Съевшие яблоко

Сара Бергман

ЧАСТЬ 1

Блок 1. За отцов своих

«…большие съели яблоко и познали добро и зло и стали „яко бози“. Продолжают и теперь есть его. Но деточки ничего не съели и пока еще ни в чем не виновны. Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно, за отцов своих, наказаны за отцов своих, съевших яблоко. Любишь ты деток, Алеша?»

Ф. Достоевский «Братья Карамазовы».

1

Подъезд не спал и спать не собирался. Хлопали двери, шаркали ноги, громкие голоса обсуждали происшествие. В заплеванном, загаженном и покрытом окурками коридоре, насквозь провонявшем кошачьей мочой, сновали мальчишки. Они бегали с нижних этажей наверх и пытались заглянуть в дверь пятьдесят седьмой, но оттуда их гоняли опера.

Старая хрущевка не претендовала на звание дома высокой культуры быта. В подвале круглогодично стояла вода, отчего несло душной сыростью, вокруг батарей клубился пар и никогда не переводились комары. На чердаке зимовали бомжи. Окна в коридорах сильно сквозили и потому соседки сплетничали не на лестничных клетках, а на кухнях. Запивая чаем щекочущие нервы подробности. По большей части надуманные. Даже старуха с первого этажа, которая в силу своего преклонного возраста уже несколько месяцев не выходила из квартиры, обрастая грязью и кошками, высунулась за дверь, а потом и выползла в коридор — ее, как и всех, гнало любопытство.

И в каждом обсуждении соседи сходились на одном — такого и следовало ожидать.

— Вадик, не ходи на улицу, там холодно! — полная женщина в линялом халате перегнулась через перила, и зычный голос разнесся по лестничным пролетам до самого чердака. Привычный к таким окрикам мальчишка лет десяти внимания на мать не обратил. Тем более, что кричала она для порядка, больше интересуясь беседой с соседкой, — сто раз говорила, убивать надо эту пьянь! Курва — проблядовала всю жизнь, вот и допрыгалась. Хорошо еще, не успела дом спалить, от такой чего хочешь можно ожидать.

— Да, споила мужика, а теперь еще под тюрьму подвела.

Сергеич, конечно, и до сожительницы пил не просыхая, но Вероника из сорок девятой была не замужем, а потому соседки отнеслись к ее словам сочувственно и не возразили.

— Водки надо меньше жрать, — скрипуче припечатала старуха с первого этажа. Косынка, по-деревенски повязанная на ее голове, для лучшей слышимости была завернута за ухо, вызывающе оттопыривая его в сторону.

Против такого утверждения поспорить было сложно, что не мешало некоторым особо сочувствующим уже выпить «за упокой» в тишине своих кухонь.

В этот момент где-то наверху хлопнула дверь и по лестнице начали медленно спускаться санитары в сине-оранжевых куртках, держа в руках носилки с черным закрытым мешком. Женщины торопливо отступили в дверные проемы, проводив их взглядами, мать Вадика суеверно перекрестилась.

На какое-то время все замолчали, пока внизу не хлопнула дверь подъезда и не послышалось тарахтение Газели скорой помощи.

Дебошира Сергеича увезли еще пару часов назад. Опера даже не озаботились доскональным осмотром места происшествия, бланк кое-как заполнили и довольно. В маленьком, нищем и повально пьющем провинциальном городе только такие преступления и случались. Задержанный, когда его выводили, громко крыл всех матом и вырывался, за что его пару раз приложили по почкам. Потом заломили руки и сволокли вниз по лестнице. Под таким градусом Сергеич вряд ли помнил, как этим вечером двумя неприцельными, но меткими ударами зарезал пьяную сожительницу. Хорошо хоть не на глазах несовершеннолетней дочери, которая пришла уже после приезда скорой и трупа не увидела. Впрочем, дочь была не его — той исполнилось уже тринадцать, а он жил с Анной всего год.

После отъезда скорой, когда главные события уже произошли, женщины тоже поднялись наверх, заглянуть в приоткрытую дверь пятьдесят седьмой.

Но не увидели практически ничего, за исключением мелькнувшей в проеме широкой синей спины Любови Анатольевны.

Анатольевну или — как ее «любовно» звали за глаза — «коня с яйцами» знали все. Даже те, кто в «контингент» не входил и дел с ней не имел. Здоровенная могучая баба говорила басом и исключительно матом, от чего не могли отучить ее ни должностные инструкции, ни взыскания. Носила шапку-папаху и широкий кожаный ремень. Закручивала густые волосы в луковицу на самой макушке. И до смешного серьезно относилась к своей должности. Над Анатольевной насмехались все: и хорошо одетые надушенные адвокатессы, приходящие за справками, и коллеги-мужчины, и даже подведомственные.

Участковая расстегнула пряжку ремня, ослабив удавку на животе, и опустилась на жалобно скрипнувший стул. Рядом уже сидела кислая, сдерживающая зевоту, представительница органов опеки и попечительства. Той не терпелось уйти, но приходилось ждать машину, в доме оставалась дочь потерпевшей — ее надо было забирать.

Сама девочка на взрослых не смотрела, но и в истерике по поводу потери матери не билась. То ли покойница-алкоголичка не вызывала у нее добрых чувств, то ли она не могла плакать при посторонних. Невысокая, худощавая, неряшливо одетая и похожая на шпанистого мальчишку она прятала лицо, надвинув несвежую кепку-бейсболку на самые глаза. И посылала в стену мяч, попеременно отбивая его то руками, то ногами в полосатых носках с дырами на пятках.

Мяч настойчиво и неумолчно колотил по комнате: стена — пол — удар — стена — потолок — удар… бам-бам-бам…

— Он ей отец? — полноватая одышливая соцработница поставила роспись на бланке и взялась за следующий лист.

Бам-бам-бам.

— Да хули, какой отец! — голос Любови Анатольевны зазвенел такой густотой, что ее собеседница вздрогнула — представительница органов опеки не терпела мата, — блядь же блядью, давала направо-налево. Кто поил с тем и еблась. Одна мотня знает от кого рожала.

Бам-бам-бам!

— То есть официально отца нет? — дотошно уточнила соцработница.

— А да хуй его знает, вроде и замужем была. Не помню я, разве всех этих шалашовок упомнишь… — Бам-бам-бам. Участковая коротко повернула голову и рявкнула, — да прекрати ты!

Мяч на секунду замер в ловких руках тринадцатилетней хозяйки. Но она тут же снова пустила его в методичный путь: бам-бам…

Участковая поморщилась, но больше ввязываться не стала.

— Вы тут часто бывали? — работница органов опеки скучала и была не прочь поболтать.

— А хули мне тут бывать? — Анатольевна махнула лопатообразной ладонью — таким рукам могли позавидовать здоровые мужики — и припечатала ею стол, — у меня в одном этом доме три сидельца. Этой ебаной бляди мне не хватало. Если тут каждую шалаву воспитывать — своих детей не увидишь.

Мягкая и интеллигентная работница соц опеки передернулась от мысли, что у бабы-коня имеются муж и дети. А ведь правда имелись.

— Ну вот потому и труп теперь, — будто невзначай вполголоса заметила женщина, но участковая ее не расслышала и потому не обиделась. Вместо этого горячо продолжая:

— Она так-то ничего, работала. Ну мало ли, кто не выпивает?! Бывает за день намотаешься, сама придешь остограммишься, только так и спишь!

Весь этот диалог велся в присутствии тринадцатилетней девочки, едва потерявшей мать, но это никого не смущало. Баба-конь с каким-то даже пониманием пожала плечами:

— А эти пока шары не зальют — тихие. Ну ясное дело, как нажрутся куролесят, ну так контингент такой. Я…

Но тут ее прервали, в дверь заглянул молоденький покрытый прыщами и веснушками водила:

— Вероника Павловна, я подъехал, внизу машина.

— Да-да, Вадик, спасибо, — засуетилась и засобиралась соцработница, обрадовавшись случаю избавиться от словоохотливой собеседницы, которую так неосторожно втянула в разговор.

Участковая тоже поднялась, почти доставая макушкой до люстры, и всем своим массивным телом повернулась к сидящей на продавленной тахте девочке:

— Ты вещи-то собрала?

Та не обернулась. Но Любовь Анатольевна уже отвлеклась и нахмурилась:

— Слушайте, так у них вроде пацан еще был. — И глянув на озадаченное лицо соц работницы, снова водрузила на стол чемодан, распахнула и принялась рыться по отделениям в поисках паспорта потерпевшей. — Да вот, точно был. — Раскрыла, шлепнула по странице пальцем и недоумевающе огляделась по сторонам, — а где? — будто ожидала увидеть еще одного ребенка, смиренно ожидающего в углу. Не увидела и опять глянула на девочку. Но та продолжала действовать на нервы, стуча мячом. И только по скривившимся на мгновение уголкам тонкогубого плотносжатого рта было заметно, что разговор взрослых она слушает. И реагирует.

Женщина из соцопеки поспешно натянула на лицо фальшиво-приторную улыбку и подсела к девочке:

— Тебя как зовут? — и сама удивилась. Десять бланков заполнила, а имя в памяти не отложилось. Впрочем, тут же себя и успокоила: сколько у нее за день тех детей. Того привези — этого отвези, тех оформи. Немудрено запутаться.

Девчонка впервые коротко и зло скосила на нее глаза, но тут же снова отвернулась:

— В бумажках у себя посмотрите.

Мяч продолжил свое монотонное путешествие.

Привычная ко всему женщина сглотнула неприязнь, на секунду задумалась и тут же вспомнила: Лиза. Точно Лиза — Елизавета Станиславовна Романова. И улыбнулась еще добрее:

— Лиза, а где твой брат?

Девчонка поймала мяч, мимолетно выпростав из слишком длинных рукавов худые смуглые руки с ободранными пальцами и костлявыми запястьями и тут же спрятав обратно.

— Вам надо, вы и ищите. — И ловко отбила мяч ногой.

Женщина разочарованно поднялась.

— Может у родственников у кого? — подошла и вполголоса заговорила с участковой, — вы родственников знаете?

— Хули тут родственников искать?! Давай соседей поспрошаем. — И раздраженно, уже будто сама с собой продолжила, — ебаны блядь, до утра в этом притоне торчать. Дома дети, мужик в постели. А эти выблядки пьют и пьют, покоя никакого нет…

— Может сначала в комнате посмотрим? — соцработница с сомнением пожала плечами, — спрятаться мог.

И принялась нелепо оглядывать комнаты. Зашла в спальню, за занавеской посмотрела, в шкафу. Баба-конь зачем-то поискала в туалете, хотя туда уже три раза заходил приезжавший на место происшествия следователь, представительница соц опеки и даже сама участковая.

В дверях любопытно мялись соседки. Девочка-Лиза продолжала вертеть мяч, кося глаза по сторонам и наблюдая за поисками. Не выказывая впрочем ни раздражения, ни желания помочь.

Только когда баба-конь принялась открывать все подряд дверцы старой еще советской стенки, девчонка как-то особенно сильно толкнула мяч. Он громко ударился о стену, отлетел под другим углом, не вернувшись в руки, и заскакал по комнате в коридор. Бам-бряк-бряк-бам …

Лиза же вдруг резко зло бросила:

— Ян, вылазь!

Под тахтой послышалось копошение, девчонка быстро нагнулась и, стремительно сунув руку под свисающий до полу плед, поймала маленькую детскую лодыжку. Дернула и из-под кровати показалась ножка ребенка в слишком большом для него носке. Мальчик сдавленно завозился и видимо за что-то уцепился, потому что Лиза раздраженно выдохнула и на этот раз дернула посильнее, выволакивая его на свет.

На мгновение мелькнули широко распахнутые глаза, а потом малыш по виду не старше двух лет жалобно пискнул и изо всех сил прижался к сестре, пряча личико в складках ее порядком заношенной олимпийки.

2

На поминках, состоявшихся, как и положено, сразу после похорон, Денис Матвеевич Савельев маялся, чувствуя себя бабой на самоваре — его посадили во главе стола, будто жениха на свадьбе. Уже немолодой московский профессор, преподаватель философии — интеллигент в третьем поколении, он сидел среди этих людей и не находил себе покоя.

Поминки проходили весело. Разговаривали приглашенные громко, жестикулировали активно, то смеялись — то переругивались. В общем, вели себя совершенно несоответственно ситуации. Ели жадно и торопливо. Кто-то принес баян, теперь стоящий у стены, и Денис Матвеевич с содроганием ожидал, когда «поминающие» дойдут до кондиции, позволяющей запеть.

Сам он только из вежливости и уважения к усопшей заставил себя опрокинуть стопку сомнительного качества водки, и уже чувствовал недоброе жжение в желудке. Алкоголя на столах было гораздо больше, чем всего остального. Хотя Денис Матвеевич не помнил, чтобы заказывал на поминальный стол столько дешевой водки.

Впрочем, никого кроме него качество спиртного кажется не смущало. Съев по положенной ложке кутьи и по куску постного пирога, народ принялся делать то, ради чего собрался — опрокидывать стопки одну за другой. Причем от мужчин не отставали и женщины — по большей части тучные немолодые тетки, обтянувшие неэстетичные складки маловатыми платьями. На их одутловатых ногах красовались туфли на каблуках, лица были ярко накрашены, волосы нелепо накручены наверх, отчего повязанные черными платками головы приняли карикатурные формы — наряжались как на праздник. Они активно размахивали руками и пьяненько-жеманно смеялись.

В зале стоял душный запах водки, пота и перегара.

— Денис Матвеевич, а что это вы не кушаете? Давайте-ка я вам пирожка положу. Они у нас вкусные, — женщина справа хихикнула, показав полный рот золотых зубов. Профессор отчетливо помнил, что полчаса назад она была кислой и скучливой, но после нескольких рюмок повеселела до полной неформальности и, то и дело, норовила фамильярно пристроить толстую руку на спинку стула московского гостя. Потчуя, женщина положила профессору на тарелку кусок пирога, купленного за его же деньги. И выжидающе улыбнулась, требуя благодарности. Волосы ее были выкрашены в желтовато-белый цвет, и отросшие на несколько сантиметров черные корни неприятно резали глаз. Она моргала слипшимися ресницами, с очевидной игривостью заглядывая профессору в лицо и тот с трудом удерживался, чтобы не отодвинуться вместе со стулом. Похоже она даже заигрывала. И пораженный этой отвратительной мыслью Денис Матвеевич поспешно, через силу выдавив дежурное «спасибо», отвернулся, дабы собеседница не увидела брезгливого выражения его лица.

«Горько, горько!»

Один только профессор, причем не в первый уже раз, подпрыгнул от раздавшихся за стенкой громовых криков. Поминки проходили в актовом зале местной школы, а в соседствующей с ним столовой шумела веселая свадьба. Другое свободное помещение в такие короткие сроки в городке найти не удалось. Хотя, по правде говоря, мероприятия мало чем отличались друг от друга.

Столичный профессор все сильнее чувствовал себя не в своей тарелке. Если бы не звонок «тети Тамары», он бы никогда не приехал и даже не узнал об этом погребении. Собственную дальнюю родственницу Тамару Алексеевну он толком не помнил, но в молодости незамужняя бездетная Тома прожила у них в Подмосковье почти три года, помогая нянчить маленького Дениса, и покойная мать любила об этом вспоминать. Поэтому не приехать на похороны внучатой племянницы тети Томы было неудобно. Хотя саму умершую — Анну, приходящуюся ему троюродной сестрой, Денис Матвеевич видел всего три раза в жизни, последний из которых был лет десять назад.

— Вот кто-то с горочки спустился…

Денис Матвеевич даже не сразу понял, что на этот раз пение раздалось не за стенкой, а прямо тут — за столом.

Щуплый мужичонка неопределенного возраста в слишком большом для его худосочных плеч пиджаке звучно припечатал стол опустевшей стопкой и громоподобным, неожиданным для такого тщедушного тела голосом запел. Женщина, сидящая рядом, ткнула мужичка локтем, и на секунду тот разочарованно умолк, однако, почти сразу же встрепенулся, вскочил на ноги и подхватил заново наполненную стопку. Рукав пиджака на его высоко поднятой руке задрался, явив окружающим не только татуированные пальцы, но и кисти. И громоподобно возгласил:

— А давайте выпьем за дорогого Дениса Матвеевича.

Женщины согласно загомонили, поворачиваясь к московскому гостю, улыбаясь и обдавая ароматами перегара. И дружно опрокинули.

Профессор пошел пятнами. Ему остро захотелось уйти, не дожидаясь окончания действа. Тем более, что свою роль он уже выполнил — он все оплатил.

О том, что вызвонили его ради денег, Денис Матвеевич догадался сразу по приезде. Бестактный намек прозвучал, едва он сошел с поезда. И за последние сутки разной дальности родственники обращались к нему с похожей просьбой трижды. Один немолодой мужичок, приходящийся то ли троюродным братом, то ли двоюродным дядей и которого Денис Матвеевич смутно помнил, даже исхитрился выцыганить у профессора три тысячи в долг. Безвозвратный естественно.

Ни похороны, ни поминки никто до него не организовал и не оплатил. Родственники кивали друг на друга, и все как один униженно и жалостливо отнекивались, ссылаясь на безденежье, отсутствие достойной работы и козни мирового империализма. Плюнуть и развернуться интеллигентный Денис Матвеевич не мог — будучи человеком хоть и не состоятельным, но сложившимся, да еще и столичным. Выросший в интеллигентской среде, он с детства впитал легкое чувство стыда и ответственности перед люмпен-пролетариатом. Потому, подавив недоверие и раздражение, из собственного кармана оплатил все положеное. Спасибо ему никто не сказал.

— Денис Матвеевич, не обращайте внимания, — женщина бесшумно образовавшаяся рядом с ним казалась несколько интеллигентнее прочих и, кажется, приходилась усопшей теткой. Она тоже была уже пьяненькая и оттого любила весь мир. — Знаете, — она с несколько наигранным умилением посмотрела на веселящихся родственников, — вот все им прощаю. Потому что родные. Может и не очень воспитанные, но вот поверьте на слово, такие добрые люди, они ведь не часто встречаются. В Москве таких не бывает, у вас там все… — трагически всплестнула рукой и смахнула нетрезвую слезу, — а у вас братья сестры есть? Нет? Как жалко. Это ведь самое главное в жизни. Самые близкие, дорогие.

Денис Матвеевич почувствовал легкую дурноту.

Вспомнилось, как два часа назад на кладбище, он шел позади этой женщины. И своими ушами слышал, как она переругивалась с «близкими и дорогими». Родственники покойной медленно, спотыкаясь на колдобинах следовали за гробом. И злым свистящим шепотом делили квартиру.

— Мать третий год не ходит, а ты хоть бы навестить пришел.

Брат тетки — шебутной парень, по виду моложе лет на десять, а то и пятнадцать, огрызнулся:

— Нужна тебе мать. Можно подумать из большой любви обхаживаешь. На квартиру Анькину метишь.

— Я тебе о матери, а ты о квартире. Ничего святого, — и, противореча себе, взъярилась, — что там делить?! Квартира-то дерьмо дерьмом.

Парень тут же ухватился за сестрину оплошность:

— А если дерьмо — мне отдай и дело с концом.

— Щас тебе… да ты все уже пропил, а я…

Дальше Денис Матвеевич не слушал, отошел из брезгливости. И сейчас несколько неприязненно покосился на тетку, памятуя какими глазами она тогда смотрела на своего брата и какими словами его крыла. Но женщина этого взгляда не заметила.

— Надо всегда родных держаться. Только за родных, — тяжело вздохнула, будто сокрушаясь о чем-то, — деньги эти все… цацки… вот оно же все приходит и уходит…

Но тут Денис Матвеевич неожиданно для самого себя ее перебил:

— А что будет с их отцом?

Тетка, потерявшая нить монолога, опешила и заморгала ресницами, густой тональный крем на ее лице свалялся, еще сильнее привлекая внимание к глубоким морщинам.

— С кем?

Непривычный к таким разговорам профессор сконфузился:

— Ну, — он неопределенно повел рукой, — супруг Анны. Которого посадили.

— А… — лицо тетки приняло ожесточенное и вместе с тем удовлетворенное выражение. Она придвинулась ближе и горячо зачастила, — да вы что, какой он им отец. Она хахалей меняла, койка остыть не успевала. Лизкин-то папаша сгинул еще лет десять назад. Как по мне, так подох где-то уже. Все они пропащие. Прости меня господи, — торопливо и неискренне перекрестилась, отчего Дениса Матвеевича передернуло, — Анька-то со всеми подряд — со всеми подряд, — тетка доверительно покивала, — конечно, нехорошо так о покойниках, но из песни слов как говорится… парня вообще неизвестно от кого прижила.

Тетка интеллигентно — вилкой Дениса Матвеевича — взяла с тарелки кусок нарезанного огурца, сунула в рот и сочно захрустела.

— А этот в том году только появился. Ничего вообще был мужик, — задумчиво покачала головой, — работящий. Только пили они страшно, — и махнула рукой, — да он же дважды судимый.

Голова Дениса Матвеевича шла кругом от подробностей: кто когда сидел, с кем гулял, от кого рожал. Лица сменяли друг друга, почему-то оставляя абсолютно одинаковое впечатление и совершенно сливаясь в сознании. С каждым часом эти невыразимые поминки становились все тягостнее. Говорить с этими людьми ему было не о чем, он их не знал и, по-правде говоря, не хотел знать. А покойная Анна от них ничем не отличалась, пропив всю жизнь и непонятно как и от кого родив двоих детей.

Однако, прежде, чем Денис Матвеевич вышел на улицу, вдохнул теплого и чистого весеннего воздуха и, очистившись, навсегда забыл о провинциальной родне, он случайно, краем уха услышал разговор, неожиданно изменивший все. Диалог этот своей простотой и обыденностью странным образом поразил немолодого профессора.

Одной из говоривших была та самая «интеллигентная» тетка, не поделившая с братом квартиру. Второй, малопривлекательная старуха с луковицей на голове и пустым, почти беззубым ртом.

— А детей-то как из квартиры выписать? — старуха развязала узелок под подбородком, сняла с головы черный платок и, бережно его свернув, убрала в засаленный пакетик и только потом в сумку. — Дети же. Разве ж их выпишут?

Тетка смерила старуху коротким высокомерно-снисходительным взглядом и с брезгливой гримасой бросила:

— А чего их выписывать? Их же в детдом. — Быстро перекрестилась и сунула в пакет небольшой портретик покойной Анны. — Там до восемнадцати держат. А взрослым уже хрен — ничего не обломится, пусть даже не рыпаются! — в голосе женщины впервые зазвучала неподдельная искренность — она вскипела злобным негодованием. — Анька к квартире никакого отношения не имела. Пусть спасибо скажут, что столько лет жили задарма. Квартира материна, значит нам и достанется. — И звучно припечатала ладонью по столу.

Пока она это говорила Денис Матвеевич успел взяться за ручку двери. Теперь не открыть ее и не выйти было уже неудобно, хотя разговор и вызвал у него жгучее желание обернуться и посмотреть женщинам в глаза.

— Только я как подумаю, что квартиру с Владом делить придется…

Дверь звучно хлопнула за спиной профессора, но последние слова тетки успели долететь до слуха Дениса Матвеевича:

— Удавила бы выблядка, тоже мать непонятно от кого рожала, да я бы…

Теперь уже не радовал ни конец поминок, ни весенний воздух. Даже показалось, что и он пропитан перегаром. Все что ни попадало в эту проклятую богом дыру — сгнивало и пропадало бесследно. Дети повторяли судьбу родителей, те дедов. А судьба двух ребят, вот этих конкретных детей, оказавшихся в детдоме, не волновала никого.

И вдруг, вдохнув полной грудью, приосанившись, Денис Матвеевич Савельев почувствовал, что именно он тот единственный человек, который не может пройти мимо и остаться безучастным.

3

На следующий день Денис Матвеевич отправился в заведение со страшным названием «Изолятор временного содержания». Отправился скорее по велению совести, нежели души. Душа его молчала, ибо за всю прошедшую жизнь профессор дел с детьми ни разу не имел. И ничего о них не знал.

В «изоляторе» быстро выяснилось, что до него желания взять ребят действительно никто не выказал.

Следующие два месяца профессор бегал по инстанциям. Он собирал справки, доказывал, что не болен СПИДом и гепатитом, имеет собственное жилье. Два месяца таскался в провинцию, вместо того, чтобы ездить на дачу — и его ирисы успели отцвести, оставив профессору только пустые головки, превратившиеся в склизкие желейные кляксы, истекающие грязным сизым соком.

И даже в университете был вынужден чуть не каждую неделю брать отгула и отправлять читать лекции аспирантов, чего очень не любил, считая за халтуру. Пятидесятилетнему профессору, привыкшему к оседлому размеренному образу жизни, комфорту, распорядку и выходным на даче все это давалось нелегко. И он даже начал втайне, совсем чуть-чуть, но гордиться самопожертвованием, на которое отважился.

Забрать детей Денис Матвеевич смог только к лету. Хотя еще не успел установить с ними контакта — на это как-то не хватило времени.

Нелюдимая и настороженная Лиза с самого начала смотрела угрюмо. Разговаривать не желала, и постоянно крутила что-то в длинных, ободранных, покрытых царапинами пальцах. Жидкий хвостик несвежих каштановых волос она прятала под кепкой, одевалась в старые великоватые свитера и джинсы, и Денис Матвеевич к собственному стыду еще весной при первой встрече перепутал и принял ее за мальчика. Тогда он еще не запомнил кто из детей старше. А от тринадцатилетнего ребенка требовалось формальное согласие.

Лиза, выслушав, коротко глянула, сунула руки глубоко в карманы джинсов и скупо бросила:

— Мне плевать.

Ответ сочли за положительный и процедура установления попечительства над старшей Лизой и опеки над двухлетним Яном была начата. Фамилию свою Денис Матвеевич детям не навязывал, на денежные средства и жилплощадь, вызвавшую столько споров, не претендовал.

Яна он впервые увидел у дверей изолятора, в день, когда приехал окончательно забирать их в Москву. Лиза стояла на крыльце, сжимая в руках маленькую, полупустую спортивную сумку. А мальчик жался к сестре, крепко стиснув пальчиками ее штанину, и выглядывал из-за ног девочки только краем глаза. На скуластую носатую Лизу он был совсем не похож. Ян оказался светленьким — русым, с легкими как пух, давно не стриженными волосами и блестящими неславянского разреза глазами — тоже светло-серыми. Про себя профессор подивился претенциозному нерусскому имени ребенка, но, должно быть, их матери оно казалось красивым. Денис Матвеевич давно пришел к выводу, что самые вычурные кричащие имена дают своим детям именно такие люди, как покойная алкоголичка Анна, едва окончившая общеобразовательную школу и если и работавшая, то только временной продавщицей в ночном киоске.

При встрече Денис Матвеевич скомкано поздоровался, принял полупустую сумку, и протянул руку погладить мальчика по макушке, потому что счел это своевременным и уместным. Но на полпути забыл, что хотел сделать и суетливо попросил детей поторапливаться. Он волновался.

Захолустный городок профессор покидал без сожалений и от души надеялся, что мелькающие за окном купе дома и полуразвалившиеся склады видит в последний раз.

Дети тоже особых эмоций не проявили. За всю дорогу в поезде и пригородной электричке они не проговорили почти ни слова. Лиза равнодушно пялилась в окно, а маленький Ян не спускал глаз с сестры. На вопросы обращенные к ним отвечала всегда девочка, делала она это без особого воодушевления и глаза поднимала редко. Денис Матвеевич в свою очередь тоже не знал о чем говорить и потому молчал до самой Балашихи.

Родное Подмосковье встретило сыростью и слякотью.

Дорожки в сквере у дома развезло, накрапывал мелкий колючий дождь, и дети оскальзывались на липком месиве. До квартиры добрались грязные и уставшие.

А прихожая Дениса Матвеевича сияла чистотой.

Он привык блюсти своей дом так, чтобы не стыдно было в любую минуту принять гостей. И хотя сюда редко заходили посторонние, профессор привычек своих не менял и поблажек себе не давал. Вешалка была пуста — куртки аккуратно убирались в шкаф, обувь рассортировывалась по клеткам обувницы, зеркало у тумбочки сияло. А уложенный на полу коврик за многие годы едва ли сдвинулся на сантиметр.

