Чудесная страна Алисы

Сара Бергман

Часть 1

— Али-иса, — щебетали птицы в зеленых ветвях.

— Али-иса, — тихо переливчато журчал ласковый ручей.

— Али-иса, — кивали сизыми головками колокольчики.

Теплый ветер перебирал листья в кронах деревьев. Старые, полные достоинства дубы, раскинув ветви, осеняли тенью и прохладой кусты роз.

Греясь в свете теплого желтого солнца, лилии, маргаритки и львиный зев тянулись к его лучам. Цветы были спокойны, охвачены негой и приятной истомой.

Мир и гармония царили в прекрасном саду Алисы.

* * *

— Доброе утро, Ольга Артуровна.

Высокая моложавая женщина в белом халате кивнула в ответ.

Однако головы не повернула и со стремительного шага не сбилась. В блеклом больничном коридоре стук ее каблуков отдавался дробным начальственным эхом.

Ольга Артуровна Кенинг — зав острым женским психиатрическим отделением в огромной скоропомощной больнице — была не в духе. А когда она бывала не в духе, ее побаивались.

Стояло десятое мая, а Ольга Артуровна не любила майских праздников, как, впрочем, и любых других. И, сказать по чести, не любила командировок, в которые по долгу службы ездила постоянно. Стоило ей только оставить отделение на дежурную смену, как без ее начальственного глаза непременно случалось ЧП.

В этот раз ничего очевидного не произошло, что не мешало заведующей озабоченно хмуриться, выходя на обход.

Ее отделение, так же, как и три других в старом, дореволюционной постройки здании, представляло собой длинный, вытянутый коридор, по одну сторону которого тянулась череда одинаковых дверей: по четыре вправо и влево от ординаторской, а по другую — длинная анфилада занавешенных окон.

Здание больницы не было удобным, оно строилось для жизни помещика, а не для содержания буйнопомешанных. Но Ольга его любила. Как приехала сюда однажды, приглядеться к новой должности, так и осталась.

Сама скоропомощная больница была путаным лабиринтом многоэтажек, стеклянных переходов, пандусов, светящихся вывесок, подъездов с вечным воем принимаемых реанимобилей. И далеко стоящий корпус психиатрического отделения — темно-красного кирпича, заросший мхом, с кажущимися вечно влажными стенами — выглядел анахронизмом.

Но этот, на первый взгляд, немощный атавизм существовал, жил своей отстраненной размеренной жизнью, прячась в глубине кряжистого дубового сада. Так, что со стороны дороги были видны только его крыша да старые, уже не используемые печные трубы, возвышающиеся над кронами деревьев.

По правде говоря, дубов было не так уж много, но, раскинувшись по всей длине парковых аллей, разметав широкие старческие ветви, они затенили и скрыли за собой весь их маленький психиатрический мир.

Ольга Артуровна шла по коридору и озабоченно слушала медсестру, сунув руки глубоко в карманы халата, отчего полы его скособочились и хлестали по ногам.

Та, подстраиваясь под шаг начальницы, говорила буднично, но смотрела несколько боязливо:

— Там Воронов[1] ваш ждет.

Глухо поскрипывал старый паркет, стучали каблуки заведующей. В этот ранний час пациенты еще оставались в палатах, а заступившая смена начинала рабочий день в ординаторской.

Древнему, могутно-нерушимому зданию с крошащейся штукатуркой и ветхими, облупившимися ступенями на старомодно-широком крыльце не могли придать современности ни пластиковые стеклопакеты, ни электрические указатели. А его мощные, метровой толщины стены сохраняли прохладу летом, тепло зимой. И всегда — благостную тишину.

— Где? — еще сильнее нахмурилась завотделением.

— Так в приемном сидит, — пояснила сестра, — с вещами.

Первый этаж, с вросшим в землю приемным и наркологией в пристрое, неподготовленному человеку представлялся клубком коридоров. Они сливались, поворачивали, раздваивались и парадоксально заканчивались тупиками, сплетаясь в причудливую вязь, разобраться в которой могли только врачи. И хроники.

— О господи, — только и выдохнула та, — опять.

Сестра пожала плечами, мол, «а куда деваться — опять». Но ничего не ответила.

— Третий раз за год, — с укором бросила, повернувшись к ней заведующая, будто в бесконечных обострениях хроника была ее вина. И устало добавила: — Ну и что на этот раз?

Разговаривая, она остановилась у раскрытой двери крайней палаты. Ольга Артуровна была педантична. Каждый раз, совершая обход своего отделения, она начинала с одной и той же палаты — первой слева — и заканчивала последней — дальней. В ее отделении все было размеренно и упорядоченно. Ровные клетки палат, ровные клетки занавешенных окон, ординаторская, процедурка, посты. И ручейки перемежающихся в шахматном порядке паркетных квадратов. Стройно и гармонично.

Двери в палаты, как и в любом другом психиатрическом отделении, никогда не закрывались. И сестры, занимающие свои посты на концах коридора, могли то и дело бросать взгляд на пациентов. Которые никогда не должны были оставаться наедине с собой.

Сестра пожала плечами:

— Да все как всегда, — принялась она объяснять. — Говорит, с ножом бегал, женина любовника ловил, — сменив тембр голоса на значительный, добавила: — Жену убить грозился. А как опомнился — понял, что пора, вещи собрал и к нам пришел. Госпитализировать будем? — спросила она.

— Ну а куда его еще? — с некоторым раздражением буркнула Ольга Артуровна больше себе, чем ей. — Сейчас спущусь, сама посмотрю. А потом оформлять будем. А то зарежет ведь. Да еще неизвестно кого — жена уже пять лет как умерла, — договорила она, переступая порог.

Но тут же обернулась:

— А он родным-то сказал, куда собрался? — глянула она на сестру с легким беспокойством. — Как в прошлый раз не будет?

Девушка недоуменно пожала плечами:

— Ольга Артуровна, ну вы такие вещи спрашиваете, ну я-то откуда знаю?

Та покачала головой и в сердцах пригрозила:

— Еще раз орать придут — самих положу, если появятся — так и передайте, — выплеснула она недовольство. И тут же с совсем другим выражением лица повернулась к первой пациентке:

— Здравствуйте, Алиса.

2

Все палаты, кроме двух дальних одиночек, в отделении были одинаковы. Четыре койки, два окна. За перегородкой раковина; и один туалет на три палаты. В старом здании устроить пациентов удобнее не было возможности, и без того постоянно прорывало трубы.

Зато за окнами, изредка касаясь листвой стекол, шумели парковые деревья. Сохраняя полумрак и даже создавая прохладу. Заведующая зябко повела плечами и, поддернув полы халата, села на табурет рядом с ближайшей койкой.

— Алиса, — вполголоса, только для порядка, позвала она пациентку. Завотделением не ждала ответа. Просто у Ольги Артуровны была привычка разговаривать с самой собой — так ей лучше думалось.

Серая, как моль, блеклая, лишенная черт женщина промолчала.

Она сидела на краю кровати, по-ученически сложив на коленях маленькие ладошки, и умиленно смотрела куда-то в сторону окна, за которым шумели дубы. Хотя ни дубов, ни листьев, ни даже окна она, очевидно, не видела. Как не видела и не осознавала и саму себя. Алиса Родзиевская пребывала в онейроиде[2].

Сейчас ее реальность представляла собой фантазию — грезу. В которую любому окружению ход был заказан. Она не видела, не слышала, не ощущала и не осязала. Жизни вокруг нее не существовало, как не существовало завотделением и дубов за окном. А голова пациентки была повернута в его сторону по чистой случайности, только потому, что так ее с утра посадили сестры.

Шуб[3] у Алисы был не первый. Только за тот год, что Ольга Артуровна ее вела, Родзиевскую госпитализировали трижды, а за предыдущие годы, наверное, раз пятнадцать. Регулярно, каждые три-четыре месяца. Хотя в теперешнем состоянии вряд ли нужно было так уж сочувствовать пациентке. Находясь в острой фазе, она, вся в своих приятных, отнюдь не мучительных фантазиях, пожалуй, переживала лучшие мгновения жизни. Тогда как во время ремиссии негативная симптоматика уже сделала свое дело, и Родзиевскую едва ли можно было считать полноценным человеком.

За столько лет и столько госпитализаций личность ее практически разложилась. Вступили в свои права апатия и абулия[4], аутизм. На такой стадии заболевания пациенты, подобные Алисе, уже теряли способность существовать в социуме. Постепенно утрачивали контакты. Все эти понятия — семья, родственники, друзья — просто забывались, теряли значение. Все становилось не важным. Отпадали: работа, интересы, карьера. Влюбленности и привязанности. И если поначалу больные еще могли остро переживать свое состояние, выплескивая страдания в слезах и стенаниях, то со временем и эта способность отмирала.

А затем наступало шизофреническое слабоумие.

Алиса Аркадьевна Родзиевская

Пол — женский

Возраст — 39 лет

Место жительства — г. Москва

Безработная

Диагноз: шубообразная шизофрения с онейроидно-кататоническим синдромом.

Anamnesis morbi:

Больной пациентка сознает себя с 1993 года. Первым признаком заболевания называет приступ, определенный, как острый психоз в виде онейроида. Яркие видения, галлюцинации фантастического характера. Путешествия в фантастическом саду, общение и беседы с литературными персонажами (по профессии филолог) из произведений Льюиса Кэрролла.

На ранней стадии заболевания у пациентки сохранялось критическое осознание — способность обратиться за лечением после приступа психоза. Длительность шубов ограничивалась пределом в несколько суток, последствий не наблюдалось.

В настоящий момент критика отсутствует. Приступы часты и продолжительны — длятся по несколько недель.

Очевидны изменения личности — замкнутость, пассивность. Онейроидные переживания не амнезирует. Фантазии остаются в виде резидуального бреда[5] — элементы переживаний переносятся в реальную жизнь.

На окружающее в острой фазе не реагирует, живет в мире грезоподобных переживаний. Долговременные многочисленные госпитализации.

Психический статус: пациентка находится в сознании; во времени, пространстве и собственной личности не ориентирована; мутизм[6].

У Алисы не было возраста. Черты ее лица будто поблекли, выцвели. Волосы оттенка пыли, прозрачная кожа. Глаза и не серые, и не голубые. Даже брови с ресницами почти не выделялись на бескровном лице, равно как и смазанный контур губ.

Будто была она — и ее не было.

Госпитализировали Родзиевскую вчера — в отсутствие Ольги Артуровны. Поэтому завотделением внимательно просмотрела карту — удостоверилась, что ничего нового или необычного не произошло, отметила для себя назначения и дозировки. Больше у постели пациентки делать было нечего.

Как правило, контактирующих пациентов Ольга Артуровна выводила за дверь. Там, в коридоре, она опрашивала, интересовалась изменениями, сном, аппетитом, посещающими мыслями. Следила за реакцией на препараты.

Но такие, как Алиса, встать, выйти и вообще сделать какой-то сознательный поступок были не способны. Даже есть и испражняться они не могли без посторонней помощи. Естественные нужды организма за них исполняли зонд, памперсы и санитарки. А пациенты лишь безучастно принимали уход.

Тут Алиса, будто опровергая размышления завотделением, вскинула сухонькую ладошку и принялась медленно качать ей в воздухе.

«С котом Чеширским здоровается», — цинично мелькнуло в голове Ольги Артуровны.

Такие пациенты, если и были способны на произвольные движения, то только в ответ на какие-то свои фантазии. И верно — Родзиевская уже опустила руку и, снова сжав кулачки, застыла в неподвижности. Ладони ее покоились на прикрытых бесцветным, как и сама Алиса, халатом коленках. Одета она была неказисто — халат большеват, тапочки разношены. Но Родзиевскую навещал один только брат, а что взять с мужика.

Впрочем, и такая забота у них была редкостью. Тяжелых больных часто бросали родственники. И отчасти Ольга Артуровна их понимала — трудно долго вытерпеть, если твой близкий находится в состоянии, постоянно требующем ухода и внимания. И не столько физически трудно, сколько морально. Одно дело, когда ты — врач. Другое — родственник.

— Ольга Артуровна, — будто услышала ее мысли сестра, — ко мне, — вполголоса добавила она, наклонившись к плечу заведующей. Та чуть повела головой, давая понять, что слушает, — брат этой Родзиевской вчера подходил. О чем-то он там с вами переговорить хотел, — сестра повела плечами, выражая недоумение, что могло тому понадобиться от заведующей. — Я сказала, что вы можете заехать, он два часа прождал — потом ушел.

Заведующая понимающе кивнула, и сестра добавила:

— Спрашивал, когда подойти можно. Я сказала, сегодня пусть в первой половине дня приходит — в рабочие дни вы всегда на месте. Правильно?

Тут на лице Ольги Артуровны мелькнула короткая усмешка, подкрашенные помадой мягкого естественного тона губы дрогнули, и уголки их приподнялись. Но завотделением тут же погасила улыбку и скупо с видимым равнодушием кивнула:

— Да, конечно, правильно сделали.

В последний раз глянув на пациентку, которая продолжала безучастно смотреть в пустоту, она поднялась:

— Ну что ж, Алиса, раз уж вы совсем не хотите со мной разговаривать, — пробормотала Ольга Артуровна, в который уже раз беседуя сама с собой, и повернулась к следующей койке.

3

Девица, лежавшая на ней, скрестила руки на груди. И, несмотря на то, что с зав отделения глаз не спускала, подниматься не спешила. Напротив, она даже отвела взгляд, так, что Ольге Артуровне пришлось ненавязчиво окликнуть:

— Марина.

Только после этого девица медленно, нехотя, как по большому одолжению, спустила ноги с кровати.

Ольга Артуровна вышла и встала у самого дальнего окна, так, чтобы их не было слышно из палаты. Мимоходом глянула на зеленеющие за окном дубы и терпеливо дождалась, пока девушка, шаркая ногами, выйдет следом.

Девушку звали Марина Чернова. Но для зав острым психиатрическим отделением она была — Жанна.

Когда-то, очень давно, лет тридцать назад, когда Ольга сама еще была сопливой девчонкой, такой, как эта Марина, она впервые увидела депрессивную пациентку. Та миловидная, ничем не приметная девочка поступила в их учебное отделение.

Хрупкая, тонкая, с большими глазами — Жанна очень боялась умереть. Этот страх не давал пациентке спокойно спать, есть, двигаться. Каждую минуту она с парализующим ужасом думала о смерти. Жанна боялась попасть под машину и отравиться газом, боялась самолетов, приступов аллергии, бандитов и высоты.

И при этом постоянно обдумывала способы себя умертвить.

У Жанны диагностировали депрессивное расстройство с контрастными навязчивостями и госпитализировали. Та девочка мучилась, как никто. Холодея от ужаса днем, просыпаясь с криками ночью; вся в холодном поту, она мысленно прокручивала и прокручивала предполагаемую последовательность событий:

…вот она входит в здание своего института… огибает цепочку лифтов… сворачивает к лестнице… ставит ногу на ступень…

При опросе пациентка говорила, что почти ощущает лестницу под ногами. Каждый из шестнадцати пролетов, которые преодолевает. Она входит в аудиторию, где у их группы обычно идут занятия по философии, распахивает окно.

…и смотрит туда, вниз, на крошечных человечков на парковке у здания… перекидывает через подоконник одну ногу… другую… на мгновение садится… а потом переваливается на ту сторону окна…

Жанну выписали через три недели, и сама Ольга ее больше не видела. Но ходили в группе слухи, что девушка, несмотря на лечение, выпрыгнула-таки из окна. Именно из того здания, о котором говорила.

Правда — неправда, но Ольге Артуровне этот случай запомнился. И теперь все эти депрессивные девочки, которых она госпитализировала, а потом выписывала, стали для нее Жаннами.

А таких Жанн было очень много. Не меньше трети пациентов поступали в отделение Ольги Артуровны в совсем юном возрасте — до двадцати двух лет.

Марина Евгеньевна Чернова

Пол — женский

Возраст — 21 год

Место жительства — г. Москва

Студентка

Диагноз: монополярная депрессия, обострение (шизотипическое расстройство?)

Anamnesismorbi:

Пациентка считает себя больной с пятнадцатилетнего возраста. Причиной называет развод родителей. Длительное ухудшение отношений в семье, скандалы в доме в течение пяти лет негативно сказывались на здоровье ребенка. В результате после развода родителей, который девушка перенесла крайне болезненно, на почве переживаний у нее появился страх одиночества — страх стать некрасивой. Появились навязчивые мысли об изменении внешности. Был поставлен диагноз «нервная анорексия». В возрасте семнадцати лет пациентка проходила лечение в частной психиатрической клинике, но эффекта не достигла.

Демонстрировала асоциальное поведение, агрессию. Отношения с родителями приняли неприязненный, враждебный характер. Пациентка по очереди жила то с матерью, то с отцом, что каждый раз заканчивалось ссорой и разрывом отношений, в результате чего она снова меняла место жительства.

В возрасте восемнадцати лет самостоятельно сбила суточный ритм, что привело к длительной потере сна.

Появились признаки соматических расстройств — боль за грудиной, в спине, боли в руках. Пациентка неоднократно обращалась к неврологам, проходила лечение.

Последние два года присутствуют суицидальные мысли, сниженное настроение. Пациентка жалуется на бессонницу, гиперкинезы, боли за грудиной.

Психический статус: пациентка демонстрирует признаки агрессии. Тон настроения снижен. Высказывает суицидальные мысли. Внешний вид опрятный, присутствует чрезмерное, неадекватное пользование косметикой — не отвечает общественным нормам.

Ольга Артуровна дежурно оглядела подошедшую девушку. Выглядела та ни лучше, ни хуже, чем три дня назад при поступлении. Заведующая тогда еще подумала — экзальтированная девица.

Если эту Жанну умыть, она, пожалуй, оказалась бы миловидной. Но для этого пришлось бы хорошенько потрудиться.

Жанна-Марина, встав спиной к окну, уставилась на завотделением настороженным колючим взглядом.

Девица эта не выказывала особого желания лечиться, к врачам, и в частности, к Ольге Артуровне, относилась настороженно, а, пожалуй, и агрессивно. В глаза старалась не смотреть и слова цедила нехотя, будто снисходила до медперсонала[7].

Ольга Артуровна, глядя на нее, досадливо выдохнула:

— Марина, ну вы опять. Ведь я же вас просила. Где вы только ее берете-то, господи?

Та поджала губы и ничего не ответила. Макияж этой Жанны и здорового бы напугал.

— Марина, я вас очень прошу не красить хотя бы губы, — мягко, но убеждающе проговорила заведующая. — У нас тут больные люди. Вы ведь сами понимаете.

Девица была одета в черное с ног до головы. Черный спортивный костюм, иссиня-черные волосы — крашеные, разумеется. Макияж такой, что зрачки посреди противоестественно-толстых век кажутся рыбками в аквариуме. Даже кеды у нее были черные. Единственное, на чем безапелляционно настояла завотделением — немедленно смыть лак с ногтей: мало ли что, по состоянию ногтей определяли гипоксию[8]. Зато разрешила оставить в ушах тоннели — никогда Ольга Артуровна не понимала этой примитивно-дикарской моды — и все эти серьги в самых неожиданных местах.

При условии, что девушка сотрет черную помаду. Которая превращала ее лицо в чудовищную маску, которой впору было стращать непослушных детей.

И сначала та обещание выполнила — тем более что помаду у нее изъяли, — но три дня прошло, и Жанна, непонятно откуда и как, добыла новый патрон.

В ответ на отповедь девица угрюмо молчала, покусывая нижнюю губу, отчего на кончиках зубов проявились черные отпечатки.

Ольга Артуровна махнула рукой, отметив про себя, что нужно сказать сестрам — пусть изымут помаду.

— Как вы спали ночью, Марина? — заведующая взяла тот доверительный участливый тон, которым и говорила обычно с пациентами. Когда каждый второй норовит выпрыгнуть из окна, а каждый третий может броситься на тебя саму — поневоле начинаешь осторожничать.

— Спала? — неожиданно оживилась девица. До того она со скучающим видом смотрела куда-то в сторону, но тут вдруг проявила к разговору живейший интерес. — А вы думаете здесь можно спать? — взвилась она негодующе. — Вы на эти кровати сами пробовали ложиться? Когда…

— Вам неудобно спать или не хочется? — мягко уточнила завотделением, демонстративно не обращая внимания на вызывающий тон пациентки.

Та замялась и ощетинилась:

— Да если бы даже я хотела, — невнятно начала она. — Тут только глаза закроешь, прибегает эта ваша… Она меня за ночь пять раз разбудила! — все в ней было колючее, неприязненное. Внешний вид, выражение лица, речь, взгляд. — Она чокнутая, она меня с ума сведет!

Девушка сунула руку в карман, выудила оттуда сушку, сунула в рот и громко, вызывающе захрустела.

— Она не чокнутая, а пациентка, — мягко напомнила заведующая. — И вы тоже, — со значением добавила она.

— Что вы мне рассказываете? В других больницах к пациентам отношение совсем не такое. Когда я лечилась в Бадене, меня…

— Ну, вы сами понимаете, Марина, — Ольга Артуровна сделала примирительный жест, — у нас таких возможностей нет, мы же не в Бадене. Так чем вам Инга не угодила? — вернула она разговор в прежнее русло.

Инга Добронравова была головной болью Ольги Артуровны. Ну невозможно оказалось положить ее ни в какую другую палату. Пациентка-шизофреник донимала своими бредовыми рассказами о следящих за ней инопланетянах и эфэсбэшниках каждого, кто оказывался в зоне поражения. И до тех пор, пока нейролептики не снимали приступ, тишины и покоя от нее ждать не следовало. Ольга Артуровна и так постаралась положить ее в ту палату, где она принесет наименьший вред. Но — увы.

— Она всю ночь бродит. Эфэсбэшников своих ищет. Кому она нужна, чучело. — Раз начав, девушка уже не могла приостановить поток злобных кляуз. — Бедные эфэсбэшники, они при виде нее сами бы в окно выбросились.

— Ну ладно, — вздохнула заведующая, — я подумаю, что можно сделать. А как у вас аппетит?

— Ольга Артуровна, — не к месту, не слушая вопроса, вцепилась в нее девица, — переведите меня в другую палату. Я с ней свихнусь!

Завотделением подавила улыбку и успокаивающе кивнула:

— Я поняла вас, Марина. И обещаю — я посмотрю, что можно сделать, — мысленно уже решив, что никуда ту переводить не станет. Такие пациентки, как эта Марина, в остром отделении долго не задерживаются. И тепличные условия ей создавать — только дело портить. Пусть посмотрит, подумает. Может, и сама возьмется за лечение — не захочет снова сюда попадать. — Так что у вас с аппетитом?

— Ничего у меня с аппетитом. Я это, — брезгливо выделила она последнее слово и сморщила нос, приподняв верхнюю губу, отчего скособочились кольца, — есть не могу. Меня отец в ресторанах кормит! Я после нормальной еды вашу бурду есть не стану — лучше сразу с голоду умереть!

Разговоры с Жанной почти всегда сводились именно к этому: да знаете вы, что я видела, да знаете вы, что я пробовала, да знаете вы, где я лечилась. Что вот ее выпишут, и папа ее за границу увезет, а тут дыра. Не врала — отец ее и вправду и баловал, и по заграницам возил, в университет пристроил, квартиру купил. Только вот вылечить не мог.

За, без малого, семь лет она успела сменить нервную анорексию на ожирение и обратно. Помучиться бессонницей и суточным сном. Жить то ночной жизнью, то дневной. Попасть в компанию байкеров, потом гопников. Теперь вот, видимо, готов.

И все бы ничего, если бы Жанну постоянно не мучили соматические заболевания. Она обследовалась у кардиологов, лежала в неврологии. Потом в частной психиатрической клинике. Потом за границей. Ничего не помогало.

Ольга Артуровна отметила, что и у них пока особых улучшений не видно. Но прошло всего три дня — рано еще. И спросила самое, на этот момент, важное:

— А как вы на препараты реагируете? Что-то необычное замечали?

Девица на секунду задумалась, а потом с некоторым даже разочарованием буркнула:

— Нет, нормально все, только во рту сухость постоянная, — мрачно добавила она, вытащив из кармана еще одну сушку.

Ольга Артуровна проследила за тем, как та жует, и кивнула:

— Ну, хорошо, идите. И попросите Ингу выйти ко мне.

Пациентка, сменившая Жанну, отличалась от нее разительно. Если девушка, несмотря на вызывающую асоциальность внешнего вида, была ухожена, даже чопорна: костюм чист, волосы причесаны, губы подведены настолько аккуратно, что в идеально-ровном контуре невозможно найти ни малейшего изъяна. То добродушная толстуха, выползшая из палаты, была похожа на сноп соломы[9].

Волосы всклокочены, сбиты на бок, пятки ступали мимо расхлябанных тапок. Вокруг ног болтались скособоченные полы пижамы, халата, концы наброшенного сверху платка. И все это на пациентке разъезжалось вкривь и вкось, сбивалось на сторону. Видимо, поэтому она, пытаясь привести свой внешний вид в порядок, нелепо сколола халат с платком булавками. Тут, там, сям. Отчего уже и непонятно было, что на что надето.

Пациентка на мгновение замерла в дверях, растерянно глядя по сторонам пустоватым взглядом, но потом сфокусировала его на завотделением и воскликнула:

— Ольга Артуровна! — Видно было, что в то время как Жанна вообще не горела желанием говорить и под любым предлогом избежала бы беседы с завотделением, будь это возможно, эта пациентка, напротив, страстно хотела поделиться с врачом чем-то важным.

Ее только два дня как госпитализировали в остром психозе, препараты еще не успели как следует подействовать. И пациентку страхи обуревали с сокрушающей силой.

Едва добравшись до окна, она тут же схватила завотделением за рукав халата и жалобно запричитала:

— Ольга Артуровна, они за мной следят!

Инга Викентьевна Добронравова

Пол — женский

Возраст —40 лет

Место жительства — г. Москва

Безработная

Диагноз: Параноидная шизофрения, обострение, галлюцинаторно-бредовый синдром

Anamnesis morbi:

Впервые симптомы заболевания у пациентки проявились в возрасте двадцати пяти лет. Течение заболевания характеризовалось острым началом, пациентка демонстрировала несистематизированный бред, беспричинный страх, считала, что кто-то за ней следит, боялась выключать на ночь свет, баррикадировала двери и окна. Была госпитализирована с диагнозом «параноидная шизофрения».

Впоследствии бред систематизировался — бред преследования, больная думает, что за ней следят инопланетяне и ФСБ.

Пациентка не проявляет агрессии, жалуется на постоянный страх и беспокойство.

Психический статус:

Внешний вид неряшливый, неопрятный. Поза напряжённая. Речь сбивчивая.

На заданные вопросы отвечает.

О том, что «они за ней следят», Ольга Артуровна и без того была прекрасно осведомлена. Более того, даже знала, кто, и была ознакомлена с догадками — зачем.

— Все еще?

— Конечно! — безапелляционно ответила пациентка. — И стало даже хуже!

— В самом деле? — чуть нахмурилась завотделением.

— Эта девица! — пожаловалась женщина, потрясая растрепанными полами одежды. Выглядела она при этом до крайности нелепо.

Но бледное лицо ее выражало острую степень обеспокоенности:

— Та, что лежит в палате. Это она не просто так лежит! Я-то знаю, — встревоженно заговорила она. — Это они ее подослали, понимаете? — заглянула она врачу в лицо, ища сочувствия. — Сегодня всю ночь спать не давали! И эта девица…

— Марина? — на всякий случай уточнила завотделением.

На что та оживилась:

— Думаете, это ее имя? Да вы что! Ее же подослали. Ольга Артуровна, это же все они! — она приблизилась к завотделением и, прижавшись к ней плечом и жарко задышав в лицо, принялась шептать: — Они ее подослали, чтобы за мной следить!

— Ну что вы, Инга, вам кажется, — ласково проговорила Ольга Артуровна, сбивая ту с ритма переживаний. — А как препараты? Хорошо реагируете? Ничего особенного не чувствуете?

В общем-то, Инга ей нравилась. При том, что та без конца всех донимала, по сути, она была совсем безобидной. Доброй, глупой, беспомощной, как дитя. Там, на свободе, у Инги не было ни мужа, ни детей, ни друзей — тут уже вступала в действие негативная симптоматика: контакты она много лет поддерживать была не способна. И если бы у нее не было сестры, которая, сама не будучи совершенно здоровой, взяла на себя всю заботу об Инге, — вообще непонятно, как бы та жила. Вот бывает и так, что без помощи семьи ты и не выживешь, пропадешь. А медлительная, вечно растерянная Инга к самостоятельной жизни была не приспособлена.

Каждый раз, когда она попадала к ним в отделение, сестра заботливо приходила, приносила передачи. При этом, побаиваясь медперсонала, пугливо жалась в угол. Вообще-то, по-хорошему, к ней тоже стоило бы приглядеться повнимательнее. Но за долгие годы работы Ольга Артуровна уже пришла к выводу: всех не вылечить, а раз они могут пока жить, заботясь друг о друге, то и пусть живут, а вмешиваться — только навредишь.

Вот еще пара дней — нейролептики, прописанные лечащим врачом, подействуют, инопланетяне, а с ними и эфэсбэшники, отступят, и еще через недельку сестры, довольные друг другом, поплетутся рука об руку в свою комнату.

Ольга Артуровна внимательно присмотрелась к пациентке, не столько ожидая, что та скажет словами, сколько на глаз пытаясь определить, нет ли побочных эффектов. Иногда от новых препаратов бывала и дрожь, и заторможенность, и раскоординированность движений. Тогда назначения приходилось срочно менять.

Но пациентка этим вопросом, казалось, совсем не озаботилась, продолжая бубнить что-то про инопланетян. И завотделением мягко посоветовала:

— А вы, чтобы они за вами не следили — сядьте сами, телевизор посмотрите. Вы о них не думайте — они и отвяжутся. Вы смотрите телевизор?

Инга нелепо повела головой, отчего гнездо спутанных волосы заколыхалось.

— Ну, вроде… — неуверенно протянула она.

— Вот и хорошо, это, Инга, очень хорошо, — улыбнулась завотделением. — Смотрите телевизор, поменьше о них думайте. И они уйдут. Идите в палату. И не обращайте на них внимания.

Та значительно покивала. И так же медленно, как выползла, потянулась обратно к двери. Не переставая оглядываться по сторонам.

Искать эфэсбэшников.

По чудесному саду шла Белая Королева.

Маргаритки обнимали ее ноги, зеленые ветви ласкали ее руки.

— Как вы поживаете, маргаритки? — спрашивала Белая Королева.

И маленькие цветы млели от удовольствия:

— Поживаем-поживаем, — отвечали они.

— Как ты себя чувствуешь, Львиный Зев?

Львиный Зев багровел от удовольствия.

Травы оживали и поднимались там, где она ступала. Ручей радостней журчал при ее приближении.

— Ну же, ручей, больше не плачь, — улыбалась Королева, — все будет хорошо.

И птицы согласно подпевали:

— Хорошо-хорошо…

Как дивно хорошо в прекрасном саду.

4

Обход Ольга Артуровна закончила только через час — она опрашивала медленно и обстоятельно. В отличие от большинства врачей, которые все же считали его формальностью, быстро пробегая по палатам с одним и тем же вопросом: «жалобы есть» — «нет?» — «ну и все в порядке». Считалось, что надо будет — сами скажут. В конце концов, в этом была своя логика: у их пациентов за ночь мало что менялось.

А у Ольги Артуровны обходы были долгими и заканчивались едва ли не к полудню.

Завотделением, по привычке сунув руки глубоко в карманы халата, спустилась вниз, прошла сетью запутанных коридоров и заглянула в зал, где ожидали амбулаторные.

Прием шел на первом этаже, на втором-третьем располагались два острых и два санаторных отделения — мужские и женские. Но практически все врачи вели еще и амбулаторный прием, куда приходили абсолютно разные люди: и с улицы, и хроники, и родственники пациентов. И все, кого направляли из скоропомощного приемного.

Сегодня здесь было довольно шумно — их пациенты люди необычные, а такое и у «обычных» бывает. Две тетки бальзаковского возраста ожесточенно переругивались, деля место в очереди. Одна из них почему-то была в пальто, хотя на дворе стояла невыносимая жара. Мохнатый слипшийся воротник топорщился в разные стороны, на ногах у тетки были советские бежевые колготки, гармонью собравшиеся на щиколотках. Тетка размахивала потертой матерчатой сумкой и кричала:

— Я! я тут уже второй час сижу! Я тут всегда жду! Вы тут все топаете и орете! Вам зачем всем телефоны? Невоспитанность какая!

Ольга Артуровна равнодушно скользнула взглядом по ней и ее собеседнице и поискала глазами Воронова.

Дмитрий Иннокентьевич Воронов

Пол — мужской

Возраст —53 года.

Место жительства — г. Москва

Безработный.

Диагноз: Параноидная шизофрения. Синдром психического автоматизма Кандинского-Клерамбо

Anamnesis morbi:

Пациент считает себя больным с 1988-го года. Первый симптом заболевания — бред ревности. Неоднократные скандалы в семье, надуманные обвинения, в правдивости которых сам пациент сомнений не испытывал. Через полгода — голоса в голове. Агрессивные действия по отношению к супруге. Первое обращение к врачу. Был поставлен диагноз «параноидная шизофрения», пациент госпитализирован.

В дальнейшем имели место периодические обострения с галлюцинациями, навязчивые видения покойной супруги. Сами видения пациент считает «сделанными» извне, пытается с ними бороться. Длительный стаж заболевания, многочисленные госпитализации.

В настоящий момент жалуется на галлюцинации, настойчивые голоса.

Психический статус: сознание ясное, ориентирован, речь связная, на вопросы отвечает.

Тот устроился на дальней скамье, усевшись на собственные ладони и опустив плечи. Маленький худенький мужичок с жидкими волосами. В дешевых мятых штанах и линялой рубашке без рукавов. Бездумный взгляд его был направлен в стену, на теток он не обращал внимания, будто их тут и не было.

Пришел один — родственники не озаботились его проводить.

С близкими у Воронова не сложилось. Вообще его родственники были из той породы, которую не выносила сама Ольга Артуровна. В большинстве случаев она все могла понять. Заболевания сложные. Мало кто вытерпит жизнь рядом с таким вот больным. И тяжко, и муторно. Да и страшно подчас. Тут самые сильные родственные чувства отступают. Что уж говорить об узах Гименея. Жены-мужья обычно сдавались первыми. Иногда уходили, едва заслышав о диагнозе. И, положа руку на сердце, можно ли их было за это винить?

Ольга Артуровна про себя точно могла сказать, что она бы винить не стала. Сама она с шестнадцати лет, когда поселилась в институтской общаге, не делила жилье ни с кем из родственников. И уже представить себе не могла — каково это.

Впрочем, это все была лирика. А одному такому пациенту жить, в самом деле, тяжело. Так что со своей стороны она обычно прилагала все усилия, чтобы продержать родственников на боевом посту как можно дольше.

Многие думают, что шизофреник только в приступе шизофреник. А в жизни человек как человек. Ничего подобного — дефицитарных синдромов[10] никто не отменял. Это в острой фазе он кипит энергией: прячься, кто может. А потом взгляд тухнет, речь тормозится, движения сковываются. И раз от разу больше, больше. После каждого припадка негативные синдромы копятся, усиливаются. И постепенно начинает казаться, что у тебя в квартире не человек живет, а ходячий огурец.

— Воронов, — позвала Ольга Артуровна.

Первой в ее сторону обернулась озабоченная тетка с кошелкой. Ее, видимо, раздражали все окружающие звуки и движения, и она находилась в постоянном поиске повода выплеснуть бурлящее внутри раздражение. Но увидев строгое лицо Ольги Артуровны, а главное — ее белый халат, тетка умолкла на полуслове и даже забыла про уже идущую перепалку. Так что в коридоре повисла тишина, и зав отделения не пришлось даже повышать голос, чтобы позвать громче:

— Воронов.

На этот раз мужчина поднял голову, сморгнул и поднялся. Апатичный, понурый, безжизненный. Над ним будто темнота висела, не то чтобы агрессивная или угрожающая. А просто вялая. Громоздкая серая туча, темнеющая над его головой. Которую он всюду таскал за собой.

Шел Воронов покорно, как корова на бойню, заметно приволакивая ноги и волоча в руке сумку с вещами. К госпитализации он приготовился добротно и основательно.

Лежать у них Воронов любил — что ему дома-то делать с такими родственниками.

— Идемте, — бросила ему Ольга Артуровна, и завела его вместе с собой во внутренний больничный коридор, закрыв за собой дверь.

За которой тут же послышалось:

— Вообще уже обнаглели! Что творится! Ужас! Блатных водят у всех на глазах! Я вам всем покажу! Я до министерства дойду!

Во внутреннем коридоре было тихо. Ольга Артуровна привычно направилась к комнате для бесед, позвякивая в кармане ключами.

Воронов так же привычно понуро поплелся вслед за ней. И Ольга Артуровна даже на себе почувствовала, как волочется, расплывается над головой и накрывает и ее эта черная туча — будто ночь наступала.

К завотделением Воронов привык. Он был одним из первых пациентов, которых принимала Ольга Артуровна в этой больнице семь лет назад, когда пришла сюда работать. С тех пор, каждый раз, как Воронова госпитализировали, он просился к Ольге Артуровне. Она его принимала, опрашивала и определяла в отделение.

Пожалуй, она к нему даже своеобразно привязалась, как к старому, хоть и ненужному знакомому. А запомнился он именно семьей, которая вся в полном составе прибежала тогда к Ольге Артуровне.

Завотделением оглянулась убедиться, что пациент идет следом. Он шел. Тупо и послушно, уставившись в пол и безвольно свесив руки.

Семь лет назад он был намного живее. Тогда это был еще вполне подвижный человек, с которым можно было разговаривать нормально. Увидев его впервые, можно было и не заметить болезни. Конечно, минут через пятнадцать профессионалу становилась ощутима ненормальность поведения. Но не сразу.

Сейчас видно было с первого взгляда. Стаж большой.

— Проходите, — Ольга Артуровна отперла дверь кабинета и впустила Воронова внутрь.

С легкими — депрессивными — она обычно разговаривала прямо там, на диване в коридоре. Отводила подальше, где тише и нет посторонних глаз, и опрашивала, не занимая кабинетов. Они, погруженные в собственные переживания, обычно и внимания не обращали, где с ними врач разговаривает.

Но Воронов был их постоянным клиентом. Можно сказать, с историей…

…в тот первый раз родственнички его орали, требовали и даже взятку предлагали. Хотели одного — «оставьте вы его у себя насовсем, бога ради», «а то мало ли чего». Случиться там могло много чего и без этого Воронова. Наследственность. Если в семье есть шизофреник — не приходится ждать, что все остальные будут абсолютно психически здоровы.

Сами Вороновы, однако, про себя так не думали. И отчаянно боролись за то, чтобы удалить бельмо с глаза. Орали, качали права, умоляли, ползали на коленях. На тактичное предложение провериться — грозились пойти в министерство.

Если бы все, кто грозился пойти жаловаться на нее в министерство, до него доходили, очередь бы выстроилась до дверей амбулатории.

— Ну, давайте поговорим. Что у вас на этот раз случилось? — мягко спросила Ольга Артуровна, опускаясь на стул, отделенный от пациента длинной толстой столешницей. Не потому, что у врачей было так уж много документации при себе. Чего уж там — пара листов оформления и, может, история болезни — если не забыли захватить. Иногда, впрочем, довольно толстая.

А потому, что частенько пациенты у них были тяжелые, а временами и буйные. Стул для пациентов был намертво прикручен к полу.

Воронов сел, устроившись на самом краю. Снова сунул под ляжки ладони и уставился в пол. Черное его облако нависло над ним.

— Да так, Ольга Артуровна, — он неопределенно повел плечами. — Жена вот. Приходила, — он тяжело вздохнул, непонятно на кого сетуя. — С топором за ней бегал, — снова будто бы покаянно вздохнул.

Острая фаза у него уже прошла — голоса он сейчас если и слышал, то сознавал, что доверяться им не стоит. Остался только резидуальный бред[11]. А потому Воронов уже вернулся в свое обычное вялое, апатичное состояние. Даже речь у него стала несколько невнятная, будто он жевал слова и не вполне владел собственными губами. Со стороны складывалось ощущение, что ему физически тяжело двигать языком.

— Голоса? — сочувственно поинтересовалась завотделением.

Воронов только тяжело утвердительно вздохнул:

— Голоса.

— Приказывали?

— Приказывали. — Он снова покаянно вздохнул. — Они велели. Ну, я и… делал.

— Ясно, — кивнула Ольга Артуровна, хотя ясного было мало. — А скажите, голоса — они изменились с прошлого раза? Постарайтесь припомнить. Настойчивее стали?

— Ну… как будто. Вы понимаете, — чуть оживился он, — велят они, понимаете? Ну, говорят и велят.

— Тон изменился?

— Да как будто нет, — подумал он. — А только строже стали. Вот велят, понимаете?

Ольга Артуровна кивнула:

— А если вы их не послушаетесь, не подчинитесь, что вы почувствуете?

— Да как их можно не послушаться, — безнадежно махнул он рукой.

— А лекарства-то вы принимаете? Вы у нас в прошлый раз, — она мельком заглянула в записи, — у Леонида Ефремовича лежали?

В каждом отделении у каждого заведующего было врачей по шесть-семь. У Ольги Артуровны — шесть. Но, в конечном счете, за всех отвечал заведующий.

Воронов согласно кивнул, оживившись при звуке знакомого имени.

— И что он вам прописывал?

— Ну, этот, — мужичок напрягся, силясь вспомнить, даже для облегчения процесса рукой помахал, — этот, как его, бес его… трифтазин кажется.

Ольга Артуровна кивнула:

— Ну, так у вас бреда-то быть не должно. Вы лекарства принимали?

— Да вы понимаете, — замялся мужичок, — я вроде пил-пил. А потом у меня пачка кончилась. А тут я как бы на работу-то не устроился, вишь, не берут меня. А лекарство-то кончилось. Ну а у меня рецепт кончился, а на прием-то я не пошел. Вот и не купил.

— Ясно. — Ольга Артуровна закрыла историю болезни. — Госпитализироваться хотите?

— Да хотелось бы.

— К Леониду Ефремовичу опять ляжете? Он вам в прошлый раз помог?

Мужичок оживился:

— Помог-помог. Хороший доктор.

— Ну и договорились, — удовлетворенно кивнула завотделением. — Вы тогда идите, посидите в коридоре. А потом сестры оформят и поднимут вас на этаж.

Тут мужичок еще посомневался, а потом по-доброму, с надеждой глянул на доктора:

— Ольга Артуровна, а вот вы это… я ж только вам… вы правду скажите. Как думаете, она того?

— Чего того? — не поняла завотделением.

— Ну, того… гуляла?

Ольга Артуровна тяжело устало выдохнула. И тактично напомнила:

— Воронов, ваша жена уже пять лет как умерла.

— Ну это да. Ну да, ну да, — покивал он и задумался. — А все-таки блядь была. Царствие ей небесное, — перекрестился и кивнул: — Ну, давайте оформляться.

Воронов еще помедлил пару секунд, потом вяло, медленно поднялся и поплелся к двери, волоча свое облако.

Ольга Артуровна вышла следом, заперла кабинет и сразу почувствовала, как стало легче дышать, когда рядом нет этого пациента. По многолетней практике она могла точно сказать: страшно — это не агрессия, не вопли, мат, кидания с топором. Страшно — это пустые глаза старого хронического больного.

На этаж она возвращалась торопливым маршем. Лифтом у них вообще мало пользовались. Во-первых, здание невысокое — четыре этажа всего, размяться даже приятно. Во-вторых, старые лифты часто ломались, а застрять никому не хотелось.

У двери на второй этаж на лестничной площадке мялся Ромка.

Ольга увидела его еще снизу.

Ольга увидела его еще снизу. Лестницы у них были огромные и широкие. Для усадьбы шикарные: красиво, много света. Для психиатрического корпуса — расточительно-неудобные.

Ольга, стиснув зубы, ускорила шаг.

Парень, при виде нее, нервно переступил с ноги на ногу.

Несмотря на жару, этот тоже был в кожаной куртке. Впрочем, Ромке шло — ему, засранцу, все шло. Красивый мальчик.

Ромка был молодым, обаятельным, с веселой мальчишеской улыбкой, искристыми хитрыми глазами, и руки у него были на удивление красивые — тонкокостные, пластичные.

— Ольга, а я тебя жду! Прорвался на этаж! — он криво усмехнулся, на щеке заиграла ямочка. — Не пускают. Рожей, говорят, не вышел, — и он обаятельно во все зубы улыбнулся. Это ему тоже шло. Ольгу сразу начало забирать. — Я вот! Прощения просить пришел, — и он легко выудил из-под куртки мятый букет белых роз. Прозрачная фольга опасно-громко захрустела.

У завотделением свело челюсть.

Ромка был братом Алисы Родзиевской, и Ромке было двадцать восемь.

А Ольге пятьдесят один.

Это, конечно, не были отношения. Просто Ромка как-то пришел навестить сестру, там и попался на глаза. Ольгин контингент. Что поделать — нравились ей такие: смазливые и бессовестные. Бессовестен Ромка был в крайней степени. И Ольга не смогла устоять.

Когда такие мальчики хватались за ширинку, она просто теряла волю.

Но не настолько, чтобы выяснять отношения на работе.

Она бросила быстрый беспокойный взгляд на пустынный лестничный пролет и последние ступени лестницы преодолела почти бегом.

— Ты что тут делаешь? — с силой схватила она парня за локоть, под пальцами смялся дешевый кожзам.

Ромка растерялся:

— Да говорю же, прощения просить пришел, — и выставил вперед свой букет, будто прикрывался им как щитом. — Ну, дурак. Каюсь. Больше не повторится!

И тут он неожиданно — одним движением — упал на колени. Протертыми джинсами на вымытый с хлоркой пол.

Стыд ударил Ольге в лицо — к щекам прилила кровь, она физически почувствовала, как заалели уши. Ромке-то что, он — пацан, у него все шуточки. Такому в принципе невозможно объяснить, что ей не смешно. Она — завотделением, за стеной сорок пациентов. И ей не двадцать и даже не тридцать.

— Сюда? — злобно прошипела Ольга. Почувствовав, как скрипнула от нажима эмаль зубов. Вся покрываясь мурашками от мысли, что кто-то откроет дверь на этаж. Ольга и сама знала, что щеки у нее некрасиво покраснели, и на шее вздулись вены. — Ты совсем с ума сошел?

Два дня назад Ромка совершил непростительный грех. Он пришел подшофе, Ольга сразу ощутила запах. Да, она сама была виновата, обычно Ольга вызванивала его за два-три дня до визита, а тут вдруг неожиданно пришла в настроение, задумалась о Ромке, очень захотелось близости, и она позвонила неожиданно — позвав на вечер.

На момент звонка Ромка уже был слегка навеселе и таким и приехал.

Конечно, Ольга знала, что Роман Родзиевский пьет. И хорошо пьет. С ее опытом работы, такие вещи сами мелькали перед глазами, невозможно было не заметить. Но еще при первых встречах, год назад, Ольга сразу недвусмысленно расставила приоритеты: к ней никогда, ни в коем случае, ни в одном глазу. Если пьет — его проблемы. Но к ней — приходить трезвым и без перегара.

Ромка понял и свято исполнял.

Но вот два дня назад проштрафился. И теперь пришел просить прощения. Очень рассчитывая на свое мужское обаяние, в котором был почему-то до смешного уверен.

Видно, деньги были очень нужны.

— Брось, — мял он в руках цветы, так и стоя на коленях и заглядывая Ольге в глаза с тем щенячьим детским просительным выражением, которое обычно работало именно на женщин постарше, — ведь ты же не сердишься.

Глаза у него были красивы до невероятности. Не мужские, а бабские. Будто по ошибке оказавшиеся на его лице.

Их даже не портила некоторая глуповатость, которая предательски проглядывала в глубине. Хотя Ольга сама пока не решила, достоинство это или недостаток.

— Ну ты что, ну не злись. Я же мириться пришел, — растянул он в улыбке тонковатые, но такие мягкие подвижные губы, что у Ольги засосало под ложечкой.

Но не настолько, чтобы хоть в малой степени оценить этот детский балаган.

— Пошел вон, — сквозь зубы выцедила она и одернула белый халат.

Руки затряслись от негодования. Никогда — ни разу в жизни еще никто не ставил ее в такое нелепое, глупое положение.

— И спрячь! — Ольга яростно выдернула у парня из рук букет и грубо сунула обратно ему же за пазуху, прикрыв отворотом кожаной куртки. На полу осталось несколько осыпавшихся лепестков и пара замятых листьев.

Она стремительно отвернулась, собираясь молча набрать код на замке, чтобы зайти в отделение. Ромка стучать не станет — не такой уж он дурак, уйдет. Глубоко вдохнула-выдохнула и взялась за ручку.

— О-ольг-га… — затянул он в спину и неуверенно добавил, — Ар-ртуровна… — просительно запнулся он.

И Ольге неожиданно, несмотря на стыд и злость, стало невозможно смешно.

— Пож-жалуйста, — протянул он на той низкой ноте, от которой по хребту пробегали мурашки, и Ольга, сдерживая смех, не оборачиваясь, бросила:

— Вечером на квартиру приходи.

Дурак, ну какой дурак — даже сердиться невозможно. Ну почему на глупого красивого мальчишку невозможно сердиться?

Ромка, вскакивая, оживился, обрадовался:

— Сегодня?

Но женщина мстительно отрезала:

— Завтра. Пошел вон.

Распахнула дверь и так же решительно захлопнула ее за спиной. Прямо у Ромки перед носом.

Наверняка деньги ему нужны были срочно, иначе не ломился бы он тут со своим мятым букетом два дня подряд. Ну, ничего — подождет до завтра, будет ему наука.

Впрочем, отказываться от Ромки Ольга и не собиралась. Он ей нравился. Даже очень-очень нравился. Обаятельный, веселый, сероглазый. К тому же брюнет.

Да и обходился он совсем недорого. Ну что там — подкинуть тысяч пять раз в две недели. Так он их отрабатывал — не просто так брал. Труд — ничем не хуже других.

Разговаривать с ним было не нужно. Только время от времени кивать в ответ на болтовню, думая о своем. Многого он не требовал. На наглую попытку «одолжить» машину Ольга раз и навсегда отрезала категорическим отказом. Да и вообще сразу очертила границы оплаты. Ромку никто не спрашивал: работаешь — получаешь, не работаешь — не получаешь. И даже то, что Ольга не очень беспокоилась своим к нему отношением, частенько выпроваживая даже не дав помыться, его не сильно обижало. Чувства собственного достоинства у Ромки тоже не было.

Зато было много другого, от чего Ольга млела и ради чего готова была потерпеть. Нет, она определенно не собиралась отказываться от Ромки. Пусть придет завтра.

5

К вечеру Ольга Артуровна поняла, что очень правильно сделала, не позвав Ромку. Сегодня она была, что называется, не в настроении.

Хотелось тишины. Ольга, сняв очки и туфли, бродила босыми ногами по комнатам. Время от времени садилась набрасывать тезисы к лекциям. Но быстро бросала. Снова брала бокал с вином и принималась ходить: из спальни в кабинет, из кабинета в кухню.

У Ольги была красивая квартира. Полная модных дорогих вещей. Прекрасных вещей. Радующих глаз, удобных, «богатых».

Сама Ольга Артуровна прекрасно понимала, что некоторый свойственный ей «вещизм» — наследие советского детства. Но не боролась с этой дурной привычкой. В конце концов, жизнь и так не перенасыщена радостями, чтобы еще лишать себя каких-то безобидных удовольствий.

Все детство она провела в одной комнате с родителями, братом и престарелой бабушкой — в старой рассыпающейся хрущевке. Отец — отставной военный, мать — врач. Им вечно не хватало денег. Маленькая Ольга ничего не видела: ни дорогих игрушек, ни модных вещей, ни дефицитной еды. При Союзе было только два варианта: либо была еда, но не было денег, либо были деньги, но на них совершенно нечего было купить. Молодость Ольги прошла в эпоху тотального дефицита. Когда в магазинах свободно лежали только кислые желтые леденцы, отдающие на вкус содой, и березовый сок в трехлитровых банках.

Поэтому теперь Ольга Артуровна вещи любила. И умела заработать на все, что ей захочется. Каждые два-три месяца ездила за границу читать лекции. Все остальное время преподавала в Москве. Консультировала, писала статьи, проводила исследования.

Живя в институтской общаге, втроем в комнате, тесной даже для одного, и работая с семнадцати лет, Ольга твердо для себя решила: хочешь иметь — заработай. И деньги — это не презренные бумажки. Деньги — это овеществление, цена твоего успеха. То, чего ты смог или не смог добиться. Твой труд, твоя ценность.

А благородная бедность — это ханжество, глупость и самоутешение. Она-то точно знала — в бедности растет не душа, а зависть. А размножаются только вши.

И когда она купила свой первый чешский диван (по теперешним ее понятиям годный только в больничный коридор) вместо раскладушки — счастью не было предела.

Теперешняя квартира Ольги была миром, созданным исключительно для нее. Никакого дерматина — только кожа, никакого ДСП — только натуральное дерево. Кабинет из дуба. Светильники из муранского стекла. Дорогие, красивые вещи. Все под ее вкус. Эта квартира даже пахла так, как нравилось Ольге Артуровне.

Но главным было то, что она добилась этого сама и в одиночку. Ни на кого не опираясь — не на кого было опереться.

Ольга села в широкое кожаное кресло, откинулась на спинку и прикрыла глаза. Расслабилась, перебирая события прошедшего дня. Что творилось в отделении, кого сегодня готовили на выписку, кого положили.

Потом почему-то подумала о Воронове. Хотя он даже не был ее пациентом.

Но эти его родственники… Ольга Артуровна не могла точно припомнить, кажется, там были брат и племянник или что-то в этом роде. Но она до сих пор слово в слово помнила то, что они кричали тогда, терпеливо дождавшись ее у ворот:

— Ольга Артуровна, мы к вам… мы вот… мы поговорить…

Там не было особой интеллигентности. Кажется, все они работали на стройке. Простые как жизнь — желания они имели простые:

— А вот нельзя ли… а как бы так сделать… а может…

Все, что угодно, лишь бы завотделением написала «такую бумажку», по которой родственника-шизофреника оставили бы в больнице с концами. А нельзя в больнице — так в богадельне. В приюте, в доме престарелых, в интернате. Все равно где — лишь бы он никогда не вернулся домой.

У них ведь тоже был свой уютный мир.

Ольга Артуровна ответила категорическим отказом.

Но перестать думать об этом не смогла. А каково было бы ей — ей самой — Ольге Артуровне Кенинг, если бы здесь, в ее единоличной квартире жил пациент — брат, муж, любовник?

Впрочем, родственники Воронова особого сочувствия у нее не вызывали. В следующий раз они явились уже с матом-перематом:

— Да ты старая, — тарам-парам, — если не оставишь этого придурка, — тарам-тарам-тарам, — да мы тебя саму… да к себе его в квартиру забирай! Вон, на какой тачке разъезжаешь за наши деньги! Из людей кровь сосешь! А мы с припадочным корячься?! Да за что тебе деньги платят?

С одной стороны — тоже нездоровье, чего от них ждать. А с другой — что бы на их месте испытывала она сама?

С годами Ольга Артуровна, будучи врачом, научилась абстрагироваться. Больные есть больные, а болезнь есть болезнь. Врачи принимают, опрашивают, ставят диагноз в соответствии с МКБ-10, заполняют историю, назначают препараты. Все по правилам, все по методике.

Студенты смеются, врачи, усталые и равнодушные, давно смотрят на пациентов как на предмет. И это правильно, по-другому нельзя. По-другому сама сойдешь с ума.

Человеческая психика — парадоксальная вещь. Она калечит, она же и лечит. Ольга и про себя помнила, как в девятнадцать лет, сидя на практике на опросе пациента, хихикала с соседкой. У мужчины был бред изобретательства: что-то он там говорил про инкубатор для цыплят, который изобрел, в котором те будут вызревать за день и к вечеру вылупляться — новое слово в народном хозяйстве. А они — девчонки — рисовали на бумажках кривых цыплят с выпученными глазками. И давились от смеха.

И еще случай запомнился. Тоже то ли на последнем, то ли на предпоследнем курсе. Был у них преподаватель, что называется, с юмором. Подвел к палате и говорит:

— Кто не засмеется — зачет автоматом.

И открыл дверь.

А там, у окна, сидела тихая, благостная старушка. С таким ясным, осиянным любовью к миру взглядом, что хотелось пасть у ног и уткнуться лицом в ее добрые колени. Старушка посмотрела на студентов, улыбнулась каждому, сморгнула и мягко так, ласково прощебетала:

— Вот… — сказала она, поглаживая себя по животу. — Ребенка жду. Ко мне приходил огненный баран. И теперь я жду от него ребенка, — и всхлипнула от счастья.

Никто не удержался — заржали все.

Стыд за эту нелепость Ольга испытала только годам к тридцати, когда достаточно повзрослела, чтобы задуматься о жалости. Но и это было мимолетно. Потом уже некогда было жалеть — она работала, проводила исследования, писала статьи, нарабатывала имя, изучала и создавала методики.

А теперь, с тридцатилетним опытом за плечами, Ольга пришла к выводу, что всех не вылечить. Да и здоровье — понятие относительное. Много ли они могут, как врачи? Могут ударной дозой нейролептиков снять острый психоз. Вот по сути и все…

Из размышлений ее выдернула разрывающая трель телефонного звонка.

— Да, — устало и недовольно буркнула она, поднеся трубку к уху, даже не глянув предварительно, с кем говорит.

— Ой, Ольга, как хорошо, что я тебя застала! — зачастила в трубку Ксения, и Ольга недовольно зажмурилась.

Они дружили бог знает сколько лет, еще с института, с кафедры. Правда, потом Ксения вдруг сделала крутой, до головокружения, разворот и ушла в гомеопаты. Она была лучшей Ольгиной подругой, самой давней. Но иногда ее кипучая энергия заставляла почувствовать себя неуютно. Хотя, может, Ольга просто начала стареть.

— Я тебе всю прошлую неделю звонила. Ты…

— Я лекции читала, — перебила Ольга Артуровна.

— Ольга, неужели ты опять куда-то летала? — возмутилась Ксения. — Ты портишь свою карму. Я тебе что говорила? Ну ты же взрослый человек, — Ольга хмыкнула, но ту это вовсе не задело, — как можно делать такие глупости? Ты же умная женщина, как можно так легкомысленно относиться к своей жизни?

Ольга сдержала смех и забросила ноги на стол. У нее были холеные ноги. Хотя колени… по коленям уже видно — пятьдесят один. Ни прибавить, к счастью, ни убавить, к сожалению. Унизительная для женщины цифра.

— Ты меня слушаешь вообще? — резко одернула ее Ксения. Она всегда чувствовала, стоило только Ольге отвлечься на секунду.

Та вздохнула с усталой обреченностью:

— Да слушаю-слушаю, куда я от тебя денусь.

— Мало слушаешь, — фраза подразумевала сварливость, но в тоне недовольства не было. Это, как считала Ксения, тоже портило карму. — Приезжай к нам на той неделе. Мы с Нонкой сто лет тебя не видели.

Ксения жила с Нонкой. С бабой. Что, по мнению Ольги было, если не заболеванием, благо в МБК-10 не значилось, то странной особенностью. Странной до непонятности. И сама Ольга, с одной стороны, забавлялась, с другой — все не могла побороть брезгливое недоумение. Ей сразу вспомнились шикарные Ромкины глаза, пластичные руки, разворот плеч. Нет, ей определенно было не понять, как можно было замещать все это полной грубоватой бабой под полтинник. Пусть она даже и доктор философии.

— Так ты приедешь? — требовательно спросили в трубке.

Ольга вздохнула:

— Ну, раз ты так просишь.

Хотя, по правде говоря, ей никуда не хотелось.

Она только на той неделе вернулась из командировки — в коридоре еще стоял не разобранный чемодан, и в сумке до сих пор лежал загранпаспорт, страницы в котором уже кончались, скрываясь под массой штемпелей.

Но спорить с Ксенией — себе дороже. Проще было согласиться

А пока что хотелось только посидеть в тишине, в своей квартире, в своем кресле. Ну, и еще, может, чтобы Ромка в теплой ванной сделал ей массаж.

Все-таки, решила Ольга, хорошо, что он придет завтра.

6

— Доктор, я превращаюсь в фикус, — уверенно заключила немолодая женщина прямо от двери[12].

Ольга Артуровна издала какой-то короткий невнятный звук и изо всех сил сжала губы, чтобы не рассмеяться. Она поправила аккуратно уложенные волосы, седину в которых скрывала мягко-переливающаяся, практически естественного оттенка салонная окраска. И тронула дужки очков, дав себе секунду — сосредоточиться и подавить неуместную веселость.

Вообще-то психиатрия — дело скучное. Любой психиатр еще с учебной скамьи вам скажет — ничего захватывающего, нудно до рези в глазах. Но иногда…

Ольга Артуровна подняла глаза, посмотрев на пациентку внимательным понимающим взглядом. Женщина, стоявшая в дверях, производила по-настоящему глубокое впечатление. Даже видавшая виды завотделением отметила, что такое увидишь не каждый день.

На голове будущей пациентки красовалось немыслимое гнездо, вздымавшееся необыкновенным начёсом на сваях блестящего лака, поддерживавшего его в состоянии вызова мирозданию. И все это великолепие было сплошь усыпано заколками-цветочками, будто женщина прямо отсюда собиралась под венец: розы, ромашки, львиный зев — немыслимые грозди шпилек, блесток, бусин, крахмаленной бумаги и проволочных веток.

Под такой прической даже не сразу бросались в глаза неистовые голубые тени и розовые, цвета жевательной резинки, губы. Морщины периода менопаузы уже не могла скрыть наложенная слоем тоналка, она сваливалась и делала лицо похожим на стену с крошащейся штукатуркой.

Ярко-зеленое, тоже все в цветочек, платье обертывало канареечного цвета боа, окончательно превращавшее тело посетительницы в говорящий цветник.

Типичный случай — помимо воли подумалось Ольге Артуровне. Она никогда не ставила скоропалительных диагнозов, но тут просто не смогла удержаться. Она даже решила, что стоит показать это чудо студентам — такое они должны запомнить на всю жизнь.

На лбу пациентки, невидимо для окружающих, но ясно зримо для зав психиатрическим отделением было выведено: «истероид».

— Проходите, пожалуйста, — мягкий увещевательный тон дался Ольге Артуровне не без труда. Но за тридцать лет стажа к чему угодно привыкнешь. — Садитесь, — она указала на стул по ту сторону стола и, положив локти на столешницу, внимательно и доброжелательно посмотрела на посетительницу.

Самое то, что нужно истероиду. Ольга Артуровна приготовилась к тому, что, почувствовав внимание, та начнет фонтанировать.

И пациентка не подвела:

— Вы понимаете, — торопливым речитативом начала она с порога. Не замолкая, войдя и суетливо усевшись на стул перед завотделением. — Мне же никто не верит, — увлеченно говорила она. Едва пациентка уложила на колени сумку, как руки ее тут же принялись жить своей жизнью. Она ими размахивала, всплескивала, хваталась за шею, сумку, боа. — Они мне не сочувствуют, понимаете! Мне никто не верит! Смеются! Господи, — хихикнула женщина с таким звоном и патетической нервозностью, что можно было даже поверить, — вот вы же врач, — преданно и доверительно посмотрела она на Ольгу Артуровну, сияя восторженными глазами, — вы поймете. Ведь правда?

Ольга Артуровна кивнула, не пытаясь даже приостановить поток красноречия. А просто вклинив вопрос прямо в него:

— Как вас зовут?

— Зовут? — в первую секунду посетительница, вся в сутолоке эмоций, растерялась, с трудом вырвавшись из обуревавшего ее потока. Но вдруг вскинула руки к потолку. Хотя, возможно, и к небесам. — Ах зовут! — и с демонически трагизмом воскликнула, — Софья Роковая. Слышите? — воздела она палец к небу, замерла и выпучила глаза.

Ольга Артуровна тоже невольно прислушалась, но ничего не услышала.

— Что? — обеспокоенно напряглась завотделением. Неужто голоса?

Но нет — никаких голосов не было.

— Как звучит! — негодуя на такое непонимание, воскликнула посетительница. — Ро-ко-ва-я! Это я! Это про мою жизнь, понимаете?! Это моя трагедия, которая написана мне на роду!

— А-а, — понимающе протянула завотделением, — а можно поподробнее? Что именно вас беспокоит?

— Что беспокоит, что беспокоит, — неожиданно принялась копаться в сумке посетительница, нервно встряхивая головой, с таким озабоченным видом, будто искала причину беспокойства на дне своего баула.

К слову, и сумка у нее тоже вся была покрыта розочками, скрученными из лоскутов кожи.

А пациентка, бросив свое занятие так же неожиданно, как начала, вдруг спохватилась:

— Да то, что я в фикус превращаюсь! Нет, ну вы понимаете? В фикус! И подумать только, гадость-то какая. Я ненавижу, — жарко и доверительно зашептала она, наклонившись на стол, чтобы быть ближе к собеседнице. Ольгу Артуровну буквально обдало жаркой волной приторно-сладких цветочных духов, — я ненавижу комнатные растения. Я вообще не понимаю, зачем держать в доме эту гадость. Другое дело сад — там розы, гиацинты, лилии. Я очень люблю лилии, а вы? А комнатные — это ведь только заботы. Мой бывший муж… да, вы знали, что у меня был муж? — резко перескакивала она с темы на тему. — Он ушел, — будто ненароком пояснила пациентка и вернулась к рассказу. — Так вот, мой бывший муж, он постоянно выращивал что-то на подоконнике. А я не люблю, понимаете, не люб-лю, — взмахнула она руками, края боа взлетели, тряся перьями, — не понимаю всю эту грязь, землю, удобрения. В квартире! Я сколько раз говорила…

— А теперь вы чувствуете, что превращаетесь в… — мягко направила ее Ольга Артуровна, переводя на заданный маршрут.

— Да, — охотно поддакнула та, ловя внимание. — Теперь я превращаюсь в фикус.

И уставилась на врача, ожидая бурной сочувственной реакции.

— И как давно? — с деликатной настойчивостью гнула свое завотведением.

Истероиду много не надо — стоит заговорить о нем самом — и тот уже не сможет заткнуться. Не самый сложный случай, но госпитализировать такую придется.

— Вы понимаете, все началось в Новый год. Да, прямо в Новый год. Вы понимаете, у меня ушел муж, и вот я…

— А когда ушел? — мягко поинтересовалась завотделением.

Похоже, что она почти сразу и невольно нашла ту травмирующую точку, которая так возбудила больную. Такое на ровном месте не появляется.

— Муж-то? — с удивившей Ольгу Артуровну беспечностью махнула та рукой — снова взлетели крылья боа. Надо сказать, для своих пятидесяти с лишним выглядела она очень даже неплохо. Разумеется, если исключить чересчур экстравагантный наряд и чудовищную вычурность. — Да уже… — задумалась пациентка. — Ну, лет шесть как. Да я на него не в обиде. Вы уж тут понимаете, каждому человеку же нужна семья, дети. А то жить-то для чего? Зачем? — как-то внимательно и со значением посмотрела она на врача, — ну вот он и решил, так сказать, пока не поздно. А у меня-то детей нет. Я ведь совсем одна. И летом одна, и зимой одна. А тут еще это. И фикус этот. А вы знаете, как страшно, когда ты болеешь, а некому даже рассказать. А если плохо станет, а если умру одна в доме? Даже крикнуть некому, — частила и частила она, задыхаясь в потоке собственных эмоций. — Я несчастная понимаете? Одинокая! Я…

— А в Новый год случилось… — снова поправила стрелку Ольга Артуровна.

— Да. В Новый год я же не ставлю елки. Вы понимаете, елка — это столько мусора. Это ж иголки по всему дому. Мой бывший муж, он всегда таскал эти елки каждый год. А я ему говорю, да перестань. Кому оно нужно. А он… ну так вот, — неожиданно перешла она к делу сама, не дожидаясь, когда ее снова поправит завотделением. — В Новый год сижу я, значит, перед телевизором. А тут подружка зашла — поздравить. Ну, я обрадовалась. А то, знаете ли, одной да в Новый год. Мы с ней шампанское открыли — все как положено. А потом решили потанцевать. Тут, знаете, по телевизору началась вот эта мелодия. А я так ее люблю, — и тут же, не моргнув глазом, она громким, чрезвычайно красивым голосом затянула: — Но я играю эту роль, как две сестры любовь и боль…

От мощи ее голоса Ольга Артуровна даже вздрогнула и краем глаза глянула на закрытую дверь — не хватало еще, чтобы она других пациентов перепугала.

— Не оставляй меня, люби-и-имый, — тетеревом на току, закрыв глаза и раскинув руки, вытягивала последнюю ноту пациентка, и Ольге Артуровне пришлось тихо кашлянуть. Та сбилась с ритма и умолкла. Но только на секунду.

— А вы, знаете, я ведь хотела стать певицей! Да! Всю молодость я готовилась петь со сцены. И, знаете, у меня были прекрасные задатки, а потом…

— Фикус, — напомнила завотделением.

Этот опрос постороннему человеку мог бы показаться долгим. Но в их профессии все не как у людей. Это хирурги пропальпировали полминуты, три вопроса задали — и все, карту заполнили, побежали. В психиатрии же порой приходилось выслушивать пациентов часами. И не дай бог тебе при этом сменить выражение лица или, не приведи господи, зевнуть.

— Какой фикус? — на лице пациентки на мгновение отразилось недоумение от потерянной мысли, но тут же она снова нашлась: — Ах да, фикус! Так вот, я стала танцевать. И так кружила руками вокруг. А у меня, знаете, очень пластичные руки. И тут я вдруг вижу, а у меня не руки, — она выбросила вперед растопыренные увешанные дешевой бижутерией ладони, сунув их чуть не под нос врачу, и патетически воскликнула: — Вы не поверите — листья! Самые настоящие зеленые листья, и они, — глаза ее округлились от ужаса, — они зеленые! Понимаете, зеленые! — закричала она так, что Ольга Артуровна снова вздрогнула. — Как я закричала!

— Громко? — флегматично вскинула брови завотделением.

— Громко, — охотно подтвердила дама, — вот как сейчас.

И, не меняя тона, продолжила:

— А моя подруга. Не, ну вы представляете, она мне не поверила! Сказала, что у меня не все дома. Это же надо. Да стыда у нее нет! У меня такое… у меня фикус этот. А она… бессовестные люди! Вот что я вам скажу, просто бессовестные! Вы понимаете? — ища поддержки и сочувствия, посмотрела она Ольге Артуровне в глаза. — Это ведь опять и опять. То рука в лист. То нога в корень. И ведь страшно же! — неподдельно всхлипнула пациентка. — Не представляете, как страшно. Я же сначала к неврологу ходила. А уж он меня сюда к вам отправил.

— А часто с вами такое случается?

— Часто? Да, часто! Один раз в магазине случай был, но там уже знаете — там так страшно было. Я платье мерила — такое яркое красивое все знаете в цветочках-цветочках. Я очень люблю, а у него… — под вопросительным взглядом Ольги Артуровны она торопливо вернулась в колею, — руку протягиваю. А рука зелёная. Я вроде как хотела рукой-то, знаете, махнуть. А она, — и тут пациентка застыла с вытянутой рукой, растопырив в сторону завотделением пальцы. Замерла на секунду и вдруг заверещала: — Опять! Оп-пя-ять! Оно опять! — все ее тело вращалось, будто на шарнирах. Она вырывалась, дергалась, уворачивалась. Но все было бесполезно. Рука застыла веткой фикуса и не желала сдвигаться с места.

Пациентка вытаращилась на нее с ужасом и, чуть не плача, закричала:

— Видите? Вы видите? Опять! Сделайте же что-нибудь!

— Вижу, — кивнула завотделением и встала из-за стола. Приоткрыв дверь в кабинет, она позвала: — Вероника, зайдите, пожалуйста.

Почти сразу из коридора заглянула дежурная сестра с правого поста.

Ольга Артуровна кивнула на пациенту. Та все это время не переставала кричать, жалобно и умоляюще глядя на завотделением:

— Ноги! Ногами пошевелить не могу!

Ольга Артуровна, чуть перегнувшись через стол, увидела, что худощавые ноги с торчащими коленями скрючены в неестественной, возможно, даже болезненной позе. И сжаты до полной неподвижности.

— Мы полечим ваш… фикус, — уверенно пообещала она пациентке. Незаметно повернула ключ, запирая ящик стола, и добавила уже сестре: — Я сейчас отойду. А вы пока оформите. И минут через пятнадцать уведите, — едва не сказав «унесите», — пациентку. — Быстро перебрала в памяти, кто у нее в какой палате. Не хватало положить к еще одному истерику. Чтобы они друг друга индуцировали[13]. — К Родзиевской в палату положим. Там место есть.

С этими словами она вместе с сестрой вышла из кабинета. Оставив фикус в одиночестве.

Иногда Ольге Артуровне начинало казаться, что она сама, как этот фикус, прорастает в стены. Что не просто тридцать рабочих лет, а вся ее жизнь настолько прочно вросла, влилась в больничные коридоры, что никаких других интересов у нее и нет.

И уж кого-кого, а ее не нужно было учить, что делать с истероидом.

Двигать ее сейчас — санитарам спину рвать. Ее и втроем от стула не оторвешь. А вот если оставить на несколько минут в тишине и одиночестве. Без, так сказать, аудитории.

То и фикус засохнет. И накатившее отступит.

И тогда пациентка спокойно и благостно дойдет до палаты своими ногами. А может, и, даже скорее всего, еще и успеет рассказать по дороге сестре все то, чем битых сорок минут мучила доктора.

7

Впрочем, «фикус» этот быстро забылся — Ольгу Артуровну поглотили пятничные заботы. Ведь, в конечном счете, за все, что творилось в женском остром, отвечала она — заведующая.

Ольга Артуровна вела и своих пациентов, и дважды в неделю делала обстоятельный обход, осматривая вообще всех. Проверяла истории, назначения, вносила коррективы.

Каждое утро проходила пятиминутка-планерка. А потом ее ждал амбулаторный прием. И, кроме всего этого, заведующую вечно разрывали финансовые проблемы — закупки, отчеты, расчёты, конфликты. Платные пациенты, которые шли отдельной статьей и вечной головной болью. И нескончаемый поток жалобщиков.

Их пациенты вообще любили жаловаться: на сестер, на врачей, на других пациентов. Плохие сны, нехорошие взгляды, дурные мысли и заговоры масонов.

Уходила она часа в четыре. Но ехала не домой, а читать лекции. И хорошо, когда курс шел в Москве — это был отдых. Почти треть года она проводила по командировкам — по России, по зарубежью: институты, кафедры, студенты, врачи, аудитории — все давно слилось в сознании Ольги Артуровны в сплошную череду залов и лиц.

К вечеру она напрочь забыла о Ромке. И то, что увидела его, подъехав к дому, — оказалось почти неожиданностью.

А он прибыл даже раньше времени. И сидел на ограде, в одной руке сжимая телефон, в другой — очередной букет.

Ольга не торопясь припарковала машину и усмехнулась. В зеркале заднего вида она видела, как парень взволнованно топтался у двери подъезда, не спуская глаз с ее белого «холодильника».

Она щелкнула на ходу сигнализацией, неторопливо подошла и, не здороваясь, открыла дверь подъезда. Ромка-стервец стоял на крыльце в тонкой летней футболке, сунув руку в карман протертых джинсов, и улыбался. Отчего выглядел, пожалуй, еще моложе, чем был. Он, сучонок, знал, что красив. И очень старался этим пользоваться.

Наверх поднялись вместе.

— Проходи. — Ольга сделала шаг назад, впуская его в квартиру. И бросила по дороге в кухню: — Кофе будешь?

Алкоголя она ему не предлагала. Не то чтобы из мстительности — просто не любила, когда от мужчины пахнет. Тем более Ромка пришел сюда работать — а на работе не пьют.

— Не-а, не хочу, кофе на потенцию влияет! Зачем я тебе такой буду нужен?

Ромкина наглость была для Ольги неодолимым соблазном. Она ничего не могла с собой поделать — любила наглых пацанов. И чем заносчивее, настырнее и наглее он был, тем больше ей нравился.

— С чего ты взял? — рассмеялась она, опускаясь в стоящее между столом и барной стойкой кресло и закидывая ноги на столешницу.

— Читал! — хмыкнул он, скривив уголок рта. — Я очень умный и много читаю.

И положил руку ей на колено.

Ромка торопился. Наверняка уже принял свою таблетку перед приходом — вот и неймется. Ольга мысленно усмехнулась. Ну а что такого? Правда жизни.

В больницу, навещая Алису, он часто наведывался и подшофе, и с перегаром. Что было плохо — в двадцать-то восемь лет. И очевидно было, что лет через пять Ромка совсем сопьется. Впрочем, какое дело до этого было Ольге?

Зато колени он гладил потрясающе. Женщина прикрыла глаза и, не удержавшись, долго протяжно выдохнула. Ей это нравилось. Нравилось, когда становилось слегка больно.

Ромка был на это мастер. И точно знал, чего она хочет и как любит.

Пальцы, едва сжавшие ее колено, продолжали двигаться по ноге все дальше и дальше, задирая тонкую синюю юбку. Ольга еще хотела сказать, чтобы подождал, пока она разденется — не хотелось мять и пачкать костюм, тем более что она планировала еще раз надеть тот на работу. Но настойчивые пальцы уже протиснулись между сведенных бедер, упорно раздвигая их и проталкиваясь вверх — и Ольга забыла.

В общем, не так уж хорошо он и трахался. У Ольги были такие мужчины, до которых Ромке на его таблетках не дотянуться никогда.

Но все же Ромка…

Он присел на корточки, и женщина услужливо приподняла бедра, давая стянуть с себя колготки. И это она тоже любила. Ей нравилось, когда парни стаскивали с нее чулки, сминая капрон в складки, свозя его к щиколоткам, а потом высвобождая ступни. Любила момент беззащитности, когда сжатые вместе ноги, вдруг становились откровенно-свободными, готовыми раздвинуться в стороны.

А Ромка уже с готовностью уткнулся головой ей между ног, до пояса задрав податливую широкую юбку. Ольга закрыла глаза и откинулась в кресле. Тщательно уложенная прическа заведующей отделением смялась — волосы спутались. Ей сейчас было хорошо. Настолько, что она сама уже подалась бедрами вперед, широко разводя ноги, раскинув их по подлокотникам кресла. Ромка умел водить языком ровно в том ритме, в котором ей хотелось.

Он ей, черт побери, нравился!

И это только усиливало удовольствие.

Парень, не отрываясь и не поднимая голову, неловко и грубовато выдернул заправленную в юбку блузку, запустил под нее руку, сжимая через бюстгальтер грудь.

Но стоило Ольге зажмурить глаза, парень подорвался, нависая сверху, жадно и поспешно расстегивая пуговицы блузки и свозя вниз бретельки белья. Глаза у него были уже пустые, бесноватые, отчего по спине пробегал возбужденный холодок. Прижался и всосался губами в ключицы:

— Хорошая девочка… тебе нравится? Ну? Нравится?

Ромка вечно болтал во время секса, чем дальше, тем подробнее комментируя процесс. Не мог умолкнуть даже на это время. Но, на его счастье, Ольга от этого еще больше заводилась. Тем более что два-три слова, приводящих ее в экстаз, он нашел и запомнил быстро, повторял часто и с чувством.

— Сейчас ты у меня закричишь! — жарко шипел Ромка, поспешно сдирая с себя футболку. И Ольга по опыту знала: куда ж она денется — закричит.

В этот раз Ромка отработал на ура. Что называется, с желанием и усердием.

Даже чересчур. Ольга была уже старовата для таких марафонов и потому после второго раза решительно отодвинулась. Она и без того едва продышалась. Волосы, тщательно укладываемые по утрам, растрепались, и одежду она, против обыкновения, оставила лежать неопрятным комком прямо на полу.

И все же это было хорошо. Ольга любила свое тело и любила получать от него удовольствие. Не отказываясь от элементарных человеческих радостей только потому, что ей исполнилось пятьдесят. Сейчас ее охватило эйфорическое опустошение, и низ живота приятно, удовлетворенно поднывал. Сердце все еще колотилось как бешеное.

Ей было просто по-человечески хо-ро-шо, усталость как рукой сняло.

Весь вот этот привычный для человека — для женщины путь: встречаться — влюбляться — трахаться — выходить замуж — рожать, она проходила как-то неправильно. Не до конца. В молодости Ольга работала. Днем училась, ночью дежурила в больнице. Брала по две смены, кучу ночных. Писала статьи, диссертацию, докторскую — получала степени. Потом начала читать лекции. А с лекциями пришли командировки.

И мужчины как-то прошли мимо ее внимания. Не сказать, что она жила совсем уж монашкой. Бывало, ее звали на свидания — она ходила, потом ходила еще раз. Принимала цветы и конфеты. Но до секса доходило только изредка. И отношения быстро разваливались.

И от самого секса, как от процесса, удовольствия она тоже не получала. Это была обязаловка — дань ритуалу. Вроде бы так было нужно. Потому что она шла по правильной, проторенной поколениями цепочке.

Вот только неизменно с нее сходила. И только в сорок лет, когда, вдруг оглянувшись на весь пройденный путь, она поняла, как много го добилась — смогла выдохнуть. И вместе с первым внутренним расслаблением пришла и способность радоваться жизни. Тогда у Ольги впервые появился красивый и, главное, умелый любовник. С которым она никуда не шла. А просто получала удовольствие.

Тогда же Ольга поняла, что можно хорошо выглядеть не только для приличия, а для себя. И, положа руку на сердце, могла признать, что в сорок — после массажей, косметологии, парикмахерской — стала намного привлекательнее, чем в двадцать, когда была замурзанной студенткой с вечно голодными глазами.

Ольга искоса бросила благодарный взгляд на Ромку и снова восхитилась. Красивый все-таки парень. Какой красивый! Любовалась бы и любовалась. Приятно смотреть, как из твоей кровати вылезает, сверкая голой задницей, молодой пацан. Так, что даже замирает внутри.

Тот лежал рядом, самоуверенно и одновременно заискивающе улыбаясь. Заглядывал Ольге в глаза и поглаживал ее по коленке.

На самом деле, Ромка приглянулся ей с первого взгляда. Вертлявый, сероглазый, черноволосый. И главное — молодой. Ольга давно уже не смотрела на тех, кто «не про нее». На таких молодых людей, у которых апломб соразмерен внешности. Умные, талантливые, успешные — они сами перебирали юных девочек модельной внешности. Ольге хватало прагматизма понимать, где ее потолок. Но пока еще ресурс ее был не так мал, чтобы опускаться до того, что не нравится.

Ромка был как раз тем вариантом, который устраивал во всех отношениях. При смазливой мордашке он был абсолютный неудачник. У таких ничего не выходит. По живости натуры все валится из рук. К тому же он оказался в высшей степени ведомым, и это было буквально написано на лбу.

Ольга тогда сама, заприметив его в больнице, предложила подвезти. Накормила в ресторане, заплатила, на что Ромка, со свойственной ему беспечностью, не обратил внимания. Потом привезла домой и через два часа заплатила еще раз. Поначалу он пытался возмущаться, даже негодовал. Не очень, правда, убедительно. Потом втянулся.

Она себе не льстила. Понятно, почему Ромка согласился в первый раз — из любопытства. Все-таки Ольга Артуровна Кенинг — женщина другого уровня. Не его полета. Да и сама мысль о том, что в таком возрасте женщина может быть ухожена лучше его сверстниц, была слегка примитивному Ромке в новинку. А потом им заруководил простой меркантильный интерес.

— Не злишься больше? — приторно и до смешного заискивающе посмотрел парень ей в глаза.

Кроме тех очевидных словечек, которые он ожесточенно шептал во время секса, Ромка еще не посмел сказать ни слова. И теперь выглядело очень забавно. Он изо всех сил старался казаться самоуверенным, но походил на мальчика, изворачивающегося перед строгой учительницей. Этакий маленький задиристый петушок.

На висках его, как корона, поблескивали капельки трудового пота.

— Слушай, — с ласковой вкрадчивостью затянул парень, — я тут думал тебе предложить…

Ольга уже сразу поняла, что сейчас будет. Такие «предложения» рождались в ветреной Ромкиной голове, напрочь лишенной царя, раз в два-три месяца. И он все никак не мог понять, что все, во что втягивают его приятели, обычно характеризуется словосочетанием «примитивный развод». И что Ольга на это никогда не поведется. Потому что умнее. И взрослее.

— Ну, тут вроде как тема нарисовалась… — снова погладил он ее по коленке.

Обычно Ольга ночевала одна. Никогда не разрешала Ромке остаться у нее на ночь. Вообще не любила, когда в ее доме долго находится кто-то, кроме нее. Чужие люди напрягали ее, лишали внутреннего комфорта. Она уже подумывала, что пора Ромке собираться.

Но вдруг поймала себя на мысли о сегодняшнем «фикусе». Ничего особенно интересного в этой пациентке не было — таких она видела десятки. Но вот сейчас почему-то особенно отчетливо поняла, что послужило травмирующим фактором. Психозы из ниоткуда не берутся — нужен толчок, стресс. И не всегда отрицательный.

Бывает, пришел сын из армии. Из горячей точки. Мать на радостях схватилась за сердце.

И понеслось…

Впрочем, в этой ситуации особенного момента, скорее всего, не было. Просто сам праздник. Праздник семейный — муж, дети, елка. Наибольший процент самоубийств.

В такой день одинокий человек еще острее чувствует, что одинок.

Софья Евгеньевна Роковая

Пол — женский

Возраст — 53 года

Место жительства — г. Москва

Продавец-кассир

Диагноз: истерический психоз сопровождающийся бредом метаморфозы

Anamnesis morbi:

Пациентка росла капризным ребенком, в детстве испытывала ревность к родителям. Любила выступать на концертах, пела в хоровом кружке. В школе, испытывая чрезмерное волнение при ответах, теряла чувствительность рук и ног.

В юности, после расставания с молодым человеком, на два месяца полностью пропал голос.

В двадцать три года пациентка вышла замуж. Ситуация в семье была благоприятная, психического неблагополучия не отмечалось. В сорок девять лет развелась. Расставание пережила на холоду, после развода настроение снижалось незначительно, сон, аппетит не теряла. Однако через несколько месяцев стала отмечать, что мысли об одиночестве ее угнетают, снизился сон, похудела на пять килограммов.

В новогоднюю ночь текущего года, находясь в своей квартире в компании подруги, отметила острое чувство собственной изменённости. Считает, что превращается в фикус.

Психический статус:

Походка угловатая, поза напряженная. Много жестикулирует, пользуется декоративной косметикой, аккуратно причесана, ногти ярко накрашены. Внешний вид чрезмерно экстравагантный. Мимика живая, соответствует тону беседы. Обстоятельна, склонна к резонерству. Речь логически и грамматически связана.

А у этого «фикуса» никого нет. Так же, в сущности, как и у самой Ольги.

— Пашка говорит, там точно выгорит…

Ромка все болтал, поглаживая ее по бедру. И Ольга в который раз отметила, что стареет.

Вот и жизнь пролетела. И, может, это даже последний такой молоденький у нее мальчик. А потом будут взрослые скучные мужики, с простатитом, женами и взрослыми детьми.

Через два месяца ей снова лететь — читать лекции. И снова гостинца, чемоданы, акклиматизация, такси. Усталость.

— Там немного надо — вложишь тысяч пятьсот, ну лучше семьсот. Тебе даже вникать не надо. За полгода…

К горлу подкатила кислая тошнота. Ольга замоталась на работе — издергалась. Забыла пообедать. А так и до язвы недалеко.

— Ну? — с надеждой в глазах взглянул Ромка на нее. — Что думаешь? — и потянулся навстречу, жарко поглаживая бедро. Красивая у него была улыбка — не под стать уму.

Дурачок. Милый маленький дурачок.

Ольга слегка погладила чуть завивающиеся от пота иссиня-черные волосы у него на виске, подумала, что к тридцати пяти он уже начнет лысеть, и ласково улыбнулась:

— Заткнись.

Ромка не обиделся — он никогда не обижался. Даже если он и притворялся отчасти — Ольга ясно видела: чувства собственного достоинства у Ромки нет.

— Слушай, — резко перевел он тему разговора. Повернул голову боком — левый глаз закрыла длинная черная челка. И это было красиво. — А ты когда Алиску выпишешь?

— Опя-ять, — громко и раздраженно выдохнула Ольга, откидываясь на подушки. — Рома, — доходчиво и холодновато протянула она, — я тебе сто раз говорила: я не знаю.

— Но ты же ее врач, — не унимался он. И заглянул в лицо.

Будто малый ребенок.

Роман категорически, напрочь отказывался понимать, что Алиса Родзиевская никогда не станет прежней. Ольга знала, что та его вырастила. Заменила мать, отца — и кто там еще ему был нужен. Но это когда-то.

Теперь у Родзиевской была такая длительная история болезни, что о выздоровлении даже смешно говорить.

Но Ромка смиряться не умел и настаивал.

— Рома, — с легким раздражением хмыкнула Ольга, — у нее опять реакция на препараты. Хочешь, чтобы хуже стало? Жди. Отпустит — выпишу.

Хотя, по сути, какая ему была разница, где находится сестра? Что в больнице в онейроиде, что дома.

Психиатры тяжесть заболевания оценивали не по приступам. А по состоянию между ними. И если при постановке диагноза шизофреник еще почти нормальный человек, то от раза к разу копится самое страшное — их неизлечимая неистребимая негативная симптоматика.

Приступ что — ушел больной в психоз — побегал, половил инопланетян. Под препаратами угомонился — и было что — не было, не разберешь.

«Негативка» — другое. Тут ничем не поможешь. Будто выключается что-то в человеке. Как лампочки в рекламном щитке. Одна, вторая. И вот уже все не так ярко: потускнело, поблекло, цвет пропал.

И было в работе психиатром что-то от бега на месте. Выбиваешься из сил, мелькают деревья, кусты и обочины. А тебе бы успеть и не сдвинуться.

Ольга Артуровна знала, как выглядит Родзиевская дома. Вялая, приторможеная от препаратов. Она весь день лежит. А если и встает, то в туалет, ну и до кухни. Сама себе не готовит, белье на кровати не меняет. Никогда никому не позвонит, ничего не сделает, а если и заговорит, то нехотя, через силу. И так же быстро увянет. Скорее всего, само присутствие Ромки было для нее в тягость. Она навсегда останется такой, и дальше будет только хуже.

Но Роман обладал счастливой способностью видеть только то, что хотел. И уж раз он хотел, чтобы сестра стала прежней, то твердо верил: так и будет. Может, только чуть попозже.

И требовал с Ольги: выпиши да выпиши. Это было глупо, наивно, по-детски. А может, ей так только казалось, с высоты своего возраста.

Ольга повернулась на бок:

— Лучше о девочке мне своей расскажи, — и с насмешливым любопытством посмотрела на парня.

— Это о какой? — скривил тот губы. — Нет у меня никакой девушки.

— О той, с шиномонтажки, — рассмеялась Ольга. — Сам говорил, понравилась!

Парень с деланным — явно деланным — безразличием повел плечами:

— А… Элька… — будто бы небрежно протянул он.

И это было забавно. Молодо, свежо.

— Давай, рассказывай, — подначила Ольга, — значит, Эльвира…

Она легла на бок, оперев голову о согнутую руку.

— Ну… — Ромка сложил губы трубочкой. Ему это шло, и Ольга была уверена, что этот жест он репетировал перед зеркалом. — Не про меня девка, — и с видимым уважением протянул: — Ректорская дочка. Вся из себя. На папашкином Порше. — И тут с наружу прущим самодовольством прищелкнул пальцами: — Телефончик мне дала, — глаза горячо разгорелись, на щеках выступил румянец, он быстрым, уверенным движением убрал со лба иссиня-черную, взмокшую от пота челку. — Такая, знаешь, цивилка. Международные отношения, конференции, симпозиумы всякие. Типа папина дочка — не пьет, не курит, с парнями не ебется.

Ольга мысленно отметила про себя: с парнями не ебется, а телефончик-то дала.

— Но все равно трахну, — уверенно закончил Ромка. И серые бабские глаза по-мужски загорелись.

Ольга расхохоталась.

— А чего? — хмыкнул он, — там все, как надо: глазки-губки, ноги от ушей, — продолжал разглагольствовать он, не замечая смеха. — Вся в брендАх — упакованная.

— Что, прямо зацепила-зацепила?

— Да так, — тут же пошел на попятную Ромка. Равнодушно повел плечами и вздернул подбородок. — В ЗАГС не поведу. Трахнуть только интересно…

Ольга не выдержала и расхохоталась:

— Ой, Ромка, — едва просмеявшись, выдохнула она: — Какой же ты незрелый!

— Почему? — впервые очевидно обиделся он.

Наверняка он все же прикидывался — играл ей концерт. Чувствовал, что Ольгу его болтовня забавляет — вот и старался. Работал на совесть.

— Ну, потому, — назидательно проговорила женщина. — В постели с одной женщиной про другую не рассказывают.

— Так ты сама просила.

Ольга только махнула рукой:

— Да со мной-то можно. С другими имей в виду. Понял?

— Да брось, — надулся он, — учишь как маленького. Че я тебе, пацан?

И это Ольгу, пожалуй, даже немного умилило:

— Ну а кто ты? — рассмеялась она и растрепала ему волосы. — Давай, выметайся, тебе пора.

Пока Ромка поспешно одевался в коридоре, Ольга неторопливо поднялась, запахнулась в халат. И подумала, что надо прямо сейчас поменять белье на кровати.

Когда она вышла следом, парень уже надевал свои старые потертые кеды. Пользуясь двумя пальцами вместо ложки. На нем были те же протертые джинсы, что и в прошлый и, кажется, в позапрошлый раз. Он почти наверняка снова вылетел с работы, сменив за год уже пять или шесть мест.

— Деньги-то очень нужны? — спросила Ольга.

Ромка выпрямился и обаятельно усмехнулся:

— Ну а кому они не нужны?

Она достала кошелек — отсчитала. Потом подумала и добавила еще купюру.

Сунула в руку. Притянула парня к себе, обхватив лицо ладонью, и ласково поцеловала в висок:

— Позвони мне в среду.

Ромка с радостной готовностью кивнул:

— Ладно.

— Ну все, иди, — распахнула она дверь. — Мне с утра к родителям ехать — надо ложиться спать.

— У тебя что, родители есть? — искренне удивился он.

А она не выдержала и расхохоталась. Вот надо бы обидеться, а она только легко подтолкнула его на выход.

И, все еще смеясь, захлопнула дверь.

Алиса смотрела на белого кролика.

Он внезапно возник перед ней, бормоча:

— Ах, лапки мои, лапки, как я опаздываю…

Алиса в полусне открыла глаза, проводила его взглядом и подумала, что что-то должно случиться.

И это что-то было совсем близко. Вот только Алиса пока не знала, что это за что-то и с кем оно должно произойти. То ли с ней самой, то ли вокруг нее. Но «что-то» произойти было обязано.

8

Ольга не соврала: наутро она, в самом деле, поехала к родителям. Давно уже собиралась. Но она — человек занятой, у нее лекции, командировки, сорок койкомест в отделении. Ей не так часто удавалось вырваться на день из города, чтобы позволить себе потратить два часа на дорогу туда и два — на обратно.

Родители уже много лет назад, сразу как вышли на пенсию, переселились в деревню. Хотя до того тяги к земле не испытывали. Во всяком случае, Ольга не замечала.

Но сейчас она была рада, что те чем-то заняты, и их старость не представляет собой бесконечную череду мучительных, ничем не заполненных дней.

В этой радости была доля эгоизма. Ничем не занятые родители обычно донимают детей, даже очень взрослых. А Ольга частенько, особенно в последнее время, предпочитала отделаться переводом на карту и не тратить столько времени на поездку.

Она выехала на проселок, затряслась на колдоебистой дороге. Когда у нее только-только появились деньги, первое, что сделала Ольга — отремонтировала этот дом. Подключила электричество, провела воду, завезла два КАМАЗа гравия — засыпать аллею. Накупила родителям бытовой техники, которой они, по старости лет, все равно не пользовались. Но ей было важно знать, что эта техника здесь есть.

Ольга припарковала машину и вытащила из багажника кучу прозрачных пакетов с продуктами из супермаркета. Острые каблуки застревали под тяжестью на насыпной мелкогравийной дорожке.

— Мам! — женщина открыла ногой дверь и вошла в сумрачную прихожую.

Дом как дом, не скажешь, что деревенский.

Во время ремонта брат толком не помогал. В тот момент он сам вляпался в большие долги.

Но Пашке никогда ничего не ставилось в укор. Ему прощалось все — за подвиг брака и рождение внука.

— Мам! — снова окликнула Ольга, с облегчением сваливая пакеты на обувницу.

— Ой, Оля! — только тут из кухни показалась полная, маленькая жизнерадостная старушка.

До сих пор не верилось, что это ее мать. Да, ей никак нельзя было дать ее семьдесят. Но все же, все же… Рядом с постаревшими родителями Ольга острее чувствовала и свой возраст.

— Ты бы хоть позвонила — сказала, что приедешь! — всплеснув руками, запричитала та.

Но Ольга только отмахнулась.

— Получилось — вот и приехала.

— А куда столько продуктов накупила? — ахнула мать, поспешно, как украдкой, обнимая дочь.

Она знала — Ольга не очень-то любила пустопорожних сантиментов.

— Ешьте, — принялась та вынимать коробки печенья, банки, контейнеры. Пакет с крупной, глянцево-блестящей черешней — ранневесенняя роскошь. Ольга даже не собиралась называть матери ее безумную стоимость. В конце концов, что они видели в жизни? Ей хотелось, чтобы родители хотя бы на старости лет могли позволить себе все, что хочется. Не заботясь о деньгах. — И не Пашке отдавайте — сами ешьте, — суховато бросила она. — Он взрослый мужик, сам может заработать.

— Оленька… — мать сразу смутилась, заерзала. — Ну что ты, ему так трудно живется. И Владик у него.

Ольга, сделав над собой некоторое усилие, сдержалась и промолчала.

Ее родители поженились очень рано, не вылезая из детского возраста. Уже в девятнадцать у матери был младенец на руках. Потому на воспитание Ольги особо не было времени. Отец в те времена служил — они таскались по гарнизонам. Маленькая Оля большую часть детства провела вдвоем с бабушкой. Павла родили уже когда получили квартиру — на радостях — Ольге тогда было уже двенадцать.

И в него вложили всю любовь и заботу. Ольга была бы не в обиде — тогда жили трудно, и она рано начала многое понимать. Но вот того, что Пашка так и не повзрослел в без малого сорок лет, она принять не могла.

Как с детства мать начала его баловать, так и пошло — то машину разобьет чужую, то в компанию попадет. То бабу нашел с тремя детьми — чуть родителей до инфаркта не довел, то на Камчатку на заработки уехал — вернулся без копейки. Зато планов у него вечно было громадье.

Пока Ольга ремонтировала родителям дом — Пашка рассказывал, как выстроит тут большой коттедж. Ольга прекрасно знала, что ничего не сделает, а родители верили. Уже сорок лет мужику, а они все верили.

И мать до сих пор откладывала деньги, которые отправляла им Ольга, экономила на себе — и отдавала Пашке.

Впрочем, с годами юношеские обиды Ольги прошли. А уважения так и не появилось.

— Ты знаешь, — оказывается, мать уже давно увлеченно о чем-то рассказывала, а Ольга заметила только сейчас. — А Пашенька мне книги привез. Я вот тут историей увлеклась…

Мать всю жизнь просидела под мышкой у отца. Как маленькая девочка. Так в чем-то маленькой девочкой и осталась.

Ольга на нее не была похожа. Мать маленькая, как колобок, нос картошкой. А Ольга высокая, до сих пор сохранила хорошую фигуру. Фитнес, массаж, косметолог, ботекс.

— А ты знаешь, что монгольско-татарского ига не было? — убежденно вещала мать. — Это вот Паша мне книги принес. Оказывается, все неправда! Ты понимаешь? Ведь на иконах-то все лица-то наши, не азиатские.

Ольга только махнула рукой. Все, что бы ни исходило от Пашки, принималось с несокрушимой верой. Да и старость — ничего не попишешь.

— Отец на огороде? — не вступая в полемику, спросила она.

Мать торопливо кивнула, и Ольга недовольно покачала головой:

— Мам, бросали бы вы этот сад. У отца уже два инфаркта было, ну какой сад?

— Оля, ну а что нам еще делать? — с укором попеняла та. — Внуков у нас нет, — плохо завуалировала она старую обиду.

Когда Ольге было тридцать, никто не требовал от нее внуков. Она работала и худо-бедно кормила всю семью. А мать к тому же не хотела раньше срока называться «бабушкой». Теперь вот той захотелось, но было уже поздно. И мать по-детски затаила на мир обиду.

— У Пашки сын есть, — решительно отрезала Ольга.

— Ну, — скуксилась мать, — у Пашеньки же жена. Она к нам Владика и не возит совсем. Я уж Паше говорила-говорила, мол, привези его на лето. А то ребенок же совсем солнца не видит. Оля, — заискивающе глянула она на дочь, — может, ты с ним поговоришь?

— Нет, мам. Сами разбирайтесь, — решительно отрезала та, высыпала в дуршлаг черешню и поставила ее под воду.

Пашка выполнил «социальный заказ» — он завел семью. Родители ставили ему это в заслугу, превышающую любые недостатки. Пашка мог уже не содержать жену с ребенком, мог по полгода не работать, даже брать у матери деньги. Он уже три раза уходил от жены и даже успел пожить с другой бабой. Но ему все прощалось. Пашка — герой, он сына родил.

Ольга промолчала. В тридцать пять такой материн намек ее бы расстроил и возмутил. Сейчас уже было все равно.

Не то чтобы это был осознанный выбор. Но Ольга всегда занималась работой. Сначала карьерой — заработком. Потом наукой, пациентами.

С годами даже больше пациентами. По молодости они были для нее материалом — объектом для исследования. Более или менее интересным. Только сейчас она по-настоящему начала видеть в них людей. А за этими людьми — и их семьи.

И начала сопереживать. Может, и не вовремя. Когда уже свои нервы изношены.

— Как у папы здоровье? — она села на стул и машинально взяла ягоду.

— Ничего, нормально, — лицо матери осветилось.

Может, поэтому у Ольги и не было своего брака. В слишком хорошей семье она выросла. Когда перед глазами вот такой пример… Девочка растет с образом отца, как эталона мужчины. А ее — Ольгин — отец всю жизнь превозносил мать. До сих пор, стоило старику выпить рюмку, все разговоры были только о замечательной жене. И Ольга могла поклясться, что он никогда той не изменял.

Поженились, едва выйдя со школьной скамьи, и всю жизнь прожили душа в душу. Возможно, оттуда и росли корни одиночества Ольги. Сейчас таких мужчин и таких семей уже не бывало.

— Оля, — вдруг замялась мать, — а ты встречаешься с кем-нибудь?

Ольга рассмеялась:

— Мам. Мне пятьдесят один год. Поздновато мне уже встречаться.

Старушка поджала губы.

— Оля, мы с отцом так за тебя переживаем. Ведь правда, — она уселась за стол напротив Ольги и как-то боязливо посмотрела той в глаза. В последнее время такие разговоры пошли все чаще. Наверное, потому, что сами родители стали сдавать и видели невдалеке конец жизни. — Оля, а если ты не дай бог заболеешь?

— Ну конечно, заболею, мам, мы все не вечные, — устало отмахнулась та.

— Вот именно. Оленька, тебе же просто некому будет воды подать.

Некстати вспомнился старый анекдот, и Ольга поджала губы:

— А я не хочу воды.

— Что? — не поняла мать.

— Ничего, — сделала та серьезное лицо.

— Оля, — мать сжала пухлые кулачки, — нельзя же без семьи. Ну, молодая была — ладно, мы не вмешивались. Но сейчас — уже возраст. Ну посмотри на нас с отцом, что бы мы делали по одиночке? — в глазах ее стоял неподдельный страх. — А так будет рядом близкий человек. Если что, позаботится о тебе.

— Не обязательно, — снова чуть приподнялись в усмешке тонкие губы зав острым психиатрическим отделением.

Мать махнула рукой:

— Не сравнивай! Это ты из-за психов своих, насмотрелась там!

— А никто не застрахован, мама, — задумчиво проговорила Ольга.

Да, она была согласна — много тут и от профессиональной деформации. Но когда ты столько лет смотришь на семьи, которым не повезло иметь душевнобольных, трудно продолжать верить в институт брака.

И снова ей подумалось о фикусе и ее одиночестве. Да, не факт, что она не сдетонировала бы от чего-то другого. Но в случае этой пациентки повлияло именно оно:

о-ди-но-че-ство…

Ольга медленно катала на столе ягоду черешни и даже не думала поднести ее ко рту.

А Воронов? Вот жили муж с женой, насколько она помнила, десять лет жили. Ели вместе, пили, спали. Занимались сексом. А потом в один прекрасный день он схватился за нож.

Впрочем, все не так очевидно. И болезнь — все же болезнь: кто, как не Ольга, отдавал себе в этом отчет. Неожиданно ничего не бывает. Да и жена Воронова его не бросила. Ольга еще застала вороновскую супругу при жизни. Тихая, робкая, преданная. Только вот много ли счастья было в этой преданности?

И смысла. Если Воронов пять лет спустя думает только о том, гуляла она или нет.

Ольга бы, наверное, гуляла. Но, что более вероятно, жила бы одна.

Даже при том, что она врач. И все понимает. Ольга не чувствовала в себе такой самоотверженности, способности следовать за другим. Она не была женой декабриста.

— Оленька, ну сколько можно жить одной? — будто услышав ее мысли, вздохнула мать. — Родная, ну ты для меня всегда ребенок. Но тебе же уже пятьдесят. Оль, ну старость скоро. Неужели одна останешься? Это, наверное, мы с отцом виноваты, — вечно начиналась одна и та же песня, — не привили тебе вовремя, а ты…

— Пойду с отцом поздороваюсь, — резко поднялась Ольга.

Когда надевала туфли у порога, пол под острыми каблуками скрипнул, и она тут же решила, что нужно привезти рабочих — переложить ламинат.

И вышла на крыльцо.

Ольга не любила сад. Не понимала, как можно ковыряться в земле. А родители никогда не понимали ее тяги к психиатрии. Отговаривали изо всех сил. Не могли взять в толк, как она может работать с такими людьми. Ольга же видела отдельно людей, отдельно — заболевания. Картину, патологии, процессы. И ей было интересно. Всегда было интересно, она втянулась в это дело. Везде, где ни была, все ее разговоры были — пациенты, психиатрия, стационар.

Из-за угла дома показался отец. Последние десять лет он припадал на правую ногу — старческий артроз, ничего не поделаешь.

Ольга и сама не заметила, как на лице ее появилось мягкое любящее выражение. Отец — добрый, старый, все понимающий. Наперевес он нес ведро с первыми нарциссами — для матери.

Хорошо стареть не в одиночестве. Когда рядом близкий родной человек — и то самое плечо.

— Давай донесу, пап, — потянулась Ольга.

Но тот, едва радостно воскликнув:

— Оля! Приехала-таки! — тут же отвел руку. Женщине, в его представлении, ведра носить не полагалось.

Даже маленькое ведерко с цветами.

И Ольге стало упоительно хорошо здесь. В уютном мире ее стариков. Где отец, шаркая, усадит ее в кресло, застланное пледом, сам сварит кофе. С кухни будет пахнуть материной готовкой.

Все привычно, все спокойно — в мире старости на двоих.

9

— Почему я только сейчас об этом узнаю?! — бушевала завотделением. Стук ее каблуков грозно разносился по коридору. — Когда вы заметили? — шла она по отделению, изредка бросая подавляюще-беспощадный взгляд на семенящего рядом врача.

Тому поспевать за энергичной заведующей мешали лишние килограммы, он уже чуть задыхался на ходу:

— Утром, на обходе.

— А вчера? — не дав договорить, требовательно глянула на него заведующая. И тот принялся покаянно оправдываться. Хотя оба знали, что вины ведущего врача в «побочке», которую выдала пациентка, не было. Такое случалось независимо от действий медперсонала: на старых препаратах, на новых (на новых, конечно, чаще) и на их сочетании.

— Ольга Артуровна, вчера было воскресенье, — с мягким укором объяснил он, — я в субботу был на месте — никаких признаков не заметил. А вот сегодня как пришел…

Завотделением стремительно вошла в распахнутую дверь палаты:

— Что вы назначали? — озабоченно бросила она, садясь на стул, уже оставленный возле кровати Родзиевской кем-то из врачей.

— Галоперидол[14] капельно назначал, — пожал плечами палатный врач.

Ольга Артуровна наклонилась к лежащей пациентке.

Алиса Родзиевская, все так же отрешенно глядя на одной ей ведомый мир, врачей не замечала. Но на этот раз она замерла лежа.

— Сажать пробовали? — спросила завотделением, машинально поправив очки. Подняла сухую иссиня-белую ладонь пациентки — вес этой тонкой, почти бесплотной руки едва ощущался — и пару секунд подержала. Пальцы Родзиевской часто мелко дрожали.

Ольга Артуровна отпустила ладонь пациентки, посмотрела в лицо — так же мелко, как и рука, дрожал подбородок. Аккуратно приподняла сначала одно веко, потом другое — вглядываясь в зрачки. И сразу заметила, как подергивается мышца под левым глазом.

— Пробовали, — неохотно признал палатный врач и крякнул: — Сначала ставили на ноги — падает. Сажаем — заваливается.

Из уголка губ пациентки медленно потекла, стягиваясь по подбородку вниз, тонкая ниточка слюны.

Из-за того, что Родзиевская находилась в онейроиде, определение побочных эффектов осложнялось. Она ведь не могла сказать или позвать на помощь. Даже если мелкий тремор начался сутки назад, этого в выходные могли не заметить.

Проклятые побочные эффекты препаратов были вечным коллективным неврозом всех врачей в любом отделении.

Дойти ведь могло до всякого. Сначала пальцы затрясутся, потом подбородок. А потом, может, спазм в глотке — и вот уже пациент не может глотать. Спазм диафрагмы — и все, остановка дыхания.

А проявиться экстрапирамидные[15] расстройства могли в любой момент — даже и не поймаешь сразу. На новые нейролептики иногда требовалось несколько дней, чтобы пошла реакция. Сначала вроде ничего, а потом раз — и развился паркинсонизм[16]. На внутренние органы пошло влияние. Тоже вплоть до летального исхода.

— Утром капельницу уже ставили? — озабоченно спросила завотделением. Препарат нужно было снимать срочно. А лучше — вчера.

— Ставили, — с сожалением признал палатный. И тут же принялся оправдываться, — Ольга Артуровна, ну назначения в семь ставят, я в восемь прихожу, — будто заведующая сама не знала порядков в отделении.

Та недовольно хмурилась. А когда заведующей что-то не нравилось, и она беспокоилась — ее побаивались.

— Может, на кветиапин[17] перевести, — неуверенно предложил палатный врач.

Но заведующая досадливо отмахнулась:

— Вы в карту смотрите вообще? — раздраженно поджала она губы, брови ее укоризненно сошлись на переносице. — Она уже давала такую реакцию на кветиапин, — но почти тут же отвлеклась, задумалась: — Сколько она уже в онейроиде?

— Четвертый день, — поспешно доказал, что знает карту наизусть, лечащий врач.

Ольга Артуровна побарабанила пальцами по спинке кровати. Потом решилась и подняла голову:

— Снижайте дозу. День-два подождем, понаблюдаем.

Снижать дозу тоже было нехорошо. Онейроид сам по себе — состояние опасное для жизни. Пациент ведь не ест, не пьет, не двигается, себя не обслуживает. Питание получает через трубку, выделения — в памперс. Велика вероятность застойных процессов — патологии в легких, пролежни.

Поэтому из онейроида нужно было выводить в экстренном порядке — и, как правило, это удавалось: день-два — и пациент без особой радости, но встречал окружающий мир. А чем выводить Родзиевскую, если за столько лет хроники организм уже выдает побочки на все препараты?

Коллизия: то ли снижать дозу, то ли менять схему лечения. Но где гарантия, что и другой нейролептик не даст побочек? Не стало бы хуже…

Завотделением в задумчивости отвернулась от Родзиевской. И замерла…

С соседней койки на нее смотрела Жанна.

Встретившись глазами с Ольгой Артуровной, та поспешно отвела взгляд. Но все же недостаточно быстро, чтобы та не успела уловить его напряженного, откровенно ненавидящего выражения. На губах Жанны-Марины опять был размазан жирный слой черной помады.

Завотделением насторожилась.

Не то чтобы было в этом что-то беспокоящее. Но Ольге Артуровне интуитивно почудилось в этой девочке что-то нехорошее. Она навскидку припомнила, что ведет ее Константин Сергеевич — был у нее такой молодой, активный врач. И еще раз посмотрела на пациентку.

Та, демонстративно отвернувшись, уставилась в стену. Но завотделением отметила, в какой тугой узел сжаты скрещенные на груди руки. И ноги вытянуты так, что видно — пальцы почти сведены судорогой в неестественной позе.

Она вполголоса спросила:

— А где у нас Константин Сергеевич, не знаете?

— В ординаторской, — чуть запнувшись, ответил стоящий рядом с ней врач, — был. Вроде.

Ольга Артуровна попыталась, но не смогла унять какого-то смутного беспокойства. То ли интуиция, то ли многолетний опыт подсказывал — что-то не так.

Она решительно поднялась:

— Снизьте дозу и наблюдайте. Скажите сестрам, чтобы глаз не спускали.

И, сунув руки глубоко в карманы белого халата, быстрым шагом вышла, направившись в ординаторскую.

Константин Сергеевич Кольцеворотов в самом деле был там. Он как раз выходил и столкнулся в дверях с завотделением.

— Я вас ищу, — непререкаемо бросила Ольга Артуровна.

Молодой врач охотно остановился и приосанился.

Он, очевидно, любил общаться с начальством. Делал это свысока, горделиво, показывая себя. Всегда был уверен, высоко задирал красивый смуглый подбородок с «наклеенной» каплей бородки и задиристо поблескивал черными угольками глаз. У этого молодого мужчины было потрясающее самомнение.

Ольге Артуровне он не нравился. Пожалуй, она даже была не против от него избавиться. Если представится возможность.

— Что у вас с пациенткой из десятой палаты? — завотделением привычным жестом поправила на носу очки. Даже на каблуках она была значительно ниже задиристого Константина Сергеевича.

Впрочем, при непосредственном начальстве он так не важничал:

— С какой? — хотя и не сказать, что уважение в его голосе било через край.

— Марина Чернова, — с некоторым раздражением пояснила Ольга Артуровна, — это же ваша пациентка?

— А, да, моя, — легко согласился Кольцеворотов. И беспечно пожал плечами: — Да нормально все — хорошая девочка.

Ольга Артуровна озабоченно нахмурилась:

— Думаете? Мне она не понравилась.

Кольцеворотов посмотрел на начальницу с молодцеватой снисходительностью:

— Да нет, что вы, Ольга Артуровна, там все в порядке. Я назначил амитриптилин и симбалту. Еще два-три дня — и думаю в неострое переводить.

Завотделением почему-то с неприязнью отметила про себя такую хорошую память. Может, в самом деле, она уже становится слишком мнительной? Возраст ведь, тоже нервы изнашиваются.

— Уверены, что все в порядке? — еще раз на всякий случай уточнила она.

— Да, конечно, — хмыкнул Кольцеворотов. Уголки красивых, резко очерченных губ чуть приподнялись. — Суицидальных мыслей не высказывала, попыток не было. Ничего серьезного.

— Ну, хорошо, — сдалась завотделением. — Будьте повнимательнее.

И почувствовала смутную неловкость. Да, у нее опыт. Но все же на стороне молодости свежие силы, запал, энергия. А сама она не молодеет, все чаще беспокоится по пустякам и ощущает, что на какие-то вещи попросту не хватает сил. Никогда раньше Ольга Артуровна еще не чувствовала так свой возраст.

— Конечно, Ольга Артуровна, — и в тоне Кольцеворотова ей послышалась легкая насмешка.

Хотя, скорее всего, просто послышалась, в ответ на собственные мысли.

Она кивком головы отпустила лечащего врача, и взгляд ее упал на фланирующую по коридору пациентку.

Сегодня дама выглядела еще более цветущей, чем позавчера при поступлении. Ольга Артуровна с каким-то изумлением отметила про себя ее внешний вид. На голове «фикуса» снова красовалось немыслимое накрученное гнездо. Утыканное заколками с розочками. С неимоверной кучей розочек.

Халат на пациентке был вопиюще-цветастый, с аляповатыми лилиями и герберами. И даже на тапочках — на обычных с виду войлочных тапочках — были вышиты цветы.

Потрясающий экземпляр.

— Ну как вы сегодня? — легким жестом остановила пациентку завотделением.

А та, казалось, только этого и ждала. Лицо ее сияло улыбкой, глаза горели, щеки пылали румянцем.

Ольга Артуровна назначила ей стандартный курс: нейролептики плюс дезактивирующие антидепрессанты. Бредовые идеи под такой бомбардировкой должны были сойти на нет за три-четыре дня. А вот чрезмерно активный истероидный склад характера медикаментами, к сожалению, не купировался.

Впрочем, у дамы, кажется, все было лучше некуда:

— Прекрасно! — воскликнула она восторженно. Глядя на завотделением влюбленными глазами. — Так хорошо, так хорошо, вы себе не представляете! — фонтанировала она. — Ольга Артуровна, здесь чудесно! А люди какие хорошие!

Завотделением едва слышно хмыкнула. Острое психиатрическое отделение не рай земной. Их пациенты пребывали в жутковатом мире больного рассудка, придавленные действием нейролептиков, они стонали, плакали, кричали по ночам, выли и наносили себе увечья. Хотя это, как правило, до поступления в стационар. Но о психиатрическом отделении все равно рассказывали ужасы, боялись сюда попасть.

А этой нравилось.

И Ольга Артуровна понимала почему: благодарная публика. Что той было делать дома? Одной, с гнетущим чувством невосполнимого одиночества.

Истероиду нужны зрители.

И вдруг подумалось: вот и сама Ольга, наверное, закончит свою жизнь так. Одна, с кошкой. И будет стараться оставаться в больнице — чтобы побыть среди людей.

— Как вам спится? — Ольга Артуровна привычно сунула руки в карманы.

— Хорошо спится, — разулыбалась пациентка. — Просто прекрасно спится!

Большинство спало здесь плохо. Даже если тебя самого не мучает бессонница, почти в каждой палате найдется пациент, который будет заунывно, вынимающе душу стонать и плакать по ночам. А то и попросту будить, не в силах удержать рвущиеся наружу бредовые идеи.

Только этому фикусу могло показаться, что острая психиатрия — парадиз.

— А как ваш фикус? — поинтересовалась завотделением.

— Ой, вы знаете! — загорелась пациентка. И Ольга Артуровна поняла, что рассказ будет длинным. — Вот так-то вроде нет. А сегодня утром просыпаюсь. Ну, я еще не то чтобы проснулась, но вроде и проснулась. Глаза открываю, а у меня рука — рука вот тут на подушке лежит, прямо перед глазами, — оживленно жестикулировала она, пытаясь как можно нагляднее донести мысль. — А рука прямо ветка. Ну чисто ветка, и листики вот тут, зеленые, — принялась она трясти указательным пальцем. — Я поначалу-то испугалась. И даже подумала, что вот, мол, обман все — и не действуют ваши лекарства! А сморгнула — и… и все вроде, нету. Так что действуют, Ольга Артуровна, действуют! — в восторженном экстазе воскликнула она, с обожанием глядя на врача. — Я вот даже думаю сейчас: уж не приснилось ли? Как думаете, Ольга Артуровна, приснилось? — с фонтанирующей надеждой вперилась она глазами в завотделением.

— Может, и приснилось, — охотно согласилась та. — Вы посмотрите, понаблюдайте. Главное, не нервничайте, — мягко добавила она, — побольше отдыхайте. — Подумалось — «и помалкивайте». Ольга деликатно ободряюще улыбнулась: — Тогда я вас на днях в санаторное отделение переведу — там режим помягче.

— В санаторное? — захлопала глазами пациентка. И тут же лицо ее просительно скуксилось: — ой, Ольга Артуровна, а можно я лучше тут останусь?

У завотделением вытянулось лицо:

— Как тут? Зачем тут? — не поняла она. — Там вам будет лучше.

Но, пожалуй, напрасно она удивлялась.

— Ой, нет-нет! — «фикус» отчаянно закачала головой, отчего клумба на ней заколыхалась, согласно закивали цветочные бутоны. — Мне лучше всего тут. Мне тут хорошо!

«Зритель благодарный», — поняла про себя завотделением. Посомневалась, потом нехотя кивнула:

— Ну, хорошо. Посмотрим. Идите пока.

— Да-да, — сразу согласилась «фикус». — Я правда, пожалуй, пойду полежу.

Завотделением идею одобрила.

Вот уж кого точно нужно было завтра-послезавтра переводить в подострое. Тем более что лечение пошло так эффективно, бред снялся буквально за день. Нечего ей было делать в этом отделении. Да и шума от нее много.

10

Кальян относился к числу тех маленьких невинных удовольствий, от которых Ольга не могла отказаться. Хотя и пыталась беречь здоровье и злоупотреблять нечасто.

Но сегодня после рабочего дня и трёх часов отчитанных лекций голова была чумная.

Она оставила машину и спустилась по крутой полутемной лестнице, ведущей в подвал. Воздух вокруг заведения с яркой цветастой вывеской был напоен удушливым приторным ароматом кальяна — верный признак заведения средней паршивости. Конечно, сама Ольга могла позволить себе покурить в дорогом ресторане. Где кресла не обшарпаны, а воздух хорошо кондиционируется. Но она не любила ходить куда-то одна. А ее компания была более чем демократичной.

— Вам столик? — подбежала к ней в дверях маленькая девушка, три раза обернутая фирменным фартуком, сжимавшая в руках стопку толстых папок меню. Но Ольга отрицательно покачала головой:

— Меня ждут, — и сама, без указаний свернула в ближний длинный коридор.

Компания всегда заказывала один и тот же столик — предпоследний по левую руку.

В самом баре воздух был еще более спертый. Такой густой и сладкий, что казалось — его можно резать ножом. От этого запаха уже невозможно было избавиться — так прочно он въелся в велюровые покрытия диванов, цветные тюлевые и плотные гардинные занавеси, скрывающие уютные каморки столиков. Ольга шла по длинному коридору, едва не касаясь плечами занавесок, в баре стоял полумрак; и разговоры, которые велись за шторами, почти не долетали до слуха идущих по проходу посетителей.

В дальнем углу Ольга уверенно отдернула штору.

— Ольга Артуровна!

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

Ее ждали.

Кабинки в кальянной были небольшие. Круговой стол в центре дивана, мягкий свет, куча подушек. И подвесной телевизор, по которому транслировались видеоклипы, почему-то никогда не совпадающие со звучавшей в колонках музыкой. На экране ритмично дергался чернокожий певец, а над головой мягко переливалось банджо.

— Мы уж думали, не придете.

Ольга Артуровна поправила очки и объяснила:

— Лекции.

— Конечно-конечно, — закивала сидящая с краю девушка. — Садитесь ко мне.

