушьих и ездовых собак Оула; и вот уже собаки трех пород сцепились в жестокой драке.

Воины Оула оказались не готовы, и мало у кого было даже время найти оружие, прежде чем копейщики врезались в гущу противника. Через мгновения бойня расширилась, захватив стариков и детей. Большинство женщин сражались бок о бок с мужчинами – жены и мужья, сестры и братья умирали вместе в последнем кровосмешении.

Столкновение летери и оул завершилось за две сотни ударов сердца. Битва собак продолжалась гораздо дольше, ведь пастушьи собаки – пусть меньше и компактнее нападавших – быстры и столь же яростны, а ездовые собаки, приученные тянуть летом телеги, зимой сани, размерами под стать псам Дрена. Натренированные справляться с волками, ездовые собаки не уступали боевым псам, и если бы копейщики не принялись убивать пятнистых зверей, неизвестно, как повернулась бы битва. А так оул’данская свора в конце концов сдалась, выжившие бросились по равнине на восток, а несколько псов Дрена, помчавшихся в погоню, были отозваны выжлятниками.

Пока копейщики, спешившись, проверяли, чтобы среди оулов не осталось выживших, остальные отправились сгонять стада миридов и родара в долине.

Атри-преда Биватт с трудом сдерживала скакуна, ошалевшего от густого запаха крови. Рядом, неуклюже сидя в незнакомом и неудобном седле, Брол Хандар, недавно назначенный тисте эдур наместником в городе Дрене, смотрел, как летерийцы методично грабят лагерь, раздевая догола трупы и орудуя ножами. Оул’даны вплетали драгоценности – чаще всего золото – в толстые косы на голове, так что летерийцам приходилось срезать скальпы, чтобы добраться до добычи. Разумеется, ими двигала не только выгода – солдаты собирали и куски кожи, покрытые особой оул’данской татуировкой, выполненной разными цветами и часто обрамленной вшитыми золотыми нитями. Такие трофеи украшали круглые щиты многих копейщиков.

Захваченные стада принадлежали теперь управителю Дрена, Летуру Аникту; Брол Хандар, наблюдая, как сотни миридов бредут по холму, похожие из-за черной шерсти на валуны, спускающиеся по склону, понимал, что состояние управителя значительно выросло. Дальше шли родара – крупнее миридов, с синими спинами и длинношеие; длинные хвосты испуганно тряслись от боевых псов, лающих, словно нападая.

Атри-преда зло выдохнула сквозь зубы:

– Да где этот слуга управителя?! Проклятые родара сейчас разбегутся. Лейтенант, пусть выжлятники уберут псов! Живо! – Она расстегнула ремешок, сняла шлем и повесила на луку седла. Потом взглянула на Брола. – Ну, наместник, смотрите.

– Значит, вот какие они, оулы.

Атри-преда поморщилась, глядя в сторону:

– Маленький лагерь – по их меркам. Семьдесят с чем-то взрослых.

– А стада большие.

Она нахмурилась еще сильнее:

– Когда-то были больше. Намного.

– Я так понимаю, ваша кампания успешно завершена – вы избавились от нарушителей.

– Это не моя кампания. – Словно уловив что-то на его лице, атри-преда добавила: – Да, конечно, я командую экспедиционным отрядом, наместник. Но приказы я получаю от управителя. И, говоря строго, оул – не нарушители.

– Управитель заявляет иное.

– У Летура Аникта высокое положение в Свободном попечительстве.

Брол Хандар несколько мгновений изучал женщину, затем произнес:

– Не все войны ведутся ради богатства и земель, атри-преда.

– Вынуждена не согласиться, наместник. Разве вы, тисте эдур, напали первыми не в ответ на угрозу потерять землю и ресурсы? Культурная ассимиляция – конец вашей независимости. Я не сомневаюсь, – продолжил она, – что летери хотели уничтожить вашу цивилизацию, как мы уже поступили с тартеналами и многими другими. Так что война экономическая.

– Атри-преда, меня не удивляет, что такие, как вы, придерживаются этой точки зрения. И наверняка подобные мысли посещали колдуна-короля. Мы завоевали вас, чтобы самим выжить? Возможно. – Брол собирался сказать еще что-то, но помотал головой и уставился на то, как четыре боевых пса окружили раненую пастушью собаку. Хромая тварь отбивалась, однако вскоре упала на землю и затихла, а боевые псы начали рвать ее живот.

Биватт спросила:

– Вы не задумывались, наместник, кто из нас действительно выиграл войну?

Он кинул на нее мрачный взгляд:

– Нет. Ваши разведчики, как я понимаю, не нашли больше следов оул в этом районе. Теперь управитель оформит права летери на землю обычным порядком?

Атри-преда кивнула:

– Аванпосты. Форты, мощеные дороги. Потом поселенцы.

– А потом управитель устремит свои жадные взгляды дальше на восток.

– Как скажете, наместник. Но согласитесь, и тисте эдур кое-что приобретают. Территория империи растет. Уверена, император будет доволен.

Брол Хандар лишь вторую неделю был наместником Дрена. В этом отдаленном уголке империи Рулада было совсем немного тисте эдур – меньше сотни, и среди помощников Брола лишь трое происходили из его племени, из арапаев. Аннексия Оул’дана, превратившаяся в поголовный геноцид, началась годы назад – задолго до завоевания эдур, – и особенности правления в далеком Летерасе, казалось, имели мало общего с этой военной кампанией. Брол Хандар, патриарх клана, всю жизнь добывавшего клыкастых тюленей, спросил сам себя – и не в первый раз, – что он здесь делает.

Титул наместника вроде бы предполагает всего лишь наблюдение. Настоящая власть в руках Летура Аникта, управителя Дрена, занимающего «высокое положение в Свободном попечительстве». То есть в какой-то гильдии торговцев; хотя трудно понять, что в этой таинственной организации свободного. Не считая, конечно, свободы делать, что заблагорассудится, включая использование имперских вооруженных сил для добывания новых богатств.

– Атри-преда…

– Да, наместник?

– Оул’даны… они дают отпор? Нет, не как сегодня. Я хочу спросить – они организуют налеты? Собирают воинов на тропу тотальной войны?

Атри-преда смутилась:

– Наместник, тут есть два… уровня, что ли.

– Уровня?

– Официальный и… неофициальный. Это вопрос точки зрения.

– Объясните.

– Простой народ, как докладывают имперские агенты, уверен, что оул’даны заключили союзы с Ак’рином на юге, с Д’рхасилхани, с королевствами Болкандо и Сафинанд – короче, со всеми соседями империи – и создали воинственную и потенциально могучую силу – Орду Болкандского Заговора, угрожающую всем восточным территориям Летерийской империи. И только вопрос времени, когда орда полностью соберется и двинется на нас. Соответственно, любое нападение летерийской армии помогает снизить число оул’данов, которые могут выйти на бой, да и потеря ценного скота тоже ослабляет дикарей. Голод способен сделать то, на что не способен один лишь меч, – полностью уничтожить оул’данов.

– Понятно. А неофициальная версия?

Атри-преда искоса взглянула на него:

– Заговора нет, наместник. Союзников нет. Правда в том, что оул продолжают бороться со своими – у них ведь все меньше пастбищ. Ак’рин и Д’рхасилхани они презирают и в жизни, наверное, не видели никого из Болкандо или Сафинанда.

Она помолчала и продолжила:

– Мы столкнулись два месяца назад с отрядом наемников. Была жестокая схватка, которая, подозреваю, ускорила ваше назначение. Их было около семисот, а после полудюжины мелких стычек я преследовала их с отрядом в шесть тысяч летери. Наместник, мы потеряли почти три тысячи солдат в той последней битве. Если бы не наши маги… – Атри-преда покачала головой. – И мы до сих пор не знаем, кто были эти наемники.

Брол изучающе посмотрел на женщину. Он и не слышал об этом столкновении. Причина его назначения? Возможно.

– Официальная версия, которую вы изложили, оправдывает убийство оул’данов в глазах общества. Ложь на руку управителю в его желании стать еще богаче. Понятно. Скажите, атри-преда, зачем Летуру Аникту столько золота? Что он с ним будет делать?

Женщина пожала плечами:

– Золото – это власть.

– Власть над кем?

– Над всеми, над каждым.

– Кроме тисте эдур – им безразлична летерийская идея богатства.

– В самом деле? – Она улыбнулась. – До сих пор?

– Что вы имеете в виду?

– В Дрене есть хироты – вы ведь встречали их. Каждый заявляет о родстве с императором и на этом основании забирает лучшие поместья и земли. Держат сотни должников в рабах. Скоро, возможно, тисте эдур появятся и в рядах Свободного попечительства.

Брол Хандар нахмурился. На далеком гребне стояли три оульские собаки – две ездовые и одна маленькая пастушья, – наблюдая, как стада гонят по разрушенному лагерю; скот ревел от запаха пролитой крови и выпавших внутренностей.

– Я видел достаточно. – Наместник развернул коня, натянув поводья, и животное дернуло головой и захрипело. Брол еле удержал равновесие.

Если атри-преду это и насмешило, мудрость помогла ей сдержаться.

В небе появились первые стервятники.

Вдоль Южного Джаспа, одного из четырех притоков реки Летер, бегущих с Синецветских гор, по южному берегу шла мощеная дорога; вскоре она начинала долгий подъем к горному перевалу, за которым лежало древнее королевство Синецветье, ныне подчиненное Летерийской империи. Течение здесь было бурным: набравший скорость в горах поток не успевал замедлиться на огромной равнине. Ледяная вода била в громадные валуны, оставленные давно исчезнувшими ледниками, и наполняла воздух холодным туманом, который клубился над дорогой.

Одинокая фигура поджидала шестерых воинов тисте эдур, идущих во главе каравана. Незнакомец был выше любого эдур, но очень худой; он завернулся в плащ из тюленьей кожи с поднятым капюшоном. На груди пересекались перевязи для двух летерийских длинных мечей; несколько выбившихся из-под капюшона промокших белых прядей липли к воротнику.

Приближавшимся эдур-мерудам лицо под капюшоном казалось бледным, как смерть, – словно труп только что выбрался из леденящего потока; труп, давно замерзший в заснеженных горах, маячивших впереди.

Идущий впереди воин, ветеран завоевания Летераса, дал знак спутникам остановиться, а сам двинулся вперед, чтобы поговорить с незнакомцем. За ним, помимо пяти эдур, следовали десять летерийских солдат, два груженых фургона и сорок рабов, прикованных один за другим ко второму фургону.

– Ищешь компанию, – спросил меруд, силясь разглядеть лицо в тени, – чтобы подняться на перевал? Говорят, наверху еще хватает бандитов и дезертиров.

– Я сам себе компания.

– Тогда зачем преградил нам дорогу?

– Вы захватили двух летери два дня назад. Они мои.

Меруд пожал плечами.

– Тогда надо было приковывать их на ночь, приятель. Эти должники сбегают при первой возможности. Тебе еще повезло, что мы их схватили. Да, разумеется, я верну их. По крайней мере, девчонку; мужчина – беглый раб хиротов, судя по татуировкам. Увы, его ждут Утопалки, но я предложу другого взамен. А девочка классная. Я уверен, что ты заплатишь за ее возвращение.

– Я заберу обоих. Бесплатно.

Меруд нахмурился:

– Ты проявил беспечность, упустив рабов. Мы потрудились и снова схватили их. Соответственно, мы вправе рассчитывать на компенсацию за наши усилия, а ты должен расплатиться за беспечность.

– Освободи их, – сказал незнакомец.

– Нет. Из какого ты племени? – Глаза незнакомца, обращенные куда-то внутрь, казались совершенно… неживыми. – Что с твоей кожей? – Неживыми, как у императора. – Как тебя зовут?

– Немедленно освободи их.

Меруд покачал головой, потом рассмеялся – не очень уверенно – и, знаком подозвав спутников, начал доставать свою саблю.

Не до конца веря в абсурдный вызов, он действовал медленно. Клинок не успел целиком покинуть ножны, как один из длинных мечей незнакомца вспорол горло эдур.

С яростными криками остальные воины, достав клинки, бросились вперед; за ними поспешили десять летерийцев.

Незнакомец посмотрел, как командир эдур валится на землю; кровь хлестала в туман, опускающийся на дорогу. Потом обнажил второй длинный меч и шагнул навстречу солдатам. Сталь зазвенела, оба летерийских клинка в руках незнакомца пели, и их голос креп с каждым ударом.

Двое эдур отшатнулись одновременно, смертельно раненные – один в грудь, а второму снесло треть черепа. Солдат повернулся спиной к продолжающейся схватке, нагнулся, чтобы подобрать кусок скальпа и кости, и побрел, словно пьяный, по дороге.

Упал еще один эдур – без левой ноги. Оставшиеся два солдата отступили, крича на летерийцев, которые мялись в трех шагах позади.

Незнакомец пошел в атаку. Он парировал выпад эдур справа мечом в левой руке – лезвие мелькнуло сверху, снизу, отклонило саблю, – а потом движением кисти вырвал оружие из руки противника и тут же прямым ударом вонзил острие меча в горло эдур. Одновременно мечом в правой руке он сделал ложный выпад. Последний эдур отклонился назад, попытавшись рубануть по запястью незнакомца, однако меч ловко отразил саблю, вонзился в правую глазницу, ломая хрупкие кости, и вошел в мозг.

Шагнув между двумя падающими на землю эдур, незнакомец зарубил двух ближайших летерийцев; и тут остальные восемь бросились прочь, за фургоны, – где возничие в панике попрыгали с облучков, – и дальше, мимо выпучивших глаза узников. Швыряя оружие, они понеслись по дороге.

Один летериец оказался слишком близко к рабу – тот подставил ногу, солдат упал, цепь закрутилась, когда раб прыгнул сверху на несчастного летерийца и, обернув цепь вокруг шеи противника, затянул ее. Солдат засучил ногами, задергал руками, царапая землю, но раб оставался неумолим, и вскоре страж затих.

Силкас Руин с поющими мечами в руках подошел к Удинаасу, вцепившемуся в труп.

– Можешь отпустить, – сказал альбинос тисте анди.

– Могу, – проговорил Удинаас сквозь сжатые зубы, – но не отпущу. Этот ублюдок был хуже всех.

– Его душа уже тонет в тумане, – сказал Силкас Руин, поворачиваясь к двум фигурам, выходящим из кустов вдоль канавы на южной стороне дороги.

– Души его, – сказала Кубышка со своего места дальше по цепи. – Это он делал мне больно.

– Знаю, – прохрипел Удинаас. – Знаю.

Силкас Руин подошел к Кубышке.

– Делал больно? Как?

– Как обычно, – ответила она. – Своей штукой между ног.

– А остальные летери?

Девочка покачала головой:

– Только смотрели. И смеялись, все время смеялись.

Силкас Руин повернулся к подошедшей Сэрен Педак.

У Сэрен мороз пробежал по коже, когда она увидела жуткие глаза тисте анди, который сказал:

– Я догоню сбежавших. Вернусь до заката.

Она отвела взгляд и обернулась на Фира Сэнгара, стоящего над телами мерудов – тисте эдур, – и тут же посмотрела на юг, где по каменной равнине все еще брел тисте эдур, потерявший треть черепа. Эта картина была такой же безрадостной.

– Хорошо, – сказала она, уставившись в конце концов на фургоны и запряженных лошадей. – Мы пойдем дальше по этой же дороге.

Удинаас, выместив, наконец, злобу на трупе летерийца, поднялся.

– Сэрен Педак, а что с остальными рабами? Их нужно освободить.

Она нахмурилась. От утомления думать было тяжело. Месяцы и месяцы они прятались, бежали, спасаясь и от эдур, и от летери; их теснили на север, и бесконечный ужас, не оставлявший ее, лишил мысли остроты. Освободить. Да. Но тогда…

– Просто новые слухи, – сказал Удинаас, словно прочитав ее мысли и разобравшись раньше ее самой. – Слухов все равно полно, они только путают наших преследователей. Послушайте, Сэрен, они и так знают, где мы – ну, более-менее. А эти рабы – они изо всех сил постараются не попасться. Тут особенно волноваться не стоит.

Сэрен подняла брови.

– И ты ручаешься за своих приятелей-должников, Удинаас? Что все они откажутся от возможности купить свободу за ценную информацию?

– А иначе, – сказал он, глядя ей в глаза, – придется всех их убить.

Те, кто слышал эти слова и еще не был забит до бесчувственного состояния, громко запричитали, обещая и умоляя, потянулись к Сэрен, гремя цепями. Другие испуганно смотрели на нее, как мириды, почувствовавшие запах волка. Некоторые плакали, прижимаясь к каменистой земле.

– У первого эдур, которого он убил, – сказал Удинаас, – ключи.

Силкас Руин шагал по дороге. Еле видимый в тумане, тисте анди оборотился кем-то огромным, крылатым и поднялся в воздух. Сэрен взглянула на рабов – к счастью, никто ничего не заметил.

– Ладно, – ответила она Удинаасу и пошла туда, где Фир Сэнгар все еще стоял рядом с мертвыми эдур.

– Я должна взять ключи, – сказала Сэрен, нагнувшись к павшему первым эдур.

– Не трогай его, – сказал Фир.

Она подняла голову.

– Ключи… Цепь…

– Я сам.

Кивнув, Сэрен выпрямилась и отошла. Фир закончил безмолвную молитву, потом опустился на колени рядом с телом. Он нашел ключи в кожаном кошельке на поясе воина; в этом же кошельке обнаружились несколько гладких камешков. Фир взял ключи в левую руку, держа камешки на правой ладони.

– С мерудского берега. Наверное, подобрал их еще ребенком.

– Дети вырастают, – сказала Сэрен. – Даже на прямом дереве растут кривые ветки.

– И чем виноват этот воин? – Фир строго взглянул на нее. – Он пошел за моим братом, как и каждый из его племени.

– Некоторые в конце концов отвернулись, Фир.

Как и ты.

– То, от чего я отвернулся, лежит в тени того, к чему я теперь иду, аквитор. Разве это позволяет сомневаться в моей преданности тисте эдур? Моим сородичам? Нет. Вы все снова и снова об этом забываете – так удобнее. Пойми, аквитор, я буду прятаться, если надо, но не стану убивать сородичей. У нас были деньги, мы могли купить им свободу…

– Только не Удинаасу.

Фир молча оскалился.

Да, Удинаас, единственный, кого ты готов убить. И если бы не Силкас Руин…

– Фир Сэнгар, – сказала она, – ты решил идти с нами, а не может быть ни малейших сомнений, что Силкас Руин – главный в нашей жалкой компании. Можешь не одобрять его методы, но лишь он доведет тебя до цели. Сам знаешь.

Воин-хирот отвел взгляд и посмотрел на дорогу, смаргивая воду с глаз.

Сэрен протянула руку.

Фир отдал ключи.

Мы не отличаемся от этих рабов. Она взвесила в руке звенящую связку. Скованные одной цепью. И… у кого в руках наше освобождение?

– Куда он отправился? – спросил Фир.

– Преследует летерийцев. Полагаю, тут ты не станешь возражать.

– Возражать следовало бы тебе, аквитор.

Пожалуй, следовало бы. Она направилась к ожидающим рабам.

Узник рядом с Удинаасом подполз к нему поближе, и Сэрен расслышала его вопрос:

– Тот высокий убийца – это Белый Ворон? Правда? Я слышал…

– Ты ничего не слышал, – перебил Удинаас, подставляя руки Сэрен. – С тремя выступами, – сказал он ей. – Да, этот. Странник побери, вы не торопились.

Она возилась с ключом, пока первый замок не открылся.

– Вы двое должны были обокрасть ферму, а не попасть в лапы охотников за рабами.

– Охотники устроили там ночлег – нам кругом не повезло.

Сэрен отперла второй замок, и Удинаас вышел из ряда, потирая красные рубцы на запястьях.

Сэрен сказала:

– Фир хочет отговорить Силкаса. Знаешь, глядя на этих двоих, я уже не удивляюсь, что эдур и анди вечно воевали.

Они направились туда, где сидела Кубышка.

– Фир обижается, что он больше не командир, – сказал Удинаас. – А оттого что командует тисте анди, только хуже. Он до сих пор не может поверить, что давнее предательство – века назад – случилось иначе; что это Скабандари первым обнажил кинжал.

Сэрен Педак промолчала. Остановившись перед Кубышкой, она взглянула на замызганное личико девочки; на нее смотрели древние глаза.

Кубышка улыбнулась:

– Я скучала.

– Тебе больно? – спросила Сэрен, сняв большие кандалы.

– Ходить могу. И кровь остановилась. Это ведь хорошо, правда?

– Наверное. – Говорить об изнасиловании не хотелось – собственные воспоминания Сэрен жгли ее постоянно. – Шрамы останутся, Кубышка.

– Быть живой тяжело. Я все время голодная, и ноги болят.

Терпеть не могу детей с тайнами – особенно если они сами про эту тайну не знают. Задавай правильные вопросы, иначе ничего не получится.

– А что еще плохо в том, чтобы быть живой, Кубышка?

И… как? Почему?

– Чувствую себя маленькой.

В руку Сэрен вцепился старый раб, который тянулся к ключам с горестной надеждой во взоре. Сэрен отдала ему ключи.

– Освободи остальных.

Он решительно закивал.

– Ну, – снова обратилась Сэрен к Кубышке, – нам всем приходится со многим мириться. Жить – значит испытывать неудовольствие и разочарование.

– Сэрен, я по-прежнему хочу раздирать глотки. Это плохо? Наверное, плохо.

После слов Кубышки старик подался в сторону, с новой силой принявшись за неподатливые кандалы. Позади него ругалась от нетерпения женщина.

Удинаас, забравшись в фургон, рылся в поисках чего-нибудь полезного. Кубышка полезла ему помогать.

– Нужно выбираться из тумана. Я промокла насквозь. – Сэрен подошла к фургону. – Давайте живее. Если нас обнаружит другой отряд, будет плохо. – Особенно пока нет Силкаса Руина. Только благодаря тисте анди они до сих пор живы. Когда не удавалось спрятаться или убежать от преследователей, два его меча обретали голос, начиная жуткую песнь уничтожения. Белый Ворон.

Уже неделю они не видели ни эдур, ни летери, хотя бы отдаленно напоминавших охотников. Ищущих изменника, Фира Сэнгара. Ищущих предателя, Удинааса. И все же Сэрен Педак недоумевала: за ними должны гоняться целые армии. А погоня была скорее упорная, нежели повсеместная. Силкас однажды упомянул вскользь, что к’риснан императора плетут ритуальное чародейство, помогающее расставлять ловушки. И западни поджидают их на востоке и вокруг самого Летераса. Ну, на востоке – это Сэрен могла понять, ведь их целью в самом деле были дикие пустоши за пределами империи, где Фир – никаких объяснений, впрочем, он почему-то не давал – собирался найти то, что ищет; и Силкас Руин не разубеждал его. Однако окружать саму столицу… нет, этого Сэрен не понимала. Как будто Рулад боится брата.

Удинаас спрыгнул с первого фургона и полез во второй.

– Деньги нашел, – сообщил он. – Много. Лошадей тоже надо взять: продадим их за перевалом.

– На перевале стоит форт, – сказала Сэрен. – Может, там никого нет, но наверняка сказать нельзя, Удинаас. Если мы явимся с лошадьми и их узнают…

– Форт обойдем, – ответил Удинаас. – Ночью. Незаметно.

Сэрен нахмурилась и вытерла влагу с глаз:

– Без лошадей проще. И потом животные старые, совсем ослабшие – от них не будет особого толку, особенно в Синецветье. А когда вернется вивал, они наверняка падут от ужаса.

– Вивал не вернется, – прохрипел Удинаас, отворачиваясь. – Вивала нет.

У Сэрен не было оснований не верить Удинаасу, ведь именно в нем жил дух – отпрыск дракона. И все же Удинаас не объяснял, почему крылатая тварь вдруг пропала.

Удинаас, скорчившийся в фургоне, выругался.

– Ничего, кроме оружия.

– Оружия?

– Мечи, щиты и доспехи.

– Летерийские?

– Да. Второсортные.

– И что рабы делали с фургоном оружия?

Пожав плечами, Удинаас спустился на землю, прошел мимо Сэрен и начал выпрягать лошадей.

– Бедняжки потрудились на подъеме.

– Силкас Руин возвращается. – Кубышка показала на дорогу.

– Быстро управился.

Удинаас сухо рассмеялся:

– Идиотам бы врассыпную, тогда пришлось бы по одному отлавливать. А они наверняка построились, как тупые солдаты.

Фир, стоящий у первого фургона, заговорил:

– Кровь жидкая, Удинаас?

– Как водица, – отозвался бывший раб.

Ради Странника, Фир, он же не собирался бросать твоего брата. И ты это знаешь. И не он виноват в безумии Рулада. Так насколько твоя ненависть к Удинаасу рождена виной? Кого на самом деле нужно винить за Рулада? За Императора тысячи смертей?

Тисте анди вынырнул из тумана белокожим призраком, черный плащ блестел, как змеиная шкура. Мечи вновь скрылись в ножнах, и, хотя их неутомимые стальные голоса замолкли, они будут звучать в голове много дней.

Сэрен уже ненавидела этот звук.

Танал Йатванар рассматривал обнаженную женщину на кровати. Следователи потрудились на славу, добиваясь нужных ответов. Она была совершенно изломана, кожа в порезах и ожогах, суставы распухли и покрыты синяками. Ночью, когда он ее обрабатывал, она вряд ли что чувствовала. Так проще, чем со шлюхами, да и бесплатно. Он не любил бить женщин – любил смотреть на избитых. Конечно, подобные пристрастия – извращение, зато его организация – Патриотисты – просто рай для таких, как он. Власть и неприкосновенность – самое смертельное сочетание. Впрочем, похоже, Карос Инвиктад прекрасно осведомлен о ночных шалостях Танала и хранит свое знание, как припрятанный нож.

Это ведь не убийство. И она ведь даже не вспомнит. В любом случае она приговорена к Утопалкам – почему бы мне сначала не получить удовольствие? Как солдату. Танал когда-то мечтал стать солдатом – в молодости, когда его возбуждали нелепые романтические взгляды на героизм и неограниченную свободу, как будто первое оправдывает второе. В истории Летера было много благородных убийц. Например, Герун Эберикт. Он убил тысячи воров, убийц и растратчиков, порочных и нищих. Он очищал улицы Летераса – и разве не заслужил оправдания? Меньше попрошаек, меньше карманников, меньше бродяг и прочих ошибок новейшего времени. Танал восхищался Геруном Эбериктом – великий был человек. Пал от руки головореза – раздробили череп. Трагическая потеря, бессмысленная и жестокая.

Однажды мы разыщем того убийцу.

Танал отвернулся от бесчувственной женщины, поправил тунику, чтобы плечевые швы легли одинаково и ровно, потом застегнул оружейный ремень. Одно из требований куратора ко всем офицерам Патриотистов: пояс, кинжал и короткий меч. Таналу нравилась тяжесть клинков – власть, выраженная в привилегии носить оружие; остальным летерийцам – не считая солдат – это запрещалось указом императора.

Как будто мы можем восстать. Проклятый идиот думает, что победил в войне. Они все так думают. Тупые варвары.

Танал Йатванар вышел в коридор и двинулся к кабинету куратора. Второй колокол пополудни прозвучал точно перед тем, как Танал постучал в дверь. Приглушенный голос пригласил войти.

Раутос Хиванар, магистр Свободного попечительства, уже сидел напротив Кароса Инвиктада. Большой человек как будто занимал полкомнаты, и Танал обратил внимание, что куратор отодвинул кресло назад, насколько было возможно, и оно упиралось в подоконник.

– Танал, наш гость настойчиво просит прислушаться к его подозрениям. И убедил меня приложить максимум усилий, дабы разыскать источник угрозы.

– Куратор, речь идет о предательстве, измене или мы имеем дело с воровством?

– Полагаю, с воровством, – ответил Карос, взглянув на Раутоса Хиванара.

Тот, надув щеки, медленно выдохнул:

– Я бы не был так уверен. На первый взгляд нам противостоит одержимый, охваченный жадностью и поэтому копящий богатство. Причем копящий только звонкую монету, именно поэтому так сложно отыскать концы. Никакой недвижимости, никакой показухи, никакой пыли в глаза. И вот мало-помалу стал очевиден дефицит наличности. На самом деле серьезного вреда финансовой структуре империи не нанесено. Пока. Но если истощение продолжится, – Раутос покачал головой, – нам придется туго.

Танал прокашлялся, потом спросил:

– Магистр, вы подключили к делу своих агентов?

Раутос нахмурился:

– Свободное попечительство процветает именно потому, что все члены уверены: они являются самыми мощными игроками неуязвимой системы. Уверенность – весьма хрупкое качество, Танал Йатванар. И некоторые из тех, кто серьезно занимается финансами, поделились со мной своей озабоченностью. Например, Друз Тенникт и Барракта Илк. И хотя ясного понимания, что творится нечто опасное, еще нет, люди не дураки. – Раутос взглянул в окно за спиной Кароса Инвиктада. – Расследование должны провести Патриотисты в условиях величайшей секретности. – Глаза из-под набухших век уставились на куратора. – Я так понимаю, вы в последнее время занимались академиками и учеными.

Карос Инвиктад неопределенно пожал плечами, подняв брови.

– Измена многолика.

– И многие родом из достойных и уважаемых семей Летера.

– Нет, Раутос, среди арестованных таких нет.

– Верно, зато у этих несчастных жертв есть друзья, куратор, которые, в свою очередь, жалуются мне.

– Мой друг, вопрос действительно деликатный. Вы шагаете сейчас по тонкому слою почвы, под которым только грязь. – Карос сел прямо, сложив руки на столе. – Тем не менее я разберусь. Возможно, последние повальные аресты успокоили разочарование в среде ученых, или, по крайней мере, самые буйные уже попались.

– Благодарю вас, куратор. Теперь кто будет вести расследование?

– Пожалуй, я сам займусь этим.

– Мой помощник, Венитт Сатад, который ожидает внизу во дворе, будет связником между вашей организацией и мной; в дальнейшем я подключу кого-нибудь еще.

– Очень хорошо. Еженедельного отчета будет достаточно, по крайней мере для начала.

– Согласен.

Раутос Хиванар поднялся, через мгновение встал и Карос Инвиктад.

В кабинете вдруг стало тесно, и Танал посторонился, сердясь на собственную робость. Мне нечего бояться Раутоса Хиванара. И Кароса. Я их наперсник, их обоих. Они мне доверяют.

Карос Инвиктад шел позади Раутоса, положив руку ему на спину. Магистр открыл дверь и шагнул в коридор. Карос с улыбкой сказал что-то ему вслед, Раутос пробасил в ответ. Куратор закрыл дверь и повернулся к Таналу:

– Одна из очень уважаемых академиков сейчас пятнает ваши простыни, Йатванар.

Танал моргнул.

– Господин, ее приговорили к Утопалкам…

– Отмените наказание. Приведите ее в порядок.

– Господин, она ведь вполне может вспомнить…

– От вас требуется лишь немного сдержанности, Танал Йатванар, – отчеканил Карос Инвиктад. – Арестуйте дочерей тех, кто уже в цепях, чтоб вас, и развлекайтесь с ними. Вы поняли?

– Д-да, господин. Если она вспомнит…

– Тогда, несомненно, потребуется возмещение, разве нет? Я верю, что ваши финансы в полном порядке, Йатванар. А теперь убирайтесь с глаз моих!

Закрыв за собой дверь, Танал не сразу смог восстановить дыхание. Сволочь. Ведь про нее никто не предупреждал? Так кто же виноват? А платить теперь должен я? За все? Да хоть провались, Инвиктад, я не буду отвечать один!

Не буду.

– Есть в порочности что-то притягательное, не находишь?

– Нет.

– В конце концов, чем испорченнее душа, тем слаще заслуженное возмездие.

– Если оно приходит.

– Есть центральная точка, я просто уверен. И точка, по моим вычислениям, критическая. Допустим, не годится сама опора.

– По каким вычислениям?

– Ну, по тем, которые я поручил тебе, конечно. Где они?

– В моем списке дел.

– А как ты вычисляешь, что из списка делать в первую очередь?

– Этих вычислений вы мне не поручали.

– Ловко. В любом случае, если он перестанет сучить ногами, мы сможем проверить мою гипотезу.

– Не перестанет, и я его понимаю. Вы пытаетесь уравновесить его на середине тела, но он устроен так, чтобы держать эту часть приподнятой, опираясь на все лапки.

– Это официальные данные? Тогда запиши.

– На чем? Воск с таблички мы съели на обед.

– То-то я корову готов проглотить и не поперхнусь… Гляди! Ага! Он сделал стойку! Идеальную стойку!

Оба нагнулись, чтобы рассмотреть Эзгару, насекомое с головами с двух концов. Ничего необычного – таких развелось в последнее время полным-полно; они заполнили какую-то тайную нишу в сложных хитросплетениях природы, нишу, бессчетные тысячелетия пустовавшую. Существо беспомощно дергало тонкими ломкими лапками.

– Вы его мучаете, – сказал Бугг. – И мучаете со всей порочностью, Тегол.

– Так только кажется.

– Да нет, так оно и есть.

– Ну ладно. – Тегол снял несчастное насекомое с опоры. Эзгара крутил головами. – В любом случае, – продолжил Тегол, разглядывая существо, – я говорил о другой порочности. Кстати, как движется строительство?

– Идет ко дну.

– Ты хвастаешься или публично объявляешь о нищете?

– Не осталось покупателей. Звонкой монеты нет, а в кредит уже сам не желаю, особенно когда выясняется, что застройщик не может продать недвижимость. Так что я вынужден отказывать всем, даже себе.

– И когда все это произошло?

– Завтра.

– Ну конечно. Я всегда узнаю последним. Эзгара голодный, как думаешь?

– Он съел воска больше вас – куда, по-вашему, деваются отходы?

– Его или мои?

– Хозяин, я уже знаю, куда деваются ваши, – и если узнает Бири…

– Больше ни слова, Бугг. По моим наблюдениям и в соответствии с вычислениями, которых ты не сделал, Эзгара съел столько, сколько весит утопший кот. И остается маленьким, живым, подтянутым, а еще благодаря нашему сегодняшнему восковому обеду он больше не скрипит, когда крутит головами, – по-моему, это добрый знак, поскольку теперь нам не придется вскакивать по сто раз за ночь.

– Хозяин…

– Что?

– Откуда вы знаете, сколько весит утопший кот?

– От Селуш, конечно.

– Не понимаю.

– Ну, вспомни. Три года назад. В имении Риннециста поймали одичавшего кота, который задрал нелетающую декоративную утку. Его приговорили к Утопалкам.

– Ужасная смерть для кота. Да, припоминаю. Вой был слышен по всему городу.

– Да, тот самый. Какой-то неназванный благотворитель пожалел промокший кошкин труп и заплатил Селуш небольшое состояние, чтобы подготовить животное к достойным похоронам.

– По-моему, вы сошли с ума. Кто такое затеет и зачем?

– Очевидно, с прицелом на будущее. Разумеется, я хотел выяснить, сколько весит утопший кот. А иначе как можно использовать такое сравнение? Можно сказать, я много лет ждал, чтобы его применить.

– Три.

– Нет, гораздо дольше. Отсюда и мои странности, и моя беспринципность. До того, как кот утонул, я боялся употреблять это сравнение: ведь без доказательств с моей стороны оно могло вызвать насмешки.

– Вы ранимый, да?

– Никому не говори.

– Хозяин, по поводу хранилищ…

– А что с ними?

– Я думаю, потребуются дополнительные.

Тегол кончиком указательного пальца гладил насекомое по спинке – хотя, возможно, так сказать, против шерсти.

– Уже? Так, а сколько ты прошел под рекой?

– Дальше середины.

– И сколько их?

– Хранилищ? Шестнадцать. Каждое три человеческих роста на два.

– Все полные?

– Все.

– Ага. Значит, начинает сказываться.

– «Строители Бугга» станут первой крупной компанией, которая рухнет.

– И сколько еще потянет за собой?

– Неизвестно. Три, может, четыре.

– Ты же вроде сказал: неизвестно.

– Тогда никого не извещайте.

– Хорошая мысль. Бугг, я хочу, чтобы ты сделал для меня ящик с очень специфическими спецификациями, которые сообщу позже.

– Ящик, хозяин. Сосна пойдет?

– То есть? Почему со сна?

– Нет! Сосна, ну, которая горит!

– Да, со сна и сосна пойдет.

– Клееный?

– Именно. Только без крышки.

– Наконец-то. Начались подробности.

– Я же обещал.

– А для чего ящик, хозяин?

– Увы, пока никаких подробностей. Понадобится скоро.

– А насчет хранилищ…

– Сделай еще десяток, Бугг. Размеры удвой. Со «Строителями Бугга» повремени, копи долги, скрывайся от кредиторов, продолжай приобретать материалы и храни их на складе за непомерную цену. Трать, сколько сможешь.

– У меня голова отвалится.

– Не беспокойся. У Эзгары найдется лишняя.

– Вот спасибо.

– И она даже не скрипит.

– Приятно слышать. А что это вы делаете, хозяин?

– А на что похоже?

– Вы возвращаетесь в постель.

– А тебе нужно строить ящик, Бугг, очень хитрый ящик. Главное, помни: без крышки.

– Могу я все-таки узнать, зачем он?

Тегол улегся в постель, уставился в синее небо над головой, потом улыбнулся слуге – кстати сказать, Старшему богу.

– Для заслуженного возмездия, Бугг, для чего же еще?

Глава вторая

Миг пробуждения ожидает нас всех на пороге или на повороте пути, если жизнь тянется, налетает, словно мотылек, на эту узкую полоску времени, играющую, как солнечные лучи на волнах; мы сожмемся в комок, пронизанный страхом и простреленный всем, что стало вдруг ценным, и настоящее пропадает, и давит собственный вес, и в этот день, на повороте пути, настает миг пробуждения.

Корара из Дрена, «Зимние размышления»

Подъем к вершине начинался там, где обрывалась проложенная летери дорога. Грубые булыжники упирались в осыпь черных камней, шагах в пятнадцати от говорливой реки слева, оглушающей нескончаемым ревом. Выкорчеванные деревья тянули сквозь камни гнутые переплетенные ветви – выпирающие конечности, из них торчали корневые отростки, с которых капала вода. На другом берегу реки лес полосами карабкался на северный склон, а на этом рваные скалы, добравшиеся до воды, позеленели ото мха. На горе, изрезанной кружевом трещин, деревьев почти не было.

Сэрен Педак предположила, что весь склон горы когда-то занимал город, вертикальная крепость, вырезанная прямо в скалах. Ей казалось, что можно различить большие зияющие окна и выступы бывших балконов – высоко, в тумане. Но что-то громадное и ужасное в своей ярости разбило весь склон, разрушив бо́льшую часть города одним ударом.

Они стояли у начала тропы. Сэрен видела, как безжизненные глаза тисте анди медленно ощупывают подъем.

– Ну? – спросила она наконец.

Силкас Руин покачал головой:

– Это не наш. Его построили к’чейн че’малли.

– Жертвы вашей войны?

Силкас перевел взгляд на нее, словно оценивая скрытый смысл вопроса.

– Большинство гор, из которых к’чейн че’малли резали летучие крепости, теперь скрыты волнами – они затоплены после таяния Омтоз Феллака. Города высечены в скалах, хотя только самые старые похожи на то, что ты видишь здесь: открытые взорам, а не спрятанные в глубине бесформенного камня.

– Перестройка потребовалась внезапно, как самозащита.

Он кивнул.

Мимо них прошел Фир Сэнгар и начал восхождение; к нему присоединились Удинаас и Кубышка.

Сэрен победила в споре, и лошадей оставили на месте. На ровном участке справа стояли четыре фургона, покрытых брезентом. Такому транспорту, конечно, не одолеть здешний подъем. А оружие и доспехи или нужно припрятать здесь до появления транспортной бригады, или рабам придется впрячься, как мулам.

– По этому перевалу я не ходила, – сказала Сэрен, – однако горы видела, издалека. И даже тогда замечала следы перестройки. Я спросила однажды Халла Беддикта, но он ничего не стал рассказывать. Впрочем, думаю, в какой-то момент наш путь приведет нас внутрь.

– Этот город разрушило грозное чародейство, – сказал Силкас Руин.

– А может, какое-то природное явление…

– Нет, аквитор. Это Старвальд Демелейн. Разрушения произведены драконами. Чистокровными элейнтами. Не меньше дюжины работали вместе, объединив свои Пути. Необычно, – добавил он.

– Чем именно?

– Во-первых, очень большой союз. А еще небывалая ярость. Интересно, что же натворили к’чейн че’малли, чем они заслужили такую расплату?

– Я знаю ответ, – раздался у них за спиной шипящий шепот, и Сэрен обернулась, прищурившись на скорчившегося духа.

– Сушеный!.. А я-то гадала, куда ты пропал.

– Путешествовал в сердце камня, Сэрен Педак. В застывшей крови. Что они натворили, ты хочешь знать, Силкас Руин? Ни много ни мало собрались уничтожить все сущее. Раз их ждало вымирание, так пусть гибнут и остальные. Отчаяние или дикое зверство? А может, ни то, ни другое, а просто несчастный случай. Да какая разница? Мы все равно станем прахом. Безразличным. Бесчувственным.

Силкас Руин, не оборачиваясь, сказал:

– Бойся стылой крови, Сушеный. В нее еще можно влипнуть.

Дух шелестяще рассмеялся:

– Как муравей в смолу, да. Но это весьма соблазнительно, хозяин.

– Я предупредил. Если попадешься, освободить тебя я не смогу.

Дух проскользнул мимо, перетекая по изломанным ступенькам.

Сэрен поправила на плечах лямки кожаного мешка.

– Фенты носят припасы на голове. Хотела бы я так уметь.

– Позвонки сдавливаются, – ответил Силкас Руин. – И постоянно болят.

– Ну, мои и без того разваливаются, так что, боюсь, мне уже все равно. – Она пошла вверх по тропе. – Кстати, ведь ты, как одиночник, мог бы просто…

– Нет. – Силкас двинулся следом. – В образе дракона слишком сильна жажда крови. Драконий голод живет во мне там же, где и гнев, а этот гнев не так легко сдержать.

Сэрен не удержалась и фыркнула.

– Тебя это забавляет, аквитор?

– Скабандари мертв. Фир видел его разбитый череп. Ты получил удар кинжалом и был заточен, а теперь свободен, и все, что тебя гложет, – это жажда мести? Кому? Какой-то бестелесной душе? Чему-то, что меньше тени? Силкас Руин, твоя одержимость жалка. Фир Сэнгар хотя бы ищет что-то позитивное – вряд ли найдет, поскольку ты, наверное, уничтожишь то, что осталось от Скабандари, не дав Фиру поговорить с ним, если такое вообще возможно.

Силкас Руин ничего не сказал, и Сэрен продолжила:

– Похоже, отныне я обречена водить таких гостей. Совсем как мое последнее путешествие, приведшее меня в земли тисте эдур. Все враждуют, плетут интриги и воюют. Мое дело сторона: доставить дураков и отойти подальше, когда засверкают клинки.

– Аквитор, мой гнев гораздо сложнее, чем ты представляешь.

– И что это значит?

– Твоя картина будущего слишком проста, слишком ограниченна. Подозреваю, что, когда мы доберемся до цели, все пойдет не так, как ты ожидаешь.

Она фыркнула:

– Соглашусь, ведь, без сомнения, так и было в деревне колдуна-короля. В конце концов все привело к завоеванию Летерийской империи.

– Ты считаешь себя виновной, аквитор?

– Моей вины в том почти нет, Силкас Руин.

По крутым щербатым ступенькам идти было небезопасно. По мере подъема воздух становился более разреженным, от водопада спускался туман, среди камней разносился рокот эха. Там, где древние ступеньки окончательно пропали, у крутой угловатой скалы были устроены мостки.

Примерно на трети подъема они обнаружили уступ, на котором решили передохнуть. Среди россыпи булыжников нашлись остатки карнизов и фризов со следами резьбы, разобрать которую не представлялось возможным – значит, когда-то прямо над ними был целый фасад. Мостки превратились в настоящие ступени, а по правую руку виднелся проход в пещеру, прямоугольный, словно настоящая дверь.

Удинаас долго стоял, разглядывая темный портал, затем повернулся к остальным.

– Думаю, стоит попробовать.

– Не нужно, раб, – ответил Фир Сэнгар. – Тропа дальше идет прямая и надежная…

– И чем выше, тем больше льда. – Должник поморщился, потом рассмеялся. – Ну, конечно, песни должны петься, правда, Фир? Опасности и бедствия, славные страдания – все для достижения героической победы. Вы хотите, чтобы старцы, что были когда-то вашими внуками, собрали клан у костра, дабы поведать легенду о вас, легенду о долгом странствии одинокого воина к своему богу. Прямо слышу, как они описывают грозного Фира Сэнгара из племени хиротов, брата императора, и его верных спутников: потерянное дитя, опытный проводник-летерийка, призрак, раб и, конечно же, белокожий мститель. Полный набор архетипов, правда? – Удинаас достал из заплечного мешка мех для воды, сделал большой глоток и вытер губы тыльной стороной ладони. – Но представьте, что все это пойдет прахом, если вы сорветесь со скользкой ступеньки и пролетите пятьсот человеческих ростов к бесславной гибели. В легендах так не бывает, но ведь жизнь, увы, не сказка, правда? – Он убрал мех и закинул кожаный мешок на плечи. – Озлобленный раб выбирает другой путь к вершине, вот дурак. Хотя… – Он помолчал и улыбнулся Фиру. – В любом сказании должен заключаться моральный урок, да?

Удинаас немного прошел наверх, оказавшись напротив входа в пещеру, протянул руку, ухватился за край камня, уперся мыском мокасина в край уступа. Затем, оттолкнувшись от ступенек, он плавно развернулся на одной ноге, второй махнув в воздухе. И, затянутый весом заплечного мешка, очутился в пещере.

– Ловко, – похвалил Силкас Руин довольным голосом, словно ему понравилось, как раб прошелся по чванливому самодовольству Фира Сэнгара, перевернув все вверх ногами. – Я собираюсь последовать за ним.

– И я, – сказала Кубышка.

Сэрен Педак вздохнула:

– Хорошо, только я считаю, нам нужно обвязаться веревкой, а геройствует пусть Удинаас.

Пещера оказалась коридором, вероятно, ведшим когда-то к балкону – до того, как рухнул фасад. Массивные стены, покрытые трещинами, сдвинулись, нависая под странными углами. И каждая щель, каждая трещина кишела мохнатыми телами летучих мышей, разбуженных вторжением, пищащих и в любой момент готовых сорваться с места.

Сэрен опустила мешок на землю. Мимо прошел Удинаас.

– Вот, – сказал он, выдохнув облачко пара. – Зажгите лампу, аквитор, от холода у меня руки коченеют. – В ответ на ее взгляд он покосился на Фира Сэнгара и пояснил: – Слишком много лет окунал руки в ледяную воду. У эдур рабам не слишком уютно.

– Тебя кормили, – сказал Фир Сэнгар.

– Когда в лесу падало кровь-дерево, – ответил Удинаас, – нас посылали приволочь его в деревню. Помните те времена, Фир? Иногда ствол вел себя предательски – то в грязи заскользит, то еще что, – и раба давило. Давило рабов и из вашего дома – вы ведь их и не вспомните, да? Подумаешь, мертвый раб! Когда такое случалось, вы, эдур, кричали, что дух кровь-дерева возжаждал летерийской крови.

– Хватит, Удинаас, – сказала Сэрен, сумев наконец зажечь лампу. Как только огонек разгорелся, летучие мыши рванулись из щелей, и воздух внезапно наполнился неистовым хлопаньем крыльев. Через дюжину ударов сердца твари улетели.

Сэрен выпрямилась и подняла лампу. Они стояли на толстой грязной подушке – гуано кишело червями и жуками и издавало аромат разложения.

– Лучше убраться отсюда, – сказала Сэрен. – Тут зараза…

Мужчина кричал, пока стража волокла его за цепи через двор к стене с кольцами. Разбитая нога оставляла кровавые следы на брусчатке. По двору разносились громкие обвинения и жалобы на устройство мира – летерийского мира.

Танал Йатванар негромко хмыкнул:

– Только послушайте. Какая наивность!

Карос Инвиктад, стоящий рядом на балконе, смерил Танала резким взглядом:

– Вы глупец, Танал Йатванар.

– Куратор?

Карос Инвиктад оперся предплечьями на перила и посмотрел вниз на узника. Пухлые, как ручейники, пальцы медленно переплелись. Где-то над головой хохотала чайка.

– Кто представляет главную угрозу для империи, Йатванар?

– Фанатики, – почти сразу отозвался Танал. – Такие, как тот внизу.

– Неверно. Прислушайтесь. Он одержим, он убежден. Он обладает четким взглядом на мир, это человек, знающий правильные ответы. Гражданина с принципами, Йатванар, можно поколебать, развернуть, можно превратить его в самого верного союзника. Только и нужно – найти, что его пугает. Воспламени его страх, сожги дотла основание его убежденности, а потом предложи такой же четкий способ мышления, новое видение мира. Он потянется к тебе, как ни была бы широка пропасть, и всеми силами уцепится за тебя. Нет, наши враги – не убежденные. Они временно заблуждаются. Лишите их комфорта убеждений, внушите им другие принципы – неоспоримые и разумные, – и они падут вам в объятия.

– Ясно.

– Танал Йатванар, наши главные враги – те, у кого убежденности нет. Те, кто задает вопросы, а наши аккуратные ответы встречает с неизменным скепсисом. Их вопросы нас подтачивают. Они… вызывают волнения. Эти опасные граждане понимают, что все не так просто; их позиция не имеет ничего общего с наивностью. Они унижены двусмысленностью того, что видят вокруг, и оспаривают наши простые, успокаивающие заявления о ясности, о черно-белом мире. Если захотите смертельно обидеть такого гражданина, Йатванар, назовите его наивным. Он придет в ярость, он просто потеряет дар речи… Он спросит себя: это кто же называет меня наивным? Ага, ясно, человек, одержимый убежденностью и надменный; его положение позволяет ему выносить бесцеремонные суждения, выдавать издевательские характеристики с заоблачной высоты. И тогда в глазах вашей жертвы мелькнет огонек понимания – в вас он увидит врага, своего настоящего врага. И ощутит страх. Ужас.

– Напрашивается вопрос, куратор…

Карос Инвиктад улыбнулся:

– Одержим ли я убежденностью? Или меня точат вопросы и сомнения?.. Я убежден лишь в одном. Власть меняет лицо мира. Сама по себе она ни добра, ни зла; власть – просто средство, с помощью которого ее носитель изменяет все вокруг, изменяет для собственного… комфорта. Конечно, проявлять власть – значит осуществлять тиранию, хоть очень деликатную и мягкую, хоть злобную и жесткую. Сама власть – в политике, в семье, где угодно – содержит в себе угрозу насилия. Против тех, кто выбрал сопротивление. И помните вот что: если насилие возможно, оно осуществится. – Куратор протянул руку. – Послушайте: этот несчастный делает за меня мою работу. Там, в подземельях, сокамерники слышат его бред и некоторые подхватывают – этих стража заносит в список. Список я проверяю ежедневно – именно их я смогу завоевать. Те, кто молчит или отворачивается, попадают в другой список – они обречены на смерть.

– И поэтому, – протянул Танал, – мы позволяем ему орать…

– Да. Ирония в том, что он и впрямь очень наивен, но не так, как вы имели в виду. Его твердая убежденность говорит о блаженной невежественности. И еще больше иронии в том, что оба крайних крыла политического спектра сходятся в средствах и методах; очень многое их объединяет – жестокость к колеблющимся, кровь, которую они готовы пролить за «правое» дело, защита своей версии реальности. Ненависть, которую они выказывают тем, кто проявляет сомнения. Скептицизм, в конце концов, прикрывает презрение, а нет раны глубже и кровавее, чем когда тебя презирает кто-то, у кого нет никаких убеждений. И вот мы, те, кто придерживается убеждений, Йатванар, видим своей задачей выкорчевать и уничтожить этих вопрошателей. И какое же удовольствие мы при этом получаем…

Танал Йатванар молчал, охваченный подозрениями.

Карос Инвиктад продолжил:

– Вы поторопились с суждением, не так ли? Ах, вы слишком многое выдали высокомерными речами. И меня, признаюсь, позабавил мой же собственный инстинктивный ответ на ваши слова. Наивный. Странник меня побери, я хотел оторвать вам голову, как болотной мухе. Я хотел выказать вам настоящее презрение. Мое. К вам и таким, как вы. Я хотел стереть пренебрежительное выражение с вашей физиономии и прокрутить его через мясорубку. Думаете, у вас есть все ответы? Видимо, да, судя по тому, с какой легкостью вы выдаете суждения. Жалкая мелкая сошка! Однажды неуверенность явится на ваш порог, нырнет вам в глотку, и вам останется ждать и гадать, что придет раньше – смирение или смерть. В любом случае я мимоходом пожалею вас – именно это нас различает, не так ли? Пришла посылка, да?

Танал моргнул. Смотри-ка, как всех нас мучит жажда крови. Потом кивнул.

– Да, куратор. Новая головоломка для вас.

– Прекрасно. От кого?

– Анонимно.

– Очень любопытно. Что это – часть тайны или страх оказаться смешным, когда я решу ее после недолгого размышления? Где она?

– Уже должны были доставить вам в кабинет, господин.

– Хорошо. Пусть этому человеку дадут кричать до вечера, а потом снова отправят вниз.

Танал поклонился вслед уходящему с балкона Каросу. Подождал сотню ударов сердца и тоже ушел.

Вскоре по винтовой каменной лестнице он спустился на нижний этаж древнего подземелья и пошел по коридору к камерам, которыми не пользовались веками. Последние наводнения затопляли этот этаж и тот, что над ним; впрочем, с тех пор вода ушла, оставив толстые наносы ила и устойчивый запах гнили. Держа в руке лампу, Танал Йатванар по наклонному проходу добрался до бывшей главной допросной палаты. Загадочные, проржавевшие устройства стояли на мощеном полу или крепились к стенам; похожая на кровать клетка свисала на цепях с потолка. Прямо напротив входа стояло клинообразное устройство, снабженное наручниками и цепями, которые можно было туго натягивать с помощью храповика сбоку. К наклонному ложу, лицом к палате, была прикована та самая женщина, которую ему велели выпустить.

Она бодрствовала и отвернулась от внезапного света.

Танал поставил лампу на стол, заваленный пыточными инструментами.

– Кормежка, – сказал он.

Женщина ничего не ответила.

Уважаемый академик. Только посмотрите на нее.

– Все ваши высокие слова, – произнес Танал, – стоят меньше, чем пыль на ветру.

Женщина отозвалась хриплым голосом:

– Ты однажды подавишься этой пылью, человечишка.

– Человечишка? – Танал улыбнулся. – Хочешь ранить меня… Жалкая попытка.

Он подошел к сундуку справа у стены. Раньше там держали шлемы-тиски, но Танал, убрав орудия пыток, наполнил сундук флягами с водой и сушеными продуктами.

– Надо будет принести ведра с мыльной водой, – сказал он, доставая ужин для пленницы. – Ты не можешь не испражняться, а вонь и грязь ужасные.

– Ой, я тебя обижаю, да?

Он взглянул на нее и улыбнулся:

– Джанат Анар, старший преподаватель Имперской Академии наук, ты, похоже, не выучила ничего об империи. Хотя можно возразить, что здесь у тебя знаний прибавилось.

Женщина изучала его странно тяжелым взглядом:

– От Первой империи и до наших дней, человечишка, бывали времена открытой тирании. То, что нынешние угнетатели – тисте эдур, вряд ли многое меняет. В конце концов, главное угнетение идет от вас. Летери против летери. Более того…

– Более того, – передразнил ее Танал, – Патриотисты – милосердный дар летери самим себе. Лучше мы, чем эдур. Мы не производим арестов без разбора; мы не наказываем непричастных; мы не действуем наобум.

– Дар? Сам-то ты веришь в это? – спросила женщина, не сводя с него глаз. – Все равно эдур до нас нет никакого дела. Их вождя нельзя убить, и поэтому их владычество абсолютно.

– Высокопоставленные тисте эдур общаются с нами почти ежедневно…

– Чтобы держать в узде. Тебя, Танал Йатванар, а не твоих узников. Тебя и этого недоумка, Кароса Инвиктада. – Она наклонила голову. – Интересно, почему такой организацией, как ваша, управляют люди-неумехи? Слабоумные психи. Которых, без сомнения, в детстве унижали ровесники. Или мучили родители-извращенцы – я уверена, ты скрываешь много постыдных тайн из несчастной юности. А теперь власть у тебя в руках, и страдать придется остальным.

Танал подошел с пищей и фляжкой воды.

– Ради Странника, – сказала женщина. – Освободи мне хотя бы одну руку, чтобы я сама поела.

Он подошел ближе.

– Унижает, что тебя кормят, как младенца?

– Чего ты хочешь? – спросила Джанат, когда он откупорил фляжку.

Танал поднес горлышко фляжки к потрескавшимся губам женщины и смотрел, как она пьет.

– А я вроде не говорил, что чего-нибудь хочу.

Женщина повернула голову, закашлялась; вода потекла по подбородку.

– Я во всем призналась, – сказала она. – У тебя все мои записи, мои предательские лекции о личной ответственности и необходимости сострадания…

– Да, моральный релятивизм.

– Я опровергаю все идеи релятивизма, человечишка, – и ты бы это знал, если бы потрудился прочитать записи. Культурные структуры не обходят стороной и не оправдывают самоочевидную несправедливость или неравенство. Статус-кво не священен, это не алтарь, который нужно омывать потоками крови. Традиция и привычка – неубедительные доводы…

– Белый Ворон! Женщина, ты и вправду лектор. Мне больше нравилось, когда ты была без сознания.

– Тогда лучше снова забей меня до бесчувствия.

– Увы, не могу. Вообще-то я должен тебя освободить.

Женщина бросила на него быстрый взгляд, затем вновь отвернулась.

– Надо быть осторожней, – пробормотала она.

– То есть? – спросил Танал.

– Я чуть не поддалась. Искушение надеждой. Если бы ты должен был меня отпустить, то ни за что не принес бы меня сюда. Нет, я твоя личная жертва, а ты мой личный кошмар. В конце концов тебя ждут такие же цепи, как на мне.

– Психология человеческого мышления, – сказал Танал, запихивая кусок смоченного в жире хлеба женщине в рот. – Твоя специальность. Значит, можешь читать мою жизнь легко, как свиток. Я должен испугаться?

Женщина прожевала хлеб и с усилием проглотила.

– Я владею гораздо более смертельным оружием, человечишка.

– И что же это?

– Я проникаю тебе в голову. Я смотрю твоими глазами. Плыву в потоке твоих мыслей. Я стою, глядя на грязное существо, прикованное к ложу насилия. И наконец я начинаю понимать тебя. Это гораздо интимнее, чем любовь, человечишка, потому что у тебя не остается секретов. И если тебе интересно, то я и сейчас слушаю свои слова твоими ушами, ощущаю холодок, бегущий по коже, испарину, выступившую на груди. Внезапный страх, когда ты понял всю свою уязвимость…

Танал ударил ее. Сильно, так что голова мотнулась в сторону. Кровь хлынула изо рта женщины. Она кашлянула, плюнула – раз, второй, тяжело дыша и булькая.

– Продолжим обед позже. – Танал пытался говорить спокойно. – Думаю, в ближайшие дни и недели ты будешь вопить, Джанат, но уверяю тебя, твоих криков никто не услышит.

Послышался странный кашляющий звук.

Через мгновение Танал понял, что женщина смеется.

– Эффектная бравада, – сказал он искренне. – В итоге я действительно могу тебя отпустить. Хотя пока не решил. Думаю, ты поняла.

Она кивнула.

– Заносчивая сука, – выругался Танал.

Женщина снова засмеялась.

Танал пошел прочь.

– И не мечтай, что я оставлю лампу, – прорычал он.

Ее смех преследовал его, звеня, как разбитое стекло.

Богато украшенный экипаж, блестя отделкой из кровь-дерева, стоял неподвижно на обочине главной улицы Дрена, возле сточной канавы. Четыре белые лошади изнывали от неожиданной жары, понурив головы в хомутах. Впереди улицу обрамляли арочные ворота, а за ними расползался лабиринт Верхнего рынка – огромная площадь, забитая ларьками, телегами, скотом и толпами людей.

Поток наличности, какофония голосов и мелькание дающих и берущих рук – все достигло апогея, обрушиваясь на органы чувств Брола Хандара, несмотря на защиту плюшевой обивки экипажа. Водопад звуков с рынка, хаотичное мелькание людей в воротах и толпы на самой улице заставляли наместника думать о религиозном рвении – он словно наблюдал сумасшедшую версию похоронного обряда тисте эдур. Только вместо женщин, ритмично причитающих в обязательном горе, погонщики с криками вели через толчею гурты. Дым погребальных костров и жертвенников, окутывающий деревню эдур, стал здесь густым пыльным потоком, несущим тысячи ароматов. Навоз, лошадиная моча, жареное мясо, овощи и рыба, необработанные шкуры миридов и дубленая кожа родара; гниющие отходы и густые запахи дурманящих настоев.

Здесь, у летери, не бросали богатые жертвы в морские волны. Бивни клыкастых тюленей стояли у полок, напоминая ряды крюков какого-то пыточного механизма. Другие ларьки выставляли вырезанные из этих бивней статуэтки, изображающие объекты поклонения эдур, дшеков и фентов, или фигурки для игр. Полированный янтарь был украшением, а не священными слезами пойманного сумрака, а из кровь-дерева резали кубки, чаши и кухонную утварь.

Или отделку для показушного экипажа.

Через щель в ставнях наместник разглядывал снующих туда-сюда людей. Изредка в толпе мелькал тисте эдур, на голову выше любого летерийца, и Бролу казалось, что он различает некоторое смущение за высокомерным выражением лица.

Изменений никто не хотел, они появлялись медленно, исподволь. Действительно, летери испытали шок от разгрома армии, смерти короля и появления новых правителей, но при всем при том внезапные изменения были вовсе не такими катастрофическими, как ожидалось. Клубок, объединяющий летери, был эластичным и, как теперь понимал Брол, гораздо более крепким, чем казалось. Однако больше всего беспокойства доставляло то, с какой легкостью этот клубок опутывал любого, кто в него попадет.

В этом прикосновении яд – но не смертельный, а только одурманивающий. Сладкий, но в конце концов приводящий к погибели. Вот что приносит… комфорт. И все же Брол прекрасно видел, что комфорта хватает не на всех; увы, эту награду получают очень немногие. Хотя обладающие богатствами восторженно выставляют его напоказ, именно хвастовство подчеркивает, насколько их мало. Не каждому дано быть богатым – система не допустит, ведь власть и предоставляемые ею привилегии строятся именно на неравенстве. Без него как измерить власть, как оценить дар привилегий? Чтобы были богатые, должны существовать бедные – и последних нужно больше, чем первых.

Управитель Летур Аникт вел необъявленную войну против племен за пределами империи, с помощью имперских военных захватывая земли и укрепляя свои новые владения. Реального оправдания кровопролитию не было; все делалось только ради личного обогащения. И все же Брол Хандар до сих пор не решил, что с этим делать и делать ли вообще что-то. Он приготовил пространный доклад императору, содержащий хорошо документированные подробности ситуации в Дрене. Брол уже начал подозревать, что, отправь он доклад в Летерас, документ не попадет ни к императору, ни к одному из его советников-эдур. Летериец-канцлер, Трибан Гнол, похоже, в доле и вообще ровня Летуру Аникту – видимо, мощная паутина власти, скрытая под поверхностью, процветает без вмешательства правящих эдур. В настоящий момент у Брола Хандара были только подозрения, намеки на эту тайную паутину. Только одно звено было явным – объединение богатых летерийских семей, Свободное попечительство. Возможно, эта организация – сердце скрытой власти. Хотя точно сказать нельзя.

Брол Хандар из весьма благородного семейства тисте эдур, недавно назначенный наместником в маленьком городе на задворках империи, прекрасно понимал, что ему не тягаться с такой организацией, как Свободное попечительство. Он и в самом деле начинал верить, что племена тисте эдур, разбросанные по громадной территории, – всего лишь обломки, несомые безразличным потоком вздувшейся глубокой реки.

И все же есть император.

Вполне возможно, безумный.

И непонятно, к кому обратиться, даже если то, что видит Брол Хандар, действительно опасно.

Внимание Брола привлекла суматоха возле ворот, и он прильнул глазом к щели в ставнях.

Арест. Прохожие спешили убраться подальше, а два неприметных летерийца, схватив человека с двух сторон, прижали его лицом к столбу ворот. Не было ни громогласных обвинений, ни испуганных оправданий. Молчание агентов Патриотистов и арестованного странным образом потрясло наместника. Этих людей словно не интересовали никакие подробности.

Один из агентов обыскал арестованного на предмет оружия, но ничего не нашел; потом, пока его напарник удерживал человека у столба, отвязал кожаный кошель с пояса и начал в нем рыться. Арестованный был прижат щекой к вырезанному на широкой квадратной колонне барельефу – сплошь сцены из славного прошлого Летерийской империи. Брол Хандар подумал, что участникам сцены ирония недоступна.

Обвинят в мятеже. Всегда в мятеже. Но против чего? Не против же присутствия тисте эдур – это было бы бессмысленно, и по этому поводу не проводилось никаких репрессий – по крайней мере Брол Хандар о таких не слышал. Тогда против чего? Должники существовали всегда, и некоторые избегали оплаты долга, однако большинство – нет. В условиях политических и социальных волнений появлялись секты – они набирали приверженцев среди бесправных остатков покоренных племен: фентов, нереков, тартеналов и прочих. Но со времен завоевания большинство таких сект распались или бежали из империи. Мятеж. Процесс будет закрытым. Значит, где-то должны существовать список разрешенных верований, система взглядов и убеждений, составляющих правильную доктрину. Или все гораздо коварнее?

В дверь экипажа кто-то поскребся, и через мгновение она открылась.

Брол Хандар уставился на фигуру, шагнувшую на подножку, накренив своим весом экипаж.

– Орбин, ну входите уже.

Обрюзгший за долгие годы бездеятельности, с пухлым лицом, с тяжелой вялой челюстью, Орбин Правдолов, похоже, безостановочно потел при любой температуре, словно внутреннее давление гнало токсины из его мозга на поверхность кожи. Местный глава Патриотистов был, на взгляд Брола Хандара, самой презренной и злобной личностью из тех, кого ему доводилось встречать.

– Вы вовремя, – сказал тисте эдур, когда Орбин втиснулся в экипаж и разместился на противоположном сиденье, распространяя едкий запах пота. – Хотя я и не знал, что вы лично контролируете будничную деятельность агентов.

Тонкие губы Орбина растянулись в улыбку:

– Мы получили информацию, которая может вас заинтересовать, наместник.

– Еще один несуществующий заговор?

Улыбка на мгновение стала шире:

– Если вы про Болкандский заговор, увы, им занимается Свободное попечительство. Наша информация касается вашего народа.

Моего народа.

– Понятно. – Брол Хандар подождал. Снаружи два агента поволокли арестованного прочь.

– К западу от Синецветья замечены путники. Двое тисте эдур, один из них белокожий. Он, как я понимаю, известен как Белый Ворон – для нас, летерийцев, кстати, очень неприятная кличка. – Орбин моргнул набухшими веками. – Их сопровождают три летери – две женщины и беглый раб с татуировками хозяина, хирота.

Брол с трудом хранил спокойное выражение лица, хотя грудь сдавило. Это тебя не касается.

– У вас есть сведения об их точном местоположении?

– Они направлялись на восток через горы. Там есть три перевала; пока – в это время года – открыты только два.

Брол Хандар неторопливо кивнул.

– К’риснан императора тоже смогли определить их примерное положение. Эти перевалы блокированы. – Он помолчал и добавил: – Все, как предсказывал Ханнан Мосаг.

Темные глаза Орбина изучали наместника из-под жировых складочек.

– Вы напоминаете мне об эффективности эдур.

Да.

Человек с прозвищем Правдолов продолжил:

– У Патриотистов есть вопросы в отношении белокожего тисте эдур, этого Белого Ворона. Из какого он племени?

– Не из какого. Он не тисте эдур.

– Вот как. Странно. По описанию…

Брол Хандар промолчал.

– Наместник, мы можем чем-то помочь?

– Пока что нечем, – ответил Брол.

– Больше всего меня удивляет, что вы до сих пор не настигли эту группу. Мои источники сообщают, что тисте эдур – не кто иной, как Фир Сэнгар, брат императора.

– Как я уже сказал, перевалы заблокированы.

– Ого, значит, вы затягиваете сеть, даже пока мы тут беседуем.

Брол Хандар улыбнулся.

– Орбин, вы упомянули, что Болкандский заговор – компетенция Свободного попечительства. Тем самым вы сообщаете мне, что Патриотистов это дело не интересует?

– Не совсем. Попечительство постоянно пользуется нашей сетью…

– И за это, несомненно, выплачивает вознаграждение.

– Разумеется.

– Я даже…

Орбин поднял ладонь, склонив голову.

– Прошу извинить меня, наместник. Я слышу тревогу. – Он, кряхтя, поднялся и распахнул дверцу экипажа.

Потрясенный Брол молча проводил летерийца взглядом. Когда дверца закрылась, он достал из небольшого встроенного ящичка вязаный мешочек с пахучими травами и поднес к лицу. Теперь и ему стал слышен сигнал тревоги. Брол нагнулся к переговорной трубе:

– Кучер, давай к этим колоколам.

Подумав, он добавил:

– И можно не торопиться.

Гарнизон Дрена размещался в целой дюжине деревянных строений на невысоком холме, к северу от центра города. Арсенал, конюшни, казармы и штаб-квартиры были надежно укреплены, хотя сам комплекс построек не был окружен стеной. Когда-то, века назад, Дрен представлял собой город-государство, и после затяжной войны с оул’данами отчаявшийся король призвал армию Летера, чтобы победить кочевников. Только десятилетия спустя открылось, что весь конфликт спровоцировали сами летерийцы. Так или иначе летерийская армия никуда не ушла; король согласился на титул визиря, и после череды трагических случайностей он сам и весь его род исчезли. Впрочем, это все история, никому ныне не нужная.

От гарнизонного плаца вели четыре главные аллеи: одна – северная – сходилась с дорогой, ведущей к городской стене и переходящей в Северный береговой тракт; из трех путей, ведущих по берегу из города, этим пользовались реже всего.

В тени укрытого остроконечной крышей балкона роскошного имения сразу за арсеналом, на северной аллее, в прохладной мгле, где трудно было что-то рассмотреть, притаилась стройная фигура. Капюшон из грубой ткани скрывал черты лица, хотя, если бы кому пришло в голову остановиться и приглядеться повнимательней, того поразил бы блеск алых чешуек там, где должно быть лицо, и глаза, спрятанные в прорезях с черными краями. Но было что-то в этой фигуре такое, отчего прохожим не хотелось приглядываться. Взгляд скользил мимо, и мало кто замечал, что в тени кто-то есть.

Этот некто занял свой пост перед самым рассветом, а сейчас день близился к вечеру. Глаза его были устремлены на здания гарнизона, он видел посыльных, входящих и выходящих из штабов, визиты полудюжины благородных купцов по поводу закупки лошадей, металлического лома, седел и всего прочего. Он изучал кожаные накладки на круглых щитах копейщиков с приплюснутыми лицами; на темной – пурпурно-охряной – коже едва различимые татуировки смотрелись на удивление красиво.

Вечером тени удлинились, и некто заметил двух летерийцев, попавшихся ему на глаза второй раз. Их беспечность выглядела… подозрительно, и инстинкт подсказал фигуре под капюшоном, что пора уходить.

Когда летерийцы прошли мимо по улице на запад, фигура, выйдя из тени, быстро и бесшумно двинулась за ними. Некто ощутил их внезапное, растущее внимание – а возможно, и тревогу. Почти поравнявшись с ними, он свернул направо, в переулок, ведущий на север.

Пройдя пятнадцать шагов, он нашел темный уголок, где можно было спрятаться. Затем откинул полы плаща и подвязал их, освободив руки.

Через десяток ударов сердца он услышал шаги летерийцев.

Они шли осторожно, с ножами наготове. Один прошептал что-то, и оба остановились.

Фигура шагнула вперед, скрипнув правой подметкой.

Летерийцы развернулись.

Оул’данский кнут, кадаран, прошелестел, извиваясь по-змеиному; кожаный хвост, покрытый внахлест кинжально острыми полулунными лезвиями, размером с монету, взметнулся сверкающей дугой, лизнувшей обоих летерийцев по горлу. Хлынула кровь.

Летерийцы обмякли. Кровь, особенно у того, что был слева, хлестала вовсю, растекаясь по грязному булыжнику. Подойдя ко второй жертве, незнакомец достал нож, воткнул в горло лежащему; потом привычными движениями срезал лицо – кожу, мышцы и волосы. Ту же жуткую процедуру он проделал и с другим летерийцем.

На двух противников – агентов Патриотистов – меньше.

Разумеется, агенты работают по трое – третий следует поодаль.

Со стороны гарнизона раздались первые звуки тревоги – резкий перезвон колоколов, вибрирующий в пыльном воздухе над домами.

Свернув ужасные трофеи и запихнув их под свободную кофту из шерсти родара, надетую поверх чешуйчатой кольчуги, незнакомец двинулся по переулку в сторону северных ворот.

В дальнем конце переулка появилась стража – пять летерийцев в латах и шлемах, с короткими мечами и щитами. Увидев их, незнакомец ускорился, держа кнут-кадаран в левой руке, а правой снимая топор-ригта с перевязи из сыромятной кожи у бедра. Толстая рукоять длиной с бедренную кость взрослого человека, и с каждого конца укреплено стальное лезвие в три четверти диска, причем плоскости лезвий направлены перпендикулярно друг другу. Кадаран и ригта – древнее оружие оул’данов, чье мастерство почти век было тайной для других племен.

Соответственно, охране не приходилось прежде сталкиваться с таким оружием.

До первых трех стражников оставалось шагов десять. Кнут щелкнул, описав расплывчатую восьмерку; раздались вопли, брызнула кровь – почти черная в сумраке переулка. Два летерийца покачнулись.

Оул оказался перед крайним стражником в первом ряду. Правая рука скользнула по древку до выступа под левым полулунным лезвием, рукоять вытянулась параллельно предплечью, когда оул’данец поднял топор, блокируя отчаянный удар короткого меча стражника. Затем оул’данец двинул локоть вперед, и правое лезвие, сверкнув, прошло под край шлема летерийца, прорубило переносицу и лобную кость и окунулось в мякоть мозга. Оул’данец скользнул мимо падающего стражника, и кнут, раскрученный над головой, захлестнул шею четвертого летери – тот взвизгнул, уронил меч, цепляясь за смертельные лезвия, – а оул припал к земле, опершись о ригту, и тут же резко ударил. Пятый стражник попытался заслониться щитом, но опоздал.

Рывок кнута обезглавил четвертого стражника.

Оул выпустил рукоятку кадарана и, ухватив ригту двумя руками, шагнул вперед и ударил последнего стражника в горло, перебив трахею.

Подобрав кнут, он двинулся дальше.

Ворота в пятидесяти шагах слева, облепленные стражниками, – и все смотрят в его сторону.

Он побежал к ним.

Атри-преда Биватт лично командовала отрядом копейщиков из двадцати всадников. Она пустила лошадь легким галопом по следу кровавой бани.

Два патриотиста посреди переулка. Пять городских стражников в конце переулка.

Выскочив на улицу, атри-преда повернула скакуна налево и обнажила меч, приближаясь к воротам.

Везде тела – не меньше двадцати, и только двое, похоже, еще живы. Биватт уставилась на жуткую сцену, чувствуя, как щиплет под доспехами холодный пот. Повсюду кровь: на булыжниках, высоко на стенах и на самих воротах. Отрубленные конечности. Вонь от разорванных кишечников, разбрызганные внутренности. Один из выживших визжал, мотая головой; у него были отрезаны обе руки.

Натянув поводья, Биватт увидела сразу за воротами четырех лежащих лошадей, вываливших всадников на дорогу. Оседающая пыль показала, что остальные из первого отряда бросились в погоню.

Второй выживший подковылял к атри-преде. Он получил удар в голову, из-под вмятины на шлеме кровь текла по лицу и по шее. Стражник смотрел на нее глазами, полными ужаса. Он открыл рот, но говорить был не в силах.

Биватт снова осмотрела место битвы, потом повернулась к своему финадду.

– Ведите отряд дальше, догоните их. Оружие наголо, проклятие! – Она перевела взгляд на стражника. – Сколько их?

Он шумно сглотнул.

Появились еще стражники. К потерявшему руки воину спешил костоправ.

– Ты слышал вопрос? – прошипела Биватт.

Стражник кивнул и сказал:

– Один. Он был один, атри-преда.

Один? Смешно.

– Опиши его!

– Чешуя – его лицо покрыто чешуей. Красной, как кровь!

Со стороны дороги показался всадник из ее отряда.

– Первый отряд копейщиков весь погиб, атри-преда, – крикнул он высоким голосом. – Они там, на дороге. И все лошади – кроме одной. Командир, нам преследовать?

– Преследовать? Идиот – конечно, преследовать! Догнать!

За ее спиной раздался голос:

– Это описание, атри-преда…

Она развернулась в седле.

Орбин Правдолов, покрытый потом, стоял посреди трупов, глядя на атри-преду маленькими глазками.

Бриватт оскалилась.

– Да, – рявкнула она. Красная Маска. И никто другой.

Глава Патриотистов Дрена, сморщив губы, осмотрел трупы, лежащие вокруг.

– Похоже, – сказал он, – его изгнание из оул’данских племен подошло к концу.

Да.

Спаси нас Странник.

Брол Хандар вышел из экипажа и оглядел место битвы. Глядя на нанесенный урон, трудно было представить, каким оружием пользовался нападавший. Атри-преда приняла на себя командование над прибежавшими солдатами, Орбин Правдолов стоял в теньке, на пороге караульного помещения, и тихо наблюдал.

Наместник подошел к Биватт:

– Атри-преда, я вижу здесь трупы только ваших солдат.

Она уставилась на него взглядом, в котором угадывался страх:

– В город проник воин оул.

– Так это работа всего одного воина?

– Убивать – простейший из его талантов.

– Значит, вам известно, кто это.

– Наместник, у меня очень много дел…

– Расскажите о нем.

Поморщившись, Биватт жестом предложила отойти в сторону. Пришлось перешагивать через трупы, распростертые на скользких булыжниках.

– Наместник, я, похоже, отправила на смерть отряд копейщиков. И не расположена к долгим разговорам.

– Сделайте одолжение. Если у самых ворот города войска оул’данов, нужен организованный отпор – общий, – добавил Брол, заметив ее оскорбленный вид, – включая тисте эдур, а не только ваших солдат.

Подумав, она кивнула.

– Красная Маска. Это единственное имя, под которым мы его знаем. А о его происхождении даже оул’даны судят лишь по легендам…

– А на самом деле?

– Летур Аникт…

Брол Хандар яростно зашипел и бросил взгляд на Орбина, который подобрался поближе.

– Почему любая катастрофа начинается с имени этого человека?

Биватт продолжила:

– Годы назад произошла стычка между богатым племенем оул и управителем. Говоря по-простому, Летур Аникт положил глаз на богатые стада племени. Он отправил агентов, которые ночью пробрались в лагерь и сумели похитить молодую женщину – одну из дочерей вождя клана. Надо сказать, у оул было в привычке похищать детей у летери. В общем, у этой дочери был брат.

– Красная Маска.

Она кивнула.

– Младший брат. Так или иначе, управитель забрал девушку в свой дом, и вскоре она стала его должницей…

– Разумеется, даже не заметив. Да, понимаю. И в оплату долга и за ее освобождение Летур потребовал стада ее отца.

– Примерно так. И вождь клана согласился. Увы, когда воины управителя уже подходили к лагерю с драгоценным грузом, девушка вонзила кинжал в собственное сердце. Дальше только хуже. Солдаты Летура Аникта напали на лагерь, убивая всех…

– Управитель решил получить стада во что бы то ни стало.

– Да. Однако выяснилось, что остался один выживший. Через несколько лет стычки стали свирепее, и войска управителя обнаружили, что проигрывают сражение за сражением. Начались засады. И впервые прозвучало имя Красной Маски – нового вождя. А дальше точных сведений еще меньше. Похоже, состоялось собрание кланов, на котором выступил Красная Маска – то есть спорил со старейшинами. Он хотел объединения кланов перед летерийской угрозой, но старейшин убедить не удалось. В ярости Красная Маска наговорил лишнего. Старейшины потребовали извинений, он отказался, и его изгнали. Говорили, он отправился на восток, в дикие земли между нами и Колансом.

– А в чем смысл маски?

Биватт покачала головой:

– Не знаю. Ходит легенда, будто он убил дракона – сразу после потери семьи. Он был тогда буквально ребенком, так что история малоправдоподобна. – Она пожала плечами.

– Значит, вернулся… – промолвил Брол Хандар. – Или другой воин оул раздобыл маску и с ее помощью пытается вселить ужас в наши сердца.

– Нет, это именно он. Он использует кнут с лезвиями и двуглавый топор. Это оружие само по себе легендарное.

Наместник нахмурился:

– Легендарное?

– Легенды оул гласят, что их народ однажды столкнулся с врагом далеко на востоке. Кадаран и ригта были созданы для борьбы с этим врагом. Подробностей не знаю, разве что тем врагом были не люди.

– Каждое племя хранит легенды о былых войнах, об эпохе героев…

– Наместник, оул’данские легенды не такие.

– Вот как?

– Да. Во-первых, оул проиграли войну. Поэтому и бежали на запад.

– А летери не отправляли экспедиций в дикие земли?

– Последняя экспедиция была полностью уничтожена, а единственная выжившая сошла с ума от пережитого. Она упоминала какую-то Шипящую ночь. Видимо, голос погибели. Так или иначе ее сумасшествие не поддавалось лечению, и ее предали смерти.

Брол Хандар задумался. Появился офицер, явно желающий поговорить с атри-предой.

– Благодарю вас, – сказал наместник и повернулся.

– Наместник…

– Да? – Он снова повернулся к ней.

– Возможно, нам в самом деле понадобится помощь тисте эдур.

Он поднял брови:

– Разумеется, атри-преда.

И возможно, таким образом я сумею добраться до ушей императора и Ханнана Мосага… Проклятый Летур Аникт. Что он теперь нам несет?

Погоняя летерийскую лошадь, Красная Маска свернул с северной дороги к востоку, по недавно возделанным полям, бывшим когда-то оул’данскими пастбищными лугами. На него обращали внимание фермеры, а из последней деревушки, которую он объехал стороной, трое солдат, оседлав коней, пустились в погоню.

На дне оставшейся позади долины солдаты встретили смерть – в хоре звериных криков и человеческих воплей, яростных, но недолгих.

Над головой воина оулов раздавался рев риназанов, кружащихся беспорядочной тучей; их согнала с привычных мест обитания жестокость. Крылья хлопали, как крохотные барабаны, и зазубренные хвосты посвистывали в воздухе за спиной Красной Маски. Он давно уже привык к их постоянному присутствию.

Всадник придержал лошадь, поерзав от неудобства в непривычном летерийском седле. Он знал, что его уже никто не настигнет, и не было смысла загонять скакуна. Враг не сомневался в гарнизоне, увенчанном трофеями, и Красная Маска многое узнал, проведя в наблюдении ночь и день. Синецветские копейщики пользуются правильными стременами и просто летают на своих скакунах. Они куда опаснее, чем пешие воины прошлых лет.

Со времени возвращения он до сих пор видел лишь покинутые лагеря своего народа, следы перегона маленьких гуртов и круглые основания заброшенных хижин-типи. Его дом был опустошен, а выжившие бежали. И на единственном месте битвы, которое он нашел, лежали только чужие трупы.

Солнце за спиной клонилось к горизонту, когда он заметил первый сожженный лагерь оул. Сожженный год назад или больше. Белые кости, выступающие из травы, черные пни от остовов хижин, пыльный запах разорения. Никто не прибрал павших, не уложил изуродованные тела на плетеные платформы, освобождая души для танца со стервятниками. Сцена всколыхнула печальные воспоминания.

Спускалась темнота, риназаны потянулись прочь, и Красная Маска расслышал топот – справа и слева: два спутника, завершив кровавые труды, прикрывали его с флангов, еле заметные в сумерках.

Риназаны усаживались на горизонтальные, чешуйчатые спины к’чейн че’маллей, слизывая брызги крови и выдергивая клещей; порой, задрав голову, щелкали пастью и втягивали жужжащих насекомых, подобравшихся слишком близко.

Красная Маска полуприкрыл глаза – он не спал уже почти двое суток. Саг’Чурок, громадный самец, скользил по земле справа; юная Гунт Мах, только начинающая превращаться в самку, – слева… Гарантия полной безопасности.

Как и риназаны, два к’чейн че’малля, похоже, были довольны, даже в такой далекой дали от родни. Довольны сопровождать Красную Маску, защищать его и убивать летери.

И он понятия не имел почему.

В свете лампы глаза Силкаса Руина стали совсем драконьими – по мнению Сэрен Педак, очень уместно для палаты, в которой они находились. На каменных стенах, сходящихся наверху в свод, были вырезаны перекрывающиеся чешуйки. Непрерывный узор мешал сосредоточиться, вызывая тошноту. Сэрен уставилась в пол, моргая слезящимися глазами.

По ее прикидкам, было утро. Они шли по туннелям, поднимались по наклонным ходам почти целую ночь. Воздух был спертым, несмотря на постоянный встречный поток воздуха.

Она с усилием отвела взгляд от Силкаса Руина, негодуя на себя за очарованность этим диким неземным воином, тем, как он умел сдерживать себя – даже грудь при дыхании колыхалась едва заметно. Погребенный на тысячелетия, он все равно был, несомненно, жив. Кровь текла по венам, мысли оживали, запыленные от долгого бездействия. В его голосе ей слышалась тяжесть могильных камней. Трудно даже представить, как можно столько страдать и не сойти с ума.

Впрочем, что-то таилось глубоко внутри: или запрятанное по необходимости, или просто ждущее своего часа. Как убийца, он был тщателен и бесстрастен. Словно на жизнь смертных можно не обращать особого внимания, сводить все к хирургической оценке – препятствие или союзник. Остальное неважно.

Удобный взгляд на мир. Закрыть глаза на сложности – заманчиво. Но для нее – невозможно. Нельзя прятаться от сложностей. А для Силкаса Руина видимые сложности не имели значения. Он нашел для себя определенность, и она стала неоспоримой.

К сожалению, Фир Сэнгар не хотел признать безнадежность постоянных нападок на Силкаса Руина. Тисте эдур стоял у треугольного прохода, куда им вскоре предстояло шагнуть.

– Ты думаешь, – обратился он к Силкасу Руину, – что я вообще ничего не знаю о той древней войне, о вторжении в этот мир.

Альбинос тисте анди взглянул на Фира Сэнгара, но ничего не ответил.

– Наши женщины хранят память, – продолжил Фир. – Они передают сказания дочерям. Поколение за поколением. Да, я знаю, что Скабандари ударил кинжалом тебя в спину, там, на холме, над полем битвы. Но было ли это предательство первым?

Если он надеялся услышать ответ, его ждало разочарование. Удинаас, сидящий спиной к чешуйчатой стене, тихонько рассмеялся.

– Какая разница, кто кого предал? – сказал он. – Разве в этом дело? Нас ведь удерживает вместе не взаимное доверие. Скажите, Фир Сэнгар, мой бывший хозяин, представляет ли ваш брат, кто такой Руин? Откуда он? Полагаю, нет. Иначе он за нами погнался бы сам во главе десятитысячного войска. А вместо этого они с нами играют. И вам не любопытно почему?

Полдюжины ударов сердца все молчали, потом Кубышка хихикнула:

– Разумеется, хотят, чтобы мы сперва нашли то, что ищем.

– Тогда почему они перекрывают нам дорогу в глубь территории? – спросила Сэрен.

– Потому что знают, что мы идем не туда.

– Откуда им знать?

Чумазые ручки Кубышки взметнулись во мгле, как летучие мыши.

– Им сказал Увечный бог, вот откуда. Увечный бог сказал, что еще не время идти на восток. Он пока не готов к открытой войне. И хочет, чтобы мы прошли в дикие земли, где ждут все тайны.

Сэрен Педак уставилась на девочку:

– Во имя Странника, кто такой Увечный бог?

– Тот, кто дал Руладу его меч, аквитор. Настоящая сила, что стоит за тисте эдур. – Кубышка всплеснула ладошками. – Скабандари мертв. Договаривался Ханнан Мосаг, а все досталось Руладу Сэнгару.

Фир оскалился, уставившись на Кубышку с ужасом:

– Откуда ты знаешь?

– Мертвые рассказали. Они много рассказывали. И те, кто был под деревьями, пойманные. Например, что громадное колесо вот-вот повернется в последний раз. Оно закроется, потому что должно, потому что он так устроил. Чтобы сказать все, что он хочет знать. Сказать ему правду.

– Сказать кому? – Сэрен непонимающе поморщилась.

– Ему, тому, кто придет. Увидите. – Кубышка подбежала к Фиру, ухватила за руку и потащила за собой. – Надо торопиться, или нас догонят. Тогда Силкасу Руину придется всех убить.

Убила бы эту девчонку.

Удинаас смеялся.

Его Сэрен тоже убила бы.

– Силкас, – сказала она, подойдя поближе. – Ты понимаешь, о чем говорила Кубышка?

– Нет, аквитор. Но я, – добавил он, – намерен слушать дальше.

Глава третья

Мы натолкнулись на демона на восточном склоне Радагарского хребта. Он лежал в мелком болоте, образованном сильным паводком, и вонь, наполнившая горячий воздух, говорила о гниющей плоти. Проверка, выполненная со всеми предосторожностями на следующий день после нападения неизвестных на наш лагерь, показала, что демон смертельно ранен. Как его описать? Он мог балансировать на мощных мускулистых задних лапах, напоминая нелетающую птицу шаба, обнаруженную на островах Драконийского архипелага, только намного крупнее. Тазовая кость демона, вставшего на ноги, оказалась бы на уровне глаз взрослого человека. Вес длиннохвостого чудовища приходится на бедренную часть, голова вытянута на длинной шее вперед, так что позвоночник расположен горизонтально. Две передние конечности, туго набитые мышцами и покрытые чешуей, представляющей естественную броню, заканчивались не когтями, не лапами, а громадными мечами, стальными клинками, будто сплавленными с костями запястья. Морда вытянутая, как у крокодилов из болот на южном берегу Синецветского моря, только опять-таки значительно крупнее. Высохшие губы открывали ряды острых клыков с кинжал длиной. Глаза, затуманенные близкой смертью, оставались странными и чужими для нас.

Атри-преда со свойственным ей мужеством шагнула вперед, чтобы избавить демона от мучений, нанесла удар мечом по мягкой части горла. Получивший последнюю рану демон издал смертный крик, поразивший нас болью: звук был недоступен человеческому уху, однако врывался внутрь черепа с такой яростью, что у нас кровь потекла из ноздрей, глаз и из ушей.

Стоит отметить еще одну деталь, прежде чем переходить к подробному описанию упомянутых повреждений. Видимые раны демона были необычны. Длинные, изогнутые разрезы, словно от каких-то щупалец, причем щупалец с острыми зубами; а другие раны – короче, но глубже – от ударов по жизненно важным для движения участкам конечностей или другим местам, они перебивали сухожилия и тому подобное…

Управитель Бренеда Аникт, «Экспедиция в дикие земли». Официальная летопись Пуфанана Ибириса

В постели он не был мужчиной. То есть тело функционировало вполне нормально, но во всем прочем император Тысячи смертей оставался ребенком. А хуже всего то, что происходило потом, когда он впадал то ли в сон, то ли в какое-то другое странное состояние: его руки и ноги подергивались, невнятные слова неслись потоком жалоб и прерывались отчаянными всхлипами, раздирающими ароматический воздух в палате. Нисалл вставала с кровати, накидывала на себя халат и, примостившись у нарисованной на декоративном окне картины в пяти шагах от постели, наблюдала; а он сползал на пол и хромал, как человек с больным позвоночником, с неизменным мечом в руке через комнату в угол, где проводил остаток ночи, свернувшись клубком, запертый в каком-то вечном кошмаре.

Тысяча смертей, ночь за ночью. Тысяча.

Преувеличение, конечно. Максимум несколько сотен.

Мучения императора Рулада не родились из клубка тревог. Его одолевала правда из прошлого. Нисалл могла разобрать кое-что из бормотаний, особенно связанных с постоянным кошмаром, ведь она была рядом. В тронном зале она видела Рулада – неубитого, скулящего на полу, скользком от его собственной крови, видела труп на троне и самого убийцу Рулада, умершего от яда.

Жалкие попытки Ханнана Мосага подобраться к трону были пресечены демоном, который явился за телом Бриса Беддикта и почти равнодушно, уходя, ткнул мечом Рулада, добив его.

От крика пробуждения императора ледяной глыбой застывало ее сердце, звериный вопль обжигал ее собственное горло.

Умереть только для того, чтобы вернуться, – значит не иметь возможности сбежать. Сбежать от… чего угодно.

Раны закрылись, он поднялся на четвереньки, все еще сжимая проклятый меч, оружие, которое не отпускает. Скуля и прерывисто дыша, пополз к трону и снова обмяк, добравшись до помоста.

Нисалл вышла из угла, где пряталась мгновениями раньше. Ум оцепенел – от самоубийства короля, ее любовника, и евнуха Нифадаса, от ударов, следующих один за другим в этом жутком тронном зале, от смертей, валящихся одна за другой, как могильные камни на затопленном поле. Трибан Гнол, как всегда прагматичный, преклонил колени перед новым императором, предложив свои услуги – с легкостью угря, прячущегося под новый камень. Первый консорт тоже был всему свидетелем, но теперь Турудала Бризада не было видно, а Рулад, в блестящих от свежей крови монетах, развернулся на ступеньках и оскалился на Ханнана Мосага.

– Не твой, – прохрипел он.

– Рулад…

– Император!.. А ты, Ханнан Мосаг, мой седа. Больше нет колдуна-короля. Мой седа.

– Твоя жена…

– Мертва. Да. – Рулад взобрался на помост и выпрямился, глядя на мертвого летерийского короля, Эзгару Дисканара. Потом ухватил свободной рукой ворот парчовой рубашки короля и стащил труп с трона – тот повалился на бок, голова ткнулась в плитки пола. Словно дрожь пробежала по телу Рулада. Он сел на трон и огляделся; взгляд вновь уперся в Ханнана Мосага.

– Седа, здесь, в нашей палате, ты впредь будешь обращаться к нам, лежа на животе, как сейчас.

Из тени в дальнем углу тронного зала послышался вялый смешок.

Рулад вздрогнул.

– А теперь оставь нас, седа. И забери эту ведьму Джаналл с ее сыном.

– Император, прошу, вы должны понять…

– Убирайся!

Крик поразил Нисалл, и она застыла, борясь с желанием убежать. Покинуть дворец, город…

Но тут Рулад махнул свободной рукой и, не оборачиваясь, сказал ей:

– Только не ты, шлюха. Ты останься.

Шлюха.

– Это слово неприемлемо, – сказала она и съежилась от страха, пораженная собственной опрометчивостью.

Он уставил не нее лихорадочные глаза. Потом ни с того ни с сего махнул рукой с неожиданной усталостью:

– Разумеется. Мы приносим извинения. Имперская наложница… – Его блестящее лицо скривилось в полуусмешке. – Твоему королю следовало забрать и тебя. Он или был эгоистом, или так любил, что не посмел.

Она промолчала, не имея ответа.

– Ага, мы видим сомнение в твоих глазах. Наложница, мы сочувствуем тебе. Знай, что мы не будем жестоки. – Рулад замолчал, глядя, как Ханнан Мосаг с трудом переваливается через порог зала. Появились еще полдюжины тисте эдур; они двигались неуверенно, дрожа, не веря в то, чему стали свидетелями. Ханнан Мосаг прошипел команду, и двое, войдя в зал, захватили мешки с искалеченными телами Джаналл и Квилласа, ее сына.

– Имей в виду, – продолжил император, – титул и прилагающиеся привилегии… остаются, если пожелаешь.

Нисалл моргнула, словно чувствуя под ногами зыбкий песок.

– Я вольна выбирать, император?

Мутные красные глаза устремились на дверь:

– Удинаас. Предатель. Ты-то… не был волен выбирать. Раб, мой раб… нельзя доверять тьме, нельзя… – Рулад поежился на троне, глаза блеснули. – Он идет.

Нисалл не поняла, кого имеет в виду император, но дикие эмоции в его голосе снова ее напугали. Что еще готовит жуткий день?

Голоса снаружи, один прозвучал горько, потом робко. В тронный зал вошел воин тисте эдур. Брат Рулада. Один из братьев. Тот, кто оставил Рулада, распростертого на плитках. Молодой, красивый – как бывает у эдур, непривычный и идеальный. Нисалл попыталась вспомнить, слышала ли она его имя…

– Трулл, – хрипло пробормотал император. – Где он? Где Фир?

– Он… ушел.

– Ушел? Оставил нас?

– Нас. Да, Рулад… Или называть тебя императором?

Гримаса пробежала по покрытому монетами лицу Рулада, затем он поморщился и произнес:

– Ты тоже оставил меня, брат. Бросил истекать кровью на полу. Думаешь, ты не такой, как Удинаас? Не такой предатель, как летерийский раб?

– Рулад, если бы передо мной был мой прежний брат…

– Тот, над которым ты насмехался?

– Если, по-твоему, так было, то прошу прощения.

– Да, теперь ты хочешь извиниться?

Трулл Сэнгар шагнул вперед:

– Это все меч. Он проклят. Прошу, отбрось его. Уничтожь. Трон теперь у тебя, и меч больше не нужен…

– Ты ошибаешься. – Рулад оскалился, словно в припадке ненависти к себе. – Без него я всего лишь Рулад, младший сын Томада. Без меча, брат, я никто.