Лиза неуверенно переступила порог, таща за руку братишку. Встала у самой двери и бросила на пол сумку.

Профессор занервничал. Почему-то раньше он об этом совсем не думал. Но у Лизы были очень грязные кеды, с которых стекала вода. Да и у куртки ее тоже оказались забрызганными и запыленными рукава.

А эта сумка за ночь в поезде, после детдома густо пропиталась удушливой вонью общепитовской столовой, табака и аммиака. И это приторное зловоние сразу принялось расползаться, портя свежий воздух квартиры.

Денис Матвеевич с поспешностью наклонившись подхватил ее. Сумку необходимо было выстирать, а еще лучше сразу выкинуть. А пока хотя бы отнести за закрытую дверь детской комнаты.

Детской теперь звалась его собственная спальня, которую профессор великодушно отвел детям. Решив, что сам довольствуется диваном в большой комнате, которая раньше служила залом, библиотекой и кабинетом. Она была больше, но спать там оказалось неуютно. И Денис Матвеевич посчитал неудобным селить в этой комнате гостей.

Он уже собирался отнести так нервировавшую его сумку в дальнюю — детскую — спальню, как опомнился и обернулся:

— Только обувь, обувь снимите. И с коврика не сходите!

Но Лиза одной ногой уже стояла на паркете и грязь с ее потертых кед оставила длинные черные следы. Девочка замерла, глядя на ноги. Молча, не поднимая головы, сделала шаг назад. Где неловко устроившись на коврике не развязывая стянула расхлябанные кеды.

Следом привычно принялась вытряхивать из одежек маленького брата. Куртку, ботинки. Все это она проделывала грубовато и без особой ловкости, но мальчик терпел безропотно, не пытаясь протестовать.

И с облегчением вывернулся на свободу, только когда сестра сама его отпустила.

Освобожденный от рук старшей девочки малыш несмело сделал шаг вперед, надув щеки очень серьезно посмотрел вокруг. Потом так же внимательно оглядел свои грязные ладошки, подумал… и вдруг принялся сосредоточенно вытирать их о стену.

Денис Матвеевич охнул. Приятные ненавязчивые бледно-бежевые обои покрылись яркими темными пятнами. Эти обои не мылись и мгновенно впитывали малейшее загрязнение. Профессор с ужасом смотрел на безвозвратно испорченную стену.

А малыш, заметив направленный в его сторону взгляд, почему-то испугался. Он нечленораздельно вякнул и побежал прятаться за ноги сестры. Где затаился, уткнув в штанины застенчивое личико.

Денис Матвеевич с трудом откашлялся:

— Пойдемте, я вам комнату покажу.

Дети потянулись за ним безропотно, но без воодушевления.

И спальня, против ожидания профессора, тоже не вызвала у них заметной реакции. Хотя после смрадной квартиры матери и детдома должна была произвести впечатление. Но им, казалось, ничто не было интересно. Конечно, в комнате не было ничего особенного или очень дорогого, но все же паркет на полу, итальянские занавески, правильная и практичная обстановка, чистота. Там у матери, у них наверняка даже комнаты собственной не было. А человеку всегда свойственно хотеть больше, желать лучшего — но не им.

Лиза стояла в дверях с пустым безразличием глядя в пол, а мальчик даже не выглянул у нее из-за ног, судорожно стискивая сестрины штаны.

— Вот. — Собственный голос неожиданно показался профессору чужим и неестественным. Он сделал неловкий жест, приглашая внутрь.

Все для них было готово. В спальне приятно пахло. Две простые, но добротные кровати стояли друг напротив друга. Рядом в изголовье — стулья, так, как это делают в больницах. Шкаф и письменный стол у окна — общие. На кроватях свернуты постельные принадлежности и скручены матрацы, являя взгляду зубастые днища.

Профессор распахнул дверцу шифоньера:

— Сложите сюда одежду — на средние полки, а на верхнюю будете по утрам убирать постель. А вниз обувь. Я вам тут и пакеты положил, — он показал хрустящий сверток, — ботинки вытирайте хорошенько, чтобы вода не попадала, а-то плесень разведёте. На столе не держите ничего — убирайте в ящики. А книги ставьте за стекло, на них пыль скапливается, — деловито обернулся он к более взрослой Лизе. Ожидая встретить в ней понимание и согласие.

Но увидел только пустой дверной проем. Жавшийся к косяку мальчик был один. Несколько секунд замешательства стоили Денису Матвеевичу возможности что-то прояснить. Когда он отмер и кинулся в прихожую, Лиза уже успела натянуть расхлябанные кеды и выйти, оставив за спиной широко распахнутую входную дверь.

Денис Матвеевич растерялся:

— Лиза! — крикнул он вслед, не получил ответа, окликнул еще раз и, подойдя к двери, беспомощно добавил, — ты куда?

— Гулять, — девочка, не глядя в его сторону, шагнула в распахнутые створки лифта. Те с шелестом закрылись.

— Но ты должна спрашивать разрешения! — только и смог беспомощно бросить профессор вслед.

Однако, этого девочка уже не слышала. Спуск лифта отдался в пустом коридоре гулким скрежетом.

Несколько томительных секунд Денис Матвеевич топтался на месте, а потом — когда ничего другого не оставалось — растерянный и недоуменный вернулся в квартиру. Где мальчик продолжал сиротливо стоять у дверей спальни.

Они остались вдвоем.

Увидев профессора малыш сжался в страхе и присел на корточки.

Денис Матвеевич, не зная что предпринять, сухо откашлялся. После чего окончательно напуганный мальчик опрометью кинулся прятаться за сброшенную на пол сумку. За нее он заполз уже на карачках, елозя по полу на коленках и ладошках. Сумка была знакомая, знакомо пахла, и у нее он нашел защиту.

Денису Матвеевичу осталось только наблюдать за его подрагивающей макушкой.

А рядом уже не было Лизы, которая была хоть и особенно умной, но все же взрослой, осмысленной. Профессор неловко сделал шаг вперед — назад, открыл рот, но так ничего и не сказав, закрыл. И совершенно пал духом.

Говоря по правде, Денис Матвеевич не задумывался о том, как пройдет приезд детей в его дом — считая это чем-то само собой разумеющимся. И ничего подобного тому, что произошло, никак не ожидал. Все сложилось как-то совсем не так, как должно было, но профессор определенно не понимал почему.

Блок 2. Любишь ли ты деток, Алеша?

4

Яркое, но не греющее октябрьское солнце слепило глаза и вырисовывало на парте световой квадрат. Как раз там, где было нацарапано «Миха — гондон».

Лиза сидела в одиночестве и не смотрела ни в окно, ни на одноклассников. Резкими движениями, иногда прорывая бумагу насквозь, она чертила на вырванном из тетради листе. Сначала поделила его на четыре части, потом на шестнадцать, потом на тридцать две. В школу в Балашихе она пошла с первого сентября, училась уже два месяца, а мысленно все еще называла ее новой. И «новая» школа ей не нравилась, так же как и предыдущая. Нудные уроки навевали скуку, нужно было носить форму и терпеть одноклассников.

Девчонка выпрямила под партой ноги, обутые в темно-серые похожие на тапочки ботинки. Ее великоватый пиджак был грязным и немного мятым, нелепая юбка прикрывала колени, но Лиза не чувствовала себя неуютно. Ее и без того трудно было назвать хорошенькой.

Она подумала и закрасила верхний левый угол начерченной клетки. Лиза мало что понимала из объяснений молоденькой, похожей на куклу учительницы математики. Та изо всех сил пыталась казаться умнее и авторитетнее, чем была на самом деле, поэтому почти весь урок не садилась за стол, раздражающе маяча перед доской. В ушах ее болтались длинные блестящие серьги, которые при малейшем движении солнечными бликами били в глаза — чересчур для простого учебного дня.

— Романова, о чем я сейчас говорила?

Лиза не подняла головы. Своим вопросом учительница, которая страшно боялась продемонстрировать классу неспособность добиться уважения и послушания, подписала себе приговор. Лиза не собиралась ее подчиняться.

Молодая женщина это сразу почувствовала и занервничала — серьги заколебались в такт ее нервному перетоптыванию:

— Лиза, ты слушаешь, когда я объясняю или нет?!

И снова та проигнорировала обращенное к ней восклицание. Не торопясь закрасила еще квадрат, несколько секунд любовалась своим произведением. Только после этого медленно подняла голову и уставилась учительнице в глаза.

Она искренне не понимала: почему ее не оставят в покое и все время от нее чего-то хотят и требуют?

Ребята притихли. Они были, что называется, хорошим классом. Даже странно, что Лизу определили именно сюда. Тихие, прилежные. Ни один из них не упустил бы случая стрельнуть матерным словом в туалете или боязливо курнуть за гаражами, но никогда бы не посмел пикнуть в лицо учителю.

Даже такому, как эта.

Лиза продолжала сверлить ее пристальным исподлобным взглядом, крутя в пальцах ручку и нервно кривя уголки губ.

— Романова, выйди вон! — и учительница первой не выдержала поединка взглядов. В голосе неопытного педагога послышались истерические нотки — серьги сумбурно затрепетали.

Пару секунд Лиза медлила, будто размышляя насколько приказ соответствует ее собственным желаниям. А потом встала, сбрасывая в рюкзак мятую тетрадь и ручку. Исчерканный листок оставила на столе.

Когда она, громко шаркая ногами, прошла через весь класс от последней парты к двери, все проводили ее взглядами. И каждый из них девочка чувствовала лопатками и затылком.

Лиза шла по улице, загребая ногами воду в лужах и с удовольствием ощущая, как промокают старушечьи ботинки, купленные Денисом Матвеевичем. Девочка-подросток уже привыкла к Балашихе. Для нее городок мало отличался от того, в котором она выросла, близости к Москве Лиза не чувствовала и ни разу там не бывала. А эту дорогу через сквер заворачивающую в узкий переулок к детскому саду знала наизусть.

В дождливый день во дворе никого не было, металлические беседки-грибочки с красной облупленной крышей блестели каплями воды на свету. Лиза поднялась по ступенькам, волоча полупустой школьный рюкзак, и распахнула дверь.

Внутри стоял привычный гам, состоящий из отдельных визгов детских голосов. Из-за того, что ни одна группа не вышла гулять, шума было даже больше, чем обычно. Малыши-трехлетки играли в своей комнате — возились с мишками-машинками. Пахло детьми, овсяной кашей и ненатуральным какао.

— Лиза? — полная как кубышка престарелая воспитательница вышла из большой комнаты на стук двери и несколько недоуменно поздоровалась, — а ты почему так рано?

Лиза воспитательницу не любила. Как не любила ребятню и каждодневные походы с Яном в садик — утром увести, вечером забрать.

— Вам какое дело? — раздраженно огрызнулась она и сама распахнула третий слева шкафчик с наклеенными пластмассовыми вишенками, одним комком выволакивая пальтишко, шарф и ботинки.

Женщина неодобрительно поджала губы, но ничего не сказала. В первые недели она пыталась возмущаться, спорить и даже воспитывать Лизу. Но та быстро расставила все на свои места. Она ей не мать, читать нотации права не имеет. А если не хочет чтобы девчонка еще раз, разразившись матом, бросила брата в садике, заставив воспитательницу допоздна метаться, не зная куда его пристроить — пусть лучше помалкивает.

К тому моменту как Лиза захлопнула шкафчик, маленький Ян уже топтался у двери, сжимая пальчиками косяк. Стоило сестре перешагнуть порог садика, мальчик непонятным чутьем это угадывал и стремглав бежал к своей Лизе.

Девочка, ни слова не говоря, наклонилась и подставила рукава пальто — он привычно протянул ладошки. Одевала она его быстро и без особой аккуратности: больно дернув сунула в рукава руки, оправила пальто на плечах, потянув на себя и тряхнув ребенка. Посадила на табурет и, не расстегивая, стянув сандалии, нахлобучила ботинки с широко завязанными для простоты шнурками. Шарф надевать не стала — сунула себе в карман. И потянула за ладошку, чуть не оторвав ему руку:

— Пошли.

Лиза, не прощаясь, вышла за дверь, тащя за собой мальчика. Руки у него были мокрые и противные — он всегда волновался, когда его одевали. Но никогда не хныкал и не жаловался. А на улице изо всех сил семенил ножками, чтобы не упасть.

Хотя торопиться было некуда и идти быстро не имело смысла — шли в пустую квартиру. Денис Матвеевич почти каждый день приезжал в Балашиху затемно. Никто их дома не ждал.

5

Профессор в это время был в Москве. Так же как и каждый рабочий день за более, чем тридцать лет своей жизни, которые он почти полностью провел в стенах университета.

В окна били слепящие лучи по-осеннему холодного яркого солнца. Студенты в гробовой тишине слушали лектора и скрипели ручками в тетрадях.

— «Вещь в себе» — одно из центральных понятий всей философии Канта, — Денис Матвеевич высокий и солидный, одухотворенно жестикулировал в такт своему выступлению, виртуозно удерживая внимание слушателей на самом нудном материале — у него были свои приемы. Одной силой авторитета он возвышался над аудиторией, повергая ту в почтительный трепет.

— «Вещь в себе» — это внутренняя сущность вещи, — крупные породистые ладони значимо сложились, пальцами охватывая воображаемую сферу, — та, которая никогда не будет познана разумом. — Он, в который уже раз краем глаза выделил в сонме студентов самое внимательное лицо — оно принадлежало бывшей аспирантке профессора. Очень любил, когда его слушали с таким вниманием.

Денис Матвеевич развёл ладони, зримо увеличивая обрисованную сферу, движение это он произвёл в полном безмолвии, отчего значение жеста многократно усилилось, аудитория притихла. А профессор выдержал паузу и ровно в тот момент, когда тишина уже начала звенеть в ушах и достигла высшей точки, неожиданно завершил:

— Вот об этом понятии мы и будем говорить с вами на следующей неделе.

Из года в год читая одни и те же лекции он научился с точностью до минуты планировать их окончание, вовремя подводя к логическому финалу. Денис Матвеевич опустил руки, позволив сфере умозрительно раствориться. На пару секунд воцарилась тишина, а потом поднялся гомон, послышался шелест закрываемых конспектов, клацанье сумочных замков.

Профессор вернулся к кафедре, укладывая распечатки лекции. И вокруг его стола тут же собралась толпа.

— Денис Матвеевич, а вот по поводу бессознательного…

— Денис Матвеевич, мне показать курсовую…

— Денис Матвеевич… Денис Матвеевич…

Голоса сливались в единый уважительно-просительный гул. Профессор снисходительно улыбнулся и сделал успокаивающий жест:

— Завтра-завтра, все завтра… — по аудитории эхом прокатился добродушный рокот его баса.

Он не имел привычки работать на ходу. Никогда не консультировал после лекций или стоя на пороге — на то было отведено специальное время. Все в учебном мире профессора было правильно и строго-дисциплинированно.

На выходе из аудитории к нему присоединилась и бывшая аспирантка — Софья Павловна. С точки зрения мужчин блеклая невыразительная и косолапая тетка, с точки зрения Дениса Матвеевича — на удивление цельная, увлеченная натура. Она сама напросилась поприсутствовать на паре лекций бывшего наставника — почерпнуть кое-что полезное в ораторском искусстве, в технике владения аудиторией. И не сказать, чтобы профессору это было не приятно.

— Денис Матвеевич, как вы читаете! — голос женщины звенел от искреннего восторга, щеки заливал румянец. — Я, наверное, никогда так не смогу, — добавила она. И Денис Матвеевич склонен был с ней согласиться.

Ему несомненно льстило то, что после десяти лет самостоятельного преподавания она до сих пор ходит на его лекции, стараясь перенять манеру и опыт и все еще разливается в благодарностях.

Впрочем, слишком уж себя нахваливать профессор считал неприличным и с сожалением сменил тему разговора, переведя ее на обыденность.

Что привело к тому, что Софья Павловна тут же задала самый простой и обыденный вопрос, который так и висел в воздухе:

— Как ваши детки, Денис Матвеевич?

И в единый миг радостное возбуждение оставило профессора. Впервые за прошедший день он вспомнил о детях, румянец сполз с его щек, пропала уверенная прямота, изменилась осанка. Денису Матвеевичу даже показалось будто ростом он стал ниже и его уверенная в себе величавость сдулась и поникла.

Он с трудом заставил себя благодушно улыбнуться:

— Спасибо, все прекрасно. — И даже эти слова дались через силу.

Но Софья Павловна ничего не заметила и доверительно понизила голос, глядя на бывшего наставника полным уважения взглядом:

— Денис Матвеевич, мы вами так восхищаемся, какой вы золотой человек. Это такой поступок! — И заметив краску смущения на щеках профессора, всплеснула руками, — даже не возражайте! Нет-нет, это действительно поступок! — воскликнула она, сама себе удивленно качая головой, а потом проникновенно вздохнула, — я бы не смогла.

Профессор залился густой краской не то от гордости, не то от стыда. В такие моменты он начинал чувствовать себя низким лжецом. Но у него положительно не было моральных сил признать, что одно только произнесение слова «дети» теперь ввергает его в состояние томительного опустошения и заставляет все тело покрываться липким потом. Возможно он и рад был бы выслушать все эти похвалы и восхищения, если бы отношения его с подопечными имели хотя бы отдаленное сходство с тем, как себе это рисовали такие люди как милейшая Софья Павловна.

— Мне… мне уже ведь ехать пора. Сами понимаете, дети дома. Одни. — Они и в самом деле были там одни, но до этой минуты профессор об этом не вспоминал. И мямлил отговорки он единственно для того, чтобы поспешно и трусливо сбежать от расспросов.

А бывшая аспирантка смотрела ему вслед увлажненными глазами, полными уважения и немого восхищения. И он это знал.

Однако, несмотря на слова, сказанные Софье Павловне, домой профессор не спешил, переделав кучу необязательных и несрочных дел, поужинав и полистав газеты в мягком кресле кафе, отдав в чистку пальто, посидев в библиотеке. В Балашиху он приехал уже ближе к ночи.

И, конечно, едва переступив порог квартиры, тут же впотьмах споткнулся о брошенные посреди коридора ботинки Лизы. Пальтишко и шапочку брата она скидала на обувницу, школьная сумка, раскрытая и грязная валялась на полу — из нее выкатилась ручка и выглядывали тетради.

Профессор раздраженно чертыхнулся — в последнее время у него появилась эта неприятная привычка — и крикнул:

— Лиза, я сколько раз просил убирать свои вещи?!

Ответа из-за закрытой двери не последовало. Профессор, кряхтя, подобрал и поставил на место девчачьи ботинки, аккуратно стряхнул синюю непромокаемую куртку.

Угнетало то, как относились они к вещам и к его дому. За несколько прошедших месяцев дети так и не научились аккуратности и чистоплотности. Все везде бросалось, кидалось, мялось, оставлялось где ни попадя. И Денис Матвеевич каждый раз натыкаясь на эти вопиющие знаки невоспитанности и неуважения вынужден был, глотая унижение, прибирать все сам.

Он устало повесил вещи, стянул с собственных понурых, будто ужавшихся в ширине плеч, куртку и тяжело выдохнул.

Но стоило Денису Матвеевичу зайти в комнату, как его встретило новое потрясение. На его личном письменном столе, прикасаться к которому было строжайше воспрещено, лежал криво вырванный книжный лист, с размашистой надписью, сделанной детским фломастером «в садике опять прасили, зайди». Ей было тринадцать лет, уже почти четырнадцать, а она ничего не могла написать без ошибок. И под надписью типографским шрифтом было отпечатано «Сознание и бессознательное. В. Прокофьев» — Лиза вырвала титульный лист из книги.

Денис Матвеевич обескуражено опустился на стул и провел руками по седым вискам. Книга была не его — Софьи Павловны, та просила высказать мнение по поводу монографии. А хуже всего, что почти наверняка Лиза сделала это нарочно.

Стучать в их комнату, ругаться было бессмысленно. Дети почти не выходили, сидели запершись, с ним не общались, словно их там и не было. Только иногда Лиза принималась мерно колотить мячом по стенам и могла предаваться этому бездумному занятию часами, до тех пор, пока у профессора не начинала гудеть голова. Ему было неуютно в собственном доме. Как в грязной провинциальной гостинице, где занимаешь комнату после гастарбайтеров, брезгуешь сесть на стульчак унитаза, с неприятием и сомнением ешь и ложишься в чужую подозрительную постель.

Из сонма тягостных размышлений Дениса Матвеевича неожиданно вывела скрипнувшая створка — дверь детской робко, на щелку приоткрылась и из спальни на цыпочках, боязливо крадучись, вышел мальчик.

Вязаные носочки на его ногах шелестели по паркету и пузырились перед пальчиками пустыми шарами. Малыш утопал в голубой пижаме с мишками, и улыбающиеся рожицы на яркой фланели выглядывали из-под закатанных в тугие валики рукавов и штанин. А все потому, что Денис Матвеевич сам не очень разбираясь в детских размерах, положился на продавщицу, которая уверенно выбрала ему вещи для трёхлетнего мальчика. Но этот ребенок, скорее всего в силу ненадлежащего ухода матери, отставал от положенной нормы. И явная величина одежды неприятно резала профессору глаз. В который уже раз наталкивая на мысли о неполноценности.

— А ты почему со взрослыми не здороваешься? — Денис Матвеевич развернул громоздкое кожаное кресло и широко, так чтобы это видел мальчик, улыбнувшись, подался вперед, — что надо сказать?

По сравнению с собственным крупным солидным телом крошечный, утопающий даже в этой малюсенькой пижаме, малыш показался профессору особенно ничтожным. Денису Матвеевичу крайне глупым показалось, что вот он — взрослый солидный мужчина, университетский профессор, важный, немолодой и бородатый, с густым басом, отдающимся во всех уголках комнаты, даже когда он говорит тихо, пытается заговаривать с этим крошечным мало что соображающим младенцем. Который, кажется, не умеет испытывать никаких эмоций, кроме страха.

Мальчик и правда оцепенел, стиснув в пальчиках длинные полы голубой пижамы. Несколько секунд испуганно таращился на профессора снизу вверх, а потом стремглав кинулся обратно в комнату, путаясь в закатанных штанинах.

Смешно и глупо.

Снова его вывела уже Лиза, спустя пару минут. Девчонка не особенно была рада это делать, она вышла слишком быстро, таща за ладошку семенящего мальчика. Довела того до ванной и, затолкнув внутрь, с грохотом захлопнула дверь.

Сама девочка осталась ждать в коридоре, сунув руки в карманы и глядя в пол.

— Лиза, — профессор через силу заставил себя к ней обратиться, — ну что вы все в комнате сидите? Вышли бы — телевизор хоть посмотрели.

Хотя он и не одобрял телевиденье и фильмы, которые по нему транслируют, это ему представлялось заманчивой перспективой, которая могла заинтересовать таких детей. Но Лиза не оценила такой снисходительности.

Она подняла глаза, несколько секунд хмуро оценивающе сверлила взглядом, после чего пнула дверь ванной:

— Сам дойдешь.

И больше не оборачиваясь вернулась в комнату.

Так или почти так заканчивался каждый разговор с детьми.

Конечно, они были профессору не ровня, о чем с ними было разговаривать? Но все же дети жили с ним в одном доме, оставались на его попечении. И профессору представлялось нормальным существование какого-то простого бытового общения. А его не было.

Поначалу он еще пытался разговаривать с Лизой. Объяснять ей что можно, а что нельзя. Как она должна себя вести и какие нормы приличия соблюдать. Но в ответ получал только глухое и угрюмое молчание, будто та глухая или немая. Сами дети навстречу шагов не делали и напротив во всем старались держаться подальше. Даже когда Денис Матвеевич в последнем уже приступе благодушия купил для мальчика (он так и не привык называть того по имени) фломастеры, малыш не понял, что это подарок и недоуменно расплакался — отдать пришлось Лизе. А девчонка только буркнула «угу», вместо «спасибо» и сразу же ушла в комнату, уводя с собой брата.

К середине осени Денис Матвеевич так устал от этой невыносимой тягостной ситуации, что начал считать ее безысходной. Каждый день, во всяком случае так ему казалось, был хуже предыдущего. И по утрам, когда он просыпался от детского плача за стеной, профессора посещало ощущение, что дольше жизнь с подопечными он не выдержит.

6

Однако, время шло своим чередом. Резко похолодало и стало чувствоваться, что на горизонте маячит зима. Дни ненавязчиво, почти незаметно сменяли друг друга. Будни перетекали в выходные, на их смену снова приходили будни. И происходило это не только в университете, но и в школе.

Та тоже жила своей жизнью, неделя за неделей чередуя понедельнично-субботнее расписание. В один из четвергов которого, когда за окном хмурилось сумрачное небо, а до выходных было еще далеко, старшеклассник Никита Мезенцев запыхавшись бежал на третий этаж. Как делал это в любой другой день.

Но в этот раз он так торопился, что на каждом шагу перемахивал три ступеньки. Впрочем, делая это играючи, потому что роста в одиннацдатикласснике было уже почти метр девяноста. А ведь он еще продолжал расти.

При том парень вовсе не казался долговязым. Никита был большим и сильным, как древнерусский витязь. Илья Муромец, но с мягким, добродушным, еще совсем мальчишеским лицом.

Эхо его шагов гуляло в коридоре, убегая вперед быстрее самого Никиты. Нигде и никогда тишина не достигает таких звенящих высот, как в загруженной уроками школе. Даже гулкие голоса учителей, едва слышимые сквозь приоткрытые двери звучат там будто из сквозь вату. Школу сковывает непререкаемый закон «тишина на уроках!». И идущего по пустому коридору одинокого ученика неизменно придавливает чувство вины за самое страшное преступление — прогул.

Даже если этой вины за ним нет. Никогда в жизни Никита не прогуливал уроков.

Парень ускорил шаг, почти бегом пересек рекреацию и дернул дверь. Дернуть-то дернул, но не вошел, так и замерев на пороге мальчикового туалета, при настежь распахнутой створке:

— Ты чего тут делаешь? — обескураженно спросил он.

Там курила девчонка. Худощавая, нескладная и нелепо одетая. Она жадно затягивалась, поджимая губы и держа сигарету двумя пальцами. Темные волосы засаленным мышиным хвостиком были собраны на затылке, и его конец неопрятно завернулся под пиджак.

При виде парня девчонка торопливо глянула ему за плечо, а потом, радушно махнув рукой, «разрешила»:

— Заходи давай, дверь только прикрой.

Никита замялся, оторопело шагнул внутрь, захлопнув за собой створку. Хотя ему сюда совершенно расхотелось. Парень смутился и покраснел. Наверное, Никита сконфузился бы точно так же, доведись ему самому по ошибке зайти в женский туалет.

А вот девочка не смущалась. Она вела себя спокойно. Еще раз глубоко затянулась, отчего на щеках прогнулись две ямочки, которые однако не сделали ее привлекательнее, и сплюнула в окно унитаза в полу. Там в мутной воде отороченной желтоватым ободком ржавчины уже плавал окурок. И равнодушно, будто так и надо, пояснила:

— Сучка крашеная по сортирам шманает. А в мужской не зайдет — застремается.

Никита не удержался и прыснул. Ведь она почти наверняка имела ввиду директрису. Он сам бы так не сказал, во всяком случае поостерегся бы. А у девчонки получилось метко, а оттого смешно. Их директриса в самом деле красилась так, что светилась в темноте. И старшеклассники уже вполне понимали, для кого она наводит такой марафет. Потому что учителя ОБЖ — парня лет на двадцать моложе директрисы, взяли не за выдающиеся преподавательские способности. Тот приходил в школу с душком и голой бабой на галстуке. И так лип взглядом к девочкам-старшеклассницам, что начинал заикаться на уроках.

Девчонка сунула руку в карман, достав пачку дешевых сигарет. На секунду задержала на парне оценивающий взгляд, а потом протянула ему:

— Мм?

Никита залился краской. Он всего один раз пробовал курить — прошлой зимой, когда они с ребятами выезжали на сборы. А в школе, в туалете — с риском, что классная почувствует запах — на такое он бы не решился. Представить было жутко, что скажет мать, если вдруг узнает. Парень покачал головой и машинально сделал шаг назад, будто остерегаясь.