И все принялись двигаться, освобождая ей место.

Ольга никогда не появлялась в числе первых. Она вообще приезжала только когда хотела. Или не приезжала вовсе.

Да и в разговоре участвовала не всегда. Больше любила просто сесть с краю, откинуться на подушки и слушать. Курить кальян, трубку которого пускали по кругу и затягивались по очереди. И слушать-слушать прекрасную чушь.

Она любила молодежь. Это компания не была постоянной: кто-то появлялся, кто-то исчезал. Но никому здесь, как правило, не бывало больше тридцати пяти. Молодые, азартные, алчно интересующиеся жизнью. Современные и творческие — иногда Ольга даже не знала о существовании профессий, которыми занимались эти люди.

Они всегда рассказывали что-то интересное, горячились, спорили. Иногда разговоры казались ей наивными, но Ольгу это не раздражало. Напротив, она сама как-то оживала, отдыхала душой в этих разговорах. Получала энергию, запал — училась любить жизнь.

Она и сама понимала, что ведет странную инфантильную жизнь. Друзья-коллеги смотрели удивленно, и близкие пеняли ей на это. Но Ольга ничего не хотела менять. Ходила туда, куда нельзя было не пойти, вела разговоры, улыбалась, кивала. И скучала. У людей ее возраста были свои проблемы: дети, семьи. У тех, кто немного постарше, — даже внуки, работа, бизнесы. Скука и усталость в глазах.

Поэтому годы шли, а вокруг Ольги менялись молодые лица. Умные, интересные, полные жизни молодые лица.

— Нет! — горячо спорили два молодых человека. У того, что помладше, тощая шея смешно выглядывала из широкого ворота пиджака. Рукава были закатаны, и он оживленно размахивал худыми, какими-то совсем мальчишескими руками.

Ольга, чуть улыбнувшись, села с краю. Кто-то сразу протянул ей запакованный в фольгу мундштук. Она кивнула и захрустела пакетом. Девушка, сидевшая рядом, уже протягивала ей кальянную трубку. Ольга затянулась.

Курили апельсин с мятой. Не самый любимый вкус, но приятный. Сладкий душный дым, прогревая носоглотку, вошел в тело. Ольга задержала его во рту и медленно выпустила.

Пытаясь понять, о чем идет речь.

— Литература — это конструктор душ! — горячился Паша — вспомнила имя парня Ольга. — Она должна нести разумное доброе вечное. Зачем писать про зассанные сортиры, если мы все их видим?!

Литература.

О господи. Ольга мысленно посмеялась и попыталась вспомнить, когда в последний раз находила время, чтобы раскрыть книгу. Разве что в самолете. Да и то, Ольга почти не читала современного. Классику — то, что усвоила в молодости, во что проросла корнями. Она не понимала этих триллеров, фэнтези. Всех этих вымышленных миров, создаваемых современниками. Достоевский, Набоков, Булгаков… вот это было близко и понятно.

А они — молодые — успевали все. Все читали, все знали, обо всем спорили.

Она с интересом прислушалась.

— Да как раз потому, что мы все это видим! — его оппонента Ольга не знала, но склонна была с ним согласиться. Парень был помощнее с виду и не такой восторженный. — Потому что литература несет идею просвещения. Учит мыслить, — аргументировал он здраво и содержательно. Без лишних эмоций. Которым был так подвержен аленький цветочек — Паша. — Искать причину, понимаешь, причинно-следственную связь. Вот почему сортиры зассанные? Ты их зассал? Я? Писатель задает этот вопрос. И смысл в том, чтобы общество тоже им задалось и нашло в себе эту гниль.

Компания в этот вечер собралась большая — едва уместилась в маленькой кабинке кальянной. Пять парней, три миловидные, ухоженные девушки. Ольга знала всех, кроме рассуждающего молодого человека.

— Нет, ребят, а я считаю, писатель не задает вопрос, — возразила одна из девушек — Арина. Тренер — она работала с детьми, хорошо зарабатывала. — Он задает тон — куда меняться.

— А зачем меняться, если можно почитать, посидеть в вымышленном мире, и все вроде ничего? — скептически хмыкнул незнакомый Ольге парень.

Цветочек-Паша пошел пятнами.

— Литература должна нести в жизнь что-то светлое. Радовать, развлекать. Позитив!

Женщина снова затянулась и откинулась на подушки.

Она, в самом деле, редко принимала участие в разговорах. Больше слушала. Курила, ела что-нибудь легкое. И улыбалась.

— Ольга Артуровна, а вы как думаете? — неожиданно апеллировала к ней близко сидящая девушка.

Ольга, дав себе пару секунд на размышление, снова неторопливо затянулась, выпустила из губ дым. Кальян уже стал слегка чадить, и два парня одновременно привстали — раскрыть слишком туго завернутую фольгу. Сразу стало лучше — дым пошел свежее.

— Думаете, у меня есть время книжки читать? — спросила Ольга. И мысленно улыбнулась в ожидании реакции.

Нет, ну нельзя было сказать, что она читала мало. В молодости время тоже как-то находилось. Но вот сейчас, сейчас было сложнее…

Парни, минуту назад горячо спорившие, опешили.

— А как же… — замялся цветочек-Паша. Он оскорбился больше всех. Паша в тайне, которую все знали, мечтал стать знаменитым писателем. С этой целью даже отращивал бородку на цыплячьем подбородке. И носил очки, которые, кажется, не были ему нужны. Над восторженной Пашиной натурой все немного посмеивались.

— Нет, ну книги надо читать, книги — это… — загорячился незнакомый спорщик.

— Да вы нас разводите, — неожиданно рассмеялась сидящая напротив Елена. Она женщина — у нее проницательности больше. И откинула на одно плечо длинные белые волосы.

Ольга улыбнулась.

Им было с ней интересно. Ей смотрели в рот, считали авторитетом. Странно, но Ольге никогда не было в этой компании неуютно, неловко. Она не чувствовала неуместности своего присутствия.

— Я читаю… — по-настоящему задумалась она. — Не знаю, наверное, чтобы думать.

— Вот! — радостно и победно вскинулся спорщик. И Ольга неожиданно отметила про себя, какие у него не по-офисному широкие плечи. Как у спортсмена.

И не удержалась:

— Но у меня на работе, — неторопливо затянулась еще раз и передала трубку кальяна по кругу, — всегда тяжело. Там больные люди, там страдания. Не бывает весело. Поэтому, — коротко бросила она взгляд из-под очков на спорщика, — читать приятно то, от чего становится светло и радостно.

У спортсмена вытянулось лицо — Паша залился краской от удовольствия.

Только Лене хватило проницательности рассмеяться:

— Да вы над нами смеетесь!

В общем-то, Ольга была согласна со спортсменом, не видела смысла в поверхностных книгах. Для нее это была пустая трата времени. Растраченные часы короткой жизни.

Но не смогла удержаться от искушения немного пошутить над такой бесхитростной молодой искренностью. Убежденностью суждений.

В ее возрасте уже сложно было кого-то за что-то осуждать.

— Да ладно, — примирительно махнула рукой Лена, — хорош уже спорить, философы. Ольга Артуровна, — просительно посмотрела она, — а расскажите что-нибудь про свою работу.

Ольга чуть улыбнулась самыми кончиками губ:

— Не могу — врачебная тайна.

— Ой, ну бросьте, — умоляюще подалась к ней Арина, она сидела по левую руку от спортсмена и рядом с его большим телом казалась совсем маленькой. — Вы же имен не назовете. Расскажите какой-нибудь интересный случай!

Арина, с ее влажными карими глазами и стриженными темными волосами, мало чем отличалась от сонма других молодых женщин. Можно даже было сказать, терялась на фоне блондинки Лены. Но в свои двадцать девять, при живом характере и горячем темпераменте, всегда была готова на авантюру.

— У вас такая работа интересная! — восторгалась она. — Вот Ольга Артуровна — конструктор человеческих душ, — и насмешливо бросила через плечо парням: — А вы — пиздоболы.

Ольга рассмеялась:

— Я не конструктор. Я врач. Да и что такое душа? — она на мгновение задумалась. — Она вообще есть? Я вот не видела. Я лечу разум — пытаюсь, во всяком случае.

— Вот и расскажите, — наседала Арина.

Но уговорила Ольгу не она. А внимательный задумчивый взгляд Елены.

— А что вам рассказать? — обратилась она сразу ко всем и ни к кому в частности.

— Ну, случай какой-нибудь интересный, — живо откликнулась Арина.

Женщина задумалась. Спортсмен-спорщик протянул ей трубку кальяна, разбив очередность.

Ольга Артуровна приняла и затянулась:

— На днях… я в амбулатории принимала пациента, — она выпустила длинную струю сизого дыма, на мгновение живые заинтересованные лица вокруг нее заволокло белым туманом. — Он поступил не к нам, а по «скорой» в травматологию.

Парень как парень, со стороны ничего особенного. После драки. Синяки, ссадины. Рентген, УЗИ, осмотр. Его уже хотели отпустить, но врачей заинтересовал странный момент. Парень не особенно горел желанием рассказывать, что случилось. Даже заявление писать отказался. Зато на случайный вопрос сестры вдруг вспыхнул, как масленичный костер. И из него полилось яростное: в позах, картинах. С размахиванием кулаками:

— А я его справа, а он меня слева. Гнида, падла! Да со мной так нельзя! И я ему как, а он мне… а я ему раз-раз-раз! — и яростные удары кулаков в пустоту. С такой силой, что засвистел рассекаемый воздух.

Сестры заподозрили неладное и отправили его в соседний корпус. Так, на всякий случай.

Ольга начала с ним говорить — все было нормально:

— Кто вы по профессии?

Парень смотрел на нее спокойным рассудительным взглядом:

— Плотник[18].

— Надо же, — Ольга чуть улыбнулась — парень тоже. — А увлечения, хобби есть?

— Ну, — он замялся, задумался, — да нет. Ну, разве что, я — морж. Обливаюсь, знаете, купаюсь зимой. Стараюсь поддерживать тело в тонусе.

— Как правильно, — кивнула Ольга Артуровна. Задала еще пару незначительных вопросов. О себе он говорил спокойно, о матери, девушке тоже. Даже как-то равнодушно, безразлично. Это был показатель.

Легко, как бы между делом, Ольга напомнила о драке.

— Да я его!.. я ему яйца, бля, оторву и сожрать заставлю! Если этот пиздюк еще раз только… — глаза яростно загорелись. Кулаки сжались так, что выступили вены.

Ольга Артуровна задумалась, крутя трубку кальяна в пальцах, позабыв передать ее по кругу, а потом протянула:

— А интересно вот что, — медленно выдохнула дым она, — у него свадьба через месяц. Беременная девушка.

— Ну и что? — непонимающе переспросила Лена.

Ну и что…

Ольга Артуровна не стала даже заводить на него карту. Вроде нечего в ней писать. Ну, драка и драка. Но там, в разговоре она не просто услышала, она сознанием своим почувствовала… там все плохо.

Со стороны — мелочь — психопатический эпизод. Приемы у платного специалиста. Кратковременное лечение. Но она — Ольга Артуровна Кенинг — уже знала, что это в конечном итоге такое.

Он аутизируется. Дело не в периоде экспрессии. А в том, что следует за ним. Негатив. Ему было двадцать три, и при этом парень уже «уходил в дефект». Лет было мало, а он с трудом концентрировался, видно было, что ему становится сложновато общаться с людьми. Вялый медленный процесс.

Вот так оно и начинается — незначительные моменты, небольшие инциденты. Едва приметные тревожные признаки.

Ни один врач вот так сходу не поставил бы ему шизофрению. Такие страшные диагнозы не ставятся на основании опыта или предчувствий. А пока что налицо были косвенные признаки. Понятные и заметные только профессионалам.

Но Ольга после тридцати лет работы знала, чем все закончится.

А девочка собиралась замуж. И рожать от отца-шизофреника.

— Так надо ей сказать! — горячо бросила Лена. — Я бы завтра же на аборт побежала.

Даже если бы Ольга Артуровна могла поставить официальный диагноз, она не могла бы сказать. Девушка — не родственница, не жена. Так, невеста. По закону — никто.

— Что, вот прямо вот так пошла бы и убила ребенка? — вступилась Арина.

— А что, больного рожать?

— Аборт делать нельзя! — этот вопрос больше занимал девушек. Они заспорили первыми.

Ольга молчала.

— Да лучше вообще никакого, чем больной! — горячилась Елена. — Ему же самому будет хуже. Я бы вот не захотела жить с больной головой. Это вообще не жизнь.

— А кто сказал, что обязательно будет больная голова? А если у людей любовь? Что сразу вот так бросать: «ах, ты больной — пошел к черту. Буду искать здорового»? Тебе не кажется, что это аморально?

— Не, ну если правда любовь, то можно и потерпеть…

— Ты что, издеваешься? Какая к черту любовь? А если он эту дуру зарежет ночью — вот и вся любовь?

Уже спорили и парни. Аргументировал спортсмен. Жарко пылал щеками цветочек-Паша.

Ольга раздумчиво тянула и тянула дым, молчала и слушала.

— Нет, ребят, а если ребенок будет больной — это же бесчеловечно его обрекать на такую жизнь. Не нужна она такая, — качала головой прагматичная рассудительная Елена.

— А я считаю, — петушиным фальцетом негодовал Паша, — что семья — ячейка общества. Да, пафосно! — прервал он начавшийся смех. — А я все равно в это верю. И разрушать семью бесчеловечно.

— Вот-вот! Не, ну правда, а если ребенок здоровый родится? Этого же никто не знает!

— Да не будет он здоровый! Это в любом случае наследственность. Нас-лед-ственность! Правда, Ольга Артуровна?

Ольга молчала.

Она не мыслила категориями любви. Этот юношеский романтизм как-то прошел мимо, едва ли вскользь задев ее жизнь. Она всегда была слишком рациональна. Или, как говорили некоторые, цинична. Все расценивала с точки зрения причин и следствий. И привязанности, и влечения — все имело в основе своей сугубо материальные причины. Гормоны, комплексы, фрустрации. Для Ольги в этом не было ничего возвышенного.

Во всяком случае, никогда она об этом по-настоящему не задумывалась.

Может быть, поэтому ей и было с ними интересно. Все то, что пропустила она в своей жизни, тут било ключом. Все эти возвышенные, немного наивные рассуждения, страстные споры до крика. Априорная уверенность в своей правоте…

Расходились уже заполночь. Когда у Ольги начала слегка кружиться голова. Даже при том, что за весь вечер она не выпила ни капли. Так влияла духота и приторный запах кальяна.

Ольга вышла из кабинки, глубоко вдохнула. Теперь даже спертый воздух коридора казался чистым и освежающим. И на секунду замешкалась, убирая в сумку бумажник.

Ее заминкой воспользовался из ниоткуда материализовавшийся спортсмен:

— Вас подвезти? — сверкнул всегда готовой улыбкой комсомолец.

Остальные медленно выходили из душной кабинки, кто-то переговаривался, кто-то просто стоял спиной. На них никто не обратил внимания.

Ольга неожиданно для себя отметила, что парень был смазливый. Там она как-то не обратила внимания. И огромный — на голову выше даже Ольги. Когда он сидел за столиком, это так не ощущалось. Густые черные брови почти сходились на переносице, отпущенные волосы завивались в кольца, придавая облику что-то Мефистофельское.

Вообще в его внешности было что-то греческое. А в улыбке — маскулинное.

Сколько ему: двадцать три — двадцать пять? На вид больше тридцати, но почему-то Ольге показалось именно так.

— Я на машине, — она легко, но отрицательно качнула головой и тронула за руку вышедшую в коридор Арину. — Давай я тебя подвезу.

Арина тут была единственной, у кого не было своего транспорта.

— Спасибо! — вспыхнула девушка.

Вышли они вместе, оставив за спиной спортмена-Мефистофеля.

Ольга любила ездить по ночной Москве. Пожалуй, это было единственное время, когда она по-настоящему любила свой город. Почти пустынные улицы мелькали за окном, горели огни, перед глазами сменяли друг друга неоновые рекламы, фонари, вывески ресторанов.

— Почему ты сегодня такая задумчивая? — спросила Ольга.

— Заметно? — девушка заметно смутилась. — Я думала, не видно.

Ольга Артуровна остановилась на светофоре и чуть улыбнулась:

— Не беспокойся, другие вряд ли заметили. Что-то случилось? — участливо спросила она.

Арина ей в целом нравилась. Эта девочка звезд с неба не хватала. Но в ней было много жизни, энергии. Она всегда была готова к улыбке и, казалось, из ее головки неприятности выветривались мгновенно.

Девушка благодарно посмотрела на Ольгу Артуровну.

После чего потек безостановочный словопоток:

Уже три года Арина была замужем. За своим ровесником. И поначалу цветы-поездки-тусовки, и все было весело. Потом рутина, быт, повседневность — Арина заскучала. И не то чтобы они ссорились, жили вполне мирно. И мужа она, по ее словам, любила. Но по загадочной формулировке «как-то не так».

И тут вдруг всплыл у нее на горизонте мальчик. Мальчик как мальчик — учился в Арининой группе несколько лет назад. Ходил в нее влюбленный в пятнадцать лет — Арина тогда как раз собиралась замуж и, вся в эфирных мечтах, мало что вокруг замечала.

А вот сейчас приехал откуда-то с Камчатки, возмужавший, заматеревший. Девятнадцати лет отроду. С огромным букетом роз и нереализованной детской влюбленностью. Незакрытым гештальтом.

Стоял на коленях, дарил цветы, носил на руках. И на полном серьезе собирался забирать ее с собой на Камчатку.

— Ты же вроде ребенка заводить собиралась? — напомнила Ольга Артуровна.

Не сказать, что она была сильно удивлена этим откровением. Арина была слишком эмоционально деятельной девушкой для спокойной жизни. И все же ей казалось…

— Ну а что? — пожала плечами та. — Лешка, — юноша бледный, со взором горящим, — красивее. От него и ребенок красивый будет.

— Ну, — передернула плечами Ольга Артуровна, — красивый — это еще не все.

— Ну да, главное, чтобы был здоровый. Не так, как вы рассказываете, — совершенно неверно истолковала ее сомнения Арина.

И Ольга Артуровна спросила в лоб:

— А этот твой Леша, он готов тебе ребенка делать?

— Ну… — девушка замялась.

— Готов жениться, содержать? Он вообще что, работает, учится?

Девушка уклончиво повела плечами.

— Ты же сама понимаешь, что эта подростковая влюбленность на год, на два. Ребенка он тебе делать не будет, — Ольга Артуровна неожиданно для себя заговорила резко и безжалостно. — Ты потратишь два года. Выйдешь из этих отношений одна. И велика вероятность, что дальше снова найдешь такого же мальчика. И опять на два года. — Она на секунду оторвала взгляд от дороги и посмотрела на девушку. — Знаешь, вот эти молодые мальчики делают предложение, только пока тебе не исполнилось тридцать. А потом перестают. А тебе, — с нажимом проговорила она, — двадцать девять.

— Ну и что? — Арина взглянула на Ольгу Артуровну. И та впервые обратила внимание, сколько восхищения в этом взгляде. — Вот вы не замужем. И не страдаете от этого.

— Не страдаю, — признала Ольга. — Но то я. А ты? Тебе-то это надо? Смотри — у тебя большая вероятность, что к сорока годам ты окажешься в моем положении.

Все вокруг беспрерывно твердили: Ольга — ты не замужем. Родители, друзья, мужчины. Все смотрели на нее с какой-то укоризненной жалостью. Априорно считалось, что жизнь Ольги не полна, что она не сложилась.

И эта мысль, это подспудное ощущение — Ольга только сейчас начала это сознавать — постепенно проникало и в ее сознание. Оставляя там червоточину. Беспрерывное тягостное сомнение.

Которого не поняла Арина. Вместо этого рассмеявшись звонким переливчатым смехом, она посмотрела на Ольгу Артуровну со смущающим нервирующим обожанием:

— Так это же здорово! Я хочу быть такой, как вы! Ольга Артуровна, вы, — убивала она детской прямолинейной откровенностью, — вы потрясающая. Я больше ни одного человека не встречала, которого бы уважала, как вас. И вообще, — внезапно покраснела она и отвела глаза, — вон Марат к вам сегодня клеился. Вы даже не заметили.

— Да заметила я, — с явным уже раздражением передернула плечами Ольга. И вспыхнула: — Но ведь ты сама понимаешь, что из любопытства! Вы сплетничаете, — «дети» — хотелось добавить ей, — слухи пускаете. Вам просто интересно!

— Ну вот и я! — не сдавалась Арина. — Я хочу, чтобы со мной в пятьдесят было интересно! Не хочу быть толстой замужней коровой, смотреть сериалы и ненавидеть собственных детей за то, что они живут, а я нет. Я тоже хочу взять от жизни все!

Ольга высадила ее, так ничего и не объяснив.

И ничего не поняв сама.

Брала ли она от жизни все? Нет. И никогда так не думала и не чувствовала. Да и бывало ли такое вообще? Разве не иметь мужа и детей значит брать от жизни все?

Но с другой стороны. Она все пыталась и пыталась найти в себе эту тягу. Почувствовать хотя бы тоску, разочарование. Но и этого не было. Все вокруг твердили ей, что ее жизнь либо пуста, либо полна до краев. Но сама она не чувствовала ни того, ни другого. А годы шли и, наверное, ответ на этот вопрос нужно было искать сейчас. Пока еще не поздно.

11

Ночь у Ольги выдалась беспокойная, муторная. То ли сказалась духота клуба, то ли кальяна было выкурено чересчур. А может, так странно подействовал разговор в машине. Но Ольга долго металась: засыпала, просыпалась. И сны снились короткие и беспокойные — мать, Пашкины дети.

А в периоды бодрствования лезли в голову навязчивые мысли о том, что раньше как-то проходило мимо. Впервые она так остро прочувствовала, что у нее — Ольги Кенинг — никогда не будет детей.

Она не вышла замуж, не родила. И даже с племянником не установила близких отношений: знала, как зовут, что учится в школе. На дни рождения дарила подарки, спрашивая у брата, что купить. Но жизнью его не интересовалась. И вот ей пятьдесят, а через десять лет будет шестьдесят.

Именно этот возраст остро ассоциировался у Ольги со старением. Наверное, потому, что в день шестидесятилетия матери она неожиданно для себя увидела, как та постарела.

Теперь и ей до шестидесяти осталось десять лет. Лежа на кровати в темноте, глядя в потолок, на котором отражались мутные блики фонарей, Ольга пыталась вспомнить, как она себя чувствовала в сорок — чем занималась, о чем думала. И что изменилось с того времени, что произошло. Ощутить, осознать этот срок — десять лет.

И что будет тогда, в шестьдесят? Будет ли она кому-то нужна? Позаботится о ней кто-то?

Родителей тогда уже не будет. Останется только брат. А младшего поколения, на которое она смогла бы опереться, не будет.

Но тут в голову непрошено стукнулось: а у ее родителей есть? Если бы не было ее — позаботился бы о них Пашка или все так же продолжал бы беззастенчиво брать у стариков деньги и считать кровные узы благом только в одну — свою — сторону?

Встала Ольга усталая и разбитая, будто и не отдыхала.

Поэтому на работу приехала в дурном расположении духа, и, в ответ на ее мысли, день получился странный, нервный, полный непривычных сомнений и переживаний.

— Ой, попалась! — окликнул ее знакомый голос, едва она открыла массивную входную дверь. Зав мужским острым был, как обычно, в прекрасном расположении духа, весел и шутлив. — Ты-то мне и нужна, — маленький, круглый и седой, он всегда улыбался.

— Здравствуй, Олег Олегович, — переборов себя, улыбнулась Ольга. — А что такого срочного?

На голове его, на самой макушке, венчиком топорщился пушок тонких кудрявых, каких-то прозрачных волос. Что придавало всей фигуре заведующего острым психиатрическим отделением комический вид.

— Да, — беспечно махнул он рукой, — дедулечку тут привезли, — он душевно взял Ольгу Артуровну под руку, увлекая к двери в амбулаторию. — Вроде бы интересный. Хочешь со мной посмотреть? До обхода. Для, — хохотнул он, — так сказать, бодрости духа и жизненного тонуса.

И походка у него была легкая, подпрыгивающая, будто не врач по коридору шел, а мячик прыгал.

Ольга Артуровна не выдержала и улыбнулась.

— Ну давайте посмотрим. А что там? — с умеренным любопытством спросила она.

Этим утром, в районе пяти кондукторша при проверке билетов обнаружила «зайца». Забавность ситуации была в том, что она твердо помнила, на какой станции тот подсел. Хилый трясущийся старичок, задыхаясь и хватаясь за бок, приволакивая ноги в домашних шлепанцах, подбежал к вагону в последнюю секунду перед отправлением. По виду он был похож на пассажира, на минуту вышедшего на станцию — подышать воздухом. Хотя кондукторша и не помнила, чтобы он проходил контроль при посадке.

Старичок отчаянно и надрывно кричал:

— Я из третьего вагона, я из третьего вагона!

А сел в пятый. Что почему-то кондукторшу тоже не насторожило.

В каком из купе он проехал почти до самого Подмосковья, она не знала, но поутру на контроле у старичка билета не оказалось. Поначалу подумали, что он по старости просто потерял билет. Но из ответов старика на наводящие вопросы стало ясно: он даже не в курсе, что сидит в поезде.

Никаких родственников в вагоне не нашлось. В купе его никто не знал. Пришлось вызывать полицию.

Двое ребят в бушлатах сняли старика с поезда. Попытались опросить в здании вокзала и не добились ничего, кроме какого-то бессвязного лепета на тему «когда мы были молодыми». Кто он, откуда, как сюда попал, куда ехал — ничего этого внятно старик не рассказывал. А только бесконечно порывался поведать о жизни «вот тут неподалеку» с молодой любимой женой. В молодую жену дряхлого старика верилось с трудом.

И полицейские с чистой совестью вызвали скорую, на этот раз сдав медикам. Те привезли его в скоропомощное приемное. При осмотре, кроме общей потрепанности, ничего особенного не выявили. Но и здравого рассудка, сколько ни пытались, тоже не обнаружили.

Позвонили в психиатрическое. И вот дедушка сидел в комнате осмотра в ожидании уже четвертого по ходу хлопотливого утра опроса.

— Вы хоть в полицию позвонили? Пусть в розыск объявляют, — рассмеялась Ольга Артуровна.

Ничего особо смешного, а тем более необычного в случае не было. Но рассказывал зав мужского острого ярко, с душой, с юмором, в лицах.

— А то как же! — всплеснул руками полный заведующий и галантно открыл перед женщиной-коллегой дверь.

Потерявшийся старик безропотно сидел на стуле. Почему-то беспрерывно проводя рукой по бровям, будто что-то стряхивал. Этот жест повторялся буквально посекундно, но, казалось, сам старичок, с ним абсолютно свыкся[19].

— Здравствуйте, — Ольга Артуровна, а вслед за ней и Олег Олегович, присели напротив. Старичок посмотрел на них без особого интереса. Передернул сухонькими плечами, в очередной раз провел ладонью по бровям и кивнул:

— И вам… вам, значит, тоже здрассьте.

— Меня зовут Ольга Артуровна, я — врач. — Она подалась вперед и мягко спросила: — Вы в больнице, вы знаете?

Старичок тупо сморгнул, снова пожал плечами и ответил уклончиво:

— А бог его знает, — перевел взгляд на врача-мужчину, забеспокоился: — Чей-то? Правда, в больнице?

— А как вас зовут? — уточнила Ольга Артуровна.

Чтобы получить предсказуемый ответ:

— Меня?

Завы острых понимающе переглянулись. И Олег Олегович прогудел своим бархатистым, всегда веселым голосом:

— А вы куда ехали-то, дедушка?

— Ехал? — непонимающе переспросил старичок. И снова отер брови. — Ах ты, черт, — выругался он сам себе, — чтоб вас. Замучили, проклятые!

— Ну да, батенька, вас же с поезда сняли, — добродушно басил зав мужского. Ольга Артуровна откинулась на стуле.

— С поезда? — не понял старичок. И возмутился: — С какого еще поезда?! Я тут вот, в Подмосковье живу! Квартиру нам недавно дали… — беспокойно и в то же время все больше негодуя зачастил старичок. — Ну как недавно, — задумался он, — в пятьдесят седьмом. Получается, давно уже. А Леночке квартира, знаете, не понравилась, — он вдруг оживился, повеселел.

— А Леночка — это кто? — воспользовалась мелькнувшим воспоминанием Ольга Артуровна.

— Леночка? Ну как кто — жена моя. Леночка. Красавица! Ой, ну какая красавица. А мы ведь за нее дрались, да. Я за нее… — слезящиеся, утопающие в глубине обрюзгших морщинистых век глаза молодо заискрились. — Уж такая у меня Леночка!

— А дети у вас с Леночкой есть? — попыталась направить мысль старика в нужное русло Ольга Артуровна. — Дети, внуки? Может, сын у вас? Постарайтесь вспомнить. Или дочь?

Вот и она тоже — разговаривая с человеком, первым делом спрашивает о детях. Сыновьях, дочерях, жене-муже. Это кажется естественным. Тем наполнением жизни, которое есть у каждого.

И рассчитывает на этих детей. Потому что позаботиться о старике должны они. Но если их нет? Вот как у Ольги — просто нет детей.

Завотделением резко выпрямилась на стуле, отгоняя непрошеные мысли. В конце концов, что за глупость — кто сказал, что у нее самой в старости будет маразм? Что она начнет забывать элементарные вещи, а память ее сконцентрируется на узловых моментах — где-то там далеко в молодости? На институте, первой работе, первой поездке с лекциями? А здесь и сейчас она забудет, так же, как этот старичок?

— Дедушка, куда вы ехали? Вы куда-то хотели попасть? В какое-то место? — спросила она. — Может, здание какое-то помните или парк? Где вы живете?

— Не помню, — наконец растерянно признал старичок. Дряблые губы затряслись, и все его сморщенное сероватое, морщинистое личико приобрело какое-то жалобное выражение. Он и сам не хотел огорчать добрых врачей. Вот только никак не мог ничего толком припомнить. И сам уже начал нервничать и волноваться.

Говорил, что помнил:

— А вы знаете, когда мы с Леночкой встречаться начали, было у нее такое платье — ситцевое, легкое. Такое белое, в голубой цветочек. — Про молодость он говорил много и страстно. Только все не по делу. — Леночка его берегла-берегла. А потом подол порвала и так плакала. Я ее утешаю, а она плачет, дурочка, — старичок засмеялся умиленным тихим смехом, будто закашлялся. — Дурочка она у меня, ну такая дурочка.

Утер слезящиеся глаза, а потом брови.

И снова разозлился:

— Вот червяки эти проклятущие, — принялся жаловаться он, — от старости, что ли… — принялся отчаянно тереть левую бровь. — Ну так и сыпятся, так и сыпятся, — и вдруг заволновался, загорячился: — Завелись в бровях, итить их. И ничего ведь их не берет, дрянь такую! — с раздраженным ожесточением принялся тереть обеими руками, старческая кожа покраснела. — Уж я вынимаю, вынимаю, а они все…

Ольга Артуровна глянула на коллегу и кивнула:

— Клади к себе, Олег Олегович. Будем надеяться, найдутся родственники, — и поднялась.

Тут старик будто очнулся. Посмотрел на врачей, переводя взгляд с одного на другого, в глазах его появилось недоумение, тут же сменилось острым беспокойством:

— А вы чей-то, врачи? — спросил он в волнении. И заелозил на стуле, руки его затряслись: — А чей-то? Че, болею что ли? А? А?!

Ф.И.О.: не известны.

Пол: мужской.

Возраст: не известен.

Место жительства: не известно.

Место работы, должность: -

Диагноз: сенильная энцефалопатия с элементами амнезии. Дерматозойдный бред[20].

Anamnesis morbi: _

Психический статус:

В месте и времени не ориентирован. В собственной личности ориентирован слабо. Напуган. Бредовая охваченность ипохондрическими идеями с коэнестезиопатиями.

Ольга Артуровна вышла в общий коридор, но к себе на этаж подняться снова не успела. На полдороге к ней кинулась немолодая женщина:

— Вы доктор? Доктор? — суматошно закричала она.

Глаза у женщины были слегка диковатые. Она была простоватая, некрасивая и рано постаревшая. С тревожным, озабоченным лицом. Крупные черты которого исказились от волнений и переживаний.

Ольга Артуровна сухо кивнула, не понимая в чем дело. И тут женщина принялась поспешно, пока суровая сестра не вытолкала ее из коридора, совать врачу замятую фотографию:

— Отец, отец из дому ушел, вы понимаете? А мы…

Завотделением едва глянула и понимающе кивнула. Но ее опередил распахнувший дверь Олег Олегович:

— Этот? — добродушно воскликнул он. Завотделением любил под настроение устроить в приемном легкий флер балагана.

Дочь — видимо, это была дочь — красиво поддержала атмосферу, бросившись к старику:

— Ой, папа-папа! Господи, папа, нашелся! С ночи… нашелся!

И принялась, обливаясь слезами, хватать того за плечи и прижимать к не по-женски сильной груди.

Старичок, сидевший на стуле и потиравший брови, недоуменно ерзал, выворачиваясь из объятий, и бубнил:

— Чей-то? Чей-то?

Ольге Артуровне все объяснил молодой парень — видимо, внук. Слегка смущенный эмоциональностью матери. Молодой парень с явной примесью кавказской крови топтался на месте, неловко поводя плечами.

— С вечера ищем. Все уже спать ложились, а он взял и ушел, — глянул на зав женским отделением. — Он всегда одним поездом уезжает. Мать говорит, они с бабкой — ну, в смысле, которая первая жена была — тут где-то жили. Да это даже не моя бабка, мать злится. А он только ту помнит и вот все время сюда уезжает. Домов уже нет, а он не понимает. Ну, мы бегали-бегали, не видел никто. Тогда сюда, на вокзал — билетерша вспомнила, что ментов вызывала, — парень чуть сконфузился и кашлянул, — ну, в смысле, полицейских. А они уже сюда отправили.

Ольга молча кивнула. Глядя, как женщина теребит старика:

— Ты как доехал-то? Помнишь? Не помнишь? Не замерз? Точно не замерз?

А тот только вяло отмахивается, стряхивая с бровей «насекомых».

И было в этом что-то унизительное. Чего бы она точно не хотела для себя — так это того, чтобы дети видели ее вот такой. Старой, немощной, беспомощной. В маразме. А старику — не все ли ему уже равно, дома жить, с дочерью, или в интернате? Раз он не помнит даже, сколько ему лет.

Ольга Артуровна еще пару минут понаблюдала за стариком, занятая своими размышлениями. А потом заторопилась наверх.

— Здравствуйте, — на ходу кивнула она пожилой женщине, которая с двумя мужчинами-мальчиками[21] сидела на скамье у ее кабинета. Та при виде завотделением поспешно вскочила с места.

— Проходите, — распахнула Ольга Артуровна дверь, — как у вас дела?

— Да, — замялась пожилая женщина, Зинаида Николаевна, садясь на стул. — Дерутся. Толик еще ничего, тихий. А вот Тимоша — никакого сладу с ним нет.

Ольга Артуровна амбулаторно вела братьев-олигофренов[22] уже несколько лет. Долгое время они наблюдались и даже лежали в другой больнице — но что-то там не срослось: то ли терапию адекватную подобрать не смогли, то ли просто не сложилось. По знакомству пришли к Ольге Артуровне, да так и остались.

— А что такое? — спросила завотделением, поправила очки и открыла карту. Та пестрела записями и назначениями, сделанными ее рукой.

— Да понимаете, — охотно принялась объяснять бабушка олигофренов, — Тимошка его задирает, подначивает. А Толик сначала терпит. А потом взрывается. И пошло-поехало. Дерутся, кусаются.

И вот вроде мирно-мирно, а раз в две недели как начнется. И ничего поделать не могу, меня не слушают. Уж даже думала разделять их — может, Тимошу отправить в деревню на месяцок — так тоже невозможно: орут, плачут…

— Ага-ага, — задумчиво кивала завотделением, листая карту.

В общем, ничего нового тут быть не могло. Сын с невесткой родили, не отлипая от бутылки, и сгинули. А Зинаида Николаевна растила. Крест себе на всю жизнь.

— Ольга Артуровна, мне бы их успокоить как-то, а?

— А из-за чего дерутся?

— Да мало ли — по ерунде. То телевизор переключают, то игрушку не поделят.

«Два пузана Тик и Тец

Перессорились вконец,

Передрались за игрушку,

За простую погремушку[23]», — ни с того ни с сего всплыло в памяти Ольги Артуровны.

— Вот в прошлом месяце Тимоша — ну я уж его не виню, ребенок — он ребенок и есть — телевизор разбил, так…

Ольга Артуровна не перебивала. Даже не потому, что все сказанное было очень важно. А потому, что понимала: ей надо выговориться. Иначе со всем этим с ума сойдешь.

Обычно Зинаида Николаевна приводила их раз в полгода. Беседовала с завотделением, и ей становилось легче. А Ольга Артуровна выслушивала, корректировала терапию. И отпускала с богом. Вылечить их она не могла.

Никто не мог. У олигофрении не бывает динамики. Не бывает ухудшений, улучшений. Они просто остаются в этом своем возрасте десяти лет, и мозг никогда не повзрослеет до одиннадцати.

Все, что она могла — следить за психотическими проявлениями. За агрессией, вспышками ярости, которые исходят от одного из близнецов и провоцируют другого.

Если бы Ольга Артуровна могла решать — запретила бы рожать таких. С месяц назад приходила к ней женщина в амбулаторный прием. С большой просьбой. И дочерью-олигофреном. Которая на протяжении всего разговора сидела в углу и изредка начинала капризно канючить, требуя вести ее домой. На что мать однообразно ласково окорачивала:

— Тихо, Лапушечка[24], погоди немножко.

В ходе разговора выяснилось: женщина, пришедшая к ней, была не просто мать, а Мать с большой буквы. Одна на своих плечах тащила семейный детский дом. Двенадцать детей — от трех до семнадцати лет. В том числе и вот эту девушку, которой физически было шестнадцать, по уму — одиннадцать.

И теперь выяснилось катастрофическое: девочка была беременна. На вопрос: «Как, откуда?» — она с чистым взглядом ответила, что они с мальчиком из школы — тоже олигофреном примерно той же степени — «держались за ручки». Ну и додержались.

Совет попечителей яростно требовал делать аборт. Потому что ничего иного, кроме как еще одного олигофрена, девочка родить не могла. Тут, извините, наследственность с двух сторон. И только мать, осиянная верой в Христа, восставала и желала родов. На вопрос: «Как же они будут жить?» — отвечала: «А мы их поженим».

От Ольги Артуровны она желала консультации и поддержки. А завотделением просто не знала, что ей сказать. Формального, прописанного в правилах ответа на такой вопрос не было.

— Да, я поняла, — кивнула завотделением продолжавшей подробно рассказывать Зинаиде Николаевне. — Давайте-ка, я с ними сначала поговорю, а потом уточним вам схему терапии, — она ободряюще кивнула пожилой женщине, и та, облегченная и обрадованная тем, что все выговорила, вскочила со стула.

Ф.И.О.: Тимофей Федорович Вишневский, Анатолий Федорович Вишневский.

Пол: мужской.

Возраст: 23 года.

Место жительства: г. Москва.

Инвалиды третьей группы.

Диагноз: олигофрения.

Anamnesis morbi: _

Психический статус:

Сознание ясное. Ориентированы. Речь связная. На вопросы отвечают.

Толик и Тимоша почти ничем не отличались друг от друга. Только через несколько лет терапии Ольга начала замечать, что, пожалуй, у Тимоши чуть более настороженный взгляд, а у Толика странная манера выпячивать губы.

Полные, одинаково одетые, с большими покатыми лбами и неестественно-тяжелыми подбородками — насчет них невозможно было ошибиться. Их маленькие, утопленные в черепе глазки были веселыми, но пустыми. И когда эти взрослые парни улыбались, любому было очевидно, что эта улыбка не от ума.

И говорила с ними Ольга Артуровна соответственно. Соответственно их десятилетнему возрасту. Мягко и ласково, иногда с укором, иногда строго. И неизменно просто.

— А что ты делал вчера?

— Толик, а ты любишь смотреть телевизор? А голова у тебя не болит? Не тошнит? Нет? Ну, ой как хорошо.

— А за что ты братика обидел?

— Тимоша, а ты понимаешь, что так делать нельзя? А это ведь нехорошо.

И они кивали, отвечали. Смеялись и пихались локтями. Десятилетние мальчики двадцати трех лет от роду. И дальнейшая их судьба была предрешена заранее. Зинаида Николаевна не вечна, а такой груз на плечах, скорее всего, доконает ее раньше срока. И ребята попадут в интернат. Где уже не будет Ольги Артуровны, бережно и тщательно выверяющей терапию. И где их, скорее всего, разъединят.

В четыре часа на выходе из корпуса заведующую женским отделением поджидала маленькая хрупкая девушка.

Она стояла в тени дерева, будто боялась выйти на свет, сжимала руками локти и неотрывно смотрела на двери. Видимых признаков беременности еще не было, и ее фигурка казалась тоненькой, как у девочки.

А сама она — испуганной и несчастной.

— Ольга Артуровна, я… — вместо приветствия пробормотала невеста шизофреника. И посмотрела на завотделением с мольбой.

Что она могла знать, о чем догадываться?

Ей ничего не говорили — она не жена. Могли сказать: «формальность, просто положено было с психиатром побеседовать». И, скорее всего, так и сделали.

Да и говорить было нечего — ему не ставили диагноза, не заводили карту.

Пока.

А у них через месяц свадьба, а к весне девочка родит. А дальше — дальше как повезет. Может, и пронесет.

Через какое-то время парень все равно попадет к ним — и если будет лечиться и принимать препараты, проживет достаточно полноценную жизнь. Не хуже, чем у других. А может, и наследственность не передастся — может, и ребенок будет здоровым.

Все. Может. Быть.

Не во власти Ольги Артуровны было давать советы. Как и убирать риски.

— Поговорите с его матерью, — тихо сказала она, ободряюще тронув руку девушки.

И, только на мгновение посмотрев в широко раскрытые испуганные глаза, отвернулась и быстрым шагом пошла к парковке.

12

— Ольга, тебе нужна семья.

Горячо убеждала Ксения.

До которой Ольга добралась только к концу недели. Ксюша жила в Новой Москве — далековато, с учетом пробок, ехать туда в будний день.

В новой квартире старой университетской подруги было светло и пусто. И не потому, что живущие в ней дамы не могли позволить себе новой мебели. А потому, что в голове у Ксении был чудовищный — на взгляд Ольги — но совершенно монолитный кавардак. Дикая смесь восточных практик и собственного жизненного опыта — тоже не всегда однозначного.

Сидели здесь не за столом, а на полу. По которому были разбросаны подушки и коврики. Но уж лучше на полу, чем на мешках с шариками, заменявших кресла.

Ксюша, едва встретив ее в дверях, принялась готовить кальян — по комнатам пополз приторный запах.

Ольга в этой квартире не то чтобы чувствовала себя неуютно. Просто ей было как-то странно. Непривычно, необычно. Да и понять старую подругу ей так и не удалось.

Они сидели на кухне: Ольга — неловко поджав ноги в капроновых чулках и облокотившись о разъезжающиеся подушки, Ксюша — вполне комфортно — в длинном балахоне, скрестив ноги и со знанием дела неторопливо раскуривая кальян.

— Ты не должна жить одна. Ты понимаешь, как это скажется на твоей карме? — она оторвалась на секунду, чтобы с неторопливой аккуратностью подуть в трубку. В прозрачно-зеленом сосуде забурлили пузыри, угли под густым налетом белого налились алым. — Человек, Ольга, — существо парное.

— В самом деле? — с легкой усмешкой спросила Ольга Артуровна, лениво наблюдая за тлеющими в фольге углями. Для нее если была вещь, которую можно наблюдать вечно, — это медленно разгорающийся кальян и вьющиеся клубы белого дыма.

— Сарказм — низшая форма юмора, — не пропустила ее усмешки Ксения.

Странная это была женщина. Ольга задумалась, какая длинная штука жизнь. Когда-то они вместе учились. И с их лечебного факультета выходили все разом: гинекологи, хирурги, терапевты, окулисты, психиатры. И, как ни странно, гомеопат Ксения.

институте Ксюша была такая же, как все. Веселая, смешливая. Ольга даже помнила, что она заплетала волосы в две косички. После выпуска пошла в терапевты, в двадцать четыре, как положено, вышла замуж, родила ребенка. Саня умер в тринадцать лет, от лейкоза. Все тогда плакали. Ольга думала, Ксения никогда не отойдет.

С год та проходила ни туда ни сюда, а потом вдруг взяла и перевернула все с ног на голову. Ушла из больницы, открыла кабинет гомеопатии — по мнению Ольги, чушь и шарлатанство, годное разве что эффектом плацебо. Развелась с мужем и сошлась с бабой. Со взрослой бабой, старше Ксении на три года. Немного мужиковатой, серьезной и чуть нелюдимой. Это было странно и неестественно.

И внешне Ксения сильно изменилась. Из обычной, в общем-то, тетки, в единый миг превратилась в какую-то странную веселую хиппушку. Все эти балахоны, цепочки, фенечки, распущенные волосы. Тайские массажи, йога, восточные философии, разговоры о карме и травяные чаи.

Но при этом Ольга не могла не признать: Ксения неожиданно снова начала улыбаться. Она теперь откровенно радовалась жизни. Если говорила, то страстно, увлеченно. Даже когда несла чушь. Если хотела — они с Нонкой, как в шутку говорила Ольга, супругой-Ниной, путешествовали. Сколько хотела, работала. А если вдруг не хватало денег, переносила это легко, не задумываясь, и не переставая улыбаться.

Мысль о том, что даже вот такая семья — это тоже семья, неожиданно показалась Ольге неприятной.

— Оль, ты хоть понимаешь, какой инфантильной жизнью живешь? — увещевала Ксюша тонким щебечущим голоском. Больше подходящим молоденькой девушке, чем седой старухе в фенечках, — с некоторой досадой подумалось Ольге.

Впрочем, ей тут же стало смешно. В самом деле, то, что Ксения пыталась ее воспитывать и убеждать в необходимости брака, само по себе выглядело забавно. Ольга не удержалась и засмеялась, охватывая губами одноразовый мундштук. Глубоко затянулась два раза подряд и тут же почувствовала, как слегка закружилась голова.

— Ну вот что ты смеешься? — раздраженно тряхнула волосами Ксения. — О чем ты с ними вообще разговариваешь?

Почему-то Ксению до глубины души возмущали компании молодежи, с которыми общалась Ольга.

Та на мгновение задумалась:

— Да ни о чем. В основном я просто ем и слушаю, — подтянула ноги, устроилась поудобнее. Не привыкла она сидеть на подушках. Вроде и удобно, и не очень. Как-то неловко. Постоянно кажется, что юбка задралась, что ноги торчат нелепо. Хотя и некого было стесняться, но Ольга суетливым скованным движением зажала подол между колен.

А вот Ксения не держала позу, не манерничала. Она была проста и естественна: сидела как сидится, курила и закрывала глаза от удовольствия. На ногах, под красочным балахоном, у нее были теплые вязаные носки. Пальцы в краске — теперь Ксения пристрастилась еще и к рисованию. Крайняя комната была завалена бумагой, кистями, красками, банками и тряпками. И нелепыми, но красочными рисунками. Один она даже подарила Ольге. Теперь непонятно было что делать — в квартире повесить стыдно, а перед Ксюшей неловко.

— Ты понимаешь, — задумчиво продолжила Ольга, — я учусь у них жизни. Они интересные, забавные. В нашем возрасте, — она снова затянулась и заговорила медленно, скорее сама с собой, чем с Ксенией, — закостеневаешь. Все становится неинтересно. — Она неловко поправила юбку, села удобнее, — а я у них учусь радоваться жизни.

Кого-то восторженная молодежь раздражала. Ольга знала коллег, которые никак не срастались с собственными детьми. Ждали от них ответственности, взрослой рассудительности. А Ольга наслаждалась молодым прекраснодушием, остатками юношеского максимализма, восторженности. Тем, что трудно сохранить после тридцати лет работы в психдиспансере. Там легко можно было потерять веру вообще во все.

А у ребят — планов громадье. И главное — они еще верят, что могут свернуть горы. И Ольге нравилось думать, что и вправду могут.

— Ты себе так мужика и не найдешь, — укорила Ксюша. — Ты же даже не пытаешься.

Ольга чуть хмыкнула, выпустила дым изо рта. Брак в пятьдесят лет — это даже звучало смешно. Но одиночество в семьдесят — звучало страшно.

Она покачала головой:

— Ты понимаешь, в нашем возрасте уже поздно как-то. Мужчина либо женат, либо конченый неудачник. Ну, еще может быть разведен, и бегает по молоденьким девчонкам. Как и я, впрочем, — чуть скривившись, признала она. — О чем с ними говорить? О язве и простатите? О том, что в министерстве прижимают, и коллеги не уважают? Скучно, — тряхнула она головой. — Смертельная скука. Мы, Ксюша, и сами уже знаем, что жизнь почти прошла. И даже если делаем вид, что это не так, все равно знаем. По глазам видно. А у детишек этих, — она называла детишками тридцатилетних людей, но не чувствовала в этом противоречия, — у них глаза горят! Ты вот знаешь, что кадровики анкеты тридцатисемилетних даже не смотрят? Вот все, кто старше этого порога, сразу идут в пролет? Считается, что человек уже потух — увял.

Ольга затянулась и выпустила изо рта дым:

— И в этом есть своя логика. Да, меня вот возьмут, у меня имя. А других не будут даже рассматривать. Потому что, Ксюша, уже задора нет. Инициативы. И вот по себе могу сказать — я тоже лучше буду работать с тем, у кого может меньше опыта, но еще есть интерес. Это же не только работы касается. Вообще во всем: интерес, — она, не замечая того, загорячилась, тщательно сжимаемая коленями юбка сбилась. Ольга размахивала руками, с зажатой в пальцах трубкой кальяна, — любопытство! Ко всему! К жизни, к профессии. Ты знаешь, что они еще читают?! Ты вот многих ровесников знаешь, кто еще ищет в книгах что-то новое? А они ищут. И спорят. И обсуждают. И…

Но она не договорила, потому что Ксения вдруг перебила ее, умиротворенным отрешенным взглядом глядя в стену:

— Знаешь что, Олечка, а я вот знаю, за кого тебя нужно выдать замуж.

Резко прерванная, Ольга опешила, сморгнула. А потом неудержимо расхохоталась. Почти не слыша того, что вальяжно, с улыбкой Чеширского кота вещала Ксения:

— Давай завтра поедем к Ленке — ты же помнишь, что у нее день рождения? — не вопросительно, а утвердительно сказала она.

И Ольге стало как-то неловко говорить, что дня рождения Ксениной сестры она не помнит. И саму Елену на дух не переносит.

— Она компанию собирает, ну немного народу, все свои, — Ольга тут же успела подумать, что ни за что туда не поедет. — Тебе обязательно надо замуж, — Ксения грустно, озабоченно покачала головой. — Твоя жизнь — настоящий бардак. Что будет с твоей кармой?

Ольга смеялась, откинувшись на подушки, уже не обращая внимания на юбку и нелепые обтянутые капроном колени. Они — две взрослые пятидесятилетние бабы, с сединой в волосах — сидели на полу, как голодные студенты. И рассуждали о мужиках. Было от чего хохотать.

— Ксюша, у тебя жизнь бардачней, чем у меня!

— У меня? — непонимающе сморгнула та. А потом всплеснула руками: — У меня гармония. С собой и с миром. Поэтому я счастлива! А ты не понимаешь, чего хочешь!

Но тут ее прервала вошедшая Нона. Как строгий наставник к расшалившимся школьницам. Она всегда была очень серьезна. Ольга никогда не слышала, чтобы та по-настоящему смеялась, — только изредка улыбалась уголками губ. В основном когда смотрела на Ксению. Умиленно, как на прелестное дитя.

Нона коротко, несколько скованно пожала Ольге руку, сверкнув глазами под немыслимыми диоптриями, и с трогательным укором заметила Ксении:

— Не увлекайся, — кивнула она на кальян, — не забывай про желудок.

Ксения протянула к ней худую до страхолюдства руку и схватила тяжелую ладонь сожительницы:

— Нончик, посиди с нами.

На щеках крупной, невозмутимой женщины заалели теплые пятна:

— Да нет, солнышко, вы уж без меня, — и, явно стесняясь Ольги, наклонилась и поцеловала Ксению в разделенную на прямой пробор макушку.

Ольга почувствовала, как от смеха у нее начали дергаться уголки губ. Она даже представить себе не могла ничего более нелепого.

А потому не сдержалась и рассмеялась пьяноватым смехом человека, который выкурил чуть больше, чем положено, и у него кружится голова:

Ой, простите, девчонки, — замахала она руками: ей было стыдно, неловко, но не смеяться она не могла.

Нона сконфуженно вышла, а Ксения, ничуть не обидевшись, только устало нахмурилась:

— Ну что ты ржешь? — укорила она. — Это называется любовь. Понимаешь? Вот я не одна. Это свой человек, родной. Вот заболеешь завтра, машина собьет — кому звонить будешь?

Ольга неловко повела плечом. И отшутилась:

— Тебе.

— Ольга, человек — парное существо. Это наша карма, пойми. Ты сама отделяешь от себя людей. Слишком умная. Знаешь, почему от тебя шарахаются люди? Потому что ты смотришь на человека, и в глазах у тебя сразу диагноз. Будто все и обо всех заранее знаешь. Поэтому и тянешься к этому молодняку, что думаешь, будто они еще могут тебя удивить. Слишком много думаешь — поэтому тебе и скучно. Будь проще. Понимаешь? Люби людей!

Это было смешно и глупо. Ксения читала ей мораль. Ксения хотела выдать ее замуж. Но смешно только с одной стороны. С другой же…

— Ты чокнутая, — улыбнувшись, покачала головой Ольга.

— Нет, Ольга, ты меня не слушаешь, — недовольно одернула ее Ксения.

— Да слушаю, слушаю, — отмахнулась та, только чтобы отвязаться.

— Ну вот и слушай. Ольга, я за тебя беспокоюсь. У тебя в карме что-то нехорошее. Тебе не надо быть одной. — Сухонькие пальцы сжали ухоженные ладони Ольги, и та даже не успела перевести все в шутку. — Ты обязательно должна завтра с нами поехать. Обещаешь? — и требовательно заглянула в глаза. — Обещаешь?

13

Деваться было некуда, и Ольга поехала. Вообще-то с сестрой Ксении они ладили плохо. С ней все ладили плохо, даже сама Ксения. Елена не одобряла Нону. Ксения — Радика, сестрина третьего мужа. Периодически они ругались и не общались по несколько месяцев. Но потом сестринская любовь вспыхивала с новой силой. На какое-то время.

Муж у Елены был странный. Ольга даже подозревала, что они с женой живут совершенно параллельными жизнями. Муж редко возникал в разговоре, редко появлялся. А если участвовал в застолье, то где-то на периферии стола, никого не зная и ни с кем не общаясь. И сама Лена занималась чем угодно, не вспоминая о нем. Детьми, магазинами, модой, фотографией. Знакомыми и друзьями. В чем был смысл этого брака — Ольга не представляла.

Она свернула на подъездную проселочную дорогу и остановила машину. Ольга была не первой, кто припарковался перед большим загородным домом. Впереди стояла длинная белая «мазда», а напротив, скособочившись: одним боком на гравийке, другим — на съезде — два серых джипа. Ксюшин красный «матиз», с мятым правым крылом и выбитой левой фарой, прижался к соседскому забору. Ольга нехотя вышла и захлопнула дверцу. Она не любила сюда приезжать — не ее компания.

Во всем доме горели огни, даже с улицы слышался гомон голосов, музыка — что-то безбожно устаревшее.

Вообще Елена с мужем жили довольно состоятельно. Этот дом был у них не единственный — в городе имелась и квартира. Но гостей обычно собирали тут. Елена любила общество.

Но вот Ксения бывала здесь нечасто. А тем более Ольга. Хотя в этот дом почему-то принято было тащить всех подряд — знакомых, приятелей и знакомых приятелей. То, что Ксения приехала сама, вместе с Ноной, и позвала с собой подругу, было в порядке вещей. Иначе Ольга бы не согласилась.

Дом встретил шумом, запахом жирной домашней еды, смесью духов и одеколонов. И алкоголя. Компания уже отсидела за столом первый раунд и теперь, разбившись на группы, беседовала о своем, о наболевшем.

— Ой, Ольга Артуровна, молодец, что приехала!

Ее тут же усадили за стол. Кто-то принялся суетиться, накладывать и предлагать. Рядом вилась Ксения, мелькало парадоксально кислое лицо Елены с яркой улыбкой, демонстрировавшей новые зубы. У Ольги сразу загудело в голове.

Разговоры шли обычные. Так как тут мало кто кого знал — все старались держаться знакомых лиц, и общей беседы не получалось. Гости то собирались все вместе за большим обильно накрытым столом, то снова разбредались. Радик был на удивление оживлен и, кажется, даже пьян — и мучил всех старым роком, периодически включая его на такую громкость, что можно было оглохнуть. Наверное, ему казалось, что если все услышат — то разделят его восторженную любовь.

Ольга быстро заскучала. Да и мясо, которое жарили на уличном мангале, в этот раз было жестковатым.

Она, пользуясь тем, что никто особо не обращал внимания, вышла в кухню, где задушевно беседовали три кумушки, расположившись вокруг обеденного стола, а оттуда — на заднюю террасу.

Впрочем, это было громко сказано — просто позади дома был деревянный постамент, со стоявшей на ней парой пластиковых шезлонгов. С видом на огород.

Ольга опустилась на прохладное сиденье и с облегчением сняла туфли. Потерла уставшие ступни — костяшки пальцев болели. И, вытянувшись, легла. Над головой висело бесконечное ночное небо, белое от густой россыпи звезд. Ольга глубоко вдохнула свежий холодноватый воздух и задумалась.

— Сияло солнце в небесах,

Светило во всю мочь,

Была светла морская гладь,

Как зеркало точь-в-точь,

Что очень странно — ведь тогда

Была глухая ночь[25].

Ольга вздрогнула, поняв, что успела задремать. И в этот момент раздался короткий щелчок фотоаппарата. На мгновение в глаза ударила резкая вспышка.

— О господи! — она дважды сморгнула и подняла голову. — Откуда это?

Перед ней — точнее над ней — стоял крупный мужчина с блестящей лысиной и громоздким фотоаппаратом:

— Из Кэрролла… кажется, — неуверенно пожал он плечами и рассмеялся. И тут же снова щелкнул фотоаппаратом. Так, что Ольга не успела увернуться.

Она махнула рукой, будто отгоняя от себя непрошеный объектив, и рассмеялась:

— Не люблю я стихи. Не понимаю их. Для меня любой стих на второй строчке теряет смысл, разбиваясь на рифму ба-нан — а-пель-син.

Незваный собеседник тоже рассмеялся и присел рядом — шезлонг под его массивным телом слегка скрипнул. Огромный фотоаппарат с невообразимым зумом тот пристроил на коленях.

Глаза мужчины за линзами очков были удивительно голубыми и искрились смехом. Под дорогой, застегнутой на молнию жилеткой, гордо топорщилось пивное брюшко. А лицо его, если отвлечься от яйцеобразной формы черепа, было само по себе не то чтобы красивым, но по-человечески привлекательным.

Мужчина неожиданно живо и озорно глядел на Ольгу, несмотря на то, что на вид ему было явно под шестьдесят.

— А вы знаете, — начал он, и голос, к которому Ольга впервые внимательно прислушалась, ей понравился — он был мягким, приятно-бархатистым. С интонациями шутника и балагура, у которого никогда не поймешь, шутит он или нет. Такие присущи только врачам и прокурорам, — это ведь я ваша судьба, — закончил фразу мужчина.

Ольга, уже вспомнив, что на ней нет туфель, и почувствовав себя слегка неловко, подтянулась и приняла более приличную позу:

— В самом деле? — спросила она, чуть улыбнувшись.

— Да, — с невозмутимой серьезностью ответил он, — это меня Ксюша с вами вознамерилась знакомить.

— Ну, тогда опоздала, — усмехнулась женщина и протянула руку: — Ольга. Можно просто Ольга.

Пожилой ухажер, вместо пожатия, ловко развернул ее пальцы и коснулся кончиков сухими, но приятно-теплыми губами. За очками весело блеснули голубые глаза:

— Чарльз Лютвидж Доджсон. Но, раз уж мы теперь судьба, можете звать меня просто Алексей Леонидович. А лучше Алексей.

— Хорошо, — с улыбкой кивнула Ольга, убирая руку, — Алексей. — Она, по правде говоря, не любила тактильных контактов. Может быть, еще и поэтому большие компании действовали на нее так угнетающе.

Новый знакомый легко, что удивительно для его тучного телосложения, забросил ноги на шезлонг и растянулся. На несколько секунд задумчиво уставился в небо:

— Красота. Давайте тут останемся? — усмехнулся он, поглядывая на женщину. — А что? Они, — мотнул он рукой в сторону шумного дома, — все равно не заметят. — Но тут же звучно ударил ладонью по руке: — Вот только комары заедят.

— А меня они не трогают, — улыбнулась Ольга, тоже подняв глаза к звездному небу. — Зато здесь тихо. Не люблю больших компаний. На работе от шума устаю.

— Ксения говорила, вы психиатр? — неожиданно серьезно спросил Алексей.

— Да, правильно говорила.

— Ну, — вздохнул он, — значит, почти коллеги. Я хирург. — Он чуть замялся, — точнее был. Сейчас уже в Министерстве работаю.

— А что так? — с любопытством поинтересовалась Ольга. И на мгновение представила — вот она ушла из отделения, оставила свои шахматные палаты, передала другим врачам юных Жанн, оставила на окне фикус. Точнее, попыталась представить — и не смогла.

— Да знаете, — чуть сконфуженно повел он круглыми полными плечами, — устал, наверное. Уже нервы не те.

— Понимаю, — тактично кивнула Ольга. И ей вдруг очень захотелось покурить. — Вы не курите? — наудачу спросила она.

— Нет.

— А я иногда, — и покачала головой. — Правда, очень редко. В машине есть сигареты.

— Хотите, я схожу? — не галантно, напоказ, а очень как-то запросто, по-дружески предложил мужчина. — Обещаю, я не угоню вашу машину и не пересеку границу Мексики с юной нимфеткой.

Ольга рассмеялась:

— И не сможете, там бензина на полчаса. Даже до Москвы не хватит. — И покачала головой: — А ходить не надо, обойдусь. Курить вредно.

— Ну-ка, дайте-ка я вас еще раз, — забормотал он неожиданно, снова наводя на нее устрашающее дуло объектива, — уж очень свет хорошо лежит, — в голосе послышались нотки фанатизма.

— Ой, не надо, бога ради, я с работы! — взмахнула рукой Ольга, но увернуться не смогла.

— Зато какая живая фотография получилась! — восторженно воскликнул Алексей. — Вы гляньте, — и, наклонившись, едва не выпадая из шезлонга, сунул ей под нос камеру. Фотография на экране была так себе. Лицо скособочено, откуда-то взялась куча морщин, глаза покрылись розовой сеткой. Ольга расхохоталась:

— Удалите, бога ради!

Но тут за их спинами раздался скрип двери и сразу за ним радостный голос Ксении:

— Общаетесь? — Как раз в тот момент, когда Ольга с Алексеем одновременно склонились над экраном фотоаппарата.

Хотя оба они давно уже вышли из возраста, когда такие вещи могли смутить.

— Присоединяйся к нам, — улыбнулась Ольга.

— Ой, ну что вы, — замотала головой престарелая хиппи, отчего седые, на пробор волосы заколыхались скудной мочалкой. И тут же воскликнула: — Ой, Нончик, я тебя ищу! — и скрылась в кухне.

Через стеклянную дверь видно было, как Ксения кинулась к нелепо-строго одетой Ноне, лицо которой было напряжено и сумрачно до крайней степени.

— Я этого не понимаю, — непонятно зачем сказала Ольга, отворачиваясь.

— Чего? — беспечно спросил Алексей своим бархатистым голосом.

— Ну, все это, — она неловко повела плечами, — как-то странно, — и не смогла сдержать легкой гримасы брезгливости, обращенной в сторону кухни.

Хотя и понимала, что это, пожалуй, некрасиво. И не ее дело оценивать. Но все же…

— Напрасно, — легко, без осуждения проговорил он. — Ксюша — несчастный человек, — по лицу Алексея скользнула легкая, едва-едва приметная тень, — и очень хочет сделать счастливыми всех остальных.

На мгновение он задумался. Оперев лицо на массивную руку с покрытыми легким пушком пальцами.

— Она не может жить одна, нужно, чтобы кто-то о ней заботился. Вы знаете, все по-разному переживают. Кто-то легко. А Ксюша…

Он неожиданно стал серьезным. И Ольга почувствовала исходящую от этого человека большую, светлую доброту.

— А вы знаете про Сашу? — вполголоса спросила она. Невольно бросив косой взгляд на дверь в кухню.

— А я его оперировал, — спокойно ответил тот.

— Простите, — Ольга чуть покраснела и привычным успокаивающим жестом поправила очки на переносице. — Я вас не узнала.

Немудрено. Тогда всем было не до того. Черная, вмиг постаревшая Ксения, плачущая Елена, муж Ксюши. Не в том Ольга была состоянии, чтобы запомнить человека в белом халате, который подолгу разговаривал с Ксенией в коридоре.

— Да ничего, я вас тоже не узнал — богатой будете. Вы… — он на мгновение замялся, — не спешите ее осуждать. У нее жизнь остановилась. А жить как-то надо. И, поверьте, выбранный ей способ не самый плохой. А может, даже самый хороший.

— Да я не осуждаю, — поспешно, невольно оправдываясь, проговорила Ольга, — я просто удивляюсь.

— А жизнь, — вдруг снова заискрились смехом глаза, — удивительная штука. — Новый щелчок фотоаппарата — и Ольга опять не успела увернуться, — вы посмотрите, какая чудная фотография вышла!

Ольга не могла так скоро переключаться, а Алексей уже зажигательно смеялся:

— Вот у меня на работе случай был…

Как пролетели два часа — Ольга даже не заметила. Они о чем-то говорили, смеялись. Кажется, Алексей приносил что-то поесть, и они оставили под шезлонгами пустые тарелки.

Разговаривали о жизни, о работе, пациентах. Новый знакомый шутил, балагурил. Под конец Ольге уже казалось, что от смеха болят щеки и мышцы живота.

— А, вы все еще тут? — когда в дверь снова высунулась голова Ксении, Ольга с большим удивлением отметила на часах, что уже начало первого. — Просто все собираются уже. Но вы можете остаться, Лена не будет возражать.

Ольга рассмеялась и всплеснула руками:

— Ну, уж нет. Мне давно уже пора собираться. Завтра смена с утра, и так не знаю, как встану.

Она спустила ноги и с ненавистью сунула их в узкие туфли на высоком каблуке. Сразу заныли костяшки, болью стрельнуло в ступню.

С самой молодости, с шестнадцати лет, она ходила на каблуках. Ежедневно, семь дней в неделю. И теперь к вечеру чувствовала, как ноги наливаются свинцовой тяжестью. И уже не помогали ни мази, ни массаж, ни укрепляющие процедуры.

— Ольга, — глядя на нее, деловито нахмурилась Ксения, — завязывала бы ты со своим дурдомом. У тебя адова работа. Вот то, что у тебя болит, — это все от кармы. Ты сама понимаешь, что принимаешь все эти болезни на себя? От этого надо очиститься. Ты что, хочешь себе рак заработать?

Ольга привычно слушала эти бредни, почти не сопротивляясь. И только улыбалась, пока Ксения, приобняв, провожала ее до прихожей.

— Оля, — строго выговаривала та. Ксения была уже чуть подшофе, поэтому чушь, которую она несла, была еще более фантастической, чем обычно, — у тебя же есть деньги, ну ты же можешь просто все бросить. Тебе необходимо все бросить и уехать на Гоа. И весь остаток жизни пролежать под пальмами и курить кальян.

— Кальян я лучше у тебя покурю, — отшутилась та и с облегчением увидела Нону.

Которая деликатно и мягко взяла Ксению под руку, освобождая от нее Ольгу. И будто ненароком уводя ту в зал.

В коридоре и без того было полно народу. В духоте и сутолоке люди прощались, обнимались, надевали обувь, сговаривались о новых встречах.

— Давайте в среду сходим в ресторан, — неожиданно над самым ухом прозвучал добрый бархатистый голос, и Ольга чуть вздрогнула от неожиданности.

А потом быстро припомнила, что намечено на среду. И кивнула.

Почему бы и нет? Было в этом что-то смешное. Но, в конце концов, в последний раз на таком вот настоящем свидании Ольга была уже больше десяти лет назад. И хотя по сути всегда считала это никому не нужным скучным ритуалом, вроде брачных танцев какаду, в этот раз не могла не согласиться:

— Да. Хорошо, — кивнула она еще раз. — Возьми мой телефон у Ксюши, — и поспешно вскинула руку: — А вот провожать меня не надо, я до машины и сама дойду.

Алексей рассмеялся, вскидывая руки в жесте «сдаюсь».

И Ольга, наконец, вышла из душного дома.

14

Поднявшийся ветер вовсе не походил на майский — дул сильно, холодно. Растревоженные дубы в больничном парке беспокойно били в стекла, будто просили: «впустите, впустите, нам страшно».

Алиса Родзиевская безразлично и спокойно сидела на своей кровати. Сухонькие ладошки ее лежали на коленях, светлый отрешенный взгляд в пустоту не выражал никаких эмоций.

— Ненавижу жизнь. Меня вообще-вообще никто не понимает. И я никого не понимаю!

Ветер за окном не беспокоил Алису. Холод не вызывал у нее озноба. Плечи под фланелевым больничным халатом в блекло-голубой цветочек не вздрагивали и не ежились. Глаза, отороченные бесцветными ресницами, почти не моргали.

— Мне тут не место. Люди ходят радуются, а у меня такое чувство, как будто меня выкинули в этот мир, чтобы посмеяться. Смотреть, как я буду тут страдать и мучиться, и издеваться. Они все радуются, что у них не так, как у меня. Будто у кого-то что-то иначе. И при этом еще будут удивляться, что меня не устраивает — жить же здорово! А я вообще не понимаю, зачем жить, если всё равно все сдохнем? Зачем строить планы, зачем думать о будущем, рвать задницу, чтобы чего-то добиться? Если всё равно однажды сдохну. Так какая разница — рано или поздно?

Слова с губ, накрашенных черной помадой, слетали быстро и коротко, как выстрелы. Расстрел всех людей. Завотделением, палатного врача, сестер, пациентов, безмолвной Алисы.

Марина Чернова сжимала на коленях кулаки, и кровь медленно стекала с ее колен. Она сидела рядом с Родзиевской, прижавшись к ней плечом.

— Они меня не хотят, и я их не хочу, — жарко шептала она той на ухо. — Видишь? Я сейчас умру. Я себе обе руки порезала. Смотри, сколько кровищи. — И в доказательство перевернула руки, распахнула ладони, в линиях судьбы которых алела стекающая кровь.

Худые колени девушки торчали острыми пиками в багряно-мокрых белых штанах. Сочно поблескивающая густая, алчно пахнущая молодая кровь спускалась все ниже и ниже, пропитывая тонкую восприимчивую ткань. Капли медленно стекали по щиколоткам, впитывались в белые тряпочные кеды. Оставляли следы на полу, на одежде.

На фланелевом в блекло-голубой цветочек халате Алисы.

Ольга Артуровна сидела в своем кабинете, просматривая истории болезни. День выдался на удивление спокойным: никто не дергал, больные не ломились в ее кабинет с жалобами, палатные врачи не жаловались на младший персонал, не случилось никаких ЧП. И вообще в этом рутинном однообразии Ольга Артуровна находилась в полном умиротворении. Она неспешно просматривала истории болезней. Читала записи палатных врачей. Сверяла назначения и размышляла, кого из пациентов можно было выписать или перевести.

За окном шумел ветер, тихо подвывая в новых, установленных три года назад окнах. Ветки дубов успокаивающе шуршали о стекло. Погода и настроение стояли такие, будто за окном был уже ноябрь.

Осень Ольга любила с детства. Любила дождь, ветер, низко нависающие свинцовые тучи. Такая погода странным образом приносила в ее душу покой и умиротворение.

Она перевернула еще один лист истории, и…

— А-а-а!!!

В коридоре раздался дикий вопль. Не крик даже, а именно вопль: сначала быстрый, высокий, на натянутом нерве, а потом перешедший в низкий хриплый рев ужаса.

Ольга испуганно подхватилась с места. Но ей помешал широкий, почти от стены до стены стол. И, пока она его обогнула, вопль повторился во второй и тут же в третий раз:

— А! А-а! Помогите-по-мо-ги-и…те!

Судорожный, истерический голос из коридора задохнулся и затих.

Но лишь на мгновение.

Ольга на бегу едва не споткнулась, ухватившись за косяк, и в дверях практически столкнулась с дежурной сестрой:

— Где? В какой палате кричат? — воскликнула она.

Молодая женщина в сестринской форме не успела ответить, только немо раскрыла рот, как Ольга Артуровна уже обогнула ее и увидела все сама.

По коридору к ним бежала, заламывая руки, пациентка — ее «фикус» из шестой палаты. И отчаянно кричала низким, будто сорванным голосом:

— А-а-а, а-а-а, а-а-а…

Завотделением, не рассчитывая силу, больно схватила ту за предплечья:

— Что? Что у вас случилось?!

Но та вдруг будто разом онемела, пару раз хлопнула круглыми рыбьими глазами и указала трясущейся рукой себе за спину.

Волосы ее, увитые бумажными цветами, встали дыбом. В глазах был дикий животный ужас, щеки, белые от пережитого, дрябло подрагивали.

— Ольга Артуровна, тут, в шестой! — крикнула ей сестра из конца коридора. В котором уже собрались все выбежавшие из ординаторской и палат врачи, сестры, пациенты.

— Всех по палатам! — крикнула на бегу заведующая, путаясь в развевающихся полах халата, кинувшись к шестой палате.

В коридоре за ее спиной поднялась тихая, тщательно контролируемая суматоха. Врачи принялись, стараясь не сеять нерв, выпроваживать пациентов, расталкивая их по палатам и успокаивая. Стояла какофония голосов, вскриков, нервных окликов, уговоров вполголоса, увещеваний.

Завотделением вбежала в шестую.

Один только короткий взгляд бросила она на открывшуюся перед ней картину.

— О господи, — коротко сама себе выдохнула она, — сильно порезалась? Глубоко?

Две сестры уже суетились возле койки. Девица в белом костюме, выпачканном кровью, вяло отбивалась, жарко, прерывисто сопя и хрипя, но не произнося ни единого слова. Она выворачивалась из хватки сестер, которые тянули ее руки в разные стороны, пытаясь оторвать их от тела. Сестры пыхтели, напрягались, оскальзывались в успевшей накапать на пол крови, оставляя на линолеуме полосатые отпечатки форменной обуви.

— Ужас, ужас как порезалась, — тоненько причитала та, что помоложе.

— Да поцарапалась просто, — хрипло успокоила завотделением старшая. И тут же выругалась: — Вот зар-раза.

Ольга Артуровна на границе сознания отметила про себя это нечаянное слово. Из коридора продолжали нестись вопли «фикуса»:

— А-а-а, а-а-а. А-а-а… помогите…

Хлопали двери, перекрикивались люди. Разносились вопросы, вопли, шум и скрип, плач.

И только Алиса Родзиевская оставалась отрешена и спокойна. Мирно сидя рядом с кровавой Мариной, она смотрела куда-то в пустоту, и уголки ее сухих бесцветных губ чуть подрагивали в светлой улыбке.

Завотделением резко махнула рукой маячившей за ее спиной сестре:

— Не стойте! — властно бросила она. — Работайте! Оберните в одеяло, ведите в процедурку! — молоденькая сестра поспешно, будто сбросив оцепенение, кинулась к кровати «фикуса». Одним движением сдернула с нее одеяло, подбежала, накинула его на плечи Черновой. Две сестры подняли уже переставшую сопротивляться, как-то вяло обмякшую девушку на ноги и повели к выходу. Практически понесли.

Ольга Артуровна, пропустив их, крикнула в коридор:

— Константин Сергеевич! — тот был ближе всех. — Ту пациентку, — указала она на «фикус», которого пыталась успокоить одна из ведущих врачей, — уведите в мой кабинет, чтобы ее не было в коридоре. Успокойте там! И звоните в центральное — пусть пришлют нам хирурга. Срочно!

— Эту, — вернулась Ольга в палату и махнула рукой на Родзиевскую, — переодеть, положить на другую койку. Тут постель поменять — все в стирку. Матрас вон из отделения! Пол замыть, чтобы следа не было.

Отделение закипело, а Ольга Артуровна, только на мгновение позволив себе задержать взгляд на полу палаты, кинулась туда, куда увели пострадавшую пациентку — в процедурку.

На линолеуме остались четкие пятна от ног сестер. Пересекающиеся, заступающие друг на друга ореолы следов. Состоящих из красных подсыхающих прожилок.

Молоденький мальчик хирург-интерн из центрального девятиэтажного здания пришел быстро, буквально через десять минут. Сестры едва успели пережать Черновой запястья, чтобы остановить поток крови.

Впрочем, никакого потока и не было — само уже начало подсыхать. У той сестры, что поопытней, глаз был наметан. Она оказалась права — порезалась Чернова неглубоко. Только слегка перерезала тонкие поверхностные вены на запястье. Даже удивительно было, что резала поперек. Обычно девочки с таким диагнозом точно знали, что резать надо вдоль и глубоко.

А, судя по тому, что она порезалась днем и практически на виду у всех, там реального желания и не было. Вот концерт был.

Ольга мысленно цинично восхитилась разыгранной мизансценой. Это надо было догадаться — одеться во все белое, после черных-то пижам и тапочек. Да еще днем усесться рядом с Родзиевской. Впрочем, хорошо, что она выбрала именно Алису — по крайней мере, той от этого не станет хуже, ей все равно.

Но концерт в самом деле удался.

Глядя, как парень-хирург сноровисто обрабатывает и перевязывает Черновой руки, Ольга Артуровна мрачно размышляла о том, где та могла взять лезвие — сестры нашли его у кровати Родзиевской.

И о том, какую беспокойную муть это происшествие поднимет в ее отделении. Все же у нее тут не хирургия и не гинекология — у нее тут душевнобольные.

— Спасибо, Андрей Геннадьевич, — сухо поблагодарила она, когда интерн закончил. Чернова лежала, отвернувшись к стене.

Высокий широкоплечий парень равнодушно кивнул и, бросив в ведро перчатки, вышел из процедурки. Он был совсем молоденький, но лицо его уже приняло жестко-безразличное выражение полного спокойствия. Будто юная девочка эта, лежавшая на кушетке, была просто материалом.

Ольга никогда не любила хирургов.

— Все по очереди ко мне в кабинет, — мрачно буркнула завотделением, выходя следом. — Чернову в отдельную палату. Вы, — кивнула она сестре, — будете сидеть с ней до вечера.

Зайдя в свой кабинет, Ольга упала в кресло и с раздражением сорвала с носа очки:

— Дурдом, — опустила она отяжелевшую голову на поставленные на локти руки и потерла ноющую переносицу.

Но почти тут же в дверях раздался голос:

— Ольга Артуровна, вы зайти просили? — в дверях стоял лечащий врач Черновой — Константин Сергеевич Кольцеворотов.

Завотделением резко вскинулась.

Весь остаток дня она одного за другим опрашивала — или допрашивала — весь виновный и невиновный персонал.

— Вот скажите мне, Константин Сергеевич, как такое вообще могло произойти? — раздраженно спрашивала завотделением. То и дело нервно передвигая на столе сложенные в стопку папки. Она все никак не могла замереть и оставить руки в покое.

Молодой человек сидел напротив в непринужденной расслабленной позе. И не похоже, чтобы чувствовал за собой вину.

— Да откуда ж я знаю. Я ей лезвие не приносил.

— Вы лечащий врач! — взорвалась завотделением. — Ваша обязанность была предотвратить такой инцидент. Иначе, какого черта вы вообще тут делаете?

— Ну, — размеренно процедил он, — Ольга Артуровна, вы же сами знаете, у нас всякое…

— Какое «всякое», какое «всякое»?! — не могла справиться с нервами она, невольно повышая голос. И сама на границе сознания отметила, что возраст — лет десять назад она бы себе такого не позволила. — Вы должны были заметить признаки. И назначить другие препараты. Мне что, вас учить? Каждый шаг контролировать? Вы же знали, что есть суицидальный риск. Почему не проконтролировали сестре, почему сами не проверили посылку?!

Тут он неловко завозился в кресле, бросив на заведующую покаянный, но в то же время и недовольный взгляд.

— У нас же с вами на ту тему разговор был два дня назад. Всего два дня — и вы утверждали, что она спокойна!..

Потом по очереди приходили сестры. Которые дежурили, и в обязанности которых входило отдавать больным передачи. Перед этим тщательно осмотрев их и исключив все, что могло нести в себе хоть малейшую опасность.

Сестры нервничали. Переживали, оправдывались. Видно было, что расстроены.

Передачу они помнили. К Черновой уже дважды приходила какая-то девица, вроде подруга. Тоже вся в черном, обвешанная серьгами. Она же приносила передачи. Но ничего особенного там не было: закрытая пачка сока, фрукты какие-то — ничего такого, что нельзя было пропускать. Такого, чего не приносили бы другим пациентам.

Хотя, если подумать, Ольга Артуровна тоже могла бы изобрести десяток способов, как пронести пациенту лезвие. Хотя бы просто воткнув его в слегка лопнувший банан.

Спустя два часа по внутреннему телефону позвонил завпсихиатрии. Он по своим бюрократически делам толкался в Министерстве. И чья-то добрая душа уже удосужилась отзвониться ему прямо туда.

— Ольга Артуровна, — орал голос в трубке, — так тебя-растак, что там у тебя происходит? Мне сейчас звонили! Я приеду — голову со всех сниму!

Скоморохова — заведующего из корпуса — она не боялась. Что он и сам прекрасно знал.

Но не понимать, что полетят головы, не могла. И потому переживала. Ей-то что, ей не будет ничего. Но есть ведь еще и персонал: врачи, сестры.

Ольга положила трубку, тихо буркнув под нос:

— Ну спасибо, Андрей Витальевич.

Откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно. На улице неожиданно распогодилось. Ветер прекратился, тучи разбежались, так и не пролившись. И листья дубов замерли в торжественной неподвижности.

В общем, день выдался — хуже не придумаешь. Когда Ольга уже вечером, позже девяти, отменив лекции, выходила из отделения, все ее тело будто налилось свинцовой усталостью.

По дороге она заглянула в палату-одиночку — Чернова мирно спала под мощными препаратами и присмотром сестры. В коридоре отделения стояла мертвая тишина, и потому звук каблуков заведующей разносился громким эхом.

По ее собственному распоряжению был объявлен «комендантский час» — все пациенты оставались по палатам. Никому не разрешалось бродить или даже просто выйти в коридор, кроме как по необходимости — все-таки один туалет на три палаты.

Проходя мимо одного из которых, завотделением услышала возбужденный шёпот и решительно приоткрыла дверь.

— А я так перепугалась! Я же нервная. Думала, сердце выскочит! Дышать не могу, воздух хватаю, а он не идет. А я смотрю, а там… — замолкла на полуслове, встретившись взглядом с завотделением, «фикус».

Что уж тут было поделать — истероид. Ее аж распирало — так хотелось с кем-то поделиться. И, чуть только столкнувшись с другими пациентками, она горячо принялась искать сочувствия и понимания.

Одна из пациенток внимала ей с кротким и доверчивым взглядом пугливой лани. Лишь изредка смаргивая прекрасными карими глазами — огромными и очень грустными. Теплый пуховый платок охватывал ее мягкую шею.

На счет этой можно было не беспокоиться — до нее, кроме собственного бреда, ничего не доходило.

Вторая — уже старая женщина — с большим лягушачьим ртом[1], немо шлепала губами и тоже, кажется, не слушала. Из-за ее нелепого вида эту пациентку помнили все в отделении. Она все время носила ярко-желтую, цвета яичного желтка пижаму, штаны которой заправляла в толстые вязаные носки, со стороны похожие на болотные сапоги. Впрочем, на лицо она была очень красива — с ядреной смесью русской и кавказской крови, крупными скульптурными чертами в обрамлении шикарных черных волос. Но с полным отсутствием бровей.

И тоже была вечно устремлена в себя и бормотала-бормотала что-то, направленное исключительно в никуда.

Ольга Артуровна решительно взяла под руку «фикус»:

— Идите-ка в свою палату.

Если сейчас что-то и нужно было ее отделению — так это, чтобы все пациенты оставались по своим палатам. И наступила тишина.

Черная и белая пешки.

15

Из старого здания психиатрии зав женским острым отделением выходила усталая и измученная. Не столько физически, сколько психологически. Целый день разборки, обсуждения, звонки, взвинченные пациенты, докладные, объяснения, слезы дежурной сестры, которая своими руками отдавала Черновой передачу. Ее, скорее всего, и должны были назначить крайней, независимо от желания Ольги Артуровны.

После стольких истраченных нервов хотелось одного — поскорее доехать до дома, лечь и ни о чем не думать.

Щелк.

Звук раздался неожиданно из темноты парка. А вместе с ним — мгновенная ослепляющая вспышка.

Ольга Артуровна охнула и замерла на лестнице в неловкой позе — с ногами на разных ступенях. Резкий свет прямо в глаза на какую-то секунду дезориентировал ее. Сердце замерло, дыхание перехватило. На долю секунды парализовал испуг. И только потом она поняла, что это была всего лишь вспышка фотоаппарата. И услышала добродушный смех, который показался смутно знакомым. Будто она слышала его буквально на днях.

— О-ольга Артуровна, — к смеху добавился укоризненный голос, — что ж вы так пугаетесь-то?

Женщина сморгнула, чтобы вернуть взгляду привычную ясность и избавиться от бликующего, слепящего белого пятна перед глазами.

— Вы обо мне забыли, — строго заметил лысый мужчина в очках и покачал головой.

Он, в отличие от Ольги Артуровны, выглядел цветуще. Одет был щегольски, по-вечернему, голубые глаза искрились смехом, мясистые губы весело улыбались.

А она все никак не могла оправиться от испуга. И назначенная встреча у нее абсолютно выветрилась из головы.

— Ой, я правда забыла, — Ольга прижала руку к груди, — простите, бога ради.

— Ну что вы, Ольга, — бархатисто рассмеялся нелепый ухажер, — какие могут быть извинения, ведь мы с вами почти женаты, — и галантно протянул руку, помогая женщине сойти с лестницы.

Ноги у нее от пережитого испуга, в самом деле, были какими-то ватными. Очень хотелось отказаться от этого ужина или хотя бы его перенести. Но пока она придумывала тактичную отговорку, Алексей уже деловито подхватил под руку:

— Но теперь вы мне должны, — балагурил он, — ужин будет за ваш счет!

Огромный фотоаппарат чуть прыгал в такт шагам на круглом брюшке хозяина.

Ольга не нашла что возразить.

— Ну что, в какой ресторан едем? — тем более что и возможности у нее такой не было. Мужчина шутил и уверенно вел ее к парковке. А сил вступать в долгую дипломатическую полемику просто не было:

— Знаете, — сдалась Ольга Артуровна, — я люблю суши.

Пятидесятишестилетний кавалер, наконец, опешил. Пожевал полными губами и признал ничью:

— Ну, хорошо, ведите. Только дайте я вас еще раз бы-ыстренько щелкну. Очень тут ракурс хороший, — и снова схватился за фотоаппарат.

Он продолжал снимать и в японском ресторане. Причем одну только Ольгу, долго и туманно объясняя это тем, что движущуюся модель снимать всегда сложнее, чем статичную. И твердя про светотень и режимы съемки. Но Ольга мало что в этом понимала, а фотографироваться не любила — и вообще, и сегодня в частности.

— Вы когда-нибудь с этой дрянью расстаетесь? — криво улыбнулась Ольга, уворачиваясь от объектива — улыбки хватало ровно на пол-лица.

Все же известный смысл в компании взрослого сложившегося человека был — Ольга в кои-то веки могла не мелочиться. А потому выбрала дорогой, даже где-то пафосный ресторан. В конце концов, взрослые люди — могли себе это позволить.

Богатый интерьер, хорошее обслуживание. Музыка ненавязчивая и не диссонирует с нелепыми плазменными экранами. А в стены не впитан на веки вечные запах кальяна.

Ольга с облегчением опустилась на мягкий бархатный диван и откинулась на подушки. То, что в ресторане кабинки отделялись от общего зала занавесками, тоже было весьма кстати. Она чувствовала себя измученной и разбитой и не хотела в таком виде сидеть на всеобщем обозрении.

— Ну сразу и «дрянью», — возмутился Алексей, с воодушевлением исследователя вглядываясь в экран. — А вы сегодня прекрасно выглядите! — констатировал он.

— Ой уж, — хмыкнула завотделением. Мельком глянула на экран и передернулась.

Алексей совершенно не умел снимать. Его огромный зум и чудо-техника на поверку давали только чудовищное выпячивание дефектов кожи и общую одутловатость лица.

Девушка в форменном кимоно открыла занавеску бесшумно, как тень. И принялась сноровисто раскладывать приборы. Алексей смотрел без особого аппетита, зато Ольга почувствовала себя голодной — впервые за этот день.

— Жуткая гадость, — посмотрел на стол и не без навыка взял в руки палочки мужчина.

Впрочем, ел он с аппетитом, свойственным крупным, веселым людям. В какой-то мере Ольга завидовала такому неуемному жизнелюбию. Хотя и расценивала как естественную мысль о том, что все это показное веселье во многом наиграно.

Люби мир таким, каков он есть, — и он полюбит тебя.

— А я люблю, — Ольга потянулась за зеленым соусником-головой дракона. Стильно-красивым, но неудобным — соевый соус из него лился по капле. — А почему больше не оперируете? — спросила она в продолжение разговора. Беседовать с Алексеем было удивительно легко и приятно. Она даже не ожидала.

— Да, — он пожал плечами, — как-то не задалось дальше. Уже, видимо, стал староват, — и, несмотря на категорическую нелюбовь к суши, вальяжно притянул к себе вторую подставку, на которой ровно вытянулась пионерская шеренга с угрем и лососем. — Много нервов, решил найти место поспокойнее.

— И что? Нашли? — полюбопытствовала Ольга.

И снова представила себя вне отделения.

Попыталась представить, что не ходит каждый день в красное кирпичное здание, не заглядывает в палаты. И пациентов ее ведет кто-то другой.

— Относительно, — пожал плечами он и поспешно, не прожевав, проглотил. — Три года как клинику открыл. «ЦПС», не слышали?

Ольга отрицательно покачала головой.

— Ну не ваша специфика, — согласился он. — Это «Центр Планирования Семьи». Всякие там ЭКО, инсеменации, пробирки. Дети без мужика, так сказать, — и басисто хмыкнул: — Скоро мы вам вообще будем не нужны. Останется только материал в холодильнике.

Ольга рассмеялась:

— А что, в этом единственная ценность мужчины? Тогда, пожалуй, Ксюша неправа — она так рьяно подыскивает мне кавалера. А рожать-то мне уже поздно, — и тут же понимающе кивнула: — А дело у вас прекрасное. Нужное.

Мужчина как-то брезгливо скривил уголок рта. Странно было видеть кислую гримасу на его вечно веселом лице:

— Е-рун-да, — отчеканил он. — Ерунда все это. На той неделе в детском отделении был — ну тут у нас, в районной, — так там половина вот таких вот. Выхаживают, вытаскивают. А на кой черт они нужны? — размашисто махнул он рукой. — Родители в слезах, в соплях. Давай их под аппараты. А нечего больных выхаживать — надо здоровых рожать.

Ольга Артуровна склонила голову набок:

— Безжалостно.

— Ну а что? — спросил он напрямик, сверля женщину пристальным требовательным взглядом. — Вы не согласны? — и заключил: — Это природа. И нечего с ней спорить.

Ольга уклончиво повела плечами.

И ненароком под столом высвободила ноги из узких туфель. Стиснутые в неудобном положении ступни тут же прострелила боль.

— Ноги болят? — и короткая гримаса, на какую-то долю секунды исказившая лицо женщины, не ускользнула от взгляда Алексея.

Он со спокойной деловитостью потянулся за влажным теплым полотенцем, до того оставленным им на подносе. И вытер липкие пальцы:

— Давайте я вам ступни разотру.

Ольга залилась краской:

— Нет, что вы. Простите, — забормотала нелепо и сконфуженно, чувствуя, как горит от стыда. — Я, правда… весь день на ногах… на каблуках. Устала.

Но Алексей только отмахнулся, будто неловкость эта была незначительна, ведь дело житейское:

— Давайте-давайте. Что вы мнетесь, как студентка-практикантка. — Привстал и наклонился над столом, едва не испачкав фирменный, обтягивающий живот жилет. Плотнее задернул скрывающую кабинку штору. — Все. Никто не увидит вашего позора, — хмыкнул он.

Ольга, все еще сомневаясь, неловко подтянула ноги на длинный бархатный диван, огибавший почти весь стол. Ее икры имели еще вполне товарный вид и, обтянутые капроновыми чулками, скрывающими недостатки, смотрелись как у девочки. А колени, по счастью, прикрывала юбка.

— Что вы, бабы, за люди, — недовольно бормотал мужчина.

Теплые сильные ладони разом обхватили ноющие ступни. И те одновременно прострелил новый приступ боли, и разлился блаженный жар — кровь побежала по застоявшимся сосудам.

— Носите эти чулки, каблуки. Ноги вам свои не жалко?

Слова его долетали до Ольги не очень внятно. Она сняла очки и прикрыла глаза. До этого даже не отдавая себе отчета, какую сильную боль терпела и какое облегчение — избавиться от этого груза.

А привычные руки мужчины начали растирать уже и без того огнем горевшие ступни быстрыми сильными движениями. Ольге стало жарко, и на щеках выступил румянец.

— Да не стесняйтесь вы, — понимающе буркнул Алексей, — у меня у жены все время ноги болели. Вот вы хоть думаете о том, что все болезни — это вот эти ваши каблуки? — и в голосе послышались привычные врачебные нотки. Он, кажется, забыл, что Ольга сама медик. Но она не обижалась, это было даже приятно. — Вот у вас уже наверняка больной позвоночник. А могут и на сердце осложнения пойти. Обувь надо носить удобную.

Привычка действительно чувствовалась. В руках его была сила и теплота, уверенность движений. Ольга всегда любила массаж.

Но не за столиком в ресторане.

— Такого у меня еще не было, — рассмеялась она.

Теплые мужские ладони мягко обхватили ее щиколотки:

— Ну, я же сразу сказал, что я ваша судьба, — веселые голубые глаза блеснули под стеклами очков. — К кому поедем: к вам или ко мне?

Ольга на секунду задумалась, покусывая дужку очков. В конце концов, они взрослые — и это еще мягко сказано — люди. В этом возрасте уже как-то смешно и глупо разводить политес. А время дорого.

Она с интересом посмотрела на милого, интеллигентного, интересного мужчину. И решительно кивнула:

— Тогда, пожалуй, к вам.

Темнота в комнате стояла — хоть глаз выколи. А кроме того, духота — из-за наглухо закрытых окон и горячих испарений тел.

— И-и-и-и… и-и-и… и… — скреблась и тоненько подвывала под дверью собака. Добавляя нервозности в и без того напряженную ситуацию.

В стоящей темноте пыхтели голоса:

— Давайте еще вот так помассирую… да… Это хорошо?

Спустя минуту:

— А может, давайте, я спину…

— И-и-и… и-и-и… и… — ныла под дверью собака.

В комнате неловко кряхтели:

— Нет, так не получается… я сейчас…

— Ольга… простите…

И тут, она, наконец, не выдержала и рассмеялась.

— П…простите, — Ольга пыталась сдержаться, но смех так и рвался наружу. Сколько бы она ни давилась, хохот разрывал легкие. Она пыталась махнуть рукой — показать, что не нарочно. Что не имеет претензий и вообще никак не хочет обидеть или задеть.

Но в темноте ее мимики видно не было.

А смех было слышно, причем не смеяться Ольга никак не могла.

До нее неожиданно дошел весь комизм ситуации, и дикий истеричный смех скрутил Ольгу Артуровну Кенинг, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Сконфуженный, Алексей, наконец, отвалился от нее. И она почувствовала, как тот отодвинулся на край кровати.

А спустя пару секунду, пошарив в темноте, зажег неяркий свет ночника возле кровати.

— И-и-и… И-и-и… — сначала не поняла и притихла, но увидев блики, обнадеженно встрепенулась собака.

Удвоив усилия и пытаясь проскрести дверь насквозь.

— И-и-и… р…р-рав! — настойчиво звала она хозяина.

И Ольга хохотала еще громче.

Неловко подтянулась, села и поправила сползшую с плеча бретельку комбинации. Почему-то при свете стало неловко от своей наготы.

Алексей сидел на краю кровати, в красивых бледно-голубых трусах. С круглым блестящим в свете лампы брюшком. И с самым сконфуженным видом.

Ольга прикрыла ноги одеялом и, наконец, с трудом, буквально через силу заставила себя перестать смеяться.

— Вы простите, — Алексей — до комизма нелепый без своей дорогой одежды, с волосатой грудью и дряблыми плечами — совсем растерял уверенность и стать, — жена умерла два года назад. И вот я, видимо, отвык.

— Ничего, — снова прорвался у Ольги смех, — зато такого у меня точно еще не было.

— И-и-и… р-рав! — при звуках хозяйского голоса оживилась собака.

Ольга, наконец, справившись с собой, спокойно посетовала:

— Да пустите вы ее — вон как надрывается.

Алексей, который, похоже, и слышать не слышал собаку, подхватился, с несколько панической поспешностью натягивая на дряблые плечи вафельный банный халат.

— Ну, иди, иди сюда, — распахнул он дверь.

И толстая рыжая лабрадорка вломилась внутрь, едва не снеся хозяина. Тут же принявшись бестолково метаться по комнате, счастливо размахивая хвостом и пытаясь разом запрыгнуть на кровать — знакомиться — и встать на задние лапы — облизать хозяина. На большой доверчивой морде светилось безграничное счастье трехлетнего ребенка.

Ольга равнодушно махнула по большой собачьей голове, когда та в очередной раз попыталась прыгнуть на кровать.

— Зар-раза, — чертыхался Алексей. — Дыня! Дыня, сидеть!

Собака со странным именем Дыня сидеть не желала, восторженно описывая круги по комнате и размахивая вытащенным из пасти языком. Казалось, она вовсе не смотрела по сторонам, наткнулась на угол шкафа, едва не сшибла стул, почёсывая лобастую башку о прикроватную тумбочку, сдвинула лампу.

— Пошла вон! Пошла вон! — ругался Алексей, красный от конфуза.

Куда только делся весь его снисходительный юмор? Когда богатый сложившийся человек, умудренный жизненным опытом, насмешничал над окружающими.

— Напоите-ка меня кофе, — решительно взяла ситуацию в свои руки Ольга.

Тут Алексею как раз удалось, не без труда, поймать собаку за ошейник. То ли она просто сама, по собственной доброй воле, подбежала к хозяину и умиротворенно села толстой задницей ему на ногу.

Дыня прислонилась к хозяйской коленке, с блаженным умиротворением прикрыла глаза и сладко тяжело задышала.

— Ну, — переводя дух, попытался пошутить Алексей, — после того, что между нами было, можно и на «ты».

Ольга против не была.

— Дыня, Дыня, пошли вниз, — спохватился Алексей.

Но, как и можно было ожидать, лабрадорка не спешила. Она совершенно не поняла, с какой стати ее просят удалиться из комнаты, когда ей здесь так весело! И уперлась всеми четырьмя лапами. Алексей потащил ее за ошейник — когти заскребли по паркету.

— Дыня, кушать!

Лабрадорка на мгновение замерла — переварила предложение. Взвизгнула и сама бросилась к выходу.

Алексей грузно отшатнулся, когда собака, не глядя, едва не снесла его с пути.

Ольга встала, только когда за ними закрылась дверь. Поспешно оделась, прислушиваясь к тому, что творится внизу.

Оттуда раздавалось хлопанье дверей, радостный лай, скрип когтей, бренчание посуды. И громкая ругань.

Лабрадорка разносила дом.

Ольга Артуровна машинально пригладила волосы и окинула взглядом комнату.

Коттедж у Алексея был хороший — богатый. Красивый снаружи — насколько можно было разглядеть в темноте: с подъездной площадкой и двумя гаражами, один из которых теперь, по сути, был не нужен.

Впрочем, внутри дома Ольга ничего не успела рассмотреть — у двери их атаковала бешеная собака. Поднялся такой лай и визг, что у женщины заложило уши. Она толком даже не помнила, как поднялись на второй этаж. И как Алексей хитростью выдавил лабрадорку за порог.

А ведь дом многое мог сказать о человеке.

То, что Алексей был женат, витало в воздухе. Спальню обставляла женщина — это было сильно заметно. Здесь сохранилось много мелких деталей, незначительных мелочей, которые могла оставить только женская рука.

Ольга неторопливо спустилась по широкой деревянной лестнице в дальнем углу коридора. По левую руку стена была увешана фотографиями. И она невольно остановилась, прикипев взглядом. Вот какая она была — умершая жена. На снимках — чаще всего сделанных за границей, на море — улыбалась немолодая, некрасивая, но чем-то удивительно привлекательная женщина. Ее квадратное лицо, с отвисшими брылями и большим плоскогубым ртом, было умным. И добрым. Глаза, смотрящие с фотографий, светились пониманием и снисходительностью всеобщей мамы или бабушки.

Хорошая была женщина — невольно сделала про себя вывод Ольга.

И чуть не слетела с последней ступени лестницы, когда мимо с диким восторженным лаем пронеслась Дыня:

— Гав-гав-гав… гав! — и толстая рыжеватая задница скрылась в распахнутых дверях зала.

— Проходите туда! — из кухни показался Алексей, боязливо державший на вытянутой руке горячий кофейник. Другой рукой он прижимал к животу сахарницу и две чашки.

— Договорились на «ты», — заметила Ольга и тут же забылась: — Вам помочь?

— На «ты» договаривались, — парировал Алексей. За пределами спальни он снова обрел часть уверенности в себе. Но тут же боязливо глянул на Дыню, которая, не найдя ничего интересного в комнате, примчалась обратно: — Не надо, не надо.

Собака скакала на месте, виляя пухлым задом, с равной влюбленностью глядя на хозяина и чужого для нее человека, норовила встать на задние лапы и облизать руки.

— Уймись, Дыня, сидеть!

Не успела Ольга подумать о том, что сесть стоит на диван — туда, едва не столкнув женщину по пути, кинулась Дыня, и, вскочив на подушки, радостно закрутилась на месте. А потом плюхнулась, постукивая хвостом и обводя счастливым взглядом людей. С ее языка на обивку капнула слюна.

Ольга заставила себя сесть. И кресло, и диван, и вообще все в этой комнате было покрыто собачьей шерстью. Подлокотники — погрызены, и лаковую полировку было практически не видно под белесыми царапинами от собачьих клыков. Из засаленных, с какими-то липкими пятнами сидений топорщились куски наполнителя, проглядывающие сквозь зияющие рваные дыры.

Ольга поджала ноги, с дивана напротив на нее с хозяйской гордостью взирала Дыня.

Алексей уже неловко, тоже поглядывая на собаку, разливал по чашкам кофе. Зал был небольшим, даже несоразмерно маленьким, по сравнению со всем домом. И съеденным.

Изгрызен был даже антикварный, с вычурной резьбой буфет, который стоял одним боком на кипе журналов.

Алексей проследил за взглядом гостьи и сконфуженно пожал плечами:

— Ножки погрызла. Я еще в том году журналы подпихнул, чтобы шкаф не упал. Да как-то так и осталось. Надо бы…

Ну, ясно — ничего нет более постоянного, чем временное. Ольга потянулась и взяла в руки чашку. Дыня со своего места заинтересованно посмотрела: а что едят?

— Почему ее так странно зовут? — глянув на нелепую собаку, вздохнула Ольга.

— Нелепо? — не понял Алексей, не глядя уселся на соседнее кресло, покрытое собачьей шерстью. Полы халата разошлись и открыли мужские икры, покрытые шерстью человеческой. Чем-то они с Дыней были похожи. Круглыми животами, добродушными глазами. — Да нет, у нее там… — он покряхтел, припоминая. — Она там Дримбьюти из чего-то и чего-то. Ну, по документам. А Дыня… да похожа вроде. Мне как-то приятель дыню привез, торпеду. Так просто одно лицо.

Ольга рассмеялась. И в этот момент рука ее отчего-то резко дернулась вверх. Женщина вскрикнула — горячий кофе плеснул на юбку, мгновенно промочив ее и ошпарив ноги. Ольга подскочила с кресла, не поняв еще, что происходит.

А довольная Дыня, помахивая хвостом, уставилась ей в глаза: «правда, я так чудесно пошутила?»

— О господи, — охнул Алексей. — Бога ради, простите. Она… — и заорал на собаку: — Пошла вон, дрянь! Убью! — которая, посчитав за счастье, что с ней беседуют, блаженно сощурилась и прижала уши.

— Где можно замыть? — безнадежно вздохнула Ольга.

— В туалете, — Алексей услужливо суетился, Дыня путалась под ногами.

Туалет нестерпимо густо пропах собачьим кормом. В углу стоял огромный двадцатикилограммовый мешок. Ольга безнадежно глянула на юбку и тщетно принялась оттирать расползшееся пятно.

— К вам можно? — постучался и неловко вошел Алексей. Он конфузился даже больше, чем после фиаско в спальне. Лысина его взмокла от пота. — Сейчас, у меня тут средство есть, вы пока халат вот наденьте, — нервничал он, передвигая упаковки бытовой химии. — Вы понимаете. У меня ведь раньше животных не было. А тут так получилось — пятьдесят пять лет, а я собаку завел. Я, наверное, воспитывать не умею. Она всю квартиру съела. Все погрызла. Я, не поверите, днем уже приезжаю, чтоб ее выгулять. Вы хоть не обожглись? — он хозяйственно принялся сыпать на юбку порошок. — Это в последнее время она начала так делать. Чуть кто в гости придет — подкрадется и башкой бьет под локоть. Не поверите, — горячо говорил он, а Ольга села на край ванны, оперлась спиной о стену. И почувствовала, как сильно заклонило ее в сон, — я уже дома готовить не могу. Бутерброд нарезать, пельмени сварить. Она как слышит шуршание пакета — несется, вытаращив глаза. Раз кастрюлю перевернула с кипятком — мне ноги обожгла. Хлеб, зараза, жрет. Коласу жрет. Вместе с пакетом жрет! Раз увидел, что у нее из задницы кусок целлофана торчит. Прям с этикеткой мясокомбината. А она… ой, простите, — запоздало смутился он.

Женщина посмеялась, не открывая глаз.

— Ольга, — и неожиданно перешел он на «ты», — слушай, оставайся-ка ты ночевать. Я тебе в другой спальне постелю. А Дыню ты не бойся, — и страдальчески добавил: — Она со мной спит.

В «другой спальне» было тихо уютно. И не кололась собачья шерсть.

Ольга вытянулась под теплым, приятным на ощупь одеялом и почти сразу почувствовала, что засыпает. На границе сна и яви мелькали какие-то мысли — неприятное воспоминание о сегодняшнем конфузе, угнетающие мысли о недолговечности жизни, любвеобильная невоспитанная Дыня, испорченная юбка. И почему-то заводные Ромкины глаза, перед самым погружением в сон…

16

— Епт вашу мать, что у вас там творится?! — орал главврач, сидя за огромным, как взлетная площадка, дубовым столом.

Ольга Артуровна не так часто бывала в центральном здании, чтобы чувствовать себя здесь как дома. Но и не так редко, чтобы нервничать. К разгрому главврача она отнеслась с пониманием. Этого следовало ожидать, такое вопиющее ЧП не могло обойтись без его внимания.

Впрочем, если бы они сделали все по-тихому, может, до главврача бы еще и не дошло. Но в отделении сдуру да перепугу поспешили позвать на помощь хирургов.

И уже после того, как те прислали своего интерна, скрыть инцидент стало невозможно.

Главврач вызвал на ковер на следующий же день. И сорок минут орал, стуча кулаком по столу:

— Ты, Андрей Витальевич, вообще понимаешь, что творишь? — срывался он на завпсихиатрией, и венка на его лбу подергивалась. Скоморохов сжимался, как провинившийся школьник: краснел, бледнел, шел пятнами и блеял что-то невразумительное.

Одна Ольга Артуровна сидела спокойно: забросив ногу на ногу, потирала висок под дужкой очков и молчала. Она и сама была старым бюрократом, все эти игры знала. У каждого здесь была своя роль, и все исправно играли. Хотя, по сути, изменить их игра не могла ничего, так стоило ли тратить нервы?

Главврач правила тоже знал и разорялся, по преимуществу, обращаясь к Скоморохову:

— Ты что, не понимаешь?! У меня министерская проверка. А у вас, блядь, пациентка из окна кидается?!

— Не из окна, — блеющим невротичным голосом поправил завпсихиатрией. И Ольге подумалось, что дурак — лучше бы сидел молча. Но тот почему-то считал своим долгом прояснить ситуацию: — Вены вскрыла.

Главврач — немолодой сухопарый мужчина, с крупным носом и кустистыми бровями, чем-то напоминающий филина, — налился багрянцем:

— Ну, блядь, спасибо! — шарахнул он по столу раскрытой ладонью. — Успокоил! Это же большая разница! — схватился за очки, бросил их на стол и потер большую голову. — Нет, ты мне скажи, — вкрадчиво, но с угрозой проговорил он, подаваясь вперед и животом клонясь на стол, — как это у вас такое происходит а? Если мне память не изменяет, у вас полный комплект персонала. У вас, мать вашу, за вашими придурками следить должны. А, Ольга Артуровна? Ты с ума сошла? — неожиданно повернулся он к зав женским острым отделением и вперил в нее совиный взгляд. — Как так происходит? А?

Ольга Артуровна медленно подняла глаза:

— Это моя вина, Антон Дормидонтович, я ответственности с себя не слагаю, — спокойно ответила она.

Уметь просто взять на себя вину — еще достоинство иметь надо. Скоморохов так не умел, а зря — напуганным больше достаётся.

Впрочем, ей-то бояться было нечего. Да, все тут понимали, что ЧП большое. Но не настолько, чтобы увольнять завов. Разве что премии лишат, может, выговор вынесут. В устной форме.

А вот младшему персоналу, скорее всего, не поздоровится. Начальство в таких случаях всегда предпочитало найти стрелочников. Первой на очереди стояла сестра, которая передачу относила0, хотя никто еще не доказал, что лезвие было именно там. И те сестры, что в момент попытки суицида дежурили на постах. Кстати, вот с этим было плохо. Пять минут, конечно, мелочь — в туалет только отлучиться. Но и это много — вон, Чернова же успела за пять минут вскрыться. Ольга мысленно прикидывала, как бы так сделать, чтобы палаты просматривались все время. А то сестры на постах у левой и правой дверей. А впереди по пять палат. Да, двери открыты, но разве с места все рассмотришь?

Нет, во что бы то ни стало надо было постараться отстоять сестер. Ну и Кольцеворотова, конечно. Лично Ольге Артуровне он был глубоко неприятен. Не нравился как человек, как специалист. Вообще она считала, что не того склада он, чтобы работать в психиатрии. По правде говоря, его, с таким нездоровым самомнением, и самого следовало бы освидетельствовать — в сердцах думалось ей. Но на то она и зав, чтобы свой персонал беречь. Не дело выезжать на врачах, чтобы самой избежать выволочки. Недостойно.

— Ее вина, ее вина, — недовольно пробурчал как-то сразу сдувшийся главврач. Таким заявлением Ольга немного вышла из отведенной ей покаянной роли и поставила его в неловкое положение. Как говорится, повинную голову и меч не сечет.

А Ольга Артуровна — сотрудник ценный. Ценнее, чем Скоморохов. При ее скромной должности, все знали, что Кенинг — большой специалист. У нее имя, научные работы, у нее связи в министерстве.

Так что все присутствующие понимали, что главврач покричит-покричит, да на этом для нее — Ольги — дело и кончится. Неделю назад за одним столом на юбилее сидели.

— Пациентка, — спокойно продолжила Ольга Артуровна, не опуская глаз, — не демонстрировала явных намерений, была спокойна, причин назначать… — говорила она уже машинально. Мысли ее были о другом.

Думала о Черновой. А может, даже не о ней, а о ее матери. Эти девочки — к которым она давно привыкла — все они были такие: нервные, возбудимые, надрывные.

Но вот вчера приходила к Ольге ее мать — они долго разговаривали перед дверью в отделение. И почему-то этот разговор никак не шел из головы.

— Это же невозможно, я больше не могу! — мать суицидницы заламывала руки и с такой силой сжимала пальцы в кулаки, что костяшки белели, и синеватые венки проступали под самой кожей. — Семь лет. Семь лет — и конца и края нет, — причитала она тихим свистящим голосом.

Ольга Артуровна, прекрасно понимая, что от нее требуется больше внимание, чем утешение, молчала.

— Мы ее лечим-лечим. Туда таскаем, сюда. Все без толку. Я уже так не могу, Ольга Артуровна. Я сама уже жить не хочу! — сгоряча выкрикнула и тут же боязливо глянула на завпсихиатрией — не примет ли за патологию. Ольга Артуровна понимающе кивнула. — Вы знаете, она же нас ненавидит, — тихо, с болью прошептала женщина. — Ненавидит, — глаза ее расширились от ужаса при мысли о том, что она сейчас сказала. — Вы знаете, я у нее в телефоне записана как «ебаная», — простите, — «тварь». Я как-то заглянула и увидела.

Женщина отчаянно прижала руку ко лбу. И вдруг заговорила торопливым речитативом, сглатывая и теряя слова:

— А я не могу. У меня же вся жизнь в ней. Мы же — это наши дети. Все для них, все ради них. А когда вот так, когда постоянно боишься, что она… И бывает, уже думаешь, лучше бы… — тут она сбилась. И, не договорив, замолчала.

Мать Черновой была красивой женщиной — еще достаточно молодой. Тоже несколько истерического склада. Чего, впрочем, стоило ожидать. И пришла одна — без бывшего мужа.

Ольга смотрела в ее измученные глаза и читала в них страшную мысль, которую мать никогда не смогла бы выговорить вслух. В которой та даже себе признаться боялась. Женщине казалось, что если бы ее Жанна сейчас по-настоящему вскрылась, то это было бы легче перенести, чем жить в этом садистическом аду дальше.

А Ольга Артуровна не могла ей сказать, что это иллюзия. И если бы попытка суицида у дочери удалась, то вся жизнь матери потом превратилась бы в мучительный поиск своих ошибок. Что она могла сделать — и не сделала, могла заметить, но не увидела.

В родное старое здание психиатрии Ольга Артуровна вернулась с облегчением. Не потому, что на ней так тяжело отразился разнос главврача, а потому, что дома и стены помогают. Привычная обстановка отделения всегда действовала на Ольгу Артуровну умиротворяюще.

Она поднялась на этаж, брелоком открыла металлическую дверь.

И тут же ее едва не сбила с ног «фикус». Пациентка, видимо, только и ждала, когда вернется завотделением, и подбежала к ней, вся горя от нетерпения:

— Ольга Артуровна! Ольга Артуровна!

— Ну что вам? — спросила Кенинг.

И та горячо молитвенно сложила руки на груди:

— Ольга Артуровна, у вас тут жуть. Переводите меня! Я передумала, переводите меня сейчас же, я тут больше не могу. Ведь если при мне еще одна — вот так да с кровищей — я же этого могу не перенести!

Ольга Артуровна неторопливо пошла к своему кабинету, и «фикус» пристроилась рядом, подстраиваясь под ее шаг. Горячо и ярко говоря, вскрикивая, подпрыгивая, изображая в лицах:

— Я ведь нервная, я же с самой молодости такая. А когда я к ней вошла. Это же такой ужас! Ольга Артуровна, вот вы — просто замечательная. И век бы от вас не уходила. Но это отделение — я уже больше не могу. Переводите-переводите меня сей же час…

На лице зав острым женским психиатрическим отделением заиграла улыбка.

* * *

Ольга зашла в ванную за заколкой и, не глядя, собрала волосы на затылке — так она выглядела моложе и свежее. Стояла ночь, Ольга была в квартире одна.

Немного подумав, взяла флакон духов, оставила на пальце каплю — провела за ушами и по ключицам. Поставила на место.

Но вдруг взяла снова. Еще раз коснулась пальцем масляного, удушливо пахнущего горлышка и, вороватым движением задрав юбку, провела по белью.

Ромка явился через пятнадцать минут. Пьяный.

Этого и следовало ожидать — когда Ольга звонила и вызывала его внеурочно, он обычно начинал вилять и отнекиваться, перенося хотя бы на день — верный признак, что хотел избавиться от похмелья. Да она даже по голосу слышала, что тот уже подшофе.

И все равно зачем-то позвала.

— При-ивет, — парень пьяновато, отчего улыбка превратилась в ухмылку и стала еще наглее, чем обычно, поздоровался в дверях.

И ввалился в квартиру, отодвинув Ольгу плечом.

Она не возразила.

Ромка был разнузданный, веселый и любил весь мир:

— «Рыцарь — это человек!

Он без страха и упрека.

Он в сраженьях целый век

Против злобы и порока.

И с неправдою любой

Рыцарь борется упрямо,

И готов на смертный бой

Он за честь прекрасной дамы!»[26] — продекламировал он, кривляясь, размашисто поклонился. Гибкая спина красиво изогнулась, рука с узкой аристократической ладонью взмыла вверх — мазнув по потолку пером воображаемой шляпы. А потом Ромка, потеряв равновесие от резкого движения, покачнулся и схватился за косяк[27].

Надо было его гнать.

Но тут — Ольга даже не успела понять, как, что произошло — она оказалась прижатой к стене. Парень жадно навалился, и она телом почувствовала всю силу молодого мужчины.

— Рада мне? — спросил он в самый рот и, не слушая, будет ли ответ, алчно впился в губы. Раздвинул языком зубы, и Ольга почувствовала вкус алкоголя. Ромку надо было гнать.

Но вместо этого она вдруг поплыла, будто сама пьяная.

А Ромка уже жарко и жадно целовал, все тяжелее придавливая ее собой, чтобы Ольга почувствовала, все, что и должна была почувствовать через тонкую ткань юбки и старых джинсов.

Волосы ее растрепались, в ушах гулко шумела кровь, сердце билось в горле.

Ольга сама не поняла, как сделала это — опустилась на колени, утыкаясь лицом ему в пах. И принялась жадно расстегивать молнию, оставляя на джинсах следы губной помады.

Пожалуй, так хорошо ей не было еще никогда в жизни.

Потрясенный Ромка почти все время молчал. А когда брал инициативу на себя, был так напорист, что секс временами походил на изнасилование. Но Ольге нравилось — ей понравилось все.

И в два часа ночи, когда парень вопросительно глянул ей в глаза, уже не зная, чего ожидать, Ольга снова удивила — позволила остаться здесь, у нее — и даже уснуть в ее кровати.

Алиса и сама толком не поняла, как начала падать.

А вот она уже летит. И летела, и летела…

И, что необычно, совсем не чувствовала пола под ногами.

Алиса осмотрелась, подумала. Но еще не решила, хорошо это или плохо. Падать.

И даже поразмыслить над этим было некогда. Потому что она все летела куда-то и еще не знала куда. Внизу было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть.

А мимо мелькали полки и коробки, привычные вещи. Цветные папки, бутылочки с лекарствами…

Алиса протянула руку, приноровилась и выдернула один из пузырьков:

— «Спокойствие», — было на нем написано.

Как странно! Алиса хихикнула, приноровилась и вставила пузырек на другую полку, втиснув его между папками.

Схватила другой и прочитала:

— «Уверенность».

Ничего не поняв, Алиса разглядела пустующую полку, изловчилась на лету оставить на ней пузырек и потянулась к другому:

— «Равновесие»…

17

На следующий день Ольга Артуровна, против ожидания, чувствовала себя невероятно хорошо — никакой усталости, нервного напряжения — все как рукой сняло. Не было головной боли, недосыпа, муторных переживаний. Даже прием в амбулатории она вела почти с тем же интересом, который испытывала тридцать лет назад, глупой неопытной студенткой.

— А кто вам посоветовал ко мне обратиться? — поправила она на носу очки, глядя на посетительницу.

Перед ней сидела смущенная женщина — совсем молодая, лет двадцати пяти. Немного полноватая, но миловидная.

— Мне вас Зоя Петровна посоветовала, у нее племянница у вас лежала — Алена. С биофака.

Зав острым психиатрическим отделением не стала уточнять. Хотя и помнила каждого пациента, который проходил через ее руки. За все тридцать лет практики.

— Ну, хорошо, — кивнула она и ободряюще посмотрела на посетительницу, — я вас слушаю. — В амбулаторию часто приходили вот так — по совету, по знакомству. Сам человек еще постесняется, постыдится. Но если соседка скажет: «пойди вот к такому-то доктору», — он, скорее всего, действительно пойдет.

— Вы понимаете, — замялась та, елозя на стуле. Женщине было неловко, неприятно — такое Ольга Артуровна тоже видела не впервые. Зачастую, когда к ней приходили не сами пациенты, а доведенные до последнего края родственники, они еще мучились сомнениями, неуверенностью. Думали, что пришли напрасно. Может, любимый — муж, брат, сват — еще и не болен ничем. А они уже такую панику поднимают. К психиатру идут!

У обывателя мысль о консультации воспринималась как нечто позорное, даже постыдное.

Поэтому такие люди не сразу начинали рассказ, долго мялись, сами толком не понимая, что тут делают и что надо говорить.

— Для начала, что конкретно вас беспокоит? — подтолкнула ее к заветной мысли Ольга Артуровна.

— Муж! — выпалила, наконец, женщина. И дело пошло. Дальше речь ее полилась свободным потоком, настолько свободным, что комментарии Ольги Артуровны в нем совершенно не требовались. — У меня муж нормальный человек. Всегда был нормальный, — и тут же поправилась: — Да он и сейчас вроде нормальный. Но его просто переклинило. Никто ничего не понимает. Жили как все: у нас ипотека, маленький ребенок. Славка работает слесарем, я — продавцом. Высшего образования у него нет, из школы — сразу на фирму. Да, он иногда выпивает, — и снова сбилась, — точнее выпивал, — на этих словах голос посетительницы прервался, и на лбу сложилась озабоченная морщинка. Завотделением изумленно приподняла брови. Обычно жены жалуются, что пьет. Но чтобы тосковать по мужниной пьянке — такое не каждый день услышишь.