Трулл склонил голову:

– Ты повел нас на войну. Я встану рядом с тобой. Встанет и Бинадас, и наш отец. Ты завоевал трон, Рулад, тебе нечего бояться Ханнана Мосага…

– Этого жалкого червяка? Ты думаешь, я его боюсь? – Кончик меча щелкнул, отскочив от плиток. Рулад уставил оружие в грудь Трулла. – Я император!

– Нет, не ты, – ответил Трулл. – Твой меч – император; меч и та сила, что стоит за ним.

– Лжешь! – взвизгнул Рулад.

Трулл отшатнулся.

– Докажи. – Глаза императора расширились.

– Разбей меч! Сестра благослови, да просто выпусти его из рук! Хотя бы так, Рулад. Просто пусть упадет!

– Нет! Я знаю, чего ты хочешь, брат! Ты заберешь его – я вижу, как ты напряжен, как готов прыгнуть за ним. Я вижу правду! – Меч дрожал между ними, словно жаждал крови.

Трулл покачал головой:

– Я хочу разбить его, Рулад.

– Не смей стоять рядом со мной! – прошипел император. – Я вижу предательство в твоих глазах – ты оставил меня! Раненого, на полу! – Его голос окреп. – Где мои воины? Сюда!

Неожиданно появились полдюжины воинов эдур, с мечами наголо.

– Трулл, – прошептал Рулад. – Я вижу, у тебя нет меча. Тогда брось свое любимое оружие – копье. И ножи. Что? Боишься, что я убью тебя? Окажи мне доверие, о котором говорил. Веди меня своей честью, брат.

Нисалл ничего не понимала; недостаточно знакомая с образом жизни эдур, она прочитала что-то на лице Трулла – капитуляцию, но гораздо более сложную и глубокую, чем просто готовность разоружиться перед братом. Слои смирения, один под другим, избавление от невероятной тяжести; и знание, объединяющее двух братьев, о смысле этой капитуляции. К чему приведет ответ Трулла, что последует, чем закончится – не для самого Трулла, но для Фира?..

Трулл отстегнул копье и положил его на плитки; расстегнул пояс с ножами и отбросил в сторону.

Никакого торжества не появилось в измученных глазах Рулада. Напротив, смущение затуманило его взгляд, заставило отвернуться, словно в поисках помощи. Император уставился на шестерых воинов, взмахнул мечом и проговорил надломанным голосом:

– Трулл Сэнгар пройдет Острижение. Он перестанет существовать для нас и для всех эдур. Взять его. Связать. Убрать.

Вольная выбирать, Нисалл решила остаться, однако причины выбора не могла бы назвать даже самой себе. Жалость? Возможно. Амбиции? Безусловно, ведь она понимала звериным чутьем, необходимым для жизни при дворе, что к нему можно пробиться и заменить – без долгой предшествующей истории – тех, кто уже не рядом с Руладом. У него вообще никого нет. Даже брат, Бинадас, подобно Труллу, стал слишком близок и потому слишком опасен для императора, – и его отослали искать разбросанных по свету представителей племен эдур. Отец императора, Томад, тоже не справился с соблазнительной ролью. Из выживших к’риснан Ханнана Мосага половину отправили сопровождать Томада и Бинадаса, чтобы ослабить нового седу.

И пока решения выполнялись, пока проходило Острижение – тайком, вдали от глаз летерийцев, – пока Нисалл, маневрируя, подбиралась к постели императора, канцлер, Трибан Гнол, наблюдал полуприкрытыми, как у рептилии, глазами.

Консорт Турудал Бризад исчез. Среди дворцовой прислуги ходили слухи, что он неподалеку, что он посещает полузаброшенные коридоры и тайные подземные ходы старого дворца, похожий на привидение и полупрозрачный. Нисалл не знала, как относиться к таким заявлениям; даже если бы он в самом деле прятался во дворце, ее это нисколько не удивило бы. Да и неважно – в конце концов, у Рулада нет жены.

Любовница императора – роль, казалось бы, привычная, но что-то было иначе. Рулад молод и непохож на Эзгару Дисканара. Его душевные раны слишком глубоки – Нисалл не исцелит их своими прикосновениями, так что, оказавшись в положении высоком и властном – рядом с троном, она чувствовала себя беспомощной. И совершенно одинокой.

Она стояла и смотрела, как летерийский император все туже сворачивается в клубок в углу комнаты. Среди скулежа, стонов и тяжких вздохов выплевывались слова из разговора с Труллом, отвергнутым братом. Снова и снова хриплым шепотом Рулад молил о прощении.

А впереди новый день, напомнила себе Нисалл. На ее глазах этот разбитый человек воспрянет, соберется и займет свое место на троне, глядя на всех красными глазами; побитая броня из монет будет мутно поблескивать в свете традиционных факелов, укрепленных по стенам палаты; а там, где монеты отвалились, увидят только израненную плоть, круглые алые рубцы на изуродованной коже.

Вопреки старым протоколам имперского правления император Тысячи смертей высиживал всю церемонию подачи прошений: все больше граждан империи, и бедных, и богатых, получив Императорское Приглашение и набравшись храбрости, оказывались лицом к лицу со своим пришлым правителем. Колокол за колоколом Рулад вершил правосудие – как мог. Его старания понять жизнь летери неожиданно тронули Нисалл – она поверила, что под проклятием таится достойная душа. И неожиданно Нисалл оказалась очень нужна, хотя прежде именно канцлер чаще помогал императору, и она чувствовала, что Трибан Гнол начал видеть в ней соперницу. Он был главным организатором подачи петиций, фильтром, который пропускал разумное число просителей – и соответственно рос штат помощников. То, что они составляют громадную и назойливую шпионскую сеть во дворце, само собой разумелось.

Нисалл видела, что император, взошедший на трон через море крови, стремится править по-доброму, пытается во все вникать честно и неуклюже. И это разбивало ей сердце.

Потому что власти неинтересна честность. Даже Эзгара Дисканар, столь щедрый на обещания в ранние годы, воздвиг стену между собой и гражданами империи в последнее десятилетие своего правления. Честностью слишком легко могут воспользоваться другие, и Эзгара снова и снова страдал от предательств, а больше всего из-за собственной жены, Джаналл, и их сына.

Слишком просто забыть боль этих ран, глубину этих шрамов.

Рулад, младший сын благородного семейства, стал жертвой предательства – со стороны, пожалуй, настоящего друга, раба Удинааса, и со стороны родной крови, своих собственных братьев. И каждый день он преодолевал пытку прошедшей ночи. Нисалл не могла представить, сколько это может продолжаться. Она одна была свидетельницей необычайной войны, которую он вел сам с собой каждое утро. Канцлер со всеми шпионами ничего не знал об этом – Нисалл была уверена. И незнание делало его опасным.

Нужно поговорить с Трибаном Гнолом. Нужно навести мостик. Но шпионить для него я не стану.

Очень узкий мостик, по которому следует идти осторожно.

В темноте пошевелился Рулад. Он прошептал:

– Я знаю, чего ты хочешь, брат… Так веди меня… веди меня своей честью…

Ах, Трулл Сэнгар, где бы ни скрывался сейчас твой дух, доволен ли ты? Доволен слышать, что твое Острижение провалилось?

И что ты теперь вернулся.

Вернулся мучить Рулада.

– Веди меня, – хрипло выдохнул Рулад.

Меч царапнул по мозаичному полу, и звук напоминал холодный смех.

– Боюсь, это невозможно.

Канцлер задумчиво отвел взгляд и уже готов был отправить воина эдур восвояси; потом, видимо, решив, что это слишком, прокашлялся и сказал сочувственным тоном:

– Император настаивает на этой церемонии, как вы и сами знаете, и прошения занимают все его время, пока он бодрствует. Это его, извините за выражение, мания. – Он чуть поднял брови. – Как может верноподданный оспаривать любовь императора к справедливости? Граждане теперь его обожают. И видят в нем честного правителя, каким он и является. Такие перемены, надо признать, потребовали времени и серьезных усилий с нашей стороны.

– Я желал бы поговорить с императором, – повторил Брутен тем же тоном, каким уже произносил эти слова.

Трибан Гнол вздохнул:

– Вероятно, вы желаете лично представить доклад относительно куратора Кароса Инвиктада и его Патриотистов. Уверяю вас, я передал все отчеты. – Он нахмурился, потом, кивнув, добавил: – Очень хорошо. Я сообщу о ваших пожеланиях его величеству, Брутен Трана.

– Если необходимо, поставьте меня в очередь просителей.

– Этого не потребуется.

Тисте эдур разглядывал канцлера полдюжины ударов сердца, затем повернулся и вышел из кабинета. В большой приемной ждала толпа летерийцев. Десятка два лиц повернулись вслед Брутену, идущему через приемную, – лиц взволнованных, искаженных страхом, – а другие изучали тисте эдур равнодушными глазами: агенты канцлера, которые, как подозревал Брутен, каждое утро собирали просителей и вразумляли, как нужно разговаривать с императором.

Не обращая внимания на расступавшихся летерийцев, Брутен вышел в коридор, миновал лабиринт палат, переходов и галерей дворца. Он почти не видел других тисте эдур, не считая к’риснан Ханнана Мосага, которые, ссутулившись, обтирали плечами стену; в их темных глазах вспыхивала искорка узнавания, когда Брутен проходил мимо.

Брутен Трана прошел в ближайшее к реке крыло дворца. Хотя последствия наводнения, случившегося на ранних стадиях строительства, устранили с помощью хитроумной системы подземных опор, избавиться от сырости было, видимо, невозможно. В наружных стенах пробили проходы, чтобы обеспечить приток воздуха, однако в итоге заплесневелый сумрак лишь наполнился запахами речного ила и гниющих растений.

Наконец Брутен очутился на разбитой мощеной дорожке – слева в высокой траве гнили упавшие деревья, а справа виднелся фундамент небольшого строения. Заброшенность висела в неподвижном воздухе легкой пыльцой, и Брутен в одиночестве поднялся по тропе к краю пустыря, за которым возвышалась древняя башня Азатов, окруженная яггутскими строениями поменьше. На пустыре были расположены без видимого порядка могильные камни. Из наполовину закопанных урн, запечатанных воском, торчало оружие. Мечи, сломанные копья, топоры, булавы – трофеи неудач, чахлый железный лес.

Павшие претенденты, обитатели самого престижного кладбища. Все, кто убивал Рулада хоть раз, а некоторые не единожды; самый великий, почти чистокровный тартенал убил императора семь раз. Брутен ясно помнил, как все отчетливее проявлялись гнев и ужас на зверином лице тартенала всякий раз, как его противник поднимался, обновленный, сильнее и смертельнее, чем был всего несколько мгновений назад.

Брутен зашел на причудливый некрополь, разглядывая разнообразное оружие – когда-то о нем заботились с любовью, часто давая имена, – ныне покрытое ржавчиной. В дальнем конце, чуть в стороне от других, стояла пустая урна. Несколько месяцев назад он из любопытства заглянул в нее и обнаружил серебряный кубок. В него был налит когда-то яд, убивший трех летерийцев в тронной зале – убивший Бриса Беддикта.

Праха не было. Как и меча Бриса.

Брутен Трана подозревал, что, вернись этот человек сейчас, он снова столкнется с Руладом и сделает то же, что и прежде.

В тот раз, не видимый Руладом – новый император лежал искромсанным на полу, – Брутен сунул нос в залу. Одного пугливого взгляда хватило, чтобы оценить ужасную точность разделки. Брис Беддикт был изящен. Как ученый, отбивающий слабый аргумент, он действовал с такой легкостью, как будто завязывал мокасины.

Хотелось бы видеть сам поединок, стать свидетелем артистизма этого трагически погибшего летерийского мечника.

Брутен стоял, глядя на покрытую пылью и паутиной урну.

И молился о возвращении Бриса Беддикта.

Узор постепенно обретал форму, и все же Странник, которого когда-то знали как Турудала Бризада, консорта королевы Джаналл, не мог постичь его значения. А чувство беспокойства было ему незнакомо. В самом деле, думал он, невозможно представить более нелепое состояние ума для бога – здесь, в центре его владений.

Да, он знавал времена жестокости; он попирал ногами прах мертвых империй, но даже тогда он видел свое предназначение ясно и непогрешимо. А хуже всего то, что узоры всегда были его страстью, он гордился мастерством в этом тайном языке, не видя соперников.

Так кто же затеял со мной игру теперь?

Он стоял в сумраке, слушал журчание воды, стекавшей по какой-то невидимой стене, и смотрел на седанс, на выложенный каменными плитками Обителей пол – основу его царства. Мои плитки. Мои. Это я – Странник. Это моя игра.

Перед ним расстилался узор. Соединяются несовместимые фигуры. Смысл скрыт до последнего момента – и тогда будет слишком поздно, завершение отрежет все пути для бегства. Ты думаешь, я ничего не сделаю? Но я не просто одна из твоих жертв. Я – Странник. Моя рука поворачивает судьбы. Все, что происходит будто бы случайно, сотворено мной. Такова непреложная истина. Так было всегда. Так будет всегда.

И все же на кончике языка ощущался страх, словно бог день за днем сосал грязные монеты, пробуя богатство империи на язык. Этот горький поток – он втекает или вытекает?

Хрустящий шорох движения, и изображение, вырезанное на плитках… расплылось. Ни одна Обитель не открывала себя.

Седанс был в таком состоянии со дня смерти Эзгары Дисканара. Странник был бы дураком, если бы не заметил связи, однако осмыслить ее только предстояло. Возможно, дело не в смерти Эзгары, а в гибели седы. Он никогда меня особо не любил. А я стоял и смотрел, как тисте эдур прячется в стороне, как бросает копье, пронзившее Куру Квана, убившее величайшего седу со времен Первой империи. Моя игра, думал я тогда. А теперь чья?

Может быть, Куру Квана. Я не предупредил его о надвигающейся опасности. Перед последним выдохом он должен был понять это… упущение. Неужели меня проклял ничтожный смертный? Меня – бога!

Даже Куру Квану не по силам сотворить нечто, чего не развеет Странник. Нужно лишь понять структуру, удерживающую заклятие, скрытые струны, управляющие плитками.

И что будет? Империя возродилась, подтвердив истинность древнего предсказания. Все, как я предвидел.

Плитки под помостом опять помутнели. Странник зашипел раздраженно и увидел, как поднимается в холоде пар от дыхания.

Неизвестная трансформация, в которой я вижу лишь лед собственного озлобления. Стало быть, я вижу, но слеп.

Холод тоже явился неожиданностью. Жар силы ушел. Все не так, как должно быть.

Возможно, в какой-то миг придется признать поражение. И навестить маленького старого раздражительного краба. Который состоит слугой при никчемном дураке. Придется смиренно просить ответов. А ведь я позволил Теголу выжить, это считается?

Маэль, я знаю, в прошлый раз вмешался ты. Бесстыдно наплевав на правила. Мои правила. Тем не менее я простил тебя, и это тоже считается.

Смирение на вкус было даже хуже страха. На такое он еще не готов.

Он возьмет власть над седансом. Но чтобы узурпировать узор, нужно сначала найти его создателя. Куру Кван?

Знать бы…

Беспорядки множатся в пантеонах, новых и старых. Хаос, вонь насилия. Да, тут вмешивается бог. Возможно, винить надо самого Маэля… Нет, не годится. Скорее всего он ничего не знает, оставаясь в блаженном неведении. Открыть ему глаза, что происходит какая-то пакость?

Империя возродилась. Да, у тисте эдур есть свои тайны, или, по крайней мере, они считают, что эти истины хорошо укрыты. А вот и нет. Чужой бог захватил их и превратил юного воина эдур в свое воплощение, в поборника, очень кстати охваченного суеверным почтением к печальной немощи самого бога. Власть из боли, слава из деградации, странная близость – возрожденная империя давала обещания силы, роста и долговечности, и все это, надо признать, не вызывало доверия. Как и любые обещания.

Бог неожиданно задрожал в холодном воздухе подземной палаты.

Узор обретает форму. И когда обретет, будет слишком поздно.

– Слишком поздно.

– Все же что-то еще можно сделать.

– Увы. Она умирает, хозяин, и если мы не воспользуемся ее кончиной, воспользуется кто-то другой.

Рыба капабара с помощью щупалец выбралась на берег канала и распласталась на дорожке, разевая рот и шевеля жабрами, глядя на свое последнее мутное утро. Зверюга была длиной с человека, толстой, как торговец бараниной с Внутренних островов, и, к удивлению Тегола, еще уродливей.

– Тем не менее у меня разрывается сердце.

Бугг почесал почти безволосую макушку и вздохнул.

– Вода непривычно холодная, – пояснил он. – Капабары любят теплый ил.

– Вода холодная? И ничего нельзя сделать?

– «Гидрогаторы Бугга».

– Открываешь филиалы?

– Нет, просто попробовал, как звучит.

– И как нужно проводить эту самую гидрогацию?

– Понятия не имею. Ну, в общем-то, имею, но это ремесло не совсем законно.

– То есть принадлежит царству богов.

– В основном. Хотя… – Бугг просветлел. – После недавнего наводнения и с учетом моего опыта обустройства сухих фундаментов, кажется, я вижу некоторые возможности.

– Сможешь подоить инвесторов?

Бугг состроил гримасу:

– Всегда найдете темную сторону, да, хозяин?

– Такова моя беспринципность. Впрочем, большинство людей сочли бы ее достоинством. Теперь скажи, ты в самом деле не можешь спасти несчастную рыбу?

– Хозяин, она уже мертва.

– Неужели? А… Видимо, теперь у нас есть ужин.

– Пожалуй, даже пятнадцать ужинов.

– Так или иначе у меня назначена встреча, так что увидимся с тобой и рыбой дома.

– Спасибо, хозяин.

– Разве я не говорил, что утренняя прогулка может оказаться полезной?

– Только, увы, не для капабары.

– Не поспоришь. Кстати, я хочу, чтобы ты составил для меня список.

– Какой?

– Скажу позже. Я же говорил, что опаздываю на встречу. Вот что я вдруг подумал: такую здоровенную рыбу тебе не тяжеловато тащить в одиночку?

– Ну, – ответил Бугг, оценивающим взглядом окинув труп, – для капабары она маленькая. Помните ту, которая пыталась затеять любовь с галерой?

– Ставки на нее были на Утопалках ошеломительные. В тот день я потерял все.

– Все?

– Да – три медных докса.

– И какого результата ожидали?

– Если честно… что родятся такие маленькие лодочки, которые смогут сами грести большими плавниками-веслами.

– Опаздываете на встречу, хозяин.

– Погоди! Отвернись! Мне срочно нужно сделать кое-что неприличное.

– Ну, хозяин…

Шпионы торчали на каждом углу. Патриотисты в серых дождевиках маленькими группками важно вышагивали через толпу, широко расступавшуюся в стороны; руки в перчатках – на рукоятках дубинок, на лицах – тупое самодовольство головорезов. Тегол Беддикт, завернувшись в одеяло, как в саронг, шел с мягкой грацией отшельника – приверженца какого-то тайного, но безобидного культа. По крайней мере, Тегол надеялся, что производит такое впечатление. Выходить в эти дни на улицы Летераса значило подвергаться немалому риску – такого не было при короле Эзгаре Дисканаре, в дни блаженного наплевательства. Хотя появлялся привкус интриги и опасности в каждом путешествии – пусть даже до овощной лавки за переспелыми корнеплодами, – от нервного напряжения трудно было избавиться, и неважно, сколько у тебя заплесневелой репы.

В данном случае дело усугублялось тем, что Тегол и впрямь готовился к подрывной деятельности. Одной из первых жертв нового режима стала Гильдия крысоловов. Карос Инвиктад, куратор Патриотистов, сделал ход в первый же день на новой должности, отправив сотню агентов в Крысий дом, скромную штаб-квартиру Гильдии, где и были произведены аресты десятков крысоловов, оказавшихся позже (все до единого) иллюзиями, – эта подробность, разумеется, не разглашалась, дабы не вызвать хор насмешек над грозными Патриотистами.

В конце концов, у тирании нет чувства юмора. Слишком упивается собственной важностью. Поэтому неизбежно возникает непреодолимый соблазн – разве это не извиняет мои нечастые шутки? Увы, Патриотистам не хватает гибкости в таких вопросах; смертельное оружие против них – саркастическая насмешка, и им это известно.

Перейдя канал Квилласа по небольшому мосту, Тегол попал в менее помпезный северный район и нырнул в кривой тенистый переулок, бывший прежде грязной улицей – до изобретения четырехколесных фургонов и парной упряжи. Вместо обычных для такого проулка хибар и тайных ходов здесь стояли лавчонки, которые с виду почти не изменились за последние лет семьсот. В первом справа, «Полутопорном храме трав», воняющем, как переполненная сточная канава, можно было обнаружить ведьму со сморщенной физиономией, живущую в выгребной яме; а драгоценные растения росли на берегу или прямо в кишащем насекомыми водоеме. Поговаривали, что ведьма так и родилась в этой жиже и человек она только наполовину, что ее мать родилась там же, и мать ее матери, и так далее. Правдивость таких заявлений принималась без вопросов – Тегол и представить не мог, чтобы разумный человек – и даже неразумный – добровольно согласился на такое погружение.

Напротив «Полутопора» находилась узкая дверь в лавчонку, торгующую короткими отрезками веревки и деревянными шестами в полтора человеческих роста. Тегол понятия не имел, как может выживать настолько узкоспециализированное предприятие, особенно на таком слабом, ограниченном рынке, однако эта самая дверь оставалась открытой почти шесть веков и запиралась только на ночь – с помощью короткой веревки и деревянного шеста.

Ассортимент в лавчонках дальше по переулку объединяла лишь необычность. Деревянные столбы и колышки в одной, сандалии-тапочки – в другой, в третьей – строго тапочки. Лавочка, где продавались протекающие горшки – вовсе не бракованные; все горшки были намеренно сделаны протекающими – с точно рассчитанным расходом; где-то продавались неоткрываемые коробки; где-то – ядовитые краски. Керамические зубы, бутылочки, наполненные мочой беременных женщин, громадные амфоры с мертвыми беременными внутри; экскременты ожиревших боровов; миниатюрные домашние животные: собачки, кошки, птички и всевозможные грызуны – все уменьшенные в размерах с помощью тщательного отбора поколение за поколением; Тегол видел сторожевых собак не выше его лодыжки; миленькие и визгливые, они, вероятно, вселяли ужас в мышек с ноготок и кошек, которых пожилые женщины носили на большом пальце ноги с помощью хитроумной петельки на сандалии-тапочке.

Со времен объявления Гильдии крысоловов вне закона у Бедового переулка появилась новая функция, к которой Тегол подключился с беззаботностью новичка. Сначала он зашел в «Полутопор», продравшись через лианы за порогом, и вовремя остановился, едва не нырнув головой, вперед в грязную лужу.

Раздались плеск, слякотное чавканье, потом из заросшего высокой травой пруда появилось темнокожее морщинистое лицо.

– Это ты, – произнесла ведьма, скорчив гримасу и высунув длиннющий язык с присосавшимися пиявками.

– А это ты, – ответил Тегол.

Красный протуберанец со всеми подружками убрался на место.

– Ныряй, поплаваем, мерзкий человек.

– Вылезай, и пусть кожа в себя придет, Мунуга. Я же знаю, что тебе едва тридцать лет.

– Я – пример благоразумия.

– И предупреждение: не злоупотребляй водными процедурами. Ну и где жирный корень?

– Сначала, что ты мне принес?

– Что и всегда. То единственное, что тебе нужно от меня, Мунуга.

– Хочешь сказать то единственное, чего ты не дашь!

Вздохнув, Тегол достал из-под своего импровизированного саронга маленький флакон и показал его.

Женщина облизнулась – весьма замысловатым образом.

– И что там?

– Молоки капабары.

– Но мне нужны твои.

– Я не произвожу молоку.

– Ты знаешь, о чем я, Тегол Беддикт.

– Увы, нищета укоренилась слишком прочно. Да и пропали у меня все стимулы быть производителем. В конце концов, что за мир я наблюдаю вокруг? Зачем ему рожать дитя?

– Тегол Беддикт, ты не способен родить дитя. Ты мужчина. Роды предоставь мне.

– Вот что я скажу: вылезай из этого супа, вытрись и дай взглянуть, на что ты похожа, а там кто знает? Случаются разные чудеса.

Нахмурившись, она что-то ему протянула:

– Вот твой жирный корень. Давай флакон и убирайся.

– С нетерпением буду ждать следующей встречи…

– Тегол Беддикт, ты хоть знаешь, для чего нужен жирный корень? – Женщина подозрительно прищурилась, и Тегол понял, что, если ее в самом деле просушить, она может оказаться вполне симпатичной – для амфибии.

– Нет, а что?

– Тебе предлагали использовать его каким-то необычным способом?

Он покачал головой.

– Точно? Никакого необычного чая, пахнущего желтым?

– Пахнущего желтым? Что это значит?

– Понюхаешь – поймешь. Значит, не пробовал… Хорошо. Убирайся, я кисну.

Торопливое отступление из «Полутопора». Далее к «Неизмеримым горшкам Груля». Видимо, название должно было подчеркивать бесподобное качество, поскольку сами горшки продавались как часы для алхимических опытов и прочего, а все это требовало неизменной скорости потока.

Тегол зашел в тесную сырую лавочку.

– Ты всегда морщишься, когда заходишь, Тегол Беддикт.

– Доброе утро, Похвальный Груль.

– Скорее уж серое.

– Миленький горшок…

– Это мензурка.

– Я так сразу и подумал.

– Цена обычная.

– Почему ты всегда прячешься за горшками, Похвальный Груль? Я только и вижу, что твои руки.

– Мои руки – главное во мне.

– Ладно. – Тегол достал недавно добытый спинной плавник. – Набор шипов, на сей раз от капабары. Диаметр равномерно уменьшается…

– Откуда ты знаешь?

– Ну, это же видно – к хвосту они все меньше.

– Да, но насколько именно?

– Сам решай. Тебе нужны орудия, чтобы делать дырки. Вот… сколько… двенадцать. Как можно быть недовольным?

– Я разве сказал, что недоволен? Положи их на прилавок. Возьми мензурку. И убери свой клятый жирный корень.

Дальше через дорогу, в лавочку крохотных животных, к Бистмонгер Шилл – зазывале-звероторговке, что, шаркая на стоптанных каблуках, постоянно переставляла туда-сюда маленькие клетки. Она, как обычно, восторженно завизжала при виде принесенных ей мензурки и жирного корня. Злые жены используют корень, чтобы уменьшить яички мужа; а Шилл использовала уменьшающие свойства корня для своих питомцев, подливая им желтопахнущий чай в постепенно увеличивающихся с помощью дырявой мензурки порциях.

Атмосфера встречи накалилась, когда Тегол прихлопнул комара на шее – ему немедленно сообщили, что он только что убил карликовую кровососущую летучую мышь. Аргументы, что различия просто ускользнули от него, приняты не были. Тем не менее Шилл открыла люк в полу в глубине лавочки, и Тегол спустился на двадцать шесть узких крутых каменных ступенек в скрюченный коридор, ведущий в древнюю пустую могилу-склеп; в трех местах стены были разобраны, открывая три входа в извилистые, низкие тоннели, два из которых заканчивались смертельными ловушками. Третий тоннель приводил в палату, где поселились с дюжину растрепанных беженцев – большинство, похоже, спали.

К счастью, главный следователь Рукет бодрствовала. При виде Тегола она вскинула брови, и на очаровательном личике появилось выражение непритворной радости. Она жестом пригласила Тегола к столу, укрытому листами пергамента с поэтажными планами и диаграммами.

– Садись, Тегол Беддикт! Вот вино! Пей. Слава Страннику, новое лицо! Ты и представить не можешь, как меня утомила неизменная компания.

– Ну конечно, – подхватил он, усаживаясь. – Надо чаще выбираться.

– Увы, большинство моих расследований сейчас носят архивный характер.

– А, Великая загадка, на которую ты наткнулась? Ответ близок?

– Великая загадка? Скорее уж, проклятая загадка; и – нет, я по-прежнему сбита с толку. Но давай о другом. Мои агенты докладывают, что трещины в фундаменте неумолимо расширяются. Браво, Тегол. Я всегда говорила, что ты умней, чем кажешься.

– Ну, спасибо, Рукет. Полированные плашечки, о которых я просил, готовы?

– Оникс доделала последнюю сегодня утром. Всего шестнадцать, правильно?

– Со скошенными краями?

– Конечно. Все твои инструкции соблюдались неукоснительно.

– Отлично. Теперь о неумолимом расширении…

– Хочешь, перейдем в мою частную комнату?

– Э… не сейчас, Рукет. Мне нужны деньги. Вливание, дополнительный капитал.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч.

– Мы вернем их?

– Нет, все потеряете.

– Тегол, ты и вправду растягиваешь месть в долгое удовольствие. Тогда какая нам выгода?

– Всего лишь возвращение силы Гильдии крысоловов.

Сонные глаза Рукет распахнулись:

– Конец Патриотистам? За пятьдесят тысяч? А семьдесят пять не лучше? Или сто?

– Нет, мне нужно только пятьдесят.

– Вряд ли со стороны правления Гильдии возникнут возражения.

– Замечательно. – Тегол сложил ладони и поднялся.

Она нахмурилась:

– Ты куда?

– Разумеется, в твою частную комнату.

– О, как мило.

Он прищурился на нее:

– А ты не присоединишься ко мне, Рукет?

– Зачем? Название «жирный корень» – это просто особый женский юмор.

– Я не пил желтопахнущего чая!

– Советую тебе впредь пользоваться перчатками.

– Где твоя комната, Рукет?

Она подняла бровь.

– Ты что-то хочешь доказать?

– Нет, мне только нужно проверить… кое-что.

– А зачем? – снова спросила она. – Сейчас, когда твое воображение разыгралось, ты убедишь сам себя, что стал меньше, Тегол Беддикт. Человеческая натура. Тем более ты мужчина. – Рукет поднялась. – А вот я могу быть объективной, порой даже сокрушительно объективной. Ты согласен подвергнуться осмотру?

Тегол сердито посмотрел не нее:

– Ладно, пошли. Но уж в следующий раз давай обойдемся совсем без приглашений в твою комнату, ладно?

– Неприятности в мелочах, Тегол Беддикт. Вот увидишь.

Венитт Сатад, развернув пергамент, прижал углы камнями.

– Как видите, магистр, на участке шесть разных строений. – Он начал показывать на чертеж. – Конюшни для хозяйства и для постояльцев. Ледник. Сушилка с погребом. Жилище для слуг. И, разумеется, сама гостиница…

– А это что за квадратное строение? – спросил Раутос Хиванар.

Венитт нахмурился:

– Насколько я понимаю, внутри оно содержит какой-то предмет культа. Здание старше самой гостиницы. Попытки передвинуть его провалились. Сейчас на свободном месте хранится всякая всячина.

Раутос Хиванар откинулся на спинку кресла.

– Насколько выгодно такое приобретение?

– Не больше и не меньше, чем любая другая гостиница, магистр. Можно было бы обсудить инвестиции в реставрацию с другими акционерами, включая Кароса Инвиктада.

– Ладно, я подумаю. – Раутос Хиванар поднялся. – А пока разложите новые артефакты на верстаке на террасе.

– Слушаюсь, магистр.

В четырнадцати лигах к западу от Драконийских островов штиль опустился на океан, покрыв морскую поверхность ровной сальной пленкой. Одинокий корабль с низко сидящим черным корпусом не подавал никаких признаков жизни. Вся оснастка со сломанной грот-мачты унесена, рулевое весло закреплено.

Скорген Кабан по прозвищу Красавчик медленно опустил подзорную трубу, но продолжал щуриться единственным целым глазом на далекое судно. Он почесал вентиляционные дырки – все, что осталось от когда-то большого орлиного носа, – и поморщился, царапнув ногтем чувствительное место. На самом деле ничего не чесалось, но открытые ноздри имели обыкновение подтекать, и фальшивое почесывание должно было дать сигнал о сырости. Как и многие другие, Скорген считал, что исполняет этот жест деликатно.

Увы, капитан обладала слишком острым зрением. Она перестала искоса изучать Скоргена и вновь посмотрела на собравшийся экипаж. Штиль, понятное дело, всех угнетает, однако трюмы рейдера набиты добычей, и благоволению Странника не видно конца.

Раз уж они нашли очередную жертву.

Скорген шумно, со свистом выдохнул:

– Да, это эдур. Полагаю, отбившееся от своих судно, потрепанное ураганом, который мы вчера видели на западе. Экипаж, наверное, болен или покинул судно на спасательных лодках-кнарри. Если так, то многое забрали с собой, а если нет, – он улыбнулся капитану почерневшими зубами, – мы сможем завершить то, что начал шторм.

– В любом случае, – сказала капитан, – мы поглядим. Командуй весла на воду, Скорген, но пусть впередсмотрящий крутит головой во все стороны.

Скорген взглянул на капитана:

– Думаете, могут появиться и другие?

Она скорчила гримасу:

– Сколько кораблей отправил император?

Скорген выпучил глаз и снова приложился к подзорной трубе.

– Думаете, это один из них? Странникова задница, капитан, если вы правы…

– Приказ ты получил, и, похоже, я должна снова напоминать, старший помощник: никаких ругательств на моем судне.

– Виноват, капитан.

Старший помощник торопливо направился отдавать распоряжения команде.

От полного штиля моряков охватывал своего рода суеверный трепет; казалось, громкий звук может расколоть зеркало моря.

Капитан слушала, как двадцать четыре весла погрузились в воду. Мгновение спустя раздалась приглушенная команда рулевого, и «Бессмертная благодарность» двинулась вперед. Тучи сонных мух взвились над кораблем, как только колыхнулась ровная поверхность моря. Проклятые создания, оказавшись на свету, старались снова найти темное убежище. Моряки кашляли и плевались – капитан им даже позавидовала, когда жужжащая туча закружилась вокруг ее головы и бессчетные насекомые поползли по носу, в уши, по глазам. Мало того что солнце и море, соединившись, подвергали унижению гордость и крохотную толику тщеславия, которую может позволить себе мертвая женщина, но мухи для Шурк Элаль представляли сущее наказание.

Пиратка, божественная немертвая, ненасытная шлюха, ведьма глубоких вод – ей везло с тех пор, как она впервые двинулась из гавани Летераса вниз по длинной широкой реке к западным морям. Та первая галера, изящная и гладкая, стала ее пропуском к славе, и Шурк до сих пор с тоской вспоминала галеру, захваченную эскортом маров в заливе Лафтеров. Впрочем, «Бессмертная благодарность» вполне ее устраивала. Великовата для немногочисленного экипажа, конечно, но по возвращении в Летерас эту проблему удастся легко разрешить. Жаль, что с ней уже нет Багровой гвардии, хотя, конечно, Стальные Прутья с самого начала однозначно заявил, что они только отрабатывают проезд. И все равно они стали огромным плюсом в том океанском переходе, не давая крови закиснуть и успокоиться. Захваченные торговые суда одно за другим обдирались до нитки, а потом, как правило, шли на дно. И дело не только в смертоносных мечах, но и в магии Корлоса – магии, куда более чистой и умелой, чем все, что Шурк доводилось видеть прежде.

Тот переход открыл ей глаза – и разум. Мир огромен. И во многих отношениях Летерийская империя, дитя Первой империи, оказалась тихой заводью – в мышлении, в стиле работы. Унизительное открытие.

Расставание со Стальными Прутьями и его воинством получилось не сильно эмоциональным. Честно говоря, Шурк Элаль тяготила их компания. Стальные Прутья не из тех, кто долго терпит субординацию. Разумеется, все иначе, когда он общается с друзьями, Поклявшимися из Багровой гвардии или с их легендарным командиром князем К’аззом. Но она не из Поклявшихся и даже не из их роты. Так или иначе, пока все шло гладко, Шурк старалась не лезть на рожон, чтобы не вызвать конфронтацию.

Наемников высадили под ледяным ливнем на каменистом восточном берегу земли, называемой Якуруку. В последний раз Шурк видела, как Стальные Прутья и его солдаты, двинувшись в глубь суши, наткнулись на дюжину спускающихся по изломанному склону воинов в массивных латах, в больших шлемах с опущенными забралами. Хотя выглядели они грозно, Шурк надеялась, что их воинственность показная. Серое полотно дождя закрыло подробности происходящего на берегу, когда Шурк возвращалась на весельной лодке на «Благодарность».

Скорген клялся, что расслышал звон клинков – легкое эхо – своим целым ухом, но сама Шурк не слышала ничего.

В любом случае пираты торопились убраться из этих вод, и Шурк утешала возбужденную совесть, вспоминая, как Стальные Прутья говорил о Якуруку со знанием дела – по крайней мере, упоминал название. Что же до истовых молитв Корлоса нескольким дюжинам божеств… ну, он склонен к театральности. Дюжина рыцарей – маловато, чтобы остановить Багровую гвардию, намеренную совершить то, что требуется; в данном случае пересечь Якуруку от берега до берега и подыскать себе другой корабль.

Да, мир огромен.

Весла бесшумно убрали, и «Бессмертная Благодарность» боком подобралась к брошенному кораблю эдур. Шурк Элаль, стоя у леера, изучала палубу судна из черного дерева.

– Сидит низко, – пробормотал Скорген.

– Удирали в беспорядке, – сказала Шурк Элаль, когда абордажные крюки впились в борт и лини натянулись. – Шестеро с нами, оружие наготове, – скомандовала она, доставая из ножен рапиру и забираясь на планшир.

Прыгнув, она легко приземлилась на середине палубы, в двух шагах от расщепленного основания грот-мачты. Тут же к ней присоединился Скорген, хрюкнув, а потом выругавшись – потревожил больную ногу.

– Тут была драчка, – сказал он, оглядевшись. Затем подхромал к борту, выдернул стрелу с расщепившимся древком и сердито оглядел ее. – Проклятие, короткая и толстая, наконечник прошибает щит с бронзовыми накладками. А оперение! Кожаное, как плавники.

Но где же тела? Хмурясь, Шурк Элаль направилась к рубке. Заметив, что крышка трюмного люка разбита, она отпихнула ее сапогом. Потом нагнулась и заглянула в темноту трюма.

Блеск воды, что-то плавает.

– Скорген, тут есть груз. Иди достань одну амфору.

Второй помощник, Нытик, крикнул с их собственного корабля:

– Капитан! Это корыто опустилось ниже с тех пор, как мы подошли.

Теперь она слышала тихое поскрипывание корпуса.

Скорген уцепил здоровой рукой ручку амфоры. Зашипев от натуги, он приподнял кувшин по пояс и выкатил его на палубу между собой и капитаном.

Великолепное изделие! Непривычная, кремовая глазурь спускалась к основанию, где черные кольца образовывали геометрические узоры на блестящем белом фоне. Но привлек внимание Шурк рисунок на боках амфоры. С одной стороны внизу была изображена фигура, прибитая к Х-образному кресту. У поднятой головы человека кружили сотни ворон, улетающие или прилетающие, прорисованные во всех подробностях. Собрались поживиться плотью несчастного? Покидали его, как последние, умирающие мысли?

Скорген достал нож и начал сковыривать воск, запечатавший пробку. Он очень быстро преуспел и вытащил затычку. И тут же отскочил в сторону – на палубу хлынула густая кровь. Совсем свежая, от нее поднимался цветочный аромат, острый и приторный.

– Пыльца кагенцы, – сказал Скорген. – Не дает крови свернуться. Эдур используют ее, когда красят храмы в лесу – знаете, на деревьях. Ну, не настоящие храмы, конечно. Ни стен, ни потолка, просто роща…

– Терпеть не могу старших помощников, которые любят болтать, – сказала Шурк Элаль. – Доставайте другие. Тут за одни кувшины мы выручим столько, что хватит на пару месяцев. – Она пошла к рубке.

Коридор был пуст, выломанная дверь рубки болталась на одной кожаной петле. По ходу Шурк заглядывала в боковые ниши и видела разобранные койки экипажа – все незанятые, но растрепанные, словно после обыска. В самой рубке тоже виднелись следы поисков, а на полу раскинулся труп эдур. Пригвоздив ладони и ступни несчастного к полу, кто-то основательно поработал над ним с помощью ножа. Рубка была наполнена вонью испражнений. Лицо мертвеца застыло в агонии, а выпученные глаза словно видели в смертный миг крушение веры.

Подошел Скорген и выругался, увидев труп.

– Его пытали. Пытали капитана. Это меруд, почти старейшина. Странник спаси, капитан, как бы на нас не подумали, если кто объявится тут до того, как посудина пойдет ко дну. Пытали. Не понимаю…

– Все просто. Им были нужны сведения.

– О чем?

Шурк Элаль огляделась.

– Они взяли журнал и карты. Ну, пираты могли бы так поступить, если они не из Летера, но тогда им незачем было пытать беднягу. И потом пираты забрали бы груз. Нет, тот, кто это сделал, хотел сведений – того, чего не узнать по картам. И на добычу им было плевать.

– Грязные скоты.

Она подумала про амфору с ее ужасным содержимым.

– Возможно, у них была веская причина, Скорген, пробить корпус. Но подождем поблизости. Черное дерево неохотно тонет; возможно, придется поджечь.

– Погребальный костер привлечет внимание, капитан.

– Риск, я понимаю. Выполнять.

Поднявшись на палубу, Шурк Элаль прошла на бак.

Чужие в море. Не дружат с тисте эдур. И все равно встречаться с ними не хочется.

– Скорген! Когда закончим, беремся за весла. Обратно к берегу.

Он вскинул брови в шрамах.

– В Летерас?

– А почему нет? Распродадим добычу и наберем экипаж.

Потрепанный человек улыбнулся.

Снова в Летерас, так точно.

Глава четвертая

Мятеж начался в то ужасное утро, когда сквозь густой туман, давивший нас десять дней, мы увидели поднимающихся над горизонтом на востоке многочисленных драконов. Непостижимо больших – головы выше солнца, тень от складчатых крыльев может поглотить весь Дрен. Это было чересчур страшно даже для самых закаленных солдат нашего отряда; от холодного взгляда темных глаз кровь отливала от сердца, гнулась сталь наших мечей и копий.

Войти в эту тень не осмелился бы и лучший воин Первой империи. Мы не могли принять такой вызов; и хотя я кричал в гневе и смятении, все это была лишь бравада, обязательная для командира экспедиции, и, честно говоря, я не собирался требовать от своих подчиненных мужества, которого мне самому не хватало. Никто не обратил внимания, что я сдался, возможно, слишком быстро, настолько все были рады свернуть лагерь, нагрузить мулов и двинуться на запад.

Тридис Адданикт, «Четыре дня в диких землях»

Когда окружающий мир был жесток, когда без дара сотрудничества выжить было невозможно, изгнание убивало почти любого. Не было более тяжелого наказания у племен – хоть оул’данов, хоть д’рхасилхани, хоть керин. Но именно клановая структура предполагала смертельную бескомпромиссность и соответственно гарантированную гибель изгнанного, одинокого, лишенного всего, что придает жизни смысл. Жертвы съеживались, теряли все свои навыки, высыхали и умирали.

Летери, с их громадными городами, с суматохой бесчисленных лиц, были почти индифферентны к изгнанию. Разумеется, и их пугало моральное наказание – в конце концов, они жили в семьях, как все люди, – однако шрамы, нанесенные изгнанием, были излечимы. Другая деревня, другой город – можно начать все сначала, и для некоторых это само по себе становилось привычкой. И своего рода освобождением от ответственности.

Красная Маска, репутация которого среди оул была не запятнанной для многих поколений, пришел к выводу, что природа летерийцев – ненавистных врагов – все-таки запятнала его дух. Изгнание не стало смертным приговором. Изгнание превратилось в дар: он открыл для себя свободу – соблазн, который влек юных воинов в Летерийскую империю, где анонимность служила и проклятием, и раскрепощением.

Изгнанный, он ушел далеко и даже в мыслях не держал возвращаться. Он был уже не тот, что прежде, не сын своего отца, но вот кем он стал – осталось загадкой даже для него самого.

Новое лето набирало жар, и зайцы под безоблачным небом порскали от одного куста к другому, пугаясь летерийской лошади, а Красная Маска ехал по следу стада на северо-восток. Стадо, как он понял, маленькое. Время от времени рядом с дорогой попадались облепленные мухами родильные пятна – тут самцы родара собирались в защитный круг, пока новорожденный теленок не набирался сил, чтобы подняться на ноги. И клан, сопровождавший животных, тоже, видимо, был невелик.

Телохранителей Красной Маски, к’чейн че’маллей, не было видно, впрочем, как всегда. Рептилии обладали непомерным аппетитом. В это время года дикие бхедерины, зимующие в небольших лесах, – быки-одиночки, крупнее своих родичей на равнинах юга, – выбирались из укрытия в поисках пары. Весом больше двух летерийских быков, воинственные и жестокие бхедерины бросались на любого, кто подойдет слишком близко, кроме самки своего вида. Саг’Чурок с удовольствием принимал громогласный вызов – Красная Маска видел это по медленному похлопыванию хвоста; к’чейн че’малль вставал на пути быка, высоко подняв стальные клинки. Как ни быстр бхедерин, а к’чейн че’малль быстрее. И каждый раз, убив животное, Саг’Чурок тащил добытую тушу к Гунт Мах и ждал, пока она насытится.

Красная Маска ехал весь день не спеша, чтобы зря не утомлять лошадь. Когда солнце начало клониться к горизонту, высветив далекие грозовые тучи, показался лагерь оул’данов, расположенный на старом острове между двумя высохшими руслами реки. Стада стояли по краям долины с двух сторон, а посередине виднелись куполообразные, сшитые из шкур жилища-типи. Дым от множества очагов устилал равнину.

Ни дозорных, ни пикетов. И лагерь велик для стада таких размеров.

Красная Маска въехал на гребень и стал изучать сцену внизу. То и дело доносилось ритуальное причитание. Между хижинами мелькали дети.

Через некоторое время его, сидящего неподвижно в высоком летерийском седле, заметили. Внезапные крики, торопливое движение в сгущающемся сумраке – и из лагеря неспешным шагом выехали полдюжины воинов.

А лагерь торопливо снимался: из затаптываемых костров сыпались искры, кожаные бока типи шли волнами.

За шестеркой воинов спешили пастушьи и ездовые собаки.

Воины оул приближались, и Красная Маска заметил, что они все очень молоды. Лишь год или два прошло со Смертной ночи. И ни одного ветерана. Где старейшины? И где поплечники?

Остановившись шагах в пятнадцати по склону, шесть воинов начали переговариваться свистящим шепотом, потом один из них повернулся к лагерю и пронзительно что-то крикнул. Суета внизу прекратилась.

Лица повернулись к Красной Маске. Ни одному из воинов, похоже, не хватало духу подойти поближе.

Собак меньше пугало присутствие одинокого воина; рыча и ощетинив загривки, они собрались перед ним полукругом. И вдруг, уловив неожиданный аромат, животные попятились, поджав хвосты и жалобно скуля.

Наконец вперед шагнул молодой воин:

– Нет, ты не можешь быть им.

Красная Маска вздохнул:

– Где ваш вождь?

Молодой воин набрал воздуху в грудь и расправил плечи:

– Я – вождь этого клана. Масарк, сын Найруда.

– Когда была твоя Смертная ночь?

– Все эти старые обычаи… – Масарк осклабился. – Мы давно отказались от таких глупостей.

Заговорил другой воин, стоящий за спиной вождя:

– Старые обычаи подвели нас! Мы их отбросили!

Масарк продолжил:

– Сними маску; она не для тебя. Ты хочешь обмануть нас. Под тобой летерийская лошадь – ты шпион управителя.

Красная Маска ответил не сразу. Скользнув взглядом по вождю и его воинам, он вновь уставился на лагерь внизу. На краю собиралась напряженная толпа. Красная Маска, помолчав два десятка ударов сердца, проговорил:

– Вы не выставили пикетов. Рота летерийцев может пройти вдоль хребта и ударить вам в середину, и вы не успеете подготовиться. Женщины громко плачут от горя, а звук в такую тихую ночь разносится на лиги. Твои люди голодают, вождь, и все же палят лишние костры – дым висит тучей, отражая свет. Вы отбраковываете новорожденных родара и миридов, вместо того чтобы забивать стареющих самцов и самок. У вас явно нет поплечников; если бы они были, то похоронили бы тебя в земле и устроили Смертную ночь, чтобы ты возродился заново, с новой, надо надеяться, мудростью – мудростью, которой тебе явно не хватает.

Масарк ничего не ответил. Он наконец разглядел оружие Красной Маски и прошептал:

– Ты… Ты вернулся к оул’данам.

– Что это за клан?

– Красная Маска, – сказал вождь, поведя рукой в сторону лагеря. – Это… это твой клан.

Не получив никакого ответа от всадника, Масарк добавил:

– Мы, только мы – все, что осталось. У нас нет поплечников, Красная Маска. Нет ведьм.

Он показал рукой на стада по бокам долины.

– Животные, которые ты видишь, – других нет. – Он помолчал, потом снова расправил плечи. – Красная Маска, ты молчишь, и мне понятно, что ты видишь истину. Великий воин, ты опоздал.

Даже теперь Красная Маска ничего не ответил, лишь спешился. Окружавшие его собаки, поджав хвосты, то ли учуяли новый запах, то ли услышали что-то во мгле и внезапно, рассыпавшись, помчались вниз по склону, к лагерю. Паника, похоже, охватила и стоящих перед ним воинов, но ни один не убежал, хотя на лицах читались страх и смятение.

Облизав губы, Масарк произнес:

– Красная Маска, летери уничтожают нас. На передовые лагеря совершены нападения, поселенцы перебиты, стада угнаны. Клана эндинаров больше нет. Остатки севондов и ниритов приткнулись к гейнтокам – только гейнтоки остались сильны; эти трусы ушли дальше всех на восток и заключили договор с иноземцами…

– С иноземцами. – Глаза прищурились в прорезях красной маски. – С наемниками.

Масарк кивнул:

– Была грандиозная битва четыре года назад, и иноземцы были уничтожены. – Масарк повел рукой. – Серое чародейство.

– А летери не двинулись затем победоносным маршем на лагеря гейнтоков?

– Нет, Красная Маска, у них осталось мало воинов – иноземцы сражались отчаянно.

– Масарк, – сказал Красная Маска, – я не понимаю. Разве гейнтоки не сражались бок о бок с наемниками?

Юноша плюнул.

– Вождь гейнтоков собрал пятнадцать тысяч воинов из всех кланов. А когда появились летерийцы, бежал, и воины за ним. Иноземцев бросили! Обрекли на бойню!

– Успокойте лагерь, – велел Красная Маска. Он показал на воинов за спиной Масарка. – Первый пост будет на этом холме, здесь и к западу. Теперь я вождь клана ренфайяров. Масарк, где прячутся гейнтоки?

– Семь дней пути на восток. У них теперь последнее крупное оул’данское стадо.

– Масарк, ты оспариваешь мое право быть вождем?

Юноша покачал головой:

– Ты – Красная Маска. Старейшины ренфайяров, которые были твоими врагами, уже мертвы. И их сыновья мертвы.

– Сколько воинов осталось у ренфайяров?

Масарк нахмурился, потом махнул рукой:

– Мы перед тобой, вождь.

– Шесть.

Кивок в ответ.

Красная Маска заметил ездового пса, одиноко сидящего на краю лагеря и словно изучающего пришельца. Красная Маска поднял левую руку, и животное пришло в движение. Громадный кобель молниеносно приблизился и, прижавшись грудью к земле, опустил широкую, покрытую шрамами голову между ступней Красной Маски. Тот нагнулся и потрогал морду пса; любой другой лишился бы пальцев. Пес не шевельнулся.

Масарк смотрел во все глаза.

– Единственный выживший, – сказал он, – из передового лагеря. Никого к себе не подпускал.

– А у иноземцев, – тихо спросил Красная Маска, – были боевые псы?

– Нет. Но они были верными последователями Волков войны, и, честное слово, вождь, похоже, эти коварные злобные звери следовали за ними. Пока старейшины гейнтоков с помощью магии не прогнали их прочь. – Масарк помедлил и сказал: – Красная Маска, вождь гейнтоков…

Невидимые под маской губы сложились в улыбку.

– Первенец Капалаха. Хадральт.

– Откуда ты знаешь?

– Завтра, Масарк, мы поведем стада на восток, к гейнтокам. Мне нужно больше узнать об этих злополучных иноземцах, решивших сражаться за нас. Решивших умереть за Оул’дан.

– Мы приткнемся к гейнтокам, как севонды и нириты?

– Вы голодаете. Стада слабы. Я возглавляю шестерых юнцов, из которых ни один не прошел Смертную ночь. Всемером идти воевать с летери?

Несмотря на молодость, Масарк был явно не глуп.

– Ты бросишь вызов Хадральту? Красная Маска, твои воины погибнут – мы погибнем. Нас слишком мало, чтобы противостоять сотням противников, которые бросятся на нас. А когда мы погибнем, тебе придется самому столкнуться со всеми, еще до того, как тебя сочтут достойным скрестить оружие с самим Хадральтом.

– Вы не умрете, – сказал Красная Маска. – И вы ни с кем не будете сражаться.

– Ты собираешься пробиться через тысячу воинов, чтобы встретиться с Хадральтом?

– Какой смысл, Масарк? Эти воины мне нужны. Убить их – непростительное расточительство. Нет. – Помедлив, он продолжил: – У меня есть охранники, Масарк. И вряд ли хоть кто-то из гейнтоков осмелится бросить им вызов. Хадральту придется биться со мной один на один, в круге.

– Гейнтоки блюдут старые обычаи, вождь. Начнут проводить ритуалы. Многие дни уйдут, прежде чем будет готов круг…

– Масарк, мы должны воевать с летери. Каждый воин оул…

– Вождь! Они не пойдут за тобой! Даже Хадральт управляет только третью из них, и то плата им ополовинила его стада родара и миридов! – Масарк махнул в сторону жалких стад на склоне холма. – А мы… у нас не осталось ничего! Ты не наберешь и сотни воинов!

– Масарк, у кого самые большие стада?

– У самих гейнтоков…

– Нет. Спрашиваю еще раз, у кого самые большие стада?

Юноша нахмурился:

– У летерийцев.

– Я отправлю трех воинов сопровождать остатки ренфайяров к гейнтокам. Выбери двух своих воинов, они пойдут с нами. – Ездовой пес поднялся и встал сбоку. Красная Маска подобрал поводья и направил лошадь к лагерю. Пес двинулся рядом. – Мы отправимся на запад, Масарк, и найдем себе новые стада.

– Нападем на летери? Вождь, не ты ли только что смеялся над тем, что семь воинов могут начать войну против них? А теперь говоришь…

– Война позже, – отрезал Красная Маска. – Как ты сказал, нам нужны стада. Для того чтобы оплатить воинов. – Он обернулся на следующего за ним воина. – Где летери взяли животных?

– У оул’данов! У нас!

– Верно. Украли. Теперь мы их вернем.

– Вчетвером, вождь?

– А еще ездовой пес, а еще моя охрана.

– Какая охрана?

Красная Маска двинулся дальше.

– Прояви уважение, Масарк. Думаю, сегодня у тебя состоится Смертная ночь.

– Старые обряды бесполезны!

Кулак Красной Маски мелькнул размытой молнией – в сумерках Масарк его вряд ли даже заметил – и, крепко впечатавшись в челюсть юноши, повалил того на тропинку. Красная Маска нагнулся, ухватил потерявшего сознание Масарка за кожаную куртку и потащил к лагерю.

Очнувшись, молодой человек обнаружил, что лежит в гробу, под слоем земли и камней. Без обычных традиционных ритуалов, предваряющих Смертную ночь и готовящих избранного к инициации. Разумеется, Масарк продемонстрировал ужасающее неуважение и этим не заслужил милосердия, на которое, честно говоря, были направлены ритуалы.

Жестокий урок. Но стать взрослым можно только с помощью таких уроков.

Красная Маска понимал, что придется добиться подчинения и от других, а значит, впереди длинная ночь.

Для всех.

Старым женщинам в лагере понравится эта суматоха, подумал он. В любом случае лучше, чем скорбные вопли всю ночь.

Последний уровень погребенного города оказался самым интересным – по крайней мере для Удинааса. Он выслушал свою порцию едкой язвительности, которая, похоже, охватывала нелепый отряд беглецов чем дальше, тем больше; особенно старался Фир Сэнгар. Бывший раб понимал, что этот тисте эдур хочет его убить; а подробностей – ясно ведь, что Удинаас покинул Рулада не по своей воле, что он такая же жертва, как и брат самого Фира, – подробностей Фир и знать не желал. Никакие смягчающие обстоятельства не могли поколебать его бескомпромиссные и жесткие взгляды на то, что хорошо и что плохо; впрочем, эти взгляды, как выяснилось, не распространялись на его собственные действия – в конце концов, именно Фир добровольно покинул Рулада.

А Удинаасу, пришедшему в себя, следовало вернуться к императору.

Для чего? Принять жуткую смерть от руки Рулада? Да, мы с ним были почти друзьями – насколько возможна дружба между рабом и хозяином, когда хозяин чувствует себя щедрее и добродетельнее раба, – но я не желал быть рядом с сумасшедшим и пытаться вести его по узенькому мосту рассудка, когда Рулад на каждом шагу только и хотел нырнуть рыбкой вниз. Проявив щепотку сочувствия, он сделал для Рулада больше, чем кто-либо из Сэнгаров – братья, мать, отец. И больше, чем любой тисте эдур. Не потому ли никто из вас не знает счастья, Фир Сэнгар? Вы все скрюченные ветки на одном большом дереве.

Спорить, конечно, не имеет смысла. Только Сэрен Педак могла бы понять, могла бы даже согласиться со всем, что говорит Удинаас, однако она вообще не хотела быть в этом отряде и строго держалась роли аквитора, следопыта. Ей нравилось, что не нужно выбирать, и еще больше нравилось, что ни о чем не нужно заботиться.

Странная женщина, эта аквитор. Холодная, отстраненная, без друзей… Но несет меч тисте эдур. Меч Трулла Сэнгара. Кубышка говорит, он сам отдал его в руки Сэрен. Она хоть поняла значение этого жеста? Наверняка. Трулл Сэнгар затем отправился к Руладу. Наверное, единственный брат, кому было не все равно. И что с ним теперь? Возможно, мертв.

Остывший за ночь воздух тек по широкому наклонному коридору и стонал в боковых дверях. Путники приближались к поверхности, где-то у седловидного перевала – но с какой стороны от форта с его гарнизоном? Если не с нужной, то мечам Силкаса Руина предстоит громкая и долгая песня. Мертвые и так лежали грудами в кильватере этого ходячего белокожего красноглазого кошмара. Те несколько раз, когда преследователи сталкивались с беглецами, они платили жизнью, однако продолжали погоню, и это было бессмысленно.

И почти так же смешно, как этот мозаичный пол с изображениями грозных армий. Длиннохвостые ящерицы бьются с короткохвостыми, и, судя по всему, гибнут главным образом длиннохвостые. Странная бойня под ногами растекалась по боковым комнатам – каждая, похоже, была посвящена героической смерти какого-то поборника: Грязной К’елли, Нау’рхука Адота, а еще Матроны, как пояснял окруженный колдовским светом Силкас Руин, заглядывая в боковые помещения бегло и равнодушно. Удинаас видел достаточно, чтобы узнать в цветистых изображениях кампанию взаимного уничтожения с подробными сценами: победа короткохвостых и разрушительный колдовской ответ Матроны. Победители не победили, потому что проигравшие отказались проигрывать. Безумная война.

Шедшая впереди Сэрен Педак вдруг замерла и, пригнувшись, подняла руку. Сквозняк нес ясные запахи плодородной земли и деревянных опилок. Над небольшим выходом из туннеля нависли, частично перекрывая его, базальтовые глыбы – обломки бывшей когда-то здесь арки, – а дальше начиналась темнота.

Сэрен Педак жестом поманила остальных к себе.

– Разведаю, что впереди, – прошептала она, когда все собрались у выхода из пещеры. – Кто-нибудь заметил, что в последнем коридоре не было летучих мышей? Пол чистый.

– Есть звуки, не слышные человеческому уху, – сказал Силкас Руин. – Поток воздуха течет через отверстия по трубам за стеной и издает звук, который пугает летучих мышей, насекомых, грызунов и прочих. Короткохвостые умели делать такие штуки.

– Значит, тут никакой магии? – спросила Сэрен Педак. – Ни заклятий, ни заговоров?

– Нет.

Удинаас потер лицо. В завитках его грязной бороды застрял мусор.

– Просто узнайте, аквитор, с нужной ли мы стороны от проклятого форта.

– Я хотела убедиться, что не вляпаюсь, выходя, в какое-нибудь древнее колдовство, должник, которое уже когда-то сработало, судя по этим разбитым валунам. Впрочем, конечно, если ты рвешься вперед сам…

– Да зачем это мне? – спросил Удинаас. – Руин вам уже ответил, чего вы ждете?

– Может быть, – вмешался Фир Сэнгар, – она ждет, когда ты заткнешься. И, похоже, нам всем придется этого ждать вечно.

– Мучить вас, Фир, – единственное мое удовольствие.

– Печальное признание, – пробормотала Сэрен Педак и двинулась вперед, через разбитые камни – в ночь.

Удинаас снял заплечный мешок и сел на грязный пол, на кучу сухих листьев. Прислонившись спиной к каменной плите, вытянул ноги.

Мурлыкая про себя, Кубышка побрела в ближайшую боковую комнату.

Силкас Руин стоял, разглядывая Удинааса. Потом произнес:

– Мне любопытно: что придает твоей жизни смысл, летери?

– Странно. Я то же самое думал о вас, тисте анди.

– Да ну?

– Зачем мне врать?

– А почему нет?

– Ладно, – сказал Удинаас. – Вы победили.

– Так ты не ответил на мой вопрос.

– Сначала вы.

– Я не скрываю, что движет мною.

– Месть? Да, неплохо, пожалуй, в качестве мотивации – хотя бы на какое-то время; а остальное вас и не интересует. Но будем честны, Силкас Руин: для того чтобы жить, этой грустной причины маловато.

– А сам заявил, что живешь, чтобы мучить Фира Сэнгара.

– Он и сам прекрасно справляется. – Удинаас пожал плечами. – Проблема таких вопросов в том, что мы начинаем искать смысл поступков гораздо позже, после того как все сделали. И тогда находим не одну, а тысячи причин, объяснений, оправданий. Смысл? Помилуйте, Силкас Руин, спросите о чем-нибудь интересном.

– Очень хорошо. Мне нравятся схватки с нашими преследователями – и хватит ненужных уверток. Они мне не по нутру, если честно.

Фир, стоящий у выхода, повернулся и посмотрел на тисте анди.

– Ты разворотишь гнездо шершней, Силкас Руин. Хуже того, если за мощью Рулада действительно стоит падший бог, то ты можешь встретить судьбу куда более ужасную, чем тысячелетнее заключение в земле.

– На наших глазах Фир превращается в старейшину, – сказал Удинаас. – Сражается с тенями. Если хотите восстать против Рулада и Ханнана Мосага с его к’риснан, Силкас Руин, я благословляю вас. Схватите Странника за глотку и разорвите империю на клочки. Превратите все в пепел и прах. Сотрите весь проклятый континент, тисте анди, – а мы посидим здесь, в пещере. Закончите – возвращайтесь за нами.

Фир осклабился на Удинааса:

– Да зачем мы ему?

– Не знаю, – ответил бывший раб, задрав брови. – Из жалости?

На пороге боковой комнаты появилась Кубышка.

– Почему вы друг друга не любите? Я вот вас всех люблю. Даже Сушеного.

– Все нормально, – успокоил ее Удинаас. – Просто мы мучаемся от того, кто мы есть.

Разговоры прекратились.

Пригибаясь, чтобы слиться с низкорослыми деревцами, Сэрен Педак добралась до опушки леса. Разреженный горный воздух холодил кожу. Яркие звезды сияли над головой, мутный серп растущей луны повис над северным горизонтом. Тихое шуршание слышалось в кучах опавших листьев и в лишайнике – какие-то чешуйчатые мыши властвовали над ночным лесом: таких зверьков она прежде не видела. Необычно бесстрашные мыши то и дело пробегали по ее сапогу.

Перед Сэрен расстелился шагов на шестьдесят чистый склон – до ухабистой дороги. За дорогой начиналось поле, заваленное разбитыми камнями. А посреди поля стоял форт с каменными стенами – толстыми у основания и сужающимися кверху, высотой в два человеческих роста. По углам располагались бастионы – массивные, квадратные, с плоскими крышами. На платформах были установлены поворотные баллисты. Рядом с ближайшей Сэрен смогла рассмотреть фигуры солдат; заметила и других – они ходили по платформам по ту сторону стены.

Внимательно рассматривая укрепления, Сэрен вдруг услышала слева тихое звяканье доспехов и оружия. На ухабистой дороге появился патруль. Замерев и затаив дыхание, Сэрен смотрела, как неспешно идут солдаты.

Через двадцать ударов сердца она развернулась и пошла обратно по чахлому лесу, чуть было не миновав вход в пещеру – черную щель за разросшимся папоротником под косо нависшей гранитной плитой. Протиснувшись внутрь, Сэрен наткнулась на Фира Сэнгара.

– Прости, – прошептал он. – Мы уже начали беспокоиться… по крайней мере я.

Она жестом позвала его за собой в пещеру.

– Хорошая новость, – сказала Сэрен, оказавшись внутри. – Мы за фортом – перевал впереди будет почти неохраняем.

– На тропе защитные чары к’риснан, – вмешался Силкас Руин. – Расскажи о гарнизоне, аквитор.

Сэрен закрыла глаза. Защитные чары? Странник нас побери, какую игру затеял тут Ханнан Мосаг?

– Я почуяла лошадей в форте. Если мы напоремся на защитные чары, за нами погонится стража, и от конников нам не уйти.

– Гарнизон, – напомнил Силкас.

Сэрен пожала плечами.

– Форт выглядит неприступным. Как я понимаю, там от ста до двухсот солдат. А значит, обязательно есть маги, да еще десятка два тисте эдур.

– Силкасу Руину надоело быть преследуемым, – сказал Удинаас из своего уголка, где сидел, прислонившись спиной к каменной плите.

От этих слов Сэрен Педак охватил ужас:

– Силкас, а нельзя обойти защитные чары?

– Нет.

Она взглянула на Фира Сэнгара; на его лице были написаны подозрение и беспокойство, но он избегал ее взгляда. Что за разговор я пропустила?

– Ты знаком с чародейством, Силкас Руин. Можешь погрузить всех в форте в сон или что-то в этом роде? Или запудрить им мозги, сбить с толку?

– Такой магии я не знаю.

– Моккра, – ответила Сэрен. – Путь Моккры.

– В мое время ничего такого не было, – сказал Силкас Руин. – Чародейство к’риснан, подточенное хаосом, мне вполне знакомо. А о Моккре я не слышал.

– Корлос, маг у Стальных Прутьев – это Багровая бригада наемников, – мог забраться в мозги и наполнить их ложным ужасом. – Сэрен пожала плечами. – Он говорил, что магия обителей и Старших путей почти повсеместно вытеснена.

– Меня удивляла очевидная слабость Куральд Галейна здесь. Аквитор, я не способен сделать то, о чем ты просишь. Зато я готов заставить умолкнуть всех в этом форте. И добыть нам лошадей.

– Силкас, там сотни летерийцев, не только солдаты. Форту требуется обслуживающий персонал. Повара, поварята, кузнецы, плотники, слуги…

– И у тисте эдур, – добавил Фир, – должны быть слуги.

– Все это меня не интересует, – сказал тисте анди, проходя мимо Сэрен к выходу из пещеры.

Удинаас тихо рассмеялся:

– Красный Руин шествует по земле. Обратите внимание, как история праведного возмездия идет наперекосяк. Ну, Фир Сэнгар, ваш эпический поход извращается – что теперь станете рассказывать внукам?

Воин-эдур промолчал.

Сэрен Педак прислушалась; Силкас Руин сделал несколько шагов – зашуршали сухие листья – и исчез. Она могла бы догнать его, еще раз попробовать отговорить. Но она не двинулась с места. За спиной Руина только один звук наполнял лес: торопливое шуршание чешуйчатых мышей – казалось, их тысячи и все бегут в том же направлении, что и тисте анди. Ледяной пот колол кожу Сэрен. Посмотрите на нас. Застыли, словно кролики.

Но что я могу сделать? Ничего. И потом я тут при чем? Я лишь прославленный проводник. Что движет каждым, мне неважно. Пусть лелеют свои личные амбиции. Меня просили вывести их, вот и все.

Это война Силкаса Руина. И Фира Сэнгара. Она посмотрела на Удинааса – он изучал ее со своего места горящими глазами, словно читал мысли. Не мое дело. Странник тебя побери, должник.

Искореженный и уродливый к’риснан Вентрала поднял костлявую, похожую на корень дерева руку и вытер пот со лба. Вокруг мигали свечи, слабый вызов Сестре Тени, но казалось, что кольцо тьмы в маленькой палате смыкается со всех сторон, неумолимое, как прилив.

Он проснулся полколокола назад, задыхаясь от тяжких ударов сердца. В лесу, к северу от форта, обитали ортены – покрытые чешуей зверьки. Ему довелось увидеть с полдюжины; их притаскивали гривастые коты, живущие у местных летерийцев. Котам хватало соображения не есть ортенов – ядовитых, – однако поиграть с добычей они не отказывались. Прежде ортены избегали леса и мягкой почвы и жили в скалах. Теперь же кишели в лесу; к’риснан ясно ощущал их присутствие: суету с привкусом жажды крови.

И что? Сидеть, съежившись, в своей комнате, в страхе перед существами, которых можно топтать ногами? Нужно приструнить недостойную панику! Ничего не слышно от часовых форта. Никаких признаков тревоги.

Однако проклятые ортены устилают лесную землю до перевала в невиданных количествах, и этот жуткий чешуйчатый потоп течет, а паника Вентралы все растет – того и гляди вырвется криком из глотки. Он заставил себя размышлять. Возможно, простая миграция, которая случается раз в десять лет. Или даже раз в столетие. Смутный голод. Только и всего. Зверьки упрутся в стену, побурлят немного и уйдут еще до рассвета. Или обогнут форт стороной и начнут падать с многочисленных уступов и утесов. Некоторые покончат с собой – да, вот и все…

Жажда крови вдруг вспыхнула с новой силой. К’риснан запрокинул голову назад, словно его ударили. Мороз пробежал по коже. Послышалось бормотание – к’риснан начал пробуждать в себе чародейство. Тело содрогнулось, когда хаотическая сила, словно яд, охватила мышцы и кости.

Когда со стены раздались возгласы, к’риснан Вентрала почувствовал новое присутствие в лесу на склоне, центр кровожадности; присутствие, которое приближалось.

Атри-преду Хайенар разбудили далекие крики. Тревогу подняли на стене, обращенной к горной тропе. И в этом, осознала атри-преда, торопливо облачаясь в форму, нет никакого смысла. Как и вообще во всем ее задании. Преследовать, говорили ей, но избегать контакта. А вдобавок появился один из этих отвратительных к’риснан в сопровождении двадцати пяти воинов-мерудов. Ну что ж, если и впрямь начнется заваруха, пусть они расхлебывают.

В конце концов, это их проклятые беглецы.

Через мгновение она повалилась с ног от оглушительного удара, сотрясшего форт.

Колдовство к’риснан сжалось в дрожащий комок в груди – оно пыталось прощупать новое присутствие… Получилось! И тогда Вентрала – со всей бурлящей в нем силой – получил отпор.

Через несколько мгновений взорвалась стена форта.

Атри-преда Хайенар выбралась из главного здания и увидела двор форта в полном разорении. Стена между бастионами над горной тропой была пробита – громадные осколки камня усыпали плац. Причем камень горел: яркие черные вспышки пробегали над булыжниками. Среди развалин лежали изуродованные тела, а из конюшен, где задняя стена начала клониться внутрь, лошади ржали так страшно, будто их пожирали живьем. И покрывал все ковер из ортенов: крохотные чешуйчатые создания нападали на лежащих солдат, прогрызали кожу и яростно ныряли в мягкую плоть.

В туче пыли над проломом стены возникла фигура с двумя обнаженными мечами.

Белая кожа и красные глаза.

Странник побери, Белый Ворон…

У казарм появились с дюжину тисте эдур. Тяжелые копья понеслись над двором к ужасному воину. Он отбил в сторону все копья одно за другим, и с каждым ударом по древку мечи пели все громче, и смертельный хор пронзал воздух.

Хайенар, увидев два десятка своих солдат-летерийцев, покачиваясь, двинулась к ним.

– Отступление! – закричала она, размахивая руками, словно безумная. – Отходим, долбаные идиоты!

Люди, похоже, только и ждали команды, поскольку тут же бросились врассыпную, в основном к нижним воротам.

Один из тисте эдур приблизился к атри-преде.

– Что вы делаете?! К’риснан идет – он прихлопнет этого комара…

– Вот когда прихлопнет, – огрызнулась она, – мы с удовольствием перегруппируемся!

Эдур обнажил саблю.

– Ведите их в бой, атри-преда, или я зарублю вас на месте.

Она помедлила.

Справа от них пробежали тисте эдур и набросились на Белого Ворона.

Мечи взвыли, и от их страшного ликования у Хайенар кровь застыла в жилах. Она затрясла головой, глядя вместе со стоящим рядом воином, как Белый Ворон прорезается через мерудов вихрем оторванных конечностей, отрубленных голов и располосованных тел.

– …ваших летери! Атакуйте его, чтоб вас!

Атри-преда посмотрела на воина-эдур.

– Где твой к’риснан? – резко спросила она.

Вентрала отполз в угол комнаты, подальше от пожара снаружи. Изо рта текли бесконечные бессмысленные слова вперемешку со слюнями. Его сила угасла. Бросила его тут, в проклятой комнате. Это нечестно. Он сделал все, что требовалось. Он отдал плоть и кровь, сердце и кости – все отдал Ханнану Мосагу.

Было обещание – обещание спасения, громадной награды за верность, – как только ненавистный младший сын Томада Сэнгара будет сброшен с трона. Следовало проследить за Фиром Сэнгаром, изменником и предателем, и, когда сеть окончательно затянется, торжествовать будет не Рулад. Нет, дурак Рулад ничего не ведает. Игру затеял Ханнан Мосаг, колдун-король, у которого украли трон. И именно Ханнан, заполучив в руки Фира Сэнгара и того раба, Удинааса, осуществит свою месть.

Императора нужно оголить, исказить все знакомые лица масками предателей, оголить, да и оставить в полном одиночестве. Запереть в собственном безумии.

И только тогда…

Вентрала, туго свернувшийся в комок, как младенец, замер, услышав тихий смех… внутри его комнаты!

– Бедный к’риснан, – проговорил голос. – Ты и не думал, как обрушится на тебя бледный король ортенов. Его дороги – реки крови, жалкий ты дурак, и… Ох, посмотри! Его терпение, его сдержанность – их больше нет!

Дух здесь, с ним, он нашептывает безумие.

– Убирайся, – прошептал Вентрала, – если не хочешь разделить мою судьбу! Я не звал тебя…

– Не звал. Цепи, которыми удерживали меня тисте эдур, разорваны. Тем, кто пришел сюда. Да, видишь ли, я принадлежу ему, а не тебе. Белому Ворону… Ха, летерийка удивила меня тогда… Но это были мыши, к’риснан… кажется, целую жизнь назад. В лесу на север от деревни Ханнана Мосага. И призрак… Увы, никто не понимает, никто не замечает. Тут уж не моя вина, правда?

– Убирайся…

– Не могу. Вернее, не хочу. Слышишь? Снаружи все тихо. К сожалению, летери убежали. Кубарем по лестнице, как пьяные козлы, с командиром вместе – она вовсе не дура. А твои меруды – те мертвы. Теперь слушай: сапоги по коридору… Он идет!

Ужас покинул Вентралу. Что толку бояться? По крайней мере, он наконец избавится от мучительной клетки собственного тела. Словно вспоминая былое достоинство, это тело пришло в движение, приподнявшись и сев спиной к углу – оно будто обрело собственную волю, отделившись от Вентралы, от связанных с этим именем разума и духа, от жалкого сознания. Ханнан Мосаг однажды обмолвился, что сила Падшего кормится всем, что есть неидеального и неверного в душе, и это отражается на плоти и костях – важно только уметь радоваться этой силе, даже если она искажает и разрушает сосуд души.

С неожиданной ясностью, приходящей перед лицом смерти, Вентрала вдруг понял: все это ложь. Боль не нужно приветствовать. Нет радости в саморазрушении.

Хор голосов наполнял череп, становясь все громче. Мечи…

Из коридора послышалось негромкое шарканье, потом дверь со скрипом открылась.

В комнату хлынули ортены, похожие на серую пену в зернистой тьме. Мгновение спустя в проеме возник Белый Ворон. Песня двух мечей заполнила комнату.

Сияющие красные глаза уставились на Вентралу.

Затем тисте анди убрал мечи в ножны, приглушив причитания.

– Расскажи мне о том, кто собирается напасть на меня.

Вентрала моргнул и покачал головой:

– Думаешь, это Ущербный бог собирается бросить вызов тебе, Силкас Руин? Нет, все затеял… Ханнан Мосаг, и только он. Теперь я это понимаю. Вот почему ушла моя сила. Ущербный бог пока не ровня таким, как ты.

Белокожий призрак какое-то время молчал и не шевелился. Потом сказал:

– Если этот Ханнан Мосаг знает мое имя, то знает, что у меня есть повод злиться. На него. На всех тисте эдур, унаследовавших плоды предательства Скабандари. И все же он меня провоцирует.

– Возможно, Ханнан Мосаг полагал, что радость Ущербного бога от разногласий безмерна.

Силкас Руин склонил голову:

– Как тебя зовут, к’риснан?

Вентрала назвал себя.

– Я позволю тебе жить, – сказал тисте анди, – чтобы ты передал Ханнану Мосагу мои слова. Башня Азатов насылала на меня видения, собственные воспоминания, так что я стал свидетелем многих событий в этом мире – и в других. Скажи Ханнану Мосагу: бог, охваченный болью, – это не то, что бог, одержимый злом. Одержимость твоего колдуна-короля – его собственная. Но похоже, увы, что он… сбит с толку. Поэтому я милосерден сегодня ночью… Далее, если он продолжит вмешиваться, он узнает степень моего недовольства.

– Я передам твои слова в точности, Силкас Руин.

– И найди себе бога получше, Вентрала. – Он помолчал. – Впрочем, может, именно подобные тебе и создали Ущербного бога. Возможно, без искалеченных, уродливых поклонников он давно исцелился бы.

Раздался тихий скрежещущий смех духа.

Силкас Руин вышел в дверь.

– Я забираю лошадей, – промолвил он, не оборачиваясь.

Через несколько мгновений за ним выскользнул и дух.

Бесцельно мельтешившие вокруг ортены потянулись прочь из комнаты.

Вентрала вновь остался один. На выход, найти атри-преду – нужен эскорт для путешествия обратно в Летерас. И я поговорю с Ханнаном Мосагом. Расскажу ему о смерти на перевале. Расскажу об одиночнике тисте эдур с двумя ранами от кинжалов в спине, незаживающими ранами. И все же… он терпит.

Силкас Руин знает об Ущербном боге больше, чем мы все, кроме, может быть, Рулада. Но в нем нет ненависти. Нет, он испытывает жалость.

Жалость даже ко мне.

Сэрен Педак первая услышала лошадей на лесной тропинке. Ночное небо над фортом было необычно черное, плотное, словно от дыма – хотя отсветов пламени не наблюдалось. Был удар, грохот разрушения, по крайней мере, одной каменной стены, и Кубышка зашлась хохотом – вызывающим дрожь, неестественным смехом. Потом раздались далекие крики, и очень-очень скоро настала тишина.

Появился Силкас Руин, ведя дюжину скакунов, в сопровождении угрюмого гудения мечей в ножнах.

– Многих моих сородичей ты убил на сей раз? – спросил Фир Сэнгар.

– Только тех, кто имел глупость мне противостоять. Погоню отправил не твой брат, а колдун-король. Наверняка ему нужно то же, что и нам. А теперь, Фир Сэнгар, настало время разобраться мне и тебе. Может, помыслы Ханнана Мосага и совпадают с твоими, но, уверяю тебя, с моими у них нет ничего общего.

Сэрен Педак почувствовала тяжесть в желудке. Этот разговор назревал давно и постоянно откладывался по соображениям простой целесообразности. Фир Сэнгар не победит в схватке, сомнений нет. Собирался ли он встать на пути у Силкаса Руина, – как еще один тисте эдур, которого нужно зарезать?

– Нет серьезных причин решать этот вопрос сейчас, – сказала она. – Давайте просто сядем на лошадей и двинемся.

– Нет, – ответил Фир Сэнгар, не сводя глаз с тисте анди. – Сейчас. Силкас Руин, сердцем я признаю правду о предательстве Скабандари. Ты доверял ему и невероятно пострадал из-за этого. Но какое возмещение можно предложить? Мы не одиночники. Мы не Взошедшие. Мы обыкновенные тисте эдур, мы падаем, как щенки, перед тобой и твоими мечами. Скажи, как нам утолить твою жажду мщения?

– Ни ты, ни гибель твоих сородичей от моей руки мне не нужны. Фир Сэнгар, ты говорил о возмещении.

Воин-эдур молчал полдюжины ударов сердца, потом сказал:

– Скабандари привел нас в этот мир.

– Из вашего – умирающего.

– Да.

– Да, – продолжил Силкас Руин, – в расколе Тени отчасти виноват Кровавый Глаз. Тем не менее куда важнее, на мой взгляд, предательства, произошедшие до этого одного преступления. Предательства по отношению к моему сородичу – моему брату Андаристу, которые погрузили его душу в такое горе, что он сошел с ума. – Силкас медленно наклонил голову. – Ты считаешь меня наивным, потому что я заключил союз со Скабандари Кровавым Глазом?

Удинаас рассмеялся, словно залаял:

– Достаточно наивным, чтобы повернуться к нему спиной.

Сэрен Педак зажмурилась. Пожалуйста, должник, просто заткнись. Хотя бы сейчас.

– Верно, Удинаас, – ответил через мгновение Силкас Руин. – Я устал, расслабился. Я представить не мог, что он будет действовать настолько… открыто. Сейчас-то я понимаю, что предательство должно было быть абсолютным – а значит, включало убийство моих последователей.

Фир Сэнгар сказал:

– Ты собирался предать Скабандари, только он ударил первым. Действительно, союз равных.

– Я знал, что ты так и повернешь, – покачал головой тисте анди. – Пойми, Фир Сэнгар, я не одобрю освобождения души Скабандари Кровавого Глаза. В мире и так вдоволь достойных порицания Взошедших.

– Без Отца-Тени, – сказал Фир, – у меня не получится освободить Рулада из цепей Ущербного бога.

– У тебя не получилось бы и с его помощью.

– Я не верю тебе, Силкас Руин. И не думаю, что Ущербный бог преследует тебя всерьез. Если за этой бесконечной погоней стоит Ханнан Мосаг, то ему нужны я и Удинаас. Не ты. Возможно даже, что колдун-король ничего не знает о тебе – о том, кто такой таинственный Белый Ворон.

– Похоже, дело в другом, Фир Сэнгар.

Это заявление словно потрясло тисте эдур.

Силкас Руин продолжил:

– Тело Скабандари Кровавого Глаза было уничтожено. Душа без вместилища уязвима. Далее может статься, что его силу уже используют…

– Кто? – спросил Фир еле слышно.

Тисте анди пожал плечами.

– Может статься, – произнес он с деланым безразличием, – что твой вопрос бесполезен. Ты не найдешь того, что ищешь. Вот тебе мое предложение, Фир Сэнгар. В тот день, когда я решу выступить против Увечного бога, твой брат освободится, как и все тисте эдур. И тогда мы сможем поговорить о возмещении.

Фир Сэнгар уставился на Силкаса Руина, затем бросил мимолетный взгляд на Сэрен Педак и глубоко вздохнул:

– Твое предложение… унижает меня. И все же не представляю, что тисте эдур могут подарить тебе в ответ на такую щедрость.

– Я подумаю, – сказал тисте энди.

Сэрен Педак вздохнула и пошла к лошадям.

– Светает. Будем скакать хотя бы до полудня. Тогда поспим. – Она помолчала и снова взглянула на Силкаса Руина. – Ты уверен, что погони не будет?

– Уверен, аквитор.

– Но нас в самом деле поджидали защитные чары?

Тисте анди ничего не ответил.

Пока аквитор подгоняла седло и стремена на одной из лошадей, чтобы Кубышке было удобней, Удинаас наблюдал, как девочка, присев на корточки на краю леса, играет с ортеном, который, похоже, вовсе не тяготился таким вниманием. Тьма рассосалась, свет утра серебрил туман.

Рядом с Удинаасом появился Сушеный – пятном уходящей ночи.

– Удинаас, эти чешуйчатые грызуны пришли из мира к’чейн че’маллей. Раньше они были крупнее – их разводили на мясо, но попадались умные – умнее, пожалуй, чем им полагалось. Они начали сбегать из загонов, прятались в горах. Говорят, там еще некоторые остались…

Удинаас презрительно фыркнул:

– Говорят? Ты болтался по кабакам, Сушеный?

– Вот ужасная расплата за тесное знакомство – ты больше не уважаешь меня, должник. Самая трагическая ошибка – учитывая то, каким знанием я обладаю…

– Это как проклятие скуки, – сказал Удинаас, поднимаясь на ноги. – Погляди на нее. – Он кивнул на Кубышку. – Скажи, ты веришь в невинность? Впрочем, забудь: меня твое мнение не интересует. В общем, я – нет. То есть не верю. И все же эта девочка… Ладно, я уже начинаю горевать.

– И о чем будешь горевать? – спросил Сушеный.

– О невинности, дух. Когда ее придется убить.

Сушеный против обыкновения промолчал.

Удинаас взглянул на скорченную тень, потом фыркнул:

– Ох уж это твое заветное знание…

В семнадцати легендах описана война против чешуйчатых демонов; оулы называли их кечра. Легенды повествовали об ужасных столкновениях, после которых равнины и холмы Оул’дана оставались усыпаны трупами воинов. Кечра пришли с запада, с земель, которые через века будут принадлежать Летерийской империи, а в то время, тысячелетия назад, бескрайние дикие пустоши могли похвастаться лишь болотами и мухами. Побитая, потрепанная орда… кечра явно уже пережили неслыханные тяготы; и в некоторых вариантах легенд говорилось, что кечра сами бежали, спасались от опустошительной войны, которая довела их до отчаяния.

Перед лицом уничтожения оулы научились сражаться с этими созданиями. Они встретили прилив, сдержали его и повернули вспять.

Или так заявлено в сказках – звенящих, победных сказках.

Красная Маска знал иную правду. Война закончилась, потому что волна миграции кечра достигла восточного края Оул’дана и покатилась дальше. Конечно, они несли потери от воинственных предков оулов, но, честно говоря, почти не заметили препятствия на своем пути, и смерть многих соплеменников стала для них лишь еще одним суровым испытанием в цепи трагических испытаний.

Кечра. К’чейн Че’малле, перворожденные драконов.

В знании, по мнению Красной Маски, нет ничего аппетитного или полезного. Когда-то мир молодого воина был всего лишь узелком на веревке народа оулов, его осознанной привязкой к истории древнего рода. Он и не представлял, что существует так много других веревочек, так много переплетенных нитей; не сознавал прежде, как огромна сеть существования, как запуталась она со времен Ночи творения, когда явилось на свет все сущее, рожденное из обмана и предательства и обреченное на вечную борьбу.

И Красная Маска пришел к пониманию борьбы – нашел его в удивленных глазах родара и в робком страхе миридов; в неверии юного воина, умирающего на камнях; в удивленном постижении женщины, отдающей свою жизнь ребенку, которого выталкивает между ног. Он видел старых людей и животных, покорно умирающих; видел и других – сражающихся до последнего вдоха. Хотя не мог понять причины, награды, ожидающей после этой бесконечной борьбы.

Даже боги-духи его народа сражались, бились, воевали оружием веры, нетерпимостью и сладкими потоками ненависти. Смущенные и грязные, как смертные.

Желание летери неизбежно трансформировалось в моральное право владения. И только дураки верили, что такое возможно без крови.

Ну что ж, те же доводы – клыки и когти – дают моральное право бросить им вызов. И этой битве не будет конца, пока не сгинет одна из сторон. А еще вернее – обе стороны обречены на забвение.

И все же он будет сражаться.

Равнины, по которым Красная Маска двигался с тремя юными спутниками, когда-то принадлежали оул’данам. Пока летерийцы не расширили зону своих интересов на украденную землю и не прогнали исконных обитателей. Каменные пирамиды и тотемы разрушили и свалили в кучи; пропали даже каменные кольца – основа хижин. Травяной покров был содран; тут и там попадались длинные прямоугольные участки возделанной в ожидании посева земли и межевые столбы. Но Красная Маска знал, что почва здесь бедная, быстро истощаемая, кроме участков по старому руслу реки. Летери смогут снять урожай только раз или два – и верхний слой почвы унесет ветром. Он повидал такое на востоке диких земель, в далеком Колансе, – целой цивилизации угрожал голод, когда чумой наползала пустыня.

Мутная луна светила высоко в усыпанном звездами ночном небе; путники приближались к громадному стаду родара. Не было смысла забирать миридов: эти животные не способны долго бежать, – однако, лишь приблизившись, Красная Маска смог оценить размеры стада родара. Двадцать тысяч голов, а то и больше.

Большой лагерь погонщиков стоял на вершине холма к северу. Два постоянных бревенчатых дома с устланными дерном крышами возвышались над неглубокой долиной и над стадами – дома, как понял Красная Маска, принадлежат бригадиру управителя; вокруг будет строиться настоящее селение.

Припав к траве на краю дренажной канавы, прорезающей склон долины, с тремя молодыми воинами по левую руку Красная Маска изучал летерийцев еще двадцать ударов сердца, потом жестом позвал Масарка и остальных в канаву.

– Это безумие, – прошептал воин по имени Тевен. – В лагере с сотню летери, а еще пастухи и их собаки. Если ветер переменится…

– Тихо, – оборвал Красная Маска. – Собак и пастухов предоставьте мне. А лагерь… скоро им будет не до вас. Возвращайтесь к лошадям, садитесь верхом. Когда появится стадо, гоните его и направляйте.

В бледном свете луны лицо Масарка исказилось, в глазах мелькнул дикий огонек – он непросто пережил Смертную ночь, но пока, с виду, сохранил рассудок. Красная Маска подозревал, что и Тевен, и Крайсос воспользовались белдонной травкой, протащив ее в гроб, чтобы нажеваться до бесчувствия и не ощущать панику. Может, и ничего. Но у Масарка не было белдонной травки. Для него, как для большинства жителей открытых пространств, заключение в тесноте было хуже смерти, хуже всего, что можно представить.

И все же был смысл в том, чтобы прожариться в этом переходе к взрослости, когда для возрождения смотришь в лицо самому себе, собственным демонам, которых невозможно прогнать. Воин, носящий шрамы от этого перехода, начинает понимать, что такое воображение – это оружие, которое обнажается на каждом шагу, но оно столь же опасно для его носителя, как и для воображаемого врага. С развитием этого оружия рождается мудрость: во всех битвах мы сражаемся нашим воображением – во внутренних битвах, в сражениях в мире вокруг нас. Вот правда власти, и воину надлежит научиться командовать собой и другими. Возможно, солдаты-летерийцы, добившиеся высокого звания, ощущают нечто подобное, хотя Красная Маска в этом сомневался.

Оглянувшись, он увидел, как его спутники растаяли в темноте. Наверное, направились к лошадям. Ждать, быстро и тревожно дыша напряженными легкими. Застывать от малейшего шума, сжимать поводья и рукояти мечей запотевшими ладонями.

Красная Маска тихонько причмокнул, и пес, лежавший на брюхе, подобрался ближе. Красная Маска коротко сжал густую шерсть на загривке животного, отпустил. Вместе они, прижимаясь к земле, двинулись бок о бок вперед, в направлении стада родара.

Не теряя бдительности, Абасард медленно обходил спящее стадо. За ним трусили две его любимые собаки. Должник с рождения, выросший в Дрене, этот шестнадцатилетний мальчик не представлял, что существуют такие места: огромное небо, с наползающей тьмой и бессчетными звездами по ночам и с бездонным простором днем; земля, тянущаяся на невообразимые расстояния, – порой он готов был поклясться, что видит кривизну мира. А сколько жизни в траве, в небе… Весной на всех склонах появляются крохотные цветочки, в долинах зреют ягоды. Пока семья не отправилась сопровождать бригадира управителя, он прожил с папой и мамой, с братьями и сестрами, с бабушкой и двумя тетками в жалкой лачуге, окна и двери которой выходили на заваленный мусором переулок, пропахший мочой. Живой уголок его юности состоял из крыс, голубоглазых мышей, сурикатов, тараканов, скорпионов и серебристых червей.

А в этом необычайном месте ему открылась новая жизнь. Ветер, не воняющий гнилью и отходами, бескрайние просторы. На его глазах выздоравливали члены семьи – хрупкая младшая сестренка окрепла, загорела и беспрестанно улыбалась; бабушка практически совсем перестала кашлять; отец не горбился под низким потолком лачуги и в тесном рабочем сарае. А вчера Абасард своими ушами впервые услышал его смех.

А может быть, замечтался юнец, когда землю распашут и засеют семена, появится возможность отработать свой долг и освободиться?..

Собаки, обогнав его, пропали в темноте впереди. Обычное дело. Они любили гоняться за зайцами и за низко летящими над землей риназанами. Абасард услышал короткую суету в траве сразу за бугром и, покрепче перехватив посох, ускорил шаг – если собаки поймали и убили зайца, значит, завтра будет больше мяса.

Добравшись до бугра, он остановился, выглядывая в темноте собак. Не видно. Абасард нахмурился, потом негромко свистнул – вот сейчас они прискачут к нему. Однако ответом была только тишина. Удивленный Абасард нагнулся к земле.

Впереди и справа несколько сотен родара пришли в движение – что-то их побеспокоило.

Волки? Синецветские кавалеристы, с которыми бригадир заключил контракт, расправились с местными хищниками давным-давно. Даже койотов разогнали, да и медведей.

Абасард осторожно двинулся вперед. Во рту внезапно пересохло, сердце заколотилось в груди.

Вытянутая рука уткнулась в мягкую теплую шерсть. Одна из собак лежала неподвижно, не реагируя на его прикосновение. Рядом с шеей шерсть намокла. Абасард провел рукой – и пальцы окунулись в разодранную плоть там, где должно быть горло. Рваная рана. Волк. Или один из полосатых котов. Но котов он даже сам не видел – только шкуры; и то привезенные далеко с юга, от границ Болкандского королевства.

Всерьез перепуганный, юноша двинулся дальше и вскоре нашел вторую собаку – у той была сломана шея. Причем оба удара явно произошли одновременно, иначе одна из собак залаяла бы.

Сломанная шея… но нет ни ран, ни слюны на шерсти.

Родара двинулись еще на полдюжины шагов; их головы поднялись на вытянутых шеях, а уши навострились. И по-прежнему никаких испуганных звуков. Значит, нет пугающих запахов, нет паники: кто-то привлек их внимание. Тот, кому они привыкли подчиняться.

Ошибки быть не может: стадо угоняют. Поверить невозможно! Абасард повернулся и пошел обратно. Двадцать тихих шагов, и он побежал – к лагерю.

Кнут Красной Маски обвился вокруг шеи пастуха – старый летериец, хорошо видный на фоне тьмы, глядел, застыв, на пришедшее в движение стадо. Резкий рывок – и голова пастуха покатилась с плеч, а тело, всплеснув руками, упало набок.

Последний, отметил Красная Маска, выпрямившись. Не считая того, которому хватило соображения броситься наутек, хотя и это его не спасет. Что ж, захватчики должны были понимать, чем рискуют, – они воры. Наслаждались не принадлежащим им богатством, захватили чужую землю, заносчиво решив, что она послужит им. Все равно что мочиться на духов в земле – за безрассудство и святотатство надо платить.

Эту мысль Красная Маска отбросил. Духи сами постоят за себя и сами отомстят, со временем – они столь же терпеливы, сколь и неумолимы. Не следует выступать от их лица. Такая праведность будет лишней и неискренней. Правда вот в чем: Красная Маска был рад стать орудием мести оулов. Мстить лично, а значит, с еще бо́льшим удовольствием.

Достав нож, он склонился над оторванной головой старика, срезал лицо летерийца, скатал его и запихнул к остальным в набитый хрустящей солью мешок на поясе.

Большинство пастушьих собак подчинились оул’данскому псу – теперь они вместе с более крупным и уродливым зверем будили все стадо и гнали на восток.

Абасард был в сорока шагах от лагеря, когда увидел, как одна из палаток валится набок, шесты ломаются, веревки рвутся, а громадное двуногое существо топчет ее, пронзая когтями тела внутри; крики пронзали воздух. Склонив голову набок, демон продолжал топтаться, задрав хвост. В передних лапах у него были громадные мечи.

Еще одно чудовище пробежало рядом, направляясь к дому бригадира. Абасард увидел, как кто-то попытался убраться с пути – но недостаточно быстро: громадная голова метнулась вперед, повернувшись, и челюсти сомкнулись на голове человека. С хрустом рептилия подкинула тело вверх. Труп пролетел по воздуху и, грохнувшись на землю, откатился в костер, подняв сноп искр.

Абасард застыл, парализованный ужасом. Этого человека он узнал. Тоже должник, он ухаживал за тетей Абасарда и постоянно смеялся.

Появилась еще одна фигура. Десятилетняя младшая сестра Абасарда бежала прочь из лагеря – она выскочила из палатки, обитатели которой умирали под ударами кровожадных мечей. Это наша палатка. Отец…

Рептилия подняла голову, заметила девочку и метнулась следом.

Абасард вдруг понял, что бежит прямо к чудовищу.