Девчонка понимающе и в тоже время презрительно улыбнулась:

— Ааа, понятно, — неторопливо убрала пачку обратно.

И в этом «понятно», а особенно в глубокомысленном «ааа» было столько всего, что Никита пошел красными пятнами. Уши его вспыхнули, щеки запылали. Девчонке было лет тринадцать, а она не боялась ни завуча, ни классную, ни директрису. Ни Бога, ни черта. И, докуривая бычок, улыбалась уголками губ, выпуская из носа сизый дым.

В то время как Никита — уже почти взрослый мужик — боялся, что скажет мама.

— Я передумал, давай, — парень где стоял, там и бросил на пол рюкзак, решительно протянув руку.

Девчонка смешливо сузила глаза, на ее впалых щеках снова заиграли ямочки и в этот раз они выглядели даже мило. Подумала секунду, склонив голову набок, а потом одобряюще кивнула и полезла за пачкой в карман.

В этот момент Никите почему-то стало жутко весело. Под пристальным взглядом новой знакомой он принял сигарету и неумело прикурил. Затянулся, боязливо задержав большую часть дыма во рту. А когда вдохнул, то сразу покраснел, залившись бурой краской и заперхал в закрытый рот. Чего ему только стоило подавить кашель.

Но зато когда он мужественно затянулся еще раз, колющая иголками щекотка в горле пропала сама собой и он оценил как тепло и приятно заполнились легкие вяжуще-терпким дымом.

Девчонка довольно улыбалась — меж ее передних зубов зияла щербинка, и Никита вдруг почувствовал, что нет на свете ничего проще и естественней, чем курить в школьном туалете во время занятий. Прячась от рыщущей в поисках нарушителей директрисы.

Накрашенной так, что ее можно разглядеть в темноте.

7

В то время как старшим детям полагалось быть в школе и всеми силами впитывать знания, малыши в детском саду изо всех сил старались постичь хотя бы то малое, что уже было им доступно.

Олеся — молоденькая помощница воспитателя — студентка факультета социологии по вечерам пела на Арбате, а днем подрабатывала в садике в группе трехлеток. Из-под ее белого халата выглядывали драные джинсы и потёртые кроссовки, на пальцы было нанизано несметное количество дешевой бижутерии «под серебро».

— На считай, — гнусаво приказала девушка, растопырила пальцы веером и сунула под нос маленькому мальчику в зеленой фланелевой кофточке, предлагая посчитать кольца. Руки у нее были худые и некрасивые, с красноватыми шелушащимися костяшками.

Ян живо ухватил указательный палец молоденькой воспитательницы крошечными взмокшими ладошками:

— Лаз, два, ри… — он часто пропускал буквы, и Олесе приходилось его то и дело поправлять. С этой целью она уже открыла рот, но не успела. Мальчик, оживленно тараторя, перескочил на средний палец, — пясь, — и уже собрался схватить безымянный, на котором красовался здоровенный тяжеловесный перстень.

Но девушка его поправила:

— Четыре.

Мальчик поднял на нее большие удивленные глаза и задумался, детская мордашка потешно насупилась. Секунду он размышлял, хмуря едвавидимые бровки, а потом нехотя вернулся к среднему пальцу. И, для пущей доходчивости, дергая воспитательницу за руку пояснил:

— Четыле, пясь! — Голосок его звенел досадой — эти глупые взрослые никогда ничего не понимали!

Девушка глянула на руки — на среднем пальце с неумолимой арифметической точностью красовалось два кольца: простое серебряное с готической вязью и длинное с клыком. Малыш посчитал их в уме и вслух выдал конечный результат. А остальные дети в группе еще не знали и двух цифр.

Занималась с одаренным Яном почти одна только Олеся. Не потому что другие воспитательницы не хотели этого делать, а потому что он не шел к другим. Взрослых он побаивался, да и с детьми не играл. Каждый день его подводили к ребятишкам, предлагая вступить в игру, малыш послушно подходил, но дожидался, когда воспитательница отпустит его ладошку, и тут же возвращался на свое место. Даже за обеденным столом садился с самого края, подальше от остальных. И тогда ему тоже помогала Олеся — он еще с большим трудом управлялся с ложкой.

Играл мальчик только с конструкторами, с кубиками и планшеткой. Другие игрушки не трогал — просто возить машинкой по полу ему было не интересно. А в дежурство Олеси не отходил от нее не на шаг. Девушка показывала ему буквы и цифры, и он их запоминал, выводя на планшетке. Хотя разобрать эти каракули было непросто. Его пальчики были будто чужие, пришитые к телу и мальчик каждый раз мучительно напрягался, когда ему приходилось ими пользоваться. Зато все, что касалось умственной деятельности выходило у него так легко, будто само собой — он почти мгновенно научился считать, читать слоги и почти сразу простые слова. Так же запросто решал детские задания и головоломки, собирал любой сложности паззлы. И с первого раза, на слух запоминал прочитанные ему стишки. Он постоянно что-то спрашивал, не замолкая ни на минуту и теребя полу халата Олеси: «покажи», «расскажи», «посчитай», «прочитай».

На Яна уходила львиная часть времени, и заведующая уже начала раздражаться и делать замечания, потому что кроме него в группе было еще девятнадцать малышей и до всех просто не доходили руки.

По этому поводу опекуну ребенка уже дважды звонили и несколько раз передавали просьбы через старшую девочку, и вот он, наконец, должен был прийти. Так что Олеся, уча малыша счету, то и дело поглядывала на дверь, девушке было любопытно, интересно как же выглядит родитель, у которого растет такой удивительный ребенок.

Денис Матвеевич же шел в садик с тяжелым сердцем. Он сколько мог откладывал этот визит, вольно или невольно отговариваясь работой. И каждый раз внутренне содрогался при мысли о неизбежности предстоящего разговора, не в силах решиться и приехать.

А все потому, что когда Лиза пошла в местную школу его в течение первого месяца трижды вызывала классная руководительница, и такого стыда и позора профессор не испытывал никогда в жизни. Эти посещения и беседы стоили ему нескольких бессонных ночей, в течении которых он держался за сердце и держал под языком таблетку валидола. Чего ему только не пришлось тогда выслушать.

Теперь проблемы начались и со стороны младшего ребенка, хотя мальчику едва исполнилось три года. Так что профессор мысленно проклиная все на свете, готовился к худшему. Но все-таки шел. Слишком ответственен он был по натуре.

Поднявшись на крыльцо, где сквозь дверь уже доносился отдаленный детский гомон, Денис Матвеевич тяжело мученически вдохнув, отряхнул зонт и толкнул дверь.

За которой его сразу же и с ужасающей силой окатил гвалт и визг. Профессор окунулся в какофонию звуков: криков, шума, свиста, бряцанья пианино, детского плача. Перед глазами запестрело от красок — все, от стен до мебели было размалёвано самыми немыслимыми, самыми вопиющими цветами. В нос ударил густой запах еды, гуаши и чего-то странного, напрочь забытого в далеком профессорском детстве.

Денис Матвеевич осоловело замер на пороге, не зная в какую дверь стучать. До того он только дважды был в этом садике и оба раз еще летом, когда оформлял документы. А потому не представлял в какую группу и за какую из дверей ему надо.

Но буквально через минуту ситуация разрешилась сама собой и навстречу ему выскочила полная воспитательница в белом халате. Та самая, которой он приносил документы. Она так радостно заулыбалась при виде профессора, что он сразу счел это плохим признаком.

— Ой, здравствуйте, — толстуха вытирала запачканные красками руки о большое полотенце, — хорошо, что вы наконец откликнулись. А то звонили-звонили…

Профессор густо покраснел:

— Видите-ли у меня студенты, университет, я… — невольно мямлил он, хотя по сути дела вовсе не должен был оправдываться перед этой простоватой теткой.

Которая, не замечая ни неловкости ни бестактности чересчур громогласно частила:

— Ну понятно: работа-работа, у всех работа. Но тут уж ребенок — ребенок-то — самое главное.

Денис Матвеевич нетерпеливо переступил с ноги на ногу. Высокому солидному профессору в костюме-тройке с дипломатом в руках среди игрушек, нелепых рисунков и детских визгов было неудобно.

А толстуха все частила и частила, не давая роздыху ни ему ни себе:

— …такой мальчик, я каждый день смотрю — сердце кровью обливается. Обязательно надо устроить в другой садик. — И снова допустила бестактность, — вы по деньгам-то потянете? — суетливо тряся головой, — ну ничего, ужмётесь. Я вот уже сорок лет работаю, такого ребенка ни разу не видела. Мы, конечно, стараемся, но у нас и детей много и поход не тот, — и шепотом добавила, — сами уж понимаете — воспитатели там лучше, в частном-то.

Денис Матвеевич прервать сбивчивый монолог не решался. Лишь изредка с пониманием кивал и поддакивал, хотя совершенно не понимал к чему она клонит.

А толстуха вдруг восторженно всплеснула руками:

— Вы знаете, что он уже пишет? — и сама себя перебила, — ну конечно знаете. И читает, и считает. Буквы выводит. Умничка! Каждый раз как Олеся дежурит, она…

Спустя секунду Денис Матвеевич понял: перепутали. Не того родителя вызвали. Но вместо того, чтобы порадоваться — отчитывать его здесь как будто не собирались — профессор снова густо и удушливо покраснел. Извечный удел интеллигентов — испытывать стыд за чужие промахи.

— Он у нас уже целые слова пишет! — и толстуха махнула рукой за спину, туда где за открытой дверью копошилась целая куча детишек, бесспорно указывая на выпачканного в краске малыша в колготках и зеленой фланелевой кофте. Тот сидел отдельно от остальных ребят, рядом с младшей нянечкой — плюгавой девушкой с торчком выбеленных волос. И увлеченно дергал ее за пальцы. Под носом у него как всегда мокро блестело.

Профессор не очень хорошо себе представлял в каком возрасте они должны начинать писать. И вполне возможно, что в три года для этого было еще рано. Но лично он никогда не замечал в Лизином брате никакой мало-мальской особенности. И, откровенно говоря, даже признаков разумного сознания в этом ребенке он не видел, сколько ни старался. И даже напротив — в глубине души, к стыду своему, он считал этого ребенка несколько… недоразвитым.

Но в садике утверждали противное.

— Мы очень стараемся, но сами понимаете… — отвлекла его от мыслей воспитательница и заискивающе посмотрела в глаза. — Вот бы в частный садик… обязательно надо в частный… дорого конечно, но ведь надо.

Денис Матвеевич, пребывавший в полной растерянности, принужденно повел плечами:

— Да-да, раз вы так советуете.

Полное щекастое лицо расплылось в улыбке и толстуха разразилась такими благодарностями, будто профессор делал некое одолжение ей лично:

— Значит вы согласны? Ой как хорошо! Вот это правильно, так и надо. Обязательно надо. — Не умолкая, она распахнула дверь на всю ширь и неестественно-высоким голосом воскликнула, — Янчик, Янчик, а посмотри кто пришел! — и поманила рукой.

Мальчик уже увлеченно писал что-то на планшетке. Морщил от усердия лоб, пыхтел, неловко удерживая палочку в пальцах. На оклик поднял голову, но с места не двинулся.

— Янычка, домой-домой, — плюгавая девушка с усталым и оттого несколько наигранным смехом потормошила ребенка, забрав у него из рук игрушку.

Тот никаких эмоций не проявил. Наоборот надулся и сжался, отчего движения его стали скованными, как у скверно сшитой тряпичной куклы. Так что Денису Матвеевичу снова послышался какой-то отголосок мысли о недоразвитости.

Не дождавшись реакции, в «радость дяде» за мальчика принялись играть взрослые. Девушка вскочила, подхватив его подмышки, поставила на ноги и взяла за ручку. Потянула к двери. Рядом с ней малыш пошел послушно и спокойно, но стоило им только выйти за дверь и приблизиться к Денису Матвеевичу, тот выдернул пальчики и стремительно спрятался за ноги белесой девушки.

Пожилая воспитательница всплеснула руками:

— Ну, Янчик, за тобой пришли. Ой, а-ли не узнал? — она рассмеялась, но вместе с тем лицо ее приняло несколько недоуменное выражение.

Мальчик напрягся и стиснул в пальчиках длинную полу халата, не глядя на Дениса Матвеевича.

Все ждали от опекуна ребенка каких-то действий, профессор чувствовал обращенные на него взгляды и через силу заставил себя принять участие в этом нелепом действе. Он подался вперед и принужденно улыбнувшись, протянул малышу руку.

Тот увидел направленный в его сторону жест. Сжался в комок и предупредительно хныкнул.

— Ну ты что, маленький. Домой пора, — девушка-воспитательница попыталась поймать его за руку, но малыш ухитрился увернуться, не выпуская при этом полу ее халата. — Не хочешь домой идти?

Денису Матвеевичу было впору провалиться сквозь землю. Он, с очевидным трудом удерживая на лице улыбку, еще раз попробовал дотянуться, но у ребенка округлились глаза, рот плаксиво скуксился, сложившись в прямоугольник и личико начало принимать багряный оттенок.

Профессор покраснел почти с той же интенсивностью. И он со сконфуженной поспешностью разогнулся.

— Ладно, пусть. Лизе скажу, — неловко кхекнул, — она заберет.

Воспитательницы недоуменно на него уставились. Кажется такому поспешному отступлению они удивились еще сильнее. Профессору отчетливо показалось, что от него ждали еще каких-то действий, но вот каких? Только после некоторой неловкой паузы женщины переглянулись, сконфуженно приняв мысль, что родитель отказывается забирать ребенка. И Олеся, снова потянув малыша за руку, повела его обратно в детскую комнату. Раз или два невольно вопросительно обернувшись.

Уходил профессор из детского сада сгорая от чувства неловкости. И хотя напоследок воспитательницы натянуто смеялись и уверяли его, что такое часто бывает, Денис Матвеевич уловил растерянность на лицах провожавших его женщин. До самой ночи он полыхал от стыда.

И успокоился только приняв решение — ноги его больше не будет в детском саду. Ведь в конце концов, он и не должен забирать ребенка, это не его забота. Это обязанность Лизы — она старшая сестра, а раз родителей нет, то она и должна водить брата в сад.

А Дениса Матвеевича это не касается.

8

В жизни же самой Лизы в тусклом однообразии будней: дом — садик — школа — снова садик и дом — ничего не происходило. Только осень медленно подходила к концу. Холодало, напорошил первый снег. Противнее задул ветер и теперь свой скучный маршрут девочка совершала, засунув руки глубоко в карманы куртки. Курила, не вынимая сигареты изо рта, и выпускала дым уголком губ.

— Эй! — окликнули ее сзади, после чего раздался громкий топот, — привет!

Лиза резко обернулась и подобралась.

Школьный двор уже давно пустовал, занятия по физкультуре перенесли в спортзал, и тропинки по обе стороны чахлых тополей одиноко пестрели замерзшими лужами.

Она не очень-то жаловала посторонних. Вообще люди — знакомые и не знакомые — редко приносили ей что-то хорошее и потому Лиза заведомо остерегалась и даже побаивалась с ними сближаться. Но на этот раз напрасно — ничего угрожающего в оклике не было. За спиной она увидела здоровенного запыхавшегося парня, улыбавшегося широко и добродушно.

— Привет! — с непонятным для Лизы дружелюбием выдохнул он.

Она кратко глянула и недовольно, сквозь зубы, выдавила:

— Ну.

Парень воспринял это невнятное мычание как приглашение и подстроившись под ее неторопливую поступь, зашагал рядом.

— Домой? — спросил он, завязывая беседу будто со старой знакомой.

Лиза всегда плохо запоминала лица и ей понадобилась пара секунд, чтобы вспомнить, как они курили в туалете. Где парень болтал без умолку, хотя его об этом никто не просил.

А курить этот увалень-Никита совершенно не умел.

Девочка выдохнула сизую струйку дыма, нехотя процедив:

— Типа того, — и бросила короткий взгляд через аллею.

Там — по другую сторону тополей показались ее одноклассники. Шли они быстро, весело перекрикиваясь, размахивая портфелями. Легко обогнали волочащуюся нога за ногу Лизу и скрылись за калиткой.

Та исподлобья проводила их взглядом.

Они, в отличие от Лизы, никогда не ходили по одному. Всегда гурьбой. Со своими. Их детский коллектив делился на касты совсем как взрослый. Так собаки различаются по масти. И не принадлежащая ни к одному сообществу Лиза чувствовала эту градацию особенно остро.

На вершине пирамиды восседали любимицы классной — ее «девочки». Сучки-акселератки, думающие только об оценках и тряпках. Все до единой длинноволосые блондинки с розовым блеском на губах. После уроков курящие за гаражами мамашины сигареты.

За ними пацаны-недоростки. Высокомерные засранцы во взрослых мужских костюмах, с дипломатами вместо рюкзаков. Из них только один доставал девчонкам до бровей. Зато они всегда получали пятерки, считали себя умнее других и не замечали никого, кто не входил в их тесный кружок.

Здоровые лбы из плавательной секции тоже дружили только промеж собой, развлекаясь в своей компании. Этим оценки ставили исключительно за спортивные достижения.

На дне их мутного водоема валандались жупила. Их не чморил только ленивый.

Но даже среди таких Лиза была изгоем. Ведь у каждого из них, на какой бы ступени иерархии они не стояли, была мать, а то и полная семья. Шмотки, цацки, телефоны и куча «проблем».

Лиза их ненавидела.

На фоне такой как Романова все они чувствовали себя крутыми. Только над ней можно было ржать в полный голос, когда ее вызывали к доске (Лиза редко отвечала сносно), безбоязненно глумиться, когда ее распекали учителя и издевалась классная.

Ведь за нее-то точно не вступятся. Никто из родителей не заругает за насмешки над Романовой.

Потому что она из «такой» семьи. С такими не разрешают общаться, гулять, даже разговаривать. С такими даже в садике в песочнице не играют дети.

Откуда-то все в школе знали какая семья была у Лизы. Об этом никто не говорил, а все знали. И родители других детей бросали на нее полные подозрения негодующие взгляды.

У Романовой семья алкашей.

У Романовой мать пьяница.

У Романовой родители спились.

Самый последний маменькин сынок знал, что Лиза ничейная и приблудная и живет у кого-то из жалости. Что она такая же как мамаша, что пойдет по той же дорожке. И что общаться с такими нельзя. У нее плохие привычки, она — неподходящая компания, она научит плохому.

На второй аллее появилась еще одна группа школьников — на этот раз «девочки» классной. В своих цветных пуховиках пестрые как куры — они заметили Лизу и, не сговариваясь, сомкнувшись головами, визгливо захихикали.

Лиза вспыхнула и злобно ощерилась. Резко выпростала руку из кармана и, глядя прямо на них, оттопырила средний палец. «Девочки» замолкли, поджали губы и поспешно гурьбой скрылись за углом школы.

Девочка сунула замерзшую руку обратно в карман.

— Я тоже домой…

Поглощенная холодной войной с одноклассниками она успела забыть о попутчике. А парень как ни в чем не бывало топал рядом и, кажется, даже не замечал происходящего.

Лизе ничего не нужно было про него рассказывать. Если не умом, так чутьем она и так все про Никиту знала. Он очень очень хороший мальчик. Таких воспитывает мама. Такие всегда слушают наставления: то хорошо — это плохо, то делать можно, а это нельзя. Такие никиты не бунтуют и никогда не перечат родителям. И мамы ругают их за разговоры с романовыми.

— Хули ты ко мне прицепился? — резко и яростно вскинулась девчонка, уставившись на него снизу вверх.

Ростом парень был на полторы головы выше и наверняка учился уже в выпускном. В дутой зимней куртке он возвышался над ней как гора.

А смутился как первоклашка:

— Да просто… — парень растерянно затоптался на месте, — пообщаться.

Лиза опешила. Пристально и недоверчиво посверлила парня глазами, и неуверенно и даже возмущённо переспросила:

— Со мной? — будто вместо его отсутствующей матери негодовала над подобной беспечностью.

Парень на секунду задумался, потом утвердительно кивнул.

— А почему нет?

И Лиза не нашлась что ответить. Вжала замерший подбородок в ворот куртки и поплелась к калитке, парень чуть помедлив пристроился следом. Несколько секунд висела тишина.

И чего такой хороший мальчик к ней прицепился? Мама ведь заругает.

Лиза, раздираемая подозрительностью снова глянула на него исподлобья, но лицо Никиты оставалось все таким же беззлобно-дружелюбным.

— Ты че спортсмен? — с досадой буркнула девчонка.

Парень снова смутился:

— Да не то чтобы… лыжная секция. — И пожал плечами, показывая, что это не важно, да и вообще дело малозначительное.

Лиза кивнула. Она ничего не понимала в спорте, почти так же, как в учебе.

Может она и согласна была с тем, что нечего с ней водиться. Она с ними ни о чем говорить не могла — в учебе-спорте не понимала, книжек не читала, на кино денег у нее не водилось, да и не интересно было. Лиза любила только таскать по улицам. А еще любила посмеяться, покурить, и выпить пива.

Тут она глянула на стушевавшегося парня, мнущегося как дошколенок, а выглядящего в зимней куртке и шапке почти как взрослый мужик. И неожиданно озарённая идеей заулыбалась:

— Слушай, а правда пошли погуляем? — подхватила его под руку, повиснув на локте, — и пива купим! — В этот момент собственная идея ей показалась блестящей и сулящей много хорошего времяпрепровождения, — тебе же реально продадут, ты вон какой лось! — она с искренним восхищением окинула парня взглядом, будто призывала и его загордиться собственным ростом.

Но поймала ответный взгляд и осеклась, тихонько убрав руку с его локтя. Хотя и не поняла что конкретно сделала не так.

Он подошел к ней первым, Лиза его не трогала. А теперь уже смотрел так же, как всегда смотрели другие. С тем острым чувством брезгливой неприязни, которую Лиза постоянно ощущала по отношению к себе.

И чем больше на нее так смотрели, тем больше не понимала и злилась Лиза. Ведь все эти хорошие мальчики и девочки, из хороших благополучных семей, ведь они тоже матерились при случае и тоже курили прячась за углом школы. Так почему же на нее — Лизу они смотрели вот так.

И почему именно ее ловили и лупили налетая стаей, когда подростковая агрессия требовала выхода, а она попадалась на глаза и не успевала увернуться.

Лиза и сейчас уже приготовилась получить тычка, подобралась, чтобы ответить. Но тут взгляд Никиты из брезгливо-удивленного снова стал добродушным. Он еще не уверенно, но беззлобно улыбнулся, пожал плечами и удивленно, будто не веря собственным словам протянул:

— Ну да, — а подумав добавил, — наверное.

Лиза просияла.

Пиво в соседнем ларьке Никите и в самом деле продали без проблем. Его яркий румянец стыда продавщица списала на мороз или, что вероятнее, просто не обратила внимания.

Из ларька Лиза потянула парня в подъезд. Она точно знала в каком из домов железную дверь внизу не запирают. Ребята поднялись на верхнюю площадку хрущевки, встали у окна, разложив на подоконнике банки пива и сигареты. Девчонка расстегнула куртку, под которой у нее был все тот же мешковатый мятый пиджак. Вещи, купленные Денисом Матвеевичем, конечно, были лучше того, что она носила у матери. Но не имея привычки следить за внешним видом Лиза очень быстро снова стала выглядеть неопрятной и замызганной.

Никита неловкими с непривычки пальцами принялся открывать крышку с пивной банки. И облился сразу, как потянул за язычок. Лиза расхохоталась. Пышущая кипучая пена велело заскворчала по шарфу и чистой добротной куртке.

— Я вообще-то не пью, — оправдался он и до смешного густо покраснел.

Оставалось только добавить, что не разрешает мама. Лиза усмехнулась не без злорадства и легко поддев язычок на собственной банке ловко поймала губами шипучую пену. Она уже в десять лет начала допивать пиво за матерью, когда та отрубалась, уронив голову на стол. И дядя Антон — тогдашний материн хахаль ее подначивал «давай-давай, шуруй», «вот егоза растет!». Он нравился Лизе больше других, потому что был хорошим и добрым, и кроме того, что разрешал пить пиво еще и изредка приносил девочке шоколадки. Не так часто, как ей мечталось, но достаточно, чтобы запомниться. Лиза даже всплакнула втихомолку когда он пропал через пару месяцев. Из всех предложенных мамашей «пап» этот был лучшим. Во всяком случае он ни разу не поднял на девочку руку, а это уже многое для нее значило.

Никита отряхнулся, придирчиво оглядел сухой шарф и с некоторой опаской снова взялся за банку. Отхлебнул, вытянув губы трубочкой. Лиза, глядя на него исподтишка, прикурила сигарету из только что открытой пачки:

— Да ниче, не ссы, — она сделала затяжку, — жвачку пожуешь, мать и не заметит.

Услышав от нее о матери парень поспешно глотнул еще раз. Видно ему страсть как не хотелось показаться совсем уж маменькиным сынком.

Целый час они пили холодное пиво, курили и смеялись. Ни над чем, по большей части просто так или разглядывая в заиндевевшее окно коридора торопливых прохожих у подъезда.

И Лиза сама того не заметив, забыла об одноклассниках. И даже о школе и своих старушечьих ботинках. Постепенно она даже перестала смотреть в пол, как это делала обычно. А размахивая руками и хохоча задирала подбородок, чтобы глядеть приятелю в лицо.

Постепенно она пришла к выводу, что Никита был не такой уж и «мамин», он просто очень добрый.

Хороший, как тот материн хахаль.

Домой Никита вернулся на два часа позже обычного, в густо пропахшей табаком и пивом куртке.

Всю дорогу парень старательно жевал жвачку и дверь открыл своим ключом, чтобы торопливо затолкать в шкаф куртку, прежде, чем мать выглянет из кухни. Обычно та заслышав щелчок замка сразу выходила встречать.

Так и вышло, едва только он захлопнул дверцу шкафа, как с кухни раздался оклик:

— Сына, это ты?

Мать всегда трепетно следила за тем во что он одевается. Никто никогда не видел чтобы на Никите Мезенцеве была несвежая или хотя бы плохо отглаженная школьная форма. Или невычищенные ботинки. Или на куртке была бы оторвана пуговица.

Но чем старше становился мальчик, тем сильнее эта забота его раздражала.

— А ты что как поздно?

В дверях показалась мать. Полная, круглолицая женщина в халате и разношенных тапочках. Под очками вокруг ее глаз разбегалась сеточка тонких едва видимых морщинок. Она была уже не молода. И жила одним Никитой, потому что отец уже семь лет, как умер.

Мать возвращалась с работы рано и обычно встречала сына в дверях, сама вешала его куртку, расспрашивала о школе. Чмокала в щеку, если тот не успевал увернуться. Хотя для этого матери уже давно приходилось привставать на цыпочки. Она была низенькой и круглой, а Никита пошел в отца.

Но сегодня ему удалось отделаться невнятным, произнесённым сквозь зубы, чтобы не выдать запаха перегара, приветствием и сразу свернуть в свою комнату.

Впрочем, мать была в благодушном настроении, а потому мало что вокруг себя замечала. Она только повысила голос, чтобы докричаться:

— Капитолина Елисеевна оставляла? — Никита явственно представил себе, как она стоя посреди коридора всплеснула руками, — Никита, ты что в синих ботинках ходил?!

Он с непонятным ему самому озлоблением стянул душный вязаный свитер, который мать заставляла носить в школу под формой. Хотя тот кололся и сидеть в нем в классе было жарко.

И уже взялся за брючный ремень, когда дверь без предупреждения распахнулась.

— Я же тебе с утра звонила, говорила что холодно. Никита, ну как так можно. Ты что, опять заболеть хочешь? Забыл как в позапрошлом году лежал две недели, температуру сбить не могли?

Никита вспыхнул и поспешно убрал руки с пряжки.