— Но в запои не уходил! Только по праздникам, с приятелями, — горячо выговаривала посетительница все, что скопилось и толстым слоем зацементировалось у нее на душе. — Ничем таким не увлекался. Ну, футбол, ну, может, раза два в год на рыбалку съездит. Все как у всех. Он даже книги не читал! — горячо и почему-то одобрительно добавила она. — А сейчас я его не узнаю. Сначала я и внимания не обратила, даже порадовалась. Думала, занялся чем-то путным, не пьет, за умные книжки взялся. Но теперь вообще непонятно, что происходит. По всему дому эти брошюры валяются, люди какие-то странные приходят. И он все время несет какую-то чушь! Я молчу, даже не знаю, что ответить. Вы не поверите, он может часами рассуждать. Начинает вдруг: «мы снимся нашей кошке», — и смотрит на нее. А потом что-то про безличный процесс, про сон, про то, что мы снимся кошке, или кошка — нам. У меня от всего этого голова кружиться начинает. Кто кому снится, зачем? Что реально, что нереально?

Ольге Артуровне почему-то стало жаль кошку, так некстати попавшую под каток метафизических интоксикаций слесаря-буддиста.

— И главное, — горячо воскликнула посетительница, — ну какой буддизм?! Ну какой буддизм, когда у него мать — православнутая? Простите, — смутилась и поправилась молодая женщина, — верующая. А он — вот буддизм, и все. Какие-то сансары, горящие дома — я в этом ничего не понимаю, то начал бегать на какие-то ретриты — дедушки со странностями приезжают с Тибета, и они все их слушают, раскрыв рот. Я раз видела тамошнюю публику — Ольга Артуровна, там все сумасшедшие. Просто бред какой-то. Потом начал работу прогуливать. Медитирует он! У нас, — зло хмыкнула она, — ипотека на квартиру, — а он медитирует! В прошлом месяце два недели со мной не разговаривал. Я просто не знала, что думать! А он так медитирует. Ольга Артуровна, мне кажется, у него едет крыша.

Завотделением задумчиво покивала:

— А ему сколько сейчас лет, и когда это все началось?

— Сейчас? — переспросила посетительница. — Двадцать пять. А началось… — она задумалась. — Ну, года полтора уже, наверное. Точно не помню.

— Скажите, а вот не мог он в какую-то секту попасть? — Ольга Артуровна сцепила в замок длинные ухоженные пальцы.

Первым делом она исключала самые очевидные, не психиатрические причины. А то вот так напугаешь людей, а потом окажется, что болезнь тут ни при чем.

— Да нет, — уверенно покачала головой посетительница. — Это точно нет. Да и потом, — горячо добавила она, — тогда бы я сразу людей каких-то видела. Они же приходить стали вот только сейчас. Да и знакомых у него таких нет и не было никогда. Он даже брошюрки эти на улицах не брал, говорил, что чушь.

Ольга Артуровна задумчиво кивнула:

— А, говорите, семья религиозная…

— Мать. Она все по церквям бегает, чуть что — сразу к батюшке: советоваться, — уголки губ молодой женщины недовольно опустились. Видимо, религиозная свекровь успела попортить крови.

Но завотделением волновала не она, а симптоматика. Кандинский-Клерамбо[28] — псевдогаллюцинации.

Вся психиатрия, в сущности, сводилась у них к простой формуле: есть «Кандинский» — нет «Кандинского». Альфа и омега, краеугольный камень.

— Вот сейчас хорошо подумайте, такой вопрос: не жаловался ли он вам в какой-то момент на голоса в голове? Может, упоминал вскользь, говорил, что кто-то им командует? Вроде не он сам решение принял или хочет чего-то, а некто извне его заставляет?

Посетительница побледнела, глаза ее испуганно расширились:

— Не-ет, — медленно и уверенно покачала она головой. — Точно нет. Это бы я запомнила. Но вот говорит иногда, что что-то там им читали, о чем-то задуматься на этих семинарах предлагали.

— Это не то, — улыбнулась заведующая, — не пугайтесь так. А как думаете, он сам согласится ко мне прийти?

— Да, — твердо кивнула посетительница. Глаза ее вспыхнули огнем непоколебимой решимости. Видимо, вопрос про галлюцинации оказал большое воздействие. — Я его уговорю. А когда?

— Чем скорее — тем лучше. Вы запишитесь на прием в амбулаторию.

— А… — неуверенно спросила посетительница. — А что это может быть?

Ольга Артуровна чуть улыбнулась — все хотели знать все и сразу. А психиатрия вещь такая. Даже после обследования приходит пациент в другую больницу — и получает новый диагноз. Придет в три разные — три разных диагноза и будет.

Впрочем, жену тоже можно было понять. Сама Ольга Артуровна склонялась к мысли, что если псевдогаллюцинаций в самом деле нет, то мужчина находится в состоянии метафизической интоксикации[29]. Бывало вот так, в основном у молодежи, в подростковый период, но иногда и позже — что живет себе человек, живет. И вдруг раз: просыпается сантехник буддистом. Или ищет смысл жизни. Или разглядывает тайны мироздания в творчестве Дали. Да мало ли.

И вот начинает думать-думать, переваривать. Мысли-то все поверхностные, неглубокие. На уровне школьного сочинения. Но захватывают так, что в конце концов никаких других интересов у человека не остается. Общаться перестает, друзей теряет, интересы, работу. Сам мучается и других мучает.

— Вы поймите, — Ольга Артуровна привычно поправила очки, — я вам вот так заочно диагнозов не поставлю. Но побеседовать с вашим мужем мне необходимо. Потому что, — деликатно увещевала она, — судя по тому, что вы мне рассказали, дело, скорее всего, не в буддизме как таковом. Это процесс внутренний, эндогенный. У вашего супруга он долгое время шел в организме в скрытой форме и в какой-то момент проявился.

— А… — женщина в смятении и расстройстве смотрела на завотделением. — Это можно как-то вылечить? — глаза ее были полны надежды и отчаяния.

— Надо привести мужа, — твердо ответила Ольга Артуровна. Мягко уйдя от ответа, — и назначить лечение.

— А… — настаивала на своем посетительница. — Поможет?

— Ну, — чуть пожала плечами Ольга Артуровна, — совсем вылечить это нельзя. Но приостановить можно. Будете следить, будете лечиться — ничего страшного не произойдет.

На лице посетительницы переливалась гамма чувств, сменяющих одно другое: отчаяние — страх — надежда — вера — снова страх.

— А если нет? — помертвевшим голосом спросила она.

Но Ольга Артуровна, как опытный врач, ответила:

— Приведите. Посмотрим.

Обнадежить жену буддиста ей было нечем. Та ушла задумчивая и расстроенная. Что было только к лучшему: больше шансов, что приведет на прием мужа. А чем раньше он получит диагноз и начнет лечиться — тем лучше и ему, и его жене.

Закончив с последним пациентом в амбулатории, Ольга Артуровна поднялась на этаж, и там, будто в доказательство, что день выдался необычайно благоприятным, ее ждала хорошая новость:

— Ольга Артуровна, там ваша Родзиевская очухалась.

Завотделением выдохнула с облегчением:

— Правда, что ли?

— Да вот, — хмыкнула девушка, — по коридору ходит.

— Пойду сама посмотрю, — улыбнулась Ольга Артуровна.

Родзиевская по выходе из онейроида грез своих не амнезировала. Обычно у нее еще на какое-то время сохранялся резидуальный бред, она помнила все свои фантазии, ярко переживала их снова и снова. Но Ольга Артуровна была рада уже тому, что та вышла из беспомощного состояния и перестала зависеть от персонала. Теперь можно было не мучить ее и без того усталый организм ударными дозами препаратов.

Родзиевскую она увидела у шестой палаты, со спины. Та медленно шла по коридору, шаркая стоптанными тапочками. Ноги, видневшиеся из-под халата, были худыми и синеватыми до болезненности. Тонкие ручки покрывала вязь выступающих вен. Блеклые, какие-то сизые волосы Родзиевской уныло свисали на лопатки.

— Алиса? — позвала Ольга Артуровна.

И та обернулась, посмотрев на завотделением белесыми, почти пустыми глазами.

18

— Дыня, Дыня, стой! Дыня, не смей! — одышливо кричал Алексей и грузно бежал за счастливо несущейся собакой. Вслед за лабрадоркой тянулся и подпрыгивал на кочках длинный поводок.

Собака неслась по парку с большим преимуществом. Эту гонку Дыня очевидно выигрывала. И затормозила только тогда, когда с веселым приветственным лаем кинулась на Ольгу.

— Хы… хы… хы… — влюбленно запыхтела Дыня, стоя на задних лапах. Передними перебирая по новому пиджаку. Лапы скользили и сползали, царапаясь когтями и пачкая землей.

— Ой, уйди, уйди, — Ольга уворачивалась, но Дыня точно знала, кого она любит, и отпускать жертву необласканной не собиралась. Прыгала на задних лапах, норовя обнять, расцеловать, облизать. С морды капала слюна, руки женщины обдавало жарким дыханием.

— П… простите, — держась за бок и тяжело дыша, наконец подбежал и хозяин. Как раз когда собака уже успела безвозвратно испачкать костюм грязными лапами. — Ну ты зараза, ну ты… — ругался он на собаку, отволакивая за ошейник.

— Да ладно, ничего, — неискренне успокоила его Ольга, отряхивая юбку.

Дыня о ней уже забыла и, увидев, что-то интересное, принялась отчаянно выдирать поводок. Алексей потянулся за ней.

Гулять в парке обоим было удобно. Ольге после рабочего дня не мешало подышать воздухом, а Алексей жил и гулял с собакой неподалеку от «Сеченовки».

Дни стояли не по-весеннему теплые, Ольга шла в расстегнутом пиджаке и то и дело невольно поглядывала на темные пятна на белой рубашке — следы Дыниной любви.

— Хорошо выглядите, — неловко сделал комплимент Алексей. Неловко, потому что Дыня в очередной — уже неизвестно который по счету раз — дернула поводок, и мужчина едва не упал. Ольга поспешно схватила его за локоть, висящий на шее Алексея дорогой фотоаппарат закачался. Было все же в присутствии Дыни и нечто хорошее — фотографировать с ней было невозможно.

Народу в парке гуляло не так много, и в основном молодежь. Бегали и орали дети, молодые люди — ученики «Сеченовки» — сновали с тяжелыми сумками, мамаши катали коляски.

Почему-то на скамейках совсем не было пенсионеров. Только одна старуха, нелепо одетая, скрюченная, шаркая и глядя в землю, ползла по асфальтовой дорожке. Шла из магазина — с пакетом, не глядя на удобные скамейки, не обращая внимания на приятно пригревающее солнце.

Ольга на ходу повернула голову и посмотрела на нее.

— Господи, почему наши старики всегда выглядят так? — спросила она больше себя.

— Социальный императив, — не задумываясь ответил Алексей и тут же заорал: — Не смей! Не смей, тупая скотина! — и принялся выдирать у Дыни изо рта фольгу от мороженого, которую та успела схватить на дороге. Собака уворачивалась, не желая отдавать добычу.

По счастью, кусаться или скалиться ей в голову не приходило. Наконец, человеческое упорство победило, Алексей выкинул фольгу в мусорный бак, а Дыня тут же понеслась дальше.

— Мы, — пыхтел Алексей, развивая мысль, на лысине его блестели капли пота, — чему девочку учим: главное — замуж. Замуж вышла — рожать. Родила — воспитать. А как выросли — все, социальная роль выполнена. Вот у них, — кивнул он на счастливо носящуюся Дыню: та скакала, как маятник, вправо-влево, подбегая к каждому кусту и скамейке и распугивая прохожих, — тоже так: служебная собака на пенсию выходит и быстро умирает. Ах ты, дрянь! — заорал он и принялся оттягивать Дыню от детской коляски, в которую та с какой-то стати решила заглянуть.

— Уберите! Уберите собаку! — истошно заверещала мамаша.

— Простите! — краснел Алексей.

И поспешно оттаскивал беснующуюся от переполнявшей ее радостной энергии собаку.

— Умирает, потому что пропала социальная роль. Мы, — тяжело перевел дух он, не то в сожалении, не то просто от усталости — Дыня была явно сильнее хозяина, — не умеем жить для себя.

Ольга, по счастью, лишенная собаки, размеренно шла рядом, с удовольствием вдыхая теплый весенний воздух и размышляя:

— Не умеем, — согласилась она, — вы в чем-то правы. — Переход на «ты» почему-то давался с трудом, оставляя чувство неловкости, дискомфорта. Все-таки не дети. Они то вспоминали о договоренности, то снова сбивались. Ольга задумалась и рассмеялась: — Знаете, мать мне до сих пор твердит, что надо выйти замуж. А мне пятьдесят один, — она беспечно называла свой возраст. Считала, что стыдно не стареть, стыдно стесняться этого. — А слова мамы до сих пор действуют. Смешно.

— Вы были замужем? — вопросительно повернулся к ней Алексей и тут же за это поплатился: едва он ослабил внимание, Дыня резко потянула в сторону, и тот снова едва не упал.

— Нет, никогда, — покачала головой женщина.

— А почему? Если не секрет.

— Не хотела, — беспечно пожала плечами Ольга. — Не знаю, некогда было. Сначала зарабатывала, карьеру строила — с родителями бедно жили, ну, совок — у всех так было. А потом… — она на мгновение задумалась и добавила: — А потом захотелось пожить для себя. А вы?

— Я, — он снова выругался на собаку. Обоим хотелось присесть на скамейку, но с Дыней это было невозможно, — дважды. Один раз по молодости, сразу после института. Ну, знаете, быстрый брак, — он рассмеялся, — ума-то не было. Двоих детей родили и развелись.

— У вас есть дети?

— Да, — лицо Алексея засветилось, даже сложно было поверить, что глаза человека может так преобразить одна простая мысль. — Дочь тут, в Москве, живет. А сын — в Питере, у него семья там, тоже двое детей.

— Так ты что, дед? — удивилась Ольга Артуровна.

И Алексей счастливо расхохотался:

— Ну а ты как думала? Такие конфузы только с нами, стариками, и случаются!

Ольга рассмеялась и отмахнулась.

Ромка вчера пришел в старой футболке, Ольга видела ее уже как минимум три раза. Кажется, ему тяжело было жить одному, у него не получалось.

Хотя с чего она так решила?

Ольга задумалась: почему она строила какие-то выводы? Ведь, по сути, она о Романе ничего не знала. Даже об Алисе она знала больше, чем о нем. Ну знала, что есть какая-то хорошая девочка Эльвира — спортсменка, комсомолка. Дочка ректора. Если у Ромки что-то сложится с такой — это будет необычайная удача.

Как-то не очень давалась ему эта жизнь. Сама Ольга, в его двадцать восемь, работала, занималась наукой, уже купила первую машину — шестерку. А ведь женщине сложнее.

Просто сам Ромка весь какой-то нелепый, нескладный. Несмотря на то, что веселый.

— И детей не хотела?

Ольга вздрогнула и поняла, что ушла в свои мысли:

— Нет, — покачала она головой. — Как-то даже в голову не приходило. Прошло мимо меня. Наверное, — стало холодать, и она зябко повела плечами, — это просто не для меня. А что со второй женой, дети есть?

— Нет, — ответил Алексей. — У Жени там проблемы были. Ну, по женской части.

— А хотели?

— Поначалу да. Потом как-то смирились.

За разговором они незаметно остановились. Вокруг бегали и кричали дети. Шуршали шины велосипедов, на которых гоняли подростки, откуда-то издалека раздавался собачий лай. Алексей, поставив руку козырьком, смотрел на предзакатное солнце, и оно отражалось в стеклах очков.

— А-а-а! — совсем рядом неожиданно раздался негодующий женский вопль, а следом за ним — истеричный раздольный мат и визг. — Джек! Джек, слезь с нее немедленно! Джек, иди к маме!

Они обернулись на крик. И Алексей сдавленно охнул.

Теперь вдруг стало понятно, почему в последнюю минуту так притихла неугомонная Дыня. Настолько, что о ней забыли.

Дыня, смирная и покладистая, стояла у ближайшего куста. А сверху на ней сидел мохнатый, непрезентабельного вида пес. С раскрытой пастью и злыми глазами. Дыня молчала, пес трудился вовсю.

— Дыня! А ну пошел вон! — Алексей кинулся было разнимать соитие.

На что пес предупреждающе оскалился и сдавленно зарычал, демонстрируя угрожающего вида челюсти.

Алексей забегал вокруг, размахивая руками:

— Дыня! Дыня, ко мне! Пошел вон!

«Влюбленные» его игнорировали. Даже не лаяли, не пытались укусить. А попросту Дыня покорно стояла, отклячив зад, а пес трудился, жмурясь от удовольствия.

Ситуация была комична.

Хозяйка разнимать собак и прерывать любовную идиллию тоже не пыталась — видимо, опыта собаководства у нее было больше. И вместо этого орала на Алексея:

— Да вы, — не прекращала она звонко материться, — что делаете? Вы мне собаку покалечите! С какого, — так разливалась тетка, — суку такую без поводка отпускаете?! А если она у вас заразная?! Да таких хозяев штрафовать надо! Судить вас надо!

Дыня все это время исправно стояла в ошейнике с поводком, о котором в сутолоке просто забыли. Впрочем, Ольге почему-то охотно представилось, как Алексей, оттаскивая Дыню, заодно тащит с собой и пса, который подпрыгивая и семеня на задних лапах, прерывать совокупление отказывается.

Все, что оставалось Ольге, — деликатно отвернуться, сделав шаг назад. А вслед за ней, тоскливо бросив ненужный поводок, отошел и Алексей. Оставив незадачливую хозяйку в одиночестве бегать вокруг влюбленных и ругаться.

Единственными, кто не конфузился, были собаки. Они спокойно и без экивоков, без оглядки на окружающих делали то, для чего предназначила их природа.

— Неужели это все, что нам надо? — в невеселой задумчивости спросила Ольга.

Но Алексей ее не услышал.

В кухне при слабом свете было тепло и уютно. Ольга, сняв ненавистные туфли, сидела за столом, прихлебывая ароматный обжигающе-горячий кофе. Алексей, устроившийся напротив, говорил неторопливо и раздумчиво, больше глядя в сторону, чем на собеседницу. А скорее — в самого себя.

— Мы с Женей даже расписаны не были. Так, как-то сошлись, все думали — потом зарегистрируемся. А потом уже вроде как не надо стало. Как-никак двадцать лет прожили — это уже, считай, родной человек. Женаты — не женаты, в нашем возрасте все равно.

До того еще был неприятный поход до дома, в течение которого они ускоряли шаг и отчаянно делали вид, что от Дыни вовсе не исходит скверный, специфический запах. Потом Алексей мыл лабрадорку в ванной, а она визгом оповещала об этом всех соседей.

Теперь в уютном тепле кухни Дыня сладко спала, выставив круглое сытое брюхо. И мечтательно причмокивала во сне.

— Когда Жене рак поставили… все так неожиданно случилось, — Алексей сам об этом заговорил, Ольга не спрашивала. Не хотела лезть в личное. Но он, казалось, рад был кому-то выговориться: — Вот представь, мы второго июня в театр ходили, а шестнадцатого июля она уже после операции в коме лежала. Вообще, если б не была сама врачом — не взяли бы оперировать. Аномалия, — он тяжело вздохнул, — в жизни все бывает. За год до этого анализы сдавала — здорова была. А тут раз — и за шесть месяцев все. Я с похорон пришел, — надолго тяжело задумался и замолчал он, — пытаюсь дверь открыть. Эту, входную, — мотнул головой назад, — а сам плачу и не могу ключом попасть. Не вижу ничего.

Ольга молчала, не перебивала. И ей было тягостно и странно. Сложно — почти невозможно — оказалось представить, что бывает в жизни настолько близкий человек. Ведь родители — это другое, родители уходят, и все дети так или иначе к этой мысли готовы.

— Ну и вот, — перевел дух Алексей. Теперь, без шутовской бравады, он стал для Ольги как-то ближе и теплее, — а я теперь спать не могу. Ну не могу жить один, не получается. Уж не знаю, что это — флюиды, что ли, какие-то. А вот никак. Я и эту, — кивнул он на глупую Дыню, — от безнадежности завел. Невмоготу уже было в пустой дом приходить, а так вроде хоть она радуется. У нас же даже кошки не было — Женя аллергик. Жили одни, квартира блестела.

Ольга мысленно улыбнулась — это было очень заметно: собачник из Алексея вышел аховый.

— И уснуть не могу. Если сто грамм коньяка не выпью — ну никак. Так что, — тяжело вздохнул он, — мне женщина нужна. Я, знаешь ли, завидую тебе — ты можешь жить одна.

Ольга крутила в руках снятые очки, медленно гладила дужку. И думала о том, было ли у нее чему завидовать…

19

Ромка стоял в дверях и улыбался.

— Приве-ет, — с растяжкой и самодовольством вывел он — как прелюдию спел.

Улыбка у Ромки и вправду была хороша. А после прошлого раза он уверился в своей полной власти и безнаказанности и почувствовал себя хозяином положения.

Ольга закрыла дверь за его спиной. Она сама едва приехала, еще не успела переодеться, даже обуви не сняла. И парень наклонился развязывать кроссовки у острых носков ее туфель.

Забавный, смешной — подумалось ей — дурачок. Футболка у него опять была та же самая. Ему шла, но на ней, того и гляди, протрутся дыры. И джинсы старые, и кроссовки.

Ему хватало на выпивку и на то, чтобы вдвоем с Алисой с голоду не умереть. А для Ольги такие траты были бы не деньги — потратишь и не заметишь.

— Давай-ка лучше в ресторан сходим, — сказала она и потянулась за брошенной на обувницу сумкой.

Ромка так и замер внаклонку, с одним развязанным шнурком.

— Зачем? — нелепо сморгнул он, мгновенно растеряв весь апломб.

— Рома, — улыбнулась Ольга одними уголками губ, — в ресторан люди ходят, чтобы есть, — и решительно шагнула к двери. — Идем.

Ольга повезла его в кальянную — скорее по привычке, чем сознательно. В машине Ромка освоился, и красноречие его забурлило с привычной силой. Ольга слушала, улыбалась, но ничего не говорила сама.

Приехав, она по-хозяйски попросила ту же кабинку, что и всегда. И, махнув рукой на меню, попросила разжечь кальян.

Апельсин и мята.

— Ты же есть хотела, — настороженно посмотрел на нее Ромка. Будто пытался разобраться, с чего такая перемена и с какой стороны ждать подвоха.

— Забудь, — Ольга откинулась на подушки, — ты бери что хочешь.

Ел он жадно, торопливо. Хотя и красиво, очень культурно. Впрочем, у красивых мальчиков — все красиво. Ольга затянулась и медленно выдохнула сладкий сизоватый дым.

Ромка ел — она смотрела.

У Романа Аркадьевича Родзиевского были очень красивые глаза. Такие глаза видишь раз в жизни. Тонкие пальцы, кисти. Яркая мимика. Почему-то ей казалось, что в семье был артист. Или артистка, или балерина.

Но сам Роман в этой жизни не нашелся. Все это было в никуда. Балагурил, но не зарабатывал этим. Был красивым, но даже с девушкой толком отношений выстроить не мог. Все у него было как-то нескладно, нелепо. И зарабатывать он не умел.

Денег ему, что ли, побольше давать? Но смысла нет — пропьет, прогуляет.

— Где ты сейчас работаешь? — спросила Ольга и еще раз глубоко затянулась, наполнив легкие теплым дымом.

Ромка поднял глаза:

— А что? — в голосе его послышалось напряжение.

Будто она строгая училка, которая сейчас напишет в дневник замечание. И позвонит маме. А точнее — Алисе.

Ольга медленно выдохнула дым, глядя, как колышется в белом мареве стена, стол с кальяном. Как на мгновение заволакивает Ромкины глаза.

— Просто интересно.

В самом деле, зачем она спрашивала? Пожалуй, она и сама бы не смогла сказать.

— В шиномонтажке, — нехотя буркнул он и тут же выматерился: — Ебаная контора.

Ольга усмехнулась — долго он там не продержится. Скоро опять вылетит.

— И сколько ты их за год поменял?

Этот вопрос Ромке, очевидно, не понравился. На мгновение на скулах заиграли желваки. Но он с собой быстро справился, только хмуро буркнул:

— Порядочно.

— А девочек? — усмехнулась Ольга. — Что там с той — ректорской? — хорошо бы у него все же с ней срослось: что Ромке было нужно — так это властная жена. Чтобы крепко держала его за шкирку.

Сам, со своим характером, он на месте усидеть не мог. А работ он наверняка уже штук сорок сменил. Нигде не держался подолгу, скандалил и дрался, сцеплялся с начальством и коллегами.

— Вы встречаетесь?

Ромка молчал, и Ольга Артуровна рассмеялась:

— Ну что ты так насторожился? Это, — она неопределенно повела рукой, указывая на кальян, на стол, — только на сегодня. Я, скажем так, не в настроении.

Она выдохнула колечко дыма и увидела, как у Ромки исчезло из глаз беспокойство:

— Ясно, — понятливо усмехнулся он.

А Ольга подумала: ну что тебе понятно, мальчик? Если ты знал пятьдесят женщин, то так уверен, что знаешь всех?

Интересно, а что он о ней думал? Вот сейчас испугался, что даст отбой? Скажет, что в услугах его больше не нуждается, и иссякнет золотой поток? А потом успокоился, решил, что капризничает старуха, блажит.

В машине он так жадно разглядывал салон. И Ольга буквально видела, какие мысли роятся в бедовой голове: зачем ей такая тачка? Вот если бы машина была его…

— Мне техобслуживание надо пройти, — неожиданно прекратила допрос Ольга.

Парень недоуменно глянул и пожал плечами:

— Ну, приезжай — сделаем.

А она неожиданно предложила другой вариант:

— Нет, — Ольга положила трубку уже выгоревшего кальяна и потянулась к звонку — попросить счет, — лучше ты сам все сделай. А мне потом просто скажи, сколько стоит — я отдам. Хочешь еще что-нибудь? — напоследок кивнула она на кожаную папку меню.

Ромка ничего не понял. Но деньгам обрадовался. Наверное, решил запросить в два, а если хватит наглости — в три раза дороже.

А у Ольги на душе почему-то висела муторная, беспокойная хмарь.

Алиса пила-пила из флакончика и не могла понять, большая она или маленькая. То вот ноги вдруг вырастали, становились такими длинными, что макушка ее почти доставали до потолка. Так что и дотянуться до шнурков на ботинках было невозможно. Но стоило только подумать:

— Ах, как же я буду обувать мои бедные ножки? — как она уменьшалась.

И становилась такой маленькой, что мышиная норка, у которой сторожила Дина, уже казалась большой-пребольшой.

Алиса удивленно смотрела на пузырек и думала:

— Ой, а кто же я? И где? Как-то я вроде и совсем не я. А та я, которая я, — совсем-пресовсем запуталась…

Часть 2. Вниз по кроличьей норе

Старшая сестра читала книжку

«Что толку в книжке, — подумала Алиса, — если в ней нет ни картинок, ни разговоров?»

Она сидела и размышляла, не встать ли ей и не нарвать ли цветов для венка; мысли ее текли медленно и несвязно — от жары ее клонило в сон. Конечно, сплести венок было бы очень приятно, но стоит ли ради этого подыматься?..[30]

— Кхм, — над головой девушки раздалось покашливание, и она поспешно захлопнула книгу. На обложке отложенного тома красовался яркий рисунок: девочка в розовом, с кружевами платье, белый кролик и скалящий зубы в улыбке кот.

— Да. Что у вас? — привычно спросила библиотекарша, даже не глянув на посетителя, заранее подтягивая к себе журнал регистрации.

Библиотека в этот дообеденный час была почти пуста. Из длинной череды одинаковых ветхих, похожих на школьные парты столов заняты были только два-три, остальные пустовали. В единственное окно, расположенное аккурат напротив стола библиотекарши, виднелся зеленый, шумящий деревьями сад[31]. И иногда девушке отчаянно хотелось выбраться из темного зала — побродить между яркими цветочными клумбами и прохладными фонтанами[32].

Впрочем, народ в библиотеке никогда не толпился. Не те были времена. Люди пытались заработать и выжить. Так же, собственно, как и сама библиотекарша. Она тоже работала не из альтруизма, а в поисках хоть какого-то приработка.

Не поднимая головы, взяла у посетителя два истертых от времени тома. Распахнула журнал и принялась мелким убористым почерком заносить:

02.09.1992 Инв. № 1957123 «Некоторые варианты пасторали» Уильям Эмпсон[33].

Девушка очень соответствовала своей профессии. Такая блеклая и неприметная, что ее едва ли можно было узнать на улице. Симметричные черты лица, только если хорошо присмотреться, имели что-то индивидуальное. Все в ней было как-то смазано, неярко. Не оставляло впечатления. Худая, бледнокожая, немного болезненная. С вдумчивым и серьезным взглядом водянистых глаз, бескровными губами и тонкими ломкими волосами, аккуратно убранными в хвост.

Такой же девушка была и по темпераменту. Мягкая, интеллигентная. Молчаливая — из таких слова не вытянешь. Похожие на нее люди никогда не становились душой компании.

— Спасибо, Алиса Аркадьевна, — гнусаво в нос просипел мальчик, и библиотекарша, которую он назвал Алисой, только тут подняла голову.

Улыбка у нее тоже была на удивление незапоминающейся. Но приятной:

— Ой, Стасик, это ты, я тебя не узнала, — рассмеялась она в ответ полному еврейскому мальчику в очках.

Тот был частым гостем в библиотеке и даже расписание смен знал наизусть, поэтому очень серьезно, с озабоченным выражением лица заметил:

— А вам уже уходить пора, в институт опоздаете.

Молоденькая библиотекарша снисходительно рассмеялась и поспешно глянула на часы:

— Ничего, Стасик, не опоздаю — сменщицу жду, — тут, будто в ответ на ее слова, в дверях показалась запыхавшаяся толстуха пенсионного возраста, в вязаной кофте и толстых, до неприличия нелепых очках.

Алиса торопливо подхватилась.

По тому с какой поспешностью девушка принялась собирать вещи, стало очевидно, что сменщицу она ждала с большим нетерпением и озабоченностью. Девушка сунула книгу с Алисой и кроликом в сумку, уже набитую учебниками, сдернула с вешалки пальто, на ходу бросив:

— Счастливо, Стасик. До завтра, — и, — здравствуйте, Вера Семеновна, журнал на столе, — почти бегом направилась к дверям.

Низкие удобные каблуки ее осенних ботинок застучали по полу.

Было двенадцать, в два у нее начинались занятия в институте. На первую пару которых Алиса не собиралась.

Алиса бежала не в институт, а в общеобразовательную школу № 168.

До которой от ее работы было всего два квартала. Так, что в любой момент можно было сорваться и домчаться бегом, даже не застегнув пальто.

Девушка взлетела на подъездной пандус и распахнула тяжелую деревянную дверь. Окунулась в прохладный сумрак холла, на минуту остановилась — привыкнуть к полумраку. В холле ближе к обеду уже собрались бабушки первоклашек — забирать и разводить по домам внуков.

Алиса, поминутно извиняясь, протолкалась к закрытой остекленной двери и постучала. Там, на стуле у доски с объявлениями, восседала гроза и сторож младших классов — консьержка тетя Зина.

При виде Алисы лицо пожилой женщины озарилось узнаванием:

— Али-исочка, — заулыбалась она беззвучно с той стороны стекла. Распахнула дверь, одним взглядом отстранив прочих нетерпеливых родителей и, впустив девушку, снова захлопнула.

Коридор был заполнен детьми всех возрастов. Только что прозвенел звонок, и со второго этажа сбегали рослые ребята с рюкзаками, сновали пяти-шестиклассники, под ногами с гиканьем носились малыши.

Этим летом в школе сделали ремонт, так что коридор еще слегка пах свежей краской. Алиса, запыхавшись от быстрого шага и тяжело дыша, ощутила душок особенно остро.

— Меня Елена Павловна вызвала, — извиняясь, пожала плечами Алиса, пытаясь перекричать стоящий гвалт.

Консьержка сочувственно и понимающе закивала.

Куда идти — показывать не стала: Алиса и без того прекрасно помнила маршрут. Ее длинная, немного школьная юбка била по ногам, когда девушка поспешно шла в самый дальний конец коридора, туда, где в небольшую рекреацию выходила дверь с надписью «2Б».

Перед тем как постучать, она суетливо сняла пальто, накинув его на руку. Приличия ради поправила воротник, сделала два глубоких вдоха.

Только потом, дежурно стукнув, заглянула.

Класс гудел, как улей, — так, что закладывало уши. На перемене ребята не занимались, но учительница — видимо, в педагогических целях — оставила их сидеть в кабинете, не позволив носиться по коридору.

Алиса, прежде чем поздороваться, стрельнула глазами на третью парту. Где смешливый чернявый постреленок давал концерт, заливисто хохоча и размахивая руками. На стул ему встать не разрешили, и он стоял на собственном портфеле, размахивая руками и громко вещая. «Артист», — в сердцах подумала Алиса. Мальчишки прыгали вокруг кипучего деятеля и вопили. Алиса пошла красными пятнами.

Удивительно флегматично относящаяся к царящему бардаку учительница подняла голову. И девушка, постаравшись придать лицу вежливое до угодливости выражение, пробормотала:

— Здравствуйте, Елена Павловна.

Полная женщина лет сорока, поднялась, грузно опершись на стол. Одернула блекло-сиреневую мохнатую кофту, поверх которой едва выделялась тонкая серебряная цепочка, и, одним взглядом пригвоздив к местам расшалившуюся детвору, направилась к дверям.

Едва она закрыла створку за спиной, из класса раздался вой стада беснующихся павианов. Алиса покраснела и зачем-то поздоровалась во второй раз.

— Здравствуйте, Алиса, — холодно кивнула учительница.

— Вы… — девушка, почувствовав, что пальто выскальзывает из рук, и неловко скособочившись, подхватила сползающую полу. — Просили зайти, — в последних словах против воли промелькнула жалобная интонация.

Брови Елены Павловны угрожающе сошлись на переносице. Она глянула на девушку строгим, внушительным взглядом.

— У нас произошел очень неприятный, я бы сказала, безобразный инцидент, — повышая голос к концу фразы, громовым тоном отрезала классная руководительница.

И все, что смогла беспомощно выдавить Алиса, было:

— Да, я поняла…

В ногах она ощутила противную слабость. Так всегда бывало, когда старшие принимались ее отчитывать. Алисе было восемнадцать. Она сама не так давно вышла из детского возраста. И еще не привыкла, что теперь взрослая — она.

— …и сами понимаете, я была вынуждена наказать и оставить после школы.

Алиса пропустила первую часть фразы из-за стоящего вокруг детского крика, но постыдилась переспрашивать. Вместо этого согласно покивала.

Впрочем, уж ей ли было не знать, что Ромку вряд ли могли наказать незаслуженно. Скорее уж, ему влетело меньше, чем положено. Потому что не обо всех хулиганствах взрослые, в конце концов, узнавали.

— И вы представляете, что он мне сказал?! — глаза учительницы заблестели от негодования… и слез обиды. Так, во всяком случае, показалось Алисе. — Он мне сказал: «отстань, жирная свинья!»

Алиса охнула.

Причем, на мгновение ей показалось, что учительница в самом деле чуть-чуть напоминает… Курносый нос, покатые плечи, короткие полные ступни, втиснутые в туфли. Но эту мысль Алиса тут же отогнала. Ведь ей не восемь лет.

Ромка так безобразно метко придумывал всем прозвища. Стоило тому один раз взглянуть на человека, и он безапелляционно громко просвещал Алису: «глянь, Кролик!» «смотри, Сумка идет, с ручками!» «Розовый Бармаглот ест банан!»

Заливисто смеялся, и Алиса, как ни пыталась сдержаться, тоже невольно улыбалась. Полная женщина в ярком летнем платье с цветочной аппликацией и юбкой-колоколом в самом деле отчаянно напоминала нелепую дамскую сумочку. А ее волосы, старательно зачесанные и политые лаком, сбившись от ветра на две стороны… изогнутые ручки.

— Простите, — с чувством то ли пробормотала, то ли сразу простонала она.

— Вы понимаете, он ведь оскорбил меня не только как учителя. Но и как человека, как женщину, — строго, подрагивая от негодования, договаривала классная. — Мне даже пришлось выгнать его из класса

— Я понимаю.

— Вы должны объяснить ему, — с нажимом внушала учительница, — что так не делается. Он мальчик, будущий мужчина. Он должен понимать, что оскорблять женщину — это самый крайний край!

— Да, я объясню, — Алиса и сама чувствовала, что поминутно то краснеет, то бледнеет. И от волнения у нее так взмокли пальцы, что опять начало выскальзывать пальто. — Я… я все объясню… я ему скажу… — невнятно бормотала она. Будто это она — Алиса, а вовсе не восьмилетний Ромка — страшно оскорбила классного руководителя.

И, по всей видимости, выглядела такой виноватой и расстроенной, что Елена Павловна, посмотрев на нее, вздохнула:

— Ну, хорошо, — смягчилась она, возможно, почувствовав, что и сама несколько перегнула палку. — Я уж не хотела вас так расстраивать. Рома в целом милый мальчик. Веселый, смешливый. Его все любят. Был бы только немножко потише.

— Да-да, конечно, — поспешно поддакнула девушка. — Он хороший, добрый. Он еще просто не понимает, — и торопливо добавила: — Но я все объясню, я накажу. Обязательно.

Тут классная, будто что-то вспомнив, посмотрела на нее с сочувствием:

— Да не переживайте вы так. Со всеми детьми бывает. А у вас такая тяжелая ситуация, — она на мгновение замялась, явно подбирая тактичные слова. — Мы — школа — со своей стороны сделаем все, чтобы помочь…

Алиса почувствовала, как нервно и болезненно заныло внутри, и невольно сжала плечи. Она не знала что сказать, но учительница, видимо, решив, что понимает ее лучше, участливо похлопала девушку по холодным пальцам, стискивавшим ручку сумки:

— Вы обращайтесь, если понадобится помощь. И педсовет, и мы — учителя — мы все поможем.

Тут, к облегчению Алисы, разрывающее-громко прозвенел звонок. Заглушив ее невнятное «спасибо».

Учительница вздрогнула — участливое выражение ее лица мгновенно сменилось угрожающим, и она, кивнув посетительнице напоследок, рывком распахнула классную дверь:

— Что здесь творится?! — окативший было их гвалт мгновенно стих, и голос учительницы зазвучал гудящим колоколом. — Я на минуту выйти не могу! Сразу ведете себя как обезьяны! Полозов, быстро слез со стола! Родзиевский, кончай концерт! Ты что, в цирке?!

Алиса, на мгновение заглянув в класс через плечо классного руководителя, выхватила взглядом «циркача Родзиевского»: тот как раз заталкивал что-то под столешницу, явно пряча от учительницы, — и угрожающе погрозила ему пальцем.

Угроза и страшное выражение лица Алисы вызвали у мальчишки только приступ озорного смеха. Но тут учительница захлопнула дверь, и девушка не успела призвать его к порядку.

Она осталась в коридоре одна. Со смятым в руках пальто и горящими щеками.

На вторую пару она, конечно, опоздала.

Впрочем, преподаватели тоже «знали ситуацию» и «входили в положение». Родзиевской разрешалось тихо войти в аудиторию в середине занятия и, не здороваясь и никого не отвлекая, устроиться сбоку с конспектом.

Шла уже вторая пара русского — профильный для филологов предмет, очень важный. На который Алиса без конца опаздывала.

Но переводиться на заочку упрямо отказывалась.

Алиса, с трудом сдерживая дыхание после быстрого шага и все еще чувствуя, как бешено колотится в горле сердце, достала ручку и принялась поспешно записывать лекцию с середины. Еще плохо понимая, о чем идет речь.

* * *

До дома Алиса добралась только к вечеру, через ритуальные: аптека — продуктовый — соседний двор. В соседнем дворе она рассчитывала поймать Ромку. Но в этот вечер там было на удивление тихо — только малыши под приглядом мамаш возились в песочнице. А бойкой стайки мальчишек-второклассников видно не было.

Дальше искать было бесполезно, и Алиса поднялась к себе. Отперла толстую металлическую дверь, вошла в квартиру.

Бам… Бам!

Встретил ее у порога властный бой старинных напольных часов. Часы были бабушкины и раньше стояли в зале, дополняя могучий книжный шкаф мореного дуба, занимавший всю правую стену от пола до потолка, от лева до права. Но теперь, когда мать заболела, их переволокли подальше — в кухню. Где инвалида и ее пожилую сиделку не оглушал громогласный бой.

Алиса, устало сгрузив пакеты и сумку на пол, принялась расшнуровывать ботинки. Со стены на нее пристально и насмешливо смотрели бабкины фотографии. Их, наверное, здесь была целая сотня: во всех ролях, в которых та успела сыграть.

— Али-иса! — услышав шум в коридоре, громко и надрывно позвала из спальни мать.

— Иду-иду, мама! — девушка принялась поспешно стягивать с плеч пальто.

Мать не любила ждать, болезнь делала ее капризной и нетерпеливой. И Алисе постоянно приходилось напоминать себе о терпении и понимании.

Вешая пальто, она глянула на бабушкины часы — было уже восемь, а Ромка еще где-то бегал.

При бабушке все здесь было по-другому. Впрочем, бабушкой Софью Станиславовну никому звать не разрешалось. Даже пятилетняя Алиса звала ее Софочкой.

Именем, которое катастрофически не подходило большой грузной старухе с такими густыми черными бровями, что временами казалось, будто это единая, нависающая над глазами жердь. Хотя, может, такой старуха запомнилась только маленькой Алисе.

Ромка бабушку уже не застал: родился через год после ее смерти. Софья Станиславовна умерла единомоментно. Ночью у них еще были гости: пели, шумели до утра. А к обеду, когда старуха обычно вставала, она не проснулась. Врачи констатировали разрыв аневризмы, они давно предупреждали, что так могло случиться. С этим диагнозом София Станиславовна жила последние пять лет.

Деда своего Алиса не помнила. Даже сомневалась, что он вообще был. Мать шутила, что бабка вышла замуж только ради звучной фамилии. Хотя, зная бабушку, можно было и поверить. Не зря же она настояла, чтобы, даже выйдя замуж, дочь продолжала звучно зваться Родзиевской. А также и родившаяся внучка. И даже после смерти Софьи Станиславовны дочь не посмела заочно спорить с покойницей, и Родзиевским стал и Ромка. Что сыграло свою роль в надвигавшемся разводе.

При жизни бабка любила сиять. Театральная артистка, она вечно, даже на склоне лет, толстой старухой с крашеными волосами, была окружена толпой. Все ее обожали. На нее молились в театре. Ее боготворили друзья. По ней с ума сходили мужчины — был даже целый альбом, наполненный фотографиями бабушкиных ухажеров. И только дома ее боялись.

При бабушке все домочадцы ходили по струнке. Алиса затаивала дыхание, стоило ее величественной фигуре появиться в зоне внимания девочки. Даже несмотря на то, что обычно бабушка бывала веселой.

Она хохотала, много пила, курила как паровоз, прекрасно пела низким грудным голосом, дома у них вечно толпились гости. Все детство Алиса засыпала и просыпалась под звуки музыки и шум голосов. Друзья бабушки расходились только в пять утра, пьяные и счастливые. А всю ночь напролёт звенели бокалы, мужчины и женщины играли на антикварном рояле, пели и читали стихи листами и часами.

Алиса выросла в мире бабушки и антикварных вещей. Дорогой старинной мебели, картин, императорского фарфора, тяжелых густых ковров, в ворсе которых нога утопала по щиколотку. И на которых им — детям — категорически запрещалось играть.

Но пьяной и смешливой бабушка бывала не всегда.

Стоило только кому-то вздумать ей перечить — Софья Станиславовна впадала в буйство. Она кричала, ругалась, материлась, доводя дочь до слез и до смерти пугая маленькую Алису.

Бывало, что старуха просыпалась в дурном настроении, или кто-то случайным шумом будил ее до трех часов дня, и тогда она закатывала бурную сцену: орала и била посуду. Выгоняла мать и Алису за порог. Иногда падала на пол и принималась биться о него головой. Алиса плакала от испуга, мать визжала и причитала.

Сколько раз после таких сцен робкая боязливая уборщица, ползая на коленях, выметала из-под диванов и буфета на тонких гнутых ножках осколки хрусталя. Раз даже бабушка порезала ножом картину, только чтобы та «не досталась проклятой дочери». А потом еще несколько месяцев не позволяла ни выкинуть ту, ни отдать в реставрацию.

Бабушку в буйстве боялись все. Как-то, когда Алиса была уже достаточно большой, чтобы что-то понимать, мать в сердцах обмолвилась, что Софья Станиславовна уже лежала «в диспансере». Но правда это или нет — Алиса не узнала. Второй раз мать такого не повторила.

— Алиса, — не успела еще девушка, оставив сумки на полу в прихожей, пройти в комнату — из той показалась пожилая соседка. — Ты опять опаздываешь, — с укором сказала та.

Девушка виновато кивнула. Соседка-старушка была единственной сиделкой, которую могла себе позволить Алиса.

При жизни бабушки деньги в доме не переводились. Они появлялись как-то сами собой. И вся жизнь крутилась беспечно легко. Потом при матери они жили хоть и беднее, но особенно этого не замечая — тратили старухины накопления. Теперь же, частью потраченные, частью сгоревшие от инфляции, сбережения растворились.

А с пособием и Алисиной копеечной библиотекарской зарплатой прожить было очень тяжело.

Алисино счастье, что соседка тетя Вера согласилась сидеть с больной матерью за гроши. Но у нее тоже внуки, уборка, готовка. А у Алисы никак не получалось приходить домой в обещанные семь часов.

Девушка виновато и поспешно принялась копаться в сумке. Вытащила две запасенные купюры:

— Вот. Это вам, — за год она так и не научилась расплачиваться, не краснея, — спасибо, теть Вер. Я больше не опоздаю, — соврала она.

Соседка деньги взяла, недоверчиво покачала головой и вышла.

Алиса закрыла дверь и нехотя прошла к матери.

Та, насупленная и недовольная, лежала на кровати. Голову женщины по-старушечьи прикрывал платок. В комнате висел удушливый густой запах медикаментов и кислого пота.

— Привет, мам. Чего душно-то так?

— А ты не видишь? — недовольно укорила мать. — Я больная. Мне простужаться нельзя. Это, вон, вы все здоровые, — тут ее голос сорвался, и женщина, всхлипнув, отвела глаза.

Когда бабушка была жива, то занимала большую спальню. Обычно запираясь на ключ. Замки были во всех комнатах — Софья Станиславовна была помешана на индивидуализме. Она советского коммунизма не выносила и даже вслух. Но ей все сходило. Громким своим царственным голосом она могла позволить себе орать все, что взбредет в голову. И на это закрывали глаза.

Все хотели числиться в друзьях знаменитой Софьи Родзиевской. И быть званными «на вечера», для которых предназначался большой зал.

Мать с Алисой жили в маленькой комнате. Даже когда периодически с ними снова жил отец Алисы, все они ютились там.

После смерти бабушки поначалу никто не мог решиться занять ее комнату. Та стояла пустой два года. Потом туда поселили маленького Ромашку. А мать так и осталась в своей.

Алиса, не слушая возражений, распахнула окно — в комнату проник едва ощутимый прохладный ветерок, и девушка смогла, наконец, нормально вздохнуть.

После того, как год назад у матери случился инсульт, жизнь круто переменилась — очень круто. Все получилось так же неожиданно, как и с бабушкой. Утром ушла на работу — а вечером уже лежала в реанимации.

Первый месяц Алиса днем училась, ночью дежурила в больнице. Ставила судно, переворачивала и растирала, кормила с ложки. А Ромка жил у тети Веры.

Потом Алиса забрала мать домой. Та не ходила, почти не садилась. Не пользовалась правой рукой. Единственное, что не пострадало — речь.

Впрочем, им повезло. Если бы поражена была не правая, а левая сторона — это мгновенная смерть. А так… был еще шанс встать на ноги.

— Ну что, как ты себя чувствуешь? — присела Алиса на стул возле кровати. В изголовье стоял табурет с мутной водой вместо чая. Таблетками, банками, тампонами.

Мать плаксиво скривила губы:

— Как я могу себя чувствовать?

Она не могла принять своей болезни. Стенала, плакала, без конца жаловалась. И потихоньку начинала ненавидеть Алису за то, что та молода и здорова.

Но все это приходилось терпеть. Больше было некому.

К отцу у Алисы претензий не было. Его довела бабушка. С самого начала она его терпеть не могла, изводила этим дочь. И вообще не понимала, как можно выйти замуж за человека с нелепым именем Аркадий, да еще рожать от него детей. Поэтому родители то сходились, то расходились. То мирились, то отец снова не выдерживал и собирал вещи.

Только после смерти бабушки супруги с облегчением съехались. На радостях родился Ромка. Но надолго их не хватило. Бабушка будто продолжала жить, и мать, чувствуя какую-то странную подсознательную вину за то, что вернула мужа, сама сделала все, чтобы развалить брак. Как итог — едва Ромке исполнился год, отец ушел. На этот раз уже окончательно.

Кажется, он уехал за границу — в Болгарию. И вроде бы там у него появилась новая семья. Но толком о нем ничего не слышали уже несколько лет.

— А вы пробовали сегодня садиться? — Алиса дежурно потянулась за тонометром, обхватила липучкой материну руку и принялась качать грушу. За время болезни женщина сильно похудела, и теперь кожа ее обвисла старческими складками. В нос ударил кислый запах немощи.

— Помолчи, я слушаю, — привычно замерла девушка, медленно выпуская воздух. Спустя минуту удовлетворенно кивнула: — Хорошо, почти в норме. Попробуем сесть сегодня.

При этих словах мать недовольно поджала губы и посмотрела почти с ненавистью. Но тут же сменила тактику и жалостно, как маленький ребёнок, вымогающий конфету, заныла:

— Али-исочка, я сегодня не могу, — в голосе ее слышались хныкающие капризные интонации.

Ее трудно было заставлять шевелиться.

Хотя Алиса и знала, что это нужно, необходимо, что это во благо. Но самым тяжелым для нее оставалось насилие. Когда приходилось проявлять жестокость и заставлять больного человека, через силу, через боль делать то, на что нет ни сил. Ни веры.

— Мам. Я же тебе говорила, — покачала она головой. И отвела глаза. — Сейчас погрею тебе поесть. С Ромкой уроки сделаю, а потом будем садиться, — и поднялась.

В спину ей понеслось сначала раздраженно-слезливое, потом негодующе-возмущенное и, наконец, откровенно злое:

— Говорила-говорила! Ты хоть понимаешь как это тяжело?! Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь! У тебя нет жалости! У тебя сердца нет, мерзавка! Души у тебя нет! Мне больно! Бо-ольно, понимаешь, ты это или нет?!

Алиса, стоя на кухне и переливая суп из большой кастрюли в маленький ковш, который собиралась поставить на плиту, твердила себе, стараясь подавить стыд и жалость, что так надо. Это правильно — так велел врач. Движение — это жизнь. А не будет двигаться — умрет. И именно она, Алиса, должна…

Под ковшом разгорелась конфорка и, наконец, раздался звонок в дверь.

* * *

— Ой, Алиска! А ты пришла уже…

Ромка застыл в дверях и испуганно вытаращил глаза.

И смех и грех. Так бывало каждый день, за редким исключением. Мать лежит, Алиса в институте. Кому тут присматривать за ребенком? Алиса выкручивалась как могла, оставляла его в продленку. Но там они тоже заканчивали заниматься в четыре, максимум — в пять. И тогда Ромка, вырвавшись из цепких рук образовательного учреждения, мчался во двор к приятелям. Где они, побросав портфели в пыль, носились как угорелые до самой темноты.

И каждый день, прибежав домой и наткнувшись на Алису в дверях, Ромашка искренне удивлялся: «как, а ты уже пришла?»

Она ловко отвесила воспитательный подзатыльник и за руку втащила мальчишку в прихожую. Весь пиджак у него был в пыли и почему-то в известке — наверняка опять на стройку лазили, сколько бы ни запрещала Алиса. Ромка был потный, запыхавшийся. И счастливый донельзя.

Щеки у мальчишки разгорелись, и маленькая вертлявая фигурка все еще дышала впитанным теплом последнего осеннего солнца.

— Ну? — строго спросила Алиса, отряхивая ему плечи. Под быстрыми ударами ее руки мальчишка качался и объяснял путаной скороговоркой:

— Ой, ты понимаешь…

До чего он был похож на бабку. Алиса быстро пригладила торчащие спутанные волосы, которые тоже ранней сединой припорошила известка. Облизала палец — стерла грязь со лба.

Ромка был красивенький, как картинка. Софья Станиславовна в молодости была поразительно хороша — это видно по фотографиям в коридоре. Жгучая брюнетка с магнетическим взглядом. Такой эффект по большей части достигался контрастом иссиня-черных волос и серых, почти прозрачных глаз. Бабка всегда утверждала, что в молодости они были голубыми. Но в это Алиса не верила, серые — значит, серые. Глаза с возрастом цвет не меняют.

К тому же в доме росла живая бабкина копия. Бледный вертлявый мальчишка со смоляными волосами и серыми глазами унаследовал ее черты один в один. Когда Ромка изредка попадался на глаза ее институтским знакомым-подружкам и, едва увидев малознакомых взрослых, принимался улыбаться, все восторженно ахали: «ты чей такой?» И Ромка-болтушка заливисто хохотал и принимался балагурить и выдумывать, выдумывать… Иногда ему даже верили. К нему все проникались.

Он едва ли был похож на блеклую, похожую на тень собственной тени Алису.

— …Ну и вот, — вдохновенно объяснял он, — а мы гулять не собирались. Честно-честно. Мы со Славкой, — Алиса только вздохнула: все такие истории начинались со «Славки», — мы уже собирались из класса уходить, а тут училка…

— Не «училка», а Елена Павловна, — строго поправила Алиса.

— Ага, — согласился Ромка, — училка попросила нас со Славкой у пятого класса на уроке посидеть. Потому что мы ответственные.

Алиса поперхнулась.

— А у нее кошка заболела, и ей нужно было домой срочно идти. А я Славке сказал: «меня Алиса ругать будет, мне домой надо». А Славка учи… Елену Павловну пожалел. И тогда мы оба пожалели и согласились.

Алиса, улыбаясь уголками губ, слушала Ромку, скрестив руки на груди.

— Какие вы молодцы. У пятого класса, — покачала она головой. Ромка и сам чувствовал, что ему не особо верят. Но Алиса знала: нипочем не сознается, что выдумывает. — А почему тогда не Машу Кузнецову оставили? — спросила Алиса с намеком. Маша была хорошая девочка. Толстенькая отличница в очках, со строгим выражением пухлощекого лица. Пожалуй, даже не по-детски строгим.

— Ха! — беспечно бросил Ромка. — Она же девчонка. А там нужна мужская рука! — и продемонстрировал зажатый кулак. Руки у него были худенькие, кулаки ободранные. Ну, цыпленок! На него невозможно было сердиться.

Алиса только вздохнула:

— Как ваша?

— Ну да! — гордо кивнул Ромашка, уже понимая, что сказка удалась, и наказывать его вряд ли будут.

— И как урок прошел? — полюбопытствовала она напоследок.

— Хорошо прошел! — уже окончательно раздухарился мальчик. И по опыту Алиса знала: дай ему волю — сейчас начнет заливать, не остановишь до утра. Такого накрутит — сам запутается.

И махнула рукой:

— Книжки бы тебе писать, артист. Иди ешь, и будем уроки делать.

Ромка тут же взгрустнул. Миловидная детская мордашка скуксилась, и черные бровки встали домиком. Если он чего и не любил в жизни — так это слово «уроки».

И что обидно, Ромка был очень неглупый мальчик. Алиса сама еще в пять лет научила его и писать, и считать, и умножать до пяти. Но вот стоило ему только сесть за уроки — все вылетало из Ромкиной головы. Он просто не мог сосредоточиться дольше, чем на пять минут. И в школе шли одни тройки.

Такой милый ребенок — и такой бестолковый.

Алиса с нежностью обняла его за плечи и подтолкнула к ванной:

— Иди руки помой.

И принялась отряхивать от пыли рюкзак.

Так или почти так проходил каждый Алисин вечер.

Она заставляла Ромку умыться, быстро кормила ужином, то и дело срываясь, чтобы заглянуть к матери. Той было скучно лежать одной. И если днем она изводила соседку, то по вечерам, то и дело, звала Алису. Даже при том, что прекрасно знала: дочери нужно заниматься с Ромашкой: проследить, чтобы он сделал хоть что-то из уроков, чтобы прочитал пару страниц книги, искупался и вовремя лег спать.

И без того поднять его по утрам стоило больших хлопот. Пока Алиса бегала по дому, оставляя на кухне еду для матери, меняя ей пеленку, отсчитывая мелочь на метро, она то и дело залетала в комнату к брату и дергала его за ноги:

— Ромка, вставай!

— Ромашка, подъем!

— Рома, быстро вставай, ты опоздаешь в школу!

И даже при этом не всегда удавалось проследить, чтобы он действительно пошел заниматься. Временами, когда Алиса, выбегая в последнюю минуту, чтобы не опоздать на работу, совала ему ранец в руки, Ромка его брал. А потом клал обратно на обувницу и, едва волоча ноги, шел досыпать. В такие дни Алисе на работу звонила классная руководительница, и обычно девушке не хватало духу признаться, что он прогуливает. И приходилось врать про больное горло. А Ромка, как ни в чем не бывало, бежал после обеда гулять.

— Ну что? Что тебе задали? — распахнула она дневник, в котором как всегда не было ни единой записи, сделанной детской рукой. Зато почти каждую неделю находилось замечание учителя.

Иногда Ромка под строгим взглядом Алисы что-то вспоминал. Иногда приходилось звонить маме Маши Кузнецовой.

Ромке же большого труда стоило просто усидеть на стуле. Он возился, то подбирал ноги, то спускал на пол, то ронял ручку, то принимался болтать. И в каждое слово и каждый пример приходилось тыкать самой:

— Пять на два?

— Девять.

— Не девять.

— А давай — пусть будет девять?

— Что значит — «пусть будет»? — не могла удержаться от смеха Алиса. — Ну же, ты знаешь ответ. Сколько?

Тот возился на стуле и умоляюще смотрел чистыми серыми глазами, опушенными длинными бабкиными ресницами.

Алиса хмурилась:

— Прекрати паясничать, ты просто ленишься. Ну?

Ромка вздыхал и принимался записывать правильный ответ. Учеба, казалось, просто не занимала его. Ему было скучно.

А вот почерк у Ромки был красивый — даже не скажешь, что выводила эти буквы и цифры корявая детская рука. И тоже очень похож на бабушкин, каким Алиса видела его в старых письмах.

«5*2=10», — вывел Ромка.

— Давай дальше, — Алису к этому времени уже начинало клонить в сон. — Рома, а ты знаешь, зачем меня в школу вызывали? — вкрадчиво поинтересовалась она.

Это тоже бывало часто. Ее вызывали как минимум раз в месяц — именно поэтому ее уже узнавали в лицо и пропускали консьержки.

Ромка беспокойно заерзал на стуле и поджал губы. Видимо, конкретного повода он не знал — мало ли за что могли вызвать Алису.

— Тебе не стыдно? — наклонила она голову, чтобы посмотреть в глаза.

Ромка, если не чувствовал угрызений совести сразу, после Алисиных нотаций обычно понимал, в чем его вина. Когда Алиса его ругала, отчитывала — ему становилось стыдно. Хотя и больше не за саму проказу, а за Алисино огорчение. Но, по неустойчивости характера, в следующий раз он просто не мог устоять — и снова хулиганил.

— Ром, а ты понимаешь, что ты учительницу обидел, а? Нельзя ведь такие вещи говорить.

Он коротко зыркнул на сестру, пробормотал что-то неразборчивое и принялся ковырять пальцем скрепку на тетради. Ага — значит, понял, за что его на этот раз.

— Понимаешь? — принялась допытываться Алиса.

Ромка запальчиво надулся и буркнул:

— А чего она цепляется? Мы просто играли! — мордашка его загорелась, и мальчик недовольно надул губы.

— На уроке, — укоризненно напомнила сестра.

Ромка понял, что ляпнул не подумав, и залился краской.

И тут Алиса применила тяжелую артиллерию. То единственное, что работало всегда:

— Вот ты нахулиганил, а ругали меня. И мне было очень стыдно, — серьезно проговорила она.

Алису он огорчать не хотел. Учительницу Ромке, конечно, жалко не было. Но вот Алису…

Он как-то весь понурился. Коротко глянул и быстрее заскреб ногтем скрепку.

— Ну… — через силу выдавил он. — Я больше не буду. Я не хотел.

Алиса отчетливо понимала, что не хотел он, чтобы ругали Алису, а не обидеть учительницу. И потому настаивала:

— Чего не будешь?

— Ну, чтобы тебя не ругали — хулиганить не буду.

— Ага, — строго кивнула она, — а что надо, чтобы меня не ругали?

Деваться было некуда:

— Не буду обзываться и на уроках играть.

— Ром, обзывать ведь не поэтому нельзя. Вот ты обидел Елену Павловну. А если меня кто-то так обидит? Тебе будет приятно?

Ромка посмотрел на нее удивленно и недоверчиво. Будто ему в голову не пришло, что Алиску может кто-то обидеть. Задумался на минутку, а потом нехотя признал:

— Ну, я правда больше не буду, — глаза стали круглыми и доверчивыми. Чистыми-чистыми, как слеза.

Алиса, спрятав улыбку, покачала головой:

— Ой, не верю я тебе.

— Пра-авда, — прогундел он в нос.

И Алиса, не выдержав, рассмеялась. Знала, что это не педагогично, что сделав внушение, нельзя так быстро прощать и смеяться, но поделать с собой ничего не могла.

— Ладно, — с улыбкой потянулась она за следующим учебником, — давай дальше. Что там у тебя еще? Говори, а то сейчас буду Машиной маме звонить!

Ромка только тяжело вздохнул и опять поменял позу на стуле, будто само сидение на месте уже давалось ему с трудом.

— Мам, — в комнату матери Алиса зашла уже поздним вечером. Только тогда, когда заставила Ромку собрать учебники на завтра и улечься спать. — Мам, давай попробуем сесть, — решительно сказала она с порога.

И женщина на кровати сразу капризно скуксила лицо.

Временами Алисе казалось, что она насильник в доме. Мучает Ромку уроками и воспитанием, мучает мать упражнениями. И тогда приходилось напоминать себе, что все это надо, — и заставлять уже себя.

— Ты же сама все знаешь, — не позволяя себе жалости, беспощадно сказала девушка, решительно направляясь к кровати. — Сейчас поднимем подушку, и ты будешь садиться. А я — только помогать.

— Господи, Алиса, не мучай меня, — жалобно и просительно хныкала мать. Руки ее дрожали, когда она пыталась приподняться. Вены на шее вздулись.

— Надо, — жестко бросила девушка, поддерживая мать со спины. Только одной рукой, чтобы той было тяжелее. У нее уже несколько раз появлялись пролежни, их лечили, смазывали. Они заживали, а потом появлялись снова.

— Али-иса, я не хочу. Не заставляй меня, — из глаз матери покатились слезы. Даже здоровую ногу она светила с кровати с трудом. Второй, высохшей, почти не владела.

— Помогай себе сама, — Алиса убрала руки.

— У тебя нет жалости! Ты изверг! Ты хочешь родную мать извести. Я тебе мешаю! Хочешь гулять, хочешь мужиков водить. Инвалидка тебе помешала!

— Я знаю, что больно. Но надо садиться. Через месяц будем вставать. Тебе надо встать на ноги, нельзя лежать всю жизнь.

Сердце у Алисы колотилось, и зубы стучали. Но она уже начала привыкать, обрастать толстой кожей. Если каждый раз рыдать будут обе — дело не сдвинется с мертвой точки. А жалеть нельзя.

— Сидишь? — беспокойно спросила она мать, боясь убрать поддерживающую руку.

— Уйди, убирайся! Ты тварь, а не дочь! — с ненавистью крикнула мать. Упираясь трясущимися руками в матрац, с трудом поддерживая тело в вертикальном положении.

— Ладно, — вздохнула Алиса, убирая руки. Та сидела сама, — я принесу тебе чаю. Ты выпьешь сидя, а потом ляжем.

Быстрыми ловкими движениями взбила подушку и расправила простынь за материной спиной. И тут почувствовала запах.

— Ма-ма.

Женщина злобно и ненавидяще отвернулась.

— Мама, господи, — простонала Алиса, — ну что ты делаешь, а? — ей самой вдруг захотелось кричать от беспомощности. — Ну ты же взрослый человек! — вскинула она руки. — Зачем? За что? Ты ведешь себя как старуха в маразме! Чего добиваешься? Объясни мне, чего ты добиваешься?

Но та только зло плакала и молчала. Плакала и молчала.

Еще полчаса ушло на то, чтобы уложить мать, подмыть, сменить испачканное белье, проветрить комнату.

С туалетом давно не было проблем, та делала это нарочно. Назло. Будто была вина Алисы в том, что вчера молодая женщина вдруг оказалась на положении инвалида, разом превратившись в беспомощную старуху.

В прошлом году, в сентябре, мать отвела Ромку в первый класс. А через неделю уже была в реанимации. В школе все жалели и ее, и Алису. Соседи жалели, врачи жалели. Только толку было от той жалости?

— Ладно, мам, — вздохнула девушка, — спокойной ночи.

Иногда после таких сцен мать вдруг принималась плакать и просить прощения. Обнимала Алису, каялась, лила слезы. Иногда нет. Сегодня Алиса рада была, что мать просто плачет, отвернувшись к стене.

Сегодня у Алисы были силы только на то, чтобы уже в постели открыть книгу и сквозь сонную поволоку закрывающихся глаз немного почитать:

«— А не пролечу ли я всю землю насквозь? Вот будет смешно! Вылезаю — а люди вниз головой! Как их там зовут?.. Антипатии, кажется…

В глубине души она порадовалась, что в этот миг ее никто не слышит, потому что слово это звучало как-то не так.

— Придется мне у них спросить, как называется их страна. «Простите, сударыня, где я? В Австралии или в Новой Зеландии?»…[34]

Наплаканное море

Наплаканное море

— М-м-м… — глухой надрывный стон нарушил ночную тишину.

Алиса беспокойно шевельнулась во сне — повернулась на другой бок. Из ее безвольной руки выскользнула книга. Раскрылась на лету, ударилась углом в ворс ковра.

И одновременно с глухим звуком падения раздался второй стон:

— А-а…л-и-и…

Из материной комнаты.

Алиса, мгновенно лишившись сна, подскочила на кровати. Сердце ее гулко испуганно забилось. Она на секунду замерла, еще не понимая, что ее разбудило.

И тут же услышала:

— М-м-м…а-а…

Вскочила, уронив одеяло на пол, бегом кинулась в спальню. Так и оставив на полу раскрытую книгу с детскими иллюстрациями.

— Мама! Мама, ты чего? — на бегу включила она свет, зажмурилась, проморгалась и, едва ворочая языком от страха, выдавила: — Мамочка, тебе плохо?

Когда у той случился первый удар — Алиса этого не видела. Мать упала на работе — туда и вызвали скорую. Поэтому сейчас ее охватил ступор — ноги стали вялыми и бездвижными, в ладонях почувствовалась противная пугающая слабость. В первые мгновения ей даже показалось, что это дурной сон — она спит, лежа в кровати, а не стоит, держась за косяк.

Но нет, мать действительно лежала, откинувшись на спину и, нелепо вскинув здоровую руку, размахивала ею, будто отгоняя что-то от себя. И надрывно хрипела.

— Мама, мамочка, тебе плохо? — кинулась Алиса к постели.

Больная сморгнула какими-то будто даже невидящими глазами и тонко просипела:

— О-ой…

Лицо матери посерело, приняло какой-то восковой оттенок.

Алиса запаниковала.

— Сейчас, я сейчас… Сейчас давление померим, — кинулась она за аппаратом.

С трудом путаясь в жгутах, окольцевала материну руку, дрожащими пальцами сунула в уши дужки. Слыша только громовый, перекрывающий все стук собственного сердца. И начала качать грушу.

Раз-два-три-восемь.

Начала спускать. Тихо засипел воздух.

Мать тоже как-то в ожидании притихла. Алиса, не спуская напряженных глаз с циферблата, отчаянно прислушалась… ничего. Тишина. Будто давления не было.

Наверное, она прослушала. Сердце билось неровно — Алиса нервничала — пропустила стук.

— Сейчас-сейчас, еще раз, — запаниковала она, увидев страх в глазах матери. Принялась поспешно переодевать липучку на другую руку.

Принялась заново качать грушу.

Раз, два… восемь.

С тихим шуршанием начал выходить воздух.

Алиса ничего не слышала.

И тут вдруг мать вздохнула, глубоко втянув в себя воздух. И потянула руку к лицу. К щекам ее прилила кровь, появился румянец. Женщина сморгнула и посмотрела на Алису. Беспокойно, но осмысленно.

Девушка трясущимися руками оперлась о кровать:

— Что, мамочка, что болит?

Та снова перевела дух, будто прислушиваясь к себе. Раскрыла рот и достаточно внятно пробормотала:

— Да ничего… вроде, — неуверенно, с сомнением охватила подрагивающими пальцами шею, будто пыталась удержать дыхание. — Алиса… я что-то не пойму… как-то мне…

— Мам, давай вызовем «скорую», — пробормотала девушка.

— Да… — простонала женщина. — Да, Алиса, вызови.

— Сейчас, — подскочила, чтобы бежать в комнату, к телефону.

Но тут мать вдруг отчаянно громко засипела. Алиса бегом кинулась назад.

И как раз в ту секунду, когда она, наклонившись над кроватью, протянула к матери руки, та будто приподнялась на матраце. Ее глаза на мгновение расширились, рот раскрылся.

Но вместо слов на грудь хлынула черно-коричневая мутная жижа. Ее рвало вечерним чаем и лекарствами. А потом женщина невнятно что-то промычала. И обмякла в руках Алисы, повалившись обратно на мокрую простынь.

— Мама… — одеревеневшим голосом прошептала девушка.

Спазм сжал ее горло, не давая дышать. Казалось, пульс замер — прекратил биться в ушах. Она, еще не соображая, что происходит, застыла истуканом.

Но тут за спиной раздался сонный тонкий голос:

— Алис… а что такое?

В дверях стоял Ромка. Маленькие пальчики сжимали косяк, он смотрел на сестру настороженными, немного испуганными глазами. Прямо из постели — в одних трусиках и майке, зябко поджимая пальцы босых ног.

Он смотрел на Алису. И она вдруг почувствовала, что горло отпустило.

— Ничего, — услышала она со стороны свой спокойный голос.

И увидела, как сидит вполоборота, плечами и грудью прикрывая мать. Так, чтобы мальчику ничего не было видно. Поджимает простынь, не давая разглядеть черные потеки предсмертной рвоты.

И ласково говорит:

— Ты чего встал? Иди в постель. Спи. Утром в школу рано вставать.

От ее обыденного тона, от упоминания о школе зачатки испуга в детских глазах почти сразу улеглись. Ромашка неуверенно вытянул шею:

— А маме что, плохо? — не обеспокоенно, а скорее любопытно спросил он.

И Алиса кивнула:

— Немножко. Иди в постель, не мешай. Я маме лекарства дам.

— А-а-а… — глаза его снова стали сонными. Ромка закусил нижнюю губу, потом все же не удержался и зевнул: — Ну, я по-ойшол…

— Иди, — одобрительно кивнула Алиса и улыбнулась.

Продолжая сжимать и прикрывать телом мертвую мать.

Ни в какую школу назавтра Ромка, конечно, не пошел.

Алиса даже не будила его утром, хотя делала это почти каждый день, кроме выходных. Ромка вечно капризничал, не желал вставать, обижался, выдумывал болезни и иногда даже плакал.

Сегодня Алиса сама боязливо прислушивалась, стараясь ходить на цыпочках и говорить шепотом. Не хотела и боялась разбудить Ромашку. Этой ночью у них умерла мать. И это ей, Алисе, предстояло поутру, когда мальчик, недоумевая и потирая заспанные глаза, выйдет из спальни, остановить его в дверях, присесть перед ним на корточки и сказать:

— Ромашка, мама умерла. Мы теперь вдвоем.

С этой мыслью она вызывала «скорую» для освидетельствования. Стараясь не шуметь, встретила и проводила женщину-врача в спальню. С этой мыслью звонила участковому, и утром, когда он пришел, молча отдавала ему материн паспорт и свидетельство, выписанное медиками.

Потом обзванивала материных подруг по недлинному списку в телефонной книге. В то время как причитающая и всхлипывающая тетя Вера стояла у нее за плечом.

Когда Ромашка, наконец, проснулся, он как ей показалось, ничего не понял. Только удивленно моргнул. Посмотрел на соседку, на сестру и недоверчиво спросил:

— Значит, я сегодня в школу не пойду?

Тетя Вера негодующе поджала губы. Но Алиса не дала ей раскрыть рта, поспешно взяв мальчика за плечи, развернула к двери в спальню:

— Пойдем, оденемся, — и увела.

Весь следующий день Алиса занималась похоронами. Странно и непривычно было быть главной. Наверное, она не осознала еще этого, не прочувствовала в полной мере. Тот груз ответственности, который теперь полностью лег на ее узкие плечи.

Все еще происходило автоматически, как в тумане. Морг, перевозка, гроб, поминки. Красная, обтянутая тканью с приколоченным сверху крестом крышка у двери подъезда. Табуретки, вынесенные соседями. Верная тетя Вера заботливо помогла во всем. И Алисе казалось, что в одиночку она бы не справилась. Не накопила еще за свою короткую жизнь всех этих неприятных, но необходимых знаний.

Ромку Алиса отправила гулять. Радуясь его отсутствию. Не нагружая уроками, не заставляя мыть руки. И сидеть дома, где в соседней с его спальней комнате лежала обмытая покойница.

На ноябрьском кладбище было тихо и остро-холодно. Ледяное колючее солнце ярко, до рези пронизывало прозрачный утренний воздух. Морозило, и лужи подернулись первым ледком. Деревья мрачно и отчужденно вздымали вверх, подальше от людей, голые, готовые к мучительной зиме стволы.

Было грустно и торжественно.

Длинная процессия медленно тянулась по кривой аллее загородного кладбища. Между старых заржавленных крестов, согнутых из простых металлических дуг, новых мраморных памятников. С портретами, никогда не похожими на оригинал. Уже грязными, но все еще яркими на осеннем свету венками.

Плакала только Алиса.

Точнее не плакала: слезы сами текли по щекам, хотя девушка этого не замечала. И очень удивилась бы, увидев себя со стороны. Мысли ее были заняты. Еще нужно было добираться до кафе, в котором намечены поминки. И она не знала, правильно ли все организовала и не ошиблась ли с залом и с количеством мест.

Половины пришедших проститься она не знала. Потому что из материных друзей здесь было всего три-четыре женщины. В основном с работы. У той было мало знакомых. Властная бабка при жизни не позволяла иметь подруг. Не привились они и после ее смерти.

Почти все здесь пришли потому, что помнили Софью Станиславовну. И были такими же старыми высохшими мумиями, развлекающимися собственными воспоминаниями. Помнящими покойницу маленькой девочкой с косичками. И удивлявшимися, что у нее осталась взрослая Алиса. И маленький Ромка.

Странные это были люди. Старушка в вуалетке, на которой черными мохнатыми насекомыми сидели нашитые мушки. Старичок в потертом смокинге и бабочке поверх полосатой бело-синей рубашки. Стайки незнакомых, перешептывающихся людей, знающих Алису лишь понаслышке.

Родственников у них не было.

Не было никого, кто мог бы разделить Алисино горе и подставить плечо, на которое она могла бы опереться.

Самое страшное было — остаться старшей. И даже при том, что последний год все держалось на одной Алисе: больная мать, Ромка, работа, дом. Как-то это не ощущалось. Ведь была жива мама — кто-то, кто старше, больше знает, всегда подскажет и поможет. Пусть больная, пусть не ходячая. Но мама. Взрослая.

Теперь взрослой была Алиса. И очень страшно было сознавать, что есть только ты, и старше никого нет. И у тебя на руках ребенок.

Алиса прижимала к себе за плечи Ромку. Не давая ему вертеться и крутить головой. А он все порывался поднять к ней личико и что-то спросить. Но Алиса только шикала и гладила его по макушке, машинально заправляя черную челку под вязаную шапку. Проститься и подойти к гробу она ему не дала. И на этот раз тетя Вера ее одобрила.

За сутки лицо матери страшным образом изменилось. Половина его — та, на которую пришелся второй инсульт, — покраснела, затем стала темно-бордовой и, наконец, — почти черной. Алисе и самой страшно было наклониться и поцеловать мать в лоб.

Ромка бы не узнал ее в гробу. Алиса сама не узнала бы, если бы не помогала ее укладывать. Мать в белом платочке стала какой-то маленькой и старой. Личико ее будто усохло вдвое, стало размером с детский кулачок. И черты лица совсем изгладились.

Алиса не хотела, чтобы мама осталась в Ромкиной памяти такой. И без того воспоминания о ней будут смутными.

Сам Ромка совсем не плакал. Ему было скорее любопытно, он вертелся под жесткой хваткой рук Алисы и томился от скуки. Детская энергия не давала ему спокойно стоять на месте. А горя он не чувствовал.

Это было понятно, и Алиса даже обрадовалась, что смерть матери не произвела на него такого мучительного, страшного впечатления, как на нее. Здоровой он мать видел последний раз в прошлом году, когда та водила его на линейку первого сентября. И он тогда стоял, в своем темно-синем школьном костюмчике с огромным букетом хризантем и казался своем-совсем маленьким.

С того дня прошло больше года, а для детей это все равно что целая жизнь.

С тех пор мама для него была как больная бабушка. Которая лежит за закрытой дверью, неприятно пахнет, ругается и капризничает. Из-за которой домой приятелей не приведешь и в школе про такую не расскажешь. Которая периодически зовет к себе и начинает неприятно обнимать холодными дрожащими руками. И одна рука у нее почти не работает и больно цепляется за детское плечо.

Алиса понимала — ребенку тяжело, когда в доме лежачий инвалид.

И не винила его в том, что отпусти она — Ромка бы побегал, погонял голубей по заросшим аллеям, разбил бы первый ледок на лужах. А на сами похороны смотрел бы с безразличным любопытством.

Пусть уж лучше считает ворон, глядя по сторонам.

А горевать за обоих будет Алиса.

Волшебный гриб и пузырек

— Tienes un buen culo[35].

— Что? — Алиса покраснела и оторвала глаза от фотографий в альбоме. Она догадывалась, что ей сделали комплимент, но не поняла его значения.

Парень, сидящий рядом, тихо посмеялся и приобнял ее за плечи:

— Глаза у тебя очень красивые, — сказал он, приблизившись настолько, чтобы мог ощутить запах волос девушки. — Очень красивые глаза.

Алиса смутилась еще сильнее. Она сидела на самом краешке мягких диванных подушек. Скованно, напряженно, по-ученически зажав ладошки между коленей. И потирая пальцы друг о друга. Щеки заливал непривычный для ее бледного лица румянец.

— А ты почему именно испанский начал учить? — только чтобы что-то сказать и прервать повисшую многозначительную паузу, пробормотала она.

— А что?

— Ну… — замялась Алиса.

Она отчаянно боялась проявить нетактичность, а молодому человеку — Олегу, казалось, нравилось ее смущать.

— Просто обычно все английский учат, — пожала она плечами.

— I speak English, as you can see[36]. А еще по-португальски и по-французски.

— Господи, — Алисе, с ее плохим школьным английским, стало стыдно.

— Да ладно тебе, — рука на ее плече мягко сжалась, — давай фотки смотреть.

На коленях у Олега лежал красочный альбом. Только-только появились моментальные фотоаппараты — чудо современной техники. Щелчок — и спустя минуту готовый снимок. Алиса о таких только слышала, у Олега аппарат был уже год.

Пределом мечтаний Алисы пока что было купить Ромке велосипед. Последнюю пару месяцев она ходила по спортивным магазинам, присматривалась. Но запросто выдернуть из бюджета такую сумму не могла.

Выход был один. Множество ломбардов на первых этажах соседних домов.

Алиса, сама того не замечая, потихоньку распродавала оставшиеся от бабки вещи. Сначала золотые украшения — их было немного, сохранились только те, что не успела распродать мать. Потом фарфор, безделушки — на это был сосед снизу, он оказался любителем и знатоком. А платил хоть немного, зато брал почти всегда.

Алисе частенько нужны были деньги: школа, секция, одежда, обувь…

— А это мы на Майорке — в том году ездили, — перелистнул Олег хрустящую прозрачную страницу с вкладышами.

Такие виды девушка видела только в календарях. Дома они даже телевизор не включали. Ромка больше бегал на улице, а сама Алиса читала книги.

Фотографий у Олега было много — они просмотрели уже несколько альбомов. А на диване рядом лежала еще целая груда таких же. В глазах у Алисы давно смешались пальмы, фуксии, море, солнце, яркие вывески, красивые здания, памятники, скверы…

— Красиво, — признала она. — Любишь Испанию?

Испания в ее сознании мало отличалась от Италии, или Франции, или Нигерии. Все это было так далеко — будто на другой планете.

— Люблю, — хмыкнул Олег, переворачивая страницу. Там тоже были сочные виды, яркие краски, буйная зелень. И солнце.

За окном лил дождь.

— Поначалу не любил. Меня первый раз мать с собой потащила, мне двенадцать было.

Как Ромке сейчас — мелькнуло в голове Алисы.

— А я как из самолета выглянул — сушь, все желтое. Ни куста, ни тени. Солнце палит. Я так разорался, ты не представляешь, — рассмеялся молодой человек, — уперся в дверях и на трап не спускаюсь: «ты куда меня привезла? Давай домой. Никуда не пойду». Опозорил мать на весь самолет.

Алиса необычно для себя звонко рассмеялась:

— Ты шутишь! — Олег качал головой, но она не поверила. — Ты не такой, не могу себе представить!

— А какой я? — парень вдруг подался вперед и, заглядывая девушке в глаза, навис над ней. Так, что застенчивая Алиса вжалась в спинку дивана.

Они познакомились в библиотеке. Олежка как-то пришел взять книги — он учился в аспирантуре на иностранных языках. У Алисы была рабочая смена. Так и познакомились.

Ухаживал Олег красиво. Дождался ее после работы, подвез на своей девятке до дома. На следующий день пришел с цветами. А Алисе никто еще цветов не дарил.

Сначала гуляли в парках, потом театр, кафе. И Олег каждый раз дарил букет. Это были ее первые в жизни свидания. И первые отношения. Если не считать платонической влюбленности в своего научного руководителя, с которым случалось время от времени обедать в институтской столовке.

Когда молодой человек пригласил Алису домой, то клятвенно заверил — там будет мама. Заодно и познакомятся.

— Хороший, — зарделась Алиса. И потупилась. Так что поцелуй пришелся нелепо — в нос.

Первый поцелуй Алисы Родзиевской состоялся месяц назад — вызвал бурю эмоций, основной из которых было смущение. Но сейчас она уже несколько пообвыклась.

Молодой человек приобнял ее, вжимая в диван, и раздвинул языком привычно сжатые зубы. Но тут за его спиной некстати раздалось:

— Ой, детишки, а я вам чаю принесла.

У Олега была прекрасная мама. Не мама, а сокровище.

Алису она встретила как родную. Ни одного нетактичного вопроса, никакого вмешательства в личную жизнь. Только дружелюбие и деликатность.

— Спасибо, мамуль, — неторопливо, нехотя оторвался парень от Алисы. А девушка вся залилась пунцовым цветом, зачем-то неловко оправляя юбку, и без того чинно прикрывавшую колени.

Женщина принялась расставлять на низком журнальном столике чашки и блюдца. Алиса от растерянности не сразу спохватилась:

— Ой, давайте помогу.

Олег глянул на нее с некоторым скучливым разочарованием.

У низкого журнального столика на металлических ножках была стеклянная столешница. Алисе поначалу даже страшно было на него что-то класть, прежде чем Олег, смеясь, объяснил, что его почти невозможно разбить.

Все в этом доме было непривычно. Живя в квартире бабки, Алиса сама не ощущала, что это практически музей. Антикварная мебель, картины в громоздких, собирающих пыль рамах, старые фотографии. Статуэтки и вазы, альбомы, книги и канделябры — все это так густо покрывало стены и полки, что квартира принимала вид чего-то сумбурно-нафталинового.

Впрочем, Алиса, потихоньку продавая наследственное имущество, добавляла в комнаты воздуха.

Здесь же все было новое и современное. Диваны и кресла, блестящая бытовая техника — Алиса в большинстве случаев не представляла, каково ее назначение, — полосатый ковер.

Олег хорошо зарабатывал. Ему было двадцать восемь, он работал переводчиком, учился в аспирантуре, которая понадобилась ему только для престижа, ездил по заграницам, привозил вещи.

— Ну, я пойду, оставлю вас вдвоем. — Улыбнулась Олегова мать и, не слушая вялого «а, может, вы с нами чаю попьете?», понимающе вышла.

Молодые люди снова осталась наедине.

Олег наклонился и почти в самое ухо прошептал:

Hojeeusei e naovoumentir poissovoce vais me fazerfeliz[37].

У Алисы вспотели ладони.

— Мне уже тоже идти пора… — пробормотала она. Искоса глянув на настенные часы.

В хроме и белом глянце они выглядели совсем иначе, чем бабушкины — старинные, в полтора метра высотой. Оглашавшие боем всю квартиру и мешавшие спать.

— Еще рано, — пробормотал парень, прижимаясь и целуя Алису сначала в щеку, потом двигаясь ближе по направлению к губам. — Тебе с испанцем надо было встречаться.

— Почему? — растерянно повернулась Алиса, и парень, наконец, смог ее беспрепятственно поцеловать, обнимая за талию и притягивая к себе. — А они очень скромные, — пробормотал он ей в самые губы, — прямо как ты.

Поцелуй длился так долго, что забытый чай на столе успел остыть. А Алиса — забыть обо всем на свете.

— Олежка, мне правда пора… — наконец вяло засопротивлялась девушка. Дома у нее в одиночестве сидел Ромка, а его если не заставить делать уроки — он ведь не сядет.

— Брось, время еще детское, — парень гладил Алису по спине, ласково посасывая ее нижнюю губу.

Но девушка, хоть и с трудом напоминая себе, кто она и где, и едва шевеля языком, упрямо пробормотала:

— У меня Ромка один сидит… Я не могу долго… Мне правда пора…

Спустя пятнадцать минут Алиса поспешно собиралась в коридоре. Торопливо застегнула босоножки, оглянулась в поисках сумки.

— Позвони мне, как до дома доедешь, — попросил парень, подавая сумочку.

Алиса замерла, не успев как следует застегнуть пиджак. Последний раз о ней кто-то так заботился в далеком детстве — настолько давно, что трудно было вспомнить. Опекать и беспокоиться уже давно было ее утомительной обязанностью.

У девушки болезненно-сладко сжалось сердце.

— Позвоню, — пообещала она.

И через силу заставила себя открыть дверь и выбежать в коридор.

Домой она шла почти бегом, так что каблуки босоножек отбивали на асфальте заполошную дробь. Прохладный вечерний ветер быстро охладил щеки, которые все еще пылали румянцем, когда девушка выходила из подъезда.

Она всегда очень торопилась домой по вечерам. Ромка и без того возвращался из школы в пустую квартиру — сам грел себе еду, сам должен был садиться за уроки. И у Алисы сердце было не на месте, если приходилось опаздывать вечером.

Но когда она бегом взлетела на этаж и отперла дверь, оказалось, что в квартире пусто.

— Рома! Рома, ты дома? — крикнула Алиса от дверей. Хотя понимала, что его нет — в квартире было темно и тихо. И школьный ранец не валялся у дверей — а это значило, что на обед Ромка тоже не прибегал.

Алиса раздосадовано бросила сумку на обувницу. В последнее время, когда у нее вдруг появились отношения, и Алиса начала бегать на свидания, он то ли на радостях, то ли из детской ревности тоже принялся нет-нет — да и гулять дотемна. Хотя это было строго-настрого запрещено. Сестра безжалостно наказывала, если его не оказывалось дома в назначенный час.

Т-т-тр-р…

Резкая трель телефонного звонка в тишине пустой квартиры заставила ее подскочить на месте. Алиса, не снимая туфель, кинулась в комнату. При жизни бабки аппаратом пользовалась только она — в своей комнате. Давно пора было протянуть кабель в зал или коридор, но на такое баловство не было лишних денег.

Деньги — как раз то, чего у Алисы не бывало никогда.

После смерти матери она почти сразу перевелась на заочку. Учиться очно уже стало слишком большой роскошью. Работала на полную ставку в библиотеке, но какие там заработки? То, что они не жили впроголодь, обеспечивалось только рефератами и курсовыми, которые Алиса писала по ночам и на работе.

На кафедре она тоже, конечно, не осталась. Хотя, поступая в институт, планировала преподавать, получать степени.

Но не сложилось.

— Да, Анфиса Петровна, я вас слушаю! — ответила она, услышав голос в трубке.

И сразу почувствовала недоброе. Если звонила классная Ромки — значит, тот что-то натворил.

— Алиса, — строго сказал низкий гортанный голос, — я многое ему прощаю, но это уже переходит всяческие границы.

— Да, Анфиса Петровна, — покаянно проговорила девушка, давая понять, что вся внимание. Сама же спокойно села в кресло, придерживая трубку плечом и расстегивая босоножки. Классная всегда начинала с одной и той же фразы, если проступок был невелик. Вот если бы она закричала: «забирайте вашего хулигана из моего класса, чтобы глаза мои его больше не видели!» — стоило начинать беспокоиться.

— Сегодня Рома поспорил с одной девочкой из нашего класса, — сухо и очень раздельно принялась отчитывать ее классная. — Я не буду называть имени, — чванливо добавила она, — это значения не имеет — нечего позорить девочку еще сильнее. Но ссора произошла на моих глазах. Я буквально все видела. Особой причины для спора не было, — тон классная постепенно повышала, давая понять, что приближается к кульминации, — но она обозвала вашего Рому — да, некрасиво, но девочке это простительно. И Рома хотел ее ударить — я сама видела, — а потом подбежал и задрал девочке юбку. При всем классе! — последняя фраза была произнесена с патетическим негодованием. — Вы представляете, что она почувствовала? Вы понимаете, какой стыд испытала девочка?! Это же такая травма! Такое унижение! — голос классной приобрел несколько фальшиво-наигранные интонации.

Алиса сочувственно охнула.

Классная, казалось, была довольна произведенным эффектом:

— Вы поймите меня правильно. Ваш Рома очень обаятельный мальчик, он веселый — его все любят. Но я обязана вам сообщить! Вы знаете, что Рома закатывает скандалы каждый раз, когда он чем-то недоволен? Он вообще понимает слово «нет»? На прошлой неделе ему поставили тройку по истории, так он устроил настоящую истерику, кричал на учителя. Рома про это вам говорил? Вы в курсе? Его выгнали с урока, сделали запись в дневнике.

Алиса устало выдохнула и потерла висок. Классная Ромки была, пожалуй, чересчур бдительна. Но и Ромкиных проступков это отменяло.

Девушка кивнула, хотя женщина не могла этого видеть, и клятвенно заверила:

— Хорошо, я поняла вас. Я разберусь, — пообещала она вполне искренне.

И устало положила трубку. Хорошего настроения как не бывало.

Ромка примчался только к десяти вечера. Уже в темноте. Ворвался в дверь, с грохотом швырнув портфель. Весь грязный, потный, встрепанный.

С порванной штаниной. А это была единственная школьная форма, незаменяемая.

— Рома! — грозно окликнула его Алиса у дверей.

И он тут же замер испуганным зайцем. Когда сестра бывала в таком настроении, даже Ромке хватало ума не нарываться.

Алиса грозно скрестила руки на груди:

— Рома. Мне звонила Анфиса Петровна. Ты сам мне ничего не хочешь рассказать? — и выжидающе нахмурилась.

Он боязливо и в то же время недовольно насупился. Глаза забегали.

— А че такого? — выдавил Ромка.

— Что значит — «че»? — громко по слогам переспросила Алиса и тут же взъярилась, повысив голос: — Рома, ты вообще понимаешь, что натворил? Как ты себя ведешь?!

Тот приготовился к обороне:

— А чего? Ничего я не сделал!

Вот что больше всего не нравилось Алисе — в последнее время он совершенно перестал признаваться в собственных проделках. Даже когда его ловили буквально за руку, Ромку невозможно было заставить сознаться в том, что он действительно виноват. И прощения он если и просил, то видно было, что не искренне, а просто прогибаясь под обстоятельства.

В глубине души продолжая упорствовать в своей полной и абсолютной невиновности.

— Не сделал? — возмутилась Алиса. — А кто девочку унизил при всем классе? Рома, ты подумал, как ей было стыдно? Ты себя на ее место поставил?!

— Она меня обозвала! — набычился тот, не отходя от дверей. И хмуро добавил: — А я ее не обижал.

— Как это не обижал, Рома?! — прикрикнула Алиса.

Он, набычился, повернулся к ней боком, будто отгородился. И, обиженно посмотрев на сестру, поправился:

— Когда она моя девушка была — не обижал. А раз она обзывается и меня не уважает — значит, она уже не моя девушка!

Алиса сначала опешила, а потом ее неудержимо потянуло смеяться, и сохранить серьезное выражение лица удалось с большим трудом.

— А вы, значит, встречались? — очень серьезно спросила она.

Ромка задумался на пару секунд, потом кивнул:

— Ну, типа… — как-то не очень уверенно протянул он. — Ну да.

— И в чем это выражалось?

— Ну, — он искоса глянул на сестру, — как ты со своим Олегом.

Алиса даже немного испугалась, прежде чем он спокойно продолжил:

— За руки держались, — снова задумался, — в столовку вместе ходили, — у него покраснели щеки и алым цветом полыхали уши.

В Ромкином классе некоторые мальчики ростом уже догоняли Алису. А Ромка наивный — ну просто обнять и плакать. Его даже наказывать рука не поднималась.

— Ну а зачем ты ее унизил-то? — вздохнула Алиса.

Ромка вспыхнул от негодования:

— А чего она обзывается?! — глаза загорелись от искренней детской обиды. — Она мне сказала, что я дурак и не понимаю! А она сама дура! Тупая клуша! Все девчонки тупые клуши!

— Рома, — упрямо покачала головой девушка и попыталась вкрадчиво объяснить: — Такие проблемы надо мирно решать. Она же девочка…

— Ну и что — девочка? — Ромка пошел пятнами. — Ей, значит, обзываться можно?! И вообще! Ей мало досталось! Завтра добавлю!

— Рома! — прикрикнула Алиса, — ты что, меня не слышишь? Девочек не обижают и тем более не бьют!

— Но она же меня обозвала! — не понимал и кипел от негодования он. — Значит, ей можно, а мне нельзя?!

— Так, как сделал ты, Рома, поступать нельзя!

— Но она же сама была виновата! Это несправедливо! — и обиженно посмотрел на Алису: — И вообще! Меня уже классная отругала. Чего ты-то лезешь? — насупился и неожиданно для Алисы бросил: — Гуляла бы лучше со своим хахалем.

Она сначала вспыхнула:

— Ромка! Ты где таких слов набрался? Ты следишь что говоришь? Ни завтра гулять не пойдешь, ни послезавтра! И никакого лагеря тебе летом не будет!

И уже твердо решила, что сейчас его накажет. Так накажет, что… Еще не хватало, чтобы Ромка делал ей замечания и учил, с кем и когда встречаться…

Но тут сама Алиса умолкла и начала заливаться краской стыда. Она вдруг подумала: а что, если правда? Пока она с мужиком встречается — Ромка тут один. Сам по себе. И растет, как сорняк.

Все негодование с Алисы как ветром сдуло. Ведь, в самом деле, она проводит время с кем-то посторонним. А потом его же — Ромку — и наказывает.

А тот будто услышал ее мысли:

— Вечно у тебя я один виноват! — звонким тонким голосом воскликнул мальчик. — Все хорошие, один я плохой!

И ведь он был прав. Так получалось, что она о нем вспоминала, только чтобы наказать.

Алиса почувствовала себя виноватой:

— Ну, ты что говоришь, Рома, — взяла она его за плечи, хотя тот попытался увернуться.

Ромка был такой маленький. Худой, слабый. Чуть что — сразу в слезы.

Это все потому, что не было матери. А она — Алиса — наделала кучу ошибок, не смогла объяснить элементарных вещей. А теперь сваливала их на ребенка.

— Ну, Ромашка, ну посмотри на меня. Ну что ты такое говоришь? — насильно поворачивала она к себе обиженное лицо мальчика. — Ты у меня самый дорогой, слышишь? Самый-самый, с тобой никто не сравнится, — Ромка смотрел на нее недоверчиво, но с надеждой. — Ты мне только должен пообещать, что больше так не сделаешь.

— Как «так»? — буркнул он под нос.

— Как с этой девочкой. Ты ведь понимаешь, что ты ее унизил, правда?

Мальчишка громко зло засопел, стиснув зубы:

— Она сама виновата!

Все пошло по второму кругу. Сейчас она опять начнет угрожать — а он опять в крики и слезы.

— Рома, просто пообещай, — просительно заглянула она ему в глаза. — Пообещай, что ты так делать больше не будешь.

Полностью понимая: он победил.

— Ла-адно, — бросил он сквозь зубы. И оба поняли: точно победил.

Алиса сдалась:

— Ладно, иди мой руки, голодный же.

А тот радостно убежал.

Девушка посмотрела ему в спину и дала себе слово: в следующий раз она не позволит так брать себя на шантаж.

Одновременно испытывая стыдное облегчение от того, что буря прошла стороной и мир восстановлен.

И, только склонившись над очередным рефератом, вспомнила, что совсем позабыла позвонить Олегу.

* * *

— Привет, — улыбнулась Алиса в дверях.

Но не успела переступить порог, как Олег жарко обнял и притянул девушку к себе.

— А ты чего не позвонила вчера? — невнятно пробубнил он, утыкаясь лицом в ее шею и проводя горячими губами по ключицам. Алиса вся покрылась мурашками и замерла. — Я жда-ал… — добавил он медленно, с чувством и поднял голову.

От Олега пахло алкоголем.

Алиса почувствовала это и почему-то растерялась, замерев и нелепо прижимая к себе сумку:

— А где мама? — не подумав ляпнула она.

— А ты что, к маме пришла? — грубовато бросил парень и тут же убрал руки, сделав шаг назад. — Проходи, чего на пороге стоишь, как неродная.

Алиса неуверенно шагнула внутрь. Дверь за спиной захлопнулась, и они оказались в полумраке прихожей.

— Так чего не позвонила-то?

— Да, понимаешь, — начала она оправдываться, будто маленькая девочка, — Ромка вчера дел натворил, классная звонила. Ну, я и… закрутилась, — закончила неловко, а молодой человек уже снова ненароком приблизился к ней вплотную и, стоило Алисе замолчать, поцелуем накрыл губы.

Пол медленно поплыл под ее ногами.

— М-м-м… — через минуту парень отстранился и причмокнул. — Сладенькая, — в голосе его и, особенно в жесте, которым он словно попытался распробовать вкус, оставшийся на губах, Алисе почувствовалось что-то странное — будто насмешка.

— А, да, — кивнула она сконфуженно, — я батончик купила. Есть хотелось. Ромке не разрешаю, а сама… — и неловко от того, что парень по-прежнему стоял вплотную, принялась расстегивать босоножки.

— Проголодалась девочка — надо что-то в ротик положить, — чему-то своему усмехнулся он. И приобнял выпрямившуюся Алису: — Ну пошли, чаю попьем. Я тут праздную немного, — увлек он ее в сторону зала. Олег был немного пьяный, а Алиса с самого детства, с того времени, когда была жива бабка, не любила пьяных людей. Было в них что-то смущающее, конфузящее. Пьяны они — а неловко Алисе. Бабкины гости всегда оставались добрыми, смеялись и, нелепо хихикая, совали ей конфеты, а Алиса почему-то пугалась и убегала в комнату. Ей неприятна была испарина на их лбах, горячно-алые щеки и этот кисловатый, неприятный душок. — У меня фирмачи объявились, ну те, — говорил между тем Олег и чересчур широко для трезвого человека размахивал руками, — я тебе говорил.

— А, да, помню, — машинально кивнула Алиса.

Похоже, Олежка праздновал в одиночку. На столе была початая бутылка коньяка, открытая и нетронутая коробка конфет, еще какая-то закуска. И фрукты — мать Олега всегда держала в доме фрукты, что Алисе представлялось верхом роскоши.

— Садись, — скомандовал он.

Девушка опустилась на диван, сложив ладони на коленях.

Про фирмачей она помнила. Сейчас все старались работать с фирмачами — там платили лучше. Алиса вполне могла понять его радость, но было странно, что Олег пил один. Хотя, может, ждал ее прихода…

Девушка с легким волнением подняла глаза — Олег как раз открывал для нее бутылку минералки:

— Ты теперь в Испанию уедешь? — спросила Алиса. Потому что работа с фирмачами была тесно связана с вопросом отъезда.

— А-ага, — хмыкнул он с глумливой оттяжкой. — На месяцок. Пообвыкнусь — манатки соберу — и с концами. Чего тут, — парень неприязненно глянул на окно, за которым у подъезда была припаркована его девятка. Подержанная и с битым правым крылом. — И работа не работа, и машина не машина.

Он сел и налил в высокий бокал шипящей минеральной воды. А в два круглых — по капле коньяка.

— Женюсь. И жену с собой заберу, — со значением посмотрел он в глаза Алисе. То ли всерьез, то ли в шутку. И широким жестом закинул руку на спинку дивана за плечами девушки.

У Алисы на секунду перехватило дыхание.

— А в Испании знаешь как хорошо? — медленно, перекатывая во рту гласные, затянул Олег. И задумчиво погладил пряди Алисиных волос. — Солнце, море. Люди не такие как тут. Там все добрые, знаешь… — он скривил губы в улыбке. — Расслабленные. Спокойные, — и с каким-то презрением хмыкнул: — Посмотри на себя, — повел подбородком в сторону напрягшейся девушки.

Она смешалась, не понимая, о чем речь, а парень коснулся пальцами ее виска, медленно провел по щеке, подбородку и шее, остановившись на ключицах, там, докуда была прилично застегнута рабочая блузка:

— Ты сидишь, как кролик перед удавом. Мы тут все, — он неопределенно повел плечами, — напряженные. Вечно всего боимся. Подвоха ждем. Друг друга ненавидим, — голос Олега приобрёл злые, обиженные интонации, — от соседей прячемся. Бизнес! — бросил он с громким отвращением нетрезвости. — Кидалово одно! Кто наебал — молодец. Кто по-честному отработал — лох. Задрало, — и легко, одним глотком выпил опрокинутый в рот коньяк. Закусывать не стал, налил еще.

И требовательно сунул второй бокал в руки Алисы. Девушка через силу заставила себя пригубить, крепкий алкоголь неприятно обжег губы, и она сразу отставила бокал. А Олег за компанию выпил и второй раз. И налил третий.

— Вот только бабок накоплю. Чтобы норма-ально жить, — он быстро, на глазах пьянел, и речь его становилась все горячее и задиристее. — А то если туда жену тащить — надо хоть знать, куда едешь. Квартиру там, машину. Работу, — он потянулся за яблоком, но на полдороге забыл. Вместо этого выпил еще раз. — И чтобы дома ждали. Меня же, — он шутливо усмехнулся, — кормить надо, любить, воспитывать.

И наклонился к Алисе так близко, что краска хлынула ей в лицо.

— Поедешь?

— Куда? — растерянно пробормотала она.

Но Олег вместо ответа вдруг навалился, вдавив ее в спинку дивана и настойчиво поцеловал. Так, как раньше не делал. В первую секунду Алиса испугалась — ведь он пьяный. Но потом стало приятно. И даже нашлось что-то упоительное в таких крепких объятиях. И поцелуе, при котором невозможно вздохнуть, а твой рот настойчиво и жадно ласкает чужой язык, проникая так глубоко, что этому невозможно сопротивляться…

Руки парня, прижимавшие ее к себе, ослабили хватку, Алиса почувствовала, как его ладонь прошлась вниз по спине, алчно сжав талию. А потом пальцы стиснули ее бедро, охватив ногу. Тело Алисы заныло в приятной истоме, под закрытыми веками медленно поплыли круги.

И тут она ощутила, что та же рука гладит ее уже не поверх юбки, а протискивается между ног, задирая ее.

Алиса распахнула глаза.

Лицо парня исказилось, делая его непохожим на самого себя, глаза алчно по-животному сузились. Будто Олег — вовсе и не Олег… Парень наваливался на нее, хрипел, дышал горячо, жадно и неровно. Это был совсем чужой человек — незнакомый!

И Алиса испугалась.

— Ну ладно, ну че ты ломаешься, — бормотал он в самые губы, прижимаясь все сильнее.

— Не надо, — пробормотала она вяло, пытаясь вывернуться из-под навязчивых поцелуев. — Нет-нет-нет-нет! — Алиса и сама не поняла, что это кричит она. А главное — зачем. — Нет-нет-нет, не надо! — сжавшись в тугой комок, стиснув руки на груди, отчаянно замотала она головой. Сердце у нее гулко забилось от испуга, глаза рефлекторно зажмурились. — Не надо, не надо, не надо!

И только через пару секунд она поняла, что ее вообще-то никто не держит.

— Ты чего орешь? — Олег сидел, отпрянув и глядя на нее расширенными от удивления глазами. Он, казалось, совсем не понял, что произошло. Протрезвел и даже сам ее испугался.

Девушка тяжело надрывно задышала, пытаясь прийти в себя от испуга. И это ей почти удалось. Но тут взгляд Алисы упал на джинсы, которые были надеты на парне — оказалось, он когда-то успел расстегнуть пуговицу над молнией. И концы ремня вызывающе топорщились в разные стороны.

Алиса охнула, рывком сорвалась с дивана и опрометью кинулась в коридор.

— Ты чего? Алиса! Эй, погоди! Да что с тобой такое?! — неслось ей в спину.

Но она, лишь на мгновение задержавшись, чтобы обуться, распахнула дверь и кинулась вниз по лестнице.

Ее никто не держал, не догонял.

Как добралась до дома — Алиса толком не помнила.

И впервые в жизни, когда ей хотелось, чтобы Ромка бегал во дворе, тот оказался дома.

Сидел тихим послушным мальчиком и, кажется, даже делал уроки.

Алиса, с усилием взяв себя в руки, спокойно сняла босоножки, повесила на вешалку сумку. Только тут заметила, что в панике криво застегнула кофту и в таком позорном виде ехала в метро, — теперь поспешно, отвернувшись к двери, привела ее в порядок.

— А чего так рано? — Ромка, откинувшись на стуле, закачался на задних ножках, выглядывая из-за двери зала. — С хахалем своим поцапалась?

— Осторожно, упадешь, — улыбнулась Алиса. Так уже бывало пару раз — кончалось синяками на лопатках. Она прошла в зал и привычно потрепала мальчишку по черным, как смоль, волосами. — Неужели уроки делаешь?

— Ага, — Ромашка, довольный собой, осклабился, заблестели ровные белые зубы. Но тут же лицо его приняло кислое недовольное выражение: — По алгебре завтра контрольная. Ивановна сказала, кто напишет на трояк — тот будет после уроков сидеть. — И видно было, что мысль эта не доставляет Ромке большого удовольствия.

— Мудро, — улыбнулась Алиса, — надо тоже попробовать, — глянула в тетрадь: — Тебе помочь?

И уселась рядом.

За уравнениями они просидели час и второй, и третий. Никто не спрашивал, хочет ли Алиса сейчас смотреть в детскую тетрадку. Или вникать в простейшие алгебраические упражнения.

Ей нужно было быть спокойной и рассудительной — и она была:

— Нет, икс в квадрате, не забывай, — поправляла она через раз.

— Неправильно. Ну, давай, подумай, — внимательно следила за решением. — Что тут больше будет, ну?

— Давай сначала к общему знаменателю приведем.

Она никогда не решала за Ромку, только тыкала в ошибки и заставляла думать самостоятельно. Тот недовольно сопел и ерзал на стуле — он терпеть не мог алгебру и за такие добровольные муки заслуживал награду.

Алиса улыбалась уголками рта:

— Будь внимательнее, это уравнение похожее — у нас такое было. Надо только… — она буквально на одну секунду задумалась, глядя в учебник. Изнутри начала подниматься муторная, тошнотворная волна. То, что Олег был пьяный, непохожий на себя, подняло смятение в душе Алисы. Она так привыкла видеть Олега, знала его, доверяла. Ей казалось, он всегда будет такой ровный, мягкий, спокойный. А тут он вдруг стал каким-то другим и…

— Да ладно тебе, Алиска, — раздалось над самым ухом.

Ромка бросил на нее косой взгляд и, смешно поджав губы, выплюнул:

— Пошел он. Между прочим, мне он с самого начала не нравился, — авторитетно добавил он.

Дыхание у Алисы перехватило. Так, что она не сразу и только через силу смогла выдавить:

— Ты о чем? — и, не вполне совладав с собой, закончила едва слышно.

А мальчишка только плечами пожал и надулся:

— Про этого твоего. Ну его, — свел он к переносице черные изогнутые брови. И снисходительно предложил: — Ну хочешь, я ему за тебя морду набью?

Алиса раскрыла рот, закрыла. А потом рассмеялась.

И расплакалась одновременно:

— Никого за меня бить не надо, — улыбалась она, глотая слезы и прижимая Ромку к себе. А он, хоть нежностей этих не любил, стоически, по-мужски терпел. — Золото ты мое, — Алиса целовала его в макушку, оставляя мокрые следы на волосах. — Не обращай внимания, это все ерунда. Ну, правда, ерунда. Не важно.

А потом отпустила, поправив растрепанную челку, и назидательно кивнула:

— Алгебра важнее. Давай дальше.

Самое главное, на самом деле, было тут — вот тут, с Ромкой и его алгеброй.

На следующий день Олег позвонил на работу. Трезвый и взволнованно-суетливый.

— Слушай, ты как-то все не так восприняла, — говорил он в трубку, перебивая шум конторы. — Я же тебя не насиловал.

Алиса заполняла бланки, принимала книги и держала трубку одной рукой.

— Я понимаю.

— Да что ты понимаешь? — досадовал он. — Нам надо нормально поговорить. Все как-то нелепо получилось, бред какой-то. Давай сегодня встретимся?

В голосе его звучало больше недоумение, чем раскаяние. Но сегодня, когда прошла ночь, Алиса и сама не понимала, зачем закатила истерику. Чего испугалась, почему заорала? Ей уже было как-то стыдно и неловко.

И в то же время она не могла перебороть в себе страх. Поэтому слишком поспешно вставила:

— Погуляем лучше, — глупо поправившись, — погода хорошая.

И, очевидно, Олегу это было неприятно. Потому что он коротко и сухо бросил:

— Да успокойся ты, мать будет дома. А на улице дождь — в окно-то выгляни. — Замолчал ненадолго, а потом переспросил: — Так ты придешь?

— Приду, — тихо ответила Алиса. — Только домой забегу, Ромку предупрежу.

Ромка, против ее ожиданий, даже обрадовался. У него дома толклись мальчишки-приятели: Славка и Сашка. Вечная компания, с которой Алиса ничего не могла поделать.

Вытащив своего в прихожую, она сдвинула брови:

— Вас одних-то оставить можно?

Ромка, которому явно уже не терпелось, чтобы Алиса ушла, беспечно пожал плечами:

— А то! Мы же уже мужики.

— Ро-ма, — раздельно проговорила она, — ничего не поджигать, на балконе не курить. Еще раз поймаю — знаешь, что тебе будет?

Она знала, что большинство мальчишек в этом возрасте так или иначе таскают у родителей сигареты. Курение считалось крутостью неимоверной, а отставать никому не хотелось. Но как-то раз, обнаружив бычки на балконном полу, Алиса пришла в ужас. Ее Ромка — курит!

Но эта блажь быстро прошла. За два-три скандала ей удалось внушить, что это ему даром не пройдет. Да Ромка и сам, казалось, потерял к сигаретам всякий интерес.

Вот и в этот раз равнодушно пожал плечами:

— Да больно надо.

Алиса недоверчиво покачала головой:

— Вообще не хулиганьте, ладно? — просительно посмотрела на пацана, и он добросовестно кивнул. — Я скоро.

Дверь за спиной Алисы захлопнулась с такой поспешностью, что едва не ударила ее по лопаткам.

* * *

Матери Олега, конечно, дома не оказалось.

На что парень равнодушно пожал плечами:

— В магазин вышла, — и впустил Алису в квартиру.

Сегодня в этом доме ей уже не было страшно. Но и той уютной радушной атмосферы, какая была раньше, Алиса тоже не чувствовала.

Олег был хмур и трезв, как стекло.

Он даже не пытался до нее дотронуться в коридоре и куртку не взял, чтобы повесить. А сразу провел девушку в зал. На этот раз журнальный столик был пуст — ни бутылки, ни закуски.

Алиса присела на самый край мягкого кресла и, опустив глаза в пол, сжала пальцы в замок на коленях.

Олег, ничего не имея против — сел далеко, напротив. Так же уперев взгляд в пол и на несколько минут замолчав. Повисла тишина.

Он, казалось, не знал, с чего начать. А когда, наконец, заговорил, то так и сидел, уперев локти в колени, в раздражении не глядя в глаза:

— Слушай, ну я не буду говорить вот эту всю байду, что я мужик и все такое, — начал он резко и с самого главного, — но ты сама не понимаешь, что это детский сад? — парень коротко зло на нее глянул и снова отвернулся. — У тебя самой что, вообще гормонов нет? Не хочется?

Алиса смотрела в пол, не зная, что ответить. Она уже чувствовала себя виноватой. В том, что говорил Олег, была доля истины. Ведь им не пятнадцать.

А он, будто услышав ее мысли, вскипел:

— Блин, да! Я вообще-то хочу трахаться, как все нормальные люди. И извиняться за это не буду! Мне женщина нужна, а не старшая сестра. Я тебе не папа и не мама, чтобы сопли вытирать, — неожиданно повысил голос к концу фразы. Сам этого смутился, почувствовав, что перегнул палку, и медленно устало выдохнул:

— Ладно, Алис, я сам весь издергался. Ну, прости, — выдавил он явно через силу и протянул руку, чтобы деликатно дотронуться до ее холодных пальцев. Но Алиса отчего-то вздрогнула, и он сразу же убрал ладонь.

Девушка залилась краской стыда.

А Олег посмотрел ей в глаза долгим пристальным взглядом:

— Тебе нормальная жизнь вообще нужна? — неожиданно сухо и вкрадчиво проговорил он. — Вот такая, как у всех? — и жестко, безжалостно добавил: — Ты сама не видишь, что не живешь?

Алиса побледнела, неуверенно повела плечами и почувствовала, как холодеет под ложечкой.

— Тебе двадцать три, — продолжал парень, — а ты сидишь в этой своей библиотеке и света божьего не видишь. Библиотека — дом, дом — библиотека. Ты же молодая, свободная женщина. Никому ничем не обязана. Надо же когда-то начинать жить!

И он был прав. Почему-то у Алисы ничего не складывалось. Мать умерла, а Ромка остался. И с профессией не получилось, и с наукой. Все ее мечты и планы: научная степень, преподавание, исследовательская работа — все не сложилось, прошло мимо.

Она очень любила Ромку, обязана была его вырастить. Но ведь, в самом деле, своей-то жизни у нее не было. И Олег, сам того не зная, был первым и единственным парнем, с которым она встречалась. Наверное, в этом и была проблема. Когда тебе двадцать три, и у тебя первые отношения, уже как-то сложно переступить привычные грани, выйти из рамок обыденного. Все это легко в семнадцать, когда в голове ветер.

Когда на тебе столько ответственности и беспокойств — уже сложно.

— Ты прав, — чуть слышно, едва шевеля губами, пробормотала она.

Так тихо, что Олег ее и не расслышал:

— Что?

Алиса, решимости ради, стиснула руки в кулаки и подняла голову:

— Ты все правильно говоришь. Мне нужна своя жизнь, — кивнула она через силу.

Увидела, как у молодого человека недоверчиво вытянулось лицо, и поспешно добавила:

— Только не сегодня. Сегодня Ромка домой приятелей притащил, а их одних оставлять нельзя. Они там натворят чего-нибудь. Или балкон подожгут, или будут прохожих водой обливать. И опять соседи придут жаловаться. Но ты во всем прав. И в другой раз — я обещаю, только не сегодня, я сегодня…

Алиса замолчала на полуслове. Потому что парень смеялся, уткнув в руки лицо.

— Ну ты даешь, — сквозь смех с трудом проговорил он. — Господи, ну ты даешь. Тебя только в пионерки принимать.

И еще несколько минут он не мог успокоиться — в изумлении качал головой и повторял: «ну ты даешь, пионерка, ну ты даешь».

Потом выдохнул, потер лицо ладонями и первым поднялся:

— Давай, я тебя до дома провожу. Поздно уже — иди, лови своих хулиганов.

Алиса вскочила. И ее удушливой, стискивающей сердце волной накрыла благодарность.

— С-спасибо, — пробормотала она неловко, боязливо заглядывая Олегу в лицо, и оправляя юбку.

Он глянул на девушку вопросительно. А потом медленно, прощупывая почву, сделал шаг вперед. И обнял. Теплые сильные ладони легли на спину, прижали к себе.

Алиса с облегчением уткнулась в плечо, вдохнув ставший уже привычным запах, и замерла. Стало так тепло и спокойно, что уже не хотелось никуда идти. Она бы вообще навсегда осталась так стоять.

Если бы Олег сам, едва уловимо прикоснувшись губами к ее макушке, не прошептал:

— Ну ладно, пошли. Правда, уже поздно.

У дверей своего подъезда Алиса беспокойно подняла голову. Мысли ее уже были заняты тем, что творится в квартире. В окнах которой почему-то не горел свет.

Алиса занервничала: неужели Ромка мог убежать так поздно, заранее зная, что она скоро вернется?

Но с другой стороны — у него там Славка с Сашкой. Ах, как не любила Алиса всех этих его приятелей. Потому что очень чувствовала — вот сам он бы еще и не натворил ничего. Но стоит только Ромку подбить — тут уж никто не остановит.

— Ну, мне пора, — заторопилась она. — Отругать еще надо, — виновато улыбнулась и вывернулась из-под руки, обнимавшей ее за плечи.

Олег терпеливо смолчал и улыбнулся:

— А что, уже есть за что?

Алиса махнула рукой:

— Меня два часа не было — точно есть.

— Цербер ты мой, — парень рассмеялся и быстро, не дав ответить, поцеловал ее в сомкнутые губы.

От этого слова «мой» сердце у Алисы сладко и больно сжалось.

— Ладно, мне правда пора, — с трудом заставила она себя пробормотать. И сделала шаг назад. Потом еще один и еще, и только после этого, улыбнувшись на прощанье, развернулась и побежала к подъезду.

На этаж Алиса взлетела как на крыльях. Даже забыв о не горящих окнах.

Но когда хотела отпереть, ее окатило холодом — дверь была открыта.

— Рома, — позвала она, распахивая створку, — Рома, ты где?

В квартире было темно и тихо. В воздухе стоял какой-то знакомый запах. Но Алиса от растерянности не сразу сообразила, что это.

Не разуваясь и не выпуская из рук сумки, кинулась в комнату, включила свет.

— Ромка, ты чего, спишь? — растерянно позвала она. Но уже чувствуя — случилось что-то недоброе. Ромка лежал на бабкином роскошном диване, у которого от старости сильно слежались и продавились подушки. И молчал, уткнувшись лицом в велюр.

— Ромашка, ты чего? Заболел? — бросила она сумку в сторону и потрясла его за плечо.

А он не пошевелился.

Алисе стало страшно.

— Рома… — сипло прошептала она. И тут же, не помня себя, закричала во весь голос: — Рома, Ромка, ты чего?

Она трясла мальчика за плечи, звала, теребила, а тот кулем болтался у нее в руках.

Следующее, что Алиса смутно помнила — как в панике звонила в «скорую». Которая приехала на удивление быстро, через каких-то пятнадцать минут. Вызов к ребенку без сознания считался экстренным.

Врач, поднявшаяся в квартиру, сначала глянула без интереса, но уже через минуту засуетилась, занервничала. Принялась щупать пульс, смотреть зрачки. Потом выбежала в прихожую и крикнула в приоткрытое окно водителю:

— Саныч, поднимайся!

А пока одышливый небритый водила поднимался по лестнице, успела сноровисто поставить один за другим два внутривенных укола.

Алиса стояла в углу ни жива ни мертва. Казалось, она даже не дышит. В глазах ее застыл ужас.

Как она выбежала за носилками, как спустились вниз, как тряслась в старенькой «скорой» — потом ничего не помнила. Даже квартиру закрыть забыла, так и оставила распахнутую створку. Позже узнала, что добросердечная старушка-соседка, выглянувшая на суматоху, сама прикрыла створку, когда «скорая» отъехала от подъезда.

В детской клинической больнице Ромку сразу забрали наверх, не сказав Алисе ни слова. Последнее, что она видела и слышала, — как железная каталка с разболтанными колесами грохочет по бетонному с выщерблинами полу, и закрывается белая дверь с мутным, закрашенным стеклом.

Сестра ночной смены хмуро и равнодушно бросила в ответ на немой вопрос:

— В реанимацию, куда его еще с остановкой дыхания. У вас документы с собой?

Документов у Алисы не было.

От слов «реанимация» и «остановка дыхания» пол поплыл у нее из-под ног. На вопросы сестры она не смогла вспомнить ни имени, ни возраста брата. Ни собственного имени тоже.

Только после того, как девочка-сестричка принесла ей воды с валерьянкой, Алиса худо-бедно смогла помочь заполнить карту. И даже пообещала с утра, как только откроется метро, подвезти Ромкино свидетельство о рождении и собственный паспорт.

Больше от нее ничего не было нужно, и Алису оставили одну в полутемном ночном коридоре.

Уборщица возила засаленной тряпкой, лампочка в потолке мигала. Минуты медленно тянулись одна за другой.

Ночью пациентов было немного. Только изредка распахивались двери, входили какие-то люди — по преимуществу женщины, несущие на руках завернутых в одеяла и орущих детей. Один раз ввезли каталку. Но всего этого Алиса почти не видела. Каждый раз при появлении врачей она вскакивала с места, кидалась навстречу, спрашивала. Но никто ей ничего не говорил.

Рядом на соседних скрипучих стульях неловко устраивались, чтобы скоротать ночь, мужчины. Матери оставались наверху, с детьми — а эти спали здесь. И только Алиса сидела прямо, как палка. С силой сжимая на коленях кулаки.

Невольно вспоминалась ночь, когда умерла мать. И то, что тогда Алиса даже отдаленно не испытала такого панического парализующего страха.

В голове ее без перерыва крутилось:

Реанимация… остановка дыхания… реанимация…

Только перед самым рассветом в коридоре показался молодой врач в мятом халате, который спускался, когда Ромку увозили наверх. К тому времени Алиса дошла уже до крайней точки, больше этой неизвестности она бы не выдержала и, бросившись к врачу с каким-то исступленным умолянием, схватила его за белый рукав:

— Рома. Рома Родзиевский, — только и смогла выговорить она. Даже не зная, что хотела спросить.

Молодой человек посмотрел на нее сначала удивленно. Потом в глазах его мелькнуло какое-то понимание, он качнул головой и нехотя кивнул:

— В реанимации. Утром смена заступит — в общую палату переведем.

Сердце Алисы пропустило удар:

— А что, что с ним такое? — проговорила она, запинаясь.

Но на этом словоохотливость молодого врача была исчерпана, он в некотором сонном раздражении буркнул:

— Говорю же вам, утром переведем — там палатный врач с вами поговорит. Успокойтесь.