Если демон и заметил его приближение, то не обращал внимания – до самого последнего момента, когда Абасард занес посох, надеясь ударить зверя по задней ноге, воображая, что сможет сломать кость…

Ближний меч взметнулся, так быстро, так…

Абасард рухнул на мокрую траву, чувствуя, как тепло уходит из тела; тепло утекало, а сам он остывал. Он смотрел, однако ничего не видел, лишь ощущал какую-то неправильность: он лежал на боку, но голова плотно прижималась ухом к земле. Под головой должно быть плечо и рука… Именно оттуда утекало тепло.

А дальше – часть груди как будто тоже пропала.

Юноша чувствовал правую ногу – она колотила в землю. Но не чувствовал левую. Непонятно.

Очень медленно он повернулся на спину и уставился в ночное небо.

Как же много там места – до этого потолка никому не дотянуться, и под ним могли бы жить все. Без тесноты, в мире, места хватит всем.

Абасард удивился, что радуется тому, что пришел сюда, увидел, стал свидетелем, понял. Радуется, даже умирая.

Красная Маска вышел из темноты туда, где ожидал Масарк с летерийской лошадью. За ним двигалось стадо родара: доминантные самцы впереди глядели на Красную Маску. Собаки лаяли и покусывали родара на другом фланге. Далекие крики двух других молодых воинов показывали, что они там, где и должны быть.

Забравшись в седло, Красная Маска кивнул Масарку и развернул скакуна.

Масарк молча смотрел на далекий летерийский лагерь, где, похоже, продолжалась нечестивая бойня.

Его охрана. Он возьмет за шкирку вождя гейнтоков. Он поведет нас на войну с летери. Он – Красная Маска, который отрекся от оул, только чтобы вернуться.

Я думал, что он опоздал.

Теперь я думаю, что ошибался.

Масарк вспомнил о своей Смертной ночи – воспоминания налетели, как крылатые демоны. Он лишился рассудка в той вырытой берлоге, и не осталось почти ничего, чтобы вернуться, когда его ослепило утро. Сейчас безумие улеглось, трепыхаясь на кончиках пальцев, слабое и дикое, еще нерешительное, не готовое действовать, проявить себя. Ничто не сдержит его. И никто.

Никто, кроме Красной Маски. Моего вождя.

Который дал волю собственному безумию много лет назад.

Глава пятая

Клевета подтачивала наши хваленые идеалы, но вред трудно измерить; трудно ткнуть пальцем в какое-то место в какой-то миг и сказать: вот, друзья, именно тут умерла наша честь, наша чистота.

Болезнь текла чересчур вяло, она целиком происходила из нашего позорного усердия. Значения слов размывались – и никого не заботили те, кто цинично заставлял слова служить собственным амбициям. Ложь не встречала сопротивления, законное преследование превратилось в фарс, открытый подкупу, а сама справедливость – в товар, изменчивый и зыбкий. Истина была утеряна, сменилась химерой, послушной сиюминутности, предвзятости; весь политический процесс был отдан на откуп лицедеям с фальшивым возмущением, лицемерными позами и полным презрением к обывателю.

Идеалы и честь, однажды объявленные, невозможно вернуть – разве только таким возмущением обывателей бесстыдной несправедливостью, что единственным разумным ответом станет революция.

Считайте это предупреждением. Лжецы будут лгать, даже схваченные за руку. Будут лгать и со временем убедят самих себя, со всей самоуверенностью раскроют вину лжецов. Пока не настанет время последней лжи, той, на которую возможен один ответ – гнев, холодное убийство; и в этот день кровь омоет все шаткие конструкции гнилого хвастливого общества.

Выступление обвиненного Мастера Гильдии Семела Фурала, Гильдия изготовителей застежек для сандалий

Самки черепах вида виник обычно обитали в верховьях бесчисленных притоков реки Летер, в прудах-бассейнах и верховых болотцах хвойных лесов у подножия Синецветских гор. Вода, подпертая плотинами плоскохвостых речных крыс, спускалась небольшими уступами к широким притокам, питающим великую реку. Черепахи-виники в удлиненных панцирях со спинным гребнем имели длинные когтистые передние лапы с противопоставленным большим пальцем. В сезон кладки яиц самки – значительно меньше самцов, обитающих в глубоких реках и морях, – рыскали по прудам, отыскивая гнезда водоплавающих птиц. Найдя достаточно большое и доступное гнездо, самка виника начинала его готовить. Прежде чем откладывать собственные яйца, черепаха выделяла слизь, которой покрывала птичьи яйца, – эта слизь сдерживала развитие зародыша птицы. Отложив собственные яйца, самка виника сдвигала гнездо, отправляя его в плавание по течению. У каждого препятствия собирались молодые самцы-виники, чтобы перетащить гнездо посуху и позволить ему продолжить пассивную миграцию к реке Летер.

Многие яйца тонули или застревали у непреодолимых препятствий в длинном, опасном пути к морю. Другие подвергались разорению взрослых виников, обитающих в глубинах главной реки. В гнездах, достигших моря, проклюнувшиеся из яйца черепашата питались зародышами птиц, а потом соскальзывали в соленую воду. Только достигнув подросткового возраста – лет шестидесяти-семидесяти, – новое поколение виников начинает многолетнее путешествие вверх по реке, к далеким мутным прудам в хвойных лесах Синецветья.

Гнезда качались на волнах реки Летер, текущей по имперскому городу Летерасу, резиденции императора. Лодки местных рыбаков сторонились их – иногда крупный самец-виник провожает гнездо под поверхностью воды и, если только не проголодается настолько, чтобы разорить гнездо, будет его защищать. Мало кто из рыбаков по своей воле согласился бы столкнуться с существом весом с вельбот и способным разодрать этот самый вельбот на куски клювом и когтистыми лапами.

Появление гнезд знаменовало начало лета, как и тучи вьющихся над рекой мошек, понижение уровня воды и вонь обнажившегося вдоль берега ила.

На легком подъеме за Старым дворцом, на пустынном пространстве, где остались фундаменты древних башен – и среди них одна из черного камня во дворе с низкой оградой, – согбенная, укрытая капюшоном фигура тащилась к воротам. Незнакомец был скручен старыми бурями неимоверной силы, и теперь через обветшалую мантию торчал каждый позвонок, а плечи выдавались так далеко вперед, что руки свисали до грязной земли, поддерживая изломанное тело.

Незнакомец пришел искать гнездо. Кучу разрытой земли и жухлой травы, изъеденную червями дыру в ныне мертвое царство. Щупая сверхъестественным чувством, он двигался от одной могилы к другой. Пусто… пусто… пусто.

Странные насекомые убирались с его пути. Мошки вились над ним тучами, однако не присаживались подкрепиться, потому что кровь искателя была отравлена хаосом. Вечерний свет цеплялся за его бесформенную тень, словно пытался понять это дурное пятно на древней земле двора.

Пусто…

А вот здесь – нет. Он даже позволил себе обрадоваться на краткий миг. Наконец-то подозрения подтвердились. Это мертвое место… было не до конца мертво. Да, башня Азатов сейчас всего лишь безжизненный камень, вся сила и вся воля утекли. Но какое-то чародейство осталось – здесь, под громадной кучей, среди поломанных деревьев. Точно Куральд. Возможно, Галейн – явно ощущается вонь тисте анди. Вяжущие ритуалы, толстая прочная пряжа, призванная удержать что-то… кого-то… внизу.

Согбенная фигура напрягла все чувства – и вдруг отшатнулась. Шипение вырвалось из перекошенных губ.

Распутывание уже началось! Кто-то пришел раньше меня! Совсем недавно. Кто-то творил чародейство, чтобы освободить пленника. Отец теней, нужно подумать!

Ханнан Мосаг стоял неподвижно, сгорбившись, но мысли его отчаянно метались.

За разрушенным двором текла река к далекому морю. На поверхности потока лениво качались гнезда виников; в молочно-зеленых яйцах, нагретых дневным солнцем, прятались смутные фигурки, ждущие начала света.

Она резко подняла голову; окровавленные куски человеческого легкого стекали изо рта по подбородку и падали на разбитую грудную клетку жертвы – дурачка, который, наверняка желая доминировать и властвовать, следил за ней от самого Верхнего рынка. Совсем просто: одинокая благородная женщина потерялась и пробирается через толпу, не замечая взглядов из-под надвинутых капюшонов и алчных ухмылок на лицах. Она словно наживка, которой рыбак приманивает безмозглую рыбу в реке. В самом деле, накинув капюшон, спрятав руки под шелком цвета бычьего сердца, в элегантных перчатках из телячьей кожи, в узких легинсах из черного льна, она не позволяла никому разглядеть ни оттенок своей кожи, ни необычные черты лица. И хотя кровь в ее жилах содержала часть крови тисте эдур, она не выделялась ростом – это тоже помогало выглядеть явно беззащитной, ведь ясно, что оккупанты-эдур слишком опасны, чтобы заинтересовать обычных летерийских насильников.

Она завела его в переулок, воткнула руку ему в грудь и вырвала сердце. Но больше всего она любила легкие – сочное мясо, богатое кислородом и еще не отравленное соками внезапной смерти.

Царство смертных – восхитительное место. Она уж и забыла.

Сейчас ее трапезу прервали. Кто-то пришел на земли Азатов. Кто-то прощупывал ее ритуалы, растворившие вяжущие заклинания Силкаса Руина. Возможны проблемы, вмешательство в ее планы.

Возможно, это Странник сует свой нос. Или того хуже – Старший бог, Маэль. Ужасно тесный город Летерас – не стоит тут оставаться слишком долго; если ее присутствие обнаружат, все пойдет наперекосяк.

Вытерев рукавом рот и подбородок, она поднялась над остатками пира и удалилась.

Раутос Хиванар, глава Свободного попечительства, присел на корточки на глинистом берегу реки; дневные раскопки завершались, рабочие насосов уже приводили себя в порядок; с задней кухни имения доносились звуки, предвещающие скорый ужин. Раутос старался кормить копателей как следует – чтобы меньше любопытствовали и усерднее работали. В конце концов, работы шли уже ниже уровня реки, и если бы не насосы, пришлось бы возиться по грудь в грязной воде. И еще постоянно приходилось следить за стенами раскопа, чтобы не осыпались.

Машинально провожая глазами полудюжину плывущих по реке гнезд виников, Раутос Хиванар задумался. Найдено много таинственных предметов – вроде бы разрозненных, и все же Раутос начал подозревать, что все они связаны, что каким-то образом их можно соединить в некий механизм. Только пока не найдена центральная деталь. Может, завтра…

Он услышал хлопанье сандалий по дощатой дорожке, проложенной к реке, и тут же раздался голос Венитта Сатада:

– Магистр…

– Венитт, вы отобрали двух стражников для путешествия. Возьмите еще двух. И соответственно еще двух вьючных лошадей. Фургон, как мы договаривались, вы не берете, но это не повод ограничивать себя в удобствах.

– Хорошо, магистр.

– И помните, Летур Аникт во всех отношениях де-факто правитель Дрена. Мне сообщили, что в лице Орбина Правдолова, агента куратора, вы найдете верного союзника. А что касается Летура Аникта… судя по всему, управитель попутал… перспективу. Похоже, его амбиции безграничны, их не сдерживают ни разум, ни, коли на то пошло, здравый смысл.

– Я буду усерден в своем расследовании, магистр.

Раутос Хиванар поднялся и встал лицом к лицу со слугой.

– В случае чего, Венитт, проявляйте осторожность. Я не хочу вас потерять.

Что-то похожее на удивление отразилось на морщинистом лице должника; он поклонился.

– Я буду осмотрителен, магистр.

– И последнее, – сказал Раутос, проходя мимо Венитта к имению. – Не посрамите меня.

Должник проводил хозяина глазами; его лицо вновь стало бесстрастным.

На реке невидимый громадный силуэт всплыл из-под гнезда виников, взбудоражив воду и перевернув гнездо гребнем гигантского панциря; вытянулась жилистая шея, и большой клюв заглотнул гнездо целиком.

Поднявшиеся волны быстро унеслись потоком, не осталось и следа.

– Знаешь, наблюдать – это одно, а понимать – совсем другое.

Бугг отвернулся от далекой реки, которую заходящее солнце превращало в рябой лист чеканного золота.

– Очень мудрые слова, хозяин.

– В самом деле. Я пришел к выводу, что наблюдает мой нормальный глаз, а понимает голубой. Ты видишь в этом смысл?

– Нет.

– Хорошо, я рад.

– Ночь будет душной и жаркой, хозяин. Я бы предложил сетку от мошек.

– Согласен. Подашь? Я не достаю.

– Достали бы, если бы протянули руку.

– Это ты о чем?

– Ни о чем. Признаю… отвлекся.

– Вот прямо сейчас?

– Да.

– А теперь закончил отвлекаться?

– Почти. Увы, отдельные индивиды бузят сегодня в городе.

– Ну, и ты намерен что-то предпринять или мне придется все делать самому?

Бугг прошел по крыше и остановился у кровати, посмотрел на расслабленного Тегола Беддикта, затем поднял сетку и накрыл хозяина.

Два глаза – карий и голубой – моргнули.

– А здесь не должно быть какой-нибудь рамы? Такое впечатление, что я готовлюсь к собственным похоронам.

– Раму мы утром употребили в очаге.

– А сетка поможет, чтобы меня не кусали?

– Может, и нет, но выглядит довольно мило.

Тегол прикрыл голубой глаз.

– Теперь вижу.

Бугг вздохнул:

– Висельный юмор, хозяин.

– У тебя что, проблемы?

– Я в сомнениях, – кивнул Бугг. – Да, знаю, это моя вечная беда.

– Тебе требуется, старый друг, взгляд смертного. Давай послушаем. Выкладывай дилемму, Бугг, чтобы я мог предложить изящный лаконичный совет.

– Странник преследует колдуна-короля, дабы выяснить, что тот замышляет. Колдун-король путается с нечестивыми обрядами другой Взошедшей, которая, в свою очередь, перестала питаться свежими трупами и неожиданно назначает рандеву упомянутому колдуну-королю, где они, возможно, познакомятся и заключат взаимовыгодную сделку по поводу разрушения цепей еще одного Взошедшего – того, кто скоро освободится, что приведет в смятение кое-кого далеко на севере, хотя он, наверное, еще не готов действовать. Тем временем давно отплывший флот эдур огибает Драконийское море и скоро войдет в устье реки, а на корабле два падших поборника, причем никто из них не намерен делать то, чего от него ожидают. Добавлю для пущей пикантности: тайна, то есть душа некоего Скабандари Кровавого Глаза, к сожалению, скоро перестанет быть тайной, и следовательно, и вдобавок, и в соответствии нас ожидает интересное лето.

– Это все?

– Да ни в коем случае, но будем брать в рот помаленьку, как я всегда говорю.

– Не ты. Так всегда говорит Шурк Элаль.

– Ваша склонность к отвратительным образам, хозяин, всегда не вовремя и не к месту. Итак, возвращаясь к вашему лаконичному совету…

– Признаться, я разочарован. Ты даже не упомянул мою гениальную затею обанкротить империю.

– Куратор теперь охотится на вас всерьез.

– Карос Инвиктад? Тогда понятно, почему ты укрыл меня саваном. Постараюсь быть поближе к краю крыши в тот день, когда он явится со своими слюнявыми пособниками. Лучше самому сброситься вниз… Кстати, что у нас на ужин?

– Яйца виников – я нашел прибившееся гнездо.

– Но яйца виников ядовиты – на это жалуются тучи чаек, кружащих над каждым плавучим островком.

– Надо уметь правильно их готовить, хозяин, и добавить некоторые нужные травки, которые нивелируют большинство негативных эффектов.

– Большинство?

– Да.

– А у тебя в запасах есть эти жизнеобеспечивающие травки?

– Э… нет, придется импровизировать.

– Ну и вот тебе.

– Что вот мне, хозяин?

– Мой лаконичный совет.

Бугг прищурился на Тегола Беддикта, который подмигнул – теперь карим глазом. Старший бог насупил брови, а потом сказал:

– Спасибо, хозяин. Что бы я без вас делал?

– Могу поспорить – практически ничего.

Танал Йатванар поставил посылку на стол куратора.

– Доставил какой-то оборванец с крысиной мордой. Господин, полагаю, ничего сложного. В любом случае, – продолжал он, разворачивая посылку, – мне было велено обращаться с осторожностью и не переворачивать. Сейчас увидите почему.

Карос Инвиктад следил из-под тяжелых век, как постепенно разворачивается грязная дешевая бумага, открывая маленький деревянный ящик без крышки. Нагнувшись, куратор заглянул внутрь.

И увидел двухголовое насекомое – такие появлялись теперь у реки. Ножки мелко шевелились и несли насекомое по кругу. Изнутри ящичек был выложен цветными полированными плитками – похоже, их можно было свободно двигать и менять местами.

– И каковы инструкции, Танал?

– Задача – остановить движение насекомого. Оно, судя по всему, так и будет ходить по кругу, пока не умрет от голода; и это – ограничение по времени. Примерно четыре месяца. Пока существо крутится на месте, оно не будет есть. Что касается воды, маленькой кучки влажного мха достаточно. Как видите, плитки на внутренней поверхности можно передвигать, и предположительно, как только будет найден правильный порядок, насекомое остановится. И вы решите головоломку. Ограничения таковы: нельзя помещать никакие предметы внутрь ящика, а также нельзя дотрагиваться до насекомого.

Карос Инвиктад хмыкнул:

– Ясно. И каков рекорд?

– Никакого. Очевидно, вы первый и единственный игрок.

– Вот как? Любопытно. Танал, три узника умерли вчера ночью в камерах – какая-то инфекция. Пусть трупы сожгут на пустыре к западу от города. А остальных вымыть обеззараживающим раствором.

– Слушаюсь, куратор.

Развалины занимали огромное пространство. Большинство историков первого колониального периода не обращали внимания на доклады королевского инженера Кедена Квана, служившего с самого основания в течение шести десятков лет. Самое тщательное исследование было проведено во время составления плана строительства города. Три сохранившиеся башни яггов за старым дворцом были частью гораздо более обширного комплекса, что, конечно, противоречило текущим знаниям о цивилизации яггов. Разумно предположить, что комплекс на берегу реки Летер представляет собой место предраспада культуры яггов и их внезапного рассеивания. Допустимо иное объяснение: три главные башни, четыре подземных хранилища и то, что Кван называл линейным рвом, принадлежали одной необычно дружной семье.

В любом случае я говорю вот о чем: под комплексом яггов – а правильнее сказать, яггутов – были другие развалины. Разумеется, речь не идет о наиболее очевидном, существующем и поныне строении Азатов – эта лекция подождет до лучших времен. Дело в том, что по всей территории сегодняшнего Летераса можно отыскать древние стены, рыночные площади, колодцы, сточные канавы и, несомненно, своего рода кладбища – обратите внимание, – созданные не человеком. Не яггутами и даже не тартеналами.

Хорошо, каковы же особенности этого неизвестного комплекса? Он был самодостаточен, обнесен стеной, полностью укрыт многослойной кровлей – вместе с площадями, переулками и улицами. Он был совершенно неуязвимой крепостью. Под хитро замощенными полами и улицами скрывался второй, еще более защищенный город, коридоры и туннели которого можно обнаружить среди нашей сточной системы.

Коротко говоря, Летерас, колония Первой империи, был основан на развалинах старого города, который, похоже, строился без учета наличия башен яггутов и Азатов – то есть он появился раньше.

Даже первый инженер, Кеден Кван, не мог или не хотел назвать древних строителей. Не найдено практически никаких черепков, скульптур, следов обработки металлических изделий. И еще одна интересная подробность. Похоже, в последний период жители неистово перестраивали город. Анализ, проведенный Кваном, заставил его прийти к выводу, что произошли катастрофические изменения климата, поскольку все усилия были направлены на улучшение теплоизоляции. По-видимому, эти попытки не достигли успеха…

Ее внутренний монолог резко оборвался, когда послышались тихие шаги. Превозмогая боль, Джанат Анар подняла голову, как раз когда тяжелая дверь камеры со скрипом открылась и впустила свет лампы – слабый и мутный, тем не менее ослепляющий.

Появился Танал Йатванар – она понимала, что больше тут быть некому.

– Надеюсь, ты еще не свихнулась.

Она улыбнулась потрескавшимися, воспаленными губами, потом хрипло сказала:

– Лекции. Я уже на середине семестра. Ранняя история. Свихнулась? Ну, разумеется.

Он подошел ближе.

– Я покинул тебя так надолго… Ты страдала. Как я невнимателен…

– Невнимателен, что оставил меня в живых, ничтожный человечишка.

– Что ж, заслужил… Давай, нужно попить.

– А если я откажусь?

– Тогда неизбежно умрешь, а значит, проиграешь. Мне.

– Ждешь от меня упорного сопротивления? Понятно. В конце концов, садисту нужна живая жертва. Насколько у той хватит сил.

– Обезвоживание – самая неприятная причина смерти, Джанат Анар.

Он поднес мех с водой к ее рту. Она начала пить.

– Не так быстро, – сказал Танал, отступив на шаг. – Вы так себе навредите. И как я понимаю, не в первый раз.

– Когда видишь личинок, выползающих из собственных отходов, Йатванар… В следующий раз, – добавила она, – забери проклятую свечу с собой.

– Но тогда вы ничего не будете видеть…

– А какая разница?

Он снова шагнул вперед и дал ей еще немного воды.

Потом начал обмывать ее. И заметил, что Джанат тянула оковы, пытаясь протащить кисти рук через наручники.

– Похоже, вам отказывает здравый смысл, – сказал Танал, покрывая раны мазью. – Руки невозможно вытащить, Джанат…

– Паника не разбирает, что возможно, что нет. Однажды ты это поймешь. Один жрец во втором веке создал культ, основанный на том, что каждая твоя жертва ожидает по ту сторону смерти. Умершие от малейшей раны и от самых мучительных – жертвы ждут в смерти… ждут. Тебя. Смертные ведут духовную бухгалтерию своей жизни, подсчитывая кредит и дебет. Скажи, Патриотист, каков сейчас твой долг? Какова пропасть между добрыми делами и бесконечными злобными?

– Дурацкий, безумный культ, – пробормотал Танал, уходя от ответа. – И неудивительно, что он рухнул.

– В этой империи – да, совсем не удивительно. На жреца напали на улице и порвали беднягу на куски. Тем не менее, говорят, остались последователи среди завоеванных народов – тартеналов, фентов и нереков, жертв, так сказать, летерийской жестокости, – и, прежде чем они почти исчезли из города, ходили слухи, что культ возродился.

Танал Йатванар хмыкнул:

– Проигравшим всегда нужны костыли, оправдание – они возводят невзгоды в добродетель. Карос Инвиктад описал эту слабость в одном из своих трактатов…

Хохот Джанат перешел в хриплый кашель. Отдышавшись, она плюнула и сказала:

– Карос Инвиктад. Знаешь, почему он так презирает академиков? Его самого не приняли… «Трактаты», да? Странник спаси, как грустно. Карос Инвиктад сроду не мог придумать достойного аргумента, тем более трактата.

– Ты не права, женщина, – ответил Танал. – Он даже объяснил, почему был таким слабым молодым ученым – да, он не опровергает твоей оценки. Его тогда отвлекали эмоции. Не в состоянии занять убедительную позицию, он постоянно пребывал в гневе – но на себя, на собственные неудачи. А с годами он научился отбрасывать эмоции; только тогда его видение стало ясным.

– Ага, значит, ему требовалось получить рану. И какую именно? Думаю, какое-то предательство. Женщина? Протеже, покровитель? Неважно. Теперь Карос Инвиктад мне понятен. – Она снова рассмеялась, на сей раз не закашлявшись, и добавила: – Великолепная ирония. Карос Инвиктад стал жертвой.

– Не надо…

– Жертвой, Йатванар! И ему не понравилось, совсем не понравилось. Это больно. Мир принес боль – так пусть теперь ответит! Надо сравнять счет!.. Но у него, видишь ли, не получится, потому что у себя в голове он остается жертвой. И как ты уже говорил про жертву и костыль, про идеализацию невзгод – одно подкармливает другое, так, без остановки. Ничего нет удивительного в том, с какой лицемерностью от отстаивает свои притязания на бесстрастный разум…

Он ударил ее, сильно – голова запрокинулась, брызнули слюна и кровь.

Тяжело дыша из-за странного кома в груди, Танал прошипел:

– Меня можно бранить сколько угодно, ученая. Я готов. Но не Кароса Инвиктада. Он последняя надежда империи. Карос Инвиктад приведет нас к славе, в новую эпоху, эпоху без эдур, без грязнокровок, без неполноценных народов. Нет, только летерийцы, империя, завоеванная мечом и огнем, вновь в пределах Первой империи. Он видит наше будущее! Нашу судьбу!

Джанат внимательно рассматривала его в мутном свете.

– Разумеется. Хотя сначала ему необходимо убить всех летерийцев, достойных своего имени. Карос Инвиктад, великий ученый и его империя задниц…

Он снова ударил ее, еще сильнее, и сделал шаг назад – поднятая рука дрожала, в ободранную костяшку пальца впечатался осколок сломанного зуба.

Джанат потеряла сознание.

Сама напросилась. Не хотела остановиться. Значит, хотела, глубоко внутри хотела, чтобы я ее побил. Я слыхал о таком – Карос мне рассказывал: со временем им это начинает нравиться. Им нравится… внимание. Значит, не надо оставлять ее надолго. Больше не оставлю. Вдоволь воды, мыть и кормить.

И все равно бить.

Она не была совсем без чувств – что-то забормотала. Не в силах разобрать ни слова, он подошел ближе.

– …на той стороне… Я буду ждать тебя… на той стороне…

Танал Йатванар почувствовал неприятное шевеление в животе. И бросился прочь. Никакой бог не ждет, чтобы вынести приговор. Никто не подсчитывает баланс поступков – и никакой бог не спрячется от дисбаланса, ведь его собственные проступки так же подвержены осуждению, как и проступки смертных. Так кто будет судить после смерти? Закон природы? Смешно: в природе нет равновесия. И потом природа существует только в этом мире, ее правила ничего не значат, когда мост перейден…

Танал Йатванар шел по коридору; ужасная женщина осталась в камере, далеко за спиной.

Карос повторяет снова и снова: справедливость – это выдумка. Ее не существует в природе. «Воздаяние в природных катастрофах видят слишком нетерпеливые или чересчур набожные люди – каждый уверен, что мир кончится, а спасется только он. Однако всем нам известно, что мир наследуют несносные, а не праведники».

Если только, прозвучал в голове голос Джанат, это не одно и то же.

Танал зарычал, торопливо поднимаясь по стертым каменным ступенькам.

Она в цепях. Узница в одиночной камере. Ей не уйти.

Я оставил ее внизу, далеко внизу. Далеко. Ей не уйти. Не уйти.

И все же он слышал ее смех.

И его уверенность таяла.

Целых два крыла Вечного Дома пустовали; длинные коридоры, так и не занятые палаты, кладовки, кабинеты, комнаты для прислуги и кухни. Раз в день помещения обходили стражники со своими лампами и, уходя, оставляли за собой тьму. В постоянной сырости пыль превращалась в грязь, грязь – в гниль, а гниль сочилась жидкостью, которая текла по оштукатуренным стенам и скапливалась в лужах на полу.

Заброшенность и запущенность скоро победят гениальные инновации «Строителей Бугга», как побеждали почти все, что было построено руками на земле. Турудал Бризад, Странник, считал, что, как никто другой, понимает такие мерзкие истины. Другие старейшины тоже настаивали на своем присутствии, но им всем приходилось бороться с неизбежным разложением. А Странника это не беспокоило.

Как правило.

Яггуты пришли к пониманию природы тщетности, вызвав у Странника толику сочувствия к этому самому трагическому из народов. Интересно, где теперь Готос. Вероятно, давно мертв, учитывая обстоятельства. Написал многотомную предсмертную записку – свою «Блажь», – хотя Странник не слышал о завершении труда. Возникало подозрение, что в неоконченном завещании самоубийцы содержались скрытые послания. Но даже если так, все намеки были слишком темны для кого угодно, кроме яггута.

Странник следовал за колдуном-королем до мертвой башни Азатов, оставался там достаточно долго, чтобы понять намерения Ханнана Мосага, и уже вернулся в Вечный Дом, где мог спокойно бродить по пустым коридорам. Обдумывать среди прочего, как вступит в драку. Чтобы бороться снова и снова с неизбежным разложением.

Ему казалось, что откуда-то доносится смех Готоса. Наверняка разыгралось воображение, всегда готовое обмануть его разум.

Оказавшись в длинном коридоре, омытом илистой водой, Странник остановился.

– Так, – вздохнул он, – чтобы добраться до конца путешествия, нужно сперва отправиться в путь. Лучше начинать, пока желание не пропало.

Сделав еще шаг, он оказался на поляне, покрытой густой зеленой травой; вокруг, у черных стволов деревьев росли яркие цветы. Бабочки порхали с одного яркого пятна на другое. Кусочек неба, видимый над головой, был чуть тронут киноварью, и воздух звенел прозрачностью.

За спиной раздался голос:

– Мне тут компания не нужна.

Странник повернулся и не спеша наклонил голову:

– Не часто вид женщины вызывает страх в моей душе.

Она оскалилась:

– Я такая уродливая, Старший бог?

– Наоборот, Менандор. Скорее… грозная.

– Ты пробрался в мое убежище. – Она помолчала. – Удивляешься, что такой, как мне, нужно убежище?

– Даже не знаю, что ответить.

– Ты осторожен, Странник.

– Полагаю, ты ищешь повод, чтобы убить меня.

Она прошла мимо; длинные потрепанные концы черного саронга развевались.

– Бездна внизу, – пробормотала она, – ты видишь меня насквозь? Кто другой сумел бы догадаться, что я хочу оправдать убийство?

– Похоже, твой сарказм выжил, Менандор. Вот в чем меня обвиняют, да? В моих… случайных действиях?

– Ну, я-то знаю, что они только кажутся случайными. Тебя радует трагическая неудача – и мне непонятно, чего ты от меня хочешь. Мы с тобой не подходим друг другу.

– Чем занимаешься в последнее время? – спросил он.

– А с чего бы мне отвечать?

– Я могу поделиться информацией, которая тебе подходит. И рассчитываю на вознаграждение.

– А если я откажусь, получится, что ты напрасно проделал непростое путешествие.

– Непростым оно окажется, только если ты проявишь своенравие, Менандор.

– Именно.

Он ждал.

– Летающие крепости, – промолвила она.

– Ага, понятно. Началось, да?

– Нет еще, но скоро.

– Не удивлен. Ты ведь не действуешь без длительной подготовки. И на чьей же стороне мы в конце концов тебя увидим, Менандор?

– Разумеется, на моей.

– У тебя будут противники.

Одна тонкая бровь задралась.

Странник огляделся.

– Приятное местечко. Что это за путь?

– Если я скажу, ты не поверишь.

– А-а. – Странник кивнул. – Вот оно как, выходит, этот… Ну, хорошо. Твои сестры плетут заговор.

– Не против меня, Странник.

– Не напрямую или, вернее, не в данный момент. Однако будь уверена, что конечная цель – снести твою голову с плеч.

– Значит, она освободилась?

– Само собой.

– И ты ничего не сделаешь? А остальные в этом падшем городе?

Остальные?

– Маэль сейчас… Маэль. Кто-то еще прячется в Летерасе, помимо твоих двух сестер?

– Сестер… – повторила она и фыркнула, отворачиваясь. Затем прошла к краю поляны, где присела и сорвала цветок. Снова повернувшись к Страннику, подняла цветок, чтобы вдохнуть аромат.

Из сломанного стебля капали крупные капли крови.

Верно говорят, что у красоты самая тонкая кожа.

Она неожиданно улыбнулась:

– Никто. Я оговорилась.

– Ты предлагаешь мне предпринять поиски – безумные и требующие времени, – только чтобы показать свое простодушие, Менандор? С чего бы ты навела меня на след?

Она пожала плечами.

– Это тебе за то, что пробрался в мое убежище, Странник. Мы закончили?

– Твой цветок кровоточит.

Он сделал шаг назад и вновь оказался в пустом затопленном коридоре пятого крыла Вечного Дома.

Остальные. Сука.

Как только Странник исчез, Менандор отшвырнула увядший цветок в сторону, и из леса появились две фигуры: одна – с левой стороны, другая – с правой.

Менандор, выгнув спину, запустила пальцы в густые рыжие волосы. Оба пришельца остановились, не отрывая от нее глаз.

Она знала, что они застынут на месте.

– Все слышали? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Никто и не ответил. Менандор уронила руки и сердито посмотрела на костлявого, укрытого тенью бога слева.

– Твоя трость – сплошное притворство.

– Не обращай внимания на мои сплошные притворства, женщина. Кровь сочится из цветка, ради Худа! Ой… – Бог, известный, как Престол Тени, коротко поклонился высокой укрытой капюшоном фигуре напротив. – Нижайшие извинения, Жнец.

Худ, Повелитель смерти, склонил голову.

– Твои?

– Извинения? Разумеется, нет. Обыкновенная вежливость. Мы, трое падших существ, встретились, поговорили и пришли к выводу, что наши впечатления друг от друга в прошлом были слишком… великодушными. Тем не менее мы более-менее согласились по вопросу, который ты, Худ, хотел рассмотреть. Неудивительно, что ты в экстазе.

Менандор хмуро посмотрела на Повелителя смерти, пытаясь найти следы экстаза. Не найдя, она снова посмотрела на Престол Тени.

– Знай, что я никогда не признаю твоих требований.

– Несчастный я, несчастный! Значит, за тобой гонятся сестры. Что за чудовищная семья! Нужна помощь?

– И ты туда же? Вспомни, как я прогнала Странника.

Престол Тени пожал плечами.

– Старшие слишком долго соображают. Мое предложение другого размаха. Подумай как следует, прежде чем отвергать его.

– А что ты хочешь взамен?

– Открой врата.

– Какие врата?

Престол Тени хихикнул. Легкий звук быстро растаял, и он продолжил серьезным тоном:

– Старвальд Демелейн.

– Зачем?

– Чтобы предоставить тебе помощь, конечно.

– Ты хочешь убрать с пути моих сестер не меньше меня – а может быть, и больше. Лезешь к своему трону, так ведь?

– Удачное совпадение интересов, Менандор. Спроси об этом Худа, особенно сейчас.

– Я открою тебе доступ к Старвальд Демелейну, а ты потом воспользуешься им снова.

– Я – нет.

– Клянешься?

– А почему нет?

– Глупо, – прохрипел Худ.

– И я не дам тебе нарушить клятву, Престол Тени, – сказала Менандор.

– Значит, ты принимаешь мою помощь?

– Как и ты мою – в этом деле. Сам сказал – совпадение интересов.

– Ты права, – кивнул Престол Тени. – Я отказываюсь от упоминания «помощи». Мы оказываем друг другу услугу в соответствии с упомянутым совпадением; после достижения поставленных целей у нас не останется взаимных обязательств.

– Согласна.

– Вы двое, – Худ отвернулся, – похлеще любых адвокатов. А вам лучше не знать, что я делаю с душами адвокатов.

Через удар сердца Повелитель смерти исчез.

Менандор нахмурилась:

– Престол Тени, а кто такие адвокаты?

– Специалисты, которые извращают законы ради выгоды, – ответил он, постукивая тростью и уходя в сторону леса. – Когда я был императором, я решил всех их казнить.

– Так почему не казнил? – спросила она, когда Престол Тени уже начал таять в дымке под деревьями.

Ответ был еле слышен:

– Королевский Адвокат объяснил, что это стало бы ужасной ошибкой.

Вновь оставшись одна, Менандор огляделась и фыркнула:

– Боги, как я ненавижу это место!

И через мгновение тоже пропала.

В Джаналл, бывшей императрице Летерийской империи, трудно было даже узнать человека. Использованная как проводник хаотичной силы Увечного бога, ее исковерканная плоть превратилась в жуткий кошмар: кости изогнуты, мышцы растянуты и набухли, громадные складки жира свисали по всему бесформенному телу. Она уже не могла ходить, не могла поднять левую руку; чародейство повредило и ее разум: безумие светилось в глазах, устремленных на Нисалл, которая появилась на пороге с лампой в руке.

Палата густо пропахла потом, мочой и гноем из бесчисленных воспаленных язв на коже Джаналл, сладковатой вонью испорченной пищи и резким запахом, напомнившим императорской наложнице о гниющих зубах.

Джаналл судорожным рывком подалась вперед, опираясь на правую руку. От усилия под ней раздался хлюпающий звук, и Нисалл увидела струйки слюны, текущие с бесформенных губ когда-то прекрасной женщины. Пол был покрыт слизью – источником едкого запаха.

Борясь с тошнотой, наложница шагнула вперед.

– Императрица…

– Уже нет! – Хриплый голос доносился из деформированного горла, и брызги слюны летели с каждым движением бесформенной челюсти. – Я королева! Да, у нас достойная семья, и скоро, в один прекрасный день, ты увидишь: этот щенок на троне явится сюда. За мной, своей королевой. А ты, шлюха, ты никто; этот Дом не для тебя. Ты скрываешь от Рулада правду, но его взор прояснится… – Голос упал до шепота: – …когда мы избавимся от тебя.

– Я пришла, чтобы узнать, есть ли у вас все необходимое.

– Лжешь. Ты пришла искать союзников. Хочешь отнять их. У меня. У моего настоящего хозяина. Не выйдет! Где мой сын? Где он?

Нисалл покачала головой:

– Не знаю. И даже не знаю, жив ли он, – некоторые во дворце заявляют, что жив, хотя другие говорят, что давно мертв. Но, императрица, я узнаю. И тогда вернусь. С правдой.

– Я тебе не верю. Ты никогда не была мне союзницей. Ты была шлюхой Эзгары.

– Императрица, к вам приходил Турудал Бризад?

Сначала показалось, что она не ответит. Затем Джаналл с трудом пожала плечами:

– Он не осмеливается. Хозяин видит моими глазами – передай это Руладу, он поймет. Моими глазами – приглядись, если хочешь узнать бога. Настоящего бога. Единственного бога, который теперь имеет значение. Остальные слепы, так же слепы, каким ты сделала Рулада, но их всех ждет сюрприз, да, сюрприз. Дом велик – больше, чем ты представляешь. Дом – это все мы, шлюха, и однажды правда прозвучит так, что все услышат. Видишь? Я стою на коленях, и это не случайно. Все люди однажды встанут на колени и признают меня своей королевой. А что касается Короля в цепях, – она засмеялась булькающим от слизи смехом, – короне все равно, на чьем черепе она сидит. Твой щенок истощается. Истощается. Он… неудовлетворителен. Я убью тебя, сейчас и здесь. Подойди, шлюха.

Нисалл отступила на шаг, на другой – и так снова оказалась в дверях.

– Императрица, в неудачах Рулада виноват канцлер, пусть ваш бог знает. Если и убивать кого, так это Трибана Гнола и, возможно, Кароса Инвиктада – они замышляют свергнуть эдур.

– Эдур? – Джаналл сплюнула. – Хозяин почти покончил с ними. Почти покончил.

– Я пришлю слуг, – сказала Нисалл. – Пусть приберутся в палате, императрица.

– Шпионов.

– Нет, людей из вашего окружения.

– Переметнувшихся.

– Императрица, они позаботятся о вас, они остались верны.

– Я их не хочу! – Джаналл пригнулась ниже. – Не хочу… чтобы они видели меня такой.

– Сюда спустят кровать. С балдахином. Вы задернете занавеси, когда они придут. Грязное постельное белье будете передавать через щель.

– Ты сделаешь это? Я ведь желала твоей смерти.

– Прошлое не имеет значения, – пожала плечами Нисалл.

– Убирайся, – прохрипела Джаналл, отвернувшись. – Ты отвратительна хозяину. Страдание – наше естественное состояние. Эту правду надо объявить всем – так я и сделаю, когда завоюю свой новый трон. Убирайся, шлюха, или подойди ближе.

– Ждите слуг через колокол, – сказала Нисалл, повернулась и вышла из отвратительной палаты.

Когда застыло эхо шагов шлюхи, Джаналл, королева Дома цепей, свернулась в клубок на скользком загаженном полу. Безумие вспыхнуло в ее глазах, пропало, вспыхнуло снова. Она разговаривала двумя голосами – один густой, другой хриплый.

– Я беззащитна.

– Только до последней войны. Посмотри на армию, как она ходит по кругу. Все эти грязные игры, все почти прошедшие времена – они прошли мимо нас. О, когда боль, наконец, прекратится, ты увидишь меня настоящего. Милая королева, когда-то моя сила была наисладчайшим поцелуем. Моя любовь ничего не ломала.

– Дай мне мой трон. Ты обещал.

– А он стоит того?

– Прошу тебя…

– Все меня просят. Молитвы!.. Какое скисшее благословение я должен испить из этого вечного источника ужаса, злобы и неприкрытой скаредности? Ты не хочешь увидеть? Понять? Я должен найти искалеченных, не ожидающих моего прикосновения. Никому не понять, как боятся боги свободы. Никому.

– Ты лгал мне.

– Ты лгала сама себе. Вы все лгали – и называете это верой. Я ваш бог. Я такой, каким вы меня сделали. Вы осуждаете меня за безразличие, но уверяю тебя: за внимание вы будете осуждать меня еще больше. Не спорь. Я знаю, что вы собираетесь сделать во имя мое. Я знаю: ваш самый большой страх в том, что я однажды призову вас, – и тогда начнется настоящая игра, костяшки души. Берегитесь, смертные, моего призыва. Берегитесь все.

– Мой бог сошел с ума.

– Я такой, какого ты хочешь.

– Я хочу мой трон.

– Ты всегда хочешь.

– Почему ты не даешь его мне?

– Отвечу как бог: если я дам тебе то, чего ты хочешь, мы все умрем. Ну да, я знаю: тебе плевать! О, вы, люди, нечто особое. Вы превращаете каждый мой вздох в мучение. Каждое мое содрогание приводит вас в восторг. Хорошо же, смертные, я отвечу на ваши молитвы. Обещаю. Только тогда уж не говорите, что я не предупреждал.

Джаналл засмеялась, брызгая слюной.

– Мы сошли с ума, – прошептала она. – Окончательно. И мы лезем на свет…

Постоянно мельтешащие слуги, неподвижные стражники в шлемах у многочисленных дверей… Для Нисалл густонаселенные области Вечного Дома были в каком-то смысле еще тоскливее, чем заброшенные коридоры, которые она покинула треть колокола назад. Подозрительность пропитала воздух, и страх крадется тенью под ногами, пока идешь от факела к факелу. Название дворца приобрело налет ироничности, ведь Вечный Дом был пропитан паранойей, интригами и ростками предательства. Словно по-иному люди не могли и обречены на это жалкое существование навечно.

Нисалл трясло после визита к безумной, по общему мнению, бывшей императрице Джаналл. Этот Увечный бог и в самом деле мелькал в глазах женщины – Нисалл видела его, ощущала сковывающее, нечеловеческое внимание к себе, подсчитывающее, как ее можно использовать. Она не хотела становиться частью плана богов, особенно планов этого бога. Хуже того, амбиции Джаналл никуда не исчезли, напротив, выросли от видения высшей силы, несмотря на искалеченное тело. Этот бог пользовался и ею.

По дворцу ветром носились слухи о войне, сказки о воинственном сговоре соседних государств и племен на востоке. Доклады канцлера Руладу сводились к простым призывам, чтобы поднять ставки. Формальное объявление войны, победный марш громадного войска через границу в предупредительной кампании. В конце концов, лучше лить кровь на их земле, чем дома, в Летере. «Если возглавляемый Болкандо альянс хочет войны, мы дадим ему войну». Горящие глаза канцлера не соответствовали холодному, почти безразличному тону, с каким были произнесены эти слова.

Рулад, ерзая на троне, недовольно ворчал: эдур слишком разбросаны, у к’риснан и без того полно работы. За что болкандцы его так не любят? Он ничего не сделал, чтобы разжечь пламя гнева.

Трибан Гнол тихо указал, что четырех агентов сговора арестовали на входе в Летерас только на днях. Они изображали купцов. Карос Инвиктад прислал с курьером их признания, пожелает ли император их прочесть?

Отрицательно помотав головой, Рулад промолчал, уставив измученные глаза на плитки помоста под ногами в сандалиях.

Повернув в коридор, ведущий к ее комнате, Нисалл увидела у своей двери высокую фигуру. Тисте эдур, один из немногих, живущих во дворце. Кажется, этот воин как-то связан с безопасностью.

Он склонил голову в знак приветствия:

– Первая наложница Нисалл…

– Вас послал император? – спросила она, проходя в комнату и жестом пригласив гостя за собой. Мужчины ее не пугали – она слишком хорошо знала их мысли. Тяжелее она чувствовала себя в компании женщин. Или существ почти среднего рода – таких, как Трибан Гнол.

– Увы, – ответил воин, – мне не позволено говорить с императором.

Нисалл помолчала и взглянула на гостя.

– Вы в опале?

– Понятия не имею.

Удивленная Нисалл вгляделась в воина эдур, потом спросила:

– Хотите вина?

– Нет, спасибо. Вам известно, что куратор Карос Инвиктад издал распоряжение собрать свидетельства, которые приведут к вашему аресту за подстрекательство к мятежу?

Нисалл застыла. Ее бросило в жар, потом в холод. Капельки пота выступили на коже, как льдинки.

– Вы пришли, – прошептала она, – арестовать меня?

Воин задрал брови.

– Ничего подобного. По сути, совсем наоборот.

– Значит, решили присоединиться к изменнице?

– Первая наложница, я не верю, что вы замешаны в каких-либо подстрекательских действиях. А если да, то вряд ли они направлены против императора Рулада.

Она нахмурилась:

– Если не против императора, то против кого? И как можно говорить об измене, если действия не направлены против Рулада? Думаете, я против гегемонии тисте эдур? Против кого именно я плету заговор?

– Ну, если бы мне пришлось гадать… Против канцлера Трибана Гнола.

Нисалл помолчала:

– Что вам нужно?

– Простите. Меня зовут Брутен Трана. Мне поручили надзор за операциями Патриотистов, хотя, наверное, император уже забыл эту подробность.

– Я не удивлена. Вы еще ни разу не смогли отчитаться.

– Верно. – Брутен Трана поморщился. – Об этом позаботился канцлер.

– Он настаивает, чтобы вы представляли отчеты лично ему, так? Начинаю понимать, Брутен Трана.

– Возможно, уверения Трибана Гнола, что он передал упомянутые отчеты Руладу, – вранье.

– Единственные отчеты о работе Патриотистов, которые получает император, исходят от куратора и проходят через канцлера.

Эдур вздохнул.

– Как я и подозревал. Первая наложница, поговаривают, что ваши с императором отношения вышли за пределы обычных между правителем и избранной шлюхой – простите мне это слово. Рулад изолирован от своего народа. Каждый день он получает прошения, однако все они от летерийцев и все тщательно отобраны Трибаном Гнолом и его подручными. Ситуация ухудшилась с отплытием флота; ведь с ним отбыли Томад Сэнгар и Урут, и многие другие хироты, среди них брат Рулада, Бинадас. Всех, кто мог всерьез противостоять махинациям канцлера, убрали со сцены. Даже Хандари Кхалаг… – Воин затих, глядя на нее, затем пожал плечами. – Я должен поговорить с императором, Нисалл.

Тайно.

– Я не смогу вам помочь, если меня арестуют, – сказала она.

– Остановить это в состоянии лишь сам Рулад, – вздохнул Брутен Трана. – А пока я смогу предложить вам защиту.

Нисалл наклонила голову.

– Какую?

– Я дам вам двух телохранителей эдур.

– Ага, так все же вы не в полном одиночестве, Брутен.

– Единственный эдур, который здесь в полном одиночестве, – это император. Ну и, возможно, Ханнан Мосаг, хотя у него есть к’риснан… Впрочем, это вовсе не значит, что бывший колдун-король предан Руладу.

Нисалл невесело улыбнулась:

– Выходит, тисте эдур не так уж отличаются от летерийцев. Знаете, Руладу стоило бы взглянуть на это… иначе.

– Возможно, первая наложница, мы могли бы вместе помочь ему прояснить зрение.

– Вашим телохранителям лучше быть незаметными, Брутен. Шпионы канцлера следят за мной непрерывно.

Эдур улыбнулся:

– Нисалл, мы дети Тени…

Когда-то давным-давно она проходила по царству Худа. На языке элейнтов этот Путь – ни новый, ни Старший – назывался Фестал’ритан, Пласты мертвых. Подтверждение этому названию обнаружилось, когда она преодолевала неровный край пропасти: грубые стены открывали бесчисленные слои, показывающие правду вымирания. В отложениях Фестал’ритана были заключены все когда-либо существовавшие виды, но не так, как геологические формации, которые можно найти в любом мире; нет, в царстве Худа искры души не гасли, и можно было наблюдать «жизнь» существ, спрессованных до неподвижности. Сам камень был, по забавному оксюморону, заразившему язык смерти, живой.

На бесплодных землях, окружающих башню Азатов в Летерасе, через врата пролезали многие давно вымершие существа, коварные, как все паразиты. Вернее, не через врата, а через прорехи, трещины, как будто какой-то ужасный демон царапнул с двух сторон когтями размером с двуручный меч и прорвал ткань между Путями. Здесь кипели сражения, лилась кровь Взошедших, произносились клятвы, которые нельзя сдержать. Она чуяла смерть тартенальских богов, слышала их ярость, когда упал один, второй, третий… и все ушли, попали в Фестал’ритан. Ей было их не жаль. Слишком серьезное высокомерие – появиться в этом мире и думать, что никто не способен помешать освобождению древней силы.

Неумолимое течение времени позволило ей открыть множество истин. Сырое в процессе очистки набирает силу. Все простое рано или поздно под достаточным давлением – если повезет, то милостивым, а не злобным – обретет сложность. Но если в какой-то момент преодолевается некий критический порог, то сложность распадается, превращается в ничто. И нет никаких правил; многое достигает высот и низвергается с удивительной быстротой, а другое может существовать необычайно долго в кажущейся неизменности.

Она считала, что понимает больше прочих, но оказалось, что понимание мало что способно сделать. Стоя на разросшемся ветхом дворе, она холодными нечеловеческими глазами рассматривала бесформенную фигуру на краю самого большого разрытого кургана и видела его насквозь, видела хаос внутри, видела в сложном сплетении плоти, крови и кости желание разрушать. Видела, как из горбатой, перекрученной спины лучится боль.

Он почувствовал ее присутствие, и в продукте чародейства Увечного бога поднялся страх. Тем не менее он еще не был уверен, что она опасна. А тщеславие и властолюбие поднимали волны вокруг острова его души.

Его можно использовать, решила она.

– Я Ханнан Мосаг, – сказал он, не поворачиваясь. – А ты… ты одиночница. Самая злая из Сестер, проклятая в пантеоне эдур. Твое сердце – предательство. Приветствую тебя, Сукул Анхаду.

Она приблизилась.

– Предательство для тех, кто погребен внизу, Ханнан Мосаг, для Сестры, которой ты когда-то поклонялся. И скажи, эдур, как это повлияло на твою судьбу? Не преследуют ли твой народ в последнее время несчастья? Ты вздрогнул… Ну что ж, нас обоих это не удивляет.

– Ты стараешься ее освободить.

– Мне всегда было лучше иметь дело с Шелтаной Лор, чем с Менандор… хотя сейчас, возможно, иначе. Та, что погребена, одержима.

Тисте эдур хмыкнул:

– А мы все – нет?

– Давно ты знаешь, что твоя самая прославленная защитница похоронена здесь?

– Я подозревал годами. И думал – надеялся, – что здесь же отыщу то, что осталось от Скабандари Кровавого Глаза.

– Не тот Взошедший, – сказала Сукул Анхаду насмешливо. – Знал бы ты раньше, кто кого предал тогда, понял бы.

– Я слышу презрение в твоем голосе.

– Зачем ты пришел сюда? Не терпелось добавить свою силу к ритуалам, которые я расплела внизу?

– Возможно, – произнес Ханнан Мосаг, – мы могли бы работать вместе… какое-то время.

– И что это даст?

Тисте эдур поднял голову:

– Это же очевидно. Прямо сейчас Силкас Руин ищет того, кто, вероятно, покоится здесь. Вряд ли тебе или Шелтане Лор понравится, если он преуспеет. Я могу навести тебя на его след. И могу предложить… поддержку во время схватки.

– А взамен?

– Во-первых, ты перестанешь убивать и есть жителей города. Во-вторых, мы можем уничтожить Силкаса Руина.

Она хмыкнула:

– Я и прежде слышала подобную целеустремленность, Ханнан Мосаг. А Увечный бог готов бросить ему вызов?

– С союзниками… да.

Она обдумала предложение. Предательство возможно, но вряд ли, прежде чем удастся избавиться от Руина – игра развернется вокруг судьбы Финнэста. Сила Скабандари Кровавого Глаза уже не та, он уязвим.

– Скажи, Силкас Руин путешествует в одиночку?

– Нет. У него горстка спутников, однако беспокойство вызывает лишь один. Тисте эдур, старший брат Сэнгаров, бывший командующий войском эдур.

– Неожиданный союз.

– Лучше сказать: хрупкий. Он тоже ищет Финнэст и, полагаю, сделает все возможное, чтобы не отдать его в руки Руина.

– Да, мы все руководствуемся выгодой. – Сукул Анхаду улыбнулась. – Очень хорошо, Ханнан Мосаг. Договорились. Только скажи своему Увечному богу вот что: сбежать в миг атаки, бросить Шелтану Лор и меня Силкасу Руину и, скажем, удрать с Финнэстом в момент битвы будет его фатальной ошибкой. На последнем дыхании мы расскажем Силкасу Руину все, что нужно, и он придет к Увечному богу и будет беспощаден.

– Тебя не бросят, Сукул Анхаду. А что касается Финнэста… Вы захотите забрать его себе?

Она рассмеялась:

– Чтобы сражаться из-за него друг с другом? Нет, лучше его уничтожить.

– Ясно. Значит, вы не против, чтобы Увечный бог воспользовался его силой?

– При этом Финнэст будет полностью уничтожен?

– О да, Сукул Анхаду.

Она пожала плечами.

– Как угодно. – Ты и впрямь считаешь меня дурой, Ханнан Мосаг. – Твой бог идет на войну, ему понадобится вся возможная помощь.

Ханнан Мосаг с усилием изобразил кривую мрачную улыбку:

– Он не может идти. Не может даже ползать. Война придет к нему, Сестра.

Если было в этих словах скрытое значение, Сукул Анхаду его не уловила. Она посмотрела на реку на юге. Чайки парят, по течению плывут странные островки из веток и травы. А под поверхностью, она чувствовала, кружат громадные злобные левиафаны, использующие островки как приманку. Кто бы ни приблизился…

Ее отвлекло бурление силы из разрытого кургана, и Сукул снова опустила взгляд.

– Она идет, Ханнан Мосаг.

– Тогда я удаляюсь? Или она признает наш уговор?

– Тут, эдур, я не могу говорить за нее. Лучше уходи – она будет очень голодная. Кроме того, нам с ней надо поговорить… разобраться в старых обидах.

Сукул проводила взглядом увечного колдуна, ковыляющего прочь.

В конце концов, ты гораздо больше ее дитя, чем мое, и сейчас лучше бы ей обойтись без союзников.

Так или иначе, это все происки Менандор.

Глава шестая

Довод был такой: цивилизация, впавшая в крайность чрезмерного контроля за жителями во всем, от выбора религии до производства товаров, подорвет волю и изобретательность народа, ведь эти качества более не являются стимулом и наградой. Проблемы возникают, когда противники контроля образуют крайнюю оппозицию, в которой индивидуализм почитается священным и неприкосновенным и становится невозможной служба любому другому идеалу (включая само общество). В такой системе под личиной свободы процветает ненасытная алчность, и на авансцену выходят худшие стороны человеческой натуры и категорическая непримиримость.

При столкновении этих крайних воззрений остается лишь наблюдать грубую тупость и кровавую бесчувственность; два злобных лица уставились друг на друга через непреодолимую пропасть, причем по деяниям и фанатизму они схожи, словно зеркальные отражения.

Это было бы смешно, если бы не было таким печальным идиотизмом…

Денабарис из Летераса, IV век, «В защиту сострадания»

Мертвые пираты лучше, размышляла Шурк Элаль. Есть какая-то извращенная справедливость в том, что мертвые преследуют живых, особенно когда дело доходит до кражи ценного имущества. Удовольствие от отъема совершенно бесполезных предметов у живых послужило ей более чем достаточным стимулом держаться новообретенной профессии. К тому же у нее здорово получалось.

Трюмы были набиты грузом с брошенного корабля эдур, крепкий свежий ветер нес «Бессмертную благодарность» на север из Драконийского моря, и громадный флот у них в кильватере, похоже, не приближался.

Корабли эдур и летерийские, сотня или больше. Они появились с юго-запада, выходя под углом к курсу, ведущему в устье реки Летер. Тем же курсом шли судно Шурк Элаль и еще две торговые шаланды, которые «Бессмертная благодарность» быстро нагоняла. И все это было очень печально, поскольку суденышки из Пилотта представляли лакомый кусочек, и, не будь за кормой массы имперских кораблей, их давно уже ощипали бы.

Скорген Кабан, бормоча проклятия, подковылял к Шурк, стоящей у кормового ограждения.

– Это тот проклятый поиск, да? Два главных флота или то, что от них осталось? – Старший помощник нагнулся над планширом и плюнул в бурлящую пену волн, поднятых кораблем. – Будут висеть у нас на хвосте до самой гавани Летераса.

– Верно, Красавчик, а значит, нам надо вести себя хорошо.

– Так точно. Нет ничего хуже, чем вести себя хорошо.

– Справимся, – ответила Шурк Элаль. – Как только доберемся до порта, продадим все раньше, чем появится флот со своим товаром, – тогда цены рухнут, помяни мое слово. И отправимся обратно. Шаланд из Пилотта на наш век хватит, Скорген.

– А вы не думаете, что флот направлялся к брошенному кораблю? Они поставили на мачтах каждый лоскуток; неужели гонятся за нами? Сунемся в устье – и мы в ловушке, капитан.

– Тут ты, возможно, прав. Если шторм их действительно потрепал, немногие успели бы добраться до корабля, прежде чем он пошел ко дну. – Она немного подумала. – Ладно, пройдем мимо устья. Если они не погонятся за нами, а пойдут по реке, мы развернемся и последуем за ними. Хотя так они разгрузятся раньше нас, а значит, мы не получим…

– Надеюсь, их груз не предназначен на продажу, – прервал старпом. – Может, все для пополнения королевских хранилищ, капитан, а может, только для эдур. Или мы найдем другой морской порт и устроим торговлю там.

– С каждой потерянной частью тела ты приобретаешь больше мудрости, Красавчик.

Он хрюкнул:

– Какие-то плюсы должны быть.

– Правильный подход, – одобрила Шурк Элаль. – Хорошо, так и поступим, только никаких морских портов; здесь, на дальнем севере, они мелкие и грязные – вокруг пустота и плохие дороги, где бандиты выстраиваются в очередь собирать мзду. Если за нами погонится парочка галер эдур, удерем на тот мятежный тюремный остров по эту сторону Предела Фентов – там узкая гавань, как мне говорили, и они натягивают поперек цепь, чтобы не пускать злодеев.

– А пираты не злодеи?

– Нет, пока у местных есть интерес. Всем на острове заправляют узники.

– Сомневаюсь, что все получится легко, – пробормотал Скорген. – Мы доставим им лишние хлопоты – вряд ли у эдур сил не хватило их завоевать давным-давно. Просто возиться не хотели.

– Может, да, а может, и нет. Дело в том, что мы скоро начнем испытывать недостаток в пище и воде, если не пополним запасы. Галеры эдур достаточно быстры, чтобы не отставать от нас. Где бы мы ни причалили, они окажутся под боком, не успеем мы набросить последний швартов. Кроме тюремного острова. – Шурк нахмурилась. – Вот досада, я ведь хотела заглянуть домой.

– Тогда будем надеяться, что весь этот проклятый флот повернет вверх по реке, – сказал Красавчик Скорген, почесывая глазницу.

– Надеяться и молиться. Ты молишься каким-нибудь богам, Скорген?

– В основном морским. Лицу под волнами, Защитнику утопленников, Глотателю кораблей, Похитителю ветров, Башне воды, Укрывателям рифов…

– Хорошо, Красавчик, достаточно. Оставь список катастроф при себе… только проделай все, что нужно.

– Я думал, вы во все это не верите, капитан.

– Не верю. Но подстраховаться никогда не повредит.

– Однажды их имена восстанут из воды, капитан, – сказал Скорген Кабан, сделав сложный охранительный жест целой рукой. – А с ними поднимутся и моря – высоко, до самого неба. И мир исчезнет под волнами.

– Да чтоб тебя с твоими проклятыми предсказаниями!

– Не моими. Фентов. Видели древние карты? На них береговая линия отстоит на лиги от сегодняшней. И все их селения под сотнями пядей воды.

– И они верят, что предсказания сбываются. Только на это потребуется десять тысяч лет.

Скорген кривобоко пожал плечами:

– Может, и так, капитан. Даже эдур говорят, что далеко на севере лед ломается. Может, десять тысяч лет, может, сто. В любом случае мы будем уже давно мертвы.

Говори за себя, Красавчик. И все же какая идея. Вечно бродить одной по дну моря…

– Скорген, пусть марсовый, Бурденар, спускается, и отправь его в мою каюту.

Старпом скривился:

– Капитан, вы его заездите.

– Что-то не слышала, чтобы он жаловался.

– Еще бы. Нам бы всем хотелось такого везения – прошу прощения за дерзость, капитан. Я серьезно говорю. Заездите, а он ведь самый молодой у нас.

– Именно, а значит, остальных я, возможно, убью. Зови его, Красавчик.

– Слушаюсь, капитан.

Шурк смотрела на далекие корабли. Похоже, они возвращались из долгого похода. Что принесут они в славный Летерас, кроме бочек крови? Поборников. Каждый из которых уверен, что сможет то, что не удалось никому прежде. Убьет императора. Убьет насмерть, чтобы он был мертвее меня и никогда не вернулся.

К сожалению, этому не бывать.

На пути из Летераса Венитт Сатад, должник и слуга Раутоса Хиванара, остановил скромный караван у недавнего приобретения Хиванара. Перестройка гостиницы была в полном разгаре, как смог убедиться Венитт, пройдя в сопровождении хозяина нанятой строительной компании мимо главного здания, где трудились бригады рабочих, и обратно – к конюшням и другим пристройкам.

И тут остановился.

Здание вокруг неизвестного древнего механизма было разобрано. Венитт уставился на громадный металлический монолит, не понимая, почему теперь он кажется таким знакомым. На высоте трех четвертей – примерно в полтора человеческих роста – сооружение наклонялось без всякого видимого шва точно на девяносто градусов. К верхушке, похоже, что-то должно было присоединяться, если сложные металлические петли не служили просто украшением. Объект стоял на платформе из того же странного тусклого металла – и снова не было заметно перехода между ним и самой платформой.

– Вам удалось понять его назначение? – спросил Венитт почти лысого старика, стоящего рядом.

– Ну… – протянул Бугг. – У меня есть кое-какие теории.

– С удовольствием послушаю.

– В городе вообще теорий много, – сказал Бугг. – Нет двух одинаковых, но по сути все схожи, если вы понимаете, о чем я.

– Нет, не понимаю, Бугг.

– Тот же изготовитель, та же загадка по поводу назначения. Очевидно, есть какая-то система, и по этой системе удастся понять смысл их существования.

– А кто их создал?

– Понятия не имею, Венитт. Сделаны давным-давно – те, что я сам видел, в основном под землей – и дальше, под речным берегом. Погребены в иле.

– В иле… – Глаза Венитта расширились. Он повернулся к старику. – Бугг, я хочу попросить вас об очень важной услуге. Мне нужно двигаться дальше, прочь из Летераса. Однако у меня есть сообщение для моего хозяина. Для Раутоса Хиванара.

Бугг пожал плечами.

– Это я запросто, Венитт.

– Спасибо. Сообщение такое: он должен прийти сюда и увидеть все лично. И самое главное – пусть принесет коллекцию артефактов.

– Артефактов?

– Он поймет, Бугг.

– Хорошо, – ответил старик. – Я могу быть у него через пару дней… или послать гонца, если хотите.

– Лучше сами, Бугг. Если гонец напутает, хозяин может и не обратить внимания.

– Как скажете, Венитт. А куда, если не секрет, отправляетесь?

Должник поморщился:

– В Синецветье и дальше – в Дрен.

– Вас ждет долгое путешествие, Венитт. Пусть оно будет скучным и неинтересным.

– Спасибо, Бугг. А как тут дела?

– Ждем очередных поставок. Когда придут материалы, сможем все закончить. Ваш хозяин забрал несколько моих бригад для береговых работ в имении, но пока балки не придут, это не так уж и важно… Как полагаете, когда Хиванар закончит?

– Строго говоря, он занимается не укреплением берега… Впрочем, и этим тоже. – Венитт помолчал и потер лицо. – Скорее научное исследование. Магистр продлевает насыпи в реку, потом осушает траншеи, чтобы рабочие могли копать ил.

Бугг нахмурился:

– Зачем? Собирается строить мол или пирс?

– Нет. Ищет… артефакты.

Старик обернулся на здание и прищурился:

– Я бы на них посмотрел.

– Ваши мастера и инженеры смотрели… Никто не смог определить их функцию.

И да, все они связаны с вот этой штукой. На самом деле одна – точная копия этой, только гораздо меньше.

– Когда доставите послание, Бугг, спросите, что он нашел. Я уверен, он с удовольствием выслушает ваши соображения.

– Возможно, – рассеянно ответил старик.

– Ну, ладно, – сказал Венитт. – Мне, пожалуй, пора.

– Да отвернется от вас Странник, Венитт Сатад.

– И от вас, Бугг.

– Если бы…

Эти последние слова прозвучали еле слышно, и Венитт обернулся на Бугга, идущего по двору. Очень странные слова.

Впрочем, старик всегда славился чудачествами.

Спешившись, атри-преда Биватт пошла к месту расправы. Грифы и вороны перебирались от одного распухшего трупа к другому, словно ошарашенные щедрым угощением. Несмотря на следы работы стервятников, атри-преда ясно видела, что бойня была необычная. Громадные лезвия, массивные клыки и когти изуродовали несчастных поселенцев, солдат и погонщиков. И кто бы ни убил этих людей, он уже наносил удар прежде: кавалеристов, погнавшихся за Красной Маской через северные ворота Дрена, постигла та же участь.

Позади шагал эдур-наместник, Брол Хандар.

– Существуют демоны, – сказал он, – которым это по силам. Таких к’риснан заклинали во время войны… хотя они редко пускали в ход зубы и когти.

Биватт остановилась у погасшего очага и показала на кучу грязи рядом с ним.

– А ваши демоны оставляют такие следы?

Воин-эдур подошел ближе.

– Нет, – ответил он не сразу. – Это отпечаток нелетающей птицы-переростка.

– Переростка? – Она посмотрела на Хандара, затем пошла дальше.

Ее солдаты шли рядом, молча разглядывая разоренный лагерь. Дозорные, по-прежнему верхом, объезжали участок по кругу.

Стада родара и миридов были угнаны, четкие следы вели на восток. Первыми шли родара, мириды просто следовали за ними. Если подразделение летери поспешит, то миридов можно догнать. Биватт подозревала, что налетчики не будут задерживаться, чтобы подгонять медлительных животных.

– Ну что, атри-преда? – спросил Брол Хандар, стоя за спиной. – Преследуем?

– Нет, – ответила она, не оборачиваясь.

– Управитель будет очень недоволен вашим решением.

– Боитесь?

– Ни в коей мере.

Она промолчала. Наместник становился все более уверенным. Более уверенным или менее осторожным – в голосе тисте эдур слышалось презрение. Разумеется, то, что он решил сопровождать экспедицию, свидетельствовало о его растущей независимости. При всем при том она почти жалела воина.

– Если Красная Маска призвал каких-то демонов, – продолжал Брол Хандар, – тогда нам лучше всем держаться вместе, под защитой магов – и летери, и эдур. Так что я поддерживаю ваше решение.

– Мне приятно, что вы понимаете военное значение экспедиции, наместник. И все равно, в данном случае даже устремления управителя не важны для меня. Прежде всего я офицер империи.

– Верно, а я представитель императора.

Биватт кивнула.

Несколько ударов сердца спустя тисте эдур вздохнул:

– Печально видеть так много убитых детей.

– Наместник, мы столь же тщательны, убивая оул.

– Это тоже меня огорчает.

– Идет война, – сказала она.

Он фыркнул:

– Атри-преда, на этих равнинах идет не просто война. Вы, летери, начали кампанию полного уничтожения. Перейди мы, эдур, эту границу, разве не назвали бы вы нас варварами? В этом конфликте правда не на вашей стороне, как бы вы ни пытались оправдать свои действия.

– Наместник, – холодно промолвила Биватт, – меня не интересуют ни оправдания, ни моральная позиция. Я слишком давно в армии, чтобы считать, что все это как-то управляет нашими действиями. То, что в наших силах, мы делаем. – Она жестом обвела лагерь вокруг. – Убиты граждане Летера. Моя ответственность – дать ответ, и я его дам.

– И кто победит? – спросил Брол Хандар.

– Разумеется, мы.

– Нет, атри-преда. Вы проиграете. И оул проиграют. В выигрыше останутся люди вроде управителя Летура Аникта. Увы, в глазах управителя вы и ваши солдаты мало чем отличаетесь от врага. Вас просто используют, а значит, многие из вас умрут. Летуру Аникту все равно. Вы должны завоевать ему победу, а дальше вы ему не нужны… пока не обнаружится новый враг. Скажите, неужели империи существуют, только чтобы поглощать? Разве нет ценности в мире? В порядке и процветании, в стабильности и безопасности? Неужели единственное достойное вознаграждение – стопки монет в хранилище Летура Аникта? Атри-преда, вы даже меньше, чем должник. Вы – рабыня; и я не ошибаюсь, ведь мы, тисте эдур, держим рабов. Рабыня, Биватт, вот кто вы в глазах Летура Аникта и ему подобных.

– Скажите, наместник, как бы вы жили без своих рабов?

– Плохо, это несомненно.

Она повернулась и пошла к лошади.

– По коням. Возвращаемся в Дрен.

– А мертвые граждане империи? Бросите их тела стервятникам?

– Через месяц не останется даже костей, – сказала Биватт, запрыгнув в седло и взяв поводья. – Жуки-резачи сгрызут их в пыль. К тому же тут нет почвы, чтобы выкопать нормальные могилы.

– Есть камни, – заметил Брол Хандар.

– Покрытые письменами оул. Воспользоваться ими – значит проклясть мертвых.

– Ага, значит, вражда продолжается, и даже духи воюют друг с другом. Вы обитаете в темном мире, атри-преда.

Биватт мгновение смотрела на него, потом ответила:

– А тени лучше, наместник? – Не дождавшись ответа, она повторила: – На коня, будьте добры.

Лагерь гейнтоков, куда прибились выжившие из кланов севондов и нирита, растянулся по всей долине. Дальше на восток в следующих долинах смутно виднелись серыми тучами главные стада. В воздухе висели пыль и едкий запах горящих очагов. Группки воинов слонялись, как банды воров, ощетинившись оружием и громко болтая.

Дозорные заметили Красную Маску и его жалкое племя еще утром, однако держали дистанцию; их больше заинтересовало крупное стадо родара, бредущее за пришельцами. Неожиданное богатство для горстки оул, само идущее в руки; Красная Маска, натянув поводья и глядя с возвышенности на лагерь, понял, что слухи уже достигли лагеря, приведя многочисленных воинов в жадное возбуждение: все желали родара и готовы были отнять скот у горстки воинов ренфайяров.

Увы, придется их разочаровать.

– Масарк, – позвал Красная Маска, – оставайся с остальными здесь. На вызов не отвечать.

– Никто еще не подобрался так близко, чтобы разглядеть твою маску, – ответил юный воин. – Никто не подозревает, что тебе нужно, вождь. Как только узнают, мы окажемся в осаде.

– Ты боишься, Масарк?

– Смерти? Нет, больше не боюсь.

– Значит, ты больше не дитя. Ждать, ничего не предпринимать.

Красная Маска послал лошадь вперед по склону и перевел в легкий галоп, приближаясь к лагерю гейнтоков. Глаза уставились на него, затем потупились, а крики все разгорались – не столько удивленные, сколько сердитые. Но тут ближайшие воины разглядели его оружие. Молчание накрыло лагерь волной, а вслед началось бормотание; тот же гнев, только глуше.

Пастушьи собаки почуяли растущую ярость и начали подбираться ближе, с оскаленными клыками, со вставшей дыбом на загривке шерстью.

Красная Маска натянул поводья. Летерийская лошадь мотнула головой и топнула копытом, захрипев на больших собак.

Кто-то пробивался сквозь толпу, как форштевень невидимого корабля через высокий камыш. Откинувшись в чужеземном седле, Красная Маска ждал.

Хадральт, перворожденный сын Капалаха, пошел в отца чванливыми манерами, но не физическими кондициями. Невысокий и тощий, по слухам очень ловко обращавшийся с кривыми короткими мечами, которые носил прикрепленными к предплечьям. Его окружали двенадцать любимых воинов – громадных мужчин с лицами, раскрашенными подобием чешуек медного цвета, явно в подражание Красной Маске. Лица под краской выражали недовольство.

Беспокойно перебирая руками амулеты на поясе, Хадральт уставился на Красную Маску.

– Если ты тот, за кого себя выдаешь, то тебе здесь нечего делать. Убирайся или напоишь своей кровью сухую землю.

Красная Маска невозмутимым взглядом окинул меднолицых воинов.

– Ты повторяешь слова, однако дрожишь перед их источником. – Он снова посмотрел на вождя. – Это я перед тобой, Хадральт, сын Капалаха. Я – Красная Маска, вождь клана ренфайяров, и сегодня я убью тебя.

Темные глаза распахнулись. Хадральт фыркнул:

– Твоя жизнь была проклятием, Красная Маска. Ты еще не заслужил права бросить мне вызов. Скажи, твои жалкие несколько щенков будут сражаться за тебя? Твои запросы приведут их к гибели, а мои воины заберут стада ренфайяров. И женщин ренфайяров – детородного возраста. А младенцы и старики умрут, такая обуза нам не нужна. Ренфайяры должны исчезнуть.

– Чтобы заслужить право бросить вызов моим родичам, Хадральт, твоим воинам нужно сначала победить моих поборников.

– И где же они прячутся, Красная Маска? Или ты говоришь об этой драной псине, что следует за тобой?

Раздался оглушительный хохот.

Красная Маска оглянулся на одинокое животное. Лежа на земле справа от лошади, пес смотрел на остальных собак сверху вниз. Пес поднял голову и встретился глазами с Красной Маской, словно не только понимал сказанные слова, но и готов был принять любой вызов. Красная Маска почувствовал, как что-то шевельнулось в груди.

– Этот зверь понимает в мужестве, – сказал он, снова повернувшись к Хадральту. – И стоит десяти тысяч воинов. А передо мной только ты, Хадральт, вождь десяти тысяч трусов.

Поднявшийся крик пронзил воздух. Оружие заблистало на солнце, толпа зашевелилась.

Хадральт побледнел и поднял руки, дожидаясь тишины.

– Каждый воин здесь, – сказал он дрожащим голосом, – получит кусочек твоей кожи, Красная Маска. Они заслужили это – за твои слова. Хочешь занять мое место? Хочешь стать вождем? Вождем… трусов? Ты ничему не научился в изгнании. Ни один воин здесь не пойдет за тобой, Красная Маска. Ни один.

– Ты нанял армию, – ответил Красная Маска, не в силах сдерживать презрение. – Ты вышел бок о бок с ними против летери. А потом, когда назрела битва и твои новообретенные союзники вступили в бой – они сражались за вас, – вы все сбежали. Трусы? Слишком мягко сказано. В моих глазах, Хадральт, ты и твои воины больше не оул, ведь настоящие оул’данские воины не могут совершить такого. Я нашел их тела. Я свидетель твоего предательства. Когда я стану здесь вождем, еще до того, как солнце зайдет за горизонт, каждому воину придется доказать свою нужность, заслужить право последовать за мной. А убедить меня будет непросто. Медная краска на лицах трусов – нет большего оскорбления для меня.

– Слезай, – хрипло произнес Хадральт. – Слезай с летерийской клячи. Спускайся, Красная Маска, и прими свой конец.

Вместо этого Красная Маска поднес к губам пустой рог родара. От пронзительного рева замолк весь лагерь, только собаки скорбно завыли. Красная Маска снова повесил рог на пояс.

– Таков ход времени, – заявил он громко, чтобы всем было слышно. – Старые враги находят мир с течением веков. Мы пережили много войн, но только первая хранится в памяти оул, та, что произошла на этой земле. – Он помолчал, ощущая колебание земли – как и все; это двое к’чейн че’маллей шли на его зов.

– Хадральт, сын Капалаха, ты останешься один, и мы с тобой обнажим оружие. Готовься.

На гребне, где стояла скромная шеренга воинов-ренфайяров – всего шестеро, появились еще два силуэта – громадных. Затем пара двинулась вниз по склону.

Повисла тяжелая тишина, нарушаемая топотом когтистых лап; ладони на рукоятях мечей разжались.

– Мои поборники, – сказал Красная Маска. – Они готовы сразиться с твоими претендентами, Хадральт. С меднолицыми.

Вождь промолчал, и по выражению его лица Красная Маска понял: тот не хочет зря тратить слова и отдавать команды, которые никто не выполнит, – а это поняли уже все присутствующие. Судьба решится в поединке, в столкновении двух намерений.

Хадральт облизнул губы:

– Красная Маска, когда я убью тебя, куда девать этих кечра?

Не отвечая, Красная Маска спешился, пошел вперед и остановился в шести шагах от Хадральта. Отцепил от перевязи полулунный топор ригта и взялся за середину древка.

– Твоего отца больше нет. Ты должен слезть с его рук и стать самостоятельным, Хадральт. В первый и последний раз. Ты не справился как вождь. Ты повел воинов оул на бой, а потом возглавил их в бегстве. Ты предал союзников и прячешься здесь, на самом краю пустоши, вместо того чтобы сойтись с летерийскими захватчиками клинок к клинку и рвать зубами глотки. А теперь уйди с дороги или умри.

– Уйти с дороги? – Хадральт наклонил голову и сумел изобразить кривую усмешку. – Такого не предлагают воину оул.

– Верно, – кивнул Красная Маска. – Только старику, который уже не в силах защитить себя, или израненному калеке.

Хадральт оскалился:

– Но я-то ни тот ни другой.

– Но ты и не воин оул. Твой отец уступил дорогу? Я вижу, что нет. Он заглянул в твою душу, Хадральт, и познал ее. Пусть и старик, он сражался с тобой. За свое племя. За свою честь.

Хадральт обнажил кривые мечи.

Заговорил один из меднолицых:

– Капалах питался в хижине сына. Однажды он заболел и умер. Утром его лицо было цвета синего лишайника.

– Тренис’галах? – Красная Маска прищурился в прорезях маски. – Ты отравил своего отца, Хадральт? Не захотел скрестить с ним клинки? Как же ты вообще можешь стоять здесь?

– У яда нет имени, – пробормотал тот же меднолицый.

Хадральт воскликнул:

– Только благодаря мне оул еще живы! Ты поведешь их на погибель, Красная Маска! Мы не готовы встретить летери. Я покупал оружие – да, есть летери, которые считают, что наше дело правое. Мы отдали плохую землю, а получили хорошее стальное оружие – и вдруг явился ты, чтобы разрушить все мои планы!

– Я вижу это оружие, – сказал Красная Маска, – в руках многих твоих воинов. Его проверяли в бою? Ты дурак, Хадральт, если веришь, что заключил выгодную сделку. Торговцы, с которыми ты имел дело, состоят на службе у управителя – он получает выгоду с обеих сторон в этой войне.

– Ложь!

– Я был в Дрене, – продолжал Красная Маска, – меньше двух недель назад. Я видел фургоны и ящики бросового оружия – стальные клинки, которые развалятся от первого удара о щит. Никому не нужное оружие – вот за что отдал землю, хранящую прах наших предков. Дом духов оул, землю, напитанную кровью оул.

– Оружие летери…

– …нужно брать с трупов солдат. Если приходится сражаться их способом, то и оружие нужно соответствующее. Если не хочешь отправить воинов на убой. А именно этого ты явно не желал. Так что я, Хадральт, прихожу к выводу, что ты знал правду. Значит, торговцы заплатили тебе не только оружием. Получил и монеты, вождь? Хотя бы родичи твои знают о сокровище, которое ты прячешь в хижине?

Красная Маска заметил, как меднолицые постепенно отошли от Хадральта. Они поняли, что вождь предал их, предал оул’данов.

– Ты намеревался сдаться, – продолжал Красная Маска, – правда? Тебе предложили имение в Дрене, да? А еще рабов и должников, чтобы служили тебе. Ты собирался продать свой народ, нашу историю…

– Мы не сможем победить!

Это были последние слова Хадральта. Три лезвия вырвались из его груди – мечи вонзили ему в спину меднолицые. Удивленно распахнутыми глазами перворожденный сын и убийца Капалаха, последнего настоящего вождя гейнтоков, смотрел на Красную Маску. Кривые клинки выпали у него из рук, он качнулся вперед, соскользнул с клинков с жутким чавкающим звуком, и из груди брызнули струи крови.

С застывшими мертвыми глазами Хадральт рухнул лицом в пыль.

Красная Маска снова закрепил ригту на ремнях.

– Семена падают из колоса. Гнильца ослабила всех детей. Проклятие трусости сегодня закончено. Мы – оул, и я ваш вождь. – Он помолчал и добавил: – И я поведу вас на войну.

Стоя на холме над бурлящим лагерем, Масарк обвел рукой солнце и небо, землю и ветер.

– Отныне Красная Маска правит оул’данами.

Крайсос, стоящий справа, хмыкнул и сказал:

– А ты вправду сомневался, что у него получится, Масарк? Кечра охраняют его с флангов. Он – гребень кровавой волны, и поток затопит наши земли. И если при этом утонут летери, утонем и мы.

– Ты сжульничал в Смертную ночь, Крайсос! Все еще боишься умереть?

Стоящий с другой стороны от Масарка Тевен хмыкнул:

– Белдонная травка потеряла почти всю силу и никому из нас в ту ночь не помогла. Я орал под землей, Масарк. Орал без остановки. И Крайсос тоже. Мы не боимся того, что нас ждет.

– Хадральта убили собственные воины, – сказал Масарк. – В спину. Это не сулит ничего хорошего.

– Ты не прав, – ответил Тевен. – Всех их обратили слова Красной Маски. Я и не думал, что такое возможно.

– Подозреваю, эти слова мы будем теперь часто повторять, – заметил Крайсос.

– Пора идти, – произнес Масарк. – Мы его первые воины, а за нами десятки тысяч.

Тевен вздохнул:

– Мир изменился.

– Хочешь сказать, мы еще поживем.

Молодой воин бросил взгляд на Масарка:

– Решать Красной Маске.

Брол Хандар ехал рядом с атри-предой – отряд двигался по торговой тропе, до ворот Дрена оставалось еще полдня. Солдаты за спиной ехали молча, несомненно тая гнев и думы о мщении. В Дрене почти со времен аннексии Синецветья размещались несколько подразделений синецветской кавалерии. Насколько было известно Бролу Хандару, захват Синецветья вышел вовсе не таким бескровным, как присоединение Дрена. Сложная религия объединяла недовольные группы населения под предводительством таинственных жрецов, которых летерийцы так и не смогли искоренить. Ходили слухи, что в горах на западе еще действуют группы повстанцев.

Старая летерийская политика распределения синецветских подразделений по дальним углам империи продолжалась и под властью эдур, а значит, риск оставался. Интересно, подумал Брол Хандар, как дела у недавно назначенного эдур наместника Синецветья? Нужно наладить контакт с коллегой – стабильность в Синецветье очень важна, ведь любое нарушение линий снабжения Дрена обернется катастрофой, если ситуация в Оул’дане приведет к полномасштабной войне.

– Задумались, наместник? – промолвила Биватт.

– О снабжении, – ответил он.

– Если о военном, то это сфера моих обязанностей.

– Нужды армии нельзя рассматривать изолированно, атри-преда. Если конфликт будет разрастаться – а я считаю, что будет, – даже управитель не сможет гарантировать, что не возникнет нехватки, особенно среди гражданского населения Дрена и окрестностей.

– Во время тотальной войны, наместник, требования армии выполняются в первую очередь. Кроме того, нет оснований ожидать нехватку. Летери достаточно опытны в таких вопросах. Наша транспортная система оттачивалась в ходе экспансий. Мы владеем дорогами, а также необходимыми морскими путями и транспортными судами.

– Тем не менее остается узкое место, – возразил Брол Хандар. – Синецветские горы.

Биватт бросила на него внимательный взгляд:

– На восток по этому пути перемещаются рабы и некоторые деликатесы с дальнего юга. Синецветье славится минеральными ресурсами и производит качественное железо, которое спорит по качеству с летерийской сталью. Олово, медь, свинец, известь и пемза, кедр и ель – всего в избытке, а в Синецветском море вдоволь трески. А взамен крупные фермы Дрена ежегодно отдают излишек зерна. Наместник, вас, похоже, неверно информировали по поводу материальных потребностей. Дефицита не ожидается…

– Надеюсь, вы правы.

Брол Хандар помолчал и продолжил:

– Атри-преда, я понимаю так, что управитель организовал интенсивные перевозки низкокачественного вооружения и амуниции через Синецветские горы. Затем оружие передают оул’данам в обмен на землю или хотя бы на отказ от претензий на захваченные территории. Уже отправлено больше четырех сотен широких фургонов. Хотя управитель имеет право на свою десятину, нет ни формального подтверждения, ни налогообложения этих сделок. Отсюда я могу заключить, что много и других товаров передвигается в обе стороны по этим горам и все без официального оформления.

– Наместник, несмотря на контрабандные операции управителя, Синецветские горы не станут узким местом – в том, что касается необходимого снабжения.

– И все же, учитывая последние неудачи на этом пути…

– Прошу прощения, какие неудачи?

– Последняя партия негодного оружия не достигла нашей стороны гор, атри-преда. Далее бандиты нанесли удар по крупной крепости на перевале, разбив расквартированную там роту летери.

– Что? Я ничего об этом не слышала! Целая рота разбита?

– Увы, иной информации у меня нет. Не знаю точно, потерял ли управитель что-то, кроме оружия, в этой партии. Если, как вы утверждаете, ничего более значительного не могло попасть в руки бандитов, это меня немного успокаивает.

Какое-то время оба молчали. Брол Хандар чувствовал, что атри-преда ошарашена – неясно, как много знает Брол и эдур вообще о незаконных деяниях летерийцев; и еще хуже, что она сама несведуща о последних событиях в Синецветье. Очевидное потрясение Биватт показало наместнику, что атри-преда не до такой степени агент Летура Аникта, как он опасался.

Решив, что подождал достаточно, он произнес:

– По поводу неизбежной войны с оул… Скажите, вы определились, какое подкрепление необходимо для обеспечения победы?

Она моргнула, явно с трудом отрываясь от своих мыслей:

– Более-менее, наместник. Мы считаем, что оул’даны в лучшем случае могут выставить восемь-девять тысяч воинов. Никак не больше. В их армии нет дисциплины, царит разобщенность – память о старых племенных распрях, – и стиль боя не дает им действовать единым фронтом. Так что строй легко разваливается, и они не готовы к сражению длительностью больше колокола. Обычно они предпочитают набеги и засады, действуют маленькими группами и склонны в случае чего ускользать. В то же время почти абсолютная зависимость от своего племени и уязвимость главных поселений неизбежно заставят их принять бой – тут мы их и уничтожим.

– Коротко и ясно, – отозвался Брол Хандар.

– А по поводу вашего вопроса у нас шесть рот Синецветного батальона и почти полный укомплектованный Ремесленный батальон, вместе с подразделениями гарнизона Дрена и четырьмя ротами Бригады Харридикта. Для обеспечения значительного численного перевеса я запрошу Дикую Багровую бригаду и хотя бы половину Купеческого батальона.

– Не предполагаете, что Красная Маска каким-то образом поменяет боевую тактику оул?

– Нет, ведь в первый раз не поменял. Он представляет угрозу благодаря гениальным засадам и ужасающе эффективным набегам, особенно на наши линии снабжения. Чем раньше мы его убьем, тем быстрее кончится война. А если он ускользнет из нашей хватки, то нас ждет длинный и кровавый конфликт.

– Атри-преда, я собираюсь запросить трех к’риснан и четыре тысячи воинов эдур.

– Тогда мы одержим быструю победу, наместник, ведь Красная Маска не сможет долго прятаться от ваших к’риснан.

– Именно. Я хочу покончить с войной как можно быстрее и с минимальными потерями – с обеих сторон. Соответственно нужно при первой возможности покончить с Красной Маской. И рассеять армию оул.

– Вы хотите принудить оул к капитуляции и переговорам?

– Да.

– Наместник, я приму капитуляцию. А насчет условий единственное, на что я соглашусь, – это полная сдача. Оул будут порабощены, все до одного. Их рассеют по империи – подальше от традиционных мест обитания. Они станут рабами, трофеем, и право выбирать первыми я предоставлю моим солдатам.

– Судьба нереков, фентов и тартеналов.

– Точно так.

– Эта идея мне не очень-то по нутру, атри-преда. Не понравится она и никому из тисте эдур, включая императора.

– Давайте обсудим это, когда убьем Красную Маску, наместник.

Он поморщился, потом кивнул:

– Согласен.

Про себя Брол Хандар проклинал Красную Маску, который в одиночку растоптал надежды на прекращение военных действий, на справедливый мир. Летур Аникт получил необходимые оправдания, чтобы уничтожить оул, и никакой тактический гений засад и набегов ничего не изменит. Таково проклятие лидеров – думать, что они могут изменить мир.

Проклятие, которое, похоже, настигло и меня. Что же, я теперь раб Летура Аникта и ему подобных?

Гнев растекался дыханием льда, глубокий и долгий, горячим дыханием жег грудь. Дослушав меднолицего Натаркаса, Красная Маска поднялся в тихой ярости и, выйдя из хижины, застыл, ожидая, пока глаза привыкнут к безлунной, укрытой тучами ночи. Неподалеку, словно вытесанные из камня часовые, неподвижно стояли его к’чейн че’малли с поблескивающими в темноте глазами. Красная Маска пошел вперед, и головы чудовищ одновременно повернулись вслед.

Ни один из них не двинулся за Красной Маской, и он был им благодарен. От каждого шага громадных зверей собаки в лагере начинали выть, а он не был в настроении слушать безумные вопли.

Половина ночи прошла. Красная Маска созвал вождей кланов и самых важных старейшин в хижину, принадлежавшую Хадральту. Они пришли, ожидая выговора от нового, очень страшного вождя, но Красная Маска не хотел дальнейшего унижения воинов, теперь подчиняющихся ему. Утренние раны были еще свежи. Утерянное мужество можно обрести лишь в бою.

При всех прегрешениях Хадральта он был прав в одном: старая тактика военных действий против летери обречена на провал. Однако идея ныне мертвого вождя обучить оул’данов методам боя летери тоже, как объяснил Красная Маска слушателям, не годилась. Оул обучались с плохим оружием и хранили верность только своему клану или родне.

Нужно искать новые способы.

Потом Красная Маска спросил о наемниках-союзниках, и услышанный рассказ оказался таким путаным и постыдным, что подробности приходилось буквально вытягивать из смущенных, стыдливо скрывающих лица воинов. Да, было получено много летерийских монет за отданные земли, и на это богатство сначала собирались нанять чужеземную армию – ее обнаружили на границе, на востоке. Потом Хадральт надумал утаить все золото и серебро, так что он предал эту армию – повел их на смерть – и не отдал им монеты.

Такой яд таится в деньгах.

Откуда явились чужеземцы?

Выяснилось, что они высадились на северном берегу пустоши с транспортных судов под флагом Ламатата, далекого королевства на полуострове. Военные жрецы и жрицы, поклявшиеся волчьим богам.

Что привело их на континент?

Пророчество.

Красная Маска замер, услышав этот ответ Натаркаса, того самого воина, что поведал об убийстве Хадральтом Капалаха.

Пророчество, вождь, сказал Натаркас. Последняя война. Они искали некое Поле битвы богов, а себя называли Серыми Мечами, устава Тогга и Фандерея. Среди них было много женщин, в том числе одна из командующих. Второй был одноглазый мужчина, который утверждал, что терял глаз трижды…

Нет, вождь, он еще жив. Выжил в битве. Хадральт его пленил. Он лежит в цепях за хижиной женской крови…

Натаркас замолк, испуганный внезапной яростью, мелькнувшей в глазах Красной Маски.

Теперь вождь в маске шагал по лагерю гейнтоков к восточной окраине, где в склоне были прорыты траншеи для отходов оул’данов; к хижине для крови женщин. Прикованный к столбу, там спал грязный человек; нижняя половина исковерканного тела была погружена в траншею, по которой женская кровь и моча текли через грязь, корни и камни к глубоким ямам.

Человек проснулся и, повернув голову, уставился единственным блестящим глазом на Красную Маску.

– Ты меня понимаешь? – спросил вождь.

Кивок.

– Как тебя зовут?

Глаз моргнул, человек потянулся почесать надутый шрам вокруг пустой глазницы, где когда-то был второй глаз. Потом крякнул, как будто от удивления, и постарался сесть.

– Мое новое имя Анастер, – сказал он; губы скривились, видимо, в улыбке. – Но старое имя, думаю, больше мне подходит, то есть с небольшим изменением. Я Ток. – Он улыбнулся шире. – Ток Неудачник.

– Я – Красная Маска…

– Я знаю, как тебя зовут. И даже знаю, кто ты такой.

– Откуда?

– Этого я сказать не могу.

Красная Маска попытался снова:

– Каким тайным знанием обо мне ты, по-твоему, обладаешь?

Улыбка увяла, человек опустил глаз, словно изучая потоки кровавой жижи вокруг коленей.

– Тогда это не имело значения. А теперь тем более. Ты не тот, кого мы ждали, Красная Маска. – Он закашлялся, потом сплюнул, стараясь не попасть в женскую кровь.

– Расскажи, чего вы ждали?

Вновь странная улыбка:

– Если ищешь Первого меча к’чейн че’маллей, ведь думаешь, что это будет… к’чейн че’малль. А не человек. Ведь очевидно же, разве нет?

– Первый меч? Я не слышал о таком титуле.

Ток пожал плечами.

– Поборник К’елль. Консорт Матроны. И, Худ меня побери, Король. Да в твоем случае это все одно и то же. – Человек поднял взгляд, и что-то блеснуло в его единственном глазу, когда он попросил: – Только не говори, что твоя маска их обманула. Пожалуйста…

Узкое ущелье, из которого появилась одинокая фигура, было непросто заметить. Не шире, чем в три человеческих роста, расселина пряталась между двумя крутыми склонами – в пол-лиги длиной и в тысячу шагов глубиной. Путешественник, проходя по скалам с обеих сторон, даже и не заметил бы ее. Конечно, появление неразумного путешественника ближе чем за пять лиг от этой долины было практически невероятно. Никаких тропинок не вело по Синецветской гряде так далеко к северу от главных путей; здесь не было высокогорных пастбищ, не было ровных мест, где поселиться, а погода была непредсказуема.

Выбравшись через край расселины под полуденное солнце, путник замер, пригнувшись, и оглядел окрестности. Не увидев ничего предосудительного, незнакомец выпрямился. Высокий, худой, с длинными полночно-черными волосами, прямыми и свободными, с гладким лицом без единой морщины, с глазами, как угли, он залез за отворот потертой черной кожаной куртки и вытащил тонкую цепочку, на обоих концах которой были прикреплены два простых кольца – золотое и серебряное. Быстрым движением правого указательного пальца закрутил цепочку – она туго обмотала палец, и кольца звякнули друг о друга. Через мгновение цепочка завертелась в обратную сторону. Заняв таким образом правую руку, путник двинулся дальше.

Он шел на юг, по пятнам тени и солнечного света, почти бесшумно – только звяканье цепочки нарушало тишину. За спиной были рог и лук из кровь-дерева со спущенной тетивой. Справа на поясе висел колчан со стрелами – древки из кровь-дерева и оперение из перьев ястреба; в дно колчана, устланное мхом, упирались железные наконечники – каплевидные и крестообразные в разрезе. Вдобавок на перевязи он нес простую рапиру в отделанных серебром ножнах из черепахового панциря. Ножны и поддерживающие кольца были обернуты овчиной, чтобы заглушить звуки. Впрочем, эти меры предосторожности сводились на нет клацаньем цепочки.

День клонился к вечеру, а человек все шел в тени по восточному краю одной долины за другой – все время на юг. И все время цепь крутилась, кольца бились друг о друга и закручивались обратно.

В сумерках он вышел на уступ, нависающий над широкой долиной, которая тянулась с востока на запад; оценив удобную точку наблюдения, присел на корточки. Цепь шептала, кольца звякали.

Через две тысячи оборотов цепи кольца звякнули и затихли, зажатые в правом кулаке. Глаза, которые не отрывались от западного устья прохода, несмотря на темноту, уловили движение. Убрав цепочку с кольцами в мешочек, пришитый к изнанке куртки, путник выпрямился.

И начал долгий спуск.

Чистокровные Волшебники Оникс давно отказались от борьбы против ограничений тюрьмы, которую сами создали для себя. Бесчисленные традиции, призванные хранить память, были цепями и кандалами, которые требовалось принять. Принять, говорили они, значит осознать важность ответственности; и если бы мог существовать мирской бог, тогда обитатели Андары, оставшиеся последователи Чернокрылого Господина, звали бы этого бога Ответственность. И после десятилетий летерийского завоевания этот бог восстал против власти самого Чернокрылого Господина.

Юный лучник девятнадцати лет от роду был не единственным, кто отвергал вялые, устаревшие обряды Волшебников Оникс. Подобно многим соотечественникам-ровесникам – первому поколению, рожденному в Изгнании, – он сам выбрал себе имя, чтобы полностью выразить степень отречения. Имя клана было забыто, все отзвуки старого языка – и общего, и наречия жрецов – отброшены. Теперь его клан – Изгнанные.