Но мать, не замечая ничего вокруг, вовсю шарила по его вещам. Переложила сумку со стула на комод, повесила ровно свитер, потом передумала и перекинула его через согнутую руку:

— Лучше постираю, — деловито добавила, — сына, давай-ка брюки эти сними — тоже простирну. — Она, ничего не смущаясь и ни на секунду не замолкая, говорила сама с собой, — тетя Поля сегодня звонила, в выходные поедем с тобой — навестим ее. Давай-ка мой руки и пойдем кушать. Я борщ сварила. Тебе надо лучше питаться, со следующей недели тренировки пойдут, опять похудеешь — страшно смотреть будет. Я все-таки поговорю с тренером, мне не нравится, как он с вами работает. По-моему…

Она суетливо отряхивала свитер, который продолжал висеть у нее на руке, хотя только что сама собиралась отправить его в стирку. Мать всю жизнь была такой: нервной, суетливой, беспокойной. Вечно обо всем переживала, заражала своими переживаниями окружающих. Распекала и донимала.

И всегда не вовремя заходила в комнату, не беря в ум, что Никита уже давным-давно здоровый мужик. Она все относилась к нему как к маленькому, ни в чем не терпя возражений и настойчиво вмешиваясь во все, что касалось жизни сына.

— Иду, — буркнул парень. А про себя почему-то добавил: «пошла вон из моей комнаты». Хотя никогда раньше в таком тоне о матери не думал.

А та, будто подталкиваемая его взглядом, поплыла на выход. Все еще продолжая беседу с самой собой:

— Я ходила в институт, узнавала по поводу подготовительных занятий. Тебе надо обязательно пойти с нового года. Ты бы математикой больше занимался, основной предмет, подтягивать надо…

Дверь за ее спиной с легким хлопком закрылась.

И в ту же секунду Никита повалился на кровать. Как был, в школьных штанах, промокших у щиколоток и впитавших уличную грязь. Буркнул сам себе:

— Да ну тебя с твоим физматом.

На мгновение внутри стало некомфортно от собственной наглости. Он в самом деле был хорошим мальчиком. Он не перечил матери. И не лежал с грязными ногами на светлом покрывале. Оно плохо отстирывается и мнется. А Никита не любил огорчать мать, он ее жалел.

На мгновение парня придавило чувством вины — лежать стало не так уж и удобно, и само удовольствие померкло. Он уже готов был вскочить и поспешно разгладить замявшиеся складки…

Потом Лизу — вот уж она бы даже не поняла, почему это на покрывале нельзя лежать. Зато могла целыми днями пить пиво, как делают те пацаны из «неблагополучных» семей, с которыми ему с детства категорически запрещали якшаться, и курить в грязном заплёванном подъезде. И сегодня все это делал и сам Никита. Было страшно подумать, что случилось бы, узнай об этом мать. Страшно и безумно смешно.

А вот теперь он лежал в грязных штанах на мятом покрывале. И раньше даже не представлял до чего это удобно. И очень глупо бояться материнского гнева, когда тебе семнадцать и в тебе метр девяноста роста.

Парень повальяжнее закинул ногу на ногу, завел руки за голову, удобно устроив на них затылок и улыбаясь с беспечным довольством уставился в потолок.

9

А вот Денис Матвеевич улыбаться уже как-то совсем отвык. Нет, он бывало еще шутил и смеялся на работе, но вот дома — дома никогда.

Потому что здесь, в его квартире с ним жили эти дети.

«Эти дети» — никак по-другому он не привык да и не хотел привыкать их называть. Потому что ничего, кроме отчуждения они вызвать просто не могли.

Несмотря на все слова, которые говорили воспитательницы Денис Матвеевич не видел в младшем ребенке ничего, что выдавало бы интеллект. Мальчик был — на этой мысли Денис Матвеевич всегда вздрагивал, будто допускал какую-то крамолу, совершал нечто плохое, но не думать так не мог — мальчик был неполноценным, недоразвитым. Что впрочем вполне согласовывалось с тем из какой семьи этот ребенок. У того под носом постоянно блестела влага, он вытирал грязные ладошки о мебель и стены. Всего пугался, прятался под кровать. Денис Матвеевич за все эти месяцы ни разу не слышал чтобы ребенок произнёс хоть одно — одно единственное членораздельное слово.

Но это бы еще ничего, куда невыносимей оказалась Лиза. Профессору было просто тошно на нее смотреть. Девочка тоже не отличалась большим или хоть каким-то умом. Ее словарный запас исчерпывался самыми простейшими оборотами. Она в руки не брала книг, ничем не интересовалась и не увлекалась. Она в лицо дерзила и сквернословила. Такого мата, который слетал с губ этой маленькой девочки пожилой уже профессор не слышал никогда в жизни.

Лиза не знала и не понимала каких-то простейших норм поведения, естественных для любого нормального с точки зрения Дениса Матвеевича человека. Она не здоровалась при встрече и не убиралась в своей комнате, время проводила не за книгами, а за странным занятием — стоянием в подъезде. Сколько раз профессор наталкивался на нее впотьмах у мутных окон первого этажа. И никак не мог понять что делает она там в одиночестве.

А приходя домой Лиза никогда не запирала за собой дверь. Только прикрывала створку. И профессор, приезжая ночью из Москвы, неизменно наталкивался на открытую для любого постороннего квартиру. И сколько бы не ругал и не отчитывал она то и дело снова забывала ее запереть.

К тому же Лиза курила. Ей было четырнадцать лет и Лиза курила. Денис Матвеевич не сразу это заметил. Поначалу его лишь донимал удушливый запах исходивший от куртки висевшей в коридоре. Не запах даже — вонь. А потом, он увидел это своими глазами. Как та, не стесняясь сплёвывает на асфальт и смолит толстую дешевую сигарету без фильтра. И так же как и он это могли видеть соседи, знакомые — все, кто только проходил по тем же тротуарам что и Денис Матвеевич.

Профессор пришел в ужас. Который десятикратно увеличился, когда он понял откуда та берет деньги.

Девчонка таскала понемногу, мелкие купюры и разменную монету — разве такое заметишь. Ведь ему даже в голову не могло прийти, что в его доме, из пиджака, висящего в коридоре, из внутреннего его кармана, хранившего портмоне может пропадать мелочь.

Профессор устроил скандал.

Он кричал, стыдил. Никогда в жизни ему еще не приходилось никого отчитывать в таких выражениях и так ругать. Но девчонка даже не извинялась. Молчала, смотрела в пол. На ее выпирающих скулах расплывались красные пятна. Она сжимала и разжимала пальцы. Но за все время отповеди так и не произнесла ни слова. Человеческого языка эти дети не понимали.

И хуже всего, что со всем этим кошмаром Денис Матвеевич остался один на один.

Профессор регулярно получал опекунские деньги, но никто из органов соц опеки не спешил помочь ему справиться с этими детьми, выразить поддержку и сочувствие.

Поэтому раздавшийся в конце ноября звонок Денис Матвеевич поначалу воспринял как манну небесную. Наконец кто-то собрался ему помочь. Посоветовать, выслушать, что-то предпринять. И даже то, что интерес органов опеки облекался в краткую форму «проверка содержания» его поначалу не покоробило.

Впрочем большого энтузиазма звонившая женщина не выказала с самого начала. Вяло поздоровалась, поинтересовалась наличием проблем, адаптацией в школе — судя по всему, она не очень внимательно изучала документы и не обратила внимания, что один из детей в школу еще не ходит.

Профессор же в слепой надежде говорил как-то заискивающе, что удивило его самого. Возможно из-за многолетней, глубоко укоренившейся привычки уважать людей облечённых властью. Он так старался произвести благоприятное впечатление, что в голосе даже появились непривычные услужливые нотки.

— Приходите-приходите. В любое время, — суетливо предлагал Денис Матвеевич. — правда, в будни я приезжаю поздно. Может в выходные?

— У меня тоже выходные, — сварливо одернула женщина с того конца провода, заставив профессора смешаться:

— Ой, извините, я не подумал. Тогда, может быть вечером?

— Мы работаем до шести, — все больше холодел голос собеседницы.

— Может, я постараюсь утрясти расписание и дам вам знать?

— Вы у меня не одни. — Женщина зашелестела бумагой, что было отчетливо слышно профессору. — Так, с детьми точно все в порядке? Мне нужно акт подписать.

Денис Матвеевич обреченно выдохнул:

— Хорошо, я освобожу понедельник. Вы сможете в понедельник? — спросил профессор, не сразу поняв, что в сущности ему предлагают, до предела упростив процедуру, просто подписать бланки.

Несколько секунд на том конце провода висела тоскливая тишина, после чего женщина усталым и скучливым голосом бросила:

— К пяти подойду.

И раздраженно положила трубку.

Денис Матвеевич же, перед которым, казалось, впервые забрезжила надежда разрешить ситуацию почему-то только сильнее пал духом. И был настолько взвинчен и рассеян весь день, что даже отказался выпить чаю с Софьей Павловной, чем вызвал беспокойство и подозрение в нездоровье. Чем больше он раздумывал о предстоящей проверке, тем больше нервничал и ожидал «что же будет».

Домой Денис Матвеевич приехал сумрачный и сразу взялся за уборку.

Он даже не знал, как теперь можно показать квартиру, его уютную, такую раньше чистую и приличную квартиру посторонним людям.

Лиза никогда не убиралась в комнате, не вешала куртки и не мыла за собой посуду. Ела в спальне и там же кормила брата. А потом притаскивала гору грязных тарелок с остатками присохшей еды и сваливала в раковину. В ванной оставляла невымытой зубную щетку и с той натекали белесые полосы, и никогда не выбрасывала опустевшие картонки из-под туалетной бумаги. Что творилось в их комнате Денис Матвеевич даже не знал, он не заходил туда ни разу с тех пор как в доме поселились дети.

С ними везде и всюду были проблемы. Лиза во всем перечила и ничего, абсолютно ничего не желала делать, бунтовала против нового детского сада, потому что ленилась водить брата так далеко. Наглость, развязность, бессовестность этой еще маленькой девочки повергала Дениса Матвеевича в ужас. И даже нахождение в одной квартире становилось непереносимым.

Будто в ответ на его мысли в коридоре послышалось шлепанье босых ног. Этот звук сам по себе все больше раздражал профессора. Ведь он купил для девочки тапочки. Показал и положил на полку. Но та упрямо продолжала ходить по дому босиком, и в этом профессору чудилось что-то дико-туземное.

Даже дома она не вела себя так, как положено нормальным детям, и была Денису Матвеевичу неприятна до отвращения. Выглядела неряшливо, неопрятно. В грязной, растянутой майке, шароварах. Да и сама вся какая-то кривая, угловатая, нелепая, некрасивая. В Лизе даже тени не было от расцветающей девушки, которой ей полагалось быть по возрасту.

Денис Матвеевич торопливо обернулся вытирая мыльные руки о фартук:

— Лиза! — Его окрик поймал девчонку в тот момент, когда она уже собиралась открыть дверь своей комнаты, и заставил остановиться. Она сжала губы в тонкую полоску, хмуро исподлобья зыркнув на профессора и застыла. — Что вы в доме грязищу какую развели, — раздражённо начал он, возя по дну раковины в поисках выскользнувшей губки.

Девчонка молчала не поднимая головы. Лиза никогда не смотрела прямо, только «зыркала». Поднимет на мгновение голову, прожжёт своими неприятными настороженными глазами, будто дыру просверлит, и снова спрячет.

— Ты бы хоть посуду помыла, ты же девочка, — сварливо проворчал профессор. — Ничего по дому не делаешь. — Он поймал, наконец, губку и принялся с силой оттирать грязную сковороду. Та невообразимая бурда, которую готовила девчонка, оставляла на посуде пятна и присохшие огарки.

Сам Денис Матвеевич сковородой никогда не пользовался. Он был язвенник со стажем и готовил все для здоровья: на пару, без соли и сахара. Не держал жирного, острого, сладкого, не злоупотреблял специями. Дети с ним не ели.

— А ты меня что, домработницей взял? — девчонка огрызнулась и насупилась. Хмыкнула с присвистом, — лучше б ты женился, дедуля. Или бабы уже не дают?

У Дениса Матвеевича из рук выскользнула мыльная тарелка и звонко брякнула о дно раковины.

— Лиза! — он вспыхнул и повысил голос. Руки его затряслись от негодования. — Ты что себе позволяешь?! Ты как себя ведешь?! — и с угрозой бросил, — в понедельник из соц опеки придут!

— И че? — она облокотилась о тумбочку, сжимая ее край худыми ободранными пальцами.

— Посмотреть на квартиру, как вы живете, — и невольно снова повысил голос, — а тут такое! Ты бы хоть в комнате прибралась.

Она снова зыркнула. На этот раз удивленно.

— Зачем?

— Что значит зачем… — профессор даже растерялся, — чтобы впечатление благоприятное произвести…

И тут в Лизе произошла неожиданная неприятная перемена — она вдруг развеселилась.

Профессор впервые за полгода увидел как она улыбается. Криво, неприязненно и насмешливо.

— Тебя проверять будут, нам-то что.

И подняла колкий как шило взгляд.

Денису Матвеевичу стало не по себе. На секунду профессору показалось, что она видит все то отвращение, которое переполняет его душу. И девочка будто подтвердила его ощущение, понимающе и презрительно сузив глаза:

— Да не боись, дядька, не заругают, — сжала губы, так что они почти совсем исчезли с девчачьего лица, оставив сухую полоску рта, и выплюнула, — просто скажи, что мы дерьмовые дети. Тебе ничего не будет.

Профессор пошел пятнами, высокий умный лоб его покрылся испариной. Не нашелся что сказать и выдавил самое беспомощное и неуместное:

— Не говори со мной в таком тоне, — на середине короткой фразы профессор к собственному стыду услышал, как сорвался на нервный фальцет, а ведь до того, даже читая самый сложный материал, даже защищая научные степени и выступая на конференциях ни разу ему не доводилось терять контроль над тембром своего голоса, — я тебе не ровесник! И не смей меня так называть!

Девчонка стояла в дверях кухни, по-мальчишечьи сунув руки глубоко в карманы штанов, и самим видом своим, запахом вызывала отвращение, омерзение, брезгливость. Лиза конечно чувствовала, что перегнула палку, но продолжала хорохориться, отчего ее поведение становилось все более вызывающим:

— Как? «Дедуля»? — улыбка налилась язвительностью, — а что, ты из тех, которые еще огого?

Что она имела ввиду Денис Матвеевич понял не сразу, а когда понял — вспыхнул. Мало того, что она позволяла себе говорить в неуважительном тоне с ним — человеком пожилым, с высшим образованием, с ученой степенью, уважаемым человеком в конце концов. Так она еще и хамила и рассуждала о таких вещах, о которых он сам бы постыдился, и делала это походя, запросто.

— Как ты смеешь! Ты как со мной разговариваешь?! — Денис Матвеевич почувствовал, как у него от возмущения трясутся губы. Негодующе всплеснул руками, оставив на стене длинный потек грязной пены, — ты вообще понимаешь, что у людей есть обязанности. Обязанности слышишь?! Ты должна убирать комнату, должна мыть посуду, уважать меня, учиться, водить в садик брата. Твой же брат!

Девчонка напряглась, сжала кулаки, ее лицо зло скривилось:

— Очень мне нужен этот брат. Мамаша с кем-то по-пояни поебалась, а я теперь всю жизнь, — мотнула головой в сторону спальни, — этого из садика буду забирать?!

— Лиза! Ты же о матери говоришь! — повышенный тон уже не казался профессору чем-то из ряда вон выходящим, напротив, он выходил как-то естественно, будто с ней и надо разговаривать только так. Тем более, что он отражал внутреннее негодование овладевшее Денисом Матвеевичем.

— Что «Лиза»?! — в ее голосе появились явные истерические нотки, но профессор не обладал настолько тонким чутьем, чтобы это заметить, — сделала бы аборт, все бы только рады были! Двух ублюдков родила, от бутылки не отлипая. Как я ее должна называть?!

Глаза ее горели от злости, губы были сжаты и искривлены. Девчонка вся напряглась, подалась вперед, будто нападала, не испытывая ни тени вины или раскаяния.

— Лиза… — Денис Матвеевич охнул. Мать — для него было чем-то святым, неподсудным. Само понятие казалось неприкасаемым. И как с языка такой маленькой девочки могли слетать подобные вещи его уму было непостижимо, — как… как у тебя язык только повернулся.

Она на мгновение посверлила его глазами и уставилась в пол. Злым ненавидящим взглядом, который профессор чувствовал даже если и не видел.

У него опустились руки. Денис Матвеевич устало, будто не ощущая силы в ногах опустился на табуретку, не заметив даже, что с его рук на пол стекает грязная мыльная пена. И выдохнул:

— Что ты за выродок такой… как только земля носит. Не знаю я как с тобой по человечески разговаривать. Ну вот что ты от меня хочешь?

Девчонка напряглась, судорожно втянула воздух — впрочем, профессор и на это не обратил внимания — пару секунд молчала. А потом вдруг подняла голову скривив губы в ненатуральной наигранной ухмылке, будто и не злилась вовсе, и хмыкнула:

— А ты мне на карман дай, может я и начну слушаться.

Профессор в полной растерянности поднял голову:

— Что?

А девчонка насмешливо и охотно пояснила:

— Ты че тупой. Денег дай, — она нагло скрестила руки на груди, — может тогда и брата любить буду. И в комнате приберусь.

Пораженный таким поворотом и беспринципной наглостью, Денис Матвеевич спросил бесцветным голосом:

— И сколько ты хочешь?

— Косарь, — не раздумывая ответила девчонка.

И профессор как-то вдруг, легко и без терзаний принял тот факт, что договориться с ней можно только при помощи подкупа. И других способов воздействовать или хотя бы контактировать с этой, как уже не раз мысленно говорил про себя профессор «дрянью» он не знал. И если сказать по правде, не имел ни малейшего желания их искать.

— Я дам тебе пятьсот рублей, — через силу, но непререкаемо ответил профессор.

— Пойдет, — быстро и радостно согласилась девчонка, из чего Денис Матвеевич сделал вывод, что она вообще-то и не рассчитывала что-то получить.

Профессор тяжело поднялся, вышел в прихожую, достал из портмоне купюру и вернулся в кухню.

Протянул, встретившись на мгновение с мерзким острым взглядом темных, въедливых глаз и передернулся от отвращения. Он передавал купюру, держа за край, и все равно скривился от омерзения, когда с другой стороны за нее схватились ободранные детские пальцы с обгрызанными ногтями. Будто через кусок бумаги на него могла перейти какая-то зараза.

Девчонка это почувствовала, дернула на себя купюру, боялась, что он передумает, сжала в кулаке и тут же шмыгнула за дверь детской.

И только ночью, поначалу вдохнувший с облегчением Денис Матвеевич, понял, какого дал маху. Ведь он не обговорил за что дает деньги, не сказал ведь четко — за садик, за уборку. И уже в полусне вдруг обреченно понял, что оказался обманут. И убираться, а тем более менять поведение бесстыжая девчонка не станет.

10

Лиза и в самом деле не думала наводить порядок, она даже не поняла зачем это делать. Как не понимала какое отношение к ней лично имеет приход социального работника. Она многих таких повидала: до смерти матери, после. И даже если их появление на какое-то время меняло жизнь Лизы, как правило, ей не становилось от этого ни хуже ни лучше.

Так что она привычно отвела Янку в садик, отсидела уроки и пошла гулять. Профессорскую квартиру Лиза не любила и проводила время где угодно, лишь бы подольше туда не возвращаться.

Сейчас она сидела на холодном бетонном парапете, зябко ежилась и курила. Ноги девочка скрестила по-турецки и пачкала грязными подошвами длинную юбку. В тесном закутке за гаражами ее сутулую фигуру мог разглядеть только человек, намеренно свернувший на запорошенную едваутоптанным снегом тропинку.

Раздался хруст снега, девочка подобралась:

— Чего так долго? — и недовольно подняла взгляд на подошедшего Никиту.

Парень пожал плечами, бросил на землю тяжелый ранец и присел рядом:

— Историчка задержала.

Лиза понятливо хмыкнула и протянула ему сигарету. С довольным видом кивнула на полный пакет и гордо хмыкнула:

— Старик денег отвали — живем.

В пакете Никита обнаружил две заиндевевшие полторашки и початую пачку сигарет. Он с сомнением достал бутылку и повертел в руках. Лиза проследила за его движением и скривилась:

— Че на улице что ли дуть будем? — девчонка выдохнула сизую струйку, ярко-очерченную в морозном воздухе. И протянула, — холодно.

Никита подумал и с сомнением предложил:

— Может в кино сходим?

На лице Лизы отразилось недоумение:

— А хули там делать?

Они то ли дружили то ли приятельствовали, во всяком случае встречались почти каждый день — курнуть и попить пивка.

После чего Лиза шла куда-то еще, а Никита бежал домой, прежде, чем его отсутствие заметит мать. Та свято верила, что парень каждый день на тренировке, а Никита не спешил ее переубедить. Не то чтобы врал, но отделываясь неопределенным хмыканьем уходил от назойливых расспросов.

По правде говоря, сам он ненавидел лыжи. И вообще не любил в чем бы то ни было соревноваться — напрочь был лишен спортивного характера.

С куда большим удовольствием проводил время с Лизой, чем бегал по лесу в мокрых ботинках и взмыленной шеей. К тому же она не требовала от него хороших оценок, не упоминала беспрестанно про выпускной класс, про физмат, к которому тоже совершенно не лежала душа. И вообще, она никогда ни о чем не выспрашивала и не давала советов. Что придавало общению с девчонкой характер веселый бесшабашный, отдающий чем-то запрещённым, а потому захватывающим.

Но как бы весело с Лизой не было, с каждым днем гулять становилось все сложнее. Домофон в облюбованном ими подъезде починили, а на улице холодало и пиво застывало в животе.

Тем временем Лиза щелчком отбросила окурок, спрыгнула с парапета и одернула замявшуюся куртку:

— Пошли.

И быстрой мальчишечьей поступью направилась в узкий проход между гаражами. Никита едва успел подхватить пакет и рюкзак, прежде, чем ринулся за ней.

Девчонка шла быстро и уверенно, почти не глядя на дорогу. Руки грела в рукавах и что-то мурлыкала себе под нос.

Задние торговые ряды рынка к которому они вышли кипели. Плотно закутанные торгашки стояли нахохлившись и приплясывая на месте. Пахло пылью и овощами, сушеными березовыми вениками, резиной и дешевыми тряпками, плещущими на ветру. Ребятам то и дело предлагали купить клюкву и калину, насыпанную в поддоны.

Лиза тоже замерзла и, ловко ныряя под перекладины ограждений, все ускоряла шаг. Пока наконец не свернула на узкую улочку идущую вровень с последним торговым рядом. Тротуар там перегораживали припаркованные машины, проезжая часть пестрела ямами и выбоинами, у стен грудились сугробы свежего снега.

— Сворачивай, — девчонка неожиданно дернула Никиту за рукав, увлекая за собой в неряшливого вида обшарпанную дверь, под дешевой вывеской «СВЕТА».

Со стороны улицы у двери стояли двое парней неопределенной национальности в черных кожаных куртках. Они дымили, топчась на покрывающих снег окурках и торопливо переговаривались на крикливом гортанном языке. На подростков парни не обратили ровным счетом никакого внимания, только один недовольно посторонился, когда Лиза открывала дверь.

Пивнушка под названием «Света» располагалась в полутемном подвале, в который пришлось спускаться придерживаясь за стену. Лестница скрипела, снизу распространялся неаппетитный запах несвежей еды, терпко несло потом и застарелым перегаром. У дверей столового зала к нему примешивалась удушливая сигаретная вонь, которую тянуло сверху.

— Пошли сюда, — Лиза радостно приметила свободный столик и потянула приятеля за собой.

Было темновато и очень шумно. От обилия разгоряченных тел воздух нагрелся и становилось трудно дышать. Голоса, споры, выкрики и пьяный смех накатывали со всех сторон, звенела посуда, скрипели отодвигаемые и пододвигаемые стулья, стучали столовые приборы, бряцали бутылки и стаканы.

— Нигокун кучо рафти![1] — Никита получил ощутимый тычок в бок. засмотревшись, он заградил путь низкорослому узкоглазому мужику в грязном строительном ватнике. Который и обругал его, спихивая со своего пути.

— Извините, — сконфуженно промямлил парень, поспешно делая шаг в сторону. Мужик уходя раздраженно вскинул руку:

— Очата гом![2]

Никита ничего не понял, но покраснел до корней волос.

Пивнушка была забита под завязку и кипела как чайник на плите. В углу торопливо и жадно ели таджики-гастарбайтеры. Они почти не разговаривали и не снимали заляпанных краской теплых курток. Хлеб брали черными от грязи немытыми руками. У окна раздачи, перед которым трудилась раскрасневшаяся бальзаковского возраста тетка в несвежем фартуке, сидели ребята с Кавказа. Никита не различал национальности, никогда бы не отличил аварца от грузина, а абхазца от азербайджанца, но почему-то сразу понял, что они «с Кавказа». По оживленной жестикуляции, нарочито-громкому говору и отдающим синевой подбородкам. В углу сидели местные алкаши — стол их был заставлен пустыми пластиковыми стаканами и бутылками. Они почти не закусывали, временами тяжело вздыхали и любили друг друга пьяной русской любовью.

Клеенка на столе, за которым устроились ребята, была линялой, прорезанной в нескольких местах и липла от застарелого несмытого жира.

Надо всем этим гнусавый голос похабно выводил:

«За тебя калым отдам, душу дьяволу продам…»

Висящий на стене плазменный телевизор был выключен, вместо него скрипели старые колонки на пыльной полке. Они хрипели и нестерпимо громко орали, но это никого не смущало.

«Сердце болью залитым тянут словно магнитом…»

Устроившись на краю скамейки, Лиза беззастенчиво вытащила из пакета заранее купленные банки пива — здесь было можно.

«Вся родня выбирала, кто тебе будет пара…»

Девчонка довольно пшикнула язычком банки и сделала глоток. Завозилась на сиденье, устроилась поудобнее, и даже расстегнула теплую куртку. Видно было, что она тут не в первый раз. Не успев даже как следует отпить она ткнула Никиту локтем в бок и указала на прилавок:

— Возьми еще.

Парню пришлось встать и, неловко лавируя между столами, протолкаться к прилавку. На стойке красовалась пыльная вазочка с надписью «8 марта» и дряхлой бумажной гвоздикой, рядом банка с еловой веткой — тоже искусственной и мишурой, оставшейся с нового года. Меню пылилось в захватанном жирными пальцами файле:

…гречка — 30 рублей (вх. 100 гр)…

…салат из капусты — 45 рублей (вх. 150 гр)…

…пиво «Балтика»…

Никита повысил голос, привлекая внимание продавщицы:

— Пиво, пожалуйста. Две банки, — и протянул смятую сотню.

Здесь его возрастом тем более никто не поинтересовался.

Тем временем компания кавказцев за соседним столиком совсем развеселилась, к парням подсели дешевые молоденькие девицы, которые теперь громко и визгливо смеялись, стреляя алчными взглядами и быстро соловея с коньяка.

Лиза приняла протянутую банку, одобрительно кивнула и, брякнув ее на стол, повернулась к Никите:

— Ну, давай что ли?

И как-то спокойно, очень по-деловому повернулась и прижалась мокрым ртом к его губам.

Ощущение было неприятное, склизкое. Никита оторопел и, от растерянности раскрыв рот, во все глаза уставился на приятельницу. Впрочем, она глаз тоже не закрывала, поэтому он очень близко увидел черные Лизины зрачки в обрамлении карих радужек. Ресницы у нее были странно белесые и потому казалось, будто их нет вовсе.

Во всем этом было что-то мерзкое и жутко противное. Никита уже встречался с девушкой и точно знал, что нужно делать в таких случаях. Водить в кино, провожать до дома, смеяться и делать вид, что внимательно слушаешь. А уж когда дело доходит до поцелуев, начинать должен непременно парень. В подходящий момент в романтической обстановке. Во всяком случае, в обстановке, которую девушка могла счесть романтической.

«Света» таковой не была. И тем более такой девушкой не была Лиза. Лиза вообще не была девушкой. Она была… Лизой.

Никита не выдержал и резко отвернул голову, будто уворачивался от насильно впихнутой ему в рот ложки. Так его пичкала материна подруга — тетя Лена, когда Никите было пять лет.

У него запылали уши. Язык у Лизы был холодный после пива, мокрый и слюнявый. А изо рта тащило куревом и перегаром.