Пальцы Алисы ослабели и сами собой выпустили рукав белого халата. Врач, равнодушно отвернувшись, скрылся за дверью в коридор. Щелкнул замок.

Алиса опять осталась в холле, одна среди спящих и понурых людей.

В голове забилось:

Утром… утром… в отделении — палатный врач…

— Родзиевская. Кто тут Родзиевская?

Казалось, она так и задремала — с открытыми глазами в напряженной прямой позе. И от невнятного недовольного голоса медсестры подскочила на месте.

Ослабевшие от страха и затекшие от неудобной позы ноги ее не слушались — Алиса даже не сразу смогла встать, оступившись в волнении. Голос ее осип, и девушка с большим трудом выдавила:

— Я. Я Родзиевская.

Сестра глянула на нее безо всякого интереса и протянула кусок плотной грязно-белой бумаги пять на восемь с фабрично расчерченными графами. В которых уже чьей-то рукой было заполнено: «Родзиевская А.А. этаж 3. Отд. 2. Палата 5».

— За дверью лестница, — буркнула сестра устало и натужно, — подниметесь на третий этаж. Во второе отделение.

Алиса взяла пропуск дрожащей рукой. И кинулась было уже к дверям, когда ей в спину донеслось сварливое:

— Халат возьмите и бахилы!

Уже на третьем этаже в белом халате на плечах, в хрустящих бахилах, сжимая заветный пропуск, Алиса бежала по отделению.

По коридору сновали женщины в халатах, малыши, медсестры. Стоял нестерпимый ор: дети плакали, визжали, смеялись.

Третья палата, четвертая. Алиса все ускоряла шаг.

Пятая была открыта настежь. И оттуда тоже доносился гомон мамаш и детей. Но громче всего — недовольный сварливый голос:

— Лежи! Лежи ты смирно! Зачем капельницу выдрал?

И за ним другой: родной — тот, который она бы отличила от любого другого:

— Пусти-пусти! Не дам колоть!

Сердце Алисы пропустило удар. Сквозь открытый дверной проем она увидела, как полная немолодая медсестра, грузно склонившись над пружинной кроватью, пытается поставить капельницу, то и дело задевая локтем раскачивающийся стенд.

А с койки кто-то надрывно кричит Ромкиным голосом:

— Пусти-пусти, старая корова, пусти!

— Ромка! — не помня себя, закричала Алиса и кинулась внутрь.

— Алиска! — завопил он в ответ, наверное, впервые в жизни искренне обрадовавшись при виде сестры.

Он лежал на продавленной пружинистой кровати, орал и извивался ужом, чтобы вырвать руку, которую сестра пыталась насильно удержать в неподвижном положении. В кулаке та сжимала грязно-оранжевый резиновый жгут, и в пылу борьбы он бился о металлический край кровати. Остро пахло спиртом и еще чем-то неприятным.

Но сам Ромка выглядел почти здоровым, таким же, как всегда. Каким она оставила его вчера вечером со Славкой и Сашкой.

— Ромка! Ромашка! — разрыдалась Алиса, еще не веря и трясущимися руками охватив его щеки. Склонившись к кровати, она толкнула сестру, но даже не заметила этого.

— Девушка, да поаккуратнее вы! — сварливо огрызнулась та, пытаясь оттеснить Алису плечом. — Нарожают с детского сада, потом ревут.

Но девушка ничего этого не слышала. Она жадно и испуганно вглядывалась в бледное Ромкино личико. Под глазами у него залегли тени, в уголках рта чернели пятна. Но Ромка был абсолютно, совершенно живой!

— Не трогай — не трогай! — кричал он. — Алиска, скажи ей! — выгибался дугой, выворачивая руку из пальцев сестры и пытаясь лягнуть женщину ногой.

Та тоже злилась и шла на принцип:

— Ну-ка угомонись! — рявкала она на мальчишку, изо всей силы сжимая запястье. — Сейчас, вон, врача позову! Тогда будет тебе больно! Минуту потерпеть не можешь?!

— Не хочу, не хочу! Алиска, забери меня домой! Я тут не останусь, не останусь тут! — орал он, краснея от злости и натуги. В глазах стояли обиженные слезы. Ромка с ненавистью смотрел на медсестру и так доверчиво, с надеждой — на Алису, что у той екнуло сердце:

— Рома, — принялась она уговаривать, уже в четыре руки пытаясь удержать его на кровати. — Подожди минутку, всего минуточку.

Но тот ни в какую не желал терпеть:

— Нет, не буду, я хочу домой! Алиска, забери меня домой!

— Ты что, как домой? — в ужасе воскликнула она. И с испуганной поспешностью повернулась к сестре: — Погодите-погодите минутку!

Никто не знал Ромашку так, как знала она. Никто другой никогда бы с ним не справился.

Алиса схватила сестру за руку, отводя страшную и ужасную иглу:

— Рома, послушай меня, я сейчас схожу к доктору и все спрошу. Хорошо? И домой заберу. Ты вот только сейчас погоди немножко, пока капельницу поставят. А я пока сбегаю, хорошо? И сразу же вернусь!

Ромка при звуках ее вкрадчивого голоса замер, на секунду недоверчиво затих. Обдумал что-то, сосредоточенно морща лоб. Потом с ненавистью глянул на медсестру, пытливо — на Алису.

— А ты точно вернешься? — боязливо спросил он. В глазах у Ромки стоял такой страх — будто в самом деле она могла сейчас уйти, а потом передумать и не вернуться. Алиса, чуть не плача, рассмеялась:

— Ой, Ромашка, ну куда я денусь? Я только до врача сбегаю. Пять минут — и приду. Ну? Хорошо? — с надеждой посмотрела она на него.

Тот сморщил нос, тяжело вздохнул. И, нехотя кивнув, запросто подставил руку.

Медсестра одним движением проткнула кожу и ввела иглу капельницы. Ромка даже глазом не моргнул.

Уж кто-кто, а Алиса прекрасно знала, что он совершенно не боялся уколов.

— Ладно, — с облегчением выдохнула она, глядя, как сестра крест-накрест приклеила трубку к детской руке. Потом боязливо глянула на Ромку — у того в глазах блестели невыплаканные слезы, — и умоляюще прошептала: — Я сейчас схожу к врачу, а ты меня подожди спокойно. — Кинулась к дверям, но, уже выходя, поспешно обернулась: — Только подожди спокойно, не вытаскивай иглу. Я быстро.

В коридор она выбежала бегом. Ромка — ее Ромка — остался там один, испуганный, несчастный, больной.

А, кроме того, уверенности, что без ее — Алисиного — присутствия он вытерпит спокойно, без скандала пять минут, не было никакой.

— …доктор! — запнувшись, воскликнула девушка. Сначала ей вдруг, как маленькой девочке, захотелось закричать: «тетя-тетенька, помогите!»

Хмурая женщина в белом халате остановилась и обернулась. Руки ее были засунуты глубоко в карманы, на груди висел старенький, видавший виды стетоскоп.

Алиса подбежала и, задыхаясь, выпалила:

— Рома, — от волнения ее трясло с головы до ног, даже зубы стучали друг о друга, — Рома Родзиевский… в пятой палате. Он плачет, капельницу не хочет ставить.

— Плачет? — флегматично спросила женщина. Ее крупная грубая фигура была какая-то кряжистая, монолитная. Рядом с этой женщиной Алиса чувствовала себя совсем беспомощной. Лицо врача под белой тюбетейкой казалось усталым и будто неровным, состоящим из выпуклостей и углов: широкий мясистый нос, выступающие скулы, нависшие над глазами брови. И скривленные годами, накрашенные ярко-красной помадой губы, застывшие в вечно брезгливом недовольном выражении. — Так у меня тут все плачут, — повела она рукой. По коридору разносился детский рев.

До Алисы запоздало дошло, что отделение было даже не заполнено, а забито. И непонятно было, где могли спать ночами все эти матери, «болеющие» со своими детьми.

Колкие маленькие глаза врача смерили Алису взглядом.

Та умоляюще стиснула пальцы на груди:

— Он кричит, домой просится. Я не могу его…

— Забирайте, — равнодушно пожала женщина плечами. И голос ее показался Алисе похожим на карканье престарелой вороны.

— К-как забирайте? — ахнула девушка.

От удивления она так растерялась, что опустила руки, уставившись на врача.

А та брезгливо передернулась и равнодушно бросила:

— А мы с наркотическим долго не держим. Документы подпишите и забирайте.

Алиса, ничего не понимая, сначала подумала, что что-то перепутали. Потом — что она сама не то сказала. А может, ошиблись при оформлении. И вся гамма чувств, видимо, отразилась на ее растерянном, полном недоумения лице. Потому что женщина в белом халате вдруг спросила своим сварливым каркающим голосом:

— А вы ему кто?

— Сестра, — слабо промямлила Алиса.

— А мать где?

— Мать умерла, — нелепо пожала она плечами. Будто оправдывалась перед этой большой строгой женщиной, и в сложившейся ситуации была ее вина. — Опекунство на мне — у него только я и… а отца нет, — Алиса сама не знала, что еще хотела добавить. Но тут в глазах врача мелькнуло что-то похожее на сострадание. Лицо, изрытое морщинами, на мгновение разгладилось. И бусинки глаз, неприязненно сверлившие Алису, вдруг приобрели матерински-сочувствующее выражение.

— Ясно, — проговорила она каким-то жалостливым тоном и посоветовала: — Ну, вы заполните документы. Домой его можно забрать, чего мучить, если орет. А дома два дня отлежится — будет как новенький. Ему, девушка, в «скорой» налоксон[38] поставили, — с непонятной для Алисы значительностью добавила она. — Так что вы учтите, я уже в милицию звонила — мы обязаны.

Алиса совсем ничего не поняла и ахнула:

— Как в милицию? Зачем?

— Ну а вы как думали? — снова посуровела врачиха. — С наркотическим отравлением мы в милицию сразу звоним.

— Каким наркотич-ческим? — запнулась Алиса, чувствуя, как онемел и перестал слушаться язык. Так, что даже слова выходили невнятно.

— Ну, барышня, я-то откуда знаю, чем он отравился? Я ему анализов не делала, у нас такой лаборатории нет. У нас, вон, — снова махнула она рукой на обшарпанный коридор, — лекарств-то нет. Так что, сами разбирайтесь. — И тут отвлеклась, забыв про Алису. — Надежда Павловна, я как раз вас ищу! — окрикнула она трубным гортанным голосом кого-то в конце коридора. И, забыв о растерянной собеседнице, мощным кораблем ринулась к дверям отделения. Полы белого халата заколыхались вокруг ее крупной кряжистой фигуры.

* * *

Чтобы доехать до дома, Алиса вызвала такси. Впервые в жизни она позволила себе такую роскошь.

Но она так устала и истерзалась за ночь. Так долго ждала, пока кончится раствор в капельнице, пока оформят и подпишут выписку. Что под конец не нашла в себе сил спуститься в метро. Да и Ромку не хотела таскать по электричкам.

Хотя после капельницы тот ожил, даже заулыбался. В такси оживленно смотрел в окна, болтал с шофером, паясничал. Для него поездка была почти приключением. Это ведь совсем не то же самое, что душный автобус или многолюдное метро. Таксист — поначалу хмурый раздраженный мужик — тоже быстро развеселился. Смеялся, поддакивал пацану, шутил с ним.

Только Алиса всю дорогу ехала молча. Напряженно и испуганно прижимала к себе Ромку и гладила его по голове.

В подъезде, едва они поднялись на этаж, навстречу выскочила соседка:

— Алисонька, — беспокойно заохала старушка. — А я вчера ключи у тебя из двери вынула, — сжимала она связку в сухоньком кулачке. Дрожащем от старости и волнения. — А… — смотрела она на Ромку беспокойно. — То я думаю. Ты-то прям не в себе была. Что у вас? Как?

— Ничего, — неловко, уходя от вопросов, пожала плечами Алиса. Ей нечего было сказать. Старушка-соседка, услышь она слова «наркотическое отравление», уже будет смотреть на них другими глазами. А врать Алиса не умела, — спасибо-спасибо, — комкала она слова, поспешно и невнятно, только чтобы отвязаться от соседки, отпирая дверь и заталкивая Ромку в квартиру, — все уже хорошо.

И захлопнула створку прямо перед носом недоумевающей старушки. С ужасом прижалась спиной к стене. Одно дело в больнице — там вообще все не так, как обычно. Другое — дома. Где перед ней стоит двенадцатилетний Ромка, в своей старой олимпийке и домашних штанах. В кедах на босу ногу.

Ромка, которого вчера скорая помощь увезла с остановкой дыхания. С наркотическим отравлением.

— Рома, скажи, что это было? — едва внятно простонала Алиса. — Чем вы отравились? Скажи, или я сойду с ума…

Веселость с Ромки сдуло, как ни бывало. Он коротко, загнанно глянул на сестру. Набычился.

И ушел в глухую оборону:

— Ничего.

— От ничего, Рома, «скорую» не вызывают. И в больницу не увозят, — безжалостно отрезала Алиса, сверля его пристальным взглядом. — Говори. У вас были наркотики?

— Не было! — запальчиво взъерошился он. — Вечно ты меня обвиняешь. Не было у нас никаких наркотиков!

Нервы у Алисы зазвенели.

— Скажи! — вдруг закричала она так, что там, за дверью, ее голос наверняка расслышала соседка. Кинулась вперед и жестко схватила Ромку за плечи: — Что это было? Что?! Рома, скажи мне прямо сейчас! — и больно тряхнула. Так, что голова его замоталась из стороны в сторону.

Ромка побелел, и со щек его сошел румянец. Алиса заметила это по тому, как посерели вдруг губы. Это особенно отчётливо контрастировало с его черными волосами и бровями. Даже ресницы выделились на щеках, отбрасывая острые иглистые тени. Которые медленно начали сглаживаться, сливаясь со сгустившейся под глазами темнотой.

— Г… голова болит, — запнувшись, вяло пробормотал мальчик. И опустил голову, будто хотел пристроить у Алисы на плече вдруг ставший непосильно тяжелым лоб.

Алиса испугалась.

— Да-да, давай я тебя уложу, — беспокойно засуетилась она.

— Тошнит, спать хочу, — вяло, заплетающимся языком бормотал Ромка, пока Алиса торопливо и испуганно отвела его в комнату, уложила на диван. Туда, где вчера нашла, придя домой. Стащила с ног кеды, укрыла серым в полоску пледом.

— Ну, что? — провела она рукой по его лбу, убирая с глаз челку. — Получше? — впрочем, лоб у него, против ожидания, был не влажный и не холодный. И на дневном свету, не в полутемном коридоре, Ромка уже не казался таким бледным.

— Ага, — сонно ворочая языком, пробормотал он и, свернувшись калачиком, закрыл глаза.

И так и проспал на диване почти до самого вечера. Поднимался только когда Алиса приносила ему поесть, заботливо кормила прямо на диване. А потом снова поспешно засыпал.

Настойчивый звонок в дверь раздался только после шести.

Когда Алиса сидела за срочной работой, которую нельзя было отложить. Одним глазом глядя в реферат, другим — на спящего Ромку.

— Я ваша участковая. Скворцова Анна Петровна, — сказала женщина, стоявшая в коридоре.

И решительно шагнула в квартиру.

Участковая была полненькой, невысокой женщиной лет пятидесяти. С пышной шапкой кудрявых седеющих волос. От нее терпко пахло потом и старой машиной. Пиджак, который участковая не стала снимать, казался таким же усталым и истрепанным, как его хозяйка. На левом рукаве даже виднелся нестертый белый след известки.

В руках участковая держала пухлую папку, натруженную и зажеванную. Алиса видела ее впервые. Четыре года назад, когда умерла мать, вместо этой женщины приходил молоденький безусый мальчик.

— Вы… — нервно сглотнула Алиса. — По поводу Ромки?

— Ну а кого же? — голос у участковой, несмотря на ее измученный вид, был громкий и властный. — Будем разбираться и, — отчеканила она приговор, — ставить на учет.

У Алисы подкосились ноги.

— Нет, это какая-то ошибка. Понимаете, Рома — он ни в чем не виноват. Он домашний мальчик, хороший, — неубедительно оправдывалась она.

Хотя участковая, с трудом расшнуровывавшая грязные ботинки, ее не слушала.

— Рома даже не курит. Ему же двенадцать лет, — дрожа и задыхаясь, лепетала Алиса, — он просто не мог ничего такого принимать.

— Мог-не мог, — устало бросила участковая, без приглашения проходя в открытую дверь кухни, — сейчас разбираться будем. — Она бросила на стол и раскрыла папку. Утомленным жестом пригладила растрёпанные после езды в машине волосы. — Отравление было — значит, принимали, — безжалостно отрезала она. И, повернувшись к Алисе, заговорила с укоризненным удивлением: — Что-то вы, девушка, легко относитесь — а у нас целая эпидемия. Думаете, он у меня один такой? Вон, целая папка! — хлопнула она ладонью по плотной кипе бумаг. — Не успеваю на учет ставить! В двенадцать начинают — к восемнадцати уже свидетельство оформляю, — и вдруг тяжело, с какой-то очень искренней болью вздохнула: — Я их, знаете сколько, забираю? Малолеток этих. Ведь гниют уже заживо. Час как умрут — смердит, как будто старик столетний откинулся. Пацанов забираю, понимаете, по пятнадцать лет! Ему бы жить и жить. Дите! А он уже вот этой вот, — с отвращением скривилась она, — пакостью отравился, и все! Дело-то минутное.

В ее голосе было столько личного, что и у Алисы подкосились ноги.

— И что теперь будет? — безо всякой надежды спросила она.

— Что будет. Учет будет — списки, в школу сообщу. У нас все наркоманы на учете.

— Но Рома не наркоман! — в отчаянии воскликнула Алиса.

Участковая, видимо привыкшая к такой реакции, равнодушно вынула из папки чистый бланк. Достала шариковую ручку, подула в стержень с обратного конца.

— Все они у вас не наркоманы, — досадливо бросила она. — Родители, вместо того чтобы следить, первым делом — «не наркоман!» — бросила на Алису хмурый взгляд. — Документы давайте. Раньше инциденты были?

Девушка, сама не веря, что это происходит взаправду, подала сначала паспорт, потом свидетельство о рождении, потом документы об опеке. И все не могла остановиться:

— Вы поверьте, он хороший мальчик. Ничего не было никогда. С сигаретами ловила, два раза. Но отучила!

Участковая ее не слушала. Наверное, у всех родителей бывало одно и то же.

— Дома наркотики есть?

— Какие наркотики?! — в ужасе воскликнула Алиса. — Нет, конечно! Я даже не видела никогда!

Та подняла глаза и хмыкнула:

— А вам и не надо. Девушка, у вас может лекарства дома есть? — вкрадчиво спросила она. Алиса отчаянно замотала головой. — Ну, может, остались от кого-то? Или вы сами что-то принимаете, а он нашел?

— Да нет — нет ничего такого! — судорожно принялась копаться в памяти Алиса. Были — были лекарства от матери, даже и не вспомнить, что конкретно. Но Алиса все выбросила, а часть соседка себе забрала. Им ни к чему, а срок годности проходит. — Аспирин есть, — пыталась она вспомнить, — но-шпа. Еще… цитрамон, кажется, или…

Участковая махнула рукой:

— Где он у вас? Зовите — сейчас разберемся.

Алиса бросилась в комнату:

— Рома, Рома вставай.

Растормошила она сонного горячего, ничего не понимающего Ромку. И, схватив за руку, потащила в кухню.

А там, сама того не сознавая, поставила посреди комнаты — как преступника на допросе:

— Рома, — перебивая участковую, первой спросила она, — Рома, пожалуйста, скажи! — и умоляюще, готовая хоть на колени перед ним встать, заглянула в глаза.

Сейчас уж было все равно — пусть только скажет! Слова участковой саму Алису напугали до полусмерти. Она была готова и на учет, и лечить, и все, что угодно. Лишь бы не вот так!

— Рома. Рома, вы, может, таблетки какие-то пили? Может, тебе ребята давали? Рома, бога ради, скажи!

С минуту он стоял, поджав скривленные губы. Испуганно и непонимающе глядя то на Алису, то на участковую. Сжимал руки в кулаки, будто собирался драться. Алиса пальцами, стискивавшими его плечи, чувствовала, что Ромка весь напрягся, как натянутая струна. И уже готова была к тому, что он сейчас начнет кричать, что ни в чем не виноват. Или что Алиса придирается, или что…

А он вдруг скуксился. Посмотрел на нее жалобно и разочарованно. Отвернулся… и заревел.

Сквозь всхлипы и слезы, заикаясь и обиженно отталкивая ее руки:

— Ни-ичего мы не-е принима-али!

Глотая слезы и сопли, ревел он, как маленький. У Алисы опустились руки.

— Ничего-о у нас не было, никаких нарко-отиков!

— Мальчик, — строго пробасила участковая. — Ну-ка успокойся! Ты большой — надо уже отвечать за свои поступки. Что вы принимали?

Ромка при звуках неприятного ему голоса, не раскрывая глаз, спрятал лицо в скрещенных руках и громко визгливо закричал:

— Не было ничего — ничего не было! Отстаньте от меня, ничего не было! У меня ничего не было!

Взрослые заговорили разом, перебивая друг друга:

— Рома, ты же не один был? Рома, у тебя Саша со Славой были?

— Мальчик, кто твои друзья? Это они тебе что-то дали?

— Рома, Рома, я тебя прошу, ну скажи!

— Предательница! — отталкивал он руки сестры. — Ненавижу тебя! Сука!

— Они… — дрогнувшим голосом проговорила Алиса. — Они в нашем подъезде живут. Слава Халиков — на третьем этаже.

Участковая, уже несколько минут хмуро смотревшая на Ромку и, видимо, тоже не знавшая, как подступиться, хлопнула ладонью по разложенным бланкам:

— А давайте-ка сходим, — и поднялась.

Не забыв скрупулезно собрать бланки — так, чтобы ни листа не осталось на столе.

Вниз спустились почти бегом, оставив Ромку одиноко стоять посреди кухни и реветь, закрывшись руками так, что наружу торчала только встрепанная смоляная макушка.

В дверь на третьем этаже Алиса почему-то принялась стучать кулаками. В нервном напряжении, она даже позабыла о звонке.

Сначала из квартиры раздались детские крики, потом топот, ребячий голосок, спросивший:

— Кто там?

Но не успела Алиса ответить, дверь распахнулась сама, и на пороге появился Николай Иннокентьевич — отец Славки. После работы он был небрит, помят, и грязно-белая растянутая майка дыбилась на его животе, заправленная в тренировочные штаны.

Алиса едва ли доходила мужику до плеча.

Дверь он распахнул с раздражением усталого человека, потревоженного неурочными гостями. Лицо соседа приняло медвежье выражение.

Но Алиса ничего не замечала:

— Моего Рому вчера в больницу увезли, — не здороваясь, пробормотала девушка, — на «скорой».

Николай Иннокентьевич, подслеповато разглядев маленькую фигурку Алисы, отмяк, снисходительно расслабился.

Но тут ее перебила участковая. Властным начальственным голосом бросив:

— Отравился он. Наркотиками. Говорит, с вашим вчера играли.

— С моим? — недоуменно переспросил мужик. А потом выпрямился, отчего круглый живот угрожающе выпятился, а бугристые мышцы на трудовых руках напряглись. — Оп-па! Это со Славкой, что ли? — секунду он горой возвышался над женщинами. А потом густым басом взревел: — Славка, поди сюда!

Детей в квартире было трое. И визг за спиной соседа стоял не прекращавшийся. Но двое из малышей были погодки трех и четырех лет — они и гомонили. А тринадцатилетний Славка, интуитивной чуйкой понявший, что пришли по его душу, до этой секунды молчал.

Однако перечить отцу не посмел и даже ждать себя не заставил. Тут же из комнаты высунулась озабоченная мальчишечья физиономия:

— А? — спросил он, как ни в чем не бывало.

Хотя любому было ясно, что подслушивал под дверью.

— А ну иди сюда! — проревел мужик.

И стоило только тому сделать шаг вперед, как отец одной рукой цепко схватил пацана за ухо, а второй потянулся за многозначительно висевшим среди верхней одежды ремнем.

Пацан, на голову выше Ромки, уже плечистый, с носом картошкой, не произнося ни слова, взвыл.

— Ромку, — вкрадчиво до жути начал папаша, грозно глядя на отпрыска, — приятеля твоего, говорят вчера в наркологию увезли. Ничего не знаешь? — и, на всякий случай чуть тряхнув пацана за зажатое ухо, предупредил: — Посмей мне только соврать! Сам вчера слышал, как ты матери говорил, что к ним пойдешь. Втроем вы были. Так что не ври! — рыкнул он так, что у самой Алисы екнуло сердце.

У пацана забегали глаза. Он быстро глянул на Алису, участковую, задержался долгим пронзительным взглядом на ремне.

И выдал все, как на духу — единым визгливо-заполошным речитативом:

— Да мы не хотели его оставлять! Испугались просто! — зачастил он повинно. Не спуская глаз с карающего инструмента. — Вот и разбежались! А он ничего, мы только испугались сильно.

Папаша, тяжело вздохнув, медленно отпустил ухо пацана и, занеся лопатообразную ладонь, выпятил нижнюю губу:

— А ну говори, чего нажрались? А то сейчас не посмотрю — так всыплю! Мне тут сын-наркоман не нужен! А ну признавайся, что жрали?!

Наверное, из всех присутствующих только Алиса и разглядела в глазах родителя настоящий, искренний страх.

Но и пацан здорово струхнул, забыв даже мысль об отпирательстве:

— Мы у тебя взяли! В я-ящике! Но мы же только по глоточку! Честное слово! Мы водой разбавляли. А потом Ромка, — тут он запнулся, соображая, как бы выставить себя в более благоприятном свете, не нашелся, продолжил нелепо: — Он вроде как уснул. А мы его разбудить не могли. Ну, мы и, — окончательно слил он, — убежали…

Мужик сморгнул раз, другой. А потом лицо его озарилось пониманием.

И начало наливаться багрянцем:

— Ах, вы сво-олочи, — удивленно протянул он. — Так вы, это что, спирт у меня таскали? Чистый спирт, заводской?! Из рабочего ящика таскали?! Прибью! — взревел он.

И поудобнее перехватил ремень.

Пацан взвыл заполошным зайцем:

— Это не я, не я! Я только сказал, а они! Да мы не хотели. Мы только попробовать! — верещал он в страхе перед тяжелой отцовской рукой. — Мы же капельку! Взрослые мужики — все же пьют! А мы что? Мы открытую банку брали! В пузырек отлили и водой развели. Мы только попробовать — мужики же уже, — тут он повернулся к женщинам, ища поддержки и защиты, и зачастил: — Мы с Сашкой большие — нам ничего! Мы не пьянели даже! Мы неразбавленный могли. А разбавили. А Ромка — он один глоток выпил. И того — отрубился. А мы…

— Один глоток, — медленно, нараспев протянул папаша, поднимая руку с ремнем, — вот тебе сейчас будет один глоток…

Участковая посмотрела на мужика, на пацана. На Алису.

И, не прощаясь, закрыла дверь. Оттуда как раз раздались визгливые крики, будто кто-то резал свинью. И матерная ругань, которая, впрочем, не сопровождалась ударами. Видимо, сосед все же рассчитывал на внушающее уважение отцовское слово.

Алиса, еще не поняв толком, что произошло: хорошо это или плохо, — продолжала смотреть на закрытую дверь. А за спиной ее вдруг раздалось короткое нервное хихиканье. Сначала неуверенное, но быстро перешедшее в добродушный, веселый смех.

— Ну вы, девушка, даете! — Алиса обернулась и увидела, как плечи под кургузым пиджаком участковой мелко, облегченно трясутся. А сама женщина легко, переливчато, как девочка, смеется. Так, что на внезапно-подобревших глазах ее выступают слезы. — Даже и наказывать грешно, — отсмеялась она, захлопывая портфель, в который убрала незаполненные бланки, — сам уж себя наказал.

И, развернувшись к лестнице, тяжело спустилась на первую ступень.

Алиса на дрожащих ногах сделала шаг следом:

— Как, и все? — боязливо переспросила она. — И в школу не заявите?

— А мы, девушка, — улыбнулась участковая, — алкоголиков на учет не ставим, — рассмеялась собственной шутке и покачала головой: — А вы, правда, не наказывайте. Маленький он у вас какой-то — алкоголик ваш.

И принялась тяжело спускаться по лестнице.

Когда Алиса вошла в квартиру, Ромка спал на диване. Накричался, наревелся и уснул.

Даже не стал дожидаться, как они там решат его судьбу. То ли надеялся на честность приятеля, то ли, что более вероятно, рассчитывал, что это она — Алиса — все уладит и исправит.

Девушка на негнущихся от всего пережитого ногах присела возле дивана. Погладила мальчика по волосам, убирая пряди с высокого чистого лба.

Изогнутые брови под ее рукой дернулись, длинные слипшиеся от слез ресницы на мгновение сонно стиснулись. А потом распахнулись заспанные глаза.

— Алис, — пробормотал он вяло, заплетающимся языком, — это не я.

Девушка уткнулась лбом в диванный велюр и затряслась в беззвучном смехе, из глаз потекли слезы. Хотя она все еще продолжала не глядя гладить Ромку по голове. Всегда у него только так: все виноваты, а он — «не я».

— Почитай мне, — сонно пробормотал он, сворачиваясь в клубок под пледом.

Алиса устало подняла голову и улыбнулась:

— Ты что? Ты же взрослый мужик уже, — с мягкой укоризной покачала головой.

Но тот насупился и с непререкаемой настойчивостью дернул за руку, заставляя сесть рядом.

— А я сказал — почитай, — и закрыл глаза. — Давай, читай, — скомандовал он, да так и уснул, не выпуская из пальцев сестриной руки.

«— Откусишь с одной стороны — подрастешь, с другой — уменьшишься!

С одной стороны чего? — подумала Алиса. — С другой стороны чего?

Гриба, — ответила Гусеница, словно услышав вопрос, и исчезла из виду», — тихо читала Алиса книгу, оказавшуюся на диванной спинке.

Тихо, боясь разбудить.

«— Интересно, какой из них какой? — подумала она и откусила немножко от того, который держала в правой руке. В ту же минуту она почувствовала сильный удар снизу в подбородок: он стукнулся о ноги!»

Т-тр-р-р-р…

Трель телефонного звонка раздалась над самым ухом — Ромка беспокойно заерзал во сне — и Алиса поспешно схватила трубку.

— Да, — шепотом сказала она.

— Ну, ты и с-сука, — нетрезвым голосом, едва ворочая непослушным языком, проговорил Олег. — Я тебе, бля, весь день… я тебе звоню, а ты даже трубку не берешь? Много о себе понима-аешь, да? Дура безмозглая. Да ты, бля, мне благодарна должна быть! На карачках ползать. Что я тебя заметил вообще. Хоть бы раз из жалости трахнул! А ты нос воротишь! С-сук-ка без-змозгла-ая…

Алиса покрепче прижала трубку к уху, так чтобы не разбудить Ромку. И не переставая гладила того по голове.

Пустяковый подарок, каких не дарят на дни рождения

Осень пришла как-то неожиданно. Лето долго сопротивлялось — держалась нестерпимая, надоевшая жара, солнце нещадно жгло, дети бегали по двору, брызгаясь водой из самодельных пистолетов. И вдруг как отрезало. Небо затянуло тучами, ежедневно принялся моросить дождь. Противный ветер то и дело продувал куртку.

Алиса шла с работы уставшая. Выдавать книги в библиотеке было вполовину не так нервно, как заключать договора на изготовление пластиковых окон. Эта работа тоже не ахти как оплачивалась, но с филологическим образованием и патологическим неумением устраиваться лучшего Алиса не нашла.

Впрочем, она была рада и этому. Поначалу приходилось тяжело, окна они делали не сказать чтобы качественные, главное — недорогие. Клиенты этого зачастую не понимали: каждый хотел и дешево и богато. Так не получалось, и потому потоком шли жалобы, претензии, капризы. И все это сваливалось не на директора, до которого большая часть негодования не доходила, а на девочек-менеджеров — таких, как Алиса.

В первый год к этим склокам и дрязгам трудно было притерпеться. Потом она немного обросла носорожьей кожей и втянулась. Взяла две смены: три дня в неделю по десять часов сидела на Кутузовском, остальные три дня — на Варшавке. Уставала страшно, но это уже был какой-никакой заработок.

Алиса, с усилием заставляя себя передвигать ноги, вошла в сумрачную арку — оставалось всего ничего, рукой подать до родного подъезда. В этот час на их тихих улочках было уже безлюдно. Темнело.

Стук ее каблуков звонким дробным эхом прокатился под сводом. В полумраке было уже зябко и сыро после шедшего весь день дождя.

— Ложись, война!!!

Алиса, рывком вдохнув от испуга, инстинктивно прижала к себе сумку и шарахнулась назад, под спасительный свод.

Но тут над самым ухом раздался звонкий хохот.

— Ромка! — воскликнула и в сердцах замахнулась на него Алиса. Но промахнулась, и мальчишка свалился с ветки вяза почти что ей на голову. Вяз рос у самой стены, впритык к арке, и с нижних его веток отлично просматривался тротуар и подъездная дорога.

— Ты что тут делаешь? — негодующе напустилась на него Алиса. — Прохожих пугаешь? — сердце, отойдя от испуга, отчаянно заколотилось в груди.

Ромка заливисто расхохотался, и молодая женщина против воли улыбнулась. А всего минуту назад казалось, так устала, что ее ничем не развеселишь.

— Каких людей, дурында, тут нет никого! — отмахнулся он от сестры.

— Следи за языком, — машинально одернула Алиса, поправляя сумку, висящую на плече. — А откуда узнал, что это я? — все еще пыталась она строго хмуриться. Но не получалось. На Ромку невозможно было по-настоящему сердиться.

Тот заливался задорным смехом:

— Али-иска, — покровительственно закинул ей руку на плечо и потянул к подъезду, — ты самый-самый скучный человек на свете.

К своим четырнадцати годам Ромка так вытянулся, что уже обогнал Алису. От старой олимпийки терпко пахло мальчишеским потом — ее нужно было постирать. А лучше сразу выкинуть, потому что запястья из ставших короткими рукавов уже торчали нелепо.

Алисе почему-то взгрустнулось. Она продолжала улыбаться, снисходительно косясь на разливающегося соловьем мальчишку. А сама думала о том, как Ромка вырос. И это произошло как-то вдруг. За один год, а может, за лето.

Неожиданно он оказался таким взрослым красивым мальчишкой, что невозможно было узнать. Нелепый и маленький, он теперь стал очень ладным. Хотя и худощавым — ленивый Ромка не любил спорт, ненавидел физкультуру, вечно ныл, клянча справку. Даже в футбол на улице играть он не любил.

При этом, будь его воля, целыми днями носился бы по улицам, пропадая с приятелями.

Алиса редко таскала его в парикмахерскую, и потому черная челка почти всегда закрывала лоб. И ему это шло. А прекрасные бабкины глаза теперь смотрели на мир с задорным, чисто пацанским самомнением.

На него уже вовсю заглядывались девочки. На домашний телефон нет-нет — да и звонили какие-то одноклассницы, смущаясь и хихикая, просили позвать Рому.

И, конечно, ему было обидно казаться хуже других. Старые олимпийки, которые он носил годами, школьная форма — скучная и дешевая.

А ему хотелось модные джинсы, кроссовки «Адидас», солнечные очки. Все то, что было у других ребят — и не было у него. Мопед, компьютер, карманные деньги.

— Слушай, ну серьезно, чего ты такая кислая? А давай мы тебе мужика найдем, а? — насмешничая, трещал он. — Богатого! Он на тебе женится. А меня усыновит. Давай? — Ромка висел на ее плече, дергая Алису на себя, и со смехом заглядывая в лицо.

Для него же не существовало понятия «устала». Раз ему весело, весело должно быть и Алисе.

Впрочем, она, в самом деле, искренне смеялась:

— Давай, ищи. Я готова.

И чувствовала себя виноватой. Постоянно виноватой за то, что не могла воспитывать его как следует. Ведь Алиса не мать — что она могла толком ему внушить или посоветовать? За то, что не проводила с ним достаточно времени — сидела на работе допоздна и даже в выходные оставляла его болтаться по улицам на свое усмотрение. И больше всего — за то, что за всю эту работу получала гроши. На которые не могла обеспечить всего, что была должна. И за это его стеснение перед товарищами.

— Тогда лучше арабского шейха. Знаешь, какие они богатые? Представь, будем жить в пустыне, кататься на верблюдах. А тебя мы нарядим в паранджу — тебе пойдет!

— Ромка, у шейхов многоженство, — напомнила Алиса.

— Да? — нисколько не огорчился он. — Ну, тогда пусть будет не шейх. Пусть это будет… Слушай, а тебе кто больше нравится: политики или футболисты?

Алиса расхохоталась.

— Нет, я серьезно! — Ромка никак не унимался, теребя и теребя ее за плечи. — Мое дело найти — а ты обязательно должна выйти!

— Ну-у… — с деланной манерностью протянула Алиса. — А вдруг мне не понравится?

Только Ромка мог заставить ее смеяться после десятичасового рабочего дня.

Все же нужно было купить ему новую олимпийку взамен этой. И осенние ботинки, потому что старые уже совсем никуда не годились.

А ведь осталось всего несколько лет — нужно будет как-то отмазывать его от армии, устраивать в институт. Эти мысли вечной головной болью сидели в сознании Алисы, не давая покоя.

И только Ромка беспечно улыбался:

— Ну, пошли быстрее, чего ты плетешься, — тянул он ее за собой. — Я же есть хочу! Вот никогда ты обо мне не думаешь!

По утрам Алиса металась по квартире, как ураган. Ее собственные сборы времени почти не занимали — дисциплина и порядок, порядок и дисциплина царили в рассудке Алисы. Ей ничего не стоило позавтракать, одеться и быть готовой к выходу за десять-пятнадцать минут.

Но Ромка…

— Рома, вставай! — едва стукнув, распахнула она дверь в спальню брата и громко, стараясь перекричать надрывный звон будильника, крикнула прямо в ухо.

Ромка спал.

Последнюю пару лет у него бывали проблемы со сном. Он по несколько дней, а то и больше недели мучился бессонницей, слонялся всю ночь по квартире, не давая Алисе сомкнуть глаз. И ничего от этой напасти не помогало: ни валерьянка, ни теплое молоко, ни безобидные травяные отвары. Засыпал Ромка только под утро, намаявшись, с синяками под глазами. И далеко не каждый раз Алисе хватало мужества поднимать его в школу. Бывало, что не поднималась рука — и тогда она сама звонила классной, отговариваясь простудой.

А потом Ромка вдруг начинал спать так крепко, что его невозможно было добудиться. В окно светило солнце, работало радио. Будильник надрывно звенел прямо у него над ухом. Но ничего не доходила до глубин Ромкиного сна.

— Ромашка, вставай! В школу опоздаешь! — во второй раз заглянула Алиса в комнату.

Она не стеснялась распахивать дверь его спальни. Для нее самой — для Алисы — Ромке все еще было восемь лет.

И его приходилось по три-четыре раза окликать, а то и поднимать силком, сдирая одеяло.

В этот еще теплый осенний день одеяло и без того валялось сброшенным на пол. Ромка крепко спал, уткнувшись носом в подушку так, что даже непонятно было, как он дышит.

Время поджимало.

— Все, Рома, поднимайся, — на этот раз Алиса не ограничилась окриком, а решительно потрясла его за плечо, — осталось пятнадцать минут до выхода.

— М-му… — вяло и недовольно замычал мальчишка, злобно дернувшись из-под руки сестры. Отвернулся и, сжавшись в комок, показал, что не собирается вставать.

— Хватит ныть, — решительно пресекла Алиса, — ты опоздаешь в школу!

И не больно, но звучно шлепнула по голой спине.

Ромка отбрыкнулся от ее руки, злобно стукнув кулаком по подушке.

Но, покочевряжившись для вида еще полминуты, нехотя сел. И потер глаза.

По лицу сразу было видно, что проснулся Ромка не в духе. Злобно сузил глаза и демонстративно медленно принялся зевать во весь рот.

Алиса, недовольно поджав губы, бросила:

— Давай завтракай бегом, уже семь пятнадцать.

Сама она ела всегда на ходу, не тратя время на сидение за столом. Но Ромка по установленным ей же самой правилам непременно должен был нормально поесть с утра.

На кухню он заплелся, едва волоча ноги. Не глядя в тарелку, плюхнулся на стул и снова зевнул. Только после этого нехотя потянулся за ложкой.

Но вовсе не для того, чтобы начать есть.

— Ты опять не те хлопья купила! — раздался его громкий, как выстрел, окрик.

Звон брошенной на пол ложки заставил Алису подскочить как раз тогда, когда она складывала в сумку конспекты для очередной курсовой — иногда на работе удавалось выкроить полчаса для такой халтуры.

— Ты это нарочно! — негодующе донеслось с кухни.

— Рома, — быстро вышла Алиса из спальни, чтобы мягко урезонить. Или хотя бы попытаться.

Хотя сама уже отлично знала — это никогда не помогало. Ромка нечасто просыпался в плохом настроении. Но если уж встал не с той ноги — тут ничего не поможет.

— Ты нарочно! — ярился он. Глаза превратились в щелки, крылья носа ходили ходуном. Алисе ли было не знать, как именно выглядит обиженное Ромкино негодование. — Ты всегда так делаешь! — кричал он на весь дом. — Хочешь показать, что ты мной командуешь! А я этого не ем!

— Ром, ну перестань, — вкрадчиво попросила Алиса, — я просто забыла. — В самом деле: те хлопья, эти. Он ел то одни, отказываясь от всех остальных, то вдруг менял свое мнение. Это было сложно упомнить. И иногда Алисе казалось, что это был просто способ ее извести. — Давай я тебе кашу сварю, — примирительно предложила она.

— Я в школу опаздываю! — злобно выкрикнул мальчишка и ткнул рукой в часы. Которые она же показывала ему пять минут назад.

В самом деле, пора было уже выходить. И даже не пора, а поздно.

— Ром, ну поешь эти. Ну не отравишься же ты! — с невольно прорвавшимся раздражением воскликнула Алиса.

И сделала это очень зря. С Ромкой, когда он в плохом настроении, ни в коем случае нельзя было спорить.

— Мне теперь давиться?! — раскричался он, уже выскакивая в коридор. — Давиться?! Из-за того, что ты так хочешь? Почему всегда все должно быть так, как хочешь ты? — возмущенно акцентировал он последнее слово. — А я не хочу! Ты мне не мать! Хватит мной командовать!

Он схватил школьный рюкзак — жидко обвисший, явно пустой, не собранный с вечера:

— Ты меня специально поздно разбудила! Так что теперь отвяжись — я голодный пойду! — и, выскочив в коридор, с грохотом захлопнул за собой дверь.

Сумев с утра напрочь испортить Алисе настроение.

Ну, казалось бы, — спор по пустяку. И ничего с ним не случится, если походит голодным полдня. Да и не стоит обращать внимания — подростковые скандалы. Для мальчишки нормально негодовать на правила, не желать подчиняться или просто устраивать истерики, потому что лень вставать. Все ерунда — и ничего страшного!

Но Алису после таких разборок начинало лихорадить, она болезненно воспринимала крики и ругань. Мучительно и подолгу переживала ссоры.

И Ромка это знал.

Как знал и то, что теперь она будет весь день на работе прокручивать утренний скандал, сначала негодовать, а потом винить себя за глупую оплошность. В самом деле, нелепо было забыть, что он не ест эти проклятые хлопья!

Ведь она купила их только потому, что дешевле. А Ромке они не нравились никогда — тут он прав. И уж никак не было его вины в том, что Алиса не в состоянии нормально заработать и экономит на каких-то паршивых хлопьях.

* * *

В контору Алиса пробежала взвинченная и расстроенная.

Никто из девочек-менеджеров не любил работать в центральном офисе. Во-первых, тут всегда было начальство: на втором этаже — кабинеты директора, зама и бухгалтерии. Во-вторых, здесь приходилось обсчитывать корпоративные заказы. А это всегда долго, муторно и ответственно. Кроме того, «большие начальники» никогда ничего не могли решить с первого раза, поэтому уже приготовленные расчёты со всеми эскизами, чертежами, допами, особенностями, видами профиля, ламината и остекления приходилось по несколько раз пересчитывать заново, подгоняя под требуемую сумму.

— А ты чего? Кто-то уже приходил? — Алиса поспешно бросила сумку под стол и ногой выдвинула из-под него компьютерную тумбу на колесиках. По утрам у них обычно клиентов не бывало. Вадик, едва поздоровавшись, тут же снова уткнулся в монитор, что вообще-то для раннего утра было не характерно.

Единственным плюсом центрального офиса для девочек являлся Вадик. И пусть тот был безнадежно женат, на лбу у него поблескивала залысина, а над обтягивающими джинсами компрометирующе выступала первая складка, Вадик был единственный парень из толпы девочек-менеджеров. Которые, к слову, менялись так быстро, что иногда Алиса не успевала запомнить их имена.

Единственным, кто оставался в конторе постоянно, был именно Вадим Станиславович. Его ценил директор, и зарплата у того была несправедливо завышена, по сравнению с остальными. Но у Вадика имелся инженерный диплом, и парень был единственным, кто по-настоящему понимал что-то в этих чертежах и конструкциях. Даже мог спроектировать примитивный фасад или входную группу. Что, несомненно, было большой ценностью.

Для девочек же ценность Вадика определялась проще — он неизлечимо клеился ко всему, что носило юбку. С чувством юмора, шуточками, смехом. Маленькими подарками. А легкий флирт и нелегкие служебные интрижки были единственным развлечением в скучном однообразии работы.

Не клеился Вадик только к Алисе. И можно было сказать, что они дружили. С подругами у нее как-то не складывалось — с подругами нужно было ходить в кино, гулять по магазинам, обсуждать парней. На все это у Алисы не было ни времени, ни денег, ни интереса. А с Вадиком она чувствовала себя комфортно.

— Обезьяна наша с утра устроила разнос, — буркнул парень, не отрываясь от монитора. Он сидел и в старом файле менял местами цифры. Создавал ИБД. Имитацию бурной деятельности. Алиса хмыкнула и тоже включила монитор.

В ожидании, пока директор не уедет по объектам, нужно было сосредоточенно пялиться в пустой экран. Директору не объяснишь, что иногда работы не бывает вовсе. А иногда случается запарка. Тому казалось, что если подчинённые ничего не делают именно в ту минуту, когда он на них взглянет — значит, зря получают зарплату.

— Да, кстати, — Вадик нагнулся под стол, отчего узкая рубашка барабаном натянулась на спине. И выудил маленький букетик хризантем, спрятанный на компьютерном блоке. — С днем, — буркнул он, подавая девушке цветы. — Сама понимаешь, всего-всего.

Алиса удивленно опустилась в кресло:

— Ой, не поверишь, забыла, — благодарно взяла она скромный подарок и понюхала — цветы почти ничем не пахли, но получить их было приятно. — Неделю назад помнила, а сейчас совсем выветрилось из головы.

И тут же обиженно сжалось сердце — а Ромка-то тоже забыл. Поздравил, называется.

— Ты чего? — сразу заметил ее настроение проницательный Вадик.

— Да так, — Алиса повела плечом. — Ромка разорался с утра — нервы вытрепал.

Парень скрипнул стулом, отворачиваясь к своему монитору:

— Слушай, чего ты его все дергаешь? — дружески посоветовал он. — Клевый пацан у тебя растет — веселый. Отпусти вожжи, чего ты его все строишь.

— Да не строю я, просто в школу разбудила. А он истерику закатил.

— И ты расстроилась? — хмыкнул Вадик. — Нашла повод. Что ты все так близко к сердцу принимаешь? — попенял он.

Алиса и сама понимала, что, наверное, напрасно так огорчается. Но с другой стороны, Вадику не объяснишь, что он видит Ромку изредка и только на работе. Тот всегда влетает в контору с широкой улыбкой: шутками, байками. Юморит, обезьянничает, концертирует. И безумно всем нравится.

А вот когда Ромка кричит и устраивает скандал дома — это совсем другое. Это и больно, и обидно. И еще больнее от того, что почти всегда он говорит правду. И даже если изначально Алиса так не думала, через какое-то время, поразмыслив, она с удивлением ловила себя на том, что начинает верить Ромке. Понимать, что все обстоит так, как он сказал. И чувствовать свою вину.

— Да, наверное, — только чтобы закончить разговор, согласилась Алиса. А сама подумала о том, что если даже Ромка и был прав насчет этих проклятых хлопьев, — он все же забыл о ее дне рождения.

В честь праздника девочки-коллеги накрыли стол, женщины из бухгалтерии нарезали салат, Вадик еще и принес маленький тортик. Фирма за пару лет выросла из крошечного семейного бизнеса, никто еще не привык к тому, что персонал меняется как на конвейере. К работникам все еще относились по-домашнему. В бухгалтерии сидели жена директора, сестра и тетка зама. Зам был другом с институтских лет. И постоянно в офисе болтался тринадцатилетний директорский сын — Лешка. Алиса смущалась, благодарила и чувствовала себя неловко от того, что не подумала купить вина.

Кроме того, ей было не по себе от того, что чужие люди вспомнили. А Ромка нет.

Даже вечером, когда она вышла с работы, сжимая в руке букет Вадика, ее все еще грызла маленькая досадная обида.

А Ромка сидел на низком заборе напротив входа в их контору. В школьной форме и с рюкзаком, он болтал свешенной ногой и провожал глазами каждую проходящую мимо девушку.

— Алиска! — при виде нее он слетел с забора, подхватив свой тощий рюкзак и, не глядя, кинулся через дорогу.

Слава богу, что в этот поздний час ни одной машины на узкой кривой улочке не виднелось ни в ту, ни в другую сторону.

— С днюхой, старуха! — как ни в чем не бывало, со звонким смехом кинулся он ей на шею. Ромка уже заливался смехом и кричал на всю улицу: — Ты глянь, глянь, что я тебе купил! — и насильно совал ей в руки упакованный в яркую цветную бумагу с бантом сверток.

Ромка, не в силах устоять на месте, то дергал ее за руку, торопя раскрывать подарок, то вис на одном плече, то на другом. Глаза его горели.

Алиса, еще толком не придя в себя, уже смеялась:

— Да погоди ты, погоди, — неловко придерживая сумку плечом, принялась развязывать закрученную тесемку. Но та не поддавалась, выскальзывала из рук. У Алисы никак не выходило поддеть ее коротким ногтем.

— Ну, ты что, кулема! — досадливо вскликнул Ромка и грубо вырвал у нее подарок. Одним движением разрывая в бахрому оберточную бумагу.

Алисе стало жаль упаковки:

— Ну, ты что? — протянула она невольно. — Такая красивая.

Ромка звонко, весело расхохотался:

— Дурища! Обертку рвать надо! В этом весь интерес! — азартно вскинулся и тут же снова сунул ей в руки подарок. Уже без обертки. — На! Нравится?! — жадно и нетерпеливо заглядывал он ей в глаза.

Алиса ахнула.

Это был толстый том Кэрролла. Подарочное издание. Блестящая глянцевая обложка с тиснением по рисунку — так, что тот будто оживал под пальцами. С дорогой журнальной бумагой, толстой, скользкой. С иллюстрациями на каждой странице, специально прорисованными именно для этого издания.

«Алиса в Стране Чудес».

— Ну, че молчишь? — нетерпеливо теребил Ромка. — Не нравится? Ну? — толкнул он ее в плечо. — Давай, радуйся! Кто у нас молодец?! — и, глядя на растерянное лицо сестры и ее слабую, неуверенную еще улыбку, потребовал: — А ну хвали меня, восхищайся!

Ромка паясничал. Алиса смеялась.

— Спасибо, — все утреннее выветрилось из головы, как ни бывало. Алиса притянула его к себе за тощие плечи и рассмеялась: — Спасибо, Ромашка!

А когда обнимала, явственно почувствовала душок алкоголя. Но день был такой хороший, и Ромка был такой хороший, что она отбросила эту мысль.

Мальчишка по привычке закинул руку ей на плечо, таща за собой, чтобы Алиса подстраивалась под его неровный, то прыгающий, то замедляющийся шаг, и поволок в сторону дома, строя радужные планы:

— А давай торт по дороге купим! Шоколадный!

Очень кстати пришелся подаренный шефом конверт. Алиса благодушно улыбнулась, в чем Ромка увидел согласие. И тут же добавил:

— И шампанское!

— Ром, — укоризненно, но снисходительно протянула она.

— А что? — делано возмутился пацан, пожав плечами, зная, что сегодня, в день рождения Алисы, он точно вправе требовать шампанского. — Праздник же! И пирожные.

Алиса, глядя на эту детскую восторженность, рассмеялась:

— У тебя ничего не склеится?

Но тот беспечно отмахнулся:

— Не, не склеится. Не каждый день моей старухе двадцать пять исполняется!

По дороге купили все, что захотел Ромашка.

Торт — шоколадный. Пирожные с кремом и розочками, дорогую колбасу. И, после долгих споров, — маленькую бутылку шампанского, какой хватит только на два бокала.

Собственно, Алису это немного беспокоило. Понятно, что всем мальчикам в этом возрасте хочется «пивка», да и вообще, чего не сделаешь за компанию. Но как-то уж очень Ромка этим увлекался. И, стоило подвернуться мало-мальскому поводу, первое предложение, которое звучало от Ромки, — «а давай купим пива». По этой причине Алиса даже вовсе перестала давать ему деньги. Хотя и понимала, что ему необходимо хоть что-то на карманные расходы. Даже просто на метро.

Но Алиса предпочитала купить проездной.

И только по праздникам, в ее присутствии разрешала официально и честно выпить один-единственный бокал шампанского.

Праздники они всегда отмечали только вдвоем. Подруг у нее так и не было — не пригласишь же Вадика — у того своя семья, родители, родители жены. Вообще у Вадика, кажется, было родственников больше, чем обычно хочется иметь человеку.

У Алисы с Ромкой их не было вовсе. При жизни бабка отсекла все связи, «всю эту деревню» — провинциалов она за людей не считала. И мать, а тем более Алиса, уже даже и не помнили, что где-то на Камчатке у них большая родня, что кто-то есть в Тирасполе и в Благовещенске. Все эти люди были чужими.

Оставались только она и Ромка.

Алиса разложила на тарелке нарезку, спешно нарезала и заправила салат. И уже перекладывала торт на плоское блюдо, когда раздался звонок в дверь.

Недоумевая, что могло понадобиться старушке-соседке в такой час, Алиса вышла в коридор. На ходу облизнув с пальцев сладких крем.

По инерции, открывая дверь, она даже начала было:

— Да, Вера Павлов… — но, не договорив, недоум, енно замерла в дверях.

В подъезде почему-то стоял ее шеф — Алексей Николаевич — хозяин фирмы.

Первой мыслью Алисы было — с расчетом напортачила. Ошиблась на крупную сумму, и вот начальник даже приехал домой разбираться. Мысль была глупая, сегодня Алиса даже не составляла ни одного договора больше, чем на тридцать тысяч.

— З-здравствуйте, — почему-то запнулась она, посторонившись, чтобы пропустить начальника в дверь.

Тот сделал шаг в прихожую, но дальше проходить не спешил. Не снимая обуви, остановился в коридоре и посмотрел на Алису своим тяжелым взглядом.

Алексею Николаевичу уже стукнуло пятьдесят, он был крупным, даже полным мужчиной. Одевался дорого, импозантно, отчасти даже слишком — пережиток долгого безденежья, в котором он начинал свой бизнес.

И, в общем, очень добродушным. Несмотря на суровый вид, который часто пугал подчиненных, несмотря на громкий голос и приказной тон, на мат, который по волшебству заставлял рабочих двигаться живее, по сути шеф был очень добрый мужик — помогал и трудягам, и офисным сотрудникам, и на компромиссы шел, и все прощал. Хотя поначалу Алисе не раз приходилось реветь из-за его выволочек. Но он был немолод, характер имел взрывной, а нервы изношенные. Так что когда срывался в крик, то обычно не по делу. И резко остывал, задабривая подчиненных такой же неуместной добротой.

— Я не по поводу работы, — сразу начал он. И лицо его стало непривычно хмурым и каким-то усталым.

— Может, пройдете? — все еще недоуменно предложила Алиса.

Но тот еще раз отрицательно покачал головой. Вздохнул и:

— Пацаны в цеху деньги украли.

В горле у Алисы закрутился холодный болт. Голова чуть поплыла из-за отхлынувшей разом крови.

Шеф, не глядя ей в глаза, кашлянул и поправился:

— Ну — как украли… взяли уж. Я как кражу-то это не рассматриваю…

И ясно было, что сказал это он для нее — для Алисы.

И еще яснее, что за «пацаны». Это Алиса поняла как-то сразу. Первые полгода, когда она только начала работать в конторе, — почти все время просидела в центральном офисе, под присмотром Вадика. А это недалеко от школы. И Ромка то и дело забегал — то ключи отдать, то сумку оставить, то денег попросить. Болтался у нее по часу и больше.

А там Лешка — директорский сын. Мальчишки-погодки быстро скорешились, носились где-то вместе, в цех с директором ездили — больше чтобы на машине покататься.

А тем летом директор сам предложил — давайте возьму пацанов на лето поработать. Работа у них сезонная, в теплое время года заказов всегда больше, так что помехой не будут. И к труду приучатся — увидят, чего деньги стоят.

Алиса тогда обрадовалась — и Ромка при деле, она всегда будет знать, что не по улицам мотается. И, может, начнет понимать, что такое работа. Деньги считать научится.

Но получилась ерунда. Вместо того чтобы делать что-то самим, пацаны по большей части просто крутились вокруг мужиков-работяг. Тем тоже резона не было — учить мальчишек и тратить на это время, когда проще и быстрее сделать самому. В итоге единственное, чему те научились, — пить пиво после смены.

— Ребята говорят, — не глядя в глаза, густым низким голосом начал шеф, — они сегодня в цеху болтались, — ему самому было стыдно, и на щеках этого немолодого человека горел нездоровый румянец. — Так-то ничего не делали — в складской сидели, лоботрясничали. А потом из шкафа деньги пропали, — и пояснил Алисе, — я там ребятам на обед оставляю. Всегда так делали. Никого чужого не было, а свои не возьмут. Так что, — он тяжело вздохнул и развел руками, — больше некому.

Алиса помертвела, пальцы у нее похолодели и покрылись липким ледяным потом.

— И сколько они взяли? — едва слышно спросила она.

— Да ерунда, — отмахнулся мужик, — триста рублей[39], — и тяжело вздохнул: — Я на своего-то давно рукой махнул: что из него вырастет — не знаю даже. Ничего не помогает. А вам просто сказать хотел. Чтобы вы знали. Ну, — он замялся, — сами понимаете. Ваш-то сам бы не додумался, да и не знает он, где брать. Но все-таки…

Алиса, побледнев, на негнущихся ногах метнулась к сумке:

— Я вам отдам. У меня сейчас столько нет, — запиналась она, — но я с первой зарплаты…

Тут Алексей Николаевич поднял на нее тяжелый отеческий взгляд и нахмурил уже наполовину седые мохнатые брови:

— Да вы что, вы за кого меня принимаете? — пробасил он. — Чтобы я у вас еще деньги брал, — махнул на Алису большой рабочей рукой в дорогом костюме. — Я только предупредить хотел. Чтобы вы знали.

И сам, едва попрощавшись, открыл дверь и вышел.

Алиса в оцепенении опустилась на обувницу. Уткнувшись лбом в сжатые кулаки.

* * *

До кухни она дошла, как в тумане. В вязком тумане неверия и непонимания. В ее голове не укладывалось, как все это могло быть на самом деле.

А в кухне на столе стояла бутылка шампанского, пирожные. Так и не выложенный на блюдо торт.

И подаренная книга с яркой глянцевой обложкой. Очень дорогая — такая стоила треть ее зарплаты.

Сейчас важнее всего было кто — кто из мальчиков придумал, чья это была идея.

Ромка сидел за столом, подтянув колено к подбородку, и пальцем — там, где это было незаметно, свозил с торта слой крема и увлеченно слизывал. За спиной его надрывно орало радио, так что он даже не услышал, что кто-то звонил в дверь.

— Вы пили пиво? — глухо, механическим голосом спросила Алиса.

Так тихо, что Ромка ее поначалу даже не расслышал — выключил приемник:

— Чего? — повернул он к ней улыбающееся лицо. Светлые лучистые глаза смотрели открыто и весело.

— Вы пиво пили? — громче и уверенней проговорила Алиса. Чувствуя, как стискиваются ее зубы. — С Лешей. Вы сегодня ходили в цех и пили там пиво?

— Ты чего, старуха? — рассмеялся он задорным непосредственным смехом. — Какое пиво? — и моргнул чистыми глазами.

Алиса ужаснулась — как нагло и легко он врет. Никаких эмоций на лице. Ни один мускул не дрогнул. Он не отвел взгляд, не покраснел, даже не стушевался.

Под ложечкой холодно затянуло — так, как бывает перед приступом тошноты или обмороком. Сейчас Алиса отчетливо представляла себе последовательность действий. Сначала они взяли деньги, потом в городе купили ей подарок. А остальное потратили на пиво, которое выпили на улице. И поэтому возле работы от него пахло.

А если он сейчас врет так запросто, не моргнув глазом, сколько же он вообще ей врет?!

Тут Алиса должна была сорваться на крик — и она сорвалась:

— Ромка, не смей мне врать, слышишь?! Скажи правду! Где ты взял деньги, на что купил книгу? Вы их своровали? Своровали в цеху? Кто это придумал: ты или он?! Отвечай!

— Какие деньги? — все еще беспечно пожал плечами мальчишка. Но Алиса, к ужасу своему, уже увидела в глубине его глаз беспокойство. Признание — так и было, нет ошибки. — У тебя чего, крышняк поехал?

И улыбка его стала на секунду натянутой, будто ненастоящей.

А потом глаза заволокло мрачной марью. Алиса увидела, как Ромкины пальцы, выпачканные в креме, сжимаются в кулаки. Веки сузились, желваки проступили на лице.

— Рома, скажи, — вкрадчиво, через силу, проговорила Алиса. — Скажи мне сейчас правду, — решительно, преодолевая собственное нежелание, потребовала она.

— Чего тебе сказать?! — вдруг рванулся он со стула так, что тот полетел на пол. Спинка ударилась о стол — звякнули бокалы, сдвинулась скатерть, липкий, выпачканный в креме нож, соскользнул на чистую салфетку. — Чего тебе от меня надо?! — заорал он. И глаза Ромки невменяемо загорелись.

— Не можешь меня ни в чем не обвинять, да?! — заорал он визгливым мальчишеским голосом, от которого лампочка дрогнула в плафоне и отозвалась тоскливым тонким свистом. — Надо обязательно показать, что ты начальница? Что ты мной командуешь? — кричал он все громче и громче. — У тебя вечно я во всем виноват! — орал с дикой обидой. — Я у тебя самый плохой! У тебя все лучше меня!

Венки на шее у него вздулись. Глаза горели и были такие стеклянные, будто Ромка перед собой ничего не видел. Он размахивал кулаками, лицо его покраснело, исказилось.

— Я же сволочь, вор, алкаш, наркоман — я хуже всех! Всем можно, только мне нельзя!

— Рома, — тоже сорвалась в визг Алиса, — ты что, не понимаешь? Это же деньги! Это кража!

— Да какие, нахуй, деньги?! — орал он, рот исказился, перекосились щеки и брови. — Сраные триста рублей. Да этот урод их даже не заметил! А у нас вечно ничего нет! Мы же бомжи! Что я, бля, хуже других?!

— Что ты говоришь?! — волосы у Алисы от ужаса вставали дыбом. — Это чужие, слышишь, чужие деньги! Это моя работа! Ты понимаешь, что я теперь уволиться должна?! А это все, что у нас есть — мы на это живем! — впервые в жизни, впрядая в истерику, Алиса замахнулась на стол, заставленный праздничной едой. — Все! Понимаешь? Ты вообще сознаешь, что хорошо, что плохо?!

— Плохо? — взъярился Ромка и вдруг дико расхохотался, отчего Алисе захотелось сжаться и спрятаться. Столько злобы было в его смехе. — Плохо — это быть такой неудачницей, как ты! Ты же убогая! Это у тебя работа? — издевательски изогнулся он. — Что, правда, работа? Да ты там пашешь — получаешь копейки. Потому что ты — дура! Хроническая! Неудачница! Тебя ни мужики не хотят, ни бабок тебе не платят. А я из-за тебя живу, как бомж! У меня все позорное! — схватил он со стула старую заношенную олимпийку. Из которой давно вырос.

И яростно бросил Алисе прямо в лицо. Она не успела увернуться, и металлическая молния больно саданула по щеке.

— Все заношенное. В этой сраной квартире все разваливается! — ударил по столешнице, и держащаяся на одной петле дверца шкафчика тут же раскрылась, демонстративно скрипнула и обвисла.

— А у тебя только и разговоров, какой я плохой! Работу она пожалела! Бедняжечка! А меня ты жалела?! Ты хоть раз в жизни обо мне думала?! Это из-за тебя я не такой, как все! У пацанов у всех все нормальное — и матери нормальные. И работают нормально, и зарабатывают! Только ты убогая! Со своей работой носишься, как курица. А над тобой все смеются! А сама мужика хочешь! И я тебе мешаю! Только и думаешь, куда меня сбагрить! Я тебе обуза! Сначала хотела в детдом — так не получилось, хочешь в ментуру сдать, да? Чтобы меня посадили — освободили тебя, да?!

Алиса быстро теряла цепь обвинений. Уже не понимая, откуда что взялось. В чем он обвиняет, о чем сожалеет, почему негодует. И каждая новая мысль появлялась из ниоткуда, как дуло из тумана.

У нее уже плыло перед глазами, она тоже что-то в ответ кричала. И тоже уже не понимала — что. Что-то о совести и стыде.

И до нее даже не сразу дошло, что Ромка схватил со стола книгу — новую подаренную ценную книгу — и яростно ее рвет, разбрасывая мохрящиеся листы по комнате, а те взлетают и опадают драной шелухой, оставляя бумажное мясо на корешке.

Который он бросил в Алису:

— Подавись, сука! Я для тебя хотел! Для тебя! А ты…!

И, не договорив, бросился к двери.

Раздался грохот, и створка захлопнулась за его спиной.

Следующие два часа Алиса металась по квартире, как невменяемая. Она не могла ни сидеть, ни стоять, ни выпить ромашковый чай, чтобы успокоиться. Ее будто несло по комнатам, не давая замереть и выдохнуть ни на секунду.

Потому что казалось — успокойся она, останься в неподвижности наедине со своими мыслями — и произойдет что-то страшное. Голова у нее взорвется, сердце остановится, кровь, гулко бьющая в горле, удушит.

Ромка украл деньги. Ее Ромашка. Украл деньги.

Он взял чужое, сознательно, понимая, что творит. Забыл все ее наставления, проигнорировал запреты. Оказалось, Алиса столько лет учила его и не научила ничему. Взять чужое — по ее мнению, было самым страшным грехом, чем-то непростительным.

А Ромка даже не раскаивался. Не сожалел о случившемся.

С другой стороны, он был не один. А ей ли не знать, какой он внушаемый. Ведь украсть деньги — это совсем не в Ромкином характере. Раскричаться, устроить скандал, сломать, разбить — это да. Она его не оправдывала, уж кто-кто, но не она.

Она-то знала, что Ромка может устроить, а что нет. Тихо украсть он не способен. Ведь ни разу не было, чтобы Ромка что-то взял дома. Даже если очень хотел и устраивал Алисе истерику, он никогда, ни единого раза ничего не брал без разрешения.

Зато она точно знала, кто мог надоумить: Алеша — директорский мальчик. Поначалу он показался Алисе неплохой компанией. Потом уже она узнала, как мучаются и бьются с ним родители. И сочувствовала им, потому что очень хорошо их понимала.

С первого класса было так, что стоило Ромке начать с кем-то дружить, он тут же попадал в неприятности. Сам по себе он еще ничего бы и не сделал — побоялся бы Алису, испугался наказания. Но как только другой мальчик задумывал какое-то хулиганство — у хорошего Ромы тут же все вылетало из головы. Уже ничто не могло его остановить. И, зная эту его черту, Алиса билась и билась, пытаясь оградить Ромку то от одной компании, то от другой. Но что дойдет до такого — что Ромка, кто бы его ни подбил, украдет деньги, — она не думала.

Да и разве только в деньгах тут была проблема?

«неудачница…

ты и мужикам не нравишься, и денег тебе не платят…

убогая…

у меня все позорное…»

— Звучало в ушах Алисы.

Она ведь и не знала, что Ромка так думает. Но только он был прав. В самом деле — она же неудачница. Глаза невольно остановились на лежащей на полу олимпийке, с размахрившимися резинками на рукавах. Такой заношенной, что, казалось, — на локтях вот-вот прорвутся дыры. Ничего она не зарабатывала, а сводила концы с концами, тянула. А не жила.

Не могла обеспечить Ромке море и летний лагерь, одежду и Макдональдс, игровую приставку, как у соседа по парте. Ничего она не могла ему обеспечить.

И себе не могла. Это только звучало хорошо, что она не имела личной жизни, потому что у нее Ромка. А на деле после Олега на нее ни разу никто не обратил внимания. Даже Вадик считал привлекательными всех, кроме нее одной. Даже откровенно некрасивых, даже глупых, толстых, наглых. Любых, только не ее.

А если бы? Если бы у Алисы все было, как у людей: был бы парень — муж, — то они мало того что очевидно лучше бы жили. Но главное — у Ромки был бы старший брат или отец — мужчина, который бы его воспитывал. А что могла дать ему Алиса? Ромке, который взрослеет, которому нужен пример, твердая рука.

И не случилось бы истории с этими деньгами.

А теперь она бегает по дому и обвиняет Ромку. Которого сама же не смогла нормально воспитать. И обижается на то, что он уже достаточно взрослый, чтобы видеть и понимать правду. Которую рано или поздно нужно было сказать.

Алиса на секунду прижала к лицу горячие от нервного напряжения ладони, пытаясь стереть усталость, а когда оторвала их — взгляд невольно упал на бабушкины часы.

Было двадцать минут одиннадцатого. Ромки дома не было.

К полуночи Алиса успела передумать и перебрать в голове все варианты и подспудно терзавшие ее страхи. Ромка выбежал из дома сам не свой. Куда он мог побежать, что мог натворить в таком состоянии?

Время шло — Алиса не знала, что и думать.

Она поминутно смотрела на часы, а время то мучительно тянулось, то неостановимо бежало. За окном очевидно сгустился сумрак, а затем наступила непроглядная темень. Алиса, выключив свет, то и дело выглядывала в окно — на пустынный, заросший тополями и вязами двор. Но тут ей начинало казаться, что если Ромка увидит темные окна, то решит, что она ушла. И, повинуясь этой глупой мысли, Алиса бежала к выключателю.

В какой-то момент она даже вышла на улицу. Обежала все окрестные дворы. Но она не знала, понятия не имела, где собираются и бегают мальчишки днем, когда она на работе и не может проконтролировать.

Неприкаянность и безлюдье улиц произвели на нее гнетущее впечатление. Все казалось, что где-то по таким пустынным темным улицам бродит в одиночку Ромка. Алисе было страшно.

Во всем, что произошло, была ее вина. Она не мать — не смогла его воспитать. Все сделала неправильно. И сейчас, когда по ее вине ситуация достигла такого предела, она снова совершила ошибку. Зачем, ну зачем она сразу начала ругать, обвинять, спровоцировала эту ссору, кричала. Алисе уже страшно вспомнить было, что именно она кричала.

Домой она возвращалась бегом, почему-то в уверенности, что Ромка ждет ее под дверью. И он представлялся ей несчастным и промокшим, хотя никакого дождя на улице не было.

Но у дверей было пусто. Так же, как и в коридоре, и в самой квартире.

У Алисы отнялись ноги. Близилось двенадцать. Она не позволяла Ромке гулять так долго. Хотя, бывало, конечно, что он прибегал и в час, и даже в два. Но сейчас Алиса об этом не помнила. Сейчас ее охватила паника.

Она не могла даже плакать. Неловко, дрожащими руками принялась листать записную книжку, в которую записывала телефоны учителей, соседей, родителей одноклассников. Не зная толком, кому, зачем собирается звонить среди ночи, она по чистой случайности первым набрала номер Паши Семенова — с которым Ромка сидел за одной партой.

И даже не подумала о том, что нарушает чужой покой за полночь.

Но в трубку ответил веселый женский голос, который, едва Алиса заплетающимся языком назвалась, воскликнул:

— А, Алиса Аркадьевна! Добрый вечер!

— Я… — дрожащим голосом пролепетала молодая женщина. — Простите… простите, что я ночью, я разбудила, — она невнятно формулировала, несвязно думала и даже толком не знала, что хотела спросить и зачем звонила.

Но мама Паши Семенова была доброжелательна и снисходительна:

— Да ничего, Алиса, что вы! Мы не спим еще. У вас что-то случилось?

— Нет, — выдавила та, — да. Я про Рому… — и не смогла договорить, у нее вдруг больно перехватило дыхание.

— Рому разбудить? — охотно предложила та. — Да они спят уже, в компьютер все играли, потом я уже сама выключила — а то утром в школу не добудишься, — и обеспокоенно проговорила: — Алиса, у вас случилось что-то? У вас такой странный голос. Рома не сказал, что будет у нас?

Алиса на подогнувшихся ногах села на диван. И, едва слыша себя со стороны, почти спокойно проговорила:

— Н-нет-нет, — даже удивительно было, как смогла она проконтролировать свой дрожащий, срывающийся голос, — я так, только… проверить… Спасибо.

И медленно, краем уха слыша, как женщина на том конце провода еще что-то весело говорит, опустила трубку на аппарат.

Еще долго Алиса молча сидела, глядя в стену. В голове было пусто и гулко. И не было сил ни на что, даже заплакать.

* * *

На следующий день Алиса уволилась с работы.

Шла с тяжелым сердцем: у нее почти ничего не было отложено, а быстро искать новые места и легко устраиваться она не умела. Страшилась завтрашнего дня, в котором не будет уверенности в пятом и двадцатом.

Пожилая бухгалтерша сначала пришла в негодование — всех девочек при поступлении убедительно просили предупредить за две недели. А лучше — за месяц.

Но от директора вернулась обескураженной. Тот ничего не спросил, не пенял. Не требовал отрабатывать законный срок. Подписал отпускные. И получку с премией.

Алиса его понимала. Вчера он ее пожалел: со своими проблемами они были в одной лодке. А сегодня, наверное, порадовался, что Родзиевская не будет больше мозолить глаза, напоминая о позорном инциденте. Ведь это же сын. Алиса его очень хорошо понимала.

Из денег, выданных в кассе, она отсчитала триста рублей и, ничего не объясняя, оставила в бухгалтерии. Главбух попыталась было переспросить и что-то воскликнула ей в спину. Но Алиса, промямлив неловкое прощание, поспешно вышла из кабинета.

— Ты чего вдруг? — не сразу понял, а потом переполошился Вадик. Все-таки они были почти друзья.

Но Алиса не нашлась что ему сказать и молча принялась собирать вещи.

Тот настаивать не стал и заботливо придержал провисающую дверцу шкафа, пока девушка выгребала скопившиеся в его глубинах личные вещи.

— Так ты что, на место или просто так? — сочувственно спросил парень.

— На место, — слишком поспешно, чтобы это могло оказаться правдой, ответила Алиса.

Вадик проницательно кивнул:

— Ладно, — принялся он копаться на своем столе. Там все вечно было завалено договорами, расчётами, бланками, чертежами, набросками. Вадик все это терял, а потом находил через месяц, когда никому не было нужно. Но порядок не наводил.

Но в этот раз парень, спустя всего пару минут, вытащил свернутый в восемь раз лист А4, на котором карандашом было написано «Светочка». Телефон и название фирмы- конкурента.

— Это моя, — неопределенно повел он плечами, — типа знакомая.

— Типа знакомая? — грустно усмехнулась Алиса. Знала она его «знакомых».

— Ну да, — беззастенчиво кивнул парень и добавил: — Ты позвони. Ее зовут Светочка — она девочка добрая, понятливая. Тебя возьмет. Там как раз офис новый открывают — набирают народ. Только позвони сегодня же, пока место не ушло.

Алиса сглотнула комок в горле:

— Позвоню, — кивнула она.

Вадик посмотрел на ее лицо и неожиданно предложил:

— Слушай, а может, поедешь с нами в выходные? Мы за город собираемся. Давай, а. Бери своего Ромку и…

— Ой, нет, Вадик, я… — Алиса даже не нашлась что ответить: такой неподходящий был момент.

Но тот ее не слушал:

— Да отличная идея. И тебе полезно — развеешься, а то, вон, зеленая. И пацан твой — лес на картинке видел. Давай-давай, не отнекивайся, вот в эти выходные и…

И Алиса бы, конечно, отказалась, но тут ее отвлек телефонный звонок. Она уже не работала в офисе, ответила по привычке.

Но абонент хотел поговорить именно с ней.

Кабинет директора школы располагался на самом видном месте, в центре третьего, и последнего, этажа. Как раз перед лестницей, по которой бегом взбежала Алиса.

Спина ее от быстрой ходьбы покрылась капельками горячего пота, ладони от страха — холодного.

Но она даже к двери подойти не успела — услышала доносящиеся оттуда возбужденные голоса. В этот час шел урок, двери классов были закрыты, и в коридоре звенела тишина — так, что Алиса разобрала каждое слово.

— Нет, Венера Борисовна, — глубокий женский голос звучал на повышенных тонах. Возмущенно и яростно.

Алиса невольно замерла.

— Вы что, хотите, чтобы я вот так на слово поверила? Что вы мне рассказываете? — негодовал голос, становясь все громче и настойчивее. — У меня хороший ребенок растет, понимаете, хо-ро-ший! — выделила она.

Тон директрисы тоже был далек от спокойного. От возбуждения она почти кричала на родительницу:

— Хороший? Алла Николаевна, то, что они натворили, — это ни в какие ворота! Это просто за всякими рамками! Это уже не детские шалости — они не малыши, а подростки. И не понимают, что есть вещи, которые… — она задохнулась от возмущения, не подобрала слова — тяжело, глубоко вздохнула, что было слышно даже Алисе, — и продолжила вкрадчивей: — Алла Николаевна, их счастье, что родители девочки в милицию не заявили.

— В милицию?! — ахнула родительница. Грудной низкий голос завибрировал: — Вы что говорите? Вы что, издеваетесь? Из-за болтовни какой-то, извините, — без тени раскаяния тонко вскрикнула она, — вертихвостки моего сына — в милицию?!

Снова послышался голос директрисы. Она что-то возмущенно запричитала, захлебываясь, горячась. Так, что слова перестали внятно долетать до замершей за дверью Алисы. А та никак не могла себя заставить сдвинуться с места.

— Нечего мне! — кричала родительница. — Я что, на слово верить должна? Ребенка своего огульно обвинять? Где вообще эта девица? Она мне — матери — хоть слово сказала?!

— Алла Николаевна! Она не будет с вами говорить. Девочка испугалась. Родители увели ее домой. Радуйтесь, что они не стали раздувать скандал. Но я со своей стороны…

— А вот что я вам со своей стороны скажу! Я своего ребенка знаю. Я его четырнадцать лет растила. У него от меня секретов нет. И в первую очередь я своего ребёнка буду спрашивать. И слушать буду его, понимаете?! А не наговоры. Тем более что мне в лицо ничего не говорят!

Алиса, даже не постучав, распахнула дверь и шагнула в кабинет.

На мгновение воцарилась тишина.

Директрису, Венеру Борисовну, она знала хорошо. Ромку вызывали к ней и в прошлом году, и один раз — в позапрошлом. А родительницу видела впервые. Мощная широкоплечая женщина на Алису едва глянула. Ей было сильно за сорок, а скорее даже под пятьдесят — под крашеными волосами проступала седина. Ее умудренное жизненным опытом волевое лицо было напряжено и выражало непреклонную решимость действовать.

— Здравствуйте, — слова давались Алисе не без труда. — Мне звонили…

Только после этого родительница повернулась и вперила в нее пристальный взгляд.

А за ее спиной, на придвинутых к стене стульях, Алиса увидела двух мальчишек. Ромку и еще одного пацана, которого она не знала.

Бледный, испуганный, в потрепанной толстовке, в которой выскочил вчера из дому и не удосужился зайти поменять — Ромка казался маленьким, как второклассник. И несчастным.

Он только на мгновение поднял на Алису затравленный, обреченный взгляд и тут же снова уставился в пол.

— А что случилось? — подняла Алиса глаза на директрису. Чувствуя, что, вопреки собственным словам, совершенно не хочет этого знать.

А произошло следующее: на большой перемене, когда всем ребятам полагалось идти в столовую, двое семиклассников, отстав от остальных, затащили под лестницу девочку-одноклассницу. Вернее, затащили они, или она сама с ними пошла — тут версии расходились.

Девочка, под пристальным взглядом матери, утверждала, сказала директрисе, что мальчики волокли ее силой. В темном пыльном закутке они распускали руки, щупали ее через одежду и в грубой форме предлагали вступить в сексуальные отношения. Она же твердо сказала, что не согласна (но уходить почему-то не спешила). Однако когда поведение мальчиков начало казаться ей чрезмерно грубым, девочка повысила голос. Спор на повышенных тонах привлек внимание. И на помощь ей пришла уборщица со шваброй. В результате чего мальчики были отправлены к директрисе.

По версии самих пацанов, они тихо-мирно беседовали о своем ученическом, когда их неожиданно прервала вездесущая уборщица.

У Алисы потемнело в глазах.

— Это все ваш негодяй! — в сердцах переключилась на потерявшуюся Алису родительница. На шее ее вздулись вены, глаза горели праведным негодованием. — Ваш хулиган подбивает других! Это все от него! — повышала женщина голос. — У меня ребенок нормальный. Вы слышите, нор-маль-ный! Он сам бы ничего подобного не сделал! А вот когда ваш..!

Продолжала она все громче и громче. Но Алиса ее совсем не слушала.

Она бы так не смогла. Не смогла бы так яростно защищать и вступаться. Вечно перед всеми чувствовала себя виноватой. И Ромка никогда не ощущал за спиной ее поддержки.

Алиса вдруг поняла, почему он ее презирает. Потому что никогда не чувствовал ее защиты. Она ни разу в жизни не смогла его отстоять. Всегда, когда Ромку ругали, ругала его и она сама.

И он, в отличие от остальных, рос, понимая, что никто не вступится. Что Алиса струсит. У него не было сознания, что есть родители, которые всегда на его стороне.

— Да, в самом деле, — солидарно вступилась классная, — в поведении вашего Ромы есть очень тревожные признаки. Алиса Аркадьевна, вы, может, не до конца осознаете, что его поступки не всегда адекватны. Он проявляет агрессию, даже несвойственную его возрасту, классный руководитель уже неоднократно…

И, конечно, директрисе сейчас тоже проще свалить все на Ромку.

Алиса смотрела на эту родительницу, чья мощная спина загораживала отпрыска. Слушала ее гортанный голос.

— Вы растите подонка! Он сейчас вот втравливает других в неприятности. А что будет потом? Я лично не хочу, чтобы вот такие учились рядом с моим ребенком!

Ее ребенок был на голову выше Ромки. В два раза шире в плечах.

Как Ромка мог приставать к девочке? К какой девочке, когда сам он такой еще маленький — не укладывалась в голове Алисы. В это совершенно невозможно было поверить.

— Переводите его в другую школу! Я ведь сама, — бушевала женщина, тряся короткостриженой головой, яростным низким голосом, — всех обзвоню — я добьюсь, чтобы педсовет собирали. Пусть исключают! — орала она, забыв вконец, что рядом стоит директриса. В компетенцию которой входило решение таких вопросов.

А директриса молчала.

Даже ласку Алиса не могла проявить на людях. Стеснялась, скукоживалась. В то время как мамаши обнимали, ласкали, баловали своих ребят. Алиса в лучшем случае скупо улыбалась. И почти никогда не хвалила.

А ведь дети — они все чувствуют. И потом не доверяют. Презирают.

— Я не дам вам все на Ромку сваливать, — тихо и зло вдруг сказала Алиса. Неожиданно для самой себя. И почувствовала, что это удивительно легко. Лица женщин вытянулись от растерянности. Повисла тишина. В которой неожиданно просто оказалось громко, решительно отчеканить: — Я вам не верю! Если Ромка что-то натворил — он мне сам расскажет. А делать его крайним не позволю. И позорить перед всей школой — тоже! — руки ее непроизвольно сжались в кулаки, короткие ногти впились в кожу. — Я сама его переведу. Чтобы оградить от вас, — бросила она свирепый взгляд на родительницу, — и вашего сына. Рома, идем!

Бросила она напоследок так резко, что Ромка подскочил на стуле как ужаленный. Неверяще глядя на Алису во все глаза.

На улице ее начало колотить. Алиса быстро шла по тротуару — так быстро, что Ромка едва за ней поспевал. А все тело ее била лихорадочная дрожь.

Казалось, там, в кабинете директора, она оставила все силы и все нервы, которые еще теплились в ее теле.

А сейчас наступил откат. Пальцы ее дрожали, виски и верхняя губа покрывались потом. Сердце лихорадочно, неровно билось то в груди, то в горле, то вдруг болезненно пульсировало в венке на шее.

Ромка приставал к девочке. Затащил ее под лестницу.

Он был груб и агрессивен. Он проявлял насилие.

«в грубой форме предлагали…»

«повел себя агрессивно…»

«тревожные признаки…»

Алиса не чувствовала прикосновений к тротуару, по которому бежала. В затылке у нее ломило, под левым глазом то и дело возникало нервное подергивание.

Ромка спешно трусил рядом, искоса бросая на сестру робкие, настороженные взгляды. Казалось, он хочет что-то сказать, но никак не может решиться.

Алиса же этого будто не замечала.

— Алиска… — неожиданно на ходу позвал он.

— Что? — она так же резко остановилась, как до этого бежала. И посмотрела на Ромку. Пристально, непонимающе — будто забыла, где находится.

— Алиска, — растерялся он, запинаясь на каждом слове, нелепо совсем по-детски теребя длинные рукава толстовки худыми ободранными пальцами, — ты это… спасибо. Я думал, ты… а ты…

И вдруг принялся путано, бессвязно объяснять:

— Это Лешка про деньги сказал. А никто не увидит. Он говорил, никто не увидит — мы и взяли. Я думал, что подарок тебе куплю, ты обрадуешься. Он там всегда берет, только помалу. А в этот раз мы все взяли. А сегодня, я не хотел. Мы просто… мы нечаянно… я думал, ты ругаться будешь… А эта Маринка, она сама нас позвала, а мы — дураки — поверили. А она просто подшутить хотела. Потому что мы в классе над ней смеялись, что страшная. А она разозлилась и… А потом взяла и заорала, и получилось… Мы ее вообще не трогали!

Алиса не слушала. До нее просто не долетали слова. В ушах стоял звон.

Она видела Ромку, понимала, что он, наверное, искренне раскаивается. И пыталась этому обрадоваться, но внутри была какая-то гулкая пустота.

— Алиска, — неожиданно тонко всхлипнул он и порывисто ее обнял, больно вцепившись в спину, — Алиска-Алиска, ты меня прости, я не хочу тебя расстраивать. Я не хочу, это просто так получилось. Но я больше не буду. Я правда больше не буду. Никогда-никогда! Алиска, ты только не расстраивайся, ладно? Ладно?

От Ромки остро пахло потом и мелом.

И пивом.

* * *

Пикник с Вадиком и его «знакомой» все же состоялся.

Хотя Алисе было неловко из-за Светочки. А Ромка вообще не заслужил никаких поездок. Но несмущаемый Вадик безапелляционно настаивал на своем. И откровенно дал понять, что Алисе совсем не лишним будет познакомиться со «Светочкой» заранее. Ну, на всякий случай. «Чтобы вакантное место вовремя нашлось».

Пришлось нехотя согласиться. Отказываться дальше было неудобно. И нецелесообразно.

— Веди себя прилично, — в сотый раз осматривала она Ромку с головы до ног. На нем были не новые, но еще сносные джинсы, ветровка с капюшоном, купленная ими на Черкизовском, и толстовка с забавным рисунком из комиксов — Алиса в этом не разбиралась, но Ромке нравилось. В целом, выглядело неплохо. — Рта не раскрывай, — отряхнула она невидимую пылинку у него с плеча. Тот стоял вполоборота и не обращал на нее внимания. — Рома, ты меня слышишь вообще? — строго нахмурилась Алиса.

Тот на секунду поднял голову, весело улыбнулся:

— Ага, — и тут же забыл о ее существовании.

Алиса с отчаянием простонала:

— Помалкивай, я тебя умоляю.

— Что-то вы меня больно притесняете, мамаша, — засмеялся Ромашка, закинув ей руку на плечо. И тут же радостно воскликнул: — О, приехали!

У тротуара медленно остановилась малиновая девятка с уже мятым крылом. Алиса, тяжело вздохнув, наклонилась поднять сумку. Но ту из-под руки выхватил Ромка:

— Давай сюда, старуха, — и собрался бежать к машине. Алиса только и успела, что шепотом цыкнуть:

— На людях меня так не зови!

— Обещаю, — беспечно бросил пацан.

В машину он влетел первым. И со счастливой улыбкой сходу повис на спинках передних сидений:

— Привет! — морда его светилась.

— Здорово, мужик! — Вадик при виде Ромки обрадовался так, что непонятно было, кого и ради кого он с собой звал.

Вадику нравилась Ромкина веселость. Пацан залихвацки пожал протянутую руку.

Алиса аккуратно, стараясь не запачкать половики, села рядом.

— А ты и есть Светочка? — Ромка беззастенчиво завис, просунув голову между передними сиденьями и глядя попеременно то на Вадика, то на его даму. По каким-то причинам выбрал Светочку — и веселый поток мальчишеского красноречия полился на нее: — А моя старуха, — легкий кивок в сторону сестры, — велела мне помалкивать.

— Рома, — вспыхнула Алиса.

Но никто не обернулся.

Светочка рассмеялась:

— Правда? За что тебя так?

Вадик сочувственно скосил глаза:

— Что, брат, притесняют?

— Да вообще! — веселому возмущению не было предела. — Безобразие. Никакой свободы инициативы!

У Алисы вспыхнули уши.

— А ты его девушка, да? Это он ради тебя жену бросил? — застенчивости в Ромке было ни на грош. Но говорилась вся эта ерунда так задорно, что еще ни разу никто на него не обиделся.

Ну, разве что Алиса. Но это не считалось.

— Ну а че?! — с деланой задумчивостью протянул он, не давая никому и слова вставить. — Понимаю, сознаю, оценил! — и всем весом уже повис на спинке девушкиного сиденья. Светочка смеялась, но одернуть и не думала.

Она оказалась низкорослой пухлощекой блондинкой. Не столько красивой, сколько миловидной. Добродушной и смешливой.

— Слушай, а ты ж реально клевая. Глаза у тебя такие, и улыбка тоже того. Зачем те этот пентюх? Глянь, у него уже пузо растет! — короткий тычок в Вадика. — Ты лучше меня погоди. Серьезно, мне немного осталось! Скоро вырасту!

— Эй, тормози! — Вадик смеялся нелепым квакающим смехом.

— Я?! — воскликнул Ромка. — Да у меня тормозов вообще нет!

— Рома! — в последнем жесте отчаяния попыталась окоротить Алиса.

Но…

— О, видали? — кивнул на нее Ромашка, и морда его стала грустно-сочувствующей, полной неизбывной тоски. — Стыдится меня. Воспитывает, — еще один протяжный, разрывающий душу вздох. — Меня ж из школы поперли, — и бесконечная грусть в глазах.

Ромка ссутулил плечи. По тону играл комедию, но личико взгрустнуло, бровки встали домиком.

Вадим вопросительно обернулся на Алису, но вставить слово она не успела.

— Да… — протянул Ромашка. — Грустно. Трагично! В самом расцвете загублена юная жизнь!

— Рома… — укоризненно открыла рот Алиса.

— За алкоголизм и аморалку! — гордо огласил на всю машину Ромка.

Светочка звонко расхохоталась.

— Рома, не сочиняй! — подала Алиса голос с заднего сиденья. Но о ней уже все забыли.

— Во, — с грустью и сочувствием проговорил мальчишка и озорно сощурил глаза. При этом сохраняя страдальческое, полное скорби, выражение лица. — Ей стыдно! Знаете, как она переживает? — сделал он движение, будто рвал толстовку на груди. — Ночи не спит!

— Рома, — так обычно и бывало. Ромка раскрывал рот, смеялся, заигрывал со взрослыми, детьми, стариками. И никого, кроме Алисы, уже не смущала его развеселая болтовня, — а ты помнишь, что о присутствующем человеке в третьем лице не говорят?

Глаза его расширились, стали гротескно-круглыми, и он со значением поднял указующий перст:

— Филолог! Слыхали, как чешет? Нам — простым смертным — не поня-ять!

Алиса сдалась. И тоже улыбнулась.

— Так за что из школы-то? — смеясь, спросил Вадик.

И понеслось…

— Мы с пацанами выпили три бутылки водки… а потом разгромили кабинет директора…

— А тут Пашка вынимает нож и…

— Крики, вой сирен, «скорые» подъезжают!

— А тут менты залегают за машины…

— А нас положили мордами вниз…

— А Пашке по почкам, по почкам, а мне по черепу…

Пока выезжали из города, Ромка успел наплести семь верст до небес. Все хохотали, солнце неожиданно решило порадовать и жарко светило в окна машины. День удался.

На берегу между озером и лесом оказалось неожиданно много отдыхающих. Горожане, воспользовавшись последними теплыми деньками, разводили костры, в воздухе висел запах шашлыков. Орала музыка, раздавался пьяноватый уже смех.

В общем, они оказались не первыми. И костер свой развели почти в толпе.

Впрочем, настроения это не испортило никому. Светочку развлекал Ромка, который от неожиданной радости вольного воздуха пришел в дикий восторг. Вадика радовало присутствие Светочки. А Алиса была довольна уже тем, что светило солнце.

В последние дни ей было как-то не по себе. Будто ныло что-то внутри, не давало покоя. Алиса нервничала, плохо спала. Без работы она с непривычки никак не могла успокоиться. Внутри было как-то тяжко, муторно.

— Ты чего такая кислая? — подошел к ней Вадим, вытирая руки, выпачканные в золе. Алиса потеснилась, и он присел рядом, на бревно у костра.

— А чему радоваться? — она неторопливо поворошила прутиком побелевшие поленья.

Ромка со Светочкой играли в бадминтон. С визгом, криками, хохотом.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — деловито проговорил Вадик, занимаясь распаковкой магазинных шашлыков. — Ты слишком много нервничаешь. Думаешь — переживаешь. Плюнь.

Алиса уклончиво повела плечом и промолчала. Но проницательный Вадик настойчиво гнул свое:

— Ну, переводишь в другую школу и переводишь. Чего устраивать вселенскую трагедию?

Оба невольно посмотрели в сторону играющих.

Ромка паясничал, изображал кого-то. Откидывал со смеющихся глаз черную взлохмаченную челку. Светочка хохотала и пропускала удары.

Кажется, мальчишка выигрывал всухую, хотя совершенно не умел играть.

— Хороший же парень растет, — невольно улыбнулся Вадик. — Веселый, не злой. Ну чего ты переживаешь? Что они там на самом деле натворили?

Алиса тяжело вздохнула:

— К девочке какой-то приставали. Она говорит, силой под лестницу затащили — не знаю, может, и врет. Пиво пьет — я запах чувствую.

— И только-то? — Вадик рассмеялся ее наивности. — Это же нормально. Все мальчишки такие. Тебя что беспокоит: что пиво пьет и девчонок задирает? Так этап взросления, терпи.

Алиса и сама не могла разобраться, почему ей так не по себе. Может, и из-за Ромки — вечных ее переживаний. Она снова взглянула, как они бесятся со Светочкой. Ромашка был сейчас таким как обычно — веселым заводным мальчишкой.

А может, просто с ней самой что-то было не так.

— Живи своей жизнью и ему жить дай, — посоветовал Вадим. На что трудно было возразить.

Оба посмотрели на бадминтонную площадку. Игра там приостановилась — у Светочки все джинсы были в репьях. И Ромка, белым рыцарем встав на колено, почти по-мужски галантно помогал их отодрать. Те тут же повисали на его рукавах и, чем яростнее мальчишка их стряхивал, тем плотнее липли. Светочка хохотала.

— Так, — поднялся Вадим, отряхивая руки о штаны, — пойду-ка прищучу. А то уведет у меня девчонку.

— У тебя жена останется, — напомнила Алиса.

— Вот, — назидательно поднял палец парень, — ты слишком много думаешь.

Ромка бесился весь день. Рассказывал байки, анекдоты, какие-то хохмы. Корчил рожи, разыгрывал сценки. Даже стихи читал — в школе бы он так лицедействовал. Но нет, в школе Ромке было скучно.

Зато Светочка с Вадиком остались в восторге.

— Ты извини… — принялась было оправдываться Алиса, пока Ромка, просунув голову в раскрытое окно, прощался со Светочкой. А Вадик вытаскивал из багажника их сумку.

— За что? — непонимающе пожал плечами он. — Классный парень растет. И вообще, — сунул ей в руки сумку, — бери его всегда с собой. Чего ты его запираешь?

— Да ну, — повела плечами Алиса, — неудобно.

— Неудобно ей, — решительно перебил Вадим. — Отлично съездили. И еще поедем. И Ромку всегда тащи с собой.

И, забыв про Алису, пошел прощаться с пацаном.

Ромке это удавалось. Незнакомые люди его всегда любили.

Через неделю Алиса уже работала на новом месте.

Светочка приняла ее как родную. Суетилась, болтала, спрашивала про Ромашку.

Контора оказалась копией предыдущей. И изготавливала точно такие же дешевые, плохого качества окна. С подачи Светочки, взяли Алису быстро и без вопросов.

Место работы оказалось дальше от дома, теперь приходилось ехать на метро с двумя пересадками. Зато платить обещали немного больше.

Но и новое место не улучшило душевного состояния Алисы. Она по-прежнему нервничала, не находила себе покоя. То и дело дергала Ромку, выясняла, как дела в школе. Не натворили ли чего. Принюхивалась, пытаясь почувствовать запах пива. И плохо спала по ночам.

Сам Ромка, видя и чувствуя в Алисе что-то нездоровое, притих. И ходил робкий и послушный. В школу к первому уроку — из школы сразу домой.

И, боязливо поглядывая, не перечил, не устраивал сцен и ничего не требовал. Не возмущался из-за отсутствия карманных денег. И не было даже речи о пиве с пацанами.

Только к воскресенью настроение Алисы неожиданно улучшилось. И случилось это вдруг — будто само по себе. Осененная внезапной идеей, она почти бегом прибежала домой, распахнув дверь, кликнула Ромку. И не успел тот еще выйти в коридор, а она уже успела сбросить туфли и закричала:

— Ромка! Я решила работу писать — научную! Как в аспирантуре, как мечтала! По Кэрроллу! Я же всегда хотела. Еще с первого курса. В самом деле. Не понимаю даже, зачем бросила? Вместо всей этой ерунды — не буду больше курсовые брать — займусь научной работой!

Глаза Алисы горели от восторга, щеки пылали.

Битый Билл

— Бом-бом… — громко забили антикварные старухины часы. И от их мощного гула в тягучей тишине квартиры содрогнулся воздух.

Но молодая женщина, сидящая за письменным столом, не обратила внимания. Казалось, она вовсе не слышала этого звука, сосредоточенно делая пометки в разложенных перед ней многочисленных записях и распечатках:

— Льюис Кэрролл — человек-загадка, — медленно вывела она и задумчиво уставилась на едва начатый лист.

Алиса привыкла к бабушкиным часам. Она родилась под их бой и всю свою жизнь провела с ними. Здесь, в этой квартире. Даже на море она ездила всего однажды — очень давно, маленькой девочкой. Такой маленькой, что воспоминания почти стерлись.

— …бом! — закончили часы.

На улице уже начало темнеть, хотя пробило всего восемь. Осень выдалась холодная и неприятная, дождливая.

Алиса равнодушно взглянула на окно, за которым моросило и низко висели сизые тучи. И отвела глаза. В квартире она была одна, но сейчас ее это не заботило. Алиса была погружена в размышления. Задумчиво подтянула к себе толстую распечатку, скрепленную обычным канцелярским зажимом. Принялась медленно листать страницы, взяла маркер.

Вся стена над головой молодой женщины была оклеена рисунками. Картинки были разные: распечатанные и вырезанные, неловко нарисованные карандашами и красками. Большие листы и совсем маленькие. Будто вырезанные или даже вырванные из детской книжки. Яркие, красочные, пестрящие в глазах — на них невольно останавливался взгляд. И, если начать разглядывать, можно было провести за этим занятием и час, и другой. И, возможно, третий.

Девочка в розовом платье с бантом. То с белыми волосами, то с каштановыми; то с кудрями, то с закрывающими лоб гладкими прядями. С детским кукольным личиком. Цветы. Алые маки, розовые розы, желтый, пестрящий львиный зев, белые лилии. Живые и смотрящие цветы, говорящие цветы, смеющиеся цветы. Широкие раскидистые дубы, подпирающие ветками облака, чванливо глядящие на девочку нарисованными глазами. Обнимающие веселые цветы. Улыбающиеся коты. Серые, полосатые, фиолетовые. Большие, маленькие. Задорные, хитрые, злые, хищные, милые, забавные. Или никакие — отсутствующие коты, оставившие на рисунке только улыбку, висящую в пустоте. Дремлющая Соня. Чашки и чайник. Шляпник в нелепой шляпе. Шляпник в котелке. Шляпник вовсе без шляпы. Белый кролик, бегущий по тропинке. Белый кролик, смотрящий в часы. Нелепый кособокий заяц, нарисованный неумелой детской рукой. С кривым бантом на шее. Бабочкина куколка, курящая трубку. Кольца дыма, завивающиеся вихрем в листве. Грибы: огромные и маленькие; ярко-красные, сплошь усыпанные белыми точками, фиолетовые, желтые — фантастические — и настоящие — похожие на сыроежки. Надкусанные и нет. Пузырьки и булочки, флакончики. И огромная девочка, нелепо выставившая ногу в красном башмачке из невероятно маленького дома.

— Льюис Кэрролл — загадочная личность, — написала Алиса на другом, чистом листе.

— Московский Метрополитен, — неприятный механический голос гудел над снующими толпами людей, — предлагает работу по вакансиям: машинист электропоезда… — голос скрипнул, запись застопорилась и пошла дальше: — Приемщик подвижного состава, электрик… — никто в толпе не обращал внимания на голос.

Метро гудело в час-пик.

Толпы пассажиров, мокрые, продрогшие, нагруженные вещами, пакетами, колющими прохожих зонтами, заплечными ученическими рюкзаками, спешили по делам. Стояли гул, промозглая сырость и нестерпимая духота. Люди толкались, мяли друг друга, терлись плечами, продираясь к своим выходам. У продажных касс толпилась бесконечная очередь.

— …достойная зарплата, полный соцпакет… — гудело над головами.

Справа, слева, спереди пестрели киоски. Торговали всем: от жвачек до носков.

— …дамские чулки, ажурные и с кружевами… подвязки… все размеры… — визгливо неслось в спины проходящим мимо. Накладываясь на механический голос «метрополитена».

— Толик, Толик, не лезь на эскалаторы! — голосила женщина, продираясь сквозь толпу в погоне за малышом лет пяти. Люди недовольно уклонялись с ее пути.

Поезда, со свистом рассекая воздух, остановились напротив друг друга, с шипением распахивая двери. Синхронно загудели голоса, объявляющие станции.

Разношерстная толпа, сметая все на своем пути, ринулась в двери. В вагоны за несколько отмеренных секунд ввалились стремительным потоком старушки с баулами, мужчины, женщины с детьми. Двери захлопнулись, электрички тронулись с места, с гулом набирая скорость, чтобы спустя несколько секунд с мучительным порывом ветра их место заняли следующие.

Внутри вагонов люди задыхались. Притиснутые друг к другу в плотной толпе. Терлись мокрыми плечами, пачкаясь брызгами грязи на плащах соседей, и оттаптывали друг другу ноги в промокшей сырой обуви.

И только для девушек-студенток стояла не слякотная осень, а практически знойное лето. Они проталкивались с вагоны поодиночке и группами, прижимаясь к пассажирам ногами в опасно-коротких юбках, сверкая глубокими вырезами в расстегнутых куртках. Что значила для молодой девушки осень, когда той хотелось быть красивой? Яркие сумочки, старательный макияж, приметные прически и обязательно высокие каблуки — все это привлекало внимание, заставляло задерживаться на них взглядом.

— Ой, — девушка невольно дернулась.

В ушах у нее торчали проводки плейера — так же, как и почти у всех в метро. Через дешевые наушники до окружающих долетало:

— …иногда я жду тебя, как звезда, веду тебя…

Она недовольно передернулась, но за ее спиной невнятно промямлили:

— Ив..н..те…

Девушка не стала оборачиваться.

Конечно, неприятно, когда тебя толкают в толпе. Особенно неприятно, когда ты привлекательная девушка в короткой юбке. Всегда есть подозрение, что это сделано не совсем непреднамеренно. Но в такой толкотне это вещь практически привычная — нет повода даже оборачиваться.

Тут ее снова толкнули. И чье-то горячее, мокрое от дождя тело с силой притиснулось к ней сзади. Девушка вспыхнула. Но той доли секунды, которая понадобилась ей для того, чтобы выдернуть наушники и обернуться, хватило наглецу, чтобы уйти из зоны внимания. Поезд приблизился к станции, вагон, гася скорость, начал тормозить, толпу с силой потянуло назад — она смешалась. И когда девушка обернулась, позади нее уже были только старушка и женщина с ребенком. За их спинами распахнулись двери, и в них начал вытекать народ. Девушка раздосадованно хмыкнула и отвернулась, снова прицепив проводки наушников.

— …иногда зову тебя, иногда пою тебя…[40]

— worldwide and real webbed, you sell all the living…[41]

В другом составе, мчащемся навстречу, стояли такие же прижатые друг к другу пассажиры и так же слушали музыку. И даже такие же девушки с глубокими вырезами прижимались к поручням, кисло глядя на мелькающие за окном серые, опутанные проводами стены.

Вагон качался, люди в сонном выжидательном оцепенении смотрели в пустоту. В наушниках играла музыка, перед глазами прыгали книжные строки, пестрели буквы.

— М-м-м! — девушка, которую только что сильно толкнули сзади, качнулась, едва не ударившись лицом о стекло двери, и недовольно глянула назад. У нее за спиной, плотно сжатые толпой, стояли трое мальчишек-школьников в промокшей форме с уныло обвисшими ранцами. Один — тот, что посмазливее, — смотрел в другую сторону. А два других — мерзких жидковолосых кривозубых чмошника — о чем-то переговаривались на ухо и глумливо хихикали.

Девушка брезгливо передернулась и отодвинулась, хотя плотная толпа почти не оставляла пространства для маневра.

Но стоило только ей успокоиться и отбросить мерзкое ощущение плотно прижатого к спине чужого тела, как ее неожиданно резко и больно толкнули. Кто-то с силой навалился сзади. И, пока девушка еще ничего не успела понять, чужая рука вдруг прошлась между ее бедер чуть ниже юбки. Такой короткой, что короче уже некуда.

Над ухом она почувствовала горячее дыхание, и от чужого сдавившего плеча стало по-настоящему больно.

Но главное — противно!

— Эй! — яростно взвилась девушка, оборачиваясь. Она сжала крупную руку в кулак, судя по ее громкому решительному возгласу — девушка оказалась не из робких. И легко бы подняла скандал, а то и сама б накостыляла хулигану.

Но тут двери вагона распахнулись, и поток понес людей к выходу.

Туда же рванули с громким гоготом и пацаны.

Девушке оставалось только проводить их злобным взглядом. Но выпрыгивать вслед за ними и поднимать крик она не спешила — происшествие все же не стоило таких жертв.

— Видал, как я ее! — громко, как гусак, взгоготал пацан, потрясая ранцем.

Кадык на его тощей цыплячьей шее ходил ходуном. Лицо горело так, что прыщи ярко выделялись, наливаясь кровью.

Трое мальчишек-девятиклассников неслись вверх по эскалатору, расталкивая прохожих. На ногах у каждого были старые расхлябанные кеды, насквозь промокшие и набравшие воды. Они хлюпали и чавкали влажными носками. Пустыми рюкзаками они потрясали на бегу, как боевыми томагавками.

— Да, бля, пиздец! Ваще! — глаза у Ромки горели, губы то и дело складывались в кривую усмешку, создавая на лице причудливую алчную гримасу.

На фоне приятелей его красивое лицо особенно бросалось в глаза. Ромка только со стороны казался хрупким и ненадежным, если приглядеться мальчишка вырос ладным, смазливым. Черная челка била по глазам. Пацан размахивал на бегу рюкзаком, сжимая лямку длинными, по-родзиевски аристократическими пальцами.

— Да ты че! — ухнул Вовка и на бегу толкнул плечом приятеля. — Да она чуть не кончила! Отвечаю.

— Да им только и надо! Они сами только и ждут! — кривлялся Пашка.

Зубы во рту у Пашки шли через один. И глаза вечно слезились. Но Ромка ему верил — тот очень уверенно обо всем рассуждал. Пашка был эксперт!

— Да пиздос, они все только об этом и думают! — авторитетно рычал он.

— А то! Нет, ты видал, где у меня рука была?! Видал?!

— Да ты лох, надо было… я б ее… — тут Пашка на бегу влетел в крупного солидного человека и сбился. А потому, вместо того чтобы договорить «как он ее», по инстинктивной детской привычке вякнул: — Ой, извините, дяденька.

Пацаны грохнули глумливым хохотом.

Полный мужчина, которого Пашка едва не сбил с ног, крякнул от неожиданности. Его тонкие губы сложились в брезгливую гримасу, когда он окинул взглядом мальчишек.

— Смотрите, куда несетесь, молодой человек, — гнусным менторским тоном прошамкал он и, прежде чем продолжить путь, приосанился, привычно выставив вперед округлое интеллигентское брюшко.

Мальчишки еще громче расхохотались ему в спину. Им было смешно!

Смешно и от внешнего вида упитанного растерянного дядьки, которому Пашка своими грязными кедами заляпал светлые бежевые ботинки. И от блеска его лысой макушки, сочно переливающейся в искусственном освещении.

И особенно от этого нелепого «молодой человек»!

— Бля, ща будет еще! — воскликнул Ромка, которого маленькое происшествие, казалось, возбудило и развеселило больше других.

Они уже успели добраться до верхнего вестибюля — не такого многолюдного — тут без труда можно было оглядеться.

Но в то же время народу оставалось и не так мало, чтобы невозможным казалось кого-то «нечаянно» толкнуть.

Ромка присмотрелся, выбрал жертву. А потом, пружиной сорвавшись с места, набрал скорость. И на бегу со всей силы ткнул плечом немолодую тетку с пакетами.

Раздался короткий ох. Сумка полетела в воздух. И с чавкающим звуком приземлилась на грязный, затоптанный мокрыми ботинками пол вестибюля.

Под ноги другим пассажирам с грохотом покатилась банка консервов, влажно шлепнулся сырой пакет молока, посыпались: масло, кругляш с плавлеными сырками, плюхнулся квадратный неаппетитный кирпич хлеба.

— Ах ты, паразит! Бестолочь! — ахнула тетка.

— Ой, извините, тетенька! — разворачиваясь на бегу, вскрикнул Ромка.

Глянул невинными чистыми глазами, полными раскаяния. Лицо его приняло растерянное покаянное, совсем детское выражение.

И тетка поверила. Снисходительно махнула толстой гробастой рукой:

— Да ничего, бывает-бывает…

А Ромка, уже не слушая на бегу, лавируя в толпе, скрылся за углом.

— Бля, круто! Давай еще! — гаркнул он вовремя подбежавшим пацанам.

Глаза его нездорово блестели, на щеках выступили красные пятна. Ромка, дрожа от возбуждения, подпрыгивал на месте.

— Точняк, давай еще, — приятели были с ним отчаянно согласны. — Теперь я! — зарычал Пашка.

Тем более что как раз в этот момент на глаза им попался бомж.

Вернее, никто не поручился бы, что он именно бомж, вполне возможно, что у чувака было какое-то жилье. Но выглядел он до того одиозно, нелепо, вызывающе. Что его так и хотелось пнуть!

Он шел невпопад с толпой. Медленнее и против течения. Люди, сторонясь, обходили его по бокам, стараясь не задеть плечами серый, не то чтобы замызганный, но невероятно дешевый плащ. Длинные белые лохмы свисали на плечи, густые седые брови клочками торчали над глазами, едва не закрывая их обладателю свет. А впереди, далеко выступая из лица, торчал огромный тонкий со втянутыми крыльями нос. Нос — плавник акулы.

— Давай! — напутственно ткнул Ромка Пашку в спину.

А того и подначивать было не надо. Он мгновенно сорвался с места. Разбежался и…

— Извините!

Бомж-не бомж повалился на пол, как пучок соломы. Молча, без единого вскрика упал он, сметенный сильным мальчишеским телом. И даже не попытался вскинуться, чтобы защититься. Даже не выставил руки, чтобы смягчить падение.

Большой акулий нос так и впечатался в пол с сочным хрустом, сопровождаемым звоном рассыпавшихся из кармана монет.

Упав, бомж недвижно замер и на несколько мгновений остался лежать, нелепо раскинув руки, вжавшись носом в грязный пол метрополитена. Расхристанные полы дешевого плаща явили тощие кривые ноги в пузырящихся, заправленных в разношенные ботинки трико.

Поток людей огибал его нелепую фигуру. А тот лежал, слушал звуки мироздания и не шевелился.

Только спустя полминуты бомж-не бомж спокойно и так же безэмоционально принялся подниматься. Медленно и карикатурно он встал на ноги, оправил вислые седые волосы, полы плаща. И, не спеша, не вливаясь в толпу, в прежнем темпе двинулся дальше. Будто все окружающее по-прежнему не имело для него значения и люди не стоили не только его взгляда, но даже и презрения.

Только теперь он шел, приволакивая левую ногу. Из-под акульего носа, жирно поблескивая, ползла по верхней губе одна-единственная капля крови.

— Бля, Пашка, красава!

— Точняк! — Ромка со всей дури хлопнул того по плечу, глаза его возбужденно горели, крылья носа вздувались.

Пашка гордо склабился. На его некрасивой прыщавой морде сияла довольная улыбка. С зубами через один.

Ромка дрожал от удовольствия. Кровь у него бурлила. Дышал он тяжело и часто, гормоны кипели в крови. Ему сейчас не нужно было даже одобрение приятелей, он сам готов был это делать.

И потому, снова сорвавшись с места, даже не обратил внимания, что восторженные подбадривающие окрики вдруг сменились предостерегающими.

И недоуменными.

Ромка перед собой ничего не видел. И даже не заметил, что они уже не в шумном вестибюле метро, где полно народу, а в примыкающем к нему пешеходном переходе. Тихом и сумрачном. Серые бетонные стены которого сплошь изрисованы граффити. На полу, там, где разливалась длинная черная лужа с грустно плавающими окурками, были разбросаны осколки битых пивных бутылок. Ядрено воняло мочой и пролитым пивом.

В переходе практически никого не было.

Ромка на бегу с силой врезался в плечо единственного пешехода. Но на этот раз почему-то удар получился особенно острым и болезненным. И не прохожий потерял равновесие. А сам Ромка, будто врезавшись на бегу в стену, оступился, пошатнулся и едва не упал лицом в ту самую лужу, которая блестела под ногами его и без того мокрых кроссовок.

— Из-вини…те… — по инерции начал он, с трудом, путаясь в ногах и оскальзываясь, выпрямляясь и оборачиваясь. И невольно нелепо закончил: — …дяденька…

Язык заплелся у него во рту.

Ведь он толком даже не смотрел, куда бежит. И влетел в огромного, выше самого Ромки на голову, спортивного вида парня. В модной черной кожаной куртке, от которой ядрено несло дешевым одеколоном и табаком. И в мощных горных ботинках на рифленой подошве.

Глаза парня злобно сузились.

Ромка инстинктивно сделал шаг назад. Уже готовый объяснять, что он нечаянно.

Но никаких извинений от него не хотели.

— Ты че, поц, охуел? — одним рывком пнул парень мальчишку в грудь, и Ромка, оступившись, едва не полетел кубарем на спину.

— Веселишься, пиздюк? — каким-то интуитивным чутьем парень сразу понял, как пацаны развлекались. А он не тетка с кошелками, которую можно толкнуть безнаказанно, и не бомж-не бомж. С ним не забалуешь.

И мощный парень еще раз для острастки ткнул Ромку кулаком в плечо:

— Попизди мне, школота! — и ткнул того под дых. Не сильно, но очень обидно, показывая, кто тут шкет, а кто начальник. И с кем не надо заедаться.

— Понял? — и, презрительно выплюнув напоследок: — Говнюк, — парень уже развернулся уходить. Грязные горные ботинки ступили в лужу, взбаламутив воду и подняв мутные брызги. Плавающие у «берегов» окурки заколыхались.

Вовка с Пашкой, предусмотрительно прятавшиеся за углом, выдохнули.

Они, конечно, парня не испугались — втроем как-нибудь справились бы. Но им-то было понятно, что еще два здоровых мужика с пивными бутылками в руках толкутся тут не сами по себе. Раскладка: три пацана на троих взрослых — Пашке с Вовкой не нравилась.

Но вроде пронесло. Ромке даже не сильно досталось. Ведь мог и лопатку разбить. А это пройдет.

Но тут вдруг Ромка, который стоял, согнувшись, пытаясь продышаться после удара, напружинился. И, не разгибаясь, с яростным ревом:

— Ах ты, гнида! — бросился лбом на парня. Тот шел спиной, не сразу успел среагировать. И от резкого удара, полетел вперед, пропахав грудью больше метра грязной вонючей лужи. Поднялись брызги, окатившие парня с головы до ног.

Мальчишки за углом охнули. Взрослые мужики не успели ничего понять и, соответственно, среагировать.

А Ромка, с дикими горящими глазами, бросился сверху на лежащего. И даже успел раз ударить ногой. Попав прямо в живот так, что у мужика вырвался короткий то ли стон, то ли рык.

И тут его принялись бить.

— Ты че творишь, мурдо?

— Ах ты, припадочный!

— Придурочный уебок!

Первыми его начали молотить подбежавшие мужики. Они, едва разобравшись, в чем дело, побросали свои бутылки — раздался звон разбитого стекла, сильнее завоняло пролитым пивом — и ринулись на помощь.

Поднялись крики и глухие звуки — те самые, которые раздаются, когда кулак встречается с податливым телом. Прохожие, сунувшиеся было в проход, мгновенно развернулись, торопливо зачастив по лестнице.

Удары сыпались один за другим. Справа, слева, под дых. И еще раз. К ним уже присоединился и лежавший парень. Вся одежда его была в мокрой вонючей грязи, лицо перекосилось от бешенства.

Ромка по инерции еще несколько секунд даже стоял. Потом третий-четвертый удары сбили его с ног. И он полетел в ту же самую лужу, в которой минуту назад лежал его противник.

Упал, но попытался встать. Из разбитого рта уже хлестала кровь, лицо его было перекошено. Но невменяемые глаза горели яростью:

— Твари! Твари, суки! — орал он тонким, совсем мальчишечьим голосом. И вскакивал, пытаясь броситься на противников. Но слабые замахи даже не достигали цели. А его вместо этого все били и били. Из разбитого носа брызнула кровь, заливая подбородок и школьную рубашку. Брызги ее остались на руках нападавших и на асфальте.

— Ложись, ложись! — уже набравшись смелости, верещал Пашка из-за угла.

Но Ромка его то ли не слышал, то ли не понимал.

Бессмысленно повторяя:

— Твари, твари, — он все вскакивал и вскакивал, пытаясь ужалить противников.

Пока его уже окончательно не уложили на землю. Где еще раз, другой, третий добавили тяжелыми ботинками: по почкам, в живот, по колену.

Ромка громко жалобно застонал. Но звук этот шел, казалось, сам по себе. Не от него. Потому что глаза пацана, когда он не жмурил их от боли, горели все той же бесконтрольной яростью. И он вовсе не собирался сдаваться или отступать. Он пытался встать — встать и бить!

Но мужики, казалось, были удовлетворены. Услышав стон, они, как по команде, отступили. Несколько секунд вглядываясь в пацана, который, тяжело дыша, корчился на асфальте, и удостоверяясь, что тот получил свое.

Наконец, первый парень, утерев мокрое от грязной воды и слюны лицо, в последний раз пнул пацана коротким унижающим тычком под зад и плюнул на лежащее тело:

— Будешь знать, на кого лезешь, п-пиздюк, — последнее слово он с явным удовольствием прокатил между зубами. — Пошли, ребят, — кивнул он своим.

Но едва только повернулся спиной, Ромка из последних уже явно сил поднялся на колени и рывком бросился вперед. С диким злобным ревом вцепился парню в штанину и, кажется, даже пытался укусить того за ногу. Но вовремя получил мощный удар прямо под подбородок. Отлетел в сторону и там уже затих.

* * *

«Что случится, если упасть «в тоннель, проходящий через центр Земли»…

Алиса перелистнула страницу и продолжила чтение:

«…во времена Кэрролла по этому вопросу в популярной литературе высказывались различные догадки»…

Увлеченная, она не обращала внимания на то, что просидела за столом уже несколько часов, и стоит глубокая ночь.

Правда, не так давно ей показалось, что бабушкины часы пробили двенадцать. И Алиса даже подумала, что Ромки нет дома, и начала было беспокоиться. Но снова увлеклась чтением, и эта мысль выветрилась из головы.

«Галилей дал правильный ответ: тело будет падать с возрастающей скоростью, но с убывающим ускорением, пока не достигнет центра Земли, где ускорение равно нулю».

И только раздавшийся звонок в дверь заставил ее оторваться от размышлений. Алиса вздрогнула и подняла голову. За окном стояла непроглядная осенняя темень, и моросил дождь.

Уже на ходу, по дороге в коридор, она мимоходом глянула на часы — миновала полночь. Алиса торопливо отперла дверь.

Ромка стоял у порога, низко опустив голову.

Мокрый, грязный, заляпанный кровью. Рюкзак он держал в опущенной руке, и тот жалко волочился по полу. Школьная форма была до дыр прорвана на коленях, рукав пиджака — выдран с мясом, из ткани торчали нитки и лохмотья подкладки. На носках грязных промокших кед виднелись капли крови.

— Рома, опять… — только и выдохнула Алиса.

Не сказать, что она привыкла. К этому нельзя было привыкнуть. Но такого, как в первый раз, когда Алиса почувствовала, как холодно, предобморочно потянуло в горле, и сама схватилась за косяк, — уже не бывало.

Ну да, Ромка подрался. Ну, так не в первый раз и, к сожалению, почти наверняка не в последний.

Алиса молча и поспешно впустила его в квартиру. Принялась помогать стаскивать с плеч грязный пиджак. Раз шевелится — значит, ничего не сломано. А раз сам дошел до дома, то и не отбито. Хотя форма была испорчена безнадежно. Но сейчас это меньше всего волновало Алису.