Однако прямой приказ Орданта Брида, устав-мастера Камня в ордене Оникс, не выполнить нельзя.

И вот юный воин по имени Чик из клана Изгнанных покинул вечный мрак монастыря Андара, поднялся по бесконечной стене утеса и выбрался на ненавистный солнечный свет, чтобы идти по земле под слепыми дневными звездами и появиться на возвышенности над главным перевалом.

В маленьком отряде путников, к которому он подбирался, не было ни торговцев, ни фургонов с товарами, ни вереницы закованных рабов. Они ехали на летерийских лошадях, но хоть и было среди них трое летерийцев, Чик понимал, что это не имперская делегация. Нет, это беглецы. И за ними погоня.

Среди них идет брат моего бога.

Подбираясь к путникам, еще невидимый, Чик почувствовал рядом с собой какое-то присутствие. Он неодобрительно фыркнул.

– Раб тисте эдур, скажи, ты что – не знаешь собственной крови? Мы дадим тебе свободу, дух. Ты сам должен был сделать это давным-давно.

– Я свободен, – раздался шипящий ответ.

– Тогда, полагаю, ты нас не боишься.

– Ты не чистокровный.

Чик улыбнулся в темноте:

– Да, я жуткая помесь. Нерек, летери и даже д’рхасилхани.

– И тисте анди.

– Тогда приветствуй меня, брат.

Хриплый смех:

– Он почуял тебя.

– Мне нужно было подкрасться тайком, дух?

– Они остановились и ждут.

– Хорошо, но знают ли они, что я собираюсь им сказать? Знаешь ли ты?

– Ты дерзкий. Тебе не хватает уважения. Скоро ты встретишься лицом к лицу с Силкасом Руином, Белым Вороном…

– Он скажет что-то о потерянном брате? Вряд ли.

Снова шипящий смех:

– Как ни странно, кажется, ты придешься ко двору тем, с кем встретишься.

Сэрен Педак вглядывалась в мрак. Она устала. Долгие дни они шли по перевалу, и конца ему не было видно. Слова Силкаса Руина, что кто-то приближается, заставили путников остановиться на песчаной кромке потока, где на них набросились тучи насекомых. Лошади фыркали, мотая хвостами, шкуры ходили рябью.

Сэрен спешилась и последовала за Силкасом Руином поперек потока. За ее спиной остальные застыли на месте. Кубышка спала на руках Удинааса, и он, похоже, боялся пошевелиться, чтобы не разбудить ее. Фир Сэнгар спрыгнул с лошади, однако дальше не пошел.

Стоя рядом с альбиносом тисте анди, Сэрен слышала странное посвистывание и клацание, доносящиеся из-за валунов. Через мгновение на фоне серого камня возник высокий худой силуэт.

Пятно темнее темноты скользнуло мимо и повисло перед Силкасом Руином.

– Сородич, – сообщил дух.

– Что, Сушеный, потомок моих почитателей?

– О нет, Силкас Руин.

Тисте анди медленно, с шипением выдохнул:

– Моего брата… Они так близко?

Молодой воин неторопливо подошел. Его кожа была темная, почти как у тисте эдур. В правой руке он покручивал цепочку, и кольца на концах сверкали в темноте.

– Силкас Руин, – сказал воин, – приветствую тебя от имени ордена Оникс из Андары. Давно мы не встречали тисте анди не из нашей колонии. – Губы широкого рта дрогнули. – Ты не такой, как я ожидал.

– Твои слова граничат с оскорблением, – сказал Силкас Руин. – Так что, орден Оникс хотел меня приветствовать?

Юный воин пожал плечами; цепочка туго затянулась, потом пошла раскручиваться.

– Впереди на тропе – охранные чары к’риснан: ловушки и западни. И ты не найдешь того, что ищешь, в Синецветье – ни в самой столице, ни в Джаспе, ни в Граничье.

– Откуда тебе известно, что я ищу?

– Он сказал, что ты придешь рано или поздно.

– Кто?

Воин поднял брови:

– Твой брат, конечно. Он не успел предотвратить твое падение и убийство твоих последователей…

– Он отомстил за меня?

– Постой, – вмешалась Сэрен Педак. – Как тебя зовут?

Юноша блеснул белозубой улыбкой.

– Чик. А тебе, Силкас Руин, отвечу, что он не собирался убивать всех тисте эдур. Скабандари Кровавый Глаз был уничтожен Старшими богами. На землю к западу отсюда было наложено заклятие, запершее даже смерть. Эдур рассеялись под напором льда, отступающих морей и ужасных бурь. Из-за проклятия Омтоз Феллака само их существование оказалось под угрозой, и Рейк просто отошел в сторону.

– Не помню, чтобы брат был таким… милосердным.

– Если наши истории о тех временах точны, – сказал Чик, – то у него было достаточно хлопот. Раскол Куральд Эмурланна. Слухи о близости Оссерка, живое общение с госпожой Зависть, споры и шаткий союз с Кильмандарос и, наконец, элейнт Силана, которая вышла бок о бок с ним из Эмурланна при закрытии врат.

– Похоже, ваш орден много знает о тех временах, – бесстрастно отметил Силкас Руин. – Значит, Рейк оставался с вами долго.

– Он нигде не остается надолго, – ответил Чик, явно чем-то удивленный.

Сэрен Педак представить не могла, понимает ли юноша, что довел Руина почти до предела. Еще пару неудачных слов – и голова Чика покатится с плеч.

– Тебе поручено, – спросила она у тисте анди, – проводить нас к нашей цели?

Снова улыбка, снова звяканье цепочки:

– Да. Вы станете… э… гостями Андары. Хотя присутствие в вашей компании и летери, и тисте эдур создает некоторые проблемы. Орден Оникс, как вы знаете, вне закона, ему грозят жестокие репрессии. Андара является последним тайным укрытием для наших людей. Это место не должно быть раскрыто.

– Что ты предлагаешь? – спросила Сэрен.

– Остаток дороги, – ответил Чик, – пройдет через Путь. Через Куральд Галейн.

Силкас Руин повернул голову, потом фыркнул:

– Начинаю понимать. Скажи, Чик, сколько волшебников ордена проживают в Андаре?

– Их пятеро – все, кто остался.

– И они могут прийти к согласию хоть в чем-то?

– Конечно, нет. Я здесь по приказу Орданта Брида, устав-мастера Камня. Из Андары я выбрался незаметно; могло случиться, что меня тут не было бы…

– Если бы тебя перехватил кто-нибудь другой из ордена.

Кивок.

– Представляете, какую бурю вызовет ваше появление, Силкас Руин? Я сгораю от нетерпения.

– Так, значит, твою приветственную речь следует уточнить. Нас приветствует не орден, а скорее только Ордант Брид.

– Они все охотно говорят от имени ордена, – пожал плечами Чик. – Я вижу, вам не терпится.

Из его правой ладони взметнулась цепочка, серебряное кольцо село на указательный палец, и справа от воина со щелчком открылись врата в Тьму.

– Зовите остальных, – сказал Чик. – И побыстрее. Вокруг собираются скованные духи, служащие тисте эдур. Они мечтают освободиться – увы, этого мы дать им не можем. Но хозяева духов, эдур, смотрят их глазами, а это нехорошо.

Сэрен Педак повернулась к остальным. Чик отступил в сторону и низко поклонился.

– Силкас Руин, приглашаю тебя проследовать первым и вновь ощутить доброе объятие истинной Тьмы. Кроме того, – добавил он, выпрямляясь, когда Руин шагнул к вратам, – ты послужишь нам путеводной звездой…

Один из мечей Силкаса Руина, свистнув, с быстротой молнии прочертил место, где только что находилась шея Чика, но юный воин отклонился… и клинок пропел в воздухе.

Раздался тихий смех юноши, спокойного до отвращения.

– Он предупредил, что ты рассердишься.

Силкас Руин какое-то время смотрел на Чика, затем повернулся и прошел во врата.

Медленно вдохнув, чтобы утихомирить сердце, Сэрен Педак пристально посмотрела на Чика:

– Ты даже не представляешь…

– Правда?

Подошли остальные с лошадьми в поводу. Удинаас, держа одной рукой Кубышку, мельком взглянул на Чика и повел лошадь в прореху.

– Хочешь скрестить мечи с богом, Чик?

– Он выдал себя – да, он очень быстр, и с двумя мечами он очень трудный противник…

– И устав-мастер, пославший тебя, одобрит твою наглость?

Чик засмеялся:

– Ордант мог выбрать любого из сотни воинов для этой миссии, летери.

– И все же выбрал тебя. Значит, он или непроходимо тупой, или предвидел твою неуважительность.

– Напрасно теряешь время, аквитор, – сказал Фир Сэнгар, проходя мимо и разглядывая Чика. – Это тисте анди. У него в голове только тьма, в которой процветают невежество и глупость.

Юный воин поклонился и Фиру:

– Проходи, пожалуйста, эдур. Тьма ждет тебя. – И он показал на врата.

Когда Фир Сэнгар провел лошадь через врата, цепочка Чика сделала еще один оборот, и кольца звякнули друг о друга.

– Зачем ты это делаешь? – раздраженно спросила Сэрен.

– Делаю что? – Чик поднял брови.

Выругавшись про себя, аквитор шагнула к вратам.

Книга вторая. Пласты мертвых

Кто бежит по моим следам,

неизбежно догоняя,

как бы я ни летел, мое

дыхание уносится ветром,

и эти псы победят и

потащат меня с радостным воем,

ведь звери рождены обреченными,

приучены к жестокой мести

моим хлыстом и рукой,

и ни один бог не заменит меня,

не предоставит убежище, даже

если я буду молить о прощении —

гончие моих деяний принадлежат

только мне, они гнались долго,

и погоне конец.

Бет’нетраск, «Песни вины»

Глава седьмая

Вдвое дальше, чем ты думаешь.

Вдвое ближе, чем боишься.

Слишком тонок, чтобы держать тебя,

и выше твоей головы.

Не в пример умнее,

но совершенно без мозгов,

теперь послушаешь мою историю?

Рыбак, «Сказки Пьяного Барда»

Стоя у планшира, атри-преда Йан Товис, прозываемая солдатами Сумрак, глядела, как проплывают пологие берега реки Летер. Чайки бродили по мелководью. Рыбацкие лодки бороздили камыши, рыбаки, замерев с сетью в руках, провожали взглядами потрепанный флот, идущий к порту. Вдоль берега птицы облепили голые ветви деревьев, погибших от прошлогоднего наводнения. За мертвыми деревьями по береговой дороге погоняли лошадей верховые, спеша доставить донесения разным чиновникам, хотя Йан Товис не сомневалась, что во дворце уже известно: первый флот на подходе, а второй отстает на каких-то полдня.

Хотелось вновь ощутить под ногами твердую сушу и увидеть вблизи незнакомые лица, а не усталые физиономии за спиной и по бокам – их она изучила слишком подробно и порой, надо признать, презирала.

Последний океан, который они пересекли, остался далеко за кормой. Мир оказался… огромен. Даже старые летерийские карты, отмечавшие великий путь переселения с земель Первой империи, открывали лишь часть истинной картины. Масштабы подавляли, как будто великие драмы не имеют никаких последствий, как будто настоящий смысл намазан слишком тонким слоем и неуловим для понимания жалким умишком. И за путешествие заплачена чрезмерная пошлина. Потеряны десятки кораблей, мертвы тысячи матросов – им встречались воинственные и очень умелые народы, и мало кто отказывался испытать мастерство и упорство иноземных захватчиков. Если бы не жуткое колдовство эдур и новых летерийских магов, записи сохранили бы больше поражений, чем побед, и еще меньше солдат и моряков узрели бы родину.

Хандари Кхалаг, Урут и Томад Сэнгары везли императору ужасные вести, способные перевесить скромные успехи, и Йан Товис была рада, что не обязана присутствовать на докладе. Впрочем, ей хватало забот и по своей части. Необходимо известить семьи погибших, раздать пособия по утрате кормильца, оценить уничтоженное имущество и долг повесить на наследников и родственников. Угнетающая и утомительная работа, и атри-преда уже мечтала о том миге, когда появятся подпись и печать на последнем свитке.

Деревья и кусты на берегу сменились рыбацкими лачугами и пристанями, а потом огороженными имениями элиты. Атри-преда отошла от борта и, оглядев палубу, подошла к стоявшему на корме Таралаку Виду.

– Уже близко, – сказала она. – Летерас, резиденция императора, крупнейший и богатейший город континента. А ваш поборник так и не выходит на палубу.

– Я вижу мосты впереди, – заметил варвар.

– Да. Ярусы. Город покрыт сетью каналов. Я не рассказывала про Утопалки?

Мужчина поморщился, затем повернулся и плюнул за ограждение кормы.

– Они умирают бесславной смертью, а вы забавляетесь. Хотите, чтобы увидел Икарий, Сумерки?

– Ему понадобится гнев, – негромко ответила она.

Таралак Вид провел двумя руками по голове, приглаживая волосы.

– Когда он в следующий раз проснется, вопрос о решимости стоять не будет. Ваш император будет уничтожен, а с ним бо́льшая часть этого бурлящего города. Захотите посмотреть – тоже умрете. Как и Томад Сэнгар, и Хандари Кхалаг.

– Увы, – отозвалась атри-преда. – Я не буду присутствовать при схватке. Мои обязанности уведут меня обратно на север, в Предел Фентов. – Она пристально посмотрела на Таралака. – Скакать верхом больше месяца. Достаточное расстояние?

Он пожал плечами:

– Обещать ничего не могу.

– Вернее, только одно, – поправила она.

– Неужели?

– Что он будет сражаться.

– Вы не знаете Икария, как знаю его я. Пусть он и внизу, но вокруг него растет напряжение. Предвкушение, какого я прежде не видел. Он принял свое проклятие, принял с радостью. Он точит меч. Смазывает лук. Каждое утро проверяет доспехи. Он больше не задает мне вопросов, и это самый зловещий признак.

– Однажды он нас уже подвел, – заметила Йан Товис.

– Ему… помешали. Больше такого не повторится, если не проявите беспечности.

За плавным изгибом реки на северном берегу открылся Летерас: величественные мосты над ярко окрашенными зданиями и дымка от бесчисленных кухонных очагов. Очертания куполов и террас, башен и платформ тонули в золотистом тумане. Имперские пристани находились прямо впереди, сразу за молом, и первые дромоны флота, убрав весла, скользили к причалам. У воды собирались десятки фигур, а от Вечного Дома двигалась процессия, ощетинившаяся вымпелами и штандартами, – официальная делегация, хотя Йан Товис не заметила среди них ни одного эдур.

Похоже, Трибан Гнол почти завершил тихую узурпацию. Ничего удивительного. Канцлер, вероятно, приступил к осуществлению своих планов задолго до того, как король Эзгара Дисканар сделал роковой глоток в тронной зале. И обеспечил плавную передачу власти – так теперь он будет оправдываться. Империя больше, чем ее правитель, – вот основа верности канцлера. Похвальные свойства, нет сомнений, однако истина не всегда так ясна. Жажда власти – сильное течение, мутное, закрывающее все от всех, кроме, пожалуй, самого Трибана Гнола, находящегося в центре вихря. Его власть не подвергалась сомнению, но Йан Товис была уверена, что это продлится недолго.

В конце концов, вернулись тисте эдур. Томад Сэнгар, Хандари Кхалаг и еще три бывших вождя племен, а с ними четыре тысячи закаленных воинов, давным-давно потерявших наивность – в Низине, в Сапике, в Нэмиле, на берегу Измора, в Шал-Морзинне и на Плавучем Авали, в чужих водах, среди мекросов… Поход был долгим. Удручающе долгим.

– Разворошили гнездо, – произнес Таралак Вид; уродливая улыбка перекосила его лицо.

Йан Товис пожала плечами:

– Разумеется. Нас не было очень долго.

– Может, и император уже умер. Не вижу там ни одного тисте эдур.

– Вот уж не думаю. Наши к’риснан знали бы.

– Их бог сообщил бы? Йан Товис, боги не вручают дары бесплатно. Если богу нужно, он не скажет последователям ничего. Или вообще солжет. Эдур этого не понимают, но вы меня удивляете. Разве по своей природе Странник, ваше божество, не обманывает на каждом шагу?

– Император жив, Таралак Вид.

– Пока.

– Вы то и дело это подчеркиваете.

Он покачал головой:

– Сейчас я говорю не про Икария. Я говорю о том, что избранный богом может не справиться. Причем это происходит постоянно, Сумрак. Мы в их глазах всегда недостойны. Недостаточно верим, недостаточно боимся, недостаточно унижаемся. Рано или поздно мы предаем их – или слабостью, или непомерным честолюбием. Вот перед нами город мостов, но вы и я – мы видим разное. Не позволяйте своим глазам обманывать вас: ожидающие нас мосты слишком узки для смертных.

Корабль, словно утомленное вьючное животное, плавно повернул к центральному имперскому доку. Моряки готовили швартовы по левому борту. Зловоние мутных сточных вод резало глаза.

Таралак Вид поплевал на ладони и снова пригладил волосы.

– Почти пора. Пойду собирать моего поборника.

Никем не замечаемый, Турудал Бризад, Странник, прислонился спиной к стене портового склада шагах в тридцати от главного пирса. Он наблюдал высадку Томада Сэнгара, усталого и постаревшего, и лицо почтенного воина, заметившего отсутствие тисте эдур в делегации из дворца, потемнело еще больше. Но ни Томад, ни кто-либо еще из эдур не задержали внимания бога надолго. Он насторожился, когда по трапу прошла атри-преда, командующая летерийской морской пехотой, а за ней с полдюжины адъютантов и офицеров; Странник вдруг ощутил, что эта женщина несет в себе какую-то судьбу. Хотя подробностей не уловил.

Бог нахмурился, расстроенный тем, как ослабла его восприимчивость. Он ведь должен был в один миг прочитать, что ждет Йан Товис. Пять лет назад он так и сделал бы, не задумываясь, – такова привилегия власти Взошедшего. С самых суматошных дней Первой империи – те жуткие события привели к вмешательству т’лан имассов, унявших предсмертные муки империи Дессимбелакиса, – он не чувствовал такой изоляции. Хаос катился к Летерасу сильной волной катаклизма, океанским прибоем, который просто запирает течение реки. Да, это идет с моря. Я чувствую. С моря, точно как эта женщина, Сумрак.

На трапе появился чужеземец – кожа на предплечьях покрыта тайными татуировками, верхняя часть тела завернута в домотканую накидку, лицо спрятано под капюшоном. Варвар, настороженно вбирающий все вокруг сверкающими глазами, остановился на середине трапа, прокашлялся и сплюнул в сторону. Этот жест поразил и Странника, и, похоже, почти всех, кто стоял на причале.

Через мгновение вышел еще один чужеземец и замер у сходен. У Странника перехватило дыхание, и внезапный холодок пробежал по спине, словно появился сам Худ и обжег ледяным дыханием сзади шею бога.

Бездна меня возьми, что прячется внутри него… Устремление, которое никто другой здесь не то что увидеть, даже представить не в состоянии. Дражайший сын Готоса и этой колдуньи-переростка, пятно крови Азатов окутывает тебя тучей. Густая пряжа вьется вокруг него, нити какого-то запутанного, древнего и смертельного ритуала. И привкус знакомый. Безымянные.

Два солдата из дворцовой стражи Трибана Гнола вышли навстречу яггу, медленно идущему к доку.

Сердце Странника гулко стучало в груди. Доставили поборника, который бросит вызов Императору Тысячи смертей…

Ягг ступил на твердую землю.

С крыш зданий вокруг порта в воздух поднялись птицы – сотни, тысячи, со страшным гвалтом; а камни под ногами Странника шевельнулись с тяжелым стоном. Что-то большое обрушилось далеко в городе, за каналом Квилласа, и донеслись крики. Странник отошел от стены и увидел, как растет туча пыли, поднимаясь к испуганным голубям, грачам, чайкам и скворцам.

Затем подземный стон затих, и воцарилась тяжкая тишина.

Клыкастый рот Икария изобразил легкую улыбку, словно выражая удовольствие от приветствия земли, и Странник не смог понять с такого расстояния, действительно ли улыбка такая детская, как кажется, или она ироничная, или даже горькая. Он подавил желание подойти ближе, чтобы разобраться, напомнив себе, что не нужно привлекать внимание Икария. Ни сейчас, ни впредь.

Томад Сэнгар, с чем встретится твой сын…

Он вдруг понял: нет ничего удивительного, что будущее сокрыто в водовороте хаоса. Привезли Икария… в самое сердце моего владения.

Судя по всему, никто из делегации и прочих оказавшихся тут летерийцев не связал первый шаг Икария по суше с небольшим землетрясением, прокатившимся по Летерасу. И хотя суматошное метание птиц и рев вьючных животных продолжались не утихая, оцепенение встречающих в порту, насколько видел Странник, проходило. Глупые смертные быстро забывают тревогу.

Вода в реке постепенно успокаивалась, чайки вновь сновали среди кораблей, поворачивающих к берегу. И все же где-то в городе рухнуло здание – возможно, старое почтенное строение; фундамент подточили подземные воды, раствор раскрошился, опоры прогнили.

Наверняка есть жертвы – первые, но точно не последние жертвы Икария.

А он улыбается.

Продолжая ругаться, Таралак Вид повернулся к Йан Товис.

– Тревожная земля. Огнь не спокойна здесь.

Атри-преда пожала плечами, чтобы скрыть позыв к тошноте.

– К северу, в горах Предела, земля трясется часто. То же самое можно сказать и о северных склонах хребтов далеко на юге, за Драконийским морем.

Она заметила, как под капюшоном блеснули зубы.

– Но ведь не в Летерасе?

– О таком я прежде не слышала, но это мало что значит, – ответила она. – Этот город мне не родной. Я родилась не здесь. И не здесь выросла.

Таралак Вид придвинулся ближе, отвернувшись от Икария, который стоял, выслушивая от двух дворцовых стражников инструкции – что ему предстоит.

– Не валяйте дурака, – прошипел Таралак. – Плоть Огни содрогнулась, Сумрак. Содрогнулась – из-за него.

Атри-преда фыркнула.

Грал наклонил голову, и Йан Товис ощутила его презрение.

– И что теперь? – спросил он.

– Теперь? Вам с поборником приготовлены безопасные жилища. Когда император решит встретиться с претендентами – его дело. Иногда он проявляет нетерпение, и схватка происходит немедленно. А порой он ждет неделями. Но могу сказать, что́ будет подготовлено незамедлительно.

– И что же?

– Погребальная урна для Икария и место на кладбище, где покоятся все противники Рулада.

– Даже это место не выживет, – пробормотал Таралак Вид.

Грал, чувствуя спазмы в животе, подошел к Икарию. Не хотелось думать о предстоящем разрушении. В любом случае он такое уже видел. Огнь, даже в твоем вечном сне ты почувствовала колотую рану – Икария; и никто из этих людей не понял, никто не готов к истине. Их руки далеки от земли, связь разорвана. Посмотри на них: меня они зовут дикарем.

– Икарий, друг…

– Ты не чувствуешь, Таралак Вид? – В нечеловеческих глазах блеск предвкушения. – Я был здесь прежде – нет, не в этом городе. Давно, еще до его строительства. Я стоял на этой земле…

– И она помнит, – прорычал Таралак Вид.

– Только не так, как ты думаешь. Здесь истины, они ждут меня. Истины. Я никогда не был так близок к ним, как сейчас. Теперь я понимаю, почему не отказался от тебя.

Не отказался от меня? А хотел? Все и вправду висело на волоске?

– Вскоре ты повстречаешься со своей судьбой, Икарий, как я много раз повторял. И ты не можешь отказаться от этого, как не можешь отказаться от яггутской крови в твоих жилах.

Икарий поморщился:

– Яггуты… Да, они были здесь. После меня. Может, по моим следам. Очень давно, а теперь снова…

– Снова?

– Таралак Вид, в сердце этого города лед Омтоз Феллака. Какой жестокий обман!

– Ты уверен? Я не понимаю…

– И я. Пока. Но пойму. Все секреты раскроются, пока я тут живу. Все изменится.

– Что изменится?

Икарий улыбнулся, положив ладонь на эфес меча, и не ответил.

– Значит, ты встретишься с императором?

– Этого ждут от меня, Таралак Вид. Как я могу отказаться?

Нижние духи, близится моя смерть. Но мы все время этого хотели. Так почему я жалуюсь? Кто украл мое мужество?

– Такое впечатление, – прошептал Икарий, – что моя жизнь начинается заново.

Рука метнулась в полумраке и схватила крысу с поверхности деревянного каркаса переднего насоса. Тощий грызун успел только испуганно пискнуть, прежде чем хрустнула его шея. Со стуком трупик отлетел в сторону и булькнул в мутную трюмную воду.

– Как же я ненавижу, когда ты теряешь терпение, – устало произнесла Самар Дэв. – Раздражительность ведет к болезни, Карса Орлонг.

– Вся жизнь ведет к болезни, – пророкотал из сумрака громадный воин. А потом добавил: – Скормлю ее черепахам. – И фыркнул: – Здоровенным черепахам, способным потопить это проклятое суденышко. Летери живут в кошмаре свихнувшегося бога.

– Ты даже не представляешь, насколько ты прав, – пробормотала Самар Дэв. – Слышишь? На берегу кричат. Мы наконец прибыли.

– Какое счастье для крыс.

– Ты не собираешься как-то приготовиться?

– Как, например?

– Ну, не знаю. Почистить меч или что там еще. Наточить.

– Мой меч не тупится.

– А доспехи? Большинство чешуек побилось – броня уже не стоит доброго слова и не остановит клинок…

– Ни один клинок не достигнет брони, ведьма. Я буду сражаться с одним противником, а не с двадцатью. А он маленький – мой народ называет вас детьми. И не напрасно. Живете недолго, ручки-ножки тоненькие, щечки – так и хочется ущипнуть. И эдур мало чем отличаются, чуть только более удлиненные.

– Ущипнуть? До того, как голову отрубишь, или после?

Он хохотнул.

Самар Дэв откинулась спиной на тюк, в который было упаковано что-то твердое и комковатое – что именно, выяснять не хотелось. У эдур и у летерийцев были странные представления об удачной добыче. В трюме хранились амфоры с приправленной специями человеческой кровью; дюжина покрытых воском трупов эдур – «беженцев» из Сепика, не переживших путешествия, были сложены, как рулоны ткани у залитого кровью, похожего на раковину трона, принадлежавшего вождю с далекого острова. Засоленная голова вождя, видимо, лежала в одном из горшков, на которые облокотился Карса Орлонг.

– Наконец уберемся с этого проклятого корабля. У меня кожа обветрилась. Посмотри – у мумий руки получше. Проклятая соль налипла и линяет…

– Нижние ду́хи, женщина, ты вынуждаешь меня свернуть шею еще одной крысе.

– Так это я виновата в смерти той крысы? Нужно ли говорить, что я решительно протестую? Это была твоя рука, тоблакай. Твоя рука…

– А твой рот, который вообще не закрывается, вынуждает меня убить кого-нибудь еще.

– Я не виновата, что ты бесишься, я просто коротаю время в безобидной беседе. Мы с тобой давно не разговаривали. Мне приятнее общество таксилийца, и если бы тоска по родине не снедала его так, что он еще несчастнее тебя…

– Безобидная беседа? Тогда почему у меня уши вянут?

– Знаешь, я тоже теряю терпение. Давненько не накладывала ни на кого заклятий.

– Твои визгливые ду́хи меня не пугают, – отозвался Карса Орлонг. – А они визжат с тех пор, как мы вошли в реку. Тысяча голосов орут у меня в голове. Ты можешь их утихомирить?

Со вздохом она откинула назад голову и закрыла глаза.

– Тоблакай… у тебя будет сколько угодно зрителей, когда ты скрестишь оружие с императором эдур.

– А при чем тут твои ду́хи, Самар Дэв?

– Непонятно? Постараюсь объяснить. В городе, к которому мы приближаемся, есть боги. Местные боги.

– А у них бывает свободное время?

– Они не живут в храмах. И на их домах нет никаких знаков, Карса Орлонг. Хотя они в городе, об этом мало кто знает. Пойми, ду́хи кричат, потому что явились незваными, хуже того, если кто-то из богов захочет отнять у меня духов, я мало что смогу противопоставить.

– Но они же привязаны и ко мне, правда?

Корпус дрогнул – корабль ткнулся в причал. Самар увидела блеск зубов в жестокой улыбке, и по спине пробежал холодок.

– Да что ты об этом знаешь? – спросила она.

– Собирать души – мое проклятие. А что такое ду́хи, как не просто сильные души? Они одолевают меня… Я одолеваю их. Свечи, что я зажег в твоей аптеке… Ведь в воске были ду́хи?

– Распущенные, потом собранные, да. Я собрала их… когда отослала тебя.

– И заключила их в нож на твоем поясе, – указал Карса. – Скажи, ты чувствуешь две души тоблакаев в моем оружии?

– Да. Нет. То есть я чувствую их, однако не смею приблизиться.

– Почему?

– Они слишком сильны для меня. Они словно огонь, запертый в кремне твоей волей.

– Незапертый, – возразил Карса. – Они живут внутри, потому что таков их выбор, потому что это оружие делает им честь. Они мои компаньоны, Самар Дэв. – Тоблакай внезапно поднялся на ноги, сгорбившись под потолком. – Если бог по глупости попытается похитить наших духов, я убью его.

Ведьма полуприкрыла глаза. Громкие заявления нередко срывались с губ Карсы Орлонга, и она давно поняла, что все это не пустая похвальба.

– Это было бы не слишком разумно, – сказала она, подумав.

– Бог, лишенный мудрости, получает то, что заслужил.

– Я о другом.

Карса нагнулся, чтобы подобрать мертвую крысу, и шагнул к люку.

Выбравшись на главную палубу, Самар Дэв увидела, что тоблакай, подойдя к капитану, отдал в руки летерийцу мокрую крысу и отвернулся со словами:

– Давайте тали – поднимите моего коня на палубу, и мы уберемся с этой проклятой скорлупки.

За его спиной капитан уставился на грызуна в руках, потом с отвращением бросил трупик за борт.

Самар Дэв подумывала переброситься парой слов с капитаном, чтобы предотвратить надвигающуюся бурю – бурю, на которую бесстрастный Карса много раз напрашивался в течение путешествия, – но решила, что дело того не стоит. Капитан, похоже, считал точно так же: матрос уже тащил ведро с морской водой, и летериец просто умыл руки.

Открыли главный люк грузового трюма, начали устанавливать ворот.

Карса пошел к трапу и громко объявил:

– В городе стоит отчаянная вонь. Когда покончу с императором, сожгу все дотла.

Планки проседали и качались под шагами тоблакая. Самар Дэв поспешила за ним.

Один из двух стражников в доспехах уже втолковывал Карсе презрительным тоном:

– …не брать с собой оружия, если получите разрешение выйти с подворья; упомянутое разрешение может дать только старший офицер Стражи. В данный момент мы проводим вас в квартиру, где вы смоете грязь с тела и волос…

Больше стражник сказать не успел: Карса ухватил его рукой за кожаную портупею и одним движением запустил в воздух. Пролетев шагов шесть, тот наткнулся на трех грузчиков, глазевших на процедуру. Все четверо повалились на землю.

Изрыгая проклятия, второй стражник схватился за рукоять короткого меча. От удара Карсы его голова откинулась назад, и стражник упал.

С криками к месту происшествия бежали еще летерийские солдаты.

Самар Дэв поспешила вперед.

– Худ тебя побери, тоблакай, ты собрался воевать со всей империей?

Взглянув на полукруг выстроившихся перед ним солдат, Карса прорычал что-то и сложил руки.

– Если вы мой эскорт, – сказал он, – так проявляйте вежливость, а то порублю на кусочки.

Потом он развернулся и прошел мимо Самар.

– Где мой конь? – проревел он морякам на палубе. – Где Хавок? Я устал ждать!

Самар Дэв захотелось вернуться на корабль, потребовать поднять паруса и двинуться по реке обратно в Драконийское море и дальше. Пусть с этим непредсказуемым тоблакаем разбираются Летерас и его несчастные жители.

Даже боги такого не заслуживают.

Бугг стоял в тридцати шагах от главных ворот поместья Хиванара, одной рукой опершись на стену. Где-то неподалеку в саду тревожно пищали цыплята и в дикой панике бросались на решетки. Над головой продолжали метаться тучи скворцов.

Бугг вытер со лба бусинки пота, стараясь глубоко вздохнуть.

Полезное напоминание, сказал он себе. Все – вопрос времени. Что растянулось – сократится. События начались, силы сошлись. Смерть записана в рождении – вот мудрые слова. Как ее звали? Когда она жила? Ах, сколько позабыто, сколько воспоминаний утекло, как песок между пальцев. И все же она могла видеть недоступное большинству – богам в том числе. Смерть и рождение. Даже в противостоянии эти силы связаны, определить одно значит определить второе.

А теперь явился он, первым же шагом обрушив груз истории. Истории этой земли. Своей истории. Две силы, противостоящие, но неразрывно связанные. Чувствуешь ли ты, что пришел домой, Икарий? Я помню, как ты вышел из моря – беглец из царства, которое опустошил. Однако твой отец не ждал тебя – он ушел, отправился в глотку Азата. Икарий, он был яггутом, а у яггутов ни один отец не протягивает руку сыну.

– Тебе плохо, старик?

Бугг отстраненно посмотрел на слугу из соседнего поместья – тот возвращался с рынка с корзиной продуктов на голове. Только от горя, дорогой смертный. Бугг покачал головой.

– Это все наводнения, – продолжал слуга. – Они подмыли глину.

– Точно.

– Крысий дом рухнул, слыхал? Прямо на улицу. Хорошо, что он был пуст. Хотя, я слышал, была жертва, снаружи. – Слуга вдруг расплылся в улыбке. – Кот!

Продолжая смеяться, он пошел дальше.

Бугг смотрел ему вслед; потом, кряхтя, направился к воротам.

Он ждал на террасе, хмурясь на неожиданно глубокую траншею, которую землекопы смогли прорыть на берегу и продолжили через донные отложения реки. Траншея была хорошо укреплена, и Бугг видел, что протечек между досками мало. Тем не менее двое рабочих с блестящими от пота спинами непрерывно качали насос.

Подошел Раутос Хиванар:

– Приветствую, Бугг. Пришли забрать свою бригаду?

– Спешки нет, господин, – ответил Бугг. – Ваш проект здесь весьма амбициозный. Много воды идет со дна этой ямы?

– Без постоянной откачки траншея наполнится меньше чем за два колокола.

– Я принес вам сообщение от вашего слуги Венитта Сатада – он заглянул по дороге из города. Хотел оценить работу по перестройке гостиницы, которую вы недавно приобрели, и был буквально ошеломлен, увидев таинственный механизм, который мы нашли внутри дворовой постройки. Сатад посчитал необходимым, чтобы вы лично осмотрели находку. А еще он упоминал коллекцию артефактов… добытых, видимо, из этой траншеи?

Большой человек помолчал, а потом, видимо, приняв решение, жестом поманил Бугга за собой. Они вошли в дом, прошли через длинную комнату с закрытыми ставнями на окнах и с развешанными пучками трав, по коридору и в мастерскую с большим столом и призматическими лампами на шарнирных рычагах – их можно было опустить пониже или поднять, если что-то делаешь на столе. На полированной деревянной столешнице лежало около дюжины предметов из металла и обожженной глины – и все непонятного назначения.

Пока Раутос Хиванар молча стоял в стороне, Бугг долго рассматривал предметы, потом один из них взял в руки. Тяжелый, без повреждений и следов коррозии, без швов, согнутый почти под прямым углом.

– Ваши инженеры, – произнес Раутос Хиванар, – не смогли определить назначение этих механизмов.

Бугг задрал брови на слово «механизм».

– Я пытался их как-то собрать, – продолжал торговец, – но ничего не вышло. Однако, хотя нет явных точек соединения, мне все равно кажется, что они должны составлять одно целое. Возможно, какой-то важный элемент еще погребен под рекой. Впрочем, вот уже три дня у нас ни одной находки, не считая целого воза каменных осколков и черепков – и все найдено в слоях гораздо ниже, чем эти артефакты, а это значит, на мой взгляд, что они старше на целые века, а то и на тысячелетия.

– Да, – пробормотал Бугг. – Эрес’алы – супружеская пара – заготавливали кремень для орудий здесь, на берегу громадной топи. Он делал заготовки, она обтесывала. Потом жена умерла при родах, а муж скитался с голодающим младенцем на руках, пока тот не умер. Больше он не нашел никого из своих сородичей – их разбросало по свету после того, как громадные леса на равнинах смело пожарами. Он скитался, пока не умер – последний из своего рода. – Бугг невидящим взглядом смотрел на артефакт, который словно потяжелел, грозя оборвать руки. – Но Икарий сказал, что конца не будет, что разрыв – только иллюзия, и в его голосе слышался голос его отца.

Рука опустилась на плечо Бугга. Вздрогнув, он взглянул в напряженные, блестящие глаза Раутоса Хиванара.

– Господин?

– Вы… вы склонны выдумывать. Или, возможно, вы мудрец, обладающий даром сверхъестественного видения. Я верно услышал, старик? Скажите, кто этот Икарий? Так звали эрес’ала? Который умер?

– Прошу прощения, господин. – Бугг поднял предмет повыше. – Этот артефакт идентичен большому объекту в гостинице, не считая размеров.

– Вы уверены?

– Да. – Бугг показал на ряд предметов на столе. – И вы совершенно правы, господин: не хватает центральной детали. Увы, ее невозможно отыскать, ведь она – не физический объект. Структура, которая удерживает все вместе, состоит из энергии, а не из материи. И она еще появится…

Он положил артефакт на место и пошел из мастерской по коридору, через сушильную комнату на террасу, не замечая рабочих, застывших при виде Бугга, за которым следовал Раутос Хиванар, шевеля губами и разведя поднятые ладони, словно в мольбе. В какой-то момент Бугг мельком оглянулся на Раутоса и пошел дальше по дорожке между стеной дома и забором, к калитке у главных ворот и на улицу, практически ничего вокруг себя не видя.

Она явится.

– Гляди, куда прешь, старик!

– Да оставь его – видишь, плачет? Старики имеют право горевать, пусть идет.

– Слепой небось…

Задолго до появления города здесь стоял храм, в который пришел Икарий – потерянный, как любой потерявшийся сын. Но старший бог, обитавший тут, не мог ничего ему дать. Ничего – кроме того, что он и так был готов сделать.

Представлял ли ты, К‘рул, как воспримет Икарий то, что ты сделал? Икарий – ребенок, ищущий направляющей руки?.. Где ты, К’рул? Чувствуешь ли его возвращение? Знаешь ли, чего он хочет?

– Слепой или нет, тут вопрос хороших манер и должного уважения.

Поношенную тунику Бугга схватила крепкая рука; его рванули в сторону и прижали к стене. Он посмотрел на помятое лицо под краем шлема. Сбоку хмурился второй стражник.

– Ты знаешь, кто мы? – строго спросил держащий Бугга стражник, оскалив гнилые зубы.

– Знаю: головорезы Кароса Инвиктада. Его частная полиция, которая вламывается в дома среди ночи. Которая забирает матерей у младенцев и отцов у сыновей. Которая грабит дома арестованных с разрешения непререкаемый власти и, уж конечно, насилует дочерей…

Бугга ткнули затылком о неровный кирпич.

– За это, падла, – рявкнул стражник, – дорога тебе на Утопалки!

Бугг сморгнул капельки пота с ресниц, потом, когда до него дошли слова головореза, рассмеялся.

– Утопалки? Какая прелесть. А теперь убери от меня руки, или я рассержусь.

Стражник только крепче ухватил тунику, а второй сказал:

– Ты был прав, Канорсос, он заслуживает трепки.

– Самый большой страх хулигана, – сказал Бугг, – сбывается, когда приходит кто-то больше и грубее…

– И это ты?

Оба захохотали.

Бугг повертел головой, оглядываясь. Прохожие торопились прошмыгнуть мимо – неразумно быть свидетелем таких событий, тем более с участием убийц Патриотистов.

– Ну что ж, – вздохнул Бугг. – Господа, сейчас вы встретитесь кое с кем больше и грубее, вернее говоря, кое с чем.

Через мгновение Бугг остался один. Одернув тунику, он огляделся и отправился к дому хозяина.

Наверняка кто-нибудь заметил внезапное исчезновение двух вооруженных людей в доспехах. Однако никто не кричал вслед, за что Бугг был очень благодарен, поскольку не хотел вступать в разговоры.

Наверное, зря я сорвался. С другой стороны, тебя отвлекли. Даже потревожили. Бывает.

Пернатая ведьма не теряла времени. Прочь от кораблей, от несметных толп, от постоянно устремленных на нее взглядов – подозрительных и презрительных, – от вони сотен страдающих узников, падших эдур из Сепика, сплошь полукровок, то есть в глазах племен ниже по положению, чем летерийские рабы. Прочь от рыбаков с Нэмила; от четырех меднокожих воинов из Шал-Морзинна, снятых с потерявшего управление суденышка; от жителей Семи Городов, от уроженцев Эрлитана, островов Каранг, Пур-Атри и из других мест; от квонских моряков, утверждавших, что являются гражданами какой-то империи Малаз…

Среди них были воины, достойные стать претендентами. Лесоруб из разрушенного города мекросов, найденного флотом, кабалийский монах, молчаливая женщина в фарфоровой маске с одиннадцатью сокровенными знаками на лбу – ее нашли полумертвой на потрепанном штормом ялике к югу от Низины. Было и много других, сидящих закованными в трюмах кораблей других флотов. Кто они и откуда родом, по большому счету неважно; единственное, что занимало Пернатую ведьму в жалких созданиях, – это ошеломляющий набор богов, богинь, духов и Взошедших, которым они поклонялись. Молитвы на десятках языков, голоса, звенящие в оглушительной тишине, безответные мольбы о спасении.

В громадном хаотичном мире нет конца иллюзиям тех, кто мнит себя избранными. Уникальными среди сородичей, греющимися под внимательным взглядом заботливых богов, словно у каждого бога на самом деле уникальный лик, хотя все они – грани одного; и этот один давно отвернулся, чтобы вести вечную войну с самим собой. С небес падает дождем лишь безразличие, как пепел, жалящий глаза и дерущий горло.

Избранные… Самомнение небывалого размаха. Избранные – или мы все, или никто. Если верно первое, тогда нас всех ждет один судия, одна рука справедливости – богатых и должников, хозяев и рабов, убийц и убитых, насильников и жертв. Усердно моли́тесь – вдруг поможет – и оглядывайтесь на собственную тень. Но все же вероятнее, что никто не избран и не ждет никого судный день. У каждого смертного один конец впереди – забвение.

Если боги в самом деле существуют, то им нет ни малейшего дела до судеб смертных душ, разве только подчинить эту душу своей воле, сделать ее еще одним солдатом в бессмысленной саморазрушительной войне.

Сама Пернатая ведьма давно уже перестала думать на эту тему. Она обрела свою свободу, млея под благословенным дождем безразличия. Она будет поступать, как сочтет нужным, и даже боги не смогут ее остановить. Пусть сами придут к ней; приползут на коленях, затянутые в ее собственную игру.

Сейчас она медленно двигалась по подземелью под Старым дворцом. Прежде я была рабыней. Многие считают, что я и сейчас рабыня, но посмотрите на меня – я правлю этим погребенным царством. Я одна знаю, где расположены тайные палаты, я знаю, что ждет меня там. Я иду предопределенным путем и в нужное время получу трон.

Трон Забвения.

Пусть разыскивает ее старая самодовольная ведьма Урут с тысячью воображаемых секретов – знает Пернатая ведьма все эти секреты. Можно не бояться Урут Сэнгар – ее затянули заботы. О младшем сыне, о другом сыне, предавшем Рулада. О завоевании. Пропало тесное единство женщин эдур – они последовали за мужьями, назначенными в дальние места, они окружили себя рабынями-летерийками, подхалимами и должниками. Они стали беззаботными. Так или иначе, с Пернатой ведьмы довольно. Она снова в Летерасе; она, как и болван Удинаас, свободна от оков; и здесь, в катакомбах Старого дворца, никто ее не найдет.

Кладовые были полны – все собиралось по крохам в дни перед долгим путешествием через океаны. Имелись свежая вода, вино и пиво; сушеная рыба и мясо; в горшочках из обожженной глины хранились вяленые фрукты. В наличии постельные принадлежности, сменная одежда и больше сотни свитков, украденных из Имперской библиотеки: история нереков, тартеналов, фентов и совсем малоизвестных народов, захваченных летерийцами за последние семь или восемь веков.

Здесь же, под Старым дворцом, Пернатая ведьма обнаружила комнаты, где на полках вдоль стен хранились тысячи заплесневелых свитков, рассыпающихся глиняных табличек и источенных червями переплетенных томов. В тех, в которые она заглядывала, чаще всего поблекшие буквы были написаны летерийским тайным письмом, с трудом поддававшимся расшифровке. В некоторых старых рукописных томах язык был ей и вовсе незнаком.

Первая империя, от которой отпочковалась века и века назад эта колония, похоже, служила домом для бесчисленных народов – каждый со своим языком и богами. При всех заявлениях о том, что Первая империя дала рождение человеческой цивилизации, Пернатой ведьме было понятно, что эти претензии нельзя воспринимать всерьез. Возможно, Первая империя дала начало первому государству, состоящему не из одного города, ибо города-государства часто переходили из рук в руки. И даже в этом случае легендарные Семь Городов окружали независимые племена и народы; и шли войны, и заключались договоры – порой их нарушали.

Имперские аппетиты зашли в тупик, и именно это положило начало колонизации далеких земель.

Первая империя столкнулась с врагами, не желавшими преклонить колени, – вот истина, которую ради удобства и спокойствия забыли. Это открытие придало Пернатой ведьме сил; впрочем, исторические факты лишь подтверждали то, что она уже сама видела в огромном внешнем мире. Случались сражения; мало кому нравилось вторжение чужеземного флота. Корабли летери и эдур идут на дно, тела мелькают в пенных волнах, руки воздеты в беспомощной мольбе; мелькают, кружа, акулы, дхэнраби и другие таинственные хищники глубин. Жалобные крики до сих пор звучат эхом в голове, крутят желудок.

Бури, трепавшие флот, особенно на западе Драконийского моря, открыли огромность сил природы с ее непредсказуемыми ударами, топившими корабли. Какая радость: Первая империя мелка и убога, плюнуть и растереть; как Урут Сэнгар, она кичилась величием, а на самом деле была лишь унылой хибарой никчемных смертных.

Ее не жалко уничтожить.

Забравшись в любимую комнату с потрескавшимся сводчатым потолком и фресками, покрывшимися пятнами и плесенью, Пернатая ведьма села, скрестив ноги, и достала маленький кожаный мешочек. Внутри хранилось сокровище. Через тонкую кожу она могла его прощупать – не очень длинный, с выпуклостями, неровный конец с одной стороны, а с другой – округлый ноготь, который продолжал расти. Сейчас бы извлечь его, потрогать…

– Глупая девчонка.

Зашипев, Пернатая ведьма отшатнулась от дверного проема. На пороге возникла уродливая бесформенная фигура – почти позабытая…

– Ханнан Мосаг, я не стану тебе отвечать. А если думаешь, что я слаба…

– Нет, нет, – прохрипел колдун-король, – я правильно выбрал слово – «глупая». Я знаю, что ты глубоко погрузилась в вашу летерийскую магию. Ты давно продвинулась дальше метания старых побитых плиток, правда? Даже Урут не подозревает о твоем седансе – ты умело скрывала новое искусство. Дурочка, ты мечтаешь о том, чего сможешь достичь, а на самом деле ты одинока.

– Что тебе нужно? Если бы император узнал, что ты тут ползаешь…

– Ничего он не узнает. Летерийка, мы можем работать вместе. Мы можем уничтожить этого гаденыша…

– Чтобы его место занял другой – ты.

– А ты думаешь, что я довел бы до такого? Рулад безумен, как и бог, который им управляет. Их нужно уничтожить.

– Я знаю твои запросы, Ханнан Мосаг…

– Нет, не знаешь! – рявкнул эдур, содрогнувшись. Он шагнул в комнату и поднял искалеченную руку. – Посмотри на меня внимательно, женщина. Погляди, что колдовство Скованного делает с плотью. О, теперь мы все связаны с властью хаоса, с его ароматом, его соблазнительным привкусом. До этого не должно было дойти…

– Слова! – отрезала Пернатая ведьма, ухмыльнувшись. – И как бы выглядела великая империя Ханнана Мосага? Дождь цветов на улицах, свободные от долгов граждане живут в довольстве, и всем управляют милосердные тисте эдур? – Она подалась вперед. – Ты забыл, я родилась среди вашего народа, в твоем племени, колдун-король. Я помню, как голодала во время объединительных войн. Я помню, с какой злобой вы обрушивались на нас, рабов, – когда состаришься, пойдешь на наживку для крабов бескра, – как наших стариков бросали в клетку и свешивали с борта кнарри. Кое-кому милостиво позволяли утонуть, однако у тех, кто вам особенно не нравился, вы оставляли головы над поверхностью, позволяя крабам обгладывать их заживо, и смеялись над воплями. Мы были мышцами, а ослабев, становились мясом.

– А кабала должников чем-то лучше?..

– Нет, потому что эта чума обрушивается на всю семью, на все поколения…

Ханнан Мосаг покачал уродливой головой:

– Я не поддался бы Скованному. Он считал, что использует меня, а на самом деле я использовал его. Пернатая ведьма, войны не было бы. И завоевания. Племена объединились – я позаботился об этом. Нас ждали процветание и свобода от страха, и тогда изменилась бы жизнь рабов. Возможно, жизни летери среди тисте эдур позавидовали бы должники южных земель и сломали бы хребет этой империи, ведь мы предложили бы свободу.

Пернатая ведьма отвернулась, ловко спрятав кожаный мешочек.

– К чему ты, Ханнан Мосаг?

– Ты хочешь свалить Рулада…

– Я свалю вас всех.

– И все же сначала Рулада. Пока он не уничтожен и с ним его меч, ты ничего не добьешься.

– Если бы ты мог убить его, колдун-король, то сделал бы это давным-давно.

– Да, но я убью его.

– Как?

– С помощью его же семьи.

Пернатая ведьма молчала с дюжину ударов сердца.

– Его отец прячется в страхе. Его мать не смеет глядеть ему в глаза. Бинадас и Трулл мертвы, а Фир сбежал.

– Бинадас? – Ханнан Мосаг хрипло выдохнул. – Не знал…

– Томад видел во сне смерть сына, а Хандари Кхалаг пробовал связаться с его душой – и безуспешно.

Колдун-король полуприкрыл глаза.

– А мой к’риснан пытался связаться с душой Трулла Сэнгара?

– Нет, да и зачем? Рулад сам убил Трулла. Приковал его в Зарождении. И если они хотели оставить это в тайне, у них не вышло. Мы слышали – мы, рабы, слышим все…

– Да, слышите, именно поэтому мы в силах помочь друг другу. Пернатая ведьма, ты так же жаждешь увидеть крах проклятой империи, как и я. А когда это случится, помни одно: я хочу увести моих эдур домой. Обратно на северные земли. Пусть летери разбираются с летери; нет более надежного рецепта забвения. Я знал это с самого начала. Летер сам не устоит. Его аппетиты растут и уже превышают ресурсы, необходимые для выживания. Ваш народ перешел порог, даже этого не заметив. Я мечтаю, Пернатая ведьма, воздвигнуть стену власти и обеспечить тисте эдур неприкосновенность. Скажи, что тебе известно о надвигающейся войне на востоке?

– О какой войне?

Ханнан Мосаг улыбнулся:

– Распутывание начинается. Давай ухватимся за ниточку – ты с одного конца, я с другого. За тобой рабы. За мной – все к’риснан.

– Так Трулл Сэнгар жив?

– Это Фир Сэнгар ищет способ уничтожить Рулада. И я уверен – найдет. Решай, Пернатая ведьма. Вместе?

Она еле заметно улыбнулась:

– Ханнан Мосаг, когда придет миг уничтожения… уползай быстрее.

– Не желаю их видеть.

С этими словами император повернулся на троне, подтянув ноги, и уставился в стену слева от себя. Меч в правой руке, уткнувшийся острием в помост, дрожал.

Нисалл, стоявшая в боковом алькове, хотела броситься вперед, подбежать к затравленному, испуганному эдур. Но прямо перед троном стоял Трибан Гнол. Аудиенцией руководил он, и только он; канцлер не потерпел бы никакого вмешательства. Его раздражало само ее присутствие, но на этом настоял Рулад – единственная победа Нисалл.

– Ваше величество, ваш отец, увы, настоял, чтобы я передал его пожелания. Он хотел бы приветствовать дорогого сына. Далее, он привез ужасные вести…

– Это он любит, – пробормотал Рулад. – Дорогого? Так и сказал? Не думаю. Для него дорога только моя власть – он хочет ее для себя. Для себя и Бинадаса…

– Простите, что прерываю, ваше величество, – сказал с поклоном Трибан Гнол. – Есть новости о Бинадасе.

Император вздрогнул, облизнул сухие губы.

– Что случилось?

– Стало известно, что Бинадас убит. Он командовал частью флота. Состоялось сражение с неизвестным противником. Стороны обменялись серьезными чародейскими ударами, остатки обоих флотов занесло в Зарождение, и они продолжали сражаться в затопленном мире. Когда остатки противника бежали, на корабли Бинадаса напал какой-то демон. Удар был так свиреп, что погибли все эдур. Самого Бинадаса демон пригвоздил копьем к креслу.

– Откуда, – прохрипел Рулад, – откуда это известно?

– Ваш отец… видел сон. Он присутствовал безмолвным призрачным свидетелем, занесенным туда по капризу злобного бога.

– А демон остался в Зарождении? Я выслежу его, уничтожу. Да, будет мщение. Бинадас был моим братом. И это я послал его, своего брата. Они все умерли по моему слову. Все умерли, и мой отец жаждет мне об этом поведать. Демон, да, демон, который преследует моих сородичей…

Спутанная, бредовая речь стихла, и лицо Рулада страшно исказилось, так что Нисалл пришлось отвернуться, чтобы не закричать.

– Ваше величество, – негромко позвал канцлер.

Нисалл замерла; вот к чему подводил Трибан Гнол – до этого была лишь присказка.

– Ваше величество, демон доставлен. Он здесь, император.

Рулад замкнулся в себе. Он не произносил ни слова, хотя губы шевелились.

– Претендент, – продолжал Трибан Гнол. – Кровь тартеналов, по утверждению Хандари Кхалага, чище, чем у любого тартенала на этом континенте. Томад понял, кто это, едва громадный воин сделал первый шаг на борт корабля эдур. Узнал, однако не мог с ним сразиться, ведь в тени тартенала была душа Бинадаса – и души тысячи других жертв. Все они взывают о свободе и мщении. Ваше величество, ваш бог доставил его к вам, чтобы вы отомстили за смерть брата.

– Да, – прошептал Рулад. – Он смеется – как же он смеется. Бинадас, ты здесь? Ты жаждешь свободы? Что ж, раз ее нет у меня, зачем она тебе? К чему торопиться? Ты хотел получить трон и теперь знаешь, каково это – ведь ты чувствуешь все, что обуревает меня.

– Ваше величество, – пробормотал канцлер, – вы не желаете отомстить за Бинадаса? Томад…

– Томад! – Рулад, подскочив на троне, метнул взгляд на Трибана Гнола – тот отшатнулся. – Он видел, как демон убил Бинадаса, и думает, что теперь демон убьет меня! Вот какое тут желание мести, толстокожий дурень! Томад хочет моей смерти, потому что я убил Бинадаса! И Трулла! Я убил его детей! Но чья кровь жжет мои вены? Чья? Где Хандари? О, я знаю, почему его нет в приемной – он побежал к Ханнану Мосагу! Они прячутся во тьме и шепчутся об измене!

Трибан Гнол развел руками:

– Ваше величество, я собирался еще поговорить с вами, но лучше не сейчас…

– О чем? Выкладывай!

– Скромное прошение от куратора Кароса Инвиктада, ваше величество. Со всем уважением, уверяю вас, он просит согласия рассмотреть случаи измены – не среди летерийцев, разумеется, здесь он вполне справляется, – а среди самих тисте эдур…

Нисалл ахнула – неожиданно громко в притихшей зале. Она взглянула на охранников эдур – те стояли недвижные, словно статуи.

Казалось, Рулад сейчас расплачется:

– Измена среди эдур? Моих эдур? Невозможно! У него есть доказательства?

Канцлер пожал плечами:

– Ваше величество, вряд ли он осмелился бы на такое прошение, не окажись у него внезапно… деликатной информации.

– Уходи. Убирайся. Убирайся!

Трибан Гнол поклонился и попятился из залы. Возможно, он зашел слишком далеко, и все же зерно брошено. В самую благоприятную почву.

Как только закрылись наружные двери, Нисалл вышла из алькова. Рулад поманил ее рукой.

– Любимая, – прошептал он совсем по-детски, – что мне делать? Привезли демона.

– Вы непобедимы, император.

– Но чтобы уничтожить его, сколько раз мне придется умереть? Нет, я не готов. Бинадас был могущественным чародеем, ровней самому колдуну-королю. Мой брат…

– Возможно, – осмелилась Нисалл, – канцлер неточно передал подробности. Не исключено, что сон Томада – наваждение; многие боги и духи считают Увечного бога врагом.

– Довольно! Меня терзают сомнения; я ничего не понимаю. Что происходит, Нисалл?

– Дворцовые интриги, любимый. Возвращение флотов все разбередило.

– Мои собственные эдур замышляют измену…

Она положила ладонь ему на левое плечо. Легкое прикосновение, мимолетное – и снова убрала руку. Осмелюсь ли я?

– Карос Инвиктад, наверное, самый честолюбивый из всех. Он насадил царство террора среди летери и с удовольствием распространит его и на тисте эдур. Ваше величество, я летерийка, и я знаю людей, подобных куратору; знаю, что движет ими, что питает их злобные души. Он жаждет управлять, потому что сердце его дрожит от страха перед тем, что ему неподвластно – перед самим хаосом. Ваше величество, идеальный мир Кароса Инвиктада – окруженный морем трупов, неизвестных и забытых. И даже там он не найдет покоя.

– Возможно, ему надо встретиться со мной на арене, – зло усмехнулся Рулад. – Лицом к лицу с порождением хаоса. Но нет, он мне нужен – ловить летерийцев. Предателей.

– И этот летериец получит право доминировать и над тисте эдур?

– Измена не зависит от цвета крови, – сказал Рулад, поерзав на троне. – Я еще не решил. Надо подумать, разобраться. Может быть, снова вызвать канцлера.

– Ваше величество, вы когда-то назначили одного эдур наблюдать за Патриотистами. Помните?

– Конечно, помню. Идиотом меня считаешь, женщина?

– Брутен Трана…

– Точно, он. Ни разу не был у меня с докладом. Он делает все, как я велел? Откуда мне вообще знать?

– Так вызовите его, ваше величество.

– Почему он прячется от меня? Плетет заговор с другими предателями?

– Ваше величество, я точно знаю, что он почти каждый день добивается вашей аудиенции.

– Ты? – Рулад взглянул на нее, прищурившись. – Откуда?

– Брутен Трана разыскал меня и просил обратиться к вам от его имени. Канцлер не дает ему встретиться с вами…

– Трибан Гнол не вправе так поступать! Он летериец! Где мои эдур? Почему я их не вижу? А теперь вернулся и Томад, и Хандари Кхалаг! И никто не говорил со мной!

– Ваше величество, Томад ожидает в приемной…

– Он знал, что я его не пущу. Ты путаешь меня, шлюха. Ты мне не нужна – мне никто не нужен! Мне нужно только время. Подумать. И все. Меня все боятся – не зря. Предатели всегда боятся, а когда их интриги выходят на свет… О, как же они дрожат за свою жизнь! Возможно, надо убить всех – море трупов, а потом настанет покой. Больше мне ничего и не надо. Скажи, Нисалл, народ счастлив?

Она склонила голову.

– Я не знаю, ваше величество.

– А ты? Ты счастлива со мной?

– Я чувствую только любовь к вам, император. Мое сердце принадлежит вам.

– То же самое ты, без сомнения, говорила Дисканару. И другим мужчинам, с которыми спала. Пусть рабы приготовят ванну – ты воняешь потом, женщина. А после жди меня под шелковыми простынями.

Он возвысил голос:

– Позвать канцлера!.. Ступай, Нисалл, от твоей летерийской вони мне дурно.

Нисалл попятилась к дверям, а Рулад поднял свободную руку.

– Дорогая, простыни золотые – ты на них словно жемчужина. Прекраснейшая жемчужина…

Брутен Трана ждал в коридоре, когда Томад Сэнгар, не добившийся аудиенции у императора, покинет приемную. Шагнув навстречу старейшине, он поклонился и сказал:

– Приветствую тебя, Томад Сэнгар.

От неожиданности старый тисте эдур нахмурился:

– Ден-рата, что тебе нужно от меня?

– Пару слов всего лишь. Меня зовут Брутен Трана…

– Из лизоблюдов Рулада.

– Увы, нет. Я получил назначение в самом начале нового режима наблюдать за летерийской службой безопасности, Патриотистами. Среди моих обязанностей был еженедельный доклад лично императору. И до сих пор я ни разу с ним не говорил. На моем пути встает канцлер – он каждый раз отправляет меня восвояси.

– Мой младший сын сосет титьку Гнола, – сказал тихим горьким голосом Томад Сэнгар.

– По-моему, – сказал Брутен Трана, – император и сам не вполне представляет, какие мощные преграды воздвиг вокруг него канцлер, старейшина Сэнгар. Как ни пытался я их преодолеть, пока ничего не получилось.

– Тогда зачем ты обратился ко мне, ден-рата? У меня еще меньше возможностей пробиться к моему сыну.

– Тисте эдур изолированы от своего императора, – сказал Брутен. – Не только ты или я. Все мы.

– Ханнан Мосаг…

– Его поносят, поскольку совершенно понятно, что во всем виноват колдун-король. Его амбиции и договор со злым богом. Он ведь желал этот меч для себя?

– Значит, Рулад в изоляции?

Брутен Трана кивнул, потом добавил:

– Есть одна возможность… кое-кто. Летерийка, его первая наложница…

– Летерийка? – хмыкнул Томад. – Да ты с ума сошел. Она агент Гнола, шпионка. Она развратила Рулада – как бы еще она могла остаться первой наложницей? Мой сын отказался бы от нее, не обладай она нечестивой властью над ним. – Гримаса исказила черты старейшины. – Тебя использовали, воин. Больше не говори со мной.

Томад Сэнгар отодвинул Брутена со своего пути и зашагал по коридору. Брутен Трана, повернувшись, смотрел вслед.

Вытащив алый шелковый платок, Карос Инвиктад утер пот со лба, не отрывая глаз от странного двухголового существа, которое кружилось, кружилось и кружилось в своей квадратной клетке.

– Никакое перемещение плиток не останавливает эту проклятую безмозглую тварь. Я начинаю подозревать, что это розыгрыш.

– На вашем месте, господин, – сказал Танал Йатванар, – я давно уже растоптал бы эту головоломку. Конечно же, розыгрыш – не зря вы до сих пор не нашли решения.

Куратор поднял глаза на Танала:

– Не могу понять, что отвратительнее: готовность признать поражение от насекомого или жалкая попытка лести. – Он положил платок на стол и откинулся в кресле. – Размеренный поиск отгадки требует терпения, а главное – особого интеллекта. Вот почему у вас нет перспективы, Танал Йатванар. Вы ковыляете по самому краю своей компетентности – и не надо сразу так краснеть, именно таким вы мне и нужны. Зато вы демонстрируете недюжинную смекалку в обуздании своих амбиций и не пытаетесь прыгнуть выше головы. Это редкий талант. Итак, о чем вы хотели доложить мне в этот прекрасный вечер?

– Магистр, скоро наши усилия охватят и тисте эдур.

Карос Инвиктад поднял брови:

– Трибан Гнол говорил с императором?

– Говорил. Разумеется, императора так потрясла идея существования предателей среди тисте эдур, что он прогнал канцлера из тронной залы. На время. – Танал Йатванар улыбнулся. – Примерно на четверть колокола. К этому вопросу в тот день не возвращались, но ясно, что подозрения Рулада в отношении его эдур укрепились.

– Очень хорошо. Значит, теперь недолго. – Куратор снова наклонился к столу, хмурясь на головоломку. – Важно устранить все препятствия. Император должен слышать только канцлера. Танал, подготовьте досье на первую наложницу. – Он снова поднял взгляд. – Вы понимаете, что возможность освободить эту ученую, закованную у вас внизу, вы уже упустили? Выбора нет: она должна исчезнуть.

Танал Йатванар, утративший дар речи, просто кивнул.

– Надеюсь, тут все ясно. Не пора ли вам заменить ее на первую наложницу? – Карос улыбнулся.

Танал облизнул пересохшие губы:

– Такое досье составить непросто, магистр…

– Не валяйте дурака. Поработайте с агентами канцлера. Нас не интересуют истинные факты; придумайте, в чем можно ее обвинить. Надеюсь, трудностей не возникнет. Видит Странник, у нас богатый опыт.

– И все равно простите, господин, – она единственная любовь императора.

– Вы вообще ничего не понимаете? Не она – первая любовница Рулада. Нет, та женщина, эдур, убила себя. Забудьте официальную версию, я читал показания свидетелей этого трагического события. А она носила ребенка императора. То есть по всем возможным понятиям она предала его. Танал, на Рулада только что обрушился ливень, и хотя глина под ногами выглядит твердой, на деле она тоньше папируса. При первом намеке на подозрение Рулад придет в ярость – хорошо, если успеем вырвать женщину из его хватки. Соответственно, арест нужно произвести во дворце, без свидетелей, когда первая наложница останется одна. И затем немедленно доставить ее сюда.

– Вы не считаете, что император потребует ее вернуть?

– Канцлер, разумеется, посоветует ему этого не делать. Прошу вас, Танал Йатванар, оставьте тонкие вопросы человеческой природы – и природы эдур – тем, кто в них разбирается. Получите вы эту женщину, не бойтесь. И делайте с ней, что угодно – конечно, после того, как мы добьемся ее признания. В крови и в синяках, вы ведь так предпочитаете? Теперь оставьте меня. Похоже, я добрался до решения головоломки.

Танал Йатванар постоял у закрытой двери, пытаясь унять сердцебиение и приводя в порядок мысли. Убить Джанат Анар? Заставить ее исчезнуть, как всех остальных? Кормить крабов на дне реки? О, Странник, я не знаю… мне… я не знаю…

Из-за двери кабинета послышался стон разочарования.

Этот звук, как ни странно, порадовал Танала. Да, высочайший интеллект, ты снова потерпел поражение. От двухголового миниатюрного кошмара. При всем твоем высокомерном самомнении эта головоломка ставит тебя в тупик. Возможно, куратор, мир не таков, как ты представлял, не так ясен, не так готов принять твою власть.

Танал пошел по коридору. Нет, он не убьет Джанат Анар. Он любит ее. А Карос Инвиктад любит только себя – и так было всегда, подозревал Танал, и никогда не изменится. Куратор ничего не понимает в человеческой натуре. В самом деле, Карос выдал себя, бездумно отдав команду убить женщину. Да, куратор, я мудрее тебя. Я выше тебя во всем, что действительно имеет значение. Твоя власть – просто компенсация за то, чего ты не понимаешь в мире, за пустоту в душе, где должно быть сострадание. Сострадание и любовь к другому.

Сейчас он ей расскажет. Признается в своих тайных чувствах, а потом снимет оковы, и они убегут. Из Летераса. Прочь от зоркого ока Патриотистов. Вместе начнут жизнь заново.

Он торопился вниз по сырым, истертым ступеням, прочь от чужих глаз, вниз, в свой частный мир. Где ждет его любовь.

Власть куратора не безгранична.

Вниз, в темноту, такую знакомую, что и лампа уже не нужна. Где правит он, а не Карос Инвиктад. Потому-то куратор и нападает на него снова и снова, всегда с одним и тем же оружием: скрытой угрозой разоблачить, опорочить доброе имя Танала Йатванара. Но во всех этих преступлениях виноват сам Карос Инвиктад. А если представить, какие контр-обвинения может выдвинуть сам Танал, если потребуется – у него ведь есть копии всех записей; он знает, где спрятаны все секреты. Запятнанное кровью богатство куратора, собранное с поместий его жертв. Танал знает, где хранятся записи. И трупы исчезнувших…

Дойдя до запертой двери пыточной камеры, он взял лампу, которую оставлял на полке, и с нескольких попыток запалил фитиль. Затем поднял тяжелый засов и одной рукой толкнул тяжелую дверь.

– Так быстро вернулся? – Голос звучал, как хриплое карканье.

Танал зашел в комнату.

– Опять обделалась. Ничего – это в последний раз, Джанат Анар.

– Значит, пришел меня убить. Да будет так. Давно надо было это сделать. Жду не дождусь, когда покину эту искалеченную плоть. Привидение нельзя заковать. А значит, после моей смерти узником станешь ты. И пыткам будешь подвергаться ты. Всю твою жизнь, надеюсь, долгую, я буду шептать тебе в ухо… – Она закашлялась.

Он подошел ближе, чувствуя внутри пустоту; решимость пропала от ее страстных слов.

Наручники будто сами кровоточили – она опять боролась с оковами. Мечтает замучить меня, уничтожить. А как иначе? Разве я могу ждать от нее чего-то другого?

– Посмотри на себя, – сказал он негромко. – Ничего человеческого не осталось. Тебе наплевать, как ты выглядишь, какой я увижу тебя, когда приду?

– Ты прав, – ответила она скрипучим голосом, – следовало потерпеть, пока явишься, пока подойдешь поближе. И опорожниться прямо на тебя. Извини. Боюсь, мой кишечник сейчас не в форме – мышцы неизбежно слабеют.

– Ты не околдуешь меня, женщина, твоя душа ни на что не годна – бездна сметет ее, я уверен. И потом я пока не собираюсь тебя убивать…

– Вряд ли это будешь решать ты.

– Я буду решать все! – заорал Танал. – Все!

Он прыгнул к ней и начал освобождать руки, потом ноги. Она потеряла сознание и рухнула мешком, чуть не сломав обе ноги; он с трудом снял оковы с ее покалеченных, ободранных лодыжек.

Она почти ничего не весила, и ему удалось быстро подняться примерно на двадцать ступенек – до бокового прохода. Скользкий булыжный пол постепенно понижался. Танал шел с женщиной на одном плече и с лампой в свободной руке. Крысы удирали с его пути в стороны, где от почти постоянных потоков образовались глубокие узкие канавы.

Постепенно капель темной воды с полукруглого потолка над головой превратилась в настоящий дождь. От воды Джанат пришла в себя – достаточно, чтобы застонать; Танал был рад, когда она вновь потеряла сознание и прекратила царапать слабыми пальцами его спину.

И тогда появилась вонь. Исчезнувшие? Они здесь. Все. Все те, кто не понравился Каросу Инвиктаду, не был нужен ему или мешался на дороге.

Теперь в громадную круглую комнату с каменной дорожкой, огибающей глубокий колодец, в котором крабы с белым панцирем ползали среди костей. Колодец был наполнен доверху, оттого и пришлось открыть следующую комнату, потом еще и еще – здесь, под рекой, их было много.

Дойдя до последней комнаты, Танал опустил женщину и приковал одну ногу к стене. Справа и слева у Джанат были соседи, хотя ни одного живого. Танал отступил на шаг, когда женщина снова шевельнулась.

– Это на время, – сказал он. – Ты не присоединишься к своим соседям. Когда я вернусь, совсем скоро, я понесу тебя дальше. В другую клетку, о которой никто, кроме меня, не знает. Там я научу тебя любить меня. Ты увидишь, Джанат Анар. Я не чудовище, как тебе кажется. Чудовище – Карос Инвиктад; он совратил меня, сделал тем, кто я есть теперь. Однако Карос Инвиктад не бог. Он не бессмертный. Не… непогрешимый. Он думает, что я хочу ее, эту императорскую шлюху, эту грязную падшую суку. Он страшно ошибается. Ох, мне так много нужно сделать, но обещаю: я ухожу ненадолго. Ты увидишь, любовь моя…

Она очнулась от звука его шагов – затихающих, а затем вовсе пропавших за журчанием и звоном капель. Было темно и холодно, холоднее, чем раньше. Она где-то в другом месте, в другом подземелье. Только кошмар тот же самый.

Она с трудом подняла руку и вытерла лицо. На руке осталась слизь. Оковы пропали. Она попыталась подтянуть ноги и сразу услышала звон цепи, ползущей по камню. Значит, не все.

Появилась боль, пронзающая суставы. Связки и сухожилия, долго растянутые, начали сокращаться, как горящие веревки… Странник меня возьми…

Ее глаза снова раскрылись, и вместе с возвращающимся сознанием она ощутила дикий голод, вьющийся в усохшем желудке. Струйкой хлынул понос.

Хныкать смысла нет. Нет смысла и думать, кто из них более сумасшедший – он, с низменными аппетитами и тупой жестокостью, или она, цепляющаяся за остатки жизни. Курс лекций, которые она сочиняла в уме, оказался пустым бахвальством: даже вспоминать горько. Он победил ее бессмысленным оружием – а я отвечала собственным безумием. Думала, сработает. Вместо этого я отдала все, что было у меня ценного.

И теперь, когда ко мне подкрадывается холод смерти, я могу мечтать лишь о том, чтобы стать мстительным призраком, готовым мучить того, кто мучил меня, готовым стать для него тем, кем он был для меня. И верить, что такой баланс справедлив и добродетелен.

Безумие. Теперь я попрощаюсь и уйду навеки…

Она почувствовала, как к ней прикасается безумие; безумие сотрет ее самоощущение, ее представление о том, кем она была когда-то: гордым, уверенным в себе ученым, чей интеллект упорядочивает мир. Пока не останется единственная забавная идея, недостойная даже обсуждения, потому что мир снаружи не стоит того, чтобы выходить к нему – и ведь он запачкан? Такими, как Танал Йатванар и Карос Инвиктад, – они радостно купаются в собственных отбросах, ибо только запах излишеств пробивается к их оглохшим чувствам…

…и к моим. Слушай! Он возвращается, нерешительными шажками…

Мозолистая ладонь легла ей на лоб.

Джанат Анар открыла глаза.

Слабый свет со всех сторон. Теплый свет, ласковый, как дыхание. Прямо над ней нависло лицо. Старое, морщинистое и обветренное, с глазами, глубокими, как море, и так же блестящими – от слез.

Она почувствовала, как поползла цепь. Старик дернул одной рукой, и звенья развалились, будто гнилой тростник. Потом старик нагнулся и без усилий поднял Джанат на руки.

Бездна, какое у тебя ласковое лицо…

И снова тьма.

Под руслом реки, под слоем ила толщиной почти в этаж, покоились останки почти шестнадцати тысяч граждан Летераса. Их костями были заполнены древние колодцы, вырытые еще до появления реки – до того, как фильтрующий слой в далеких восточных горах изменился от катаклизма: змея хлестнула хвостом – и потоки прорыли новое русло, пронизавшее зарождающийся город многие тысячелетия назад.

Летерийские инженеры прошлых веков наткнулись на затопленные сооружения, подивились на сводчатые коридоры и круглые комнаты, на огромные глубокие колодцы с чистой холодной водой. И никак не могли объяснить, почему эти подземелья всегда остаются более-менее сухими: прорытые туннели впитывали воду, как губка.

Не осталось записей об этих открытиях – знания о туннелях, комнатах и колодцах остались доступны очень немногим. А о существовании параллельных проходов, скрытых дверей в стенах коридоров и сотнях склепов поменьше не знали даже избранные. Некоторые тайны принадлежали только богам.

Старший бог нес изможденную, доведенную до скотского состояния женщину по одному из таких боковых проходов; дверь за ним бесшумно затворилась. В голове роились обвинения, несся бурный поток гнева на себя самого. Он и не представлял всего размаха беззаконий и убийств, творимых Патриотистами; его подмывало встрепенуться, обрушить ярость на разбушевавшихся садистов.

Разумеется, это привлечет ненужное внимание, что выльется в еще более широкую бойню, уже не разбирающую между теми, кто заслуживает и кто не заслуживает смерти. В конце концов, таково проклятие власти.

И это очень хорошо скоро поймет Карос Инвиктад.

Тегол Беддикт решил, что ты должен уйти.

И мне тебя почти жаль.

Тегол Беддикт стоял на коленях на грязном полу своей лачуги, роясь в небольшой куче мусора, когда услышал шарканье в дверном проеме. Он оглянулся через плечо:

– Ублала Панг, добрый вечер, мой друг!

Громадный тартенал-полукровка вдвинулся в комнату, сгорбившись под низеньким потолком.

– Что ты делаешь?

– Ищу деревянную ложку – или хотя бы часть ее. Ей суждено играть центральную роль в приготовлении сегодняшнего завтрака. Боюсь допустить, что Бугг бросил ее в очаг… А, вот она, видишь? И на ней еще комочек жира!

– Как по мне, так это грязь.

– Ну, даже у грязи есть вкус. – Тегол подполз к кипящему на очаге котелку. – Наконец мой суп приобретает нежность… Веришь, Ублала Панг? Посмотри, я скатился до черной работы, сам готовлю! Говорю тебе, мой слуга слишком много о себе возомнил. Может, надаешь Буггу по ушам ради меня? И я вовсе не такой невнимательный, как ты думаешь – я вижу, как светится от радостного возбуждения твоя простая физиономия. Что случилось? Шурк Элаль вернулась?

– Пришел бы я тогда сюда? – фыркнул Ублала. – Нет, Тегол Беддикт, она уехала. В море, со своими молодыми пиратами. Я оказался чересчур велик, видите ли. Мне приходилось спать на палубе в любую погоду, а пираты то и дело крепили на мне паруса и смеялись, как будто это забавно.

– Да, дружище, моряки – простой народ. А пираты, как правило, – неудавшиеся моряки, доводящие простоту до небывалой крайности…

– Чего? Знаешь, у меня новости.

– Неужели?

– Да.

– Я могу их услышать?

– А ты хочешь?

– Хочу, а то бы не спросил.

– Правда хочешь?

– Слушай, если ты не собираешься мне рассказывать…

– Нет, собираюсь. Рассказывать. Именно для этого я пришел, хотя съел бы и супу, если мне предложат.

– Ублала Панг, предложу с радостью, только сначала давай выловлю тряпку, на которой я варил бульон, а то подавишься.

– Тряпку? Какую тряпку?

– Ну, практически квадратную. Ею вытирали полку на кухне, так что она впитала разнообразные пищевые продукты.

– Тегол Беддикт, в город прибыл чистокровка.

– Это твоя новость?

Гигант торжественно кивнул.

– Чистокровка?

Еще кивок.

– Значит, тартенал…

– Нет, – прервал Ублала Панг. – Чистокровка. Чище, чем любой тартенал. И у него каменный меч. Самые устрашающие татуировки и лицо будто потрескавшаяся плитка. У него много шрамов, за ним вьются бесчисленные ду́хи…

– Ду́хи? А ты способен видеть сопровождающих его духов?

– Видеть? Конечно, нет. Я чую их запах.

– Серьезно? А как пахнут ду́хи? Впрочем, неважно. Итак, тартенал, который больше тартенал, чем любой тартенал, прибыл в город. Чего он хочет?

– Ты не понимаешь, Тегол Беддикт. Он поборник. Он здесь, чтобы бросить вызов императору.

– Ох, бедняжка, не повезло человеку.

– Да. Бедняжка, только он ведь не человек? Он тисте эдур.

Тегол Беддикт нахмурился:

– А, так мы говорим о разных бедняжках… Ну что ж, недавно прибегал посыльный от Рукет – похоже, Крысий дом рухнул во время того землетрясения. Причем это было не обычное землетрясение; впрочем, обычных здесь и не бывает. Ублала Панг, есть еще один поборник, куда страшнее, чем любой чистокровный тартенал. Крысоловов объял великий ужас – все они, похоже, знают больше, чем им положено. Выходит, на сей раз сети императора притащили гибельный улов.

– Ну, про это мне ничего не ведомо, – сказал Ублала Панг, задумчиво почесывая щетину на подбородке. – Зато у этого чистокровки каменный меч. Со сколами, как те старые наконечники копий, которые продают на Нижнем рынке. Меч длинный, с него самого ростом, а чистокровка ростом выше меня. Я видел, как он взял и отшвырнул летерийского стражника.

– Отшвырнул?

– Как мешочек с… с грибами какими-нибудь.

– Значит, у него характер хуже твоего.

– Чистокровки не знают страха.

– Верно. Так откуда же ты знаешь о чистокровках?

– Серегалы. Наши боги, которых я помог убить, – падшие чистокровки. Изгнанные.

– Значит, тот, который только что прибыл, равнозначен одному из твоих богов, Ублала Панг? Пожалуйста, только не говори, что ты попытаешься убить его. Все-таки у него каменный меч и все такое.

– Убить?.. Ты не понимаешь, Тегол Беддикт. Этот чистокровка достоин того, чтобы ему поклоняться. И не так, как мы ублажали Серегалов – просто чтобы они не лезли. Вот посмотришь, вот посмотришь, что будет. Едва разойдется молва, как соберутся мои родичи.

– А если император его убьет?

Ублала Панг покачал головой.

Тут они оба повернулись ко входу: в дверном проеме появился Бугг, неся на руках обнаженную женщину.

– Ну вот, – произнес Тегол, – теперь котелок недостаточно велик. Кроме того уж на что я голодный, но для меня есть определенные пределы в еде, и до ученых мне далеко…

Слуга нахмурился:

– Вы ее знаете?

– Знаю по прошлой жизни, полной безжалостных наставников, случайных юношеских развлечений и прочего. Увы, она выглядит сильно потрепанной. Правду говорят, что научный мир беспощаден… Интересно, какая же утонченная дискуссия довела ее до такого?

Бугг отнес женщину на свой тюфяк.

Когда слуга сделал шаг назад, Ублала Панг подошел к нему и треснул сбоку по голове, отчего старик качнулся к стене.

– Стой! – закричал Тегол на гиганта. – Хватит!

Потирая висок, Бугг заморгал.

– Это что за дела? – спросил он, обиженно глядя на Ублалу.

– Тегол сказал…

– Ты слишком серьезно относишься к моим словам, Ублала. Просто мимолетная мысль, рассуждения ни о чем, небрежное замечание, не имеющее никакой связи с физическим действием. Я вовсе не собирался…

– Ты сказал, что ему нужно треснуть по голове, Тегол Беддикт. И попросил меня – потому что он слишком много возомнил – ему врезать, чтобы он возомнил поменьше. Так ты сказал.

– Я сказал… Слушайте, оба, перестаньте так на меня смотреть. Я лишь высказал несколько легковесных замечаний касательно ведения домашнего хозяйства. Я даже подумать не мог, что Ублала Панг поймет меня так буквально.

– Хозяин, это же Ублала Панг.

– Да, похоже, блиставшие когда-то грани моего интеллекта за последнее время поистерлись. – Он просиял, что-то сообразив. – Но теперь у меня есть наставник!

– Жертва Патриотистов, – сказал Бугг, опасливо косясь на Ублалу, и подошел к котелку на очаге. – Бездна под нами, хозяин, это же просто грязная вода!

– Увы, точно так, и она крайне нуждается в твоем кулинарном волшебстве. Говоришь, Патриотистов? Ты вытащил ее из тюрьмы?

– В каком-то смысле. Впрочем, я не ожидаю общегородской облавы на беглеца. Ей предстояло исчезнуть.

Ублала Панг рассмеялся:

– Если они будут искать беглеца, ее-то точно не тронут.

Бугг и Тегол посмотрели на него.

Тартенал-полукровка показал на очевидное.

– Сами посмотрите, у нее же груди и эта…

Бугг тихо сказал Теголу:

– Ей требуется лечение, хозяин. И покой.

– Конечно, нет убежища от ужасов мира лучше, чем дом Тегола Беддикта.

– Беглец… – Ублала снова засмеялся, потом покачал головой. – Ну Патриотисты, ну тупые!

Глава восьмая

Когда камень – вода, время – лед.

Когда все застыло на месте,

судьба хлещет потоком.

Мое лицо открылось в камне, который вода.

Рябь плотно покрыла его

странным выражением.

Века спрячутся, когда камень станет водой.

Циклы, запертые в глубинах,

как искаженные иллюзии, ломающие поток.

Когда камень – вода, время – лед.

Когда все застыло на месте,

наша жизнь – камни в потоке.

И мы падаем, падаем дождем,

как вода на камень,

с каждым ударом руки.

Старший Фент, «Вода и камень»

Во владении Тени много жестокости, но ничто не сравнится по жестокости с тенями, обуревающими душу. Подобные мысли преследовали Котильона. Он стоял на возвышении и смотрел на длинный пологий спуск к спокойным водам озера. В сорока шагах слева от него на быструю руку устроили лагерь: удлиненное сооружение с наполовину ушедшими в землю пристройками по бокам, включая хлев и курятник. Весь двор – к счастью, почти пустой в тот момент, не считая дюжины кур с петухом, сердитого грача с покалеченной лапкой и двух дойных коров, – был похищен из другого владения волею каприза или, вероятнее, в результате нарушения какого-то таинственного закона, как случалось порой во время бесконечной миграции владения Тени.

Так или иначе, Престол Тени узнал о хозяйстве вовремя, чтобы отправить духов захватить строения и живность и спасти от жадных рыскающих демонов или даже одной из гончих.

После катастрофы Первого престола сюда были доставлены несколько десятков выживших – бродить и дивиться на странные артефакты, оставшиеся после прежних жителей: изогнутые деревянные форштевни, венчающие конек большого дома резными змеиными изгибами; ювелирные изделия с тотемными символами – в основном из серебра и часто с янтарем; рулоны шерстяной ткани – грубой и тонкой; деревянные чаши и чеканные бронзовые кубки. Гости дивились, изумленно глядя застывшими глазами.

И приходя в себя.

Если такое возможно.

Справа у края воды стояла одинокая фигура в накидке с капюшоном – неподвижно, словно не в силах оторвать взгляд от спокойной глади озера. Озеро было далеко не обычное, хотя с этого участка берега картина открывалась обманчиво мирная. Если не замечать отсутствия птиц. А также отсутствия моллюсков, рачков и даже насекомых.

Каждую крошку еды для скота приносили духи по поручению Престола Тени. И все же петух умер. Наверное, от горя. Тут нет рассветов, которые нужно встречать кукареканием.

Откуда-то из-за дома доносились голоса. Панек, Айстар и другие выжившие дети… собственно, уже не дети. Они видели сражения, они видели, как умирают друзья, они знали, что мир – любой мир – не очень приятное место. И еще они знали, что такое изнасилование.

Дальше, за одинокой фигурой в капюшоне, по берегу шли Трулл Сэнгар и т’лан имасс Онрак Разбитый. Как художник с бессмертной музой или же с жуткого вида критиком за плечом. Очень странная дружба. Но т’лан имассы полны сюрпризов.

Вздохнув, Котильон двинулся вперед по спуску.

Голова под капюшоном повернулась к нему. Лицо цвета лакированной кожи, темные глаза глядят из-под края войлочного капюшона.

– Ты принес ключ, Котильон?

– Быстрый Бен, приятно видеть, что ты поправился.

– Более или менее.

– Какой ключ?

Невеселая улыбка в ответ:

– Тот, который меня освободит.

Котильон, стоя рядом с чародеем, изучал темную поверхность воды.

– Я-то думал, что ты можешь уйти отсюда в любое время. Ты – высший маг, в твоем распоряжении не один Путь. Открой врата и иди через них.

– За дурака меня держишь? – тихо спросил Быстрый Бен. – Это проклятое владение блуждает. И непонятно, куда я попаду, хотя, насколько я догадываюсь, придется долго плыть.

– Боюсь, я не слишком-то обращаю внимание теперь на такие вещи. Значит, мы пересекаем океан?

– Подозреваю, что так.

– Тогда и в самом деле, чтобы добраться куда-то, тебе понадобится наша помощь.

Чародей взглянул на Котильона.

– Так я и думал. Вы создали проходы, врата с закрепленными выходами. Как вам это удалось, Котильон?

– О нет, не мы. Мы просто на них, так сказать, наткнулись.

– Азаты.

– Великолепно. Ты всегда был сообразителен, Бен Делат.

Рычание.

– Давненько я не пользовался этим именем.

– Да? А когда последний раз, не припомнишь?

– Эти Азаты… – продолжал Быстрый Бен, словно не замечая вопроса. – Сам Дом Тени – он ведь в этом владении? Каким-то образом он захватил врата, исходные врата, Куральд Эмурланн. Дом существует и как отбрасываемая тень, и как реальный объект. Различить две эти ипостаси невозможно. Узы… это ведь вполне обычно для строений Азатов? А вот необычно то, что врата в Куральд Эмурланн не смогли противостоять захвату.

– По необходимости, я полагаю, – произнес Котильон, хмурясь на широкую рябь, набегающую на берег, – волны шли неизвестно откуда. Совсем не то, чем кажется…

– Что ты имеешь в виду?

Бог пожал плечами:

– Владение было разбито. Оно умирало.

– И Азаты приняли участие в исцелении фрагментов? По плану, сознательно? Или так, как кровь спекается коркой на ране? Может, Азаты – всего лишь естественная иммунная система, как та, с помощью которой наше тело борется с болезнями?

– Широта твоих научных познаний впечатляет, Быстрый Бен.

– Не обращай внимания. Пути стали высшей жертвой К’рула – это его плоть, его кровь. Но не Старшие Пути – по крайней мере, мы так считаем. Чьи вены вскрылись, чтобы создать их, Котильон?

– Хотел бы я знать. Впрочем, нет, не хотел бы. Отвечают ли Азаты на повреждение спонтанно, или за их действиями стоит направляющий разум, я не могу тебе ответить. И не думаю, что ответит кто-то другой. А это имеет значение?

– Если честно, понятия не имею. Потому и нервничаю.

– У меня для тебя ключ, – сказал Котильон; Трулл Сэнгар и Онрак уже шли к ним. – Для вас троих. Если хотите.

– А есть выбор?

– Для них нет, – сказал Котильон, кивнув в сторону Трулла и т’лан имасса. – Но им может пригодиться твоя помощь.

– Как Каламу Мехару, – ответил Быстрый Бен. – Не говоря уже об адъюнкте Тавор.

– Они выжили, – пожал плечами Котильон.

– Что касается Калама – не наверняка. Ты ведь не уверен?

– Он был жив, когда его забрал Мертвый дом.

– Так сказал Престол Тени.

– Он врать не будет.

Чародей отрывисто рассмеялся – будто залаял.

– Калам жив, Быстрый Бен. Мертвый дом забрал его за пределы самого времени. Но яд распадется, перестанет действовать. Престол Тени спас жизнь убийцы…

– Зачем?

– Ответить трудно, – признал Котильон. – Может, в пику Ласиин. Поверь, для Престола Тени этого достаточно.

Радуйся, Бен Адаэфон Делат, что я не называю тебе настоящей причины.

Подошли Трулл Сэнгар и Онрак. На спине тисте эдур было прикреплено новое копье с каменным наконечником, чтобы уберечься от холода, Трулл надел длинный плащ из темно-рубиновой шерсти – это была одна из самых ценных находок в большом доме. Плащ застегивался изысканной серебряной брошью в виде стилизованного молота. Рядом с Труллом стоял Онрак Разбитый; скелет был истрепан и побит – казалось чудом, что воин еще не развалился на кусочки.

Т’лан имасс заговорил:

– Это озеро, бог…

– А что с ним?

– Его нет.

Котильон кивнул.

Трулл спросил:

– Как такое возможно? Онрак говорит, что на другой стороне нет врат. Нет вообще ничего.

Котильон провел ладонью по волосам, затем поскреб подбородок – бриться пора – и прищурился на воду.

– Противоположный берег… не определен.

– И что это значит? – спросил Быстрый Бен.

– Чтобы понять это, вам нужно туда отправиться, чародей. Вам троим – вот ваша дорога. И отправляйтесь поскорее.

– Прости, что мы не прыгаем от радости, – сухо ответил тисте эдур. – Последний кошмар, в который ты нас отправил, отбил охоту к путешествиям. Нам нужно серьезное обоснование, Котильон.

– Понимаю.

– Так мы ждем. – Быстрый Бен сложил руки на груди.

– Увы, ничем не могу помочь. Любое мое объяснение повлияет на ваше восприятие того, что вы обнаружите в конце путешествия. А этого нельзя допустить, потому что ваше восприятие сформирует и определит реальность, которая вас ждет. – Он снова вздохнул. – Я же говорил, что не могу помочь.

– Тогда вызови Престола Тени, – сказал Трулл Сэнгар. – Может, у него получится лучше.

Котильон пожал плечами.

Спустя дюжину ударов сердца рядом с ними возникла бесформенная фигура, держащая в руке узловатую трость. Бог посмотрел вокруг себя, потом опустил взгляд – и обнаружил, что стоит по щиколотку в воде. Зашипев, Престол Тени подобрал потрепанные края мантии и шагнул на сухую землю.

– Развлекаетесь? – пропел он. – Негодники. Что вам надо? Я занят.

Онрак показал костлявой рукой на озеро.

– Котильон посылает нас через воду, почему – не объясняет, для чего – отказывается рассказать, в какое место – не в состоянии описать. Мы позвали тебя, чтобы ты открыл нам то, что он не смог.

Престол Тени хихикнул.

Котильон отвел взгляд, догадываясь, что сейчас последует.

– С удовольствием, костлявый. Я отвечу так: Котильон прав, петух умер от горя.

Проклятий Быстрого Бена исчезнувший Престол Тени уже не слышал.

Котильон снова повернулся.

– Припасы сложены у большого дома. Когда вернетесь сюда, вас будет ждать лодка. Прощайтесь с Миналой и детьми. Путь предстоит долгий и трудный, а времени совсем не осталось.

«Бессмертная благодарность» резко накренилась на правый борт, сильный холодный ветер донес резкий запах льда. Подтягиваясь и карабкаясь, пока экипаж сражался с внезапным натиском бури, старший помощник Скорген Кабан добрался до рулевой рубки, где, широко расставив ноги, стояла Шурк Элаль, удерживаемая на месте кожаными ремнями.

На нее, казалось, не действует холод – ни намека на румянец на щеках от кусачего ветра. Действительно, невероятная женщина. Невероятная, ненасытная, сверхъестественная, словно морская богиня древности или суккуб, заманивающий всех к гибели… Нет, нет, дурная мысль, не надо об этом думать ни сейчас, ни когда-либо. По крайней мере, пока они на одном корабле.

– Капитан! Ледяные горы идут к проходу и, может быть, быстрее, чем мы! Как бы не закрыли! Откуда, во имя Странника, они берутся?

– Мы пройдем, – отрезала Шурк Элаль. – Укроемся за островом – удар придется на северо-западный берег. Я удивлюсь, если стены цитадели с той стороны выдержат удар. Посмотри на Предел, Красавчик, там только ледяные клыки – откуда бы лед ни пришел, он уничтожил весь берег.

– Чертовски холодно, – прорычал Скорген. – Может, повернуть, капитан? Флот ведь за нами не гнался – мы могли бы пройти в устье Летера…

– И начать голодать, не пройдя и полпути. Нет, Красавчик, Второй Девичий форт теперь – независимое государство, и мне это кажется очень привлекательным. Да и любопытство разбирает. А тебя?

– Не настолько, чтобы лезть в белые челюсти, капитан.

– Мы пройдем.

Гребень нависающих торосов цвета старой кожи был порезан кусками льда, корнями деревьев, треснувшими стволами и громадными валунами, которые словно сопротивлялись зову пучины – по крайней мере достаточно долго, чтобы замереть у воды, как край оползня, и покрутиться в водовороте, прежде чем неохотно уйти в глубину.

От надвигающейся волны поднимался гнилым пологом туман, разрываемый яростным ветром, и Шурк Элаль с кормы наблюдала за водоворотом в кильватере. Лед приближался, но недостаточно быстро; они вот-вот обогнут скалистый мыс, который наверняка отведет лед в сторону.

По крайней мере, Шурк на это рассчитывала. А иначе гавань Второго Девичьего обречена. И заодно мой корабль и экипаж. Сама она, конечно, если ее не расплющит и не вморозит в лед, сможет выбраться и даже отправиться в долгий поход к побережью континента.

До этого не дойдет. Острова не дают себя в обиду. Похоронить их можно, но все застряло у Предела Фентов, а нас преследует как бы вытянутая рука, и вскоре нам поможет прилив. Упаси Странник, что случилось с родиной эдур – должно быть, весь берег перемолот на куски. Так что же прорвало запруду, хотелось бы знать.

«Бессмертная благодарность» обогнула оконечность мыса, ветер утих, и корабль не спеша двинулся в укрытую высокими стенами гавань. Действительно остров-тюрьма – все свидетельства сохранились: массивные укрепления, башни с обзорными бойницами и секторами обстрела, обращенными и к морю, и к суше. Громадные баллисты, онагры и скорпионы стояли на всех доступных поверхностях, а в самой гавани на искусственных островках были построены миниатюрные крепости, украшенные сигнальными флагами; рядом причалены десятиместные скоростные галеры. У доков копошились крохотные фигурки, как муравьи из разворошенного муравейника.

– Красавчик, бросим якорь вот за тем странным дромоном. Похоже, на нас никто не обращает внимания. Слышишь рокот? Это принимает удар северо-западный берег.

– Весь проклятый остров может потонуть, капитан.

– Поэтому мы и останемся на борту – подождем, что будет. Если придется драпать на восток, я хочу, чтобы все были готовы.

– Смотрите, к нам плывет портовый ялик.

Проклятие.

– Весь мир рушится, а сборщики платежей тут как тут! Ладно, готовься их встречать.

Якорь прогремел, когда ялик уже добрался до цели. На борт корабля поднялись две официального вида женщины – высокая и низенькая. Заговорила коротышка:

– Кто капитан и откуда вы прибыли?