Че не так? но Лиза не обиделась. В спокойных глазах девчонки стоял только вопрос и никакого негодования.

— Не, — Никита смущенно отвернулся, — не надо больше.

И уже хотел начать пространное невнятное объяснение, которое где-то когда-то слышал и считал подходящим к делу: она-де отличная девчонка, и очень привлекательная, но видимо просто не для него, потому что он не хочет торопиться и ищет ту единственную. Но не успел. Лиза внимательно к нему присмотрелась и вдруг весело расхохоталась:

— Так ты че, нетраханный что ли?

Она смотрела прямо в глаза, и Никита, не выдержав, залился яркой краской. Такой яркой, что сомнений не оставалось — угадала.

Парню захотелось провалиться сквозь землю.

Но Лиза этого его желания не поняла, и вместо смущения панибратски больно ткнула его под ребра острым локтем:

— Уси-пуси, какой маленький, — со своеобразной нежностью закинула руку ему на плечо. И успокоила, — хули тут делать, научим.

Потом одной рукой сунула банку пива ему, другой взяла свою.

И Никиту вдруг понял — перед ней нечего стесняться. У Лизы не было правил и запретов. Мамы, которая бы вечно нудела, что хорошо, а что плохо и что можно, а что нельзя. Лиза вообще не умела смущаться и ей никогда не бывало стыдно. У нее все было запросто.

Он испытал острое чувство зависти. И благодарности, потому что она сама того не осознавая легко избавила его от едва ли не самой большой неловкости в жизни.

11

Постоянно отсутствие дома Лизы устраивало не только саму Лизу. Пользуясь тем, что ее нет и не рассчитывая на сознательность подопечной, профессор все же решился и сам вошел в детскую комнату. В понедельник, непосредственно перед приходом проверяющей.

Там все выглядело именно так, как он и предполагал. И Денис Матвеевич, кряхтя и ругаясь про себя, принялся самолично вычищать царящий кавардак.

Вымыл полы, разложил вещи в шкафу, собрал немногочисленные и почти все без исключения сломанные игрушки. Иначе, по мнению профессора, в комнату просто невозможно было бы зайти. Подоконник оказался завален тетрадками, занавеска облита чем-то сладким и липким, кровати не заправлены, а под одной из них Денис Матвеевич даже обнаружил тарелки с остатками картошки, подернутыми налетом плесени и чашки с коричневыми ободками от недопитого чая.

Теперь, когда профессор попрятал одежду и вычистил комнату до зеркального блеска, трудно было поверить, что в ней вообще кто-то жил, а тем более дети.

Он был готов к проверке.

Но к его сожалению все с самого начала пошло как-то не так. Сотрудница органов опеки и попечительства, ожидание которой стоило стольких нервов Денису Матвеевичу, вопреки обещаниям, сильно опоздала. Звонок в дверь раздался только без пятнадцати шесть. А Лиза, уже два часа как ушедшая забирать Яна из садика, к тому времени еще не вернулась и Денис Матвеевич не находил себе места. Его не беспокоило, что детей нет дома — это было делом привычным, его занимала мысль как этот факт расценит проверяющая. И не покажется ли ей, что такое попустительство свидетельствует о слабом контроле с его стороны.

Профессор, открывая дверь, был как на иголках.

На пороге стояла чрезвычайно полная, тяжелодышащая женщина. Едва кивнув и не меняя сварливого выражения лица, она шагнула через порог и грузно выдохнула. Вся фигура работницы соц опеки выражала крайнюю степень раздражения. Как назло в доме не работал лифт, ей пришлось подниматься пешком, а это далось женщине с явным трудом. Она коротко окинула взглядом встречающего, брезгливо поджала губы и сквозь зубы поздоровалась, любовно прижимая к обширной груди портфель с документами.

— Здравствуйте, проходите пожалуйста. Раздевайтесь… тапочки? — Денис Матвеевич был суетлив и угодлив до чрезвычайности.

Проверяющая с пыхтением расстегнула дубленку, явив лиловое шерстяное платье и большие каменные бусы, неровно лежавшие на грузно вздымавшейся груди. И, не разуваясь, тяжело опустилась на скрипнувшую обувницу.

— Вы опекун? — она натужно дышала, со свистом втягивая воздух. Денис Матвеевич угодливо кивнул.

То, что женщина не прошла в квартиру его озадачило, но профессор постеснялся спрашивать и потому нелепо топтался посреди коридора.

Женщина же поудобнее поставила полные, обутые в разношенные сапоги, ноги и раскрыла портфель:

— Двое детей? — очевидно, она мысленно перебирала семьи, в которые сегодня должна была зайти и вспоминала кого же проверяет здесь.

Денис Матвеевич снова кивнул.

Работница соц опеки достала бланки, положила портфель на колени и деловито принялась заполнять титульник. То и дело шмыгая носом и дыша ртом — по комнате разнесся деловитый утробный свист. Профессор несколько недоуменно указал на двери:

— Может в комнату… что уж в коридоре…

Он хотел добавить что-то еще, но тут у женщины зазвонил телефон. Веселая трель отвлекла ту от ее сосредоточенного труда и работница соц опеки раздраженно махнула на профессора рукой:

— Да погодите вы… — не слишком вежливо прервала она и принялась хлопать себя по карманам. Обширная грудь широко заколыхалась. Наконец, она обнаружила и яростным раздражённым рывком вырвала телефон из кармана.

«Да, сыночка, что такое?»

Изменившийся до неузнаваемости тон женщины поразил Дениса Матвеевича. Только что она была сурова и въедлива, скупо бросая слова будто по большому одолжению. И вот уже умильно и заботливо ворковала с аппаратом:

«Нет, сыночка, скоро приду. Вот последнюю закончу. Ну а что тебе купить? Зайду-зайду. Куплю, сынуль. А ты там покушал? Не замерз по дороге?».

Денис Матвеевич принужденный против воли слушать чужой разговор, топтался на месте и старался смотреть в другую сторону.

Наконец, женщина окончила разговор, тяжело нагнувшись сунула аппарат обратно в карман дубленки. И как по волшебству лицо ее снова приняло кислое брезгливое выражение. Губы поджались, розовые щеки утратили румянец и обвисли, глаза стали скучливыми и бесцветными.

— Отдельная комната? — как оказалось, она отлично помнила на чем прервала разговор и, почти не слушая ответа, поставила в бланке закорючку.

Денис Матвеевич, довольный, что дело наконец, пошло, хотел было проводить в комнату. Но проверяющая уже утратила к ней всякий интерес.

Профессор даже начал догадываться, что этого интереса возможно и не существовало.

— Хорошо, хорошо. В школе проблемы есть? — равнодушно бубнила та, ставя один за одним только ей понятные отчерки в нескончаемом бланке.

Профессор замялся:

— Ну как вам сказать…

Та понятливо и так же безразлично кивнула:

— Бывает. — Поставила еще пару галок, перевернула лист, с совершенно вымотанным усталым выражением лица, дежурно бросила, — не болеют?

— Да нет… вроде. Лиза в садик пошла, вот сейчас прийти должны… — профессор невольно глянул на закрытую дверь. — Сейчас придут…

— Хорошо, хорошо, — женщина поставила еще закорючку, пару галок и, резко оживившись, протянула бланк Денису Матвеевичу, — вот тут и тут распишитесь.

В ней снова наступила неожиданная перемена. Женщина ожила, глаза ее загорелись и пока профессор растерянно и неуклюже ставил свою роспись, та с удивительным для ее тела проворством успела встать застегнуться на все пуговицы, обмотаться шарфом, и, едва он закончил, выхватила бланк и сунула в портфель. Громко щелкнула замком и, впервые улыбнувшись, сказала:

— До свидания.

Ошеломленный профессор заморгал.

Собственно проверка еще не началась, у него самого было столько вопросов. Он ожидал помощи, заготовил целую речь, обдумывал ее несколько дней, не зная как к чему подступиться. На худой конец он ожидал совета.

Но проверка кончилась.

Соц работница распахнула дверь и дежурно бросив через плечо:

— Ну если проблемы будут, обращайтесь, — легко, без всякой натуги принялась спускаться по лестнице.

Денис Матвеевич остался в прихожей в полной растерянности. В общем счете проверка соц опеки заняла пятнадцать минут из которых пять ушли на личный телефонный разговор.

На этом государственный интерес к отданным под опеку сиротам был исчерпан. Денис Матвеевич снова остался с этими проклятыми детьми один на один.

12

— Бежим, бежим, бежим-бежим! — Лиза, что есть силы, дернула Никиту за рукав, и они вместе бухнулись с оврага, оставляя за собой грязный след сволоченного снега и прелых листьев. — Тихо, молчи! — ледяная ладонь зажала парню рот.

Сердце у него ушло в пятки, в ушах гулко бухало. В крови кипел адреналин.

Сверху послышался торопливый топот охранника, бешеный лай собаки и короткий мат.

Не то чтобы Лиза нарочно искала экстремальных приключений, просто что называется вляпались. Впрочем, ничего более захватывающего в жизни Никиты еще не бывало.

Ну куда они ходили с пацанами. Ну в кино, на стадион. Участвовали в КВНе — собирались в актовом але. А больше никуда Никита не ходил, потому что стала бы волноваться мать. Так что он знать не знал где тусуются однокашники.

С Лизой же они обычно шли туда, куда вела сама Лиза. А она людей не любила. И если не на рынок или в Свету, то они лазили по заброшенной базе, рыскали по чужим огородам, примыкающим к дальним городским улочкам — уже пустым и замершим. Раз даже взломали дверь чердака — было немного страшно и весело. Там пахло сыростью, пылью и кошками. На том чердаке, в древней пыли и бетонном крошеве Никита нашел мастерок, забытый кем-то и рабочих. Мастерок, которому было больше пятидесяти лет, оставленный в старой хрущевке еще при строительстве. И к с тех пор человеческая рука этого мастерка не касалась. И не коснулась бы, если бы ребята не вломились на чердак. Находка привела Никиту в волнение археолога, которого совершенно не поняла Лиза. Но ей это было простительно. Он не требовал от Лизы многого.

Девчонка прислушалась и жестами велела приятелю сидеть и не шевелиться. Они замерли под лысым кустом дикой сирени и напряженно смотрели наверх. Если бы мать знала, где сейчас Никита — ее бы хватил удар.

Несколько томительных минут парень слышал отчетливые шаги охранника, собачий лай, окрики. Мужик в сером форменном бушлате успел заметить подростков-нарушителей и понимал, что они прячутся где-то здесь — это чувствовал пес, утомленный бездельем и радостно захлебывающийся брехом. Но спускаться в грязный овраг охранник поленился — выматерился, сплюнул и неторопливо пошел обратно к теплой будке.

Только выждав пару минут, ребята зашлись в хохоте. Перебраться через кирпичный забор с рваной колючей проволокой и пролезть на старую уже закрытую тепловую базу — это было по-настоящему весело. Ведь там их ловили дежурные охранники с цепными собаками.

Горели щеки, морозный холод забылся напрочь. Никите никогда еще не хотелось глотнуть пива так сильно как сейчас.

А Лиза уже доставала банку из висящего за спиной полупустого рюкзака.

— Давай мне, — Никита пшикнул крышкой, отпил, обливаясь пеной. Уже совсем привычно отпил.

Ледяной ветер задувал под куртку, пальцы немели от холода, в промокших ботинках хлюпала болотная жижа. А они пили, курили сигарету на двоих и смеялись как сумасшедшие.

Выбрались с базы только через пару часов, и когда дошли до подъезда Никиты уже стемнело.

Почему-то выходило так, что расставались всегда именно у его дома. Он был ближе, если идти с окраин, где они обычно тусовались, а провожать саму девчонку было как-то странно. Да она и сама не понимала смысла в этих провожалках. Усмехалась на прощание, махала рукой и, не глядя как Никита заходит в подъезд, направлялась по темной тропинке через сквер. Может домой, а может и нет. Никите вообще казалось, что она всегда где-то бродит, живет в каком-то своем полудиком свободном мире. И никогда не ходит домой. Мать про таких говорила хулиганка. И ее хулиганский мир для Никиты был куда интереснее физмата и лыжной секции.

— Никита, почему так поздно? Я же волновалась, — едва он вошел в квартиру, мать выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем.

Парень, неопределенно пожав плечами, принялся снимать ботинки, но его немного качнуло и пришлось ухватиться за стену.

— Никита, что с тобой?! Ты что, пьяный?! — мать шокировано всплеснула руками и кинулась включать свет.

Он попытался было отнекаться или хотя бы отвернуться, но она уже схватила сына за плечи:

— Ну-ка дыхни, дыхни, я сказала!

— Мам, — парень раздраженно вывернулся из ее рук, — я бутылку пива выпил.

Женщина возмущенно охнула:

— И ты мне так спокойно об этом говоришь? Ты говоришь это матери?! — в голосе зазвучали истерические нотки. — Да ты что совсем с ума сошел?!

Никита со всей возможной поспешностью ее обогнул и зашел в спальню, но мать и не подумала останавливаться — кинулась следом, не замолкая ни на минуту:

— Да как же тебе не стыдно?!

— Мам, это была одна бутылка пива! Что такого?! — парень развел руками.

— Что такого? — но она все сильнее распалялась, — что такого?! Да с этого все и начинают! Я же тебе говорила, я же тебя предупреждала! Ты же сопьешься, станешь алкашом, по миру пойдешь! Где мы будем жить?! — мать уже кричала, тоже живя в каком-то своем особом мире, имеющем смутную связь с реальностью. Только в отличие от мира Лизы, он был пугающим, под каждым кустом в нем затаился враг и все вокруг грозило опасностью. Мир матери был не самым приятным для жизни. — Я не смогу тебя всю жизнь содержать! Никита, я уже не молодая! Как ты… — но тут ее осенила другая мысль, и она резко сменила тон, — с кем? — заговорила обличительным голосом прокурора, — с кем, где? С какими-то приятелями? Никита, — женщина трагически всплеснула руками, — я же тебе говорила: «не водись с кем попало»! Ты же совершенно не умеешь выбирать компании!

Парень вскипел. Она всю жизнь твердила ему что он не умеет того и сего, вообще ничего. И потому должен слушать маму, которая уж точно знает лучше.

В то время как Лизе опекун не говорил вообще ни слова, во сколько бы она не вернулась и сколько бы ни выпила. А она младше на три года и девчонка.

— Дай рубашку сниму! — мать схватилась за пуговицы и принялась расстегивать на нем рубашку, Никита вспыхнул:

— Да уймись ты! Отвяжись! Я не маленький! — по большей части это говорил не он, а пивной кураж. Но от того, что он впервые высказал вслух то, что уже десятки раз говорил про себя на Никиту обрушилась горячая волна эйфории.

Мать охнула.

Всю эту песню он знал наперед: «как он мог забыть, что ее нельзя волновать, что у нее больное сердце, что она растила его одна и страшно мучилась».

— Совсем от рук отбился, у тебя же совести нет. Никита, как тебе не стыдно?!

Отец умер семь лет назад, братьев и сестер у Никиты не было и поэтому «важный разговор» состоялся у них наедине с матерью. В ходе него мать пообещала, что замуж больше не выйдет, чтобы не травмировать сыну психику — тогда со смерти отца прошел всего месяц, мальчик с ужасом представил себе чужого мужика на его месте и проникся благодарностью к матери за такое решение. В ответ, сын должен был пообещать, что будет хорошо себя вести потому, что у мамы больное сердце и «ему не понять какую страшную трагедию она пережила».

Тогда Никита не очень понял, какое отношение смерть отца имеет к его плохому поведению, но мать так часто это повторяла, что это знание прижилось и уже не обсуждалось. Мама больная и несчастная, и он должен вести себя так, чтобы никоим образом не усугубить ее несчастье. И Никита честно выполнял свою часть уговора: не гулял после школы с пацанами, а если и гулял, то так, чтобы мать не узнала и возвращался домой к шести. Не пил, не курил. И, уезжая на сборы, каждый вечер звонил домой.

Только сейчас к нему начала приходить крамольная мысль, что мать не вышла замуж не ради него, а потому что не могла. Если бы кто взял — выскочила бы как миленькая. Но кто ж возьмет сорокапятилетнюю, некрасивую полную бабу, еще и с ребенком. Никита этой мысли стыдился и старался так не думать, но та закрадывалась в голову против его воли. И чем больше мать кричала, требовала и пила корвалол, тем чаще она приходила. Матери просто не нравилась ее собственная жизнь, а виноватым почему-то всегда оказывался Никита.

— Только не надо мне рассказывать, какой я неблагодарный! — он заранее знал каждый ход матери, она из раза в раз говорила одно и тоже — вот сейчас пришло время для: «бесстыжий! Ни у кого таких неблагодарных детей нет! За что мне такое наказание?». Мать вообще очень любила сравнивать его с окружающими. Послушать, так получалось, что он просто худший сын из всех возможных. И мальчик, а потом и парень недоумевал: а как же наркоманы, уголовники? А как же Васька из второго подъезда, про которого весь дом знал, что он поколачивает мамашу. И потом, в душе Никита был уверен, что в других семьях творится тоже самое и дети так же ругаются с родителями. Но ведь этого было не доказать! А потому парень кипел от возмущения внутренне, не смея высказать его вслух.

А тут вдруг как прорвало:

— Я что просил меня рожать?! — он на долю секунды сам испугался. Но хмель из головы еще не выветрился, — меня тогда вообще не было! Ты хотела — и родила, это тебе надо было!

Мать задохнулась от возмущения:

— Ах ты скотина, тварь ты неблагодарная! Я для тебя всю жизнь прожила, замуж не вышла, чуть не умерла, когда рожала. Да если бы я знала, что ты будешь такой, да я бы…

Никите отчаянно захотелось выставить ее вон, вытолкать взашей и запереть дверь. Но вместо этого он выскочил из комнаты сам, пробежал по коридору и с грохотом захлопнул за собой дверь туалета. Чтобы не слышать следующего хода:

— Слава богу, отец не дожил. Если бы он видел, какую сволочь вырастил, он бы…

Каждый раз она орала одно и то же, казалось бы, он все это знал слово в слово, и все равно такие слова действовали. И внутренне он уже корил себя: какой он плохой сын и как расстраивает мать, которая ради него…

А на кухне уже бряцали склянки, нарочито громко хлопали дверцы шкафа. Понятно было, что сейчас по дому расползется ментоловый запах корвалола и эту ночь мать спать не даст.

13

А Лиза спала.

И сон ее становился неприятней и неприятней. А все потому, что в нем была мать со своим последним хахалем — «дядей Колей». Злобным гоблином. Который терпеть не мог детей сожительницы: шпынял, орал, раздавал затрещины и по пьяни запирал на балконе. Однажды Лиза так просидела шесть часов и чуть не описалась — спасибо дяде Коле. А еще как-то раз он ее вообще не впустил домой, и ночевать пришлось на лестнице. С ним ничего приятного связано быть не могло, и девочка беспокойно ерзала на кровати, ворочаясь сбоку на бок.

Но тут сон неожиданно переменился. Непонятно как она оказалась во дворе у подъезда. И никого кроме нее там не было. Зато был мотоцикл. Огромный, блестящий, ярко красный, он казался Лизе неописуемо красивым. И стоял неприкованный к ограждению и даже заведенный, будто только ее и ждал. Всем своим видом подначивая: «ну давай же, садись. Чего ты ждешь?». И Лиза уже собралась на него забраться, чувствуя как от предвкушения и страха радостно замирает сердце и сжимается желудок, но тут сон внезапно оборвался.

Девочка завозилась, пряча голову под одеялом и пытаясь вернуть ускользающее сновидение. Но разбудивший ее звук повторился. Пришлось проснуться. Лиза недовольно поморщилась и, не выныривая из одеяла, вяло буркнула:

— Тихо. Янка, спи…

Но, как и следовало ожидать, кричать он не перестал. А наоборот забормотал что-то, захныкал, жалобно и просительно. не плакал, но и не просыпался.

Лиза раздосадовано поежилась и с неохотой выбралась из нагретого одеяльного кокона. Зевая и натыкаясь впотьмах на предметы, поплелась к соседней кровати. Они стояли напротив друг друга, так же как две тумбочки и два стула. Из-за своей скупой симметричности комната казалась девочке казармой.

Она вытащила братишку из постели, и только от прикосновения ее рук тот наконец проснулся, беззвучно заревел. Почувствовав, как она поднимает его с кровати, и вцепился в сестру со всей силой напуганного ребенка. Крепко сдавив ручонками шею и больно дернув волосы.

— Ну чего орешь, я же тут. — Лиза сварливо на него цыкнула и принялась укачивать. Ян уже становился тяжелым, но девочка этого почти не замечала. Она привыкла, потому что укачивала его почти каждую ночь с тех пор как Янка родился, и даже не злилась просыпаясь. Он и маленький кричал и плакал, и при матери. И после детдома. После детдома даже чаще.

Лизе хотелось спать, в майке было холодно — у Лизы не было привычки переодеваться ко сну, и глаза слипались. Но она превозмогая сон теснее прижала к себе братишку. Он, будто расставаясь уже с кошмаром, напоследок жалобно вякнул в самое ухо.

И тут же в соседней комнате раздался перхающий кашель и укоризненный скрип пружин. Старик проснулся. Лиза прислушалась и зло стиснула зубы: она знала — тот недоволен, что его разбудили. Он всегда так — Янка плачет, а тот скрипит кроватью, кашляет, бурчит что-то вполголоса. Но даже если они и мешали, тут Лиза ничего поделать не могла. Ведь братишка маленький и боится плохих снов — это понимала даже она.

Девочка раздраженно потянула руку назад, выдергивая застрявшие между ягодицами трико и, путаясь в длинных штанинах, принялась заспано ходить от окна к двери и обратно. Увесистое тело ребенка оттягивало руки, но от его тепла Лиза согрелась. А оттого терпеть становилось легче.

Укладывать Янку обратно сразу было нельзя, она точно знала, что через пять минут он проснется снова и тогда уже будет плакать до самого утра не переставая. Будет звать маму. Хотя на самом деле Лизу, потому что мама его не укачивала и он ее позабыл.

Лиза бродила из угла в угол, с трудом борясь со сном и едва шевеля ногами. Наконец, мальчик успокоился и начал задремывать, перестал сжимать ее с такой силой и его покрытая испариной макушка осела на плече сестры.

Ложась обратно в кровать, Лиза забрала братишку к себе. Положила ближе к стене, чтобы не упал во сне, сама легла с краю. Обняла, чувствуя как сильно от детских тонких волосиков пахнет мылом, стянула с себя большую часть одеяла — плотно укрыла, и только после этого провалилась в сон. Но мотоцикл ей уже больше не приснился.

14

Ссора, которая произошла между матерью и Никитой длилась несколько дней. Сначала мать кричала и ругалась, а потом принялась по-детски обижаться, разговаривала сквозь зубы или не разговаривала вообще. Отчитывала с самого утра и каждый вечер, стоило ей вернуться домой.

И несмотря на это Никита так же как и раньше продолжал встречаться с Лизой. Находя в этом даже больше удовольствие, чем раньше. Ему нравился сам факт того, что он идет наперекор. В нем вдруг проснулось вздорное упрямство, совсем несвойственное Никите-мальчику. И чем больше времени он проводил с Лизой, тем свободнее ему дышалось.

Никита поправил на плече сумку и, не глядя на свернувших к калитке одноклассников, целенаправленно потопал к турникам. Там, на самой верхотуре, глядя на двор и бредущих домой учеников сидела и стряхивала с перекладин снежные шапки Лиза. Сумку она повесила на край лестницы, удобно поставила ноги, чтобы не упасть и нахохлилась, вжав подбородок в воротник. Перчаток она не носила и даже снизу было видно, как покраснели девчонкины пальцы.

Завидев сворачивающего за угол Никиту, она неторопливо забросила за плечо сумку и принялась спускаться вниз.

Парень заулыбался, приплясывая на снегу, и выудил и кармана початую пачку сигарет. С некоторых пор он бесстрашно носил их в кармане куртки, каждый день рискуя, что мать полезет и найдет. Но в этом тоже была часть удовольствия.

— Ну че, пошли что ли, погуляем? — она зябко поежилась.

Но в этот день Никита неуверенно замялся:

— Не могу, — протянул он с разочарованием в голосе, — мать там… кое-что сделать просила.

«Я поздно буду, — мать сварливо бурчала, торопливо собирая сумку. Она считала, что если будет разговаривать только в таком тоне — Никита скорее прочувствует свою вину, — а ты к тете Рите сходи, я ей юбку отдавала подогнуть — забери. Только сначала зайди домой — пообедай. Посуду не забудь помыть. И не суй мокрую в шкаф, вытри сначала! Я за тобой замучилась потом пятна оттирать. И к Глебу Михайловичу сходи, я ему триста рублей должна — передашь. — Мать поспешно застегнула пальто, и потянулась целовать Никиту в щеку, — Ну все, я пошла».

Парень смутился и покраснел, и Лиза тут же скривила губы, подрагивающие в насмешке. Ее-то точно никто не мог заставить тратить свое время, чтобы забирать материны юбки. Лиза могла пойти гулять или не идти, повинуясь только собственному желанию.

— Ну лады, я тогда гулять пойду. Бывай.

И неторопливо повернулась, будто правда собиралась гулять одна. Парень вспыхнул под ее насмешливым взглядом.

— Нет, пошли. Я тоже хочу. — И в который раз испытал ту приятную смесь восторга от собственной смелости и легкого стыда за невыполненные обещания, которая посещала его при нарушении материных запретов.

Несмотря на холод на базаре было полно народу. Лиза здесь была почти своя, знала по имени чуть ли не каждого торговца, общалась и стреляла сигареты.

Ребята прошли через лабаз — там им делать было нечего. Торговля шла бойко, тетки с пакетами приценивались к крупам и сухофруктам, продавцы на покупателей внимания обращали мало, больше перекрикивались между собой. Наглые воробьи таскали у них орехи, а то и щелкали сидя прямо на мешках. У выхода продавали дешевые сумки, болтавшиеся на крюках и уже припорошенные снегом, рядом висела безобразно-дешевая занавеска из тюля, похожего на марлю, щетинясь заиндевевшими нитками. Торговали чем угодно: носками, трусами, бигуди, часами и запчастями с ворованных телефонов. Мать всегда по этим рядам проходила спесиво задрав подбородок и крепко прижимая к себе сумку. И Никиту поторапливала, чтобы двигался быстрее. Хотя никто из азеров на нее и не смотрел, они изредка окликали только молоденьких симпатичных девчонок. А остальных местных для них по большей части просто не существовало.

— Ашоот, привет! — Лиза перегнулась через прилавок, так что практически легла на него животом.

В глубине торговых рядов, за баррикадой висящих халатов и футболок стояли двое мужиков в черных кожаных куртках. Они о чем-о спорили запальчивыми громкими голосами. Эти сами не торговали.

При виде нее тот что постарше — неприятного вида мужик с сальными глазками и дешевыми остроносыми ботинками, нехотя обернулся:

— Привет, малая! — то ли он не помнил ее по имени, то ли называл так всех девчонок, ошивавшихся при базаре.

Лиза смотрела на него уважительно и немного заискивающе:

— Как дела?

Мужик не торопился подходить к школьнице, отвечая с усмешкой, но как-то свысока, без особого интереса:

— Помаленьку.

По-русски он, в отличие от многих, говорил очень чисто — видимо, прожил здесь не один год. Но с бережно сохраняемой национальной интонацией. Тонкие губы были в постоянном движении: то улыбаясь, открывая здоровые белые зубы, то сжимаясь в полоску.

Спустя секунду, мужик снизошел и усмехнулся:

— Приятель что ли твой? — он кивнул на Никиту, даже не задержав на том взгляда. И ответа тоже дожидаться не стал, махнув рукой, — а пошли, погреемся.

Пальцы у него были толстые короткие и покрытые черными курчавыми волосками. Куртка обтягивала круглое брюшко, и выглядела маловатой, отчего мешковатые штаны казались еще шире.

Когда он, не оглядываясь, и засунув свои руки-сардельки в карманы брюк направился к выходу, Лиза схватила Никиту за руку и потащила следом.