— Ну, где ты опять так? — больше по привычке дежурно причитала она. При том, что прекрасно знала — ответа от него не добьешься и не дождешься. — Нос сломан? — беспокойно, не позволяя Ромке оттолкнуть ее руку, прощупала переносицу — но та была цела. Значит, просто отек — спадет через пару дней.

Зато левый глаз, заплывший в красноте, почти не открывался. И губы были разбиты в кашу.

— Может, в больницу? — боязливо спросила Алиса.

Но Ромка отрицательно покачал головой и замычал, сам, уворачиваясь от сестры, поплетясь в сторону ванной.

Алиса, захватив чистое белье и полотенца, зашла следом. А там битый час промывала Ромке ссадины на лице, твердой рукой смазывала йодом бровь скулу, губу, пальцы, подбородок. Время от времени повторяя:

— Потерпи, потерпи.

Ромка отталкивал ее руку и недовольно отворачивался, когда начинало саднить.

— Ну что, все? — заглянула она мальчишке в глаза. Вернее, в глаз, потому что второй окончательно заплыл и не открывался.

Тот неуверенно повел плечами.

— Еще что-нибудь болит?

Живот и ноги у него тоже были все синие. Алиса бы предпочла съездить в травматологию. Но если Ромка уперся, значит, уперся.

— Ладно, — сдалась она, — пошли, я с тобой посижу.

Когда что-то случалось, Ромка, как в восемь лет, просил, чтобы та с ним посидела. Рядом на кровати, иногда подставив для головы колени. И рассказывала или читала, пока он не уснет.

Алиса любила Ромку таким.

Она бережно, стараясь не задеть только переставшие кровоточить ссадины, убрала с его лица отросшую челку. Единственным чистым, нетронутым местом оказался лоб. Все остальное — красное в синеву, отекшее, воспаленное и покрытое едва намечающейся кровавой коркой. Губы к утру распухнут, спекутся и почернеют, и еще долго будут трескаться и кровить.

Ромка долго возился под одеялом, пытаясь найти наименее болезненную позу. То ложился на правый бок — но так у него ныла разбитая скула; то на левый — и тогда болело плечо, на котором красовался багровый синяк.

Наконец, он смирился, лег на спину и затих. Покорно позволяя Алисе гладить себя по волосам.

На минуту задумался, а потом задрал голову, чтобы видеть ее лицо, и не то чтобы вопросительно, а утвердительно проговорил:

— А я завтра в школу не пойду.

В этом году у Ромки начал ломаться голос.

То звучал прежний мальчишеский фальцет, то вдруг мягкий бархатистый тон мужчины. Но все интонации остались родными — Алисе они еще слышались теми, детскими.

А сейчас еще и ватными, невнятными, потому что Ромка старался говорить, не шевеля губами и не раскрывая рта.

— Не пойдешь, — улыбнулась она насмешливо и снисходительно. Лежит избитый, смотрит в прищур, а всех забот — как бы в школу не пойти. Алиса беспокойно наклонилась: — Дай глаз посмотрю.

Она бережно, едва касаясь кончиками пальцев, оттянула опухшее вздутое веко — глаз под ним тоже налился кровью. Так, будто в нем лопнули все капилляры разом.

— Видишь?

Ромка послушно зажмурил второй глаз и кивнул:

— Страшна ты мать, как смертный грех. Хоть бы красилась.

Алиса рассмеялась и убрала руки:

— Жить будешь. А чего дома краситься? На работу пойду — накрашусь. Глаз болит?

Ромка хмуро кивнул, заелозив затылком по ее коленям:

— Болит.

— А живот? — Алиса все боялась, как бы не отбили почки, не случилось разрыва селезенки, перитонита. От этих мыслей у нее холодело внутри.

Тем более что Ромка согласно кивал:

— И живот болит. Завтра точно в школу не пойду.

И, не дав ей как следует вздохнуть с облегчением, выдал новую идею:

— А давай ты завтра Вадику позвонишь? — мысль так его захватила, что Ромка забыл о боли и, запрокинув голову, просительно уставился на Алису. — Пусть он нас на речку свозит. Дождя не будет — костер запалим. Шашлыков пожрем, музон послушаем.

Алиса с улыбкой облегчения покачала головой:

— Ты же болеешь, — и с мягкой укоризной напомнила: — И в школу не идешь.

— А я на сиденье полежу. А? — мгновенно нашелся он.

— Ром, вообще-то завтра рабочий день. Работают все.

Ромка категорически не понимал, что такое работа. Не желал понимать. Алиса несколько раз пыталась пристроить его в каникулы на подработку. Не столько даже ради денег. Сколько просто для того, чтобы Ромка понял, как тяжело достаются эти бумажки, на которые они живут: едят, пьют, одеваются, платят за квартиру. Но нет — никогда ничего путного не выходило. Он сначала с жаром хватался за новую идею. Но почти так же мгновенно остывал. Начинал прогуливать, ссорился с работодателями и другими мальчишками. И никогда не выдерживал больше недели.

— Ну вот всегда ты так, — надулся и умолк Ромка.

Хотя, в самом деле, не мог же он всерьез рассчитывать, что завтра Вадим со Светой повезут их за город. Светочка была на сносях — уже, кажется, на восьмом месяце. Так что в законной семье у Вадика родился сын. А в незаконной ждали дочь.

Счастливая и толстая, как пароход, Светочка источала радость и оптимизм. Она почему-то свято верила в то, что с рождением ребенка все как-то непременно устроится. И то ли жена у Вадика рассосется, то ли они общей семьей заживут.

Алиса таких вещей не спрашивала. И вообще больше помалкивала. В последнее время ей как-то тяжело становилось общаться с людьми. Она все больше замыкалась в себе. Чувствуя, что ей и интереснее и комфортнее наедине со своими мыслями. Светочка же, твердо решившая, что Алиса ее вечная и настоящая подруга, трещала за двоих. Постоянно прибегала к той на рабочее место, о чем-то бесперебойно говорила, говорила, говорила…

Алиса не улавливала и трети. И даже когда Вадик со Светой приглашали ее поехать с ними за город — подышать свежим воздухом, соглашалась через силу. Только ради Ромки.

— …Тогда купи мне настоящие «Левис»! — вдруг сказал Ромка. И Алиса поняла, что и тут пропустила часть говоримого. И уловила только окончание фразы.

— Какие «Левис»? — не поняла она.

— Джинсы, старуха! — возмутился Ромка. — Скоро совсем плесенью со своими сказками зарастешь.

— А это прекрасные сказки, — ласково улыбнулась Алиса и погладила его по волосам. Почему-то подумалось, что Ромка похож на Чеширского кота.

Хотя он вовсе не был на того похож.

— А на джинсы, — Алиса, если и не знала, то могла догадаться, что вещь дорогая, — у нас денег нет. Ты же знаешь, — и почувствовала стыд из-за того, что в очередной раз вынуждена была отказывать.

— А ты на день рождения подари, — тут же беспечно предложил он.

Алиса только рассмеялась:

— Ром, до дня рождения еще полгода.

— Зато мне шестнадцать исполнится! На что спорим, что Пашке родак мотоцикл подгонит? — хмуро укорил он. Невнятно, шепелявяще.

— Так уж и мотоцикл? — снисходительно улыбнулась Алиса уголками рта. У Пашиных родителей денег было не больше, чем у нее. Во всяком случае, жили те небогато.

И Паша ей не нравился. Как не нравился и Вова. Но почему-то, промаявшись год в новой школе без друзей, придя пару раз избитый после драк, вытрепав Алисе кучу нервов, Ромка сошелся именно с этими двумя мальчиками. Хотя Алиса, откровенно говоря, предпочла бы, чтобы у него вовсе не было друзей, чем такие.

— А я просто джинсы прошу, — продолжал настаивать Ромка.

Его разбитое в кровь лицо своим видом вызывало у Алисы дрожь и жалость. Глаз отек, губы опухли, скула покрылась коркой. Все это было невероятно больно. И Алиса ощущала эту боль почти физически. И, если бы могла, забрала бы ее себе.

— Ну ладно, куплю, — сдалась она.

Ромка недоверчиво заглянул в лицо:

— Серьезно?

И Алиса с внезапной радостью утвердительно кивнула:

— Конечно.

— Ну, тогда я буду спать, — он, удобнее устраиваясь, завозился головой на ее худых коленях.

А Алиса попыталась прикинуть, сколько могут стоить эти джинсы и как выкроить деньги на то, чтобы их купить. Ведь шестнадцать лет, в самом деле, — дата. И можно ему раз в жизни почувствовать себя наравне с другими мальчишками.

Но мысли почему-то расползались и не желали концентрироваться на важном. Навязчиво нашептывая:

— Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве,

И хрюкотали зелюки,

Как мюмзики в мове…

Ромка уже задремал. И Алиса, боясь шевельнуть затекшими ногами, медленно откинулась на спинку дивана. Прикрыла глаза. Она тоже устала, нестерпимо хотелось спать. А еще, наверное, стоило бы подумать об этих джинсах, прежде чем обещать.

Но Алиса думала:

— О бойся Бармаглота, сын!

Он так свирлеп и дик,

А в глуще рымит исполин —

Злопастный Брандашмыг.

Сон незаметно сковывал члены, тяжелые веки опустились. Алиса задремала…

— Hо взял он меч, и взял он щит,

Высоких полон дум.

В глущобу путь его лежит

Под дерево Тумтум…

Часы и безумная Алиса

— Ой, как красиво! Это у вас ребенок рисует? — пожилая женщина, сидящая перед Алисой, почти легла грудью на стол менеджера по продажам. Туда, где Алиса как раз делала пометки на чертеже изделий.

Эта клиентка сидела в офисе битый час. Заказывала, в общем, самый дешевый и простой вариант, но при этом долго, дотошно расспрашивала, щупала, придирчиво щурилась — будто планировала навесной фасад, а не два окна в однокомнатную «хрущевку».

Она отчаянно хотела сэкономить. И по советской привычке считала, что окна-то на самом деле ничего не стоят, и если хорошо подольститься к девочке-менеджеру, та сознается и оформит бесплатно.

— У меня вот тоже внук рисует, рисует, а я ему говорю: учиться надо, — частила словоохотливая старушка, подслеповато щурясь и придвигаясь еще ближе. Хотя это не имело никакого смысла — рисунки можно было рассмотреть и сидя на месте.

На столе Алисы всюду были пришпилены картинки: сбоку на принтере, на краю монитора, за спиной на стене, в рамочке на столе. Яркие, красочные и бесцветные графические.

Алиса, почувствовав некоторую досаду, оскорбленно поджала губы:

— Это не детские рисунки. Это же Кэрролл. Первые иллюстрации!

Найти их стоило определенных усилий. И тем неприятнее было пустое недоумение в оловянных глазах старушки. Та не понимала, что такое «первые иллюстрации», и вряд ли знала, кто такой Кэрролл. И ей, похоже, было все равно. Она просто не могла оценить уникальность этих вещей.

Поэтому глуповато осела на кресле, явно недовольная тем, что ей перечат.

— Вы что, не понимаете? Это самые-самые первые иллюстрации. Те, которые рисовал Доджсону[42] Джон Тенниел, — с легким негодованием буркнула Алиса. И принялась заполнять бланки договора, ставя прочерки резкими возмущенными взмахами.

— Он всегда считал, — раздраженно говорила она, — что иллюстрации так же важны, как и сами сказки. Помните, как было в «Алисе»: «что толку в книжке, если в ней нет ни картинок, ни разговоров»?

Глаза клиентки стали оловянными. Она откинулась на стуле, глядя на Алису с некоторым недоумением.

— Ведь это же не зря! — со внезапным жаром заговорила Алиса. — Не зря придавали такое значение. Это все безумно важно! Вы знали, что Доджсон сначала сам рисовал эскизы? Да, представляете, — сам. А потом он нашел рисовальщика, того единственного, который ему подходил. И это как раз был Джон Тенниел[43]. Но он тоже имел свое мнение. Видите, как все интересно? Так вот, когда он начал работать с эскизами Кэрролла, то сам на свой вкус переделал Алису. Из девочки с темными короткими волосами сделал длинноволосую блондинку. Как думаете, это правильно? — она забыла про договор и со своей стороны наклонилась к столу, с интересом глядя на вынужденную собеседницу.

Та промолчала, и Алиса, не получив ответа, продолжила сама:

— А мне вот кажется, нет. Белые волосы — это так пошло. К тому же, это ведь отсылка к мифологии. В этом есть что-то неправильное. Да? И гонец. У гонца из зазеркалья на рисунке Кэрролла были усы. А Тенниел их сбрил. Разве он имел право? — она загорячилась. — По-моему, нет. Ведь только автор решает, как должен выглядеть его персонаж. Но с другой стороны — иллюстрации замечательные. Они сами по себе чудо — произведение искусства. Это живая история! И ведь каждый читатель — он и создает для себя мир книги. То есть, я хочу сказать, — она, восторженно улыбаясь, смотрела поверх старушки, вся захваченная новой, озарившей ее мыслью, — вот говорят, что автор пишет одну книгу, а читатель читает другую. Так и есть. И, наверное, когда мы читаем, мы создаем новый мир. Там, у себя в воображении. И это касается не только сути, это касается и внешнего облика. И героев. Травы, цветы. Вот скажите, когда вы читаете, каким вы видите Львиный Зев? Почему-то я вижу его именно желтым. Но ведь это не обязательно так. Вот, скажем, вы прочитаете и уверенно скажете: «нет, он оранжевый». И кто из нас прав? Ведь обе мы будем по-своему правы…

Старушка сидела удивительно прямо, напряженно и с подозрением глядя на менеджера и почему-то с силой вцепившись в сумку, которую она держала на коленях.

— Ой, вы знаете, девушка, — вдруг неловко промямлила она, — я, пожалуй, пойду…

Алиса резко замолчала и опешила:

— А как же договор?

Но та уже поднималась:

— Да, я вот подумала, наверное, мне пока рановато еще. И погода не та, — на дворе стояла ранняя весна: ни тепло, ни холодно — в самый раз для монтажа, — да и дороговато у вас, девушка, — решительно закончила она. И торопливо, громко шаркая ногами, направилась к дверям.

Алиса недоуменно посмотрела ей вслед, уже машинально складывая так и не подписанный договор в стопку черновиков.

На автобус Алиса опоздала.

И это было тем более огорчительно, что, выбирая между остановкой и станцией метро, она выбрала остановку. И пошла в противоположную сторону от станции. Теперь предстояло возвращаться. А от той Тмутаракани, в которой она сейчас работала, до метро и без того было полчаса быстрым шагом.

Сегодня это оказалось очень некстати. У Ромашки был день рождения.

И она торопилась, боясь огорчить. Чем старше он становился, тем сильнее — это уже понимала и сама Алиса — использовал эмоциональный шантаж, играл на ее чувствах. То есть шесть дней в неделю у Ромки было хорошее настроение — и его невозможно было не любить. Так думала не одна Алиса — она была сестра, а потому пристрастна, — но и девчонки-ровесницы, которые теперь вились вокруг него мошкой. Ромка шутил, Ромка смеялся, Ромка кривлялся. И под его невероятное обаяние попадали все. Этого просто невозможно было избежать. Алиса даже жалела временами, что не отвела его в детстве куда-нибудь в театральную студию или кружок. В такие дни он нравился всем, все его обожали.

Но вот стоило чему-то пойти не так, как он хотел, не получиться, не сложиться. Кому-то сказать «нет» — и Ромка становился сам не свой. Кричал, ругался, обвинял в чем-то. И чем больше Алиса пыталась его успокоить, тем сильнее он ярился. Причем, каждый раз выходило как-то так, что Алиса чувствовала свою вину. Раньше, когда Ромка был маленьким, и сестра начинала его ругать, то твердо знала, что права. А потом это чувство как-то уменьшалось, уменьшалось… Ромка невероятным образом выворачивал все так, что Алиса начинала понимать — это все ее вина, она испортила настроение. И если поначалу даже в пылу ссоры было чувство, что Ромка передергивает, все выворачивает наизнанку, то теперь она уже была готова со всем согласиться. Во всем покаяться и уступить. Лишь бы только он перестал кричать. Потому что Алиса уже боялась того, что Ромка может сказать.

И боялась его плохого настроения, всеми силами стараясь его не портить. Обманывая себя, идя наперекор собственной совести. Даже понимая, что так нельзя, она постепенно сдавалась перед этой тиранией плохого настроения.

А сегодня Алисе еще нужно было купить что-нибудь вкусное: любимый Ромкин сыр, виноград, шампанское; и обязательно — самое важное — шоколадный торт. Это была их традиция: на каждый день рождения Ромки, с тех пор, как ему исполнилось восемь лет, Алиса покупала шоколадный торт.

А кроме того, ей не хотелось прийти домой уже в темноте. На их улице построили новый дом, который перекроил старый план дворов. И теперь приходилось идти в обход, узким переулком. В котором временами в темноте бывало страшновато.

Поэтому Алиса спешила, и ее каблуки отбивали по тротуару несколько нервную торопливую дробь.

В дальнем офисе никто не хотел работать. Менеджеры теперь сидели на сделке — сколько договоров заключишь, столько и заработаешь. А в той точке почти никогда не бывало клиентов, да и район бедный. Единственным его достоинством была грошовая аренда. Поэтому директор не закрывал офис. А мучительно подбирал девочку, которая согласится в нем сидеть.

А у Алисы что-то не клеилось с работой в последнее время. Ее мысли занимала научная работа — ее изыскания, исследования. Это было важнее, в конторе ей становилось скучно. И с продажами тоже стало не очень. Так что, когда директор сказал: «или в дальний офис, или увольняйся», — она предпочла дальний офис. Почему-то искать новое место, устраиваться, привыкать к коллективу сейчас Алисе было невыносимо тягостно.

К тому же в маленьком офисе она сидела одна, никто не донимал ее разговорами, не отвлекал. Не было девочек, которые почти насильно тащили пить чай, не было утомительных ритуалов, совместных обедов. И Светочки, с ее отвлекающей суетной трескотней.

Впрочем, при некотором усилии напоминала себе Алиса, Светы не было в офисе уже несколько месяцев — она родила и сидела в декрете.

С Вадиком и Светой Алиса почти не общалась. Те были заняты пеленками и семейными разборками и почти не звонили, что сама Алиса восприняла с облегчением. Ей не очень-то нужна была компания, она чувствовала себя лучше наедине со своими мыслями.

Мысли Алисы занимали: маленькая девочка то ли с каштановыми, то ли с русыми волосами, Белый Кролик, Бабочкина Куколка, Валет, Тик и Тец, Соня, Маргаритка, Львиный Зев, Мышь, Герцогиня, Перчёный поросенок, Омар, Королева, Шляпник, Чеширский кот, Мартовский заяц…

Алиса внезапно остановилась посреди дороги, и дробный стук каблуков затих, растворившись в тишине сквера. Молодая женщина пробегала через этот садик по два раза на дню: утром в одну сторону, вечером в другую. И почти всегда здесь раскидывался стихийный книжный рынок. Развал, полный старых потертых томов никому не нужной литературы, вроде собраний сочинений Ленина, философии марксизма и подшивок газеты «Правда» за семьдесят второй год; старых и ободранных значков и медалей; коллекций монет, не интересных нумизматам; разной хозяйственной утвари, вплоть до чайников.

Все это было разложено на парапете неработающего фонтана весной и на наружной изгороди — летом, когда фонтан все же включали.

Над развалом шумели раскидистые тополя, издали доносились крики гуляющих детей. А вокруг продаваемых товаров никогда не сновала толпа покупателей. Только мамаши с колясками изредка проходили мимо, не глядя на импровизированный рынок.

Алисе казалось, что здесь еще ни разу никто ничего не продал. Но, возможно, старичкам и старушкам просто нечего было делать дома. Раз те готовы были проводить целые дни в полной безнадежности.

Сама Алиса тоже всегда пробегала мимо развала в спешке и своих мыслях.

И только сегодня ее будто кто-то толкнул. И внутренний голос неожиданно осадил: «стой! Посмотри».

И Алиса, остановившись, огляделась.

Алиса практически вбежала в квартиру:

— Ромка! — крикнула она с порога, еще не сняв туфель и не выпуская сумки из рук. — Ромашка, иди сюда, я тебе такую вещь купила!

К тому мужичку в сквере она подошла почти случайно. Ничем не примечательный безвозрастной мужик, уже, очевидно, слегка принявший с утра, переругивался с соседом:

— А я говорю, это ценность, этот… как его, — он отчаянно взмахнул рукой, в горячке спора вспоминая слово, — раритет!

Другой мужичок, такой же неопрятный и поддатый, высокомерно оппонировал:

— Тьфу это, а не раритет. Такой вон раритет, — махнул он сухой рукой со вздутыми венами, — у каждой бабки в серванте лежит, — и небритые обрюзглые щеки его насмешливо задрожали.

— Дур-рак, — пробасил первый, — это ж…

— Извините, а вот это можно посмотреть? — Алисе пришлось повторить дважды, прежде чем ее заметили.

Только тогда мужик недовольно повернулся: приход покупателя был для него уже настолько неожидаем, что и интереса не вызывал. Продавец больше раздраженно, чем заинтересованно хмыкнул:

— Чего показать?

— Вот это, — еще раз повторила молодая женщина.

— А тебе зачем? — недоуменно нахмурился мужичок, не делая попытки нагнуться к своему разложенному на старой газете товару.

— Купить, — Алису потихоньку начало охватывать раздражение.

— Зачем? — еще больше не понял горе-продавец и уставился на Алису с подозрением.

Но та была полна решимости:

— Брату подарю, — и наклонилась сама.

— Странный у тебя брат, — протянул мужичок и сочувственно добавил: — Дурак, что ли?

Алиса вспыхнула:

— Сколько стоит? — отчеканила она сквозь зубы.

И тогда мужичок, внимательно на нее глянув, озвучил такую цену, что впору было развернуться и уйти.

Но уйти Алиса не могла. У нее в руке матово поблескивали карманные часы. Их бронзовая, шершавая от времени поверхность родным теплом грела ладонь.

Именно так Алиса представляла часы Кролика. Еще в детстве, когда впервые читала:

«— Ах, боже мой, боже мой! Я опаздываю.

И это не показалось Алисе особенно странным. Но, когда Кролик вдруг вынул часы из жилетного кармана и, взглянув на них, помчался дальше…»[44]

Молодая женщина молча полезла в сумку за деньгами.

— Что купила? — почти сразу выглянул из комнаты Ромка. На нем была забавная полосатая футболка, еще ни разу не надетая: видимо, он Алису ждал, готовился.

Та принялась поспешно рыться в сумке, пацан не спускал с нее нетерпеливых глаз.

— Вот, смотри! — Алиса с торжеством вынула часы. Ее уже давно ничто так не радовало, как это случайная, в сущности, покупка.

Ромка посмотрел сначала на часы, потом на Алису, потом снова на часы.

И медленно, с расстановкой выцедил:

— Это че? — букву «ч» он презрительно растянул: «ч-ч-ч», выщерив плотно сжатые зубы.

— Ром, — Алиса и не рассчитывала, что он сразу поймет, и потому снисходительно засмеялась: — Посмотри, эти часы в точности, как были у Кролика. Ну, ты помнишь? — и уже хотела напомнить, когда он вдруг зло скривился:

— Такое забудешь!

Ну, вот оно — плохое настроение. Алиса невольно сжалась.

— Ромашка, ты пойми, они же в точности — в точности, как в…

— Я понял, — глаза у него сузились, и брат уставился на Алису пристальным взглядом. Скрестил руки на груди. — А ты торт купила? — быстро глянул он обувницу. Но пакета не было.

У Алисы упало сердце:

— Ромк, прости… я забыла, — и сама поразилась — как такое можно было забыть?! Все дело в том, что она увлеклась этими часами, а потом всю дорогу вспоминала тот эпизод и размышляла. Какие все же часы были у Кролика: все ли хорошо представляют себе карманные часы? Латунные они были или золотые? С цепочкой или без? И какой запор был у…

— То есть, — зло и брезгливо выцедил Ромка, кивнув на бронзовый кружок, который Алиса по-прежнему сжимала в руках, — это ты не забыла. А торт ты забыла?

И Алиса окончательно поняла — сейчас будет ссора.

— Эту хуйню ты не забыла?! — неожиданно громко воскликнул он, звенящий голос прокатился под потолком. Лицо Ромки исказилось от злости. Он был обижен. Раздосадован. Разочарован.

И хуже всего, что Алиса на этот раз действительно была виновата сама. Ему исполнилось шестнадцать лет, а она даже забыла поздравить.

— Я просил джинсы — ты мне что сказала?! — яростно закричал он. — Дорого, денег у тебя нет! Да хуй с тобой, обойдусь! — в любое другое время Алиса бы одернула — она ведь не позволяла материться, а сейчас трусливо промолчала. — Я у тебя сраные билеты просил! Ты купила?! Раз в жизни просил билеты купить — на «Точков»[45] все пойдут! Опять все, кроме меня! Ты мне приволокла эти блядские часы, как у б… блядского кролика?! — и громко, яростно крикнул: — Ты что, больная?!

— Рома… — только и смогла выдавить она. Пять минут назад Алиса, радостная, бежала домой, а сейчас с ней происходило худшее, что вообще бывало в жизни — Ромкино плохое настроение.

И ведь она была виновата в этом сама. Как же так получилось, что она забыла купить торт? Не будь этого — и скандала бы не было.

— Я вечно хуже всех! Все на концерт идут — я дома сижу. Все в джинсах — я в сраной школьной форме! Ты хоть знаешь, что меня сегодня Лерка послала?

Алиса только судорожно вздохнула, но не смогла ничего сказать.

— А знаешь, бля, почему? — с ненавистью орал он. — Да потому что все люди как люди! У нее папаша на «мерсе», а у меня, бля, сестра на метро! И покупает всякую никому не нужную хуйню! Которую нормальные люди в руки не возьмут!

И, пока Алиса молчала, он говорил сам:

— А мне надоело быть хуже других, слышишь?! Надоело! — он так яростно размахивал кулаками, будто собирался лезть в драку, Алиса под его криками все сжималась и сжималась. — Это же ты виновата! Ты мне не дала школу бросить! Закончил бы восемь классов и уже работал! Так нет же — ты прицепилась со своим сраным институтом! Понты у тебя — институт тебе подавай! Жрать скоро будет нечего — зато в институт!

Тут Алиса не выдержала:

— Рома, тебе обязательно надо поступать в институт — это не обсуждается! — даже сейчас от этого она не могла отступиться. Рома Родзиевский — внук своей бабушки, он не мог не пойти в институт, просто не мог работать где-то на стройке. Алиса бы не простила себе, угробив его жизнь. Институт не обсуждался.

— Не обсуждается, не обсуждается, — передразнил он, — а что у нас обсуждается? Книжки твои сраные обсуждаются?! И я пойду в институт, а одеваться буду, как бомж. А знаешь почему?! Потому, что у меня сестра ебнутая! Ты уже просто заебала — за-е-ба-ла со своими сказками! — Алису понемногу начинало трясти.

— Рома, я пишу работу, — дрожа, проговорила она, — ведь это же литература. Это наука.

Ведь работа — ее работа — это тоже важно. Да, она забыла про этот торт и испортила день рождения, но ведь не просто так. Ведь есть и другие важные вещи.

— Наука? — брезгливо скривился он и даже весь изогнулся в насмешливой пародийной позе, а потом с ненавистью закричал: — Да какая наука?! Ничего ты не напишешь! Два года уже сидишь! Пялишься, пялишься — и ни хрена! Ты хоть слово написала? — безжалостно допытывался он. — Ну? Ну хоть слово?!

Алиса похолодела, кончики пальцев покрылись липким потом.

Ромка только и ждал ее молчания как подтверждения:

— И не напишешь! — со злобой и злорадством припечатал он. — Потому что ты не ученая! Ты просто чокнутая! — и яростно, требовательно уставился ей в глаза, стиснув зубы и сверля ее взглядом. — Признай! Ты — просто — чокнутая, — отчеканил он каждое слово. — Моя сестра сумасшедшая!

— Рома… — едва слышно — в ушах у нее шумело — с трудом ворочая языком, прошептала Алиса. — Я куплю тебе билеты. Обещаю.

Но тот, скривив губы, брезгливо на нее посмотрел.

А потом коротко злобно бросил:

— Да пошла ты!

Развернулся и убежал в свою комнату.

Громко, со всей силы хлопнув дверью.

После такой тяжелой ссоры Алиса вполне обоснованно ожидала, что Ромка обидится, будет давить, трепать нервы, показывать, как она виновата. И разговаривать с ней не будет, и школу прогуляет.

Но нет. Все вышло наоборот.

Вечером, когда Алиса возвращалась с работы, она в густой толпе у станции метро случайно увидела двух подростков, висящих на парапете. Между теми была ограда подземного перехода, девочка стояла уже на первой ступени внутри, а мальчик — на тротуаре снаружи. И они, облокотившись об ограждение, повиснув на нем, наклонялись и тянулись друг к другу. Так, что их полудетские-полувзрослые мордашки почти соприкасались. Ребята о чем-то переговаривались, смеялись, ничего не замечая вокруг. А о них разбивалась и обтекала людская волна.

Алиса поспешно сделала шаг за угол, откуда ее не было бы видно.

С Ромой была та девочка, о которой он говорил, — Лера. Видимо, отсутствие у Алисы «мерса» оказалось не так уж и важно. Ромашка заразительно смеялся. Девочка краснела.

Алиса не пошла мимо — чтобы не смущать — обогнула дом, свернула во дворы, выбрала длинную дорогу. Улыбаясь сама себе.

Вечером Ромка прибежал довольный, счастливый и веселый.

У Ромы появилась девушка. И Алиса вздохнула с облегчением.

* * *

— Фу, бля, кислая моча, гребанный киоск… — рослый пацан разразился бранью. А точнее — вывалил все известные ему матерные слова, не особенно заботясь об их сочетании и явном излишестве. Парни, очень довольные собой, рисовались друг перед другом. В Пашке уже было под метр восемьдесят роста, и он считал себя взрослым мужиком. Впрочем, соразмерным умственным развитием он похвастаться не мог.

Пацаны по привычке торчали «в гаражах». В самом дальнем, самом задрипанном, самом безлюдном и облезлом районе Москвы. Тут неподалеку жил сам Пашка, со своей мамашей и двумя братьями. Отец у него обитал в центре, неподалеку от школы. И поэтому учился пацан там, а тусовался здесь. А заодно с ним паслись и лучшие его приятели — Ромка с Вовкой. Среди гаражей было пусто, тихо. И никто их не трогал. Тут можно было курить, пить пиво, сидя на заборе и передавая друг другу одну на всех полуторалитровую бутылку. А если очень повезет, то и забить косяк, тоже один на всех.

Напоследок смачно сплюнув на землю, Пашка выпустил длинную склизкую кишку слюны. И принялся выливать в лужу остатки пива из «полторашки». Очень дешевого и кислого.

— Хули, ты че?! — возмутился было Ромка. Несмотря на миловидное личико, мат лился из его рта таким же, если не более густым, потоком. И, в отличие от Пашки, у него денег вообще не бывало.

Впрочем, ему охотно одалживали. Тот же Пашка, Вовка — да вообще кто угодно. Ромка у всех ходил в должниках.

— Да хули, пей, если в тебя лезет, — сунул ему почти пустой баллон Пашка и снова сплюнул. Между его желтоватых верхних зубов зияла дырка, через которую плевки при желании получались прицельно смачными. — А я щас с него блевану. Как будто гоблины нассали.

— Точняк, — Вовка заржал, — че, бля, у гоблинов пробовал?

— Да пошел в п… — вскипел Пашка.

Но Ромка, против воли, предотвратил намечающуюся потасовку — он, задумчиво крутя пластиковый пузырь, скривил губы:

— Где б бабла взять. Хули, пива охота. И Лерка вечером в киношку зовет, типа заплатить за нее надо, — пацан с обидой на жизнь снова скривился и отбросил с лица длинную челку.

— Ну, бля, телка — это тема. Телок надо ублажать, — авторитетно заявил Вовка.

— Ублажать — всегда пожалуйста, — парни заржали, — он у меня всегда готов! У меня с бабосами беда.

— А надо так ублажать, чтобы это она тебе бабосы платила. Плохо ублажаешь, — снова авторитетно заржал Вовка.

Но тут Пашка, осененный идеей, больно ткнул его в плечо:

— Эй, пацаны, а я знаю, где бабки взять.

Тут же глаза у всех загорелись. Пашку обступили с двух сторон, алчно впившись взглядами и заторопив:

— Где?

— Реально?

— Давай, не томи! — Ромка ответным тычком ускорил Пашкино словоизвержение.

У того вообще со словами было не очень. Чтобы что-то выдавить, Пашке временами требовалось несколько минут подумать. В течение которых он немо открывал и закрывал рот, будто перебирал слова и отбрасывал одно за другим, сочтя негодными.

Но сейчас пацаны не настроены были ждать.

— Давай рожай, че за идея, — буркнул Вовка.

И Пашка, наконец, «разродился»:

— У меня это, пацаны, тут чувак знакомый есть, — он шмыгнул носом, уже не очень уверенный в своей идее. Но под требовательными взглядами приятелей отступать было поздно, — ну типа не мой, а он как бы старшего братана друган. Ну, в смысле батька его…

— Короче, Склифосовский, — оборвал Вовка.

— Ну, короче, — Пашка, для пущего удобства словоизвержения, помогал себе руками. Легко и запросто из его рта вырывался только мат. Все остальное требовало определенного напряжения. Особенно в школе, где Пашку неизменно грозились оставить на второй год. Но никогда не оставляли, опасаясь перспективы видеть его на девять месяцев дольше. — У него «Газель». Рабочая. Ну, старая уже, ржавая вся, борта скрипят. Мы с братом на ней ездить учились.

— И? — Ромке уже наскучило слушать, и он нетерпеливо топтался на месте. Вообще, быстро переключаясь и легко заводясь, он так же легко остывал. Обещал и тут же забывал. Загорался чьей-то идеей, но если на ее реализацию требовалось несколько дней — он успевал растерять азарт по дороге.

— Ну и открывается она легко. Спичкой отпереть можно.

— Так уж и спичкой, — скептически хмыкнул Вовка.

— Ну, бля, гнидой буду, не вру, — нелепо ввернул матерное словцо из телевизора Пашка и тут же поправился: — Ну не спичкой, ну отверткой открою. Да там дверь уже кореженая, геометрия крыла ушла, — на этот раз глупо повторил он когда-то услышанную от брата-автомеханика фразу. — Короче, — чтобы больше не оправдываться, закруглился он, — зуб даю, открою. Отвертку бы только.

— Ну и че нам с той «Газели»? — кисло хмыкнул Ромка, снова взявшийся за почти пустой пузырь. Лениво потряхивая его и глядя, как на донышке бултыхается пахнущая кислой брагой жидкость. Цвета мочи гоблинов.

Ему хотелось хорошего пива.

— Да че «че» — у этого дурака тачка старая. А магнитола новая. Знаю, сам помогал устанавливать!

У Вовки и Ромки одновременно загорелись глаза:

— Пиздишь!

Тут уж Пашка слегка обиделся:

— Да на кой мне? Он — дубина — и панельку не снимает, так бросает. Во дворе. Открыть — снять, минутное дело! На базаре возьмут и адреса не спросят.

— И где она, твоя «Газель»? — уже в нетерпении спросил Ромка.

— Да говорю ж, не моя… — начал было глуповатый Пашка. Но ребята уже целенаправленно на него насели, и тот решительно махнул рукой: — Тут, в третьем ряду. У него бокса нет, он так ставит, за углом. У болота.

Дело было решено.

«Газель» на самом деле стояла в дальнем углу гаражного комплекса. Кооператив был стихийной постройкой: несколько рядов белых кирпичных боксов с торчащими вразнобой трубами вентиляции — хозяйственный народ массово делал погреба. С трех сторон боксы ограждались забором. С четвертой его от внешнего мира отделяло естественное препятствие — вонючее склизкое болото. Точнее, болотце, крошечная городская лужа, на которую пока не польстился никто из застройщиков, а у администрации не доходили руки. В нем квакали лягушки, плавали утки. Пашка клялся, что есть даже ондатры. Но пацаны сами их не видели. У болота вечно спали собаки. А иногда можно было повеселиться, кидаясь камнями в селезней, но те, к сожалению, быстро разлетались, и попасть удавалось редко.

«Газель» стояла за углом, накренившись на один бок, на крошечном пятачке между последним боксом и илистой кромкой воды.

Квакали лягушки. Высотки на том краю болота смотрели на пацанов пустыми безразличными окнами. Ни одна живая душа не тревожила гаражный комплекс среди бела дня.

С полгода назад тут еще была охрана. Но после кризиса народ резко обнищал, и дядька в охотничьем костюме исчез. Теперь будка стояла пустой, и именно поэтому пацанам так легко удавалось попадать на территорию.

К «Газели» крались на полусогнутых, вздрагивая от каждого шороха и лягушачьей трели. Будь пацаны поодиночке — ни одному бы в голову не пришло такое дело. Но сейчас… ни один не хотел ударить в грязь лицом. Они же не трусы!

У Вовки дрожали руки, у Ромки спина покрывалась потом. Пашка, как самый недалекий, был спокойнее всех.

— Ну че, давай? — боязливо и почему-то шепотом подначил Пашку Вовка и легонько подтолкнул его в спину.

— Да щас-щас, — отмахнулся тот. Видно было, что ему страшновато. Но под требовательными взглядами приятелей дрейфить было стремно.

Пашка нерешительно направился к машине. Вовка с Ромкой, не отставая, потянулись следом. Они не были примерными ребятами. Пили пиво и, если перепадало, даже водку. Филонили школу, таскали у родителей деньги, дрались и матерились. Но вот так красть еще никому не приходилось. И было страшновато.

— Сейчас-сейчас, — уже не Вовке, а сам себе пробубнил Пашка. Они уже подошли к «Газели» так близко, что чувствовали исходящий от нее запах. Пахло от нее рухлядью.

Бочина, и в самом деле, проржавела и пестрела желтыми в рыжину пятнами, давно не скрываемыми краской. Брезентовый тент, когда-то покрывавший кузов, истлел, видимо, уже год назад. Сейчас оставались только покривившиеся борта. Лобовое стекло наискось пересекала трещина.

— Ну, давай, — решился Пашка.

И, подбодрив себя, принялся за дело. Они еще ничего не сделали, а сердца уже колотились так, будто каждому могли дать минимум лет по десять.

Пашка, оглянувшись по сторонам и убедившись, что их не видит никто, кроме селезней и лягушек, приблизился к водительской двери. И только тут заметил вопиющую прореху в безупречном плане — ни у кого из пацанов не было с собой отвертки.

— Щас! — крикнул Вовка и кинулся бежать в сторону ворот. С полминуты он копошился у бывшей охранной будки. Его спина была отчетлива видна среди чахлых кустов сирени, окружавших этот «оплот безопасности». После чего так же отчаянно со всех ног Вовка кинулся обратно. А когда, запыхавшись и тяжело дыша, подбежал к пацанам, в руках у него была длинная металлическая пластина, которой в свое время сторож запирал дверь изнутри.

— Ага, давай, — не слишком-то обрадовался Пашка. Но, взяв рычаг и тяжело пыхтя, пристроил его к кромке двери.

За годы службы «Газели» ее хозяину — дяде Косте — дважды приходилось «отжимать дверь». Оба раза, когда он по пьяни захлопывал машину, оставив ключи внутри. С тех пор дверь открывалась легко — стоило только просунуть в нужном месте что-то тонкое и очень твердое. И как следует нажать, весом выворачивая из паза штырь запора.

У пацанов это заняло десять минут. В течение которых они, пыхтя, отдуваясь и отодвигая друг друга плечами, попеременно насиловали дверь. Наконец, под тяжёлой Вовкиной рукой та не выдержала и с громким щелчком распахнулась сразу на всю ширину. И приглашающе качнулась. Прохладный ветерок освежил взмокшие мальчишеские загривки. Изнутри «Газели» вонюче потянуло старым салоном, потом и въевшейся в обивку тошнотворной смесью запаха табака, освежителя воздуха и бензина. Загустевшая в нагретом запертом салоне, эта вонь хлынула наружу, вызывая приступ тошноты.

Путь был открыт, и после приложенных трудов уже никого поторапливать не пришлось. Пацаны разом вломились в салон. Первым впрыгнул привычный к машине Пашка. И тут же потянулся вытаскивать магнитолу. Следом за ним на сиденье примостился Вовка. Ромка, которому не хватило места, повис одной ногой на пороге, сунув внутрь голову и оттопырив наружу задницу в синих школьных брюках.

— Давай-давай, родная, — уговаривал Пашка, ковыряясь с проводами, пытаясь с мясом выдрать магнитолу из гнезда.

На что рассчитывал дядя Костя, ставя эту магнитолу, — было непонятно. В машине даже сигнализации не было. Не они — так кто-то другой ее непременно бы вытащил. Еще бы и окна разбил. Так что, посчитали пацаны, хозяину практически повезло.

— Все. Все, валим! — горячо и радостно скомандовал Пашка, когда магнитола оказалась у него в руках. И принялся выталкивать наружу Вовку. Который, в свою очередь, спихнул на землю неустойчиво стоявшего Ромку.

— Готово! Вышла, родимая! — сияющий Пашка выскочил из салона последним, прижимая к груди металлическую коробочку с топорщащимся мясом проводов.

И захлопнул дверцу. Машина приобрела первозданный одинокий вид.

— Все, валим-валим, — Вовка от облегчения принялся дурацки подхихикивать, теребя Пашку за плечо, не то подбадривая, не то поторапливая.

А тот и сам был готов рвать когти и не задерживаться возле злополучной «Газели». Всех пробирал истерический смех, чувство эйфории и восторга. Еще никто не мог толком поверить, что они на самом деле отважились и сделали это! Пацаны, с кипящей от адреналина и тревоги кровью, уже рванули бежать, Воввка с Пашкой даже успели промчаться пару метров. Только Ромка задержался за их спинами.

Глаза у него горели, щеки пылали. Непонятно, зачем он на минуту замешкался, не решаясь отойти и зачем-то вглядываясь в пустую одинокую «Газель» лихорадочным взглядом. А потом вдруг рванул, но не за пацанами, а налево, к соседнему гаражу. Схватил с земли валявшуюся там палку. На зиму большинство хозяев рачительно делали заготовки, которые бережно хранили в подполах. Эти погреба закрывали плотно подогнанными друг к другу досками, которые временами рассыхались, коробились, трескались, и тогда их заменяли, выкидывая старые. А иногда, не трудясь идти на мусорку, а бросали прямо под ноги, куда придётся.

Бам!

Громкий, взрывной удар разнесся хлопком над тихими гаражами.

Воздух всколыхнулся. И вдруг разом поднялась какофония звуков: кваканье, испуганный гам орущих и срывающихся с воды селезней, хлопанье крыльев и плеск отпускающей летунов воды.

Бам!

И надо всем этим — сначала хрусткий, а потом оглушительный (как показалось мальчишкам) звон бьющегося стекла.

Пашка со Вовкой замерли в нескольких метрах от «Газели». Судорожно вцепившись в магнитолу в четыре руки и в ужасе глядя назад.

Туда, где Ромка со всей силы яростно бил палкой по фарам «Газели».

Мутный от времени пластик разлетался, устилая землю. Осколки разбитых отражателей, крошево крошечных ламп, переливаясь на солнце, искрящимися брызгами взвивались в воздух.

Бам! Бам! Бам!

Вслед за левой Ромка яростно колотил правую фару. Лицо его исказилось от восторга.

— Да ты че, охуел? — первым пришел в себя Пашка. — Хули?! Кончай! — не по зову совести, а от испуга он кинулся назад, едва не уронив с такими трудами добытую магнитолу прямо в грязь. Счастье, что ту вовремя подхватила Вовка. Который, сжимая в руках трофей, присоединился к Пашке.

Вдвоем испуганные пацаны схватили Ромку за плечи:

— Бля, чувак, ты охуел?

— Кончай, ты чего?

— Пошли-пошли!

— Валим отсюда!

Тот сначала дернулся было, но тут же остыл. И Пашка легко вырвал у Ромки из рук палку. Со всей силы и дури запустив ее в воду.

Вовка уже тянул того за собой. А Ромка на бегу то и дело оглядывался — полюбоваться на дело своих рук.

Только когда ребята выбежали из гаражного кооператива, когда Вовка уже безопасно спрятал магнитолу под школьным пиджаком, они вдруг от накатившего облегчения почувствовали себя настоящими мужиками. Никому еще такого делать не приходилось!

А Ромка — Ромка-то отколол!

И пацаны согнулись в истерическом гоготе, хлопая друг друга по плечам:

— А ты?

— Да я!

— Да мы ваще!..

Невнятно делились они восторгами и впечатлениями. Никто почему-то даже не подумал, что с продажи краденой магнитолы им в лучшем случае хватит на пиво.

В гаражном кооперативе, куда никто из мальчишек больше никогда не собирался возвращаться, по болотной глади медленно плыла щербатая доска. Вокруг которой боязливо возвращались на водную поверхность селезни.

— А я бомж!

Стоял вечер. Мальчик с девочкой сидели на скамейке в парке.

Лера рядом с Ромкой отчаянно краснела и потому боялась поднять голову. Ковыряла носком асфальт, гоняя по выщерблинам мелкий гравийный камушек. На ее стройных ножках, обтянутых джинсами, красовались новые кроссовки «Nike» с красными вставками и белоснежными шнурками.

Мальчишка болтал, девочка пылала. Рома Родзиевский нравился ей отчаянно!

Лера сидела на скамейке, парень — на спинке. Он что-то рассказывал и широко жестикулировал. А когда касался коленом ее плеча, от этой близости девочку бросало то в жар, то в холод.

— А потому с баблом напряг, — с каким-то вызывающим бахвальством бравировал он, — так что, мадам, сопроводить в концерту вас мочи нет! — На ногах у Ромки были старые потертые кеды. И он их стеснялся. А Лера стеснялась самого Рому.

Он был всего вторым мальчиком, с которым она встречалась. До этого был Костик. А робкий вежливый Костя, с которым они ходили в кино и гуляли в парке, был совсем не то же самое.

У Родзиевского были такие глаза, что, глядя в них, становилось горячо, отчаянно, стыдно и немного страшно одновременно. Он нравился всем девочкам, и все смущались, встречаясь с ним взглядом.

А еще Рома всегда шутил, хохотал, кривлялся. С ним не бывало скучно.

— Я жертва социального безразличия и бездарного воспитания, — говорил он.

— Прямо уж и бездарного? — пыталась не отставать девочка, но у нее никак не получалось.

— А то! — картинно взмахнул он рукой. — Ты пойми, меня ж бить надо было. Бить ногами! Ан нет — любить норовили, — где-то внутри его смеха, под верхними переливчатыми нотами пророкотали глухие раскатистые, и у девочки по спине пробежали мурашки. — Нам, сиротам, нелегко!

— Почему сиротам? — Лера не поняла, шутит он или нет, и обернулась.

Но все равно не поняла. Ромка улыбался, озорно скосив глаза. Но при этом те были какие-то грустные, с тоскливой изломанностью в глубине.

— Серьезно, — не пойми честным, не пойми шутливым тоном засмеялся он: — Я же сирота. И живу на Казанском вокзале.

Тут Лера поняла, что он шутит, и тоже рассмеялась:

— Ну, тогда давай пойдем к тебе в гости, — предложила она. Обернулась и неожиданно наткнулась на такие грустные-грустные глаза, что екнуло сердце.

На этот раз сам Ромка поспешно отвел взгляд и даже отвернулся, отгородившись от нее длинной челкой.

— Ром, ты чего? — вскочила девочка с места, пытаясь заглянуть тому в лицо.

Но он не позволял, пожимая плечами и отговариваясь:

— Да так, ерунда.

А потом, когда Лера уже по-настоящему испугалась, неожиданно повернулся. И не дав заглянуть в глаза, подался вперед и поцеловал.

С Костей целоваться было скучно, девушка даже про себя думала «слюняво». А с Ромой у нее подкашивались ноги. Лера затрепетала и забыла обо всем на свете. Даже о том, что вокруг скамейки в парке ходит толпа народу.

А поцелуй, казалось, длился бесконечно. И еще дольше она не могла успокоить сердцебиение. Даже когда Ромка, уже вольготно расположившись на скамейке и положив голову ей на колени, увлеченно рассказывал:

— У меня бабка была большая артистка — очень знаменитая. В детстве мы с Алиской ездили с ней на гастроли. Это был передвижной театр, ты, наверное, таких и не видела.

Рассказывал и рассказывал…

— И тоже выступали. Все говорили, что я буду артистом. Только мать не хотела. Она как-то ночью приехала, выломала дверь и забрала нас с Алиской. Увезла от бабки. Ты бы слышала, как Алиса плакала. А мать только орала и не дала нам ни позвонить, ни повидаться. Бабушка с горя с ума сошла. Ее в дурдом забрали. А мы даже не узнали, в каком городе.

Лера слушала и дрожащими от волнения пальцами перебирала его черные волосы. Ей впервые клал голову на колени парень.

— А мать нас потом по всему миру таскала. Мы даже в Африке три года прожили, — рассказывал Ромка.

И смотрел ей в глаза, отчего у Леры сладко замирало внутри.

— А потом мать умерла — ты только не говори никому, — Лера поспешно замотала головой. Вообще-то она плохо улавливала, о чем идет речь: мысли были заняты не тем. Но Роме верила, — ее любовник зарезал, когда с другим застал. Алиса все видела. Ну и после этого мы одни остались.

И глаза его снова стали очень грустными:

— У меня только Алиска. Типа мама и папа. В одном флаконе, — он вдруг резко подскочил на сиденье и повернулся, уставившись девочке в глаза: — Ты только никому не говори, ясно? — просительно посмотрел он.

Лера, не успев еще толком обдумать мысль о том, какой Ромка мужественный: вырос совсем один, только со старшей сестрой — и как легко он об этом рассказывает — она бы, наверное, так не смогла, совсем без родителей и так запросто, — как в голову ее пришло понимание, что вот сейчас Рома рассказал ей очень важную, личную вещь. Почти тайну. Когда он говорил об Алисе, лицо его становилось грустным. А ведь Ромка всегда был веселым.

И Лере вдруг стало томительно жалко его — так, что сердце готово было разорваться от сочувствия. И одновременно окатило упоительной радостью — Рома рассказал ей — ей одной!

Девушка поспешно кивнула:

— Конечно, не скажу.

И Ромка снова успокоенно улегся ей на колени:

— А хочешь, еще расскажу? — улыбнулся он.

И Лера, все еще волнуясь, совсем другим, собственническим жестом провела по его волосам. Ведь Рома Родзиевский теперь ее парень.

— А она красивая? — спрятав умиление, улыбнулась Алиса.

Ромка с Лерочкой встречались уже три дня. Целых три дня! — по мнению Ромки, невероятно длинный срок.

Он бегал радостный, счастливый. И не думал даже прогуливать школу — пожалуй, за все годы учебы, впервые ходил на уроки с удовольствием.

И никаких перепадов настроения: Ромка фонтанировал весельем.

— Конечно! Она самая красивая в параллели! — он быстро с аппетитом ел, кажется, даже не глядя в тарелку.

— За ней все парни бегают, — громко и самодовольно излагал Ромка. Старенькая домашняя футболка на его раздавшихся плечах сидела косо и мило. Алисе все не верилось, что еще совсем немного — и перед ней будет сидеть взрослый мужик. — Лерка — класс, красотка, — бахвалился Ромашка. Непонятно было, кем он больше гордился: красоткой Лерой или собой из-за того, что это его девушка. — Да за ней вообще очередь. В том месяце два пацана из выпускного за нее подрались — одного в Склиф увезли. Говорят, сотряс — он в школу не ходит.

Ромка болтал, не переставая, то хмыкал, то смеялся. И такая подвижная мимика делала его красивое лицо очень живым. Алиса оперла голову о ладонь и с улыбкой любовалась разливом красноречия.

— Да за нее все дерутся. Лерка же в конкурсе красоты побеждала. Ей агентство работу предлагает. Только она сама не хочет, потому что учится. Отличница, на золотую медаль идет. Папашка ее уже в МГУ устроил — будет ей зеленая дорога. А она папаше заявила, что в МГУ не пойдет. Со мной будет поступать. Чтобы в одной группе учиться.

Выдумщик! Ромка взрослел, а так по-детски наивно продолжал выдумывать, будто все еще в детском саду разыгрывал спектакли. Фантазия у него была безграничная: он, казалось, сам не различал, где реальность, а где уже начинаются его выдумки. Часами мог болтать и смеяться, пока до смерти не заговорит собеседника. Алиса невольно вздохнула: если бы ему только хватало ровности характера всегда оставаться таким веселым и смешливым.

— Она за мной бегает, боится, что я на других девчонок смотреть буду, — хмыкнул и скривил уголок рта набок — эта привычка появилась у него недавно. Алиса краем глаза видела — тренировал перед зеркалом. Ухмылка девочкам нравилась и, вообще говоря, Ромке шла, — каждый день гулять зовет. В среду в «Мак» ходили, потом в киношку, виснет на мне, — ухмылялся он. — Вчера до ночи по парку таскались, в кафешке сидели. Потом еще в Нескучный ездили — типа на закат смотреть. Ничего, прикольно было.

— А как вы оттуда добрались? — забеспокоилась Алиса.

— На такси, — Ромка пожал плечами.

— Ром, — недоуменно нахмурилась Алиса, — а ты где столько денег взял? — у нее даже успела мелькнуть мысль: может, он ради девочки все же нашел подработку…

— Да ниоткуда, — беспечно хмыкнул тот и засмеялся светлым задорным смехом: — Лерка заплатила.

— Как? — ахнула Алиса. — Ром, ты что? Это же некрасиво. Это мальчики за девочек платить должны.

Ромку ее наивность так развеселила, что он зашелся хохотом:

— Ну ты даешь, старуха! Какая ты зануда. Можно подумать, ее деньги. У папашки берет.

— Ну какая разница, Рома? — укорила Алиса. Ее покоробило, что он так спокойно и доверительно ей это рассказал, будто сам считал такой поступок доблестью, хитроумной изворотливостью. — Нет. Так не пойдет, — Алиса решительно поднялась со стула и вышла в коридор. Озабоченно хмурясь, вынула из сумки кошелек, достала все крупные купюры, которые там были — себе оставила только на проезд: до получки оставалось два дня — и вернулась в кухню: — На, возьми.

Ромка недоверчиво глянул на сестру, на протянутые ему купюры:

— Ты мне лучше билеты купи. Ты обещала, — напомнил он с нажимом, — а я Лерку свожу.

— Я помню. Получу зарплату и куплю, — заверила Алиса.

Ромка удовлетворенно кивнул.

Впрочем, протянутые купюры тоже взял — сунул в задний карман старых джинсов.

«— Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве»

Алиса, завороженная игрой слов, их невероятным фонетическим звучанием, раскладывала на столе распечатки, сделанные на офисном принтере. У нее были почти все переводы: Д.Орловская, Щепкин-Куперник, Щербакова, Орел Сергеев[46]. И, конечно, оригинал, с которым она то и дело сверялась.

Придирчиво вглядываясь в каждое слово.

— Наве… — повторяла она вслух. — Траве… пырялись…

Несуществующие слова… несуществующие вещи… подчиненные законам языка. «А почему мы знаем, — вилось в голове Алисы, — что слова, произносимые нами, существуют. А эти слова — нет: нава… трава…»

Через распахнутое окно ярко светило предзакатное солнце. С улицы раздавался истошный детский крик — ребятня носилась по двору, с громкими хлопками скакал чей-то мяч, визгливо шурша, пролетали под окном велосипеды. В комнате Алисы был слышен каждый звук, раздававшийся на улице.

Эти крики сбивали и отвлекали. Молодая женщина то и дело недовольно поводила плечом.

— Нава — трава под солнечными часами (простирается немного направо, немного налево и немного назад)[47]…

Алиса, опустив голову, задумалась.

А когда подняла глаза — за окном стояла непроницаемая темень. На столе горела лампа, в свете которой метался одинокий нервный комар, но Алиса не помнила, в какой момент машинально ее включила. Она увлеклась и не заметила, как наступила ночь. Пробило одиннадцать.

Крики на улице стихли и, по-видимому, уже давно.

Теперь там вполголоса переговаривалась какая-то юная парочка. Алиса отчетливо слышала голоса. Хотя слов не разбирала. Ей подумалось даже, что воркующий мальчишечий голос похож на Ромкин… но она почти сразу об этом забыла.

— О бойся Бармаглота, сын!

Он так свирлеп и дик…

Мысли Алисы перебил звонкий девчачий смех, но она не обратила внимания…

— А в глуще рымит исполин —

Злопастный Брандашмыг.

— Мне идти надо, мне пора! — смеялся голос.

— Но взял он меч, и взял он щит,

Высоких полон дум.

— Да пошла ты!

— И вдруг граахнул гром —

Летит ужасный Бармаглот

И пылкает огнем!

— Сука, бля, я сказал, что не пойдешь!

Алиса вздрогнула всем телом и резко выпрямилась на стуле.

Она не заметила, как голоса на улице стали громкими и яростными.

А теперь беспокойно прислушалась…

— Нет, бля, я так сказал!

Горло у нее холодно стянуло — на улице, и в самом деле, кричал Ромка.

Алиса кинулась к окну, перегнувшись через подоконник. В полумраке единственного на весь двор тусклого фонаря было видно плохо.

— Рома, — оправдывался девичий голос, — Рома-а, мне правда пора! Меня же мать убьет!

— Да кто тебя, бля, держит! Вали, обратно не приходи! — орал яростный Ромкин.

И в полумраке Алиса видела, как мальчишка возбужденно размахивает руками в паре метров от девушки. И сжимает в кулаке что-то длинное и тонкое.

У Алисы почему-то от ужаса захолонуло сердце.

Не помня себя, она выскочила из квартиры и бегом ринулась вниз по лестнице. Даже не заметив, как преодолела три этажа.

— Рома-Рома! — с громким окриком выскочила она из подъезда. И первым увидела Ромку — он стоял к ней боком, всклокоченный, заведенный, взбудораженный и злой. Кричал обиженным детским фальцетом и размахивал руками, сжимая в правом кулаке… обычную школьную линейку.

У Алисы от облегчения кровь отхлынула от лица. Когда Ромке было десять лет, он вот так же размахивал линейкой — не поделил с соседкой по парте учебник и подрался с ней на перемене.

Тут Ромка ее заметил и яростно повернулся:

— Тебе чего надо?! — вскрикнул он, и лицо его вспыхнуло от злости и унижения. — Чего ты приперлась, мы сами разберемся!

— Рома, — задыхалась Алиса после быстрого бега, — что ты так кричишь? — торопливо спустилась она с крыльца, вставая между ссорящейся парой. — Тебя на всю улицу слышно!

Будто в ответ на ее слова, в распахнутое окно второго этажа сварливый мужской голос выбасил:

— Прекратите орать! А то сейчас выйду — быстро успокою!

— Рома, — упреждающе протянула руку Алиса.

Она уже знала, как надо разговаривать с Ромой в таких ситуациях. И была почти уверена, что он успокоится, если…

— Рома-а, — жалобно и просительно попыталась уговорить девочка из-за ее плеча.

И у Алисы безнадежно сжалось внутри. Дурочка! Ну зачем она оправдывалась?

Глаза у Ромки злобно сузились, он стиснул линейку, выщерившись в яростном запале:

— Че ты ноешь, ебанутая? Хочешь сваливать — сваливай! Кто тебя держит-то?! Давай, вали к своей мамочке!

— Рома. Рома, перестань! — как могла, спокойно заговорила Алиса, закрывая собой девочку, пытаясь разделить их. Но самое лучшее, что сейчас могла сделать эта девочка, — уйти домой.

Алиса и без расспросов поняла, что тут произошло. Пока стояли миловались — все было хорошо. А потом девушке стало надо домой — и Ромка не понял.

Он ведь совершенно не понимал слова «нет». И Алиса вынуждена была признаться, что он не может держать себя в руках. И никогда не мог.

— Все, Рома, — вкрадчиво и спокойно сказала она, хотя сердце билось так, что шумело в ушах, — хватит, прекрати.

— Да не лезь ты! Тебе-то чего? — напустился он на Алису.

И она поспешно махнула рукой девушке, чтобы та уходила.

Секунду-другую Лерочка помедлила, топчась на месте. Она наивно растерялась, казалось, — сейчас расплачется. А потом все же развернулась и бегом побежала к метро.

Плача по дороге — была уверена Алиса.

— Давай-давай, шлюха! — подначил в спину Ромка и даже замахнулся кинуть вслед свое нелепое оружие, но наткнулся на руку Алисы. И только крикнул вдогонку: — У меня таких, как ты, девать некуда! Не первая! Завтра у меня другая будет! А ты с мамой дома сиди п… — и Ромка так громко и матерно крикнул напоследок, что Алиса ахнула. И, прежде чем поняла, что делает, резко и зло ударила его по щеке.

Раздался звонкий хлопок пощечины. Ромка сморгнул и замер…

— С-сука, — медленно и яростно выцедил он. Узкие, как щелки, глаза налились ненавистью. — Гребанная сука! — заорал он что было силы, лицо исказилось в гримасе бешенства, на шее вздулись вены, шея налилась багрянцем. — Сволочь, ты че, меня бьешь? Ты меня бьешь?! В мои дела лезешь! — несвязно, заплетающимся от злости языком закричал он и взмахнул трясущимися руками: — Че ты лезешь?! Тебе что, неймется? Понюхать хочешь? Неебанная сука! Сама не можешь и мне не даешь?

— Рома-Рома, что ты говоришь? — Алиса нелепо выставила вперед руки в ограждающем успокаивающем жесте.

— Отъебись от меня, слышишь? Ты мне не мать! Не лезь ко мне! Не лезь! — и вдруг, размахивая руками, он нечаянно — а может, нарочно — ударил ее линейкой, которая плашмя пришлась по лицу.

Удар был болезненный, как ожог. Алиса замерла на вдохе, горло перемкнуло, в глазах побелело. Не то от боли, не то от ужаса.

И она даже не услышала, как линейка выпала из испуганно онемевшей Ромкиной руки:

— Ал-лиска… — растерянно пролепетал он.

Она, не понимая, что делает, двумя руками схватилась за щеку. Первая ослепительная вспышка боли прошла, и кожа горячо запульсировала под пальцами.

— Алиса-Алиска, прости, я нечаянно, — лепетал перепуганный голос. Она чувствовала на себе Ромкино дыхание. Тот отчаянно заглядывал ей в лицо круглыми от ужаса глазами. — Алиска, ну прости. Это все она. Я же не виноват. Она меня вывела. Я же не нарочно. Она сказала «ладно». А потом — что ей домой надо. Она врет — никуда ей не надо! Я же знаю, что она врет. Это она нарочно. Это она просто хотела меня вывести. Поэтому врала. Алиска. Я нечаянно, слышь? Ну, Алиса, Алис. Ну, прости…

Он коротко, жалко всхлипнул и вдруг разрыдался. По ставшему совсем детским лицу градом потекли слезы, в тусклом свете фонаря глаза покраснели и стали совсем светлыми. Крупные капли стекали по щекам, по губам, подбородку.

А Ромка хватал ее за руки, рыдал и не мог остановиться:

— Али-иска, А-ал… ка прос-сти, — заикаясь, сглатывая слова, мямлил он. Судорожно всхлипывал и задыхался, — прости-прости-прости…

Жалкий, растерянный. Нелепый и испуганный.

— Л-ладно, — запнувшись, пробормотала Алиса. — Ладно, — и, судорожно притянув к себе, обняла. Она толком и сама не поняла, что же это такое ужасное произошло. И как же так получилось.

И долго так стояла, сжимая Ромкины плечи и чувствуя, как трясет ее постепенно уходящая истерика. Ромка не шевелился. Сглатывал слезы, которые промочили рукав ее свитера. И постепенно, медленно затихая, все бормотал и бормотал что-то невнятное и несвязное.

— Алис-ска, у меня, к-кроме тебя, ни-никого нет. Ты на меня не с-сердись, л-ладно? Л-ладно? Ты на меня только не сердись. Не серди-ись.

Когда шли домой, Алиса не чувствовала своих негнущихся коленей. На нее вдруг накатила непереносимая усталость. Казалось, она ничего не чувствует — внутри зияла какая-то мучительная пустота. Сил не было ни на что.

А Ромка уже обнимал ее за плечи и весело смеялся:

— Ты же меня простила, да? Правда, простила? — и заглядывал в глаза.

Алиса, не в силах произнести ни слова, только удрученно кивала.

— Ну ладно, старуха. Я тебя тогда тоже прощу, — в темноте подъезда весело заискрилась Ромкина улыбка, — только ты мне билеты все равно купи, ладно? Раз простила.

Он распахнул дверь, и Алиса через силу заставила себя переступить порог:

— Зачем тебе? Ты же бросил девушку.

— Как бросил? — неподдельно изумился Ромка. — Завтра прощения попрошу — и все дела.

И почему-то Алиса ему поверила — так и будет.

Прекрасный сад и Б** Кролик

— Здравствуйте, — поздоровалась Алиса в трубку и на всякий случай еще раз взглянула в старую, еще материну, записную книжку. По правде говоря, шансов на то, что бывшая бабкина подруга — и смех и грех — Нелли Алексеевна и ее дочь все еще живут по старому адресу с тем же номером телефона, было мало. Но и выбора у Алисы не оставалось никакого. Она торопливо добавила: — Меня зовут Алиса Родзиевская, внучка Софьи Родзиевской, — объясняла она.

Через силу. Ей не хотелось звонить этой старухе. Ей вообще никому не хотелось звонить. И каждый раз приходилось насиловать себя, напоминать: Рома — армия.

Это словосочетание в последнее время было самым важным в жизни Алисы. Во всяком случае, она постоянно себе об этом говорила. Лишь бы не забрали в армию. Только бы не Чечня, только бы не Дагестан.

Поэтому, стиснув зубы, приходилось звонить.

— Алиса? — проскрипел с той стороны провода сварливый старческий голос.

— Да, — поежилась молодая женщина и раздельно, чуть ли не по слогам, повторила: — Алиса Родзиевская, — сделав ударение на фамилии. Чтобы получилось доходчивее.

И принялась одной рукой раскладывать лежащие перед ней на столе иллюстрации. Перекладывая по сюжету.

Ей был тягостен этот разговор. Не было желания разговаривать с людьми.

— Родзие-евская, — медленно, с искрой понимания протянул дребезжащий старческий голос.

Белый кролик шел перед Абсалемом. Абсалем — после сварливой мыши…

— Софочка Родзиевская, — вдруг окрасился голос пониманием. Воспоминанием. Радостью узнавания. Но не успела Алиса допустить мысль, что бабкина подруга давно в маразме, старческий голос зазвучал необычайно здраво с властными надменными интонациями: — Вот уж забыла, что у Софочки была внучка. Неприметная такая девочка, — брезгливо добавила она. Алиса не обратила внимания.

Соня шла перед Шляпником. Рядом со Шляпником — Мартовский заяц.

По счастью, старуха не чувствовала Алисиного неудобства. Она с безапелляционной уверенностью говорила сама, не ожидая реплик с того конца провода:

— Будто и не Софочкина внучка, — тоном одностороннего вердикта резал скрипучий голос, — Софа была такая яркая, птичка наша. А внучка ни рыба ни мясо — и не узнаешь. — Тут голос замялся, и послышалось старческое чавканье, потом слегка презрительное: — А кто вы теперь? В театре играете?

Алиса не играла в театре.

— Нет.

Алиса работала все в той же конторе, торгуя дешевыми некачественными пластиковыми окнами. В самом дальнем офисе. Где клиенты появлялись раз в день. А все остальное время она была предоставлена сама себе.

Стол занимали книги и распечатки сказок Льюиса Кэрролла. Стену за компьютерным монитором оклеивали цветные иллюстрации. На стопке чистой бумаги стояла маленькая пластиковая фигурка Белого Кролика с золотыми часами.

Голос на том конце провода был предсказуемо разочарован:

— Кино? — на всякий случай уточнил он.

— Нет, я…

Но не успела договорить.

— Как грустно, — прошамкал голос. В котором, однако, была не грусть, а презрение. — Так как вас зовут? — вдруг вспомнила старуха.

— Алиса. Родзиевская.

— Да помню я фамилию. Я не в маразме, — раздраженно каркнула сварливая старуха. — Я забыла имя. Сколько вас таких. Всех не упомнишь! — и неожиданно сменила тон на елейный: — Ой, Алисочка, внучка моей Софочки, — так резко, что у Алисы невольно снова мелькнула мысль о маразме. — Как хочется вас увидеть. Софочку вспомнить. Так вы ко мне придете? — живо затребовал голос. — Навестить старуху.

И Алиса вздохнула с облегчением:

— Приду. Мне бы с вашей дочерью, Аленой Павловной… переговорить.

— Завтра, — снова с грубой безапелляционностью отрезал голос, — приходите завтра в шесть.

И, не дожидаясь ответа, старуха бросила трубку.

Все, что знала Алиса о старой бабкиной подруге, — что у нее дочь, Алена Павловна, — врач. И она может помочь.

Правда, говорили, дорого берет…

Вечером, после работы, по дороге к бывшему шефу Алиса чувствовала себя не в своей тарелке. Она ни разу не заезжала в тот офис после увольнения — не было повода. Неизвестно, вспомнит ли Алексей Николаевич временного менеджера. К тому же Алиса теперь работала у конкурента. Впрочем, вряд ли шеф об этом знал, и вряд ли ему это было важно.

Белый кролик перед Абсалемом, Грифон после Королевы…

— Вы меня, наверное, не помните, — начала она уже в кабинете бывшего начальника.

Вспомнив, кто она и где, только после этой фразы. Алиса задумалась по дороге, мысленно перебирая иллюстрации. Раскладывая их то в одном порядке, то в другом. Размышляя, где должна быть Королева: до Шляпника или после… а если встречается она и до, и после, то не правильнее ли будет…

— Ну почему-почему, — крякнул бывший шеф, грузно поднимаясь с места, — здравствуйте Алиса… — и добродушное лицо его озарилось улыбкой.

Алисе стало неловко. Сама она не могла сказать, что очень уж рада его видеть. На самом деле она бы предпочла сейчас пойти домой.

— Аркадьевна, — вовремя подсказала она. — Как Алеша? — спросила она первое, что пришло в голову, чтобы как-то начать разговор.

Повисла неловкая пауза. Мужчина, видимо, не имея большого желания отвечать, снова крякнул, с делано озабоченными видом переложил пару листов на громоздком письменном столе.

Ни тот, ни другая не испытывали желания общаться. Общество друг друга обоим было в тягость.

И Алиса судорожно напомнила себе: Рома.

— Алексей Николаевич, вы понимаете, — решительно и поспешно проговорила она через силу, — мне больше не к кому обратиться. А Рома в прошлом году в институт не поступил. Сейчас с этим сложно. А у вас супруга, — Алиса удушливо покраснела, почувствовала, как от стыда капли пота выступили на верхней губе и висках, — в технологическом работает, — и еще поспешнее добавила: — Я заплачу…

Разговор вышел муторным и тяжелым. И не только потому, что Алиса чувствовала себя неуютно и неловко, не умея просить и предлагать взятки. Но и потому, что длительные разговоры сами по себе стали для нее тягостными. Трудно становилось собраться с мыслями. Они то и дело ускользали в сторону Белого Кролика, Королевы, Говорящего сада…

Не находилось общих тем. То, что обсуждали окружающие, мало трогало и не занимало Алису. А то, о чем хотелось говорить ей, не вызывало отклика в других людях. Она замыкалась.

— Да не переживайте вы так, Алиса Аркадьевна, — донесся до нее будто издалека голос бывшего шефа, — все я постараюсь: и поговорю, и…

И Алиса нехотя отвлеклась от своих размышлений.

Принялась застенчиво благодарить, в который раз объяснять ситуацию, оправдываться…

Ромку нужно было устроить в институт. Это было важно. И о необходимости такого шага Алиса настойчиво ежеминутно себе напоминала. В конце концов, не так уж важно, что интересно и нужно ей. Куда важнее сейчас устроить Ромкину судьбу — другого шанса не будет.

В прошлом году он поступал сам, но не прошел. Совсем немного не хватило баллов. И почти всю зиму и осень проболтался на временных работах. Сначала была шиномонтажка, и вроде бы там Ромке нравилось. Но потом он с кем-то повздорил и ушел. Потом — салон сотовой связи, в котором Ромка продержался два месяца. Потом еще операторская в транспортной компании. Но в той конторе он даже не начал толком работать, начальник пункта почему-то Ромку невзлюбил, они пару раз повздорили, а под конец даже подрались — с этим делом тоже пришлось завязать.

Зато с одним из приятелей Ромка постоянно создавал какие-то прожекты. Он рассказывал, временами даже говорил об этом беспрерывно. Но мысли Алисы расползались, и она плохо понимала, о чем речь. Запомнила одно: Ромке очень нравилось. Он любил что-то выдумывать, создавать, строить грандиозные планы. И по уму стоило отдать его в театральный или на что-то современное, творческое. Может быть, даже на информатику или что-то подобное.

Но таких знакомых у Алисы не было. Скучные же технические специальности навевали на Ромку тоску.

Домой Алиса пришла усталая и выжатая.

— Кролик, я дома! — крикнула она от дверей, еще не сняв обуви.

Кролик по имени Кролик, конечно, не ответил. Но когда Алиса зашла в комнату, поднял голову от кормушки и благодарно запрядал ушами. Ждал: сейчас Алиса вытащит его из клетки, позволив, пока не пришел Ромка, побегать по квартире и насыплет свежего корма в жестяную плошку.

Кролик появился у них полгода назад. И, по правде говоря, был чрезвычайно глуп, плохо пах и раздражал Ромку. Но у него было одно неоспоримое достоинство, заставлявшее Алису отстаивать право кролика на место в квартире, — он был снежно-белым.

И так легко представлялись в его лапках часы. А под мерный топот кроличьих лап прекрасно думалось.

— Соскучился? — Алиса вытащила кролика из клетки, подхватив под бархатистое пушистое брюшко, и поднесла к губам.

Кролик напрягся и задергал задней лапой. Находиться в человеческих руках ему было некомфортно, но Кролик любил Алису и потому терпел.

— Голо-одный, — поцеловала она длинные теплые уши. Мех забавно защекотал нос. К ласке Кролик отнесся равнодушно, продолжая пучить бездумные глаза в стену. — Беги, — спустила его на пол Алиса. Тот на секунду замер, прижав уши к трепещущей спинке. А потом вздрогнул, навострился и, пулей рванув вперед, одним прыжком исчез под кроватью.

Алиса улыбнулась ему вслед и взяла с подоконника лейку. На окне ее ждал Прекрасный сад. На самом деле не такой уж прекрасный: две чахлые фиалки в дешевых коричневых горшках и никогда не цветущая бегония.

Но Алиса, ухаживая за ним, отдыхала душой. За этим мерным неторопливым занятием чудесно размышлялось. Первым делом она осторожно, стараясь не задевать мелкие, слегка жухлые цветы, полила фиалки. Протерла влажной губкой листья. Мысли текли ровно и убаюкивающе. Под ногами мельтешил кролик. Он уже успокоился, выбрался из-под кровати и занялся своими делами. Копал, прыгал — пытался грызть компьютерные провода, свисавшие со стола. Его лапки, тихо шурша, скребли по паркету.

Этим приятным занятиям Алиса обычно предавалась вечером, по приходе с работы. Когда Ромки еще не бывало дома. К цветам тот относился равнодушно, но вот Кролика не любил — кролик гадил в обувь. И его приходилось прятать в клетку. А иначе тот сам пугался, начинал отчаянно молотить по полу лапой, забивался под кровать и там долго мелко дрожал.

Впрочем, на самом деле Кролику жилось вполне вольготно — Ромка обычно гулял до полуночи.

Снова подумалось, что непременно нужно было в этом году пристроить Рому в институт. И обязательно на «очку». Чтобы он хотя бы поменьше шлялся со своими друзьями. И пораньше приходил домой.

В дверь раздался звонок, и Алиса вздрогнула от неожиданности. Шел всего лишь восьмой час. Это было непривычно, она даже успела обеспокоиться: не случилось ли чего. Потому к двери шла почти бегом.

Однако в дверях стоял улыбающийся Ромка. Живой и здоровый.

Только пьяный.

— Ой, Рома, — покачала головой Алиса.

Рома выпивал. И это беспокоило. Выпивал пива с приятелями, изредка бывало и что-то покрепче. Но пьяным раньше не приходил — и вот, пожалуйста.

Следующим вечером Алиса поехала к «старухе». Именно так, с неприязнью думала она о Нелли Алексеевне. Потому что не хотела ехать, не хотела просить, краснеть. Но приходилось.

Старуха жила в старом помпезном советском доме. С облупившимся фасадом, высоченными потолками, широкими мраморными лестницами и вычурными колоннами.

Дверь в квартиру, как ни странно, была обыкновенная деревянная.

Алиса нажала на утопленную от старости кнопку звонка. Прислушалась к тому, как по квартире разнеслась визгливая трель. И нажала еще раз.

— Иду-иду! — раздался изнутри сварливый каркающий голос. А вслед за ним — стук палки по паркету.

Алиса стиснула зубы и, пересилив себя, натянула на лицо вежливую улыбку:

— Нелли Алексеевна? Я — Алиса. Алиса Родзиевская, — сказала она, едва только открылась дверь.

На пороге стояла сама старуха. Алиса помнила ее очень смутно — а, возможно, ей только казалось, что помнила. Но никаких сомнений у нее не возникло: перед ней определенно стояла сама Нелли Алексеевна Дибич-Смоленская.

Никакая другая пенсионерка, кроме лучшей подруги покойной Софи Родзиевской, не могла выглядеть так. Седые, подкрашенные в какой-то блеклый фиолетовый цвет волосы дыбились на ее морщинистой голове копной искусственных кудрей. В свои девяносто с лишним Нелли Алексеевна одевалась в шелк. Нежный пастельный цвет которого плохо сочетался с розовыми кружевными перчатками, обтягивавшими дряблые старушечьи руки. В руках она сжимала толстую палку с набалдашником.

Низкорослая — на голову ниже Алисы, — полная, тяжеловесная старуха окатила посетительницу брезгливым, остро-проницательным взглядом. И молча замерла в дверях.

Осанку она имела до того величавую, что Родзиевская почувствовала себя маленькой и ничтожной.

— З…здравствуйте, — зачем-то еще раз поздоровалась она. Чувствуя себя все более неловко.

Старуха еще раз внимательно посмотрела на молодую женщину. Коротко унизительно хмыкнула. И, ни слова не говоря, принялась разворачиваться. Это, как и ходьба, давалось ей нелегко. Она грузно припадала налево, стуча по полу палкой, и шла медленно, едва волоча ноги.

Настолько, что Алиса успела разуться и закрыть за собой распахнутую входную дверь, а старуха еще не добралась до зала.

Алиса, неловко ступая, боясь задеть обтянутые тканью стены и уставленные фарфором полки, прошла за хозяйкой в зал.

В квартире Нелли Алексеевна была одна. Если не считать двух копошащихся под ногами собачек — круглых мохнатых шаров на цыплячьих лапках. Они неумолчно тявкали и норовили цапнуть гостью за лодыжку.

Алиса села, боязливо поджала ноги. Кресло было слишком большим и чересчур мягким, чтобы казаться удобным. Старуха расположилась напротив, откинувшись на подушки всем своим массивным телом, зажав между колен палку и сверля молодую женщину недоверчивым взглядом.

Собаки заливались лаем. Старуха молчала.

Ситуацию напряжённей трудно было придумать.

— Мама о вас часто вспоминала, — неловко, после длительной паузы соврала Алиса.

Она не знала, с чего начать.

Хозяйка не думала ей помогать. И в глубине ее старческих, с обрюзгшими и отвисшими веками глаз, Алиса различала смех. У нее же язык онемел во рту.

— Мне просто не к кому больше обратиться. А ваша дочь… — начала она, но сбилась. — Мама умерла в девяносто втором, поэтому я…

— Знаю, — грубо и каркающе прервала ее старуха. — Я была на похоронах, — и замолчала, с каким-то видимым злорадством наблюдая за гостьей.

— Роме тогда было всего восемь. Я его вырастила. Вы знаете, он очень хороший мальчик, — решилась, наконец, Алиса.

— В самом деле? — лицо старухи разочарованно скривилось. Крупные морщины сложились в складки, тонкие губы — в брезгливую гримасу. — Как странно, — прошамкала она с презрением, — я думала, внуки Софочки не такие, — и, окинув Алису взглядом с головы до ног, оставила той самой догадаться — «какие». — Внук Софочки не должен быть хорошим мальчиком, — слова «хорошим мальчиком» она проговорила с таким выражением, будто выругалась, — внук Софочки должен быть гулякой! — и Алисе отчаянно захотелось поинтересоваться, в каком веке та живет, но она, разумеется, промолчала. Дав старухе продолжить: — Он должен пить, он должен курить, играть в карты, волочиться за женщинами! — все больше распалялась та. Маразм был налицо. — Внук Софочки не должен быть скучным, — еще один взгляд в сторону посетительницы. И окончание предложения вырисовалось само собой: «как вы».

— Ему семнадцать лет, — с некоторой даже сухостью произнесла Алиса и нервно глянула на дверь.

— И это лучший возраст! — еще суше срезала ее старуха. А разгорячившись, пристукнула палкой по полу. — Он должен быть проблемой, должен в этой вашей милиции быть на учете, должен…

Но тут Алису спас звонок в дверь.

Собственно, ради этого Родзиевская и пришла сюда и сидела с этой невыносимой старухой. Алена Павловна никогда не была замужем и до сих пор жила с матерью.

Когда властная усталая женщина глубоко за пятьдесят вошла в комнату, Алиса невольно вскочила с кресла:

— Здравствуйте.

Женщина с забранными в строгий пучок седыми, неокрашенными волосами едва заметно сдвинула брови. И в комнате сразу повисло напряженное ожидание.

Эта маленькая, едва переросшая мать женщина одним своим властным спокойствием и тяжелым взглядом внушала уважение. В ее присутствии сварливая старая барыня как-то разом осунулась и присмирела. Припадая на палку, она вернулась в свое кресло, грузно опустилась и пояснила:

— Это внучка Софочки, — но тут же по привычке грозно каркнула: — Ты ведь помнишь Софочку?

— Такое забудешь, — едва слышно бросила женщина, не переставая строго оглядывать Алису. Та с трудом перевела дух, нервно стиснув худые пальцы:

— Я, собственно… — запинаясь, начала она. — К вам по делу.

Лицо Алены Павловны приняло лишь слегка недоуменное выражение.

Казалось, старый врач — она все уже видела, все знала. И только показывала, что удивляется. Потому что ничто в этой жизни уже не могло ее удивить.

— Мой брат… — с трудом проговорила Алиса. — Ему семнадцать…

Лицо женщины снова стало безразличным. Только уголки губ понимающе опустились вниз. Все стало ясно, как день. Она тяжело вздохнула и кивнула:

— Ну, пойдемте, — указала на дверь кухни, — поговорим.

Алиса вздохнула с облегчением. И поспешно, влекомая надеждой, последовала за хозяйкой дома.

И в этот момент спину им донеслось каркающее:

— Помоги ей, Лена! Слышишь? Помоги!

И стук палки.

Алису окрылила надежда — кажется, дело было готово сладиться. И пусть ей даже придется продать все, что есть в квартире, главное сейчас одно: ее Рома должен учиться в институте, а не идти в армию.

Мне бы только попасть в сад — а как — все равно!

В армию Ромку не забрали.

Вместо призыва он поступил в Технологический Университет на факультет машиностроения. Хотя самому Ромке машиностроение было совершенно не интересно. Специальность не нравилась, на занятиях было скучно, точные науки интереса не вызывали.

Но других вариантов не было — приходилось терпеть то, что есть.

Впрочем, особо Ромка не утруждался. Не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы понимать: он много прогуливает и редко готовится к семинарам. Экзамены и зачеты сдает еле-еле, через пять минут вытряхивая из головы наспех уложенные знания. Однако первые две сессии Ромка с грехом пополам сдал и перешел на второй курс.

Жизнь потихоньку налаживалась. Сам Рома стал намного спокойнее. Уживчивее. По-видимому, он преодолел какой-то шаткий возрастной порог, в котором его неустойчивый характер особенно штормило. И нащупал некий внутренний баланс. Теперь «плохое настроение» уже не пугало Алису так, как прежде.

Но приятели Ромки ей по-прежнему не нравились. И девушки с ним надолго не задерживались. Появлялась какая-нибудь Машенька, но проходила неделя — и от Машеньки не оставалось следа. Самого Ромку это, правда, почти не задевало. Девушек был вагон. Рома умел нравиться: располагал к себе, подкупал обаянием. Они вешались на него сами. Это уже потом он начинал показывать характер, и отношения быстро разлаживались.

Хотя Алису несколько нервировало то, что Рома был любитель порассуждать на эти темы. И делал это запросто, даже не задумываясь над словами. А ее такие разговоры смущали, Алиса не хотела знать, где и как он проводит время с девушками. Тем более слушать интимного плана подробности — от этого ей становилось неловко. А Ромка этого не понимал и не мог удержаться.

Еще очень беспокоило то, что он выпивал. Вместе с новыми «корешами» пришла манера глушить пиво каждый день. И если он не успевал перехватить где-то в компании, то обязательно приносил две-три банки домой и выпивал их за вечер. Пьянеть с этого не пьянел, но такая доза стала уже традиционной.

А пару раз бывало уже и такое, что Ромка приходил домой, не держась на ногах.

Как на этот раз.

— Да пошла на…й… — злобно ругался он, не в состоянии толком выговорить то, что начал. В таком состоянии Ромка становился злобным и агрессивным. Язык его не слушался. Слова застревали где-то между глоткой и ртом, и он нечленораздельно мычал, крутя головой.

— Рома-а, — с трудом увещевала Алиса, расстегивая на нем замызганную, пропахшую куревом куртку, — неужели остановиться нельзя? Обязательно вот до такого состояния?

Он вяло отталкивал ее руки:

— Пшла… бля…

— Сейчас так и сделаю, — пригрозила она. — Возьму и уйду, — но, конечно, и не думала уходить. С трудом подтянула его за плечи, подсунула под голову подушку. Ромка лежал на диване, до которого едва смог добраться.

— С-сука… пад-дла… н-не трогай… м… мен-ня… с-сука-а…

Явился он домой в половине пятого утра. Непонятно откуда и в совершенно невменяемом состоянии.

Иссиня-белая с вечера рубашка с принтами пропахла потом и табаком, штаны измялись. Он выглядел так, будто его валяли по полу.

— Рома, — Алиса хотела стянуть с него грязные кеды. Но не успела. Лицо парня вдруг стремительно, на глазах налилось синеватой бледностью, на мгновение став цветом как рубашка. И почти тут же начало синеть.

— Рома! — Алиса рывком повернула его на бок — тело показалось ей невероятно тяжелым.

— М-м-м, — гортанно промычал тот, и его зловонно вырвало прямо на подушку. Закашлялся и жалобно застонал.

Зато к щекам начал возвращаться нормальный цвет.

— Ну как так можно?! — досадливо ругала Алиса и одновременно беспокойно спрашивала: — Лучше? Лучше стало?

Ромку снова рвало, и он ругался.

Только после третьего раза он заметно посвежел лицом и перестал натужно дышать. Алиса унесла грязную мокрую подушку в ванную, замыла пол и половик. Стянула с Ромки кеды.

— Ну что, лучше? — спросила она, присев на край постели.

Ромка, по лицу которого было видно, насколько ему плохо, опять застонал и на этот раз жалобно проныл:

— Али-ис…ска…

И уткнулся лицом ей в колени. Их обожгло горячим смрадным дыханием.

— Ой, Ромка, — вздохнула она и погладила того по плечу.

Она его заранее жалела. Потому что по опыту знала, что плохо не сейчас — сейчас он просто уснет. А вот по-настоящему плохо будет завтра. Когда он проснется с головной болью, красными воспаленными глазами, высохшей гортанью. Будет пить воду, страдать и жаловаться.

Утром Алиса уходила на работу с тяжелым сердцем. Ромка успокоился и уснул только под утро. А до того еще долго хныкал, утыкаясь Алисе в колени, на что-то жаловался — сам не понимая, на что. Рвать его перестало, и больше не должно было. Но Алиса отчего-то чувствовала смутное беспокойство.

Весь день на работе она оставалась нервной и взвинченной. То и дело поглядывала на часы. Не могла найти себе места.

На домашний телефон не звонила — опасалась разбудить. Она и без того знала, что Ромка встанет не в духе. Тот не умел терпеть и болеть спокойно.

А потому еще сильнее нервничала. И не могла дождаться конца рабочего дня.

И, пользуясь тем, что сидела в офисе одна, заперла и сдала контору на сигнализацию на полчаса раньше, чем должна была. Такие вещи обычно узнавало начальство, и менеджеров штрафовали. Но сегодня Алиса не могла с собой справиться.

Когда она вышла на улицу, там стояла непроглядная дождливая темень — был уже конец ноября. Тротуары влажно блестели во всполохах редких фонарей, моросило. Молодая женщина, не раскрывая зонта, заспешила к станции метро. Ей было уже не привыкать идти домой в потемках. Особенно в старых дворах их района, где всегда стоял полумрак. Фонари были редки и не всегда светили. Поэтому даже в обычные дни Алиса старалась преодолеть расстояние до дома как можно быстрее.

Сегодня же она почти бежала. Даже не зашла в магазин, хотя сначала хотела купить Роме кефира и, может, бутылку пива. У него почти наверняка сейчас страшно болела голова, и он мучился, лежа в кровати и уставившись в стену.

Какое-то неосознанное тревожное беспокойство гнало ее вперед. Предчувствие чего-то нехорошего.

Алиса думала о том, что зря оставила Ромку одного, что стоило, пожалуй, отпроситься на день. Ему могло стать плохо. Напрасно, напрасно она пошла на работу.

И все ускоряла и ускоряла шаг.

— Стой, сука!

Алиса почувствовала — а может, и не успела почувствовать, и догадалась после — сильный удар в плечо. И, не успев еще ничего понять, сбилась с шага. Оступилась. Тело ее по инерции поволокло вперед — на тротуар. Она инстинктивно, чтобы смягчить падение, выбросила перед собой руки с раскрытыми ладонями. Ноги заплелись.

Но в этот момент кто-то, воспользовавшись этим движением, резко дернул на себя Алисину сумку, висевшую на плече.

На ходу она всегда по привычке прижимала ее к боку. Не потому, что боялась воров — брать там особо было нечего, — но у той были скользкие ручки. Они то и дело съезжали с плеча, сумку приходилось подхватывать. И Алиса всегда ее придерживала.

Вот и сейчас в ней первым делом сработал инстинкт. От рывка, когда сумку потянули назад, Алиса выправилась, нашла ногами опору. И, таким образом удержавшись от падения в промозглую осеннюю лужу, машинально вцепилась в скользкую от дождя сумку. Сделав это совершенно неосознанно.

— Отдай сумку. Гнида!

Голос над самым ухом оглушил растерянную Алису. Которая потерялась в пространстве. Все происходило так быстро, что она не успевала понять: что, где, почему. Где-то блестел фонарь, под ногами искрилась вода, шумел дождь, грохотал голос. И чьи-то руки почему-то тянули ее в бок. А сумка сама вырывалась из пальцев. Ее сумка — последнее стабильное, что было в мире, — Алиса вцепилась в неё изо всех сил.

И тут получила оглушающий удар в челюсть. Перед глазами встала белая пелена.

— Отцепись, сука!

Новый удар пришелся по скуле. На этот раз все заволокло красным.

— Пусти, тварь!

Колокол загудел в ушах, ноги не слушались. Мир перед глазами пестрел и размывался, все кружилось. Алиса держалась, чтобы не упасть. Не осознавая, что держится за ручку собственной сумки. Скользкой и мокрой от дождя.

Но новый удар обрушился на лицо, и перед глазами стало чернеть. Пальцы онемели и отпустили.

Держаться было больше не за что, и Алиса начала падать. Падать и падать в кроличью нору. Бесконечно долго, пока падение не остановил короткий удар затылком.

И на мгновение наступила тишина.

Дышать получилось не сразу. Алиса будто со стороны почувствовала бесплотные попытки своих легких впустить воздух. Когда она попыталась вдохнуть, но не смогла. И даже на мгновение успела испугаться. Но потом диафрагма, наконец, расширилась, кислород влился внутрь. И вместе с эйфорической радостью жизни пришли до тошноты резкая боль в затылке и мельтешащая рябь перед глазами.

Алиса глухо застонала.

Наверное, она на мгновение потеряла сознание. Потому что сидела в луже прямо на дороге. Одна. Шел дождь, его капли стекали по волосам и насквозь мокрому плащу. Улица была пуста. Никого, кто мог бы ее ударить и забрать сумку, не было. Рядом вообще никого не было.

Алиса через силу заставила себя сначала зажмуриться, а потом широко раскрыть глаза. Перед ними все расплывалось — не то от дождя, не то от боли. Ей не сразу удалось понять, почему так сильно саднит лицо. Только потом Алиса вспомнила и впервые осознала: на нее напали и били. Отбирая сумку. А потом толкнули, она ударилась головой — и вот почему сейчас все так отчаянно болит.

Двигаться было трудно, перед глазами все плыло.

Превозмогая боль и тошноту, уже не заботясь о порванных чулках и вымокшем в грязи плаще, она повернулась на бок, встала на колени. И, отчаянно цепляясь пальцами за склизкую кирпичную стену, поднялась на ноги. Сначала ее мучительно начало тошнить, тугим спазмом стягивая внутренности, увлекая их вниз. Но первый приступ удалось перетерпеть, и перед глазами прояснилось.

Не отрывая руки от мокрой стены кирпичного дома, о который она и ударилась, Алиса сделала первый нетвердый шаг. И, хотя ей трудно было сообразить, где она и в какую сторону идти, поплелась домой.

Ромка лежал на кровати с таким отчаянным похмельем, что не мог ни пошевелиться, ни скосить глаза. Под веки будто насыпали песка. В горле саднило и першило. Болели десны и язык. И вообще было так плохо, что он только молча злился, не в силах пошевелиться

Поэтому звонок в дверь заставил его передернуться. От его разрывающей въедливой трели показалось, что лопнут глаза и мозг, а потом разорвет тонкую черепную коробку.

Ромка застонал. До него даже не сразу дошло, что звонить могла только Алиса. Ей как раз время было возвращаться с работы.

А когда сообразил, яростно скрипнул зубами. Будто не могла она с утра запереть дверь сама, а сейчас открыть снаружи и войти тихо.

Медленно, через силу он заставил себя встать. Ромка не торопился — ничего, пусть подождет. Если у нее не хватило ума сделать по-человечески.

Он, шаркая, едва волоча ноги, выполз в коридор. Во рту стоял мерзкий привкус — так, что хотелось вытащить и выкинуть собственный язык. Голова будто искрилась от боли — так, что перед глазами прыгали точки, в ушах свербело, и кололо в висках.

Чертыхаясь про себя и копя запал раздражения, он отпер дверь, распахнул.

И обомлел.

Последнее, что успел отстраненно подумать Ромка, — это: «надо же, и голова прошла».

В милицию звонить не стали. Это не имело большого смысла.

В сумке ничего ценного, кроме паспорта, не было. А сама Алиса никого не запомнила. Даже место, где на нее напали, она описывала с трудом. Где-то между шестьдесят восьмым и семьдесят вторым домом. Но где точно — не знала.

Ссадина у нее на голове была небольшая. Даже почти не кровила. Пока Алиса дошла до дома, та уже успела подсохнуть и теперь спрессовалась жесткой коркой, к которой намертво присохли волосы.

Ромка, больше растерянный, чем испуганный, напрочь забыл о похмелье. Неуверенно заглядывая Алисе в глаза, он несколько раз за вечер спрашивал:

— Слушай, может, тебе «скорую» вызвать?

Но та только отрицательно качала головой.

По большому счету, ей удалось легко отделаться. Пустая сумка, ссадина на затылке и пара синяков на лице — невелик ущерб. По сравнению с тем, что могло быть — не о чем говорить.

Наученная Ромкиными подростковыми драками, Алиса сама ощупала нос, скулу и челюсть и пришла к выводу, что били хоть и сильно, но не так, чтобы что-то сломать.

И потому легла спать спокойная. Аккуратно опустилась на подушку. Улыбнувшись тому, когда Ромка — впервые в жизни — заботливо укрыл ее одеялом. И смежила веки.

За пару минут до того, как ее окутал сон, успев почувствовать себя как-то странно. Легко, невесомо. Будто она плыла в каких-то мягких волнах. А на душе стало удивительно свободно. Как в детстве. Как в сказке.

Ромка проснулся от звука Алисиного будильника. Обычно этот тонкий писк не мог его разбудить. Но в этот раз он в общей сложности проспал почти сутки, а потому сразу открыл глаза.

Подумалось, что это странно: Алиса должна была его выключить, когда встала. Ромка еще попытался повернуться на другой бок — на первую пару он все равно не спешил. Но въедливый шум ввинчивался в сознание, раздражающим комариным писком вися в воздухе.

Парень чертыхнулся и встал. От вчерашнего похмелья не осталось и следа

— Алис! — закричал он раздраженно, прыгая на одной ноге и натягивая штаны.

Ответа не последовало, и он крикнул громче, чувствуя, что начинает закипать:

— Алиска, твою мать, чего у тебя будильник орет, надрывается? Выключить сложно?

Только проходя по коридору в спальню сестры, он вспомнил о вчерашнем происшествии. Вылетело из памяти.

— Алиска, ты чего, не встала еще? — распахнул он дверь в ее спальню.

Комната как комната. Все было тихо и мирно. На окне — кажется, впервые — хило зацвела бегония. Под ногами прыгал и копошился кролик. Его вечно жующие зубки противно хрустели. При виде Ромки и раскрытой двери он навострил уши и отчаянно забил задней лапой сигнал опасности. Ромка с удовольствием пнул бы его по пути, но тот первым бросился под ноги и пулей выскочил в коридор.

— Мать твою, блядский кролик! — выругался Ромка. Он не выносил, когда Алиса выпускала того бегать по полу. Тем более по всей квартире. Тем более в коридоре, где стояла обувь. — Ты чего его выпустила с утра пораньше? Я ловить не буду! — огрызнулся он.

Алиса промолчала. Она сидела у себя на кровати. В короткой ночной рубашке, в которой вчера легла. Волосы со сна серой паклей рассыпались по плечам. Худые, как палочки, руки с синеватыми венками Алиса держала на костлявых коленях. Ее тонкие ноги с большой щелью меж бедер были спущены с кровати. И ступни по-детски правильно, параллельно друг другу, стояли на холодном полу.

В двух горстях Алиса держала кроличий корм. И неторопливо его перебирала. Зерна и гранулы высыпались из ее неловких пальцев, проскальзывали между ног и падали на пол. Вокруг кровати весь паркет был усыпан серо-желтыми крупитчатыми гранулами…

Взгляд Алисы, направленный куда-то за Ромкино плечо, был спокоен и умиротворен.

Парень не сразу кинулся вызывать «скорую помощь». Только через пять минут, когда, пару раз окликнув и не получив ответа, принялся тормошить Алису за плечо.

Та безвольно качалась под его рукой. Смотрела куда-то в пустоту. Уголки губ ее чуть приподнимались не то в удивлении, не то в улыбке.

Кроличий корм сыпался между пальцами на пол.

Ромка побежал к телефону.

На «скорой помощи» приехала женщина-врач — немолодая и полная. Посмотрев на Алису, сразу схватилась за чемоданчик.

— Вчера, говорите, ударили? — переспрашивала она, торопливо разматывая жгут тонометра.

— Вчера, — повторял попугаем Ромка, — но вроде не сильно. Мы и врача не вызывали.

Она отвлеклась и замолчала, прислушиваясь к стуку сердца в металлических трубках.

— А тошнота была, рвота? — спросила, снимая надувной рукав.

— Не было, — покачал головой парень.

Все было не так — так не должно было быть. Он привык, что Алиса всегда здесь, дома, всегда с ним. За столько лет сестра почти ни разу не болела. Ей некогда было болеть.

Ромка с испугом и растерянностью смотрел на врача. Как та сноровисто заполняет какие-то бланки. Невразумительным малопонятным почерком выводит строку за строкой, делает отсечки, ставит галки.

— Обмороки, головокружения были?

— Судороги?

— Головные боли?

— Хронические заболевания есть?

Он не успевал отвечать, судорожно пытаясь вспомнить. Бормоча:

— Нет. Нет. Вроде. Нет. Не было. Не было. Не было…

— Сейчас госпитализируем. Одевайтесь, молодой человек, ваша помощь понадобится, — обрушила она на Ромку приговор. Словно бетонную стену.

Алису, кое-как надев на ее плечи плащ, под руки свели вниз, к машине. Она не сопротивлялась, не высказывала эмоций. Молча, глядя в пустоту, передвигала ноги. У Ромки даже возникло нехорошее сравнение — как кукла. Казалось, сбрось ее с лестницы — и она вот с тем же выражением лица спокойно полетит вниз.

И вдребезги разобьется о ступени.

Рука Алисы, под локоть которой поддерживал ее Ромка, была холодной и тоже какой-то фарфоровой.

В скоропомощной больнице, куда бригада сдала Алису, было шумно, суетно и душно. Врачиха, к которой Ромка уже успел привыкнуть, сразу исчезла. А сестры, уведшие Алису в ближайший кабинет со стеклянными, занавешенными изнутри дверями, казалось, забыли о его существовании.

Молодой человек растерянно сел на один из неудобных металлических стульев, которые сцепкой по три стояли вдоль стен, и принялся ждать.

Сейчас он тоже еще не очень-то испугался. Больше недоумевал: что же такое могло случиться, чтобы Алиса вдруг впала в это странное состояние? Может, она просто устала? Где-то в глубине памяти крутились истории о том, что такое бывает, а потом проходит. Может, это такой знак окружающим. А может, последствия шока. В любом случае, думалось Ромке, наверное, стоило в ближайшее время быть с ней повнимательнее. Или, может, ей стоило взять отпуск? Или даже куда-то съездить?

Почему-то внутри у него была твердая уверенность, что через десять минут, максимум через час, Алиса, смущенная и пристыженная, выйдет из этих дверей. И примется суетливо объяснять, что это вышло случайно, и по сути эпизод незначительный. И ей будет очень неудобно от того, что плащ надет на ночную рубашку, из-под которой торчат голые ноги. В летних кедах, которые удобнее было на нее надеть, чем туфли. Она будет мерзнуть и смущаться.

Но прошли десять минут, полчаса, а затем и час. Но ничего не происходило.

Не вышла Алиса и спустя два часа, когда пробило десять. Ромка уже тревожился, нервничал и беспокойно поглядывал на стеклянные двери. В голове его теснились вопросы.

И он уже готов был обратиться к сестрам и спросить, когда одна из них подошла сама, сжимая в руке маленькую белую карточку.

Которую и протянула:

— Молодой человек, вы пройдите сейчас в ту дверь, — указала она куда-то за спину в сторону длинного темного коридора, — возьмите халат и поднимайтесь на второй этаж. Там спросите, куда идти — вам нужно шестое отделение. В двери звонок — позвоните, отдайте пропуск, к вам выйдет врач.

Пропуском оказалась карточка, которую Ромка уже машинально сжимал в руке.

Шестое отделение будто нарочно было спрятано в самом дальнем конце огромной больницы. Запутано коридорами, забаррикадировано дверьми, замаскировано бесконечными поворотами.

И когда Ромка его нашел, то, оторопев, замер у дверей:

«6. ОСТРОЕ ПСИХИАТРИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ»

Он, еще ничего не поняв, нажал на кнопку. Раздался тихий звонок. И через несколько секунд дверь приоткрылась.

За ней стояла медсестра в бледно-зеленом костюме. Карточку она взяла, ничего не спросив, прочитала, и так же молча закрыла дверь.

А спустя еще несколько минут к Ромке вышел немолодой солидный врач с ранней сединой в бороде. И, едва сказав пару слов, пояснил непояснимое:

— У вашей сестры был психотический приступ. Сейчас мы его снимаем — это займет дня три, может быть, чуть больше. Все остальное я уже скажу ей, а она — вам.

— Но я брат, — робко, безэмоционально выдавил Ромка. Который ничего не понял, ничего не осознал. Находясь в какой-то отупелой прострации, не в целом веря в происходящее.

— Это, молодой человек, не важно, — привычно и спокойно прогудел ровный бас, — все остальное только с пациентом. А вы обсудите уже с ней. Пока что принесите все необходимое. Пижаму, белье, зубную щетку. Халат фланелевый — у нас прохладно. Возможно, потом еще что-то понадобится — вам передадут сестры.

Ромка впился в него глазами:

— А она когда… — неловко начал он. — В смысле, а ее когда выпишут? Через три дня? — вспомнил он слова врача.

Но тот задумчиво и в то же время равнодушно покачал головой:

— Ну, на этот раз недели три, — чуть посомневался, — может, месяц.

С этими словами врач отвернулся, собираясь уходить.

И когда Ромка понял, что вот-вот останется один перед этой глухой запертой металлической дверью, у него само собой вырвалось самое главное — беспомощное и потерянное:

— А я? А как же я?

Часть 3

1

— Эльвира! — профессор Свирдлов прислушался, не раздастся ли за дверью какой-нибудь звук — ничего не услышал и еще раз постучал: — Эльвира, солнышко, вставай!

Петр Иннокентьевич уже был одет в костюм и галстук. По правде говоря, он даже успел съездить в институт, отчитать утренние лекции, вернуться домой, разогреть обед. Но перед тем как уехать обратно — уже по проректорской своей должности заниматься административными делами, — ему необходимо было разбудить дочь.

Профессор Свирдлов был уже немолод, Эльвира получилась поздним ребёнком. Может, потому ее так любили и баловали. Когда дочка родилась, она стала солнышком — светом в окошке. У Свирдлова был еще старший сын — от первого брака. Но с тем он почти не поддерживал отношений. Как сейчас с Эльвирой почти не общалась мать, с которой Петр Иннокентьевич развелся, когда дочери было десять, и которая жила теперь где-то в Италии.

— Эльвира, уже двенадцать, — он беспокойно глянул на часы, — ты на пары опоздаешь, — и еще раз постучал в закрытую дверь.

Ответом ему снова была тишина.

Свирдлов беспокойно потоптался на месте и нахмурился:

— Эльвира, ты ведь опоздаешь в институт!

На этот раз из-за двери раздалось смутное копошение, и профессор обнадежённо повысил голос:

— Солнышко, вставай. Ты меня слышишь?

Услышал шуршание босых ног, спущенных на пол. А потом тихое, но отчетливое:

— А пошел ты… — последнее слово было проглочено зевком. Но его нетрудно было угадать. Однако Свирдлов стерпел. И Эльвира тоже знала, что он стерпит, и потому мстительно добавила: — Старый козел, — раздельно, с оттяжкой, смакуя длинную, брезгливую букву «з», звенящую на губах и больно бьющую по нервам. Скрипом отдающуюся в отцовской душе.

Свирдлов стиснул зубы:

— Дочка, — переступив через себя, сделал он вид, что не слышал последних слов, — ты встала? Эльвира, мне уже ехать пора. Ты одета? — взялся за ручку двери, но замер в нерешительности — дочери уже не шесть и даже не десять, чтобы входить так запросто. — Я сейчас открою, — предупредил он.

Но стоило ему начать проворачивать ручку, из комнаты раздался истерический визг:

— Да щас, бля, выйду! Заебал! Встала я!

Профессор выдохнул с облегчением.

Эльвира вышла из комнаты только пятнадцать минут спустя, когда Петр Иннокентьевич уже допивал чай. Он-то рассчитывал, что та успела одеться, собраться на занятия. Что выйдет уже с сумкой.

Но Эльвира вплелась на кухню — иначе не сказать, она именно вплелась: приволакивала худые босые ноги, шаркая и хватаясь руками за косяки. Будто ноги не очень верно несли ее по прямой.

На девице были одни трусы и растянутая майка. Так, что Свирдлову даже стало слегка неловко.

И одновременно мучительно неприятно. Он никак не мог поверить, что его десятилетняя Эльвирочка с парой русых косичек и эта взрослая девица — одно лицо.

Но так и было. К двадцати трем годам Эльвира стала настолько чужой и непонятной, что все те дети, которые проходили перед его глазами в институте, казались подчас более родными, чем собственная дочь.

Иссиня-бледная кожа невысокой девицы была покрыта татуировками. И в этом была отчасти вина самого Свирдлова — это она назло. Эльвира в пятнадцать по детскости, за компанию с подружками, наколола бабочку на плече. Прибежала счастливая, а он наругал. Тогда ему показалось, что это безобразие, и он не сдержался.

Эльвира поняла, что отцу татуировки не нравятся. И стала обрастать ими, как стены подвала — плесенью. И каждый раз она старалась переплюнуть предыдущий. Так, чтобы отец не отнесся к этому привычно. Чтобы уж точно задеть. В довершение всего на бедре — он сейчас явственно видел, что мачты парусника уходят практически к самой кромке девичьих трусов, — от паха до колена вытатуировала целую картину — парусник в бушующих волнах. Пожалуй, если бы она нарисовала ее на бумаге — как делала это в детстве — Свирдлов расплакался бы от умиления.

Но Эльвира обманом вытребовала у него деньги — почти тысячу долларов — на то, чтобы изуродовать себе ногу.

Татуировка была почти так же ужасна, как волосы Эльвиры. Ярко-розовые клочковатые пряди торчали в разные стороны. И сколько Петр Иннокентьевич ни силился, он не мог понять, в чем состоит ее прическа.

Тоннели в ушах и шарики пирсинга на бровях и носу заставляли отца то и дело вздрагивать.

И куда только делась милая пухленькая малышка? И почему Эльвира вдруг стала такой вызывающей, запальчивой? С вечно злыми недовольными глазами.

— Эльвира, поешь, — придвинул он тарелку, — почему ты не оделась? У тебя занятия в два, — он всегда лучше дочери знал, во сколько у нее занятия.

И только молился: последний год — последний год. И будет диплом. Только бы вот один последний год заставить ее доучиться.

А дочь будто прочитала его мысли. На лице Эльвиры, в глазах, под кожей, засветилось удовольствие — то глумливое презрение, которым она упивалась, наслаждалась, когда ей удавалось чем-то задеть отца.

Сейчас она могла вытворять что угодно, понимая, что крепко держит его за причинное место — это же ему, а не ей надо, чтобы Эльвира доучилась.

Профессор почувствовал, как кровь прилила к щекам:

— Эльвира, поешь, — попросил он.

Та посмотрела на тарелку с невыразимым неприятием, длинным, полным внутренней тошноты взглядом. На мгновение вытащила острый кончик языка, будто собиралась сплюнуть прямо в заботливо приготовленный приходящей домработницей суп, но в итоге только усмехнулась и бросила:

— Сам такое жри.

Она медленно развернулась, желтоватые пятки скользнули по паркету, и поволокла свое худое костлявое тело к ванной.

И через пятнадцать минут Свирдлову снова пришлось к ней стучать:

— Эльвира, выходить пора. Ты готова?

Но на этот раз дверь распахнулась почти сразу, едва не ударив профессора по лбу, неудачно подставленному под створку.

Свирдлов глянул, и бледные щеки его побурели.

— Господи, как ты выглядишь? — он все это видел. Эльвира одевалась так каждый божий день. И каждый день Свирдлов приходил в ужас. — Ты понимаешь, что там мои коллеги? — вспыхнул он. — Как я людям в глаза буду смотреть?!

Лицо Эльвиры впервые за утро повеселело. Тонкие, как ниточка, губы растянулись в короткой, но злой усмешке, густо накрашенные глаза весело сузились.

— Ниче, товарищ, потерпишь.

«Товарищ». Все это было бы ничего. Иногда казалось, он бы со всем смирился: и с тоннелями, и с розовыми волосами. С этими проклятыми приятелями и пьянками, загулами, ленью, глупыми подружками и чередой непонятных парней. Если бы не это проклятое слово. Которым Эльвира уже несколько лет как заменила теплое родное «папа». Сначала оно перешло в неловкое «батя», потом в уничижительное «папаша». Но самым больным было вот это отстраненное, чужое «товарищ», бросаемое коротким, хлестким, как выстрел, плевком в лицо.

— Зачем ты меня так называешь? — невнятно, вяло ворочая языком, пролепетал он.

На что дочь только коротко презрительно хмыкнула:

— Как умею. Могу вообще молчать, — лениво пожала она плечами.

Плечами в крошечной, будто на ребенка, куртке. Которая была расстегнута и открывала истошной, вопиющей расцветки топ. Над его вырезом просматривались ребра, торчали ключицы. Розовая юбка едва-едва прикрывала зад.

По меркам современной молодежи, у Эльвиры была красивая фигурка — во всяком случае, мальчики за ней бегали толпой, этому не мешали тоннели и розовые волосы. А отец видел ее болезненной, хрупкой. Возможно, потому, что все еще искал в этой худой особе свою пухлую малышку.

— Давай я тебя отвезу, — отвел он глаза, — опоздаешь.

Эльвирина учеба была головной болью и главной заботой Свирдлова. Ее бесконечные прогулы и пропуски. Если бы не он, казалось, Эльвира вовсе не ходила бы на занятия.

А ведь он устроил ее на самый престижный факультет — на те самые международные отношения, на которые конкурс пятьдесят человек на место. Устроил без нервов, без проблем. Учись и радуйся.

Но Эльвира не желала ни радоваться, ни учиться. Каждая сессия — головная боль. И нескончаемый стыд перед преподавателями за то, что его проректорской дочке все приходилось ставить по блату, просто так. За то, что ни на один экзамен она не пришла подготовленной. А на некоторые и вовсе отказывалась идти. За тот год академа, когда Свирдлов врал всем, что дочь болеет.

В то время как «болела» она сначала в Швейцарии, потом в Подмосковье. Потом еще в одном диспансере уже под Питером. И лечения от ее «болезней» хватило ровно на полгода. А потом снова в квартире появились бутылки и развеселые таблетки.

— Не надо мне, меня Серый довезет, — сказала как выплюнула. И плюхнулась на стул в кухне, потянувшись к чайнику.

Петр Иннокентьевич, стоя в дверях, сжал в кулаки руки — на кистях вспучились синеватые вены:

— Эльвира, по поводу этих твоих друзей…

Но едва он только раскрыл рот, дочь подскочила с места, как ужаленная. Лицо ее перекосилось, и густо измазанные краской глаза так сузились, что пропали зрачки — остались только черные пятна:

— Вот моих друзей не трогай, а! — заорала она сразу в полный голос, как кричала обычно в середине скандала. — И вообще не лезь ко мне! Ешь, вставай, одевайся! Хватит меня няньчить — иди к черту! Я взрослая, слышишь?! Хватит мне указывать! Только и делаешь, что навязываешь мне: делай то, делай это! А моя жизнь — не твое дело, понял?!

— Эльвира, — попытался урезонить он. Но это было уже напрасно:

— И друзей моих трогать не смей! Ни слова о них не смей!

Пришлось уйти так, не дослушав и не договорив.

Безо всякой уверенности, что Эльвира вообще доберется сегодня до занятий. Что она доберется хоть куда-то вообще. Прежде, чем пропасть на вечер и вернуться под утро — пьяной, пропахшей куревом и травой. И непонятно с кем.

2

Серебристая спортивная «БМВ» с хромированными обвесами и тонировкой стояла у ворот уже минут пятнадцать, загораживая проезд и мешая жильцам, когда девица в короткой, едва прикрывающей трусы юбке выскочила на лестницу.

Эльвира бегом, не огибая газон, пролетела двор, перескочила через мелкие кусты барбариса и запрыгнула на пассажирское сиденье, со всей силы хлопнув дверью.

— Долго жду, — хмуро бросил водитель — молодой парень ее возраста. Упакованный так, как и полагалось быть упакованным в тусовке Эльвиры: дорогие джинсы, дорогие кеды, дорогая куртка. Дорогая тачка.

В восемнадцать Эльвира назло отцу тусовалась в компании гопников, которые даже ей казались полными отморозками. Там Эльку едва не изнасиловали, а за сопротивление слегка приложили по почкам — и пришлось с ними завязывать. Она даже немного струсила, что случалось нечасто.

Поэтому теперь Эльвиру окружала только привычная компания — та, в которую она попала по невольной воле папы. Именно папа обеспечивал ей состоятельную жизнь, круг общения, престижный факультет. Где училось много таких же хороших ребят из очень хороших семей. С хорошими дорогими тачками и травой в бардачке.

— «Че» есть? — вместо «привет» бросила девица и принялась копаться в перчаточном ящике. И почти сразу же, радостно хмыкнув, вытащила с самого дна завернутые в бумагу самодельные сигареты.

— Совсем обалдела? — равнодушно усмехнулся парень. Возражать, впрочем, не стал: завел машину, тронулся с места. Наконец-то освободив проезжую часть. Но тут же нагло подрезал «мерседес», неторопливо въезжающий во двор.

Тот негодующе загудел им в спину.

Эльвира знала, чья это тачка — соседа, живущего этажом ниже, отцовского приятеля. Очень большого человека из Министерства.

Девушка заметно повеселела, потянула в рот самокрутку и принялась пыхтеть, раскуривая, — потянуло марихуановым душком.

— Как думаешь, — хмыкнула она, — скоро менты начнут в сетке на слово «че» ловить? Ирва говорит, у нее на той неделе трава поспеет, — выдохнула она дым, — зависнем на пару дней — оторвемся.

У них в компании принято было обращаться не по именам, а по кличкам. Так казалось смешнее, забавнее. Скажи Эльвире про «Ирву» как про Лену — та бы не сразу поняла, о ком речь.

— Я, между прочим, из-за тебя на пару забил, — недовольно заметил парень. — Отец узнает — башку снимет.

Все они ходили под гнетом «родитель узнает». Кто-то зависел от денег, кто-то — от машины. Периодически ребята попадали в опалу, их снимали с довольствия, и тогда остальным приходилось содержать несчастливца. Платить за клуб, за «че», подвозить. А то и приютить на пару дней.

Единственным, что считалось в компании однозначным и необсуждающимся «западло», была работа. Никто из приятелей Эльвиры принципиально не работал, а иначе быстро становился ей неинтересен. Жизнь, считала Элька, для того, чтобы веселиться. Пока молода, и с тебя не сыпется песок.

— Могла бы и на метро доехать, — для проформы добавил Сашка — так звали водителя «БМВ», — чем вызвал у Эльвиры веселый хохот.

— Я на метре вашей не езжу, — фыркнула она.

«Бэха» тем временем обогнула дом, выбираясь из узких дворов, все тротуары которых были облеплены припаркованными машинами. По левую руку тянулась длинная череда дорогих иномарок: «мерседесы», «БМВ», «порше».

— А твоя-то где? — хмыкнул парень не без сарказма. — Отобрал?

Эльвира снова затянулась, выдохнула дым, а заодно сквозь зубы короткое:

— Да пошел он.

В череде тачек между грузным «лендкрузером» и вызывающе-маленькой «мини» примостилась нелепая красная «мазда».

Эльвира бросила на нее короткий, полный презрения взгляд. Сашка хмыкнул:

— Чет несолидная у тебя тачка. Бомжуете, что ли?

Девушка, успевшая скурить самокрутку, втянула остатки сладкого дыма, почти опалив пальцы, и презрительно бросила:

— Это он меня воспитывает. Типа. Взялся. На старости лет, — и бросила окурок в открытое окно, — насрать. Пусть отбирает. Все равно не машина.

На мгновение Эльвирино лицо скисло, но эта эмоция тут же улетучилась, и девушка громко, вызывающе расхохоталась:

— Давай, дави гашетку! — прикрикнула она на приятеля и махнула рукой — так, что, казалось: сейчас схватится за руль. — А то мы на пары опоздаем! Папочка заругаецца! — и, врубив музыку на полную громкость, она выпростала руку в окно. — Наро-од! Живе-ем! На лекции опа-аздываем!

* * *

Если бы они ехали к первой или хотя бы ко второй паре, можно было бы еще считать, что Эльвира опоздала. Но, когда она явилась в институт, у группы уже шло третье занятие. Впрочем, Эльвира плохо помнила собственное расписание.

Да и в сумке у нее, кроме единственной затрепанной тетради и авторучки, месяцами ничего не появлялось.

Поэтому в аудиторию она вошла легко, танцующей походкой. Даже не задумываясь, какой идет предмет.

Эльвира ненавидела свою учебу всеми фибрами души. Она никогда не хотела идти на эти международные отношения. По правде говоря, она даже не знала, хотела ли чего-то вообще. Рисовать было уже неинтересно — это детская забава. В двенадцать лет еще мечталось стать художницей — жить богемной жизнью, писать полотна, и чтобы все восхищались. Потом поняла: скучно. Чтобы курить траву и летать в Ниццу, художницей быть не надо. А часами корпеть с пастелью, даже если папа потом снимет галерею и устроит выставку, — все равно скуч-но. Тем более что таланта особого у Эльвиры не было — чтобы понять это, ей ума хватало.

Но и в институт она пошла только потому, что на этом упорно настаивал отец. Поэтому учеба как таковая вызвала у нее уже не просто отторжение, а прямо-таки ненависть. Эльвира сразу решила: если отцу надо, чтобы она училась — пусть он этой учебой и занимается.

Максимум, на что она была согласна, — иногда ходить на пары. Просто потому, что тут можно было легко и весело потусоваться с друзьями. Ну и создать ИБД (имитацию бурной деятельности) для папы, чтобы тот совсем уж не снял ее с обеспечения.

А он мог. Отобранная тачка-то ее не волновала. Эту дурацкую машину, купленную «по средствам», он отбирал каждый месяц — та на парковке больше стояла, чем реально доставалась Эльвире. Но всегда находились друзья-приятели, готовые подвезти подружку. Так было даже удобней — не приходилось потом мучительно вспоминать, где гуляли и бросили машину, — когда отец того требовал.

Но папаша мог отобрать — или перекрыть — и кредитку. Тогда приходилось неделями побираться по друзьям. Что, впрочем, в их компании грехом не считалось — все по временам оказывались в таком положении. А мог и загранпаспорт изъять — Эльвира его уже больше полугода не видела.

Потому что в последнее время ребята повадились скопом летать на отцовские деньги в Дубай. Облюбовали одно местечко и наведывались туда по шесть раз в год.

Эльвире нравились дубайские мальчики. Высокие, смуглые, черноглазые. В Дубае было круто и весело — развеивало гнилую скуку московской жизни. Оттуда не хотелось уезжать. Пару раз бывало, что работники отеля прибегали искать московскую компанию на пляже, когда автобус в аэропорт уже стоял у дверей. Те забывали день отъезда. И летели помятые, нелепо одетые — прямо в сланцах.

Но отцу это осточертело, когда прошлой весной они не вернулись вовсе. Сначала была дискотека, потом пили ночь, день, еще ночь. Потом Эльвира уже ничего не помнила — только какую-то муть. Пока не открыла глаза и не увидела отца. Оказывается, он не мог дозвониться до нее несколько дней. Из отеля она выписалась — правда, не помнила как, — телефон потеряла. И где и как провела четверо суток — ничего не могла сказать. Отец нашел ее через Данку — тогда Данка была лучшей подружкой — и сам прилетел забирать.

В общем, с тех пор своего «заграна» Эльвира не видела. И вынуждена была торчать в Москве и ходить на лекции.