– Я капитан Шурк Элаль. Мы прибыли из Летераса. Двадцать месяцев в море с полным трюмом товаров.

Высокая женщина, худая и бледная, с тонкими светлыми волосами, улыбнулась:

– Очень любезно с вашей стороны, уважаемая. А теперь, если позволите, Коротышка пройдет в трюм и проверит груз.

Брюнетка Коротышка добавила:

– А Умница пока получит якорный сбор.

– Пятнадцать доксов в день.

– Крутенько!

– Ну так что ж! – Умница пожала плечами. – Похоже, дни порта сочтены. Получим, что успеем.

Коротышка нахмурилась на старпома Шурк.

– А ты, случаем, не Скорген Кабан по прозвищу Красавчик, а?

– Точно, это я.

– У меня твой потерянный глаз, Скорген. В банке.

Старпом покосился на Шурк Элаль и сказал:

– У тебя и еще человек у пятидесяти.

– Чего? Я заплатила большие деньги! Сколько людей потеряли глаз, чихая? Ради Странника, ты знаменитость!

– Чихая? Так, значит, тебе сказали? И ты поверила? Духи глубин, подружка, сколько же ты заплатила жулику?

Шурк обратилась к Умнице:

– Можете с подругой осматривать груз; но если мы не будем разгружаться, то на этом все, а будем мы разгружаться или нет, зависит от цен, которые готовы предложить ваши покупатели.

– Глаз точно твой. – Коротышка продолжала наседать на Скоргена Кабана. – Он такой же, я отсюда вижу.

– Он не может быть таким же, – ответил старпом. – Глаз, который я потерял, был не такого цвета, как этот.

– У тебя были глаза разного цвета?

– Точно.

– У моряков это проклятие.

– Наверное, поэтому у меня его больше и нет. – Скорген кивнул на соседний дромон. – А вот этот откуда явился? Никогда прежде не видел таких обводов и по виду побывал в приличной заварухе.

Коротышка пожала плечами.

– Чужеземцы. Тут у нас несколько…

– Хватит, – повысила голос Умница. – Проверь груз, милая. Теряем время.

После этого странного разговора Шурк Элаль пригляделась к чужеземному кораблю. Дромон выглядел сильно потрепанным непогодой, однако у старшего помощника был действительно острый глаз – корабль побывал в сражении, причем с использованием чародейства. Прогорелые дочерна полосы покрывали корпус словно нарисованной паутиной. И чародейство по полной. Корабль должен был сгореть.

– Слышите? – спросила Умница, повернувшись лицом к суше. – Отгоняют, как и обещали.

Похоже, ледяному катаклизму настал стремительный конец – на другом краю острова тучи ледяных кристаллов взвились в небо. Шурк Элаль обернулась, чтобы взглянуть на море с юга. Лед, похожий на застывшее озеро, громоздился вслед за злобным авангардом, который едва не потопил «Бессмертную благодарность». Но его сила быстро таяла. Сильный порыв теплого ветра пронесся по палубе.

Скорген Кабан хрюкнул.

– И сколько жертв пришлось сбросить со скалы, чтобы добиться такого умиротворения? – Он засмеялся. – Впрочем, вряд ли вы жалуетесь на недостаток заключенных!

– На острове нет заключенных, – сурово отрезала Умница, сложив для пущей важности руки на груди. – В любом случае, олух необразованный, кровавые жертвы не помогают – это ведь просто лед. Громадные пласты на севере ушли и буквально растаяли – да всего неделю назад мы тут потели, а такого отродясь на Втором Девичьем не бывало. Я-то знаю, я родилась тут.

– Дочь заключенных?

– Ты не слышал, Скорген Кабан? На острове нет заключенных…

– Хочешь сказать, с тех пор как прогнали ваших тюремщиков.

– Хватит, – сказала Шурк Элаль, видя, что обида женщины поднялась еще на несколько пунктов, почти до предела. – Второй Девичий теперь независим, чему я искренне рада. Скажи, сколько кораблей эдур атаковали ваш остров во время вторжения?

Умница хмыкнула:

– Они только раз глянули на укрепления, почуяли магов, которых мы выпустили на стены, – и обошли остров стороной.

Брови капитана чуть поднялись.

– А я слышала, было сражение.

– Было, когда провозгласили свободу. И еще были ужасные несчастные случаи с начальницей и ее прихвостнями.

– Несчастные случаи, ха! Неплохо.

Шурк Элаль бросила взгляд на старшего помощника, но он, как большинство мужчин, был невосприимчив к молчаливым сигналам.

– Так я сейчас возьму пятнадцать доксов, – холодно сказала Умница. – Плюс пять доксов разгрузочного сбора, на случай если вы собираетесь сходить на берег – пополнить запасы или продать груз.

– Ты не говорила про пять…

– Красавчик, – вмешалась Шурк Элаль, – дуй вниз, к Коротышке – возможно, у нее будут вопросы по грузу.

– Есть, капитан. – Бросив последний сердитый взгляд на Умницу, он похромал к люку.

Умница прищурилась на Шурк Элаль, потом оглядела моряков на палубе.

– Вы пираты.

– Ерунда! Мы независимые торговцы. У вас на острове нет заключенных, у меня на корабле нет пиратов.

– И что ты этим хочешь сказать?

– Ясное дело, что бы я ни хотела сказать, это не для тебя. Я так понимаю, что ты не начальник порта, а только сборщик пошлины.

Она повернулась, глядя, как сначала Скорген, а за ним Коротышка появились на палубе. Глаза у женщины сияли.

– Умница, у них всего завались!

– Вот лаконичный отчет, – похвалила Шурк Элаль. – Коротышка, обязательно сообщи начальнику порта, что нам нужно место у каменного пирса, для удобства разгрузки. Гонец к потенциальным покупателям тоже будет… вознагражден. – Она посмотрела на Умницу, потом отвернулась и добавила: – Что касается швартовых и причальных сборов, их я буду обсуждать напрямую с начальником порта, как только обговорю его комиссионные.

– Слишком хитрая, – отрезала Умница. – Нам следовало взять с собой стражников – порыться тут и там, провести настоящий досмотр. Как тебе, капитан?

– Коротышка, кто правит Вторым Девичьим? – спросила Шурк Элаль.

– Шайх Бруллиг, гроссмейстер Мнимой Ассамблеи.

– Мнимой Ассамблеи? Ты уверена, что говоришь правильное слово, подруга? Мнимой?

– Именно так. Это ж правильно, Умница?

– Капитан думает, что она хитрая, но не такая уж она и хитрая. Подождем, когда встретится с Шайхом Бруллигом, вот она удивится…

– Да вряд ли, – сказала Шурк. – Я знакома с Шайхом Бруллигом. И даже знаю, за какое преступление его изгнали. Удивительно только то, что он до сих пор жив.

– Шайха Бруллига убить непросто, – промолвила Умница.

Один из моряков захохотал и тут же сделал вид, что закашлялся.

– Подождем решения начальника порта, – сказала Шурк Элаль.

Умница и Коротышка вернулись в ялик; Умница взялась за весла.

– Странные женщины, – пробормотал Скорген Кабан, наблюдая, как удаляется качающаяся на волнах лодка.

– Остров, полный врожденных преступников, – задумчиво ответила Шурк. – Так чему ты удивляешься, Красавчик? А в довершение курятником управляет чистокровный шайх, к тому же совершенно безумный. Говорю тебе, наше пребывание тут будет интересным.

– Терпеть не могу интересное.

– И, возможно, выгодным.

– Тогда хорошо. Выгоду я люблю. И могу потерпеть интересное, если оно окажется выгодным.

– Готовьтесь поднять якорь. Вряд ли нам придется долго ждать отмашки начальника порта.

– Есть, капитан.

Удинаас сидел и смотрел, как она чистит и смазывает меч. Меч эдур, отданный ей в руки воином тисте эдур. Теперь нужен только дом, чтобы закопать проклятущую штукенцию. Ну и ждать предначертанного возвращения будущего мужа. Впрочем, возможно, ничего не имелось в виду; просто жест помощи со стороны одного из братьев Фира – единственного из братьев Сэнгаров, кого Удинаас уважал. Возможно, да, возможно, нет.

Нескончаемое песнопение жужжало за каменными стенами – этот звук был даже страшнее, чем траурное завывание женщин эдур во время обряда погребения. Совещались Волшебники Оникс. То есть если они действительно совещались, то духовная версия их языка непонятна и лишена ритма, обычно присутствующего и в песнях, и в речах. А если это всего лишь пение, то старые дураки даже не попадают в такт.

А он-то считал тисте эдур странными. Да они ни в какое сравнение не шли с этими тисте анди, которые упорствуют в нечеловеческих крайностях.

Впрочем, чему удивляться. Андара – покрытое трещинами здание из черного камня на дне заваленного мусором ущелья. Неприступное, как тюрьма. Отвесные скалы пронизаны пещерами и изрыты помещениями, соединенными извилистыми туннелями; плюс бездонные ямы, тупики и коридоры, такие крутые, что их нельзя преодолеть без веревочных лестниц. Выдолбленные башни возвышались, как вывернутые наизнанку шпили, пронзая камень; через подземные пропасти были перекинуты узкие мосты из белой пемзы – сложенные из бесформенных блоков без всякого раствора. В одном месте раскинулось озеро застывшей лавы – глаже, чем отполированный ветром лед; и наконец палата собраний, куда могло набиться все население и слушать бесконечные перебранки устав-мастеров, известных также как Волшебники Оникс.

Мастера Камня, Воздуха, Корня, Темной Воды, Ночи. Пять волшебников спорили о порядке шествий, иерархии жертвоприношений, правильной длине мантии – и Странник знает, о чем еще. С этими полубезумными невротиками любая зацепка тянула за собой бесконечные морщины и складки.

Насколько смог разобраться Удинаас, не больше четырнадцати из примерно полутысячи местных обитателей – помимо самих Волшебников – были чистокровными тисте анди; и из них лишь трое когда-либо видели свет дня, который затейливо именовали ослепшими звездами.

Так что не странно, что они все свихнулись.

– Вот почему, – сказал Удинаас, – некоторые смеются так, как будто плачут?

Сэрен Педак подняла глаза от лежащего на коленях меча:

– Я не слышу, чтобы кто-нибудь смеялся. Или плакал…

– Я не имел в виду обязательно вслух.

Послышалось фырканье Фира Сэнгара, сидящего на каменной скамье недалеко от входа в портал:

– Безделье лишает тебя остатков разума, раб. Я, например, по ним скучать не буду.

– Волшебники и Силкас, наверное, обсуждают, как вас казнить, Фир Сэнгар, – сказал Удинаас. – Вы же их самый ненавистный враг. Дитя Предателя, отпрыск лжецов и прочее. По крайней мере, сейчас это соответствует вашему грандиозному походу? В логово зла – как положено каждому герою. И за мгновение до гибели зашипит твой зачарованный меч, и прихвостни зла падут. Не задумывались, каковы должны быть последствия такой бойни? Сокращение численности населения, разбитые семьи, рыдающие младенцы… Если перейти критический порог, жутким призраком встает неминуемое вымирание. О да, еще ребенком я наслушался эпических сказок, поэм и прочего. Но меня всегда беспокоила судьба… этих прихвостней зла, жертв неколебимо праведных героев. То есть кто-то вторгается в твое убежище, в твой милый дом – разумеется, ты пытаешься его убить и съесть. А как иначе? Представьте, официально признанные уродами и коварные с виду, прихвостни заняты своими делами – плетут силки или еще что. И вдруг бабах! Тревога! Незваные гости сорвались с цепи, и смерть несется ураганом по всем коридорам!

Сэрен Педак убрала меч в ножны.

– Пожалуй, я бы послушала твой вариант этих историй, Удинаас. По крайней мере, время убьем.

– Мне жалко невинные ушки Кубышки…

– Она спит. Как обычно в последние дни.

– Может, заболела.

– Может, она умеет правильно ждать, – ответила аквитор. – Давай, Удинаас, как разворачивается героический эпос в твоем понимании?

– Ладно. Во-первых, тайное логово зла. Там близится кризис. Смешались все приоритеты – из-за прошлого злобного правителя, совершенно не умеющего управлять, или еще из-за чего. У них есть подземелья и хитроумные, но совершенно неэффективные орудия пыток. У них паровые камеры с огромными котлами, ожидающими человеческой плоти, чтобы сварить похлебку, – но, увы, давненько никто не заходил. В конце концов, логово считается проклятым местом, откуда никто не возвращается. Конечно, все это сомнительная пропаганда. На самом деле логово – отличный рынок сбыта для местных лесорубов и смоловаров, ведь нужны громадные очаги, факелы, мутные масляные лампы. В чем проблема подземного логова? Там темно. Хуже того, последние восемьсот лет все страдают от холода. Так или иначе, даже логово зла нуждается в самом необходимом для существования. Овощи, корзины ягод, приправ и лекарств, одежда и посуда, грубая и тонкая кожа, злобного вида шляпы. Я уж не говорю о всяком оружии и страшной униформе.

– Ты отвлекся от основной истории, Удинаас, – заметила Сэрен Педак.

– Детали тоже важны. Такова жизнь. Мы сбиваемся с пути. Совсем как прихвостни зла. Кризис – нет новых заключенных, нет свежего мяса. Дети голодают.

– И что им делать?

– Сочинить историю. Мол, в их распоряжении есть некая волшебная вещица или еще что-то, что заманит в логово дураков. Разумно, если подумать. На крючок нужно насадить извивающегося червяка. А потом они выбирают кого-то на роль безумного мастера, который хочет высвободить ужасную силу этой магической вещицы и вызвать сонмища оживших трупов, бредущих по холодному пеплу… Если уж на это не клюнут герои всех мастей, то ничто их не приманит.

– И получится?

– Сначала да, но вспомните неэффективные орудия пыток. Какой-нибудь предприимчивый и удачливый дурак непременно освободится, разобьет череп дремлющему стражнику – или трем, – и начинается молотилово. Бесконечная бойня, падут сотни, тысячи необученных воинов зла, забывших наточить мечи и сражающихся с берестяными щитами, что продал им горбатый плотник.

Тут даже Фир Сэнгар не выдержал и рассмеялся:

– Да, Удинаас, ты победил. Пожалуй, твоя версия мне нравится больше.

Пораженный Удинаас замолчал и посмотрел на Сэрен Педак.

Она улыбнулась:

– У тебя талант, Удинаас. Значит, герой отвоевал свободу?

– Ничего подобного. Герой простудился в сырых туннелях, однако остается жив и укрывается в ближайшем городе, где принесенная им болезнь распространяется и всех убивает. И отныне на тысячи лет имя героя остается проклятием и для живущих на поверхности, и для жителей подземелья.

Через мгновение заговорил Фир:

– Даже твоя версия содержит скрытое предостережение, раб, и ты хочешь обратить на него мое внимание. Вопрос: чего это ты беспокоишься о моей судьбе? Ты называешь меня своим врагом, клянешь несправедливость, которую принес тебе мой народ, и хочешь, чтобы я слушал твои предупреждения?

– Как желаете, эдур, – ответил Удинаас. – Моя вера простирается глубже, чем вы представляете, и совсем в другом направлении, чем вы наверняка думаете. Я сказал, что герой получает свободу, по крайней мере в данный момент, но я ни словом не обмолвился о его несчастных последователях, его бравых компаньонах.

– Которые все умерли в логове.

– Вовсе нет. Впоследствии возникла острая нужда в новой крови. Компаньоны все до одного были усыновлены прихвостнями зла, которые были злыми только в относительном смысле, а на самом деле больными, несчастными, голодными и не слишком умными. Так или иначе, культура логова пережила возрождение, создав произведения изящного искусства и сокровища, которых еще не видел мир.

– И что случилось потом? – спросила Сэрен.

– Появился новый герой. Но это новая сказка – для другого раза. И так уже охрип.

– Женщины тисте эдур, – заговорил Фир Сэнгар, – рассказывают историю, что Отец Тень, Скабандари Кровавый Глаз, выбрал смерть по собственной воле, отправив душу в путешествие по Серой Дороге в поисках освобождения – так велика была вина его проступка на равнинах Кечры.

– Очень удобная версия.

– А теперь тонкости не хватает тебе, Удинаас. Эта альтернативная история сама по себе аллегорична, потому что честно описывает наше чувство вины. За преступление Скабандари. Мы не в силах отменить содеянное Отцом Тенью; и не нам было ему противоречить. Он вел, эдур следовали за ним. Могли мы бросить ему вызов? Вероятно. Но сомнительно. Мы и так остались с чувством вины, которую нельзя утихомирить, кроме как в аллегорическом смысле. Поэтому и держимся за легенды об искуплении.

Сэрен Педак поднялась и отнесла меч в ножнах к заплечному мешку с провизией.

– И все же эта история ходит среди женщин твоего племени, Фир. Оставим пока без внимания забавный факт, что она известна тебе… почему обещание искупления касается только женщин?

– Воин идет другим путем, – ответил Фир. – То, что мне известна эта история – и правда о Скабандари, – дело рук моей матери, которая нарушила традицию тайны. Урут не хотела, чтобы ее сыновья бежали от знания.

– Тогда как вы объясните Рулада? – спросил Удинаас.

– Не поддевай его, – посоветовала рабу Сэрен Педак. – Рулад проклят. Мечом в его руке и богом, который изготовил этот меч.

– Рулад был молод, – ответил Фир, глядя в пол и невольно сжимая кулаки. – Ему еще многому предстояло научиться. Он желал стать великим воином, героем. Ему было неуютно в тени трех старших братьев, отсюда и безрассудство.

– Я думаю, что бог предпочел его Ханнану Мосагу, – сказал Удинаас. – У Рулада не было выбора.

Фир какое-то время смотрел на Удинааса, потом кивнул.

– Если ты в это веришь, то ты гораздо великодушнее к Руладу, чем любой из тисте эдур. Удинаас, ты не устаешь меня поражать.

Удинаас закрыл глаза, прислонившись спиной к грубой стене:

– Он говорил со мной, Фир, потому что я слушал. Этого никто из вас делать не собирался – и неудивительно, ведь ваша хваленая семья только что распалась, драгоценная иерархия порушилась. Кошмар. Ужас. И раз он не мог говорить с вами, вы не желали его слушать. Он молчал, а вы были глухи к молчанию. Ничего необычного – я не жалею, что у меня нет семьи.

– Всю вину ты возлагаешь на этого бога хаоса.

Удинаас открыл глаза, поморгал и улыбнулся:

– Это слишком удобно. А если бы я искал искупления, вспрыгнул бы ему на спину и гнал скотину во всю прыть – до края пропасти и дальше, аминь.

– Тогда… кто виноват?

– Откуда же мне знать? Я всего лишь утомленный раб. Но если бы мне пришлось отвечать, я прежде всего обратился бы к упомянутой застывшей иерархии. Она захватывает всех в ловушку, и каждый старается, чтобы она захватила и других. Так, чтобы никто уже не мог пошевелиться – ни в сторону, ни вверх. Конечно, можно двигаться вниз – просто делать то, что никому не нравится.

– Значит, так живут тисте эдур, – фыркнул Фир, отвернувшись.

– Ладно, – сказал, вздохнув, Удинаас. – Разрешите спросить вот что. Почему этот меч не был предложен никому из летерийцев – блестящему армейскому офицеру, хладнокровному крупному торговцу? Почему не самому Эзгаре? А еще лучше его сыну, Квилласу? У него амбиции и глупость сочетались в нужной пропорции. Ну, если не летери, почему не шаману нереков? Не фенту, не тартеналу? Ну, конечно, эти прочие, эти племена почти уничтожены – по крайней мере, все их табу, все традиции и сдерживающие правила, – спасибо летерийцам.

– Очень хорошо, – сказала Сэрен Педак. – Так почему не летерийцу?

Удинаас пожал плечами:

– Видимо, неудачное стечение обстоятельств. Скованный счел совершенно идеальными тисте эдур – их историю, культуру и политическое положение.

– Теперь ясно, – пробормотал Фир, сложив руки на груди.

– Что ясно?

– Почему Рулад так тебя ценил, Удинаас. Ты зря тратил время, проводя дни за чисткой рыбы, когда по уровню разумности и дальновидности мог бы сидеть на королевском престоле.

Улыбку раба перекосила злоба:

– Будьте прокляты, Фир Сэнгар!

– Чем же я тебя оскорбил?

– Вы только что привели главный аргумент – и за, и против рабства. Я тратил дни понапрасну, да? Или по необходимости меня держали под гнетом? Если многие вроде меня освободятся, ни один правитель, тиран или нет, не будет чувствовать себя спокойно на троне. Мы будем бросать вызов, протестовать, сопротивляться. Прозревая, мы вызовем страшную резню. Так что, Фир, давайте сюда еще корзину рыбы – так будет лучше всем.

– Кроме тебя.

– Нет, даже мне. Мои таланты останутся без применения, не повредят никому, а особенно мне, раз мои возвышенные идеи не приведут к потокам крови.

Сэрен Педак хмыкнула:

– Тебя пугают собственные идеи, Удинаас?

– Постоянно, аквитор. А вас ваши не пугают?

Она промолчала.

– Слушайте, – сказал Фир. – Пение кончилось.

Как обычно, дебаты завершились ко всеобщему неудовольствию. Столкновение бескомпромиссных точек зрения приводит не к гармонии, а к истощению и боли в затылке. Чик, задрав ноги на спинку низкой скамьи впереди, смотрел из мглы верхнего ряда на Круг Согласия – до чего нелепое название! – где стояли пять сияющих Волшебников Оникс, и пытался стряхнуть дрему, когда все волшебники повернулись лицом к Силкасу Руину.

Ордант Брид, устав-мастер Камня, посылавший Чика за ужасными путниками, заговорил первым:

– Силкас Руин, брат по крови нашего Чернокрылого Господина, мы знаем, что ты ищешь.

– Значит, вы знаете и то, что не нужно вставать у меня на пути.

Чик сел ровнее.

– Как я и предупреждал! – воскликнул высоким скрипучим голосом Рин Варалат, устав-мастер Ночи. – Он является, как левиафан разрушения! Кто из братьев щедрее одарен рассудительностью и мудростью? Ответ очевиден!

– Успокойся, – сказала Пенит Винандас.

Чик усмехнулся про себя, в который раз задумавшись: это аспекты устава формируют черты личности мастера или же наоборот? Разумеется, мастерица Корня призывает к спокойствию, обузданию диких порывов – сама-то она надежно укорененная.

– Я спокоен! – прорычал Рин Варалат и ткнул пальцем в Силкаса Руина. – Нельзя ему уступать, иначе все, чего мы достигли, пойдет прахом. Равновесие – вот что не дает нам погибнуть, и все вы это знаете. А если не знаете, то вы еще бесполезнее, чем я думал.

Сочным баритоном заговорил Драксос Халч, устав-мастер Темной Воды:

– Вопрос, друзья мои волшебники, не так прост для обсуждения. Надо объяснить этому воину природу нашей борьбы и нелегкого равновесия, которого мы совсем недавно сумели достичь.

– А ему какой интерес? – спросил Рин Варалат. – Все здесь рухнет? Плевать! Он беззаботно двинется дальше.

Силкас Руин вздохнул:

– Я вовсе не безразличен к битве, которую вы тут ведете, волшебники. Однако ваш успех целиком зависит от неизбежного разрушения яггутского ритуала. – Он посмотрел на обращенные к нему лица. – Вам не тягаться с Омтоз Феллаком, сотворенным самим Готосом. В любом случае равновесие, которого, как вам кажется, вы достигли, иллюзорно. Ритуал истощается. Лед, который держался неколебимо кто знает сколько времени, вновь пришел в движение. Он тает от тепла нынешнего века, причем его так много, что, даже растаяв, он вызовет громадные перемены. А что касается ледников на высочайших горах Синецветья – там, на севере, – они уже зашевелились. Противостоя атакам далекого океана, они черпают силу от притока холодного воздуха. Эти ледники еще хранят копье ритуала, и скоро, волшебники, оно устремится к вашему сердцу. Андара обречена.

– Андара нам не важна, – сказал Гесталлин Арос, устав-мастер Воздуха. – Равновесие, о котором ты говоришь, для нас не имеет значения. Силкас Руин, ритуал яггутов применяет лед так, как огонь применяет дерево, – это просто средство достижения некой цели, и целью было заморозить время. Заморозить жизнь и смерть.

Чик, прищурившись, уставился на Силкаса Руина, а альбинос анди, наклонив голову, произнес:

– Ты говоришь о другой неудаче, хотя они обе связаны…

– Это мы знаем, – прервал его Ордант Брид. Потом с легкой улыбкой продолжил: – И возможно, знаем больше тебя. Ты говоришь о ледяном копье, о сердцевине Омтоз Феллака, еще живом, еще могучем. Это копье, Силкас Руин, отбрасывает тень, и в его тени ты найдешь то, что ищешь. Хотя, думаю, не так, как хочешь.

– Объясни.

– Нет, – отрезал Рин Варалат. – Если хочешь понять, взгляни на свою родню.

– Мою родню? Значит, вы способны вызвать Аномандра?

– Не его, – ответил Ордант Брид. И, помедлив, продолжил: – Не так давно нас посетила Взошедшая. Менандор. Сестра Рассвет…

– А она здесь при чем?

– Равновесие, необразованный олух! – Визг Рина Варалата эхом разнесся по залу.

– Где она сейчас? – холодно спросил Силкас Руин.

– Увы, – ответил Драксос Халч, – мы не знаем. Тем не менее она близко. И, боюсь, будет возражать, если ты решишь прорваться здесь силой.

– Я ищу душу Скабандари Кровавого Глаза. И не понимаю, чем вас не устраивает моя цель.

– Мы видим правду, – сказал Ордант Брид.

Воцарилось молчание. Пять Волшебников Оникс смотрели на смешавшегося Силкаса Руина, которому как будто не хватало слов.

– Вопрос… сострадания, – проговорила Пенит Винандас.

– Мы не так глупы, – сказал Ордант Брид. – Нам не по силам противостоять тебе. Зато, возможно, мы можем тебя направить. Путь к месту, которое ты ищешь, тяжек, и дорога не прямая. Мы, Волшебники Оникс, пришли к некоторому консенсусу по данному вопросу. Ты не представляешь, как редко такое случается – некоторым из нас компромисс дается тяжелее, чем другим. Так или иначе, мы договорились дать тебе проводника.

– Проводника? Который проведет меня по извилистой дорожке или уведет прочь с пути?

– Такой обман не удастся скрывать долго.

– Верно, и раскрыв его, я буду беспощаден.

– Разумеется.

Силкас Руин сложил руки.

– Вы дадите нам проводника. Очень хорошо. Кто из вас вызвался добровольцем?

– Ну, из нас – никто, – сказал Ордант Брид. – Наше присутствие требуется здесь. Как ты сам сказал, мы под прицелом копья льда; и если нам не по силам разбить его, возможно, удастся его… перенаправить. Силкас Руин, вашим проводником будет Смертный Меч Чернокрылого Господина. – Волшебник повел рукой.

Чик встал и пошел вниз, к Кругу Согласия. Цепь и кольца, появившиеся у него в руке, жужжали и звякали.

– Это Смертный Меч Аномандра? – спросил Силкас Руин, с явным недоверием оглядывая присутствующих.

Чик улыбнулся:

– Думаешь, он возражал бы?

Через мгновение брат Рейка скривился и покачал головой:

– Может, и нет.

– Утром, – сказал Ордант Брид, – мы начнем готовить путь для вашего дальнейшего путешествия.

Достигнув нижнего ряда, Чик легко спрыгнул на полированный камень круга и приблизился к Силкасу Руину, продолжая позвякивать вертящейся цепочкой.

– Обязательно это делать? – резко спросил Силкас Руин.

– Делать что?

В палату вошел Силкас Руин, следом за ним появился тисте анди, Чик.

У Сэрен Педак вдруг мороз пробежал по коже, непонятно почему. Чик улыбался, но какой-то циничной улыбкой, и, похоже, не сводил глаз с Фира Сэнгара, словно ожидая вызова.

– Аквитор, – сказал Силкас Руин, расстегивая пряжку плаща и направляясь к каменному столу у дальней стены, где были приготовлены вино и еда. – По крайней мере, одна загадка разрешилась.

– Да?

– Преобладание духов в Андаре, бесчисленные призраки мертвых тисте анди… Я знаю, почему они здесь.

– Прошу прощения, я понятия не имела, что здесь полно духов. Я даже Сушеного давно не видела.

Силкас покосился на нее, потом наполнил свой кубок вином.

– Поразительно, – пробормотал он, – такая мелочь, как отсутствие вкуса на языке, может стать самой мучительной пыткой… если погребен на тысячи лет.

Сэрен наблюдала, как он, отпив разбавленного вина, смакует его. Потом Силкас сказал:

– Пора, аквитор. Когда ритуал Омтоз Феллака все заморозил, привидениям некуда было идти. Их легко захватили и поработили тисте эдур. Однако многим удалось избежать этой участи, и они здесь, среди смертных сородичей. Волшебники Оникс говорят о сострадании и равновесии…

– Волшебники нам помогут?

Поморщившись, Силкас Руин пожал плечами:

– В нашей нелепой компании новый попутчик, аквитор. Он получил задание довести нас до того места, которое мы ищем.

Фир Сэнгар, внезапно напрягшись, подошел к Чику:

– Тисте анди, пожалуйста, запомни. У меня нет вражды к тебе или твоему народу. Если ты в самом деле отведешь нас туда, где заключена душа Скабандари, я стану твоим должником, все эдур станут твоими должниками.

Чик улыбнулся:

– Ну, это вряд ли принесет вам радость.

Фир, похоже, неприятно поразился.

– Ты, – обратился к нему Силкас Руин, – представляешь главную угрозу для анди. У твоего племени достаточно причин затравить их всех до единого; да и летери не слишком к ним расположены, учитывая сопротивление аннексии, которое продолжается до сих пор. Синецветью не нравится иго; и люди, живущие в мире с теми, у кого в жилах течет кровь анди, не очень-то верны летерийцам-захватчикам. Орден Оникс правил отстраненно: они неохотно вмешивались в повседневные дела и мало требовали от простого народа. А теперь, Фир Сэнгар, твое племя правит летерийцами, и растет возмущение Синецветья.

– Я не могу говорить за всю империю, – сказал Фир. – Скажу только за себя. Я считаю, что если все случится, как я хочу, то полное освобождение может стать наградой от эдур за помощь – всей провинции Синецветья и всем ее жителям.

Смех Чика прозвучал издевательски. Цепь туго обернулась вокруг его правой ладони – единственным ответом на громкие заявления и щедрые посулы.

Сэрен Педак почувствовала дурноту. Этот Чик, этот сводящий с ума щенок с его цепью и кольцами, с вечным насмешливым выражением…

Ох, Фир Сэнгар, не доверяй ему. Не доверяй ему ни в чем.

– Вы точно этого хотите, наместник?

Брол Хандар взглянул на атри-преду:

– Экспедиция будет карательной, Биватт. А так как формально война не объявлена – в письме из Летераса об этом четко сказано, – очевидно, моя обязанность в качестве наместника проследить, чтобы схватка не вышла за рамки. Вы отправляетесь выследить и уничтожить тех, кто убил поселенцев.

Атри-преда не сводила взгляда с рядов воинов летери и эдур, марширующих по дороге. Пыль висела в воздухе, пачкая ясное голубое небо. Топот марширующего войска напомнил Бролу Хандару стон льда на вскрывшейся реке.

– Именно так, наместник. Только так – и ничего более, согласно приказу.

Наместник смотрел на нее какое-то время, затем поерзал в седле, стараясь расслабить напряженную задницу, – он предпочитал восхищаться лошадьми с расстояния, а не громоздиться на проклятых животных. Они, казалось, чувствовали его неприязнь и отвечали взаимностью. Атри-преда говорила наместнику, что он чересчур наклоняется вперед и лошадь использует его ошибку как возможность навредить. Тисте эдур не ждал от поездки ничего хорошего. «Тем не менее, – сказал Брол напоследок, – я поеду с вами».

Он знал, что ее не радует такая перспектива. Хотя личные телохранители из его племени, собственный экипаж с возницей и небольшое стадо вроде бы позволяли ему не быть обузой военным в походе.

– Тем не менее я беспокоюсь за вашу безопасность, – сказала атри-преда.

– Не стоит. Я полностью уверен в своих арапаях…

– Простите, наместник, но охотиться на тюленей – это не то же самое…

– Атри-преда, – прервал, в свою очередь, Брол Хандар, – во время завоевания мои воины сталкивались с бравыми летерийскими солдатами, и этих летери нет в живых. Тюлени? Некоторые из них весом с быка, а клыки длиннее короткого меча. И белые медведи, и пещерные медведи. Коротконогие волки и степные волки. Не забывайте и дшеков-оборотней. Думали, белые пространства севера – пустынные земли? По сравнению с тем, с чем вынуждены сталкиваться ежедневно арапаи, летерийцы особой опасности не представляли. А что касается защиты меня от оул’данов, такая необходимость возникнет только в случае отступления ваших войск. А у нас будут к’риснан из ден-ратов и ваши маги. Короче говоря, – заключил он, – ваши опасения совершенно напрасны. Скажите, атри-преда, о чем шел разговор на вашей секретной встрече с управителем Летуром Аниктом?

Вопрос, заданный как бы вскользь, поразил атри-преду как удар. Ее глаза, устремленные на Брола Хандара, тревожно расширились, и в них появилось что-то мрачное.

– Финансовые вопросы, наместник, – ответила она холодно. – Солдатам нужно есть.

– Финансированием этой карательной экспедиции занимается имперское казначейство.

– Средства находятся в распоряжении управителя. В конце концов, на то он и управитель.

– Только не в этом случае, – ответил Брол Хандар. – Расходами занимается мой штат. На самом деле экспедиция оплачена деньгами эдур. Атри-преда, впредь проверяйте факты, прежде чем прибегать ко лжи. Создается впечатление, что вам предстоит выполнять два набора приказов. Искренне надеюсь – ради вашего душевного спокойствия, – что они не противоречат друг другу.

– Полагаю, что нет, – глухо ответила она.

– Вы уверены, атри-преда?

– Уверена, наместник.

– Хорошо.

– Наместник, несколько убитых поселенцев были из поместья самого управителя.

Брови Брола поднялись:

– Тогда желание кровавой мести, наверное, целиком захватило несчастного Летура Аникта.

– На нашей встрече я лишь снова подтвердила намерение обрушить должную кару на убийц. Управитель хотел гарантий, которые я с удовольствием ему дала, учитывая обстоятельства.

– Иными словами, Летур Аникт тревожился, что управление экспедицией выскользнуло у него из рук. Надо полагать, он достаточно умен, чтобы признать – когда успокоится, – что этот ход говорит о недовольстве его неумеренностью в последнее время.

– Не могу знать, наместник.

– Хотелось бы посмотреть на его унижение после нашего триумфального возвращения, атри-преда.

Она промолчала.

Конечно, добавил он про себя, реакция Летура Аникта будет серьезнее, поскольку в экспедиции на самом деле нет ничего официального. Люди управителя во дворце – похоже, летерийские слуги канцлера – придут в ярость, узнав о его обмане; однако на сей раз именно эдур подготовили маленький захват, обеспечив связь между племенами с помощью к’риснан и эдур – помощников наместников. Риск, конечно, был огромный, ведь сам император ничего об этом не знал.

Летура Аникта следует приструнить. Даже нет, его следует стреножить. Навсегда. Будь воля Брола, уже через год в Дрене появился бы новый управитель, а что касается имущества Летура Аникта, уровень преступной коррупции, без сомнения, заслуживает конфискации, лишения наследных прав и возмещения убытков в таком размере, что потомки Аникта останутся должниками на многие поколения.

Он порочен. И сплел здесь гибельную паутину, от Дрена до пограничных стран. Он хочет войны со всеми нашими соседями. Бессмысленной войны. Обусловленной безграничной жадностью одного человека. Такая порочность требует искоренения, поскольку в империи много летуров аниктов, процветающих под защитой Свободного попечительства и, вполне возможно, Патриотистов. Этот человек послужит примером и предостережением.

Вы, летери, считаете нас глупцами. Вы смеетесь у нас за спиной. Издеваетесь, что мы не понимаем ваших мудреных хитростей. Ну что же, мудреность бывает разная, как вы скоро узнаете.

Наконец-то Брол Хандар не чувствовал себя беспомощным.

Атри-преда Биватт молча закипала. Проклятый дурак рядом с ней стремится к своей погибели, а она окажется виновной в том, что не уберегла его. К’риснан и арапаи-телохранители ничего не смогут. Агенты управителя проникли во все летерийские подразделения на марше, и среди этих агентов… убийцы, Странник их побери. Мастера ядов.

Ей нравился этот воин. Он явно умен, но все же такой… наивный.

Наверняка Летуру Аникту известна закулисная активность Брола Хандара и еще полудюжины наместников, и управитель намерен ликвидировать зарождающуюся опасность здесь и сейчас. Прямо во время этой экспедиции.

– У нас проблема с Бролом Хандаром, – говорил управитель; в привычной полумгле его внутреннего святилища он напоминал пыльную каменную статую.

– Господин?

– Он хочет несанкционированно расширить круг своих обязанностей, таким образом подрывая традиционные функции управителя в пограничной провинции. Эти замыслы вовлекли в его паутину и других, что может, увы, вызвать гибельные последствия.

– Гибельные? То есть?

– Знайте, атри-преда, Патриотисты теперь сосредоточены не только на летерийцах в империи. Выплыли на свет доказательства возникновения заговора среди тисте эдур – против государства, а возможно, против самого императора.

Ерунда. Ты и впрямь держишь меня за полную дуру, Аникт? Против государства и против императора – не одно и то же. Государство – это ты и подобные тебе. Государство – это Свободное попечительство и Патриотисты. Государство – это канцлер и его приспешники. Я верю в заговор тисте эдур против вас. Они достаточно долго тут жили, чтобы понять империю, которую завоевали; чтобы разобраться, что произошло гораздо более тонкое завоевание, где проигравшие – они.

Тисте эдур прежде всего – гордый народ. Они не потерпят поражения, а то, что победители, по их меркам, совершенные трусы, только больнее бьет. Поэтому атри-преда не удивилась, что Брол Хандар с другими эдур начали, наконец, кампанию против летери, управляющих государством. И вовсе не удивительно, до какой степени эдур недооценивают врага.

– Господин, я офицер имперской армии. Мой командир – сам император.

– Император управляет нами всеми, атри-преда, – отозвался с легкой улыбкой Летур Аникт. – Заговор среди его сородичей напрямую угрожает законоохранительным структурам – тем, кто, не щадя сил, старается поддерживать этот аппарат.

– Таким людям, как вы.

– Именно.

– О чем вы просите меня, господин?

– Брол Хандар изъявит желание сопровождать карательную экспедицию. Я считаю, что он намерен объявить отвоеванные территории своей собственностью, – управитель повел рукой, – и, несомненно, во имя империи или другой бессмысленной ерунды.

То есть как всегда делаешь ты?

– Я попытаюсь отговорить его, – сказала она. – Это небезопасно…

– Именно так. Об этом я и говорю. – Через мгновение Летур Аникт откинулся на спинку кресла. – Но вам, увы, не удастся его переспорить. Наместник отправится с вами, невзирая на опасность.

Да, опасность. Думая, что она исходит от оул’данов.

– Я сделаю все, чтобы сохранить его жизнь, – сказала Биватт.

Управитель развел руками:

– Разумеется. Нам обоим прекрасно известно, как вероломны могут быть оул’даны, особенно теперь, когда ими командует сам Красная Маска. Кто знает, какие коварные засады он готовит, чтобы напасть на вас, чтобы уничтожить командиров и других важных персон. Несомненно, атри-преда, я жду неукоснительного выполнения ваших обязанностей. Однако напомню, что Брол Хандар замешан в измене.

– Так пусть Орбин Правдолов его арестует.

Если посмеет, ведь тогда все выплывет наружу, а к этому он не готов.

– Мы подождем, – ответил управитель, – до его возвращения.

Уже?

– А императору известно об этих событиях, господин?

– Известно. Иначе Патриотисты не участвовали бы в охоте – уверен, вам это понятно, атри-преда.

Она решила, что понимает. Даже Карос Инвиктад не стал бы действовать без санкции.

– Это все, господин?

– Все. Пусть Странник улыбнется вашей цели, атрипреда.

– Спасибо, господин.

Теперь все разворачивалось, как и предсказывал управитель. Брол Хандар сопровождает экспедицию, отвергнув возражения Биватт. На его лице читались уверенность и воля – наместник словно обрел новую точку опоры. Безошибочно определен главный враг. Полная катастрофа ждет эдур, потому что он считает, что сделал ход первым.

Атри-преда сказала:

– Наместник, если позволите, мне нужно поговорить с офицерами.

– Разумеется, – ответил Брол Сэнгар. – Когда вы рассчитываете вступить в контакт с противником?

Ох, осел, ты уже вступил.

– Это зависит от того, отступят ли они или атакуют нас.

Наместник вскинул брови:

– Вы боитесь Красную Маску?

– Страх, который приводит к уважению, не позорен, наместник. В этом смысле да, я боюсь Красную Маску. Как и он будет бояться меня, и очень скоро. – Она направила лошадь к войскам, высматривая не офицера, а всадника из Синецветья, выше и смуглее остальных.

Вскоре она нашла его, жестом подозвала, и они направили лошадей шагом по обочине дороги. Атри-преда говорила сразу о двух вещах: громко, чтобы слышно было всем – о здоровье скакунов и прочих насущных вопросах; и намного тише о том, что должен был слышать только собеседник.

– Что можно увидеть на туманном горизонте, чего нельзя закрыть поднятой рукой?

Красная Маска взглянул на чужеземца.

Анастер Ток улыбнулся:

– Лежать в канаве посреди человеческих отходов – это я посоветовал бы любому начинающему поэту. Ритмы приливов и отливов, взлетов и падений, наследие отбросов. Словно жидкое золото.

Не совсем в своем уме, решил Красная Маска без всякого удивления. Кожа да кости, весь покрыт струпьями и пятнами жуткой шелушащейся сыпи. По крайней мере, он мог теперь стоять, не опираясь на палку; и аппетит вернулся. В скором времени, был уверен Красная Маска, чужеземец оправится, по крайней мере физически. Разум бедняги – другое дело.

– Ваш народ, – продолжал Анастер Ток, – не верит в поэзию, в силу простых слов. Да, вы поете на рассвете и на закате. Вы поете грозовым тучам, и волчьим следам, и сброшенным оленьим рогам в траве. Вы поете, чтобы определить порядок бусин в ожерелье. Но поете без слов. Только мелодия, бессмысленная, как пение птиц…

– Птицы поют, – прервал Натаркас, который стоял с другой стороны чужеземца, щурясь на заходящее солнце, – чтобы сообщить другим о своем существовании. Они поют, чтобы предупредить об охотнике. Они поют, чтобы привлечь подружку. Они поют перед смертью.

– Ладно, неудачный пример. Вы поете, как киты…

– Кто? – воскликнули одновременно Натаркас и двое меднолицых рядом с ним.

– А, неважно. Я говорю, что вы поете без слов…

– Наш язык – музыка.

– Натаркас, – сказал Анастер Ток, – скажи мне, если можно. Когда дети поют, нанизывая бусины на нитку, что значит эта песня?

– Их много разных, смотря какой нужен узор. Песня задает порядок бусин по размеру и цвету.

– Зачем нужно задавать такие вещи?

– Потому что бусины рассказывают историю.

– Какую историю?

– Истории разные, в зависимости от узора, который задан песней. История не теряется, не искажается, потому что песня никогда не меняется.

– Ради Худа, – пробормотал чужеземец. – Что случилось со словами?

– У слов, – сказал, поворачиваясь, Красная Маска, – меняются значения.

– Ладно, – кивнул Анастер Ток, шагая за Красной Маской к военному лагерю. – В этом и суть. В этом ценность слов – в их умении приспосабливаться…

– Скажи лучше, искажаться. Летери – большие искусники искажать слова, их значения. Войну они называют миром, а тиранию – свободой. То, с какой стороны тени ты стоишь, определяет значение слова. Слова – оружие тех, кто взирает на остальных с презрением. И презрение только усиливается, когда они видят, как эти остальные обманываются и превращаются в дураков, потому что верят. Потому что в своей наивности считают, что значение слова неизменно и не подвержено злоупотреблению.

– Тогговы соски́, Красная Маска, вот это речь ты произнес!

– Я презираю слова, Анастер Ток. А что значит «Тогговы соски»?

– Тогг – это бог.

– Не богиня?

– Нет.

– Тогда его соски…

– Бесполезны. Точно.

– А прочее? «Худов дух»?

– Худ – Повелитель смерти.

– А значит, никакого духа.

– Верно.

– «Жалость Беру»?

– Беру не знает жалости.

– «Забота Маури»?

– Госпожа нищих никого не защищает.

Красная Маска уставился на чужеземца:

– Странные у вас отношения с вашими богами.

– Пожалуй. Некоторые считают их циничными, и, пожалуй, не без оснований. Все это связано с властью, Красная Маска, и с тем, что она дает ее носителям. Боги не исключение.

– Но если они так беспомощны, почему же вы им поклоняетесь?

– Представь, насколько беспомощней они стали бы в противном случае. – Анастер Ток поглядел прямо в глаза Красной Маске и расхохотался.

Красная Маска произнес с досадой:

– Вы сражались, как армия, почитающая Повелителя и Повелительницу Волков.

– И посмотри, к чему это привело.

– Причина гибели вашей армии в том, что вас предал наш народ. И в предательстве виновны не ваши волчьи боги.

– Верно. Мы согласились на контракт. Мы полагали, что придаем одинаковое значение словам, которыми обменивались с нашими нанимателями… – Чужеземец сухо улыбнулся Красной Маске. – Мы шли на войну, веря в честь. Да.

Тогг и Фандерея не виноваты – особенно в тупости их последователей.

– И теперь у тебя нет богов, Анастер Ток?

– Ну, я слышу иногда их скорбный вой.

– Волки приходили на место бойни и забрали сердца павших.

– Что? Что ты имеешь в виду?

– Они разгрызали грудь твоих товарищей и съедали сердца, больше ничего не трогая.

– Вот как, не знал.

– Почему ты не умер со всеми? – спросил Красная Маска. – Ты сбежал?

– Я был лучшим всадником среди Серых мечей и обеспечивал связь между армиями. К несчастью, я был с оул’данами, когда они приняли решение отступать. Меня стащили с лошади и до бесчувствия избили. Не знаю, почему не прикончили на месте. Или просто не оставили летерийцам.

– Есть пределы предательства, Анастер Ток; на что-то даже оул не решатся. Они могли увильнуть от битвы, но не могли перерезать тебе горло.

– Сильное утешение… Виноват, я всегда несдержан в шутливых комментариях. Полагаю, я должен испытывать благодарность, но не могу.

– Еще бы, – сказал Красная Маска. Они подошли к большому кожаному навесу, натянутому над картами; их нарисовал на шкурах родара вождь – в основном то, что мог вспомнить из военных летерийских карт, которые довелось видеть. Шкуры были растянуты и закреплены на земле, как детали головоломки, чтобы изобразить огромный район, включающий королевства на юге. – Ты солдат, Анастер Ток, а мне нужны солдаты.

– И ты хочешь заключить со мной соглашение.

– Хочу.

– Скрепленное словами.

– Да.

– А если я откажусь? Решу уйти?

– Тебя отпустят, дадут лошадь и припасы. Можешь ехать на восток, или юго-восток, или прямо на север, хотя на севере ничего не найдешь. Главное, не на запад и не на юго-запад.

– Не в Летерийскую империю, другими словами.

– Да. Я не знаю, какую месть ты затаил в израненной душе. Я не знаю, хочешь ли ты предать оул’данов – за то, что они предали тебя. И я бы не винил тебя ни в коем случае. И будет жаль, если придется тебя убить, именно поэтому я запрещаю тебе ехать в Летер.

– Ясно.

Красная Маска изучал карты в неясном свете. Казалось, черные линии, тая, уходят в небытие.

– И все же я хочу обратиться к твоему желанию отомстить летери.

– А не оул’данам.

– Да.

– Ты веришь, что сможешь победить их.

– Смогу, Анастер Ток.

– Заранее подготовив поле сражения. Что ж, с такой тактикой я не хочу спорить. Притом что летери достаточно глупы, чтобы прийти туда, куда хочешь ты.

– Они заносчивы, – сказал Красная Маска. – И потом у них нет выбора. Они желают отомстить за смерть поселенцев и похищенные стада, которые называют своей собственностью – хотя сами украли их у нас. Они желают наказать нас и потому горят желанием скрестить клинки.

– Используя кавалерию, пехоту, лучников и магов.

– Да.

– И как ты собираешься справиться с магами, Красная Маска?

– Пока я тебе не скажу.

– На случай если я уеду, сделаю крюк и ускользну от тебя и твоих охотников?

– Это маловероятно. – В ответ на улыбку чужеземца Красная Маска добавил: – Я понимаю, что ты опытный всадник, но я пошлю за тобой не оул’данов. Я пошлю своих к’чейн че’маллей.

Анастер Ток повернулся и демонстративно начал изучать лагерь – многие ряды палаток, вьющиеся вонючие дымки от костров.

– Ты набрал сколько – десять, двенадцать тысяч воинов?

– Почти пятнадцать.

– Значит, развалил кланы.

– Да.

– Чтобы получилось что-то вроде регулярной армии? Ты должен изменить их преданность старым кровным узам. Я видел, как ты муштровал ротных командиров, чтобы они выполняли твои команды в бою. И видел, как они муштровали командиров отрядов, а те – своих воинов.

– Ты солдат, Анастер Ток.

– И ненавижу это всей душой.

– Не имеет значения. Расскажи о Серых мечах, об их тактике.

– Это тебе не пригодится. Зато я мог бы рассказать об армии, в которой начинал, еще до Серых мечей. – Он вскинул голову, и Красная Маска разглядел в его сверкающем глазе какое-то безумное оживление, от которого почувствовал неудобство. – Я могу рассказать о малазанцах.

– Я не слышал о таком племени.

Анастер Ток снова рассмеялся:

– Это не племя. Это империя. Империя, в три, в четыре раза крупнее Летерийской.

– Так, значит, ты остаешься?

Анастер Ток пожал плечами:

– Пока.

С ним будет непросто, понял Красная Маска, но его безумие может принести пользу.

– Тогда как же, – спросил он, – малазанцы выигрывают войны?

Кривая улыбка чужеземца блеснула в сумраке, словно белый нож:

– Потребуется много времени, Красная Маска.

– Я пошлю за ужином.

– И за масляными лампами – я ничего не могу разглядеть на ваших картах.

– Ты одобряешь мое намерение, Анастер Ток?

– Создать профессиональную армию? Да, это важно. Однако это изменит все – ваш народ, культуру… Все. – Он помолчал, потом добавил сухим, издевательским тоном: – Вам понадобится новая песня.

– Так сочини ее, – ответил Красная Маска. – Выбери из малазанских. Какую-нибудь подходящую.

– Хорошо, – пробормотал Ток. – Погребальную.

Вновь блеснул белый нож, и Красная Маска подумал, что лучше бы ему оставаться в ножнах.

Глава девятая

Куда ни погляди, повсюду я видел знаки войны. Вот деревья выстроились вдоль хребта, высылая застрельщиков вниз по склону, навстречу наступающей низкой растительности в речном русле, что высохло еще до пролома ледяных запруд высоко в горах, где дикое солнце внезапно выскочило из засады, пробивая древние баррикады, и натравило потоки воды на нижние равнины. А тут, на складках скальной породы, старые шрамы от ледников исчезают под авангардом мха, захватывающего колонии лишайника. Муравьи перекидывают мосты через трещины в камне, а воздух над ними звенит от крылатых термитов, молча умирающих в зубастых челюстях риназанов, которые закладывают виражи, пытаясь спастись от еще более злобных небесных хищников. Все эти битвы провозглашают истину жизни, самого существования. Теперь мы должны спросить самих себя: вправе ли мы ссылаться на такие древние и всеобщие законы? И можем ли заявлять о свободе воли, отвергая природную тягу к насилию, доминированию и убийству?.. Таковы были мои мысли – ребячливые и циничные, – когда я стоял, торжествуя над последним убитым мною человеком, его кровь текла ручьем по клинку моего меча, а в моей душе вздымалась волна такого удовольствия, что дрожь брала…

Король Киланбас в Аспидной долине, «Третий прилив Летераса». «Завоевательные войны»

Остатки невысокой стены окружали поляну, грубо обтесанные глыбы базальта разделяли участки зеленой травы. Чуть дальше жидкая рощица молодых березок и осин поблескивала дрожащими весенними листочками, еще дальше вздымался темный бор – толстые темно-серые сосны вытеснили подлесок. Что бы ни укрывала прежде стена, все давно исчезло под мягкой глиной поляны; видны были только ямы, обозначавшие места бывших подвалов.

Пронизанный солнечными лучами воздух словно скручивался и вихрился от густых туч насекомых; и было нечто в жарком знойном воздухе, от чего Сукул Анхаду чувствовала тревогу, словно из черных сучков окружавших деревьев на нее смотрели призраки. То и дело она оглядывалась, не замечая ничего, кроме обычных мельканий жизни – привычных обитателей леса, – и слыша только тихое ворчание земных духов, слишком слабых, чтобы сделать что-то большее, нежели беспокойно ворочаться в вечном, умирающем сне. Их не трогают, и ладно.

Стоя рядом со стеной высотой по колено, Сукул Анхаду обернулась на импровизированное укрытие, сдерживая очередной прилив злости и нетерпения. Освободив сестру, она рассчитывала только на благодарность от этой сучки. Шелтана Лор не благоденствовала в могильнике. Избитая до бесчувствия Силкасом Руином и проклятым локи вивалом, почти утонувшая в бездонной трясине какого-то мешка памяти во владении Азатов, где каждый миг тянулся столетиями, Шелтана выбралась, покрытая несмываемыми пятнами от черной воды, с выцветшими волосами; кожа приобрела оттенок ореха бетеля, стала восковой и рубчатой, как у т’лан имассов. Открытые раны не кровоточили. Острые ногти поблескивали, как продолговатые спинки жуков – Сукул ловила себя на том, что смотрит на них не отрываясь, будто ожидая, что они вот-вот развернут кожаные крылья и утащат пальцы в небо. Сестру лихорадило. Она без остановки бормотала что-то бессвязное. Все, чего добилась Сукул, – перенесла сестру из того инфернального города сюда, в относительно спокойное место.

Она посмотрела на навес, скрывающий лежащую фигуру Шелтаны Лор, и горько порадовалась. Жилище – не дворцовые палаты, особенно учитывая королевскую кровь, если под этим понимать яростный драконийский поток в их жилах; а почему бы и нет? Настоящих Взошедших мало, их редко встретишь в этих владениях. Не считая суровых Старших богов и всяких безымянных духов камней и деревьев, родников и ручьев. Несомненно, для себя-то Менандор обставила более величественное жилище – его стоит захватить. Неприступная горная цитадель, вечно укрытая облаками. Хочу пройти по этим воздушным залам и объявить их своими. Нашими. Если только мне не придется запереть Шелтану в подземелье, где она сможет бормотать и кричать, никого не беспокоя…

– Надо тебе глотку перегрызть.

Хриплый крик из шалаша вызвал у Сукул вздох. Она подошла к выходу и заглянула внутрь. Ее сестра сидела свесив голову, и длинные алые волосы закрывали лицо. Длинные ногти на опущенных пальцах блестели, словно источали масло.

– Лихорадка прошла – это хорошо.

Шелтана Лор не подняла головы:

– Да ну? Я звала тебя – когда Руин процарапывал путь, когда он обратился против меня, своекорыстный, бессердечный зверь! Обратился против меня! Я звала тебя!

– Я слышала, сестра. Увы, я была слишком далеко. Но в конце концов я ведь пришла? Пришла и освободила тебя.

Долгое молчание, потом раздался темный и злобный голос:

– И где она теперь?

– Менандор?

– Это ведь она?.. – Лор внезапно подняла голову, открыв янтарные глаза с пожелтевшими, как ржавчина, белками. Больной взгляд, но пристальный и изучающий. – Ударила меня сзади! Я ничего не подозревала, я думала, ты там, я думала, ты там, а ты!..

– Я тоже жертва, Шелтана. Менандор долго готовилась к предательству, провела множество обрядов – как поразить тебя и не дать мне возможности вмешаться.

– Хочешь сказать, она опередила нас, – прорычала Шелтана. – Разве мы не планировали то же самое, Сукул?

– Подробности теперь уж и не так важны, правда?

– И все же, дорогая сестра, она не похоронила тебя, так ведь?

– Не из-за моего мастерства. И я не выторговывала свободу. Нет, похоже, Менандор и не собиралась меня уничтожать. – Сукул сама почувствовала, как ее черты исказила гримаса ненависти. – Она никогда не считала, что я многого стою. Сукул Анхаду, Пятнистая, Переменчивая. Ну, она еще поймет, как ошибалась, правда?

– Нужно найти Азата, – сказала Шелтана Лор, оскалив бурые зубы. – Ее надо заставить страдать, как страдала я.

– Я согласна, сестра. Увы, здесь, на континенте, нет выживших Азатов. Шелтана Лор, ты доверишься мне? Я задумала кое-что – как поймать Менандор, как осуществить долгожданную месть. Ты со мной? Настоящие союзники, и нет никого, кто мог бы остановить нас…

– Дура, есть Силкас Руин.

– И для него у меня готов ответ, сестра. Но мне нужна твоя помощь. Мы должны действовать вместе, тогда покончим и с Менандор, и с Силкасом Руином. Ты доверяешь мне?

Шелтана Лор грубо рассмеялась:

– Не произноси этого слова, сестра. Оно бессмысленно. Я требую мщения. Ты должна кое-что доказать – нам обеим. Хорошо, мы будем действовать вместе и посмотрим, что получится. Поведай мне свой великий план. Объясни, как мы сокрушим Силкаса Руина, которому нет равных в этом владении.

– Уйми свой страх перед ним, – сказала Сукул, оглядывая поляну, где лучи солнца удлинились и разрушенные стены вокруг напоминали крошащуюся тьму. – Он не такой уж непобедимый. Скабандари это прекрасно доказал…

– Ты действительно такая тупая, что поверила? – сурово спросила Шелтана, выбравшись из односкатного шалаша и выпрямляясь. Кожа блестела, как полированный мореный дуб. – Я делила с этим ублюдком могилу тысячу вечностей. Я пила его сны, я черпала из потока его самых потаенных мыслей – он стал беспечным…

Сукул нахмурилась:

– О чем ты говоришь?

Жуткие глаза уставились на нее с издевкой.

– Он стоял на поле битвы. Стоял, повернувшись спиной к Скабандари, которого называл Кровавым Глазом; разве это ни о чем не говорит? Стоял и просто ждал кинжалов.

– Я тебе не верю. Это ложь, это наверняка ложь!

– Почему? Раненный, безоружный, он чувствовал быстрое приближение сил этого владения – сил, которые, не мешкая, расправятся и с ним, и с Кровавым Глазом. Расправятся навсегда – Силкас был не в состоянии противостоять им. И знал, что Скабандари не справится, сколько бы этот идиот ни кичился бесчисленными убийствами. Так что оставалось или разделить судьбу Скабандари, или сбежать.

– Тысячи лет в могильнике Азатов – и ты можешь назвать это бегством, Шелтана?

– Могу, и больше, чем мы все, больше даже, чем Аномандр, – сказала Шелтана, чьи глаза вдруг затуманились, – Силкас Руин думал… по-драконьи. Холодно, расчетливо. Бездна под нами, Сукул Анхаду, ты понятия не имеешь!.. – Шелтана задрожала и отвернулась. Потом добавила гортанно: – Проверь свои планы, сестра, и как бы ты ни была в них уверена, оставь нам лазейку. На случай поражения.

Со всех сторон снова послышался легкий стон земных духов, и Сукул Анхаду вздрогнула, охваченная неуверенностью и страхом.

– Ты должна рассказать мне о нем больше, – сказала она. – Все, что узнала.

– О, расскажу. Свобода придала тебе… самонадеянности, сестра. Мы должны избавиться от нее, мы должны сорвать с твоих глаз вуаль уверенности. И соответственно изменить планы.

Снова долгое молчание, потом Шелтана Лор взглянула на Сукул, и глаза ее странно блеснули:

– Скажи, ты специально это выбрала?

– Что?

Шелтана повела рукой:

– Место… для моего выздоровления.

Сукул пожала плечами:

– Местные сюда не суются. Я решила, что тут достаточно укромно…

– Не суются, ага. И не зря.

– Почему?

Шелтана долго смотрела на сестру, потом отвернулась:

– Неважно. Я готова убраться отсюда.

Кажется, я тоже.

– Согласна. На север…

Снова пронзительный взгляд.

О, я вижу твое презрение, сестра. И знаю: ты чувствуешь то же, что чувствовала Менандор – и ни во что меня не ставишь. И ты думала, что я приду на помощь, когда она нанесет удар? С какой стати? Я говорила о доверии, да, но ты не поняла. Я верю тебе, Шелтана. Верю в твою жажду мести. И это все, что мне нужно. За десять тысяч жизней равнодушия и пренебрежения… это все, что мне нужно.

Таксилиец с татуированными руками, голыми в душной жаре, шел к низенькому столу, за которым сидела Самар Дэв; он не обращал внимания на любопытные взгляды посетителей в ресторанном дворике. Не сказав ни слова, сел, потянулся за кувшином разбавленного прохладного вина и наполнил свой кубок. Затем наклонился поближе.

– Во имя Семи Святых, ведьма, этот проклятый город – чудо и кошмар.

Самар Дэв пожала плечами:

– Ни для кого не тайна – десятка два поборников ожидают решения императора. Естественно, ты привлекаешь внимание.

Он покачал головой:

– Ты не понимаешь. Я ведь был когда-то архитектором, помнишь? Одно дело, – он беззаботно махнул рукой, – глазеть на потрясающие мостовые и пролеты, на мосты и сомнительную конструкцию Вечного Дома, на каналы с их шлюзами и затворами, акведуки и громадные блокгаузы с мощными насосами. – Он отпил еще большой глоток вина. – Нет, я совершенно про другое. Ты знала, что в день нашего прибытия рухнул старинный храм – храм, посвященный, похоже, крысам…

– Крысам?

– Крысам, хотя я даже приблизительно не могу представить себе культ, построенный вокруг таких грязных существ.

– Карса счел бы такое замечание забавным, – сказала, едва усмехнувшись, Самар Дэв, – и приобрел бы нового врага в приверженцах этого культа, со своей любовью сворачивать шеи грызунам…

Таксилиец тихо добавил:

– Не только грызунам, как я понимаю…

– Увы, тут я не была бы чересчур строга к тоблакаю – он предупреждал, чтобы никто не прикасался к его мечу. Раз десять, а то и больше. Тому стражнику следовало подумать.

– Дорогая ведьма, – сказал со вздохом таксилиец, – ты была беспечна или того хуже – ленива. Это оружие предназначено для того, чтобы столкнуться с мечом самого Рулада. И прикосновение означает благословение, разве ты не знала? Лояльные граждане империи хотят победы поборников. Хотят поражения проклятого тирана. Они молятся, мечтают…

– Хорошо, – прошипела Самар Дэв, – говори тише!

Таксилиец развел руками, потом нахмурился:

– Ну да, конечно. Ведь в каждой тени прячется Патриотист…

– Думай, над кем издеваться. Это раздражительная и кровожадная банда, таксилиец, а как чужеземец ты тем более уязвим.

– Тебе бы послушать разговоры, ведьма. Императора нельзя убить. Карса Орлонг в погребальной урне присоединится к остальным на кладбище, иного не жди. И после этого всех его прихлебателей, спутников – всех, кто прибыл с ним, ждет та же судьба. Так зачем Патриотистам возиться с нами, раз мы неизбежно погибнем? – Он допил вино и снова наполнил кубок. – Впрочем, ты меня перебила. Я говорил про рухнувший храм и остатки его фундамента – явное доказательство моих растущих подозрений.

– Я не знала, что мы обречены на казнь. – Она помолчала; потом, вспомнив другие слова таксилийца, сказала: – Продолжай.

Таксилиец откинулся назад, баюкая в ладонях кубок.

– Вспомни Эрлитан, город, построенный на костях бесчисленных предыдущих. Этим он не слишком отличается от большинства поселений среди Семи Городов. Однако Летерас вовсе не таков, Самар Дэв. Нет. Здесь старый город не рушился, не рассыпался в обломки. Он так и стоит, подчиняясь не совсем стертому узору улиц, лишь то тут, то там оставшиеся древние строения, как кривые зубы. Никогда не видел ничего подобного, ведьма. Впечатление такое, что на старые улицы никто не обращал внимания. По крайней мере, их прорезают два канала – и в стенках канала заметна каменная кладка, как концы распиленных костей.

– Действительно, необычно. Увы, таксилиец, здесь только архитектор или каменщик найдет источник возбуждения.

– Ты все еще не понимаешь. Древний узор, по большей части скрытая сеть и оставшиеся привязанные к ней строения – все это не случайно.

– То есть?

– Наверное, не стоит тебе этого говорить, но именно среди каменщиков и зодчих таятся секреты скрытой природы. Определенные истины о числах и геометрии открывают тайную энергию, сеть силы. Самар Дэв, потоки энергии, похожие на перекрученную арматуру в строительном растворе, пронизывают этот город. Обрушение Крысьего дома открыло мне глаза: зияющая рана, сочащаяся древняя кровь – почти мертвая кровь, точно говорю.

– Ты уверен?

– Да, и скажу больше: кое-кто знает. Знает достаточно, чтобы обеспечить сохранность главных строений, зданий, которые формируют опорную сеть…

– Не считая Крысьего дома.

Кивок.

– Это обрушение – необязательно плохо; и даже необязательно случайно.

– Я перестала понимать. Храм обрушили намеренно?

– Не исключено. Это в точности соответствует моим подозрениям. Мы приближаемся к историческому событию, Самар Дэв. Если я прав, что-то должно случиться. Молюсь, чтобы мы дожили и все увидели своими глазами.

– Не слишком ты меня порадовал, – сказала она, глядя на недоеденный завтрак из хлеба, сыров и незнакомых фруктов. – Хотя бы закажи еще графин вина за все свои прегрешения.

– По-моему, тебе нужно бежать, – еле слышно произнес таксилиец. – Я бы сбежал, если бы не событие, которое, как я верю, грядет. Впрочем, как ты и сказала, мой интерес, пожалуй, в основном профессиональный. А вот тебе не мешает подумать, как сохранить собственную жизнь.

Она нахмурилась:

– Не то чтобы я безоговорочно верила в боевое искусство Карсы Орлонга. Уже немало говорилось, что император сражался с другими великими поборниками, воинами невиданного мастерства – и никто не смог его победить. Тем не менее остается чувство… ну, верности.

– Достаточно, чтобы войти с ним в Худовы ворота?

– Сама не пойму… В любом случае тебе не кажется, что за нами следят? Не думаешь, что другие пытались избежать этой участи?

– Несомненно. Но, Самар Дэв, даже не попытаться…

– Я подумаю, таксилиец. И вот что: пусть второй графин вина подождет. Прогуляемся по славному городу. Мне хочется самой поглядеть на разрушенный храм. Мы чужеземцы и можем глазеть сколько угодно, и Патриотисты ничего не заподозрят.

Она поднялась.

Таксилиец тоже встал.

– Я надеюсь, ты уже расплатилась с хозяином.

– Нет нужды. Империя угощает.

– Щедрость к обреченным противоречит моему представлению о жестокой империи.

– Все гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Под взглядами дюжины посетителей парочка покинула ресторан.

Солнце поглотило последние тени в усыпанном песком подворье, и жар густыми волнами поднимался над длинным прямоугольным двором, закрытым высокими стенами. Слуги ровняли и приглаживали песок; его поверхность останется нетронутой до вечера, когда все ожидающие поборники придут проводить тренировочные бои друг с другом и толпиться, обсуждая странную, смертельно опасную ситуацию. А пока, опершись о стену у самого входа, Таралак Вид смотрел, как Икарий медленно идет вдоль внешней ограды подворья, кончиками пальцев вытянутой руки поглаживая побеленный пыльный камень и потрескавшийся бордюр. На бордюре до сих пор виднелись тусклые изображения героев империи и покрытых славой королей, искрошенные и поцарапанные оружием непочтительных чужеземцев, проводящих друг с другом тренировки – всех чужеземцев, собиравшихся убить сидящего на троне императора.

Высокий, с оливковой кожей воин полюбовался на стаю незнакомых птиц в голубой бездне, затем двинулся дальше и дошел до дальнего конца двора, где выход на улицу перегораживали громадные решетчатые ворота. За толстыми, покрытыми ржавчиной прутьями фигуры охранников были еле видны. Икарий остановился лицом к воротам и стоял неподвижно; в ослепительных лучах солнца чудилось, будто воин-ягг только что шагнул с бордюра слева от него, поблекший и ободранный, как все древние герои.

Нет, он не герой. Никому и никогда не казался героем. Оружие – не более того. И все же… он живет, дышит, а тот, кто дышит, – больше чем оружие. Горячая кровь в жилах, грациозные движения, кавардак мыслей и чувств в черепушке, понимание огнем горит в глазах. Слишком долго Безымянные стояли на коленях у каменного порога. Поклонялись дому, крепкому фундаменту, гулким комнатам – а почему же не живущим, дышащим обитателям, которые могли населять этот дом? Почему не бессмертным строителям? Храм был священной землей не сам по себе, а благодаря богу, для которого построен. Однако Безымянные так не считали. Поклонение, доведенное до абсурда, как подношение в складке скалы, нарисованное кровью на потрепанной поверхности… Ох, не для меня все это, все эти мысли, от которых стынет душа.

Грал, весь в ранах и шрамах от предательств. Тех, что ждут в тени каждого человека – ведь мы и дом, и жильцы. Камень и земля. Кровь и плоть. И так мы будем являться в старые комнаты, бродить знакомыми коридорами, пока, повернув за угол, не наткнемся на незнакомца, который окажется нашим самым страшным отражением. А потом обнажаются клинки, и кипит жизненная битва, год за годом, подвиг за подвигом. Мужество и подлое предательство, трусость и бешеная злоба.

Незнакомец заставил меня отступать. Шаг за шагом, пока я не потерял себя, – какой безумец посмеет трезвонить о своем позоре? Кто будет черпать удовольствие, ощущая зло, и получать удовлетворение от его горьких даров? Нет, мы укрываемся собственной ложью. Разве я не повторяю клятвы о мести каждое утро? Не шепчу проклятия всем, кто причинил мне зло?

А теперь я осмеливаюсь судить Безымянных за то, что они натравливают одно зло на другое. Что тогда делать мне в этой жуткой схеме?

Таралак взглянул на Икария, застывшего лицом к воротам, словно статуя, колышущаяся в волнах жара. Мой незнакомец. И кто же из нас зло?

Шипя что-то себе под нос, он отделился от стены и, пройдя через подворье, через волны жара, остановился рядом с яггом.

– Если оставишь оружие, – сказал Таралак, – можешь свободно ходить по городу.

– И могу свободно передумать? – Икарий криво усмехнулся.

– Это ничего не даст – кроме, наверное, нашей немедленной казни.

– Воспринимать ее как милость?

– Ты сам этому не веришь, Икарий. Ты просто меня дразнишь.

– Это может быть правдой, Таралак Вид. А что касается города, – он покачал головой, – я еще не готов.

– Император примет решение в любой момент…

– Не примет. Время есть.

Грал сердито посмотрел на ягга.

– Почему ты так уверен?

– Потому, Таралак Вид, – тихо и размеренно произнес Икарий, поворачиваясь и устремляясь прочь от ворот, – что он боится.

Тебя? А что он знает? Семь Святых, кто знает историю этой земли? Ее легенды? Их предупредили об Икарии и обо всем, что ждет внутри него?

Икарий исчез в тени за входом в здание. Через дюжину быстрых ударов сердца Таралак двинулся следом – не чтобы составить сомнительную компанию яггу, но чтобы найти того, кто ответит на кучу одолевавших его вопросов.

Варат Тон, когда-то заместитель атри-преды Йан Товис, свернулся в клубок в углу пустой комнаты. Когда Йан Товис вошла, он только вздрогнул и даже не поднял голову, чтобы взглянуть на нее. Этот человек в одиночку провел Таралака Вида и Икария через Пути – туннель, распахнутый неизвестной магией, через все владения, по которым пролегало их путешествие. Атри-преда сама видела вздувшуюся рану – выходные врата; сама слышала визгливый звук, который словно заползал в грудь и сжимал сердце; она смотрела, не веря своим глазам, на появившиеся из врат три фигуры – двое тащили третьего…

Больше выживших не было. Никого. Ни эдур, ни летерийцев.

Разум Варата Тона помутился. Не в силах объяснить что-нибудь членораздельно, он бормотал, вскрикивая каждый раз, как кто-нибудь к нему приближался, и не мог – или не хотел – оторвать взгляд от лежащего без сознания Икария.

Таралак Вид тогда хрипло говорил: «Все мертвы. Все до одного. Первый престол разрушен, защитники убиты – выстоял только Икарий, но даже он был серьезно ранен. Он… он достоин вашего императора».

Однако грал повторял это с самого начала. На самом деле точно никто ничего не знал. Что же произошло в подземной гробнице, где стоял Первый трон?

Ужасные новости на этом не закончились. Трон Тени тоже был разрушен. Йан Товис вспомнила отвращение и ужас на лицах тисте эдур, когда до них дошел смысл слов, сказанных Таралаком Видом с жутким акцентом.

Нужна новая экспедиция. Необходимо понять истину этих заявлений.

Врата закрылись, выплюнув выживших так же жестоко и мучительно, как открывались, под какофонию воплей, как будто кричали потерянные души. Пришло известие о потерях флота от вождей эдур, которые пытались прорваться в Пути. Травма, нанесенная хаотичным разрывом, каким-то образом запечатала все возможные проходы к месту Трона Тени и к Первому трону т’лан имассов. Навсегда ли? Даже попытки дотянуться, предпринятые вождями, обращались дикой болью. Горячо, рассказывали они; сама плоть существования горит огнем.

Однако Йан Товис мало интересовали такие материи. Она потеряла солдат, и самая горькая потеря – ее заместитель, Варат Тон.

Она смотрела на него, скорчившегося в углу. И об этом мне придется рассказывать его жене и детям в Синецветье? Летерийские лекари пытались исцелить Тона, но безуспешно – раны его разума оказались неподвластны их умениям.

Стук сапог по коридору за спиной. Йан Товис отступила в сторону, и вошла стражница, сопровождающая босоногого подопечного. Еще один «гость». Монах с теократического архипелага Кабал, который, как ни странно, добровольно присоединился к флоту эдур – как выяснилось, следуя давней традиции предоставления заложников, чтобы смягчить потенциального врага. В то время флот эдур был уже чересчур потрепан, чтобы представлять серьезную угрозу, и зализывал раны после столкновения с жителями Измора, но это ничего не значило: такая традиция первого контакта с чужеземцами была официальной политикой.

Монах-кабалиец, стоящий на пороге комнаты, был всего по плечо Сумрак. Худой, лысый, круглое лицо скрыто под толстым слоем краски, ослепительно-яркой, представляющей маску веселья. Йан Товис не знала, кого ожидала увидеть, но уж точно не… это.

– Благодарю, что согласились его осмотреть, – промолвила она. – Как я понимаю, вы обладаете талантами целителя.

Казалось, монах вот-вот расхохочется, и Сумрак ощутила укол раздражения.

– Вы меня понимаете? – сурово спросила она.

Под слоем краски черт лица было не разобрать, однако монах ответил на чистом летерийском:

– Я понимаю каждое ваше слово. Судя по певучему акценту, вы родом с северных берегов империи. Вы также отрабатывали необходимый на военной службе командирский голос, что, впрочем, не до конца скрыло остаток вашего низкого рождения, хотя хранит от большинства ваших сослуживцев тайну положения вашей семьи. – Светло-карие глаза вспыхивали тихим весельем при каждом утверждении. – Все это, конечно, не относится к засоренной речи, сформировавшейся от долгого общения с моряками – и с тисте эдур. И эти засорения – вам будет приятно услышать – быстро пропадают.

Йан Товис взглянула на стражницу, стоявшую за спиной монаха, и жестом отправила ее прочь.

– Если вы считаете это шуткой, – сказала она кабалийцу, когда стражница ушла, – то даже краска не помогает.

Глаза блеснули.

– Уверяю вас, я и не думал шутить. Мне сообщили, что ваши лекари не добились успеха. Это так?

– Да.

– А тисте эдур?

– Они… Им неинтересна судьба Варата Тона.

Монах, кивнув, подобрал свободные шелка и бесшумно двинулся к фигуре в углу комнаты. Варат Тон взвизгнул и начал царапать стены.

Монах остановился, наклонив голову, потом развернулся и спросил Йан Товис:

– Хотите услышать мою оценку?

– Давайте.

– Он безумен.

Она взглянула в пляшущие глазки и вдруг ощутила внезапное желание придушить этого кабалийца.

– И все? – Хриплый вопрос прозвучал как угроза.

– Все? Сумасшествие! Мириады причин; порой результат физического поражения мозга, порой передающиеся от родителей нарушения работы органов, наследственные пороки. Еще один источник – дисбаланс Десяти Тысяч Телесных Секретов, порча отдельных жидкостей, лихорадочный поцелуй галлюцинации.

– Можете его вылечить?

Монах моргнул:

– А это необходимо?

– Зачем же я посылала за вами? Простите, как ваше имя?

– Имя мое было отброшено, когда я получил нынешний чин в Объединенных сектах Кабала.

– Ясно, и какой чин?

– Старший оценщик.

– И что вы оцениваете?

Выражение лица не изменилось:

– Все, что требует оценки. Нужны еще какие-то пояснения?

Йан Товис поморщилась:

– Не знаю. Похоже, мы теряем время.

Глазки монаха снова заплясали:

– Появление чужеземного флота среди наших островов требовало оценки. Пославшая корабли империя требовала оценки. Запросы императора требуют оценки. А теперь, как мы видим, состояние этого молодого воина требует оценки. И я оценил его.

– Так где же именно начинается ваш талант целителя?

– Исцелению должна предшествовать оценка успеха или неудачи лечения.

– Какого лечения?

– Системного, исходящего из многочисленных требований, каждое из которых необходимо выполнить, прежде чем переходить к следующему. Итак. Я оценил текущее состояние солдата. Он безумен. Дальше для вашего сведения я описал различные формы безумия и возможные причины. Дальше мы обсудили вопрос персональной номенклатуры – как выяснилось, не имеющий существенного значения, – и теперь я готов приступить к решению насущной задачи.

– Тогда прошу простить, что прервала.

– Ничего страшного. Продолжим. Этот солдат получил травму, достаточную, чтобы нарушить равновесие Десяти Тысяч Телесных Секретов. Различные участки мозга неверно функционируют, причем без возможности самовосстановления. Травма оставила осадок, инфекцию хаоса – могу добавить, что очень неразумно пить мертвую воду между Путями. Далее, сам хаос загрязнен присутствием фальшивого бога.

– А что в этом боге фальшивого?

– Я монах Объединенных сект Кабала; теперь, похоже, необходимо объяснить сущность моей религии. У народа Кабала три тысячи двенадцать сект, и все до одной посвящены Единому богу. В прошлом ужасные гражданские войны поражали острова Кабала, ведь каждая секта боролась за главенство и в мирских, и в духовных делах. Только Великий Синод нового Первого года обеспечил мир для грядущих поколений. Отсюда Объединенные секты. Нашлось простое решение бесконечных конфликтов. «Вера в Единого Бога закрывает все проблемы».

– Как же так: столько сект и только один бог?

– Вы должны понять – Единый Бог ничему не поучает. Единый Бог одарил своих детей языком и разумом, ожидая, что стремления Единого Бога будут записаны рукой смертного и осмыслены разумом смертного. То, что в новый Первый год было три тысячи двенадцать сект, удивительно только в том смысле, что прежде их были десятки тысяч. Беспорядочная политика предоставления обширного образования каждому жителю Кабала подверглась изменениям в интересах унификации. Теперь есть один колледж на секту, где доктрина преподается формализованно. Соответственно, в Кабале уже двадцать три месяца непрекращающегося мира.

Йан Товис изучала монаха, его прыгающие глазки, нелепую маску.

– А вы, старший оценщик, учили доктрину какой секты?

– Ну как, секты Насмешников.

– И каков их догмат?

– Догмат прост: Единый Бог, ничего не написавший, оставивший вопросы толкования веры и богослужения на неуправляемые умы чересчур образованных смертных, несомненно, безумен.

– Полагаю, именно поэтому ваша маска изображает дикий хохот…

– Вовсе нет. Нам, Насмешникам, запрещен смех, поскольку он – пролог истерии, поразившей Единого Бога. В Святом Выражении, украшающем мое лицо, вам демонстрируется истинное изображение Стоящего за Великим Замыслом, как представляет его наша секта. – Монах вдруг всплеснул ладошками у подбородка. – Ну вот, наш бедный солдат страдает, а мы опять отвлеклись. Я оценил заразу фальшивого бога в пораженном разуме раненого. Соответственно, фальшивого бога следует изгнать. Затем я сниму закупорки в мозгу, препятствующие самоизлечению, и все разбалансировки сбалансируются. Эффект упомянутого лечения будет практически мгновенным и вполне наглядным.

Йан Товис моргнула:

– Вы в самом деле можете его излечить?

– А я разве не сказал?

– Старший оценщик…

– Да?

– Вы знаете, зачем вас доставили в Летерас?

– Насколько я понимаю, я должен встретиться с императором на арене, где мы попытаемся убить друг друга. Далее я приду к выводу, что императора нельзя убить сколько-нибудь окончательно, так как он проклят фальшивым богом – кстати, тем самым фальшивым богом, который заразил этого солдата. Итак, моя оценка такова: к сожалению, я буду убит.

– И Единый Бог не поможет вам, настоятелю его храма?

Глаза монаха блеснули:

– Единый Бог не помогает никому. В самом деле, помоги он одному, придется помогать всем, а всеобщая помощь неизбежно приведет к неразрешимому конфликту, и тот, в свою очередь, сведет Единого Бога с ума. Как уже и случилось, давным-давно.

– И это неравновесие никогда не исправится?

– Вы вынуждаете меня заново вас оценить, атри-преда Йан Товис. На интуитивном уровне вы весьма умны. Моя оценка: ваши Десять Тысяч Телесных Секретов текут ровно и чисто, возможно, в результате какого-то кощунства, которое, уверяю вас, меня нисколько не возмущает. Итак, мы достигли согласия по этому вопросу, который отражает суть учения Насмешников. Мы верим, что, если каждый смертный достигнет ясности мысли и твердого почтения к морали, обретя таким образом глубокое смирение и почтение ко всем другим и к миру, в котором живет, тогда дисбаланс исправится и здравый ум вернется к Единому Богу.

– А… Понимаю.

– Уверен, что понимаете. И излечение неизбежно. Благодаря сочетанию путей Высшей Моккры и Высшего Дэнула. Последний дает телесное исцеление, первый – удаление заразы и снятие закупорок. Разумеется, в этом городе названные пути проявлены слабо по различным причинам. Тем не менее я действительно обладаю значительными талантами, и некоторые можно непосредственно применить для решения текущей задачи.

Чувствуя легкую оцепенелость, Йан Товис потерла лицо. Она закрыла глаза, а услышав судорожный вздох Варата Тона, снова открыла их и увидела, как ее заместитель медленно расправляет руки и ноги, как на глазах расслабляются судорожно сведенные мышцы шеи и воин, моргая, медленно поднимает голову.

И видит ее.

– Варат Тон.

Легкая улыбка, омраченная печалью – но здоровой печалью:

– Атри-преда. Значит, у нас получилось…

Она нахмурилась, потом кивнула:

– У вас получилось. И теперь, лейтенант, флот вернулся домой. – Она обвела рукой комнату. – Вы в крыле-пристройке Вечного дома, в Летерасе.

– В Летерасе? – Он попробовал подняться, замер на мгновение, удивленно глядя на кабалийского монаха; потом, опираясь на стену рядом с собой, выпрямился и взглянул в глаза Сумрак. – Но это невозможно. Нам оставалось пересечь еще два океана – как минимум…

– Ваше спасение стало результатом ужасных испытаний, лейтенант, – сказала Йан Товис. – Вы лежали в коме много, много месяцев. Наверняка вы чувствуете слабость…

Гримаса.

– Опустошенность, командир.

– Что вы помните?

Ужас исказил усталые черты, и Варат Тон опустил взгляд:

– Бойню, командир.

– Да. Варвар по имени Таралак Вид выжил, и ягг тоже – Икарий…

Варат Тон вскинул голову:

– Икарий! Да – атри-преда, он… он отвратителен!

– Постойте! – воскликнул старший оценщик, пронзая острым взглядом лейтенанта. – Икарий, воин-ягг? Икарий, Похититель Жизни?

Ощутив внезапный испуг, Йан Товис ответила:

– Да, кабалиец. Он здесь. Как и вы, он бросит вызов императору… – Она замолчала, увидев, как монах с выпученными глазами поднес ладони к лицу, царапнул толстый слой краски и, впившись зубами в нижнюю губу, прокусил ее до крови. Затем дернулся и выскочил из комнаты.

– Странник нас побери, – пробормотал Варат Тон. – Что это было?

Запретный смех? Она покачала головой:

– Понятия не имею, лейтенант.

– Кто… Что?..

– Целитель, – ответила она дрожащим голосом, стараясь успокоить дыхание. – Тот, кто разбудил вас. Гость императора – прибыл с флотом Урут.

Варат Тон облизнул потрескавшиеся, разбитые губы.

– Командир…

– Да?

– Икарий… Странник упаси, его нельзя будить. Таралак знает, он был там, он видел. Этот ягг… его нужно отослать, командир…

Она подошла ближе, топая сапогами:

– Значит, заявления грала – не пустая похвальба? Он принесет разрушения?

– Да.

Она не могла сдержать себя и руками в перчатках ухватила отвороты рваной рубашки Варата, подтянув его к себе.

– Проклятие, скажите мне! Он может его убить? Может Икарий убить его?

Ужас промелькнул в глазах воина; он кивнул.

Странник благослови, вдруг на этот раз…

– Варат Тон, послушайте меня. Через два дня я уведу свой отряд обратно на север. Вы поскачете со мной, так далеко по берегу, как потребуется; потом повернете на восток – в Синецветье. Я направлю вас в штат тамошнего управителя, понятно? Два дня.

– Да, командир.

Она отпустила его, внезапно устыдившись собственной реакции. Хотя колени до сих пор дрожали.

– С возвращением, лейтенант, – сказала строго Йан Товис, не глядя ему в глаза. – Вам хватит сил сопровождать меня?

– Командир… Да, постараюсь.

– Хорошо.

Выйдя из комнаты, они натолкнулись на варвара-грала. Варат Тон хрипло выдохнул.

Таралак Вид, стоявший в коридоре, уставился на лейтенанта.

– Ты… поправился. Вот уж не думал… – Он покачал головой и добавил: – Я рад, солдат.

– Ты предупреждал нас, – сказал Варат Тон.

Грал поморщился.

– Предупреждал. Хватило дурости стать заинтересованным зрителем…

– А в следующий раз? – прорычал Варат Тон.

– Можешь меня не спрашивать.

Лейтенант уставился на дикаря, потом словно обмяк, и Йан Товис с удивлением увидела, как Таралак Вид бросился вперед, чтобы подхватить Варата. Ага, вот, значит, что они пережили. Вот что. Вот.

Грал посмотрел на нее:

– Он еле жив от истощения!

– Да.

– Я помогу ему – куда поведете нас, атри-преда?

– В более гостеприимное место. Что вы делаете здесь, Вид?

– Внезапный страх, – сказал он, поддерживая бесчувственного Варата.

Атри-преда пришла на помощь:

– Какой страх?

– Что его остановят.

– Кого?

– Икария. Что вы его остановите – особенно сейчас, раз этот человек пришел в себя. Он расскажет – расскажет вам все…

– Таралак Вид, – жестко сказала она, – лейтенант и я покинем этот город через два дня. Поскачем на север. И до тех пор заботиться о Варате Тоне буду только я. И больше никто.

– То есть никто, кроме меня.

– Если настаиваете.

– Вы уже знаете, да? Он уже рассказал…

– Да.

– И вы не собираетесь ничего говорить, никому. Никаких предупреждений…

– Именно.

– Кто еще может заподозрить? Есть исторические записи по Первой империи. Ученые…

– Не знаю. Есть один, и, если получится, я возьму его с нами.

Проклятый монах. Должно получиться. Кабалийского священника неправильно поняли. С нами отправили посланника, а не поборника. Нет смысла его убивать – бедный дурачок не умеет сражаться. И представьте, как взбесится Рулад, что зря потерял время… Да, должно получиться.

– А ученые…

Атри-преда скривилась:

– Мертвы или в тюрьме. – Она посмотрела на грала. – Вы с нами?

– Вы знаете, что я не могу – я должен разделить судьбу Икария. Нет, атри-преда, я не покину город.

– Какое у вас было задание, Таралак Вид? Доставить Икария?

Он не смотрел ей в глаза.

– Кто послал вас? – сурово спросила она.

– Какая разница? Мы здесь. Слушайте, Сумрак, вашего императора жестоко используют. Идет война между богами, а мы для них – никто: и вы, и я, и Рулад Сэнгар. Так что действительно уезжайте, и как можно дальше. И заберите с собой этого храброго воина. Сделайте так, и я умру без печали…

– А как насчет сожалений?

Он плюнул на пол. Единственный ответ, но она прекрасно его поняла.

Запертый массивной стеной из обработанного известняка, в конце давно заброшенного коридора в позабытом проходе Старого дворца древний Храм Странника давно изгладился из коллективной памяти граждан Летераса. Центральный зал с высоким куполом оставался неосвещенным, воздух неподвижен – вот уже более четырех веков, и расходящиеся проходы к комнатам поменьше отзывались эхом на шаги в последний раз, должно быть, почти сотню лет назад.

В конце концов Странник вышел в мир. Холодный, мертвый алтарь, наверное, разрушен. Последние жрецы и жрицы – их звания держались в секрете, чтобы спасти от погромов, – унесли мистические традиции в могилу.

Господин Обителей вышел в мир. Теперь он среди нас. Теперь не может быть поклонения – нет жрецов, нет храмов. И отныне Странник может вкусить только одну кровь – свою. Он предал нас.

Предал нас всех.

Только шепот не пропал и звучал призрачным ветром в разуме бога. Каждый раз, как произносилось его имя – в молитве ли, в проклятие ли, – он ощущал дрожание силы, высмеивающей все, что он когда-то держал в руках, высмеивающей яростное пламя кровавых жертв, горячей, вселяющей страх веры. Бывало, он знавал и сожаления. И так охотно сдался.

Господин плиток, Скиталец среди Обителей. Обители увяли, их сила погребена под многими прошедшими веками. Я тоже увял, застряв в этом фрагменте мира, в этой жалкой империи на задворках континента. Я вышел в мир, но… мир постарел.

Он стоял перед каменной стеной в конце коридора. Еще полдюжины ударов сердца подождал в нерешительности, затем шагнул сквозь стену.

И оказался в темноте. Сухой застойный воздух царапнул горло. Когда-то давным-давно ему требовались плитки, чтобы проходить сквозь прочную каменную стену. Когда-то его сила очаровывала новизной и обилием возможностей; когда-то ему казалось, что он способен кроить и перекраивать мир. Какая заносчивость! Она бросала вызов всем угрозам реальности – на время.

И все же он упорствовал в своем тщеславии, развлекался: тут подтолкнуть, там дернуть, а потом отойти в сторонку и наблюдать, как распутывается моток судеб, дрожа каждой ниточкой. Однако это становилось все сложнее. Мир противостоял ему. Потому что я последний, я сам – последняя ниточка, тянущаяся назад к Обителям. И если эта ниточка оборвется, напряжение внезапно щелкнет, отбросив его прочь, выпихнув на дневной свет… и что тогда?

Странник взмахнул рукой, и в полукруглых нишах купола снова вспыхнуло пламя, бросая колеблющиеся тени на мозаичный пол.

По алтарю на постаменте прошлись кувалдой. Разбитые камни словно кровоточили, обвиняя Странника. Так кто кому служит? Я вышел к вам, чтобы сделать доброе дело, чтобы поделиться с вами мудростью, той, которой обладаю сам. Я думал… я думал, вы будете благодарны.

Но вы предпочли проливать кровь во имя меня. Мое слово только мешало вам, а мои мольбы проявить милосердие к своим согражданам… о, как же они вас бесили.

Поток мыслей прервался. Волоски на загривке встали дыбом. Что это? Я не один.

Услышав тихий смех в одном из коридоров, он медленно обернулся.

Там скорчился не человек – скорее огр: широкие плечи густо поросли жестким черным мехом, круглая голова на короткой шее выдавалась вперед. Массивная нижняя часть лица была укрыта под длинными, вьющимися усами и бородой; большие желтоватые клыки нижней челюсти торчали из губ и толстых курчавых волос. Крепкие длинные руки свисали, доставая побитыми кулаками до пола.

От видения исходила крепкая звериная вонь.

Странник прищурился, стараясь проникнуть взглядом во мглу под тяжелыми бровями, где поблескивали маленькие, близко посаженные глазки цвета неограненного граната.

– Это мой храм, – сказал Странник. – Не помню, чтобы я рассылал приглашения… гостям.

Снова негромкий смех, но веселья в нем не было слышно. Только горечь, густая и резкая, как запах, жалящий ноздри бога.

– Я помню тебя, – раздался низкий рокочущий голос существа. – И знаю это место. Знаю, что тут было. Тут было… безопасно. Ну, да кто теперь вспоминает Обители? Кто знает достаточно, чтобы заподозрить? И пусть они охотятся за мной сколько им угодно – да, в итоге они меня найдут, я знаю. Возможно, уже скоро. А теперь еще скорее, раз ты меня обнаружил, Господин плиток… Он ведь мог вернуть меня, вместе с остальными… дарами. Однако не сумел. Обычная судьба смертных.

Он говорил не ртом. Густой грубый голос звучал в голове Странника; и хорошо – с такими клыками слов было бы не разобрать.

– Ты – бог.

Снова смех.

– Да.

– Ты вышел в мир.

– Не по своей воле, Господин плиток. Не так, как ты.

– А…

– Мои последователи умерли… ох, как они умирали. Их кровь пропитала полмира. И я ничего не мог поделать. И ничего не могу.

– Есть что-то в том, – заметил Странник, – чтобы держать себя в узде. Но как долго ты сможешь все контролировать? Как скоро ты вырвешься за пределы этого храма – моего храма? Как скоро ты явишься на всеобщее обозрение, раздвигая плечами тучи и рассыпая горы в пыль…

– Я уберусь отсюда задолго до этого, Господин плиток.

– Приятно слышать, бог, – ответил Странник с сухой улыбкой.

– Ты выжил, – промолвил бог. – Жив до сих пор. Как?

– Увы, – сказал Странник, – тебе мои советы не помогут. Моя сила быстро тает. Она уже серьезно пострадала – из-за погромов, которые форкрул ассейлы устраивали против моих последователей. Думать о еще одной подобной неудаче было невыносимо… я добровольно оставил почти все и в результате, пожалуй, бессилен за пределами этого города и скромного участка реки. Так что никому не угрожаю. Даже тебе, клыкастый. Однако тебе такой выбор недоступен. Они жаждут неограниченной силы, таящейся в твоей крови, и захотят пролить ее, чтобы пить, чтобы купаться в том, что останется от тебя.

– Да. Меня ждет последняя битва. Впрочем, хотя бы об этом я не жалею.

Хорошо тебе.

– Битва. Значит… война?

Озадаченное молчание, затем:

– О, в самом деле, Господин плиток. От войны мое сердце наполняется жизнью и голодом. А как иначе? Я – Вепрь Лета, повелитель воинств на поле боя. Зазвучит хор умирающих… ах, господин, радуйся, что тебя не будет поблизости…

Странник нахмурился:

– Так сколько ты намерен здесь оставаться?

– Ну, сколько смогу, пока буду в силах держать себя в руках или пока меня не призовет моя битва, а значит – моя смерть. Если, конечно, ты меня не выгонишь.

– Я не рискну – ведь этим я высвобожу силу, – сказал Странник.

Рокочущий смех:

– Думаешь, я не уйду по-тихому?

– Не думаю – знаю, Вепрь Лета.

– Это верно.

Бог войны помедлил, потом сказал:

– Предложи мне убежище, Странник, и взамен я вручу тебе подарок.

– Хорошо.

– И торговаться не будешь?

– Нет. Нет сил. Так что за подарок?

– Вот он: Обитель Зверя разбужена. Ты видишь, я отброшен, а значит, возникла нужда, необходимость, настоятельность, чтобы на мое место пришел новый наследник, стал голосом войны. Трич был слишком молод, слишком слаб. Поднялись Волки. Теперь они окружают престол… Да нет, они и есть престол.

У Странника даже дыхание перехватило от этого признания. Обитель разбужена? Разлепив пересохшие губы, он сказал:

– Убежище твое, Вепрь Лета. Что касается преследующих тебя, я сделаю все, чтобы… отвадить их. Никто не узнает и даже не заподозрит.

– Тогда, пожалуйста, останови тех, кто еще взывает ко мне. Их крики наполняют мой череп – выдержать невозможно…

– Понимаю. Сделаю, что смогу. А имя – они взывают к Вепрю Лета?

– Обычно нет, – ответил бог. – Фэнер. Они взывают к Фэнеру.

Странник кивнул, потом низко поклонился.

Пройдя сквозь каменную стену, он вновь попал в неиспользуемый коридор Старого дворца. Разбужена? Бездна под нами, неудивительно, что седанс смешался в хаосе! Волки? Неужели…

Это хаос! Бессмыслица!.. Пернатая ведьма уставилась на рассыпанные по каменному полу щербатые плитки. Топор привязан и к Спасителю, и к Предателю из Пустой Обители. Кастет и Белый Ворон кружатся у Ледяного трона, как листья в водовороте. Старец из Обители Зверя стоит у Входа из Обители Азатов. Врата из Обители Дракона и Пьющий кровь тянутся к Наблюдателю из Пустой Обители… Нет, это все безумие!