По пути они как-то ненароком обросли компанией. Прибавилась еще пара парней. В таких же кожанках, носатых ботинках и с иссиня черными подбородками. Одному было лет двадцать пять и он казался даже симпатичным, второй был даже старше Ашота, лет под сорок и в его аспидных волосах уже проглядывала седина.

Никита не понял куда и зачем они идут с этими мужиками, но Лиза вела себя так уверенно, светилась от довольства и все сильнее сжимала его руку, что он не стал даже спрашивать.

Оказалось шли все в ту же «Свету». В подвале пивнушки было темно, как и в прошлый раз, гвалт голосов, музыки, и звона тарелок окружал еще на верхних ступенях лестницы.

«за тебя калым отдам, душу дьяволу продам»

Но в зал они заходить не стали. Внизу Ашот свернул почему-то не вправо, а влево и Никита впервые увидел, что в «Свете» не один, а целых два «зала». На первом, в котором ребята были в прошлый раз, был приклеен лист с напечатанной надписью «ОБЕДЕННЫЙ ЗАЛ», на втором, в который входили сейчас красовалось «БАР».

Бар был комнатой метров шести и без окон. Грязный линолеум под ногами вспучился и по краям потемнел от сырости. Пахло спиртом, перегаром и кислятиной. Впереди стояла стойка или что-то вроде того, на которой пылились две обертки от шоколадок с ценниками, предлагаемые в качестве закуски. За стойкой у стены стояло с десяток початых бутылок, в основном с дешевыми коньяками и бормотухой. Барменши в баре не было. Равно как и посетителей.

Ашот расстегнул куртку. По-хозяйски расправил плечи и постучал по столешнице костяшками пальцев.

— МаринА, давай выходи! Выпить пришли!

Из двери за стойкой почти сразу вышла молоденькая плюгавая девчонка с прыщавым, густо замазанным косметикой лицом. В дешевой толстовке и синем клеенчатом фартуке, повязанном поверх джинсов. Особо миндальничать и улыбаться Ашоту она не стала, хотя поздоровалась приветливо.

В баре стоял один единственный маленький стол и всего пара стульев. Впрочем, приятели Ашота тут же принесли еще три из обеденного зала. На мгновение сквозь распахнутые двери донесся оглушающий гвалт, но потом створку захлопнули и в баре снова воцарился несмолкаемый, но вполне сносный гул.

Азеры и ребята не успели рассесться, а Марина уже ставила на стол полторашки пива, бутылки с дешевой ягодной бормотухой, коньяк и мутные стаканы. А через минуту притащила полный поднос закуски из обеденного зала.

Ашот принялся разливать, и Никита растерянно глянул на Лизу. Но та на приятеля не обернулась. Новые знакомые говорили не переставая, но не с ребятами. Более того, говорили они не по-русски, так что школьники понятия не имели о чем речь. А те все смеялись над чем-то, время от времени подмигивали Лизе и Никите и снова смеялись.

Но когда пришло время отпивать разговор перешел на русский. Сами мужики пили коньяк, ребятам разлили по стаканам бормотуху. И как ни странно вкус у нее оказался совсем не противным, только немного кисловатым. От вина внутри сразу стало тепло и как-то туманно. Никите даже захотелось расстегнуть куртку. А мужики оказались очень даже ничего: шутили и смеялись. Травили анекдоты. Да и то, что время от времени они переходили на другой язык парня уже не коробило, ну подумаешь, говорят люди по-своему, так им так удобнее!

После второго стакана Никита почувствовал, что ему стало жарко, легко и прямо-таки на удивление весело. Лиза тоже вовсю смеялась, как-то незаметно отодвинувшись от приятеля и подсев ближе к Ашоту. Дядька даже по-отечески обнял ее за плечи, так что Никита прямо перед глазами видел его волосатую руку с пальцами-сардельками.

Стало шумно и весело. Народу становилось все больше: кто-то приходил кто-то уходил. По именам Никита запомнил только двоих: Ашота и Саида. И то только потому, что в какой-то момент вошла толстая официантка из обеденного зала и рявкнула:

— Саид, мать-перемать, говорила же не кури.

Парень, непонятно каким образом, оказавшийся сидящим прямо рядом с Никитой вяло матюкнулся и затушил сигарету. Этот Саид был моложе остальных, на вид ему было лет двадцать пять. Волосы его блестели от геля и были зачесаны назад, а под распахнутой курткой виднелась облегающая футболка с рисунком из газетных передовиц и пряжка ремня размером с кулак.

Но помнил это все пьянеющий Никита уже смутно. Щетинистые лица, черные волосы, куртки, руки смешались в кашу, из которой уже было трудно вычленить кого-то отдельного. На столе незаметно образовалась куча пустых бутылок из-под бормотухи и коньяка. Сверху все это полировали пивом, и Никиту уже начало мутить. Хотя ребятам коньяка не наливали — предлагали, но те засомневались, а особо мужики не настаивали.

Лиза уже едва ворочая языком привалилась к плечу Ашота, невнятно и доверительно что-то ему рассказывая. Тот поглядывал на девчонку несколько презрительно и подливал ей вина, хотя та и так уже была совершенно косая.

Тут Никите вдруг стало неуютно, на границе сознания закопошилась тревога:

— Лиз, — он потрепал подружку за плечо и почувствовал, что комната подозрительно качается перед глазами, — Лиза, — язык во рту будто распух и плохо ворочался. — Пошли. — и не сразу, но вспомнил, — мне это… домой.

— Че? — глаза у девчонки были совсем осоловелые, она даже не сразу поняла, куда смотреть и откуда ее зовут. Ашот тоже ненароком глянул на парня, но тут же отвернулся, возвращаясь к прерванной беседе, которую вел с приятелями. Ее волосатая рука по-прежнему сжимала Лизино плечо. — А… — девчонка с трудом выговорила заплетающимся языком, — я это… — и как-то неловко махнула рукой, — посижу. Еще.

Никита еще попытался ее уговорить, но девчонка плохо понимала, чего от нее хотят. Получалось, что надо уходить одному. Никита чувствовал, что это будет не очень хорошо — оставить тут Лизу одну, она же маленькая. Но скоро должна была прийти мать, и не приди он к тому времени домой, снова устроила бы сандал.

Никита, пошатываясь, поднялся.

По лестнице он шел бесконечно долго, ноги почему-то не слушались, так что ему едва удавалось утвердиться на ступенях. Было душно, шумно и вонюче. А Никита бился о стены то одним плечом, то другим.

Уже давно стемнело, поднялся ледяной ветер, щеки и руки защипало. Разомлевший в душном кабаке, парень на уличном морозе начал быстро трезветь. Домой он примчался почти бегом, запыхавшись. И обрадованный, что матери еще нет дома, торопливо нетвердыми руками разделся и завалился в постель, укрывшись с головой.

Но избежать материнского гнева ему не удалось.

Ему казалось он только успел задремать, как раздался вопль и мир перевернулся. Парня подкинуло в кровати и уши заложило от вопля:

— А ну вставай! Ставай я сказала! — в лицо осоловелому со сна парню ударила брошенная провонявшая пивнушкой и сигаретным дымом куртка.

И мать принялась кричать так, буквально переходя на визг от переполнявшего ее негодования. А Никита силился понять кто он, что тут делает и кто были все те люди, с которыми он провел вечер.

15

Ярко светило солнце, слепило несмотря на раннее утро. Люди на улице спешили, торопливо сновали по тротуарам, боясь опоздать на работу. А Лиза топталась на месте и заискивающе смотрела на Саида.

Девочка встретила его случайно, когда уже выходила из автобуса, тащила Янку в садик. Но едва увидев Саида тут же передумала и остановилась.

А парень, скупо цедя фразы и поглядывая на девчонку высокомерным взглядом взрослого, жевал уже замусоленный фильтр потухшей сигареты. Когда он, будто нехотя, предложил прогуляться Лиза пришла в восторг.

Саид был как раз тем парнем, на которого она смотрела с придыханием. Девчонку завораживали его черные, блестящие от геля волосы, зачесанные хохолком, глубокопосаженные хищные глаза и манера разговаривать, не вынимая рук из карманов кожаной куртки.

Прогулять школу ей ничто не мешало. Под ногами путался только братишка, который вопросительно на нее таращился и сжимал руку сестры потной ладошкой. Другой рукой он изо всех сил стискивал игрушечную планшетку, на которой что-то старательно рисовал все утро. Малышу не терпелось показать свое творчество воспитательнице и он просился в садик с шести утра.

— Я быстренько, — Лиза смотрела на Саида расширенными восторженными глазами, и из кожи вон лезла, пытаясь угодить. — Тут за углом, — она просительно и умоляюще заглянула ему в глаза.

Парень недовольно поджал губы, почесал щетинистый подбородок, а потом, снова будто по большому одолжению, кивнул. Но предупредил:

— Быстра ходи. — Для наглядности ткнул девчонке в лицо растопыренную пятерню, — пять минут ходи. Потом уйду.

Девчонка радостно кивнула и дернув братишку за руку, потащила того к садику.

Втянула его на крыльцо, не заботясь о том, что на такой скорости короткие детские ножки заплетаются, и распахнула дверь. Внутри было жарко и пахло завтраком. Большую часть детей уже привели, в общей комнате стоял гомон. Лиза грубовато развернула Яна лицом к себе и принялась торопливо сдирать с него куртку. Ведь на улице ее ждал Саид!

Но стоило ей лишь на мгновение отвернуться, комком зашвыривая одежки в шкафчик, все было непоправимо испорчено. В коридор вышел еще один малыш. Он замер на пороге, выпятив круглый животик и смачно посасывая палец. Любопытно посмотрел на взрослую девочку, потом на Яна. И, решительно протянув руки, выдернул у мальчика игрушку.

Янка сипло вякнул и ухватился за планшетку с другой стороны. Секунду спустя кридор наполнился детскими писками:

— Я посмотрю!

— Не дам, мое!

— Нет мое, отдай!

Лиза не оборачивалась — торопливо роясь в шкафчике в поисках сандалий, малыши возились, пыхтели, пихались. Спорили тонкими визгливыми голосами. И тут слабенький Ян не удержался, выпустил игрушку и брякнулся на спину. Пискнул коротко и недоуменно и залился слезами. Второй мальчик, торопясь закрепить победу, мстительно стукнул поверженного противника планшеткой по голове.

И Лиза это увидела — и, забыв обо всем не свете, не раздумывая бросила на пол куртку из единственную и найденных сандалий. Кинувшись к малышам, он яростно вырвала из рук победителя игрушку раздора и больно треснула ей мальчика по пухлому заду. Тот, не в пример Яну, разразился плачем громко и басисто — на весь садик.

Но Лизе этого было мало:

— Ах ты поганец, я тебе сейчас… — она схватила детскую ручку с такой силой, что малыш вытаращил глаза и перешел на вой, и еще раз звонко его шлепнула.

— Лиза! — с негодующим криком выскочила из комнаты воспитательница. Белый халат ее развевался за спиной, лицо покраснело от негодования. Она метнула на девчонку горящий взгляд и так и заметалась, не зная к какому из ревущих малышей кинуться скорее. Но так как Лиза продолжала держать драчуна за руку, воспитательница первым кинулась к ее надрывно-ревущей жертве. Схватила мальчика за другую ладошку и потянула на себя — на мгновение показалось, что они разорвут его пополам. — Что ты делаешь?!

Мальчик от удивления перестал плакать, уставившись на взбешенно глядящих друг на друга взрослых теть. Ему тоже показалось, что они сейчас выдернут ему руки. Воспитательница с видимым трудом отцепила от малыша пальцы Лизы и прижала ребенка к себе:

— Разве так можно?! Это же дети!

Девчонка яростно сжала кулаки:

— Пусть Янку не трогает! — у нее раскраснелись щеки, из-под неряшливо натянутой шапки выпростались завязанные в хвост волосы.

— Лиза, ты же взрослая! Так детей не наказывают!

— Кто это сказал?! — девчонка злобно и беззастенчиво уставилась в глаза воспитательнице.

— Ты что сама не понимаешь? — разъярилась женщина, — ты на себя посмотри и на него! Это же стыдоба — на малышей руку поднимать!

— Да мне пофигу, говори что хочешь! — Лиза зло выщерилась в лицо, — будут моего брата обижать, я их прибью всех!

Женщина пошла пятнами, видно было, что спокойный тон дался ей ценой немалых усилий. Она буквально передёрнулась вся от усилия себя сдержать и выдавила скрипучим металлическим голосом:

— Лиза, скажи своему дяде, что я хочу с ним поговорить.

Девчонка вспыхнула и покраснела:

— Тебе надо, ты и говори. — Она стушевалась, но вызывающе выпятила подбородок, не желая сдаваться. Впрочем, взрослой женщине хватило самообладания не связываться, а потому она ни слова не говоря, непреклонно развернулась и поспешила увести из коридора зареванного малыша. Лизе оставалось только запальчиво бросить ей в спину, — и он мне не дядя!

Заканчивая переодевать Яна она все еще кипела, бурчала себе под нос, ругалась. Неловко дергала завязки, путаясь в хлястиках сандалий. Малыш только обреченно шмыгал носом — ему было не больно, ему было жаль рисунка на планшетке.

В комнату Лиза запихнула брата, предварительно окинув детей взглядом. Маленький драчун, уже успокоившись, сидел в углу — при виде Яна боязливо подобрался, и Лиза совсем по-детски нелепо показала ему кулак.

Когда она вылетела из садика, то с досады и не вспомнила про Саида. Опомнилась только в автобусе, выглянула в окно, но тот уже тронулся с места. Да и скорее всего, парень не дождался и ушел даже раньше, чем она вышла из садика.

16

Требование воспитательницы Лиза передавать и не подумала. Та сама дозвонилась до Дениса Матвеевича и голосом вежливым, но не терпящим возражений, попросила зайти в ближайшее же время. Денис Матвеевич выслушал, обреченно вдохнул и пообещал.

Детский садик «Лесенка», в который перевели Яна, обходился профессору довольно дорого. И находился он значительно дальше, чем предыдущий. Впрочем, это касалось Дениса Матвеевича лишь косвенно.

Внутри же садик мало чем отличался от предыдущего. Только количеством детей и тем, что занимал не собственное здание, а три объединенные квартиры на первом этаже, поэтому гулять ребятишек водили не в свой двор, а в парк.

Все же остальное — визги, запахи, нелепые картинки на стенах — все было тоже. Едва войдя Денис Матвеевич уже захотел уйти.

Нет, он был, что называется, нормальным человеком. Понимал, что размножение — естественная функция любого живого существа, а дети — цветы жизни. Но все это прекрасно когда ты молод, с возрастом же эти цветы приносят больше усталости, чем удовольствия.

Тем более рад был профессор, что в свое время не обзавёлся собственными. А ведь в молодости Денис Матвеевич думал жениться. И даже выбрал девушку. Та была вполне подходящей партией: с хорошим образованием, начитанной, из интеллигентной семьи.

Но к сожалению, по мере общения выяснились неприятные подробности. Оказалось, что Аллочка — профессор все еще помнил как ее звали — не совсем отвечала привычкам и укладу жизни Дениса. К его удивлению и разочарованию она вовсе не стремилась посвятить ему жизнь, как делала мать Дениса Матвеевича. Не собиралась заниматься домом или во всяком случае не намеревалась отдавать этому все время. А планировала получать научную степень. Денис Матвеевич этого категорически не понял. Кроме того, Аллочка готовила какую-то вредную, неправильную пищу, а на письменном столе ее всегда царил возмутительный кавардак. Окончательно все разъяснила Денису мать, один только раз побывав в семье Аллочки. Где сразу поняла, что мать девушки занималась исключительно собой, не думая печься о муже, что несомненно переняла и сам Аллочка. Такая жена Денису была ни к чему. После длительного разговора с матерью на этом и порешили. Других попыток создать семью он не предпринимал, и никогда в течении свей своей жизни не задумывался о детях.

Тяжело вдохнул, собрался с силами и постучал в дверь директорского кабинета. Где его уже ждали.

— Здравствуйте, Денис Матвеевич, — директриса была мила и приветлива, чем производила впечатление легкой наигранности. — Хорошо, что вы пришли, — ей было чуть за сорок, и она носила такой же чистейший белый халат как воспитательницы и мягкие туфли на плоской подошве.

Профессора пригласили войти и усадили на мягкий диван в крошечном кабинете обвешанном детскими рисунками вперемешку с почетными грамотами.

— Я не стала говорить с вашей девочкой, — женщина деликатно посмеялась и пожала плечами, — подростки, сами знаете. Тем более она… — директриса осеклась и не договорила. Вместо этого предложила, — чай, кофе?

Но Денису Матвеевичу было не до чая, начало разговора уже произвело на него настолько неблагоприятное впечатление, насколько было возможно.

— А обсудить я хотела вот что, — заведующая снова помялась. — Как Ян дома кушает?

Неожиданная тема разговора застала профессора врасплох. Он раже не сразу понял о чем речь — растерялся и смутился собственной растерянностью. Признаться, он ожидал другого, а потому замялся:

— Ну видите ли… я не очень… — Денис Матвеевич никогда не задавался вопросом, чем Лиза кормит брата, это было совершенно не его дело.

Но директриса расценила неопределенное мычание по-своему и понимающе улыбнулась:

— Да, у многих деток с этим проблемы. Но наших ребятишек осматривал врач и, — ее тон приобрел деловитый оттенок, — у вашего мальчика очень большое отставание по весу. В три года ребенок должен весить на пять-семь килограммов больше. — Она заговорила быстрее, но со всей возможной предупредительностью, — я понимаю, уговорить сложно. Но у нас все детки сами едят, а с ним приходится сидеть и буквально с ложки давать. Я хотела спросить, чем его кормят дома? Может, наша еда кажется ему непривычной?

Из всей тирады Денис Матвеевич уловил только то, что Ян доставляет какие-то особые неудобства и ему стало отчаянно совестно. Все у этих детей шло наперекосяк, они будто специально созданы были, чтобы его позорить. Гены, никуда от них не денешься.

— И еще, — заведующая с деликатным смущением отвела взгляд, — я знаю, у вас дети не так давно… — она явно подбирала слова, — понимаете, у Яна есть проблемы, — посомневалась, прежде, чем сформулировать, — с общением.

Денис Матвеевич почувствовал, что ему становится совсем муторно. Лицо его пошло красными пятнами, он невольно потянул за галстук, ослабляя хватку на шее. Но директриса не заметила и продолжала:

— Со взрослыми все хорошо. Мальчик такой умный, такой развитый. За Мариной Викторовной ходит не оторвать. — Женщина мягко, немного сконфуженно улыбнулась, но в глазах чувствовалось напряжение, которое тут же передавалось Денису Матвеевичу — он сидел как на иголках. — С одной стороны хорошо, что он так ко взрослым тянется, но ведь его невозможно оставить с детьми. Марина пытается, отводит его в группу, но он все равно за ней бежит.

Видимо на лице профессора отразилось такое неудовольствие, что женщина ошибочно приняла его на свой счет:

— Нет, вы поймите правильно, я ведь это говорю не потому, что мы не хотим с ним заниматься. У вас чудный, замечательный ребенок, просто уникум. Но Яну надо учиться общаться со сверстниками, вам его в школу вести — если он тут не научится, там будет тяжелее. — Она посомневалась, замялась на минуту, — понимаете, был даже такой случай: Марина Викторовна посадила Яна рисовать, а сама к другой девочке из группы подошла. Ян раскапризничался, раскричался и укусил девочку. Я не говорю, что в этом есть что-то не нормальное, — она успокаивающе улыбнулась, — почти все дети через такое проходят. — Но тут же добавила, выбив почву из-под ног профессора, — но, если есть такая возможность, покажите мальчика специалисту.

Денис Матвеевич покрылся отвратительной липкой испариной.

Директриса еще долго уверяла, что с ребенком на самом деле все в порядке, что такие проблемы случаются, что он замечательный мальчик. Но чем больше она убеждала, тем сильнее процессор за всем этим словоблудием слышал одно — в его доме живет ребенок не нормальный.

И стыл от чувства вязкого ужаса. Лизе четырнадцать, и она уже была сущим кошмаром. Профессор в общем даже смирился с мыслью, что ничего хорошего из нее не получится. Но мальчику едва исполнилось три, а его уже отправляют к «специалисту», как весьма деликатно выразилась директриса.

Дениса Матвеевич выходил из садика на ватных, плохо держащих ногах. Продираясь сквозь сонм страшных предположений. Гадая и боясь — из этого-то что выйдет?

17

Ян о том, что у него «есть проблемы» не знал и потому не беспокоился. Он нетерпеливо перебирал ножками, топчась воле дивана до подлокотника которого едва дотягивался и назойливо теребил сестрину штанину, пытаясь привлечь ее внимание:

— Из, паматри я бувы пишу, ну паматри, — от нетерпения он сильнее начинал пропускать буквы в словах, но у девчонки не было ни настроения ни желания поправлять, она только досадливо отмахивалась. Тот терпел минуту-другую, а потом снова принимался теребить ее за ногу, — Из, ну Из, паматри.

И сувал под нос лежащей на диване девчонке листы бумаги с накарябанными фломастерами буквами. Вся комната была засыпана клочками разодранной тетради, на которых он вкривь и вкось малевал алфавит и простые слова. Пока Дениса Матвеевича не было дома, они занимали его комнату: Лиза не отрывалась от телевизора, а Ян носился с детскими книжками и бумажками, как на баррикаду забираясь на профессорское кресло. Там он вставал на колени, чтобы дотянуться до стола и возил маркерами по листам.

— Молодец. Хорошо. — Лиза только чтобы отвязаться взяла его каракули, но тут раздался звонок, и она подорвалась с дивана.

Выбежала в коридор и не глядя в глазок отперла:

— Привет, — лицо ее озарилось недоверчивой радость.

Девчонка на всю ширь распахнула дверь, впуская гостя. Но тот заходить не спешил.

Саид сначала заглянул в квартиру, оценивающе окинул взглядом прихожую, висящие на вешалке зимние вещи, зеркало. Только потом зашел.

— Ты сказал, один будешь. Зачем врешь? — парень недовольно бросил, выпятив острый подбородок. Глядел он через ее плечо и Лиза быстро обернулась.

В дверях комнаты стоял Ян, настороженно приглядываясь к парню и на всякий случай наполовину спрятавшись за косяк.

— Это брат, он маленький, — девчонка досадливо и одновременно заискивающе глянула на Саида, — сейчас. Ян, поди сюда! — она резко обернулась — мальчонка инстинктивно шмыгнул обратно в комнату. Но Лиза тут же его поймала, схватила и бегом подбежав к столу, взгромоздила ребенка на профессорское кресло. Поспешно сунула в его пальчики сразу несколько фломастеров. — Писать умеешь?

Мальчик растерянно сжимал кулачок, глядя на сестру, а та уже вытаскивала целую кипу чистых листов:

— На, — она распахнула детскую книжку с крупными яркими картинками и короткими стишками, — переписывай. — И пригрозила, — а то не поверю!

Насчет гостей наказ ей был дан строжайший: никого, никогда.

Но до прихода Дениса Матвеевича оставалось минимум два часа, и Лиза без зазрения совести потащила парня в комнату. Дверь она тут же захлопнула, оставив брата сидеть на кресле и растерянно таращиться им вслед.

Через минуту квартиру заполнил звук грохочущей магнитолы.

Денис Матвеевич шел домой как обычно уже в темноте, приехав предпоследней электричкой. Еще пересекая сумрачный сквер заметил, что в его комнате горит свет, что было необычно. А поднявшись на площадку и выйдя и лифта опешил от громких звуков музыки.

Распахнул незапертую входную дверь. И обомлел Шум разрывал барабанные перепонки, от него вибрировали пол и стены. Посреди коридора на самом видном месте аккуратно стояли пятка к пятке длинноносые мужские ботинки.

С них на пол натекла лужица подтаявшего снега. На вешалке висела грубая кожаная куртка, от которой по всей прихожей шел удушливый запах дешевого одеколона. Денис Матвеевич почувствовал, что он не у себя дома. Снял обувь едва ворочая трясущимися пальцами и прошел в комнату.

Скрипнуло кресло и завидевший профессора мальчик пугливо съехал на животе с сиденья. Шмыгнул под стол. В комнате он почему-то был один.

Плед оказался сброшен с дивана на пол, на ковре валялись исчерканные листы бумаги. В которых Денис Матвеевич сразу узнал свои перевернутые черновики. Он планировал доклад для симпозиума, собирал материал, выстраивал тезисы… Целая кипа его документов была изрисована разноцветными фломастерами. Сквозь листы проступали жирные кляксы.

А через стену доносилось пение, сдобренное сильным акцентом.

«па рестарана-ам, па рестарана-ам…»

Кровь хлынула к лицу, профессор почувствовал, как в нем закипело, запенилось возмущение. Так что потемнело перед глазами. И, не помня себя, подбежал к двери, яростно в нее колотя:

— Лиза! — тонкая створка сотрясалась под его ударами. — Открой дверь немедленно!

Еще пару секунд музыка грохотала, а потом внезапно стихла. От неожиданной полной тишины зазвенело в ушах и Денис Матвеевич отчетливо услышал собственное тяжелое дыхание и гулкое биение сердца.

И тут дверь так же неожиданно распахнулась. Навстречу профессору спокойно, будто у себя дом вышел молодой незнакомый мужчина. Равнодушно, будто Дениса Матвеевича там вовсе не было, прошел мимо, снял висящую в коридоре куртку, без рожка, просунув два пальца за расхлябанную пятку, натянул ботинки.

И вышел.

Денис Матвеевич оцепенел. Не в силах ни шевельнуться, ни раскрыть рот. И пришел в себя только от хлопка входной двери. Это было что-то несусветное, не поддающееся логике и понимаю. Прямо сейчас по квартире профессора расхаживал незнакомый, непонятно откуда взявшийся, небритый торгаш, источающий аромат пота и тройного одеколона. А ноздри щекотал еще один, едва уловимый, но знакомый аромат, который шел из самой комнаты.

Лиза вышла не торопясь, нога за ногу. В одной только длинной мятой футболке из-под которой торчали бесстыдно-оголенные ноги. Кривовато-тощие, с крупными костлявыми коленками, какие и бывают обычно у недооформившихся еще не выросших девочек-подростков. На руке багровели свежие синяки от мужских пальцев. И от нее исходил тот же запах.

— Ты что тут делала? — профессор ахнул.

Девчонка вместо ответа брезгливо скривила губы, почесала одной босой ступней другую.

Денис Матвеевич всегда верил в понятие: мой дом — моя крепость. В этой квартире его мать прожила почти всю жизнь, здесь же скончалась. Как раз в той самой комнате. Дом и кров для него были неприкосновенны, почти святы.

А Лиза только стояла и посмеивалась. Не стыдилась, не смущалась. Не думала извиняться.

От одного ее вида глаза застила пелена, язык во рту еле шевелился:

— Ах ты бесстыжая. — И тут у профессора будто прорезался голос, — тварь бессовестная! Шлюха, потаскуха! Я тебя из дерьма вытащил, чтобы ты прямо тут, в моем доме!.. — если бы Денис Матвеевич слышал себя со стороны, то сам испугался бы мощи своего голоса. Он никогда в жизни не доходил до такого состояния, даже на повышенный тон переходил не часто. Сейчас же профессор закричал так, что в люстре екнула лампочка, в дверце стеллажа зазвенело стекло.

Даже Лиза опешила и инстинктивно сделала шаг назад. Но профессора было уже не остановить. Он орал, яростно потрясая кулаками. Она опоганила в его жизни все что можно, наплевала и надругалась над святым. Ничем не смущалась, надо всем глумилась.

— Проститутка! Шлюха подзаборная! Никакого стыда, ничего не постеснялась! Прямо при ребенке! — у Дениса Матвеевича изо рта брызгала слюна, на лбу и шее вздулись вены, лицо покраснело, руки затряслись, — да таких как ты надо… — не в силах совладать с бешенством закричал он.

Лиза вскинула злые ненавидящие глаза и закричала в ответ — высоко и тонко:

— Что таких как я надо?! Убивать?!