Она распахнула дверь аудитории, не стуча. Даже взгляда не бросив на молодого преподавателя, пошла к своим на задние ряды. На ходу широко улыбаясь при виде Серого и Бэсты. Сейчас лучшей подругой Эльвиры была Бэста.

Преподаватель с ненавистью проводил ее взглядом. И Эльвира радостно почувствовала этот взгляд лопатками. Отец очень беспокоился за свою карьеру. Все эти чопорные дядьки, кафедры, совещания. Папина работа была центром их вселенной. И Эльвира наслаждалась, «опуская» отца перед коллегами.

Все равно те почти всегда молчали, не смея даже сделать ей замечание — особенно молодые. И тем сильнее злились и презирали потом ее папашу-проректора.

Студенты, которые сидели на первых партах — заучки и задроты, мама-папины скромные мальчики и девочки, — тоже сделали вид, что ничего не заметили. Уткнувшись в свои тетради.

Эльвира бегом взлетела на верхние ряды:

— Привет! — бросила она, почти не понижая голоса.

— Так, давайте потише, — сухо кашлянул преподаватель с кафедры. Не глядя, однако, на последний ряд. Делая вид, что шумит вся аудитория. — Мы остановились на том, что государство как носитель суверенитета самостоятельно регулирует вопросы въезда и выезда иностранцев, их пребывания на соответствующей территории и…

Заскрипели ручки, зашуршали тетрадные листы.

— Элька, садись ко мне, — свистящим шепотом, искоса глянув на преподавателя, позвала Бэста.

Они с ее парнем — Макаровым — сидели, тесно прижавшись друг к другу, мощная накачанная рука Антона прямо-таки прилипла к плечу девушки.

Ребята собирались через два месяца жениться. И это казалось Эльвире безумно смешным.

Бэста же говорила о свадьбе на полном серьезе. Они купили платье и кольца и вроде бы уже даже подали заявление. Во всяком случае, Бэста со светящимися от счастья глазами просила подружку быть свидетельницей. Но на эту тему что-то не срасталось с матерью невесты: та не любила Эльвиру. Непонятно почему.

А сама Бэста ничего вокруг не замечала — ходила окрыленная, просто летала. Даже обещала матери взяться за учебу, перестать прогуливать, сдать экзамены без блата. И стать просто образцовой пай-девочкой.

— А я думала, ты сегодня вообще не придешь, — едва слышно прошептала чернявая темноглазая Бэста. По правде говоря, не слишком-то красивая. Особенно рядом с Эльвирой.

Эльвира была огонь. Все оборачивались поглядеть ей вслед.

— У брата тусовка сегодня будет. Идем? — Серый, самый старый Элькин друг — они тусовались вместе уже почти полтора года, — свистяще зашептал с другой стороны. Его еще ни разу никто не видел трезвым или не накуренным. Во всяком случае, белесые водянистые глаза Серого никогда не покидал налет легкого эйфорического дурмана, отчего временами казалось, что зрачки его смотрят друг в друга.

Эльвира скучливо оперла подбородок на руку и с тоской посмотрела на нудящего преподавателя:

— …процедура приглашения зарубежного делового партнера и въезд в нашу страну предусматривает обязательную регистрацию российской принимающей организации в Консульском управлении МИД России…

— А что будет? — спросила она Серого, не особенно стараясь понизить голос.

— Ну как… выпьем, победокурим, — кончик языка парня высунулся меж губ, растянутых в улыбке. Ладонь вопросительно дотронулась, а потом замерла на Эльвириной пояснице. Которая оголилась между короткой курткой и низкой юбкой.

Серый почему-то считал, что ему так и полагалось. А все потому, что Эльвира как-то раз по пьяни и глупости с ним перепихнулась.

Для нее такие мелочи роли не играли. Вообще парни, секс — это было не особенно интересно Эльке. Все, что казалось увлекательным в тринадцать, сейчас было нестерпимо скучно. Удовольствия никакого, а ничего нового, во всяком случае, из того, что могло бы Эльвиру увлечь, парни еще не изобрели.

— Ску-учно, — едва шевеля губами протянула она. — Нажремся и попадаем. Ничего нового. И брат у тебя, — мстительно посмотрела она Серому в глаза, — нудный мудак.

Последние слова ее потонули в гомоне поднимающихся студентов и щелчков сумок.

Тех студентов, которые присутствовали на лекции и для которых она только что закончилась.

Компания Эльвиры не слушала, и потому ухода преподавателя в ней не заметили.

Все было серо и обычно. Ничего нового, ничего интересного. Следом шли еще две такие же скучные пары, под конец которых Эльвира — она заранее это знала — впадет в тоску и депрессию и возненавидит весь мир. Поедет домой, где отец будет пичкать ее кухаркиным супом и читать нудные лекции о смысле жизни.

— А нет, я передумала! — неожиданно воскликнула она, подрываясь со скамьи. — Поедем! Зажжем твою тухлую лавочку! Давайте, шевелитесь!

Приняв решение, Эльвира загорелась напалмом. Разом превратившись в пульсирующий сгусток энергии:

— Вставай-вставай! Идем! — схватила она Бэсту за рукав, не особенно заботясь о том, что на коленях у нее лежала раскрытая сумка. Ручка и тетрадь упали на пол.

— Элька, меня мать убьет, — затянула Бэста так, что от ее тоскливого голоса впору было вешаться.

За тетрадью под стол полез Макаров. Но Эльвира уже твердо решила гнать на вечеринку — и чтобы Бэста непременно ехала с ней.

— Что ты нудишь? — тряхнула она волосами. — Не канючь. Ничего жуткого не будет. Обещаю! К тому же, — она на секунду вытащила изо рта язык, подцепив верхними зубами вызывающе-большой шарик пирсинга, — ты ж с парнем своим едешь. Типа как бы.

Бэста ей отказать не могла. А Макарова и не спрашивали.

Из аудитории вылетели бегом — хотя спешить было некуда. Пять пополудни — а тусовка обычно начинала собираться не раньше девяти. Но если Эльвира что-то задумала, она уже не могла остановиться.

Шумной толпой они свалились на второй этаж

— Машка! — кинулась Эльвира к девице, которая, едва волоча ноги, в полусне выползала из лекционного зала.

Машку-медузу как всегда окружали одни мальчики. Машка-медуза была помешана на сексе.

Поэтому раньше у нее было звучное погоняло — Штучка. Которое сменилось на «привезенную» из Дубая Медузу. В один из наездов в Эмираты, после особо впечатляющей попойки, накуренная Машка полночи бегала по номеру, вопила, дергала себя за волосы и рвала одежду — за ней гонялись медузы:

«А-а-а! Они тут! А-а-а, опять-опять! Лови, Серый, лови медуз!»

Всем было очень весело — ребята долго ржали. А Машка стала Машкой-медузой.

— Машенция, поехали с нами! — Эльвира на бегу повисла у той на шее, затормозив о ее тело. Девица пошатнулась — Элька вдохнула приторный запах ее волос. Та вечно возила из дьюти-фри по десять флаконов духов за раз. Однажды ее за это остановили на таможне и долго не хотели впускать в самолет, не желая верить, что одна девушка способна избрызгать на себя столько флаконов однотипных духов. Влипать в нелепые и тупые ситуации — единственное, что удавалось Медузе в жизни. Как и положено конченной беспросветной дуре.

Но чем глупее люди на вечеринке — тем веселее. Эльвира не любила умных ребят: с ними было скучно. Соберите на вечеринку интеллектуалов — и загубите компанию. Такие не умели веселиться сами и портили веселье другим. А тупая Машка, выкидывающая тлеющие угли из кальяна в полиэтиленовый пакет и долго удивляющаяся, куда они потом пропали, — это самое то. У таких нет комплексов, с такими всегда смешно.

— Ну-у, — надула Машка-медуза толстые, слабо очерченные губы, похожие на лепешки, — Эль, у меня немецкий сейчас. Еще одну пару пропущу — до зачета не допустят. Предки убьют, если меня с последнего курса вышибут.

Эльвира возмутилась.

Ее худая рука, охватывающая шею выбеленной блондинки Машки, больно сжалась:

— Ты меня огорчить хочешь? Тебе что важнее: сраный зачет или вечеринка? Я хочу свою Машку! Ну! — и повисла на сомневающейся девице, смеясь в лицо: — Ма-ашка, там будет весело. Ну! Выпивка, мальчики. Маша, будет толпа мальчиков!

— Мальчиков? — задумалась Медуза.

— Мальчиков! — воскликнула Эльвира, и дело было решено.

Хотя, по правде говоря, она понятия не имела, кто там вообще будет.

— Не спорь, поехали! — и решительно потащила Машку за собой вниз по лестнице.

У ее подножья хохочущая, сносящая все компания влилась в снующую по центральному коридору густую толпу студентов. Тут были совсем малолетки — глазастые, щуплые, неуверенно оглядывающиеся по сторонам первокурсники, учащиеся свои первые недели. Толпы обычных, ничем не примечательных студентов. Дорого упакованные, знающие себе цену и даже работающие девицы с карьерными перспективами в глазах. Молодые парни, уже на собственных машинах и с собственным бизнесом. Учебные задроты — те, которые работают на кафедре, читают горы научной литературы на пяти языках, кропают статьи профессорам, ездят на симпозиумы с длинным ниочемными докладами. Все в очках, придавленные грузом знаний в неподъемных сумках:

— О! — воскликнула Эльвира. — Наши мОзги! — и неожиданно раскинула руки в стороны, тормозя свою компанию. Машка-медуза, как самая неловкая, конечно, уперлась в Эльвирину руку и едва не споткнулась. А та, уже захваченная новой идеей, развеселилась, на щеках вспыхнул алый румянец. — Так, погодите! Стоп!

И неожиданно кинулась вглубь толпы. Там у стены шли их личные задроты. МОзги — как издевательски называли их в Элькиной компании.

Длинный сутулый парень, Петр Антонов — самый-самый, просто самый умный парень на параллели. Весь в науке, весь в учебных статьях. Уродливый, как Квазимода. Крупное, несколько лошадиное лицо его было грубо изрыто шрамами от сошедших прыщей, невыразительные глаза — лишены ресниц, нелепые желтоватые волосы клоками торчали в разные стороны. Толстые мясистые губы находились в постоянном движении, будто он ежеминутно выступал на симпозиуме, нос закруглялся книзу, как у грифа. И при этом Петр был невероятно высок, невероятно худ и невероятно сутул, отчего его крупные некрасивые ладони казались совками лопат на чересчур тонких черенках.

Но вся эта впечатляющая в своей странности внешность, суровое лицо будущего ученого растекались и теряли сосредоточенность, превращая Петра в нервного, неуверенно мямлящего первокурсника, когда он видел красивую девушку. Потому что Петр девушек именно что только видел, а не щупал еще ни разу. Никто не разбежался Петру давать.

И особенно страстно, до потери пульса и внятной речи, млел он от Эльвиры, начиная заикаться, когда та, в короткой юбке, встряхивая розовыми волосами, мелькая безупречными бесконечными ногами, пробегала мимо.

Обычно Элька даже не замечала телячьего потерянного взгляда. Однако сейчас один вид Петра вызвал у нее восторг. И она, как всегда, повинуясь импульсу и сиюминутному желанию, подбежала и схватила парня за руку:

— Пе-етя! — вскрикнула Эльвира высоким, восторженным голосом. Будто действительно рада была его видеть.

Глаза под невообразимыми линзами очков удивленно округлились.

Парень глянул на свою руку, за которую держала розоволосая Эльвира, так, будто это было нечто чужеродное, непонятным образом срастающееся с его телом. Бросил взгляд направо-налево, ища кого-то другого, с кем могла спутать его прекрасная и недосягаемая студентка. Не нашел и принялся целеустремленно заливаться густой краской.

Очкастые девочки за его спиной поспешно, пряча глаза, заторопились к дверям. И как он умудрялся оставаться девственником, постоянно тусуясь в компании девчонок? Впрочем, на этих девчонок Элька бы тоже и глаз не бросила. Куда им, в сравнении с розоволосой-повелительницей-вечеринок! Блеклые бесполые очкастые твари.

— Петя! Поехали с нами! — воскликнула Элька. И ее руки сами собой обвились вокруг тощей шеи. Плечи у него были грубые, костлявые и неприятные.

— К-куда? — нелепо вякнул парень.

— А тебе не все равно?! — возмущенно взвилась Эльвира. — Ведь тебя зову я!

Петр пошел пятнами, отчего на его рыхлом лице выделились прыщи. И Эльке от этого стало не противно, а отчаянно, до судорог смешно. Вечер обещал сложиться!

— Идем с нами! — потащила она.

И кто бы сомневался, что Петр, впервые в жизни осиянный лучезарным вниманием, потащится за ней, как покорный баран.

Ребята шли следом и хохотали. Особенно заливалась Машка-медуза. Которая ничего не поняла, но всегда смеялась — за компанию и сама по себе. Потому с ней и было весело.

В «крузак» Серого, купленный папашей сыночке на двадцатилетие, вшестером залезли, даже не потеснившись — на заднем сиденье студенты умещались легко и запросто.

3

«Крузак» летел по дороге, через открытые окна оглушая улицу орущей из динамиков музыкой. Передок подпрыгивал в такт, корпус машины ритмично вздрагивал. Изнутри доносились взрывы хохота. Эльвира одной рукой приобнимала за шею Петра, смотрела на его пунцовые уши, пульсирующие кровавым румянцем шрамы от прыщей, нелепо, конфузливо зажатые между коленей лопаты ладоней и хохотала.

Он никогда еще не бывал в такой компании. Справа к Петру жарко — даже слишком жарко — прижималась Эльвира. И ее открытые до самых трусов ноги маячили у него перед глазами и огнем палили через тонкую ткань брюк. Слева упоенно целовались их «молодожены». Репетировали перед свадьбой.

Настроение у Эльвиры стремительно улучшалось. Музыка орала, Петр краснел, парочка чмокала, Машка-медуза гнала. Как всегда, она рассказывала что-то о мальчиках — философское:

— А он мне говорит… но он прямо такой… ребят, а если парень тебе сразу предлагает, — это что, значит, что он…

Серый, в свою очередь, пытался что-то объяснить ей про предков:

— А папаша мне в том месяце говорит… и мать тоже, если я этот семестр не закрою, мне вообще кранты… и даже если я бабки не…

Но никто никого не слушал.

— Дай-дай, еще курну! — Эльвира повисла на переднем сиденье. — Дай-дай-дай! — приподнялась, отчего встопорщилась короткая юбка. Прямо перед лицом Петра. — Дура, доставай из бардачка! — беспардонно ткнула тормознутую Машку, до которой не сразу дошло, что обращаются к ней и где нужно брать. А Эльвира дернула ее за выбеленные патлы: — Доставай!

Медуза — она и есть медуза. Только посоображав минуту, она принялась ковыряться с элементарным запором бардачка. В недрах которого наверняка лежал пакетик с заветным «че».

Но тут:

— Стой! — неожиданно взвизгнула Элька.

Машка с перепугу захлопнула раскрытую было дверцу и прищемила себе пальцы.

Серега за рулем так резко дал по тормозам, что в зад «крузака» едва не влетел «опель». Отчаянно взвизгнул сигналом и ушел влево. Эльвира не удержалась, плюхнулась на сиденье. Но тут же крикнула:

— Сворачивай к тротуару! Останавливай!

— Ты что, обалдела? — гаркнул Серый. Вокруг сигналили, теснились, поджимали, не давая перестроиться. Но под напором Эльвиры парень послушно гнул к тротуару, перекрывая поток движения, мешая и сбивая полосы, создавая сутолоку и кашу на дороге.

— Ромка! — крикнула Эльвира в распахнутое окно, перекрывая звук орущей музыки. И тут же высунулась в него почти по пояс. Розовые волосы ярко вспыхнули при живом свете. — Ромка! — завопила она.

В самом центре Якиманки, где они подрезали машины, перестраиваясь из крайнего левого ряда в крайний правый, на тротуаре было многолюдно и шумно. Там шли сотни, тысячи человек. Молодежь, туристы, дети, взрослые, группы, одиночки, с рюкзаками, сумками, бумажными магазинными пакетами.

— Стой, останавливай! — крикнула Эльвира Серому, и парень притормозил под знаком:

«Остановка запрещена».

— Рома! — только Эльвира могла в этой плотной, стиснутой толпе углядеть одну-единственную привлекательную для нее фигуру. В джинсах и белой простецкой футболке с Черкизона.

— Ты че, охренела? — для порядка возмутился Серый. Но сквозь орущую музыку его не услышали. Машка-медуза недоуменно лупала глазами. Парочка за спиной, похихикав, снова слилась в поцелуе. Спешащие мимо прохожие не обращали на машину внимания. Кроме тех, что проходили ближе к проезжей части — эти бросали наполовину любопытные, наполовину возмущенные взгляды. Старухи неприязненно ругались себе под нос, молоденькие девчонки переговаривались и улыбались.

Для Эльвиры их всех не существовало. Ни тех, кто в машине, ни тех, кто снаружи. Сейчас ей был интересен только один человек, и она, высунувшись по пояс из окна, махала рукой:

— Ромка-а! Иди сюда!

Впившись взглядом в красивого парня на тротуаре. У которого были иссиня-черные волосы, с челкой, закрывающей чистый высокий лоб. И женские, восхитительные в своей красоте глаза.

— Рома, садись к нам! — и одним движением Эльвира «всосалась» обратно в машину.

— Куда ты его? — возмутился Сергей. — У нас места нет!

На передних сиденьях «крузака» сидели двое. На заднем тонированном — четверо.

— Иди к черту! — отмахнулась Элька, распахивая дверь. — Я его хочу!

А парень с прекрасными глазами уже подбежал к машине. Бросив все дела, рассекая толпу пешеходов, смешивая и сбивая людские потоки.

— Привет! — он был не против, он хотел сесть к Эльке в машину.

Одним движением Эльвира подалась назад, освобождая Роману место, усаживаясь на колени Петра. Даже не заметив, какой густой удушливой краской залился последний. И от волнения перестал дышать. Его ноги, на которых на мгновение устроились голые Элькины ляжки, покрылись под штанами липким горячим потом.

Но тут Ромка нырнул в машину. И не успел он захлопнуть дверцу, как горячая, нагретая близостью тел, Эльвира уже соскользнула с колен Петра и чуть неловко, с нелепой грацией девочки-подростка устроилась на Ромкиных. На мгновение мелькнул треугольник розовых трусиков — обнаженные ноги заелозили на джинсах, когда она устраивалась поудобнее. Сразу закинув руку Ромке на плечо.

— Поедешь с нами! — со значимостью двустороннего вердикта воскликнула она.

И заливисто счастливо рассмеялась — в языке блеснул шарик пирсинга.

Ромка был не против — он забыл дела, по которым шел, он на них наплевал.

Дверца машины с мягким обволакивающим хлопком закрылась. Элькины ноги заелозили по джинсам, и девушка боком и грудью прижалась к белой футболке с Черкизона.

Серый тронул машину с места.

— Рад мне? — вполголоса протянула Элька.

— Ну… — парень с черными волосами улыбнулся, медленно, красиво растянув в улыбке губы — засмеялись невероятные женские глаза. — Есть немного. Чуть-чуть, — поднял он пальцы в сантиметре друг от друга и еще немного сблизил их, показывая, как немного он рад. А когда опустил руку — естественным жестом собственника положил ее на голое Элькино бедро. Больше было некуда — ее острые колени упирались в ногу Петра.

Эльвира посмотрела на красивые длинные пальцы, сжимающие ее ляжку, и сильнее прижалась к Ромке. Навалилась горячим юным телом, горячо обдавая лицо запахом дыма и травы:

— А ты мне принес то, что я хотела?

Всем в этой машине было хорошо. На заднем сиденье сосалась сладкая парочка, для которой появление Романа прошло незамеченным. Для которой всего мира вокруг не существовало. А существовали только они сами: поцелуи, вздохи, объятия и свадьба в конце октября. На переднем — Машка-медуза, под шумок успевшая выудить из бардачка волшебную сигаретку и пару раз затянуться, с блаженной приторможенностью откинулась на сиденье. Петр, которому хватало одних только острых Элькиных коленей, плотно прижатых к его ноге, буро краснел. Боясь даже искоса посмотреть вправо, а потому застыв в нелепой напряженной позе, вперившись прямо перед собой и забыв обо всем на свете в своем странном экстазе.

— Да зачем он нам нужен? — недоволен был только Серый. Который сидел за рулем. И вообще-то был хозяином машины, в которую сейчас набилось семеро человек. И сварливо огрызнувшись, обернулся на Эльку: — Ты что, всех теперь убогих и бомжей собирать решила?

Но той не стало стыдно, и раскаяния она не испытала. А только расхохоталась и злобно вскрикнула:

— Да пошел ты! — Эльке было все равно, что она сидела в машине Серого и что собиралась ехать к его брату. Эльвире, по большей части, вообще все было безразлично.

Но сейчас ей становилось весело — чертовски, ни с чем не сравнимо весело. И она ни за что не желала терять это ощущение.

А потому жарко елозила на ногах Романа.

— Ты, — бросила она Серому, не оборачиваясь, глядя только в восхитительные женские глаза, — папочкин сынок, иждивенец. Ты хоть рубль-то в своей жизни заработал? — Элькины глаза азартно сверкали, кончик языка то и дело мелькал между зубами. — Все только от папашки. А Ромочка, — она прижалась сильнее, бедро притиснулось к паху, — у нас рабо-отает, — последнее слово она простонала медленно, значительно.

И вдруг звонко, глумливо расхохоталась, отчего все находящиеся в машине вздрогнули.

А Элька завозилась на сиденье, разворачиваясь к Ромке лицом. Спиной к первому ряду. С силой втискивая голое колено между двух парней. Девичье тело в маленькой куртке, в короткой юбке неловко извернулось. Элька запыхтела, подтянув ногу, перекидывая ее через Ромкины бедра, чуть пнув его кончиком кеда промеж ног.

Зато, довольная, устроилась лицом к лицу. Покраснела и наклонилась почти к самому уху:

— Ты к ней ходил? — глаза ее запылали нездоровым любопытством. На щеках впервые проступили пятна — только сейчас и Эльку захватило то же горячечное возбуждение, каким уже сорок минут пылал Петр.

Который сидел, зажав большие нелепые ладони между колен. И смущенный, возбужденный стук его сердца могли бы услышать все в машине, повисни там хоть на мгновение тишина.

— Что ты ей делал? Расскажи, — громко прошептала Эльвира на ухо Ромке.

Но не особо стараясь, чтобы ее не услышал Петр, дрожь тела которого передавалась ее обнаженной ноге.

Эльвира возбужденно заелозила на Ромкиных коленях:

— Ты принес мне то, что я просила? Оттуда, — выдохнула она ему в рот, — из ее квартиры. Принес? — и почти коснулась губами тонкой, прозрачной мочки уха.

Роман, глаза которого заблестели, перекосился в медленной кривой усмешке. Которая так нравилась девочкам. И протиснул руку под тонким горячим Элькиным бедром. Сунул два пальца в карман узких джинсов и медленно принялся вытягивать тонкую золотую цепочку. Элька не спускала с нее завороженных глаз. Казалось, змеистые чешуйки, скользя, щекочут бедра обоих, с тихим шипением перебирая звенья, отдаваясь дребезжанием на коже, под кожей, в венах. Предавая огонь трения по направлению к паху.

— Все, народ, приехали!

Машину качнуло, и Серый заглушил движок. Орущая, разрывающая барабанные перепонки музыка умолкла так резко, что от внезапной тишины у всех на мгновение зазвенело в ушах.

Они остановились на парковке у «Седьмого континента».

— Давайте вываливайтесь, хорош сосаться! — бросил Серый, подавая пример — хлопнула дверца.

— Точняк! — вскрикнула Элька. Забыв про Романа и Петра и едва распахнув дверцу, вываливаясь-выскакивая из машины.

Цепочка, переданная Романом, осталась в ее руках и тускло поблескивала на солнечном свету, когда девушка, торопя свою шумную крикливую компанию, взбегала вверх по ступенькам дорогого супермаркета.

Они ворвались в услужливо распахнувшиеся двери магазина орущей громогласной толпой. Парочка обнималась, Элька висла то на Романе, то на Машке. Медуза заторможенно хихикала, Серый дулся. Петр потерянно, конфузливо шел позади.

На ценники не смотрели. Никому не было дела, что у Романа вряд ли может быть при себе хоть тысяча. У Машки-медузы вообще никогда ничего не бывает — ее мамаша сняла с довольствия. Да и сама Машка всегда предпочитала выехать на других, на даровщинку.

Но в компании Эльвиры денег не считали. В компании Эльвиры стыдно было рассчитываться за себя, прикидывать или ограничиваться. Тут деньги кидали: за себя, за друга, за друга друга, за приятеля друга друга! Какая разница, если все они могли оказаться в одинаковой ситуации? Элька считала, что главное — взаимопомощь. Сегодня у тебя есть кредитка — гуляй! Угощай друзей, плати за всех, бросай, не считай. А завтра — когда отец ее отнимет, и у тебя не будет ни копейки, только проездной на метро — пусть платят твои друзья. Так, чтобы веселье не прекращалось.

Серый катил перед собой тележку, а они, не глядя, сбрасывали в нее дорогой алкоголь, закуски — все, что хотелось, а может, и не хотелось. Эльке вздумалось выпить текилы — и брали текилу. Серый глушил только вискарь — и брали вискарь. А для Медузы — водку и колбасу: Машка без колбасы не могла прожить сутки.

Эльвира же была совершенно равнодушна к еде. Можно сказать, и вкуса не чувствовала. Какой интерес? Если в детстве, стоило отца попросить — он всегда все покупал. Скучно.

Деньги и родители нужны для того, чтобы жить весело! Потому что жизнь коротка. Потому что завтра тебе тридцать — и дальше жизнь не имеет смысла. Эльвира точно не собиралась жить после тридцати. Зачем? Все хорошее, классное веселое нужно было брать, пока твое тело молодо, пока хочется, пока кровь кипит. Зачем отцу деньги, если его уже не горячит быстрая езда, он не хочет девочек с круглыми попками, у него порок сердца, и он не может пить, и не курит травы, и никогда не пробовал кислоты. Зачем тогда нужны эти чертовы деньги?! — считала Элька.

На кассе все, у кого были, не глядя, бросили кредитки. Уже не больно разбираясь, где чья, кто и сколько платит. Кого «осушили», кто доплачивал.

Конечно, Ромка не дал ни гроша, как и Медуза. Но на это не обратили внимания.

Вылетели из магазина с тяжелыми, звенящими бутылками, пакетами и смехом.

— Ой, какая собачка! — вдруг воскликнула Эльвира.

Никто еще не успел разглядеть страхолюдного кабыздоха, а Элькина рука уже слетела с осиротевшего Ромкиного плеча.

Мелькнули розовые волосы, короткая юбчонка — и вот уже Эльвира непосредственно, как маленькая девочка, сидела на корточках возле огромного дворового пса.

Тот валялся на боку в высохшей луже, вяло дремал, разомлев на солнышке. И до того не обращал никакого внимания на снующих мимо людей.

— Ай ты, хороший, — засюсюкала Элька, не моргнув глазом, бесстрашно запуская пальцы в грязную свалявшуюся шкуру. Его блекло-рыжая в подпалинах шерсть скаталась от грязи и наверняка кишела паразитами, напряженные глаза слезились. — Какой хоро-оший, ты до-обрый, — распевно мурлыкала девушка. И ее худые руки запросто тормошили тяжелую собачью морду.

— Элька, ты охренела? Отойди! — боязливо крикнул откуда-то из-за спины Серый. Подойти он не решался. — Лишай подхватишь, дура! Укусит!

— Да он до-обрый, — пропела Эльвира, теребя пса за уши. — Правда, добрый?

Тот тоже смотрел на девушку изумленно. Не то чтобы зло, но как-то настороженно.

Сергей брезгливо скривился:

— Меня только этими руками не трогай.

— Дай мне колбасы! — потребовала Элька у Медузы.

И, не вставая с корточек, принялась совать псу дорогую итальянскую салями, пальцами раздирая упаковку. Пес чавкал с удовольствием, облизывал ей пальцы большим шершавым языком.

— Ах ты, соба-ачка, — гладила его Элька.

За ее спиной уже начинали потихоньку волноваться:

— Мы идем или нет?

И ей пришлось-таки встать. А когда встала, она почти сразу забыла про пса, смотрящего вслед тоскливыми глазами.

Если бы в последнюю секунду ей в голову не пришла чумовая мысль. Мгновенно развернувшись на носках, она кинулась назад, выхватила из кармана цепочку и обхватила руками голову собаки:

— На! Это тебе! — залилась она счастливым смехом, застегивая карабин в свалявшейся лохматой шерсти.

А потом, вполне довольная собой, уже окончательно забыв о псе, бросилась бежать к машине. Оставив того смотреть ей вслед грустными, полными разочарования глазами.

Элька же уже подлетела к машине, хватаясь за дверцу:

— Давай в Мытищи!

— Что? — вскинулся недоуменно Серый. — Че нам там делать?

Но Эльвира только громко, заставив вздрогнуть папашу с двумя детьми, вылезавших из соседней машины, расхохоталась:

— Че-че! — вскрикнула она. — Сейчас узнаешь, че!

Такая скучная, правильная-правильная компания, которая собиралась у брата Серого, просто нуждалась в Элькином присутствии. Уж она точно знала, как расшевелить это сонное болото! Которые ни капли в рот, ни сантиметра в… которые, в лучшем случае, аккуратно напьются — так, чтобы еще самим до дома добраться. А Элька терпеть не могла таких вечеринок!

— Говорю же, давай в Мытищи! — крикнула она, снова устраиваясь на Ромкиных коленях.

4

— Погнали! — только Элька могла выскочить из машины так, чтобы ее услышал весь подъезд. Весь дом, вся улица! — Сейчас здесь будет весело! Подожжем это скучное дерьмо! — и, разом подхватив под руки Ромку и Петра, потащила их за собой. К подъезду, навстречу чумовой вечеринке. Если Эля решила, что та должна быть чумовой — значит, так и будет!

Возражений и быть не могло! Она точно знала, что Ромка сделает что угодно для нее. А убогий Петр — для первой же смазливой девицы, которая смеха ради покажет ему ляжки. Что касается Медузы и Бэсты, они следовали за Эльвирой всегда и всюду.

В жизни Элю вообще окружали только те люди, которыми она могла вертеть как вздумается. Других она не терпела.

К подъезду подбежали хохочущей гомонящей толпой. Женщина с коляской, выходящая из дома навстречу компании, боязливо и недоверчиво окинула их взглядом. Но ничего не сказала, поспешно покатив коляску в сторону сквера. Элька, влетевшая в подъезд первой, ее даже не заметила. Едва не задев локтем капюшон люльки.

Она торопилась жить. И выжимать из жизни все, что захочется. Сложность была только в том, что радость эту становилось все сложнее получать. Постепенно все приедалось. И подчас развеселиться и загореться Эльвире уже не удавалось. Тогда ей овладевала злая скука, безразличие и чувство опустошенности. Когда ничто не радует и невозможно себя растормошить, чтобы просто встать с кровати. А Эльвира ненавидела скуку и хотела всегда — ежеминутно — быть веселой и счастливой.

Поэтому из Мытищ привезли два пакета. Маленьких пакета с большим счастьем.

Хорошая-папина-девочка бы постеснялась ворваться в чужую квартиру без приглашения.

Эльвира не стеснялась. И, едва кто-то приоткрыл створку на звонок, она ураганом влетела внутрь. Отец бы умер на месте, если бы увидел!

Но Эльвира только начинала. Если она настроилась, что сегодня вечером ей будет весело — ничто не могло ей помешать! Посмел бы кто сказать Эльвире «нет»!

В квартире было тухло. Старший брат Серого — хороший, умный «мальчик» — учился в аспирантуре и собирал «гордость института» — таких же умных, целеустремленных. Интеллигентных.

Что категорически не устраивало Эльвиру.

— Эй, народ! Как скучно! — крикнула она от дверей. Одной рукой без спроса прибавляя звук магнитолы, едва слышно бубнившей в углу.

— My baby — o, my baby-y-y!.. — взорвалась криком та.

Все подпрыгнули.

Хриплый вопль из магнитолы перекричал остальные звуки. Кроме, пожалуй, громкого хохота Медузы. И звона бутылок, пакеты с которыми сгружали за ее спиной.

Мирная компания Серого расположилась в Серовской квартире. В огромной хате в элитном доме. С дорогой мебелью, с дорогой техникой и очень-очень приличными соседями.

Парни и девушки сидели в зале на длинном диване, вели какие-то свои ученые разговоры и пили коньяк — ме-едленно, из пузатых бокалов папы-большого-чиновника. Лица, повернувшиеся навстречу шумной компании, недоуменно вытянулись. Эльвира отчетливо видела выражение всех этих удивленно округлившихся глаз, искривление брезгливо поджатых губ.

Леха — старший брат Серого — вознегодовал. Нахмурился, принялся вставать, чтобы по праву старшинства начать читать им мораль.

Когда Элька громко на весь дом расхохоталась. Ей уже было смешно от одного только пунцового цвета этих удивленных, сконфуженных, с застывшим выражением неловкости лиц. Смущенных в своей целлофановой моральной чистоте.

Стриженные девушки — одна даже в очках, парни с таким выражением глаз, будто в свои двадцать три уже отвечали за «развитие науки и нанотехнологий на территории Российской Федерации» и «взаимодействие государственных структур с общественными объединениями, в рамках…»

— Скучно пьете! — вскинулась Элька и, не дожидаясь приглашения и не прося разрешения, брякнула на стол ядрено-зеленую бутылку абсента — или невнятной жидкости, выдаваемой за таковой.

Это было для начала. Потому что там, в сумке, кроме двух пакетов счастья, было еще три бутылки настоящего абсента. Того, который гнали пацаны дома и после стакана которого мало кто вообще мог назавтра хотя бы фрагментарно вспомнить, что творил накануне. Это была настоящая убойная штука.

— Принимай еще гостей! — вскрикнул Серый. — Мы же не помешаем? Мы тихие, хорошие! Вам понравимся!

— А что мы празднуем? — Эльвира в этой компании никого не знала. И ее никто не знал. Только Серый был знаком почти со всеми. Но как-то быстро, естественным образом образовались лишние стулья, а барная стойка сделалась продолжением стола, и за ней уже сидела на высоком табурете Медуза, сосредоточенно намешивая в высоких бокалах ядреные коктейли. И не глядя раздавая их кому попало. Орала музыка:

— My baby — o, my baby-y-y!..

…галдели новоприбывшие. Лешка пытался перекричать гам, что-то требуя с Серого. Тот его не слушал.

Вокруг зашумело, заклокотало. Кто-то из вежливости и по наивности пригубил сделанные Машкой коктейли. А она была на них большой мастер. Вроде глоток делаешь — вкусно, сладко! Потом еще один — компот. Пьешь, не замечаешь! А после третьего не то, что встать не можешь — имени своего не помнишь.

Музыка орала, народ оживлялся, уже кто-то хихикал, переговаривался-знакомился. Парочка «молодоженов» в обнимку устроилась на диване между очкастой девушкой и пузатым парнем, кажется, с юрфака. Серый, наплевав на брата, делал вид, что он тут хозяин вечеринки. Лешка как-то поник и ушел на задний план. Петр, которого крепко притягивала к себе Эльвира, беспомощно к ней жался. Ромка, на время забыв о ее существовании, разливал по стаканам водку, которой не покупал.

А на другом конце стола Серый уже распаковывал и пускал по кругу скрученное в трубочки, прикуренное «счастье».

— На, пей! — Эльвира выхватила из Машкиных рук высокий бокал с чем-то ярко-синим, пахучим, на вид приторно-сладким и наверняка чудовищно алкогольным. И, не терпя возражений, сунула в руку Петру. — Пей! — бокал накренился, по обеим ладоням — маленькой Элькиной и большой нелепой Петровской лапе — потекла липкая жидкость.

— Да я вообще-то, — замямлил парень растерянно и нелепо.

Чего совершенно не терпела Эльвира.

— За меня! — с угрозой прикрикнула она и с силой толкнула его плечом, бокал снова накренился и плеснул на руку. — Пей!

И одним взглядом заставила его осушить весь большой бокал до самого липкого, с синими подтеками дна. Впрочем, трудно пошел только первый глоток. А дальше сладкий легкий напиток наверняка показался ему газировкой. И наивный Петр выпил его как спрайт. Как пепси, как севен-ап.

А Эльвира уже совала ему в руки следующий — мутно-зеленый, с белой полосой чистой водки на поверхности и густым ликерным сиропом на дне.

Петр и его выпил легко, как воду. Не спуская с Эльвиры преданного, доверчивого взгляда.

Ромка сунул ей в пальцы самокрутку, пущенную по кругу. Его пальцы по-хозяйски мазнули по Элькиным ляжкам, под Элькиной юбкой — и ей понравилось. Она довольно, медленно и глубоко затянулась. Протянула Петру.

А у того уже смешно осоловели глаза. Он, глупо улыбаясь, взял сигарету с травой, поднес к толстым некрасивым губам и затянулся. Наверняка впервые в жизни. Даже запаха травы до того не зная.

Закашлялся с непривычки, и глаза его подернулись слезливой мутью.

Эльвира залилась неудержимым хохотом. Вокруг уже пили, кричали, курили, орала музыка. Парочки целовались, «молодожены», завалившись на диван, целовались взасос. Лешка обнимался с Медузой, а Серый о чем-то горячо и жарко спорил с очкастой цивилкой. Которая уже сидела без очков.

Но осоловел с одного глотка и поплыл только нелепый, никчемный, наивный Петр.

— Петя-Петя-Пе-етенька, — давясь смехом, промурлыкала Элька — не то чтобы пересаживаясь, а перетекая со своего стула ему на колени. Глаза у парня сошлись на переносице, лицо озарилось тупым выражением бесконечного счастья.

А Эльвира уже притянула к себе новый бокал. И сделала глоток сама. А потом дала глотнуть с того же места, которого касались ее губы, Петру. Потом снова отпила сама. А парень уже потерял ориентиры, пока еще застенчиво, но уже жадно, мокрыми от пота руками пробуя приобнять ее за талию.

Эльвира допила коктейль и взяла следующий.

Увидела, что Серый разливает тот самый их чудодейственный абсент. Переход на который после магазинного почти никто и не заметил. А шум становился все забористей, и компания заводилась, Эльвира веселела. Глядя в преданные очарованные глаза Петра, выпивала еще и еще. Притянув парня к себ, е присасывалась к его губам. Размышляя, было ли у него уже такое в жизни, или это вправду первый раз, когда в рот ему лезет мокрый острый девчоночий язык. Пальцы Петра на ее спине сжались и заходили от дрожи ходуном, и ноги его затряслись, что Элька чувствовала собственными коленями.

«Счастья» из Мытищ привезли много. А самое счастливое радостное «счастье» было сейчас у нее в кармане. И Эльвира, вытянув пальцами пакет, вытащила одну круглую маленькую радость и положила ее себе на язык. Чтобы тут же, не закрывая рта, снова присосаться к Петру, и легко протолкнуть «счастье» внутрь.

Музыка орала, и народ уже не танцевал, а плясал посреди комнаты. Стадом беснующихся обезьян. Пьяных и обкурившихся. Как и в какой момент это произошло — никто не понял.

Их жених на диване сунул руку под юбку невесты, и это видела Эльвира. Потому что, в отличие от Петра, она-то глаз не закрывала. И могла лизаться часами, всасывая его язык, разглядывая топорщащиеся ресницы и нелепо закрытые глаза, а заодно — всю комнату и то, что в ней происходило.

Глядя на Серого, который направо-налево уже раздавал маленькие круглые таблетки «счастья», Элька сделала ему жест, чтобы непременно дал жениху с невестой. Потому что тем оставалось еще совсем немного. А Элька уже остро на вкус и запах чувствовала висящее в воздухе слово «секс».

— Стриптиз! — резко оторвавшись от парня, вскрикнула она. — Машка, раздевайся! Я так хочу!

Никто не танцевал стриптиз так нелепо и убого, так криво и закостенело, как Машка. Как пьяная Машка-медуза, которая была готова раздеться по первому требованию и даже перед кем угодно, если была как следует поддатой. И, не слушая музыки, коряво и неловко стянуть с себя сначала джинсовку, а потом и топик.

— Вы чего, ребята? — послышался чей-то голос разума. Голос, скорее всего, принадлежавший растерянному Лешке, который ничего подобного не ожидал. Лешке, чьи компании всегда были чинные и правильные. Которые даже не пьянели и вели умные разговоры. В которых никто никогда не танцевал стриптиз и не лез никому на колени. Лешка даже представить себе не мог, что может натворить пьяный угар.

Но его голос перекрыли восторженные вскрики парней:

— Смотри, чего творит! Смотри-смотри!

И тогда толпа, может быть, опешившая на секунду или на долю секунды, включилась. Именно в тот момент, когда на кривой фигуре Машки оставался один только лифчик и короткая юбка. Цветные кеды и часы на руке.

— Давай! Давай еще!

А девчонкам было уже обидно. Потому что парни все как один смотрели на Медузу. А не на них. А это несправедливо.

Да и почему не раздеться, когда тебе-то нечего стесняться? У тебя же нет складки жирка на животе, как у Машки-медузы, и титьки смотрятся в лифчике куда красивее, когда ты разденешься. Прижимаясь к Машке и извиваясь так, чтобы было видно, что ты-то музыку слышишь. И смотришься куда лучше.

А Эльвира хохотала и хохотала и не отрывала взгляда от одной — двух — трех! пьяных девиц в юбках и лифчиках, извивающихся под музыку и размахивающих снятыми майками.

Парни бесновались и свистели. Девицам совали бутылки пива, коктейли и таблетки. Кто-то уже лил липкие сладкие синие и зеленые смеси по плечам, по животам. Другие их слизывали.

И уже не только для подспудно ощущающей это Эльвиры, но и для всех остальных в воздухе повис жаркий, пьяный запах секса.

В плечо Эльвире жарко дышал Петр. Она чувствовала ляжкой его напряжение. Пальцы у парня горели и покрывались потом. Он горячо пыхтел и сопел, пуская слюни:

— Давай и ты! — неожиданно вскочила Элька с его колен. — Вперед!

И, пока тот ничего не понял, одним рывком сдернула его со стула и толкнула в общую сутолоку.

— Давай и ты! Я хочу! — крикнула она в спину.

И девчонки — те, что в лифчиках, пьяные, разнузданные и заведенные, в шесть рук потащили его к себе.

А Эльвира, которая дурным бешеным взглядом высматривала, что будет, и смеялась, даже не заметила, как ее притянули сзади. И как она оказалась сидящей уже на Ромкиных коленях. Как он начал вливать ей в рот чистую водку из своего стакана.

Спиной она прижималась к его груди, водка лилась в горло. А Эльвира ерзала на Ромкиных коленях, и парень шарил рукой по ее телу, задирая невмоготу короткую юбку.

А пьяный Лешка — которого, наверное, поили силой — плакал и размахивал руками. Втягивал вонючий марихуановый дым, и по щекам его текли обиженные слезы. А он уже не держался на ногах и хватался за стены.

Девчонки стягивали с Петра рубашку.

Кто ее расстегнул — Эльвира пропустила. Но расстегнутым топорщился и нелепый мамочкин-сыночкин ремень на брюках. А рубашку уже тащили в разные стороны, ухватившись за рукава, две полуголые девицы. Открывая пьяным смеющимся взглядам бело-немощные синевато-слабые руки очень-умного-Петра. А тот глупо таращился попеременно то на одну, то на другую девчонку. Отчего голова его ходила ходуном. И улыбался. Улыбался пьяной улыбкой дегенерата, пускающего шею.

Ромка мокрыми губами водил по Элькиной шее, отчего по ее позвоночнику пробегали мурашки. Пальцы парня гладили ее по спине и ногам.

Под рубашкой у Петра оказалась белая убогая майка. Петр был последним парнем в городе, который еще носил такую.

Эльвира задыхалась, откинувшись на грудь Ромки, растекшись по его рукам и то и дело глотая водку из подставленного стакана.

А с Петра стянули майку. Его бледный живот в неясном мутном свете прокуренного душного помещения, наполненного алкогольными парами, испарениями тел и тестостероном, казался единственным прохладным пятном. Все остальное горело, бесновалось и потело. Петр млел.

Эльвира плавилась, присосавшись к Ромкиным губам, и его язык настырно шарил у нее во рту. На этот раз Эльвира тоже закрыла глаза. Ромка умел целоваться, умел трогать, и сажать к себе на колени. А его пальцы поглаживали Эльку под юбкой так, что она уже начала нетерпеливо ерзать на его коленях, не находя себе места и извиваясь. Позабыв о том, что творится вокруг.

Пока ее не подбросил жалобный визгливый вскрик. Эльвира распахнула глаза и тут же залилась бешеным нестерпимым смехом.

Петр стоял голый и нелепый, со спущенными штанами. Которые сдернули с него одним рывком хохочущие девчонки и теперь тыкали в него пальцами и заливались смехом. Хохотали уже все, кроме Петра. Который стоял пунцовый, несчастный и пьяный. Пристыженный и сжавшийся. Двумя руками прикрывая причинное место.

Со спущенными и опутавшими ноги штанинами; нелепым, некрасивым, худым, лишенным мышц телом. Белым, как мороженая курица. Петр, поджимая кривые волосатые ноги, горестно плакал, стоя посреди комнаты, не в силах сдвинуться с места. С обода очков медленно карикатурно ползла то ли слеза, то ли капля пота. Эльвира звонко рассмеялась.

Но вдруг слетела с Ромкиных колен. И кинулась к Петру.

Она, Эльвира, его добрый ангел, единственная, кто его пожалел, — прикрыла нелепого парня собой, шепнув в губы:

— Надевай.

И Петр ей, конечно, поверил. Длинные клочковатые ресницы сморгнули, преданные глаза посмотрели на нее с немым раболепным обожанием. И он, согнувшись своим большим телом тощего стервятника, натянул штаны. Глаза его подернулись дымкой влюбленности.

— Хочешь меня полизать? — жарко выдохнула ему в рот Эльвира, закинув тонкие руки на шею парню. — Хочешь? — И вдруг, не оборачиваясь, громко вскрикнула: — Дайте мне бутылку! — и, конечно же, кто-то — скорее всего Ромка — тут же вложил в ее пальцы приятную своей тяжелой полнотой и прохладой бутылку водки. — Ну же, пей! — сунула Эльвира ее горлышко в рот Петру. — Пей! — приказала громче и настойчивей. — Пей!

Тот глотнул. Сначала раз, потом другой. И еще. Как на веревке идя следом за Эльвирой. Которая шаг за шагом, спиной вперед, не спуская с него смеющихся глаз, отступала назад к письменному столу в углу. А вокруг шумела, веселилась толпа. И кто-то щелкал фотоаппаратом. А девчонки, которые танцевали стриптиз, уже скинули лифчики, и молодые маленькие и острые груди дергались в такт музыке.

— My baby — o, my baby-y-y!..

Стоял невероятный шум, надрывалась магнитола. Молодожены уже почти трахались на диване, забыв обо всем вокруг.

— Ты же хочешь, хочешь меня полизать, очень хочешь, — шептала Эльвира в лицо осоловевшему Петру, который послушно и раболепно шел за ней, путаясь в ногах, пьяный водкой и запахом женщины.

Тут Элькины ноги уперлись в столешницу — и девушка не глядя откинулась назад, заваливаясь на письменный стол и широко раскинув стройные, бесконечно длинные, обутые в кеды ноги. Петр застыл с потерянным выражением лица. В больших и таких глупых его глазах плескалась растерянность.

А Эльвира, приподнявшись на локтях, прошептала:

— Хочешь меня полизать? А? Ведь хочешь? — и пустила из горлышка бутылки тонкую струйку водки. Так, что та потекла прямо по ее трусикам, по юбке, по столешнице. — Лижи, — приказала она.

Петр неловко наклонился — поставил руки на край стола. Тут же убрал. Судорожно вдохнул.

Но Эльвира грубо и нетерпеливо схватила его за волосы и дернула. Утыкая головой себе между ног.

Несчастный убогий неловко коснулся кончиком языка ее трусиков. И Эльвира разразилась неудержимым хохотом:

— Сними очки, дурак!

Она смеялась и смеялась, через голову Петра глядя на комнату. В которой пьяная толпа бесновалась, танцуя посреди зала. Стулья, целые и опрокинутые, были свалены в углу, пьяный Лешка сосался за барной стойкой с Медузой.

Петр пыхтел и возился у нее между ног, царапая оправой очков ей ляжки. Никогда — ни разу в жизни — ему еще не приходилось трогать девушку. И пробовать ее на вкус. Он сопел, пыхтел и истекал слюной. Руки его, вцепившиеся в столешницу, крупно дрожали.

В углу, стоя и дергаясь у стены, сношалась какая-то пара. И это был кто-то из компании Лешки. Из правильной, умной, интеллигентной компании Лешки. Кто-то, кто упился до беспамятства, подкрепив это дело «счастьем». А назавтра не захочет просыпаться и никогда не сможет смотреть в глаза тем, с кем сегодня пришел на эту вечеринку.

— Громче, громче! Сделай музыку громче!

— Fuh-fuh-fuh funny love…

— Еще громче!

— Shake it! Shake it! Shake it…

— Еще! Давай-давай еще!

Уже никто и внимания не обращал, кто тискает полуголых девушек, а кто щупает их за задницы. Все смешалось: где чьи руки, где чьи пальцы, ноги…

Одни «молодожены» не сливались со всеми. Они, укрывшись за сенью толпы, стиснувшись в пьяных объятиях, упоенно прижимались друг к другу в углу дивана. И никого для них, казалось, не существовало.

Эльвира подорвалась так резко, что коленом, наконец, сбила с Петра очки и ударила по носу. Но, не обратив на это ровным счетом никакого внимания, она слетела со стола.

И, толкаясь, кинулась в противоположный конец комнаты:

— Эй, вы чего?! — крикнула она парочке на диване. — Бэста, ты что, меня бросила? — и глаза ее обиженно увлажнились.

Бэста, плотно залипшая в накачанных объятиях Макарова, подняла удивленные осоловелые глаза. И они были такие пустые и приторможенные, будто девушка даже не очень понимала, где находится. И что тут делает.

— А ну пошли со мной, — схватила ее Эльвира за руку.

— К-куда? — слабо вякнула та. Попыталась встать, но ноги ее заплелись, и она упала обратно на диван.

Эльвира не терпела возражений, не выносила отказов, яростно и зло дернув Бэсту за руку. Нелепо задранная, измятая, с пятном пролитого коктейля юбка Бэсты так и осталась топорщиться, открывая трусики. Но ее хозяйка не способна была это заметить.

А жених ее даже не заметил, как невесту вытащили из его объятий. А просто уткнулся пьяным лицом в диванные подушки.

Эльвира уже тащила ее в центр комнаты:

— Танцевать! — кричала она. — Почему не танцуешь? — вытолкнула ее в самую сутолоку. В горячую кашу полуголых тел.

А та, уже мало что соображая, повисла на чьих-то руках. Парням тоже было все равно: эта, другая, третья. Кто-то из полуголых девиц стянул кофту и с нее. А следом и лифчик. Бэста глупо смеялась, встряхивая руками, будто отгоняя от себя мух, и все глазами искала Эльвиру.

Пока та не схватила ее за руки, не утянула к креслу. В которое и опрокинула. А сверху на нее толкнула Лешку.

Пьяного, обдолбанного, осоловевшего и оравшего во всю глотку Лешку:

— А-а-а… пош-шли… вы… в-ваш…

А чтобы Бэста не сопротивлялась, Элька схватила ее за руки, завела их той за голову и расхохоталась.

Глядя, как, пыхтя, возится на ней Лешка.

Впрочем, Бэста и не сопротивлялась. Она то сопела, то смеялась. Потом принялась стонать. И все задирала голову, глядя на Эльку. И тогда смеяться принимались уже обе. А раскинутые по боковинам кресла ноги Бэсты ритмично дергались.

— М-меня то-ошни-ит… — вяло ворочая языком, жалобно пробормотала она.

Но Лешка был очень занят и не мог остановиться. А Эльвире было наплевать.

— Уа-а-а-уа-а-а! — над музыкой, над шумом и гамом, стонами, криками, смехом раздался звонок в дверь.

Эльвира видела через голову Бэсты, как кто-то — с пьяных глаз трудно было понять кто, но скорее всего Серый — пошел открывать. Нетвердыми шагами, натыкаясь на стены.

— Молодые люди!.. Такой шум… вы музыку… если у вас… да как вам… Господи, да я поли… — слышалось невнятное, возмущенное, негодующее из коридора. И голос соседа был правильно-трезвый, что отчаянно диссонировало со всем, что творилось вокруг. Где Петр валялся под письменным столом, где и бросила его Эльвира. А пьяный Лешка трахал в кресле осоловевшую, бледную, уныло стонущую Бэсту. Которую тошнило. А Эльвира держала ее руки. И какой-то парень, пьяный и веселый, обнимал сзади Эльку, не давая ей дернуться.

Этот серьезный, взрослый голос звучал в коридоре.

— Да!

— Давай!

— Да-а-авай!

Вскрики. Грохот. Всплеск.

И дикий хохот взорвался в коридоре.

Соседа скрутили в несколько рук, натянули ему на голову его собственную кофту и облили ядреным, ароматным коньяком — «ХО» за десять косарей, который вытащили из хозяйского бара. И с хохотом и матом пожилого человека вытолкнули за дверь, с громким хлопком закрыв ее у того за спиной.

В этот момент Лешка с утробным хрипом отвалился от Бэсты а ту, вместо оргазма, наконец, вырвало, окатив брызгами коврик на полу.

Впрочем, на Бэсту никто уже и внимания не обращал — о ней все позабыли. Парень, обнимавший Эльку сзади, уже будто ненароком пристроился, и в какой момент оказалось, что он уже не обнимает, а трахает, — та даже не заметила. Не помнила, с чего началось.

Но и возражать не стала. Даже когда ее разложили на столе, хотя вроде бы парень был уже другой. Просто кто-то дергался на ней. А Эльвира вдруг начала хохотать, осиянная внезапной мыслью: «эх, видел бы папа».

И смеялась она еще долго, пока не подняла глаза и не увидела Ромку. Красивого Ромку с невероятными женскими глазами, который ей отчаянно нравился. И теперь нависал над ней, с расстегнутой ширинкой, уже почти готовый…

— А ну не лезь! — с яростным негодованием вскрикнула Эльвира. И с такой силой пнула его в грудь обутой ногой, что парень оступился и на мгновение исчез из поля ее зрения.

Чтобы тут же снова появиться с перекошенным от злобы лицом.

Эльвира не смогла бы объяснить, почему. Ромка был единственным парнем, который ей нравился. Но вот в эту секунду ей захотелось вот так!

— Пошел вон!

А Ромке наоборот:

— Ах ты, тварь! — перекосившись, взревел он. На секунду снова навис сверху. Эльвира яростно вскинула кулак:

— Ты чмо, пошел! Тебе не дам!

Но ударил он:

— Тварь, сука, гнида!

И еще! Прямо по лицу!

Краткий миг потасовки. В которой Эльвира извивалась, лежа на спине, а Ромка схватил ее за руку. И бил ослепительно больно и одуряюще, брызжа слюной в лицо, заорал матом. Лицо его бешено исказилось, глаза сузились:

— Гнилая сука!

— Не лезь, чмо! Тебе кто позволил?! Отвали, ущербный, — ярилась Эльвира.

Пока яркая вспышка не ослепила ее, и она не ударилась затылком о стол. Удар в глаз был силен и зол — рассчитан на мужчину, а не на маленькую девушку. Но Эльвира почти не почувствовала боли, а только сожаление, что из-за белой пелены перед глазами и звона в ушах она толком не может рассмотреть, что теперь происходит. И что звуки до нее доносятся урывками, и она не может прочувствовать и впитать, ощутить волну злобы, прокатившуюся по комнате:

— Урод!

— Мать его!

— Вот пидор!

— Гнида. Держи!

— Кто это такой?!

— Уебок!

И звуки ударов: один, другой, третий! Взвизги девушек, крики парней, грохот падающей мебели. Гвалт потасовки, плеск жидкости, звон бьющегося стекла. А потом — оглушающий, отрезающий полжизни хлопок закрывшейся двери.

Ромка, задыхаясь в ярости, весь трясясь и дрожа, с ненавистью смотрел на дверь, не понимая, что произошло. С его рассеченной брови капала кровь, горячо обжигающе растекаясь по щеке.

— Сук-ки… — удивленно проблеял он, толком не понимая, что же это такое произошло. Ведь его приняли, его там любили. И Эльвира — она же его хотела: он точно знал. Ведь он, Роман Родзиевский, не то, что убогий этот полудурок в очках.

Обида на весь мир накрыла его так, что злые слезы закипели в глазах.

— С-сволочи… — прошипел он. Шмыгнул окровавленным носом, из которого по подбородку и губам текла юшка. Рукой отер мокрый саднящий лоб.

И разозлился:

— Суки, мрази, пидоры вонючие! — закричал он.

— Чие… чие… чие… — ответило эхо пустой, бесконечно глубокой лестничной трубы.

И Ромка, со всей силы, вложив всю злобу, пнул блестящую, отделанную деревом дверь:

— Богатые гниды! Думаете, все можно, да? Думаете, со всеми можно?! Выблядки! — и еще. И еще! Бил он в злобе и ярости. Прыгал, замахивался и пинал дверь. Оставляя на полированном дереве черные грязные следы от обуви. Ромка размахивал кулаками. Капли слюны брызгали изо рта.

Как, почему они так с ним? Его же приняли! Им было весело! Очень весело! Они были одной компанией! И все было так клево!

Так почему же именно его, Ромку?!

— Мрази, ненавижу, — машинально потянулся застегивать ширинку. Но передумал на полпути — вместо этого вытащил маленький сморщенный член и с наслаждением, с мстительным мычанием принялся поливать желтой струей деревянную дверь. Которая покрывалась потеками, разводами и впитывала ядреный аммиачный запах.

— Вот вам ваша водяра, богатые суки, гниды вы богатые…

5

— Так куда вы положили Родзиевскую? — хмурилась завотделением, перекладывая истории на столе.

Сестра, стоявшая перед ней, удивленно пожала плечами:

— В шестую палату. Вы же сами сказали… — на лице ее было написано крайнее недоумение.

Ольга Артуровна потерла лоб:

— Да-да… конечно, — она выглядела усталой и озабоченной. Так, будто ей было не по себе, и какая-то мысль не давала покоя.

Хотя в самом отделении все было в порядке — лето прошло на удивление мирно. Никаких ЧП, эксцессов — ничего особенного. Да и само отделение оставалось заполненным лишь наполовину.

Но в этом-то как раз не было ничего удивительного. Работа психиатра в чем-то походила на работу монтажника-высотника. Она сезонна. В том смысле, что и весной, и летом они вроде при деле, но и заполненность не та, и прием не перегружен. Можно немного расслабиться — заняться наукой.

Ольга Артуровна даже, улучив момент, написала пару статей (на что обычно катастрофически не хватало времени). Причем в соавторство взяла Кольцеворотова. Против воли взяла, нехотя. Вообще Ольга Артуровна не терпела, презирала феномен любимчиков. У нее в подчинении никогда не было и не могло быть врачей, которым она очевидно выказывала бы симпатии и поощрение. И очень старалась, чтобы так оно и оставалось.

Да, бывало, что кто-то нравился больше, кто-то меньше. Один умнее, у другого природная интуиция, а третий с ленцой. Но все же в отношении она старалась оставаться ровной. Наверное, поэтому она и взяла именно Кольцеворотова. Чтобы прежде всего себе доказать собственную беспристрастность.

Хотя работать с ним оказалось не особенно приятно. Врач он был умный, талантливый, с хорошим чутьем. Но какой-то (так, во всяком случае, подспудно казалось Ольге Артуровне) равнодушный. Впрочем, равнодушие это умело маскировалось, да и сложно было сказать, недостаток это или все же достоинство. Умение сохранить трезвую голову для врача немаловажно. А вот излишняя чувствительность хладнокровию вредит.

И, тем не менее, завотделением с этим врачом было трудно. А потому даже работу над статьями она почти полностью сделала сама. Лишь пользуясь наработками Кольцеворотова да быстро обсуждая с ним ключевые детали.

А когда статьи были готовы, вздохнула с облегчением.

Тем более что наступила осень. А с осенью сезонность взяла свое. Пошли пациенты, поток приема стал гуще, палаты как-то незаметно заполнились под завязку. И до конца зимы передышки в отделении не предвиделось.

Вот и Родзиевская снова поступила. От длительного приема препарата у нее пошли побочки, а едва только она перестала его пить, как тут же обострилась.

— Ладно, — вздохнула Ольга Артуровна, — пойду сама взгляну, — и поднялась со стула.

Ольга Артуровна вошла в шестую палату. За окном все так же привычно шумели дубы, их кучерявые, уже подернутые желтизной ветки шуршали об оконное стекло монотонно и как-то уютно, что в палате острой психиатрии звучало странным диссонансом.

Родзиевская лежала на ближайшей к двери койке по левую руку. И почему-то Ольге Артуровне вспомнилось, что и весной, при последнем обострении, она лежала в этой же палате и на той же самой койке. А следующее место весной занимала их растрепанная, вечно неряшливая и усеянная булавками НЛОшница. Впрочем, ту выписали еще в июне. Сейчас ее место занимала кудрявая старушка с вязанием.

Крошечная сгорбленная старушка в мелких, уже истончившихся и изрядно поредевших кудряшках чем-то отчаянно напоминала овцу[48] (да и фамилия у пациентки была весьма подходящая — Тонкорунная. Марья Степановна Тонкорунная). Милую добрую старую овцу, завернутую в шаль и смотрящую на мир сквозь круглые очки с толстыми стеклами. Сквозь которые весело смотрели добрые глаза всеобщей бабушки, увеличенные линзами, что только усиливало сходство.

Впрочем, на мир она не смотрела. Она смотрела на вязание. Вязала старушка все время: утром, днем, вечером, пыталась и ночью — да не позволяли сестры. Не то чтобы она делала это очень хорошо — носки выходили скособоченные, а шарфы такие плотные, что с трудом сгибались на шее. По старческой слепоте рукодельница пропускала петли.

Но любила она вязание с устрашающей силой, отдаваясь ему всей иссохшей, утомившейся за долгую жизнь душой.

А жизнь у пациентки была, в самом деле, долгая: ей уже давно перевалило за восемьдесят. Что не отняло у нее ни живости характера, ни быстроты движений. Тонкорунная была из породы тех суетливых старушек, которые до последних мгновений сохраняют живую подвижность и удивительное здоровье. Вот только разум…

За все свои восемьдесят лет Тонкорунная ни разу не болела никакими психическими заболеваниями. Не впадала в депрессии, не слышала голосов, не демонстрировала маний, и даже фобий у нее не было никаких. Вплоть до обычных бытовых страхов. Марья Степановна всегда была весела, смешлива, добра, ровна характером. И поразительно здорова физически. Выросла в деревне, вышла замуж, родила пятерых детей, дождалась восьмерых внуков. Пережила мужа.

И только в старости, когда дети насильно увезли ее из родного деревенского дома, забрав в город, за ней впервые заметили странности. Впрочем, вряд ли на ней сказалась смена обстановки. К шумному городу неугомонная Марья Степановна тоже привыкла на удивление легко и быстро, бодро семеня на красный свет и отчаянно торгуясь с продавцами в огромных сетевых супермаркетах.

К тому же обнаружила, что пряжа не то, что в деревне: продается здесь на каждом углу, дефицитом не является. А цветов, фактур и сортов у нее столько, что глаза разбегаются. Впервые, случайно наткнувшись на магазин рукоделья, старушка не удержалась и разом потратила всю свою небольшую пенсию, каким-то немыслимым чудом притащив в одиночку домой два баула скрученных мотков.

И понеслось. Она вязала и вязала, мерила, прикидывала, раздаривала. И вязала снова. Ей не важно было кому, она не думала что-то продавать (благо, дети содержали, незримо для глаза старушки, которая искренне верила, что живет на собственную пенсию и остается самодостаточной личностью) — она просто вязала для своего удовольствия. Ради процесса. Ради необъяснимого наслаждения при виде аккуратно складывающихся в ряд петель.

Продукты своего труда она раздаривала. Вся семья, желала она того или нет, носила бабушкины носки, и шарфы, и свитера, и новомодные для старушки митенки. Дальше — больше: старушкины носки уже носили все подруги, которыми она шустро обзавелась в городе, и все жители подъезда, и даже участковый терапевт.

А теперь и все сестры в отделении психиатрии. Ольга Артуровна сначала попыталась запретить, но быстро махнула рукой. Если старушке это в радость, то и ради бога.

Вообще закат жизни Марьи Степановны был бы идиллическим, если бы не одно «но».

Как-то раз она уронила спицу.

Ну, казалось бы, — уронила и уронила, ничего особенного, «не о чем домой писать». Но, наклонившись (благо, прострелы в спине и остеохондроз ее не мучили никогда) и пошарив сухой морщинистой ладошкой вокруг тапочек, Марья Степановна, к ужасу своему, спицы не нашла…

А всего через пару дней обнаружила, что та на самом деле не упала. А впилась ей в ногу, сквозь тонкий войлочный тапок, прошла по вене до кости, да и застряла там. Не то чтобы сильно мешая, но то и дело покалывая, щекоча и холодя. В общем, доставляя не сильное, но неприятное беспокойство. И поначалу Марья Степановна решила стойко перетерпеть — ну, застряла и застряла, мало ли. Тем более что дырочки в ноге она не нашла и спицу вынуть не смогла.

Но постепенно беспокойство усилилось. И вот уже спица из голени перекочевала в колено, а затем и в таз, оттуда — в живот, в плечо и даже в голову.

Начались рентгены, обследования и походы по кабинетам районной больницы. Которые, впрочем, закончились довольно быстро. Рентгенолог, даже особо не глядя на снимок, поставил диагноз:

— Ну какая спица? Издеваетесь вы надо мной, что ли? Отведите ее лучше к психиатру, — вручил чистый, как слеза ребенка, не выявивший никаких патологий снимок заботливым родственникам. И, отряхнув руки, ушел.

Оставалось одно — в самом деле ехать к психиатру.

Там, на приеме, Ольга Артуровна, с полчаса побеседовав со старушкой, предложила положить и подлечить ее в отделении. На испуг родных тактично заметив:

— Ну что вы хотите, это возраст. Нет, это не заразно и по наследству не передается. Это сосудистое. От старости.

Мария Степановна Тонкорунная

пол — женский

возраст — 86 лет

место жительства — г. Москва

пенсионерка

Диагноз: синильная деменция, сопровождающаяся нестойкими бредовыми идеями и сенестопатией

Anamnesis morbi: Родилась и развивалась нормально, социально адаптирована полностью. На фоне дисциркуляторных изменений (артериальная гипертензия кризового течения) появились нестойкие бредовые идеи ипохондрического содержания, развилась картина сенестоипохондрии.

Психический статус: во времени, месте и собственной личности ориентирована верно. Одета аккуратно, причесана. Речь соответствует возрасту и полученному образованию. Мышление в замедленном темпе, склонна к резонерству, застреванию. Фон настроения снижен, тревожна, высказывает бредовые идеи ипохондрического содержания.

— Марья Степановна, — позвала Ольга Артуровна, на что старушка тут же подняла добрые-предобрые глаза. — Как у вас дела?

— А?.. — улыбнулась старушка беззубым ртом и сморгнула водянистыми глазами. — Хорошо, — и еще раз улыбнулась. — Вот только, матушка, мне бы к доктору.

Ольга Артуровна понимающе кивнула — опять попросится на рентген:

— Хорошо.

Больше в палате особого внимания никто не требовал. Родзиевская, которую быстро осмотрела завотделением, поступила в обычном своем состоянии. Сидела на краю кровати, как оставили сестры, смотрела пустыми глазами. И наслаждалась своими грезами. Вот если бы что-то изменилось — Ольга Артуровна бы удивилась.

Сразу вспомнилось и весеннее ЧП с суицидницей. Тогда ее три дня продержали в одиночке, а потом еще месяц в отделении. Все ждали, когда отступят суицидальные настроения. Когда полегчало — выписали. Но это временно, Ольга Артуровна заранее знала, что Чернова так и будет у них время от времени гостить.

По правую руку на ближней койке, прямо напротив Родзиевской, пациентка тоже была на редкость молчалива. Она спала. Спала утром, спала днем, спала вечером. Она поступила только вчера в острой фазе и под действием нейролептиков. Как ее положили с вечера под капельницу — так она больше суток и пролежала, тяжелым кулем откинувшись на подушку. Палату оглашал негромкий, но равномерный храп.

Откуда привезли эту пациентку, Ольга Артуровна не знала: та поступила не самотеком, и завотделением ее еще не смотрела. Значит, пациентка потенциально проблемная.

По сути, у них был закрытый перечень причин для принудительной госпитализации. Пациента могли «скрутить», если он представлял опасность для других. С ножом бегал, жену душил, бомбы подкладывал. Или строил планы.

Опасность для себя — таких было много. Старались брать всех подряд, по принципу: лучше перебдеть, чем недобдеть. Выражает желание? Высказывает мысли? Родственники говорят, что высказывает мысли? Родственники не слышали, но подозревают, что будущий пациент, возможно, где-то в глубине души самому себе высказывает мысли… Всех старались сразу же класть в отделение. Правда, такие поступали не к Ольге Артуровне, а в санаторное. Хотя такие вещи тоже зависели от ситуации.

Ну и еще к ним поступали вот такие пациенты, как Родзиевская. Те, которые не могли сами себя обслуживать. Не в состоянии были о себе позаботиться.

Они обычно и выглядели соответственно. Бывали неухожены, запущены. Вообще под эту многозначительную характеристику «неспособные о себе позаботиться» тоже зачастую подгоняли кого надо и не надо. Но все же чаще всего это действительно бывали грязные, неопрятные люди, подчас худые и голодные. Часто страдающие деменцией, причем необязательно старческой. Бывали даже совсем юные мальчики и иногда девочки, которых в такое состояние приводила наркота или еще более родная и любимая — водочка.

Почему-то именно такие пациенты всегда трогали Ольгу Артуровну больше других. Психиатрические заболевания, старческая деменция — это вещи неподконтрольные, как говорится, что на роду написано. Наследственность, стресс, слишком долгая жизнь — тут от носителя мало что зависело. А вот эта дементная молодежь сама доводила себя до такого состояния, и это всегда вызывало в Ольге Артуровне чувство досады и обреченности. Обидно было за впустую потерянную жизнь. Завотделением никогда не понимала родственников таких пациентов, которые не обращались за помощью, позволяя дойти ситуации до крайности.

На спящей пациентке тоже был грязный, замызганный халат — его пола выбивались из-под больничного одеяла. На голове надето что-то вроде колпака — красного, с кистью. Такие вещи не оказываются на головах людей, о которых трепетно заботятся родственники[49].

Впрочем, сейчас можно было только гадать. Пока женщина удобно, как у себя дома, свернувшись на больничной койке, храпела, оглашая палату трубными звуками — опрашивать ее было не с руки. Насчет этой пациентки стоило переговорить с лечащим — взглянуть на назначения, посмотреть, какой препарат дал такую мощную реакцию. Возможно, даже что-то подкорректировать.

— Ну, давайте поговорим о вашем докторе, — сделала завотделением знак вяжущей Тонкорунной. Старушка, уже знакомая с порядками, поспешно вскочила и засеменила вслед за Ольгой Артуровной.

— Как у вас дела? — с улыбкой обратилась к старушке завотделением. — Как вы спите? Жалобы есть у вас какие-нибудь?

Хотя не сомневалась, что и спит старушка прекрасно — для своего возраста, разумеется, и ничего у нее не болит, и бодрости хоть отбавляй — в коридор она выскочила быстрее Ольги Артуровны. И вообще Мария Степановна Тонкорунная была бодра, здорова и полна энергии. Вот только спица эта…

— Ой, Ольга Артуровна, — с поразительной памятливостью на имена зачастила старушка. В сухоньких пальцах она продолжала сжимать вязание, которое зачем-то захватила с собой. Видимо, не могла расстаться. Карман фланелевого халата на разрыв оттопыривал сунутый второпях моток шерстяных ниток. — Да все спица эта проклятуш-шая… — предсказуемо начала она.

И в этот момент Ольга Артуровна увидела, как из-за косяка двери изнутри палаты на мгновение высунулось счастливое улыбающееся лицо. Высунулось, залилось краской и тут же исчезло. Вместе с суетливой возней послышалось сдавленное девичье хихиканье.

— Ольга Артуровна, может, мне того, а? К дохтуру опять? — не унималась Марья Степановна. Пальцы ее по привычке перебирали вязание, уже не в силах остановиться.

Завотделением тактично напомнила:

— Вы ведь на прошлой неделе на рентген ездили. Спицы у вас не нашли. У меня в истории ваш снимок подшит. Хотите, я вам еще раз покажу?

— Ой, — махнула рукой старушка. Из-за угла снова показалось веселое смеющееся лицо, на этот раз молоденькая пациентка высунулась почти по пояс, в пальцах ее хрустнул лист скомканной бумаги. Но не успела Ольга Артуровна нахмуриться — та снова исчезла. Она боялась упустить заведующую. — Да шо я понимаю в этих картинках ваших, — упрямо качала головой бойкая старушка. — Ольга Артуровна, — доверительно тронула она завотделением за рукав, пальцы щекотнул хвостик шерстяной нитки, — дохтур там уж больно молодой был. Тоже ведь, небось, ничего не понимает. Мне б другого, — просительно посмотрела она большими добрыми глазами, скрывающимися за толстыми стеклами очков. — А спица эта — она уже и не в ноге у меня вовсе. Вчерась ближе к вечеру опять по хребтине ходила, а сейчас уже, чую, к носу подбирается. Тогой гляди, в мозх мне воткнется! — с легким беспокойством воскликнула она. — Мне б к дохтуру, а?

Завотделением терпеливо покачала головой:

— Мария Степановна, — из-за угла снова показалась и тут же скрылась голова пациентки, — вы ведь мне доверяете? — Старушка охотно кивнула. — Я вашей спице не дам в мозг воткнуться. Давайте сделаем так: еще немножко тут в отделении полечимся, — убедительно говорила она, — а через неделю, если будете еще свою спицу чувствовать, мы с вами к доктору и съездим, хорошо?

Тонкорунная на секунду задумалась. А потом доверчиво посмотрела на завотделением:

— Ой, хорошо, вот так и ладно. Только, — просительно глянула она напоследок, — хорошо б дохтура постарше. А то робятки энти, ну сами ж чисто дите малое, а туда лечить ишшо. Они налечут, а меня потом ноги отымутся. У соседки-то моей отнялись!

— Ну конечно, — очень серьезно покивала завотделением, — доктор будет самый хороший. Если понадобится.

Старушка посмотрела на завотделением с благодарностью и засеменила обратно в палату. Причем с большой поспешностью: видимо, вязание, прерванное на несколько минут, уже жгло ей руки.

Лицо, нетерпеливо выглядывающее и хихикающее за дверным косяком, обрадовалось.

И Марью Степановну Тонкорунную в дверях едва не сбила Елизавета Львовна Львова. Интереснейшая пациентка, находящаяся в маниакальной стадии.

Львова тоже была госпитализирована принудительно — родственники постарались. Не то чтобы она представляла какую-то опасность или не могла за собой ухаживать, или погрязла в суицидальных мыслях. Как раз напротив. Львова была счастлива и весела до безобразия. Просто в какой-то момент родственников начало беспокоить ее вечно веселое, даже в очевидно тяжелых ситуациях, состояние духа. Беспричинный восторженный смех, непробиваемый оптимизм. И то страшное состояние, в котором обычно делается масса глупостей — море по колено.

Ей все было, что называется, по кайфу, все веселило. Она почти не спала — не потому, что не могла, а попросту потому, что ей это было не нужно. Организм кипел и фонтанировал энергией. Не нуждаясь ни во сне, ни в пище. На предложения матери сесть и поесть она лишь заливалась счастливым хохотом: «зачем? Столько времени терять!» — и неслась на поиски приключений.

Вообще случай был достаточно редкий. Но многократно описанный. Как правило, такие восторженные маниакальные состояния длились месяца полтора или чуть больше. Затем наступало состояние ремиссии. А после приходила фаза депрессии. Тогда еще недавно счастливого, фонтанирующего человека, с горящими глазами, заливающегося хохотом и готового на любые безумства, невозможно становилось узнать. Даже не видев ее в такой фазе, Ольга Артуровна могла сказать, что скорее всего та выглядела усталой и сонной. Вялой и подавленной. Весь внешний вид, ссутуленные плечи, погасший взгляд резко контрастировали с маниакальным периодом. И голос пациентки становился глухим, глубоким, как похоронный колокол[50].

Впрочем, до этого еще нужно было дожить. Пока что Елизавета Львова искрилась от счастья и пузырилась спонтанно возникающими идеями и прожектами. То она собиралась бросать институт, ехать автостопом по стране, то бросать институт и поступать в театральный, то бросать институт (эта идея почему-то доминировала) и завтра же выходить замуж.

Последней каплей стало то, что Лиза, не поставив в известность родителей, сняла со счета все деньги, которые семья копила на оплату ее контрактного обучения, и купила два билета на Гоа. Для себя и еще для кого-нибудь, кто захочет поехать с ней.

На этом родители сломались и, ни слова не говоря, отвели дочь к психиатру.

Львова лежала в отделении четвертый день, и Ольга Артуровна ожидала, когда мания пойдет на убыль.

Елизавета Львовна Львова

пол — женский

возраст — 23 года

место жительства — г. Москва

студентка

Диагноз: БАР, биполярное течение, маниакальная фаза.

Anamnesis morbi: родилась от первой беременности, протекавшей с токсикозом, роды с гипоксией. Росла часто болеющим ребенком. В ДДУ пошла с трех лет, быстро завела друзей, адаптировалась в коллективе, однако была склонна к перепадам настроения, могла скандалить с воспитателями. В возрасте четырех лет начала задумываться о смерти, боялась умереть сама, плакала, жаловалась матери. Такие мысли посещали на протяжении полугода, затем редуцировались. В школе адаптировалась хорошо, училась средне. Первый эпизод психического неблагополучия в тринадцать лет выражался апатической депрессией, купировался самостоятельно. Первый маниакальный эпизод — в пятнадцать — сопровождался алкоголизацией, внезапными поступками. В дальнейшем аффективные фазы чередовались без длительных ремиссий до настоящего времени.

Психический статус: выглядит моложе своего возраста. Походка быстрая, угловатая, сидит в напряженной позе. Отвечает на вопросы быстро, мимика живая, не всегда соответствует тону беседы. Мышление убыстрено, периодически теряет нить разговора, начинает отвечать не в плане заданного вопроса. Настроение повышено, деятельна, суетлива. Сон и аппетит снижены.

— Ольга Артуровна! — подскочила Львова к завотделением, густо пылая щеками. — Я… — еще сильнее зарделась она и одним движением всунула в руки завотделением смятый кусок бумаги: — Вот.

И напоследок, с обожанием глянув на завотделением, она еще раз хихикнула и убежала в палату так же быстро, как выскочила из нее.

Львова в целом была милой девушкой. Яркая, не то чтобы симпатичная, но приятная — этакая круглощекая русская красавица. Если бы только не этот восторженно-нездоровый блеск в глазах, который создавал эффект несколько шального безумия.

Ольга Артуровна, уже привыкшая к этой особенности, спокойно приняла восторженное подношение.

Трижды в день, а то и чаще, Лизонька Львова передавала завотделением записки. Коротенькие послания, скомканные от волнения и чуть влажные от потеющих рук. И все начинались однообразно:

«Милая, дорогая, хорошая Олечка (так она почему-то позволяла себе называть завотделением. Которая была старше почти на тридцать лет)…» — дальше разливаясь в однообразных восторженных словоизлияниях. Не имеющих сути и смысла, зато наполненных слепым обожанием.

Почему именно Ольга Артуровна вызвала у Львовой такой нездоровый интерес, трудно было сказать. Скорее всего потому, что та выросла с неласковой строгой матерью, которая сурово контролировала дочь, лишая малейшей свободы действия, но не давая ласки взамен. Слабовольный отец матери перечить не смел. А молодого человека у Лизоньки при такой матери пока не завелось. Лиза же отчаянно хотела замуж и постоянно об этом говорила, только идея эта не находила в семье должного отклика.

Возможно, из-за этого добрые внимательные глаза Ольги Артуровны произвели на нее такое неизгладимое впечатление. Завотделением представлялась ей всеобщей мамой. И девушка с первого же дня принялась писать эти записочки, рисовать рисунки и всячески выражать свое обожание.

Ольга Артуровна к четвертому дню перестала даже проглядывать эти типовые записки, тем не менее скрупулезно подшивая их в историю болезни. Львова о прозаической судьбе своих возвышенных посланий не знала и продолжала писать.

На вопросы о самочувствии она неизменно отвечала, что все прекрасно. В отделении ей нравилось все: пациенты, кровать, еда, распорядок и лекарства. И она отчаянно просилась остаться у Ольги Артуровны до самого Нового года, а еще лучше до Хануки или Рамадана. Поэтому даже опрашивать ее особо часто смысла не имело.

Ольга Артуровна, сжимая в руке листок бумаги, направилась в свой кабинет. И пока шла, стоило ей только отвлечься от пациентов, как подступили собственные, едва отошедшие на задний план тревоги.

Завотделением было не по себе, она беспокоилась и волновалась.

Ольга Артуровна была сама не своя уже третий день.

Поначалу она даже не поверила, подумала, что сама ошиблась. Принялась шарить по шкафам, по ящикам, даже заглянула в сумку. Хотя точно помнила, как бросила эту проклятую цепочку на письменном столе. Между компьютером и лампой. Туда, куда бросала ее всегда.

Потом пришла в ярость. Раз и навсегда твердо для себя решив, что этого человека в ее доме больше не будет. Но шли часы, дни. И она уже начинала сомневаться. Возможно, эта ее принципиальность — вовсе не принципиальность, а обычная спесь? Обида обобранной стареющей бабы? Что, если она не права, если, в самом деле, сама куда-то задевала эту проклятую цепочку?

Ведь Ромка не вязался у нее с банальной кражей. Такие не крадут.

Сев в свое кресло, Ольга Артуровна машинально открыла историю болезни Львовой и разгладила замятый лист, врученный пациенткой в коридоре. Ничего особенного, все как всегда: «дорогая Олечка, вы одна меня понимаете» — и цветочек красной ручкой. Папка истории чуть размахрилась сбоку, и Ольга Артуровна потянулась за степлером.

Ромка нелепый, нескладный. У него никогда ничего не выходит по-человечески. Он податливый и ведомый, и кто угодно может втянуть Ромку в неприятности. Но у него была тысяча возможностей: сколько раз она оставалась с ним наедине и даже однажды оставляла на ночь. Можно было взять что угодно. В Ольгиной квартире была масса дорогих вещей. И эта тонкая золотая цепочка, которая…

— Ох… — завотделением психиатрии охнула и резко отдернула руку. В палец ей впился острый шип скрепки.

Она с интуитивной резкостью взмахнула рукой, палец пронзила резкая неприятная боль. Ольга взглянула на руку и увидела, как на подушечке медленно набрякает красная капля. И потянулась к телефону.

Ромка не мог просто так украсть.

Трубку он снял не сразу, пришлось три раза набирать номер и прослушивать гудки до самого конца. Ольгу Артуровну раздирали противоречия. С одной стороны, она была зла. Зла на Ромку и еще больше на себя. За то, что поставила себя в такое унизительное положение. За то, что звонит и продолжает звонить.

Но отступить и передумать сейчас было уже поздно. Раз уж взялась, надо требовать объяснений до конца.

Она прижимала трубку плечом и, просто чтобы чем-то занять руки, подклеила в историю записку, аккуратно разгладила место склеивания, прижимая теплой ладонью, чтобы оно сильнее схватилось.

— Да? — раздался, наконец, голос в трубке. В тот момент, когда Ольга Артуровна уже собиралась нажать «отбой» и сделать повторный набор.

Голос у Ромки был напряженный и вопросительный. Наверняка он совершил свою кражу не думая. А теперь трусил и не знал, что делать дальше. Поэтому метался: то ли брать, отвечать, то ли нет. Но ему не хватило устойчивости характера даже на то, чтобы стоически выдержать несколько настойчивых телефонных звонков.

— Рома, — Ольга, слыша себя со стороны, осталась довольна своим голосом. Он звучал спокойно.

Спокойно и требовательно, без истерики и обиды.

— Рома, нам нужно поговорить. Приди ко мне сегодня, — решительно проговорила она.

И парень на том конце телефонной связи испуганно завилял:

— У меня сегодня смена, я, понимаешь… у меня тут вроде как работа новая. Сейчас никак нельзя…

Но Ольга Артуровна одним словом прервала весь полукрасноречивый поток завирания:

— Ты придешь сегодня. Как обычно. Рома, — четко и раздельно добавила она, — нам надо поговорить, ты это сам понимаешь.

— Ну ты мне работу похеришь, а я только, — голос стал капризным, как у маленького мальчика.

Его схватили за липкую ладошку над банкой с вареньем, и ему срочно стало нужно делать уроки.

— Сегодня вечером придешь, как обычно.

Ольга отключила звонок. Положила телефон на стол. И надолго прикипела взглядом к истории болезни Львовой. Там, прямо на записке, она совершенно случайно оставила длинную красную полосу выступившей на кончике пальца крови.

На самом деле, что ей теперь делать с Ромкой, Ольга не знала.

6

Утром следующего дня Свирдлов даже не стал пытаться поднять дочь в институт.

Среди ночи он смутно слышал щелчок открываемой входной двери и голоса. Но выходить не стал. Он уже давно предпочитал не видеть, с кем и в каком состоянии возвращается Эльвира.

Когда накануне она не пришла ни в десять, ни в двенадцать, стало понятно, что трезвой Эльвира уже точно не явится. И вообще хорошо, если придет своими ногами. Все эти гулянки, пьяные вечеринки всегда заканчивались одинаково.

И почти не было шансов на то, что утром Эльвира сможет подняться к началу занятий. А скорее всего — как бывало обычно — ей предстояло проваляться в постели до самого вечера, мучаясь тяжелой похмельной головной болью.

Свирдлов уехал в институт один, бесшумно прикрыв за собой дверь. Так же тихо он и вернулся. Но и тогда дверь в спальню дочери все еще была закрыта.

Эльвира проснулась, когда Петр Иннокентьевич уже успел поужинать, забеспокоиться, разозлиться на дочь и снова забеспокоиться. Вышла из комнаты она, привычно тяжело приволакивая ноги, будто гудящая голова нестерпимым грузом давила на плечи. Лицо у нее было бледное, как обычно и бывало, когда Эльвира перебирала слишком сильно и болела весь последующий день. Под глазами залегли синюшные испитые тени.

Но на этот раз при виде лица дочери Свирдлов почувствовал, как сердце тяжело ухнуло вниз. Миловидное лицо его девочки отекло, багровая краснота разлилась по правой скуле, спустилась вниз к подбородку, переходя в мучительную, густую синеву. Такой синяк мог оставить только сильный удар тяжелой мужской руки. Направленный и преднамеренный.

Свирдлов почувствовал себя плохо. На плечах Эли — его двадцатитрехлетней дочери, хрупкой тонкой девочки — синели следы от мужских пальцев.

— Эльвира, — подорвался он с дивана, на котором сидел. Позабыв все свое раздражение, — что это? — воскликнул Петр Иннокентьевич, обуреваемый страхом и негодованием. — Что случилось? Кто тебя ударил? Эля! Господи, у тебя челюсть может быть сломана, — и засуетился: — Сейчас к Василию Сергеевичу поедем — сделаем снимок, потом…

Эльвира глянула на отца с любопытством, позволила ему еще пару секунд поволноваться. А потом уголки ее рта неторопливо потянулись вверх.

Она смешливо сузила глаза и, глядя на отца, медленно, с оттяжкой выцедила:

— Товарищ, не кипишуй, — и этот ее холодный равнодушный тон, а еще больше насмешливое «товарищ» отрезвило Петра Иннокентьевича сильнее любых слов. Он почувствовал, как кровь отливает от лица, и изнутри поднимается бешенство.

— Это все твои компании! С кем ты водишься?! — заорал он на весь дом. Неожиданно скорее для себя, чем для Эльвиры. — Ты отдаешь себе отчет, что это за люди? Мужик, способный ударить девчонку, не мужик! Это подонки! Что ты делаешь в этих компаниях?!

Эти ее приятели, пьяные подружки, обдолбанные, шумные вечеринки — вот что изуродовало жизнь Свирдлова. Превратило ее в ад.

Когда-то, когда Эля была еще маленькой, когда ей было пять — восемь — десять лет, это была очаровательная девочка. Самая очаровательная, живая и смешливая из всех.

Свирдлов часто вспоминал ее маленькую. Как Эльке было пять, и отец забирал ее из садика, вел за ручку домой, и всю дорогу они громко пели песенку из «Чебурашки» (в детстве Эля ее очень любила). Как он учил дочку плавать — в Сочи, на море, отправив туда жену с ребенком на все лето. Маленькая Элечка, золотистая от загара, с шелушащимся носом, вся покрытая веснушками, в розовом купальнике с юбочкой, заливисто смеялась в отцовских руках. Поначалу она боялась брызг и плакала, когда в глазки попадала вода. Боялась волн и визжала, если ее вдруг накрывало с головой. Но уже через месяц Эля, звонко хохоча, бесстрашно бросалась в прибой и рвалась плыть к бакену. А жена — тогда у Свирдлова еще была жена — ругалась, что теперь за нее нужно волноваться и постоянно следить.

Сейчас бывшая уже жена преспокойно жила с новым мужем в Испании, воспитывала, кажется, мальчиков-близняшек. И не волновалась, что пьяная Эля приходит домой со следами побоев на лице. И что дружит она теперь не с папой и мамой. А с неизвестными подонками, с которыми только пьет, курит марихуану. И трахается.

— Оставь моих друзей в покое! — с внезапной яростью вскрикнула Эльвира. Лицо ее дернулось, перекосилось и побледнело. И сам Свирдлов буквально почувствовал, как ей стало больно: как выстрелило в затылок, как дернуло разбитую скулу.

Но он почувствовал эту боль сильнее самой Эльвиры.

— Ты соображаешь, что за люди тебя окружают?! Зачем?! Это же выродки, подонки! — кричал он и не мог остановиться. — Из всей мерзоты ты же самую гниль выбираешь! Эти твои паразиты — пустое место! Только деньги из родителей сосут! Ничего же, ничего в своей жизни не сделали!

— О-о-о, — мерзким глумливым голосом передразнила дочь. — А тебе лишь бы что-то «сделали»! — вскричала она так громко, что наверняка ее слышно было за стенкой. В соседней квартире, у замглавы района. — Ты только по бабкам людей оцениваешь! Кто книжечку написал и премийку получил, тот и хороший. Остальные для тебя нелюди!

Свирдлов вспыхнул:

— Эльвира, не передергивай! Что ты несешь?!

На эту тему так или иначе выходили все их ссоры. Упоминал их Свирдлов или нет, Эльвира каждый раз принималась кричать об этом — о своих друзьях. Отношение к ним Петра Иннокентьевича приводило ее в ярость.

— Правда глаза колет! А так и есть, папочка, для тебя, кто ничего не добился, кто к этим твоим бабкам не стремится, на кредитки не молится, тот не человек! Мусор! Только так людей выбираешь! Поэтому ты никому не нужен! Слышишь? Никому! От тебя поэтому и жена ушла! И мне ты не нужен! Все хотят только твоих бабок и связей! Ты лицемер!

Каждый раз она кричала одно и то же. И то, что поначалу шокировало и причиняло боль, со временем вживалось в сознание Свирдлова. И тогда Эльвира говорила больше.

Больше и больше…

— Мои друзья не такие, понял?! Мне насрать на их бабки! На все эти ваши бизнесы, должности. Типа ты самый умный, самый крутой! А мне посрать, слышишь? Посрать! И друзьям моим на все это дерьмо посрать! Они меня ценят, понимаешь? Меня! Им похуй, что я не такая, как ты хочешь, они меня любят, какая есть!

— А я не люблю? — трясся Свирдлов. — Я для тебя ничего не делаю?! — негодовал он.

Но Эльвира его не слушала.

— И я их люблю! Я за них все сделаю, понял?! Да они для меня больше, чем ты! Я, если что случится, к ним пойду, слышишь?! Потому что они не будут проверять, какая я! Они мне, в отличие от тебя, всегда помогут! Спрашивать не будут! — она злобно выщерила зубы. — Так что к моим друзьям не лезь, понял?!

И, кинувшись в комнату, зло, яростно шарахнула за собой дверью.

Разградив свой мир и мир своего отца.

Хлопнув дверью, Эльвира тут же успокоилась. Влетела в комнату, рухнула на кровать — в голову и в скулу тут же выстрелило острой болью. Надо же, а она и забыла про нее, пока переругивалась с отцом.

Только вот в этих ссорах Эльвира оживала, чувствуя свою правоту и значимость. У нее с отцом не было ничего общего — разные ценности. И жизнь они видели совершенно различно. А если он сам этого не понимал, то стоило ему это объяснить.

Откуда-то с пола раздалась невнятная трель телефонного звонка. Эльвира скривилась и принялась шарить рукой по паркету. Там с ночи были разбросаны пропахшие табаком и перегаром вещи: юбка, куртка, где-то под ними — рюкзак.

Телефон продолжал надрываться, Эльвира начала раздражаться. Наконец, ей удалось, не вставая, подтянуть к себе рюкзак и открыть карман — звук трели сразу стал громче.

Эльвира никогда не смотрела, кто звонит, не имела такой привычки. Просто сразу хватала аппарат и подносила к уху.

— Сучка! — раздался вскрик на том конце и тут же без паузы: — Дрянь, ненавижу тебя! Ты мне жизнь сломала, гадина!

Эльвира недоуменно передернула плечами и, наконец, глянула на экран. Аппарат продолжал надрываться:

— За что?! Зачем ты это сделала, тварь?! Зачем?! — громко, отчаянно и плаксиво.

А на экране высвечивалась кособокая фотка чернявой девушки, сделанная прямо на паре. Ей звонила Бэста — Эльвира удивилась. Надо же, а она думала, что после двух «улыбок»[51] да под алкоголь та еще пару дней будет отходить. Элька добродушно рассмеялась:

— Ты чего орешь, ненормальная?

На том конце на секунду повисла пауза, потом раздался короткий судорожный всхлип:

— Ты вообще не понимаешь? — голос начал тонко, дрожаще. — Ты хоть думала, что будет?! Ты понимаешь, что все уже знают?! Все! — но быстро набрал высоту и почти перешел в крик: — Мои родители знают! — с отчаянием вскрикнула она. — И родители Антона знают!

Эльвира, продолжая прижимать телефон плечом, подтянула к себе к себе край пушистого пледа и принялась заплетать в косички длинные лохматые жгуты бахромы:

— Ну и? Знают и знают, тебе-то что…

— Мне-то что?! — вскрикнула Бэста на том конце. — Мне-то что? — сорвалась она на фальцет. — Меня из института переводят, я замуж не выхожу! Все, понимаешь? Антон заявление забирает. И… — слышались истерические сглатывания, слоги и слова тонули, захлебываясь в потоке слез. — И я теперь не выйду замуж. А… а я хотела семью, я хотела ребенка, я…

— Господи, как пафосно, — Эльвира рассмеялась совершенно искренне. Она вовсе не желала Бэсте зла, ну хотела та выйти замуж — так выходила бы. А если Макаров такой нудный, так нечего было с ними на вечеринку тащиться.

И вообще, если Бэста по пьяни кому-то у Макарова на глазах дала, так это точно не Элькина вина и не ее проблема.

— С-сучка… — коротко и удивленно споткнулся голос. — Господи, какая же ты сучка. Это же ты все сделала, ты во всем виновата! Ты виновата! — кричала та без памяти.

Но Эльвира уже не слушала. Ну и пусть. Даже если Бэста сейчас обидится и перестанет с ней общаться, то все равно быстро забудет. А если и не забудет? Ну и тоже невелика печаль.

У Эльвиры ведь было много друзей. Одним больше, одним меньше…

7

Ольга не стала переодеваться после работы. Пусть останется глухо застегнутый пиджак — он выглядит строже. Ей все еще было не по себе, хотя сама Ольга Артуровна не находила объяснения этому волнению. В конце концов, в сложившейся ситуации не было ее вины, она стала жертвой. Человек, которого обокрали, вполне имеет право потребовать объяснений.

Жестко потребовать.

Когда раздался звонок в дверь — неуверенный, по ощущениям Ольги, — она вышла в коридор, громко стуча каблуками о паркет. Поступью командора. И одним движением широко распахнула створку.

Ромка, мявшийся в коридоре, при виде нее очевидно струсил. И даже вздрогнул. Но тут же натянул на лицо привычную свою нагловатую усмешку. Которая, впрочем, никак не могла обмануть Ольгу Артуровну.

— Заходи, — приказала она. И, едва тот переступил порог, закрыла за спиной дверь. Будто захлопнула ловушку.

Ромка невольно бросил через плечо трусливый взгляд, на запертую створку. А потом криво улыбнулся Ольге:

— Приве-ет, — бархатисто и пошловато затянув последний слог с явным позывом на постель.

И почему-то, бог знает почему, в этот раз Ольге стало это неприятно. Даже не неприятно, а остро противно — так, что передернулись плечи.

Впрочем, она и так не собиралась с ним сегодня спать. Брови Ольги Артуровны даже не дрогнули, так и остались хмуро сведенными над переносицей. Почему-то и складка морщинки посреди лба ее сегодня тоже не волновала.

— Ты взял цепочку из моей квартиры, — обвиняющим тоном прокурора вынесла она вердикт. Суровый и безапелляционный.

В первое мгновение Ромка, еще не до конца осознав решительность обвинения, только глумливо изогнул уголок губ:

— Какую цепочку, ты что? — и даже попробовал посмеяться.

Но ему было всего двадцать восемь. А Ольге пятьдесят один. И под ее тяжелым, не терпящим возражений взглядом он почти мгновенно понял, что сейчас не помогут улыбки, шутки, смех. И последнее, что можно сделать в этой ситуации — распускать руки. Вообще весь привычный мальчиковый арсенал, так безотказно действовавший и выручавший его в любых ситуациях, сейчас не будет работать. Сейчас надо либо признаваться, либо…

Признаваться Роман Аркадьевич Родзиевский, очевидно, не умел.

— Не брал я ничего, — коротко и упрямо выщерился он.

— А кто взял? — с холодным презрением бросила Ольга ему в лицо. В общем и не скрывая того, что точно знает, как пойдет диалог дальше.

— Ты у меня спрашиваешь? — обрадовался он нечаянной подаче. — Это же твоя квартира! — и тут же пошел в атаку. Лучшая защита — это нападение: — Ты сюда водишь кого ни попадя, у тебя тут и уборщица, и кухарка. Да вообще хрен знает кто! Да кто угодно мог взять!

Ольга Артуровна молчала. В какой-то мере ей было даже интересно. Любопытно, до какой грани он дойдет.

Обвиняющее молчание распаляло страх. Страх распалял злость.

Ромка секунду ждал ответа, глаза его бегали, постепенно разгорались. Он чувствовал, что Ольга не заводится, не расстраивается, не поддается на провокации. Вот если бы она сейчас начала оправдываться, если бы взялась объяснять, что никто, кроме него, взять цепочку не мог (а так оно и было), это была бы полная победа. Тут он бы передернул, переиграл, перешел на личности, запутал. И победил.

Но она молчала.

— Да вообще, я что, тут единственный, кто к тебе ходит?!

Брови Ольги Артуровны слегка приподнялись. Надо же. Она почти не ожидала, что он так быстро перейдет грань. И где-то внутри томительно шевельнулась обида. Потому что когда человек знает болевые точки, он может нажать, сделав по-настоящему больно. И этому почти невозможно противиться, почти невозможно справиться, даже если понимаешь, что на тебя давят намеренно.

У Ромки тормозов не было. И Ольга Артуровна со всей очевидностью знала, что он вполне способен переступить ту грань, которую может перейти только настоящий природный подлец.

Но знала так же и то, что на это его толкает страх. Примитивный страх слабого существа. Которое не способно защитить себя другим способом. И это знание как-то само собой подавляло всю ее злость. Просто не давало на него злиться. Пробуждало внутри острое угнетающе-изнуряющее чувство. Характер которого Ольга, хоть и не признавалась себе в этом, отлично понимала — это была жалость.

— Да! — вскрикнул он тонко и трусливо. А глаза его превратились в злобные щелки. — Если ты сюда пацанов водишь, на что ты рассчитываешь?! Что все будут честные?! Да таких, как ты, всегда обирают! Кто угодно мог взять! А ты сразу на меня!

Глупо и смешно. Наверное, так он и терял все свои работы. Его несло, и Ромка не думал о том, чего лишается. Рискуя снова остаться без копейки.

Защищаясь, он пытался нажать на самое больное, что о ней знал. А это были деньги — те деньги, которые она — Ольга Артуровна Кенинг — платила ему за секс.

Но все то, что Ромка говорил сейчас, она уже сто раз осмысляла сама. И период презрения и самобичевания уже прошла, успев простить себя и смириться. И его слова, глупый крик глупого мальчика, Ольгу не ранили. Она для этого была уже слишком взрослой. Или старой. А вот у него — глупца — теперь снова не будет денег и, возможно, долго.

— Цепочку она пожалела! — внезапно вскрикнул Ромка. — Цацку грошовую! — и обвел рукой вокруг себя. На всю эту квартиру: натуральное дерево, паркет, муранское стекло, самую современную дорогую технику. Ольга вздрогнула. — У меня в кармане знаешь сколько?! — вдруг яростно сунул он руку в карман джинсов. Вытащил две смятые бежевые бумажки, рывком ткнул Ольге Артуровне в лицо: — Во! Полюбуйся! Двести рублей! Круто, да?! — красивое лицо его неузнаваемо исказилось. — Это у меня все! Все! А мне надо за эту гребанную квартиру платить, понимаешь?! Мне надо Алиску кормить! Видала?! — яростно дернул он за полу собственной футболки. Сегодня она, против обыкновения, была новой. Но Ольга Артуровна этого не заметила. Ромка всегда ходил в старых, застиранных и выцветших вещах. И ничего дорогого у него она ни разу не видела. — Круто, правда?! — злобно вскрикнул он. — Зашибись! У меня жрать нечего! Я эти сраные копейки считаю! А у нее цепочку украли! Бедняжка! Обездолили ее! Обобрали!

Холодное болезненное чувство скрутило горло Ольги Артуровны. Ей вдруг стало остро стыдно. В самом деле, ну сколько стоила эта проклятая цепочка? Ей цена — копейка. Стоило ли поднимать шум? Ведь у нее есть все: квартира, машина, почти любое пожелание.

— Сама цветешь и пахнешь, по заграницам ездишь! Ты хоть раз спросила, как я буду жить, пока ты по Америкам катаешься?

И снова он был прав. Этим летом Ольга читала длинный курс лекций — уехав надолго. На шесть недель. И не поставив Ромку в известность. А нет встреч — нет заработка. Но она об этом не вспомнила.

— Ты хоть знаешь, как люди живут? — ткнул он пальцем в окно, туда, на улицу. Лицо его исказилось уже не только от злобы, а от обиды, негодования. Какого-то детского разочарования. И глаза стали не злые, а несчастные. У Ольги Артуровны захолонуло сердце. — Мне, бля, физически пожрать нечего! У тебя-то все есть! А ты хоть раз подумала, как я выживаю?! Ты вообще хоть раз обо мне подумала?!

Ольга Артуровна жила одна. Работала для себя и на себя. Получала все, к чему стремилась, чего хотела. Жила почти роскошно. Потому что не тратилась ни на кого, кроме себя.

А у Ромки Алиса на шее. Вечный крест, от которого не избавишься. Больной беспомощный человек. И каково это в двадцать восемь лет волочь такой груз?

Да и сам Ромка — неприспособленный к жизни, не умеющий работать. Нервный, вспыльчивый, бестолковый.

— Тебе же на меня посрать! Сунул-вынул — и «на тебе», бросила, как собаке! Подавись и проваливай! — на какое-то мгновение Ольге Артуровне показалось, что из глаз у него, как из глаз восьмилетнего ребенка, брызнут слезы. — Тебе насрать, всем насрать! На меня вообще всем вокруг насрать, понимаешь?! Завтра исчезну — никто не хватится! Да я бы уже удавился, если б не Алиска, понимаешь?! Она же одна останется — одна! У нее, кроме меня, никого! Меня только это и держит!

Ольга Артуровна и сама не поняла, в какой момент это произошло. Она уже позабыла о цепочке, и с чего все началось. Да будь она проклята эта цепочка! Ведь дело не в ней. А в том, что у Ромки никого — ни единого человека нет на всем свете.

— Мне даже пойти не к кому! Алиска как овощ! Ей тоже плевать! Сидит, в стену долбится. И все! И молчит! Я не могу с деревом разговаривать! У меня никого нет! Обо мне никто не помнит!

И не любит.

— Меня только Алиска любила! — будто услышал он ее мысли. — Ни матери, ни отца не было, только Алиска. А ее нет — и все, никого нет!

Ольге было просто. Ее даже раздражало, что Ромка все время просит выписать Алису. Для нее она была пациент — набор негативной симптоматики. Личность, которую уже невозможно вернуть к активной жизнедеятельности. Необратимые изменения.

А для Ромки — единственный человек, заботу которого он помнил. Единственный, кто хоть когда-то о нем беспокоился. К кому он мог прийти, с кем мог поговорить. Кто бы обнял его и поддержал, когда трудно.

— Для тебя люди — мусор! Все — пациенты! Ты же не на человека смотришь, а симптомы ищешь! Ты, наверное, и меня упечь хочешь!

Ольга Артуровна почувствовала, как острый стыд поднимается в душе.

— Ну, давай! — все понял Ромка. — Давай, скажи, что думаешь! Ты мне уже диагноз ставишь! А кто я и что я — тебе плевать! И всем плевать! — голос его поднялся так, что сорвался в фальцет: — Всем-всем плевать! Есть я или нет! И на Алису, и на меня! — и надломился, сломавшись в слезы: — Вс-сем плева-ать…

— Рома! — Ольга сама не заметила, как кинулась вперед — всего два коротких шага. И обняла его, прижимая к себе: — Рома, ну что ты говоришь. Ну что ты…

Ей никогда не приходилось никого утешать. Она не умела утешать. Она была врачом, умела лечить, ставить диагнозы. Но не умела успокаивать и вытирать слезы.

Но тут все получилось как-то естественно, само собой. Здесь не нужно было учиться и думать, будто оно шло изнутри, пробиваясь самым главным природным инстинктом.

Ромка лежал на диване, положив голову Ольге на колени, на отглаженную рабочую юбку. Ольга Артуровна гладила его по черным блестящим волосам. Венка на его виске выступала прямо на поверхность и тонко билась под пальцами.

— Ром, ну зачем ты ее взял? — устало вздохнула Ольга Артуровна. — Ведь ты мог бы попросить, я бы тебе сама отдала.

Парень, не поднимая головы, упрямо буркнул в стену:

— Я не брал.

Видимо, он совсем, никак не умел признавать свою неправоту. И не было смысла настаивать. Тем более что оба знали, кто взял цепочку. И по-своему он даже раскаялся. Насколько мог. Зачем же требовать невозможного?

— Ты есть хочешь?

Ромка поднял глаза:

— Хочу. А ты дашь?

И нелепо, и смешно. Мужчины не были бы мужчинами, если бы не оставались мальчиками до самой старости.

— Руки помой, — усмехнулась уголком рта Ольга Артуровна.

Она вообще-то редко готовила дома. Не любила. Иногда приходила соседка — за плату готовила Ольге, что та попросит. Но редко. Ольга Артуровна, на свое счастье, была жаворонком и есть хотела по утрам, а не вечером. Поэтому дома вполне обходилась тем, что можно купить в супермаркете.

Но для Ромки быстро пожарила картошки и отварила пару сосисок — примитивную пищу студенческих лет.

Он накинулся на нее, как голодный волк. Ел жадно, поспешно.

Ольга Артуровна села напротив, задумчиво и не без удовольствия глядя на его аппетит. Голод — это хорошо. Раз еще есть такой аппетит, значит, все не так запущено.

— Рома, ты сильно пьешь.

Раньше это ее так не беспокоило. К ней пьяный не приходит — и ладно. Не детей же вместе крестить.

А сейчас Ольга Артуровна вдруг ощутила острое, прямо-таки физически-болезненное беспокойство. Ромка очень сильно пил. Тревога сжимала сердце.

— С чего ты взяла? — бросил он на женщину короткий взгляд и снова уткнулся в тарелку.

И в этом он тоже никогда не признается. Даже спрашивать бесполезно.

Но Ромка, который пьет, который не способен удержаться ни на одной работе, который еле сводит концы с концами, вынужден заботиться о тяжелобольной Алисе и никому не нужен на всем свете… Ольга Артуровна резко поднялась с места и на минуту вышла в коридор. А вернувшись, положила на кухонный стол запасные ключи.

— Рома, — о нем даже позаботиться некому. Ему некуда пойти. И даже случись что — некому позвонить. — Ром, возьми ключи. Если что-то понадобится, приходи сюда. Ты, — на мгновение она замолчала, сглотнув болезненный комок в горле, — не думай, что ты один.

— Заначиналось! — испуганно не поняла Алиса. — Опять заначиналось!

И поняла, что ничегошеньки не поняла. А даже позабывала все нужные слова. Алисе очень не хотелось снова меняться, ей уже надоело быть то большой, то маленькой, то вообще непонятно какой. Уж лучше было оставаться такой, какая есть — пусть даже и не такой, какой она должна была быть.

Только вот она снова заначинала меняться. И голова ее опять была непонятно где.

— Ну и денек выдался, — подумала Алиса. — Вчера еще был день как день, а сегодня происходило такое…

И снова стала сама не своя. А непонятно чья.

Или, может, это была уже и не она, и за ночь ее поменяли?

8

Солнце слепило так, что глазам становилось больно. Только на излете сентября, в последние дни бабьего лета бывает такой яркий желтый обманчиво-теплый свет. Ольга Артуровна прищурилась и вспомнила, что каждое лето собирается заказать себе темные очки с диоптриями. Это было бы удобно, не пришлось бы каждый раз опускать голову, когда глаза режет свет.

Впрочем, раньше она гуляла мало. Всегда хотела, но то не было времени, то подходящей компании.

Сумасшедшая лабрадорка Дыня счастливо носилась по парку, гоняя голубей. Толстый кургузый зад мелькал между кустами, от неумолчного лая закладывало уши.

Этим летом Дыня перенесла самое большое потрясение в своей собачьей жизни. Дыню стерилизовали. Впрочем, сама лабрадорка отнеслась к потере радостей материнства равнодушно. Едва отойдя от наркоза, она откушала и, пошатываясь, принялась обходить дом — проверять, не изменилось ли чего.

А вот Алексею стерилизация собаки добавила седых волос. Добавила бы, не будь его голова лыса и кругла, как шар для боулинга. Почему-то отдать оперировать собаку оказалось сложнее, чем резать пациентов самому. Даже поставить укол он не мог — тряслись руки. Алексей, полжизни проработавший в хирургии, привык, что пациенты его — взрослые люди. Они (за редким исключением) не плачут, не канючат и не скулят. Дыня делала и первое, и второе, и третье. А еще вырывалась, лаяла и смотрела такими затравленными глазами, что у хозяина не поднималась рука. Он уже готов был позорно вызывать медсестру. Но тут подвернулась Ольга. Рассмеялась, взяла шприц и, скомандовав: «подержи секунду», браво вогнала иглу в упитанный собачий зад. Дыня пискнула и смирилась.

Так что весь июнь они встречались по два раза в день — на уколы. А потом как-то привыкли. И гуляние в парке с Дыней стало чем-то вроде доброй традиции. К тому же, как думала Ольга, небесполезной для здоровья. Во всяком случае, пока не наступили холода, и так славно пригревало солнце.

— Ну а что, не нашлось у тебя в Министерстве приятной женщины? — улыбнулась Ольга, продолжая начатый разговор.

По правде говоря, эта беседа шла у них перманентно. Говорили о жизни, о людях, о работе. И, конечно, об одиночестве.

— Ой, да женщин-то кругом полно. Вот найти трудно, — посмеялся Алексей. И тут же, не дав ей увернуться, щелкнул кнопкой фотоаппарата.

Наверное, за столько месяцев в его компьютере сохранились сотни Ольгиных фотографий. В рабочем костюме, в летнем платье, с зонтом — без зонта. С папкой, с сумкой, с кожаным портфелем. Глаза, очки, кисти рук. Анатомический музей, полный Ольги Артуровны Кенинг.

Алексею было одиноко. Поиски спутницы жизни не давали ему покоя. И Кенинг физически чувствовала это мучительное одиночество. Алексей плохо спал и не мог быть один. Он этого не говорил, но Ольга отлично понимала, как нуждается Алексей в этих прогулках. Каждый раз, как ей по каким-то причинам приходилось их отменять, у самой Ольги болело сердце. Особенно если нужно было уезжать. И тогда она старалась звонить Алексею хотя бы раз в пару дней.

Пытаясь сделать так, чтобы это не выглядело жалостью.

И в разговорах тема семьи всплывала часто. Они шутили, смеялись, делая вид, что все это дело незначительное. Но, пожалуй, только Ольга и знала, как тяжело Алексею одному. Только с ней он был откровенен.

А вот сама она такой искренней быть не могла. Не имела привычки. Не поворачивался язык.

— Ну а что особенного, — Ольга Артуровна пожала плечами. Пиджак ее нагрелся на солнце, щеки горели. Но холодный, уже по-настоящему осенний ветерок холодил кожу. — Разве есть разница? Ты мужчина состоявшийся, — ее глаза смешливо блеснули под очками, — у тебя коттедж, дача, машина. Заграницы, знакомства. За тобой толпа побежит.

— Ой, — крякнул полный мужчина, неловко обходя грязную лужу, — затопчет меня твоя толпа. И так уж ходят вокруг — бюсты раскладывают, — и махнул рукой.

— Что раскладывают? — расхохоталась Ольга.

Мужчина, не смутившись, весело блеснул глазами:

— Бюсты. Я как овдовел, все секретутки с трех этажей в кабинет забегали: «ах, Алексей Леонидович, Алексей Леонидович, — забавно передразнил он высоким тонким голосом, — посмотрите-посмотрите, вот тут подпишите». И давай мне через голову бумажки совать. А сама привалится, уже лежит у меня на плече — декольте до пояса.

— Ну и ловил бы момент, — одними уголками губ улыбнулась Ольга.

— А зачем? — махнул он рукой и тут же привычно отвлекся: — Дыня, Дыня, не смей! — и кинулся оттаскивать лабрадорку от мусорного бака. Который та никак не могла пропустить.

Вернулся, запыхавшись, с блестящей от испарины лысиной.

— Куда мне такую девчонку? Вчера вот заходила одна. А ей лет тридцать — в дочери мне годится. Что я ее, на дискотеку поведу?

Ольга криво усмехнулась:

— А что? — задумчиво поправила она очки. — Мне казалось, мужчины как раз предпочитают девушек помоложе. Юное тело, глаза горят.

— Глаза-то горят, — хмыкнул Алексей, — только она ведь рот откроет. А я не удержусь, скажу: «заткнись, дура» — конфуз получится.

Ольга снова рассмеялась. Она на этих прогулках отдыхала душой, не понимала даже, как обходилась без них раньше. Как вообще проходила ее жизнь без теплого привычного Алексея.

— Я, правда, познакомился с одной, — как-то неуверенно добавил он, — хорошая женщина. Ей пятьдесят два, в Сбербанке работает.

Говоря, Алексей чуть смутился, как молодой мальчик. И Ольга тут же почувствовала неприятный укол ревности. С отвращением отметив в себе эту мерзкую бабскую черту — желание нравиться и быть единственной для всех мужиков без разбора.

Потом пришла эгоистическая мысль, что вот Алексей женится, и придет конец этим прогулкам. А она — Ольга — к ним уже привыкла. Эту мысль пришлось подавлять усилием воли. И все же, когда женщина заговорила, голос ее зазвучал несколько напряженно. С преувеличенным дружелюбием. И это было заметно.

— Понравилась? Где познакомились-то?

Мужчина усмехнулся:

— Не поверишь — в бассейне, — и задумчиво пожевал плечами. — Да тут не в «нравится» дело. Просто в нашем возрасте выбор невелик, все уже замужем. У всех семьи, дети. Трудно найти человека. А Людмила — она умная, порядочная. Не поверишь, даже застенчивая. Я понимаю, такую, как Женя, мне уже не найти. Но один совсем не могу. Или с ума сойду, или сопьюсь.

Ольга хотела было пошутить на эту тему — легковесно, несерьезно. Но неожиданно для самой себя сказала:

— А у меня молодой человек появился, — на какую-то долю секунды она замолчала, а потом со значением добавила: — Очень молодой.

И сама не поняла: зачем, ну зачем сказала?

Алексей на минуту задумался, потом спросил:

— Насколько молодой?

Женщина тяжело выдохнула:

— Очень молодой, Леш.

И с ужасом заглянула в себя. Неужели правда? Прогулка, еще минуту назад бывшая такой приятной, потеряла все очарование. Внутри было больно и стыдно. Ольга никогда не предполагала для себя такой гибельной вероятности. Даже самой этой глупой и смешной мысли не допускала. Но вот она, Ольга Артуровна Кенинг в положении молодящейся бабушки, не находит себе места от переживаний из-за молодого, еще совсем молодого мужика. Ольге стало горько и тошно.

— Я дала ему ключи от квартиры, — получая какое-то мстительное удовольствие, унижая себя в отместку за эту слабость, выговаривала она.

Алексей молчал.

Но, к его чести, смеяться или, что более вероятно, деликатно увещевать не стал. Немного подумал, потом протянул:

— Ну-у, — он пожевал губами. И Ольга отчетливо почувствовала (или ей так показалось) сдерживаемую укоризну. Он очень старался сгладить впечатление. И чем больше старался, тем сильнее Ольга это чувствовала. — Почему нет? — пожал плечами Алексей. — Любви, как говорится…

А сам он избегал тридцатилетних женщин. Считал это недостойным. И неприличным.

— Здесь не о любви речь, — сухо отрезала Ольга. Чересчур резко и где-то даже зло.

Да, ей было неприятно, когда Алексей заговорил о появившейся у него женщине. И неприятно сейчас. И какое-то внутренне, подспудное упрямство заставило ее говорить жестко, пожалуй, даже передергивая:

— Какая любовь, Леш? Ему двадцать восемь лет. Да и вообще… — она задумалась, отбросила носком туфли камешек с дороги и посмотрела на счастливый круп Дыни, мелькающий в кустах. — Это инстинкт.

Она замолчала и надолго задумалась.

— А любовь… Я не знаю, Леш, — она вздохнула, — мне всегда казалось, человек может по-настоящему любить только себя. Возможно, детей. Ведь для этого заводят детей? — повернулась она и пытливо посмотрела на Алексея.

— Ты у меня спрашиваешь? — слегка удивился тот.

— Ну, у тебя же есть дети, — хмыкнула Ольга, — зачем-то же ты их заводил. Ты ведь хотел, чтобы они у тебя были.

Алексей, сощурившись, посмотрел на заходящее солнце, на дужке очков вспыхнул отсвет:

— Хотел.

— А зачем? — продолжала пытать женщина. В самом деле, зачем? Она не очень это понимала. Не понимала любви к детям, никогда не хотела их. И вообще все эти слова «он-она мне в сыновья-дочери годится». О чем это? Почему возрастная разница меряется именно так?

— Ну и вопросы ты задаешь, — тоже растерялся Алексей и пожал плечами: — Да не знаю. Надо было. Все заводят. Хочется кого-то опекать, любить. Гормон заботы. Страх смерти. А вот тебе неужели никогда не хотелось ни о ком заботиться?

Ольга безразлично отмахнулась:

— Я забочусь о родителях.

— Это не то, — протянул Алексей. — Дети — это совсем другое.

— Вы очень близки?

Он задумался:

— Сейчас уже нет. Антон же в Питере с семьей живет. Даша здесь, но у нее тоже уже муж, свои дети.

— Получается, — поймала его на слове Ольга, — это временно. Ты их вырастил, и они ушли. Ты этого ожидал? Это именно то, на что ты рассчитывал?

Мужчина рассмеялся. И посмотрел на Дыню — та с заливистым лаем носилась по площадке, сочно шлепая по лужам, отчего из-под лап разносились брызги.

— Мне было двадцать два, и я вообще ничего не ожидал. Сами как-то завелись.

— Говоришь как о тараканах, — недовольно хмыкнула женщина.

— Ну, — рассмеялся Алексей, — и те, и другие нужны. Система мироздания. Что за жизнь без детей и тараканов? А почему ты вдруг об этом заговорила?

Ольга замолчала. Потом повела плечами:

— Даже не знаю, — она не лукавила. И в самом деле не понимала, к чему весь этот странный разговор. — Просто… — задумалась она. Возможно, за своей работой, карьерой, наукой… может, я упустила в жизни самое важное? Семья, дети. Все об этом твердят. Цветы жизни, ячейка общества, — Ольга, беспокойно хмурясь, смотрела на заходящее солнце. Его яркий свет оставлял на сетчатке белые пятна.

— А тебе оно было надо? — спросил Алексей.

— Но вот ты же был женат, — парировала она

— Был, — согласился мужчина, — и еще буду. Знаешь, когда двадцать пять лет с человеком живешь, потом один уже не можешь. Кто-то рядом нужен. А то я без ста грамм на ночь уже уснуть не могу.

— И как вы жили?

Тот неопределенно пожал плечами:

— С первой почти все время плохо. Потому и развелись. С Женей по-разному. Как все. Нормально.

— Ты ее любил? — спросила Ольга.

— А это как? — неожиданно весело рассмеялся Алексей.

Она растерянно махнула рукой:

— Знаешь, у меня родителям за семьдесят. А отец до сих пор мать боготворит. Как рюмку выпьет — только и разговоров, какая она замечательная. А для меня это звучит странно.

— А это и есть странно, — рассмеялся Алексей. — Я тоже таких не встречал, выверт психики.

Ольга хмыкнула:

— Да уж, выверт.

— А мать?

— Ну, — она задумалась, — мать умная женщина.

— В смысле? — Алексей, чей шаг по мере ходьбы утяжелялся, махнул в сторону скамейки: — Давай посидим.

Ольга согласно кивнула. И пояснила:

— В том смысле, что всю жизнь позволяла себя любить.

— А ты бы так хотела?

Она с непритворным ужасом передернулась:

— Да не приведи господи.

— Ну вот, — улыбнулся Алексей. — А детей хотела?

— Нет, — она опустилась рядом на скамью, — даже не задумывалась. Некогда было задумываться.

Может быть, в этом и была ее проблема. Она что-то упустила в своей жизни. Не вышла замуж, не завела детей, не повзрослела еще раз вместе с ними. Не выполнила заложенного социального императива. И, может быть, поэтому сейчас ей так трудно понять окружающий социальный мир.

— А знаешь, что еще странно? — мужчина с довольством усталого грузного человека откинулся на теплую спинку скамейки. — То, что ты задаешь эти вопросы сейчас.