Обитель Дракона почитай что мертва, всякий знает, любой метатель плиток, любой сновидец веков. Но вот она сражается за первенство с Пустой Обителью – а Лед? Трон мертв тысячелетия! Белый Ворон – да, я слышала, объявился какой-то разбойник в отрогах Синецветских гор. Судя по тому, что его преследует Ханнан Мосаг, наглые претензии разбойника обоснованны. Нужно поговорить с колдуном-королем, с этим гнутым, переломанным ублюдком.

Сидя на корточках, она вытерла холодный пот со лба. Удинаас утверждал, будто видел белого ворона – чуть ли не века назад – на побережье за деревней. Видел белого ворона в сумерках. А она призвала вивала, от жажды власти потеряв всякую осторожность. Удинаас – он так много украл у нее. Она грезила о том дне, когда его, наконец, схватят и доставят – беспомощного, в цепях.

Этот дурак думал, что любит меня, – и этим можно было воспользоваться. Нужно было своими цепями обхватить его лодыжки и запястья и привязать к себе. Вместе мы могли уничтожить Рулада еще до того, как он получил силу. Она опустила взгляд на плитки, те, которые лежали рисунком вверх – остальные не считаются, так распорядилась судьба. И все же Странника не видно – как такое может быть? Пернатая ведьма перевернула лежащую рисунком вниз плитку. Оборотень. Смотри-ка, даже тут не видно руки Странника. Огненный Рассвет, новые намеки… Менандор. Я думала про Удинааса… да, теперь ясно. Ты ждала, чтобы я подняла тебя. Ты – тайное связующее звено.

Вспомнилось ужасное видение во сне: та жуткая ведьма поимела Удинааса и… Может быть, его цепи принадлежат теперь ей. Об этом я не подумала. В самом деле, его изнасиловали, но мужчины иногда получают удовольствие, становясь такой жертвой. Что, если она теперь защищает его? Бессмертная… соперница. Вивал выбрал его, так? Это что-то означает, поэтому и она выбрала его. Наверняка.

Быстрым движением Пернатая ведьма смела плитки, убрала их в деревянную коробку, а коробку затолкнула под свое ложе. Потом вытащила из ниши в стене книгу в кожаном переплете и раскрыла запятнанную, заплесневелую обложку. Дрожащими пальцами пролистала дюжину хрупких тонких страниц и добралась до места, где остановилась, запоминая имена перечисленных там – имена, заполнившие целый том.

Перечень богов.

Порыв свежего ветра. Пернатая ведьма подняла глаза, огляделась. Ничего. Никого в дверях, никаких незваных теней по углам – лампы светили со всех сторон. В этом неподобающем сквозняке было что-то липкое…

Она захлопнула книгу и втиснула ее обратно на полку, потом, чувствуя, как колотится сердце, поспешила к камню в центре комнаты, на котором уже нацарапала стальным пером замысловатый узор: «Захват».

– Обители передо мной, – прошептала она, закрывая глаза. – Я вижу Следопыта из Обители Зверя, шаги звучат вослед тому, кто прячется, кто желает сбежать. Но спастись невозможно. Добыча кружит и кружит, постоянно приближаясь к западне. Рывок, жертва кричит, однако помощи не будет – кроме как по моей милости, а это не задаром! – Она открыла глаза и увидела клочья тумана, запертые в границах замысловатого узора. – Я поймала тебя! Дух, шпион, покажись!

Тихий смех.

Туман закрутился, потом вновь осел, нерешительно протянув усики за пределы узора.

Пернатая ведьма ахнула.

– Ты дразнишь меня своей силой, но ты трус и не смеешь показаться.

– Милая девочка, эта игра тебя уничтожит. – Легкий шепот дуновением ветра гладил уши.

Она вздрогнула, огляделась и, почувствовав чье-то присутствие за спиной, обернулась. Никого.

– Кто здесь?

– Берегись собирания имен… это… преждевременно…

– Назови себя, призрак! Я приказываю.

– О, принуждение – оружие недостойных. Давай лучше заключим честную сделку. Отрубленный палец на твоей шее, заклинательница, зачем он тебе?

Она сжала мешочек в руке.

– Не скажу.

– Тогда и я, в свою очередь, открою тебе ровно столько же – ничего.

Пернатая ведьма заколебалась:

– А сам не догадываешься?

– Значит, моя догадка верна?

– Да.

– Преждевременно.

– Я не тороплюсь, призрак, я не дура.

– Верно, – ответил призрак. – И все же продолжим торговаться…

– Зачем? Ты ничего не сказал о себе…

– Терпение, заклинательница плиток, дождись моего… одобрения. Прежде чем сделать то, что собираешься. Дождись меня, я тебе помогу.

Она фыркнула:

– Ты призрак. У тебя нет силы…

– Я призрак, и как раз поэтому у меня есть сила.

– А с чего мне тебе верить? Зачем соглашаться на твои предложения?

– Хорошо, я откроюсь. Ты разговариваешь с Куру Кваном, бывшим седой короля Эзгары Дисканара.

– Которого убил Трулл Сэнгар…

Раздалось хихиканье:

– Кому-то нужно было метнуть копье…

– Ты знал, что копье летит?

– Знать и быть способным что-то предпринять – разные вещи, заклинательница плиток. В любом случае по-настоящему вини Странника. Признаться, я намерен в конце концов все ему высказать. Но, подобно тебе, понимаю необходимость не торопиться. Мы договорились?

Облизнув губы, она кивнула:

– Договорились.

– Тогда не буду отвлекать тебя от учения. Осторожнее с плитками – ты рискуешь, раскрывая свои способности прорицательницы.

– Но я должна знать…

– Знать и быть способной что-то предпринять…

– Да, – отрезала она. – Я с первого раза поняла.

– Тебе не хватает уважительности.

– Теперь ты будешь следить за мной непрестанно?

– Нет, это жестоко, не говоря о том, что глупо. Перед появлением буду предупреждать – ветер, туман, хорошо? Теперь смотри – он уходит.

Она посмотрела на клубящуюся тучу, которая начала таять и исчезла. В подземелье воцарилась тишина, в которой слышалось только дыхание Пернатой ведьмы.

Куру Кван, седа! Ничего себе союзников я набираю. Действительно, сладкая будет месть!

Пыльные столбы света от заходящего солнца пронизывали то место, где прежде стоял древний храм; развалины в нижней части просвета тонули в сумраке. Фрагменты фасада рассыпались по улице – пугающе многочисленные куски крыс. Подобравшись ближе, Самар Дэв пнула камешек и нахмурилась на расчлененных грызунов.

– Очень… тревожно, – сказала она.

– Ага, – улыбнулся таксилиец, – наконец заговорила ведьма. Скажи, что ты чувствуешь в этом жутком месте?

– Слишком много ду́хов – не сосчитать, – пробормотала она. – И все… крысы.

– Был когда-то д’иверс, помнишь? Ужасное демоническое создание… Он ходил торговыми путями по Семи Городам…

– Гриллен.

– Точно, так его и звали! Может, у нас тут еще один такой… Гриллен?

Она покачала головой:

– Нет, этот старше, причем намного.

– А что насчет кровотечения? Потока силы?

– Не знаю. – Самар Дэв огляделась и увидела на другой стороне улицы высокого, завернувшегося в какой-то халат мужчину, который, прислонившись к стене, наблюдал за ними. – Кое-что давным-давно уснувшее не следует пробуждать. Увы…

Таксилиец вздохнул:

– Как часто ты говоришь «увы». Ты смирилась, Самар Дэв. Ты утратила любопытство. А ведь не была прежде такой.

Она прищурилась:

– Мое любопытство на месте. Пострадала только вера в собственные силы.

– Нас несут и кружат потоки судьбы, да?

– Если угодно. – Самар Дэв вздохнула. – Ладно, я увидела достаточно. И потом скоро комендантский час, а нарушителей, насколько я знаю, стража убивает на месте.

– Ты видела – но ничего не объясняешь.

– Извини, таксилиец. Все это следует… обдумать. Если по размышлении я приду к каким-то выводам, непременно дам тебе знать.

– А я заслуживаю такой иронии?

– Нет, не заслуживаешь. Увы.

Выбравшись из полутьмы переулка на залитую солнцем улицу, Бугг обогнул угол и остановился. Тегол стоял у стены, сложив на груди руки под одеялом, в которое обернулся, как в халат.

– Хозяин, – сказал Бугг, – а теперь чего вы колеблетесь?

– Знаешь, тебе следовало принять мою помощь.

Бугг опустил тяжелый мешок на землю:

– Так вы не предлагали никакой помощи.

– А почему ты не попросил?

Из мешка донеслось кудахтанье. Тегол с удивлением опустил глаза:

– Бугг, ты же говорил: бывшие несушки?

– Говорил. Получил в обмен на мелкий ремонт водяного желоба.

– Но… они не мертвые.

– Нет, хозяин.

– Как же… Значит, кому-то из нас придется их убить. Свернуть шею. Смотреть, как свет жизни гаснет в крохотных глазках… Какой ты жестокий, Бугг.

– Я?

– Бывшие – значит, больше не могут откладывать яйца. Разве их не ждет какое-нибудь… пастбище? Где можно клевать вдоволь?

– Только на небесах, хозяин. Хотя я вас понимаю. Ну, насчет убийства.

– Кровь на твоих руках Бугг… Хорошо, что я не ты.

– Ничего, придумаем что-нибудь, когда домой доберемся.

– Можно построить курятник на крыше, как ненормальные строят голубятни. Так чтобы птицы могли летать туда-сюда и смотреть на этот славный город.

– Куры не летают, хозяин.

– А в момент сворачивания шеи?

– Взлетят и посмотрят на город?

– Да, хотя бы на мгновение.

Явно довольный принятым решением, Тегол поправил одеяло и двинулся по улице. Бугг, вздохнув, подобрал мешок с дюжиной кур и пошел следом.

– Ладно, – сказал он, догнав Тегола у развалин. – Хотя бы эта чужеземная ведьма ушла.

– Так это чужеземная ведьма? Довольно симпатичная. Даже, пожалуй, привлекательная. Хотя уверяю тебя, ей в лицо я бы этого никогда не сказал, зная, как легко оскорбляются женщины.

– Из-за комплимента?

– Точно так. Если комплимент неправильный. Ты слишком долго оставался вне игры, дорогой Бугг.

– Возможно. С комплиментами у меня проблема.

Тегол удивленно поднял брови:

– Ты говоришь так, будто был женат раза два.

– Раза два, – повторил Бугг, поморщившись. Посмотрев на развалины Крысьего дома, он спокойно продолжил: – Ага, вот теперь я вижу то, что, без сомнения, видела она.

– Если ты видишь то, от чего у меня волосы встают дыбом на загривке каждый раз, как я прихожу сюда, то сделай милость – объясни.

– Если кто-то хочет войти, – сказал Бугг, – то неизбежно должна быть дверь. А если ее нет, то ее нужно сделать.

– А где в разрушенном здании дверь, Бугг?

– Я начинаю понимать, что грядет.

– И можешь предложить порядок действий?

– В данном случае, хозяин, лучше ничего не делать.

– Погоди, Бугг, такой вывод я слышу от тебя, пожалуй, слишком часто.

– Хорошо бы добраться домой до комендантского часа, хозяин. Не поможете нести мешок?

– Странник помоги, ты потерял разум?

– Похоже на то.

Мысли Сиррина Канара редко спускались в глубины души, – и, сознавая это, он считал, что жизнь его благословенно безоблачна. Запуганная жена молча делала все, что он прикажет. Трое детей относились к нему с должной смесью почтения и ужаса, и в старшем сыне уже чувствовалось зарождение черт властвования и уверенности. Должность лейтенанта в дворцовой ячейке Патриотистов не мешала выполнению обязанностей сержанта охраны – защита власти требовала, в конце концов, и открытых, и тайных усилий.

Сиррин Канар, простой и незамысловатый гражданин, боялся всего непонятного и презирал собственные страхи. Однако признание страхов не делало его трусом – он сражался со всем, что ему угрожало, будь то жена, оградившая стеной собственную душу, или предатели Летерийской империи. Он хорошо понимал: его враги – вот настоящие трусы. Заговорщики парили мыслями в тучах, скрывающих суровую правду мира. Их попытки «понять» неизбежно вели к бунтарскому противостоянию властям. Даже прощая врагов империи, они осуждали слабости отчизны – не понимая, что сами и олицетворяют эти слабости.

Такая империя, как Летер, всегда находится в окружении врагов. С этого заявления Карос Инвиктад начинал процесс набора и обучения рекрутов, и Сиррин Канар радостно признал истинность этого утверждения. Враги внешние и внутренние – это те, кто желает падения империи или злоупотребляет правами, которые сама империя им и гарантирует. И нет речи о том, чтобы понять этих людей; они – зло, а зло нужно выкорчевывать.

Учение Кароса Инвиктада принесло полную ясность и настоящий покой в душу Сиррина, прежде иногда охваченную смятением, измученную неопределенностью мира, – и все, что бурлило внутри, улеглось с появлением благостной уверенности. Теперь он жил безмятежной жизнью и являл собой пример коллегам – агентам во дворце. В их глазах он снова и снова замечал блеск преклонения или страха, а порой точное отражение собственного взгляда – ровного, беспощадного, бдительного к любым проискам врага.

Два крепких Патриотиста по его сигналу шагнули к двери и вышибли ее. Створки, слетев с хлипких петель, рухнули в комнату. Крик, потом еще – из сумрака слева, где была спальня служанок, но агенты уже устремились к двери напротив. Загрохотали дробящие паркет тяжелые сапоги.

За спиной Сиррина в коридоре лежал труп тисте эдур – кто-то выставил охрану. Любопытно, но толку никакого. Отравленные арбалетные стрелы действуют быстро и практически бесшумно. Двое агентов уже оттаскивали тело – просто еще один таинственно пропавший эдур.

Сиррин Канар остановился в центре первой комнаты; еще один агент с потайным фонарем встал сбоку – света хватит. Слишком много света – нехорошо; тени должны быть живыми, должны извиваться, пугать со всех сторон. Сиррину нравилась четкость.

Из внутренней комнаты вышли два агента, между ними – фигура, полуобнаженная, волосы взлохмачены, во взгляде непонимание… нет. Сиррин Канар прищурился. Никакого непонимания. Смирение. Хорошо, предательница знает свою судьбу, знает, что ей не сбежать. Ничего не говоря, он дал агентам знак – увести ее.

Три служанки, всхлипывая, стояли у стены рядом со своими тюфяками.

– Займитесь ими, – скомандовал Сиррин, и четверо его подручных двинулись к женщинам. – Старшую нужно будет допросить, остальных убрать немедленно.

Он огляделся, довольный успешно проведенной операцией, не обращая внимания на предсмертные вопли двух женщин.

Вскоре он передаст двух арестованных конвою, ожидающему у бокового входа во дворец, и тот быстро двинется через ночь – по улицам, пустым в разгар комендантского часа, – в штаб Патриотистов. Доставит двух женщин в допросные камеры. Тогда начнется работа; и единственное избавление от мучений – полное признание в преступлениях против империи.

Простая, незамысловатая процедура, доказавшая свою эффективность. Предателям неизбежно не хватает силы воли.

И Сиррин Канар не ждал, что с первой наложницей будет иначе. Она явно еще слабее духом, чем большинство.

Женщины испытывают удовольствие от налета таинственности, но все покровы исчезают перед напором мужской воли. Верно, шлюхи умеют прятать что-то лучше прочих – за бесконечным потоком лжи, который его-то не обманет. Они относятся к нему и к ему подобным с презрением, считают слабым – просто потому, что он пользуется их услугами, как будто дело в его действительных, настоящих нуждах. Он всегда знал, как стереть веселье с раскрашенных лиц.

Он завидовал следователям. Эта сука Нисалл – он подозревал, что она ничем не отличается от его жены.

Наших врагов – легион, говорил Карос Инвиктад, так что все вы должны понять: эта война будет длиться вечно.

Вечно.

Сиррин Канар был согласен. Так все проще.

И наша задача, продолжал магистр Патриотистов – поддерживать сложившееся положение. Чтобы мы всегда были нужны.

Тут, конечно, посложнее, но Сиррину и не надо разбираться. Карос очень умен. Умен и на нашей стороне. На правильной стороне.

Его мысли обратились к ожидающей постели и доставленной шлюхе, и лейтенант зашагал по дворцовому коридору, пока его подручные строились.

Брутен Трана вошел в комнату. Взгляд остановился на трупах двух служанок.

– Когда? – спросил он у колдуна-арапая, склонившегося над телами. Еще двое эдур зашли в спальню первой наложницы и появились мгновение спустя.

Колдун пробормотал что-то неразборчивое, потом вслух сказал:

– Наверное, колокол назад. Короткие мечи. Как у Дворцовой стражи.

– Возьмите еще десять воинов, – велел Брутен Трана. – Идем в штаб Патриотистов.

Колдун медленно выпрямился:

– Известить Ханнана Мосага?

– Пока не нужно. Откладывать нельзя. Шестнадцать воинов эдур и колдун – достаточно.

– То есть ты хочешь потребовать освобождения женщины?

– Их ведь две?

Кивок.

– Они начнут допрос немедленно, – сказал Брутен Трана. – И это неприятная процедура.

– А если они получат письменные показания?

– Понимаю твое беспокойство, К’ар Пенат. Боишься насилия сегодня ночью?

Остальные воины застыли, глядя на колдуна-арапая.

– Боюсь? Нисколько. Однако, имея на руках признания, Карос Инвиктад и далее Трибан Гнол смогут заявить о том, что действовали правильно…

– Теряем время, – прервал Брутен Трана. – Мое терпение в отношении Кароса Инвиктада заканчивается.

А где стражник, которого я выставил в коридоре? Догадаться нетрудно.

От входных дверей раздался новый голос:

– Личная неприязнь, Брутен Трана, опасный советчик.

Тисте эдур повернулся.

В коридоре, сложив руки на груди, стоял канцлер с двумя телохранителями. Он шагнул в комнату и огляделся. Когда он увидел мертвых женщин, на его лице появилось выражение скорби.

– Ясно, они оказали сопротивление. Самые верные служанки первой наложницы, вероятно не замешанные ни в каких преступлениях… Действительно трагедия. Их кровь – на руках Нисалл.

Брутен Трана какое-то время разглядывал высокого тощего мужчину, затем прошел мимо него в коридор.

Ни один из телохранителей ничего не заподозрил, да и не было у них времени обнажить оружие, прежде чем ножи эдур – по одному в каждой руке – вошли им под челюсть и глубоко пронзили мозг. Отпустив рукоятки ножей, Брутен Трана развернулся и обеими руками ухватил канцлера за плотный парчовый воротник. Летериец ахнул, когда, оторванный от пола, встретился лицом к лицу с Брутеном и впечатался спиной в стену коридора.

– И в отношении тебя, – негромко произнес эдур, – мое терпение на исходе. Действительно трагедия с твоими телохранителями. Их кровь – на твоих руках, увы. И я не намерен прощать тебе их гибель.

Трибан Гнол засучил ногами, его крепкие тапочки легонько заколотили по голеням Брутена Траны. Лицо летерийца потемнело, выпученные глаза застыли под жестким, холодным взглядом эдур.

Буду стоять и смотреть, как он задыхается в складках собственного халата. Даже не так – достану кинжал, выпущу ему кишки – и буду наблюдать, как они валятся на пол.

За его спиной К’ар Пенат произнес:

– Командир, ты сам сказал: нам некогда.

Оскалившись, Брутен Трана отшвырнул жалкого человечишку прочь. Трибан Гнол упал очень неудачно, выставив руку, чтобы притормозить: кости пальцев хрустнули – словно гвоздь загнали в дерево, – немедленно послышался жалобный стон.

Сделав знак воинам следовать за ним, Брутен Трана перешагнул через канцлера и быстро двинулся по коридору.

Когда шаги затихли, Трибан Гнол, прижав одну руку к груди, медленно поднялся на ноги. Он посмотрел вдоль опустевшего коридора. Облизнул сухие губы и зашипел:

– Ты умрешь, Брутен Трана. Ты и все, кто стоял рядом. Вы все умрете.

Успеет он предупредить Кароса Инвиктада? Вряд ли. Ладно, магистр Патриотистов умен. И у него не пара некомпетентных, жалких телохранителей. Кстати, о телохранителях. Надо известить их вдов. Ваш муж не справился со своими обязанностями. Пособий по утере кормильца не будет. Семья должна покинуть жилище Дворцовой стражи незамедлительно – кроме старших сыновей, которые отныне должники в имении канцлера.

Он презирал некомпетентность, а уж страдать от ее последствий… что ж, кто-то должен расплачиваться. Всегда. Значит, двое детей. Надеюсь, мальчики. А ему теперь нужны два новых телохранителя. Разумеется, из женатых. Чтобы было кому расплачиваться, если они меня подведут.

Сломанные пальцы онемели, зато острая боль пробралась в запястье и предплечье.

Канцлер направился в жилище своего личного лекаря.

Нисалл в изодранной ночнушке швырнули в комнату без окон, освещенную единственной свечой на столике в центре. Холодный сырой воздух хранил запахи застарелых страхов и человеческих испражнений. Дрожа после ночного марша по улицам, она замерла, пытаясь плотнее завернуться в полупрозрачную материю.

Две молодые невиновные женщины мертвы. Зарезаны, как преступницы. Тиссин – следующая; и она мне почти как мать. Она же ничего не сделала… нет, стоп. Никто из нас ничего не сделал. И что? Не нужно прикидываться, что мои слова что-то изменят, как-то исправят мою судьбу. Нет, это смертный приговор. Для меня. Для Тиссин.

Император ничего не узнает, можно не сомневаться. Трибан Гнол объявит, что она исчезла. Сбежала из дворца – очередное предательство. Рулад съежится на троне, словно желая исчезнуть совсем, а канцлер будет тщательно, беспощадно поить многочисленные страхи императора, затем отойдет в сторонку и будет наблюдать, как его отравленные слова крадут жизнь из измученных глаз Рулада.

Нам не победить. Они слишком умны, слишком безжалостны. Их единственная цель – уничтожить разум Рулада и оставить от него только тень – невнятно бормочущую, пораженную невидимыми страхами, не способную ничего сделать, не желающую никого видеть. Никого, кто мог бы помочь.

Спаси его Странник…

Створки дверей распахнулись, грохнув в стену; по старым трещинам можно было понять, что этот грохот – часть ритуала. Однако Нисалл не обратила внимания на хруст, а просто повернулась лицом к палачу.

К самому Каросу Инвиктаду. Волны алого шелка, перстни с ониксом на пальцах, короткий жезл в руке, прижатый к правому плечу. Выражение легкого беспокойства на обыкновенном лице.

– Дражайшая сударыня! Давайте побыстрее покончим с делом, тогда я смогу проявить милосердие. Я не имею намерения наносить ущерб вашей красоте. Подписанные признания в преступлениях против империи в обмен на быструю скромную казнь. Ваша служанка уже дала согласие и была милосердно обезглавлена.

Молодец, Тиссин. Но сама она боролась, собирая остатки храбрости – чтобы принять правду, чтобы убедиться, что иного выхода нет.

– Обезглавить – это не нанести ущерб?

Пустая улыбка в ответ:

– Ущерб, упомянутый мною, касался пыток для получения признаний. Позвольте дать совет: не хмурьтесь, когда опустится лезвие. Известно, увы, что голова, отделенная от шеи, живет еще несколько мгновений. Моргает, двигает глазами и – если человек не примет меры – строит неприятные гримасы. Увы, ваша служанка не пожелала слушать совета – слишком была занята, рассыпая проклятия.

– Да услышит ее Странник, – сказала Нисалл. Ее сердце колотилось в груди.

– О, она не проклинала меня именем Странника, милая шлюха. Нет, она, оказывается, исповедовала веру, которая считалась давно канувшей. Вы знали, что ее предки из шайхов? Во имя Обителей, даже не припомню имя бога, которое она произносила. – Инвиктад пожал плечами и вновь бесстрастно улыбнулся. – Неважно. В самом деле, даже обратись она к Страннику, это меня не испугало бы. При том, как вас балуют, вернее, баловали, во дворце, вам, наверное, было и невдомек, что несколько храмов в городе, считающихся освященными именем Странника, на деле частные и совершенно светские предприятия, извлекающие прибыль из невежества горожан. Тамошние жрецы и жрицы – все до одного актеры. Мне иногда становится интересно – знал ли об этом сам Эзгара Дисканар; он-то был, похоже, ужасно предан Страннику.

Карос Инвиктад помолчал и вздохнул. Жезл начал похлопывать по плечу.

– Хотите отсрочить неизбежное… Понимаю. Но мне вовсе не улыбается торчать здесь всю ночь. Я хочу спать и уберусь при первой возможности. Вам холодно, Нисалл. И комната эта ужасная. Давайте вернемся в мой кабинет. У меня найдется лишний плащ, который защитит от сквозняка. Там и письменные принадлежности наготове. – Он повел жезлом и повернулся.

Дверь открылась, и Нисалл, увидев в коридоре двух стражников, беспомощно двинулась за Каросом Инвиктадом.

Вверх по лестнице, дальше по коридору, в кабинет. Карос Инвиктад, как обещал, нашел плащ и заботливо укутал плечи Нисалл.

Она завернулась поплотнее.

Патриотист указал ей на кресло у громадного стола, на котором ждала стопка листов пергамента, кисточка из конского волоса и чернильница с чернилами кальмара. Чуть в стороне от чернильницы стояла маленькая странная коробочка без крышки. Не удержавшись, Нисалл заглянула в коробочку.

– Это вас не касается. – Карос произнес эти слова более высоким тоном, чем обычно, и Нисалл, повернувшись, увидела, что он нахмурился.

– Вы держите домашнее насекомое, – удивилась Нисалл, отметив румянец на щеках Кароса Инвиктада.

– Как я сказал, это вас не касается.

– От него вы тоже добиваетесь признания? Придется обезглавить его дважды. Очень маленьким лезвием.

– Развлекаетесь, сударыня? Сядьте.

Пожав плечами, она повиновалась. Уставилась на чистый пергамент, потом потянулась за кисточкой. Рука дрожала.

– В чем вы хотите, чтобы я созналась?

– Ничего конкретного. Вы, Нисалл, признаете участие в заговоре против императора и империи. Вы заявляете это по своей воле и в здравом уме и принимаете судьбу, ожидающую всех предателей.

Она обмакнула кисточку в чернила и начала писать.

– Я рад, что вы так хорошо держитесь, – одобрил Карос Инвиктад.

– Я беспокоюсь не о себе, – сказала она, дописав краткое заявление и поставив пышную роспись, не совсем скрывшую дрожь руки. – О Руладе.

– Он почувствует к вам только злость, Нисалл.

– Повторяю, – сказала она, выпрямляясь в кресле. – Я беспокоюсь не о себе.

– Ваше сочувствие восхитительно…

– Она распространяется и на вас, Карос Инвиктад.

Он потянулся, забрал пергамент и помахал им, чтобы просушить чернила.

– На меня? Сударыня…

– Когда император узнает, что вы казнили женщину, носящую его наследника, то, хоть магистр Патриотистов, хоть нет…

Пергамент выскользнул из пальцев Кароса Инвиктада. Жезл замер у плеча.

– Ложь. Это легко доказать…

– И в самом деле. Позовите лекаря. Хоть один-то должен быть поблизости – вдруг палач занозу посадит или скорее трудовая мозоль прорвется.

– Когда ваша уловка раскроется, Нисалл, о милосердии можете забыть, невзирая на подписанное признание. – Карос нагнулся и подобрал пергамент. Затем поморщился. – Слишком много чернил – они растеклись, документ недействителен.

– Я привыкла писать письма стилусом по воску.

Он шлепнул пергамент на стол перед ней – обратной стороной кверху.

– Заново. Я сейчас вернусь – с лекарем.

Нисалл услышала, как за спиной захлопнулась дверь. Заново написав признание, она отложила кисточку и поднялась. Склонилась над коробочкой, где кружилось двухголовое насекомое. Ты кружишь и кружишь. Чувствуешь смятение? Беспомощность?

Суета где-то внизу. Голоса, потом что-то со звоном упало.

Дверь за спиной распахнулась.

Нисалл повернулась.

Вошел Карос Инвиктад и стремительно направился к ней. По пути повернул нижнюю часть жезла, и оттуда выскочило короткое лезвие.

Подняв голову, Нисалл посмотрела в глаза человека.

И не увидела в них ничего человеческого.

Он вонзил лезвие ей в грудь, в самое сердце. Потом еще и еще; она упала, повалив кресло.

Нисалл слышала, как треснул ее лоб, почувствовала легкий укол, потом сомкнулась тьма. О, Тиссин…

Брутен Трана отпихнул раненого стражника плечом и вошел в кабинет Инвиктада.

Магистр Патриотистов пятился от обмякшего тела Нисалл; жезл в его руке – обнаженное лезвие – блестел алым.

– Требовалось ее признание…

Тисте эдур прошел к столу, отшвырнув ногой перевернутое кресло, поднял лист пергамента и прищурился, разбирая летерийские слова. Одна строчка. Заявление. Действительно, признание. Брутен Трана почувствовал, как замерло сердце.

В коридоре послышались шаги воинов эдур. Не оборачиваясь, Брутен Трана произнес:

– К’ар Пенат, забери тело первой наложницы…

– Это произвол! – прошипел Карос Инвиктад. – Не прикасайтесь к ней!

Зарычав, Брутен Трана шагнул к нему и ударил тыльной стороной левой ладони.

Брызнула кровь, Карос Инвиктад пошатнулся, роняя жезл, и ткнулся плечом в стену; кровь потекла из губ и носа.

Из коридора воин заговорил на языке эдур:

– Командир! Второй женщине отрубили голову.

Брутен Трана аккуратно скатал лист пергамента и сунул его под кольчугу. Потом рывком поставил Кароса Инвиктада на ноги.

Он ударил его снова, потом еще. Брызги крови, выбитые зубы, струйки алой слюны.

Еще. Еще.

Завоняло мочой.

Брутен Трана ухватил двумя руками шелк под дряблой шеей и встряхнул летерийца, сильно, глядя, как болтается туда-сюда голова. Встряхнул еще. Еще.

Пока чья-то ладонь не легла ему на запястье.

Сквозь захлестнувшую его ярость Брутен Трана, обернувшись, разглядел спокойные глаза К’ара Пената.

– Командир, он без сознания, а если ты продолжишь, то сломаешь ему шею.

– Чего ты хочешь, колдун?

– Первая наложница мертва – от его руки. Ты ли должен вершить казнь?

– Сестра тебя побери, – прорычал Брутен Трана, потом швырнул Кароса Инвиктада на пол. – Забираем оба тела.

– Командир, канцлер…

– Забудь про него, К’ар Пенат. Заверните тела. Возвращаемся в Вечный дом.

– А что с мертвыми летерийцами внизу?

– Охрана? А что с ними? Они решили встать на нашем пути, колдун.

– Их лекарь мертв, и некоторые истекут кровью, если мы не позовем…

– Не наша забота, – отрезал Брутен Трана.

К’ар Пенат поклонился:

– Как скажешь, командир.

Почти ничего не видя от ужаса, Танал Йатванар добрался до входа в штаб. Она исчезла. Исчезла из дворца, из самого тайного места – кандалы развалились, железо согнулось, звенья цепи разорвались, будто сделанные из сырой глины.

Карос Инвиктад, это все твоя работа. Снова. Еще одно предупреждение – мол, делай, как приказано. Ты все знаешь, все видишь. Для тебя все – просто игра, та, где ты постоянно выигрываешь. Но она – не игра. Не игра для меня. Я любил ее… Где она? Что ты с ней сделал?

До него не сразу дошла какая-то неправильность. Топот стражников во дворе, крики, пляшущее пламя факелов. Двери здания широко распахнуты, и на пороге пара неподвижных ног в сапогах.

Странник спаси, на нас напали!

Он бросился вперед.

Перешагнув через тело, появился стражник.

– Эй, ты! – крикнул Танал. – Что тут произошло?

Бледный стражник небрежно отсалютовал:

– Мы вызвали целителей, командир…

– Что случилось, прах тебя побери?

– Эдур… Жестокое нападение… мы не ожидали…

– А магистр?

– Жив. Но сильно избит. Командир, его избил тисте эдур! Посредник – Трана… Брутен Трана…

Танал Йатванар отпихнул идиота и пошел по коридору к лестнице. Еще стражники, зарезанные, даже не успев обнажить оружие. Что заставило эдур сделать такое? Узнали что-то о наших расследованиях? Брутен Трана – его дело на месте? Будь он проклят, почему не убил скотину? Мог ведь придушить – чтобы лицо стало цвета мантии? Я бы сделал все иначе. Представься мне возможность…

Он добрался до кабинета, остановился на миг, увидев брызги крови на стенах и лужу на полу. Густой запах мочи висел в воздухе. С виду маленький и побитый, Карос Инвиктад сгорбился в громадном кресле, прижимая испачканную тряпку к распухшему лицу. Глаза, горящие острой, как алмаз, яростью, уставились на Танала Йатванара.

– Магистр! Лекари уже спешат…

Из разбитых губ донеслись невнятные слова:

– Где вы были?

– Что? Дома, конечно. В кровати.

– Мы арестовали Нисалл сегодня вечером.

Танал огляделся.

– Мне не сообщили, господин…

– Не сообщили! Никто не мог вас найти! Ни дома, ни где-либо еще!

– Господин, значит, Брутен Трана забрал шлюху?

Придушенный смешок:

– О да. Ее холодную плоть. Но у него ее письменные признания… Во имя Обителей, мне больно говорить! Он разбил мне лицо!

А сколько раз твой кулак делал то же самое с заключенными?

– Попробуете выпить вина, господин?

Взгляд поверх тряпки, потом резкий кивок.

Танал быстро подошел к шкафчику, нашел глиняный кувшин с неразбавленным вином. Ты обмочился от ужаса, человечишка. Наполнил кубок, помедлил – и налил второй, для себя. Почему бы и нет?

– Лекари скоро придут – я предупредил стражу, что промедление будет стоить им жизни.

– Быстро соображаете, Танал Йатванар.

Он передал кубок Каросу Инвиктаду, не уловив точно, была ли ирония в последнем предложении.

– Стражу захватили врасплох – наглое предательство…

– Те, кто остался жив, пожалеют об этом, – сказал магистр Патриотистов. – Почему нас не предупредили? Канцлер не канцлер, а я получу ответ.

– Я не думал, что мы арестуем шлюху, – сказал Танал, отпив из кубка. Карос убрал тряпку от лица, открыв следы ужасного нападения, и осторожно отпил вино – поморщившись, когда алкоголь обжег раны и ссадины. – Наверное, начинать лучше было с эдур. Брутен Трана не казался опасным. Он ничего не говорил…

– Разумеется. И я бы на его месте помалкивал. Нет. Ждать, наблюдать, а потом нанести удар без предупреждения. Да, я понимаю его. Что ж, такая неудача случается лишь раз. Сегодня, Танал Йатванар, началась война. И на этот раз летерийцы не проиграют. – Еще глоток. – Я доволен, что вы избавились от этой ученой. Извините, что не поразвлекались с Нисалл, но мне пришлось действовать быстро. Расскажите, как вы избавились от нее – от академички. Хоть какие-то приятные новости для разнообразия…

Танал уставился на Кароса Инвиктада. Если это не ты…

Торопливый топот в коридоре. Прибыли лекари.

– Командир, – обратился К’ар Пенат, быстро шагающий рядом с Брутеном Траной, – мы попросим аудиенции императора?

– Нет. Пока нет. Какое-то время мы последим за этим спектаклем.

– А тела?

– Спрячь их получше, колдун. И сообщи Ханнану Мосагу, что я хочу с ним поговорить. Как можно скорее.

– Командир, он сейчас в немилости у императора…

– Ты не понял, колдун. Рулад здесь ни при чем. Пока. Империю захватили мы; летерийцы, похоже, об этом забыли. Пора еще раз разбудить тисте эдур. И развязать террор, ясно выразить наше неудовольствие.

– Ты говоришь о гражданской войне, командир.

– В каком-то смысле, хотя вряд ли канцлер или Инвиктад будут действовать в открытую. Да, война, но пойдет она у императора за спиной. Он не будет знать ничего…

– Командир…

– Не делай удивленное лицо. Ханнан Мосаг не дурак – как и ты, как и все остальные его колдуны. Скажи еще, что вы ни о чем не догадывались… Ну вот, так я и думал.

– Боюсь, мы не готовы…

– Не готовы. Но и они не готовы. Арест Нисалл – убийство – говорит о том, что у них появилась причина для паники. Нужно выяснить, что это за причина. Что-то произошло или происходит прямо сейчас – что-то вызвало кризис. Ханнан Мосаг должен взять след… Нет, я и не думаю приказывать ему…

– Я понимаю, Брутен Трана. Ты говоришь как тисте эдур. Я поддержу твой совет колдуну-королю со всем моим усердием.

– Спасибо.

– Сегодня, командир, – сказал К’ар Пенат, – наблюдая за тобой… я гордился. Мы… пробудились, как ты сказал. Эта цивилизация – отрава. Гниль для наших душ. Ее нужно уничтожить.

А теперь я слышу, колдун, что твоими устами говорит Ханнан Мосаг. И отвечает на другие… подозрения. Пусть так.

Нисалл… Первая наложница, прости меня. Знай, я отомщу за тебя сполна. Как отомщу за моего храброго воина…

– Канцлер обратится к императору…

– Только если совсем дурак, – ответил Брутен Трана, – или склонен паниковать. А он не дурак и не паникер. Нет, его нужно подтолкнуть, вывести из равновесия, чтобы он запаниковал и рано или поздно все-таки поговорил с Руладом. Тогда он наш. Вместе с Инвиктадом. Две змеи в одной корзине – корзине, пропитанной маслом. И сам Трибан Гнол высечет искру.

– Как?

– Увидишь.

Тегол с неослабевающим ужасом смотрел в люк на крыше.

– Это была ошибка, – сказал он.

Согнувшийся рядом Бугг кивнул:

– Скорее акт милосердия, хозяин. Двенадцать кур в мешке, давят друг друга, толкаются в вонючей тьме… Они могли задохнуться.

– Именно! Мирный исход, скрытый от глаз. И не нужно сворачивать шеи. А теперь погляди на них! Они захватили нашу комнату! Мой дом. Мое жилище, мой очаг…

– Кстати, кажется, одна из них попала в огонь, хозяин.

– Она дымится и по безмозглости не обращает внимания. Если подождать, у нас будет жареный цыпленок на завтрак. А кто отложил это яйцо?

– Гм, воистину несушный вопрос.

– Забавляйся, сколько угодно, Бугг, но ведь это тебе спать внизу. А они, знаешь ли, могут выклевать тебе глаза. В них взращивалась обида, поколение за поколением, пока мозги-бусинки не превратились в конденсированную злобу.

– Вы демонстрируете неожиданное знакомство с курами, хозяин.

– У меня был наставник – все то же самое, хотя и в обличье человека.

Бугг выпрямился и взглянул на женщину, спящую в постели Тегола.

– Нет, не она. Джанат была умеренно злобной, как и подобает любому преподавателю, которого достали хнычущие влюбленные прыщавые студенты.

– О, хозяин, сочувствую.

– Попрошу без намеков. Тем более я о другом: о том, что мой дом захвачен бешеными курами, и все из-за твоей привычки привечать заблудших и прочих.

– Заблудших? Мы ведь собираемся их съесть.

– Неудивительно, что заблудшие стали тебя избегать. Кстати, как мы будем спать под такой гомон?

– Полагаю, они радуются жизни, хозяин. И в любом случае они в два счета управятся с засилием тараканов.

Скрип кровати за спиной заставил их обернуться.

Ученая сидела, смущенно оглядываясь.

– Где я? Кто вы? Мы на крыше?

– Что последнее вы помните? – спросил Бугг.

– Я одна в темноте. Он отнес меня… в другое место.

– Вы свободны, – сказал Бугг.

Джанат разглядывала свою бесформенную грубую тунику.

– Свободна, – тихо повторила она.

– Эта сорочка – все, что удалось найти впопыхах, – пояснил Бугг. – Разумеется, мы как можно быстрее постараемся обеспечить вам наряд получше.

– Меня вылечили.

– От телесных ран – да.

– Прочие гораздо неуловимее.

– Похоже, вы весьма… разумны, Джанат.

Она подняла взгляд на Бугга:

– Вы знаете меня?

– Мой хозяин был когда-то вашим студентом.

Увидев, что Джанат пытается посмотреть мимо него, озадаченный Бугг обернулся. Тегол метался туда-сюда, пытаясь заслониться слугой от женщины на кровати.

– Тегол! Что вы делаете?

– Тегол? Тегол Беддикт?

Бугг вновь повернулся и увидел, как Джанат тянет край туники, пытаясь прикрыть тело.

– Этот распутный жалкий червяк? Это ты, Тегол? Прячешься за старика? Да, ты нисколько не изменился? Покажись!

Тегол вышел вперед:

– Спокойно, я больше не ваш студент, Джанат! И потом, скажу сразу, вы для меня никто. Вы мне не снились уже… много лет! Месяцев!

Она подняла брови:

– Недель?

– Хорошо известно, что у взрослого мужчины подавленные подростковые желания просыпаются, когда упомянутый мужчина спит – во снах, я имею в виду. Вернее даже, в кошмарах…

– Вряд ли я появляюсь в твоих кошмарах, Тегол, – покачала головой Джанат. – А вот ты в моих…

– Да ладно, я был не более жалок, чем любой другой жалкий влюбленный студент. Ведь так?

Она промолчала.

Заговорил Бугг:

– Вы в самом деле на крыше.

– Над курятником?

– Ну, в некотором роде. Есть хотите?

– От нежного аромата жареного цыпленка у меня слюнки текут, – призналась она. – И пожалуйста, найдите мне одежду. У меня нет никаких сомнений в том, что сейчас творится в отвратительном умишке моего бывшего студента.

– Утром, – сказал Бугг, – я нанесу визит Селуш. Ее гардероб, если и сомнительный с точки зрения вкуса, тем не менее весьма обширен.

– Хотите мое одеяло? – спросил Тегол.

– Нижние боги, хозяин, да вы ухмыляетесь!

– Не сходи с ума, Бугг. Я без всякой задней мысли. Ха-ха, у нас нехватка одежды. Ха-ха. А если бы мы нашли только детскую тунику?

– Да, если бы вы нашли только детскую тунику? – бесстрастным голосом повторила Джанат.

– Странник благослови, – громко выдохнул Тегол. – Летние вечера такие жаркие, правда?

– Я знаю одну курицу, которая с вами согласится, – заметил Бугг, глядя в люк, из которого поднимались струйки дыма.

– Тегол Беддикт, – сказала Джанат. – Я рада, что ты здесь.

– Рады? – хором спросили Бугг и Тегол.

Она кивнула, не глядя им в глаза.

– Я теряла разум. Йатванар бил меня, насиловал… и постоянно твердил о своей неувядающей любви. Ты, Тегол, – полная его противоположность, безобидный балбес. Ты напоминаешь мне о лучших днях. – Она помолчала. – О лучших днях.

Бугг и Тегол переглянулись, и слуга полез вниз по лестнице. Он слышал, как Тегол наверху спросил:

– Джанат, разве вам не нравится, как я распорядился своим блестящим образованием?

– Замечательная крыша, Тегол Беддикт.

Кивнув сам себе, Бугг принялся искать в клубах едкого дыма жареную курицу. Со всех сторон его окружало безумное кудахтанье. Бездна меня побери, совсем как в храме…

Утреннее солнце, пробиваясь сквозь щели ставен, растянуло полоски света по длинному тяжелому столу в центре зала заседаний. Вытирая руки платком, Раутос Хиванар вошел и встал за своим креслом во главе стола. Положив платок, он разглядывал обращенные к нему лица – и на многих отметил выражение напряженного страха и тревоги.

– Приветствую, друзья. На повестке два вопроса. Сначала обратимся к тому, что наверняка занимает сейчас всех. Налицо кризис: нехватка твердой монеты, серебра, золота, ограненных камней и даже медных слитков очень остра. Кто-то активно подрывает экономику империи…

– Мы знали, что к этому идет, – прервал Устер Таран. – И какие же меры приняло попечительство? Насколько я знаю, никакие. Кроме того, Раутос Хиванар, в умах собравшихся здесь возникает вопрос о сохранении за вами должности магистра.

– Хорошо, тогда представьте мне список претензий.

Морщинистое лицо Устера налилось кровью:

– Список? Претензий? Странник нас подери, Раутос, вы даже не направили Патриотистов по следу этого безумца! Или безумцев? А не попытка ли это извне – от приграничных королевств – дестабилизировать нас перед вторжением? Новости о Болкандском заговоре должны были…

– Погодите. Давайте решать вопросы по очереди, Устер. Патриотисты, несомненно, проводят расследование – пока безрезультатно. Широкое оповещение об этом, если и потрафит вашему беспокойству, на мой взгляд, вызовет панику. Соответственно, я решил пока все делать тайно. Мое собственное расследование тем временем позволило исключить внешние источники финансовой атаки. Источник, друзья, здесь, в Летерасе…

– Так почему мы не схватили скотину? – резко спросил Друз Тенникт.

– Следы очень тщательно заметаются, добрый Друз, – ответил Раутос. – Против нас играет гений.

Фыркнул сидящий на дальнем конце стола Хорул Риннесикт.

– Почему бы не начеканить еще монет, чтобы облегчить ситуацию?

– Можно, – ответил Раутос, – хотя и не так просто. Добыча шахт империи ограниченна. А помимо этого, спросите себя: что бы я сделал на месте саботажника при внезапном выпуске новых монет? Если бы вы желали хаоса в экономике, как бы вы поступили?

– Выбросил бы свой запас, – прорычал Барракта Илк, – и вызвал бы безудержную инфляцию. Мы потонем в ничего не стоящих монетах.

Раутос Хиванар кивнул:

– Я уверен, что наш вредитель не сможет долго прятаться. Ему – или ей – придется раскрыться. Нужно только ждать, какое предприятие рухнет первым – именно там обнаружится его – или ее – след.

– И тогда, – сказал Барракта, – в него вцепятся Патриотисты.

– И тут мы переходим ко второму вопросу. Как я понимаю, есть новости из Дрена. Подробностей я не знаю, но среди Патриотистов началось что-то, похожее на панику. Вчера вечером здесь, в Летерасе, произведено несколько беспрецедентных арестов…

Устер рассмеялся:

– Что беспрецедентного в том, что Патриотисты кого-то арестовывают?

– Начать с того, что среди арестованных – первая наложница.

За столом воцарилась тишина.

Раутос Хиванар откашлялся, чтобы в голосе не прозвучала ярость.

– Похоже, Карос Инвиктад действовал в спешке, что, как вам всем наверняка известно, ему несвойственно. В результате все пошло кувырком. Произошло столкновение, и внутри, и за пределами Вечного дома, между Патриотистами и тисте эдур.

– Проклятый идиот! – прогремел Барракта, грохнув кулаком по столу.

– Первая наложница, как я понимаю, мертва. Как и многие охранники – в основном в здании Патриотистов, и как минимум два телохранителя канцлера.

– Проклятый змей! Может, он, наконец, покончил с собой?

– Почти, Барракта, – кивнул Раутос. – Все очень тревожно – особенно нежелание Кароса Инвиктада сообщить, что в точности произошло. О серьезности событий мы судим по слуху, что Кароса избили до полусмерти. Подтвердить это я не могу, поскольку он не желает никого видеть.

– Раутос, – пробормотал Друз, – а нам не следует дистанцироваться от Патриотистов?

– Стоит подумать, – кивнул Раутос. – И следует начать некоторые приготовления. Тем временем, однако, Патриотисты нам необходимы, хотя я согласен, что они могут подвести в момент, когда нам понадобятся их услуги.

– Так наймите собственных людей, – сказал Барракта.

– Уже нанял.

В ответ на эти тихие слова присутствующие дружно закивали.

Устер Таран прокашлялся:

– Приношу извинения, Раутос. Вы действуете с обычной тщательностью.

– Я приветствую обсуждения, – сказал Раутос, снова подобрав платок и вытирая руки. – И даже споры. Иначе можно стать беспечным. А теперь необходимо оценить наши ресурсы, чтобы лучше понимать возможности для маневра…

На протяжении встречи Раутос снова и снова вытирал руки. Утром за один из причальных столбов у имения зацепился утопленник: раздувшееся и гниющее тело жадно объедали раки и угри. Случайность, но подобные происшествия производили все более серьезное впечатление, особенно в последние годы. Хотя Раутос не приближался, смотрел с верхнего яруса двора, осталось что-то, от чего руки казались липкими – осадок, от которого он не мог избавиться, как ни старался.

Глава десятая

Единый Бог выбрался – как марионетка на порванных нитях – из битвы. Еще один город разрушен, еще один народ вырезан – десятки тысяч. Кто среди нас, наблюдавших появление Бога, мог не прийти к выводу, что его охватило безумие? Ведь обладая всей силой созидания, он приносил только смерть и разрушение. Похититель жизни, Убийца и Жнец; его глаза, в которых только что горел огонь бессмысленной злобы, теперь были спокойны. Он ничего не знал. Он не мог объяснить кровь на своих руках. Он обращался к нам, а мы ничего не могли ответить.

Мы могли рыдать. Мы могли смеяться.

И выбрали смех.

Кабал, «Кредо Насмешников»

Давай поиграем, шептал ветер. И смеялся, легко шурша пылью и песком.

Вал уселся, прислушиваясь, на крошащийся камень, похожий формой на седло. Когда-то, возможно, это был алтарь, вывалившийся из какой-нибудь дыры в небе, – Худ знает, какие странные объекты падали из низких неприступных туч на протяжении его долгого, извилистого пути через этот жуткий мир. Причем порой слишком близко, и тогда уж приятного мало.

Да, вероятно, алтарь. Углубление, где примостилось его седалище, было по ощущениям слишком ровным, слишком симметричным для естественного. Однако он не думал о святотатстве – сюда ведь уходят умершие. А среди умерших порой и боги.

Так рассказал ему ветер – надоедливый попутчик; Вал уже привык к непринужденным откровениям, тихому шуршанию секретов и ласкающим объятиям. Когда он наткнулся на россыпь громадных костей, на вид не человеческих, а какого-то давно ушедшего бога, ветер, скользя по этим костям, проникая среди выступающих ребер и заползая через глазницы в пустой череп, прогудел некогда священное имя бога. Имена. Их было, похоже, очень много, ныне и вовеки звучащих во владениях ветра. Произносимых в завихрениях пыли только эхом.

Давай сыграем в игру.

Врат не существует. Да, ты видел их, знаю, но это ложь. Ее сложил твой разум, камень за камнем.

Потому что такие, как ты, любят границы. Пороги, барьеры, загородки. Вы думаете: чтобы попасть в одно место, нужно покинуть другое. Однако оглянись и увидишь. Никаких врат нет, мой друг.

Когда ты постигнешь это, когда мудрость посетит тебя, ты примкнешь ко мне. Плоть, окружающая тебя, – лишь твое тщеславие. Отвергни его, любимый. Однажды ты разрушил себя – и сделаешь это снова. Когда явится мудрость. Она еще не явилась?

Попытки ветра соблазнить, призывы сознательно принять разложение начинали раздражать. Зарычав, он поднялся.

На склоне слева, шагах в ста, растянулся скелет дракона. Что-то раздробило его ребра; мощные удары вмяли осколки внутрь. Кости выглядели странно: все они словно были залиты черным дымчатым стеклом. Стеклом, которое оплыло на землю и потекло холодными потоками по морщинам склона. Будто сама тающая плоть зверя каким-то образом остекленела.

То же самое он видел и на встреченных останках еще двух драконов.

Он стоял, блаженствуя в своем тщеславии – в онемении поясницы в ноющих от назойливого ветра ушах и в сухости горла, которая заставляла то и дело откашливаться.

– Радости и горести тела – вот о чем ты забыл, ветер. Вот о чем ты мечтаешь. Хочешь, чтобы я примкнул к тебе? Или наоборот?

Ты никогда не победишь в этой игре, любимый…

– Так зачем же играть?

Он двинулся вверх по склону. На вершине можно было рассмотреть груды булыжника – остатки храма, провалившегося через дыру в земле, исчезнувшего с глаз смертных в пыли и грохоте. Словно из-под бога выбили ноги. Словно веру вычеркнули одним взмахом ножа. Дыра в земле – и куски храма падают сквозь Бездну, сквозь эфирные слои, через владение за владением, пока миры вообще не кончатся.

И тук-тук – прямо Худу в голову.

Твоя неуважительность приведет к глубочайшему сожалению, милый.

– Глубочайшее сожаление, ветер, у меня только о том, что здесь не бывает дождя. Ни капельки не падает, чтобы утопить твои слова.

Сегодня ты не в настроении. Сам на себя не похож. А ведь во сколько игр мы с тобой сыграли.

– Твое дыхание остывает.

Потому что ты идешь не в ту сторону!

– Ага. Спасибо, ветер.

Внезапный порыв толкнул его, демонстрируя явное неудовольствие. Песок ожег глаза, вызвав улыбку.

– Вот и открылся Худов секрет. Спеши к нему, ветер, ты проиграл эту игру.

Дурачок. Подумай вот над чем: среди павших, среди мертвых найдешь ли больше солдат – больше воинов, чем гражданских? Найдешь ли больше мужчин, чем женщин? Больше богов, чем смертных? Больше дураков, чем мудрецов? Среди павших, мой друг, гремит ли громче всего эхо марширующих армий? Или стоны больных, крики голодающих?

– Я полагаю, – ответил он, подумав, – в конце все уравнивается.

Ошибаешься. Я должен сообщить тебе ответ, даже если он разобьет тебе сердце. Я должен.

– Не нужно, – ответил он. – Я уже знаю.

Знаешь? – прошептал ветер.

– Ты хочешь, чтобы я споткнулся. Я знаю твои фокусы, ветер. А еще знаю, что ты, вероятно, – все, что осталось от какого-то древнего, позабытого бога. Может, ты – это все они, их спутанные в клубок голоса, поднимающие только пыль и песок. Ты хочешь, чтобы я упал на колени перед тобой. Почтительно распростерся, потому что это, возможно, вернет тебе струйку силы. И ее хватит, чтобы сбежать. – Он фыркнул. – Но ты подумай вот над чем: среди всех павших почему ты прицепился ко мне?

А почему нет? Ты храбро цепляешься за кости и плоть. Ты бы плюнул в лицо Худу – плюнул бы и в меня, если бы придумал, как увернуться от обратного плевка.

– Верно, плюнул бы. Да, я таков. Твой выбор неудачен, ветер. Ведь я солдат.

Давай сыграем.

– Давай не будем.

Среди павших кого…

– Ответ «дети», ветер. Больше детей, чем кого-то еще.

Тогда где твое отчаяние?

– Ты ничего не понимаешь, – сказал он, остановившись, чтобы сплюнуть. – Мужчине или женщине, чтобы повзрослеть, сначала нужно убить ребенка в себе.

Ты очень жесток, солдат.

– Ты все еще ничего не понимаешь. Я только что признал свое отчаяние, ветер. Ты выиграл. Ты всегда выигрываешь. Но я пойду дальше, наперекор твоему ледяному дыханию, потому что так поступают солдаты.

Странно, мне почему-то не кажется, что я выиграл.

На ровном участке холодной грязи он наткнулся на следы. Одна пара ног – широких и плоских, – идущих в том же направлении. Кто-то… ищет, возможно, то же, что и он. В глубоких отпечатках собралась вода, неподвижная и отражающая свинцовое небо.

Он пригнулся, изучая следы.

– Ну-ка, помоги, ветер. Расскажи, кто идет впереди меня.

Молчит. Не играет.

– И это все, что ты можешь?

Немертвый.

Он прищурился на следы, отметив немного неровную поступь, еле заметные полоски, оставленные болтающимися обрывками… кожи, шкуры?

– Т’лан имасс?

Разбитый.

– На две или три лиги впереди меня.

Больше. Вода здесь натекает медленно.

– Я чую снег и лед.

Мое дыхание меняет все, что я глотаю. Вернись к сладким поцелуям, желанный.

– Ты говоришь о кишащем мухами болоте, по которому я шел последние два месяца? – Он выпрямился и поправил тяжелый мешок за спиной.

Ты жесток. Тот, кто впереди, хотя бы ничего не говорит. Не думает. Не чувствует.

– Значит, точно т’лан имасс.

Разбитый.

– Да, я с первого раза понял.

И что будешь делать?

– Если необходимо, я дам тебе подарок, ветер.

Подарок? А какой же?

– Новая игра – догадайся.

Я буду думать и думать…

– Худов дух… ох… ох! Забудь, что я сказал!

…думать и думать…

Почти два дня они гнали лошадей сначала на запад, вдоль великой реки, затем достигли дороги, отходящей на север, к Алмасу, скромному городку, известному только своим гарнизоном и конюшнями; здесь атри-преда Йан Товис, Варат Тон и их летерийский отряд смогут отдохнуть, пополнить запасы и взять свежих лошадей.

Варат Тон прекрасно понимал, что это бегство, тем более сам в нем участвовал. Прочь от Летераса, где накануне их отбытия дворец и казармы накрыло волной тревоги: запах крови висел в воздухе, по всем углам носились тысячи слухов, впрочем, совершенно пустых, кроме новости о выселении двух семей – вдов и детей телохранителей канцлера; тех явно уже не было в живых.

Кто-то пытался убить Трибана Гнола? Когда в начале путешествия Варат предположил это вслух, командир только хмыкнула, словно такая мысль не удивляла ее и не тревожила. Конечно, она знала больше, чем говорила, но Сумрак всегда была немногословна.

И я тоже, как оказалось. Ужасы, которые я видел в той пещере, – никакими словами не выразить… крайний ужас правды. Лучше забыть. Те, кто увидит, после этого долго не проживут. И что тогда станет с империей?

И не потому ли мы бежим?

С ними ехал чужеземец. Насмешник, сказала Йан Товис, что бы это ни значило. Какой-то монах. С нарисованной маской забавного шута – что за дикая религия такая? Варат Тон не помнил, чтобы странный человечек произнес хоть слово – то ли от рождения немой, то ли язык отрезали. Сектанты творят с собой жуткие вещи. Путешествие по морям и океанам развернуло перед ними бесконечную вереницу удивительных традиций и обычаев. Варат Тон уже не удивился бы никакому членовредительству во имя служения богу. Насмешник входил в число претендентов на схватку с Руладом, но это явный абсурд. Скорее всего целитель.

Меня он исцелил. И вывел из ужаса и смятения. Причем на мои слова благодарности только кивнул. Стал ли он свидетелем видений в моем мозгу и теперь, почти обезумевший, поражен немотой?

В любом случае императору он не соперник и поэтому скачет сейчас рядом с Йан Товис, хотя зачем ей нужен этот Насмешник, лейтенант не понимал.

Может, и ко мне она так же относится. Взяла с собой просто из милосердия. И скоро отправит на должность в моем родном городе. К жене и ребенку. Сумрак размышляет не как атри-преда – даже долг солдата не заставил ее доложить командованию то, что она узнала.

Впрочем, это не впервые. Чему же я удивляюсь? Она сдала Предел Фентов эдур? Без сражения – они просто открыли ворота.

«Ясно: она так любит эдур, что готова пойти с ними, принять командование над летерийцами на флоте». Таков был довод, сухой и насмешливый.

А правда, возможно, в том, что Йан Товис – трус.

Варату Тону не понравилась эта мысль. Он напомнил себе о сражениях, схватках на воде и на суше, в которых никогда – ни на мгновение – она не давала повода усомниться в своей храбрости.

И все же здесь, сейчас, она бежала из Летераса со своим отборным отрядом.

Потому что я подтвердил слова грала. Кроме того, встал бы я снова по своей воле рядом с Икарием? Нет – ни бок о бок, ни в одном городе и даже лучше ни на одном проклятом континенте. Значит, я тоже трус?

В той пещере был ребенок – странный, похожий даже не на человека, а на звереныша. И он сумел то, что не удавалось никому: остановил Икария, уняв его ярость и усмирив силу. Вряд ли такое может повториться. У защитников Первого Престола были союзники; Император В Золоте их лишен. Некому остановить Икария. Некому, кроме самого Рулада – что, конечно, не исключено.

Недостаток веры в нашего императора заставил нас выйти в путь.

Но что, если ни один не падет? Что, если Икарий будет убивать Рулада снова и снова? Десять раз, сотню… десять тысяч? Бесконечная череда схваток. Не увидим ли мы конец мира?

Икарий не может уступить. Рулад не захочет. И обоих накроет безумие.

Синецветье недостаточно далеко. И вообще безопасного места нет.

Был некто, кто понимал, что грядет. Варвар. Который скрывал тяжелым капюшоном лицо, находясь среди чужаков. Который поплевывал на ладони, чтобы пригладить волосы. Который встречал каждый рассвет перечнем проклятий всем, кто его обидел. А теперь я вижу его в своей голове, словно смотрю на брата.

Только мы с ним выжили. И вместе утащили Икария.

Мысли докатились до этого момента, до откровения, и Варат Тон почувствовал, как похолодело сердце в груди. Он пришпорил коня и поравнялся с командиром:

– Атри-преда…

Она посмотрела на него.

– Я должен вернуться.

– Предупредить их?

– Нет, командир.

– А как же семья, Варат Тон?

Он отвел взгляд:

– Я понял кое-что. Нигде не будет безопасно.

– Ясно. Так вы не хотите быть рядом со своими?

– Зная, что не смогу их спасти… – Варат покачал головой. – Грал и я, вместе… не знаю, может, и сделаем что-нибудь – если будем там.

– И вас не отговорить?

Он покачал головой.

– Хорошо. Странник вас благослови, Варат Тон.

– Он прав, – сказал Насмешник. – Я тоже должен вернуться.

Йан Товис тяжело вздохнула:

– Да будет так – знала ведь, что не стоит пытаться спасти никого, кроме себя… Простите. Благословляю вас обоих. Только при возможности пускайте лошадей шагом.

– Да, командир. Атри-преда… Спасибо.

– Что передать вашей жене?

– Ничего, командир.

Йан Товис кивнула.

Натянув поводья, Варат Тон свел коня с дороги. Монах последовал его примеру, только неуклюже. Лейтенант наблюдал за ним с улыбкой.

– В ваших краях нет лошадей?

– Мало. Кабал расположен в основном на архипелаге. Материковый участок – на довольно крутых утесах, весь берег – сплошные горы. Если есть лошади, то в качестве тягловой силы и на мясо.

Варат Тон промолчал.

Они ждали на обочине, пропуская колонну верховых солдат.

Странник меня побери, что я наделал?

Озеру конца-края не было. Трое гребли в нагруженной провизией лодке день и бо́льшую часть ночи, пока не застряли на мелководье. Не сумев найти пути в обход, мешки взвалили на плечи, лодку оставили и побрели по колено в мутной воде. Прошло еще полдня, а они волочили онемевшие ноги по холодному озеру – с самого рассвета глубина была всего по пояс, – пока не добрели до внезапного провала.

Трулл Сэнгар, шедший впереди, проверял копьем воду перед собой; теперь он мелкими шажочками двинулся в сторону, взбаламучивая тупым концом оружия серо-молочный ил вдоль края пропасти. Так он шел какое-то время под взглядами попутчиков.

– Не похоже на естественный провал, – сказал он наконец, возвращаясь к остальным. – Скос гладкий, ровный. – Пройдя мимо Онрака и Быстрого Бена, он продолжил тыкать копьем с другой стороны. – Все то же самое.

Чародей разразился замысловатой цепочкой проклятий на малазанском языке.

– Я могу подняться в воздух с помощью пути Серк – хотя сколько я продержусь, никто не знает. – Он бросил взгляд на Онрака. – А ты просто в ил уйдешь, проклятый т’лан имасс.

– Остаюсь я. – Трулл пожал плечами. – Поплыву. К тому же впереди должно продолжаться мелководье. Мы уже давно идем по неестественно ровному дну. Представьте, что мы находимся на какой-то затопленной площади, а обрыв – берег канала. Тогда я скоро доплыву до противоположного берега.

– Площадь? – Быстрый Бен поморщился. – Трулл, если это площадь, то размером с город-государство.

Онрак отозвался:

– Такую конструкцию, чародей, ты найдешь на юго-восточном полуострове Стратема. К’чейн че’малли. Там происходили ритуальные войны – пока все ритуалы не забросили.

– Ты говоришь про восстание короткохвостых?

Трулл вполголоса выругался:

– Терпеть не могу, когда всем известно больше, чем мне. – Он фыркнул. – Впрочем, я иду в компании мага и немертвого; стоит ли удивляться, что в сравнении с ними я щенок?

– Щенок? – Шейные позвонки Онрака громко хрустнули, когда он повернулся к тисте эдур. – Трулл Сэнгар, ты – Рыцарь Тени.

Быстрый Бен как будто подавился.

Перекрывая внезапный приступ кашля у чародея, Трулл выкрикнул:

– Я – кто? Это идея Котильона? Проклятый выскочка…

– Котильон не выбирал тебя, друг, – ответил Онрак. – Не знаю, кто сделал тебя таким, каков ты есть. Возможно, Эрес’ал, хотя я не понимаю ее роли во владении Тени. И все же одно совершенно ясно: она в тебе заинтересована, Трулл Сэнгар. Тем не менее вряд ли это дело рук Эрес’ал. Думаю, ты все сделал сам.

– Как? С чего ты взял?

Т’лан имасс медленно наклонил голову набок.

– Воин, ты стоял перед Икарием. Ты сдержал Похитителя жизни. Ты сделал то, что не под силу другим.

– Ерунда, – отрезал Трулл. – Я уже выдохся. Если бы не Быстрый Бен и Эрес’ал, я был бы мертв и мои порубленные косточки валялись за тронным залом.

– Ты, как всегда, мой друг, преуменьшаешь собственные успехи.

– Онрак…

Быстрый Бен рассмеялся:

– Он назвал тебя скромным, эдур. И не пытайся отрицать, что это правда, – не пугай меня. Я прожил почти всю жизнь среди магов и в рядах армии, но нигде не встречал такого самоуничижения. Мы все упорно хвалились друг перед другом. Нужен некоторый уровень… э… бравады, когда твоя работа – убивать.

– Трулл Сэнгар сражался как солдат, – сказал чародею Онрак. – Разница между вами двумя в том, что он не в силах скрыть горе из-за бренности жизни.

– В нас нет ничего бренного, – пожал плечами Быстрый Бен. – Жизнь упрямится, пока есть возможность не сдаваться, и даже тогда она успеет плюнуть в глаза убийце. Мы жестоки в победе и жестоки в поражении, друзья. А сейчас, если немного помолчите, я отправлюсь на поиски пути отсюда.

– Не полетишь? – спросил Трулл, опираясь на копье.

– Нет, буду искать проклятые врата. Я начинаю подозревать, что озеро никогда не кончится.

– Должно кончиться, – сказал эдур.

– Бездну не всегда сотрясают бури. Иногда она именно такая: спокойная, бесцветная; прилив поднимается так медленно, что его и не замечаешь, но он поднимается, поглощая это перекошенное, умирающее владение.

– Владение Тени умирает, Быстрый Бен?

Чародей облизнул губы:

– Думаю, да. Если каждая граница – открытая рана, чему тут удивляться? Так, теперь затихли. Мне нужно сосредоточиться.

Через мгновение его тело начало расплываться, стало зыбким по краям, заколебалось, переходя в твердое состояние и обратно.

Тисте эдур, все еще опираясь на копье, улыбнулся Онраку:

– Ну что, старый друг, похоже, мы снова попали в неведомое.

– Я ни о чем не жалею, Трулл Сэнгар.

– А я жалею практически обо всем – не считая того, что ты освободил меня, когда я стал тонуть в Зарождении… Кстати, оно очень похоже на это место. Тонущие миры. Неужели они так распространены?

Перестук костей – т’лан имасс пожал плечами.

– Мне вот интересно, Трулл Сэнгар, что делать воину, когда наступает мир…

Эдур, прищурившись, посмотрел на немертвого:

– А почему ты не думаешь об остальном? О волне азарта в разгар битвы? Об обжигающем ощущении, что ты живой? Онрак, я считал, что твои сородичи не чувствуют… ничего.

– Пробуждающиеся воспоминания, – ответил Онрак, – приносят так много других… сил души. – Т’лан имасс поднял высохшую руку. – Тишина со всех сторон – она глумится надо мной.

– Свирепая буря лучше?

– Полагаю, да. Враг, с которым можно сразиться. Трулл Сэнгар, если бы я ушел в эту воду пылью, я вряд ли смог бы вернуться. Забвение поглотило бы меня посулами завершения борьбы. А этого я не желаю, друг, я не желаю расстаться с тобой. И жить воспоминаниями. Так что делает воин, когда мир завоеван?

– Займитесь рыбалкой, – пробормотал Быстрый Бен, не открывая глаз, все еще размытый. – Хватит болтать, оба. Мне непросто.

Он внезапно пропал.

С того момента, как Престол Тени украл его – когда он был так нужен Каламу, – Быстрый Бен тихо закипал. Выплатить долг здесь означало предать друга там. Невозможно.

А если Престол Тени решил, что я предан ему только за то, что он запихнул Кала в Мертвый дом, то он действительно безумен, как мы и подозревали. О, наверняка Азат и какие там еще жуткие стражи обители с готовностью приняли Калама. Может быть, водрузили его голову на стенку над камином… Ну ладно, вряд ли. Но Азаты – собиратели. И сейчас у них мой старый друг. Как же, во имя Худа, мне достать его оттуда?

Будь ты проклят, Престол Тени.

Гнев выводил его из равновесия, мешал сосредоточиться. Кожа, гниющая на моих ногах, тоже мешает. Все же нужно выбираться. Котильон ничего толком не объяснил. Нет, он просто ждал, что мы сами все выясним. Значит, правильное направление только одно. Не хотелось бы сейчас заплутать…

Немного приободрившись, Быстрый Бен сосредоточился и проник чувствами в окружающий эфир. Твердая, липкая, гладкая поверхность подавалась, как губка, под нажатиями воображаемых ладоней. Он начал давить сильнее, нащупывая… мягкие точки, слабости – я знаю, что вы есть.

Ага, теперь, я чувствую, ты узнал о моем присутствии. Любопытно: ты ощущаешься… по-женски. То, что казалось липким под прикосновениями, стало просто прохладным.

Помимо осязания, не было ничего. Никаких видений; никаких запахов в прохладном воздухе; никаких звуков, кроме легкого гудения крови в теле, пока он старался отделить душу, отправить ее в поиск.

Ну, не так уж плохо…

Жуткий треск разрыва, потом тяжелый неизбежный вдох, освобождающий дух, толкающий его сквозь водоворот едкого жара; густые тучи, наползающие со всех сторон, мягкая промокшая земля под ногами. Он ощупью двинулся вперед, и легкие наполнил острый пар, от которого закружилась голова. Боги, что это за напасть? Я не могу дышать…

Ветер развернулся, подтолкнув его вперед – в неожиданный холод; и Быстрый Бен начал судорожно глотать благословенно чистый воздух.

Затем опустился на ладони и колени. Прямо на каменистую землю, на лишайник и мох. С двух сторон редкий лес в миниатюре; здесь росли ольха, дуб, ель – старые и кривые, высотой ему по пояс. Неброской окраски птицы порхали в зеленых листочках. В этом мире он был привидением, призраком – пока что. Именно сюда нам и нужно.

Чародей медленно поднял голову и выпрямился.

Он стоял в неглубокой широкой долине; карликовый лес покрывал пространство перед ним и взбирался по склонам – деревья широко отстояли друг от друга, как в парке. И птиц было великое множество. Где-то неподалеку журчала вода. Над головой, ловко хватая мошек, носились громадные стрекозы с размахом крыльев, как у ворона. А накрывало неистовый пир лазурное небо, густо розовевшее у горизонта, и долгие полоски туч тянулись, как пена от замерзших волн на небесном берегу.

Первобытная красота – край тундры. Боги, ненавижу тундру. И все же… да будет так, как говорят короли и королевы, когда все сливается в отхожее место. Ничего не поделаешь. Нам нужно сюда.

Трулл Сэнгар вздрогнул от раздавшегося кашля – вернулся Быстрый Бен, согнувшийся пополам; из его глаз ручьями текли слезы, а от тела поднимался как будто дым. Он отхаркался, сплюнул и медленно выпрямился.

С улыбкой.

Хозяин таверны «У Харридикта» жил словно в осаде. Он страдал уже месяцы и годы. Его заведение, когда-то призванное обслуживать надзирателей тюрьмы, было захвачено, как и весь портовый городок, взбунтовавшимися заключенными. Теперь вокруг царил хаос, от которого честный человек преждевременно старился. Однако денежки текли.

Хозяин завел привычку подсаживаться к капитану Шурк Элаль и Скоргену Кабану – Красавчику за их любимый стол в углу в периоды затишья в царстве хаоса, когда официантки и мальчики на побегушках носились не в панике, а солидно, когда дикий ужас в глазах сменялся усталым равнодушием и все в такой момент казалось правильным и разумным.

Было какое-то спокойствие в капитане – в явной пиратке, если Странник писает точно, а он не мажет, – и особое изящество в манерах; хозяин ясно видел, что она смогла похитить у благородных не только монеты, но и культуру и стала остроумной, блестящей женщиной.

Похоже, он влюбился, причем безнадежно. Тяготы профессии и слишком частая дегустация местного эля превратили хозяина – по его же собственной честной и беспристрастной оценке – в развалину и погрузили в безразличие, которое он в лучшие дни называл деловой хваткой. Выдающийся живот, круглый, как большой котел, и почти такой же, твою мать, засаленный. Громадный нос – на зависть Скоргену – с набухшими венами; волосы из угрей и из ноздрей вплетаются в усы – когда-то у косматых мужчин была такая мода, но, увы, прошла. Слезящиеся, близко посаженные глазки – белки пожелтели так давно, что и не верится, что когда-то они были другими. Передних зубов осталось всего четыре: один сверху, три снизу. Все же лучше, чем у жены: она потеряла последние два, впечатавшись в стену, когда осушала бочонок эля – медный кран вышиб два выдающихся резца из десен; и если бы она ими тут же не подавилась, то оставалась бы с мужем, бедняжка. Когда она была трезвой, то пахала как лошадь.

Жизнь стала совсем тоскливой – и вдруг является блистательная, знойная пиратка-капитан! Как ни погляди, а приятнее общаться с ней, чем с чужеземцами, шастающими во дворец Бруллига Шайха и обратно, словно это их отчий дом, а потом торчащими здесь, сгорбившись над игровым столом – самым большим столом, между прочим, в этой проклятой таверне, и всего с одним кувшином эля на целую ночь, сколько бы их ни сидело за этой странной, чужеземной и нескончаемой игрой.

О, он был вправе потребовать долю, и они платили без возражений – хотя он так и не понял правил игры. И как же летали туда-сюда диковинные квадратные монеты! Но барыш заведения того не стоил. Обычная игра «черпачок» за ночь принесла бы таверне вдвое больше. И эль рекой бы лился – игроку в «черпачок» не нужна ясная голова, слава Страннику. Так что эти чужеземцы были хуже мха, арендующего валун, как говаривала его дражайшая супруга, стоило ему присесть отдохнуть.

Размышляю о жизни, любимая. Поразмышляй об этом кулаке, муженек. Она была та еще штучка. Такая тихая с тех пор, как краник вбил зубы ей в горло…

– Ладно, Баллант, – прорычал Скорген Кабан с густым пивным выдохом, нагнувшись над столом. – Ты садишься к нам за стол каждую гребаную ночь. И просто сидишь. Ничего не говоришь. Ты самый неразговорчивый содержатель таверны.

– Оставь человека в покое, – сказала капитан. – У него траур. Горю слова не нужны. Слова вообще последнее, что нужно в горе, так что утри сопливый нос, Красавчик, и заткни зубастую дыру под ним.

Старший помощник стушевался:

– Мне-то про горе откуда знать, капитан. – Обшлагом он вытер мокрые дырки на месте носа и повернулся к Балланту. – Сиди, хозяин, и продолжай молчать себе, сколько влезет.

Баллант с трудом отвел восхищенный взгляд от капитана, чтобы кивнуть и улыбнуться Скоргену Кабану, и тут же вновь уставился на Шурк Элаль. Алмаз у нее во лбу сверкал в свете тусклой лампы, как крохотное солнышко, драгоценный камень в сердитой морщинке – о, он ее на забудет! – но она хмурилась, а это нехорошо. Нехорошо для женщины.

– Красавчик, – начала она негромко, – помнишь пару этих, из Багровой гвардии? Один был смуглый такой – чуть посветлее, чем эдур. А другой – с бледно-голубой кожей; вроде какой-то полукровка с островов.

– И что с ними, капитан?

– Ну… – Она кивнула в сторону чужеземцев вокруг игрового стола у стены. – Вон те. Чем-то напомнили мне двух из отряда Стальных Прутьев. Не просто кожа, а жесты, то, как они двигаются, и я даже слышала некоторые слова на их языке. Странные совпадения. – Она перевела взгляд темных, но сияющих глаз на Балланта. – Хозяин, что ты знаешь о них?

– Капитан, – запротестовал Скорген, – у него же траур…

– Тихо. Мы с Баллантом ведем непринужденную беседу.

Да уж, совершенно непринужденную, пусть даже алмаз слепит глаза, а от пряного аромата ее дыхания голова плывет, как от лучшего ликера. Моргая, Баллант облизнул губы – соленые от пота.

– У них постоянные встречи с Бруллигом Шайхом. Потом они возвращаются сюда и бездельничают.

Она зарычала – даже это получалось у нее очень мило.

Скорген фыркнул – смачно, потом здоровой рукой аккуратно вытер стол.

– Невероятно, капитан! Бруллиг – ваш старинный друг, а вы его даже увидеть не можете, притом что горстка дешевых чужеземцев бурчит ему в уши целый день – и каждый день! – Он приподнялся. – Ну-ка я с ними потолкую…

– Сядь, Красавчик. Что-то подсказывает мне, что лучше не связываться с этой толпой. Если только ты не намерен лишиться еще какой-нибудь части тела. – Шурк Элаль нахмурилась, и алмаз почти совсем пропал в морщине. – Баллант, ты говоришь, бездельничают? Вот это действительно самое любопытное. Такие, как они, не теряют времени даром. Нет. Значит, чего-то ждут. Чего-то или кого-то. И встречи с Шайхом похожи на переговоры, какие-то торги, от которых Бруллиг не может отвертеться.

– Не нравится мне это, капитан, – пробормотал Скорген. – Я начинаю нервничать. Не говоря уж про лавину льда – Бруллиг не убежал, когда она надвигалась…

Шурк Элаль хлопнула по столу:

– Вот оно! Спасибо, Красавчик. Вот о чем говорила одна из тех женщин, Коротышка или Умница. Лед отбили, да, но не горстка магов, работающих на Шайха. Именно чужеземцы спасли проклятый остров. Вот почему Бруллиг не может закрыть перед ними двери. Это не переговоры. Говорят только они. – Она медленно выпрямилась. – Что удивляться, что Шайх не хочет меня видеть… Странник побери, я удивлюсь, если он вообще еще жив!

– Жив, жив, – сказал Баллант. – По крайней мере, люди его видели. И потом он любит фентский эль и заказывает у меня бочонок каждые три дня. Бесперебойно, до сих пор. Да вот прямо вчера…

Капитан снова подалась вперед:

– Баллант, в следующий раз, когда пришлют за элем, позволь мне и Красавчику доставить его.

– Ну что ж, я ни в чем не мог бы отказать вам, капитан, – сказал Баллант и почувствовал, как лицо заливается краской.

А она только улыбнулась.

Ему нравились такие непринужденные беседы. Почти как те, что он вел обычно с женой. И то же чувство, что под ногами вот-вот разверзнется бездна. Ностальгия росла в душе, застилая глаза.

В осаде, муженек? Удар вот этого кулака – и стены рухнут; ты ведь знаешь это, муженек, правда?

О да, любимая.

Странно, иногда он готов был поклясться, что жена и не покидала его. Мертвая или нет, но зубы у нее есть.

Серо-голубая плесень заполняла оспины на тающем льду, словно снег покрылся шерстью – снег, тающий летом на ярком солнце, подтачивающем ледники. Но и зима, когда вернется, не сможет замедлить неизбежное разрушение. Река льда умирает, век подходит к концу.

Сэрен Педак не представляла, какой век придет на смену, только чувствовала, что тонет при его рождении, влекомая грязью и когда-то замерзшими отбросами. То и дело, пока их нелепая, безостановочно препирающаяся компания взбиралась все выше в северные Синецветские горы, доносился грохот падения далеких ледяных утесов, подточенных беспощадным солнцем; повсюду потоки воды неслись по обнажившемуся камню, прорываясь через каналы и трещины, ныряли вниз, во тьму – начиная путешествие к морю, – пересекали подземные пещеры, затененные пропасти, промокшие леса.

Плесень давала споры, которые донимали Сэрен: нос заложило, сухое горло саднило, на нее то и дело нападали приступы чихания – получалось так забавно, что даже Фир Сэнгар сочувственно улыбался. За одно это проявление сочувствия она готова была его простить – а то, как радовались остальные ее несчастьям, напрашивалось только на адекватный ответ при случае; а случай обязательно представится.

Силкас Руин, разумеется, не страдал чувством юмора, насколько понимала Сэрен. Или же его юмор был суше пустыни. И потом он шагал впереди – слишком далеко, чтобы слышать чихания Сэрен; тисте анди, Чик, шел за ним следом, почти вплотную – как воробей, домогающийся ястреба. То и дело до Сэрен и ее спутников доносились обрывки монолога Чика; и хотя было понятно, что он пытается поддеть брата своего бога, столь же понятно было, что Смертный Меч Чернокрылого Господина, по выражению Удинааса, использует не ту наживку.

Вот уже четыре дня они шли на север, забираясь на горный хребет. Обходили громадные массы ломаного льда, который сползал – почти ощутимо – по склонам, ужасно стеная и вздыхая. Левиафаны смертельно ранены, как однажды заметил Удинаас, и не уйдут по-доброму.

От перемолотого льда исходил запах похуже жалящих спор лишайника. Полуразложившиеся растения и грязь, замерзшие века назад; высохшие трупы животных, порой давно вымерших, от которых остались куски шкуры; разбитые кости и пустоты, наполненные газом, – они иногда лопались, с шипением выпуская зловоние. Неудивительно, что тело Сэрен Педак взбунтовалось.

Движение ледяных гор, как выяснилось, вызвало почти панику среди тисте анди, населяющих подземный монастырь. Глубокое ущелье, обозначавшее вход, ветвилось, словно дерево; и теперь по каждой ветке ползли ледяные глыбы, а потоки талой воды облегчали скольжение льда, спешащего на юг. И была в этом льду вонючая магия, остатки древнего ритуала, все еще достаточно могущественного, чтобы победить Волшебников Оникс.

По мнению Сэрен Педак, в их путешествии и в присутствии Чика есть что-то, чего им знать не позволили. Мы движемся к сердцу этого ритуала, к оставшемуся ядру. Потому что там нас ждет тайна.

Чик должен разрушить ритуал? И что тогда будет? А если это уничтожит и нас? Или лишит нас шанса найти душу Скабандари Кровавого Глаза и освободить ее?

Она начинала страшиться конца путешествия.

Будет кровь.

Укутанный в шкуры, взятые у анди, Удинаас шагал рядом с ней.

– Аквитор, я вот тут подумал…

– Стоило ли? – перебила она.

– Вряд ли, конечно, но я ничего не могу с собой поделать. Да и вы, я просто уверен.

Поморщившись, она сказала:

– У меня не осталось цели. Теперь нас ведет Чик. Я… я даже не понимаю, почему все еще иду с вашей мерзкой компанией.

– Подумываете бросить нас, да?

Она пожала плечами.

– Не делай этого, – сказал за ее спиной Фир Сэнгар.

Она с удивлением повернула голову:

– Почему?

Но воин как будто сам сожалел о сказанном. Он не ответил.

Что еще за тайна?

Удинаас рассмеялся:

– Его брат вручил вам меч, аквитор. Фир понимает: это был не просто полезный подарок. Да и вы не просто приняли его. Могу поспорить…

– Ты ничего не знаешь, – перебила Сэрен, чувствуя неловкость. – Трулл объяснил; он уверил меня, что это всего лишь…

– Вы ждете, что все будут говорить открыто? – спросил бывший раб. – Что напрямик будет говорить каждый? В каком мире вы живете, аквитор? – Он рассмеялся. – Явно не в моем. Разве на каждое произнесенное слово не приходится тысяча несказанных? Разве мы то и дело не говорим одно, подразумевая другое? Женщина, посмотрите на нас – посмотрите на себя. Наши души словно заключены в зачарованную крепость. Конечно, мы сами строим ее – каждый из нас, своими руками, но мы уже заблудились в коридорах. Попадаем в комнату, пышущую жаром, и отшатываемся, чтобы наши собственные чувства не поджарили нас живьем. В других местах ледяной холод, как в горах вокруг нас. Где-то еще вечная тьма: лампы не горят, свеча гаснет без воздуха, и мы идем ощупью, натыкаясь на невидимую мебель и стены. Мы выглядываем через высокие окна, но не верим тому, что видим. Мы заковываемся в латы от нереальных фантомов, но тени и шепот пускают нам кровь.

– Все же хорошо, что на каждое из этих слов еще тысяча не произнесена, – проворчал Фир Сэнгар, – а то мы встретили бы закат бытия, прежде чем ты договорил бы.

Удинаас ответил, не оборачиваясь:

– Я приоткрыл завесу над тем, Фир, по какой причине вы попросили аквитора остаться. Будете спорить? Вы считаете ее обрученной с вашим братом. А то, что он мертв, ничего не значит, ведь вы в отличие от младшего брата благородный человек.

Удинаас удивленно хрюкнул, когда Фир Сэнгар крепко ухватил бывшего раба за меховую накидку. Порыв гнева швырнул Удинааса на грязную каменистую осыпь.

Тисте эдур шагнул к извивающемуся летерийцу, однако Сэрен Педак встала на его пути.

– Хватит. Пожалуйста, Фир. Да, я знаю, он заслужил. Но… хватит.

Удинаас сумел сесть, Кубышка рядом, на корточках, пыталась стереть полосы грязи с его лица. Он кашлянул.

– В последний раз я делаю вам комплимент, Фир.

Сэрен повернулась к бывшему рабу:

– Довольно злобный комплимент, Удинаас. И повторю тебе твой же совет – не говори такого никогда. Если жизнь дорога…

Сплюнув пыль и кровь, Удинаас сказал:

– Да уж, мы действительно попали в темную комнату. И вам, Сэрен Педак, тут не рады. – Он поднялся на ноги. – Я предупредил.

Удинаас поднял взгляд, опираясь на плечо Кубышки. Его неожиданно яркие глаза внимательно изучили Сэрен и Фира, потом он взглянул вперед по тропинке, где Силкас Руин и Чик стояли бок о бок, разглядывая склоны.

– Вот самый животрепещущий вопрос – между прочим, немногие даже осмеливаются его задать. Кого из нас, друзья, не одолевает желание смерти? Может, стоит обсудить взаимное самоубийство…

Все молчали с полудюжину ударов сердца, а потом заговорила Кубышка:

– Я не хочу умирать!

Горькая улыбка бывшего раба увяла, внезапно сменившись выражением откровенного горя. Удинаас отвернулся.

– Трулл не желал разглядеть собственной правды, – негромко сказал Фир. – Я был там, аквитор. И знаю, что видел.

Она не осмеливалась поднять глаза. Полезный подарок. Как мог такой воин объявить о своей любви ко мне? Как он хотя бы мог подумать, что достаточно меня знает? И почему я вижу его лицо так ясно, как будто он стоит передо мной? Я действительно зачарована. Ох, Удинаас, ты был прав. Фир – благородный, настолько благородный, чтобы разбить всем нам сердца.

Но, Фир, чествовать мертвых нет смысла.

– Трулл мертв, – сказала она, оглушенная собственной грубостью – и Фир явственно вздрогнул. – Он мертв.

Как и я. И нет смысла чествовать мертвых. Печалься о потерянных возможностях, о молчаливо тающих обещаниях. Вот о чем печалься, Фир Сэнгар, и ты поймешь, наконец, что печаль – всего лишь зеркало, поднесенное вплотную к собственному лицу.

И каждая слезинка рождается выбором, который мы сами не сделали.

Когда я печалюсь, Фир, я не могу видеть даже пар от собственного дыхания – о чем это тебе говорит?

Дальше шли в молчании.

Шагах в ста впереди Чик крутанул цепочку с кольцами.

– И про что это все было? – спросил он.

– Ты слишком долго прожил в опрятной пещерке, – сказал белокожий тисте анди.

– Ну, я частенько выбирался. Кутил в Синецветье – боги знают, сколько бастардов я наплодил своим семенем.

А что?..

– Однажды, Смертный Меч, – прервал его Силкас Руин, – ты откроешь, какое оружие наносит раны глубже, чем сталь.

– Мудрые слова от того, кто еще воняет могильниками и гнилой паутиной.

– Если бы мертвые могли говорить, Чик, что бы они сказали тебе?

– Думаю, мало чего – кроме жалоб на то, на се.

– Возможно, ты только этого и заслуживаешь.

– А, мне не хватает благородства, да?

– Не знаю, чего тебе не хватает, – ответил Силкас Руин, – но уверен, что узнаю – еще до завершения похода.

– Идут… Ну что: вперед и вверх?

Слишком о многом Ток-младший – Анастер, Дитя Мертвого Семени, Трижды ослепленный, Избранный Богами Волков, Неудачник – не желал вспоминать.

Взять хотя бы собственное тело; тело, в котором он родился, первое пристанище его души. Взрывы в Семени Луны над обреченной Крепью, пламя и обжигающий, ослепляющий жар… Не надо об этом. Потом проклятый паяц, чародей Локон, принесший забвение, в котором его душа обрела седока, новую власть – волка, одноглазого и горюющего.

Как жаждал Паннионский Провидец его гибели… Току припомнилась клетка, эта духовная тюрьма, и страдания – его тело ломали, исцеляли и снова ломали. Но воспоминания – муки и боль – остались всего лишь абстрактными понятиями. Как бы ни плющили, ни скручивали это тело, оно хотя бы было мое.

Отбросить годы, учуять внезапно новую кровь, ощутить странные руки-ноги, которые так легко зябнут. Чтобы проснуться в чужой плоти, получить новую мышечную память, хватиться той, которая вдруг ушла. Ток хотел бы знать, прошла ли еще хоть одна смертная душа этим мучительным путем. Его пометили камень и огонь, как когда-то объяснил ему Тлен. Потеря глаза приводит к дару сверхъестественного зрения. А замена пользованного тела на молодое здоровее? Точно дар; именно такого желали волки – или Серебряная Лиса?

Погоди-ка. Вот Анастер. Если присмотреться – потерял один глаз, получил новый, а потом потерял и этот. Его разум – пока не сломался – скручивался от ужаса, дрожал перед ужасной материнской любовью; он жил жизнью тирана каннибалов – ну да, посмотри на эти конечности, на мышцы и помни: это тело вскормлено человеческой плотью. А этот рот, несдержанный на слова, пробовал сочный сок своих соплеменников – помнишь?

Нет, он не способен на такое.

А вот тело способно. Оно знает голод и жажду поля битвы, знает, каково идти среди убитых и умирающих, видеть разодранную плоть, торчащие кости, чуять запах пролитой крови… Ах, даже слюнки потекли.

Ну что ж, у всех свои секреты. И про них лучше не рассказывать. Если не хочешь терять друзей.

Он ехал верхом в стороне от колонны, словно фланговый дозорный, как когда-то, в бытность солдатом. Оул’данская армия Красной Маски: около четырнадцати тысяч – воины и вполовину меньше – обоз с обслугой: оружейники, целители, лошадницы, старейшины, старухи, недужные и дети. И, разумеется, тысяч двадцать голов родара. А еще фургоны, волокуши и почти три тысячи пастушьих собак и крупных волкодавов, которых оулы называют ездовыми. Если и могло что-то пробудить в Токе холодный страх, так именно эти твари. Их слишком много, постоянно недоедающих, сбившихся в стаи, преследующих любое существо на равнинах многие лиги.

И не надо забывать о к’чейн че’маллях. Живущих, дышащих. От Тлена – или от Госпожи Зависти – он слышал, что они вымерли тысячи лет назад или даже десятки, сотни тысяч. Их цивилизация обратилась в прах. Не заживающие никогда раны на небе – вот достойная запоминания подробность, Ток.

Громадные существа охраняли Красную Маску во главе колонны – нападения можно было не опасаться. Самец – Саг’Чурок – был охотником К’елль, взращенным убивать, элитным охранником Матроны. Где же сама Матрона? Где его Королева?

Возможно, это молодая самка из отряда К’елль. Гунт Мах. Ток спрашивал Красную Маску, каким образом тот узнал имена, но не добился ответа от вождя. Скрытный ублюдок. У вождя должны быть свои секреты, причем больше, чем у остальных. Однако секреты Красной Маски сводят меня с ума. К’чейн че’малли, ради Худа!

После изгнания молодой воин путешествовал по восточным пустошам. Так начиналась сказка, впрочем, никуда не ведущая, ведь, по сути, ничего не было известно о приключениях Красной Маски в эти десятилетия – но в какой-то момент этот человек обрел чешуйчатую алую маску. И нашел живых и здоровых к’чейн че’маллей. Которые не порубили его на куски. Которые каким-то образом сообщили ему свои имена. И поклялись в верности. Так что же в этой истории мне не нравится?

Не все ли от начала до конца?

Восточные пустоши. Типичное описание места, которое рассказчики считают негостеприимным и неодолимым. Мы не можем ее завоевать, значит, она не нужна, пустая земля, пустошь. Ха, и ты считал, это нам не хватает воображения!

Одержимая призраками или демонами, бедная земля, где каждая травинка цепляется за соседку в диком ужасе. Солнце тут бледнее и греет слабее. Тени грязные, вода солоноватая и скорее всего ядовитая. Каждому племени требуется такое место. Чтобы герою-вождю было куда отправиться за приключениями с неясными целями и можно было накрутить истории с моралью. Увы, эта сказка далека от завершения. Герою нужно вернуться, чтобы освободить свой народ. Или уничтожить его.

У Тока воспоминаний хватило бы на целое поле битвы, и, как последний оставшийся в живых, он уже не питал иллюзий насчет величия – ни как свидетель, ни как участник. Одинокий глаз только и может, что неодобрительно коситься. Странно ли, что меня тянет на поэзию?

Серые Мечи были порезаны на куски. Растоптаны. Да, за свою жизнь они пролили крови столько, что хватит оплатить дань Псам – как принято было говорить у гадроби. Но что значила их гибель? Ничего. Пыль. И вот он в седле, в компании своих предателей.

Предлагает ли Красная Маска искупление? Он обещает победу над летерийцами – но они были нам не враги, пока мы не заключили тот договор. Так за что искупление? За то, что исчезли Серые Мечи? Ох, как нужно изворачиваться, чтоб увязать одно с другим, и как мне это удается до сих пор?

Плохо. Ни шепотка поддержки. И ворон не каркнет за плечом, пока мы маршируем на войну.

Ах, Тлен, как бы мне пригодилась сейчас твоя дружба. Хотя бы пару слов о тщете, пару слов поддержки.

Зарезали двадцать миридов, выпотрошили и освежевали, но не стали подвешивать, чтобы стекла кровь. Полости, оставшиеся от вырезанных органов, набили местными клубнями, тушенными на горячих камнях. Затем скелеты обернули в шкуры и все сложили в фургон, который ехал в обозе отдельно от остальных. Красная Маска готовится к близкой битве. Как обычно, как и все прочие. Он долгие годы думал о неизбежной войне.

Эх, Тлен, ты бы решил, что после всего, что я пережил, у меня не осталось мужества. Однако я не Скворец. И не Калам. Для меня все стало только хуже.

Марширую на войну. Снова. Словно мир хочет, чтобы я был солдатом.

Так пусть мир поимеет себя.

– Одержимый человек, – хрипло проворчал старейшина, потянувшись почесать жуткий красный шрам на шее. – Нам он не нужен. Потерянный во тьме. Мечтает бегать с волками.

Красная Маска пожал плечами, по-прежнему не понимая, чего старик от него хочет. Не боясь к’чейн че’маллей, старейшина бесстрашно вел древнего коня между Красной Маской и Саг’Чуроком.

– Ты должен был убить его.

– Я не спрашивал у тебя совета, старейшина, – сказал Красная Маска. – Ему полагается отсрочка. Мы должны обелить наш народ в его глазах.

– Бессмысленно, – отрезал старик. – Убей его, и не будет нужды обеляться. Убей – и мы свободны.

– От прошлого не убежишь.

– В самом деле? Такое, наверное, горько тебе слышать. Лучше забудь.

Красная Маска медленно повернулся к старику:

– Обо мне, старейшина, ты не знаешь ничего.

Кривая усмешка:

– Увы, знаю. Это ты не узнаешь меня, Красная Маска. А должен был бы.

– Ты из племени ренфайяров – как и я. И одной крови с Масарком.

– Это не все. Я стар. Понимаешь? Я самый старый среди нашего народа, последний из тех, кто… был там, кто помнит. – Старик улыбнулся еще шире, открыв гнилые зубы и острый, почти фиолетовый язык. – Я знаю твой секрет, Красная Маска. Я знаю, кем она была для тебя, и знаю почему. – Глаза, черные с красным ободком, сверкнули. – Тебе стоит меня бояться, Красная Маска. И прислушаться к моим словам – к моему совету. Я ведь буду ехать бок о бок с тобой. Отныне и до самого дня битвы. Я буду говорить от имени всех оул, от имени их душ. И знай: я не позволю предать их. Ни тебе, ни одноглазому чужеземцу и его кровожадным волкам.

Красная Маска молча смотрел вперед.