Денис Матвеевич сам не понял, как это сделал. Никогда в жизни он не занимался рукоприкладством, даже в далеком детстве ни с кем не дрался, даже в армии. А тут вдруг, ни с того ни с сего потерял над собой контроль. Размахнулся, шлепнул по лицу. А пощечина получилась такой силы, что девчонку отбросило на стену. Звук как хлопок разрезал скандал на: до и после. Профессор сам себя испугавшись замер с занесенной рукой: красный, тяжелодышащий, с колотящимся в горле сердцем.

А Лиза у стены скорчилась, прижимая пальцы к щеке. Перепуганная, удивленная. Повисла звенящая тишина, ни тот ни другая не издавали ни звука.

И тут из-под стола неожиданно выскочил семенящий короткими ножками малыш.

Бесстрашно кинулся на обидчика, зажмурившись для смелости, колотя кулачками с зажатыми в них фломастерами по коленям профессора. И отчаянно зло и плаксиво вереща:

— Не тогай Изу, не обиай Изу. Не обиай Изу…

На несколько секунд мужчина и девочка оторопело обмерли, Денис Матвеевич так и замер с занесенной рукой, не в силах шевельнуться или сделать шаг назад. А потом пришла в себя Лиза. Кинулась к малышу, будто боялась, что профессор сейчас ударит и его. Обхватила нелепо раскинувшего ручки мальчика поперек туловища и, бросив на Дениса Матвеевича последний короткий полный страха и ненависти взгляд, метнулась в комнату. Закрывшаяся за ней дверь с грохотом шарахнула о косяк. Оставив задыхающегося профессора одного на поле боя.

18

Родительство, тяжелое само по себе, было тяжело не только для Дениса Матвеевича, которому оно выпало случайно и почти против воли. Но и Елене Станиславовне, матери еще недавно такого хорошего, послушного мальчика, как Никита. Она так же в смятении и тревоге топталась в школьном коридоре. И нетерпеливо с беспокойством поглядывала на дверь кабинета пожилой классной сына.

Оттуда гурьбой вываливались пятиклассники, искоса с любопытством поглядывая на незнакомую женщину. И Елена Станиславовна невольно провожала их взглядом. Такие маленькие, славные. Давно ли Никита был таким же милым и простодушным, во всем слушался, никогда не перечил. Она едва сдерживалась, чтобы не всхлипнуть от щемящей жалости к себе.

Начиналась большая дневная перемена, школа постепенно оглашалась топотом бегущих ног, дикими воплями. Но Елена Станиславовна была занята собственными тревогами. Дождалась, пока кабинет покинет последний младшеклассник, решительно поправила неснимаемую даже в помещении меховую шапку и висящую на руке большую вместительную сумку и, готовая к неизбежному, шагнула вперед:

— Капитолина Елисеевна, к вам можно? — постучала она по и без того распахнутой створке и тут же заглянула в кабинет.

В школе Елену Станиславовну отлично знали. Она состояла в родительском комитете, ездила с детьми на каждую экскурсию, собирала деньги на ремонт. Ни разу не пропустила ни одного собрания.

Но классная руководительница встретила приход родительницы с недоумением. Ее удивление читалось на лице и та поспешила объясниться:

— Я по поводу Никиты… — пробормотала женщина со внезапным смущением и снова нервно поправила сумку.

— Проходите, — пригласила так ничего и не понявшая Капитолина Елисеевна, — у меня сейчас урока нет, давайте чаю попьем, — она поднялась со своего стула и открыла дверь в подсобку.

Класс химии был единственным в школе классом с кафедрой — несоразмерно большим постаментом, занимающим почти половину помещения. Над ней висела периодическая система Менделеева и портреты, а позади располагалась маленькая неприметная дверь, ведущая в крошечный чулан — помещение с единственным заваленным коробками окном, в котором хранились реактивы, мензурки, халаты, ватманы, старые учебники и прочий хлам. А заодно и стол для чаепитий.

Классная сына — немолодая, приближающаяся к шестидесяти женщина, была энергичной и властной. И дисциплина у нее всегда сохранялась железная. Так что даже над ее забавной внешностью ученики суеверно побаивались смеяться. С возрастом учительница изрядно полысела, волосы красила редко: потому бледно-голубоватый череп ее едва прикрывали наполовину седые, наполовину рыжие пряди. Тонкие губы Кпитолина Елисеевна по советской привычке подводила ярко-красной помадой — не для красоты, а для порядка.

Учительница поставила на стол чашки и блюдце с печеньем, засунутое в полиэтиленовый пакет. Но в кабинете так ядрено пахло химреактивами и средством от моли, источаемым старой шубой классного руководителя, что аромата чая не ощущалось. Впрочем, сама Капитолина Елисеевна запахов давно не замечала, с удовольствием разливая по чашкам кипяток.

И от нее веяло такой солидностью, неколебимой уверенностью, что Елене Станиславовне на мгновение стало легко и спокойно, будто маленькой девочке рядом со взрослым, знающим ответы на все вопросы и могущим решить все проблемы.

Она присела за стол и из вежливости притянула к себе чашку, хотя совершенно не была расположена к чаепитию.

— Я хотела посмотреть какие оценки у Никиты, — чуть конфузясь повела она головой.

Классная удивилась:

— Так ведь собрание в конце месяца. — Она села напротив и нахмурилась в недоумении.

— Ну… — Елена Станиславовна замялась, — до конца месяца далеко еще, я хотела сейчас узнать, — немного смутилась и все же намекнула, — может, вы журнал принесете, вместе посмотрим.

Многие классные руководители так делали, и ничего им не стоило за спиной учащихся обсуждать с родителями и поведение и успеваемость, и журнал смотреть, да мало ли что еще для пользы ребенка. Но именно у Капитолины Елисеевны была странная, глубоко непонятная Елене Станиславовне щепетильность. Она работала по удивительному, идеалистически-нежизненному правилу — доверять своим ученикам.

И все же идя сюда родительница считала, что классная войдет в положение. И никак не ожидала того, что та вдруг сведет брови, откинувшись на стуле. И, отставив чай, строго, пытливо глянет, будто Елена Станиславовна и в самом деле маленькая девочка:

— Я оценки своего класса и без журнала знаю. А почему вы не спросите у Никиты?

Елена Станиславовна почувствовала себя неуютно и завозилась на стуле:

— Ой, ну что вы, — неуверенно махнула она рукой, — он же соврет.

Очевидно эти слова понравились Капитолине Елисеевне еще меньше, и голос старого педагога построжел:

— А с чего вы так решили? — классная покачала головой, — мне лично Никита кажется мальчиком очень правдивым. У вас хороший ребенок — ответственный, прилежный. — Она по учительской привычке оперлась локтями на стол, — бывает, конечно, поленится немножко — троечку схватит. Но исправляет всегда. Почему вдруг такое недоверие?

И пытливо, властно посмотрела на посетительницу.

Елена Станиславовна смешалась. Она и сама толком не знала, что сказать: что Никита пьяный домой пришел — да и не пьяный, слегка лишь нетрезвый, или что голос на нее повысил. Классная руководительница отмахнется от таких мелочей, ей не объяснишь, из-за чего беспокоится мать.

Но объяснять и не пришлось. Глядя на гамму переживаний на лице родительницы учительница сама поняла и понимающе улыбнулась:

— Девочки, приятели?

Елена Станиславовна сокрушенно кивнула:

— Боюсь, как бы совсем от рук не отбился.

Но Капитолина Елисеевна отнеслась к ее словам возмутительно небрежно:

— Елена Станиславовна, голубушка, ну семнадцать лет парню. Они же взрослеют — пора уже. — Она посмотрела на родительницу и сменила тон на доверительно-успокаивающий, — возраст сложный, надо перетерпеть. У них сейчас родители на второй план отходят, уже и своя жизнь появляется, друзья, интересы…

Эти слова повергли Елену Станиславовну в негодование и заставили пойти красными пятнами. Классной руководительнице рассуждать было легко — сама она не имела не то что сына, а вообще детей. Ни мужа, ни забот. Жила одна — для себя самой. Только чужие дети вокруг. Да откуда ей знать, что может переживать настоящая мать?

— Какие интересы?! Ему поступать в этом году! — не сдержалась она и голос ее зазвенел. Только она — мать — понимала насколько серьезный сейчас период у Никиты — летом ему сдавать экзамены, и непременно нужно поступить на физмат. Ведь тут в Балашихе есть филиал, а учиться в Москве, жить непонятно где, непонятно с кем — подумать было страшно. А потом первый год обучения — самый сложный. Сессии, нервотрепки. Да и работу найти после ВУЗа сейчас непросто. У Елены Станиславовны сын один — вся жизнь в нем.

— Вы с ним разговаривать пробовали? — классная внимательно посмотрела на посетительницу. Но та только махнула рукой:

— Да я только и делаю, что твержу, он же не слушает.

— Когда одна вы говорите — это не разговор. Елена Станиславовна, вы пробовали с ним поговорить? — и с нажимом сделала ударение на последнем слове.

И тут Елена Станиславовна не выдержала:

— Да какие тут уже разговоры! — выкрикнула она. — Меры надо принимать. Он же приходит поздно, пивом пахнет. Где шляется не говорит.

Но на учительницу ее страшное признание будто и впечатления не произвело. Даже взгляд ее не изменился, а наоборот, смотрела она снисходительно, будто с ребенком малым разговаривала. И как танк продолжала гнуть свое:

— Елена Станиславовна, послушайте меня. Я человек пожилой и всю жизнь проработала с детьми. — Она сделала успокаивающий жест, не позволив перебить, — ведите себя аккуратнее. Не допускайте прямых запретов. — И хотя взгляд родительницы оставался непонимающим и даже возмущенным, преподавательница не смущаясь продолжала, — чем больше вы будете запрещать — тем больше ему захочется сделать наперекор. Это же подростки.

— Молчать? Смотреть как ребенок мой скатывается? — от негодования и волнения у нее начали трястись руки и губы, голос возвысился и стал неприятно визгливым.

— Искать компромисс. Никита сейчас в таком возрасте, в котором все воспринимается очень остро. Елена Станиславовна, если вы в будущем хотите со взрослым сыном сохранить близкие отношения, сейчас нужно перетерпеть, сделать так, чтобы он почувствовал в вас друга, а не контролера. — И неодобрительно покачала головой, — вы же не цербер.

— Не цербер, не цербер. А делать-то мне что?!

Елена Станиславовна была разочарована до глубины души. Нет, классная не понимала ее. Безразлично, буднично говорила будто о совсем незначительных, естественных вещах. В то время как она — мать, буквально волосы на себе рвала.

И только воспитание не позволило Елене Станиславовне высказать той в лицо все, что она подумала. Впрочем, и слушать дальше родительница тоже не стала. Она давно уже не маленькая девочка, чтобы ее вот так вот поучали и воспитывали. А потому и разговор прервала быстро и, пожалуй, даже грубовато. И чай не допила, и не дослушала. Попрощалась скомкано и вышла, несясь по коридору, кипя от возмущения. Да так быстро, что сумка ее колыхалась и стучала по ноге. Но этого Елена Станиславовна вовсе не замечала. А только негодовала по поводу попустительства классной. И думала о том, что если бы не она, если бы мать не спохватилась вовремя, так бы никто и не заметил, как скатывается ее ребенок. А все эти теории воспитания и терпимости на самом деле ерунда и жизнь ребенка зависит только от родителя, чей долг оградить, уберечь. И любыми мерами, пока до беды не дошло.

Ведь Елена Станиславовна сыном жила, ей было хорошо только когда она точно знала — где он, с кем он и чем занят. И разве не заслужила она каплю покоя? А если она не проконтролирует, кто знает в какую компанию попадет ее единственный сын.

Едва Елена Станиславовна, все еще кипя и пенясь, влетела во двор собственного дома, как получила последнее и самое веское доказательство собственной правоты.

Никита — ее Никита стоял у подъезда в худшей из возможных компаний.

Ребята стояли у подъезда и мерзли. Лиза теребила пачку сигарет.

— Где ночевать-то будешь? — парень сочувственно посмотрел на подружку.

Та делано небрежно повела плечами, вдернула подбородок. Но лица не повернула, так и стояла вполоборота, пряча багровый синяк на щеке. Стеснялась — хотя чего стесняться, если Никита сразу заметил. Такой не спрячешь.

Закурила, выдохнула дым в сторону. А когда ответила, то глядела не в глаза, а на стаю воронья у забора. Голос у девчонки был глухой и простуженный:

— Не знаю, домой наверное пойду.

Парень посомневался немного, а потом решился спросить:

— А вчера где ночевала?

Лиза была непривычная: притихшая. У нее не было ни сумки, ни шарфа и потому девчонка прятала синяк задирая плечи и втягивая подбородок в горловину куртки. Стояла, ссутулившись на ветру, сунув руки в карманы. И казалась маленькой как второклассница.

Никита видел, что что-то случилось. Они даже не пошли никуда, Лиза его просто до дома проводила и то молчала всю дорогу.

Только тут, уже стоя у подъезда медленно по капле рассказала. Про Саида, и про пощечину.

И про то, что дома не ночевала. Утащила брата в комнату, оделась и ушла.

— Холодно было, — девчонка зябко поежилась, шмыгнула замерзшим носом. У нее были красные, лихорадочно блестящие глаза. — У Ашота. У него жена, — замолчала на секунду, потом добавила высоко и тонко, — добрая. Не прогонит, — голос зазвенел, и Лиза тут же замолчала.

— А дядя? — парень обеспокоенно на нее глянул, — он тебя с утра видел? Лиз, ты покажись, он же, наверное, в ментуру звонил.

В такой ситуации его мать бы сошла с ума, обзвонила морги и больницы, написала заявление в полицию. Но Лиза не испытывала к дядиному беспокойству сочувствия.

— Да не звонил он никуда, — она тоскливо пожала плечами, — видел меня утром. — Бросила со злой обидой, — я пришла, он еще дома был, — и, как с оторопью понял Никита, всхлипнула, — белье выкинул с моей кровати.

Отвернувшись, она выдохнула длинную сизую струйку.

— Ночью в комнату не заходил — Янка там один сидел, — снова, уже почти не таясь, всхлипнула простуженным носом, — спать боялся. А этот дождался, когда приду, — девочка мяла в пальцах толстую вонючую сигарету без фильтра, кроша из нее коричневые хлопья табака, — не успела в комнату зайти, он за мной. — Тут Лиза заговорила быстро и ожесточенно, сквозь стиснутые зубы, — даже не посмотрел. Будто меня нет. И к кровати. — Бросила остатки сигареты в сугроб, замерзшими красными, едвашевелящимися пальцами полезла в карман за пачкой, — белье все в кучу и на кухню — в помойку.

Голос у нее был высокий и тонкий. И говорила она короткими, будто рублеными фразами, потому что не хотела, чтобы Никита заметил. Лиза плакала.

— Как ты не боялась одна ночью по улицам мотаться? — он спросил только, чтобы что-то сказать. А Лиза вдруг резко, как заведенная повернулась и вскинула на него горящие глаза. Злые, красные:

— Чего страшно-то? Что мне сделают — прирежут? — и, спрятав взгляд, глухо добавила, — прям все разрыдаются.

Помолчала, потом снова так же горячо, ожесточенно заскрежетала:

— Лучше бы правда сдохли, больно мы кому нужны такие, — тыльной стороной ладони вытерла простуженный нос, и так же быстро, тайком — прячась, провела по глазам. Никита видел, как пальцы у нее трясутся, и новая сигарета, зажатая в губах, тоже.

— А дяде-то ты что сказала? Он спрашивал где была?

Лиза затянулась, зло скривила губы. И с коротких белесых ресниц ее сорвались крупные одинокие капли. Сорвались и потекли по щекам, будто сами по себе, не имея к ней отношения:

— Щас! Спрашивал. Он только рад был. Спит и видит, чтобы мы сгинули, — и с какой-то очень взрослой усталостью вздохнула, — он нас терпеть не может. Добренький. Благодарностей ждет. Сам нас ненавидит — рожу кривит, а думает мы слепые, не замечаем. Даже Янка его боится — под кроватью прячется, не подходит.

Никита без особой уверенности пожал плечами:

— Думаешь, в детдоме лучше бы было? Может… — он замялся, — в другую семью возьмут?

Лиза резко открыла рот, будто хотела горячно ответить. Но смолчала. Подумала немного, глядя в сугроб, а потом снова жалко скривила губы:

— Какая хрен разница, — и сплюнула в снег. Она почти всегда так делала, и сигарету держала двумя пальцами — как нарочно — чтобы позлить окружающих. — Где мне хорошо-то было? — замолчала, думая о чем-то своем, и Никита не решался ее прервать, а потом неожиданно продолжила. — Я вообще-то на него не злюсь, он и не должен нас любить. Не он нас рожал. — Тут ее лицо исказилось неожиданным ожесточением, — это все мать! — она яростно сжала кулаки, и вскинула на Никиту горящие глаза, — зачем она нас родила? Зачем?! Зачем таким рожать?

Он растерялся, не нашелся что ответить. А Лиза опять нахохлилась, отвернулась, с угрюмой ненавистью бубня себе под нос:

— Правильно, что таких никто брать не хочет, — и с обидой, уже не чураясь резко провела тыльной стороной по глазам, глухо и злобно бросив, — кто нормальный возьмет — пожалеет.

И вдруг как-то сникла, будто запал перегорел. Только на секунду стрельнула в Никиту взглядом, а потом снова ссутулилась и спрятала в карманы руки, разом снова став маленькой и потерянной.

Затянулась в последний раз и опустила низко голову:

— Я домой пойду. Холодно.

А потом медленно, не оборачиваясь и не попрощавшись побрела по заснеженному тротуару. Со спины ее фигурка казалась сгорбленной и одинокой.

Она была такой странной, будто и не Лизой. И Никита от этой перемены потерялся. Только когда сам уже поднялся в квартиру вдруг подумал — а ведь надо было помочь. Домой надо было позвать, дать согреться. Или с ней пойти, вдруг старик снова драться полезет, а она же девочка. А Никита не сообразил…

И подумав так, с досадой на самого себя парень бросил на пол школьный рюкзак, хотел уже захлопнуть створку за спиной.

Но та вдруг сама собой снова с грохотом распахнулась.

— Ты, что это теперь дверь у матери перед носом закрываешь?!

И мать ураганом ворвалась в квартиру.

Шапка у женщины сбилась набок. Она тяжело дышала. В глазах стояли слезы.

Никита от неожиданности замер истуканом посреди коридора.

— Ты теперь родную мать из квартиры выкинешь?! — а мать, забыв раздеться, замахала руками, потрясая здоровой, похожей на баул сумкой, — только отвернулась на минуту, а он ради какой-то пробляди подзаборной…

— Мам, ты чего? — только и смог выдавить Никита.

— Бесстыжий, неблагодарный! Я ради него… — она заломила руки, переходя на вой. — Я все думаю, что случилось, будто подменили — голову ломаю. А вон оно что! — наконец, положила сумку — да так шарахнула ей об обувницу, что раздался грохот.

Никита даже если бы нашелся, что сказать — не смог бы вставить ни слова.

— Думал, я ничего не увижу, да? Ничего не пойму?! — и вскинув кулак, шагнула к сыну. Вряд ли замечая, что уже давно стала тому по плечо, — что ты от матери эту поблядушку прячешь? — брезгливо изогнула губы, — совестно? Давай рассказывай! — она плевалась в запале, брызгая в парня слюной. — Рассказывай, где ты эту шлюху откопал?!

— Какую? — Никита глядел на мать широко раскрытыми глазами.

Но та восприняла удивление сына как подтверждение какого-то преступления.

— Он еще и врет! — ахнула и всплеснула руками мать.

Но тут уж и Никитой, который потихоньку приходил в себя, начало овладевать негодование:

— Да что я вру?! — вспыхнул он. — Ты о чем вообще?! Мам, с тобой все нормально?

И из одного только случайного слова она мгновенно сделала самый парадоксальный вывод:

— Мать сумасшедшая! Да, вот именно! Вырастила на свою голову. Правильно, сейчас мать в дурку упрячет, а тут бордель разведет.

Лиза. Мысль пришла только сейчас и Никита, дивясь самому себе, то вообще догадался, понял — это она наверное о Лизе.

— Мам, ты про Лизку что ли? Да мы болтали просто.

— Вот! — она будто получила подтверждение своих слов и даже обрадовалась поводу, — с этого все и начинается! — и, наконец, бесслезно заплакала, — за что мне все это? И так жизнь несчастливая, еще и сын пропащий…

Парень вспыхнул:

— Да в чем проблема? — и, сам того не сознавая, потихоньку начал закипать. — У меня что друзей быть не может?

— Правильно. У тебя никогда друзей не было, никто с тобой водиться не захочет! — мать истерично взвизгнула, возмущенно вспыхнув глазами, — если ты с родной матерью так обращаешься!

Эту песню Никита уже слышал. Почему-то она говорила это раз за разом, с самого его детства. А мальчик, а потом уже парень никак не мог понять, откуда у нее эта уверенность. Он удивлялся, пытался спорить. Но мать была неумолима. А между тем, друзья-приятели у него всегда были. Никита, конечно, не верховодил классом, но и один никогда не ходил. У него со всеми ребятами были отличные отношения, и проблем с общением не было никогда. Вот только мать почему-то в это не верила.

— Да у нее же на лице все написано! Прошмандовка! Курит на улице, плюется! — такой грех мать простить девушке никогда не могла. Хотя, как-то по секрету отец рассказывал Никите, что та сама курить бросила, только когда сыну исполнилось три года.

И тут вдруг мать сменила тон и посмотрела на него с тоскливой жалостью:

— Сына, ну ты же у меня такой валенок, даже не знаешь как подойди — познакомиться. Ты же это от безнадежности. Ну что такое? Девочки с тобой не дружат? Расскажи мне, я же мать, я пойму. — От фальшивой елейности ее голоса у парня тошнота подкатила к горлу.

А от унижения, впервые такого сильного унижения, вспыхнули уши и краска залила лицо.

— Мам, ты что обалдела? Не буду я с тобой это обсуждать. — В нем так вскипело негодование, что слова перестали складываться в предложения.

— Обсуждать он не будет. А с ней будешь?! Потаскуха. Проблядь. Чего ты там не видал?!

А ведь до сегодняшнего дня, до этой самой минуты Никита не слышал от матери ни единого матерного слова. Даже не подозревал, что она их знает. Для матери не существовало ни девчонок, ни мата. Ни ночных клубов, ни пацанских попоек. И как для СССР секса для нее тоже не было.

В крайнем приступе своей ханжеской морали она даже скрывала, как познакомилась с отцом Никиты. И эту историю он узнал от третьих лиц. Хотя родители познакомились чинно-благородно — на свадьбе отцовской сестры. Мать вообще всегда вела себя так, будто ему три года. И до пенсии останется три года.

И так она всегда была неколебима в своей правильности, чистоплотности, что Никита верил. И в детском саду верил, и в школе. И верил даже в тех случаях, когда внутренний голос говорил, что она врет. За чистую монету принимал причитания, что он — ее наказание, что он худший сын из возможных, что «никто так себя с матерью не ведет, как ты», и во многое другое. А сейчас впервые по-настоящему усомнился.

И мать, не чувствуя, не понимая того, только добавляла и добавляла ему повода для этих сомнений:

— Ты куда катишься? Хочешь под забором спиться? Мать для тебя не указ уже?!

Он учился во втором классе и мать велела заниматься лыжами, твердя, что это полезно. И Никита согласился. Мать не давала ему ходить на тусовки и ездить с приятелями в походы, потому что она будет переживать. И Никита терпел. Мать хотела, чтобы он поступал на физмат, потому что юрфак ему «не подходит». И уже склоняла на свою сторону, несмотря на внутреннее сопротивление.

А вот сейчас парень смотрел на нее с высоты своего роста. И неожиданно подумал, что она просто не хочет, чтобы он уехал в Москву. Хочет чтобы тут, возле нее сидел. И ей все равно, что с таким дипломом он потом не устроится, лишь бы не отрывался от нее подольше.

Почему он об этом подумал, да еще в самый разгар ссоры, вспыхнувшей совсем по другому поводу. Но мысль эта неожиданно обозлила.

И Никита с несвойственной ему резкостью сжал губы, и выцедил, как выплюнул:

— Я пошел спать.

Больше всего ему сейчас хотелось поступить как Лиза — развернуться и не оглядываясь уйти, куда угодно, лишь бы подальше от дома. Поступить так, как хочется ему самому, а не его матери.

19

После того случая в доме профессора воцарился молчаливый мрачный нейтралитет. Будто по бессловесному уговору каждый старался не возвращаться в квартиру как можно дольше. Денис Матвеевич ежевечерне задерживался в институте, и несмотря на снег ездил в выходные на дачу. Хотя и делать там сейчас было совершенно нечего.

Лиза в свою очередь тоже домой не торопилась. Приводила брата из садика, оставляла в комнате и пропадала до ночи.

Где она шлялась профессор не знал и не интересовался. Напротив, каждый раз, когда он чувствовал, что Лизы нет дома грудь его освобождалась, дышать становилось легче.

Мешал только мальчик за закрытой дверью. После памятного разговора с заведующей детским садом Денис Матвеевич невольно начал к нему приглядываться. Будто искал ту самую ненормальность, ждал отклонений. Хотя и видел ребенка всего несколько минут в день — когда тот бегал в туалет, и когда Лиза выводила его помыться. А все остальное время мальчик сидел в комнате один, и так тихо, что его не было слышно. Впрочем, уже начал задумываться Денис Матвеевич, возможно это тоже было не нормально. И поведение ребенка внушало ему все больше беспокойств и подозрений.

Промаявшись и просомневавшись таким образом пол месяца Денис Матвеевич все же решился и нашел в себе силы обратиться к тому самому специалисту. Подобрал психолога не по знакомству, не по совету, опасаясь расспросов, а по газетному объявлению. И подальше от дома, чтобы потом ненароком не встретиться на улице.

Поначалу намеревался отправить ребенка на прием с Лизой. Но женщина, ответившая на его телефонный звонок, мягко, но непререкаемо заявила, что встретиться хочет в первую очередь с самим Денисом Матвеевичем. Да еще и наедине, без детей.

Скрепя сердце пришлось согласиться и пойти.

Встретившая его женщина была моложава, ухожена и хорошо накрашена. Она усадила посетителя в мягкое кресло, учтиво улыбнулась, показала дипломы-сертификаты, предложила чай-кофе.

А потом началось то же, что и везде. По непонятным причинам, все эти «детские» женщины неизменно принимались спрашивать. Каждая воспитательница, нянечка, директриса или вот психолог считала своим долгом задавать вопросы о каких-то незначительных мелочах, о вещах не имевших по сути к профессору никакого отношения. Что ест, во что одевается, как спит. И Денис Матвеевич начинал конфузиться и чувствовал себя неуютно, потому что по вполне естественным причина ничего не мог ответить. Что мог знать он о таких ничего не значащих, маловажных мелочах?

— Сон поверхностный или глубокий?

Профессор, уже порядком выбитый из равновесия, мялся и ерзал в кресле.

— Ну я не знаю… — неопределенно пожимал он плечами. — Его Лиза укладывает, я… не приглядывался особо. — И неловко кашлянул в кулак.

Женщина кивнула, но не прокомментировала. А сразу же задала следующий вопрос:

— А что ему снится? Может наутро рассказывает сны или может кричит плачет по ночам? Сон беспокойный: мальчик не вертится, не падает с кровати?

— Кажется, — профессор неловко пожевал губами, потом уже более уверенно кивнул, — да-да плачет.

— Часто? Раз в неделю, два, каждую ночь?

И снова Денис Матвеевич отделался неопределенным жестом. Этого он не мог сказать. Его часто будил плач, это доставляло неудобства. Но профессор стоически терпел и не мог припомнить, как часто это случается.

Потом она спрашивала и о Лизе (что было уже не просто неприятно, но и неуместно), о детском саде, об играх на улице. О рисунках, книжках, любимых мультфильмах и отношении к животным. А профессор, который старался поменьше внимания обращать на то, что творится за дверью, не мог ответить ничего вразумительного.

А женщина все наступала и наступала то и дело меняя фронт атаки:

— А вот вы говорите жалуются воспитательницы в детском саду, а что именно они говорят? — делала какие-то пометки в блокноте, вынуждая профессора подозрительно на него коситься.