Ольга Артуровна промолчала.

Думая о том, почему люди живут в паре. И Алексей, такой умный взрослый человек, никак не может остаться один. А Ольга никак не может этого понять. Ведь природа не создала людей моногамными. Человек — полигамное существо, иметь разных партнеров — естественная гормональная норма. И что такое семья как не насилие над природой? Самообман длиною в жизнь.

Но есть еще и социум. В котором свои устои и критерии успеха. Семьянин — это звучит правильно. Одиночка — это звучит вызывающе, порождает жалость. А если есть семья, но уже нет тяги? Через несколько месяцев природа отключает физическое влечение, дав время на оплодотворение. Притяжение ушло, а семья осталась. Семья чужих людей. Хорошо, если на смену ему пришла духовная близость, как было у Алексея с Евгенией, и отчасти — у ее родителей. А если ее нет?

И что делать с сексом? Каково это — заниматься сексом не с тем, кого хочешь, а с тем, кого назначил для себя браком?

Чем больше Ольга об этом думала, тем тяжелее, муторнее становилось у нее на душе. Тем труднее ей было понять, что она делает не так. И как научиться жить правильно. Почему Алексей ищет себе спутницу, ровесницу. А она дала ключи от квартиры двадцатисемилетнему невменяемому алкоголику.

Который годится ей в сыновья.

9

Свирдлов сидел за столом и смотрел, как дочь ест. Это зрелище выпадало ему не часто.

Эльвира медленно, с полным безразличием вытягивала из тарелки длинную нитку спагетти, какое-то время с презрением ее рассматривала, неторопливо и придирчиво наматывая на вилку. Потом так же равнодушно совала в рот и принималась нехотя жевать.

— Сколько дней ты уже не ходила в университет? — устало спросил Свирдлов.

На лице Эли медленно заживал синяк. Краснота, залившая глаз, уже почти сошла, очистив белок. Но внизу, под тонкой кожей, еще густел багровый, с темными сгустками мешок, на щеке уже посветлевший, перешедший в болезненные желто-зеленые тона. Которые придавали свежему юному личику Эли потасканный, изможденный вид.

Эльвира в очередной раз медленно, будто с отвращением потянула вилкой нитку из спутанного клубка в тарелке, густой красный соус размазался по ободу, но девушка его не собирала. Ей было все равно.

Последнее время — откровенно говоря, последние несколько лет — Эльвира вообще плохо ела. Будто снова вернулась в свои три года. Когда маленькая девочка с хвостиком ни в какую не желала «кушать». Отец сажал ее на колени, она возилась и елозила, уворачивалась от ложки, а он смеялся, уговаривал-уговаривал… Рассказывал ей сказки, которые она тысячу раз слышала, но каждый раз восхищенно замирала, большие светлые, почти прозрачные глазки округлялись, детский ротик приоткрывался от восторга. И под сказку, под отвлекающий отцовский голос она съедала часть того, что было на тарелке.

Теперь Эльвира была уже взрослой. И те сказки, которые она сама могла бы рассказать, скорее всего, ужаснули и шокировали бы отца.

Она молча и презрительно скривила губы, и в их тонкой складке отразилась вся скука и презрение к миру, которые переполняли Эльвиру.

— Эльвира, — Свирдлов заговорил неуверенно. Даже боязливо. Будто сам он был виноват, что поднимает эту тему. Будто ему надо было оправдываться, а не дочери. — У тебя бутылки в комнате. Сколько раз в неделю ты пьешь?

— Ой, вот только этого не надо, а! — лицо ее злобно и в то же время парадоксально-скучающе исказилось.

— Чего «этого»?

— Не надо меня воспитывать! — громко и яростно вскрикнула она. — Я не маленькая! — будто прочитала мысли отца. — Нечего лезть в мою жизнь!

В этом и была проблема. Она знала все наперед. Знала, что он подумает, что скажет. Что надо сказать в ответ.

И ей было скучно.

— Не маленькая, — вспыхнул Свирдлов, — но ты за мой счет живешь!

И это она тоже знала. Так говорилось постоянно. Поначалу с трудом — у Свирдлова язык не поворачивался, а потом он привык. И Эльвира привыкла. И знала, что это только слова. Она все уже проходила и все знала. А ничего нового он придумать не мог.

И оба они ходили по этому замкнутому кругу: я буду тебя содержать — я не буду тебя содержать.

Он баловал Эльвиру. Маленькую Элечку, которой давалось все, что бы она ни захотела. Баловал и любил, любил и лелеял. И чем больше любил, тем скучнее ей становилось. У нее было все, она все пробовала, она все знала. И ничто ей было не интересно.

Эльвире просто было скучно жить.

— Что ты хочешь делать? — тяжело вздохнул он. — Чем заниматься? Последний курс. Есть у тебя какие-то… — и не договорил.

Он хотел сказать, что чего бы она ни пожелала: он бы ей сделал, устроил. Только бы работала. Хочет по профессии, хочет не по профессии. Отец готов был извернуться и устроить ей почти любую работу, любую карьеру.

— Ничем, — равнодушно пожала плечами Эльвира. И снова потухла. Единственная вспышка раздражения, мелькнувшая секунду назад, уже погасла. Она так же скучающе уткнулась в тарелку и принялась возить по ободу длинным скользким жгутом уже остывших спагетти.

Такой ответ был почти всегда и на все: ничем, ничего, никуда. Безразлично.

Ей было не интересно учиться, не интересно работать, скучно ездить за границу, скучно читать книги. Ее не увлекало рисование, безразлично было кино, она не любила театра и не интересовалась спортом.

— А ты чего-нибудь вообще хочешь? — тяжело поправил на носу очки Свирдлов. — О чем-нибудь мечтаешь? — и под его пытливым взволнованным взглядом Эльвира медленно подняла пустые глаза. Несколько секунд смотрела отцу в лицо, а потом пожала плечами:

— Не-а.

Неужели это была его вина? Он сделал Эльвиру такой? Он ее баловал, и теперь она за это мстит? Мстит отцу, который слишком рано дал ей все и отбил интерес к жизни?

— Эльвира, — руки его от волнения задрожали. — Ты пойми, я же не вечный, — в последнее время он все чаще и чаще об этом думал.

Эльвира потянулась, без интереса налила в стакан сока. Посмотрела, будто забыла, зачем он ей нужен, потом сделала глоток.

Отец снял очки, снова надел:

— Эля, что ты будешь без меня делать? На что ты будешь жить?!

Она сглотнула, с тихим звуком поставила стакан на стол. Склонив голову набок, внимательно, с любопытством посмотрела на отца. А потом пожала плечами:

— Наплевать.

Худыми плечами в детской майке.

— Господи! — надрывно воскликнул Свирдлов. — Да тебе хоть на что-нибудь не наплевать?!

Эльвира, опершись на стол, поднялась, шаркая босыми ногами, направилась к себе в комнату:

— На-пле-вать.

На столе осталась стоять почти полная тарелка с растерзанными, размазанными и давно остывшими спагетти.

Свирлов никогда не думал, что у него может вырасти плохая дочь. Просто плохая — и ничего тут не поделаешь. Ее никто не обижал, не давил, всегда она была окружена только заботой и вниманием. Все, что ни делал Свирдлов, делалось только для нее и во имя нее — для его Эли. Даже на эту работу он перешел только ради дочери. Научился брать взятки, «направлять» государственные потоки, договариваться с нужными людьми и распределять бюджетные места — все только ради нее. Чтобы у Эли было все, чтобы она получила лучшее образование, чтобы перед ней были открыты все дороги, чтобы с самого детства исполнялись любые ее мечты. И не мог он даже сказать, что избаловал ее. Да, Эля получала много ласки, много внимания. И все ей прощалось, особенно когда ушла мать, и они остались вдвоем. Свирлов чувствовал свою вину за то, что оставил дочь сиротой. Девочка не должна расти с отцом. И, возможно, потакал ей больше, чем нужно.

Но ведь не настолько же, чтобы так ее испортить. Он не мог свалить это на деньги и достаток. Потому что у всех его друзей в том же социальном кругу росли нормальные, правильные и успешные дети. В возрасте Эльвиры они уже учились за границей, начинали заниматься своим бизнесом, шли в науку.

И только Свирдлову вот так не повезло.

Причем все случилось как-то постепенно, медленно, исподволь. Так, что он не успел даже осознать, как это произошло. До определенного момента ему все казалось, что Эля милая маленькая девочка. Что все ее капризы и проказы носят детский, невинный характер. Что это чудачества подросткового возраста. Через которые проходит каждый ребенок.

То она просилась погулять с подружками, и Петр Иннокентьевич не мог ей отказать — ведь это дети, им нужно общение. Нельзя запереть одиннадцатилетнюю девочку дома. Тем более что матери уже не было, и посоветоваться ему было не с кем. Потом Эля начала оставаться в гостях ночевать — и Свирдлов впервые на себе почувствовал, как это грустно, когда дети взрослеют, и ты остаешься дома один.

Где они пропадали, Петр Иннокентьевич не знал. Но видел, какими восторженными, преданными глазами смотрели на Элю ее подружки — девочки-подростки в коротких юбчонках. И даже гордился этим — лидерскими качествами дочери. Пока однажды, когда Эле было тринадцать, не нашел у нее сигареты, что, впрочем, списал на возраст: все девочки пытаются курить, не только Эля. Но в четырнадцать Эля уже самовольно начала приходить домой когда вздумается. Не в десять, как просил отец, а в одиннадцать, двенадцать, а то и в два ночи. Пока однажды не заявилась под утро. Пьяная.

Как Свирдлов кричал — стены дрожали.

Он даже на неделю запер Элю дома, не позволяя шагу ступить, кроме как в школу. Эльвира страшно обиделась, закатила истерику, рыдала и била о стены вещи. Потом заперлась в комнате и три дня не ходила на занятия.

Неделя наказания стоила самому Свирдлову десяти лет жизни. Но и тогда он еще ничего толком не понял, даже не запаниковал, не подумал, что с его дочерью что-то не так.

Прозрение наступило позже. Когда в пятнадцать Эльвиру прямо из новомодного колледжа, где она тогда училась, увезли на скорой в Институт Скорой Помощи.

В детстве Эля вообще ни разу ничем не болела. Всегда была здоровой, ничто ее не брало. Даже зимние детские простуды проходили у нее за два-три дня. И девочка обиженно шла в школу, вместо недели больничного.

Из машины скорой помощи ее сразу же подняли в хирургию. На операционный стол. С диагнозом «внематочная беременность».

Петр Иннокентьевич Свирдлов потерял почву под ногами. Его девочка — его маленькая веселая Элечка с двумя хвостиками — была беременна в пятнадцать лет.

И могла истечь кровью под скальпелем хирурга. Петр Иннокентьевич не ругался, не искал виновного, не проклинал все на свете. А только молча молился, схватившись за голову: «лишь бы осталась жива, лишь бы осталась жива».

Жива она осталась. Карета скорой помощи прибыла почти мгновенно, довезли до больницы ее быстро, и хороший — как следует отблагодаренный — хирург сделал все аккуратно, не оставив осложнений. За исключением того, что Эльвира лишилась одной маточной трубы, но о внуках Свирдлову было думать пока рано.

Случай этот удалось замять. Обойдясь без уголовного дела, без разборок и сплетен в колледже и среди знакомых. Для всех окружающих у Эли был приступ острого аппендицита.

Едва выписавшись из больницы, Эльвира пропала на три дня. По ее словам, ночуя у подруг. Только тогда профессор Свирдлов начал осознавать правду: его дочь выросла не самым хорошим человеком.

10

Конец недели в психиатрическом отделении выдался неожиданно тяжелым. Начало осени, резкий наплыв пациентов. А тут еще не все врачи в женском остром вернулись из отпусков, и самый толковый опытный доктор в возрасте сорока двух лет ушла в декрет. В отделении рук не хватало, прием был забит до отказа.

Психиатрия кипела так, будто весь город решил обостриться разом. Внизу Ольгу Артуровну ждало несколько неотложных пациентов из тех, что по записи шли к ней лично, которых она вела годами и клала регулярно.

А в отделении из онейроида вышла Родзиевская, на которую тоже стоило взглянуть. Но это позже.

Сейчас Ольга Артуровна торопливо зашла в седьмую палату:

— Вы готовы? — с ходу обратилась она к молодой женщине, сидящей на дальней койке. Та не отрываясь смотрела на свои руки. И только при звуке голоса завотделением медленно подняла голову. Так, что стало видно небольшое темное пятно на лбу[52].

Глаза пациентки были светлыми до прозрачности. И не то чтобы не смотрели на окружающий мир, а казалось, смотрели на него механически, будто вскользь. А то, что на самом деле созерцали, находилось внутри. И все это была одна тоска: тоска — бесконечная тоска.

— Идемте, — деликатно позвала Ольга Артуровна.

Пациентка с видимым трудом поднялась. И снова опустила взгляд.

Плечи ее были ссутулены, при ходьбе она едва передвигала ноги, двигаясь тяжело, с усилием. И это при том, что чисто физически Аллилуева была абсолютно здорова. В таком возрасте обычно вообще ничем не болеют. Девушке исполнилось всего двадцать пять.

Но она уже много лет страдала тяжелейшей эндогенной депрессией.

Ольга Артуровна всегда испытывала жалость к таким пациентам. У которых не оставалось ни сил, ни желания жить. Да по сути Аллилуева и не жила. То госпитализировалась, то выписывалась — половину времени проводила по больницам. И все впустую.

— Не ели, не пили? — на всякий случай уточнила завотделением.

Молодая женщина невнятно подтвердила.

Лечиться она начала в девятнадцать. Вторая госпитализация была в двадцать один. Потом в двадцать два, в двадцать три, в двадцать четыре. Помогало плохо.

На ЭСТ Аллилуева шла покорно и безразлично. Даже завотделением чувствовала нечто тяжелое, гнетущее, неизменно сопутствовавшее ей. И невольно задавалась вопросом: а как же там, внутри, в сознании Аллилуевой? Как можно с этим жить?

Процедура у этой пациентки была не первая. Правила и порядки она знала: не есть, жвачку не жевать, воды не пить. Взять простынь и тапочки.

Сжать в руках и покорно следовать за врачом.

По правде говоря, сама Ольга Артуровна электросудорожную терапию недолюбливала. Среди врачей всегда так: кто любит психотерапию, тот не любит ЭСТ. И наоборот. Зав женским острым психотерапию не очень-то любила, но и к электрошоку относилась с некоторой неприязнью, назначая с большой осторожностью.

Да, процедура хорошо помогала. Но самой Ольге Артуровне метод всегда казался чрезмерно жестким. Наркоз и релаксанты — тот еще коктейль. Последствия опять-таки: проблемы с памятью, с мышлением, усталость, вялость, подавленность. В общем, весь комплекс астении[53] и когнитивных нарушений[54]. Вероятных осложнений — целый букет.

Но в случае Аллилуевой ЭСТ была и шансом, и надеждой, и десницей бога. В любом случае, после курса пациентке будет лучше, чем сейчас.

Ведь Аллилуева отчаянно хотела избавиться от депрессии. Сама ходила к врачам, охотно лечилась, скрупулезно принимала препараты.

Не выдержала только раз — в прошлом году. Разочаровавшись в лекарствах, бросила курс — ударилась в религию. Видимо, ей тогда показалось, что надежда там. Узнали об этом только сейчас, когда она снова появилась на приеме.

А в течение года Аллилуева пыталась побороть недуг верой. Не вылезала из церкви, ездила на богомолье и по святым местам. Молилась, причащалась, стояла всенощные, не отрывая лба от пола, била поклоны. Плакала перед иконами.

Первым потерял терпение батюшка. Который не выдержал рядом с собой такой тяжелой картины и Христом-богом попросил девушку идти обратно в больницу. Она и пришла. С пятном на лбу, делавшим ее похожей на единорога. И неизбывной тоской в глазах.

Ольга Артуровна сходу прописала антидепрессант и атипичный нейролептик. Выждала две недели и назначила ЭСТ. Это был как раз тот случай, когда надо.

Иногда к ней приходили врачи — посоветоваться, и почти всегда завотделением предлагала с процедурой повременить. Но Аллилуевой должно было помочь.

У Ольги Артуровны была пациентка, которой первую процедуру делали десять лет назад, еще когда сама Кенинг работала в другой клинике. И делали с тех пор постоянно, курсами, и при этом пациентка до сих пор не просто жила нормальной жизнью, а даже работала. И завотделением очень надеялась, что так будет и с Аллилуевой.

Сил не было смотреть в ее глубокие, подернутые мукой страдания глаза.

Однако, при всей нелюбви к методу, на врачей завотделением не давила. Да и не могла бы: те прежде всего опирались не на нее, а на нацрекомендации. И назначали бойко. Несмотря на то, что большая половина врачей даже нетвердо себе представляла, в чем заключается механизм ее воздействия. Но метод отлично действовал. И почти треть отделения Ольги Артуровны проходила через ЭСТ.

Хотя в некоторых других больницах не было ни лицензии, ни кабинета — и как-то обходились.

— Проходите, — пропустила она пациентку вперед себя. Но не успела набрать код, чтобы открыть дверь в отделение, как прямо перед ними возникло светящееся восторгом лицо Львовой.

— Ой, Олечка… Артуровна, — заикаясь от счастья лицезреть, залепетала она. Озарилась широкой улыбкой, глаза засияли. Девушка сжимала в руках уже нервно-смятый клочок бумаги, — доброе утро!

На левое плечо Ольги Артуровны давила тяжелая хмарь Аллилуевой. Справа сияла Львова.

И ее счастливое щебетание, очевидно, резало уши не только завотделением, но и депрессивной пациентке. Это кипящее, плещущее в окружающих веселье раздражало и нервировало больше, чем внутренняя темнота Аллилуевой.

— Давайте через полчаса, — с невнятной смесью внимательности и поспешности отмахнулась Ольга Артуровна от счастливой Львовой, — я вернусь, и мы с вами побеседуем.

Аллилуева беспокойно переступила с ноги на ногу. И завотделением поспешно распахнула дверь.

— Конечно-конечно, Олечка Артуровна! — счастливо кричала Львова в уже закрывающуюся перед носом створку.

Но в коридоре, едва только завотделением выдохнула с облегчением, у нее за плечом раздался тихий, шелестящий голос:

— Мне страшно.

Ольга Артуровна вздрогнула и обернулась. Так не привыкла она к тому, что Аллилуева может вдруг заговорить сама.

— Что? — переспросила, хотя прекрасно расслышала.

Молодая женщина замерла на ступеньках, на мгновение прикрыла глаза. И с длинных блеклых ресниц сорвались две крупные слезы. Сорвались и медленно покатились по щекам.

— Мне страшно, — прошептала она. На лбу темнело пятно безнадежности.

— Вы не хотите процедуру? — переспросила завотделением.

В принципе любой пациент всегда мог отказаться от проведения ЭСТ. Мало ли: не хочет, боится. Насильно никого к койке не привязывали.

Но Аллилуева упрямо мотнула головой:

— Хочу.

Единственное, чего она хотела и о чем мечтала — избавиться от своего состояния, пожить нормально. И когда ей предложили ЭСТ, тут же ухватилась за эту идею. Как за любое лечение хваталась — лишь бы помогло.

— Ну, тогда идемте, — кивнула Ольга Артуровна, спускаясь по лестнице.

Кабинет ЭСТ был на втором этаже и ничего особенного собой не представлял. Обычная процедурка: белые стены, металлический аппарат, кушетка, провода, ровный свет.

— Рони Кондратич, — привычно кивнула Ольга Артуровна, пропуская пациентку перед собой, — день добрый.

Высокий мужчина в шапочке поднял голову и благодушно улыбнулся. Анестезиолог-реаниматолог Рони Кондратьевич Кашибадзе обладал запоминающейся внешностью. Отчего его почему-то всегда боялись пациенты. Необычайно высокого роста крупный широкоплечий мужчина с большими тяжелыми руками — он одной статью вызывал подсознательное уважение. А тут еще совершенно лысый череп, парадоксально сочетающийся с пышными абсолютно-черными усами под горбатым породистым носом. И жуткий, пронзительный взгляд из-под густых нависающих бровей. При виде этого — самого доброго из всех знакомых Ольги Артуровны — человека пациенты пугались и приходили в трепет.

— И ва-ам, — с неистребимым грузинским акцентом протянул анестезиолог басом и улыбнулся, показав великолепные зубы. — Кла-адите, кла-адите, — добродушно кивнул он на пациентку.

На самом деле Рони Кондратьевич работал у них и на ЭСТ, и в шоковой, и в реанимации. Что называется: и швец, и жнец. Практически один управлялся со всем блоком.

Впрочем, шоковая, предназначенная для экстренных ситуаций, использовалась по назначению редко и обычно была заперта. Там стояло оборудование для реанимации и препараты в укладке (чтобы в случае чего не бегать к шкафу), а такие вещи полагалось держать под замком.

Да и само реанимационное отделение на четыре койки редко бывало заполнено — в нем вообще не всегда бывали пациенты.

— Как там ваша больная? — спросила Ольга Артуровна, следя за тем, как Аллилуева вялыми непослушными руками принялась стелить на кушетку принесенную с собой простынь.

Как раз сейчас в реанимации пациентка была. Днем ранее привезли девицу-наркоманку. Точнее, уже и не девицу — глубоко за тридцать лет. Привезли в абстинентном синдроме, уже без дыхания. Откачали. Теперь вот она лежала под чутким приглядом Рони Кондратьевича. Обычно такие туда и попадали: передоз, реакция на лекарства, белочка — разное случалось.

— А дня через два-а ва-ам отда-ам, та-ак ска-аза-ать, по на-аследству, — басисто посмеялся анестезиолог.

— Вот спасибо, — хмыкнула завотделением. Хотя и так понятно было, что такую наркоманку, конечно, переводить надо будет в острое.

— Ну что, готова, ба-арышня? — искоса глянул анестезиолог на бледную Аллилуеву. По щекам у той медленно катились слезы.

Иногда пациенты реагировали бурно, иногда пугались, бывало, даже кричали, что передумали — требовали отмены процедуры. Для врачей же это была рутина. Скучная, неинтересная рутина. То, что делалось ежедневно многим пациентам по плановому назначению. Плохо действуют препараты, не наступает улучшение? Назначается ЭСТ. После первой процедуры ничего особо не ждут, сразу почти машинально назначают вторую, третью. Потом смотрят. И так раз за разом, пока не станет лучше. Бывалым увеличивают силу тока. И снова ждут — ждут.

— Дышите спокойней, — сестра дежурно отерла мокрые от слез щеки пациентки ватным тампоном, — ну-ка, хватит плакать, — она была уже немолода, всяких повидала.

Рони Кондратьевич взялся за аппарат. Весь смысл ЭСТ сводился к искусственному вызову генерализованной судороги[55] — припадка, внешне похожего на эпилептический. Он, в свою очередь, вызывал шок и повышал восприимчивость рецепторов головного мозга к препаратам.

А сама процедура выглядела донельзя просто, ее делали даже ординаторы в первую неделю работы. Собственно, обычно на них ее и сваливали. Все врачи радовались, когда в отделении появлялся ординатор. Кому заполнять истории? Кому делать ЭСТ? Правильно, вон же человек бездельем мается. В самом кабинете им по первости помогал Рони Кондратьевич. Молодые специалисты сами его боялись, а он — золотой человек — успокаивал и пациента, и врача. Подсказывал на каждом шагу.

Анестезиолог, не тратя время, принялся вводить миорелаксант[56] и пропофол.

Мгновенная потеря сознания — и Аллилуеву на какое-то время посетило, наконец, то умиротворение, к которому она так безнадежно стремилась.

— Рони Кондратьевич, вы смотрите, чтобы раздышалась побыстрее, — напомнила Ольга Артуровна. Аллилуева была такая маленькая, худенькая — релаксант действовал на нее необычно сильно — та каждый раз долго тяжело «раздыхивалась». Вроде и безопасно, уж Кашибадзе-то проследит. А все равно как-то беспокойно.

Или это на Ольге Артуровне уже сказывался возраст, заставляя волноваться без причины?

— Ну-у, — благодушно протянул анестезиолог, — каго вы учите? — с едва уловимым смешком упрекнул он и по привычке принялся едва слышно напевать себе под нос бархатистым басом: — Галубой ва-агон бежит, ка-ача-ается…

Сестра просунула между расслабившихся челюстей пациентки защитную капу — в их случае простой деревянный шпенек. Ольга Артуровна закрепила на висках смазанные гелем электроды и нажала кнопку — руки и ноги Аллилуевой забились на кушетке.

Лицо неприятно исказилось судорогой. Диафрагма и живот, на которые упал взгляд Ольги Артуровны, одеревенело замерли.

Хотя сама пациентка и не чувствовала, что сейчас через ее мозг пропускался электрический заряд.

Прошло пятнадцать секунд, и завотделением отпустила кнопку. Анестезиолог тут же надел на лицо пациентки кислородную маску. Еще секунда-другая — и Аллилуева задышала. Ольга Артуровна принялась измерять давление. Во время процедуры искусственно вызывался большой скачок, увеличение пульса, нужно было проследить, чтобы все быстро вернулось в норму.

Дальше присутствие лечащего врача уже не требовалось. Сейчас пациентку аккуратно выведут из наркоза, потом проводят до палаты. Случалось, что за приступом следовала дезориентация и могла длиться от нескольких минут до пары часов — за таким пациентом приглядывали сестры. Но саму процедуру те успешно амнезировали, и было что или не было — ничего не помнили.

Все-таки природа мудра в защите созданных ею тварей.

Когда Ольга Артуровна поднялась обратно на этаж, то про Львову, естественно, забыла. Внизу ее ждал прием, а у той просто очередная записка с типовым текстом.

Что-то вроде…

— Добрая, хорошая, дорогая Олечка…

Завотделением так и замерла у двери в ординаторскую, сжав пальцы на ручке. Оттуда раздавался смех. Видимо, у господ врачей-психиатров было очень много свободного времени, они никуда не торопились.

— Вы такая добрая, такая внимательная, самая-самая хорошая… — цитировал мужской голос. — Я вас так люблю…

И из ординаторской снова раздался веселый гогот. Спору нет: услышь со стороны — и она бы рассмеялась. Ну, глупо, забавно. Но не так: не громко, вслух, не издеваясь.

У них в ординаторской на стенах висели развеселые картинки. Зацелованный красной помадой портрет Фрейда, карикатура «а что такое мозг?» — смешно, потому что отчасти правда. Психиатрия такая наука, где действуют часто наугад и сами многого не понимают, не докопались.

И такой юмор завотделением позволяла. На их работе со звериной серьезностью невозможно — с ума сойдешь. Но вот открыто глумиться над пациентами: смеяться, издеваться — для нее это было далеко за гранью добра и зла. Такого в ее отделении не бывало.

— Не, ты послушай! — снова раздался мужицкий смех. — Это же любовь! Шекспировские страсти! А что, я считаю, Артуровне надо шанс ловить. Телочка-то молодая!

Пальцы заведующей мелко затряслись от ярости.

— В ее-то возрасте уже не выбирают! Последний же шанс! А мы теперь пидоров не лечим — демократия! Пусть на ней женится! Ты представь: эта приебнутая да в белом платье, с фатой…

— Олечка-Олечка, Артуровна-Артуровна! — глумились там вдвоем.

— Вы ж такая до-обрая… вы ж такая красивая… а давайте, я вам…

Завотделением одним резким толчком распахнула дверь и шагнула внутрь.

В ординаторской мгновенно повисла тишина. Юрченко — молоденький мальчик-ординатор — замер с открытым ртом. Глаза его под стеклами очков испуганно округлились, лицо начало заливаться багрянцем.

— Только не при нас, а то…

А вот Кольцеворотов — вальяжно, вразвалку сидящий прямо посреди ординаторской, — нисколько не смутился.

И Ольга Артуровна поймала себя на мысли, что предпочла бы десяток полубездарных пустоватых Юрченко одному талантливому, но тяжелому Кольцеворотову.

— Вы над пациенткой глумитесь? — медленно и очень раздельно выцедила она, шагнув в комнату. В ординаторской столы стояли вразнобой, иногда торцами друг к другу. Чайник на столе, фикус на окне. Картинки эти на стенах. И только два занятых стула.

Завотделением, прямая, как палка, нависла над сидящими врачами.

Кольцеворотов даже не подумал сменить позу. То ли от такой вопиющей наглости, то ли от растерянности. Впрочем, Ольга Артуровна не верила в его растерянность. Не видела конфуза на лице.

Он в последнее время пил со Скомороховым — завпсихиатрией. Ездил с ним в баню — развлекаться. И каждые пятнадцать минут бегал зачем-то на первый этаж. Можно было догадаться, что стучать.

А потому ничего не боялся.

В руке Кольцеворотов сжимал записку Львовой. Наверняка та сама ее отдала. Поймала доктора в белом халате посреди коридора — ей же не терпелось, полчаса она подождать не могла. И пристала:

— Передайте-передайте Ольге Артуровне. Олечке Артуровне.

Он и взял. Ах, как смешно!

Завотделением в ярости вырвала у него из рук мятый лист. Такие вещи подшивались в историю, бережно хранились в пыльной папке. И никогда ни под каким видом не выставлялись на всеобщее обозрение.

— Вам понятие этики знакомо? — с негодованием посмотрела она в бесстыжие кольцеворотовские очи. — Вы вообще понимаете, что нормально, а что нет?! — и губы ее затряслись от злости. Смеяться врач перестал, но и глаз не отвел — снахальничал. — Это пациенты! — Ольга Артуровна ткнула ему в лицо записку Львовой. — Они здесь не для вашего увеселения! Хотите посмеяться — идите в цирк! Может, вы себе не ту профессию выбрали?!

Юрченко, которого она видела краем глаза, пошел пятнами, его полные рыхлые щеки то краснели, то бледнели. Но Ольга Артуровна на него даже не взглянула. Не для того она семь лет возглавляла отделение, чтобы не понимать, кто на что способен. Не этот безвольный мальчик затеял хохму. Его подначил Кольцеворотов — умный, талантливый Кольцеворотов, который посмеяться хотел вовсе не над пациенткой.

— И-звините, Ольга Артур-ровна, — пробормотал, заикаясь от овладевшего им тихого ужаса, молодой ординатор.

А врач, сидящий перед ней, молчал.

— Вам что, заняться нечем? Спуститесь на прием! — рявкнула завотделением, обращаясь к Юрченко. Но не спуская глаз с развалившегося на стуле и так и замершего Константина Сергеевича Кольцеворотова.

Вышла она, вся трясясь от ярости. Пальцы и губы мелко дрожали. На душе было больно и противно.

11

Эльвира валялась на кровати. Откинувшись на спину, она забросила ноги на стену и вяло, будто нехотя, возила по светлым обоям босой пяткой. Провела раз — остался чуть заметный влажный след, полюбовалась, склонив голову на бок, — провела еще.

С самого утра — вернее, с того момента, когда Эля проснулась, — ее терзала нестерпимая тошнотная скука.

Когда Элька была маленькой, лет пяти, она утащила из материной косметички помаду. Изрисовала стену в коридоре. Потом, ожидая, что вот-вот вернется с работы отец, испугалась и спряталась под стол. В страхе перед родительским гневом сжав помаду в потном кулачке.

Но отец, вопреки ожиданиям, не рассердился. Вытащил из-под стола, подхватил на руки, захохотал.

Принялся рисовать вместе с ней. Они измалевали все обои в коридоре. Цветочками, бабочками, кошками. А самый центр оставили для «принцессы Эльвиры», чье платье долго и старательно раскрашивали цветными фломастерами. Последние завитушки девочка рисовала уже под потолком, сидя на отцовских плечах.

Мать пришла в ужас, долго бегала по дому и кричала. Отец поддакивал ей на словах, а сам втихаря смеялся вместе с Элей.

Веселый был день.

А теперь Эльвира скучала почти перманентно. Просыпалась — скучала, шла в институт — скучала. И все сложнее ей становилось выбираться из этого состояния.

Она еще раз безразлично посмотрела на пятно, оставленное на стене. Лицо ее скривилось в зевке, и в ответ на зевотную судорогу под глазом расползлась тоже какая-то вялая, неинтересная боль. Даже это было скучно.

Дэн-дэн-дэн…

Неожиданно раздался звонок в дверь, эхом пронесшийся по всей квартире. Эльвира встрепенулась.

Обычно она открывать не спешила — ленилась. И могла даже вовсе не подойти. Потому что если пришли к ней — позвонят на телефон или перетопчутся. А если к отцу, то тем более не ее забота.

Но в этот раз было до того тягостно сидеть одной, что девушка мгновенно подорвалась с кровати.

В коридоре за дверью, тупо улыбаясь и щуря отекшие глаза, стояла Машка-Медуза.

— П-привет, — протянула она уже слегка запинающимся, но радостным голосом и засмеялась. Судя по тону и поведению, она уже успела принять с утра и потому была веселая, счастливая и любила весь мир.

По одну сторону от Машки стоял и обнимал ее один смазливый мальчик. По другую — другой. Ни одного из них Эльвира раньше не видела. Впрочем, Медузе свойственно было подбирать молодых людей где угодно, не утруждая себя знакомством. Она была настроена на них, как радар, и ни за что не пропустила бы ни одной смазливой морды или накачанного торса.

— Пустишь? — глупо хихикнула Медуза. И протянула: — Мы хоро-ошие.

Они и в самом деле были уже «хорошие».

И Эльвире тоже захотелось. Она криво усмехнулась:

— Вижу.

— И весе-елые! — протянула Машка. Обнимая и крепче прижимаясь к смазливым мальчикам. Те оценивающе изучали Эльвиру.

у Машки от пьянки и «счастья» уже смазались черты лица. Так что Элька точно знала, что стоит только намекнуть — и парни мигом будут ее.

— Очень вовремя, — она распахнула дверь. И подумала, что Медуза впервые сделала что-то толковое, вместо того чтобы, как обычно, совершать нелепости. — Заходите, — и посторонилась.

12

— Давно болеете? — Ольга Артуровна будто ненароком потерла друг о друга ноющие щиколотки.

— Я не болею, — сварливо огрызнулась лохматая неопрятная тетка, сидящая перед зав женским отделением. — Я — Король![57] Короли не болеют!

Это была уже третья пациентка на приеме, а Ольга Артуровна все никак не могла успокоиться. В голове так и вертелся инцидент в ординаторской.

— Ну как же не болеете, — тактично напомнила завотделением, — а к нам зачем пришли? Вас сюда направили?

Женщина в старом халате, верхняя пуговица которого была когда-то вырвана и пришита заново — рядом с ней еще махрилось нитяное мясо, — негодующе вскинулась:

— Меня никто не направляет! Я — Король! — и со всей силы ударила ладонью по столу — подпрыгнули ручки и упаковка бумажных салфеток.

Она так и ходила по улице в старом халате и сланцах. Внешне женщине было под пятьдесят, но это ни о чем не говорило: судя по паспорту, Ольге Константиновне Белокосой сравнялось всего тридцать восемь лет.

— А как вас зовут? — Ольга Артуровна закрыла паспорт.

— Никак меня не зовут! — с некоторой обидой отвернулась женщина. — Я — Король, — капризно добавила она. — Я Король, да. У меня четыре тысячи двести семь рыцарей!

Ольга Артуровна была заведующей острого женского психиатрического отделения, и у нее было шесть лечащих врачей.

— И у меня кони, — негодовала пациентка, — да-да, целая конюшня! Но я их отпустила, — тонкие губы брезгливо поджались, вокруг носа проступили глубокие морщины, — да, всех отпустила. Двух оставила. Поиграть, — она каким-то мещанским жестом сложила руки на животе и откинулась на стуле.

Было восемь сменных сестер. Пациенты, хроники, прием.

— К вам должны были мои гонцы прийти. Я их послала, — женщина горячо и часто закивала, — они тут, в городе.

И тьма пациентов.

Эта больная была новопоступившей, но в общих чертах Ольга Артуровна уже знала историю. Ее привел племянник — почему-то сам примерно того же возраста, что и больная. Родственники с ней очень намучились.

По словам сутулого, немного заикающегося мужчины, тетка болела уже много лет, но наблюдалась по месту жительства в Уфе. Теперь вот вся семья переехала в столицу, тетку девать было некуда, привезли с собой. И она в самый неподходящий момент обострилась.

Ольга Артуровна подумала, что на днях надо сделать запрос в Уфу, затребовать карту. Впрочем, в острое клали до всяких запросов.

Это в санаторном отделении после беседы с больным неизменно опрашивали и родственников. Даже домой звонили — задавали вопросы, проясняли картину. В ее отделении родственников чаще всего не беспокоили. Что там спрашивать, если и так все налицо?

— Я — Король! Король драконов! — уверенно воскликнула пациентка.

Вон она — Король. Много нового не узнаешь.

Ольга Артуровна проработала в психиатрии тридцать лет. И впервые осознала, что она поставила эту работу во главу угла. Всю жизнь построила вокруг нее. Все силы, всю энергию.

Семь лет она была заведующей отделением. И не где-то — именно здесь, в этой самой больнице.

И вот сегодня, когда ее оскорбил собственный персонал, она фактически промолчала. Промолчала потому, что ей стало стыдно и неловко. Потому что ей не хватило авторитета. Ведь они смеялись не только над пациенткой. Они смеялись даже не над завотделением.

Молодые мужики глумились над женщиной — Ольгой Артуровной Кенинг. А завотделением не хватило силы, мужества и авторитета ее защитить. За семь лет она не набрала такого уважения к себе.

И впервые в жизни засомневалась в способности делать свою работу.

— Про меня даже по телевизору говорят, — продолжала пациентка. Подавшись вперед и доверительно посмотрев на завотделением. — Пашка-то не слышит, а говорят, — уверенно подтвердила она, — все время говорят.

Ольга Константиновна Белокосова

пол — женский

возраст — 38 лет

место жительства — г. Москва

студентка

Диагноз: Шизофрения. Парафренный синдром[58].

Anamnesis morbi: родилась от второй, нормально протекавшей беременности. Росла спокойным ребенком, любила тихие игры, рисовала и вышивала. В подростковом возрасте впервые отметила психическое неблагополучие в виде любовного бреда с фабулой преследования. Такие эпизоды повторялись далее с непродолжительными лекарственными ремиссиями, фабула бреда постепенно эволюционировала до парафренного. В симптоматике отмечается накопление дефекта по типу апато-абулического.

Психический статус: походка неловкая, угловатая. Выглядит старше своего возраста. Речь быстрая, временами разорвана, склонна к резонерству. В эмоциональной сфере отмечается регрессивная синтонность[59].

— А меня в генералиссимусы произвели! Рыцари мне присягали! — глаза женщины вспыхнули огнем подозрительности. — И только вы все хотите меня убить! Хотите! — воскликнула она. — Точно хотите! Все всех хотят убить. А потом вы меня съедите. Я знаю, я все вижу!

И в этом она была права. Все всегда хотят съесть ближнего своего. И подсидеть начальство.

Но когда это удается — виновато само начальство.

13

Пьянки Эльвиры, ее бесконечные гулянки: все эти разнузданные вечеринки, странные друзья, шлюхи-подружки. Все это постепенно сводило Свирдлова с ума, превращало жизнь в ад.

Когда он вечером пришел домой, там уже веселились вовсю. Дверь в дочерину комнату была открыта, оттуда доносились звуки музыки и смех. Свирдлов неслышно заглянул.

У Эльвиры в гостях была целая компания. Какие-то парни, которых Петр Иннокентьевич видел впервые. Неприятные и пьяные. Не вызывающие доверия.

Развеселая молодежь расположилась прямо на полу. И один из парней сидел напротив его дочери, держал ее за голые щиколотки, и что он делал — Свирдлов не видел, но Эля оглушительно хохотала, запрокидывая голову и размахивая бутылкой пива.

Второй спал на диване.

Спал в чужом доме, у девушки, уткнувшись в мягкие игрушки. Судя по всему, он был безудержно пьян, лицо в искусственном свете казалось синеватым и отечным, хотя мальчику едва ли было больше двадцати лет. А под глазами уже залегли черные нездоровые тени.

Свирдлов пожалел о своей резвившейся с годами дальнозоркости, при которой без очков не мог читать, зато прекрасно сейчас видел, как из приоткрытого рта пьяного юнца на бежевого плюшевого медведя медленно стекает струйка слюны. Ноги его в бежевых с полосой носках лежали на животе большой улыбчивой обезьяны. Которая виновато и сконфуженно смотрела на Свирдлова пластмассовыми глазами.

Когда Эльке было восемь лет, Свирдлов прилетел из командировки и привез ей большую улыбающуюся обезьяну. С которой летел в самолете, держа на руках, как ребенка. Обезьяна была куплена в итальянском бутике и стоила немыслимых, по тем временам, денег. Она улыбалась маленькой Эльке и широко распахивала для объятий грабастые руки.

Целую неделю Эля ходила, обнимаясь с обезьяной. И тогда Свирдлов привез ей мохнатую мышь. Во всяком случае, на этикетке было написано «мышь белая», хотя игрушка была не белой и похожей не на мышь, а черт знает на что. Но Эля была в восторге.

Петр Иннокентьевич дарил ей игрушки в восемь, в десять, в двенадцать. Каждый раз, когда летел куда-то в командировку — это была традиция. И девочка радовалась, висла у него на шее.

Сейчас на этих игрушках спал незнакомый парень. А на полу рядом с Эльвирой, привалившись к спинке кровати, сидела нетрезвая девица. Ее мясистые, уже несколько обрюзгшие щеки покраснели, маленькие, густо накрашенные глаза осоловело моргали. Будь Свирдлов чуть помладше, он бы смутился, заметив, как задралась короткая юбка, оголив полноватые ноги. С синяком на левой икре. А сейчас испытал только странную смесь гадливости и жалости. Не к ней, конечно, а к ее родителям. Ведь это тоже была чья-то дочь — в стельку, до отвращения пьяная. Уже потасканная, пользованная. И Петр Иннокентьевич, приложив некоторые усилия, даже припомнил ее имя. Эту Машу Прокофьеву знал даже он — проректор. Когда пришло время устраивать ее в институт, родители обили все пороги. Очень просили.

У ее родителей были и связи, и деньги. Таким уважаемым людям отказать было нельзя. Машу приняли на бюджет.

Такие вещи претили Свирдлову, вставали поперек горла. Но пришлось научиться. Ради Эли. Все делалось только ради нее, ради ее благополучия, ее будущего.

Но не для того же, чтобы она теперь болталась в компании Маши Прокофьевой. Этой бездарной, никчемной, безмозглой девицы. Слухи о поведении которой доходили даже до ректората. На которую уже трижды готовили документы об отчислении. И если бы не вмешательство родителей…

— Эльвира, мне нужно с тобой поговорить, — сухо сказал Петр Иннокентьевич, не переступая порога комнаты.

В Элиной спальне до сих пор стоял детский гарнитур. Тот, который отец поставил ей на двенадцатилетие. Уже нелепый для ее возраста.

И не потому, что сейчас отец отказал бы. Он предлагал сменить мебель, и не раз. А просто Эльвире было не надо, скучно, безразлично.

В какой-то момент она загорелась, хотела даже перестроить материну спальню и… Ей быстро расхотелось этим заниматься. Как прискучивало ей все, за что бы Эля ни бралась. Как надоело ей рисование. Когда в тринадцать она вдруг увлеклась, отец накупил карандашей, красок. Записал в студию, возил на занятия. Но Эльвиру хватило ровно на полгода. После чего карандаши и краски были заброшены. В память о тех временах на стене до сих пор висели два неловких, с тонкими, пробивающимися зачатками таланта этюда гуашью. Эльвира могла бы — могла, но не захотела.

Дочь презрительно и глумливо растянула губы, отчего лицо ее приняло скособоченный вид. И подняла пьяные глаза. Они были густо накрашены. Все это: кольца, тоннели, розовые волосы, черные тени — Свирдлов остро почувствовал, что и это ей не нужно. Она красится только для него, с одной целью — нагадить отцу. Только в этом получая какое-то извращенное, садистское удовольствие.

— Че тебе надо, товарищ? — хмыкнула она, не вздумав подняться на ноги.

Маша глянула на Петра Иннокентьевича, будто впервые его видела, потом на Эльку и чему-то своему засмеялась. Голос ее конвульсивно забился, заклокотал. И Свирлову почудилось, что он от самых дверей чувствует запах перегара, исходящий из ее рта.

— Встань, я сказал, — неожиданно для себя рявкнул он, — встань и выйди ко мне!

Губы его вдруг мелко и бессильно затряслись. Никогда еще, как ему казалось, он не ненавидел собственную дочь. Или, во всяком случае, не ненавидел сознательно.

Несколько секунд Эльвира мешкала, а потом медленно, с явной неохотой поднялась. Выпрямились тоненькие ладные ноги, одна из которых была изуродована татуировкой до самого колена.

Маша Прокофьева, лишенная опоры на Элькино плечо, едва не завалилась и усидела, только схватившись полной рукой за плечо парня. Который, пьяно хмыкая, тоже смотрел на Свирдлова.

Или на длинные Элины ноги в неприлично коротких шортах.

Эльвира медленно, шаркая, вытащилась из спальни и, не отходя далеко от двери, скучливо бросила отцу:

— Ну чего тебе? — шорты ее были короче трусов. Сверху была только детская майка с Микки-Маусом. Тонкая до прозрачности, с красным, не отстирываемым пятном на груди.

Но Эльвира ничуть не стеснялась перед такими гостями. Мерзкими пьяными подонками и шлюхами, которых она, будто магнитом, собирала вокруг себя

— Это кто такие? — соблюдая приличия, шепотом — злобным яростным шепотом — спросил Свирдлов. — Ты должна была сегодня пойти в институт. А что ты делала?! — возмущение его само собой поднималось изнутри, все то, что он старался замалчивать и терпеть — лишь бы сейчас не конфликтовать и заставить Эльвиру закончить учебу, — вдруг выплеснулось на поверхность. — Весь день пила вот с… — он не нашел подходящего слова, — с этими?!

— Эй! Это мои друзья! — пьяно, развязно, будто не понимая даже, с кем говорит, взвилась Эльвира в ответ.

Будь она трезвее, Свирдлов знал: она бы многое могла наговорить. Она бы такого накричала. Но затуманенный алкоголем мозг не давал ей даже слова толком связывать в предложения:

— Мои друзья! — невпопад вякнула она и махнула худой рукой так, будто отгоняла отца от себя, а запнувшись, пробормотала: — И оттъе… отъебись.

— Друзья?! — не утерпел, повысил голос Свирдлов. В самом деле, кого тут было стыдиться? Перед кем шептать? В квартире не было никого, кто стоил бы даже того, чтобы посмотреть в его сторону. — Кто у тебя друзья? Проститутка Прокофьева?! — лицо Эльвиры забурело. — О которую ноги вытереть противно?! Которую уже преподаватели в аудитории впускать брезгуют?! Ты хоть сама знаешь, что она собой представляет?! Ты знаешь, что о ней говорят?! — что последняя шлюха, что ложится под кого попало, что пускают по кругу, что среди студентов проходят пьяные вечеринки, превращающиеся в разнузданные оргии, что алкоголь и наркотики льются рекой.

— А тебе только то и ва-ажно, что, бля, говорят?! Те го-оворят, эти… все, бля, че-то говорят. А ты х-ол-луй-йству-шь… ж…жопы лижешь!

Свирдлову стало трудно и больно дышать, тяжело предынфарктно забилось сердце.

— Какая же ты дрянь, — медленно протянул он. — Дрянь!

И задохнулся. Снова остро прихватило сердце, стиснуло гортань.

— Неблагодарная. Бесстыжая сволочь! Это я своими руками такое вырастил?! — задыхался он. — Это же все для тебя! — почему-то схватил он стоящую на коридорном столике вазу. Это была, пожалуй, единственная вещь, которая по забывчивости осталась здесь после ухода жены Свирдлова. Та ее покупала где-то на отдыхе и тащила домой в громоздком чемодане. Но сейчас это было не важно, и Свирдлов потрясал тонкой хрупкой вазой, крича на тонкую, хрупкую и бесстыжую свою дочь: — Все же ради тебя делалось! Что бы ни захотела — все тебе! Что просила — все, все для тебя! Ни в чем же отказа не знала, тварь ты неблагодарная! Я на тебя всю жизнь положил! И чтобы ты сейчас мне вот так…

— А я тебя просила? — злобно бросила та в ответ. Ее не испугала вспышка отца, не смутила, не пристыдила.

Ей и тут было все равно. И Свирдлов видел это в злых, но пустых глазах.

— Я те-е-бя прос-сила мне в жоп-пу дуть?! Я тебя п-про-осила меня рожать?! Да пошел ты… н…на нахуй! И д-др-дру-узей моих, бля, не трожь! Это мои дру-узья, мои! — пьяно разорялась она. — Они м-мои др-у-узья, слышишь, мать твою?! Они мне, бля, се-емья, а ты урод! У-ур-род, раз друзей моих не любишь! — и лицо ее — пустое, испитое, бессмысленный взгляд, заплетающийся язык — все это сливалось перед глазами Свирдлова.

На мгновение ему стало тяжело дышать. Сердце давно работало с перебоями. А он все не шел в больницу, откладывал. Было некогда, он все время был занят — Эльвира то, Эльвира это…

На секунду в глазах совсем потемнело. И он перестал видеть. Казалось, сердце замерло, тяжело сжало, потянуло вниз внутренности. Ухнуло в ушах.

Но прошло, отпустило.

Резко просветлело, предметы обрели вдруг слишком четкие очертания, контрастные цвета, будто кто навел объектив на резкость. И перед ним снова стояла его дочь — невменяемая, полуголая, расхлябанная, злобная, беспросветная.

— Пошла вон, — выдохнул он и тут же закричал: — Пошла вон из моего дома! Я так жить больше не могу! Хватит уже! Хватит из меня кровь пить! Убирайся! Мне такая дочь не нужна! Конченая, никчемная… Выметайтесь — чтобы духу вашего тут не было!

Продолжал он кричать, хотя Эльвира уже бегом, натыкаясь на стены, кинулась в свою комнату.

Уши ее горели красным от злости. Сливались с розовыми волосами. Ноги заплетались друг о друга. Отец мог сколько угодно кричать в коридоре, а она уже не слушала. Свирдлов с тупым мстительным сиюминутным наслаждением смотрел, как она пинками расталкивает своих гостей:

— На-ар-род, вставай! Вста-ай, бля!

Грубо толкнула она неловкой, не сжимающейся в кулак рукой лежащего на игрушках парня.

— В-встав-вай, — заплетался ее язык. Шаталось тело. — Б-бл. я…

Парень дернулся, подскочил. Оступился — завалился. Снова вскочил, путаясь в крае старого пледа, спотыкаясь о падающие игрушки, хватаясь за стену, чтобы удержать равновесие.

Эльвира злобно и яростно пинала бутылки на полу и дергала за полную руку Машу Прокофьеву:

— Вста-авай. Пш-шли отсюда! Нар-род, вставай, нас гон-нят!

Все слилось для Свирдлова в какую-то мутную кашу. Чьи-то вскрики, вой, мычание, звон стекла, заваливающиеся и оступающиеся тела.

Многоножка рук и ног, комом катящаяся по коридору.

И хлопок входной двери.

* * *

Пока выбежали на улицу, кипящая, всклокоченная, взбудораженная Эльвира слегка протрезвела. Злость проветрила ей мозги, освежила.

Их пьяные мальчики, которых она так и не удосужилась запомнить по именам, потрясенно и потерянно вывалились из подъезда. Один оступился — кажется, тот, что отрубился на диване, — и едва не упал. Эльвира глянула на него с пренебрежением. Нельзя же, в самом деле, до такой степени не уметь пить.

Парень, с тихим стоном ухватившись за ограду клумбы, повис и принялся почти бесшумно изливать выпитое на стриженный газон.

В таком состоянии ребята вряд ли были способны не то что добраться до дома, а даже добрести до метро. Но Эльвира о них уже не думала.

Ей самой нужно было куда-нибудь добираться. Например — как почти бездумно решила Эльвира — можно было поехать к Серому. Самому старому, самому верному другу, с который она дружила почти полтора года.

В прошлый раз, когда предки сняли его с довольствия, он две недели сам болтался по друзьям-приятелям. Вот только денег на такси Эльвира из дома захватить не удосужилась.

— Эй, у тебя ба-абки есть? — окликнула она заторможенно-вялую Медузу, которая липким тестом обвисла у нее на руке.

— Ой, чет мне плохо, — простонала та. Это было делом известным. Машка вечно мешала что ни попадя, а потом вот так синела и то блевала, то насмерть отрубалась. Эльвира заспешила:

— Ма-аш-шка, — принялась она трясти ее за плечо, чувствуя, как вместе с Медузой качается перед глазами и весь мир: дом, двор, детская площадка. Качели взлетают и кружатся-кружатся вокруг ее головы, — д-деньги у тебя есть? — с трудом выговорила она. Медуза сморгнула, лицо ее приобрело еще более голубоватый оттенок:

— А, да… — забормотала, стягивая с плеча маленькую, истошного цвета сумку. Элька бы такую никогда в руки не взяла. Но Машка была колхозница — ей лишь бы ярко. — Вроде… — вяло лепетала она, путаясь в застежке и ремне. — Были… карта вот еще…

— Д-да-авай, — заторопила Эльвира, — м-мне на такси, — и без стеснения сама залезла в Медузину сумку.

Оттуда ядрено пахло духами. Где между скомканных салфеток, которыми вытирали непонятно что и непонятно откуда, затесались несколько таких же мятых скомканных купюр. Эльвира вытащила все и сунула сумку обратно Машке.

— Ой, что-то мне плохо, — опять простонала та, обнимая забор, но Элька уже не слушала, принявшись нетвердыми пальцами тыкать в экран телефона — вызывая себе такси.

До дома Серого она добралась очень вовремя. Еще бы пять минут — и опоздала. Эльвира, не утруждаясь подсчетом, бросила на сиденье все мятые купюры, которые забрала у Машки, и выскочила в дверь.

Синий «рендж» Серого стоял раскрытый у подъезда. Двери его призывно топорщились в разные стороны.

— Э-э-э, — протянул парень — уже порядком веселый и в компании с новой девчонкой, — а мы вроде в «Икс» собрались, — тачка зазывно пыхтела выхлопной трубой, музыка в магнитоле орала, двигатель горячо, торопливо гудел: «мы в клуб, мы в клуб, мы в клуб». И машина, сотрясаемая звуковыми волнами, рвущимися из динамиков, согласно подпрыгивала. За рулем вместо хозяина сидел кто-то из его приятелей. А сам Серый, тиская прижимавшуюся к нему девчонку, глупо хихикал: — Ты с нами? А? Поехали с нами?

Эльвира долго думать не стала:

— Конечно, с вами!

И компания всей толпой ввалилась в раскрытые двери машины.

Клуб — так клуб! Бар — так бар! Танцевать — так танцевать! Куда угодно, лишь бы там было шумно, весело и пьяно.

А так и было. Клуб, как всегда, гудел: горел вывеской снаружи, толпился молодежью у входа, кипел полупьяной сутолокой внутри.

Орала и закладывала уши музыка, басы били по барабанным перепонкам, содрогались стены и столы, подпрыгивали стулья. Заглушая звон стаканов, бокалов, рюмок, бутылок. Звуки голосов, крики, смех, споры. Шумная пьяная толпа давила и наседала. Не продохнуть от одеколонов, духов, пота, запаха табака и травки, алкоголя и дыма.

В клубе любому, уже достаточно набравшемуся, кажется, что вокруг все свои. Потому что все одинаково пьяные, веселые. По глазам бьют софиты, и толпится так много народу, что тяжело дышать.

Эльвире годился любой день, любая программа. Главное, чтобы все смеялись, и было весело. Чтобы пили, танцевали. Если удавалось попасть в кураж, поймать драйв, то ей казалось: она любит весь мир, и все тут родные.

Кто с кем танцевал, что пил — никто и не различал. Серый щедрой рукой платил за Эльвиру, Эльвира целовалась с его забавным приятелем — то ли Сашей, то ли Володей. Серый дал ей пару таблеток, отчего кровь закипела, и сил было столько, что она до утра скакала, как заведенная. И все было беззаботно весело и смешно.

Она прыгала в толпе, прыгала на столе, танцевала на стойке. Знакомилась с кем-то, пила, обнималась. Хохотала.

Ей было хорошо, ей было весело.

Когда они, с трудом переставляя ноги, пьяные и веселые, вывалились из клуба, Эльвире хотелось одного — лечь. И спать, спать, спать…

Ноги гудели — она даже не заметила, что истерла их до крови в неудобных кедах. В глаза будто насыпали песка и слегка мутило. Казалось, душный угар клуба до сих пор стоит в легких и носоглотке. И даже в гортани, отчего она постоянно облизывала губы и сглатывала.

Но тут Серый неожиданно замялся возле своего «ренджа»:

— Слушай, — невнятно промямлил он. — Ты это… — его красная помятая рожа горела алым в чистом утреннем воздухе. — Ко мне нельзя. У меня мать дома. Элька, — просительно и протяжно прогнусавил он, — ты же знаешь, я всегда! Но мать. Она с меня шкуру спустит. Она же тебя…

Ну, ясно.

Эльвира поняла, что сейчас тот начнет нудно гундеть про мать, которая отберет ключи от машины и не купит ему квартиру. А ему позарез надо жить одному. Поэтому он сейчас типа хороший мальчик. И появление Эльвиры в доме…

Ей стало скучно.

— Да пошел ты, — махнула она рукой.

Можно подумать, она не знала, куда еще пойти.

* * *

С Ромкой Родзиевским Эльвира познакомилась случайно. Снесла на «мазде» боковое зеркало, привезла тачку на ремонт в какой-то шараш-монтаж. А там Ромка. Брюнет в грязной, покрытой масляными пятнами униформе. Остро пахнущий потом. С челкой, падающей на лоб.

У него был такой наглый, ощупывающий взгляд, когда парень разговаривал с ее отцом, а не сводил взгляда с нее, что Элька почти запала. Отец тоже заметил и утащил ее до того, как Эльвира успела оставить телефончик.

Но она вернулась назавтра. Уже целенаправленно.

Так и познакомились. Несколько раз пересекались, но всегда вокруг было полно народу, и как-то не срасталось. А потом Эльвира, так же быстро, как и вспыхнула, потеряла интерес.

Зато она точно запомнила, где Роман живет — в самом центре города. Неподалеку от «Икса».

Только номера квартиры не знала — не приходилось подниматься — поэтому пришлось долго ждать в подъезде. Пропуская глазами собачников и спешащих спозаранок на работу жильцов.

Она была все еще пьяна, но веселье уже ушло. На тело навалилась какая-то пудовая, давящая усталость. И голова гудела. Глаза ее, наверняка красные и воспаленные, болели и даже немного слезились. Во рту разливалась липкая кислая мерзость и жгучая горькая хмарь, будто она всю ночь жевала сигаретные бычки. Уже невозможно было поверить, что вчера или в недременное сегодня она лежала в своей комнате на кровати и возила лодыжкой, оставляя темное пятно на белой стене.

Ромка появился, когда она проболталась в подъезде уже почти час. Увидел ее — замер на лестнице. А потом, сунув руки в карманы, насупил лихо изогнутые брови. И, насвистывая, начал медленно-медленно спускаться навстречу.

Эльвира видела, что он обижен, не понимала только, почему. Вот он съездил ей в глаз и оставил синяк — она же не обижалась. Дело житейское.

Поэтому по-простому, будто ничего и не произошло, улыбнулась:

— Папаша из дому выпер, — пояснила она, передернув худенькими, остро торчащими плечами.

Она никогда не врала. Не видела в этом смысла. Эльвира была очень-очень честной.

Может, потому, что ей на самом-то деле никогда ни от кого ничего не было нужно.

На губах ее заиграла кривая усмешка, ясно говорящая: все это тоже ерунда и тоже дело житейское. Ромка хмыкнул:

— А я-а, — и медленно выцедил, — тут при чем?

— Ну, — Эля раздумчиво пожала плечами, — мне идти вроде как некуда. Подумала, что ты приютишь.

— Я-а? — брови глумливо изогнулись.

— Ты, — Элька подняла телефон, с удивлением посмотрела на него, будто впервые видела, и объяснила: — Все мои вроде как на учебе. Да и телефон сдох.

В самом деле, стала бы она час ждать Ромку в сыром подъезде, если бы у нее работал телефон или были деньги на такси.

— Приюти, — улыбнулась Эльвира.

Парень скривил в ухмылке губы, на щеке заиграла ямочка. Наглые злые глаза вспыхнули:

— Я вообще-то на работу, — и в доказательство поднял тощую спортивную сумку, которую держал в руке, — не у всех же папаша богатый, — поддел он саркастично. С завистью человека, который бы очень хотел иметь богатого папашу и никогда ничего не делать.

При упоминании об отце Эльвира брезгливо передернулась:

— Да пошел он. Не впервой, — бросила взгляд на Ромку, на сумку. — Я спать хочу. Давай мы лучше пойдем купим пива, а потом — к тебе.

Тонкие губы парня на мгновение замерли все в той же глумливой усмешке, а потом он вдруг резко — так, что Эльвира и дернуться не успела — выпростал вперед руку, уперев ладонь в стену. И отрезал ей путь к лестнице:

— Это, конечно, можно, — медленно протянул он, — вот только…

Ну да, это было понятно — это она поняла. И, глядя в ему глаза, принялась расстегивать шорты.

— Совсем распустились, скоты, — шелест старушечьих шагов звонким эхом разлетался в пустом коридоре. — Господи, до чего дошли, тьфу! Оскотинились, — бабка спускалась, стараясь не смотреть на прижавшуюся к стене парочку.

А вот Эльвира на старуху смотрела. И провожала ее немигающим взглядом от верхней площадки, по лестничному пролету и туда, на самое дно, в темноту коридора.

Вот ее шаги заглохли внизу, заскрипела и хлопнула металлическая дверь. Тут же снова раздался перезвон домофона, створка распахнулась, послышались другие шаги — молодые и бодрые. Но они добрались только до второго этажа и там остановились.

Ромка резко и больно толкался в нее, тяжело навалившись на плечо. Он хрипел над ухом в такт движению бедер и жарко палил шею дыханием. Его куртка с тихим шорохом ритмично терлась об Эльвирину футболку, пряжка расстегнутого ремня глухо бряцала и била по ноге.

Там, где остановились шаги, послышался шорох открываемой сумки, звон ключей, щелчок в замочной скважине. Открылась и закрылась дверь.

Ромка увеличил темп. Лопатки Эльки быстрее и резче забились о стену подъезда. Она думала о том, как хорошо было бы сейчас выпить холодного пива. Много-много холодного пива, чтобы избавиться от мерзкого привкуса во рту и уже подступающей головной боли. А потом лечь спать.

— Хы-ы… — тяжело засипел Ромка, сильно вдавив ее в стену и замерев. Внутри задергался член. Лицо парня перекосилось гримасой удовольствия, закрылись красивые глаза. И тут Эльку тоже, против ожидания, посетил оргазм.

Короткий и скучный, как «пфе», презрительно выпущенное изо рта. Даже это было у нее скучно.

Машка-Медуза, кончая, орала и дергалась, хрипела и закатывала глаза. Но Эльвира с трудом могла себе представить, что же та чувствует. Сама она попробовала почти все — и почти все ей не понравилось.

Ромка в последний раз дернулся и с влажным чмоком и глубоким удовлетворенным вздохом от нее отлип. Сразу задышалось легче.

— У тебя на пиво-то есть? — брезгливо спросила Элька, натягивая шорты и вытирая о стену липкие, неприятно-едко пахнущие пальцы. У нищеброда-Ромки вполне могло не быть.

Но он задумался на секунду, попутно застегивая штаны.

А потом нахально, с чувством собственной власти хохотнул:

— Разберемся, — по-хозяйски забрасывая руку Эльке на плечо.

Она не возражала. Кто знает: может быть, им снова будет весело?

14

Со вчерашнего дня атмосфера в отделении Ольги Артуровны повисла какая-то нервная, напряженная. При этом вслух не произносилось ничего особенного, формально все шло как обычно. Но Ольга Артуровна чувствовала. Сказывался долгий, многолетний опыт.

Молодой амбициозный Кольцеворотов то и дело бросал на заведующую выжидательные странно внимательные взгляды. На утренней пятиминутке, развалившись в кресле, буквально не спускал с завотделением глаз. И на его тонких губах при этом играла насмешливая, чуть презрительная ухмылка.

Но открыто он не перечил, ошибок не допускал. И придраться было не к чему.

А хуже всего то, что Ольга Артуровна отлично сознавала: если начальник не вызывает уважения — это только его вина. Не можешь руководить людьми, не можешь держать их в руках силой авторитета — грош тебе цена. Ищи другое место.

И Ольга Артуровна Кенинг, тридцать лет проработавшая в психиатрии, впервые почувствовала себя неуверенно.

Мысли ее наполнились подспудными сомнениями. Она, неожиданно для себя, принялась по несколько раз перепроверять назначения и перелистывать карты. Разговаривая с подчиненными, не могла заставить себя взять начальственный тон, отвлекалась, теряла нить разговора. Потому что в мозгу ее постоянно испуганно билось: что если она не такой уж хороший врач, как думала о себе? Плохой руководитель. Или, возможно, это возраст? И, еще не достигнув старости, — в пятьдесят один — полной сил и здоровья, ей уже пора уступить место молодым?

Но на что тогда ушла ее жизнь? Ради чего было все это? На что она себя растратила?

Ольга Артуровна на мгновение отвлеклась, прислушиваясь к какому-то шуму в коридоре, и поняла, что снова задумалась о своем. А ведь перед ней сидела пациентка. И ждала ее внимания. Завотделением волевым усилием заставила себя сосредоточиться и повернула голову.

Кресло на колесиках стояло посреди смотровой в приемном, и в нем сидела укутанная в одеяла старушка.

— А померла я, мила-ая, — тянула будущая пациентка уже несколько минут. Делая акцент на слоге «ла», выговаривая его медленно, с оттяжкой, с ударением.

Речь ее была плавной, текучей — старушка никуда не торопилась. Сморгнула, надолго смежив морщинистые веки, и как-то сочувственно посмотрела на завотделением:

— И ты померла.

Пациентку отправили к ним гинекологи. По совести говоря, ее и оперировать-то никто не хотел. Какие в таком возрасте операции? Восемьдесят один год.

Но старушка так мучилась болями, что решили рискнуть. Как оказалось, напрасно.

Сама операция прошла планово, и от наркоза пациентка очнулась хорошо — быстро, легко, даже без тошноты. Но вот стоило ей только открыть глаза, как она тут же и затянула:

— Я умерла-а…

Сначала не обратили внимания. Думали, испугался старый человек — бывает. Объяснили раз, другой.

Но к третьему дню стало понятно, что так просто не отделаться. К этому времени пожилая женщина успела извести все отделение: врачей, сестер, женщин, лежащих на сохранении. В гинекологии и без того бесконечный вой стоит: у той выкидыш, у этой угроза, у этой миома. А тут еще: «я умерла… все мы умерли-и…» Так что хирурги-гинекологи не выдержали и Христом-богом взмолились: психиатры, забирайте.

Ольга Артуровна поправила на носу очки:

— Как вас зовут, вы помните?

Старушка бросила на нее неприязненный взгляд, тяжело наклонилась вбок — видимо, ей уже хотелось лечь. Но ответила бодро, задиристо:

— Что я, дура совсем, по-твоему? Вероника Матвеевна меня звали. Так и на могиле написали. Вероника Матвеевна Захарова, тысяча девятьсот сорок…

— А какое число сегодня, знаете?

На этих словах Ольгу Артуровну снова перебил странный звук, донесшийся из коридора. Завотделением беспокойно глянула на дверь.

Но старушка не дала прислушаться. Обиженно махнула сухой, но крупной рукой и упрямо покачала головой:

— А мое какое дело, какой у вас день? Это вы, вон, живые. А я померла давно, — солидно, с полным довольством собой, поправила на груди одеяло. Подумала, пожевала сморщенными губами и заключила, смерив заведующую колючим взглядом: — А и тебе не надо — все помрем. Ежели ты и не померла еще, то все одно вскорости помрешь.

Ольга Артуровна подумала, что за двое суток в гинекологии она вполне могла там всех свести с ума. Рассказывая нервным, взбудораженным гормональными сбоями пациенткам, что все они уже скончались в страшных мучениях. А жизнь вокруг — иллюзия и тлен. Среди экзальтированных беременных дам такие разговоры наверняка производили неизгладимое впечатление.

Поэтому и сбыли старушку с рук. Уж будь добра, Ольга Артуровна, забери. А то родственников-то никого.

Завотделением тяжело вздохнула:

— Ну вот вы говорите, что умерли. Как же так? — попробовала она навести старушку на светлый путь. — Вот вы сидите, разговариваете со мной.

— А чего мне с тобой не разговаривать, — убежденно хихикнула старушка, — ты ж, видать, тоже мертвая. — Но тут лицо ее коротко перекосилось от боли. — Ох, грехи наши тяжкие, — охнула она, схватившись за бок, — нигде покоя нет. На том свете жила: страдала-страдала. На этом страдаю.

— Но вот вы говорите, — гнула свое завотделением, — что умерли. А как? Когда?

— Когда? — сверкнув на Ольгу Артуровну взглядом, бросила пациентка. Ей явно не нравилось недоверие. — Давно я померла, до войны еще. Ты, соплюшка, знаешь, что в войну-то творилось?!

Судя по возрасту, о войне и сама пациентка представление имела смутное. Что, впрочем, не мешало ей вдохновенно фантазировать.

Из-за двери снова послышались какие-то вскрики, разговор на повышенных тонах, потом звук бегущих ног. Ольга Артуровна беспокойно и в то же время с некоторым раздражением глянула на закрытую дверь. Шум сбивал ее с мысли и не давал слушать. А послушать было что:

— Ты представляешь, что в войну-то творилось? — внешне пациентка была не сказать чтобы слабой и немощной. Даже не скажешь, что восемьдесят один год. Статная рослая старуха, широкая в плечах, парадоксально сохранившая почти черные, едва тронутые сединой волосы. С горящим взглядом черно-угольных глаз и крупными заскорузлыми ладонями. — Живые люди в говне сидели! С году пухли! Телеги грызли! Копыта конские! — с какой-то горячечной ненавистью смотрела пациентка на завотделением. Хотя явно пересказывала что-то услышанное по телевизору. — А потом все померли, — неожиданно заключила она. Все-все-е померли. Духи мы, слышь?! Мертвые.

И вдруг резко навалилась грудью на левый подлокотник — так, чтобы быть ближе к врачу — и будто по большому секрету, громко, на всю комнату, прошептала:

— А знаешь, как умерли? Съели нас[60]. С голоду. Кости выварили. Одни тени остались. Духи мы заблудшие — мертвые.

Ольга Артуровна кивнула и машинально сделала вывод — бред Маньяна[61]. Такое в старческом возрасте случается — синильное слабоумие, никуда не деться[62].

— Вероника Матвеевна, — завотделением мимолетно заглянула в историю, уточнив имя-фамилию, и напомнила пациентке, — вы в больнице сейчас. Живая, не мертвая. Вам операцию сделали. Вы операцию помните?

— Какую операцию?! — вскинулась старуха, — я уж померла давно, а они резать. Я мертвая, — неожиданно вкрадчиво сказала она завотделением, — мерт-ва-я. Съели меня. В голод съели. Когда совсем невмоготу стало, дети уже опухли, немец тут у города стоял — тогда и съели. Я улицей шла… с работы возвращалась…

Тут из коридора снова послышался какой-то беспокойный шум. И на этот раз Ольга Артуровна решительно поднялась с места:

— Подождите меня минутку, — сказала она пациентке, подходя к двери.

Во-первых, стоило глянуть, наконец, что же там происходит. А во-вторых…

— Что у вас тут происходит? — распахнула она дверь в коридор. И тут же захлопнула ее за спиной. — О господи, — забыв, что «во-вторых».

Приемное, где ожидали пациенты, оказалось забито под завязку. Маленькие неудобные диваны занимали старушки — этих было больше всего; девушки, старички, пара женщин с баулами — почему-то их не смущало, что вещи проносить в палату нельзя, и госпитализироваться они приезжали с сумками.

У самой двери в смотровую, где стояла унылая металлическая скамья с блекло-зеленой дерматиновой обивкой, сидел единственный на весь коридор мужчина. Лысый, как куриное яйцо, и сутулый. Еще большее сходство с яйцом ему придавала старая куртка цвета старого желтка.

Пациент, тяжело привалившись к стене, глубоко, с присвистом дышал и прижимал к лицу окровавленное вафельное полотенце.

— Ольга Артуровна, — кинулась к завотделением молоденькая сестричка. Еще одна суетилась возле мужчины, придерживая его за плечо и посекундно навязчиво переспрашивая:

— Вы как? Вы как?

В ответ тот нечленораздельно мычал и чуть покачивался на месте.

Скамья под ним вызывающе топорщилась острыми металлическими углами. Почему-то Ольга Артуровна впервые обратила на это внимание.

— Мы не заметили, — начала оправдываться молоденькая сестричка. На ее блекло-зеленой форме виднелся бурый кровавый потек, будто она случайно задела ее выпачканной рукой. Глаза у девушки были испуганные и заполошные. Она работала всего третью неделю, — он вроде тихо сидел. Сидел-сидел, а потом…

— Да врет она! — вдруг громко вскрикнула тетка с баулами. — Ниче он не тихо сидел! — голос ее набирал высоту. — На людей вам плевать! Мужик, вон, страдает, а эти, — негодующе махнула она рукой на сестер. Девочка стремительно побледнела. Пустые ее глазки наполнились ужасом — завотделением она, очевидно, побаивалась. А женщина продолжала резать правду: — Он их несколько раз просил — подойди, мол! А они все: некогда-некогда! Ну, вот он и упал[63].

По испуганным глазам и бледным щекам медсестры было видно, что тетка, в общем-то, говорит правду.

С другой стороны, кто мог ожидать такого внезапного эпилептического припадка? Не приставишь же по сестре к каждому пришедшему.

Хотя от ответственности эти рациональные соображения и не освобождают.

— А он как затрясся, как задергался! — испуганно зачастила тетка. — Они его давай хватать, держать. Он головой о ножку-то скамейки бьется. Они его поднимать оттаскивать — а не могут. За руки за ноги его, а собрать не могут. Руки у них из задницы!

— Покажите, что там, — в общем и целом уяснив ситуацию, завотделением решительно шагнула к мужчине. Быстро поправила очки и наклонилась: — Дайте взгляну, — отвела руку, сжимавшую полотенце. Кисть у пациента была холодной и влажной. Мужчина поднял голову. Левый глаз, смотревший на заведующую, был блекло-голубого, какого-то водянистого цвета. В обрамлении глубоких морщин. Правый плотно зажмурен. Бровь над ним была глубоко рассечена, края ранки разошлись, и кровь густым потоком стекала по веку.

Лысая голова пациента в искусственном освещении блестела от испарины. На затылке тоже виднелись красные пятна — видимо, этим местом он бился о выступающую ножку скамьи. Ольга Артуровна, бросив беглый взгляд, заставила прижать полотенце обратно.

— Позвоните хирургам, — бросила она через плечо сестрам, — пусть пришлют кого-нибудь, швы наложить. — И успокоила пациента: — Ничего страшного, не глубоко.

Сестра за ее спиной — та, что помоложе, — бегом кинулась звонить. Старшая только цыкнула языком. Им, конечно, могло и влететь: недосмотрели, допустили. Не смертельно, но неприятно.

Сам мужчина только посмотрел на завотделением и понимающе кивнул: ему, очевидно, было не впервой.

Хирурга Ольга Артуровна дожидаться не стала — своих дел по горло. В приемное очень вовремя спустился Кольцеворотов — наверняка в гости к заведующему. Но на этот раз это было даже кстати.

И Ольга Артуровна безапелляционно оставила эпилептика ему. А пока вернулась к старушке, дослушала, оформила, сдала сестрам — прошло минут пятнадцать.

В коридоре об инциденте уже забыли, прием шел полным ходом, сновали сестры, хлопали двери. И пятнышки крови на полу и стене уже успели замыть.

— Здравствуй, Ольга Артуровна, — кто-то неожиданно подхватил ее под руку.

Она вздрогнула и повернулась — рядом добродушно улыбался Скоморохов. Непонятно откуда взявшийся.

Ольга Артуровна почувствовала что-то смутно неприятное и холодно заметила:

— Виделись.

— Ах да, — припомнил и необидчиво хохотнул зав завов. В самом деле, утром уже здоровались, он посмеялся над собственной оплошностью, — а чего это ты внизу, на приеме, что ли? — спросил он, подстраиваясь под шаг коллеги и не выпуская ее локтя.

— Старушку смотрела, — коротко объяснила Ольга Артуровна.

— Положила? — без особого интереса — да и какой интерес у него могла вызвать рядовая пациентка — хихикнул Скоморохов.

— Положила, — недоуменно кивнула зав женским, раздумывая, что хотел от нее Андрей Витальевич.

— А чей-то у тебя, свет-моя-Артуровна, люди-то так и падают?

На мгновение она растерялась, не сразу поняв, о чем речь.

— Какие люди, вы о чем? — нахмурилась, машинально поправила очки и тут сообразила: доложили уже!

— Ну как же, — хмыкнул завпсихиатрией, вроде бы шутливо, но почему-то стало не смешно. Внутри у Ольги Артуровны снова шевельнулось беспокойство, — эпилептик вот у тебя какой-то, — Андрей Витальевич всегда вел себя панибратски, этаким балагуром-гулякой — всех он любит, всем готов помочь. Но уж не для того Ольга проработала под его началом пять лет, чтобы не знать цены этому дружелюбию.

— Это не мой эпилептик, — сухо ответствовала она. Сделав ударение на словах «не мой».

Скоморохов согласно покивал.

— Не твой, не твой. Он к Петру Ивановичу на прием пришел — его пациент. — Но тут же смешливо прищурился, — а все ж таки упал-то при тебе. А? — спросил он, задорно сверкнув очками. Может, и в самом деле просто шутил. Только с чего вдруг у него в голове эти шутки образовались? — Может, ты несчастье приносишь? — хохотнул он. — Все у тебя какая-то кровавая баня. То суицидница эта, — Ольга Артуровна почувствовала, как кровь отливает от щек, — то вот эпилептик. — Завпсихиатрией перешел на свистящий шепот: — А мы же все-таки не хирургия, мы психиатрия — заведение мирное, богоугодное.

Ольга Артуровна почувствовала, что зубы ее стиснулись до скрипа. Она даже не стала пытаться выдавить улыбку. Никогда она под начальство не прогибалась, не лебезила.

В баню с ними не ходила, водки не пила.

Как Кольцеворотов. Который так хорошо сдружился с начальством, что завпсихиатрией вдруг о незначительном инциденте узнал буквально через пять минут после происшествия.

— Извините, мне пора наверх, — резко высвободила она руку из пальцев заведующего.

И без объяснений, не оправдываясь, заспешила к лестнице. В пустом пролете взбудоражено и нервно застучали ее каблуки.

* * *

— Рома-Ро-ома, Рома-ашечка!

Элька со стоном завалилась парню на колени. Собственные ноги держали ее нетвердо. А потому на ровном твердом полу было как-то надежнее.

Ромка сидел пьяный до безобразия. Но красивый.

Такой красивый-красивый, что Эльвира уже третий день была практически влюблена, хотела за него замуж и рожать детей. Правда, с детьми получалось не очень — даже не трахнулись ни разу, но им и без того было весело.

Очень-очень весело. А между тем, шел то ли третий день, то ли уже пятый как они не выходили из квартиры. Раз даже поспорили на эту тему и едва не подрались. Долго вдвоем искали пульт от телевизора, огрызаясь и матерясь, ползали по полу, шарили под диваном. Хотели узнать точную дату.

Громко матерясь, орали:

— Пи-илот, ты где? Вылазь, сука!

Пока Роман не вспомнил, что телевизора у него давно нет. Продал еще пару лет назад.

Элька не разозлилась, ей почему-то стало смешно. И они вдвоем хохотали как ненормальные, пока там же на полу и не уснули.

Впрочем, что из этого происходило реально, а что Эльвира выдумала, она не могла толком сказать. Последние дни как-то слиплись, смешались и осклизли в ее сознании: что было, чего не было — все перепуталось.

Но Эльвире, кажется, было хорошо.

— Ха-ачу коктей…ль, — невнятно, но настойчиво протянула она, сваливаясь с Ромкиных колен. Язык запнулся на последнем слове, будто узлом завязался во рту, цепляясь за зубы.

Но Ромка идею поддержал:

— Д…да, к…ка…к…тейль… — пьяно захихикал он, — с…си…и…час… — и осоловело посмотрел на стол.

«Столом» у них был плед, расстеленный на полу. Они его так и назвали сначала — стол. Романтика, трам-парарам!

Но теперь от былой роскоши, на которую ушли все наличные Ромкины деньги, а безналичных у него отродясь не водилось, остались одни воспоминания.

Да пара полупустых бутылок текилы. Которую пили почему-то теплой, с сиропом и мятой. Еще оставался невкусный коньяк. И, кажется, где-то на кухне — пиво. Хотя, может, оно тоже кончилось.

Мешать было нечего. Но Эльвира в своих желаниях всегда была уверена:

— А я хочу кокте-ей-йль, — ни с того ни с сего разобиделась она и даже принялась вставать. Цепляясь за подлокотник ободранного кресла, что далось ей нелегко. — Н…не сделаешь к…коктейль — к отцу пойду. Он, — тут она нечаянно икнула, — сделает. У меня отец, — вздорно вскинула она подбородок и чуть не упала — так сильно закружилась голова, — знаешь кто? — и с мстительной злобностью выплюнула: — Он богатый. Он мне все что хочешь сделает!

Эльвира нетвердыми шагами поплелась к выходу. Впрочем, у двери в комнату она уже забыла, куда идет — принялась, натыкаясь на стены, бродить по квартире.

В разгар дня тут стоял сумрак — окна слюдяной пленкой покрывала многолетняя пыль. Эльвира ступала босыми ногами по рассохшемуся скрипучему паркету и оставляла за собой четкие следы в пыли.

Квартира у Романа была — говно.

Сам он красивый, вкусный. А квартира поганая.

Элькин отец был большой поборник чистоты. Уборщица приходила почти каждый день. Все выметала, вычищала, натирала. Иногда даже трогала Элькины вещи — развешивала в шкафу, собирала в стирку. Даже брошенная на полу чашка мгновенно кем-то убиралась — чаще всего отцом. При матери и то такой чистоты не было.

А вот у Ромки клоповник. Даром что квартира в самом центре, три огромные комнаты.

У смешного парня все смешно: квартира, грязь, пустые до звона комнаты, сумасшедшая сестра. В своей настоящей — папиной — жизни Эльвира никогда не видела настоящих приебнутых. А сестра Романа была в самом деле натуральной, бесспорной сумасшедшей. Со справкой.

И лежала в дурдоме, привязанная к койке с кляпом во рту — так рассказывал Ромка. Когда ныл про то, как тяжело и трудно ему без сестры и как он ее жалеет. А Эльвира жалела самого Рому. По мере сил.

Звук ее шагов шепелявящим эхом прокатывался по пустому коридору с распахнутыми дверями. Вокруг царила пустота.

У самой Эльвиры и у ее приятелей дома были забиты, заставлены, затолканы дорогими вещами. Все эти колонки, телевизоры во всю стену, блестящие бары. А у Ромки не то, что плазмы — у него и компьютера-то не было. Обычного компьютера, который есть у всех.

Из всей техники — на кухне тарахтел старый холодильник. В который Ромка не стал заглядывать — сказал, что там пусто, и вообще «Алиски-то дома нет».

Комнаты в этом доме были какими-то сизыми. На стенах выцветшие квадраты от картин — видимо, Ромкины предки, как и Элькин отец, считали, что живые картины дома — это дорого-богато (впрочем, ее «товарищ» и Элькины шедевры на стену повесил — ценитель прекрасного). В коридоре рассохшиеся от времени рамки со старыми черно-белыми фотографиями. Женщина на них очень походила на Ромку — такая же страстно-чернявая, брови вразлет. Только фальшивая, ненастоящая — Эльвира мало что смыслила в старом кино.

Она нетвердой походкой подошла к окну. На подоконнике стояла пустая кроличья клетка — у Эльки в детстве тоже был кролик. Но он издох, и клетку выбросили. А тут на дне все еще лежал спрессовавшийся от времени корм. Рядом, в круглых потеках грязи, застыли горшки с высохшими клочками каких-то колючек. Долго же они, должно быть, боролись за жизнь, раз так и высохли стоя.

Всю стену в этой сумасшедшей комнате покрывали вырезки из книг. Детсадовские рисунки. В них Эльвире почудилось что-то знакомое, но она не смогла припомнить, что именно, да и не особо старалась.

Понравился ей только белый кролик, который будто бежал ей навстречу, поглядывая на часы и прижав уши к спине. На кролике красовался то ли жилет, то ли пиджак — Эльвира потянулась разглядеть поближе.

И разглядела бы, если бы нетвердо ступая, не наткнулась на выступающий угол тумбочки. Оступилась и кулем повалилась на пол. Чертыхаясь и хватаясь за колено.

Но, как ни странно, ей было не больно, а смешно. И Эльвира громко расхохоталась. Было видно, как место ушиба медленно наливается кровью, набухает и отекает. Эльвира ткнула пальцем в разрастающуюся гематому — на ощупь та оказалась твердой и горячей. Однажды, когда маленькая Элька прищемила палец дверью отцовской машины, и он вот так же на глазах начал округляться, ей тоже не было больно, но она так испугалась, что едва не упала в обморок. Сейчас же просто хихикала, запрокинув голову и откинувшись на стену.

— Ты че, думаешь, я просто так, что ли, пь-ю?.. — Ромка в другом конце комнаты — на их «столе» размашисто брякнул перед собой вазу. Маленькую круглую хрустальную вазочку с мутным зеленоватым донцем. Когда-то в незапамятные времена в ней стояли цветы. Чья-то рука заботливо набрала воды, погрузила в нее топорщащиеся стебли, расправила букет.

А потом, когда лепестки начали осыпаться — выбросила завявшие цветы. Поленившись вымыть вазу. А может, отложив на потом.

И вода так и высохла, оставив на дне плотный слой зеленоватой мути.

Ромка наклонил голову, разглядывая вазу, мазнув по ободу длинной черной челкой, и махнул красивой рукой:

— Пойдет, — и принялся вливать текилу. Бутылка неохотно жеманно забулькала.

Мутная зелень на днище вазы тут же разошлась. Крепчайший алкоголь моментально растворил многолетние потеки.

Но текила кончилась как-то неожиданно быстро, и Ромка напоследок растерянно потряс бутылку. На плед брызнули две едкие капли, впитались в шерсть.

Парень наклонился и медленно, с оттяжкой провел по пледу языком. А потом в ту же вазу влил сироп — весь, сколько оставалось. Коньяк, минералку.

И рассмеялся:

— В…во-от тебе ко-октейль…

Но сам пить не стал.

А вот Эльвира попробовала, не моргнув глазом — они уже чего только не пили. И не отравились.

На вкус оказалось мерзко. Гадко, приторно, вонюче. Но градус в крови все еще продолжал расти. С алкоголем всегда так. Пьешь — и тебе хорошеет. С каждым новым глотком все веселеешь, расслабляешься, радуешься жизни.

Но только до какого-то момента. И хуже всего, что его — этот самый момент — никогда не удается подловить. И каждый раз кажется, что взлет по эйфорической лестнице будет длиться вечно.

Эльвира не терпящим возражений жестом сунула «коктейль» Ромке.

— На. Пей.

Парень взял. Подумал — глотнул из горлышка.

И вдруг всхлипнул:

— Она меня та-ак достала, — так горько-горько, что Эльвире снова стало его жалко. Она Ромке очень сочувствовала. Наверное, в самом деле, тяжело иметь сумасшедшую сестру. Будь такая у нее — Эльвира бы убила. Не из эгоизма — из жалости. Потому что зачем такой жить? Если ей самой существование после тридцати уже представлялось бесполезной мукой.

Ну, или выгнала бы. В этом она ничего плохого не видела. Для таких и существуют богадельни.

Она снова глотнула из горла, и со второго раза «коктейль» показался даже вкусным, сладеньким.

— Она тут такое уст…устраивала, всю кв-вартиру разнесла, — Ромка сделал еще глоток. По небритой щеке его покатилась слеза.

Пока они сидели в квартире, Ромка не брился, и теперь лицо его приняло мужественный черноватый оттенок. Подбородок потемнел и кололся. Под глазами залегли густые красивые тени.

В этой квартире, с этим парнем Эльвире было хорошо. А то, что отец выгнал из дома… подумаешь! Какое это сейчас имело значение? Она и без него не пропадет. Вот живет же она сейчас без отца, и ей очень здорово, намного лучше, чем было дома. Где ее ждали только нудные нотации и наставления. А тут с каждым глотком становилось все лучше и лучше.

И еще она отчаянно любила Ромку. Потому что он такой милый, хороший. И его жалко из-за того, что у Ромки такая сестра. Элька потянулась и повисла у парня на шее, прижавшись к небритой щеке. Та больно кололась, но это было даже приятно — прикольно. От созвучия этого слова Эльвире снова стало смешно.

И одновременно с этим она едва не расплакалась от умиления. У нее же теперь был самый настоящий парень. Не то, что эти Пети или Сережи.

Она почти совсем не слушала, как Ромка рассказывал что-то жалостливое. И страшное.

— Она же двинутая. Да я вообще, считай, с десяти лет один живу. Себя тащу, ее тащу. Днем в школу ходил, потом подрабатывал — надо же было что-то жрать. А она только пузыри пускала. Думаешь, — Ромка на этот раз плеснул себе в стакан и половину пролил, зато отпивал почему-то очень-очень осторожно, поднося ко рту двумя руками, — я в эт-той сраной монтажке раб-ботаю, потому что дурак? Хули. Да я вообще отличник-ком был, лучшим в клас-се. Это, — он мотнул головой в сторону рисунков на стене, черная, грязноватая челка красиво упала на глаза, — из-за нее все. Я ж инсти-тут бросил.

Эльвира смотрела влюбленными глазами и уже не пила, а все еще продолжала пьянеть. И перед глазами начало весело плыть.

— Она же буйная! — яростно воскликнул Ромка, и серые глаза засверкали под черными бровями. — Зн-наешь, сколько раз она на меня с нож-жом бросалась? — на ресницах набрякли слезы обиженного ребенка. Эльвире тоже захотелось плакать. А такое с ней случалось нечасто.

Бедный Рома продал все из дома. Тут не было ни телевизора, ни журнальных столиков, ни барной стойки — пустая пыльная квартира со скрипучим паркетом. Старая, еще совковая стенка в зале, вся покрытая пылью. В туалете — чугунная ванная на витых ножках, днище все желтое. И в унитазе все в ржавчине, ободок сломан. В комнате сестры только старая кровать, накрытая допотопным одеялом с ромбиком пододеяльника сверху, и желтоватая подушка в углу.

— Ро-омочка, — Элька потянулась и с пьяной любовью обняла его за шею, — бедный ма-альчик.

— Тут все соседи от нее вешались, менто-ов выз-зывали. А я х-ходил этих ведьм уговаривал, чтобы… чтобы Алиску не забирали, — и слеза, наконец, скатилась по его щеке, — я ж…же Алиску люб-блю. У меня, кроме нее, никого нет. Кому я нужен, кроме нее? Только Алиске. Она только обо мне и заб-ботилась.

Эльвира тоже всхлипнула. На этот раз ее принялась терзать жалость к себе. Вдруг навалилась серая тяжесть, голова стала чугунная и пустая. И всколыхнулась злость на весь мир.

— Она т-тебя хоть люби-ила, — злобно протянула она и чуть смазала эффект, потому что икнула под конец. Но Ромке было все равно, он не слушал. А Эльвира вдруг вскипела, отчаянно и слезливо жалуясь: — Моему папаше на меня вообще наплевать! Он же все врет! Только выдрючивается, все у него правильно, все прилично. А он не меня любит, не меня! — пьяно возмущалась она. — Хочет девочку с бантами, — взмахнула она над головой, обрисовывая два здоровенных банта, но не удержалась и едва не упала лицом в пол, ухватилась за Ромку, — ты же меня понимаешь, да?

Только Ромка ее и понимал. И сочувствовал. Вот его она любила, а отца — нет.

— Хочет, чтобы я сидела в пыльном инс-ституте, на п-пыльной каф-федре и статьи его ебучие писала. А я жить хочу! — вскрикнула она, снова забывшись и вскинув руки. — Жить! А он меня не любит. И друз-зей, — всхлипнула она и — надо же — вправду заплакала, — друзей моих не лю-юбит. Он их ругает. А они, — Элька наклонилась к Ромке, заглядывая в глаза, и доверительно прошептала, нечаянно попав слюной в лицо: — Они х-хорошие, — ее подвел длинный звук «х», который почему-то застрял в глотке и никак не желал вырываться наружу — мешал толстый неповоротливый язык, который опух и не помещался во рту. Элька вдруг подумала, что, наверное, это потому, что она отравилась, и высунула его наружу, пытаясь поглядеть — правда ли тот такой большой и толстый, как кажется, или нет.

Не смогла, забыла. И вдруг снова вспомнила про друзей:

— Они меня баз-езка-арыстно любят, слышь? — почему-то обиделась она на Ромку и толкнула его в плечо, — бес-скарыстно. А все остальные кор-рыстные, — озлилась заодно и на людей, — и вот ты тоже.

Ромка поднял на нее пьяные недоумевающие глаза. А Эльвира, внезапно потрясенная глубиной своего открытия, продолжала обличать:

— Да! Ты! В-вот… — чуть сбилась она с мысли, — ну я… я ладно. А вот эт-та… — попыталась она вспомнить. Не смогла, попыталась снова и снова не смогла. — Н-ну, к-которая… — и она потерла друг о друга пальцы во всем известном жесте, означающим деньги.

Деньги, бабки, наличность.

Умный Ромка догадался:

— Ольга… — и глумливо заулыбался.

Ромка был умный-умный. И Элька вдруг снова его полюбила. И ей стало смешно от того, что Ромка еще и очень красивый. И все женщины его любят, а он только ее — Эльку. И ей прямо позарез вдруг стало надо это доказать:

— А… — муркнула она, ластясь к парню, — а ты ей много д-делал? — и рассмеялась — таким смешным показалось ей воспоминание о старой дуре. И как та не понимала, что такой молодой мальчик ее любить не будет? Да и вообще сама мысль, что пыльная старуха занимается сексом, вызывала у Эльки отвращение. Зачем, зачем вообще было жить после тридцати лет?

— Он-на тебе все сделает, да? — пытливо спросила она Ромку. — Все-все?

— Ольга? — лицо насмешливо скривилось, и уголок губ пополз вверх. — Да Ольга пер-редо мной стелится! Она мне ноги лижет! Она мне все сделает, — глумился он, и Эльвира любовалась — Ромка был сегодня самый классный, самый красивый, самый-самый. — Он-на мне ключи от квартиры дала! — он принялся вставать, не замечая, пихнул Эльку коленом, так что она ударилась спиной об угол кровати.

И нетвердой походкой, шатаясь от стены к стене, принялся кружить по комнате:

— Гд-де… гд-д-де… — бормотал он, путаясь в ногах. Босые ступни его как-то плохо уживались со старым истертым паркетом и грозили поскользнуться. — А! — вдруг довольно воскликнул он, потрясая джинсами. И долго неловко искал карман, которого не оказалось ни на правой штанине, ни на левой. Потом тот, к Ромкиному удивлению, нашелся где-то вверху, и парень с воодушевлением извлек связку звенящих ключей.

— Да она меня к себе жить зовет, — говорил он, чуть покачиваясь и размахивая ключами, — жениться на ней просит. Только я не х-хочу. Старая. А… а в квартиру… хоть сейчас! — он неловко взмахнул рукой и обязательно выронил бы ключи, не зацепись кольцо за большой палец.

— П…поехали, — вдруг решила Элька. И сама пришла в восторг от своей идеи. И как это ей раньше в голову не пришло?!

— К-куда?

— К ней! — вскрикнула она, неловко поднимаясь с пола.

В самом деле, что могло быть веселее?

15

Кашибадзевскую пациентку — ту, что лежала пять дней в реанимации, — перевели в острое только во вторник. Вообще-то с ее диагнозом женщина должна была отправиться не в острое, а в пристрой — в наркологию. Никто не мог оценить прелесть отдельной наркологии так, как зав острого отделения. Потому что туда отправлялась почти половина поступающих пациентов — вся гамма диагнозов «недоперепил».

И уж по собственному опыту Ольга Артуровна знала, что гаже работы просто не придумаешь. Может, поэтому она так трепетно и любила свою больницу. Потому что знала, как дело обстоит в других. До назначения заведующей ей много где пришлось попрактиковать и много чего насмотреться. И до сих пор, вот уже семь лет спустя, она не любила ездить к коллегам, с острым предубеждением относилась к Кащенко, где по временам приходилось читать лекции. Не планировала никуда уходить.

А наркоманов-алкоголиков она не любила особенно. Когда Кашибадзе, смеясь, заявил, что наркология полна, как после Нового года и Дня Космонавтики, — только брезгливо поджала губы. Но пациентку приняла: по соматическим показаниям смысла держать ее в реанимации больше не было, а класть, кроме как в острое — некуда.

В реанимацию та поступила просто в никаком состоянии[64]. Дыхание угнетенное, сатурация низкая, неврологические реакции нарушены, отсутствие содружественной реакции на свет.

В общем, все та прелесть, которая и сопровождает обычно пациента в глубоком «передозе». Клюева была наркоманкой со стажем, наркоманкой-рецидивисткой. Судя по карте, попадала она в наркологию уже не раз, и не раз ее откачивали. Но той все было нипочем, и, едва вернувшись домой, она тут же начинала колоться. На теле ее, как в пустыне, невозможно было найти ни одного живого источника — ни одной живой поверхностной вены.

Клюева Марина Павловна

Пол — женский

Возраст — 33 года

место жительства — г. Москва

безработная

Диагноз: передозировка героина.

Anamnesis morbi:

Психический статус: сознания нет, на раздражители не отвечает.

Таких принимали, клали, снимали острое состояние. А когда исчезали соматические показания, сдавали на руки родным.

Если родных не было или те не желали в который раз забирать такое счастье — отправляли в интернат.

— Как вас зовут, вы помните? — спросила Ольга Артуровна, поставив стул напротив пациентки.

Та сидела на своей постели, бессильно опустив руки и голову. С таким стажем употребления все эти женщины выглядели одинаково. Перед завотделением сидела толстая обрюзгшая неопрятная баба. С расплывшимися, будто смазанными чертами лица. Вообще Ольге Артуровне всегда странным образом казалось, будто у них нет личности. Она словно расплывалась, таяла. Вроде и сидит перед тобой человек. А кто он, что он — ничего, пустота. Амнезийные — и те сохраняли черты характера, в зависимости от вида заболевания, что-то помнили, думали или догадывались. Бывали злыми, раздраженными, нервными, плаксивыми, иногда и жизнерадостными, упрямыми или импульсивными.

А эта сидела вялым мешком и бездумно лупила в пустоту водянистые бессмысленные глаза. При таких последствиях наркомании она уже плохо помнила свое детство и юность, слабо сознавала себя как отдельную личность.

— Марина, — буркнула она, едва разлепив губы. Низким, с хрипотцой голосом. И не голосом даже, а плевком трубы у разминающегося оркестранта.

— А сколько вам лет, помните? — вкрадчиво спросила завотделением.

Пациентка едва заметно шевельнулась, ерзнула на кровати. Будто задумалась. Но эта потуга оказалась непосильной, ответа она не знала. А сил вспоминать не было. И она промолчала.

— Какой сегодня день?

И снова ответа не последовало. Толстые кривые ноги под казенным застиранным халатом качнулись, разведя и сведя колени. Потом откуда-то из недр организма раздался вялый стон:

— Не зна-аю.

— День? Месяц? Ну хотя бы год. Вы помните, какой сейчас год? — вкрадчиво допытывалась завотделением.

Пациентка молчала.

Она уже говорила так, будто разучилась владеть собственным языком. Слова выходили скомканные, вялые, слипшиеся где-то еще глубоко в гортани.

— А как себя чувствуете?

— Нормально.

С таким дефектом личности сама себя обслуживать она уже вряд ли была способна. Пару недель они ее подержат, а там, если родственники не заберут, в самом деле нужно будет оформлять в интернат. Ольга Артуровна понялась.

— Аллилуева, вы готовы? — спросила она на ходу. Та лежала в одной палате с Клюевой, только на койке возле окна. Это место считалось завидным — в стекло стучались и шумели дубы, можно было приоткрыть створку и вдохнуть свежего воздуха. Да и вообще, окно создавало иллюзию близости к нормальному миру — к жизни.

Но Аллилуеву окно не волновало и не трогало. Она сидела на своей койке, сжимала в руках простынь и скорбно, едва заметно плакала, низко опустив голову. Складывалось ощущение, что ей становилось не лучше, а хуже. Она плохо спала, почти не ела, жизнь ее была сплошным страданием. Давящим на грудь нестерпимым отчаянием.

Аллилуева медленно поднялась.

— Идемте, — мягко позвала ее завотделением. Это была уже седьмая процедура ЭСТ, и Ольга Артуровна очень надеялась, что хотя бы после нее пойдет какая-то положительная динамика. Смотреть на Аллилуеву, для которой само существование оставалось непосильной тяготой, и все вокруг рисовалось в одних черных депрессивных тонах, было уже невыносимо.

Ольга Артуровна первой шагнула за порог, и тут на нее практически налетела Львова. Лицо ее светилось от радости и восторга:

— Олечка Артуровна! — вскрикнула она, не веря счастью лицезреть. Как каждый раз, когда вольно или невольно натыкалась на любимую и обожаемую завотделением. — Ой, доброе-доброе утро! А я, а я вам… вот! — задыхаясь от смущения и восторга, лепетала она. Глаза горели радостью, щеки пылали. В пальцах она сжимала тетрадный листок.

— Дура, — неожиданно раздалось хлесткое злое слово из-за спины Ольги Артуровны. И вслед понеслось все накопившееся раздражение человека угнетенного жизнью по отношению к восторженному счастливцу. Для которого существование — это сверкающие единороги и говорящие цветы, — больная идиотка! — яростно выпалила она. — Дебилка!

— Кто? — медленно, с растяжкой протянула Львова, улыбка сползла с ее лица. — Я? — уточнила она с видом человека, оскорбленного до глубины души. — Да ты сама больная идиотка! Рыдающее говно! «Я умру-у», «жизнь дерьмо-о», — громко издевательски протянула она.

И ведь похоже.

— Львова! — сурово повысила голос завотделением. И, как строгая учительница с расшалившимися детьми, шагнула вперед, отделяя одну от другой. По опыту зная, что нет ничего проще, чем спровоцировать маниакального пациента. Которому море по колено и все по плечу.

— Никому не нужная кретинка! — не унималась Львова — ей надо было оставить за собой последнее слово. Чтобы все видели! А тем более Ольга Артуровна.

Но тут она попала в больное место. Аллилуева, неизбывно страдающая от одиночества и невостребованности, не имеющая и никогда не имевшая ни мужа, ни парня, ни поклонника, до черта надоевшая собственным измученным родителям, отчаянно вскрикнула:

— С-сука!

Ольга Артуровна никак не ожидала, что тихая слезливая Аллилуева, накопив раздражение, вдруг выплеснет его единым махом.

— Тварь, гнида! Ненавижу! — вдруг рванулась она вперед, да так неловко, что плечом задела завотделением.

Которая все еще пыталась собой разделить пациенток.

Ольгу Артуровну подвела привычка к тонким — чересчур тонким каблукам. От невольного удара она едва качнулась, но на мгновение потеряла равновесие. Пришлось ухватиться за косяк. Это отняло пару секунд, но когда она подняла глаза, пациентки уже с воем и криком вцепились друг в другу в волосы:

— Тварь! Ебнутая сука! — трепала Аллилуева цветастый, истошно яркий халат Львовой.

— Не смей… не смей, сука! Ольгу Артуровну!.. — плевалась та слюной в ответ.

— Идиотка! Чокнутая дура!

— Прекратите! — вскрикнула завотделением, и звук ее голоса пронесся над дравшимися.

Такого в остром женском психиатрическом отделении еще не бывало. Сзади от поста уже бежала одна сестра, с дальнего коридора другая.

Поднялась суматоха.

— Ольга Артуровна…

— Ольга Артуровна, сейчас…

— Сука!

— Гнида!

— Идиотка!

— Тварь!

Поднялся чудовищный гвалт, сутолока, крик. И все это в психиатрическом отделении, где лечатся нервные возбудимые люди. Из соседней палаты уже выскочил Юрьев, не разобравшись сразу, в чем дело, заметался возле дерущихся. Ольга Артуровна, схватив за плечи, принялась оттаскивать Аллилуеву. В чьем маленьком худеньком теле неожиданно оказалось столько сил, что завотделением и подоспевшая на подмогу плечистая сильная сестра вдвоем не могли оттянуть ее от визжащей Львовой.

А та орала, сыпала проклятиями, лицо ее исказилось. Она, очевидно, даже получала удовольствие от драки. Она рвалась, кусалась, царапалась и вопила:

— Не дам обижать Олечку Артуровну!

Эту пытались оттащить двое ординаторов. Полный одышливый Юрьев в сползших на кончик потного носа очках тянул пациентку на себя. Второй врач хватал ее за руки.

Как на грех, в коридоре были и другие пациенты. Одна из которых, приведенная происходящим в экзальтированное состояние, уже принялась возбужденно бегать по коридору, размахивать руками. Что она там кричала — в общей сваре понятно не было.

Но ситуация уже потихоньку начала выходить из-под контроля.

— Елена, — крикнула завотделением бестолково мечущейся рядом сестре, — Мартова!

Ах, как некстати все случилось! Эта Мартова — и без того сложная пациентка. Только поступила, еще находилась в острой фазе, была нервна и возбудима. И вот только этого всего ей и недоставало.

Мартова Елена Александровна

Пол — женский

Возраст — 29 лет

место жительства — г. Москва

безработная

Диагноз: параноидная шизофрения, обострение.

Anamnesis morbi: родилась от первой, нормально протекавшей беременности. В детстве была активным ребенком, часто вступала в конфликты со сверстниками, была заводилой в компании. В девятом классе перенесла первую смешанную аффективную фазу длительностью три месяца, купировалась самостоятельно. После этого начала развиваться по психопатоподобному типу с обострениями маниакального типа и нарастанием негативной симптоматики. В двадцать семь лет перенесла первый параноидный приступ с галлюцинаторно-бредовой симптоматикой, была пролечена в психиатрическом стационаре, вышла в дефицитарную ремиссию. Второй приступ.

Психический статус: возбуждена, неусидчива. Охвачена бредовыми идеями персекуторного содержания с нестойкой фабулой. Речь сбивчива, доходит до скачки идей. Обнаруживает высокую галлюцинаторную готовность.

Мартова со все увеличивающейся скоростью бегала по коридору: взад-вперед, взад-вперед. Полы халата развевались и хлестали ее по ногам. Лицо гримасничало, так что видно было выступающие, как у зайца, зубы[65].

А с другой стороны стояла и наблюдала еще и Непейвода.

Эта, в отличие от Мартовой, была спокойна и безучастна. Даже на драку смотрела до того равнодушно, что не очень-то было понятно, заинтересована она зрелищем или вышла в коридор случайно. В одной руке она держала чашку. В другой — надкусанный, густо смазанный маслом бутерброд. Наверняка пряча в кармане халата контрабандную конфету[66].

— Дура!

— Сволочь!

— Кретинка!

На этом победоносном рыке голос Аллилуевой наконец смолк! Совместными усилиями ее, не без труда, затолкали в палату. И пока Юрьев остался внутри — успокаивать пациентку — захлопнули дверь.

Львову с большим трудом, пыхтя и отдуваясь, скрутили двое ординаторов. И, насилу успокоив, под руки уводили в палату.

Сестры метались по коридору, пытаясь кое-как навести порядок. Мартова продолжала голосить и биться о запертую входную дверь.

И только Кольцеворотов никуда не спешил. А любовался, стоя у ординаторской и равнодушно опираясь о косяк.

* * *

Элька хохотала, хохотала и не могла остановиться. Пьяный Ромка, который никак не мог попасть ключами в замочную скважину, вызывал у нее приступ буйного, граничащего с истерикой веселья. Она бы уже давно забрала у него ключи и открыла сама. Но никак не могла разогнуться и продолжала, скрючившись и облокотившись на холодную подъездную стену, смеяться. Делала она это истово, икая и повизгивая, и пьяный смех разносился по лестничному пролету, эхом отдаваясь где-то наверху и внизу, у подъездной двери.

— Д-дай… я сама… — наконец справилась с языком она и даже удивилась, насколько гладко и ясно прозвучало. — Я са-ама-а… — еще раз протянула она, заслушалась, залюбовалась собственным голосом и повторила медленно, с оттяжкой: — Дава-ай ключи…

У нее, хоть Элька и не знала очередности скважин и возможных скрытых препонов, дверь открылась легко и быстро. Ключи только щелкнули по очереди где-то в железных недрах. Мягким, цельно обволакивающим звуком. Прося ее: «Элечка, зайди, зайди-и в дверь…» — и створка распахнулась. Плавно и беззвучно.

Из квартиры окатило прохладой и тонким, едва ощутимым ароматом. Дорогим ароматом квартиры, в которой живет богатая, ухоженная, интеллигентная, умная…

Ольга Артуровна Кенинг…

Эльвира перешагнула порог. Подошвы ее запыленных кед оставили два четких абриса на паркете и еще один смазанный. Квартира встретила их кондиционированным холодом, полумраком, в котором матово поблескивали начищенные стеклянные и полированные поверхности. Тем же запахом — смесью ароматов духов, аэрозолей и чужого жилья. И тишиной. Квартира будто удивленно насторожилась — кого-кого, а Эльвиру тут ждали в последнюю очередь.

Ромка за ее спиной тоже попытался войти. И неудивительно, что он не смог открыть самостоятельно дверь — минут пятнадцать не попадая ключом в скважину. Он и в дверной проем не попал. Въехал в косяк лбом, оступился, зацепился за порог и с грохотом ввалился в квартиру:

— А… бл… — нелепым кулем распластавшись прямо у Эльвириных ног.

Та в ответ пьяно рассмеялась, и заторможенная тишина безхозяйного жилья была нарушена.

Эльвира принялась любопытно оглядываться. А эта Кенинг жила богато. Примерно так же, как они с отцом. Только в отцовской квартире было больше жизни. Тут все казалось как-то уж очень вышколенным, как замороженным.

— Йох-ху! — крикнула Элька громко под самый потолок, и эхо пробежало по комнатам: — Ху… ху…

Потолки, в отличие от нового дома, где Эльвира жила с отцом, у врачихи были высоченные. И потому полутемные комнаты производили впечатление. Как в церкви. Хоть молись этой отсутствующей тетке.

Эльвира не удержалась и с оттяжкой сплюнула на пол.

— Т-тьфу-у… старая зажравшаяся сучка, — зло и весело вскрикнула она, оставив на паркете белый пузырящийся плевок.

В квартире все прямо-таки дышало уверенным самодовольством. Чванливым высокомерием правильной приличной тетки. Посмотрите, я врач! Я супер-пупер врач. Я вся такая умная и добившаяся, ни минуты своей жизни я не потратила напрасно. Я училась и работала, и с мальчиками не пила. Смотрите на меня все и берите с меня пример!

Эльвира размахнулась и в сердцах пнула обувную тумбочку. На пол с грохотом посыпались колбы с кремом, щетки, пакеты со стельками. Весь длинный закрытый шкаф по левую руку занимали одни только туфли — Элька распахнула дверцы и расхохоталась: старая корова носила на своих коровьих ногах исключительно каблуки. Туфли, сапоги, ботильоны — все на шпильках. Не понимая, что такое ископаемое не спасут никакие каблуки!

Она бегом, громко топая, кинулась осматривать квартиру. Тут все было такое. Дорогое, начищенное до блеска, ухоженное. И все пахло духами. Старой молодящейся бабой.

Мимо кабинета она пробежала не оглянувшись — это было не интересно. Двери в гостиную ее тоже не привлекли — удивительно было только, что у Кнениг не оказалось телевизора. Где-то за спиной медведем-шатуном мотался из стороны в сторону Ромка. Сделал шаг — снес что-то громыхающее и бьющееся. На следующем запутался в висящих на вешалке плащах.

А Элька уже влетела в спальню. Святая святых! Она жадно втянула носом воздух. Тут еще сильнее пахло терпкими сладкими духами. Все старые бабы почему-то любили такие душные вонючие запахи.

А Эльвира была молода! И не любила. Ей нравились острые, горькие, кислые, мальчишечьи.

Она, пораженная внезапной мыслью, проступившей откуда-то изнутри опьянения, как озарение познания, принюхалась к себе. Подняв локоть и сунув нос под мышку.

И выругалась:

— Фу, бля, еб… й… я, блядь, воняю… как…

Она в последний раз мылась еще дома. До того, как пришла Медуза, до ссоры с отцом, до клуба. До Ромкиной квартиры и…

— М-мне, бля, переодеться надо! — поставила она Ромку в известность. И тот откуда-то сзади согласно промычал. Он был в этой квартире как свой, бродил сам по комнате, что-то трогал, ставил на место. Только глаза у него при этом были пьянющие, и связно говорить он уже не мог.

А Эльвира в яростном запале принялась распахивать шкафы:

— С-сей-ч-час… бля… от нее н-не убудет, — запиналась она посреди фразы, но все же справилась.

От Кенинг бы, в самом деле, не убыло. Шкафы ее были наполнены одеждой. Элитным бутиковым барахлом — уж Элька-то в этом разбиралась. И оно было не свалено кучей, не смешивалось грязное с чистым. Казалось, в этом доме в принципе не может быть ничего грязного. Как в операционной. В пахнущей духами, блестящей, покрытой лаком и стеклом операционной.

Ровные ряды вешалок, на каждой из которых — только один рабочий костюм или одно платье. Или один жакет. Тщательно выглаженные блузы. Скучные. Прикрывающие колени юбки. Горы новых, еще не распакованных капроновых чулок. Размера М.

Эльвира беспардонно выволокла первый попавшийся сверток, вслед за которым с полки посыпались тщательно уложенные домашние вещи. Это оказалось бытовое платье, простое — то, которое Кенинг носила здесь, в этой квартире. Трикотажный мешок цвета хаки с шильдиком «Calvin Klein» на спине.

Тут все кричало: смотрите, у меня есть все, я все могу себе позволить. Потому что я Ольга Артуровна Кенинг. Потому что меня все вокруг уважают, и я зарабатываю большие бабки. Я могу купить себе дорогие тряпки, дорогие духи, дорогие побрякушки. И даже молодых мальчиков я себе тоже куплю!

— Бля-я… — громким воем возвестила о своем отвращении Элька, растягивая у своих плеч и комкая платье. — Жирная корова! — оно было раза в полтора шире тоненькой Эльки, доставало ей почти до щиколоток. — Громадная жирная корова, — брезгливо скривилась она. — Ты, бля, че, это трахал? Как эт-то можно трахать?

— Д… д… бл… — Ромка, заикаясь, шатался у дверей шкафа, цепляясь за ручку, глаза его налились кровью. Грязные волосы свисали на лоб.

Он злился и мычал, отрицательно качая головой.

А Эльвира куражилась:

— Жирных любишь? Старых и жирных?!

— Н… — замычал Ромка, ринувшись на шкаф. И принялся вдруг в бешенстве выдирать вещи. — А-а-а…бля… бля… — затрещали ткань и вешалки.

Плохо поддаваясь пьяным рукам, они выскальзывали из пальцев, сыпались на пол. Свисали набок, не сдираясь с высокой перекладины, то и дело закрывая Ромке голову. Отчего тот принимался дико мотать плечами и мычать, не соображая, как вырваться. А подлая ткань под его ослабевшими пальцами никак не желала рваться, и тогда он принимался топтать вещи ногами.

Элька же, охваченная новой идеей, бежала дальше:

— Б-белье. Хочу смотреть ее белье!

Она, споткнувшись о дорожку на полу, кинулась к комоду. Это была часть старомодного, громоздкого гарнитура. С толстыми ножками, шкафом под потолок, похожим на саркофаг, с треллажем. И этим тяжелым, массивным, монументальным комодом. Элька принялась яростно выдирать тяжелые ящики. Раньше она бы и один не подняла, а тут вдруг откуда-то взялись силы. И по всей комнате полетели трусики, лифчики, комбинации… до того бережно и стыдливо свернутые в ровные стопки.

— Ха-ха-ха… бля, она че, это носит? — Элька подняла за бретельку старомодную, средневековую шелковую комбинацию и принялась хохотать. — Старая корова! — и тут она вдруг посмотрела на кровать.

Такая широченная, правильная чистая кровать. На такой кровати люди не трахаются, на такой чинно спят. Натянув повязку на глаза.

— Че, бля, тут? — обернулась Элька к Ромке, и губы ее глумливо изогнулись. В грязных кедах она запрыгнула на девственно-ровно расправленное покрывало.

Какая дичь — неслось у нее в голове. Старая корова трахается на этой кровати! Эльвиру выворачивало от этой мысли. Старая толстая морщинистая корова. Которая вообще непонятно зачем живет. Мерзкая молодящаяся старая дура.

Эльвира прыгала, вопила и расшвыривала ногами подушки. Кучу расправленных одинаковых подушек. Они летели из-под ее кед — в шкаф, в трюмо, в тумбочку — раздался грохот, и лампа с прикроватной тумбочки упала, огласив комнату звоном разбитого стекла.

Который наложился на злобный рык, и Ромка, раздобыв где-то стул, принялся крушить зеркала. Его красивое лицо из одного ровного отражения рассыпалось на десяток искаженных. Осколки посыпались на пол. Эльвира прыгала и хохотала, лупила подушкой по качающейся люстре. Визжала и размахивала руками. Ромка со всей силы бил стулом. Стулом уже без ножки, с отбитой спинкой. Он бил по стенам, по полу — Бам! Бам! Бам! Вторая ножка с треском надломилась и отлетела — бам! В стену. Бам! В зеркало! Бам!

Бам!

Элька в изнеможении, на пике хохота и крика, упала на кровать, под ней на мгновение прогнулся мягкий пружинистый матрас, легко выбросил ее из своих недр, тепло принял обратно. Вязко закружилась голова, изнутри потянулось знакомое чувство, и Эльвира медленно простонала:

— Ой, че-то меня тошнит…

16

Ольга Артуровна ехала домой, и внутри у нее разливалось какое-то непривычное, неприятно сосущее чувство. Последние дни, а может, даже недели все складывалось не так. Не так, как привычно, не так, как должно. Казалось бы, несущественный эпизод, произошедший сегодня, вдруг странным образом вывел ее из себя. Весь оставшийся день, до самого вечера — даже когда она уже сидела на совещании или читала лекции — Ольга Артуровна Кенинг была нервна, взвинчена и не уверена в себе. А главное — непонятно почему, ведь инцидент этот был настолько мелким, что по меркам больницы считался незначительным. Бытовым.

Да и повлиять на произошедшее она никак не могла. Тут не было вины завотделением. Но почему-то ей казалось, что раньше такого никак не могло бы случиться. Что она предусмотрела бы, проконтролировала и развела пациенток, не дав им возможности пересечься.

Может быть, она теряла концентрацию, гибкость ума? Становилась рассеянной?

А еще Ольгу Артуровну мучила мысль: насколько убого это все выглядело со стороны? Ведь присутствовали и наблюдали произошедшее все ее подчиненные — ее коллектив.

И даже в тот момент, когда завотделением оступилась, схватилась за косяк — едва не упала. От мысли, что она могла позорно растянуться на полу на глазах у врачей, сестер и пациентов, Ольгу Артуровну окатил неприятный холод. Начальник может себе позволить быть каким угодно. Может быть глуп, несправедлив или груб. Но только не смешон. А в этой сцене она была нелепа. И, возможно, даже…

Ольга Артуровна свернула с эстакады, выруливая к своей улице. Хотя мысленно была не в дороге.

Смеялись ли над ней подчиненные? Что говорилось там, за ее спиной? В ординаторской, в сестринской.

Еще никогда в жизни у Кенинг не было ощущения, что она теряет уважение собственного коллектива. А может быть, это как раз и было то, что называют старением? И она теряла хватку?

А на ее место уже готовы прийти молодые, как Кольцеворотов — нахрапистый, самоуверенный, хладнокровно-решительный? Возможно, правда была в этом. И в самом деле, пора было уступить дорогу молодым.

Ольга съехала в узкую темную арку своего дома, когда уже начинало темнеть. И поймала себя на том, что спешит. Впервые в жизни она спешила не на работу, а с работы. Из больницы, подальше от коллектива, от своей должности и ответственности. И это новое чувство было ей болезненно неприятно. Будто она лишалась чего-то очень важного, что не оценить в полной мере, пока обладала этим.

Вся в своих мрачных мыслях, она оставила машину, поднялась на этаж.

И только на лестничной площадке мучительные размышления вдруг отошли на задний план.

Нет, она не увидела, а скорее почувствовала нечто непривычное, тревожное. Какое-то изменение.

И не сразу поняла, что ее взволновало. Это был тонкий — едва уловимый — аромат духов. Ее духов. Который почему-то отчетливо висел в коридоре.

Недоброе предчувствие тяжестью осело на плечах. Ольга Артуровна поспешно сунула в замочную скважину ключ. Попыталась провернуть, но не смогла. Предчувствия подтвердились — в самом деле, нечто было не так, как обычно: замок оказался не заперт.

Тут еще оставалась небольшая вероятность, что она сама просто забыла запереть с утра. Чего не случалось с ней ни разу за тридцать лет самостоятельной жизни. Ольга Артуровна поспешно нажала на ручку и распахнула дверь.

И ее задавил, смял, мчащимся навстречу поездом ударил по лицу до непереносимости резкий запах. Удушливо сладкий, терпкий. До боли разъедающий ноздри. И это, в самом деле, были ее духи — флакон валялся прямо у порога, сумеречно поблескивая в полумраке осколками.

Толстое стекло нельзя было разбить, просто уронив. Для этого нужно было с силой, с желанием ударить чем-то тяжелым. Например, днищем металлической вазы, стоявшей на полу у обувницы. В которую Ольга ставила зонты.

К горлу мгновенно подкатила тошнота. И, наверное, сейчас никак не стоило закрывать дверь, чтобы этот мучительный, проникающий во все поры запах хотя бы немного выходил наружу. Но Ольга первым делом захлопнула створку. Во что бы то ни стало избежать любопытных глаз.

Она даже удивилась собственному хладнокровию, проходя по комнатам и глядя на царящий там разгром. Ей не было больно, страшно или обидно. Она пока не чувствовала ничего вообще, и в этом, пожалуй, была польза. Хотя как врач она и сама понимала, что это только пока — это шок.

Все ее вещи были разбросаны. Тюбики, бутыли и крема в ванной расколоты или растоптаны, содержимое выдавлено. Два зеркала — в прихожей и то, что над раковиной, — разбиты, под ногами хрустели осколки стекла. В спальне вся одежда вытащена, выворочена, смята и испачкана.

У кровати, на полу, пятно рвоты — надо полагать, в комнате разливался едкий густой запах, но обонятельные рецепторы Ольги Артуровны, обожженные запахом духов, уже не способны были что-то различать. Хотя, возможно, это тоже были последствия шока.