Прозвучал тихий смех:

– Не смеешь ответить. Не смеешь ничего сделать. Я – нож, нависший над твоим сердцем. Бояться меня не нужно, если ты не замыслил зла. Желаю тебе завоевать великую славу в этой войне. И покончить с летери раз и навсегда. Надеюсь, твоя рука принесет победу – давай вместе стремиться к этому.

Наступило молчание.

– Говори, Красная Маска, – прорычал старейшина. – Иначе я заподозрю, что ты меня не уважаешь.

– Покончить с летери, да, – хрипло произнес, наконец, Красная Маска. – Победу оул’данам.

– Хорошо, – хмыкнул старик. – Хорошо.

Волшебный мир исчез внезапно, как будто захлопнулась крышка сундука. Этот звук всегда пугал ее, заставляя замереть. Там, в городе, полном вони и шума, был домоправитель – тиран, ловивший детей рабов, которые «его разочаровывали». Провести ночь в пахнущем плесенью бронзовом ящике – хороший урок, правда?

Стайанди однажды провела ночь взаперти – примерно месяца за два до того, как рабы отправились с колонистами на равнину. Тяжелый удар закрываемой крышки действительно показался концом света. Ее вопли заполняли тесный сундук, пока что-то не сломалось в глотке, пока крики не превратились в тихое шипение.

И с тех пор она онемела. Впрочем, это ей помогло, потому что ее отобрали в челядь Хозяйки, как ученицу служанки. В конце концов, ни один секрет не сорвется с ее губ. И она оставалась в доме, не считая выездов в усадьбу.

Волшебный мир. Столько места, столько воздуха. Свобода голубых небес, нескончаемый ветер – и тьма, освещенная бесчисленными звездами; она и не представляла, что такая жизнь где-то существует.

А потом однажды ночью все прекратилось. Жуткий кошмар обернулся явью.

Абасард…

Она бежала во тьму, ошеломленная его гибелью – брат сам бросился наперерез демону и умер вместо нее. Легкие босые ножки уносили девушку прочь, и только шуршание травы отдавалось в ушах. Звезды сияли, равнина купалась в серебре, ветер остужал капли пота на коже.

Казалось, ноги пронесли ее через весь континент. Прочь из владения людей, рабов и хозяев, прочь от стад, солдат и демонов. Она осталась одна – встречала множество рассветов, мутных закатов; одна на равнине, тянувшейся без конца во все стороны. Она видела диких зверей – всегда издалека. Быстрые зайцы, антилопы на гребнях холмов, ястребы, кружащие в небе. По ночам доносился вой волков и койотов, а однажды гортанный рев медведя.

Она ничего не ела, и постепенно приступы голода прошли; она словно парила и видела все с необычайной ясностью. Воду слизывала с покрытых росой травинок, лакала из отпечатков копыт оленей и лосей в низинах, а однажды нашла родник, почти незаметный под густым кустарником, над которым порхали сотни мелких пташек. Именно их чириканье привлекло ее внимание.

После бесконечного бега она упала. И не было сил снова подняться, продолжить удивительное путешествие по этой светлой земле.

Ночь окутала ее, и вскоре появились четвероногие. Они собрались в кучу, улеглись, делясь теплом густой мягкой шерсти, что пахла ветром и пылью. Среди них были и дети – они, как и родители, улеглись, прижимаясь к ней.

А когда они сосали молоко, сосала и Стайанди.

Четвероногие не разговаривали – как и она, но потом начали печально завывать, когда ночь совсем сгустилась.

Они оставались с ней – охранники, принесшие тепло и еду. После молока было мясо. Раздавленные, помятые трупики – мыши, землеройки, змеи с откушенной головой; она ела все, что ей давали, хрустя во рту косточками, сырой шерстью и тугой кожей.

Когда появился медведь и напал на них, Стайанди не испугалась. Зверю, разумеется, нужны были детеныши, однако взрослые набросились на него и прогнали. Ее народ был силен и бесстрашен. Ее народ правил миром.

А однажды утром она проснулась и обнаружила, что осталась одна. Заставив себя подняться на задние ноги, под беспомощное нытье, с болью рвущееся из горла, она осмотрелась…

И увидела великана. Голый выше пояса; темная, сильно загорелая кожа почти не видна под белой краской – на груди, плечах и лице были нарисованы кости. Глаза, когда он подошел ближе, смотрелись черными провалами в плотной маске-черепе. У него было оружие: длинное копье и меч с широким кривым лезвием. Шкурой четвероногого воин обернул бедра, а шею украшало ожерелье из смертельно опасных ножей-клыков – они тоже принадлежали ее народу.

Испуганная, разозленная, она оскалилась на незнакомца, вжимаясь в складку холма – бежать некуда, ведь он поймает ее без труда. Ясно, что еще один ее мир разбился. Теперь бронзовым сундуком стал ее страх – и она в ловушке, не в силах шевельнуться.

Воин, наклонив голову, какое-то время смотрел, как она скалит зубы и рычит. Затем медленно присел, так что их глаза оказались на одном уровне.

И она затихла.

Она вспомнила… что-то.

У него были не добрые глаза, но такие же – она знала, – как у нее. Как и безволосое лицо под ужасной маской.

Она вспомнила, как бежала, пока разум словно не опередил ее плоть и кости, нырнув во что-то непознанное и непознаваемое. Дикое лицо великана постепенно возвращало ей разум. И теперь она понимала, кто такие были эти четвероногие, что они такое. Она вспомнила, каково это ходить прямо, бегать на двух ногах, а не на четырех. Она вспомнила лагерь, вспомнила, как рыли погреба, как строили дома из дерна. Вспомнила семью – брата – и ночь, когда пришли демоны.

Они еще поглядели друг на друга, потом воин выпрямился, подобрал оружие и снаряжение и пошел прочь.

Стайанди помедлила, затем поднялась. И, не приближаясь слишком, пошла следом.

Воин шагал навстречу восходящему солнцу.

Почесывая зияющую дыру на месте бывшего глаза, Ток смотрел на бегающих детей, когда запалили первые костры. Рядом разворачивали припасы старейшины – крепкие и закаленные. Годы походов погасили огонь в их глазах, и многие огрызались на детей, пробегавших слишком близко.

Ток увидел Красную Маску, за которым следовали Масарк, Натаркас и еще один воин с лицом, покрытым красной краской; они шли к юрте вождя. Красная Маска, заметив Тока, подошел ближе.

– Скажи, Ток Анастер, прикрывая сегодня с севера нашу колонну, ты видел следы?

– Какие ты имеешь в виду?

Красная Маска повернулся к спутнику Натаркаса:

– Торант ехал с юга. Он обнаружил следы – кто-то преследовал антилопу; дюжина пеших…

– Или даже больше, – добавил тот, кого звали Торант. – Умелые.

– Значит, не летери, – предположил Ток.

– В мокасинах, – ответил Красная Маска. – Высокие, тяжелые.

– Я ничего похожего не видел, – сказал Ток. – Хотя, честно говоря, больше изучал горизонт.

– Здесь мы разобьем лагерь, – решил Красная Маска. – С летерийцами встретимся в трех лигах отсюда, в долине под названием Баст Фулмар. Ток Анастер, ты останешься со старейшинами и детьми или присоединишься к нам?

– С меня хватит сражений, Красная Маска. Да, я вновь стал солдатом, но в обозе тоже нужно охранение, а это все, на что я гожусь сейчас. – Он пожал плечами. – А может, и впредь.

Глаза в прорезях маски глядели на Тока полдюжины ударов сердца, потом вождь отвернулся.

– Торант, ты тоже останешься здесь.

Воин застыл от изумления:

– Вождь…

– Вдвоем начнете тренировать детей, у которых близка Смертная ночь. Луки, ножи.

Торант склонил голову:

– Как прикажешь.

Красная Маска удалился, за ним последовали Натаркас и Масарк.

Торант посмотрел на Тока.

– Мой дух не сломлен, – сказал он.

– Ты все же молод, – ответил тот.

– Будешь заниматься младшими, Ток Анастер. И только. И держись с ними подальше от меня.

Ток не выдержал:

– Торант, ты скакал рядом с вождем, когда вы, оул’даны, сдали нас летерийской армии. Не бросайся громкими словами о храбрости. А когда я пришел к вам и умолял пощадить жизнь моим солдатам, ты отвернулся вместе со всеми. Думаю, Красная Маска уже оценил тебя. Если я услышу еще хоть одну угрозу, я дам тебе повод проклинать меня – на последнем издыхании.

Воин оскалил зубы в безрадостной улыбке:

– В твоем единственном глазу, Ток Анастер, я вижу одно: ты уже проклят. – Он развернулся и пошел прочь.

Ублюдок прав. Очевидно, я не так уж хорош в пикировках. Для оул, в конце концов, это образ жизни. Но и малазанские армии в этом хороши – неудивительно, что я никогда не подходил им на самом деле.

Мимо пробежали полдюжины детишек, за которыми топал перепачканный в грязи карапуз. Увидев, что щебечущая стайка скрылась за палаткой, карапуз заревел.

Ток хмыкнул. Совсем как я.

Он издал грубый звук, и малыш обернулся, округлив глаза. Потом засмеялся.

Глазница снова жутко зачесалась, и Ток поскреб ее, потом, к собственному изумлению, снова испустив грубый звук. Невинное развлечение. Ток, возьми пирожок.

Красная Маска стоял на краю обширного лагеря, изучая горизонт на юге.

– Там кто-то есть, – негромко произнес он.

– Похоже на то, – согласился Натаркас. – Чужие – и ходят по нашей земле, как по своей. Вождь, ты обидел Торанта…

– Торанту следует поучиться уважению. И пусть поучится как наставник десятка неугомонных подростков. Когда он вновь присоединится к нам, будет мудрее. Ты оспариваешь мои решения, Натаркас?

– Оспариваю? Нет, вождь. Однако порой буду переспрашивать, если мне потребуется лучше их понять.

Красная Маска кивнул, затем обратился к воину, стоящему чуть в стороне:

– Запомни эти слова, Масарк.

– Запомню, – ответил молодой воин.

– Завтра, – продолжил Красная Маска, – я поведу своих воинов на бой. В Баст Фулмар.

Натаркас зашипел и сказал:

– Проклятая долина.

– Мы будем чествовать кровь, пролитую там триста лет назад, Натаркас. Прошлое умрет, и отныне мы будем смотреть лишь в новое будущее. Новое во всех отношениях.

– Эта новая тактика сражения, вождь, – я вижу в ней мало чести.

– Ты прав. Ее там нет. Такова необходимость.

– А необходимость означает отказ?

Вождь посмотрел на воина, чье лицо было раскрашено красным в подражание его собственной маске:

– Когда старые пути обещают поражение, то да. От них нужно отказаться.

– Старейшинам будет трудно принять это, вождь.

– Знаю. Это не их война. Моя. И я выиграю.

Они замолчали. Ветер призрачно стонал над землей за помин мертвой травы.

Глава одиннадцатая

«Море без воды

разбрасывает белые кости,

размолотые и выбеленные,

как пергамент,

на моем пути.

Но эти письмена,

царапающие мой след,

не имеют истории

и не могут ничем

прикрыть мою судьбу.

Небо растеряло облака

под рваным ветром,

который никогда не веет

над этими отмелями

на нехоженых тропах.

Ветер вздымает волны,

невидимые из раковины

невыполненного обещания,

мерзкая соленая ложь

щиплет мой язык.

Я жил у моря когда-то,

гравируя истории

вдоль бесконечной полосы

разворачивающихся свитков,

обломков и водорослей».

Рыбак Кель Тат, «Слухи моря»

Вечером шел дождь, и это хорошо – ни к чему палить весь лес дотла, народ и без того все время косился. Издевались над его выходками, твердили, что он воняет, и никто не подходил к нему на расстояние его громадной заскорузлой руки. Впрочем, подойди кто из соседей теперь, мог бы лишиться рук и ног – за годы унижений и издевательств.

Старый Дед Эрбат больше не толкал свою тачку от фермы к ферме, от лачуги к лачуге, собирая экскременты, под которыми погребал идолов тартенальских богов на давно забытой поляне в лесу. Больше нет нужды, в конце концов. Проклятые древние кошмары мертвы.

А вот соседей не радовала нежданная отставка Эрбата, ведь теперь вонь отходов начала заползать в их дома. Лентяям раньше и в голову не приходило углубить выгребные ямы – разве Старый Дед не очищает их регулярно? А вот вам шиш.

От одной этой мысли становилось легче на душе. Эрбату хотелось исчезнуть в лесном сумраке, укрыться от всех. И идти себе, пока не дойдет до деревушки или поселка, где никто его не знает и никто о нем не слышал. Смыть под дождем весь запах, стать добрым, безобидным старым тартеналом-полукровкой, который может за монету-другую починить что сломалось, включая плоть и кость.

Значит, идти. Оставить старые тартенальские земли, бежать прочь от сорняками заросших статуй на полянах с буйной зеленью. И даже, пожалуй, прочь от древней крови своего наследия. Не все же целители – шаманы, правда? Никто не станет задавать лишних вопросов, если лечить правильно, а это он умеет.

Старики вроде него достойны отдыха. За всю полную услужения жизнь. Жертвы, маски грез, злобные лица из камня, одинокие ритуалы теперь позади. Он может отправляться на последнюю прогулку, в неведомое. Деревня, поселок, прогретый солнцем валун у журчащего ручья, где приятно дать отдых измученным костям и не шевелиться, пока не будет сброшена последняя маска…

Вместо этого он проснулся затемно, перед неверным рассветом, трясясь, как от болотной лихорадки, и перед его глазами разлетелись фрагменты самой неожиданной маски грез. Такой он прежде не видел, но вид ее внушал великий страх. Маска, покрытая трещинами, готовая взорваться…

Он лежал на постели, дрожал с головы до пят и ждал откровения.

Солнце стояло высоко над головой, когда он все же выбрался из лачуги. Валы туч ползли по небу на запад – истощенный шторм шел с моря, – и Дед Эрбат начал приготовления, не обращая внимания на начавшийся дождь.

Теперь, в быстро приближающихся сумерках, он взял пучок тростника и подпалил с одного конца. Поджег лачугу, потом дровяной навес, а напоследок старый сарай, где стояла двухколесная тележка. Убедившись, что строения хорошенько занялись, он закинул на плечо мешок, в который сложил самое необходимое, и зашагал по тропинке, ведущей к дороге.

По дороге ему навстречу торопилась пара десятков деревенских. Староста, возглавлявший отряд, увидел Эрбата и радостно заорал:

– Слава Страннику, ты жив, Дед!

Нахмурившись, Эрбат вгляделся в лошадиную физиономию старосты, потом в бледные лица остальных.

– И что это значит? – строго спросил он.

– Отряд эдур остановился сегодня в гостинице. Когда стало известно про пожар, нас послали на помощь; ну, на случай, если лес займется…

– Лес, понятно. И где же они сами?

– Остались на месте, разумеется. Но мне приказали… – Староста помедлил и нагнулся ближе к Эрбату: – Это ведь все Врагер? Придурок обожает огонь и с тобой не дружен.

– Врагер? Возможно. Он завел привычку пробираться по ночам и мочиться на мою дверь. Не мог примириться с моей отставкой. Говорит, я обязан забирать его дерьмо.

– Да, обязан! – прорычал кто-то из толпы за спиной старосты. – А то почему мы позволили бы тебе жить здесь?

– Ну, с этой проблемой мы вроде разобрались? – сказал Эрбат с улыбкой. – Врагер меня поджег, и я ухожу.

Затем подумал и спросил:

– А эдур какое дело? Только что прошел дождь – можно не беспокоиться, что огонь распространится. Вы им не сказали, что от моего дома шагов восемьдесят или сто до ближайших деревьев? И еще отстойные бассейны – сгодятся вместо рвов.

Староста пожал плечами.

– Они расспрашивали о тебе, решили, что кто-то поджег тебя по злобе, а значит, нарушил закон, а эдур такого не любят…

– И отправил тебя? – Эрбат рассмеялся. – Это что-то новенькое!

– Ты официально обвиняешь Врагера, Эрбат? Сейчас мы запишем, а ты поставишь отметку и должен присутствовать на сходке, а если Врагер наймет адвоката…

– У Врагера кузен в Летерасе как раз адвокат, – сказал кто-то.

Староста кивнул:

– И времени потратим уйму, Эрбат, и никто из нас не обязан давать тебе кров…

– Так что лучше мне не поднимать бучу, да? Можешь сообщить эдур, что я не подавал официальной жалобы. А раз лачуга почти догорела, и холод пробирает до костей, и огонь уже не будет распространяться… – Эрбат хлопнул старосту по плечу – тот чуть не рухнул на колени – и шагнул мимо. – Ну-ка, расступитесь – вдруг я заразный всеми болезнями, что вы сваливали в мою тележку?

Путь перед Эрбатом быстро расчистился. И он пошел себе дальше.

Врагера могли ожидать неприятности – в конце концов, ни к чему привлекать внимание эдур, – но ничего особо страшного. Обмоченная дверь не будет стоить дурачку жизни. Эдур же пусть едут, куда они там ехали…

А теперь-то что? Лошади на дороге, всадники. Еле слышно ворча, Старый Дед Эрбат отошел к обочине и остановился.

Еще один отряд. На этот раз летери.

Передовая всадница, офицер, придержала лошадь, заметив старика, и подъехала рысью поближе.

– Эй, почтенный, там что, впереди, деревня?

– Деревня, – ответил Эрбат, – хотя на комнату в гостинице целая очередь.

– Это почему?

– Там остановились на ночь какие-то эдур.

Офицер натянула поводья, дав знак остальным остановиться. Повернувшись в седле, она оглядела старика из-под края стального шлема.

– Тисте эдур?

– Точно, они самые.

– И что они там делают?

Не успел он ответить, как какой-то солдат сказал:

– Атри-преда, впереди что-то горит – свет видно, и гарью пахнет.

– Это мой дом, – ответил Эрбат. – Несчастный случай. Дальше огонь наверняка не пойдет. И совершенно не касается, – добавил он, – этих эдур. Они просто мимо проезжают.

Атри-преда вполголоса выругалась.

– Тартенал, да?

– По большей части.

– Не знаете, где мы могли бы устроить ночлег? Поблизости, но в стороне от дороги.

Эрбат прищурился:

– В стороне? Чтобы никто не тревожил, ага?

Она кивнула.

Эрбат поскреб колючую щетину на выдающейся челюсти.

– Дальше, шагах в сорока, вправо от дороги уходит тропа. Через чащу, потом через фруктовый сад, а дальше заброшенная ферма. На сарае крыша пока цела, хотя вряд ли совсем не протекает. Там и колодец есть – вам пригодится.

– Так близко и сарай никто не занял и не ободрал?

Эрбат улыбнулся:

– Скоро доберутся. Ферма-то с подветренной стороны от моего дома.

– Ну так что?

Эрбат улыбнулся еще шире:

– Местный колорит ускользает от пришлых. Неважно. Сегодня ночью вы будете нюхать только горький дым, он и клопов отгонит.

Офицер обдумала его слова; потом лошадь мотнула головой, и всадница снова подобрала поводья:

– Спасибо, тартенал. Безопасного путешествия.

– И вам, атри-преда.

Отряд двинулся дальше. Эрбат, стоя на обочине, проводил воинов взглядом.

Безопасного мне путешествия? Да, наверное, безопасного. На дороге нет ничего, с чем я не смог бы справиться.

Трясусь я из-за конечного пункта – коленки стукаются друг о дружку, как два черепа в мешке.

Лежа на животе у люка на крыше, он глядел вниз. В нижней комнате был настоящий зверинец, хотя и по-домашнему уютный. Серьезно, есть художники, которые охотно заплатят за такую сцену. Там бродили десять кур, то и дело с криком выскакивая из-под неуклюжих ног Ублалы Панга. Академик Джанат, сидя спиной к стене, катала в ладонях куриный пух, или как там это называется, прежде чем запихнуть его в джутовый мешок, который в дальнейшем должен был послужить подушкой – воистину, если академик чего-то о чем-то не знает, так того и знать не стоит. Хотя закрадывалась нотка опасения, что Бугг исцелил разум академика не на все сто. И был еще сам Бугг, сгорбившийся у очага и когтистой куриной лапой помешивающий куриный суп в дымящем котелке – эта подробность, как отметил Тегол, придавала всей сцене жутковатый смысл. Как и немелодичное мычание верного слуги.

Что и говорить, в доме теперь вдоволь еды. Пару недель назад на берегу канала нашли громадную рыбу-капабара, да и бывшие несушки уходили в небытие беспощадно, как урчание живота. Или две-три. Вернее, четыре – если считать, что у Ублалы Панга желудок только один, что вовсе не обязательно. Возможно, Селуш знает точно – ведь она обряжала много тел. В конце концов, у тартеналов больше органов, чем у людей. Жаль, что это не распространяется на мозги.

И все же невыразимая грусть одолевала Ублалу Панга. То ли любовь, то ли страх любви. Полукровка жил в мире печали, что, учитывая обстоятельства, было довольно странно. Его несомненное достоинство между ног привлекало множество поклонниц; в горящих женских глазах мелькали жадность, алчность, злобная конкуренция – короче, все черты, присущие духовенству. Тем не менее страдалец Ублала хотел, чтобы любили его самого.

И это превращало его в полного идиота.

– Ублала, – позвал Бугг, нависший над котелком с супом, – сделай милость, погляди наверх, проверь, принадлежат ли эти крохотные глазки, изучающие нас, моему хозяину. И если так, будь добр пригласить его к ужину.

Высоченный Ублала, подняв лицо к Теголу, оказался на расстоянии вытянутой руки. Улыбнувшись и потрепав великана по голове, Тегол сказал:

– Мой друг, если можно, сделай шаг от того, что здесь служит лестницей – а учитывая вялые попытки моего слуги произвести ремонт, это описание я употребляю намеренно, – чтобы я мог спуститься в манере, достойной моего положения.

– Чего?

– Уйди с дороги, олух!

Вжав голову в плечи и пятясь, Ублала заворчал:

– Ну чего он такой несчастный? – Он ткнул большим пальцем в сторону Тегола. – Миру скоро конец, а его это волнует? Нет. Не волнует. Его. Конец света. Да?

Тегол развернулся, чтобы нащупать ступней верхнюю ступеньку лестницы.

– Сладкоречивый Ублала Панг, ну как нам угнаться за потоком твоих мыслей? Я безнадежен. – Он свесился с края люка и начал елозить ногами.

Заговорил Бугг:

– С учетом вида, который вы нам предоставляете, хозяин, безнадежность – подходящее слово. Лучше отвернитесь, Джанат.

– Уже поздно, – ответила она.

– Я живу в окружении вуайеристов! – Тегол нащупал-таки ступеньку одной ногой и начал спускаться.

– А я думал, они – куры, – сказал Ублала.

Пронзительный птичий крик закончился хрустом.

– Ой!

Бугг вспылил:

– Проклятие, Панг! Сам будешь ее есть! Всю целиком! И готовить сам!

– Она первая мне под ноги сунулась! Если бы ты построил больше комнат, Бугг, такого не случилось бы.

– А если бы ты разминал свои проклятущие ноги в переулке – а лучше, если бы ты перестал ходить с кислой рожей и портить настроение постоянным нытьем…

– Тише, тише, – вмешался Тегол, спустившись с последней ступеньки. – Нервы у всех расшатаны, так что лучше нам…

– Хозяин, он только что расплющил курицу!

– Вуайериста, – поправил Ублала.

– …жить дружно, – закончил Тегол.

– Ну, – сказал Ублала. – И где мы это делаем?

– Делаем что? – спросила Джанат.

– Мне надо.

– Иди к сараю, – ответил Тегол, пихая Ублалу к двери, впрочем, безрезультатно. – Облегчись за складом, у сточной трубы. Потом воспользуйся листьями бурачника – он растет на мусорной куче – и помой руки в кривом корыте.

Просветлев лицом, великан юркнул в переулок.

Тегол повернулся к Буггу:

– Ну что ж, минута молчания по бывшей несушке.

Почесав макушку, Бугг выпрямился и вздохнул:

– Извините. Я не привык к таким… толпам.

– Больше всего меня удивляет, – сказал Тегол, наблюдая за выжившими курами, – их мрачное безразличие. Запросто ходят вокруг раздавленной сестры…

– Подождите немного – и они начнут раздирать ее на куски, – сказал Бугг, нагибаясь, чтобы поднять трупик. – И в таком случае я предпочитаю безразличие.

Он поднял мягкое тельце, нахмурясь на болтающуюся шею.

– Тихие в смерти, как и все твари. Ну, то есть почти все…

Бугг резко покачал головой и бросил мертвую птицу на пол перед Джанат:

– Вот вам еще перья, академик.

– Очень подходящее занятие, – пробормотал Тегол, – обдирать милое оперение, чтобы обнажить пупырчатый кошмар под ним.

– Совсем как ненароком взглянуть тебе под тунику, Тегол Беддикт.

– Вы жестокая женщина.

Она помолчала и подняла на него взгляд:

– Если мы видели пупырышки.

– Очень жестокая; я начинаю подозревать, что вы запали на меня.

Джанат взглянула на Бугга:

– Что за лечение вы применили, Бугг? Мой мир словно… уменьшился. – Она постучала по виску. – Вот тут. Мысли проходят какое-то расстояние – совсем крохотное – и исчезают, растворяются. Благословенное забвение. Вот я помню, что со мной происходило, но у меня не возникает и тени эмоции.

– Джанат, большинство этих блоков вы строите сами. Все… расширится. Конечно, потребуется время. В любом случае неудивительно, что у вас развилась привязанность к Теголу – вы рассматриваете его как своего спасителя…

– Тише, старик! Привязанность? К Теголу? К бывшему студенту? Это во всех отношениях отвратительно.

– А по-моему, обычное дело, – сказал Тегол. – Вот в некоторых историях, что я слышал…

– Обычное дело для дураков, путающих любовь с поклонением только для того, чтобы потешить собственное жалкое эго. Обычно это мужчины. Женатые.

– Джанат, а вы… да нет, неважно. – Сложив ладони, Тегол посмотрел на Бугга. – Ух, суп пахнет восхитительно.

Вернулся Ублала, протиснувшись плечом вперед в дверной проем.

– Этот ваш бурачник на вкус отвратительный, – пожаловался он.

Все трое уставились на него.

Первым заговорил Бугг:

– Ублала, видишь вон те плошки – половинки тыкв? Неси их и получи свой вуайериный суп.

– Я бы одну целиком съел, такой голодный.

Тегол показал пальцем:

– Вон там как раз одна, Ублала.

Великан замер, глядя на расплющенный труп. Потом сунул плошки в руки Теголу и сказал:

– Ладно.

– Оставишь мне перья? – спросила Джанат.

– Ладно.

Тегол спросил:

– Ублала, ты не против, если остальные поедят… на крыше?

– Валяйте.

– После ужина, – продолжил Тегол, когда полукровка уселся, скрестив ноги, и оторвал курице лапку. – После, я имею в виду, Ублала, мы сможем поговорить о том, что гнетет тебя, хорошо?

– Говорить нет смысла. – Рот Ублалы был набит перьями, кожей и мясом. – Нужно отвести тебя к нему.

– К кому?

– К поборнику. Тоблакаю.

Взглянув в глаза Бугга, Тегол заметил в них неподдельный ужас.

– Нужно вломиться на подворье, – продолжал Ублала.

– А, ясно.

– Потом сделать так, чтобы он нас не убил.

– Ты же вроде сказал, что нет смысла говорить!

– Сказал. Нет.

Джанат взяла свою плошку супа:

– Так значит, придется лезть по этой лестнице, цепляясь одной рукой? А вы, конечно, ждете, что я полезу первой? За идиотку меня держите?

Тегол хмуро посмотрел на нее, затем просиял:

– Выбирайте, Джанат. Или вы следуете за мной и Буггом, рискуя потерять аппетит, или мы следуем за вами, вознося вас наверх восхищенными вздохами.

– Ни то ни другое! – И она направилась в переулок.

Из угла, где сидел Ублала, донесся жуткий хруст.

Тегол и Бугг понеслись вслед за Джанат.

Ормли, бывший лучший крысолов, сел напротив Рукет. Кивнув в знак приветствия, она вернулась к трапезе.

– Я бы угостила тебя хрустящими свиными ушами, но, как видишь, осталось совсем немного, а я их обожаю.

– Ты это нарочно, да?

– Все мужчины уверены, что красивые женщины не думают ни о чем, кроме секса. Уверяю тебя, еда предлагает чувственность, которой редко можно достичь в неуклюжих обжимашках на кишащем блохами матрасе, на сквозняке, от которого дрожь пробирает при каждой смене позы.

Иссохшее лицо Ормли скорчилось в гримасу:

– Смена позы? То есть?

– Что-то подсказывает мне, что нет легиона покинутых женщин, оплакивающих потерю неповторимого Ормли.

– Не понимаю, о чем ты. Слушай, я нервничаю.

– А я? Хочешь вина? Надеялась, что ты откажешься… Оказывается, от хранения в траурном склепе отборные вина выигрывают. Хорошо тебе красться во тьме каждую ночь, но мне, как новому командиру нашей подпольной организации, приходится прятаться здесь, внизу, получая отчеты и отдавая распоряжения, занимаясь бесконечной бумажной работой…

– Какой бумажной работой?

– Ну, работой, которая должна убедить подчиненных, что я очень занята. Чтобы не совались ко мне беспрерывно.

– Понятно, а что ты пишешь, Рукет?

– Записываю обрывки подслушанных разговоров – акустика здесь потрясающая, хотя довольно капризная. Иногда можно услышать настоящую поэзию, с яркими сопоставлениями.

– Если случайно, то никакая это не поэзия, – сказал Ормли, все еще хмурясь.

– Значит, тебе мало что известно о современных веяниях.

– Только об одном, Рукет, вот из-за него я и нервничаю. Тегол Беддикт.

– Самое необычное сопоставление, – ответила она, потянувшись за новым свиным ухом. – Идиотизм и гениальность. В частности, он гениально создает идиотские моменты. Когда мы последний раз занимались любовью…

– Рукет, умоляю, ты не видишь, что происходит? Прости, похоже, что нет. Тогда послушай меня. Он чересчур успешен! Все происходит слишком быстро! Патриотисты заваривают что-то ужасное, и будь уверена – Свободное попечительство поддержит их всеми имеющимися ресурсами. На Нижнем рынке начался натуральный обмен – потому что монет просто нет.

– Таков и был план…

– Но мы не готовы!

– Ормли, Крысий дом рухнул?

Он посмотрел на нее с подозрением, затем хмыкнул и отвел взгляд.

– Ладно, мы знали и были готовы. Верно. Хотя мы не ближе к пониманию, что произойдет, когда что-то происходит, даже если знаем, что оно происходит, когда происходит. Так или иначе, ты просто пытаешься меня запутать, потому что теряешь объективность, когда дело касается Тегола.

– Да перестань, ты считаешь меня дурой?

– Да. Любовь, похоть, все такое – и ты теряешь способность мыслить здраво.

– Это ты не мыслишь здраво. Тегол вовсе не тайна. Тегол легок – нет, не в том смысле… а, ладно, в том тоже. В общем, как я сказала. Легок. А настоящая загадка для нас, Ормли, – его проклятый слуга.

– Бугг?

– Бугг.

– Да он – просто ширма…

– А ты уверен, что не наоборот? Что они делают со всеми полученными монетами? Закапывают на заднем дворе? У них даже нет заднего двора. Ормли, речь идет о тоннах монет! – Она махнула рукой. – Хватит, чтобы заполнить этот склеп двадцать раз. Да, конечно, под городом есть и другие подземелья, но нам они все известны. Я посылала гонцов: все подземелья пусты, пыль под ногами никто не тревожил годами. Мы отправляли крыс во все трещины, во все разломы, во все щели. Ничего. – Она щелкнула пальцами. – Монеты исчезли. Как будто растворились в воздухе. И не только в этом городе.

– Может, Тегол нашел укрытие, где мы еще не смотрели. Что-то одновременно умное и идиотское, как ты говоришь.

– Я думала об этом, Ормли. Поверь мне, монеты исчезли.

Его сердитый взгляд вдруг просветлел, и он налил себе еще вина:

– Понял! Утопили в реке.

– Однако Тегол утверждает, что легко наполнит рынок, если финансисты попечительства запаникуют и начнут чеканить монету сверх обычной квоты. Даже эта квота чревата инфляцией, ведь старые монеты не изымаются. Не хватает сырья для повторной чеканки. Казначейство империи практически парализовано. А Тегол говорит, что выбросит монеты на улицы в мгновение ока.

– А может, врет.

– А может, нет.

– А может, я возьму последнее свиное ухо?

– Не смей.

– Прекрасно. Есть еще проблема. Между эдур и Патриотистами и канцлером с его армией головорезов и шпионов – серьезные трения. Пролилась кровь.

– Ничего удивительного, – кивнула Рукет. – Это было неминуемо. И не думай, что напряженное финансовое положение тут ни при чем.

– Разве только косвенно, – возразил Ормли. – Нет, столкновение тут, полагаю, личного характера.

– Мы можем это использовать?

– Ага, наконец-то мы начинаем обсуждение.

– Ты просто ревнуешь к Теголу Беддикту.

– И что, если так?.. Ладно, давай займемся планами.

Вздохнув, Рукет махнула слуге.

– Принеси еще бутылку, Унн.

Ормли выгнул бровь и, когда громадный слуга побрел в боковую комнату, нагнулся ближе:

– Унн? Тот, который…

– Убил Геруна Эберикта? Да, тот самый. Голыми руками, Ормли. – Она улыбнулась. – И эти голые руки хороши не только в убийствах.

– Я знал! Ты больше ни о чем и думать не в состоянии!

Она откинулась в кресле. Пусть считают себя умными. Только так можно сохранить мир.

Под Летерасом скрывалось массивное ледяное ядро. Кулак Омтоз Феллака, зажавший неумолимой хваткой древнего духа. Клюнувшего на приманку и захваченного удивительным союзом седы Куру Квана, яггутской волшебницы и Старшего бога. Страннику непросто было принять такое сочетание, и неважно, что результат получился благоприятный. Дух лишен свободы до тех пор, пока древний ритуал не ослабеет – или, вероятнее, не будет разбит по злому умыслу. Так что хотя и временно – а есть ли что-то постоянное? – смерть и разрушения колоссального масштаба удалось предотвратить. Очень хорошо.

Куру Кван заключает союз с волшебинцей-яггуткой – удивительно, но не страшно. Только участие Маэля беспрестанно не давало покоя Страннику.

Старший бог. Не К’рул, не Драконус, не Кильмандарос. Нет, этот Старший бог всегда оставался в стороне. Проклятие Маэля – благословение всех остальных. Так что изменилось? Что подтолкнуло старого ублюдка вступать в союзы, выплескивать свою мощь на улицы города, явиться на заброшенный остров и отделать изломанного бога до бесчувствия?

Дружба с жалким смертным?

А что, дорогой Маэль, ты собираешься делать со всеми почитателями? С теми, кто злоупотребляет твоим безразличием? Их легион, и с их рук капает кровь во имя твое. Тебе это приятно? Ведь от них ты черпаешь свою силу. Столько, что хватит утопить все владение.

Война между богами, но так ли ясна линия фронта, как кажется?

Странник стоял в твердой скале, совсем рядом с громадным ледяным ядром, вдыхая запах студеной магии из другой эпохи. Дух, замороженный во время подъема из вонючего озера, клокотал беспомощной яростью. Один из родни самого Маэля, как подозревал Странник, вырвался на свободу только для того, чтобы попасть под заклятие Увечного бога. И ничего не знал – пока – об ужасных трещинах, что расползаются безумной паутиной по льду, трещинах, даже сейчас ползущих наружу.

Будет разбит. Намеренно? Нет, не сейчас; только из-за неправильно выбранного места стабильности. Они не могли знать. Подтолкнул… не я. Просто… ужасное стечение обстоятельств.

А Маэлю об этом известно? Бездна меня забери, нужно поговорить с ним. Ох, даже подумать противно!.. Сколько еще можно откладывать? Какую гнилую выгоду принесет мое молчание? А какую жалкую награду мое предупреждение?

Снова перекинуться словцом с богом войны Фенэром? Да нет, бедняга знает, пожалуй, еще меньше. Прячется, практически свергнут… Свергнут – любопытная идея. Боги воюют… возможно.

Странник призраком прошел сквозь скалу. Для задуманного понадобится рука смертного. Кровь смертного.

Он шагнул на пол, вымощенный заплесневелым булыжником.

Далеко он ушел, сколько времени прошло?.. Тьма и приглушенные капли воды. Странник принюхался и уловил запах жизни, испорченной погружением в древнюю магию. Теперь ясно, где он. Значит, шел недалеко. И недолго. Никогда не прячься в одном и том же месте, дитя. С пересохшим от странного предвкушения ртом он поспешил по извилистому коридору.

Я ничего не могу поделать, я слаб, проходя кривыми дорогами судеб. Когда-то я значил гораздо больше. Господин плиток. Вся сила в начертанных образах, почти словах из тех времен, когда написанных слов не существовало. Они голодают без моего благословения. Усыхают. Разве это пустяк? Я уже не могу торговаться?

Он ощущал внутри себя когда-то потухший уголек… чего? Ах да. Ясно вижу. Вижу.

Честолюбие.

Странник достиг тайной палаты и ощутил у входа пульсирующее тепло.

Согнувшаяся над жаровней, она повернулась, когда Странник вошел. Тяжелый, сырой воздух, насыщенный благовониями, почти опьянил его. Ее глаза распахнулись:

– Турудал Бризад…

– Дело вот в чем. Сделка…

Она осторожно протянула руку над углями жаровни:

– Они все хотят заключить сделку. Со мной…

– Обители, ведьма. Они сталкиваются, неуклюжие, как старухи. Сталкиваются с новыми – с Путями. Только дурак назовет это пляской равных. Сила когда-то была крепкой. А теперь она… – Он улыбнулся и подошел на шаг. – Теперь тонкая. Понимаешь? Что предложить тебе, ведьма?

Она нахмурилась, скрывая страх:

– Нет. Ты смердишь, как помойная яма, консорт. Тебя здесь не ждали…

– Плитки так хотят поиграть, правда? Они укладываются в изломанные узоры, всегда изломанные. Нет потока. Они устарели, ведьма. Устарели.

Рука над жаровней дернулась, и глаза Пернатой ведьмы вспыхнули, глядя мимо Странника.

За его спиной раздался тихий голос:

– Не делай этого.

Странник обернулся.

– Куру Кван. Она вызвала тебя! – Он рассмеялся. – Я могу изгнать тебя в мгновение ока, призрак.

– Она не должна была этого знать. Послушай мое предостережение, Странник: ты впал в отчаяние. Иллюзия славы… Разве ты не понимаешь, что мучило тебя? Ты стоял слишком близко ко льду. Тебя захватили страсти пойманного демона. Его честолюбие. Его вожделение.

Странник покачал головой, справившись с мимолетным сомнением.

– Я – Господин плиток, старейшина. Никакому жалкому духу меня не заразить. Мои помыслы чисты. Моя цель… – Он вновь повернулся, отмахнувшись от призрака. И едва не упал – пришлось сделать шаг, чтобы устоять.

Призрак седы заговорил:

– Странник, ты собираешься бросить вызов Путям? Ты что, не понимаешь: если у плиток есть Господин, то есть Господин и у Путей?

– Не глупи, – сказал Странник. – Нет плиток, описывающих эти Пути…

– Не плитки. Карты. Колода. И да, существует Господин. Ты собрался пойти против него? С какой целью?

Странник промолчал, хотя уловил ответ в голове. Свержение. Он словно ребенок перед таким, как я. Я мог бы даже пожалеть его, когда отниму у него всю мощь, всю кровь до последней капли, саму жизнь.

Больше я не откажусь от этого мира.

Куру Кван не унимался:

– Если ты отправишь Обители против Путей, Странник, ты разобьешь союзы…

Странник фыркнул:

– Они уже разбиты, седа. Того, что началось как еще один поход против Увечного бога, чтобы подвергнуть его жестокому наказанию – как будто Падший совершает преступление самим своим существованием, – того больше нет. Старшие пробудились, вернулись к памяти о том, кем были когда-то и кем будут вновь. Кроме того, – добавил он, сделав еще шаг к задрожавшей летерийской ведьме, – враг разделен и в замешательстве…

– Все они чужды тебе. Нам. Ты уверен, что понимаешь правильно? А не враг ли внушает тебе то, что желает?

– Играешь в игры, Куру Кван. Твоя вечная ошибка.

– Это не наша война, Странник.

– Да нет, наша. Моя война. Война Рулада. Увечного бога. В конце концов, не Старшие боги так хотят уничтожить Падшего.

– Захотят, если только поймут, Странник. Увы, они ослеплены соблазном воскрешения – слепы, как и ты сейчас. Все, кроме одного – создателя Путей. Самого К’рула. Слушай меня, Странник! Отправляя Обители против Путей, ты объявляешь войну К’рулу…

– Нет, лишь его детям. Детям, которые убьют его, если смогут. Он им не нужен. Он ушел – а теперь снова шагает по владениям и тащит с собой плитки, Обители, древние места, которые хорошо знал… Настоящая война, седа!

– Верно, и дурацкая ностальгия К’рула – самый опасный яд, хотя ему самому еще только предстоит понять это. Я мертв, Странник, – и дороги, по которым я ходил…

– Меня не интересуют.

– Не надо. Все это игры Увечного бога!

Улыбаясь, Странник поднял руку неуловимым движением. Ухватил летерийскую ведьму за шею. Приподнял, оторвав от пола.

В другой руке Странника появился кинжал.

Кровь. Дар смертного Старшему…

Ведьма держала что-то в руке. Дергалась, пыталась освободиться от удушающей хватки; глаза налились кровью, лицо потемнело. Она сделала выпад рукой.

И вонзила отрезанный палец в левый глаз богу.

Странник взревел: мозг словно пронзило раскаленное копье.

Он вонзил кинжал в тело женщины. Потом отшвырнул ее, качнулся, хлопая себя по лицу – текла кровь, что-то болталось на жилке, стукаясь о щеку. Достал ее, и неважно, что она натворила со мной – достал ее, эту грязную тварь… ее кровь… моя кровь… Бездна меня побери, боль!

И тут она вернулась. Когтистые пальцы потянулись к его лицу – схватили что-то, оторвали… Боль! И совсем рядом – ее злобный рык: «Я собираю». Она метнулась прочь, но он успел еще раз ударить кинжалом, взрезав плоть, скользнув лезвием по костям.

Она вырвала глаз. Убежала, зажав его в окровавленной руке.

А ее кровь осталась на кинжале. Достаточно. Более чем достаточно.

Странник, выставив перед собой руку, одним глазом пытаясь разобраться в мутной перспективе, двинулся к двери.

Все, что мне нужно.

Оставляя за собой кровавый след, Пернатая ведьма дотащилась до дальней стены и там свернулась в клубок; в одной грязной руке – глаз бога, в другой – отрезанный палец Бриса Беддикта, который, похоже, набух, словно впитал кровь Странника. Теплый… нет, горячий.

– Собираю, – прошептала она.

Призрак седы подобрался ближе:

– Ты умираешь, дитя. Тебе нужен целитель.

Она плюнула:

– Так приведи.

В жаровне ярко мерцали угли, однако Пернатая ведьма чувствовала только холод – глубоко внутри тела; он распространялся, унося жизнь из ее членов.

– Живее, – пробормотала она.

Но никто не ответил.

На помосте Странник оступился. С обеих сторон плитки седанса кружились в запутанном водовороте. Странник засмеялся, будто залаял, подняв перед собой окровавленный кинжал, словно факел, – он чувствовал, как жар обжигает лицо, сушит кровь, текущую из левой глазницы.

Кто-то сюда приходил. Причем совсем недавно.

Ханнан Мосаг. Копался в тайнах древней силы.

Но он тисте эдур. Чужой для этих сил.

Нет, они мои. Всегда были моими. И вот я пришел.

Предъявить права на них.

И я бросаю тебе вызов, Господин колоды, кем бы и каким бы ты ни был. Появись, если смелый. Я бросаю тебе вызов!

Странник добрался до центральной круглой платформы, высоко поднял кинжал и отпустил его в полет к плиткам.

Острие глубоко вошло в раскрашенный камень.

Странник уставился вниз. Одинокий глаз широко раскрылся.

Кинжал пронзил центр плитки, пригвоздив ее. Остальные закружились рядом, словно их затянуло в водоворот.

Центр плитки.

Его собственной. Кинжал вошел в грудь изображения. В мою грудь. Что это значит? Неважно. Какую другую плитку он мог выбрать?

Мир задрожал – он чувствовал это – глубоко в ядре, подернутом рябью, которая поднималась, поглощая энергию, расходясь в волны. Волны росли, набирали скорость, вздымались выше…

Странник рассмеялся, чувствуя, как растет в нем сила.

– Кровь смертной!

Умерла ли она уже? Он пырнул ее дважды. Глубоко вонзил клинок. Она уже должна была истечь кровью. Труп лежит в проклятой палате. Пока его не найдут крысы. И это хорошо. Ей нельзя позволить выжить – он не хотел быть обязанным своей возрожденной божественностью ни Верховной жрице, ни единому смертному. Других молящихся я могу стерпеть. Не обращать внимания. Они все знают, что я никогда не даю ответ. Никогда ничего не раскрываю. Ничего не ожидая, они ничего не получают, так что я ничем не обязан им.

Но Верховная жрица…

Надо убедиться. Вернуться. И проверить.

Странник развернулся и пошел.

– Ублюдок, – сказала Пернатая ведьма, ощутив вкус крови во рту. Кровь текла из ноздрей, булькала в глотке. Громадная тяжесть давила грудь справа.

Ждать больше нельзя. Призрак опоздает.

– Я умираю.

Нет. Странник, ублюдочный бог, позабытый бог, голодный бог.

Не только ты здесь голоден.

Обнажив в улыбке красные зубы, она пихнула помятый глаз в рот.

И проглотила.

Странник покачнулся, отскочил от стены коридора, когда что-то пробралось в его грудь и вырвало громадный кусок силы. Украло, оставив пустоту агонии.

– Сука!

Рев отразился эхом от холодного камня.

Внутри черепа раздался ее голос: «Теперь я твоя. А ты мой. Бог и его служительница, запертые во взаимной ненависти. Как все запуталось, правда?

Тебе нужно было найти еще кое-кого, Странник. Я изучала историю. Дестрай Анант, Богом Избранный, Колодец духа. Пернатая ведьма. Ты – мой. Я – твоя. И слушай мою молитву – слушай! Твой Дестрай требует! Теперь в моих руках ждет наш Смертный Меч. Он тоже отведал твоей крови. Твоя сила может исцелить его, как исцелила меня. Ты еще не ощущаешь его — Странника окатила волна злобной радости – прикосновения?»

Ее смех заскрежетал у него в голове, напоминая об украденной силе.

«Вызови его, Странник. Он нам нужен».

– Нет.

«Нужен! И Кованый Щит – Т’орруд Сегул, на языке Первой империи. Кто из нас будет выбирать? А, конечно, ты заявишь, что это твое право. Но у меня есть кандидат. Еще один, крепко завязший в паутине злобы, – я произношу его имя и ощущаю самую глубокую ненависть, – разве это не то, что нужно?

И да, он все еще жив. Удинаас. Давай превратим духовенство в компанию предателей. Заявим права на пустой трон – он всегда был нашим, Странник, любимый.

Удинаас. Призови его! Выбери его! Мы можем пожрать души друг друга через тысячелетия. Через десятки тысяч лет!»

– Оставь меня, проклятая!

«Оставить? Мой бог, я приказываю!»

Странник рухнул на колени, откинув назад голову, и закричал в ярости.

И мир снова дрогнул.

Он забыл. Цепи. Воля, запертая в бесконечной яростной борьбе. Бурные воды диких эмоций вздымаются снова и снова. Безостановочно обрушиваются, накрывают с головой. Я снова в мире. Я отбросил свою слабость и попал в сети силы.

– Только слабые и бесполезные свободны по-настоящему, – прошептал он.

Она услышала.

«Не хнычь, Странник. Возвращайся в седанс и поищи себя. Кровь течет между плитками. Между всеми. Пути. Седанс, наконец, показывает истину вещей. Истину вещей. Твоими словами плитки… в потоке.

Не ощущаешь их? Новые Пути? Брось, давай воспользуемся ими вместе и выберем наш аспект. Существуют привкусы… свет и тьма, тень и смерть, жизнь и… о, что это? Шуты Удачи, Независимые, Опонны? Опонны – милый Странник, на твое место пришли выскочки. Эти Близнецы играют в твою игру, Странник.

Что нам с ними делать?»

– Бездна меня побери, – застонал бог, опускаясь на холодные булыжники.

«Призови его, Странник. Он нужен. Сейчас. Призови нашего Смертного Меча».

– Не могу. Проклятая дура. Он для нас потерян.

«У меня есть…»

– Я знаю, что у тебя есть. Ты вправду думаешь, что этого достаточно? Хватит, чтобы вырвать его из хватки Маэля? Ты тупая, жалкая сука. И немедленно прекрати свою проклятую молитву, Дестрай. Каждое твое требование ослабляет меня – а это совсем неразумно. Не сейчас. Слишком рано. Я… уязвим. Эдур…

«Колдуны эдур теперь дрожат и трясутся от каждой тени – не могут понять, что произошло. Им остался только слепой ужас…»

– Заткнись! – взревел бог. – Кто может проникнуть в мысли колдунов, надутая капабара? Покинь меня! Сейчас же!

Ответа странник не услышал. Внезапно он остался один. Рядом – никого.

– Так лучше, – буркнул он, сидя на холодном полу, окруженный темнотой. Он думал. Но даже мысли не приходили свободно, без усилий.

Бездна внизу, похоже, я сделал ошибку. С этим теперь мне жить.

И строить планы.

Гадаланак шагнул вперед, прикрываясь круглым щитом. Громадная ладонь ухватила его за руку, развернув ее под плечом, и через мгновение Гадаланак уже летел через подворье – катился, пока не уткнулся в стену.

Воин-мекрос застонал, качая головой, потом отпустил топор с двумя лезвиями на коротком топорище и стянул с головы шлем.

– Нечестно, – сказал он, сев и поморщившись. Сердито глядя на Карсу Орлонга, он добавил: – Император так не сделал бы.

– Ему же хуже, – прогрохотал в ответ тоблакай.

– Кажется, ты порвал что-то у меня в руке.

Самар Дэв заговорила из кресла, стоящего в тени:

– Тогда тебе лучше найти целителя, Гадаланак.

– Кто еще осмелится выйти против меня? – Карса, опираясь на меч, оглядел полдюжины воинов. Все взгляды обратились на женщину в маске, стоящую молча и неподвижно, как древняя статуя в развалинах. Ее как будто не трогало всеобщее внимание. И свои два меча она еще не доставала.

Карса фыркнул:

– Трусы.

– Уймись, – сказал воин по имени Падди, сморщив покрытое шрамами лицо. – Не в нас дело-то. Дело в твоем стиле. Нет смысла учиться противоборствовать ему, поскольку император эдур так не сражается. Просто не может. Ему не хватает на это сил. И длины рук. Кроме того, он цивилизован – а ты дерешься, как животное, Карса, и вполне мог бы завалить ублюдка, только тебе не придется, я-то уделаю его раньше. – Падди поднял в руке короткий дротик. – Я сначала его проткну – и посмотрим, каково ему будет сражаться с деревянным древком в теле. Я проткну его с шести шагов, понял? А потом подойду с саблей и порублю на кусочки.

Самар Дэв перестала слушать, она уже наслушалась бахвальства Падди и смотрела на женщину, которую воин-мекрос называл сегулех. Это слово из языка Первой империи. «Кованые». Странное название для людей – видимо, остатки какого-то клана из колониального периода империи Дессимбелакиса. Часть армии, получившая приятный островок в награду за какую-то великую победу – в то время армии носили имена, и «Кованые» было вполне в духе военных Первой империи. А вот маска была совершенно необычной. Гадаланак говорил, что все сегулехи закрывают лица, и каким-то образом по знакам и полосам на эмалевых масках можно определить ранг. Но если письмена, то не из Первой империи. Даже не рядом. Любопытно. Плохо, что она ничего не говорит.

Бережно поддерживая руку, в которой держал щит, Гадаланак оперся о стену, чтобы выпрямиться, и побрел искать целителя.

Во дворце что-то случилось, и это чувствовалось даже на подворье претендентов. Возможно, согласован список и установлен порядок схваток. Этот слух радовал идиотов-воинов, собравшихся здесь, – хотя Карса просто горько хмыкнул. Самар Дэв склонна была с ним согласиться – не верилось, что слух правдив. Нет, случилось что-то иное, что-то неприятное. Группировки пытаются, как дворняжки, стянуть что-нибудь с пира, которого хватило бы на всех, будь у них хоть какие-то мозги. Как всегда, никогда не бывает достаточно.

И тут она ощутила нечто: дрожь по жилам, по костям, схороненным под плотью этого владения. Этого владения… и всех других. Нижние боги… Ведьма осознала, что вскочила на ноги. И моргает. А в центре подворья стоит Карса – лицом к ней, с диким выражением в звериных глазах. Тоблакай оскалился.

Помотав головой, чтобы отвести взгляд от ужасного воина, она быстро пошла по проходу за колоннадой, потом мимо клетушек, где проживали поборники. По коридору.

В свою скромную комнату.

Закрывая за собой дверь, она уже начала бормотать запирающее заклинание. Снаружи осталась беда, осталась кровь, льющаяся и обжигающая, как кислота. Ужасные события, что-то немыслимо старое торжествует с новой силой…

Сердце замерло в груди. Над полом в центре комнаты поднимался призрак. Протискивался сквозь ее защиту.

Она выхватила нож.

Проклятое привидение. Вернее, привидение проклятого мага.

Светящиеся прозрачные глаза обратились к ней.

– Ведьма, – прошептал дух. – Не сопротивляйся, прошу тебя.

– Тебя не звали, – сказала она. – Так с какой стати мне не сопротивляться?

– Мне нужна твоя помощь.

– Похоже, уже поздно.

– Я седа Куру Кван.

Она нахмурилась, потом кивнула:

– Я слышала это имя. Ты погиб во время вторжения эдур.

– Погиб? Это стоит обдумать. Увы, сейчас некогда. Ты должна кое-кого исцелить. Пожалуйста. Я отведу тебя к ней.

– К кому?

– Летерийка. Ее зовут Пернатая ведьма…

Самар Дэв зашипела:

– Ты обратился не по адресу, седа Куру Кван. Исцелить белобрысую ящерку? Если она умирает, я рада. Она позорит имя ведьмы.

Снова по невидимой паутине, пронизывающей мир, пробежала дрожь.

Самар Дэв увидела, как съежился призрак Куру Квана, заметила ужас в его глазах.

И, плюнув на лезвие ножа, метнулась вперед и пронзила оружием привидение.

Крик седы длился недолго; стальной клинок зацепил призрака, затянул в себя и сковал. Рукоятка ножа в руке Самар Дэв вдруг стала холодной, как лед. От лезвия повалил пар.

Еле слышно она быстро добавила несколько слов, закрепляющих узы.

Потом попятилась до койки. Села на кровать, дрожа после захвата. Взглянула на оружие в руке.

– Нижние боги, – пробормотала она. – Еще одного сцапала.

Через несколько мгновений дверь распахнулась. Пригнувшись, вошел Карса Орлонг.

Самар Дэв выругалась и сказала:

– Это обязательно было делать?

– Ведьма, твоя комната воняет.

– Ты пролез через мою защиту, как через паутину. Тоблакай, нужно быть проклятым богом, чтобы проделать такое – а ты не бог. Могу поклясться на костях всех убитых тобой бедных дурачков.

– Плевать я хотел на все твои защиты. – Громадный воин прислонил меч к стене и, сделав всего шаг, оказался в центре комнаты. – Мне знаком этот запах. Привидения, духи, вонь забывания.

– Забывания?

– Это когда мертвые забывают, что они мертвы, ведьма.

– Как друзья в твоем каменном мече?

Уставившиеся на нее глаза были холодны, как пепел.

– Они обманули смерть, Самар Дэв. Таков был мой подарок. Они сами так решили – отказаться от покоя. От забытья. Они живы, пока жив меч.

– Да, Путь внутри оружия. Только не думай, что это так уникально, как тебе, наверное, хотелось бы.

Он оскалился:

– Нет. Вот у тебя же есть нож.

Она застыла:

– Вряд ли в этом лезвии кроется Путь, Карса Орлонг. Только сложенное железо. Сложенное особым образом…

– Чтобы образовать тюрьму. Любите вы, цивилизованные, мутить значение слов. Наверное, у вас их слишком много, и используете вы их слишком часто и без дела. – Он огляделся. – Значит, поймала привидение. На тебя не похоже.

– Спорить не буду, – кивнула она, – поскольку и сама уже не понимаю, кто я. И какой должна быть.

– Однажды ты сказала мне, что никого не заставляешь, не лишаешь свободы силой. А торгуешься.

– Вот ты о чем. Ну конечно, если есть выбор. А в твоей компании, тоблакай, никакого выбора, похоже, и быть не может.

– Ты обвиняешь меня в своей жадности?

– Это не жадность. Скорее всепоглощающая жажда силы.

– Против меня?

– Тебя? Вряд ли. Думаю, просто чтобы остаться в живых. Ты опасен, Карса Орлонг. Твоя воля, твоя сила, твое… равнодушие. Ты – странный и страшный довод в пользу того, что, сознательно игнорируя законы и правила вселенной, можно избежать ее влияния. Ты должен понимать: сам твой успех свидетельствует в пользу этого догмата, и с ним я не могу примириться, поскольку он противоречит всей истории наблюдений.

– Опять много слов, Самар Дэв. Скажи попроще.

– Хорошо, – отрезала она. – Все в тебе меня пугает.

Он кивнул:

– Но и притягивает.

– Заносчивый ублюдок. Думай что хочешь!

Он повернулся к двери. Взяв меч, бросил через плечо:

– Сегулех обнажила свои мечи для меня, ведьма.

И ушел.

Самар Дэв оставалась на кровати еще дюжину ударов сердца, потом воскликнула:

– Будь он проклят!

И поднялась, чтобы не опоздать к началу схватки. Будь он проклят!

Солнце ушло на запад, погрузив подворье в тень. Пройдя по закрытой колоннаде, Самар Дэв увидела, что сегулех стоит в центре тренировочной площадки, держа руками в перчатках два длинных меча с тонкими лезвиями. Темные волосы свисали сальными прядями до плеч, а взгляд полночно-черных глаз в прорезях маски не отрывался от Карсы Орлонга, шагающего к ней по усыпанному песком полу.

Поглазеть пришли все претенденты – явно пронесся слух, – и Самар Дэв увидела, замерев, грала Таралака Вида, а за ним Икария. Нижние боги, это имя, этот ягг… все, что я знаю, все, что слышала. Икарий здесь. Поборник.

Он оставит от города кучу развалин. Он оставит от жителей груду переломанных костей. Боги, только посмотрите на него! Стоит спокойно, так далеко в тени, что его почти не видно – Карса его не видит, нет. Тоблакай сосредоточился на сегулех, на том, как она кружится на расстоянии. А она движется, как кошка, и всегда лицом к противнику.

Да, она настоящий боец.

И Карса швырнет ее через проклятую стену.

Если она посмеет приблизиться. А ей придется. На расстояние громадного кремневого меча.

Через стену. Или сквозь нее.

Сердце заколотилось быстро, с пугающими сбоями.

Она почувствовала, что рядом кто-то есть; с тревогой поняла, что это тисте эдур – и узнала его. Преда… Томад. Томад Сэнгар.

Отец императора.

Карса, ни к чему тебе такой зритель…

Взрыв движения, стоило противникам сблизиться – впоследствии так никто и не смог решить, кто сделал ход первым; словно сегулех и Карса достигли какого-то инстинктивного соглашения и задвигались быстрее мысли.

И вот когда сталь стукнулась о камень – или камень о сталь, – Карса Орлонг сделал нечто неожиданное.

Топнул ногой в пол. В уплотнившийся песок.

В разгар гибкого танца сегулех.

Топнул так, что покачнулись все зрители на полу подворья.

И идеальное равновесие сегулех… дрогнуло.

Разумеется, на краткое мгновение, почти никто ничего не заметил; разумеется, она мигом пришла в себя – но удар все же пропустила: Карса ударил мечом плашмя и сломал ей оба запястья.

Тем не менее, падая, она развернулась, и одна нога понеслась тоблакаю в пах.

Он перехватил ее ступню, блокируя удар, и храбро поднял сегулех в воздух.

Она махнула другой ногой.

И тоблакай со смехом отпустил рукоять меча и перехватил вторую ступню.

И так держал ее.

Встряхивая.

За спиной Таралака Вида раздался тихий вздох, и грал, моргая, обернулся.

Икарий улыбнулся и тихо сказал:

– Мы, кажется, встречались. Он и я. Когда-то давно. Нашу дуэль прервали.

Маппо. Наверняка. Маппо, который увидел, какая буря надвигается между этими двумя. Ох, трелль…

Таралак облизнул сухие губы:

– Ты хочешь продолжить дуэль, Икарий?

Брови ягга чуть поднялись. Он покачал головой, посчитав, что такого ответа достаточно.

Слава духам.

Преда Томад Сэнгар хмыкнул.

– Эти игры, – осмелилась заговорить Самар Дэв, привлекая его внимание, – они что – предназначены для развлечения?

Тисте эдур без выражения посмотрел на нее и сказал:

– Среди зрителей есть двое, которые развлекаются.

– Да.

Подумав, он добавил:

– Этот тартенал пойдет последним. Так единогласно решили наши наблюдатели. Я пришел посмотреть своими глазами. Хотя мое мнение не будет иметь значения.

– Сегулех была очень хороша, – сказала Самар Дэв.

– Возможно. Но она не билась ни с кем другим.

– Они относятся к ней с великим уважением.

– Даже теперь? Он намерен ее отпустить?

Она покачала головой.

Томад Сэнгар повернулся уходить:

– Тартенал великолепен.

– И все же ваш сын лучше.

Он замер и обернулся на нее, прищурившись:

– Тартенал великолепен. Но все равно умрет.

И тисте эдур пошел прочь.

Карса Орлонг, наконец уступив крикам и просьбам зрителей, опустил женщину на пол.

Три летерийских целителя бросились ей на помощь. Подобрав свой меч, Карса встал прямо и огляделся.

«Нет, – подумала Самар Дэв, – о нет».

Но Икарий уже ушел. И его грал-надсмотрщик.

Тоблакай направился к ней.

– И знать не желаю, – сказала она.

– Конечно, ведь ты и так уже знаешь.

О боги!

Он подошел поближе, глядя сверху вниз:

– Ягг сбежал. Трелль, который раньше был с ним, исчез. Наверное, умер. Остался пустынный воин, которого я уделаю одной рукой. Никто не в силах остановить нас – Икария и меня. Он это знал. И сбежал.

– Карса, ты проклятый идиот. Икарий из тех, кто не устраивает тренировочные бои. Ты понял меня?

– А мы и не стали бы тренироваться, Самар Дэв.

– Так зачем тратиться на него? Ведь не против летери или их рабов-эдур нацелена твоя месть?

– Покончу с их императором, пойду искать Икария. Закончим, что начали.

– Не строй бойцов перед тараном, Карса Орлонг.

– Дурацкая поговорка, – сказал он, подумав.

– Да? Почему это?

– У теблоров воины и есть таран. Посмотри на меня, Самар Дэв. Я сражался и победил. Видишь пот на моих мышцах? Пойдем в постель.

– Нет, я плохо себя чувствую.

– Со мной ты почувствуешь себя лучше. Расколю тебя пополам.

– Просто смешно. Уходи.

– Мне что, искать другую шлюху?

– Они со всех ног побегут, как только увидят тебя, Карса Орлонг. Побегут прочь, я имею в виду.

Он фыркнул и огляделся:

– Может, сегулех…

– Ну, конечно! Ты только что сломал ей руки!

– Они ей не понадобятся. И потом лекари уже ее чинят.

– Нижние боги, я ухожу.

Она шагала прочь под его раскатистый хохот. О, я знаю, что ты со мной играешь. Знаю, но все равно каждый раз попадаюсь. Ты слишком умен, варвар. Где этот толстолобый дикарь? Так же любящий рисовку?

С трудом передвигая искалеченные ноги, чувствуя при каждом шаге боль по всему изогнутому, перекрученному позвоночнику, Ханнан Мосаг приглядывался, но мог различить только насыпь речной гальки – словно дорогу между стенами пропасти. Неясно даже, насколько реально то, что он видит.

Похоже, это то, что нужно.

Вроде бы дом.

Куральд Эмурланн, Владение Тени. Не осколок, не рваный мазок, испачканный примесями. Родной дом, каким он был, пока предательства не разодрали его на части. Рай ждет нас. В наших головах. Призрачные образы, все совершенство, собранное волей и только волей. Верь тому, что видишь, Ханнан Мосаг. Это дом.

Вот только он сопротивляется. Хочет отвергнуть изломанное тело и зараженный хаосом разум.

Мать Тьма. Отец Свет. Поглядите на своих увечных детей. На меня. На Эмурланна. Исцелите нас. Разве вы не видите в моей голове устроенный мир? Такой, каким он был. Я еще держусь этой чистоты, всего, что искал в царстве смертных, среди племен, которые подчинил, – я хотел мира, и я победил.

Никто не догадывался о моем сокровенном желании. Трон Тени – он был предназначен мне. И под моей властью Куральд Эмурланн снова окреп бы. Целиком. И занял бы свое законное место.

Да, был хаос – дикая, необузданная сила, подобная непреодолимым потокам, разделяющим островки Тени. Но я использовал бы этот хаос – для исцеления.

Цепи. Цепи, чтобы соединить фрагменты, скрепить их.

Падший бог был только средством, не более.

Но Рулад Сэнгар уничтожил все это. Протянув детскую руку. И теперь все умирает, отравленное. Крошится, увядая.

Он достиг основания насыпи, круглые гладкие камешки защелкали под его когтистыми пальцами. Крупный песок под ногтями, сырой, кусачий. Мой мир.

Дождь падал в полосах тумана, остро пахло мхом и гниющим деревом. А ветер… нес запах моря.

На крутом каменном склоне выстроились, словно часовые, рощицы черного дерева.

В них не прятались демоны. Это был мир тисте эдур.

Тень парящей совы скользнула по блестящей насыпи, пересекла тропинку, и Ханнан Мосаг застыл.

Нет. Не может быть. Ни один живущий не претендует на этот титул.

А он мертв.

И он даже не тисте эдур!

Впрочем, кто встал один против Рулада Сэнгара? Да, она хранит его отсеченный палец. Сова – самое древнее из предзнаменований, – сова означает его пришествие.

И все же гнев обуял его.

Я сам буду выбирать. Я! Мать Тьма! Отец Свет! Проведите меня к Трону Тени. Эмурланн возродившийся! Это так, говорю вам обоим; или так – или Король в цепях, за которым стоит Увечный бог! Слушайте мое предложение!

– Анди, лиосан, эдур – армии тисте. Никакого предательства. Предательства кончились – свяжите нас нашим словом, как связали друг друга. Свет, Тьма и Тень, первые элементы сущего. Энергия, и пустота, и непрерывное перетекание между ними. Три силы – первые, главные, чистейшие. Слушайте меня. Я отдаю эдур в этот союз! Пошлите мне тех, кто будет говорить за анди. За лиосан. Пошлите – соберите своих детей воедино! Мать Тьма. Отец Свет. Я ожидаю вашего слова. Я ожидаю…

Продолжать он не мог.

Заплакав, Ханнан Мосаг склонил голову на камни.

– Как скажете, – пробормотал он. – Я не отвергну предзнаменования, ясно, значит, не мне выбирать. И он станет нашим Смертным Мечом Эмурланна – нет, не под старым титулом. Под новым, соответствующим эпохе.

Безумие – да разве он согласится? Летери…

– Да будет так.

Сгустились сумерки. И все же он ощутил тепло на щеке и поднял голову. В тучах появился просвет, на востоке – узкая полоса тьмы.

И на западе появился просвет в тучах.

Пылающий проблеск солнца.

– Да будет так, – прошептал он.

Брутен Трана отступил на шаг, когда распростертый на камнях колдун-король вздрогнул и подтянул ноги, как умирающее насекомое.

Через мгновение глаза Ханнана Мосага с трудом открылись. Затем обратились вверх.

– Воин, – хрипло произнес колдун-король, поморщился и сплюнул слизь на грязные камни. – Брутен Трана. К’ар Пенат уважительно отзывается о твоей преданности, о твоей чести. Ты – тисте эдур, какими были мы все. До… до Рулада. – Он кашлянул, потом сел, с усилием поднял голову, чтобы сердито уставиться на Брутена Трану. – И теперь я должен отослать тебя.

– Колдун-король, я служу империи…

– Странник побери проклятую империю! Ты служишь тисте эдур!

Брутен Трана промолчал, разглядывая изломанное существо под ногами.

– Я знаю, – сказал Ханнан Мосаг, – что ты повел бы наших воинов по дворцу над нами. По каждой комнате, вырезая всех гнусных шпионов канцлера. Вырезая паутину, опутавшую Рулада. Но дурак на троне не узнает свободу, даже если она расправит крылья у него на плече. Он сочтет это нападением, бунтом. Слушай меня! Канцлером займемся мы!

– А Каросом Инвиктадом?

– Всеми, Брутен Трана. Я клянусь тебе.

– И куда ты хочешь отправить меня, колдун-король? За Фиром Сэнгаром?

Ханнан Мосаг удивленно покачал головой:

– Нет. Я не осмелюсь произнести имя того, кого ты должен отыскать. Здесь, в этом владении, Увечный бог течет в моих жилах – а несколько мгновений назад я был свободен. Чтобы понять. Чтобы… молиться.

– Как я узнаю, где искать? Как я узнаю, нашел ли того, кто тебе нужен?

Колдун-король помедлил:

– Он мертвый. Но немертвый. Он далеко, но призван. Его могила пуста и никогда не была занята. О нем никогда не говорят, хотя его присутствие осеняет нас снова и снова.

Брутен Трана поднял руку – и не удивился, что она дрожит.

– Достаточно. Откуда мне начинать поиск?

– Думаю, оттуда, где умирает солнце.

Воин нахмурился:

– Запад? Ты уверен?

– Не уверен. Не смею.

– Мне отправляться одному?

– Решай сам, Брутен Трана. Но прежде всего ты должен получить кое-что – один предмет – у рабыни-летерийки. Пернатая ведьма – она прячется под Старым дворцом…

– Я знаю эти туннели, колдун-король. И что за предмет?

Ханнан Мосаг объяснил.

Брутен Трана еще мгновение смотрел на искореженного колдуна, на жадный блеск лихорадочных глаз, повернулся и пошел прочь из палаты.

С лампами в руках отряд стражников, отражаясь пятном бледно-желтого света в водах канала Квилласа, маршировал по мосту под звяканье оружия и невнятное бормотание. Перебравшись на другую сторону, стражники повернули направо – по главной улице к району Ползучих Гадов.

Едва они ушли, Тегол подтолкнул Ублалу, и они торопливо двинулись на мост. Обернувшись на полукровку, Тегол нахмурился и прошипел:

– Делай, как я, дурак! Видишь? Я крадусь. Пригнись, подозрительно оглядывайся, дергайся туда-сюда. Да пригнись же, Ублала!

– Но так я ничего не вижу.

– Тихо!

– Извини. Мы можем убраться с моста?

– Сначала покажи, как ты крадешься. Давай, тебе нужно попрактиковаться.

Ублала Панг, ворча, пригнулся ниже и, наморщив мясистый лоб, посмотрел в одну сторону, потом в другую.

– Хорошо, – похвалил Тегол. – А теперь живо крадись за мной.

– Ладно, Тегол. Сейчас ведь комендантский час, и я не хочу неприятностей.

Они перешли мост, прошли тридцать шагов вслед за охранниками, потом резко повернули налево, где стал виден Биржевой депозитарий. В переулке Тегол присел и неистово замахал рукой Ублале – сделать то же самое.

– Ладно, – прошептал Тегол, – знаешь, какое крыло?

Ублала заморгал во мраке:

– Чего?

– Ты знаешь, где поселили твоего тартенала?

– Да. С остальными претендентами.

– Хорошо. Где это?

– Ну, наверное, где-то там.

– Прекрасное соображение, Ублала. Встань поближе. Я ведь главный в этом подлом воровском мошенничестве.

– Правда? А Бугг говорит…

– Что? Что говорит мой жалкий слуга? Обо мне? За моей спиной?

Ублала пожал плечами:

– Много чего. То есть ничего. Ты меня не расслышал, Тегол. Ты не неуклюжий олух, у которого голова набита грандиозным бредом или чем-то там. Вроде того. – Он вдруг просиял. – Дать ему еще раз по ушам?

– Потом. Вот что я думаю. Рядом с имперскими казармами, но в Вечном доме. Или между Вечным домом и Старым дворцом.

Ублала кивал.

– Ну так что, – продолжал Тегол, – идем?

– Куда?

– Почему-то мне кажется, что ничего хорошего не выйдет. Неважно, просто не отставай.

Быстро выглянув на улицу – в одну сторону, в другую, – Тегол пошел, пригибаясь, вперед вдоль стены. Когда добрались до Вечного дома, тени стало меньше – лампы светили на перекрестках, улицы стали шире, а солдаты теперь стояли у калиток дворца, у блокгаузов. Солдаты были повсюду.

Тегол направил Ублалу в последний укромный переулок, где они снова присели на корточки во тьме.

– Дело плохо, – прошептал Тегол. – Слишком много людей, Ублала. Ладно, слушай, мы сделали, что могли. Однако нам противостояла превосходная охрана, и поэтому все.

– Они стоят в собственном свете, – сказал Ублала. – Им ничего не видно, Тегол. Кроме того, я задумал отвлекающий маневр.

– Маневр в твоем обычном стиле, Ублала? Забудь. Шурк Элаль рассказала мне о прошлом случае…

– Такой, да. Он ведь сработал?

– Тогда именно она должна была проникнуть в имение Геруна, а вовсе не ты. Сейчас ведь именно ты хочешь поговорить с этим претендентом?

– Вот поэтому отвлекать тебе, Тегол.

– Ты спятил?

– Это единственный способ.

Со стороны улицы послышалось шарканье сапог, и громкий голос крикнул:

– Эй, кто там прячется в переулке?

Ублала присел.

– Откуда он знает?

– Бежим!

Они рванули, когда луч света от лампы добрался до входа в переулок; под крики солдат два беглеца домчались до дальнего конца переулка.

И Тегол повернул налево.

А Ублала – направо.

В ночи звенела тревога.

Такого ответа на свои молитвы Брутен Трана и представить не мог. Да еще ответа через нелепое существо – через Ханнана Мосага, колдуна-короля. Того самого, который повел эдур по пути разрушения. Амбиции, жадность и предательство – все это Брутен Трана терпел, чтобы стоять спокойно перед Ханнаном Мосагом, а не выдавить жизнь из колдуна-короля.

И все же из перекошенных губ вышла… надежда. Просто невероятно. Жутко. Перед Брутеном Траной вставали видения героического спасения. Рулад падет – прервется вся семейная линия Сэнгаров, и тогда… Ханнан Мосаг. За свои преступления. Честь можно вернуть – об этом я позабочусь.

Вот как должно быть.

Он не слишком переживал за летерийцев. Канцлер протянет недолго. Дворец будет очищен. Патриотистов сокрушат, агентов убьют, а несчастных узников, виновных, как он понимал, только в несогласии с действиями Патриотистов, – этих узников, сплошь летерийцев, можно освободить. Нет никакого бунта. Никакой измены. Карос Инвиктад использовал обвинения, как будто они подтверждают вину без доказательств, как будто они оправдывают любое обращение с обвиняемыми. По иронии он таким образом отверг человечность, став самым главным предателем.

Но даже это не так уж важно. Брутену Тране не нравился этот человек – достаточная причина, чтобы убить ублюдка. Карос Инвиктад упивался жестокостью – это делало его жалким и опасным. Если позволить ему продолжать, тогда и в самом деле есть риск, что летерийцы поднимутся в настоящем бунте и канавы во всех городах империи покраснеют от крови. Неважно. Мне он не нравится. Годами я видел в его глазах презрение ко мне. И дальше терпеть унижение я не намерен.

Это больше всего приводило Брутена Трану в смятение. Ханнан Мосаг настаивает, чтобы он отправлялся немедленно – куда-то, где умирает солнце. На запад. Да нет, не запад. Колдун-король не понял собственного видения…

От внезапно пришедшей мысли он замедлил шаги, спускаясь в подземные коридоры и палаты Старого дворца. Кто ответил на его молитвы? Кто указал ему путь? Он считает, что не Увечный бог. Отец Тень? К нам вернулся Скабандари Кровавый Глаз?

Нет, не вернулся. Тогда… кто?

Через мгновение Брутен Трана нахмурился, потом еле слышно выругался и двинулся дальше. Мне дали надежду, и что мне делать? Убить ее собственными руками? Нет, я вижу путь – лучше, чем сам Ханнан Мосаг.

Солнце умирает не на западе.

Под волнами. В глубинах.

Разве не демон морей забрал его тело? Ханнан Мосаг, ты не осмеливаешься назвать его имя. Он даже не тисте эдур. Но он может стать нашим спасением.

Брутен Трана достиг наклонного туннеля, который должен привести его к жилищу рабыни, которое она считает тайным. Ох уж эти жалкие летери…

Мы все несем в себе шепот Эмурланна – каждый тисте эдур. И поэтому ни один раб не может скрыться от нас.

Кроме одного, поправился он. Удинаас. Впрочем, к’риснан знают, где он – по крайней мере, Брутен Трана надеялся на это. Знают, хотя ничего не предпринимают.

Неудивительно, что Рулад им не доверяет.

Я тоже.

Приближаясь, он чувствовал вонь горькой магии и слышал бормотание ведьмы в палате. Что-то явно изменилось. В той, кого зовут Пернатой ведьмой. В ее силе.

Что ж, он не даст ей времени на подготовку.

Пернатая ведьма в страхе и тревоге подняла взгляд, когда большими шагами вошел тисте эдур. Вскрикнув, она попятилась, уткнулась в стену и осела вниз, закрывшись руками.

На лице воина она прочла неистовую решимость.

Он ухватил ее за волосы и рывком поставил на ноги, а потом поднял в воздух, отчего она взвизгнула.

Другой рукой он ухватил маленький кожаный мешочек между ее грудей. Брутен Трана дернул мешочек к себе, ремешок, словно проволока, резанул ведьму сзади по шее и за ухом. Она почувствовала кровь. Показалось, что ухо почти оторвано и едва держится…

Он отпихнул ее прочь. Голова Пернатой ведьмы ударилась о камень стены. Она рухнула на пол, рваные рыдания хлынули из груди.

За ревом крови в черепе она слышала удаляющиеся шаги.

Он забрал отсеченный палец.

Он хочет отыскать душу Бриса Беддикта.

Тегол, покрытый потом, ввалился в единственную комнату и рухнул у очага, стараясь успокоить дыхание.

Бугг, который сидел спиной к стене, потягивая чай, медленно поднял брови.

– Плоды ложной веры в свою компетентность, как я погляжу.

– Это… это ты и сказал Ублале? Ах ты, злобный, бессердечный…

– Я вообще-то имел в виду всех смертных.

– Но он-то не понял!

Заговорила Джанат, которая тоже сидела с щербатой глиняной чашкой в руках.

– Выходит, весь город гудит в тревоге из-за тебя, Тегол Беддикт?

– Теперь они будут искать, – заметил Бугг, – человека в одеяле.

– Ну, таких-то много? – возразил Тегол.

Никто не ответил.

– Точно много, – повторил Тегол, сам понимая, что говорит слишком резко. Он поспешно взял себя в руки. – Постоянно растущий разрыв между бедными и богатыми, все такое… Одеяла сейчас в моде среди бедноты. Я уверен.

Оба слушателя ничего не ответили, а только сделали по глотку.

Нахмурившись, Тегол спросил:

– Что это вы пьете?

– Куриный чай, – ответил Бугг.

– Ты хочешь сказать – суп.

– Нет, – возразила Джанат. – Чай.

– Стойте, а где все куры?

– На крыше, – сказал Бугг.

– Они не свалятся?

– Ну, если только парочка. Мы постоянно проверяем. До сих пор они демонстрируют поразительную разумность. Нетипичную для этого дома.

– Давай пинай утомленного беглеца, конечно. Бедного Ублалу, наверное, поймали.

– Возможно. Он задумал какой-то отвлекающий маневр.

Тегол прищурился на слугу.

– Тебе нужно постричь эти клочки над ушами. Джанат, вы не найдете мне нож?

– Нет.

– Сговорились, да?

– Бугг в самом деле очень способный человек, Тегол. Ты, пожалуй, его недостоин.

– Уверяю вас, академик, мы оба друг друга недостойны.

– И что это значит?

– Знаете, судя по запаху, я готов поспорить, что куриный чай ничем не отличается от жиденького куриного супа или, на крайний случай, бульона.

– Тебе никогда не давалась семантика, Тегол Беддикт.

– Мне не давалось почти ничего, насколько помню. И все же я настоятельно напомню о своем прилежании, целеустремленности в овладении чарующим знанием, о чистоте истинно академических… э… исканий – я мог бы говорить безостановочно…

– Всегдашний твой порок, Тегол.

– …но не буду, ведь мне противостоит враждебно настроенная аудитория. Так скажи мне, Бугг, почему Ублала так хотел побеседовать с этим чистокровным тартеналом?

– Хотел выяснить, как я понимаю, является ли этот воин богом.

– Кем?

– Новым богом, я имею в виду. Или Взошедшим, выражаясь точнее. Вряд ли у него есть какие-то поклонники.

Пока.

– Так, а тартеналы поклоняются только тому, что пугает их? Это просто воин, обреченный умереть от меча императора. Вряд ли он мог вдохновить бедного Ублалу Панга.

Бугг лишь пожал плечами.

Тегол вытер пот со лба.

– Дай, что ли, мне куриного чаю.

– С добавкой или нет?

– А добавка – это что?

– Перья.

– Даже не знаю. Перья чистые?

– Теперь да, – ответил Бугг.

– Ну хорошо, ничего абсурднее придумать я не могу. С ними.

Бугг потянулся за глиняной чашкой.

– Я знал, что могу на вас рассчитывать, хозяин.

Она проснулась от металлического лязга в коридоре за дверью.

Сев на кровати, Самар Дэв уставилась в темноту комнаты.

Ей показалось, что она слышит дыхание прямо за дверью, а потом – отчетливо – приглушенный скулеж.

Она поднялась, завернулась в одеяло и засеменила к двери. Подняла задвижку и сдвинула непрочный засов.

– Карса?

Громадная фигура повернулась к ней.

– Нет, – сказала себе Самар Дэв. – Не Карса. Ты кто?

– Где он?

– Кто?

– Такой, как я. В какой комнате?

Самар Дэв шагнула в коридор. Слева она увидела неподвижные фигуры двух дворцовых стражников, которым положено было стоять у входа в коридор. Их явно стукнули лбами, и железные шлемы сильно помялись.

– Ты их убил?

Великан оглянулся и хмыкнул:

– Они не туда смотрели.

– То есть они тебя не видели?

– Наверное, видели мои руки.

Эти бессмысленные, но почему-то успокаивающие реплики собеседники произносили шепотом. Самар Дэв жестом позвала пришельца за собой и пошла по коридору к двери комнаты Карсы Орлонга.

– Он тут.

– Постучи, – приказал великан. – И войдешь впереди меня.

– А если нет?

– А если нет, я стукну твою голову… лбом.

Вздохнув, она ткнула дверь кулаком.

Дверь открылась, и острие каменного меча внезапно замерло у ее горла.

– Кто там за твоей спиной, ведьма?

– К тебе гость, – ответила она. – Снаружи.

Карса Орлонг, голый до пояса, покрытый безумной паутиной татуировок беглого раба, убрал меч и отступил в сторону.

Незнакомец отстранил Самар Дэв и вошел в маленькую комнату.

После чего рухнул на колени, склонив голову.

– Чистый, – произнес он, словно молился.

Самар Дэв вошла и заперла за собой дверь. Карса Орлонг бросил меч на койку, а второй рукой врезал незнакомцу по уху.

Гость покачнулся. Из ноздрей потекла кровь, а сам он тупо заморгал на Карсу.

А тот сказал:

– В тебе течет кровь тоблакаев. Тоблакаи ни перед кем не встают на колени.

Самар Дэв, сложив руки, прислонилась к двери.

– Первый урок, если имеешь дело с Карсой Орлонгом, – пробормотала она. – Жди неожиданностей.

Великан с трудом поднялся на ноги, утирая кровь на лице. Он был ниже ростом, чем Карса, но почти так же широк.

– Я – Ублала Панг, из тартеналов…

– Тартенал.

Самар Дэв вмешалась:

– Помесь остатков местного населения таблакаев. Раньше в городах их больше было – давно уже не встречала на рынках или еще где. Они практически исчезли, как почти все племена, покоренные летерийцами.

Ублала сердито посмотрел на нее:

– Не исчезли. Разбиты. А те, кто остался, живут теперь на островах в Драконийском море.

Самар Дэв заметила, как нахмурился Карса при слове «разбиты». Ублала повернулся к тоблакаю и сказал со странным смущением:

– Веди нас, вождь.

Странный огонь вспыхнул в глазах Карсы, обращенных к Самар Дэв.

– Я говорил тебе, ведьма, что возглавлю армию таких, как я. Началось.

– Они не тоблакаи…

– Если хоть одна капля тоблакайской крови горит в жилах, ведьма, значит, тоблакаи.

– Истребленные летерийским чародейством…

Карса фыркнул:

– Летерийское чародейство? Плевать.

Однако Ублала Панг качал головой:

– Даже с нашими величайшими шаманами нам его не победить. И сам Эрбанат…

На этот раз его прервала Самар Дэв:

– Ублала, я видела, как Карса Орлонг протиснулся сквозь чародейство.

Полукровка уставился на нее, широко разинув рот.

– Протиснулся? – Он повторил это слово еле слышно, почти одними губами.

Она невольно кивнула:

– Хотела бы я сказать, что это неправда, бедный ублюдок. Хотела бы я сказать тебе: беги и прячься у соплеменников на островах, потому что здесь раздают пустые обещания. Увы, не могу. Он не дает пустых обещаний. По крайней мере, пока не давал. Разумеется, – добавила она, пожав плечами, чтобы скрыть горечь, – император эдур убьет его.

Ублала Панг замотал головой.

Отказ? Смятение?

Карса Орлонг обратился к Ублале:

– Ты должен убраться отсюда, воин, когда все закончится. Должен отправиться на ваши острова и собрать народ и привести их сюда. Теперь ты – моя армия. Я – Карса Орлонг, тоблакай и теблор. Я твой вождь.

– Отметины на твоем лице… – прошептал Ублала.

– А что с ними?

– Раздрызганы, как тартеналы. Как тоблакаи разбиты, рассеяны. Так говорят самые древние легенды – раскиданы льдом и предательством…

Ледяной сквозняк окатил Самар Дэв, как холодная волна окатывает камень, и она задрожала. Ох, не нравится мне, как это звучит, слишком уж похоже на правду. Слишком.

– И все же за отметинами видно мое лицо, – сказал Карса. – Две правды. Что было и что будет. Станешь спорить, Ублала из тартеналов?

Тот молча потряс головой. Потом, вновь бросив взгляд на Самар Дэв, добавил:

– Вождь, у меня есть кое-что. Про… Рулада Сэнгара, императора эдур. Кое-что… про его тайну.

– Оставь нас, ведьма, – велел Карса.

Она поразилась:

– Как? Да ни за что…

– Оставь нас, или я прикажу моему воину стукнуть твою голову… лбом.

– Ага, так тебя вдохновляет идиотство?

– Самар Дэв, – сказал Карса, – этот воин прорвался через все препоны, окружающие подворье. Ты не слышишь тревогу? Он сражается, как положено тоблакаю.

– Еще меня однажды отправляли на Утопалки, – сказал Ублала.

Самар Дэв фыркнула:

– При нем и вправду трудно хранить серьезность, а тем более собственное достоинство. Лекарство от напыщенности, Карса Орлонг, держи его все время при себе.

– Ступай.

Она махнула рукой с неожиданным презрением.

– Прекрасно, давайте. Потом, Карса, я напомню тебе кое о чем.

– О чем?

Она открыла дверь за спиной:

– Этот олух не мог даже найти твою комнату.

В коридоре Самар Дэв услышала, что один из стражников пошевелился, застонал и отчетливо произнес:

– Откуда столько света?

Глава двенадцатая

Я посмотрел на запад и увидел тысячу заходящих солнц.

Сидивар Трелус

Грязный запах костров из кизяка они почувствовали задолго до того, как увидели оул’данскую армию. Под мутным светом тусклой луны атри-преда и Брол Хандар подъехали с группой разведчиков к основанию хребта, где спешились и, оставив одного солдата с лошадьми, поднялись по склону.

На гребне почти не было травы; угловатые камни торчали там, где бесконечные ветра унесли скудную почву. Низко пригибаясь, полдюжины летерийцев и один тисте эдур расположились в просветах между валунами, на изломанном базальтовом гребне.

Перед ними примерно на расстоянии в треть лиги горели вражеские костры. Море упавших, тлеющих звезд, заполнивших всю долину и поднимающихся по дальнему склону, очерчивая его контуры.

– Сколько, по-вашему? – тихо спросил Брол Хандар у атри-преды.

Биватт вздохнула:

– Бойцов? Тысяч десять или одиннадцать. У них военные походы больше похожи на миграцию, наместник. Тащат с собой всех.

– Тогда где же стада?

– Может, в дальней долине.

– Значит, завтра вступаем в бой.

– Да. И опять советую вам с телохранителями остаться с обозом…

– В этом нет необходимости, – прервал Брол Хандар, в который раз повторяя слова, которые произносил за последние три дня и ночи десятки раз. – С вами воины эдур, вы же их используете?

– Если понадобится, наместник. Однако битва, которая нас ожидает, вряд ли будет отличаться от других, которые мы, летерийцы, вели против этого народа на равнинах. Похоже, Красная Маска не смог уговорить старейшин применить новые схемы. Именно старая тактика подводила их раз от разу. – Она помолчала и продолжила: – Долина у нас за спиной называется Баст Фулмар. Для оул она имеет какое-то сакральное значение. Там мы и сойдемся.

Брол Хандар повернул голову и вгляделся во тьме в атри-преду.

– Вы согласны предоставить выбор места битвы врагу?

Она фыркнула:

– Наместник, если бы эта земля была изрезана ущельями, каньонами, прорыта бурными непреодолимыми реками или покрыта лесами, тогда я действительно трижды подумала бы, вступать ли в бой там, где хочет противник. Но не здесь. Я не вижу проблем – от наших магов оул’даны нигде не смогут скрыться. Завтрашняя битва будет зверски проста. Свирепость оул против дисциплины летери.

– А под предводительством Красной Маски они будут очень свирепы.

– Да. Но все равно проиграют.

– Вы полны уверенности, атри-преда.

Она слегка улыбнулась:

– Полна спокойствия, наместник. Этим вечером я вижу только то, что видела уже десяток раз прежде. Только не думайте, что я недооцениваю врага. Битва будет кровавой. – Она махнула рукой, и группа двинулась с гребня вниз.

Спускаясь, Брол Хандар сказал:

– Я не заметил никаких пикетов, атри-преда. Или всадников-дозорных. Вам это не показалось странным?

– Нет. Они знают, что мы близко. И хотели, чтобы мы увидели их лагерь.

– Для чего? Бессмысленная попытка напугать?

– Да, вроде того.

Хочешь, чтобы я чувствовал презрение к оул’данам. Зачем? Чтобы оправдать нежелание использовать тисте эдур? И к’риснан? Хочешь, чтобы завтрашняя победа целиком принадлежала летери. Не хочешь быть обязанной эдур – за украденные земли и животных, за захваченных рабов.

Подозреваю, что таковы были инструкции управителя. Летур Аникт не делится добычей.

И я, атри-преда, я не полон спокойствия.

– Стрелы с каменными наконечниками? Да ты рехнулся! Они будут ломаться о летерийские доспехи.

Ток Анастер присел на корточки и смотрел вслед Торанту, идущему прочь от костра. Прочь… куда-то. По важному делу. В отхожее место небось. Он снова принялся изучать оперение имасских стрел. Подарок от старого друга. От стучащей, скрипящей коллекции забавных костей. Уже и не вспомнить, когда он последний раз сидел с друзьями. Наверное, с Остряком. Другой континент… Пьянка была… сольтанское вино? Алчбинский эль? Не вспомнить.

Его окружало бормотание тысяч оулов – они бродили по лагерю, беседовали у костров. Старики и старухи, недужные, дети. Для каждого оул’дана горит костер.

А где-то там, на равнине, Красная Маска со своими воинами – без костров, без разговоров. Только тихо точат клинки. Сталь и камень шепчут в ночи.

Простой обман, и успех зависит от того, чего ждут летери. Разведка врага обнаружила лагерь. Как и предполагалось. Бесчисленные костры во тьме, совсем рядом с Баст Фулмар, местом грядущей битвы. Все, как и должно быть.

Но Красная Маска задумал что-то новое. И на обман, как подозревал Ток, работало какое-то темное чародейство к’чейн че’маллей.

Появился старейшина, прошел к костру на кривых ногах. Ток узнал того, кто ехал бок о бок с Красной Маской и разговаривал с ним. Старик присел на корточки напротив Тока и молчал дюжину ударов сердца, потом плюнул в пламя, кивнул, услышав шипение, и сказал:

– Я тебе не верю.

– Я не переживу.

– В стрелах заключена ритуальная магия. Но ни один дух не благословил их. Что в них за чародейство? Летерийское? Ты – создание плиток и Обителей? Изменник среди нас. Ты замышляешь предательство, месть за то, что мы вас бросили.

– Пытаешься расшевелить меня, старейшина? Жалко тебя разочаровывать, но под пеплом не осталось углей, раздувать нечего.

– Ты молод.

– Не так молод, как ты думаешь. И потом, при чем тут возраст?

– Ты нравишься Красной Маске.

Ток почесал шрам на месте бывшего глаза.

– У тебя мозги от старости протухли.

Старейшина фыркнул:

– Я знаю секреты.

– Я тоже.

– Твои с моими не сравнить. Я был рядом, когда сестра Красной Маски убила себя.

– А я припадал к соску Матроны к’чейн че’маллей. Если это можно назвать соском.

Старик недоверчиво скривился:

– Красивое вранье. Но меня не проведешь. Я собственными глазами видел громадные морские каноэ. На северном берегу. Тысячи и тысячи.

Ток начал укладывать стрелы в кожаный колчан.

– Тот, кто изготовил эти стрелы, мертв. Мертв сотню тысяч лет или больше.

Его собеседник наморщился еще сердитее:

– Я видел скелеты, бегающие ночью, – по этой самой долине.

– Тело, которое ты видишь, не мое. Я украл его.

– Я один знаю правду о Баст Фулмаре.

– Отцом этого тела был мертвец – он испустил дух в миг, когда у него забрали семя на поле боя.

– Древняя-древняя победа на деле была поражением.

– Это тело взрощено на человечине.

– Красная Маска предаст нас.

– Из этого рта слюнки текут, когда я на тебя смотрю.

Старик поднялся на ноги:

– Зло изрекает ложь.

– А добро знает лишь единую истину. Но и это ложь, потому что истин больше, чем одна.

Снова плевок в костер. Затем сложные жесты, надписи в воздухе над пламенем, мудреная вязь заклятий, которая как будто закружилась на мгновение в дыму. Затем старейшина объявил:

– Ты изгнан!

– Ты понятия не имеешь, старик…

– Думаю, ты должен был умереть давным-давно.

– И столько раз, что со счета сбился. Сначала кусок Луны. Потом проклятая кукла, потом… а, неважно.

– Торант говорит, что ты сбежишь. В конце. Говорит, что ты потерял мужество.

Ток посмотрел в огонь.

– Не исключено, – сказал он.

– Тогда он убьет тебя.

– Если догонит. Что я и умею до сих пор, так это скакать верхом.

Зарычав, старейшина поспешил прочь.

– Мужество, – пробормотал Ток. – Да, именно. А может быть, трусость действительно воспитывается в самих костях.

Ведь скажем прямо: Анастер не был «холодным железом». Да и «горячим железом», кстати, тоже.

Где-то в ночи раздался могильный волчий вой.

Ток хмыкнул:

– Что ж, похоже, у меня и права выбирать-то нет? А есть ли у кого-нибудь из нас? Было хоть когда-нибудь?

Он заговорил чуть громче:

– Ты знаешь, Торант, – да, я вижу твой силуэт, – мне кажется, что вопрос о трусости придется решать вам, оул’данам – завтра. Убежден, что Красная Маска – если он заинтересован – думает об этом прямо сейчас. Гадает. Сможет ли он привить всем вам честь силой?

Смутная тень – это и вправду был Торант – двинулась прочь.

Ток замолчал, подбросил в костер еще одну лепешку родара и стал вспоминать давно ушедших старых друзей.

В конце одинокой цепочки следов маячила фигура, взбирающаяся на далекий склон по глине и камешкам. Вот что бывает, когда идешь по следу, напомнил себе Вал. Легко забыть, что проклятые отпечатки оставляет кто-то реальный, особенно после долгой погони.

Это т’лан имасс, как он и подозревал. Широкие костлявые ступни с таким крутым подъемом, что середина не пропечатывается. Правда, некоторые кривоногие виканцы оставляют похожие следы, однако не ходят с такой скоростью, как тот, кто перед Валом. Нет. И все же странно, что древний немертвый воин вообще идет пешком.

Эту пустошь легче пересекать пылью.

Может, слишком сыро. И противно становиться грязью. Надо будет спросить.

Если он не убьет меня на месте. То есть не попытается. Постоянно забываю, что я уже мертв. Если мертвому что и нужно помнить, то именно эту важную подробность, правда, Скрип? Фу, да откуда тебе знать? Ты еще жив. Да тебя тут и нет.

Худ меня побери, мне страшно не хватает компании.