А в кабинете…

Все ее книги, вся литература: монографии, журналы, переводы статей. Все, что собиралось вокруг нее тридцать лет, было на полу. Выдранные листы, переплеты с торчащими клоками страничного мяса. Наброски ее статей и работ.

«…в настоящий момент, когда сам термин «психопатия» отходит в прошлое…»

«…при всей явности клинической картины…»

«…тенденции в современной психиатрии ведут…»

По каждой странице, по каждому слову Ольга могла определить, когда она это писала, когда переводила, чья монография, кем издана статья…

Дрожащими руками она вынула из сумки телефон:

— Леш… Леша, приедь ко мне сейчас, — на мгновение у нее спазмом свело горло, но только на мгновение. Дав вполне внятно и даже, казалось, спокойно, договорить, — домой. Ко мне домой.

Хотя и не своим голосом.

Пол в кабинете был залит едкой, янтарно-древесной жидкостью. Которая уже впитывалась в листы, и те размягчались, расплывались, превращались в жеваное прозрачное месиво, сквозь которое проглядывало:

«…клинические исследования, проводимые на протяжении пятнадцати лет в условиях… показали… наличие…»

Системный блок компьютера был залит марочным коньяком. Из той бутылки, которую преподнесли ей на пятидесятилетие. Под ногами хрустели осколки бутылок. Пустых бутылок без записок о помощи.

Ирония была в том, что ее бар — благодарности пациентов — уничтожал сейчас их истории, анамнезы, наработки. Все ее многолетние наблюдения и выводы…

Алиса оглянулась вокруг и вдруг поняла, что этого самого «вокруг» не существует. То есть она — Алиса — существует. А больше ничего нет. Ни стеклянного столика, ни моря слез, ни крохотной дверцы, ни самого зала.

Да и сама Алиса будто бы что-то потеряла.

— Где я их потеряла? — подумала она. — Совсем голову потеряла.

А может, и не голову и не она потеряла?

Или, может, она — Алиса — совсем все потеряла?

На этой мысли Алиса вконец запуталась. Или, может, это она сама себя потеряла?

Алексей приехал буквально через полчаса, хотя, казалось, по вечерним пробкам это невозможно. Принялся отчаянно звонить в дверь, будто спешил на пожар.

— Да тут открыто, — распахнула створку Ольга.

— Ты в… полицию звонила? — с порога начал он. На лбу его градинами блестел пот. И появилась тяжелая одышка. Все-таки в его возрасте и при таком телосложении подъем бегом на четвертый этаж сразу сказывался.

— Проходи, — вместо ответа подалась назад Ольга, открывая вход в квартиру.

Под ногами ее хрустнул осколок стекла.

Алексей сделал шаг в квартиру, которая приветливо окутала его сшибающей с ног вонью, и на лице его забавно отобразился весь ужас человека, впервые попавшего на руины, оставленные ордой варваров.

Вряд ли раньше ему приходилось видеть, чтобы квартиру — уютную, ухоженную квартиру, в которую вложено столько труда, сил и души — не ограбили даже, не сожгли, а целенаправленно разнесли в пух и прах, не оставив живого места. Будто осквернили и изгадили саму человеческую жизнь.

— Чаю хочешь? — спросила Ольга, поворачивая на кухню.

— О господи… — только и выдохнул Алексей за ее спиной. Видимо, осмотрелся.

А Ольга, спокойная и деловитая, каким-то будто замороженным, гостеприимно-сосредоточенным голосом спросила:

— Тебе лучше чая, да? Ты и так задыхаешься, кофе сейчас лучше не пить. Правда, я не уверена, что чай… — она хотела сказать, что не уверена, есть ли здесь еще заварка. Что хранящиеся в верхнем левом шкафу три упаковки с черным, зеленым и цветочным чаем не раскиданы по полу и не рассыпаны. Потому что в мешанине на полу уже невозможно было что-то разобрать.

Но вдруг судорожно всхлипнула. И градом покатились слезы. Ольга попыталась было поднять руки, прижать их к щекам, чтобы не дать этим слабым стыдным слезать пролиться. Но неожиданно для самой себя разрыдалась в голос.

И очки, сквозь которые она видела мир, заволокло мутью. Так, что она не увидела, а почувствовала, как Алексей сделал шаг навстречу. И теплые полные руки обняли ее за плечи.

Было отчаянно стыдно вот так реветь, как маленькой девочке. Да еще чувствовать, как с нее снимают очки и неловко гладят по спине. Но и остановиться Ольга не могла, рыдала и рыдала, уткнувшись в обтянутое курткой плечо, бормоча:

— Извини-извини… я сейчас…

Нельзя сказать, что слезы ей не помогли. Выплакавшись, высморкавшись, по-девчачьи посетовав на расплывшуюся тушь, Ольга несколько успокоилась. Взяла себя в руки. Что случилось, то случилось — ничего уже не изменить. А квартира все-таки не такая большая ценность, чтобы из-за нее сокрушаться и лить слезы. В конце концов, никто не умер, не заболел. А небольшой косметический ремонт ее не разорит.

— Ты в полицию-то звонила? — спросил рассудительный Алексей, когда они в самом деле сели пить чай.

Пир во время чумы. Было в этой картине что-то сюрреалистическое. Или смешное — как посмотреть.

Чай на расстеленной салфетке, посреди разгромленной квартиры. Из двух уцелевших чашек.

— Нет, — спокойно покачала головой Ольга, делая обжигающий глоток и чувствуя, как по телу пробегает тепло. На нее медленно сходило осознание, принятие. А вместе с этим — уже и усталое успокоение.

На секунду она замолчала, а потом коротко добавила:

— Я знаю, кто это сделал.

И Алексей — мудрый, добрый Алексей — промолчал, ничего не сказал. В этот момент Ольга испытала острое, почти физически болезненное чувство благодарности. И стыда.

— Давай приберемся, что ли… — пробормотал он. И, явно сглаживая неловкость, уходя раз и навсегда от этого разговора, принялся суетливо разгребать мусор, который покрывал стол.

Ольга тяжело вздохнула, оперев голову на руку и глядя на мужчину. Чашка с его чаем так и осталась на столе недопитой.

Конечно, они почти ничего не сделали. Что могли тут поделать два человека? Ольга, с трясущимися руками. Не сжимающимися пальцами.

Но это было сейчас не важно. Главное в эти первые, сокрушительные часы, когда нужно проглотить унижение, собраться и перетерпеть, — она была не одна.

А потому, когда пробило одиннадцать, была уже в силах первой напомнить:

— Леш, тебе домой пора.

Алексей, в ботинках, но без куртки, со взмокшим лбом и выпростанной из-под затянутого брючного ремня рубашкой, кряхтя, собирал с пола осколки.

— Да ничего, — махнул он рукой.

— Поздно. Тебе еще с Дыней гулять, — она понимала и ценила его помощь. То, что отняла время. — Она там, наверное, уже всех соседей на уши подняла.

Стоило хозяину чуть задержаться — Дыня принималась жалостливо, вынимая душу выть.

На лице мужчины показалось сомнение. Он замялся, почесывая лысину:

— Знаешь что, — начал неловко, сконфуженно, — давай-ка ты возьми. Ну, — смущался, будто Ольге не приходилось раньше ночевать в его доме, — что тебе там надо, — невольно оглянулся на комнату. Брать там было нечего, — и давай ко мне.

Но Ольга, несмотря на щемящую сердце благодарность, отрицательно покачала головой:

— Нет, — это было правильно — единственно возможно, — я останусь дома.

— Оль, — вежливому и тактичному Алексею с очевидным трудом давался подбор слов, — а ты… — он снова замялся, хотя Ольга уже знала, о чем речь. — Ну, уверена, что все будет…

И она сама избавила его от необходимости заканчивать:

— Не смеши, ничего он мне не сделает, — сразу поняла она, о чем речь. — И никто сюда больше не придет. Я же взрослый человек, — она горько усмехнулась, — справлюсь.

Но, только выпроводив Алексея, она вдруг ощутила всю навалившуюся тяжесть. Опустилась в ближайшее кресло, обхватив руками плечи, и поняла, что спать сегодня не сможет.

* * *

— Марина, — позвала Ольга Артуровна, садясь на жесткий стул возле койки. Конечно, ночь она не спала. Так и просидела до утра в кресле, оперев тяжелую голову на руку и забывшись в какой-то вязкой дреме-не дреме, похожей на оцепенение. Вся одежда ее густо пропахла пролитыми духами и бог знает чем еще. И до сих пор подташнивало, когда Ольга Артуровна чувствовала исходящий от костюма душок.

Но в больнице никого не волнует, как чувствуешь себя ты сама, рада ли прийти на работу, можешь ли вообще сосредоточиться. Тут тебя ждут больные люди.

— Марина, — снова позвала завотделением, — как вы себя чувствуете?

Только сейчас девушка, лежавшая на кровати лицом к стене, медленно повернула голову. Просить ее выйти в коридор было бессмысленно. Вряд ли стоило ожидать, что та поднимется.

Лицо ее было бледно, бескровно. И, что Ольга Артуровна видела впервые, чисто умыто.

Чернову перевели к ним вчера из хирургии. Куда та попала после неудачной попытки суицида.

Хотела она на самом деле умереть или сидела на мосту, чтобы попугать прохожих, — никто не понял. Да теперь и не дознаешься. Но в какой-то момент девушка соскользнула с обрешетки — пролетела без малого десять метров и упала на шоссе. По счастью, аварии не случилось — дело было рано утром. Сердобольные водители сразу вызвали «скорую». Но падение стоило Черновой селезенки, трех передних зубов и двух переломов — левой руки и запястья.

На что бы она там ни рассчитывала, но явно не на это.

Девушка несколько секунд смотрела на завотделением, не раскрывая рта, а потом отвернулась, издав короткое:

— М-м-м… — означавшее то ли «нормально», то ли «оставьте меня в покое». Кажется, она стеснялась выбитых зубов. Что, по мнению Ольги Артуровны, как раз было неплохо — кто по-настоящему вознамерился умереть, на такие мелочи внимания не обращает.

— Ну, хорошо, — мягко проговорила Ольга Артуровна, — тогда поговорим завтра.

А не завтра, так послезавтра — Чернова поступила надолго.

Завотделением как раз собиралась подняться и выйти, когда в дверном проеме вдруг показалась сестра:

— Ольга Артуровна, там с охраны звонят.

В любой другой день завотделением не придала бы этой фразе никакого значения — мало ли почему могут звонить. Нет причин для волнения.

Но не сегодня. При этих словах у Ольги Артуровны желудок потянуло куда-то вниз, и разом шумливо и бестолково заколотилось сердце — будто в предчувствии чего-то недоброго.

Она даже не нашла в себе сил открыть рот и переспросить, и сестра сама в ответ на ее немой вопрос принялась объяснять.

Торопливым, недоуменным голосом:

— Говорят, там родственник пришел к этой — к Родзиевской, — мотнула она головой в сторону шестой палаты, — но охранники говорят, поддатый, он вас просит. Они его не пускают, — тут ее голос приобрел извиняющиеся интонации, — но предупредить-то надо.

Руки Ольги Артуровны покрылись холодным потом, по спине потекла ледяная капля. Ей вдруг стало мучительно, бездумно страшно. И первое, что возникло перед глазами — смеющееся лицо Кольцеворотова. Молодое, наглое, умное лицо. К горлу подкатила тошнота.

— Я спущусь, — едва заставив себя шевелить губами, произнесла она и поднялась. Ноги вдруг оказались ватными, едва способными держать тело.

На лице сестры отразилось недоумение:

— Как скажете.

На то, чтобы выйти спокойным, размеренным шагом, не сморгнув и не потеряв вида, завотделением пришлось потратить все оставшиеся силы. Пот градом тек по ее спине.

Вышла из здания она даже не переодев туфель, не набросив плаща. В колком октябрьском воздухе стояла осенняя сырость. Но Ольга Артуровна не замечала холода. Кряжистые дубы, уже наполовину голые, мрачно шумели над головой, содрогаясь оставшейся листвой.

Ольга Артуровна поспешно шла по аллее, и полы белого халата, скособоченные от глубоко засунутых в карманы кулаков, хлестали по ногам. Острые носки туфель зарывались в прелую траву. Ту никак не успевали убирать — слишком много деревьев вокруг.

Завотделением чуть задыхалась от быстрого шага, по спине ее ползли мурашки.

Сама она редко пользовалась центральной проходной — проезжая через задние ворота — и почти никогда не бывала в парке. А вот посетителей пропускали только через проходную, и эту маленькую тропинку они знали лучше, чем сама Ольга Артуровна.

Завотделением взбежала по двум облупившимся неказистым ступенькам и распахнула дверь небольшого строения — даже скорее будки, пристроенной к корпусу сердечно-сосудистых, — ее окатило теплом.

Охранник сидел в своем крошечном закутке, с чересчур мощным для такого маленького помещения обогревателем. В воздухе угадывался терпкий запах пота, исходящий от форменного бушлата.

Проходную ровно напополам делили два турникета. Дверь за ними вела на улицу — туда, на свободу, за больничную границу. Три двери по эту сторону, внутрь: в корпус, в подземный переход. И в парк.

Охранник, бдевший в огороженной стеклянной будке, проверял пропуска и ведал святая святых: для кого зажечь заветную зеленую лампочку. А кому сказать «не положено».

— Вы в хирургию звонили? — привычно властным тоном спросила завотделением психиатрии, переступая порог.

За стеклом сидел новый охранник — они часто тут менялись, всех не упомнишь. Теперь вот охранял дедушка в форменной куртке. Седой, маленький, сгорбленный, с суровым взглядом на добродушном лице. Охранник.

— Да вон, — сварливо буркнул старичок скрипучим голосом и махнул рукой на ту сторону турникетов.

Слова застыли у завотделением в глотке.

Ромка стоял у стены, опираясь на нее плечом. И даже это давалось ему с видимым трудом.

— Ты что тут делаешь? — охнула Ольга Артуровна. — Почему в таком виде?

И сделала поспешный шаг вперед, но натолкнулась на застопоренную перекладину турникета. Старичок охранник всполошился:

— Ой, да сейчас-сейчас, проходите, — властный голос и белый халат внушали ему подобострастное уважение. Загорелась зеленая стрелка, перекладина поддалась, и Ольга Артуровна вышла в предбанник.

Ромка был чудовищно, немыслимо пьян. Это было сразу видно по пустым, будто покрытым слюдяной пленкой глазам. Совершенно больным, красным. Лицо его было небрито и синюшно, с набрякшими отяжелевшими мешками и обвисшими брыльями.

Из одежды, кроме грязных джинсов и кед, на нем была только кожаная осенняя куртка. Прямо на голое тело. Нездоровая бледность которого виднелась в расстегнутом вырезе.

Слова с видимым трудом вырывались из его рта — вязко и нечленораздельно. Видимо, развезло в густо натопленном помещении. Поэтому первая фраза, произнесенная им, была отрывиста и невнятна:

— Да… бл… отъеб… твое д…ло…

Что позволило Ольге Артуровне за секунду — долю секунды взять себя в руки:

— Роман Аркадьевич, давайте-ка поговорим на воздухе, — собрав по возможности себя в кулак, проговорила она. Холодно, спокойно, как говорила бы с пациентом.

И жестко взяв его за плечо, повернула к двери.

Ромка пошатнулся. Но спорить не стал. Спотыкаясь, путаясь в ногах, он сделал шаг, другой и вывалился в предупредительно раскрытую завотделением дверь. Старичок понимающе посмотрел в спину — ему, надо полагать, тоже не доставляло удовольствия амбре, которое разносилось от Родзиевского по крошечному предбаннику и проникало за стекло будки. От того несло застарелым перегаром, потом, водкой и мочой.

— Рома, что с тобой? Который день ты пьешь? — спросила Ольга, едва за спиной захлопнулась дверь. На тротуаре у проезжей части сновали толпы народу, узкая дорога, проходящая прямо у дверей больницы, гудела клаксонами, шумела, кипела. Никто не обращал внимания на женщину в белом халате. Людские массы спешили, обтекая их стороной.

Она попыталась заглянуть Ромке в глаза, но поймала только пустой, прошедший вскользь взгляд. Безнадежно, бездумно мутный и злой.

— Д…денег надо, — холодный воздух улицы подействовал на Ромку освежающе, слова начали легче вырываться у него из горла.

От такого заявления, в общем-то, предсказуемого, у Ольги Артуровны сперло дыхание. Денег он просить пришел. Значит, ходил по всем — по соседям, знакомым, малознакомым и незнакомым. И под конец заявился сюда. Можно было ужаснуться такой наглости и глупости. А можно было и не ужасаться.

— Н… нам с А-алиской жрать нечего, — поднял он на завотделением мутный и злобный взгляд. — Денег дай.

Ольга Артуровна стиснула зубы:

— Алиса, — холодно напомнила она, — в отделении лежит.

— Д…денег дай! — с неожиданным напором взвился он. И из глаз его потекли крокодильи слезы. Ему то ли было холодно, то ли он уже вовсе не контролировал жизнедеятельности собственного организма.

— Пошел вон, — судорога прошла по ее скулам и горлу, — просто убирайся. Я заявление не написала — и хватит с тебя. Теперь пошел вон. Никаких денег, никаких подачек. Замки я поменяла. Все.

Он хотел было что-то вякнуть. Но не успел.

Ольга развернулась на каблуках и резко, рывком дернула на себя входную дверь. Ромка потянулся было за ней. Но пьяного — его не держали ноги. Она так резко дернула за собой створку, что парень ударился о нее лбом. Послышался сдавленный, невнятный мат и стук падающего, упирающегося тела.

А еще мат и звук удаляющихся шагов.

Ольга Артуровна тряслась от злости. Это был уже край.

На этот раз все! Она прощала, когда Ромка приходил пьяный. Помогала деньгами, давала способы заработать, даже украсть. Она простила цепочку, простила квартиру — ведь простила же. Но сейчас — все, хватит. Любое терпение имеет свои пределы.

— Да откройте же! — в сердцах рявкнула она, уткнувшись в турникет. Старичок за стеклом сидел, углубившись в чтение — низко наклонившись к разложенной на столе газете. Завотделением в раздражении стукнула по турникету раз, другой, но охранник, видимо, был глуховат или рассеян: в тихий час посетители в проходной не толпились, он даже не смотрел в окошко.

А когда, наконец, поднял глаза, засуетился, заметался:

— Ой, да-да, простите… простите, я сейчас…

Раздался легкий писк, и стрелка с красного сменила цвет на зеленый.

Куда он пойдет в таком виде? До куда он такой вообще дойдет? Машина собьет. Сам упадет, оступится, разобьется. Тут под кустом упадет — увезут в обезьянник, изобьют…

Ольга Артуровна на мгновение замерла у турникета и, судорожно втянув в себя воздух, развернулась и бегом выбежала в двери.

На тротуаре было шумно, многолюдно. Толпа запрудила улицу, было не протолкнуться. Ольга Артуровна с трудом разглядела Ромку.

Ушел он недалеко, ноги несли его по кривой — от больничной стены к краю проезжей части и обратно. Женщина кинулась следом, не чувствуя биения собственного сердца. Ее неверные тонкие каблуки скользили по неровному покрытию тротуара с впаянной в асфальт галькой.

— Рома… Рома, погоди! — вскрикнула она, вскинув руку.

Задохнулась на бегу, полы халата забили по ногам:

— Рома! — потянулась она и схватила его за рукав.

И тут же получила ослепительный, резкий, острый, нестерпимо-неожиданный удар в лицо. Такой мгновенно-болезненный, что не удержалась на ногах. Шатнулась назад и, не успев даже оступиться на своих тонких каблуках, упала на спину.

Голову резко тряхнуло, бедро и лопатки обожгло болью. В густой людской толпе на грязном тротуаре распластался белый халат.

Перед глазами у Ольги Артуровны вспыхнуло белым — на секунду, а может, на две, на три… на полминуты ее сознание спуталось. А потом в ушах раздался громкий крик надтреснутым скрипучим голосом:

— Ах ты, говнюк! Да я тебя сейчас! Я сейчас милицию вызову!

И еще чей-то полнозвучный, мужской бас:

— Стой! Стой, урод!

В полусознании машинально Ольга схватилась за рукав форменной куртки:

— Не надо… — дыхание перехватило: видимо, она ударилась при падении — вышибло воздух из легких. — Не надо, он же пьяный.

С двух сторон ее подхватили под руки какие-то люди. Мелькнули сочувственные женские глаза — молоденькой, совсем юной девушки. Чье-то незнакомое бородатое лицо. Кто-то поддерживал ее под локоть.

И ближе всех, у уха, знакомый по-стариковски скрипучий говор:

— Пьяный-пьяный… — сварливо брюзжал охранник. Забыв, что она — заведующая отделением, двумя руками, бесцеремонно подхватил под локти: — А ну-ка, давайте-ка — давайте-ка я вам помогу…

С другой стороны ее поддерживал кто-то из прохожих. А охранник уже сильно и неуклюже сбивал с ее халата пыль. В чем не было ровно никакого смысла — на ткани так и осталось большое грязное пятно. От падения на асфальт.

— Пьяный… жалко… Ох и сердобольные вы, бабы, — сварливо бурчал под нос старик.

Девушка с большой ученической сумкой протянула Ольге Артуровне слетевшие при падении очки.

Завотделением с машинальным облегчением заметила, что они не разбились. И тут весь ужас произошедшего тяжелым грузом упал на ее плечи. Не помня себя, едва переступая нетвердыми ногами и придерживаясь за стену, поплелась она к проходной. В грязном халате и горящей гематомой на скуле.

17

Петр Иннокентьевич колесил по городу третий день. И третий день был сам не свой.

Поначалу он негодовал, ярился, проклинал. Чувствовал себя униженным, оплеванным и разочарованным. Но это все ушло без следа. А тревога осталась. Мучительная, нарастающая с каждым днем тревога, которая мешала есть, спать, работать.

Эльвира не впервые уходила из дома — строго говоря, она начала это делать в пятнадцать лет. И не впервые отец ее выгонял. Но каждый такой случай оборачивался адской мукой прежде всего для него — несчастного отца. Он очень быстро остывал, забывал. Потом винил себя, раскаивался.

И все думал…

Что там с Эльвирой? Как? Где она может быть? С кем? В каком состоянии? И чем старше она становилась, тем сильнее, мучительнее разрасталось его беспокойство. Маленькие детки — маленькие бедки, а большие…

Сейчас ему уже казалось, что Эльвира способна на все. Но случись с ней это «все», он — Свирдлов — такого бы не пережил. Он знал это твердо. Отцовская душа не вмещала даже мысли о том, что будет какая-то жизнь там — за гранью бытия — без Эли.

По характеру Свирдлов не был мягким человеком. В институте его боялись — пикнуть не смели. Всюду Петра Иннокентьевича считали солидным, уважаемым, даже грозным. И, в случае чего, он мог бросить, забыть, вычеркнуть из жизни кого угодно. Женщину, сестру, жену — да по сути так он и сделал, — но не дочь. Вот за нее болело сердце.

И приходилось наступить на горло гордыне:

— Здравствуйте, это Свирдлов…

— Это Петр Иннокентьевич…

— Свирдлов Петр Иннокентьевич…

— Петр Иннокентьевич Свирдлов…

— Я звоню спросить, нет ли у вас Эльвиры… моей дочери.

Набирал и набирал он номера. Знакомые, полузнакомые, вовсе незнакомые — те, что выпрашивал у приятелей Эльвиры. И звонил, звонил, звонил — днем и ночью.

Оказалось, Мария Прокофьева лежала в больнице с отравлением. У Свирдлова в первое мгновение упало сердце. Девицы пили вместе — он сам выкидывал эти проклятые бутылки. И даже не потрудился посмотреть, что там было — побрезговал. Идиот, чистоплюй — вскипело внутри.

Но пронесло. Маша отравилась не три дня назад, а вчера. Дома, со всей семьей. Теперь вот лежала в больнице, а потом мать намеревалась отправить ее в Эмираты — подлечиться.

Свирдлов поблагодарил и повесил трубку.

И это был уже сотый подобный звонок. Он набирал всех подряд — даже тех, с чьими детьми встречал Эльвиру мельком или несколько лет назад.

Свирдлов ненавидел всю эту мерзкую, никчемную, беспутную молодежь, с которой она водилась. Пустые лица, бездумные глаза. А ведь они тоже были чьими-то детьми, и родители наверняка оказались не в лучшем положении, чем он.

Хотя сейчас вряд ли кто-то мог чувствовать себя хуже, чем Свирдлов. Который колесил по городу в поисках своей будто сгинувшей дочери.

А вот такие ее друзья-приятели, вроде Паши Захарова — мелкого вертлявого неприятного подонка двадцати двух лет — смотрели на проректора с поразительной смесью наглости и мелочного страха.

А ведь отец Захарова был серьезным, способным человеком. Состоятельным. Владел молокозаводом, вроде бы даже аграрным хозяйством, да и черт знает чем еще.

Купил сыну «Рендж Ровер». И пристроил на факультет международных отношений.

И все только для того, чтобы сыночек в кроссовках «Гант» и куртке «Оль энд Шарк» борзел перед всеми, кого мог купить за отцовские деньги, и боялся проректора, который мог лишить его бабок.

— Не-ет, — вилял парень, и глаза его бегали, мечась по лицу Свирдлова, — да я ее вообще давно не видел. Недели две уже. Даже три… — и замялся. — Наверное.

Врал — врал и не краснел.

— Я вообще с отцом уезжал, — в голосе его сочетались заносчивость и заискивание. — Меня и в городе-то не было.

Больше всего ему сейчас хотелось убраться отсюда — подальше от Свирдлова и его неудобной дочери.

— Я у тебя спрашиваю, — менторски холодно спросил Свирдлов, не в силах справиться с собой, скрыть из глаз презрение, — потому что ты ее друг. — И сам почувствовал, как лицо его передернулось, исказилось в легкой, поверхностной, едва уловимой гримасе отвращения.

По извечной привычке большого учителя он смотрел свысока, и голос Петра Иннокентьевича звенел металлической властностью.

Парень заюлил, на губах заиграла кривая, скользкая ухмылка:

— Ну, не то чтобы друг… — протянул он, и уголок рта невольно предательски задергался. — Приятель скорее.

— Не важно, — сухо отрезал Петр Иннокентьевич. — Так ты ее точно не видел? Может, Эля тебе звонила?

— Да говорю же, — парень так и кружил, старался побыстрее увильнуть, — пару недель не видел. Не помню. Хотя, нет, помню — в последний раз на истории, на семинаре. — И делано завспоминал, поднял указательный палец. Глупо, фальшиво. Свирдлов не поверил — никто из них не ходил на семинары. — А потом ни разу. И вы знаете, — вдруг оживился он, — съездите-ка лучше к Машке-Медузе, — на щеках загорелся яркий румянец вруна, — в смысле, к Прокофьевой. Вот с ней они дружат — точно. Она из нашей группы, — неуверенно предположил он, — вроде… вы, — и уже — была не была — решительно «заторопился», — вы извините, мне в институт пора… а то ведь занятия, сами понимаете…

И с суетливой поспешностью влез в свой «Ровер», дернул рычаг. Двигатель мерно зарокотал.

И тут Свирдлов не выдержал. Сам от себя не ожидая, он схватился за дверцу. Не давая ее закрыть.

Ни для кого бы он этого не сделал. Не стал бы унижаться. Ни ради работы, ни ради денег, ни ради благосостояния. Даже ради родных и друзей не стал бы.

— Погоди! — и услышал, как в тоне его прорвалось та самая — умоляющая, униженная интонация. — Ну, у кого еще она может быть? Подумай! У кого?!

* * *

Ольга Артуровна шла на работу с тяжелым сердцем. Ноги не несли. Она с трудом, через силу заставляла себя подниматься по осыпавшимся, древним ступеням их старого корпуса. И ловила себя на мысли, что не хочет этого. Работа — любимая работа, которая по сути была всей ее жизнью: началом, серединой и концом, — вдруг начала пугать. И мучительное, сосущее чувство неуверенности в себе сковывало ноги свинцом и наливало тяжестью.

Она впервые в жизни боялась увидеть собственных коллег. Их взглядов, перешептываний. Всегда уверенная, бесстрашная Ольга Кенинг стыдилась себя. Не хотела больше понимать, помогать. Хотела уйти домой… а, впрочем, был ли у нее еще этот дом? Значит, спрятаться в темном углу и никого не видеть.

Она с трудом преодолела последнюю ступень, открыла дверь психиатрического корпуса и окунулась в прохладный полумрак приемного.

Ольга Артуровна специально приехала рано, чтобы тут было еще пусто. Не толпились пациенты, не мельтешили сестры. И никто не встретился бы, пока она поднимется в кабинет. Это было глупо и трусливо, она презирала себя за это, но все равно так сделала.

— О, здравствуй, Ольга Артуровна — птичка ранняя! — раздалось у плеча в тот самый миг, когда захлопнулась за спиной входная дверь. И подслеповатый полный коротышка — зав мужского острого — добродушно подался к ней.

Сердце замерло и похолодело. Пальцы покрылись липким потом.

— Доброе утро, — через силу заставила себя выговорить Ольга Артуровна. И сама расслышала, как последние слоги получились скомканными и невнятными.

Хотя речь ее была чиста и правильна, боль ее не затрудняла. Только густой красный отек разлился по скуле, охватив слева нижнюю челюсть. И обличающе унизительно алел сквозь тонкий слой мягкого тонального крема.

Но Олег Олегович легко подхватил ее под правую руку и зачастил весело, почти игриво:

— А я сегодня тоже, как видишь, с ранья. С дачи еду. Думал, встану на Каширке, ан нет. Доказательство бытия Господня. Ты, Ольга Артуровна, видишь в этом доказательство бытия Господня? За полтора часа от самой дачи до порога, — разливался он, — видать, любит он, — пухлый палец указал на беленый потолок, светлеющий в полумраке, — нас, психиатров.

Ольга Артуровна молчала. Медленно шла по коридору под руку с балагуром-коллегой и молчала.

— Кстати, о психиатрах, — вдруг будто что-то припомнил он, — Кольцеворотов же твой?

Зав острым женским неопределенно повела плечами. И прислушалась:

— Так вот, я тут статью его просматривал, — задумчиво начал Олег Олегович, а потом с удивлением причмокнул языком, — хорошая статья, я тебе скажу. Талантливый парень! Это ж надо, — милый полный завотделением покачал головой, — вроде и молодой совсем, — и вдруг перхающе рассмеялся: — Ты знаешь, Ольга Артуровна, я ж поначалу даже думал, ты писала. Похоже! Очень похоже! Хорошую смену растишь. У тебя, знаешь, — он неопределенно помахал в воздухе растопыренной пятерней, — стиль такой, особый. Ну, ты понимаешь.

— Извините, — резко оборвала его на полуслове зав женским отделением. — Я тороплюсь, — и поспешно, чтобы смягчить бестактность, забормотала что-то скомканное и неискреннее: — Там пациентка трудная… надо взглянуть, как ночь прошла…

Поспешно распахнула внутреннюю дверь и, не оборачиваясь, зачастила вверх по лестнице. Спиной чувствуя недоуменный растерянный взгляд зава мужского острого. Она была уверена, что именно так он смотрит ей вслед.

Вчера сестра суетилась вокруг, и Кенинг, ошеломленная, смятенная, не могла даже приказать той выйти вон:

— Ольга Артуровна, Ольга Артуровна… — это была самая старшая их сестра. Уже слишком возрастная для такой работы. Впрочем, раньше завотделением считала, что возраст — это опыт. Что лучше возрастная, но знающая, чем молодая, но бестолковая. — Как же вы так? — Но те, которые долго работают, много себе позволяют. — Давайте… — перед глазами мелькала бледно-зеленая сестринская пижама, — надо холодное приложить. Холодное. Я сейчас…

Ольга Артуровна сидела в своем кресле в грязном, испачканном в дорожной пыли халате, прижимая ко лбу скрещенные пальцы, а сестра прикладывала к ее скуле что-то блестящее и твердое.

— Зачем уж сами пошли? — причитала и причитала сестра. — Сразу охрану для таких надо звать… или санитаров. Ну, есть же санитары! Зачем сами-то пошли…

Но Ольга Артуровна ее не слушала. Слова в мозгу отпечатывались, а что сестра говорила — до сознания не доходило.

Она не могла поверить, что такое случилось с ней — Ольгой Кенинг. Что она забылась настолько, что бегала за мальчишкой, за пьяным подонком. Который ударил ее по лицу, толкнул на землю. Здесь, в больнице — где видят коллеги, где все всё знают. Ведь знают теперь все вокруг. И презирают ее.

Каких только сил стоило ей собраться с духом. Поменять халат, высоко поднять голову и выйти из кабинета. Каждая минута давалась неимоверным усилием воли. И казалось, смотрят на нее не только врачи, сестры, санитарки. А все. Пациенты, персонал, родственники. И всё-всё понимают.

Когда перед уходом завотделением заглянула в ординаторскую, там сидели почти все доктора и вели какой-то веселый, радующий их разговор. Слышался смех, резкие реплики. Интонацию которых Ольга Артуровна ощутила, но смысл не успела понять. Потому что, стоило в дверях появиться завотделением, и разговор смолк.

Не из уважения, не с вежливым вниманием или страхом. А резко, на полуслове.

И повисла звенящая, гнетущая тишина. Кольцеворотов даже не успел стереть ухмылку с лица. А может, и не собирался этого делать. А остальные, как показалось Ольге Артуровне, смущенно отвели глаза.

Кольцеворотов Константин Сергеевич. Только когда Ольга Артуровна уже поднималась к себе на третий этаж, до нее запоздало дошел смысл болтовни зава мужским отделением. Дошел так резко, что она даже не сразу поверила своему озарению.

Это что за статья такая у него вышла самостоятельно? Ольга Артуровна остановилась посреди лестницы, не занеся ноги на очередную ступеньку, и судорожно сжала перила. Не было такой статьи. Совместные были — это да. Даже три.

Но их на восемьдесят процентов делала она — Кенинг. Неужели — такого просто не могло быть, не укладывалось в голове — неужели он набрался смелости или, вернее сказать, наглости опубликовать их сам, даже не упомянув ее в соавторстве?!

Лестница качнулась под ногами. Ольга Артуровна заранее знала, что права. Права — иначе и быть не могло.

Но хуже всего было то, что — и это она тоже знала заранее — она промолчит. Проверит, прочитает статьи. И промолчит.

Ольга Артуровна сидела у себя в кабинете, заперев дверь. Чего не делала никогда за тридцать лет практики и семь лет заведования отделением. Ее дверь всегда — всегда была открыта. Запираться — прятаться от пациентов — она считала неправильным. Если ты боишься тех, кого лечишь, — нечего тебе тут делать.

Но сейчас она сидела в своем кресле, с багровеющей на скуле гематомой. Опирала голову на скрещенные пальцы и не могла — физически не могла заставить себя выйти.

И с ужасом понимала, что боится. Ей стыдно показаться перед коллегами. И сейчас — вот в этой ситуации — устраивать скандал. Изобличать, обвинять. Потому что это будет выглядеть глупо, убого.

Унизительно.

И наглому карьеристу Кольцеворотову сойдет с рук такое, что не спустилось бы нигде — ни в одном другом отделении, ни в одной больнице.

Потому что она слаба и уязвима. Стареющая женщина со следом мужского кулака на лице просто не может противостоять нахрапистому, беспринципному, сильному… Молодому.

Если уж вчера она трусливо «сбежала» из ординаторской. Ушла, не сказав ни слова. Появилась в дверях и тут же, запаниковав, отступила. Потому что в горле встал ком, запершило наждачкой. И она не смогла себя заставить раскрыть рот.

То теперь…

Она не могла показаться на глаза пациентам; отменила лекции; убрала из графика совещание. На мгновение Ольга Артуровна почувствовала, как паника подкатывает тяжелой удушливой волной. И схватила телефонную трубку:

— Леш, — и голос ее вышел нервным. Заполошным. — Леш, я передумала, можно мне сегодня у тебя… — запнулась она, — переночевать?

Ее жизнь уходила у нее из-под ног.

Вокруг Алисы были сплошные двери!

Целые стены из дверей. Большие, маленькие, толстые, тонкие. И Алиса отчего-то точно знала, что все они ведут в Прекрасный Сад.

А ведь больше всего-всего на свете, даже больше мороженого, Алисе хотелось попасть именно туда!

Вот только беда-беда: ни одна из дверей ей не подходила. Стоило только Алисе подойти к одной из них, как дверь становилась то слишком большой, то очень маленькой.

В одну не пролезала даже ножка. До другой было никак не дотянуться.

А когда Алиса принялась дергать ручки — оказалось, что все они заперты. И первая, и вторая, и даже третья.

— Какая, какая же дверь ведет в Сад? — растерянно подумала Алиса.

И тут — ах, растяпа! — вспомнила, что забыла на столе ключик. Вон он — поблескивает сквозь матовое стекло. Ах, досада!

Ведь Алисе так хотелось попасть в Прекрасный Сад!

18

Это был уже последний жест отчаяния.

Какой-то автомеханик, из какой-то там шарашки на Каширке. Найденный по случайному упоминанию одного из Элькиных «приятелей». Свирдлов объехал все автомастерские в районе, прежде чем нашел-таки «смазливого чернявого придурка — Рому», про которого других характеристик, кроме «приебнутый», у Петра Иннокентьевича не было.

Но, по словам сотрудников, на работе этот механик не появлялся пятый день. Только за три тысячи, быстро сунутые под папку, бухгалтерша выдала Свирдлову адрес Романа Аркадьевича Родзиевского.

Правда, ехал он туда без особой надежды. Просто потому, что не мог сидеть и ждать в бездействии. Тогда начинали одолевать мысли о том, что могло приключиться с Эльвирой, а это было невыносимо.

И в подъезд нужной ему «сталинки» Свирдлов тоже вошел спокойно, без нервов, ничего не ожидая. Но почему-то едва ступил на лестницу, как сразу ощутил некое предчувствие. И не то чтобы догадался, а скорее почувствовал — здесь. После чего ноги сами понесли его на пятый этаж. Где даже не пришлось смотреть на номера квартир — звонить, невнятно и униженно объяснять незнакомому человеку, зачем пришел.

Дверь уже была приоткрыта. Будто его ждали.

Свирдлов прислушался, интуитивно задержав дыхание.

В подъезде стояла звенящая тишина рабочего дня. Жильцы не стучали дверьми, не хлопали металлические решетки. И из квартиры тоже не раздавалось ни звука. В этот момент Петра Иннокентьевича посетило краткое сомнение, заставив на долю секунды замереть, сжимая дверную ручку.

Но тут откуда-то из недр квартиры ему послышался едва уловимый смех. Женский. А следом за ним донесся легкий запах гари, и Свирдлов решительно потянул створку на себя.

Внутри квартира представляла собой странное зрелище. Первым, что увидел Петр Иннокентьевич, едва войдя, были фотографии. Всю стену коридора занимали пыльные рамки с пожелтевшими черно-белыми снимками. Как в мавзолее. И почему-то даже серые от времени обои, застарелые потеки на них и грязный пол не наводили на мысли о склепе так, как эти старые фотографии, справа от которых топорщились кишки проводов неподключенного домофона. Свирдлову стало не по себе. Полумрак и запустелость надавили на плечи.

Он тяжело, судорожно втянул воздух. И только с этим вдохом осознал, что в квартире остро, надсадно пахнет гарью. При этом свет не горел, никто не вышел посмотреть на незваного гостя, толстые кирпичные стены гасили все звуки…

Из глубин комнат снова раздался приглушенный смех. Сквозь гулкий шум крови в висках Свирдлов заставил себя прислушаться. И совершенно ясно различил: смеялась девушка. И это, к счастью или несчастью, была Эльвира.

Почти все молодые девушки смеются одинаково. Их невозможно различить по голосам. Но Свирдлов не ухом, а чутьем ощутил голос дочери. О которой ничего не знал уже почти целую неделю.

Не тревожась больше из-за хозяев квартиры, отбросив деликатность, Петр Иннокентьевич распахнул створку, отделявшую квартиру от прихожей. Там, в коридоре — в тесноте непроветриваемого посещения стоял густой, приторно-тошнотворный, разъедающий слизистую смешанный запах перегара, пота и дыма. Петр Иннокентьевич — не малый ребенок, много повидавший в жизни человек — прекрасно знал: так пахнет квартира, в которой беспробудно пьют несколько дней подряд. Это кислый смрад морального разложения быстро утверждается в квартире человека, вся суть существования которого сводится к одному слову — запой.

Каждый шаг в густом воздухе коридора давался через силу. Свирдлову даже показалось, что шел он неимоверно долго, хотя преодолел всего пару метров. Прежде чем смех неожиданно сказался совсем близко. За распахнутой дверью в спальню.

— А мне тепло-о… — услышал он хихикающий голос Эли. Пьяной, еле ворочавшей языком.

Тут же раздался и мужской. Рассыпающийся рваным икающим смехом, срывающимся в фальцет:

— Так тебе, бля… ебаная дура… — снова послышался хихикающий смех. — Бля, кролик, падла, издох… а мы б щ-щ-щас… кролика ис…

Только сейчас Свирдлов почувствовал, что в квартире зябко.

По ногам ощутимо тянуло холодом. Как бывает при раскрытом окне в ветреную погоду. За последние два дня резко упала температура, вдруг наступила настоящая слякотная осень.

Свирдлов сделал шаг вперед, туда, где на истертом, покрытом истоптанной пылью паркете прорисовывался квадрат света из открытой двери. И заглянул в спальню.

Они сидели прямо на полу — в одних жеваных майках. На Эле была та же самая футболка, в которой она выбежала из дома после скандала, и голые ноги ее прижимались к ледяному полу.

Они мерзли. И жгли на жестяном блюде какую-то бумагу. Вонь и хлопья гари разлетались по комнате. Перед глазами Петра Иннокентьевича начинала заволакиваться дымной мутью противоположная стена.

— А дав-вай еще… — парень, заикаясь, попытался подняться. Оперся на руку, но не удержался, упал. Чуть не опалил локоть. Его босые ступни заскользили по грязному полу.

Парень был настолько пьян, что не мог сидеть прямо — тело его заваливалось, как неплотно набитый мешок, руки-ноги не слушались. И только язык продолжал, запинаясь:

— Еб…ый кр…ро-оли… Ик!

Эльвира зашлась хохотом и опасно наклонилась, потянувшись куда-то за спину. Вытащила целый ворох цветных рисунков. Их было так много, что те едва умещались в неловких руках. Стена за спиной Эли сиротливо щетинилась обрывками бумажного мяса.

Огонь алчно пыхнул, сухая бумага в худых Элькиных пальцах затрепетала от жара.

— Идиоты! Что вы делаете?! — вскрикнул Свирдлов и бросился в комнату.

Занавески за спиной Эльвиры трепетно ждали теплых языков пламени. Рассохшийся табурет в углу, сизо-желтые ломкие растения, лысыми палками торчащие из горшков на подоконнике. Слежавшийся до хлопкового пороха жмых на дне клетки.

— Что вы творите?! — кричал Свирдлов вне себя, ногами гася костер. Не чувствуя, как огонь жжет сквозь подошвы тонких летних туфель. — Сгореть хотите? Сгореть?! — жестяной поднос смертно бился о пол под его ступнями. Черные хлопья гари кружили в воздухе.

— Т-ты… че…бля, чув-вак… — парень, до которого не сразу дошел сам факт появления в квартире постороннего, вяло запротестовал. Выпростав вперед худые синюшные руки. Но глаза его остались такими же красными и пустыми. Пока нечленораздельное мычание затрудненно вырывалось из его рта, парень попытался встать, но тело его качнулось в одну сторону, а с бессмысленной тупостью опущенная в пол голова в другую. Свирдлов почувствовал исходящий от него непереносимо кислый запах алкаша.

— Па-а-а! — завопила пьяная Эльвира. И забыла «товарища», на короткое время снова окрестив Свирдлова «папой».

Пламя неохотно разбивалось о подошвы туфель, то тут, то там упрямо вспыхивая вновь. Но Свирдлов безжалостно забивал красные искры, не давая им разрастись и вспыхнуть.

Парень еще тщетно пытался подняться, и матерный трам-парарам лился несвязной рекой из его раскрытого мокрого рта. Он набросился бы на Свирдлова, если бы только толком встал. Голые руки и щека вымазались гарью, расцветив синюшную кожу.

Свирдлов легко, одним тычком оттолкнул его от себя.

— Не см-ме-ей! — не своим голосом взвыла Эльвира и кинулась на отца.

Ее растопыренные пальцы будто в самом деле целились выдавить ему глаза. Лицо исказилось, стало кривым, некрасивым. Спутанные грязно-розовые, уже отросшие у корней лохмы торчали сбитыми колтунами.

— Не-енавэ-жу тебя, не-енавэ-эжу! У-уха-ди-э! — со всей дурью пьяного человека неловко и нелепо осыпая Свирдлова ударами по лицу, груди, плечам. Бесновалась и вопила, зажмурив глаза и брызгая слюной.

От ее крика уши у Свирдлова заложило, перед глазами замельтешило; нос, гортань, легкие разъедало от дыма, и так слезились глаза, что он с трудом уже различал, что здесь творилось. Потерялся в пространстве. А вокруг мелькали Элькины руки, и парень в который уже раз принимался вставать. И отбиваться от обоих уже стало непереносимо, а…

— Да б-л-ля-я… еба… ты…ху… — поднялся, наконец, «чернявый придурок Рома». И угрожающе повалился вперед — на Свирдлова. Вместе со слюной и вонью извергая изо рта мат.

А Свирдлов знал этот тип алкашей, которые впадают в буйство.

И начал отступать к двери, таща за собой дочь.

— В-вали отс-сюда! Отъеб-бись! — вопила Эльвира.

Под ногами громыхнул и перевернулся поднос. Раздался громкий, душераздирающий грохот.

— Эльвира! Эльвира, идем! — но вертлявое, будто мокрое тело выскальзывало из рук, и никак не удавалось уцепить ее за руки.

Парень схватил с пола бутылку, грохнул ей о стену, послышался звук разбивающегося стекла. Свирдлов скорее понял, чем увидел, что в руках у него теперь розочка.

И бог знает, чем бы это кончилось, если бы Эльвирин кулак вдруг непостижимым образом — скорее всего, случайно — не попал ему в глаз. Свирдлов на мгновение ослеп, голову пронзила нестерпимая боль, потекли слезы.

Но одновременно ему удалось схватить ее запястье, и Петр Иннокентьевич где-то на границе сознания даже успел поразиться, какие тонкие и слабые руки у Эли.

Задыхаясь и кашляя, со слезящимися, ничего не видящими глазами, Свирдлов внутренним интуитивным чутьем опознал, где именно за его спиной находится дверь. И, подхлестнутый болью, шагнул в проем, волоча вопящую Эльвиру.

В последний момент откуда-то сбоку на него с утробным ревом навалился-таки парень. Но Свирдлов, сам от себя не ожидая, со всей силой и бешенством, которые так долго копились у него внутри, ударил того в грудь.

Пьяный не удержался на ногах, кулем повалившись на старый кривобокий стул. Воздух огласил громоподобный треск ломающейся древесины. И короткий, хлесткий, злобный звук крошащегося стекла.

А следом — вой человека, глубоко раскроившего себе руку.

Но Свирдлов, уже ни на что не обращая внимания, вытолкнул дочь в коридор. И со всей силы захлопнул за собой дверь.

— Не-э тронь! Не-э сме-е-ей! — взвыла Эльвира тонким, надрывным голосом, но Петр Иннокентьевич уже проворачивал в замке ключ.

И даже подумал: что же это за квартира, что за люди — которые запирают в своем доме комнаты? И будто в ответ на его мысли створка дрогнула и затряслась под ударами изнутри.

— Бл-л… уб..! — несся оттуда заполошный, нечленораздельный вой. — Мать… х… бл… бл-я-а-а! — наконец удалось выговорить ему, и дверь заходила ходуном под ударом плеча. Потом еще раз и еще — затрещала в косяке.

— Открой! — вопила Эльвира за спиной. И хотя глаза Свирдлова все еще слезились от боли, он уже волок дочь по длинному пустому, затхлому коридору. Безжалостно таща ее за плечи, несмотря на то, как она брыкалась, кусалась, как острые колени ударялись о стены, метались руки, и уши разрывало от нестерпимого воя: — Пу-у-усти-и… пуст-ти-пу-усти-пу-усти…

За спиной его звенел какофонией воздух. Пьяный парень метался за дверью. Бросался на косяк грудью и бил стекло. Квартира гудела от звона, дрязга и мата.

Что он — Свирдлов — здесь делал?! Что делала здесь его дочь?!

— Друз-зей моих не тро-огай! Не-э сме-э-эй! — визжала и брызгала слюной Эльвира. И из глаз ее градом лились крокодильи слезы.

А за спиной уже остался длинный затхлый, заплесневелый коридор.

— Не сме-ей! — высоко, на одной ноте выла она.

Хлопнула входная дверь.

Сердечная боль разливалась у Свирдлова за грудиной.

— Я хочу ту-ут! Хо-чу остаться тут! — кричала она. Будто ей пять лет, и она хотела остаться играть у подружки. — М-меня-а тут лю-убя-ат! — и пьяные слезы текли по щекам.

Свирдлов с такой силой схватил ее за предплечье, что почувствовал, как под пальцами сминается плоть. Эльвира завизжала, но он ее не слышал. И все тащил — тащил вниз по лестнице.

Не замечая, как та оступается, ударяется лодыжками, припадает на стену. Как загибаются и подворачиваются ее ноги.

— Домой, — бормотал Свирдлов, выволакивая ее из двери подъезда, — домой, — вталкивая на заднее сиденье машины. С такой силой, что та ударилась головой об упругое кожаное сиденье.

— Домой, — Свирдлов сел на водительское место, запер двери и дрожащими, трясущимися руками завел двигатель.

— Не хо-ачу… я не хо-ачу… не хочу, — тихо, невнятно канючила с заднего сиденья Эльвира.

19

В этот день зав женским острым отделением ушла с работы раньше, чем обычно. Даже не ушла — сбежала. И не чуть раньше — как случалось нередко, а практически с самого утра. Всего два часа выдержав пытку сидением в запертом кабинете.

Не попрощавшись и никому ничего не объясняя.

Поехала не домой: не нашла в себе сил снова увидеть разоренную квартиру. Прошедшую ночь она тоже малодушно провела в гостинице. Без сна. Не расправляя кровати.

И вот теперь снова не могла справиться с собой.

Алексей — лучший друг из всех возможных — встретил ее в дверях коттеджа. У ног его вилась удивленная Дыня, которая решила, что ее повели на неурочную прогулку и не понимала, почему хозяин все еще мнется в дверях. Тот впервые в будний день был дома, и собака не могла поверить своему счастью.

Ольга Артуровна, сделав над собой усилие, поднялась на крыльцо. Подбирая слова, чтобы что-то объяснить, как-то оправдаться. Но переступила последнюю ступень и неожиданно для себя оказалась в молчаливых, не требующих объяснений объятиях.

— Ну ты чего, ты чего… — сочувственно бормотал Алексей, не требуя ответа, неловко, по-мужски нелепо похлопывая ее по спине. А она даже не смогла заставить себя что-то сказать. В горле встал ком. И подкатила усталая истерика. Которая и должна была рано или поздно с ней случиться.

Должна была, но не случилась. Ольга судорожно выдохнула, отстранилась и, перешагнув порог, очутилась в прихожей. Любвеобильная Дыня счастливо крутила пухлым задом, норовя встать на задние лапы и припасть к гостье в приступе щенячьего обожания.

Она так и не научилась нормально приносить тапочки. Металась по прихожей, бросая под ноги то правый хозяйский, то левый гостевой.

— Вор залезет, она и вору тапки принесет, — с конфузливой неловкостью пошутил Алексей.

Ольга никак не отреагировала — не нашла в себе сил. И мужчина надолго прикипел к ней взглядом, внимательно и сочувственно разглядывая белевшее в полумраке лицо. Ольга прикрыла глаза, но прятаться не стала.

И Алексей ничего не спросил.

— Молодец что приехала, — она снова почувствовала на своем плече теплую тяжелую руку, — пошли на кухню.

— Гав-гав-гав, — радостно носилась и била хвостом Дыня, мечась между гостьей и хозяином.

У нее сегодня выдался хороший день.

— Идем, — согласилась женщина.

Она приехала как была. В костюме. Не взяла ни домашней одежды, ни даже зубной щетки.

— А ты чего так рано с работы? — засуетился Алексей в кухне, убирая со стульев газеты, — надо полагать, положенные из-за неугомонной Дыни.

— Я ушла. — Ольга тяжело, будто подкосились ноги, опустилась на стул.

— В смысле? — не понял он.

— Просто уехала. Никому ничего не сказав. Я… не знаю, — сняла, отложила в сторону очки и хотела потереть ноющую, натертую упорами переносицу. Но из глаз вдруг потекли слезы. Она вскинула было руку — поспешно утереть. Но неожиданно для себя, не желая того, стыдясь, Ольга Артуровна Кенинг разрыдалась. Тяжело втянув воздух, закрыла лицо руками в последней попытке спрятаться и громко, горько заплакала.

Над ухом надсадно залаяла растревоженная суетой Дыня, Алексей сконфуженно и обеспокоенно гладил женщину по плечу, а слова вырывались бесконечным потоком сами собой. Даже то, чего она в принципе не собиралась говорить. И то, чего не сознавала сама. Мысли, скованные в подсознании, которые она не формулировала и еще не произносила самой себе:

— Господи, Алексей, я не знаю, что там делаю. Зачем вообще хожу на работу? Зачем это все? Будто я всю жизнь прожила зря, все напрасно, впустую. Все сделала неправильно. Годы и годы… — всхлипывала и запиналась она. — Я только… работа и работа. А теперь все не так, и будто у меня ничего нет. Вся жизнь к черту, понимаешь? Все — все просто развалилось. Я к пациентам зайти не могу — боюсь. В ординаторскую зайти не могу — боюсь. Я… вообще не хочу туда возвращаться. А ничего — ничего другого у меня нет. И…

Она рыдала и выговаривалась, а Алексей молча и понимающе сидел рядом. Не утешал. Не спрашивал. Просто не отходил.

— Все из рук валится, — глухо говорила Ольга Артуровна спустя полчаса. Когда прошла истерика, она выплакалась, почти успокоилась. И внутри разлилась какая-то вязкая апатия. Опустошение. — Такое ощущение, что все надо мной смеются. Меня уже никто не слушает. Я потратила на эту работу всю свою жизнь. И теперь не знаю, к чему пришла. Я там будто… — и так тяжело при этих словах сдавило горло, что даже не сразу удалось продолжить. Ведь всю жизнь, все то время, что Ольга Артуровна Кенинг работала в отделении, в ней присутствовала эта подсознательная уверенность — она нужна, без нее не обойдутся. — Никому не нужна.

Дыня, бесстыдно выпятив круглое пузо, спала в углу, подмяв под себя ворох газет, и сладко причмокивала во сне, время от времени высовывая кончик здорового розового языка.

— Ну… — протянул Алексей, — это ты загибаешь. — Деловито поднялся. — Давай-ка чайку попьем. Ты говори-говори, не останавливайся.

Ольга Артуровна не возразила.

Хотя на самом деле она не хотела чая. Не хотела пить, есть, спать. Не хотела вообще ничего. Ее сковала усталость, и она сидела на стуле, глухо глядя в стену, почти и не шевелясь.

— Да и говорить-то больше нечего… в этом и проблема.

— А я знаю, о чем думаешь, — неожиданно перебил ее Алексей и рассмеялся. Ольга Артуровна вздрогнула: странным было, что кто-то еще может в этой жизни смеяться. — Думаешь, что чаю не хочешь.

Оказывается, он уже поставил на стол две чашки. И Ольга действительно к своей не притронулась. Зато Алексей взялся за дело с явным удовольствием, притянул к себе картонную коробку с конфетами:

— У моих родителей, — сочно начал он, — у обоих диабет был, — и с видимым удовольствием взял толстыми губами матово-блестящий шоколадный брусок.

Дыня при виде шоколада навострила уши — прислушалась. Оценивая свои шансы и размышляя, стоит ли подниматься ради такой призрачной надежды. Причмокнула языком и снова лениво прикрыла глаза.

— Тогда зачем шоколад ешь? — вяло, сквозь серую, заволакивающую сознание муть проговорила Ольга Артуровна.

— А потому что хочу, — рассмеялся Алексей. Под очками блеснули голубые глаза. — Так почему ты, — так же неожиданно, как и ушел, вернулся он к теме разговора, — почему тебе кажется, что теряешь… — он замялся. — Ну, не знаю. Хватку, что ли? Что ты там теряешь?

И говорил он весело, почти насмешливо. А у Ольги не было сил ни оскорбиться, ни улыбнуться.

— Все теряю, — медленно процедила она. И повторила уже по слогам, раздумчиво: — Я все те-ря-ю. — Задумалась. — Ты понимаешь, я перестала контролировать, что творится в отделении. Кто-то над кем-то смеется, подсиживает, кляузничает. Сплетни ходят, слухи. А я ни о чем не знаю. И не могу это пресечь.

Алексей глянул на нее и хмыкнул:

— Так это везде так, нашла чем удивить. — И смотрел так, будто и жалел, и подсмеивался.

— Понимаешь, есть у меня один врач. Молодой мужик. Вообще умный, талантливый. Он мне даже нравится. Может стать большим специалистом, но… — Ольга Артуровна нервным движением убрала волосы, упавшие на глаза, — мелькнула мысль, что никто не будет уважать вот такую заведующую: покрасневшую, отекшую, растрепанную. С размазанной косметикой и синяком на лице. Совсем не властную. — Мне кажется, я уже не контролирую все, что творится в отделении. Он мне в лицо смеется, ничего не стесняется. Сплетни за спиной распускает, кляузничает. Случается какое-то ЧП, а об этом все узнают через пятнадцать минут. Я моргнуть не успеваю. Ты знаешь, — она почувствовала, что начинает горячиться и говорить быстрее и нескладнее, — он весной с пациенткой крупно напортачил. Так я его прикрыла — всю вину на себя взяла. Хотя я предупреждала. За два дня всего предупреждала! Нет, говорил, все хорошо, — она так частила, что слова уже путались, сбивались в кучу, как крупинки в кипящей воде, — я его в соавторство взяла. Давала с моими статьями работать. А теперь представляешь, он их напечатал. И даже мою фамилию не указал, — она тяжело, яростно выдохнула, — а я промолчала. — Ей вдруг стало нестерпимо, остро стыдно. — Струсила. Побоялась поднимать шум. Сор выносить. Год-два назад я бы его выкинула с треском, — она сгоряча ударила ладонью о стол, но тут же сникла, — а сегодня промолчала. Не смогла себя заставить.

Она выдохлась, замолчала. И, опершись лбом на руки, опустила лицо в стол.

Алексей надолго задумался.

— Вот что я тебе скажу, Оль, — наконец пожевал губами он, рассасывая во рту плавящийся от горячего чая шоколад, — ты просто боишься стареть.

Женщина горько рассмеялась, чувствуя, какой хрипотцой отдался ее голос:

— А кто этого не боится? — спросила она, не ожидая ответа.

Но Алексей ответил неожиданно легко и весело:

— Я не боюсь, — и рассмеялся, — я уже постарел. Только знаешь, Оль, — он продолжал улыбаться, но глаза под стеклами очков смотрели серьезно, задумчиво, — и в старости люди живут. И так же работают. Старость, — он задумчиво сощурил подслеповатые глаза, — плоха болезнями. Когда желание еще есть, да сил нету. Но ты-то здоровая. На тебе, — хмыкнул, — пахать можно. Еще мужиков, вон, молодых заводишь…

Он, конечно, не хотел, но невольно наступил на такую больную мозоль, что веселье разом пропало. Ольга тяжело оперла голову на руку:

— Ой, Ле-еш… — простонала она, перебив его на полуслове.

Тот недоуменно замолк. Потом посомневался и решительно вздохнул:

— Давай-ка рассказывай, — безапелляционно приказал он. — Рассказывай все. Ты же меня знаешь, из кухни этой не выйдет.

В самом деле, знала. Лешка не стал бы осуждать, насмехаться — даже в мыслях. И он — тот человек, который никогда никому не скажет.

— Ле-ша, — медленно протянула она, откинувшись на спинку стула. И хотела бы посмотреть в глаза, но не могла. — Моя квартира, — на мгновение перемкнуло горло, — это он. И… — она тяжело, долго собиралась с мыслями, — лицо тоже.

— Да понял уж, — вздохнул Алексей. — И зачем ты терпишь? Вот не понимаю я вас, баб. Что тебе, мужиков мало? Зачем терпеть? — в нем в какой-то момент проскользнуло личностное негодование. Хотя и видно было, как он старается сгладить.

Ольга не обижалась. На правду, как говорится…

— Дура потому что! — в сердцах воскликнула она. Но тут же нервно всплеснула рукой: — Ой, ну Ромка… какой смысл на него сердиться? Он же нелепый, никчемный! Не знаю, неприспособленный какой-то. Ну что он может? — спросила так, будто в самом деле ждала ответа от Алексея. — Он же без меня вообще пропадет. Ни на одной работе не держится, денег вечно нет, он же сопьется. Потеряется!

Алексей посмотрел на нее задумчиво и как-то удивленно.

— А тебе-то он зачем?

— А зачем старухе молодой мальчик?! — резко воскликнула она. И, не в силах усидеть, вскочила на ноги. Заметалась по кухне. Встала у окна, не устояла и снова принялась кружить. Задремавшая было Дыня удивленно подняла голову, заинтересованно посмотрела на женщину. Но та ничего не ела, и собака, не найдя ничего интересного, снова легла, прикрыв медовые глаза.

— Ну… понятно, — чуть смутился Алексей. А, впрочем, смущаться в их возрасте было уже как-то глупо. Это понимали оба.

— Понятно, — зло, мстительно подтвердила Ольга. Будто наказывая саму себя, унижая, втаптывая в грязь. Села обратно на стул и горько рассмеялась. — Господи, как глупо, — желчно, зло процедила, — смешно. Старуха в мальчика влюбилась. — Раздраженным движением сбросила с лица очки, уткнулась в руки, прижав пальцы к глазам так, что перед зрачками замелькали белые пятна. — Это все се-екс, — протянула она с отвращением к самой себе.

Алексей все это время смущенно молчал. Смотрел то на нее, то в стол и задумчиво жевал губами. А тут вдруг будто ненароком спросил:

— И часто вы… ну, — деликатный Алексей замялся. — Спите?

Странный это был вопрос. Неловкий и неуместный. Бестактный. Не свойственный Алексею.

Ольга задумалась. Порылась в памяти, посчитала. И удивленно пожала плечами. Мысль была до того странная, что она недоуменно выпрямилась, откинулась на спинку стула:

— Не помню, — и нервно засмеялась. — Слушай. А я не помню. Давно уже, в начале лета, кажется, — но прикинула и поправилась: — Да нет, даже весной.

— А что вы делаете? Ну, когда встречаетесь, — в глазах его появился интерес. И какое-то необъяснимое понимание.

— Мы? — Ольга будто еще больше удивились, замерла, глядя в стену, потом медленно, раздумчиво проговорила: — Да ничего. Разговариваем. О работе спрашиваю, о девушке. Денег даю. У него с деньгами очень плохо — проматывает, прогуливает все. Вроде бы и надо рассердиться, а не получается. Ты понимаешь, он же правда неустроенный. Вся семья с психическими отклонениями. Вот и Ромка такой же. Нелепый. Агрессивный, но глупый. Думает, что очень хитрый, а по нему все видно. И ничего у него не складывается. Вроде и умненький мальчик. Но никак не может… — она сбилась, перескочила на другое: — Ты понимаешь, он пьет. Действительно сильно пьет. Ему сейчас двадцать семь. И уже вторая стадия. То есть лет через пять он уже совсем сопьется, человеческий облик потеряет. И надо что-то делать сейчас. А что я могу сделать? Не могу же насильно кодировать, за руку на работу водить.

— Оля, — вдруг резко перебил ее Алексей, заставив растерянно сбиться на полуслове. — А почему ты его на себе не женишь?

— В смысле? — она сморгнула и надела очки — лицо Алексея, до того расплывчатое, прояснилось перед глазами. И Ольга даже рассмеялась при виде его сосредоточенно-серьезного выражения. — Ромку? — это нелепое предложение ее развеселило. — Да зачем? Ты что? — и снова рассмеялась.

— Не хочешь? — спросил Алексей, будто для проформы, заранее зная ответ. — А чего хочешь? На самом деле.

Ольга задумалась:

— Хочу… — нервно повела плечами. — Не знаю. Чтобы работу нормальную нашел, чтобы пить бросил. Впрочем, это, наверное, не реально. Чтобы, — хотела еще добавить, что хотелось бы, чтобы нашел нормальную девочку — приличную, характерную, но это, пожалуй, прозвучало бы как-то странно.

— Ты говоришь как мать, — неожиданно сказал Алексей.

И она порадовалась, что не успела добавить эту глупость про девочку. Рассмеялась, махнув рукой.

— У меня нет материнского инстинкта.

— Есть, — уверенно перебил мужчина, — он у всех есть. — И медленно, не спуская глаз с ее лица, проговорил: — Ты знаешь, Женька… — как всегда при упоминании умершей жены, он стал серьезен, и глаза его подернулись хмарью. — Она Антошку очень любила — старшего моего. Вот Дашку — ее не так. А в Антоне прямо души не чаяла. Его мать даже ревновала слегка, все насмехалась. А Женька, — он грустно улыбнулся, — не замечала. Вот умная же была женщина, кандидат наук. А тут, — и пожал плечами, — мозги не работают уже. Обо всем забывала. Он у нас на каникулах жил, ну недолго, недели по две. Так она весь год к его приезду подарки собирала — готовилась. Столько одежды ему покупала — на роту, — рассмеялся он очень хриплым надтреснутым смехом. — Очень расстраивалась, когда с размером не угадывала. Мальчишки, они, знаешь, растут быстро. — Посмотрел на Ольгу и, наверное, сам испугался ее странного затвердевшего лица, потому что вдруг сконфузился, принялся извиняться: — Прости, я, наверное, не в свое дело лезу. Это вообще меня не…

А та вдруг посмотрела куда-то на стену за его плечом, опустила голову на руки и принялась судорожно, истерически смеяться. По пальцам потекли слезы.

В углу, не отрывая от пола пухлого зада, сочувственно завыла Дыня.

— А ну-ка немедленно перестань плакать, — сказала Алиса.

Себе Алиса давала иногда неплохие советы. Жаль, что не всегда к ним прислушивалась. И то слушалась себя, то нет. А бывало, и спорила сама с собой, а то и драла себя за уши. Она просто обожала сама себя раздваивать.

— Но только не сейчас. Мне непременно, во что бы то ни стало надо понять, что я такое! — воскликнула Алиса и снова заплакала.

И так она плакала и плакала, пока вокруг ее ножек не образовалась целая лужа, а башмачки ее не скрылись в волнах.

Но вот странно! Чем больше слез она проливала, тем светлее становилось вокруг!

Тогда Алиса поплакала еще немножко. А потом еще немножко. И тут, неожиданно для себя самой, снова увидела Прекрасный Сад!

И как она раньше-то не заметила? Ведь дверца-то прямо перед ней — только руку протяни!

20

Москва большой, длинный, мучительный город. В Москве, на счастье, многокилометровые пробки. Свирдлов смотрел в окно тяжелым, каким-то отекшим взглядом. На родные улицы, на толпы людей, спешащих по делам, толкотливые неуклюжие скопления машин. Город жил своей привычной размеренной жизнью.

А привычной жизнью Свирдлова была пьяная дочь на заднем сиденье машины.

Сердце отпустило, тяжелая боль за грудиной утихла — будто поняла, что сейчас не время. Хотя Эльвире-то, наверное, все равно, есть отец или нет, здоров или болен. Не все равно только ему. Потому что однажды, когда стискивающая боль обернется еще одним инфарктом и Свирдлова не станет — не станет и Эльвиры.

— Ты хоть понимаешь, — говорил он глухим, каким-то пустым голосом, — чего мне стоило тебя найти? Что я неделю бегаю по твоим поганым приятелям, — буднично, будто только для того, чтобы разбавить тишину. — Самая последняя шобла, мерзота — все эти твои друзья. Ты всю гниль собираешь вокруг себя. — Эльвира не слушала — поначалу она скулила, ныла, ругалась и проливала слезы. Теперь спала. И машину заполнял тяжелый смрад ее дыхания. — Ты хоть понимаешь, — а у Свирдлова тяжело тряслись руки, — что сдохнешь без меня?

Эльвира спала непробудным сном. Петр Иннокентьевич слышал ее хрипящее дыхание, ощущал, как острый запах перегара смешивается с амбре кислого, старушечьего пота. Будто тяжело предсмертно больна была дочь, а не он.

И со всей очевидностью понимал, что уже поздно. Поздно искать в ней ту маленькую девочку. Прелестной Элечки с косичками давно уже нет и больше никогда не будет. Она взрослая. Вот такая, какая есть.

И, как ни тяжело, нужно себе в этом признаться. Чья тут вина и почему так получилось — вряд ли кто способен теперь разобрать. Может, закралось что-то такое, бракованное в гены. Какая-то маленькая ошибка природы, сбой. Выпитая во время беременности чашка кофе, перебежавшая дорогу черная кошка, мимолетный, едва уловимый испуг… Или ошибся где-то в воспитании он сам. Не понял, не осознал. И остались детские, полузабытые обиды, отразилась неуместная, временами проявляемая строгость. А может, всему виной та самая бесконечная безоглядная любовь отца, баловство.

Но его Эльвира теперь — вот это. Пьяная хабалка без стыда и совести. Поверхностная, никчемная, беспутная дрянь. Для которой бесполезно и не нужно искать какие-то оправдания. Но которую уже никогда нельзя будет бросить, от которой не отмежеваться. Она крест Свирдлова на всю жизнь.

Ведь он заботился об Эле с того дня, когда она появилась на свет. Маленький красный орущий комочек. И будет заботиться, пока не умрет.

Свирдлов остановил машину у дома, заставил себя заглушить двигатель, ступил на тротуар. Снова, на этот раз едва уловимо, дало о себе знать больное сердце.

Он открыл заднюю дверь и принялся вытаскивать тяжелое в забытьи, вязко-отекающее в руках тело дочери. Ее бледная кожа на свету казалась тусклой, как у трупа. Петр Иннокентьевич, сделав над собой усилие, поднял девушку на руки и распрямился.

Снова глухо, судорожно кольнуло за грудиной, заполошно забилось в виске.

Ему давно перевалило за пятьдесят, и Свирдлов не был самым здоровым человеком. Но пока еще он мог поднять ее на руки, донести до дома. С одышкой и натугой.

Солидный, седой уже человек, приближающийся к возрастному рубежу, отсекающему старость, — он пересек дворовую дорогу, нащупал ногой единственную ступень на крыльцо. Подъездная дверь, по счастью, открылась сама, вышла соседка, живущая этажом ниже. Пожилая, деликатная женщина — врач — со щемящей мудростью в глазах.

Вышла и замерла на крыльце.

Долю секунды она внимательно смотрела на Свирдлова, а потом, подавшись вбок на плохо гнущихся старческих ногах, придержала открытую створку.

— Добрый вечер, Петр Иннокентьевич.

В глазах ее было понимание. И жалость. Потому что все в этом доме знали — и давно привыкли видеть, как немолодой вузовский проректор — Петр Иннокентьевич Свирдлов — тащит домой свою пьяную дочь.

И смотрели с сочувствием и затаенным страхом. Потому что каждый боялся представить на его месте себя.

Не повезло, что уж тут говорить. Видимо, родительской любви тоже бывает слишком много.

* * *

А Ольга Артуровна все плакала. Впервые уже не упомнить за сколько лет. Плакать она совсем отвыкла. Но почему-то стыдно не было. Было грустно, смешно. Но пролив годами скопившиеся слезы, Ольга Артуровна вдруг ощутила неимоверную, забытую уже легкость — в теле. И в мыслях. На душе.

И только тогда уснула.

На диване у Алексея, где тот заботливо постелил простынь и дал теплое одеяло. Под раздававшийся из-за двери счастливый лай Дыни и ответную приглушенную ругань Алексея.

Ольга спала светлым, ничем не омраченным сном…

* * *

Оставшись один, Роман Аркадьевич Родзиевский даже не сразу понял, что закрытая дверь отрезает ему выход наружу. Он еще бесновался, кидался на нее, бил кулаками и ногами. Из разрезанной ладони капало. Оставляя на затоптанном в грязное месиво полу звездчатые темные круги. Но боли он не чувствовал, и на расплывающиеся, темнеющие, потом чернеющие, перекрывающие друг друга пятна смотрел удивленно. Смаргивая длинными слипшимися ресницами. Размазывал потеки и оставляя следы босых ног.

А дверь так и не открывалась.

Роман подумал и все же решил на нее обидеться. Смачно сплюнул, заплетающимся языком невнятно чертыхнулся — так, что и сам не мог сказать, какое ругательство использовал. Все слова в мозгу перемешались. Слиплись в единую массу. Вязкий недооформившийся комок.

И поплелся к «столу». Шатаясь на нетвердых ногах, спотыкаясь о разбросанные по полу бутылки. Повалился, как ему казалось, на свое место, а на самом деле на пустующее место Эльвиры.

И запил обиду на несговорчивую дверь.

Сначала то, что по недогляду осталось в стаканах. Осушил свой. Трясущимися руками дотянулся до Эльвириного. Глотки шли в горло легко, как вода. Без вкуса, без действия. И не хорошо, и не плохо. И не рвало, и не веселило.

Потом пошла водка из горла — треть бутылки. Обычная, самая дешевая водка, купленная в магазине за углом. Коньяк — тоже дешевый, в невнятной бутылке невнятного розлива — но там тоже оставалось немного.

Но была еще полная бутылка водки. Не открытая. Та, которую он спрятал от Эльвиры под рыхлым разъезжающимся матрасом.

И Роман Родзиевский принялся сбивать крышку об пол, а та все не сбивалась. Он ругался, выжевывал мат, выплевывая его из непослушного рта непослушными губами. Вязкий толстый неповоротливый язык с трудом помещался за зубами, разливался там слизью, и Роман Родзиевский все пытался его собрать. А иногда вытаскивал, чтобы скошенными глазами посмотреть на его красный кончик и убедиться, что язык на месте. Тот оставался, где ему и положено. Но говорить связней от этого все равно почему-то не получалось. И Роман злился еще сильнее и ругал кого-то, кто был тут, но почему-то ушел. А ему — Роману — было одиноко. И никто не мог понять и разделить его одиночества.

Он снова принимался сбивать горлышко с бутылки, и снова это ему не удавалось. А с недожженных картинок на полу над ним вдруг принялся смеяться кролик. Обычный блядский белый кролик. Который смотрел и уже не просто смеялся, а громко хохотал. Красными, налитыми кровью глазами нарисованный кролик впился прямо в глаза Родзиевскому. И вдруг оскалил тонкие острые зубы. Роман испугался. И зачем-то принялся их считать. На двухстах восьмидесяти пяти сбился…

И закричал. Смертный ужас охватил его.

Кролик! На него смотрел нарисованный кролик. И, не опуская глаз, начал медленно вытекать из бумаги. Красные глаза его выпучились и поплыли к Роману, хихикая и скаля зубы.

Зубы-зубы, бесконечные зубы с широких скалящихся фиолетовых ртов хохотали и чиркали по воздуху.

Красные мясистые, похожие на рваные куски кровоточащего мяса розы пухли на глазах, пульсировали и наливались, чтобы вспениться над рваным куском бумаги. Вот они уже тянулись к ногам, готовые прижаться булькающими головками к босым пальцам и всосаться.

Толстые шары — обнимающиеся грязные извращенцы с круглыми пустоглазыми кругами голов — вылезали со своего листа. Но лица! лица их были порваны пополам. Порваны Романом, который неловкими пальцами сдирал рисунок со стены. И теперь эти двое злились и скалили крупные квадратные зубы. Они точно знали, кто порвал их лица…

— А-а-а! — Роман Родзиевский вскочил на кровать, днище прогнулось под его весом. Он качнулся и зашатался. — А-а-а-а! Уха-ади-и!

Вязкость рук и ног и ясность мышления чередовались у него с аморфностью мыслей и чистотой движений.

Шахматная королева — гнетущая, сгустившаяся масса в сумрачном углу комнаты — вдавливала пол своей единственной чугунной, бесконечно тяжелой ногой, и волны паркета шли на Романа Родзиевского, готовые смыть его с кровати. Туда, где с пола на него смотрели кролики. Сотни. Тысячи белых кроликов. С красными вздутыми глазами, сочащимися сукровицей, которая стекала и обволакивала, впитывалась в тонкие — тонкие-тонкие, как иголки, бесконечно длинные зубы.

Они хотели, чтобы Роман с ними поиграл. Но не в салки или догонялки, а почему-то в шахматы. У них ведь не хватает Белого Рыцаря!

— А-а-а… Во…! Бля! Е… па… ма… Бля… — кричал Роман Родзиевский невнятно, и его собственные губы вдруг стали тонкими, подвижными, и язык уменьшался во рту.

В руке по случайности все еще оставалась не откупоренная бутылка, и он принялся яростно отбиваться:

— Пош-шли! Б…ля… Кро…лик! — в ярости бил и бил он по смеющимся зубам, отмахиваясь от глаз. Бутылка в его руках разбилась о пышущий мясом алый цветок, и водка с кровью окатила комнату волной брызг:

— А-а-а… А… суки! Ебаные твари! Пошли вон! Твари! Гребаные уроды! А-а-а! — орал Рома с кровати, слюна и пена брызгали с его рта, попадая на отчаянно размахивающие руки, в которых он сжимал рваные бутылочные осколки… Истерические слезы ужаса текли по лицу.

21

Ольга Артуровна и Алексей сидели на кухне уже пару часов. Ольга в углу, на мягком, обитом плюшем диване, Алексей — крупный и тяжелый — на стуле. За окном давно стемнело.

Говорили.

Алексей рассказывал про работу — все же они были почти коллеги и с почти одинаковым стажем. А ситуация была, в общем, не нова.

Не она первая — не она последняя.

В какой-то момент — Алексей наблюдал это много раз — все проходят через подобные кризисы. Человеку свойственно ошибаться. И меняться. А принять себя изменившегося трудно. Тяжело смириться с чем-то, чего уже не можешь — или кажется, что не можешь. Принять в себе какие-то вещи, к которым еще не готов. И труднее это на тех работах, которые требуют специфического склада мышления. Так это было у него, так проходит и у Ольги. Но кризисы преодолеваются, а жизнь остается.

— А что касается, — неторопливо рассасывал конфету Алексей — перед ним уже лежала наполовину пустая коробка, Дыня обижалась во сне, что ей не дали сладенького, — этого твоего…

— Кольцеворотова, — машинально подсказала Ольга Артуровна.

— Ой, и где ты их берешь, с такими фамилиями, — досадливо отмахнулся Алексей. — Так вот, насчет Кольцеворотова…

Ольга Артуровна пила чай. После сна она вдруг почувствовала, что голодна. Попыталась вспомнить, когда ела в последний раз — и не смогла. Наверное, больше суток назад. А может, и двух.

Алексей прекрасно готовил, даже лучше, чем она сама. И чай у него был горячий, ароматный, пряно пахнущий чабрецом. Который Ольга всегда называла тимьяном и ассоциировала с приготовлением рыбы. Но оказалось, чай с ним отзывался приятным покалыванием в кончике языка, деликатно возбуждая вкусовые рецепторы. Пробуждая аппетит и успокаивая нервы.

Ольга тоже потянулась за конфетой.

— Так вот, насчет Кольцеворотова, — продолжал Алексей раздумчиво, — гони ты его в шею.

Ольга Артуровна невольно рассмеялась:

— Так уж и в шею?

— Ну а чего тебе бояться? — справедливо пожал плечами мужчина. — Если нервирует — убери. Это же все от тебя идет, а не от него. Не в нем проблема-то. — Алексей облокотился о стол и тяжело навалился на руки. — Ну что он делает: статьи спер да сплетни распускает? Это, извини меня… — неопределенно дернул он подбородком.

Ольга Артуровна, просто чтобы что-то сказать, скорее иронично, нежели действительно споря, добавила:

— Он с завом пьет. Мужская, — усмехнулась она, — компания.

— И что, — внимательно посмотрев, спросил Алексей, — зав этот тебе большой начальник?

Она только засмеялась отмахнувшись:

— Ой, да какой он начальник? Посадили первого попавшегося. Я с ним еще раньше работала, пустозвон — попка. Да и должность-то… — пренебрежительно махнула она рукой, — бумажная. Козел отпущения.

В душе сознавая: Алексей был прав. Она проходила через такое десятки раз. Всегда найдутся коллеги, которые хотят подсидеть или накляузничать. Всегда ходят слухи, сплетни. В интернете о врачах пишут такие отзывы, что страшно читать. Люди вообще несправедливы. И по большей части некомпетентны. Но никогда это не вызывало у нее такой реакции. Все она преодолевала легко, почти не замечая. С высоко поднятой головой.

— Оль, от возраста не зависит, какой ты специалист. Можно и в семьдесят работать, и в восемьдесят пять. И не говори, что ты таких не знаешь.

Когда она начинала девочкой на «запиши-перепиши», работала и ничего не боялась. Не боялась брать первого пациента, читать лекции, идти завом. И в самом деле, с чего она взяла, что скоро будет никому не нужна? Были бы силы и здоровье. Здоровье было. А силы? Ольга придирчиво заглянула в себя. И решительно отметила: и силы тоже.

— А Кольцеворотова своего не хочешь увольнять — задави. Вчера промолчала? А сегодня скажи. Твое слово против его. Ну не смеши, бога ради…

А Рома?

Да, было. Был какой-то момент, мгновение, когда она готова была почти влюбиться. В красивые глаза, нахальную веселую улыбку. Но все это прошло. Прошло так же быстро, как и появилось. Почти в один и тот же момент.

Пока она не воспринимала Ромку как личность. Легко и просто платила ему деньги. Наблюдала. С отстраненным любопытством экспериментатора. Все было просто. И ей было все равно.

Но потом…

Как только Ольге показалось, что ее потянуло, как только она в первый раз присмотрелась и увидела в нем человека — настоящего, живого человека — Ромка перестал быть для нее мужчиной. Взыграл какой-то доисторический, идущий из глубины веков инстинкт.

Защищать слабое и беспомощное. И Ромка стал для нее тем, кем и являлся — вечным инфантильным, потерянным подростком. Нелепым, неустроенным. Неприспособленным к жизни.

Материнский инстинкт. Как глупо и смешно все получилось. И как очевидно стало теперь, когда можно спокойно оглянуться назад.

Своих детей нет, и это ее выбор, выбор осознанный. И сейчас, положа руку на сердце, Ольга Артуровна могла сказать, что правильный.

Но ничто не дается в этой жизни просто так, за все надо платить. И одиночество — монета о двух сторонах. Ведь она все время одна. Ни с кем не деля, встречает удачи и неудачи. Одна живет, ест, спит, ездит в командировки. И никто не ждет ее в аэропорту по возвращении. Ей даже ужином некого накормить.

И тут Ромка.

Немудрено перепутать. Тем более что она никогда и не понимала самого значения материнства, глубины этого инстинкта. А Рома такой смешной, неловкий. Нуждающийся в опеке. Иногда ей подумать становилось страшно, как он живет один. И на нем Алиса. А он не тот человек, который может нести ответственность за других. Ромка о себе-то не в состоянии позаботиться. Не может себя сдержать, рассудить и поступить здраво. Он один не может.

Ольга вдруг почувствовала смутный тревожный укол в сердце.

— Леш, — перебила она на полуслове, давно потеряв нить рассуждений. Алексей удивленно замолчал с раскрытым ртом. А Ольга Артуровна, сама не понимая почему, но чувствуя, что поступает верно, попросила: — Слушай, давай съездим в одно место. На сердце что-то неспокойно.

* * *

Машина Алексея ехала по ночным московским улицам быстро. Даже на удивление. Но по мере того как текло время, Ольга Артуровна почему-то чувствовала в себе возрастающее беспокойство. Вроде и несильное, будто дело ее напрямую не касалось, но неотступное. Словно ее тревожила совесть.

Оставшийся верным себе Алексей ничего комментировать не стал — постеснялся. Только спросил адрес.

И Ольга сразу вспомнила, тот сам собой выскользнул из памяти…

— Я там не была, — пояснила она, сумрачно вглядываясь в бесноватые огни реклам за окном. Даже во время существования той связи сложно было представить, что могла бы делать Ольга в квартире своего полунищего визави, — это из карты. Его сестра лежит у меня в отделении.

И как раз это признание стало самым важным.

Самым неприятным. Тем, что она скрывала больше всего. Больше постыдного страха, больше самого факта связи с парнем, годящимся в сыновья, больше своей иллюзорной влюбленности.

Алексей, выворачивая с эстакады на тихую прилегающую улочку, хмыкнул:

— А с чем лежит-то? Ты что, все адреса так помнишь?

— Нет, не все, — признала Ольга. Но проигнорировала первый вопрос. Задумалась, глядя в окно. Стояла глухая ночь, город потихоньку засыпал. Потом тяжело, устало вздохнула: — Его тоже надо лечить, Леш.

Она не говорила этого раньше. А кому было говорить? Самому Ромке? Смешно. Алисе Родзиевской? Еще смешнее. А других родственников там, кажется, не было. Во всяком случае, за те полтора года, что Ольга вела эту пациентку, о той ни разу никто не справился. И ничье имя не звучало в разговорах.

Казалось, что вся их семья — это бабушка. Та самая — оставившая в наследство внукам предрасположенность к тяжелым психическим заболеваниям.

— От чего? — не понял Алексей, бросив на нее короткий взгляд.

Ольга привычным — больничным — жестом сняла очки, потерла переносицу.

И заговорила медленно, рассуждая сама с собой.

— У Алисы в истории больная бабка. По материнской линии. Какой конкретно был диагноз, я не знаю, но, кажется, она даже лечилась, возможно, не один раз. У самой Алисы заболевание явно наследственное. Леш, — неожиданно горячно бросила она, — это же все передается. Если в семье есть шизофреник, там уже никого здорового не будет. А у Алисы все очень тяжело. — Она побарабанила пальцами по подлокотнику. — Рома ее родной брат. И наследственность получил ту же самую. Так что… — она несколько секунд сомневалась, глядя в окно. Потом предположила: — Я заочно диагнозов не ставлю, я же его не лечила. Специально не опрашивала. Но тут и специалистом особым быть не надо. По нему все сразу видно. Там, конечно, не все так плохо, — и горько усмехнулась: — Если с ним не жить. Помнишь, что такое психопатия? — спросила она риторически. И уже для себя медленно, почти раздельно повторила: — Пси-хо-па-ти-я, — привычно ставя ударение на предпоследний слог, но пробуя термин на вкус так, будто слышала его впервые. — И он пьет, Леш. Очень сильно. Это следствие, он не может остановиться. Даже лечить почти бесполезно. Я все хотела, чтобы нашлась девушка характерная, чтобы держала его в руках. А сейчас думаю: только хуже будет — он ее жизнь, как свою, изуродует. С ним же жить невозможно.

— Тогда зачем ты… с таким человеком? — Алексей на мгновение оторвался от дороги, посмотрел ей в лицо — в глазах его мелькнула тревога.

И непонимание.

Ольги Артуровна вздохнула. Если бы она знала…

— Зачем? — протянула она и задумалась. — Ты понимаешь, Леш, — медленно начала она. — Не знаю. Из любопытства, — предположила и пожала плечами. — Никто из наших, — и поспешно пояснила, — из психиатров, я имею в виду, не стал бы. Я о том, что… мы ведь к таким людям не подходим. Это как клеймо на лбу. В голове сразу щелкает: «наследственность». Общего стараемся ничего не иметь, на самих этих родственников смотрим как на пациентов. По принципу «не есть — так будет». Знаешь, как девочки-ординаторы про их матерей говорят? «Приходила там мамаша, такая вся аффективно-шизоидная». В общем, — хмыкнула она со злой иронией, — брезгуем.

И надолго замолчала. Алексей тоже молчал.

— А я не знаю. Посмотреть хотела. Вблизи. — Она вдруг резко сняла очки, снова нервно потерла нос. — Не знаю почему. Из любопытства, из интереса. Мне нечего бояться, Леш, я проработала тридцать лет. Я все знаю вдоль и поперек. И… хотела почувствовать, каково это. Когда ты не врач, а просто человек. Не знаю: друг, мать, любовница.

Алексей искоса глянул и чуть насмешливо пробасил:

— Посмотрела?

Ольга Артуровна тяжело вздохнула:

— Посмотрела. — И показала рукой на узкий переулок: — Сворачивай, кажется, здесь.

Лампочки в подъезде почему-то не горели, пришлось подниматься, спотыкаясь впотьмах. Зато дверь в квартиру оказалась приоткрыта. Ольга Артуровна решительно толкнула створку.

В лицо ударил смрад, скопившийся в квартире за несколько дней. Запах алкоголя, дыма и рвоты.

— Ох, еп-пона мать, — чертыхнулся за спиной Алексей, споткнувшись о порог.

Ольга Артуровна, не слушая, почти бегом принялась осматривать комнаты. Беспокойство поднялось, окатило тревожной волной.

— Рома! — вскрикнула она и прислушалась. По комнатам прокатилось вялое эхо:

— Ома-а-а… о…ма…

Тишина, исходящая из темных комнат, давила на уши. Ольга Артуровна задержала дыхание. И тут услышала слабое не то постанывание, не то поскуливание. Откуда-то из глубины коридора.

С трудом ей удалось нащупать выключатель. Мутный свет, осветивший коридор, на мгновение ударил по глазам. Но почти сразу же она услышала повторившееся поскуливание и поняла, откуда то исходит. Из дальней комнаты за толстой дубовой дверью.

— Рома, — снова позвала Ольга Артуровна, поспешно пересекая коридор. Схватилась за ручку, но дверь оказалась заперта.

Ужас на мгновение сковал пальцы холодом. Он был заперт снаружи — ключ торчал в двери. Почти машинально Ольга Атуровна провернула его в пазу два раза и распахнула створку. Инстинктивно нашарила выключатель именно там, где он и должен был быть в такой старой, никогда не видевшей ремонта квартире: справа, на уровне плеч.

Вспыхнул слабый неровный свет.

И в ответ на него раздался вой.

Острый животный вой, от которого заложило уши.

И почти сразу же беспокойный вскрик Алексея:

— Что-что тут? — он грузно ввалился в дверь, тяжело стуча по полу ботинками и слегка задыхаясь.

— Рома! — не своим голосом воскликнула Ольга и бросилась было вперед, но почти сразу остановилась.

Вонь висела в мутном грязном воздухе: спирт, перегар, моча, рвота, гарь. Тошнота мгновенной мутью начала подниматься из желудка. В душном смрадном воздухе стоял туман испарений. Под ногами туфель Ольги Артуровны страшно, угрожающе захрустели осколки стекла. Едва сделав несколько шагов, она успела споткнуться, поскользнуться. И удержалась только благодаря вовремя схватившему ее под локоть Алексею.

Комната была наполнена дымом, гарью, грязью.

И кровью. Пол был густо забрызган чернеющими потеками. В воздухе ощущался металлический привкус.

— А-а-а! Б…бля-я… уйди! — вопили из дальнего мутно-сумрачного угла.

Ромка сидел там полуголый, сжавшийся в комок. Он судорожно прижимал к себе сжатые колени, стискивал их синюшными пальцами с выступающими венами. Глаза его дико блуждали.

— Рома… — Ольга Артуровна резко сменила тон. Быстро выдохнула, собираясь. И мягко, едва слышно протянула: — Ромочка… — выставила вперед руки одновременно в успокаивающем и оборонительном жесте. Очень медленно оторвала от пола ногу, сделала шаг вперед. На цыпочках, почти бесшумно. — Ромочка, это я… — повторила она и сделала еще один осторожный шаг навстречу.

Под подошвой надсадно хрустнул осколок стекла.

И тут же из угла раздался надсадный вопль:

А-а! — Ромка вскинул голову. Дикие безумные глаза его уставились на вошедших. — Бля! Пош…ли! А-а-а! — заорал он снова. То ли сфокусировав взгляд на Ольге, то ли вообще ничего вокруг себя не видя.

— Рома… — позвала она громче, пытаясь перекрыть его крик, — я тебе помогу! Ты меня слышишь? Ты меня узнаешь?

— А-а-а! — орал он в ответ.

Глаза его вываливались из орбит. Кривое белое лицо исказилось, зубы выщерились. На щеке багровел порез. И на руках, ногах. Где-то корка спеклась. Где-то кровоточила. А он все орал, и чем ближе подходила Ольга, тем сильнее.

— А-а-а! Уйди! — принялся он размахивать руками. Хотя сжавшейся позы не сменил. Он сидел в самом углу комнаты. Упираясь босыми пятками в паркет — будто прятался от кого-то, кто преследовал его снаружи. И выл: — А-а-а, а-а-а, а-а-а… — опустив голову на колени и судорожно возя раскрытыми ладонями по полу.

За его пальцами тянулся красный след. Он тер голыми руками по осколкам стекла и этого не замечал!

— Ох, епт, — охнул за спиной Алексей. — Я сейчас!

Но тут Ольга резко выпростала руку вперед, останавливая его на ходу.

— Не надо, не подходи!

— А-а-а! — в руках Ромки мелькнуло что-то блестящее и острое. Он выбросил вперед кулак, сжимающий длинный неровный осколок. — Н…не… троа-а-а…

По пальцам густо потянулась кровь.

— Не лезь! — резко остановила Алексея Ольга. — Там полно стекла, порежешься! Не подходи к нему! — крикнула она уже на бегу.

Бежала назад, в коридор. Туда, где войдя, машинально оставила сумку.

Чтобы поспешно вытащить телефон и вызвать психбригаду.

Рома был тяжело, запойно пьян. Ольга Артуровна такую картину видела не раз и потом с уверенностью могла сказать, что сейчас он их не станет слушать.

Скорее всего, за последние несколько часов Роме много чего пришлось пережить: делирий, психоз, психомоторное возбуждение. Страшные видения, угрожающие образы, искажение реальности. Весь многообразный комплекс явлений, о которых психиатры пишут толстые монографии, а народ просто и коротко обрисовывает словом «белочка».

Рома сейчас, скорее всего, испытывает острую враждебность, направленную на весь окружающий мир. Слушать их он не станет, к себе не подпустит.

Не скручивать же его самим, без помощи психбригады, в комнате, усыпанной битым стеклом.

Дежурная смена оказалась на месте — завотделением вздохнула с облегчением: сейчас, максимум двадцать минут — и ребята приедут. Всегда спокойнее, когда имеешь дело со своим коллективом. А ребята там привычные ко всему. Рослые, плечистые. С реланиумом…

— Ольга! — от неожиданности этого вскрика, от гулкого панического эха, пробежавшего по коридору, у Ольги Артуровны перехватило дыхание.

Сердце удушливо, взволнованно забилось. Она развернулась, бросилась назад:

— Что такое?! — воскликнула в дверях. И тут же сама поняла что.

Алексей стоял на коленях, в новых брюках на грязном заплеванном полу и с натугой поворачивал Ромку на бок.

— Тут нашатырь есть?

Родзиевский тяжелым трупозным кулем лежал на полу. Лицо его приобрело синюшный оттенок. И все темнело и темнело, наливаясь цветом буквально на глазах.

— Да какой нашатырь, ты что?! — Ольга Артуровна, оскальзываясь на грязном полу, кроша стекло, бросилась вперед. Не глядя куда, упала на колени, принялась щупать пульс. Кожа Ромки была липкая и холодная. Под ее чуткими пальцами прошел плохо ощущаемый удар… еще один слабый, тоже слабый, еще. Ольга наклонилась, вскользь поймала вдох. И дыхание прекратилось.

— Ах ты ж, твою мать, — выругался Алексей, рывком переворачивая тело на спину.

— Жми, — бросил он Ольге и сам, чертыхаясь и матерясь, принялся делать искусственное дыхание. Прикасаться не то что ртом — руками — было противно. Да и небезопасно. Но когда перед тобой почти труп, такие вещи отступают.

Ольга Артуровна, тяжело, натужно дыша, отчего на висках выступили капельки пота, а на лбу пролегла глубокая складка, делала непрямой массаж:

— Раз, два, три…

Вдох.

— Раз, два, три…

К приезду «Газели» психбригады Романа Родзиевского уже худо-бедно стабилизировали. Дышал он сам.

Зато у Ольги Артуровна от усталости и нервного напряжения дрожали и не сжимались бледные пальцы.

Ребятки-Муромцы из бригады легко и весело вкатили препараты. Приволокли каталку. «Этот товарищ», как шутливо звали они пациентов, своими ногами бы сейчас не дошел. Поставь — упадет. Поставь — упадет.

В четыре руки, без особых церемоний, как вонючий мешок, тело забросили на каталку. Неаккуратно накинули сверху первый попавшийся плед.

Тело в ответ шевельнуло рукой, вонюче выдавив:

— А-а-а…б… всх…

И ребята отбыли.

22

Ольга Артуровна с Алексеем добрались до скоропомощной больницы своим ходом. Въехали через задние ворота по Ольгиному пропуску. Остановились на темной, почти пустой парковке в дубовом парке. За углом, у центрального входа уже горели красные задние фары «Газели».

Ребята-Муромцы по щербатым ступеням втаскивали в двери переноску. Рука пациента вялым сгустком болталась, свесившись с носилок.

Рони Кондратьевич — добрый обязательный Рони Кондратьевич с лицом маньяка и большим сердцем — приехал из дома, несмотря на давно кончившуюся смену. Его машина уже стояла рядом на парковке.

Нового пациента он принял с веселой улыбкой на лице, тихо напевая в усы:

— Галубой ва-агон бежит, ка-ача-ается… Ну что, Ольга Артуровна, привезла мне головную боль? — посмеялся он, приветливо поздоровавшись с зав женским острым отделением.

Та кивнула, не подходя близко к столу:

— Привезла. — И дежурно спросила: — Помощь-то не нужна?

— Да побойся бога, — пробасил он себе в усы, — галубой ва-агон… Плоховато выглядишь. Шла б ты домой. Тут сейчас ничего особо приятного не будет. — И повернулся к пациенту: — Ну-с, что тут у нас…[67]

Роман Аркадьевич Родзиевский

Пол — мужской

Возраст — 27 лет

Место жительства — г. Москва

Диагноз: Алкогольный делирий у личности асоциального круга

Anamnesis morbi: родился от второй, нормально протекавшей беременности и родов в срок. Физически развивался соответственно возрасту. С раннего детства отличался большой подвижностью, неусидчивостью, гиперактивностью. В четыре года пошел в ДДУ, адаптировался плохо, имел конфликты с воспитателями и одногруппниками, часто дрался, не выполнял дисциплинарных требований. Часто получал замечания от старших, на критику не реагировал. В школу пошел с семи лет, адаптировался так же, учился неудовлетворительно. В восемь лет потерял мать, потерю воспринял на холоду. После проживал с сестрой, отношения с ней имел теплые, однако и ее требований не выполнял. С началом пубертатного периода (двенадцать лет) стал более расторможенным, связывался с асоциальными компаниями, участвовал по их инициативе в противоправных действиях. С четырнадцати лет участились алкогольные эксцессы, имел место эпизод попытки домогательств, после чего был переведен. Поведения не изменил. После школы образование не продолжил, работал на низкоквалифицированных должностях, часто терял работу (увольняли). Пьет запоями раз в один-два месяца. В запое агрессивен, социальные связи потеряны.

Ольга Артуровна тихо вышла, прикрыв за собой белую дверь отделения.

Алексей ждал ее, сидя на коридорном диване — тут иногда скапливались пациенты в ожидании ЭСТ. Лицо его тоже выглядело усталым и сероватым. Ольга Артуровна глянула на часы — уже перевалило за два ночи. Нужно было ехать домой.

— Леш, я… — позвала она, но на мгновение замялась. Не замечая, что уже сжимает ручку двери, ведущей на лестницу.

А он заметил. Понял — улыбнулся:

— Иди-иди, — и расслабленно вытянул ноги. Джинсы Алексея густо выпачкались в крови, моче и рвоте.

— Я на минуту, — оправдываясь, пробормотала Ольга Артуровна. И уже хотела выйти, но передумала и улыбнулась: — Лешка, как я без тебя раньше жила?

— А так же и жила, — беспечно посмеялся он. — Таким, как ты, — голубые глаза под стеклами очков подернулись задумчивостью, — вот это нужнее, чем люди.

— Что «это»? — переспросила завотделением.

Полные плечи передернулись:

— А вот это, — жестом обвел Алексей коридор, двери в палаты. — Чтобы тебя уважали. — И тут же поторопил: — Ну, беги-беги, мне тоже на работу с утра. Я там, конечно, не так, как ты, нужен. Но тоже ведь, — засмеялся, — социальная значимость.

Ольга Артуровна улыбнулась:

— Я на пять минут только, проверю, все ли в порядке.

— А что будет, — окликнул он ее у двери и мотнул головой в сторону реанимации, — с этим рыцарем?

Завотделением замерла, задумалась, с сомнением потерла переносицу:

— Ничего хорошего не будет. Попробуем лечить. Я постараюсь помочь, во всяком случае, — кивнула она сама себе, — сделаю что смогу, — и, наконец, вышла на лестницу.

Ольга Артуровна Кенинг не могла не подняться в свое отделение.

Она делала так всегда. Забыв зонт и вернувшись — поднималась. Приехав на юбилей главврача — заходила в свое здание. Просто проезжая мимо, в праздники, в выходные, в отпуска, в которые почти никогда не ходила, — она ездила сюда почти каждый день. Подняться — проверить.

И сейчас не могла уйти просто так. Ведь она пропустила рабочий день. И не могла уйти, не удостоверившись…

Ольга Артуровна поспешно, почти бегом поднялась по лестнице.

Она любила бывать ночью в своем отделении. Когда там тихо.

Свет в коридоре горел слабый, мутный. Полное освещение включали только в случае ЧП. Или когда кому-то из пациенток нужна была помощь. Но обычно здесь уже после пяти повисала дремотная тишина. Сестры на постах лениво листали журналы.

— Добрый вечер, — тихо, инстинктивно понизив голос, сказала завотделением.

— Здравствуйте, Ольга Артуровна, — подскочила молоденькая сестричка, — у нас все тихо. — Впрочем, встретила заведующую без удивления.

— Хорошо, я только взглянуть.

Все было в порядке. Открытые двери, длинный желтоватый в неясном свете коридор, картинки на стенах, потертые квадраты древнего шахматного паркета. И палаты, палаты… ровные, чередующиеся клетки.

В ночной тишине раздавались едва уловимые шорохи, скрипы. Едва слышный храп — это из седьмой палаты, там старушка эта, Тонкорунная. Завтра опять вязать будет целый день.

Подумалось, что надо проследить, что там у Аллилуевой — помогает ли ЭСТ. Нужно было что-то с ней решать. Наркоманку Клюеву надо устраивать в интернат — ясно уже, что никто ее забирать не будет. И с Черновой нужно что-то делать… Ольга Артуровна на этот раз решила вести эту девочку сама. Завтра мать придет, нужно будет поговорить.

Подумалось, что это интересный случай. Можно было бы ее поглубже понаблюдать. Уж слишком много таких девочек. И слишком малым врачи могут им помочь.

И Ольга Артуровна вдруг остро ощутила, что без всего в жизни она по сути может обойтись. Без квартиры, о которой уже и думать забыла, без друзей, которые, конечно, нужны, но смысла жизни не составляют, без мужчины, необходимость в котором и так сама собой отпадет через несколько лет. Не может обойтись только без этого желтоватого сумрачного коридора, где ждут ее помощи. Она не обойдется без него, а он без нее.

— Ну, я пойду, — вполголоса сказала она сестре, — дежурьте, — и тихо, чтобы никого не будить, вышла из отделения.

Оставив его до утра.

23

А утро выдалось на редкость холодным, даже морозным. Вдруг неожиданно почувствовалось приближение зимы. Ольга Артуровна впервые за сезон надела сапоги и пальто.

У дверей корпуса напоследок жадно втянула холодный, колющий гортань воздух и окунулась в больничное тепло.

В такую рань еще стояла тишина, приемное было пусто, санитарки намывали полы, сестры суетливо заканчивали дела перед сдачей смены.

Ольга Артуровна быстренько забежала в реанимацию — Рони Кондратьевича уже не было, но ночь прошла спокойно. Она с легким сердцем вышла на лестницу. И уже собиралась подниматься на свой этаж, когда сверху услышала голоса.

И слезливый речитатив:

— Я не могу, я так больше не могу! Это же не-воз-мож-но, — надрывался женский голос.

Мать Черновой — сразу узнала Ольга Артуровна. «Истеричка», — мелькнуло в голове. И как только она умудрилась прорваться в отделение, да еще на этаж в такую рань? Впрочем, такая куда угодно пролезет. Завотделением сделала глубокий вдох, готовясь к встрече, и тут услышала еще один голос:

— Ой, ну что вы, — суетливо бубнил бабский — иначе и не сказать — говор. — Да что вы так убиваетесь… — как-то очень по-домашнему, как бабка на лавочке, утешала посетительницу сестра, — ее же Ольга Артуровна взяла. — Дальше понеслось что-то шепотом, совсем неразборчивое. Перемежающееся только всхлипами Черновой-старшей.

Ольга Артуровна пришла в ярость. Ведь она категорически сказала: никогда, ни под каким видом, ни о чем! Сестры с родственниками не разговаривают! «Здравствуйте», «до свидания», «подождите доктора» — все!

Да, бывали исключения. У них уже много лет наблюдалась одна больная — тяжелейшая — Ольга Артуровна сама ее вела. И у той оказался очень заботливый муж. Каждое утро, уже несколько лет, он приезжал проведать жену. То один, то со взрослым сыном. Даже удивительно — такая была хорошая семья, сын красивый, здоровый. И такое тяжелое заболевание у матери, в уже сильно зрелом возрасте.

Но эта семья тут была уже практически своей. Ольга Артуровна закрывала глаза, позволяя сестрами самим рассказывать о самочувствии пациентки и о том, как прошла ночь.

Но с родственниками новых пациентов запрет был категорический — никогда, ни слова!

К тому же эту сестру — глуповатую, бестолковую женщину — Ольга Артуровна недолюбливала. Слишком много от нее шло сплетен и праздных разговоров.

— Ольга Артуровна у нас…

Завотделением помрачнела: сейчас она наболтает! И уже подняла ногу, чтобы ступить на лестницу — подняться и пресечь.

Но так и замерла.

— Вот знаете, — горячим свистящим шепотом говорила сестра, всхлипы на заднем плане почти смолкли. Слышно было хорошо — голос сестры долетал до самых нижних пролетов, — вот как говорят: врач от бога. Это у нас заведующая такая! Вы других таких не найдете! Она знаете как за свое отделение, за пациентов-то! Это вы свечку поставить должны, что Ольга Артуровна вашу девочку взяла. Она ведь такая — ей все в рот смотрят. Она подлечит.

— Подлечит, — тонкий истеричный голос запнулся на полуслове, — уже подлечили раз. Выпихнули! Три месяца ведь только прошло. Три месяца. Им лишь бы избавиться, — Чернова старшая снова рыдала.

— Да вы что?! — искренне возмутилась сестра. Так искренне негодовать могли, пожалуй, только очень недалекие люди. Глуповатые. Которых и слушать не стоило. И в любое другое время у Ольги Артуровны вся эта чушь не вызвала бы ничего, кроме раздражения.

А сейчас вдруг сперло дыхание. Ноги налились свинцом.

— Она разве выкинет?! Ольга Артуровна никогда своих пациентов не бросает, — голос снова зазвучал на тон ниже, перешел в неразборчивый шепот. — А этого парня-то такого тяжелого привезли… никто из мужиков бы… да все бы плюнули, — в мыслях Ольги Артуровны промелькнуло: «уволю». — А Ольга Артуровна-то одна не побоялась. Она и за своих, и не за своих. Она никогда никого не бросит. Вы не плачьте! Вы лучше-то доктора и не найдете. У нас уж точно лучше нет.

Ноги у завотделением подкосились, и она медленно опустилась на чисто вымытые ступени лестницы.

— Так что вы не плачьте, не плачьте. Только Ольгу Артуровну слушайте. Ее все слушают… даже в Министерстве! — для недалекой медсестры в слове «Министерство» выражалась конечная власть над миром.

Нужно было встать — подняться и устроить разнос. Лишить премии. А может, и уволить к чертям. А ей хотелось заплакать от благодарности.

— Ольга Артуровна, вам что, плохо? — резко привел ее в чувство громкий голос. Снизу поднимался Кольцеворотов, при виде нее ускорился до бега. На молодом нахальном лице его проявилось участие.

Ольга Артуровна глянула. И удивилась.

Что в нем было такого, что ее пугало? Обычный петушистый мальчишка — сопляк. Странно, еще утром Ольга Артуровна твердо решила, что заставит его написать заявление по собственному желанию — выжмет из отделения. А сейчас смотрела и не понимала зачем.

Молодой талантливый доктор. Ну, амбициозный чересчур, ну, хамоватый. Ну так это пройдет — переломается. От этого тоже лечат.

А все нужное — оно с возрастом придет. В нем — в возрасте, — что ни говори, есть своя прелесть.

Ольга Артуровна легко поднялась на ноги:

— Да нет, не так уж я стара, чтобы на лестницах падать, — насмешливо улыбнулась она. И сейчас, стоя на несколько ступеней выше, смотрела на него спокойно, изучающе. Можно было вырастить из него хорошего врача. Только жесткая рука нужна. Главное поблажек не давать.

— Вы знаете, Константин Сергеевич, — мягко, даже доброжелательно сказала она и, потянувшись вниз, сама взяла молодого человека под руку. Заставляя подняться на несколько ступеней и подстроиться под ее шаг. И с сочувственной улыбкой проговорила: — А ведь я про вашу нечистоплотность объявлю, — лицо Кольцеворотова приняло настороженное злое выражение. Но теперь это казалось скорее забавным, — ну а вы как думали? — негромко укорила она. — Вам, Константин Сергеевич, взрослеть надо. И оценивать заранее свои поступки. Я против вас ничего не имею, — он послушно ступал ровно в такт ее шагам. Каблук заведующий — шаг подчиненного, — но сделать это надо. В воспитательных целях.

Они уже поднялись на этаж, столкнулись лицом к лицу с забуревшей, засуетившейся сестрой и матерью Черновой.

— Доброе утро, — бросила ей завотделением. — Вы ко мне? — и, не глядя выпустив руку Кольцеворотова, открыла двери отделения. Пропустила мать пациентки. Зашла сама.

Разговор предстоял долгий.

— Али-иса, — щебетали птицы в зеленых ветвях.

— Али-иса, — тихо переливчато журчал ласковый ручей.

— Али-иса, — кивали сизыми головками колокольчики.

Теплый ветер перебирал листья в кронах деревьев, в то время как раскидистые дубы осеняли прохладой и тенью кусты роз. Желтое солнце приветливо улыбалось, грея всех своими лучами, а лилии, маргаритки и львиный зев, охваченные негой и томлением, тянулись к его лучам.

Мир и гармония царили в прекрасном саду Алисы, пока по чудесному саду шла Белая Королева.

Маргаритки обнимали ее ноги, зеленые ветви ласкали ее руки.

— Как вы поживаете, Маргаритки? — спрашивала Белая Королева.

И маленькие цветы млели от удовольствия:

— Поживаем-поживаем, — отвечали они.

— Как ты себя чувствуешь, Львиный Зев?

Львиный Зев багровел от удовольствия.

Травы оживали и поднимались там, где она ступала. Ручей радостней журчал при ее приближении.

— Ну же, ручей, больше не плачь, — улыбалась Королева, — все будет хорошо.

И птицы согласно подпевали:

— Хорошо-хорошо…

Так дивно, хорошо было в прекрасном саду.

* * *

— Ольга Артуровна, раздался в трубке веселый голос главврача, — тут, говорят, на юбилей зовут. Ты идешь?

— Иду, — потерла зав женским острым отделением переносицу, — куда ж я денусь, — хотя идти совсем не хотелось. Нудный, скучный юбилей с нудными, скучными людьми. А у нее столько работы. Да и лекции скоро нужно ехать читать. Опять перелет, чемоданы, гостиницы. Да и отделение не хочется оставлять.

— Так и я иду, — посмеялся главврач. — Слушай, Ольга Артуровна, есть у меня такая мысль. Не нравится мне Скоморохов наш. Что-то в последнее время начал он зарываться, — и беспечно бросил: — Да ты и сама знаешь. И вот я думаю место ему в Министерстве пробить. С глаз, так сказать, долой. Как считаешь?

Мысль была хорошая. Пусть с ним в Министерстве мучаются — бестолковый человек. Но Ольга Артуровна дипломатично от ответа уклонилась:

— А на его место кого? — хмуро спросила она, хотя и так знала ответ.

— Ну вот тебя и думаю. Что скажешь, Ольга Артуровна?

Ольга Артуровна Кенинг ничего не сказала, попросила время подумать. Хотя почти наверняка знала, что опять откажется. В третий, кажется, раз. А может, в четвертый.

Но с бумажками Скоморохову было сидеть хорошо. А ей как уйти из отделения?

Они еще поговорили пару минут ни о чем, распрощались. Но стоило ей положить трубку, раздался новый звонок.

— Ольга Артуровна, вы давно не появлялись. Наши беспокоятся. У вас все в порядке, может, помощь какая-то нужна?

Завотделением улыбнулась.

И искренне ответила:

— У меня все прекрасно, Арина. А ты, — добавила она, — я смотрю, не уехала на Камчатку?

Голос в трубке смешался:

— Нет. Я подумала… вы плохого не посоветуете, — но тут же снова повеселел. — А вы приходите, мы вас каждый раз ждем! О вас тут Марат спрашивал. Ну, тот, помните, который спортсмен. И вообще, без вас не то. Так вы придете?

— Приду, Арина, обязательно приду, — улыбнулась Ольга Артуровна Кенинг — заведующая острым женским психиатрическим отделением.

Положила трубку и снова углубилась в историю болезни. Делая пометки, хмурясь. И задумчиво потирая переносицу.

Примечания

1

Белый слон.

2

Онейроид (онейроидный синдром) — особая разновидность нарушения сознания, характеризующаяся наличием сюжетных псевдогаллюцинаций и фантастических картин, которые смешиваются с реальностью или почти полностью ее замещают.

3

Шуб шизофренический — острый приступ шизофрении, после которого наступает ремиссия. Наиболее характерно течение заболевания с шубами (приступами) при приступообразно-прогредиентной (шубообразной) шизофрении.

4

Абулия — (от греч. abulia — нерешительность) — психопатологический синдром, характеризующийся вялостью, отсутствием инициативы и побуждений к деятельности, ослаблением воли. Тяжелая абулия — признак кататонической формы шизофрении, циркулярного психоза.

5

Бред резидуальный (лат. residuus оставшийся, сохранившийся) — бред, остающийся в неизменном виде после исчезновения других проявлений болезни и восстановления к ним критического отношения; чаще возникает после состояний помраченного сознания, не сопровождающихся полной амнезией (делирий, онейроидный синдром).

6

Мутизм (лат. mutus — немой, безгласный) — в психиатрии и неврологии состояние, когда больной не отвечает на вопросы и даже не даёт понять знаками, что он согласен вступить с окружающими в контакт, при этом в принципе способность разговаривать и понимать речь окружающих у него сохранна.

7

Черная Королева.

8

Гипоксия — это патологическое состояние, характеризующееся кислородным голоданием отдельных органов и тканей или организма в целом. Развивается при недостатке кислорода в крови и вдыхаемом воздухе или при нарушениях биохимического процесса тканевого дыхания.

9

Белая Королева.

10

Негативные (дефицитарные) синдромы — это стойкие или обратимые изменения личности в виде снижения, дефекта или выпадения какой-либо функции.

11

Резидуальный бред — бредовые расстройства, остающиеся по миновании психозов, протекавших с помрачением сознания. Продолжаться может различное время — от нескольких дней до нескольких недель.

12

Пешка.

13

Индуцирование — "наведение", "влияние". Под этим термином понимают возбуждение в объекте какого-либо свойства или активности в присутствии возбуждающего субъекта (индуктора), но без непосредственного контакта.

14

ГалоперидОл — антипсихотик, производное бутирофенона. Применяют при шизофрении, маниакальных состояниях, бредовых расстройствах, при олигофренических, инволюционных, эпилептиформных, алкогольных психозах и других заболеваниях, сопровождающихся галлюцинациями, психомоторным возбуждением.

15

Экстрапирамидные синдромы — это изменения двигательной активности в результате нарушений мышечного тонуса. Характеризуется появлением гиперкинезов (подёргиваний) или гипокинезов (обездвиженности).

16

ПаркинсонИзм — неврологический синдром, который характеризуется рядом симптомов: тремором, мышечной ригидностью (устойчивое повышение мышечного тонуса, равномерное сопротивление мышц во всех фазах пассивного движения, одинаково выраженное в сгибателях и разгибателях), постуральной неустойчивостью (неспособность удерживать равновесие, трудности ходьбы, падения) и брадикинезией (замедленный темп движений, трудность начальных движений, трудность поворотов.

17

Кветиапин — это антипсихотическое лекарственное средство, которое помогает устранить серьезные нарушения в работе центральной нервной системы.

18

Конь и Слон.

19

Белый слон.

20

Дерматозо?йный бред, также зоопати?ческий бред — форма психоза, вариант тактильного галлюциноза, жертвы которого страдают от бредового представления о заражении паразитами (в отсутствие такого заражения в реальности)

21

Белые ладьи.

22

Олигофрения — это синдром врожденного психического дефекта, выражающегося в умственной отсталости по причине патологии головного мозга.

23

"Алиса в Зазеркалье» Л. Кэрролл.

24

Белая пешка.

25

«Алиса в Зазеркалье» Л. Кэрролл.

26

Из кинофильма «Каникулы Петрова и Васечкина».

27

Белый рыцарь.

28

Синдро?м психи?ческого автомати?зма (син.: синдром Кандинского — Клерамбо, синдром отчуждения, синдром воздействия) — одна из разновидностей галлюцинаторно-параноидного синдрома; включает в себя псевдогаллюцинации, бредовые идеи воздействия (психического и физического характера) и явления психического автоматизма (чувство отчуждённости, неестественности, «сделанности» собственных движений, поступков и мышления).

29

Метафизическая интоксикация, философская интоксикация — психопатологический синдром спектра расстройств мышления, характеризующийся размышлениями на отвлечённые темы, отличительными признаками которых является примитивность, отрыв от реальности и отсутствие критики. Может привести к социальной дезадаптации, фанатизму и одержимости сверхценными идеями.

30

«Алиса в Стране Чудес» Л. Кэрролл.

31

Кэрролл, будучи одним из хранителей библиотеки колледжа Крайст Черч, нередко работал в маленькой комнате, окна которой выходили в сад, где играли в крокет дети доктора Лидделла.

32

«Алиса в Зазеркалье» Л. Кэрролл — искаженная цитата.

33

В своей книге «Некоторые варианты пасторали» Уильям Эмпсон в том числе трактует шутки и головоломки Льюиса Кэррола, которыми наполнена «Алиса в Стране Чудес».

34

«Алиса в Стране Чудес» Л. Кэрролл.

35

У тебя красивая задница (исп.).

36

Как ты видишь, я говорю по-английски (англ.).

37

Сегодня я точно знаю и не собираюсь лгать,

ведь только ты

можешь сделать меня счастливым (порт).

38

НалоксОн (новолат. Naloxonum) — антагонист опиоидных рецепторов, применяется как антидот при передозировках опиоидов, в первую очередь героина.

39

Средняя зарплата в 1998 году составляла 1051,5 рублей.

40

Алсу «Иногда» — песня, бывшая популярной в 1999 г.

41

Marilyn Manson «Rock Is Dead» — песня бывшая популярной в 1999 г.

42

ЛьЮис КЭрролл (англ. Lewis Carroll), настоящее имя Чарльз Лютвидж ДОджсон, или Чарльз Латуидж ДОджсон.

43

Художник ведущего английского сатирического журнала Punch Джон Тенниелу (John Tenniel), английский карикатурист — первый иллюстратор «Алисы в Стране Чудес» Льюиса Керролла.

44

«Алиса в Стране Чудес» Л. Кэрролл.

45

Рома искажает название группы «Многоточие». «МноготОчие» — российская рэп-группа из Москвы, существовавшая с 1998 года по 2007 год. «Многоточие» является одной из самых известных рэп-групп России; фанаты и критики приписывали эту группу к таким жанрам, как ганста-рэп («гоп-хип-хоп») и политический рэп.

46

Переводы стихотворения Л. Кэрролла из "Алисы в Зазеркалье", сделанные в разные годы для разных изданий.

47

Пояснение к первой строфе (перевод Д. Г. Орловской)

48

Белый слон.

49

Черный король.

50

Черная ладья.

51

Экстази.

52

Белый конь.

53

Астени?я, астеническое состояние, астенический синдром, астеническая реакция, нервно-психическая слабость, синдром хронической усталости — болезненное состояние, проявляющееся повышенной утомляемостью и истощаемостью с крайней неустойчивостью настроения, ослаблением самообладания, нетерпеливостью, неусидчивостью, нарушением сна, утратой способности к длительному умственному и физическому напряжению, непереносимостью громких звуков, яркого света, резких запахов.

54

Когнитивные нарушения — это снижение памяти, умственной работоспособности и других когнитивных функций по сравнению с исходным уровнем (индивидуальной нормой).

55

Судорожный синдром — это одна из универсальных реакций организма на различные вредные воздействия. Судороги — это непроизвольное сокращение мышц. Судорожные движения могут носить распространенный характер и захватывать многие мышечные группы (так называемые генерализованные судороги) или локализованные в какой-либо части тела или конечности v локализованные или парциальные судороги.

56

Миорелаксанты— лекарственные средства, снижающие тонус скелетной мускулатуры с уменьшением двигательной активности вплоть до полного обездвиживания.

57

Белый король.

58

Парафренный синдром (синонимы: парафрения) — наиболее тяжелая, завершающая форма бредового синдрома, которая характеризуется комплексом маний величия и воздействия.

59

Повышенная общительность и готовность излагать сущность своих переживаний, даже сугубо интимных, всем окружающим без учета ситуации и своего положения в обществе. Особенность личности патологического склада, наблюдающаяся, в частности, при шизофрении.

60

Белая пешка.

61

Маньяна хронический бред — бредовой психоз, проходящий следующие фазы развития: беспокойство, бред преследования со слуховыми галлюцинациями, бред величия, деменция.

62

Сенильная деменция — это слабоумие, развивающееся в старческом возрасте как финал патологической инволюции организма, возникающее из-за прогрессирующей диффузной атрофии структур головного мозга.

63

Черная ладья.

64

Белая пешка.

65

Белая пешка.

66

Черная пешка.

67

Белый рыцарь.

Content

Чудесная страна Алисы
Сара Бергман

Часть 1

Часть 2. Вниз по кроличьей норе

Старшая сестра читала книжку

Наплаканное море Наплаканное море

Волшебный гриб и пузырек

Пустяковый подарок, каких не дарят на дни рождения

Битый Билл

Часы и безумная Алиса

Прекрасный сад и Б** Кролик

Мне бы только попасть в сад — а как — все равно!

Часть 3

Примечания