Лишь бы не этот проклятый шепчущий ветер. Хорошо, что он унесся клочьями, не в силах подобраться ближе к т’лан имассу, у которого… да, только одна рука. Потрепанный, разве несправедливо?

И т’лан имасс наверняка знает, что Вал позади, в тысяче шагов. Наверное, чует, что я тоже призрак. Поэтому и не пытается напасть.

Кажется, я начинаю привыкать.

Только пройдя еще треть лиги, Вал подобрался достаточно близко, чтобы, наконец, разглядеть немертвого воина. Тот остановился и обернулся. Кремневое оружие в единственной руке больше походило на саблю, чем на меч, – конец был изогнут. Рукоять, вырезанная из плоского лосиного рога, образовывала круглую гарду, отполированную и коричневую от времени. Лицо воина было изуродовано, лишь с одного бока нетронутая тяжелая челюсть кособоко обрамляла ужасную физиономию.

– Изыди, призрак, – прохрипел голос т’лан имасса.

– Да я бы рад, – ответил Вал, – только, похоже, мы движемся в одном направлении.

– Не может быть.

– Почему?

– Потому что ты не знаешь, куда я иду.

– Ну да, логика т’лан имассов во всем великолепии. Проще говоря, нелепый идиотизм. Нет, я не знаю точно, куда ты идешь, но, несомненно, в том же направлении, куда иду я. Такое соображение слишком сложно для тебя?

– Чего ты цепляешься за свое тело?

– Полагаю, по той же причине, по какой ты цепляешься за то, что осталось от твоего. Слушай, меня прозывают Вал. Когда-то я был солдатом, «Мостожогом». Малазанские морпехи. Ты из Логросских т’лан имассов?

После недолгого молчания раздались слова:

– Я родом из Кроновых т’лан имассов. Рождена в год крови с гор на клан эптр финана. Моя собственная кровь появилась на берегах Яггра-Тиль. Я – Эмрот.

– Женщина?

Клацающее кособокое пожатие плеч.

– Ну, Эмрот, и зачем же ты идешь через Худову забытую ледяную яму?

– Здесь нет ям.

– Как скажешь. – Вал огляделся. – Значит, сюда удаляются падшие т’лан имассы?

– Не сюда, – ответила Эмрот. Потом подняла саблю и ткнула вперед.

Вперед. Это направление Вал для себя решил считать севером.

– Так что, мы идем к громадной куче замороженных костей?

Эмрот отвернулась и пошла дальше.

Вал двинулся рядом с немертвым существом.

– Ты была красавицей, Эмрот?

– Не помню.

– Мне с женщинами никогда не везло, – признался Вал. – У меня слишком большие уши – приходится носить кожаную шапку. И у меня шишковатые колени. Я ведь поэтому и пошел в солдаты. Чтобы встречаться с женщинами. И обнаружил, что боюсь женщин-солдат. То есть боюсь еще больше, чем обычных женщин, А это о чем-то говорит. У вас, имассов, вроде бы все солдаты?

– Я понимаю, – сказала Эмрот.

– Правда? Понимаешь что?

– Почему у тебя нет компаньонов, Вал из «Мостожогов».

– Ты не набросишься на меня тучей пыли?

– Здесь не могу, увы.

Улыбнувшись, Вал продолжил:

– И не то чтобы я умер девственником, конечно. Даже уродливый ублюдок вроде меня… лишь бы деньжат хватило. Но вот что я скажу, Эмрот: ведь не это называется любовью? И в общем, правда в том, что я никогда ни с кем ее не делил. Любовь. То есть с того времени, как я перестал быть ребенком, и до того, как умер.

Была одна женщина-солдат. Большая и грубая. По имени Дэторан. Она решила, что любит меня, и демонстрировала это, избивая меня до бесчувствия. Ну что тут скажешь? Ладно, с этим я справился. Понимаешь, она была еще уродливей меня. Бедная старая корова. Жаль, что я не понял тогда. Был слишком занят тем, что спасался от нее. Забавно, правда?

Она тоже умерла. И так я смог, понимаешь, поговорить с ней. Потому что мы оказались в одном и том же месте. Она, бедняжка, с трудом связывала несколько слов в предложение. Не тупая. Просто невнятная. Поди пойми, что у таких людей на уме. Объяснить они не могут, а догадки остаются догадками, и чаще всего так ошибаешься, что жуть. Но мы более-менее справились. По-моему. Призраком она говорила еще меньше.

Тут дело вот в чем, Эмрот. Большой взрыв: белое, потом черное, потом ты снова просыпаешься. Проклятый призрак, которому и пойти-то некуда, и остаешься со своим пониманием и сожалением. И списком желаний длиннее, чем Худов…

– Хватит, Вал из «Мостожогов», – прервала Эмрот дрожащим голосом. – Я не дура. Я поняла твою игру. Но мои воспоминания не для тебя.

Вал пожал плечами:

– И не для тебя, как я понимаю. Отбросила их, чтобы вести войну против яггутов. Они были так злы, так опасны; вы сами стали своими первыми жертвами. Какая-то перевернутая месть, правда же? Как будто пошли и сделали за них их работу. А самое смешное в том, что они вовсе не были злы и опасны. Ну, разве что некоторые, но эти некоторые очень легко вызывали гнев своих соплеменников – часто задолго до появления ваших армий. Они могли прекрасно контролировать себя. Они спускали на вас ледники, а что вы могли противопоставить? Ох, вы сделали свои сердца еще холоднее, еще безжизненнее, чем любой ледник. Видит Худ, это просто смешно.

– Я развязанная, – прохрипела Эмрот. – Мои воспоминания со мной. Они меня и сломали.

– Сломали?

Снова пожатие плеч.

– Вал из «Мостожогов», в отличие от тебя я помню любовь.

Какое-то время шли молча. Сухой ветер трепал путников. Остатки наста на мху и лишайнике хрустели под ногами. Впереди на горизонте возник темно-серый хребет, угловатый, как крыши зданий. Небо было молочно-белым.

Вал махнул рукой на север:

– Ну что, Эмрот, это оно?

Полуразбитая голова поднялась:

– Омтоз Феллак.

– Правда? Но…

– Через него нужно перебраться.

– А. И что за ним?

Эмрот остановилась и поглядела на Вала высохшими, впавшими глазами.

– Я не уверена, – ответила она. – Теперь мне кажется, это может быть… дом.

Будь проклята, Эмрот. Ты только что сделала все еще хуже.

Храм стоял на невысоком холме, окруженный безжизненной землей. Его громадные циклопические стены казались вдавленными, вбитыми внутрь под ударами десяти тысяч каменных кулаков. Извилистые трещины пронизали темно-серый гранит от земли до массивной каменной перемычки, косо нависшей над тем, что было когда-то большим парадным входом. Обломки статуй торчали на пьедесталах по обе стороны от широкой лестницы с оббитыми ступенями.

Удинаас не понимал, где он. Просто еще один сон – по крайней мере, все начиналось как сон. И неизбежно соскальзывало в нечто худшее.

Он ждал дрожа; увечные разбитые ноги не шевелились – новый вариант темы несостоятельности. Убойный символ его многочисленных поражений. В последний раз, вспомнил он, он корчился на земле, без рук и ног, змеей с переломанным хребтом. Похоже, его подсознанию не хватает тонкости. Печально.

Если только, конечно, эти видения не насылает кто-то или что-то.

А теперь на каменистых склонах начали появляться трупы. Десятки, сотни.

Высокие, с кожей, бледной, как черепашьи яйца, с покрасневшими глазами на вытянутых, словно высеченных зубилом лицах; в длинных конечностях слишком много суставов – это придавало застывшим телам какую-то нереальную болезненность; впрочем, здесь не было ничего удивительного.

А теперь мутное движение во тьме под навесом. Появилась фигура. Не похожая на мертвеца. Нет, похожая на… человека.

Забрызганный кровью с головы до ног, человек качнулся вперед, остановился на верху лестницы и огляделся дикими раскрытыми глазами. Затем, запрокинув голову, он закричал в бесцветное небо.

Без слов. Чистая ярость.

Удинаас отпрянул, пытаясь уползти прочь.

И человек заметил его. Подняв руку, с которой капала кровь, он поманил Удинааса.

Тот, чувствуя железную хватку на горле, потянулся к человеку, к храму, к холодной насыпи трупов.

– Нет, – бормотал он, – не меня. Выбери другого. Не меня.

– Ты чувствуешь эту скорбь, смертный?

– Не по мне!

– Но она есть. Ты остался один. Все их смерти будут напрасны, забыты, бессмысленны?

Удинаас пытался уцепиться за землю, но камни размякали под его пальцами, песчаная почва поддавалась, и от ногтей оставались борозды.

– Найди другого! – Его крик пронесся эхом прямо через зияющий вход храма и гудел внутри – пойманный, украденный; это был уже голос не Удинааса, а самого храма – скорбный крик умирания, отчаянного вызова. Храм громко заявлял о своей жажде.

И что-то встряхнуло небеса. Невидимая молния, беззвучный гром – новое явление потрясло мир.

Весь храм зашатался, тучи пыли хлынули через щели между камнями. Сейчас все рухнет…

– Нет! – загремела фигура на верху лестницы, старясь удержать равновесие. – Этот мой! Мой Т’орруд Сегул! Посмотри на мертвых – их надо спасти, освободить, их надо…

И тут за спиной Удинааса раздался другой голос – высокий, далекий, голос самого неба:

– Нет, Странник. Эти мертвые – форкрул ассейлы. Они мертвы от твоей руки. Убить, чтобы спасти…

– Грозная ведьма, ты ничего не знаешь! Только их я могу спасти!

– Проклятие Старших богов – видишь кровь на своих руках? Это все сотворил ты. Все.

Громадная тень пронеслась над Удинаасом. Развернулась.

Взметнувшийся ветер поднял торчком спутанные волосы трупов, раскидал клочья одежды; потом внезапный удар, будто спускалась огромная тяжесть, и появился дракон – между Удинаасом и Странником, – длинные задние ноги вытянулись вниз, пронзая холодные тела, превращая их в груду переломанных костей, и громадное существо приземлилось на склон. Извилистая шея изогнулась, огромная голова придвинулась к Удинаасу и уставила на него глаза, горящие белым пламенем.

Голос зазвенел в черепе Удинааса.

– Ты знаешь меня?

Серебристые сполохи бежали рябью по золотой чешуе – от существа исходил небывалый жар; тела форкрул ассейлов чернели под ним, кожа морщилась, сползала. Жир таял, лопался в волдырях, сочился из суставов.

Удинаас кивнул:

– Менандор. Сестра Рассвет. Насильница.

Густой, мелодичный смех. Голова повернулась к Страннику.

– Этот мой, – сказала она. – Я застолбила его давным-давно.

– Столби что хочешь, Менандор. Прежде чем мы тут покончим, ты отдашь его мне. По собственной воле.

– В самом деле?

– Как… плату.

– За что?

– За новости о твоей сестре.

Она снова засмеялась:

– А ты думаешь, я их не знаю?

– Я предлагаю больше. – Бог поднял кровавые руки. – И могу сделать так, что они уйдут с твоего пути, Менандор. Надо просто… подтолкнуть.

Дракон обернулся, снова взглянув на Удинааса:

– В обмен на этого?

– Да.

– Хорошо, забирай его. Но не наше дитя.

Теперь рассмеялся Странник:

– Когда ты последний раз видела свое дитя, Менандор?

– О чем ты?

– Вот о чем. Он уже вырос. У него своя голова на плечах. А не твоя, Менандор. Я предупредил тебя и даже ничего не требую взамен. Старшие боги, милая, случается, знают и милосердие.

Она фыркнула – порыв злой энергии:

– Я слыхала об этом. Милая сказка, лакомство, которое ты скармливаешь своим голодным, жалким почитателям. Этот человек, отец моего ребенка, подведет тебя. Т’орруд Сегул… В нем нет веры. Сочувствие внутри него – словно сурикрыса в яме со львами – скачет так, что уследить невозможно, все время на грани погибели. Он слишком долго играл с этим, Странник. Его ты не поймаешь, не застолбишь, не привяжешь к своему делу. – Она снова рассмеялась жестоким смехом. – Я забрала у него больше, чем ты думаешь.

Включая, сука, мой страх перед тобой.

– Думаешь, можешь отказаться от меня, Менандор?

Глаза полыхнули то ли весельем, то ли презрением – а может, и тем, и другим.

– Ну скажи, Удинаас, давай послушаем твои крутые претензии.

– Вы оба думаете, что вызвали меня сюда, правда? Для вашей тупой борьбы. Но правда в том, что это я вызвал вас обоих.

– Ты свихнулся…

– Может быть, Менандор. Но это мой сон. Не твой. Не его. Мой.

– Ты дурак. – Она сплюнула. – Только посмей нас прогнать.

Удинаас открыл глаза, уставился в холодное, ясное небо и позволил себе улыбнуться. Мой сон – ваш кошмар. Он плотнее завернулся в шкуры и шевельнул ногами – проверил, что они не сломаны. Колени плохо гнутся – это нормально, после того как столько карабкались по камням и льду, – зато сам теплый и живой.

– Все в порядке, – прошептал он.

– Хорошо, – сказала Кубышка.

Удинаас повернулся и поднял глаза. Кубышка сидела рядом.

– Почему ты не спишь? – строго спросил он.

– Я сплю. И ты тоже. Тот храм – он рухнул. После того как ты ушел.

– Надеюсь, он придавил Странника.

– Нет. Ты уже отправил его прочь. И ее.

– Но не тебя.

– Нет. Ты не знал, что я там.

– Ясно, значит, я еще сплю. Что тебе надо?

– Этот храм не мог вместить столько душ. Столько горя. Он сломался и поэтому рухнул. Это ты и должен был увидеть. Чтобы понять, когда все случится. И не печалиться. И быть в состоянии сделать то, чего он ждет от тебя, только не так, как он представляет. Вот и все.

– Хорошо. Теперь ползи отсюда в свой сон, Кубышка.

– Ладно. Только запомни: не плачь сразу. Придется подождать.

– Вот как? И сколько ждать, прежде чем плакать?

Но ее уже не было.

Он подцепил какую-то проклятую лихорадку от тающего льда. Дрожал и видел галлюцинации уже три или четыре ночи. Причудливый сон внутри другого сна – и так без остановки. Иллюзия тепла, уют мехов, не пропитанных потом, целительные таинственные беседы, где смысл неважен. Мне нравится такая жизнь. Она предсказуема. В основном. А если нет – какая разница? Принимаю все, что ко мне приходит. Словно каждую ночь я получаю уроки по… по управлению.

А теперь пора к столу, заваленному его любимой снедью.

Они говорят, что он похудел.

Но он каждую ночь съедает свою порцию.

Рассвет теснил тени в расселины и долины, превращал заснеженные пики в расплавленное золото; Сэрен Педак выбралась из мехов и стояла, ощущая себя грязной и растрепанной. От большой высоты болело горло и сохли глаза, и недуг только разыгрался в этих условиях. Дрожа под колющим ветром, она смотрела, как Фир Сэнгар пытается возродить огонь. Промерзшие дрова не желали гореть. Кубышка набрала сена и сидела со своим подношением на корточках рядом с тисте эдур.

Рваный кашель раздался с того места, где Удинаас еще лежал, укутанный в меха. Лицо горело от жара, на лбу выступил пот, глаза смотрели бессмысленно. Сэрен не сразу поняла, что он смеется.

Голова Фира резко дернулась, словно его укусила оса:

– Смешно? Хочешь снова начать день с холодного мяса?

Удинаас моргнул на тисте эдур, потом пожал плечами и отвернулся.

Сэрен откашлялась:

– Над чем бы он ни смеялся, Фир, уж точно не над тобой.

– Теперь говорите за меня? – спросил ее Удинаас. Он с трудом поднялся на ноги, все еще завернутый в меха. – Должно быть, еще один сон. В любой миг белокожий воин, сидящий высоко, может обернуться драконом. А девочка Кубышка откроет рот, как дверь, в которую провалится Фир Сэнгар, снедаемый собственной жаждой предательства. – Тусклые, мутные глаза уставились на Сэрен Педак. – А вы, аквитор, вызовете потерянные века, как будто ошибки истории имеют какое-то значение.

Словно завершая странные слова, прожужжала и клацнула цепочка.

Удинаас взглянул на Чика и улыбнулся:

– А ты мечтаешь окунуть ладони в озеро крови, но не любой старой крови. Вопрос в том, сможешь ли ты так повлиять на события, чтобы достичь этого красного потока?

– Лихорадка поджарила твои мозги, – ответил воин тисте анди, тоже улыбнувшись. Потом повернулся к Силкасу Руину: – Давай убьем его или бросим.

Сэрен Педак вздохнула и сказала:

– Чик, когда уже начнется спуск? Внизу растут травы, которые помогут вылечить лихорадку.

– Еще много дней, – ответил он, крутя цепочку в правой руке. – И даже тогда… сомневаюсь, что ты найдешь то, что ищешь. К тому же, – добавил он, – его одолевает не совсем естественная хворь.

Силкас Руин, глядя на ожидающую их тропу, произнес:

– Верно. Этот вонючий воздух напоен старым чародейством.

– Каким? – спросила Сэрен.

– Оно разодрано. Возможно… к’чейн че’малли – они пользовались магией, которую трудно понять. И никогда не применяли ее в бою. Насколько помню, что-то связанное с некромантией.

– И то, что здесь, – это оно?

– Не могу сказать, аквитор.

– Так почему страдает только Удинаас? Как же остальные?

Никто не посмел ответить, раздался только рваный смех Удинааса.

Звякнули кольца.

– Я просто предложил, – сказал Чик.

Беседа, похоже, снова угасла. Кубышка подошла к Удинаасу, словно беря его под свою защиту.

Маленький костер, наконец, загорелся. Сэрен взяла жестяной котелок и отправилась на поиски чистого снега – казалось, это несложная задача. Однако тающий снег был очень грязным. Остатки гниющих растений, рябые слои угля и пепла, трупики каких-то живущих во льду червяков и жуков, обломки дерева и куски бесчисленных животных. Очень неаппетитных. Действительно странно, что не все еще больны.

Она остановилась перед длинной узкой полосой покрытого настом снега, забившего трещину или складку в скале. Достав нож, встала на колени и принялась колупать снег. Начали отваливаться куски. Сэрен тщательно их обследовала и, отбрасывая грязные, укладывала чистые в котелок. Не слишком похоже на обычный ледник – тех-то она навидалась. В конце концов, они образовывались от множества снегопадов и схода ледяных лавин. Снегопады в норме давали чистые пласты. Но здесь, казалось, сам воздух, через который падал снег, был пропитан дрейфующим мусором, налипающим на каждую снежинку. Воздух, густой от дыма, пепла, кусков умерших существ. Как это получилось? Если бы только пепел, можно было бы решить, что это результат извержения вулкана. Но не проклятые куски кожи и мяса. Какую тайну прячут горы?

Она сумела вонзить острие ножа глубоко в лед, потом нажала на рукоятку всем телом. Целая ледяная плита внезапно приподнялась и выпала из щели. А под ней открылось копье.

Древко длиной с рост Сэрен было не деревянным. Отполированное, в янтарных и коричневых пятнышках и покрытое словно… чешуей. Широкий наконечник в форме остроконечного листа был изготовлен из одного куска нефрита – молочно-гладкого. И неясно было, каким образом наконечник крепится к древку.

Сэрен вытащила оружие. Чешуйчатость получалась от хитрого наложения роговых пластинок, которые создавали узор. И снова невозможно было разглядеть, как крепились пластинки. Копье оказалось на удивление тяжелым, словно древко окаменело.

За спиной раздался голос:

– А вот это интересная находка.

Она обернулась, посмотрела на насмешливое лицо Чика и почувствовала раздражение.

– Привык следить за людьми, Чик?

– Нет, обычно я иду впереди. Я знаю, этот поход должен помочь принять решение. И чувства тут бесполезны.

– Хочешь еще высказать остроумное замечание?

Он пожал плечами, крутя туда-сюда свою проклятую цепочку.

– Копье… Его изготовили т’лан имассы.

– Это должно мне о чем-то сказать?

– Скажет.

– Но ты таким оружием не пользуешься?

– Нет. А еще я не прячусь на дереве и не швыряюсь плодами.

Она нахмурилась.

Чик, рассмеявшись, отвернулся.

– Я родился во Тьме, аквитор.

– И что?

Он остановился и снова взглянул на нее:

– Как думаешь, почему я – Смертный Меч Чернокрылого Господина? За симпатичную внешность? За обаяние? За умение обращаться с этими клинками?

– Ну… – ответила она, – больше ничего придумать не смогу.

– Ха-ха. Слушай. Рожденный во Тьме. Благословленный нашей Матерью. Первый за тысячи лет – она ведь отвернулась. От избранных сыновей. Тысячи лет назад? Больше чем десятки тысяч. Но не от меня. Я могу ходить во Тьме, аквитор. – Он махнул рукой с цепочкой в сторону остальных. – Даже Силкас Руин не может такого сказать.

– А он знает?

– Нет. Это наш секрет – столько, сколько сочтешь нужным.

– А с чего я сочту нужным не рассказывать ему, Чик?

– С того, что только я тут могу не дать ему убить тебя. Тебя и Удинааса он считает самыми бесполезными. И даже потенциальными врагами.

– Врагами? С какой стати ему так думать? – Она недоверчиво покачала головой. – Мы просто букашки, которых он может раздавить каблуком, как только пожелает. Враг – тот, кто представляет угрозу. А мы – нет.

– Ну, тогда не вижу смысла тебе объяснять. Пока что.

Фыркнув, она отвернулась и подняла котелок с осколками блестящего льда.

– Находку возьмешь? – спросил Чик.

Она уставилась на оружие в правой руке.

– Удинаасу сгодится вместо костыля.

Горький смех Чика прозвучал жестоко:

– Ах, какая несправедливость, аквитор. По отношению к легендарному оружию.

Она нахмурилась.

– Говоришь так, как будто узнаешь его. Узнаешь?

– Скажем так: оно имеет к нам отношение.

Хмурясь, она прошла мимо Чика и зашагала к лагерю.

Копье мигом привлекло внимание – прежде всего Силкаса Руина: он, похоже, вздрогнул еще до того, как повернулся лицом к Сэрен. Удинаас тоже – он вздернул голову, когда она подошла ближе. Сэрен почувствовала, как дрогнуло в груди сердце, скованное страхом.

Она постаралась спрятать испуг, вспомнив свою первую мысль.

– Удинаас, вот что я нашла – можешь на него опираться.

Он хмыкнул, потом кивнул:

– Наконечник выточен из камня – не слишком острый, да? По крайней мере, я не выколю себе глаз, споткнувшись – только если очень постараюсь, а зачем мне стараться?

– Не смейся над ним, – сказал Силкас Руин. – Можешь пользоваться им так, как сказала аквитор, пожалуйста. Но помни, что копье не твое. Знай, Удинаас: тебе придется отдать его.

– Отдать? Не вам ли, случаем?

Силкас Руин снова вздрогнул. Потом сказал:

– Нет. – И снова отвернулся.

Удинаас послал слабую улыбку Сэрен:

– Вы вручили мне проклятое оружие, аквитор?

– Не знаю.

Он оперся о копье.

– Ладно, неважно. Я проклят всевозможными проклятиями – одним больше, одним меньше…

Водой из растаявшего льда наполнили мехи. Второй котелок снега дал воду для бульона – с травами, шкуркой от сала миридов, ягодами и катышками кленовой живицы – клены встречались десять дней назад, на взгорье, где бодрящий сладкий воздух был насыщен жизнью. А тут деревьев уже не было. Не было даже кустов. Окружающая растительность едва доходила до лодыжки – спутанный мир лишайника и мхов.

Держа чашку супа дрожащими ладонями, Удинаас обратился к Сэрен:

– Так, чтобы все прояснить в нашем эпическом фарсе: это вы нашли копье или копье нашло вас?

Она покачала головой:

– Неважно. Теперь оно твое.

– Нет. Силкас прав. Вы только одолжили мне его, аквитор. Оно выскальзывает из моих рук, как смазанное жиром. Я не смог бы использовать его в бою – даже если бы знал как, а я не знаю.

– Это несложно, – сказал Чик. – Просто не держи за острый конец, а тыкай им людей, пока они не упадут. Я пока не встречал воина с копьем, которого не мог бы порезать на кусочки.

Фир Сэнгар фыркнул.

И Сэрен его поняла. И этого оказалось достаточно, чтобы осветить утро, чтобы ее губы тронула легкая улыбка.

Чик заметил и усмехнулся, но ничего не сказал.

– Собираемся, – скомандовал вскоре Силкас Руин. – Я устал ждать.

– Повторяю тебе, – сказал Чик, еще раз крутнув цепочку, – все в свое время, Силкас Руин.

Сэрен повернулась лицом к пикам на севере. Золото поблекло, словно утеряв всю жизнь, всю загадку. Их ждал еще один день утомительного путешествия. Настроение упало, и Сэрен Педак вздохнула.

Будь его воля, это была бы его игра. Не Котильона, не Престола Тени. Но слишком много подробностей донимали Бена Адаэфона Делата, тяжелые и мрачные, как пепел от лесного пожара, и заставляли его на время смириться с тем, что приходится решать чужие проблемы. Со времен канонады у Крепи его жизнь стремительно летела вперед. Казалось, он несется вниз с крутого холма, все время в шаге от катастрофы, ломающей кости и разбрызгивающей кровь.

Он привык радоваться этому чувству. Оно означало, что он жив.

И все же… слишком много друзей пали рядом во время путешествия. Слишком много, и он не позволял другим занять их место – даже этому скромному тисте эдур с его большим сердцем, с его свежей раной от горя; или проклятому т’лан имассу, бредущему по глубокому морю воспоминаний, словно пытаясь отыскать одно – единственное, – не заставляющее рыдать от тщетности. В самом деле, негодная компания для Быстрого Бена – они так открыто предлагали дружбу. Не жалость – это было бы проще. Нет, их проклятое благородство отвергало такую возможность.

И только подумать, куда ушли все его друзья. Скворец, Вал, Тротц, Дуджек Однорукий… разве не всегда боль потери так ошеломляет… еще не потерянных? А это только свежая часть списка. После Крепи. А что с остальными, из давних времен? Нам, проклятым выжившим, это совсем не просто. Совсем.

От этой мысли он рассмеялся про себя. С чего это он расчувствовался? Жалкое оправдание – и ничего больше.

Вдоль края затопленного ущелья они шлепали в теплой воде по пояс, вздымая облака ила, покрывавшего невидимое мощеное дно озера. Теперь их преследовали какие-то рыбы – их горбатые спины то и дело показывались с двух сторон, топорща ребристые спинные плавники; на вздымаемые волны невозможно было смотреть спокойно.

Хуже того, Трулл Сэнгар только что заметил, что рыбы, вероятно, той же породы, что пытались однажды съесть его.

Онрак Разбитый ответил ему:

– Да, точно с такими же мы дрались на дамбе, только тогда они были в наземной стадии развития.

– Так почему они здесь? – спросил Трулл.

– Проголодались, – ответил Онрак.

Это окончательно пробудило Быстрого Бена от его молчаливой замкнутости:

– Слушайте, вы двое! На вас готовы напасть гигантские магоядные рыбы, а вы предаетесь воспоминаниям! Слушайте, мы действительно в опасности или как?

Крепкое, с выдающейся нижней челюстью лицо повернулось к Бену, потом т’лан имасс произнес:

– Мы думали, ты защищаешь нас от них, Быстрый Бен.

– Я? – Он огляделся, ища признаки суши, но мутная вода тянулась бесконечно во все стороны.

– Ну что, пора воспользоваться твоими вратами?

Быстрый Бен облизнул губы:

– Думаю, пора. То есть я восстановился после прошлого раза, более или менее. И нашел, куда нам идти. Только…

Трулл Сэнгар оперся о копье:

– Ты вернулся из своего магического путешествия, Быстрый Бен, с улыбкой приговоренного. Если наше место назначения и вправду подействовало так удручающе, я понимаю твою нерешительность. А еще, понаблюдав за тобой достаточное время, я понимаю, что бой с Икарием ослабил тебя на каком-то глубинном уровне, возможно, теперь ты боишься, что не сможешь открыть врата надолго – чтобы мы все трое успели пройти? Если так, то…

– Погоди, – прервал чародей, беззвучно выругавшись. – Верно, я немного… ослаб. После Икария. Ты слишком зорок, Трулл Сэнгар. Но я могу провести всех нас. Обещаю. Только… – Он посмотрел на Онрака. – Возможны некоторые непредвиденные, э-э, обстоятельства.

Онрак откликнулся:

– Я в опасности?

– Не знаю точно. Возможно.

– Пусть это не влияет на твое решение, – ответил т’лан имасс. – Я – расходный материал. В конце концов, этим рыбам меня не съесть.

– Если мы уйдем, – сказал Быстрый Бен, – ты будешь заперт здесь навсегда.

– Нет. Я просто покину эту форму. Войду в забвение в этих водах.

– Онрак!.. – начал явно встревоженный Трулл.

Быстрый Бен не дал ему договорить:

– Ты идешь с нами, Онрак. Я сказал только, что неизвестно точно, что может случиться с тобой. Больше я объяснить не могу. Зависит от того, где мы окажемся. От аспекта того владения, я имею в виду.

Трулл Сэнгар фыркнул.

– Иногда, – произнес он с сухой ухмылкой, – ты совершенно безнадежен, чародей. Лучше открывай врата, пока мы не угодили в рыбий желудок. – Он показал рукой мимо Быстрого Бена. – Вот эта, похоже, крупнее прочих – остальные от нее так и прыснули – и несется прямо к нам.

Маг обернулся, и его глаза расширились.

Вода глубиной по пояс не доходила чудовищной рыбе даже до глаз, и она просто ползла по отмели. Какой-то чудовищный сом – длиннее, чем напанская галера…

Быстрый Бен, воздев руки, закричал неожиданно пронзительным голосом:

– Пора! Уходим!

Ослаб. О да, именно так. Я слишком много прогнал через себя, чтобы отразить его. Плоть и кость смертного могут выдержать столько, сколько могут. Самое древнее правило, во имя Худа.

Он распахнул врата, услышал громкий хлопок воды в мире позади – поток закрутился под его ногами – и метнулся вперед, крикнув:

– За мной!

И снова знакомая тошнота, ужасный миг удушья, потом он, шатаясь, двинулся через поток; вода плескалась со всех сторон, утекала прочь – и холодный зимний воздух нахлынул в тучах пара.

Рядом Трулл Сэнгар покачнулся, в последний момент оперевшись на копье, чтобы не упасть.

Тяжело дыша, Быстрый Бен обернулся.

И увидел фигуру, появляющуюся из белого тумана.

Изумленный крик Трулла Сэнгара поднял в воздух птиц с близлежащих деревьев высотой по колено; стайка взвилась к небу и сделала полукруг у головы Онрака Разбитого. Воин поднял взгляд и остановился.

Быстрый Бен увидел, как вздымается грудь Онрака в бесконечном вдохе.

Его голова вновь склонилась.

И чародей во все глаза смотрел на лицо – на гладкую обветренную кожу. Зеленые глаза блестели под тяжелым нависающим лбом. Две струи пара вырвались из широкого, плоского битого-перебитого носа Онрака.

Трулл Сэнгар выдохнул:

– Онрак? Во имя сестер, Онрак!

Маленькие глазки, укрытые в плотных складках, стрельнули вбок. Раздался низкий, гулкий голос воина во плоти:

– Трулл Сэнгар. Это… это и есть быть смертным?

Тисте эдур подошел на шаг.

– А ты не помнишь? Каково оно – быть живым?

– Я… я… Да. – На мясистом широком лице появилось выражение удивления. – Да. – Снова глубокий вдох, потом яростный шквал эмоций. Дикий взгляд снова уперся в Быстрого Бена. – Чародей, это иллюзия? Сон? Путешествие духа?

– Похоже, нет. То есть, думаю, все вполне реально.

– Тогда… это владение… Это Телланн.

– Возможно. Я не уверен.

Трулл Сэнгар вдруг упал на колени, и Быстрый Бен увидел слезы, текущие по худому, темному лицу тисте эдур.

Плотный, набитый мышцами воин перед их глазами, все еще в гниющих остатках мехов, не спеша оглядел блеклый пейзаж открытой тундры.

– Телланн, – прошептал он. – Телланн.

– Когда мир был юным, – начал Красная Маска, – равнины вокруг нас были выше, ближе к небу. Земля была лишь тонкой кожицей, покрывавшей толстую плоть – замерзшие стволы и листья. Гниющие трупы древних лесов. Под летним солнцем невидимые реки текли через эти леса, через ветки и наваленные сучья. И каждый год солнце светило все жарче, лето становилось все длиннее, и реки утекали, оставляя огромный погребенный лес. И равнины опускались, оседали, пока высохший лес крошился в пыль, а с дождями просачивалась новая вода и уносила пыль – на юг и на север, на восток и на запад, по долинам, впадая в реки. Текла во все стороны, текла прочь.

Масарк сидел, притихший, рядом с остальными – послушать древнее сказание пришли десятка два воинов. Никто – включая Масарка – не слышал этих историй в таком изложении: слова выходили из-под красной чешуйчатой маски – от воина, который вообще говорил редко, но сейчас рассказывал легко, сочетая напевность старейшин с идеальной точностью.

К’чейн че’малли неподвижно возвышались неподалеку, словно пара чудных статуй. Но Масарк представил, что они слушают, как и он сам, и его товарищи.

– Земля покинула небо. Земля опустилась на камень, на саму кость мира. Таким образом земля изменилась, сообразно проклятому колдовству шаманов-антлеров, тех, что преклоняли колени среди валунов – камнепоклонников, оружейников. – Он помолчал и добавил: – И это была не случайность. То, что я описал, – это лишь одна правда. А есть и другая.

Долгая пауза и длинный, глубокий вздох.

– Шаманы-антлеры, заскорузлые, как корни деревьев, – их осталось мало, и они все еще населяют наши сны, как они населяли эти древние равнины. Они прячутся в трещинах кости мира. Иногда их тела совсем пропадают, и только высохшие лица глядят из этих трещин, споря с вечностью, в соответствии с их ужасным проклятием.

Не один лишь Масарк вздрогнул в предрассветном холоде в ответ на картины, возникшие от слов Красной Маски. Каждому ребенку были известны эти перекрученные злобные духи, останки шаманов, мертвых давным-давно, но так и не сумевших окончательно умереть. Рассыпающих камни странными узорами под звездными небесами, выгрызающих своими зубами на булыжниках пугающие сцены, видные лишь на рассвете и закате, когда свет солнца только зарождается или умирает; а чаще валуны были такие угловатые, что в сумерках просыпалась глубокая магия – из случайных щербин на камне складывались образы. Магия, от которой застывал на месте ветер…

– В те времена, пока долина еще не опустилась, шаманы и их злые поклонники играли музыку, когда умирало солнце, в самую короткую ночь и в другие священные моменты, до того как пришел снег. И они не пользовались кожаными барабанами. Не было нужды. Нет, они использовали шкуру земли и погребенный под ней лес. Они стучали по коже мира, пока не начинали дрожать все животные равнин, пока бхедерины не срывались с места – тысячи разом – и неслись через ночь, разнося музыку шаманов-антлеров, насыщая темную силу.

Но в результате земля рухнула – ухватив вечность, шаманы перевернули саму землю. Проклятие не знает отдыха. Проклятие ухватило бы нас за горло – каждого из нас, – если бы могло.

Красная Маска помолчал, ожидая, чтобы ужас пронизал сердца слушателей. Потом продолжил:

– Шаманы-антлеры собрали своих бессмертных воинов и затеяли войну. Покинули эту равнину – и с того времени только тот, кто погиб в бою, возвращался сюда. Разрезанный на части. Проигравший и высохший, как сама равнина, не в силах дотянуться до неба и даже взглянуть на него. Таково было проклятие.

Мы не простим. Не наше дело прощать. Но мы и не забудем.

Баст Фулмар, долина Барабанов. Летери верят, что мы трепещем перед ней. Верят, что эта долина стала местом древней битвы между оулами и к’чейн че’маллями – хотя летери не знают настоящего имени наших древних врагов. Может, и впрямь были стычки, оставшиеся в памяти, только в извращенных и ложных формах. Многие из вас придерживаются новых форм, считая их истиной. Древняя битва. Мы ее выиграли. Мы ее проиграли – некоторые старейшины свято хранят секрет, словно поражение – это нож, спрятанный в руке.

Красная Маска пожал плечами, словно отвергая саму эту мысль. Бледный свет подбирался ближе. В невысоких кустах начинали петь птицы.

– Баст Фулмар, – повторил Красная Маска. – Долина Барабанов. И вот ее тайная правда. Шаманы-антлеры колотили в шкуру этой долины задолго до нас. Пока не ушла вся жизнь, пока не утекли все воды. Они пили большими глотками, и не осталось ничего. Ведь в то время шаманы были не одиноки в своем шкурном ритуале. Нет, к ним присоединились их соотечественники – на далеких континентах в сотнях, тысячах лиг. В ту ночь присоединились все. Чтобы отделить их жизнь от земли, отделить эту землю от своей жизни.

В наступившей тишине ни один воин не смел даже дышать. Очень долго…

Красная Маска освободил их, снова вздохнув:

– Баст Фулмар. Теперь мы идем на войну. В долине Барабанов, мои воины, летерийское колдовство не будет действовать. Колдовство эдур не будет действовать. В Баст Фулмаре не течет магия, там нет ни одного потока, из которого можно черпать силу. Все уже истрачено, чтобы затушить пламя жизни. Наш враг этого не знает. И узнает правду сегодня. И будет поздно. Сегодня, мои воины, сталь сразится со сталью. И только.

Красная Маска поднялся на ноги.

– Расскажите правду каждому воину. И готовьтесь. Мы идем на бой. Идем к победе.

Мужество наполнило грудь Масарка – оказалось, он уже стоял, дрожа, и двинулся в расплывающуюся тьму, повторяя каждому, кого встречал, шепча снова и снова:

– Баст Фулмар поет сегодня. Она поет: магии нет. Магии нет!

Пока конюхи собирали лошадей и вели по двору, атри-преда Йан Товис отдала поводья скакуна адъютанту и отправилась к приземистому входу в поместье. Построенная в тридцати лигах к югу от портового города Реннис, крепость Боарала стала местом рождения бригады Зеленых Курток; впрочем, все это было целый век назад, а теперь какой-то третий или четвертый дальний родственник Боаралов правил крепостью, вцепившись в старомодный титул дреш-преды, или владельца имения. В подчинении у него был гарнизон из жалкой дюжины солдат, из которых по крайней мере двое – стражи у ворот – были пьяны.

Измотанная, уставшая от седла и уже на грани потери терпения, Йан Товис поднялась по четырем широким, невысоким ступенькам к дверям под козырьком. Охраны не видать. Она сдвинула задвижку, пинком распахнула тяжелые двери и прошла в сумрачный холл, напугав двух немолодых женщин с ведрами и швабрами из лиан.

Женщины отпрянули, потупив взор, и торопливо преклонили колени.

– Где дреш Боарал? – нетерпеливо спросила Сумрак, стягивая рукавицы.

Две карги обменялись взглядами, потом одна из них, изобразив неуклюжий книксен, сказала:

– Мэм, он, будьте покойны, отсыпается. А мы уж, будьте покойны, убираем за ним ужин.

Вторая служанка приглушенно хмыкнула.

Только теперь Йан Товис засекла кислый запах желчи под ароматом щелочного мыла.

– Тогда где комендант?

– Мэм… – Последовал еще один книксен. – Он поскакал с четырьмя солдатами вроде на запад на берег, во весь дух; еще пыль не осела.

– Недавно уехал? А почему? И далеко отсюда до берега?

– Мэм, колокола не прошло, очень уж он спешил.

– Так почему?

Снова таинственные взгляды.

– Мэм, весь берег, будьте покойны, черный и полон шороха в последнее время. Пропадают рыбаки, и глаза демона сверкают в глубине. Острова, будьте покойны, все подо льдом, мертвенные, как нутро черепа убийцы.

– Комендант уехал из-за подозрительных слухов?

– Мэм, у меня, будьте покойны, кузина на берегу живет…

– Ага, которая взбалмошная, – вмешалась вторая старуха.

– Ну, взбалмошная, будьте покойны, но тут-то при чем это, тут все голоса моря – она их слыхала, и не раз. Голоса, мэм, как духи утопленников, говорит, слыхала их, слыхала, и не раз.

Два сержанта остановились за спиной атри-преды, прислушиваясь. Сумрак расстегнула ремешок шлема.

– А этот комендант трезвый? – спросила она.

– Вот только этот-то из всех, будьте покойны, и все.

– Только он, – согласилась вторая. – Вот уж проклятие, с которого нам только хуже по таким ночам, как сегодня…

– Цыц ты! Эта мэм – солдат покруче самого дреша!

– С чего тебе знать, Пулли! Откуда…

– А вот знаю! Чей племяш рыл латрины для Зеленых Курток, будьте покойны? Это вот звания на воротнике и на краю накидки, и все…

Йан Товис повернулась к сержанту:

– В конюшне есть свежие лошади?

Кивок в ответ:

– Четыре, атри-преда.

Первая старушка пихнула вторую и воскликнула:

– Выкуси! Будьте покойны, я ж говорю!

Йан Товис откинула назад голову, пытаясь размять мышцы шеи. Она на мгновение прикрыла глаза, потом вздохнула:

– Седлайте их, сержант. Подберите трех наименее уставших всадников. Я отправляюсь на поиски нашего отсутствующего коменданта.

– Слушаюсь. – Отсалютовав, сержант ушел.

Повернувшись к старушкам, атри-преда спросила:

– Где ближайшее подразделение тисте эдур?

Полдюжины ударов сердца – безмолвное совещание двух старушек, потом первая кивнула и сказала:

– В Реннисе, мэм. Да они сюда ни разу и не показывались.

– Скажите спасибо, – сказала Сумрак. – Они бы снесли Боаралу голову с плеч.

Вторая женщина фыркнула:

– Да он и не заметит…

– Цыц! – сказала первая. Потом обратилась к Сумрак: – Мэм, дреш Боарал потерял почти всю родню, когда напали эдур. Потерял свою жену в Тянущем Вязле, где-то, будьте покойны, уже три года как…

Вторая старуха плюнула на только что вымытый пол:

– Потерял? Будьте покойны, задушил и утопил, Пулли, ради самого хозяина! А сам теперь тонет в собственном пьянстве! Но она была огонь, скажи – не до хныкающих мужей ей было, а ему нравится хныкать и, будьте покойны, нравится так, что мог бы жену убить!

Сумрак повернулась ко второму сержанту:

– Остаемся здесь на несколько дней. Я хочу, чтобы этого дреша посадили под домашний арест. Отправьте гонца в Реннис – запросите у эдур судебное решение. В расследовании будет применено чародейство, в частности разговор с мертвыми.

Сержант отсалютовал и вышел.

– Лучше, будьте покойны, не говорить с его женой, мэм.

Сумрак, нахмурившись, посмотрела на женщину в упор:

– Почему?

– Начнет говорить, не заткнешь. Хозяин – пьяница, а она – огонь, чистый огонь – могла ему глаза выцарапать, будьте покойны, и все.

– Вы две – ведьмы?

Снова молчаливое совещание между двумя старухами, потом первая двинула вперед шишковатую волосатую ступню и аккуратно стерла плевок на плитках пола. Сумрак увидела когти на пальцах ноги.

– Ведьмы шайхов? Поплечницы старых Путей?

Морщинистые брови удивленно поднялись, потом Пулли снова сделала книксен:

– Родились тут вы, будьте покойны, да, мы догадались. Вот что, мэм, вы дитя этого берега, и хоть далеко ушли, но не настолько, чтобы забыть. Нас-то хозяйка не особо любила.

– Так кто задушил ее и спрятал труп в Тянущем Вязле, а, Пулли?

Вторая старуха, казалось, поперхнулась:

– Дреш отдавал приказы ясные, как паутина на тропинке, правда, Пулли? Отдавал приказы, а мы, будьте покойны, были тут с закладки самого первого черного камня крепости. И были верны, да. Кровь Боаралов – это кровь летери, первая в наших краях, это первые хозяева вообще. Дреш Первый добровольно дал нам свою кровь – чтобы почернить черный камень.

– Первый дреш нашел вас и добился вашего благословения?

Вторая женщина закудахтала:

– Он-то, будьте покойны, думал, что это благословение.

Сумрак посмотрела в сторону, потом шагнула к запачканной стене и уперлась плечом. Она слишком устала от всего этого. Боаралы прокляты ведьмами шайхов – а ведьмы тут, живые и наблюдающие, поколение за поколением. Она закрыла глаза.

– Пулли, сколько жен вы вдвоем убили?

– Ни одной, чтоб дреш не приказал, мэм.

– Но ваше проклятие сводит их с ума, всех до единого. Не заставляйте меня повторять вопрос.

– Мэм, будьте покойны, двадцать одну. И уже неспособных к рождению. В основном.

– И вы вовсю старались не подпускать тисте эдур близко.

– Это вовсе не их дело, мэм.

И не мое. Только… это ведь не совсем правда?

– Остановите проклятие, Пулли. Вы достаточно натворили.

– Боарал убил больше шайхов, чем любой другой дреш, мэм. Вы же знаете.

– Остановите, – повторила Сумрак, открыв глаза и глядя на женщин, – или ваши головы в мешке уйдут в Тянущее Вязло еще до рассвета.

Пулли и ее товарка улыбнулись друг дружке.

– Я с этого берега, – твердо сказала Йан Товис. – Мое шайхское имя – Сумрак.

Старухи внезапно отшатнулись, потом попадали на колени, склонив головы.

– Остановите проклятие, – снова сказала Сумрак. – Или хотите бросить вызов принцессе Последней Крови?

– Принцессы больше нет, – пробормотала Пулли в пол.

Йан Товис почувствовала, как кровь отхлынула от лица – и она покачнулась бы, если бы не опиралась о стену.

– Ваша мать умерла, будьте покойны, год назад, – сказала Пулли тихим печальным голосом.

Вторая ведьма добавила:

– Плыли с острова, и лодка перевернулась. Говорят, это был демон глубин, притянутый темной магией моря – той же магией, моя королева, которая, будьте покойны, понесла коменданта на запад – так говорят. Демон боднул лодку – и все потонули. Шепот вод, моя королева, темный, почти что черный.

Йан Товис глубоко вздохнула. Быть шайхом – значит изведать горе. Ее мать мертва – осталось лицо, лишенное жизни. Что ж, они ведь не виделись больше десятилетия? Откуда же эта боль? Значит, здесь есть что-то еще.

– Пулли, как зовут коменданта?

– Йедан Дерриг, ваше величество. Дозорный.

Единоутробный брат, которого я никогда не видела. Он бежал – от своей крови, от всего. Бежал почти так же далеко, как я сама. И все же, правдива ли эта старая байка? Дозорный здесь, в конце концов, всего в колоколе скачки от берега. Теперь она понимала, почему он в эту ночь умчался прочь. Что-то еще, вот в чем дело.

Йан Товис завернулась в плащ и начала натягивать рукавицы.

– Накормите моих солдат. Я вернусь с Дерригом к рассвету. – Повернувшись к двери, она помедлила. – Сумасшествие объяло дреша, Пулли.

За спиной ведьма ответила:

– Будьте покойны, слишком поздно для него, ваше величество. Но сегодня мы отмоем черный камень. До появления эдур.

Ну да, я же отправила за ними?

– Думаю, – сказала она, глядя на дверь, – быстрая казнь дреша Боарала станет актом милосердия для бедняги.

– Хотите сделать это до того, как эдур заявятся, ваше величество?

– Да, Пулли. Полагаю, он умрет, попытавшись сбежать от ареста. – Подумав, она спросила: – Пулли, сколько поплечниц осталось?

– Больше двух сотен, ваше величество.

– Ясно.

– Моя королева, – осмелилась вторая, – слухи расползутся, как говорят, паутиной еще до восхода солнца. Вас назвали нареченной.

– Кого, меня? Кто?

– Шайх Бруллиг, на острове.

– А мой нареченный остался во Втором Девичьем форте?

– Мы думаем, да, ваше величество, – ответила Пулли.

Тут Сумрак обернулась:

– Так вы не знаете точно?

– Паутина треснула, ваше величество. Почти месяц назад. Лед, тьма и шепот, мы не можем пробиться за волны. Берег сокрыт от моря, ваше величество.

Берег сокрыт от моря.

– А такое случалось прежде?

Обе ведьмы покачали головами.

Сумрак повернулась и вышла. Всадники ждали ее, уже в седлах, и устало молчали. Она подошла к гнедому мерину и взобралась на его широкую спину.

– Атри-преда?

– К берегу, – скомандовала она, взяв поводья. – Галопом.

– Да что с ними такое?

Лицо главного выжлятника исказилось от страдания, слезы текли по обветренным щекам и блестели в бороде, как пот.

– Они отравлены, атри-преда! На земле осталось отравленное мясо; я потеряю их всех!

Биватт еле слышно выругалась.

– Значит, придется обойтись без псов.

– Колдуны эдур…

– Если наши не могут исцелить собак, то и эдур не смогут – ведь их племена не разводят боевых псов. Прости. Теперь оставь меня.

Еще один неприятный сюрприз на рассвете. Ее армия маршировала последние два колокола ночи, чтобы добраться в долину, – атри-преда хотела первой расставить войска к предстоящей битве, чтобы Красной Маске приходилось отвечать, а не проявлять инициативу. Судя по расположению лагеря оул’данов, не было повода торопиться, ведь варвары появятся на восточном краю Баст Фулмар самое раннее в полдень и потеряют преимущество утреннего солнца за спиной.

Однако лагерь противника был обманкой.

До долины оставалось меньше полулиги, когда разведчики вернулись к колонне и доложили, что огромные силы противника сосредоточились в Баст Фулмар.

Почему маги их не обнаружили? Ответа нет – только беспокойный страх в глазах у каждого. Даже к’риснан Брола Хандара – ден-рата и его четыре колдуна не в силах были объяснить успех маневра Красной Маски. Биватт ощущала горький привкус, виня себя, – ошибкой было полагаться на магов, прошлые успехи расслабили ее. Разведчики и дозорные разгадали бы уловку несколько дней назад, если бы она отправила их достаточно далеко. Ближние дозоры защищали только от налетов и засад – обычных уловок оул’данов. Она следовала доктрине с точностью до буквы.

Проклятие Красной Маске. Ясно, что он знает нашу доктрину не хуже меня. И использовал ее против нас.

Значит, битва неизбежна, и утреннее солнце действительно будет слепить глаза ее солдатам, когда прольется первая кровь.

Привстав на стременах, она снова вгляделась в дальний конец долины. Конные оул’даны непрерывно двигались, похоже, без всякого порядка, и поднимали тучи пыли, которая окрашивалась золотом в утреннем свете. В основном там были конные лучники. Они жались к широкому южному склону, справа от Биватт. Другой пологий уклон был по левую руку; на плоском гребне собрались не меньше пяти оул’данских пехотных клиньев, и длинные копья качались, как береговой тростник. Копья – а не ломкие мечи, которые продавали им агенты управителя. Биватт прикинула: около тысячи воинов на один клин, в строгом порядке, даже сейчас, перед началом битвы. Они должны быть пьяны. Должны колотить по щитам. Их шаманы должны побежать вперед, к самой реке. Выставить в нашу сторону задницы и испражняться. Кричать проклятия, плясать, чтобы вызвать ужасных духов, и все прочее. А вместо этого…

Ладно, и какова вероятность, что их клинья выстоят после удара моих солдат? Они не обучены для такой войны – и у Красной Маски времени могло хватить, чтобы получить только видимость дисциплины. Со мной больше шестнадцати тысяч. Восемнадцать – если считать тисте эдур. Одна моя армия больше числом, чем все воины оул, и, даже если Красная Маска и правда собрал всех, их все равно недостаточно.

Однако он сделал все, чтобы сосчитать воинов было трудно. Постоянное мельтешение конных лучников, тучи пыли, гребень долины, не дающий рассмотреть, что там дальше, – противник ослепил ее.

Рядом Брол Хандар натянул поводья и заговорил громко, чтобы перекричать движение войска и громогласные приказы офицеров:

– Атри-преда, вы, кажется, хотите оставить бо́льшую часть средней пехоты в резерве. – Он вытянул руку, чтобы подчеркнуть свои слова. Поняв, что ответа не получит, он махнул вперед. – Края долины, хотя не очень крутые, исполосованы осушительными каналами…

– Узкими, – прервала она. – И неглубокими.

– Верно, но все же они делят поле битвы на сегменты.

Она взглянула на него:

– С нашей стороны три канала, все справа от меня. На их стороне – четыре: один справа, два прямо передо мной и один слева – и там, на севере, долина сужается. – Она показала рукой. – Видите там утес на нашей стороне, где устанавливают дреш-баллисты? Со дна долины туда не подняться. Это наш волнорез. И до конца дня – не просто волнорез, а наковальня.

– При условии что вы удержите открытое место под ней, – заметил тисте эдур.

– Я молюсь Страннику, чтобы оул захотели помчаться по теснине. Она не кажется смертельной, но уверяю вас: загоните несколько тысяч перепуганных варваров на это место, и их умрет столько, сколько мы захотим убить.

– Значит, вы намереваетесь обрушиться правым флангом и выдавить врага по долине в эту теснину. А Красная Маска ни о чем не догадывается?

– Он выбрал это место, наместник.

– Предположим, он видит то же, что и вы: что это место само просит наполовину окружить и загнать его воинов на север – на погибель. Вы ведь сами говорили, что Красная Маска не дурак. Тогда как он ответит на ваши намерения?

Она снова повернулась к долине:

– Наместник, боюсь, у меня нет на это времени…

– Разве неспешное размещение наших войск не пойдет нам на пользу, учитывая положение солнца?

– Он может напасть в любой миг – а мы не готовы.

– Тогда почему не отойти?

– Потому что за нами огромная плоская равнина – у него больше конников, чем у меня, доспехи у них легче, чем у моих синецветских копейщиков, и лошади отдохнувшие – они, если захотят, быстро нагонят нас, наместник. И хуже того, мы остались без боевых псов, а, судя по лаю, который мы слышим, у Красной Маски сотни, если не тысячи, ездовых и пастушьих собак. Ваше предложение вызовет хаос, а значит, непрерывные стычки, нападения, выпады, уколы…

– Понятно, – прервал Брол Хандар. – Атри-преда, мой к’риснан сообщает, что эта долина мертва.

– Что значит мертва?

– Она лишена энергий, с помощью которых творится магия. Она… убита.

– Так вот почему ни один из магов не почувствовал армию оул?

Брол Хандар кивнул.

Убита? Красной Маской? Неважно.

– А что насчет предстоящей битвы? Ваш к’риснан сможет применить колдовство?

– Нет. И ваши маги не смогут. Он сказал, что магии в долине не будет. Поэтому я снова предлагаю отступление.

Биватт молчала, размышляя. Она уже знала, что ее маги будут бесполезны в этой долине, хотя они не смогли объяснить почему. То, что колдуны эдур нашли причину, подтвердило, что задействована магия духов. Через какое-то время она выругалась и покачала головой:

– Мы все же превосходим их числом, дисциплиной и броней. Сталь на сталь, мы сокрушим оул’данов сегодня. И конец войне, наместник. Вы сами рекомендовали быструю, решительную кампанию.

– Рекомендовал. Но я беспокоен, атри-преда…

– Нас ждет битва – мы все беспокойны.

– Не в том смысле.

Биватт поморщилась:

– Держитесь со своими воинами, наместник, посередине между базовым лагерем и моими резервными подразделениями – легкая пехота, кстати, разбита на отдельные отряды, как минимум по пятьсот воинов, и каждый охраняет одного из моих магов. И они находятся вне долины.

– То есть, если придется отступать…

– Да, мы сможем сдержать погоню с помощью колдовства.

– Таков ваш план, атри-преда? Ложное отступление?

– Один из планов. Который вряд ли пригодится.

Брол Хандар изучал ее еще какое-то время, потом подобрал поводья и развернул коня.

– Тогда я передислоцирую своих воинов.

Он ехал под звуки сигнальных труб – подразделения в западном углу долины сообщали, что заняли позиции и готовы. Биватт снова привстала на стременах и оглядела войска.

Эта часть долины буквально приглашала к прямой атаке – западный край изогнут, там когда-то был широкий поворот давно высохшей реки. Сторона противника была более холмистой, с возвышением по центру. Самый широкий проход для оул’данов был по правую руку от атри-преды. Там они напорются на войска, которые она поставила на вершине склона: три легиона Дикой Багровой бригады, укрывшиеся стеной из щитов, полторы тысячи средних пехотинцев, а с ближнего фланга пять сотен тяжелых пехотинцев бригады Харридикта. С дальнего – правого – фланга уже спускалась в долину тысяча застрельщиков – легких пехотинцев Дикой Багровой. За тяжелой пехотой – еще полторы тысячи легких пехотинцев из Ремесленного батальона, которые тоже начали медленно спускаться. Пехота на этой стороне прикрывала три крыла синецветской кавалерии: полторы тысячи копейщиков, которые по ее сигналу просочатся между южными легкими пехотинцами и стеной из щитов Дикой Багровой и начнут давить врага к северу по долине; и стена щитов двинется по руслу реки.

Справа от себя, на скромном выступе гребня, атри-преда разместила солдат Дренского гарнизона – полторы тысячи средних пехотинцев – над полосой земли между двумя осушительными каналами. Прямо перед Биватт стояла в ожидании тысяча тяжелых пехотинцев Купеческого батальона – пильчатый строй, который она двинет вниз, а затем вправо или влево, в зависимости от хода битвы. Если вправо – им придется пересекать осушительный канал, но это будет в самом начале, так что атри-преда всерьез не беспокоилась.

Сразу слева от нее ожидали три полулегиона тяжелой пехоты из Ремесленного батальона, прикрытых с фронта тысячей легких пехотинцев из бригады Харридикта, которые только начали спуск к широкому, плоскому руслу реки. К северу от этих подразделений ждал своего часа броневой кулак атри-преды – тысяча тяжелых пехотинцев Дикой Багровой, снова в пильчатом строю, – именно на них, как полагала Биватт, Красная Маска бросит главные силы; они уже выстроились напротив, по-прежнему пятью уступами.

За плотной стеной тяжелых пехотинцев стояли остальные три роты синецветских кавалеристов; впрочем, это была лишь военная хитрость: их Биватт собиралась послать на север, вокруг утеса, с баллистами и по руслу реки, за теснину.

К северу от тяжелой пехоты Дикой Багровой ждала еще одна стена щитов: средние пехотинцы охраняли фланг тяжелой пехоты справа и подступы к утесу слева.

Опустившись в седло, Биватт махнула рукой, и тут же подъехал адъютант.

– Сигнальте тяжелой пехоте Дикой Багровой выдвинуться в долину и остановиться посередине между теперешней позицией и руслом реки. Проверьте, что дреш-баллисты правильно нацелены для залпа.

Гонец поспешил к сигнальщикам с флагами, собравшимся на приподнятой платформе за спиной атри-преды. Без помощи магов пришлось вернуться к древнему средству связи. Неидеальному, признала Биватт, – как только тучи пыли заволокут битву… да, в такой момент сигналы часто теряют смысл.

Она махнула другому адъютанту.

– Отправьте копейщиков левого фланга на север теснины.

Справа и слева от атри-преды, на склонах долины, летерийские легкие пехотинцы достигли русла реки, пока не встречая сопротивления. Звук двигающейся массы солдат поднялся шепотом над громом лошадиных подков с другого конца долины.

Там клубы освещенной солнцем пыли скрывали почти все, но Биватт отметила, что тучи пыли протянулись на север и юг, гораздо шире, чем поле боя. Так, одна – отвлекающий маневр скорее всего на севере. Он знает, какой из моих клиньев пройдет глубже и повернет. Она позвала третьего гонца.

– Сигнал копейщикам правого фланга – выдвинуться до русла реки, рассредоточиться, на случай если застрельщикам придется спешно отходить. Средней пехоте Дикой Багровой и бригады Харридикта двигаться за кавалерией.

Давай уже начинать представление, Красная Маска.

Самого Красную Маску она не видела. Не было скопища знамен и штандартов, отмечающих командную позицию. Конники не собирались в одном месте, чтобы тут же отправиться с поручением.

Но вот и началось. Пешие воины в легких доспехах обрушились на правый фланг ее авангарда. Пращники, стрелки с короткими луками, копьеметатели, круглые кожаные щиты и кривые сабли. А туча конных лучников, мельтешивших до того по гребню, внезапно исчезла.

– Придержать южных копейщиков! – рявкнула Биватт. Пехота оул’данов была приглашением к атаке, но фланг ее кавалерии будет смят конными лучниками – и еще неизвестно, кто прячется за ними.

Начался бой между легкими пехотинцами – прямо под солдатами гарнизона Дрена. Метательные копья явились неожиданностью, и кроваво эффективной.

С юга легкая пехота Дикой Багровой перешла русло реки и повернула к северу – до противника оставалось не меньше тысячи шагов. В их гущу начали падать стрелы – конные лучники появились на крутом участке гребня. Не туча стрел, но достаточно, чтобы пехотинцы в легкой броне дрогнули и прижались к руслу реки.

Там, где началась рукопашная, легкие пехотинцы Ремесленного батальона – пережившие дождь копий – теснили оул’данцев.

Утренний воздух бесил своей неподвижностью – ни ветерка, и пыль клубилась и расползалась все более плотным туманом.

Заметив появление в западном участке русла реки полутысячи тяжелых пехотинцев бригады Харридикта, пешие оул’даны начали общее отступление – многие даже бросали круглые щиты.

Красная Маска не завоевал их сердца. Да, мы разобьем их. В пух и прах.

– Сигнал тяжелой пехоте Купеческого батальона: вперед и на юг!

Слева от нее двигались только ее войска – легкая пехота бригады Харридикта; и к северу от них тяжелые пехотинцы Дикой Багровой, почти достигшие русла. Она присмотрелась к противоположному краю долины. Возможно, хаос, который она видела, говорит о том, что Красная Маска потерял управление. Нет, погоди. Погоди, пока мы не захватим южный край долины.

Пехотинцы Ремесленного батальона пытались догонять отступающих оул’данов, но Биватт видела, как сержанты сдерживают солдат, не давая отрываться от наступающих тяжелых пехотинцев с правого фланга. Но все равно они бросают проклятые щиты…

И вдруг прямо по центру появились конные лучники, острым клином устремившись в центр поля боя, где была только легкая пехота, которая быстро отошла вверх по южному склону – под прикрытие наступающих тяжелых пехотинцев Купеческого батальона. Красная Маска обезумел? Острый клин разобьется о тяжелую пехоту – так кавалерия не атакует, это ведь всего лишь конные лучники!

И тут строй всадников развернулся, острый клин стал шеренгой – в тысячу или больше всадников – и двинулся на юг.

Зажимая легкую пехоту Ремесленного батальона на фланге.

Мелькнули стрелы.

Летерийская легкая пехота словно начала таять, повсюду падали тела. Оставшиеся бежали, спасая свою жизнь.

Широкая шеренга конных лучников начала сложный, ловкий маневр: хвостовая, восточная оконечность строя замедлилась, двинулась на запад, вытягивая строй с юга на север, и принялась осыпать стрелами первые ряды тяжелых пехотинцев бригады Харридикта, среднюю пехоту Дикой Багровой; затем голова колонны снова повернулась к востоку, и стрелы посыпались на синецветских копейщиков, которые ответили ревом труб, бросившись навстречу оул’данцам.

Но те не собирались вступать в схватку. Шеренга развалилась, и всадники понеслись к восточному гребню.

– Остановить атаку! – закричала Биватт. Нас укусили, а мы бросаемся вперед – кто командует этим флангом?

Когда копейщики втянулись в погоню, на гребне появились три крыла тяжеловооруженных оул’данских всадников в мощной броне и двинулись вниз по склону, во фланг Синецветским эскадронам. Три крыла – вдвое больше, чем копейщиков.

Биватт в ярости наблюдала, как одни кавалеристы пытаются развернуться навстречу атаке, а остальные выполняют ее приказ – и строй разваливается.

– Трубите отступление копейщикам!

Слишком поздно.

Оул’данские всадники пронзили рассыпанных легких пехотинцев Дикой Багровой и ударили по Синецветским эскадронам.

Она услышала ржанье лошадей, почувствовала, как дрогнула земля – ее скакун даже шагнул в сторону, – и пыль заволокла поле боя.

– Тяжелая пехота, в атаку! Бегом!

– Какая, атри-преда?

– Харридикта и Купеческий, идиот! То же самое средней пехоте Дикой Багровой! Живо!

Она видела, как из клубящейся пыли выныривают конники и лошади без седоков. Ее копейщики разбиты – бросятся оул’даны в погоню? Они, должно быть, на подъеме – так собьем с них спесь, пусть почувствуют кулаки моих тяжелых пехотинцев!

Но нет, вот они, поднимаются по дальнему склону, победно потрясая оружием.

На дальнем гребне снова появились пешие воины оул; они оставили в строю проходы для возвращающихся всадников – но воины изменились. Теперь они держали прямоугольные, обитые медью щиты и длинные копья; пропустив конников, они сомкнули ряды и застыли на самом краю гребня.

В долине пыль поднималась к небу, медленно открывая разрушительные последствия атаки на фланг Синецветских эскадронов. Странник под нами, они уничтожены. Сотни мертвых и умирающих пехотинцев лежали на земле с обеих сторон от места ужасного удара.

Правый фланг авангарда сильно пострадал – но все же не смертельно.

– Среднюю пехоту и две роты тяжелой – вперед через долину – атаковать строй на гребне. Клиньями!

Шеренга оулов слишком рыхлая – не устоит.

– Атри-преда! – обратился адъютант. – Движение на северной стороне!

Биватт подвела лошадь к самому краю возвышения и изучила долину по левую руку.

– Докладывайте!

– Синецветские копейщики отступают, атри-преда, – пятачок за тесниной в руках врага…

– Что? Да сколько же у него проклятых конных лучников?

Офицер покачал головой:

– Боевые псы, командир. Тысячи две злобных зверюг двигались в высокой траве вдоль русла и напали на копейщиков внезапно. Лошади обезумели, командир…

– Срань! – Увидев расширившиеся глаза гонца, она осадила себя. – Хорошо. Резерв средней пехоты, на северный фланг утеса.

Семьсот пятьдесят воинов Купеческого батальона – сомневаюсь, что они пошлют против них псов. А потом я смогу отправить их вперед, снова захватить теснину.

В то же время она оглядывала войска. Прямо перед ней тысяча легких пехотинцев бригады Харридикта пересекли русло реки, и пильчатый строй Дикой Багровой добрался до ровной земли.

Навстречу им двигались пять клиньев Красной Маски. Прекрасно. Мы остановим атаку – залп баллист ослабит их северный фланг – и тут вступят средние пехотинцы Дикой Багровой; они развернутся во фланг.

Как ни странно, клинья оулов более-менее сохраняли строй, хотя держали значительную дистанцию от соседей – атри-преда решила, что, когда места станет меньше, клинья начнут мешаться, ломая строй. Держать строй на марше – в конце концов, это самый сложный маневр на поле боя. Значит, между клиньями возникнут слабые места. Возможно, пильчатому строю удастся разделить клинья.

– Боевые псы на утесе!

Она повернулась на крик.

– Странник подери! – Безумный лай, крики боевых расчетов.

– Второй резервный легион – Ремесленного! Вперед, бегом – рубите проклятых тварей!

Она неожиданно вспомнила виденное месяц назад – израненные, но живые, несколько животных на холме над лагерем оул’данов смотрят, как летерийцы убивают последнего из их хозяев. Дрожь суеверного страха охватила атри-преду: неужели теперь эти звери творят яростную месть? Проклятие, Биватт, забудь сейчас же.

Она увидела, что клинья оулов больше не жмутся друг к другу – не было необходимости, пока баллисты были выведены из строя. И два северных клина разворачивались навстречу средним пехотинцам Дикой Багровой. Но это будет привычный бой – а оул’данам не хватит ни дисциплины, ни умения для такой стальной резни.

И все же Красная Маска ведет бой не по-оул’дански. Нет, тут что-то другое. Словно равнинный бой в миниатюре – то, как конные лучники разворачивались, перестраивались и снова перестраивались – тактика «бей и беги», только в малых масштабах.

Теперь ясно – но долго такое не протянется.

Пусть только его воины упрутся в ее бронированный кулак.

Оулы приближались к плоскому речному руслу – стороны сойдутся посередине, на плотном песке. Ни у кого не будет преимущества, никто не будет выше по склону – пока фронт не сдвинется. В ту или другую сторону – нет, не думай…

По земле снова пробежала дрожь. Глубокая, рокочущая, зловещая.

Из туч пыли между клиньями оулов вынырнули громадные тени и ринулись вперед.

Фургоны. Оул’данские фургоны, шестиколесные громадины – их не тянули, а толкали сзади. Они были набиты полуголыми воинами, сверкали копья. Спереди каждый качающийся, набирающий скорость фургон ощетинился лесом громадных копий. Круглые щиты, уложенные внахлест, черепашьим панцирем укрывали воинов.

Фургоны прогрохотали по широким проходам между клиньями – двадцать, пятьдесят, сотня, – тяжелые, разогнавшиеся на длинном спуске в долину, так что толкавшие их дородные воины уже бежали позади, еле поспевая.

Фургоны ударили прямо в строй тяжелой пехоты Дикой Багровой бригады.

Бронированные телеги продавили весь пильчатый строй, разорвав его, и фанатики с обнаженным торсом хлынули из фургонов во все стороны, крича, как демоны.

Три клина, развернутых в сторону ее тяжелой пехоты, понеслись беспорядочной волной, начав безумную бойню.

Биватт глядела, отказываясь верить, потом рявкнула:

– Тяжелая пехота Ремесленного, бегом вперед, вверх, пусть готовятся прикрывать отход.

Адъютант застыл:

– Отход, атри-преда?

– Вы слышали! Сигналить общее отступление и трубить отход Дикой Багровой! Быстро, пока их не порубили всех до одного!

Будет ли Красная Маска преследовать? Ох, я бы много отдала, чтобы он бросился в погоню, и жестоко отвечу – на равнине. Я увижу его кости в огне…

Она снова услышала грохот фургонов, на этот раз справа. Второй авангард…

– Трубить общее отступление!

Взревели трубы.

Рядом раздались крики:

– Лагерь атакован! Атакован…

– Тихо! Думаете, эдур не смогут сами разобраться? – Она молилась, чтобы Брол Хандар смог. Без припасов кампанию придется свернуть. Без припасов мы не вернемся в Дрен. Странник спаси, меня обхитрили со всех сторон…

И теперь шум за ее спиной стал сильнее шума в долине перед ней. Похолодев от ужаса, она развернула лошадь и подъехала к платформе сигнальщиков.

Ее последние резервные подразделения уже перестроились, развернувшись. Увидев офицера между двумя отрядами, Биватт пришпорила скакуна и подъехала ближе.

– Что там происходит, во имя Странника? – сурово спросила она. Вдали раздавались крики, гром, поднимался дым…

Голова в шлеме повернулась – лицо офицера было бледным.

– Демоны, атри-преда! Маги преследуют их…

– Маги что? Вернуть их, проклятие! Вернуть немедленно!

Брол Хандар сидел в седле в компании восьми арапаев-военачальников, четырех колдунов и к’риснана из ден-ратов. Две тысячи пеших воинов тисте эдур – по военной классификации летери, средней и легкой пехоты – были разбиты на восемь отрядов, полностью облаченных и готовых выступать.

Обозный лагерь располагался на широком и довольно плоском холме в полутора тысячах шагов к западу, вьючные животные бродили в пыли и дыму от кизяковых костров. Наместник видел палатки лазарета вдоль ближней стороны лагеря – полотняные стены сияли в утреннем свете. Над другим холмом, к северу от лагеря, кружили два ястреба или орла. Остальное небо было чисто, синева медленно светлела от поднимающегося солнца.

Бабочки порхали среди маленьких желтых цветов – Брол отметил, что крылья насекомых точно такого же цвета, как лепестки, и удивился, что прежде не замечал такой подробности. Природа понимает маскировку и обман. Природа напоминает нам, как выжить. Эти истины хорошо усвоили тисте эдур – серые, как тень, от которой рождены; серые, как стволы деревьев в мрачном лесу их мира; серые, как саван сумерек.

– Что же мы забыли? – пробормотал он.

Военачальник арапаев – преда – повернул к нему лицо, затененное выступающим краем шлема.

– Наместник! Мы заняли позицию, как вы приказали…

– Не обращайте внимания, – прервал Брол Хандар, почему-то раздраженный вниманием ветерана. – Кто охраняет лагерь?

– Четыре сотни разной пехоты, – ответил воин и пожал плечами. – Летери всегда самонадеянны.

– Это от огромного численного превосходства, – протянул другой арапай.

Первый преда кивнул:

– Я хорошо помню, дружище, удивление на их лицах в тот день, когда мы трепали их у Летераса. Как будто мир разом оказался совсем не таким, каким они привыкли его считать. Этот взгляд – недоверие. – Воин рассмеялся. – Слишком упорно отказывались принимать правду, когда было нужно.

– Хватит, – отрезал Брол Хандар. – Силы атри-преды бьются с оул’данами – вы что, не слышите? – Он повернулся в седле и посмотрел на восток. – Смотрите, какая пыль.

Он помолчал дюжину ударов сердца, потом повернулся к первому арапаю:

– Отведите две когорты к лагерю. Четырех сотен летерийцев недостаточно.

– Наместник, а если нас вызовут на подмогу войскам атри-преды?

– Тогда мы проиграем битву. Вы получили приказ.

Преда кивнул и, пришпорив коня, помчался к выстроившимся воинам эдур.

Брол Хандар посмотрел на ждущего рядом к’риснан. Кривой колдун сгорбился в седле, напоминая нахохлившуюся ворону. Он накинул капюшон – несомненно, чтобы спрятать искаженные, когда-то симпатичные черты. Сын вождя, преображенный в жуткую икону хаотичной силы, перед которой склонили колени тисте эдур. Наместник поежился.

– Что вас гнетет? – спросил он.

– Что-то, ерунда, – прозвучал гортанный голос; слова искажены изуродованным горлом. Это был звук боли, долгой и неисцелимой.

– Что именно?

Снова конвульсия – Брол решил, что колдун пожал плечами.

– Следы на мертвой земле.

– Оул’данских военных?

– Нет. – Голова под капюшоном повернулась, и укрытое в тени лицо обратилось к наместнику: – Тяжелее.

Внезапно Брол Хандар вспомнил громадные когтистые отпечатки, найденные на разрушенной ферме. Он выпрямился, взявшись за арапайскую саблю на боку.

– Где? В какой стороне?

Не сразу к’риснан вытянул руку, похожую на птичью лапу.

В сторону обозного лагеря.

И внезапно оттуда донеслись крики.

– Когорты, бегом! – проревел Брол Хандар. – К’риснан и колдуны, за мной!

Он пришпорил коня, пустив испуганное животное в галоп.

Он видел, что арапай-преда, сопровождавший две когорты, уже дал команду «бегом». Воин повернул голову в шлеме, провожая взглядом скачущего мимо наместника и магов.

Впереди нарастал рев испуганных быков и мулов, печальный и беспомощный, перекрывающий звуки битвы. Палатки пропали, растяжки взметнулись в воздух, и Брол увидел фигуры, бегущие прочь из лагеря на север…

…где их ожидала идеальная засада оул’данов. В высокой траве. Стрелы, легкие копья пронзали воздух. Воины спотыкались, падали, и тут дикари, громко крича, налетели с копьями, топорами и мечами.

Им уже ничем не помочь – бедняги. Необходимо спасать припасы.

Наместник с колдунами достигли пологого склона и помчались к ряду лекарских палаток.

Существо, возникшее перед ними, и вправду было демоном – этот образ навсегда засел в мозгу и вызывал ужас. Наш древний враг, эдур никогда не забыть…

Голова вытянулась на гибкой шее, широкая пасть обнажила клыки-кинжалы. Массивные плечи за шеей, длинные крепкие передние лапы с громадными изогнутыми железными клинками – там, где должны быть пальцы. Нагнувшись вперед, пробегая на гигантских задних лапах, вытянув хвост для равновесия, тварь внезапно появилась среди них.

Лошади заржали. Брол оказался справа от демона, почти в зоне достижения мелькающих лезвий, и в ужасе наблюдал, как змеиная голова метнулась вперед, челюсти сомкнулись на шее лошади с хрустом, разомкнулись, разбрызгивая кровь; пасть была полна мяса и костей, хребет лошади был виден в ужасной дыре, оставленной жуткими челюстями. Лезвие разрубило колдуна, сидящего в седле, до половины. Второй клинок опустился, прорезав другое бедро колдуна и седло, впился в плечо лошади, пробил лопатку и ребра. Животное рухнуло от удара, а всадник, из культи ноги которого хлестала кровь, качнулся, замер на мгновение в одном стремени и повалился на землю; и на лицо, обращенное к небу, опустилось лошадиное копыто.

Лошадь наместника словно наткнулась на что-то, хрустнув передними ногами. Брол перелетел через голову скакуна, покатился по земле – лезвие сабли ужалило его в левую ногу – и замер лицом к мечущейся лошади. Хвост демона просвистел перед ними.

Тварь развернулась для новой атаки.

На его пути взметнулась пенящаяся волна чародейства; она поднималась, набирала силу.

И скрыла демона от глаз Брола.

Солнечный свет внезапно померк…

…демон оказался в воздухе, пролетел над гребнем магии к’риснан, опустился, растопырив когти задней ноги. Один коготь попал на другого колдуна, вдавив его голову между плеч под неестественным углом; под весом чудовища упала лошадь – ноги сломались, как веточки. Другой коготь скользящим ударом выбил из седла к’риснан. Когти ухватили бок лошади, не успевшей отскочить, вонзились глубоко в круп, выдрали кусок мяса и обнажили – в брызгах крови – кости таза и бедер.

Лошадь рухнула наземь, ломая ребра, шагах в трех от лежащего Брола. Он видел белки глаз животного – ужас, боль, призрак самой смерти…

Наместник попытался подняться, но ему мешала левая нога – бессильная, удивительно тяжелая, промокшая в спутанной траве. Он посмотрел на ногу. Она была в крови от самого пояса – его собственная сабля пропорола глубокую кровавую рану в бедре, разрез кончался над коленом.

Смертельная рана – кровь хлестала безостановочно. Брол Хандар повалился на спину, не веря, и уставился в небо. Зарезал сам себя.

Он слышал топот ног демона – быстрый, удаляющийся; потом более тихий звук – воины спешили к нему с оружием наготове. Головы повернуты, лица вытянуты; они что-то кричали – но он ничего не понимал, звуки таяли, уплывали. Приблизилась фигура в капюшоне; из носа капала кровь, остальное лицо пряталось в тени. Заскорузлая рука потянулась к нему… И Брол Хандар закрыл глаза.

Атри-преда Биватт натянула поводья, оказавшись между двумя подразделениями резерва средней пехоты – Ремесленного батальона слева и бригады Харридикта справа; а дальше, где стояло еще одно подразделение Ремесленного, шла битва.

Атри-преда увидела, как в ряды воинов врезалась чудовищная рептилия – солдаты словно таяли на ее пути, другие отлетали во все стороны, в крови, пока тварь размахивала направо-налево клинками-лапами. Темный, великолепно удерживающий равновесие на двух тяжелых задних лапах, демон пробивался к сердцу квадратного строя…

Потянулся… обе передние лапы опустились на одинокую фигуру – женщину, мага, – подкинули ее в воздух и разорвали на части, как ребенок соломенную куклу.

Дальше, она видела: самое южное подразделение – семьсот пятьдесят воинов средней пехоты Купеческого батальона – превратилось в месиво мертвых и умирающих.

– Колдовство! – крикнула она, разворачиваясь к Ремесленному батальону справа, пытаясь высмотреть в центре мага; кто-то протискивался сквозь ряды.

Атри-преда заметила пыльную тучу – лагерь; легиона эдур не было видно – они умчались защищать его. От других таких же демонов?

Чудище убежало от солдат Ремесленного батальона к югу от отходящих подразделений бригады Харридикта – там появился второй колдун, – он спешил к первому магу. Его губы шевелились – он творил магию, добавляя свою силу к силе первого.

Демон развернулся налево, вместо того чтобы продолжать атаку, и помчался, огибая подразделение, которое только что разорвал, прикрываясь им от колдовства, взмывающего в блестящем грохоте из земли перед магами.

Вытянувшись в струнку, демон уносился на необычайной скорости.

Биватт услышала стук копыт и повернулась в седле.

– Проклятие! Сделайте его!

– Но ваши солдаты!

– Вы слишком долго тянули! – Она нашла взглядом преду из бригады Харридикта. – Уводите все резервы за магов! На севере, идиот, – трубите приказ! Маги, готовьтесь!

– Мы готовы, атри-преда!

Чувствуя озноб, несмотря на удушающую жару, Биватт снова развернула лошадь и поскакала в долину. Меня обхитрили. Щипали со всех сторон, отпрыгивали, отвечали; Красная Маска, сегодня ты победил.

Но я все же достану тебя. Клянусь.

Она увидела, как впереди, на склоне, появляются ее войска, отходящие по приказу; никто их явно не преследовал. Красная Маска, похоже, был доволен – и он не вылезет из долины, даже с демоническими союзниками…

Лагерь. Ей необходимо собрать солдат в этом проклятом лагере – только бы эдур отбили атаку. Только бы Брол Хандар не перестал думать как воин.

Только бы у него сегодня вышло лучше, чем у меня.

Берег сокрыт от моря. Можно сказать и так, что луна навсегда покинула небеса. Продрогшая, усталая, Йан Товис и три ее солдата скакали по ровной узкой дороге. Густые рощи с обеих сторон, черные – где не достает свет луны – листья, высокие крутые валы, говорящие о древности этой дороги к берегу, свисающие до корней ведьмины метлы, капли в вязкой тьме. Камни щелкают под подковами, жарко дышат кони, приглушенно поскрипывают доспехи. До рассвета два колокола.

Сокрыт от моря. Жажда моря неизбывна. Эту истину можно прочесть в непрерывных атаках на берег, можно услышать в его голодном голосе, можно найти в его горьком привкусе. Шайхи знали, что при рождении мира не было ничего, кроме моря, и кончится все им же. Вода поднимается, поглощая все; и шайхи – беспомощные свидетели неизбежной судьбы.

Битва на берегу всегда была битвой ее народа. Остров, некогда священный, осквернен, превращен летерийцами в вонючую тюрьму. Но теперь он снова свободен. Слишком поздно. Давным-давно многочисленные мосты связывали острова к югу от Предела. Их больше нет. Сам остров торчит из моря высокими утесами, кроме единственной гавани. Таков умирающий мир.

Среди шайхов частенько рождались поцелованные демоном дети. Тех, кого отбирал Высший шабаш, обучали Старым Путям; остальных сбрасывали с утесов, в жадное море. Дар смертной крови; временное, жалкое утоление его жажды.

Она сбежала много лет назад, и не зря. Благородная кровь в жилах жгла, как отрава, варварское наследие ее народа ошеломляло стыдом и виной. Всей дикой энергией юности она отказалась принимать варварскую жестокость предков, отказалась барахтаться в пресыщенном, удушающем нигилизме самообвинения.

Весь ее задор пропал, когда она своими глазами увидела рождение поцелованного демоном урода – когти на руках и ногах; вытянутое, покрытое чешуей лицо; хвост, извивающийся как безголовый червяк; бледно-зеленые глаза. Если бы о демонском семени говорили только когти на руках и ногах, шабаш выбрал бы этого новорожденного, ведь настоящую силу демоническая кровь имеет, когда лишь капля ее течет в жилах младенца. Если больше – существо становится отвратительным.

Нелепые младенцы, копающиеся в грязи на дне моря, роющие когтями борозды во тьме; морской легион, армия, ждущая всех нас.

Семена, процветающие там, где пенные волны встречаются с сушей поколение за поколением. Заброшенные на берег, семена тонули в земле. Поселялись в живых существах, хищниках и жертвах; скрывались в растениях; приникали к травинкам, к листьям деревьев – от этих семян нельзя было скрыться – еще одна горькая правда шайхов. Найдя утробу женщины, где уже рос ребенок, семя похищало его судьбу. Отыскивая… нечто, но не получая ничего, кроме формы, спорящей с человеческой.

Демоны когда-то были чистыми. Рожали себе подобных, это был мир матерей и потомства. Семена, обитающие в море, находили утробы демониц. Пока война, вспоровшая животы этих матерей, не выплеснула наружу то, что скрывалось внутри – семена, которые даже море хотело отвергнуть. Война на убой – и все же демоны нашли способ выжить, дожить до наших дней. В бурлящей пене водоворотов прилива, в гонке обрушивающихся и разбивающихся волн. Проигравшие, но непобежденные. Ушедшие, но готовые вернуться.

Ищущие настоящую мать.

Значит, ведьмы остались. Йан Товис считала, что Высший шабаш уничтожен, изведен под корень – летери прекрасно знали, где произрастает сопротивление тирании: в школах веры, поддерживаемых старыми суровыми жрецами и жрицами, старейшинами, работающими с глупыми юнцами, используя их как оружие, отбрасывая сломанное, громко оплакивая уничтоженное. Представление жрецов и жриц о вере оправдывало пренебрежительное обращение с последователями.

Теперь Йан Товис понимала, что рождение жречества ставило иерархию превыше благочестия, словно правила рабства чрезвычайно гибки, словно по такой схеме – сокрытой в тайном знании – жизнь жреца или жрицы более ценна и добродетельна, чем жизнь простого невежественного народа.

За годы летерийского обучения Йан Товис видела, как появление поплечников – из колдунов и ведьм – было на деле вырождением для шайхов, отходом от истинного понимания бога, которым был берег. Ловкие трюки и мирские амбиции, сокрытие сакрального знания от непосвященных – не такова была воля берега. Нет, этого желали только колдуны и ведьмы.

Когти на руках и ногах действительно стали культом.

Но силу дает демоническая кровь. И пока каждый ребенок, рожденный с этой силой и оставленный в живых, избирается шабашем, эта сила остается исключительной.

Летери, завоевавшие шайхов, устраивали погромы против шабаша.

И проиграли.

Всем существом Йан Товис жалела об этом.

Народ шайхов перестал существовать. Даже ее солдаты – каждого годами тщательно отбирали по остаткам шайхской крови – были больше летерийцами, чем шайхами. В конце концов, она не очень-то пыталась пробудить их наследие.

Но ведь я выбрала их, правда? Мне нужна была их преданность, которая сильнее преданности летерийского солдата атри-преде.

Прими это, Сумрак. Ты теперь королева, и твоим солдатам – шайхам – все известно. Именно этого ты хотела в глубине души. А теперь, похоже, придется признать истинность амбиций, бурление благородной крови, жаждущей утвердить свое превосходство, свое право.

Что привело моего единоутробного брата на берег? Он отправился туда как шайх или как летериец – комендант дреш-преды? Но она не верила собственному вопросу. Она знала ответ, острым ножом терзающий душу. Берег сокрыт…

Они скакали в темноте.

Мы были не такими, как нереки, тартеналы и прочие. Мы не могли выставить армию против захватчиков. Наша вера в берег не имела огромной силы, ведь это вера в изменение, в преобразование. Бог без лица, но со всеми лицами. Наш храм – прибрежная полоса, где тянется вечная война суши и моря; храм, который возникает, чтобы снова рассыпаться. Храм звука, запаха, вкуса и слез на кончиках пальцев.

Наш шабаш исцелял раны, лечил болезни и убивал младенцев.

Тартеналы глядели на нас с ужасом. Нереки охотились на нас по лесам. Фараэды считали, что мы ночами воруем детей. И оставляли для нас хлебные корки на пнях – как для каких-то злобных ворон.

Для этого народа, для этих шайхов я теперь королева.

И тот, кто станет ее мужем, ждет ее. На острове.

Странник меня побери, как я устала от этого.

Подковы лошадей зашлепали по лужам, старая дорога пошла под уклон – они приближались к берегу. Впереди снова начинался подъем – очень старая линия прилива, широкий вал гладкой гальки и булыжников в глине, слежавшейся под тяжестью времени в сланец, истыканный беспокойными камнями. В этом сланце можно найти ракушки, останки моллюсков – доказательство многочисленных побед моря.

Деревья здесь попадались реже – согнутые ветром, которого атри-преда сейчас вовсе не ощущала на лице, – неожиданный штиль для этого времени года. Запах берега, неизменный и вонючий, висел в неподвижном воздухе.

Они придержали лошадей. С моря, все еще не видимого, не доносилось ни звука, не было слышно даже шелеста волн. Словно мир по ту сторону вала исчез.

– Тут следы, командир, – сказал один из солдат, когда они остановились. – Всадники, вдоль берега и на север, и на юг.

– Как будто разыскивают кого-то, – добавил другой.

Йан Товис подняла руку в перчатке.

Стук копыт с севера, легким галопом, все ближе.

Охваченная внезапным, почти суеверным страхом, Йан Товис сделала знак рукой, и солдаты обнажили мечи. Она взялась за рукоять своего.

Появился первый всадник.

Летериец.

Успокоенная Йан Товис выдохнула:

– Солдат, стой!

Внезапная команда ошарашила всадника и еще трех позади него. Подковы лошадей заелозили по гальке.

Доспехи как для битвы – плетеные кольчуги, черненые кольца блестят, забрала шлемов опущены. Первый всадник держал в правой руке топор с длинной рукояткой; у остальных были копья с широкими зазубренными наконечниками, словно воины собрались на вепря.

Йан Товис повернула лошадь и подъехала чуть ближе.

– Я атри-преда Йан Товис, – назвалась она.

Первый всадник наклонил голову в шлеме.

– Йедан Дерриг, – сказал он негромко. – Комендант крепости Боарал.

Она помедлила и добавила:

– Дозорный.

– Сумрак, – ответил он. – Даже в такой тьме я вижу, что это ты.

– Я просто поверить не могу – ты сбежал…

– Сбежал, моя королева?

– Да, из дома нашей матери.

– Мы не ладили с твоим отцом, Сумрак. Я видел тебя в последний раз, когда ты только ходить училась. Но это неважно. Я вижу в твоем лице то, что видел тогда. Ошибиться невозможно.

Вздохнув, она спешилась.

Остальные последовали ее примеру. Йедан кивнул, и они с Йан Товис отошли в сторону. Встали под самое высокое у вала дерево – мертвую сосну, – укрывшись от начавшего накрапывать дождика.

– Я только что из крепости, – сказала Йан Товис. – Твой дреш попытался избежать ареста и был убит. Или скоро будет. Я говорила с ведьмами. Скоро приедут тисте эдур из Ренниса, но ко времени их появления расследование будет завершено, и мне придется извиниться, что зря потратила их время.

Йедан промолчал. Решетчатое забрало скрывало его черты; была видна только спутанная борода – и он как будто что-то медленно пережевывал.

– Дозорный, – продолжила она, – ты назвал меня королевой перед своими солдатами.

– Это шайхи.

– Ясно. Так ты здесь… на берегу…

– Потому что я – Дозорный, да.

– Бессмысленный титул, – сказала она, резче, чем собиралась. – Почетный, остатки древней старины…

– И я так считал… – Он прервал ее – как старший брат, проклятие. – До позапозавчерашней ночи.

– Так почему ты здесь? Кого ищешь?

– Хотел бы я знать ответ. Сам не уверен, почему я здесь; знаю только, что меня призвали.

– Кто?

Он еще немного пожевал и сказал:

– Берег.

– Ясно.

– А кого – или что – я ищу, совсем не знаю. Появились чужаки. Сегодня мы слышали их, но куда бы ни скакали, как быстро ни мчались, никого не нашли. Ни знака, ни следа – ничего. И все же… они здесь.

– Может быть, призраки.

– Может быть.

Сумрак медленно повернулась:

– Из моря?

– Опять-таки на побережье никаких следов. Сестра, с самого нашего появления воздух неподвижен. Ни дуновения. Днем и ночью берег тих. – Он покачал головой. – И дождь – впервые.

Бормотание отвлекло их. Солдаты смотрели в сторону вала – шесть неподвижных призраков, блестящих металлом и кожей.

За валом вспыхнул и погас свет.

– Вот оно, – сказал Йедан и пошел вперед.

Йан Товис двинулась следом.

Они пробирались по качающимся камням, ободранным веткам и голым корням, поднимаясь на гребень. Солдаты остались у них за спиной на склоне, а Йан Товис пробиралась рядом с братом через мягкий кустарник – и вот они оба оказались у воды.

И остановились, уставившись на море.

Корабли.

Строй кораблей вдали от берега. К северу, к югу.

И все горят.

– Странник благослови, – прошептала Йан Товис.

Сотни кораблей. Горят.

Пламя играло над гладкой водой, росли дымные колонны, освещенные снизу, как громадные присыпанные пеплом угли на костровище черного неба.

– Корабли не летерийские, – сказал Йедан. – И не эдур.

– Да, – прошептала Сумрак. – Чужие.

Чужаки пришли.

– И что это значит?

В голосе прозвучал неприкрытый страх, и Йан Товис повернулась к задавшему вопрос солдату. Его лицо было слабо освещено далеким оранжевым пламенем.

Она снова посмотрела на корабли.

– Дромоны. – Сердце тяжело стучало в груди, в лихорадочном возбуждении – странно темном от злобы и… дикого восторга.

– Что это за название? – спросил Йедан.

– Я узнаю форштевни, обводы… Наш поиск – на далеком континенте. Империя. Мы убили сотни, тысячи их подданных. Столкнулись и с их флотом. – Она помолчала, потом обратилась к своему солдату: – Скачи в крепость. Убедись, что дреш мертв. Пусть отряд выходит немедленно – встретимся к северу от Ренниса на береговой дороге. Да, и с собой возьми этих проклятых ведьм.

Йедан начал:

– Что…

Она прервала брата с жестоким весельем.

– Ты – Дозорный. Ты нужен своей королеве. – Она взглянула на него. – Едешь с нами, Йедан. Со своим отрядом.

Бородатая челюсть замерла.

– Куда?

– На остров.

– А летери и их хозяева? Надо предупредить…

Глядя на горящие в море корабли, она почти прорычала:

– Мы убивали их подданных. И они, разумеется, этого не спустят. Странник подери и летери, и эдур.

Она развернулась и двинулась к лошади. Остальные поспешили за ней.

– Чужаки, Йедан? Не для меня. – Она запрыгнула в седло и развернула лошадь к северной дороге. – Мы оставили кровавый должок. И они, похоже, терпеть не намерены.

Они здесь. На этом берегу.

Малазанцы на нашем берегу.

Глоссарий

Аквитор – официальная летерийская должность сопровождающего/доверенного лица при переговорах с другими народами

Андара – храм культа Чернокрылого Господина

Арапаи – самое восточное племя тисте эдур

Ахкрата – племя баргастов

Атри-преда – высший армейский офицер, управляющий городом, поселением или территорией

Барахн – племя баргастов

Баргасты – скотоводческий кочевой воинственный народ

Баст Фулмар – место битвы

Батальон Синецветья – воинское подразделение в Летере

Бенеды – племя тисте эдур

Берег – религия шайхов

Бригада Харридикта – воинское подразделение в Летере

Вердит’анат – Мост Смерти у яггутов

Вечный дом – резиденция летерийского императора

Войны справедливости – легендарный конфликт между тисте лиосан и форкрул ассейлами

Волшебники Оникс – маги анди, правящие Андарой Синецветья

Восход – титул у шайхов

Второй Девичий форт – остров-тюрьма, ныне обретший независимость

Гилани – племя в Семи Городах

Гилк – племя баргастов

Гильдия крысоловов – запрещена в Летере

Ден-раты – племя тисте эдур

Дикая Багровая бригада – воинское подразделение в Летере

Дозорный – титул у шайхов

Докс – летерийская денежная единица

Дрен – летерийский город к востоку от Синецветья

Дшеки – северное племя

«Зорала Хохотун» – юмористическая поэма

Ильгры – племя баргастов

Кабал – народ на архипелаге к югу от Изморья

Канал Квилласа – главный канал в Летерасе

Кенрилл’а – аристократия демонов

Кнут кадаран – оул’данское оружие

К’риснан – колдуны тисте эдур

Крысий дом – штаб-квартира Гильдии крысоловов в Летерасе

Купеческий батальон – воинское подразделение в Летере

Мекросы – народ мореплавателей

Меруды – племя тисте эдур

Нереки – ассимилированный народ в Летере

Нижний рынок – район Летераса

Нит’ритал – племя баргастов

Обсидиановый престол – традиционный трон Синецветья

Отстойное озеро – загаженное озеро в центре Летераса

Оул – город в Летере; также название племени

Оул’дан – равнины к востоку от Дрена

Патриотисты – тайная полиция Летерийской империи

«Пенный волк» – флагман адъюнкта Тавор

Преда – в летерийской армии соответствует командующему или генералу

Престолы войны – корабли Изморья

Ремесленный батальон – воинское подразделение в Летере

Ригта – оул’данский топор

Риназан – крылатая ящерица

Рыба-волк – крупная плотоядная рыба, обитающая в реке Летер

Свободное попечительство – ассоциация предпринимателей Летера

Седа – верховный маг Летерийской империи

Седанс – палата с плитками, представляющими Обители

Синецветцы – ассимилированный народ в Летере

Синяя сталь – летерийская сталь, из которой раньше ковали оружие

Солланты – племя тисте эдур

Сумрак – титул у шайхов

Сэнан – племя баргастов

Убежище – магическая область, окруженная Омтоз Фелллаком

Фараэды – ассимилированный народ в Летере

Фенты – ассимилированный народ в Летере

Финадд – в летерийской армии соответствует капитану

Хироты – племя тисте эдур

«Храбрый Памбр» – юмористическая поэма

Шайхи – ассимилированный народ в Летерийской империи

Эмлава – саблезубый кот

Content

Стивен Эриксон
Буря Жнеца. Том 1. Сказание седьмое из Малазанской Книги Павших

Благодарности

Список персонажей

Пролог

Книга первая. Император в золоте

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Книга вторая. Пласты мертвых

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глоссарий