— Отвлекает воспитательниц, плохо ест, — он честно попытался припомнить все, на что жаловались воспитатели, — с детьми не играет. И, — тут профессор сконфуженно и неприязненно кхекнул, и добавил сильно понизив голос, почти шепотом, — кусается. — Слово прозвучало чрезвычайно глупо и нелепо.

Но женщина только кивнула:

— Кусается, — видимо не находя в этом ничего странного. — А вот скажите, агрессию он проявляет только по отношению к детям? Или ко взрослым тоже? Может к животным?

Денис Матвеевич был мнителен и почувствовал себя плохо.

Само страшное слово «агрессия» вызывало прежде всего ассоциации с растерзанными кошками, ножами в карманах, насилием, драками, подростковой колонией… Водкой и наколками по пальцам.

— Нет, — он неуверенно повел плечами, — кажется только к детям. — Но облегчения не почувствовал.

— А дома? Как он ведет себя дома? Агрессивно?

— Дома? — Денис Матвеевич с сомнением покачал головой, — да вроде нет. Он не любит выходить из комнаты.

Женщина неожиданно отложила блокнот, внимательно посмотрела на самого посетителя и вкрадчиво проговорила:

— Денис Матвеевич, а зачем вам эти дети? Почему вы их взяли?

Профессор похолодел.

— Это обычный вопрос, я задаю его всем родителям, которые приходят ко мне с приемными детьми. На что вы рассчитывали, когда забирали их из детского дома? Рисовали как-то внутренне будущее? Что себе представляли?

— Я из временного изолятора забирал, не из детдома. — Невнятно пояснил профессор.

Но она не позволила себя сбить и молча ждала ответа.

— Понимаете, ситуация в семье была сложная и я… — неуверенно замялся, будто и не гордился своим поступком, а оправдывался. Поднял глаза, тут же опустил и невесть почему добавил, — мне не так просто со старшей девочкой, она, — сглотнул горькую слюну, — сложная. Можно даже сказать неуправляемая.

И тут его неожиданно будто горячей волной накрыло, так остро, нестерпимо захотелось выговориться. Она так внимательно и понимающе смотрела, что профессор просто не смог совладать с бурным потоком слов, который просился наружу. И заговорил горячо и часто:

— На него в садике жалуются, на нее в школе. Лиза не учится совсем, шляется, пьет, с мужиками якшается. Даже мелочь ворует. А мальчик кусается и с детьми не играет. Не ест, отстает в весе. Черновики мои важные изрисовал. Боится всего, прячется постоянно, под кроватью сидит. То, что я им говорю — они не слушают, из комнаты не выходят.

Он бы еще бог знает сколько времени так говорил, чувствуя с каждым словом облегчение и опустошение. Но женщина его внезапно перебила:

— Почему вы оставляете их у себя?

— Что? — профессор вздрогнул, будто очнулся, и замолчал, удивленно глядя на собеседницу.

— Вы с ними живете, почему?

И тут Денису Матвеевичу представилось как он отвозит их обратно. Очень ясно представилось. Картина нарисовалась до того реалистичная, что ему даже пришлось тряхнуть головой, отгоняя ее от себя.

Нет, немыслимо. Как посмотрят на него соседи, привыкшие уже видеть входящих и выходящих из квартиры детей? Они ведь непременно станут о них справляться и любопытствовать. Вслух выражать понимание, а за глаза осуждать. Тут же представилось и как поразится Софья Павловна, а с ней и весь педагогический коллектив. Как он будет каждый раз стыдиться мямлить, а потом бояться поднять глаза на каждого, включая аспирантов. И даже вспомнились те родственники из провинции, которые считали, что профессор как и все зарился на квартиру.

Все это в один момент встало перед глазами Дениса Матвеевича, и он торопливо затряс головой:

— Нет-нет, — зардевшись пробормотал, — что вы. Мы просто… — он почувствовал как мучительно краснеет и через силу выдавил, — притираемся.

— Притираетесь… — женщина медленно повторила, будто пыталась распробовать слово. Внимательно и даже сочувственно посмотрела ему в глаза. И вдруг резко приняла решение, — давайте договоримся на четверг. На пять часов. Вам ведь будет удобно? — с лица женщины исчезло сосредоточенное внимание, и она снова стала милейшей ухоженной дамой.

Провожала его уже с улыбками, уверениями и обещаниями.

Но все равно произвела на профессора неблагоприятное впечатление. Такая импозантная, тактичная на первый взгляд в разговоре она вела себя совершенно бесцеремонно. И очевидно могла бы проявить куда большую тактичность, обойдя многие заданные вопросы, чтобы не ставить его в неловкое положение. Тем более вторгавшиеся в области очень личные и ворошащие вещи, откровенно непредназначенные для посторонних, распространяться о которых профессору было в крайней степени неприятно.

Денис Матвеевич уже заранее не верил, что ее визит сможет чем-то ему помочь.

20

О том, что приближается Новый год Денис Матвеевич вспомнил только тогда, когда вносил дату посещения психолога в свой ежедневник. С удивлением обнаружив, что уже живет в двадцатых числах декабря, и сессия на носу. А он даже не заметил. Хотя всю жизнь проведя в стенах университета, студентом, аспирантом, преподавателем, он и не мыслил другого течения времени, существовал в каникулярном расписании — от сессии до сессии. А вот в этом году забыл, выпал из ритма.

А все только из-за детей, и непосильных одному человеку переживаний.

Тут еще и студенты насели, будто сговорившись. Завалили рефератами, курсовыми, отработками. Отчего Денис Матвеевич начал на работе нервничать, торопиться, чего раньше за ним не водилось. И в этом тоже были виноваты одни только эти дети.

Поэтому приходилось теперь сидеть в преподавательской допоздна. И курсовые разбирать до ночи и студентов за нерадивость распекать.

Маленькая сухонькая семидесятилетняя Саида Рафизовна, единственная составлявшая ему компанию, вполне разделяла профессорские заботы. По суетности характера она никак ничего не могла успеть вовремя. А потому вечно за ней бегали студенты, вечно она сама ходила заваленная черновиками. И тоже вот так же как и он потом сидела ночами, хотя больше болтала, чем работала.

Профессор же был не в том состоянии духа, чтобы поддерживать праздные разговоры. Настроение его было хуже некуда.

— Денис Матвеевич, душенька, а не подскажете, в каком месяце помидоры нужно сажать? — ее старческий голос дребезжал нарочито громко, отвлекая от любой мысли.

Раньше профессор с удовольствием на такие вопросы отвечал, а сегодня озлился — дети, все дети — и недовольно хмыкнул в усы:

— В марте, в марте. И когда вы запомните? — сам уже почувствовал что сухо ответил, некорректно.

Но добродушная старушка только с искренним удивлением всплеснула руками:

— Правда? — Свое литературоведение она преподавала из рук вон скучно, но за пределами аудитории оживлялась и фонтанировала энергией. — Вы представляете, я вчера на базаре такие семена купила! — она положительно не умела придерживаться одной мысли, перескакивая с темы на тему. И ни одно начинание не в силах была довести до конца. — Настоящий мангольд! Не то, что в магазинах! Ох уж эти магазины — в прошлом году у меня — нет, вы только подумайте — ничего не взошло!

Денис Матвеевич покивать-то покивал, а сам с трудом подавил недовольство. Саида Рафизовна вечно путала указания на упаковках и запросто могла посеять морковь на место укропа. И постоянно лезла в то, в чем ничего не понимала, сажая что ни попадя: мангольд, канадский базилик, ревень, мелиссу, арбузы и белые грибы. И разумеется ничего из этого не всходило.

— Значит в мае, как бы не забыть… — и бормоча распахнула шкафчик, — давайте-ка чаю попьем.

— В марте, — профессор укоризненно покачал головой, но на чай согласился.

И мысленно пожалел, что окончился сезон. Денис Матвеевич любил цветы, любил землю, роботу с ней. Отдыхал там душой. Он даже букетов никогда не резал — почитал за кощунство — ни одного в городскую квартиру не привёз за столько лет. И некстати всплыла в мозгу поговорка: «дети — цветы жизни».

Саида Рафизовна уже вскипятила чайник, апрофессор за мыслями о саде уже чуть упокоился, почувствовал, что не все так плохо, да и не может же быть настолько безнадёжно. Потянулся за своей чашкой, аккуратно поставленной в шкаф донцем кверху.

Но тут как назло зазвонил телефон. Денис Матвеевич в некотором раздражении отвлекся:

— Да.

И словно в жестокую насмешку провидения снова звонили ему из садика. Тогда, когда и двух недель не прошло с его визита.

— Здравствуйте, — в трубке послышался бодрый голос директрисы детского сада, — мы хотим пригласить вас на новогодний утренник. Наши детки подготовили представление для родителей, — при некотором старании в голосе угадывалась усталость от рутинной обязанности. — Третьего января к пяти часам, будут все родители и дед Мороз.

Денис Матвеевич больше от растерянности пробормотал:

— Да-да, конечно, я приду.

И сам не понял — зачем он согласился? У него сессия, зачеты, пересдачи, толпы студентов. И вдруг как-то садик. Мысленно он уже решил, что отправит Лизу, но тут заведующая будто услышала его мысли:

— Денис Матвеевич, я еще хотела переговорить насчет вашей девочки. — В ставшем сухим и серьезным тоне заведующей Денису Матвеевичу почудилось подступающая неприятность.

И он был прав.

— Вы извините, я не в курсе, знаете ли вы, что происходит…

Прямо перед профессором за столом суетилась Саида Рафизовна, с плохо скрываемым любопытством поглядывая на коллегу. Денис Матвеевич вдруг испугался, что она услышит то, что говорит ему в трубке заведующая и похолодел от этой мысли.

— Но речь идет о ребенке, я обязана вас поставить в известность. Мы боимся отдавать ей мальчика. — Директриса явно ожидала вспышки негодования от родителя, будто оправдываясь и неосознанно повышая голос, невольно вгоняя профессора в панику, — вы поймите, она же приходит за ним нетрезвая. Это не только я видела, воспитательницы жаловались несколько раз. От нее пахнет алкоголем.

Саида Рафизовна сидела от Дениса Матвеевича буквально в полуметре, и он залился краской.

— И, вы уж меня извините, девочка же приходит не одна. — Профессор, услышав это, сглотнул и побледнел. — Денис Матвеевич, при всем уважении, как я могу в такой ситуации отдавать ей ребенка? Я просто не возьму на себя такую ответственность!

Старушка-литературовед деликатно уставилась в свою чашку, и профессор обреченно понял: «слышала».

Когда он заговорил, голос звучал хрипло и устало:

— Я все понял, — он кашлянул, прочищая горло, — постараюсь… — Денис Матвеевич замялся, ища подходящее слово, — разобраться.

Саида Рафизовна пила чай крошечными глоточками, щипала бочок печенья и старалась не смотреть в глаза коллеге. Если раньше эти дети превратили в ад только его дом, то теперь Денису Матвеевичу казалось, что от них расползается моровая язва, отравляя всю его жизнь без остатка.

21

А между тем в самом деле приближались праздники. Конец полугодия или четверти — у кого как. И школьники тоже ждали каникул. Правда все по-своему. Такие как «девочки классной» бесстрашно — им-то нечего было нагонять и беспокоиться об оценках. И на классном часе таких не распекали, они даже не стеснялись листать журналы и хихикать, не поднимая голов. А те кому родители хвост накручивали — волновались, торопились подтянуться, пока еще можно. Их и классная чихвостила.

Лизе так же как и девочкам было все равно. Но не потому что у нее были хорошие оценки. А потому что были плохие и такие они были всегда. Девчонка скучливо смотрела сквозь окно на полунаряженную елку в парке напротив. Смотрела безразлично, без интереса. У нее дома новый год никогда особо не отмечали, только в тот год когда родился Янка она таскала его в парк показать елку — а потом он болел, но Лиза же не знала, что такого маленького нельзя выносить надолго даже в одеяле, она была не виновата.

Классная сидела на стуле прямо, будто лом проглотила. Вероника Олеговна не пеклась об осанке — она боялась помять новое платье, хотя и выглядела в нем как молодящаяся курица. Учителя собирались праздновать заранее, чтобы не отвлекаться потом и в учительской уже был заготовлен и ждал окончания уроков тортик и наверняка за занавеской прятались бутылки с шампанским.

Учительница в очередной раз поправила тщательно завитые волосы, которые блестели на свету от наложенного на них лака.

— Не очень результаты-то, — для порядка нахмурилась, хотя успеваемость учеников ее сегодня не особенно волновала, — я от вас большего ожидала, — она с укоризной обвела взглядом класс. Остановилась на группе девочек, занимавших первые парты. Они, как по команде подняли на классную подобострастные взгляды. — К вам, девочки, претензий нет. — Взгляд Вероники Олеговны смягчился, и она позволила себе улыбку, девочки восприняли похвалу, как естественную награду и горделиво приосанились, — особенно Лена хорошо четверть закончила. Ты у нас вообще молодец, смотри не снижай уровень — тебе обязательно надо на медаль.

Девочка с явно-крашеным хвостом белых волос самодовольно кивнула, скосив глаза на третий ряд. Там сидели мальчишки с дипломатами, половина из них была умнее Леночки, но медали им не светили.

— Марина, а у тебя геометрия хромает. — В ответ на слова учительницы девочка досадливо потупилась. — Давай подтягивай.

— Хорошо, Вероника Олеговна. — Она всем видом выказывала готовность «подтягивать». Учительница дружила с ее матерью и с матерями ее подружек, они перезванивались, встречались, пили вместе чай. И в их маленьком кружке царило полное согласие.

По остальным ученикам Вероника Олеговна прошлась вскользь и безо всякого интереса. Дипломаты, пловцы, серые девочки, не входящие в круг своих. А потом ее лицо снова заметно оживилось.

— Романова, — голос стал холодным и брезгливым, будто она съела что-то кислое, зато взгляд злорадно-предвкушающим. Она любила спустить пар после длинного дня.

Лиза этого и ожидала, а потому нехотя медленно подняла на нее взгляд. Смотрела исподлобья, сжав губы. И молчала.

— Ты вообще дальше учиться собираешься? — классная перелистнула страницу журнала, одним глазом глянув на оценки. Нужная графа пестрела тройками, среди которых мелькали и пары, а если и попадались четверки, то изредка, будто по недосмотру.

Лиза снова смолчала. Учительница безжалостно приказала:

— Встань.

Секунду Лиза медлила, потом будто через силу поднялась — обреченно скрипнул стул.

«Свои девочки» оживились, оторвались от журнала и кося глаза уставились на заднюю парту. Остальные тоже смотрели, но без такого интереса. Мальчишек-дипломатов вообще мало что волновало, спортсмены не догоняли, что сейчас будет, а девочки-тихони хотя наверняка и злорадствовали в душе, стеснялись проявлять это так явно.

Лиза зло стиснула зубы.

— Ты что молчишь, я тебя спрашиваю? — напустилась классная. — Совсем деградируешь? Ты на оценки свои посмотри, — она не пыталась пристыдить, она наслаждалась процессом, и это легко читалось на лице, — нет-нет, — не удовлетворилась она, — ты что мне тут киваешь, подойди посмотри.

Романова унизительно через весь класс потащилась к учительскому столу.

Преподавательница полюбовалась, как Лиза тупо уставилась в классный журнал и назидательно скривилась:

— Нравится. Нет, ты мне скажи, нравится? — но сколько бы она не листала журнал, показательно пестревший двойками, Лиза молчала, что только раззадоривало классную. Та окинула девчонку негодующим взглядом, — Как ты выглядишь? — с ног до головы оценила ее внешний вид. Некрасивая, неряшливо одетая, та продолжала смотреть в пол и только скулы ее попеременно то окрашивались краской, то вдруг бледнели. Волосы сально поблескивали, колготки на коленях растянуто вздулись. — Ты на других девочек посмотри. Да на тебя же глядеть противно! Как ты зеркалу подходишь? Неопрятная, неряшливая, ничем не интересуешься, учиться не хочешь. Ты вообще зачем живешь? Для чего в школу ходишь?

Каждое слово чеканилось резко, звенело под потолком, сливалось в какофонию унижения.

А ученики: мальчишки-дипломаты, спортсмены, тихие девочки слушали и молчали. И только девочки классной не стесняясь радовались за всех, будто Новый Год уже пришел раньше срока.

У Никиты этажом выше точно так же шло классное собрание, только ребята были значительно старше и тишина у Капитолины Елисеевны висела такая, что пролети не уснувшая на зиму муха — все бы услышали.

— Ребята, — пожилая учительница сложила руки на столе, внимательно осматривая класс. Встречаясь взглядом с каждым. Она в день учительского празднования выглядела не лучше и не хуже обычного, жидкие волосы как всегда были затянуты на затылке и едва прикрывали череп, переливаясь попеременно сединой и рыжиной. На Капитолине Елисеевне была ее обычная шерстяная юбка и кофта. Единственным нововведением казалась нитка дешевых темно-коричневых бус на груди, да и она почти сливалась по цвету с блузкой. — Я понимаю, что сдать ЕГЭ важно. Но вам в первую очередь надо получить знания, — она еще раз с нажимом произнесла, — зна-ни-я. А вы долбите варианты тестов как скворцы.

Оглашать оценки за полугодие вслух при всех она считала не этичным. Капитолина Елисеевна раздавала листки с росписью, на которые тщательно выписывала все выведенные баллы. А потом разговаривала с некоторыми учениками отдельно, в своей каморке. Прося их задержаться после уроков или подождать ее в коридоре. Даже самые отъявленные двоечники после таких бесед некоторое время искренне раскаивались.

Вместо публичного разбора Капитолина Елисеевна принялась читать длинную лекцию, тонко намекая на неразумность ЕГЭ, к которому до сих пор относилась с подозрением, считая, что экзамен отучает ее учеников думать.

Раздавшийся звонок, прервавший классную на середине слова, она восприняла как сигнал расходиться. Задерживать ребят после урока она тоже считала непедагогичным. И как никогда не позволяла себе опаздывать, так никогда и не оставляла класс после звонка.

Ребята зашуршали сумками, кабинет загудел сдержанным гулом голосов, Капитолина Елисеевна захлопнула журнал. И негромко обратилась к парню, сидящему за второй партой:

— Никита, подойди-ка на минутку.

Старшеклассник недоуменно поднял на нее глаза — полугодие он закончил хорошо, его не за что было распекать. Но подошел к учительскому столу. Мимо проходили собравшиеся ученики, они прощались, учительница кивала. И все не начинала разговор, пока класс почти не опустел.

— У тебя в целом хорошие оценки, — учительница одобрительно кивнула, не глядя на ученика, — только алгебру бы подтянуть.

Парень хотел возразить, но она не дала:

— Да, я видела, что у тебя пятерка. Но еле-еле, так не пойдет.

Никита согласно кивнул, он и так знал, что пятерку ему вытянули. Но это были мелочи, не повод для выволочки. Впрочем, Капитолина Елисеевна и не собиралась его ругать и разговаривала вполне дружелюбно.

— Ты уже определился куда собираешься поступать?

Парень поправил на плече лямку тяжелой сумки и уверенно кивнул:

— На юридический.

Капитолина Елисеевна подняла голову, сверкнув лысым черепом в свете лампы и как-то странно на него посмотрела:

— Это мама посоветовала?

Никита на секунду смешался, а потом покачал головой:

— Нет, она думает я не поступлю. Говорит идти на физмат. Тут, в филиал.

— А ты что думаешь? — классная с любопытством подняла голову и внимательно посмотрела в лицо ученику.

— Поступлю, — парень упрямо вздернул подбородок. Совсем как взрослый мужик.

А сам уже приготовился к тому, что классная начнет укорять и твердить, что нужно слушать старших. Но она неожиданно промолчала. А потом вдруг удовлетворенно улыбнулась и кивнула:

— Правильно, сам решай — взрослый уже. — И тут же закончила разговор, — ладно, иди, Никита. Не забудь у вас репетиция завтра.

Парень опешил. Он даже не понял зачем его звали, что хотели. Но классная уже занялась своими делами и он, все еще с сомнением поглядывая через плечо, направился к выходу. На улице его уже наверняка дожидалась Лиза.

Так и оказалось. Сидела нахохлившись на турниках и курила. Сегодня опять смурная и надутая. При виде приятеля опасно скатилась вниз, не глядя. Чуть не ударилась о перекладину и досадливо хмыкнула:

— Чего как долго? Я замерла.

— Классный час был, — беззлобно ответил Никита.

Девчонка презрительно пнула попавшийся под ногу шарик снега:

— Че ты там не слышал?

Тут Никите хватило интуиции догадаться, что такая взвинченная она из-за школы — видимо наругали, и тему замял. Тем более, что стоять на месте и правда ноги мерли. Парень неуверенно глянул на темное зимнее небо — такое мрачное, что вот-вот и снег повалит, и предложил:

— Пошли ко мне, матери до ночи не будет.

Лиза сначала не поняла, а потом как-то подобралась вся — ему даже показалось, что сейчас бросится бежать. И посмотрела. С тем подозрением, с которым глядела в первый раз, когда они шли по школьному двору.

Подумала, а потом очень-очень медленно кивнула, так и не сводя с него расширенных, каких-то заполошных глаз. И всю дорогу то и дело бросала на него недоверчивый взгляд — не передумал ли? Правда идут?

Квартира на Лизу тоже произвела неожиданное впечатление, хотя Никита хоть убей не мог понять чем — обычная квартира, как у всех. Но девчонка почему-то заходила аккуратно, будто чего-то опасалась. И обувь почему-то принялась снимать не сразу, а чуть погодя, осмотревшись, и не у обувницы, а у самой двери, не ступая с коврика.

В комнату она прошла почти на цыпочках, ничего не задевая и не касаясь, на диван не села, то и дело стреляя в приятеля глазами. И только тут Никита вдруг сообразил — Лиза отчаянно стеснялась — у нее ноги подгибались от страха.

— Чаю хочешь?

Девчонка отрицательно покачала головой, а потом вдруг кинула на него мимолетный взгляд полный такой благодарности, что Никита залился краской.

Впрочем, в комнате Никиты она успокоилась. И повеселела, от дворовой хмурости не осталось и следа.

Лиза пила вторую банку пива и крутилась на компьютерном стуле. Его колесики скрипели, вид на шкаф сменялся видом на монитор, и наоборот. Комната вращалась перед глазами, горящие лампочки мелькали, и девчонка приходила в восторг — ее это смешило:

— Клевая штука! — весело бросила она и пустила кресло в обратный путь.

— Стул как стул, — парень пожал плечами и тоже сделал глоток. Помаялся немного неуверенностью, а потом не сдержался, — а ты что, с Саидом встречаешься?

Разговоры Лизы всегда сводились на тамошних знакомых, из-за них она уже совсем разругалась с опекуном — тот ее грыз и распекал, и девчонка теперь почти все время проводила на улице, возвращаясь домой только затемно или когда терпеть мороз становилось невмоготу. А Никиту больше всего снедало любопытство насчет Саида.

— Да ты че, — девчонка сделала еще один виток, откинув за спинку грязноватые слипшиеся в сосульки волосы, и уважительно присвистнула, — Саид крутой.

Ответ поверг Никиту в недоумение:

— А зачем ты тогда? — проклюнувшееся чувство неловкости было моментально подавлено силой нездорового интереса. Парень испытующе посмотрел на подружку, — ну… с ним.

Побоялся, что она обидится, но Лиза даже ухом не повела. Она-то как раз не считала интимные расспросы чем-то неудобным. И окинула его удивленно-возмущенным взглядом:

— Да ты что? Это же клево! — и даже перестала крутиться на стуле, так ее захватило желание объяснить очевидное. Голос Лизы приобрел слишком уверенные, чтобы быть правдивыми интонации, — трахаться — это клево. Хоть какое-то удовольствие! Что мне еще делать? — она потянулась за пивом и, упиваясь чувством собственной значимости, с присвистом протянула, — это круто.

Лиза говорила покровительственным тоном и смотрела на него с унижающим самодовольством. Никите было уже семнадцать, а ей только четырнадцать, но Лиза не упускала шанса продемонстрировать свою взрослость.

Парень прикрыл бутылкой вспыхнувшие щеки и недоверчиво хмыкнул.

В отличие от Лизы в его классе девушки были уже взрослые: зрелые и оформившиеся. В прошлом году Никита встречался с высокой зеленоглазой Мариной. Но как-то особо далеко не зашло. Да и не приведешь же девушку домой на два часа, пока мать на работе.

Дело ограничилось обжиманиями в кинотеатре и бесконечными поцелуями в парке. Потому что, если говорить откровенно, глупыми отговорками Никита только оправдывал свое смущение.

— Хочешь научу что и как?

Парень поперхнулся — Лиза озвучила абсурдное предложение как само собой разумеющееся.

И смотрела на приятеля с самодовольной добротой. Так смотрит учитель, выдающий банальные истины за сокровенные знания под доверчивым взглядом ученика. Сейчас Лиза сознавала себя необычайно взрослой по сравнению с Никитой, и это явно доставляло ей удовольствие.

— Да иди ты. — Парень огрызнулся и потянулся за пивной банкой, чтобы скрыть смущение.

— Ну как хошь, мое дело предложить, — Лиза хмыкнула с деланным равнодушием и принялась снова вращать табурет.

Колесики противно скрипели. От одного вида того, как она крутится кружилась голова.

Парень сделал еще пару глотков, но пиво уже согрелось и стало отдавать кислятиной и брагой. В комнате стало душновато. Он неуютно завозился на стуле, стараясь думать о чем-то другом.

Но спустя пару минут, быстро и недоверчиво глянул, снова отвел глаза и коротко бросил:

— Шутишь?

Лиза как раз обнаружила, что если упереться носками в пол и вертеть стул не по кругу, а вправо-влево, он крутится еще быстрее, и теперь расшатывала ножки.

— А чего такого? — она легко пожала плечами, — я могу. Хоть попробуешь. Мы же друзья.

Никита над этим не задумывался, но пожалуй да — они все-таки были дурьями.

— А… — он замялся, смотря на подружку, которая к счастью не поворачивала к нему головы, полностью поглощенная своей забавой. Уши у него полыхали. Парня одновременно раздирали смущение и любопытство, — у тебя их много было?

— Кого? — и тут же вскинула подбородок и гордо расхохоталась, — ой, да дофига! Я этим второй год занимаюсь.

Парень недоверчиво на нее уставился, во рту резко пересохло. Мысли его раздирали противоречия, он никак не мог определиться. Но тут Лиза сама перешла к решительным действиям:

— Да ладно, не дрейфь. Я все умею. Делов-то! — напоследок жадно глотнула пива, вливая сколько влезет. С полным ртом и надутыми как у хомяка щеками забралась на кровать. Как обезьяна поджала под себя ноги.

Кровать Никиты всегда была аккуратно накрыта, уголки подогнуты. Лиза завозилась, устраиваясь поудобнее и сминая покрывало. Поджатые по-турецки ноги были тощие, отчего ступни казались несуразно большими. Поверх колготок были надеты несвежие носки, и девчонка то и дело сверкала грязными пятками.

Ситуация была нелепая.

Никита остро чувствовал несуразность происходящего. Но почему-то все никак не мог собраться, раскрыть рот и обратить все в шутку. Внутри надрывно и алчно зудело: ведь сама предлагает. Ну что такого — от Лизы не убудет. Ведь она же не против. А он только разок попробует и все. По-дружески.

А Лиза уже настойчиво поторапливала:

— Свет-то выключи. — Таким тоном, будто ничего особенного не происходило.

Никита машинально послушался — щелкнул выключателем. Комната погрузилась в темноту — было всего четыре часа, но зимнее солнце садилось рано. Только спустя пару секунд он проморгался и различил силуэт Лизы, сидящей на его кровати.

— Давай, иди сюда. — Та похлопала по покрывалу рядом с собой.

Никита неуверенно приблизился, сел — матрас промялся, чуть скрипнуло днище. У парня нервы натянулись так, что он остро слышал каждый шорох: сипловатое дыхание Лизы, свист ее простуженного носа. И влажное причмокивание, когда она принялась его целовать. Неловко оглаживая руками шею и голову, и тычась языком ему в губы.

Последующие пятнадцать минут Никите запомнились сумбурно. Его охватил алчный азарт, как и бывает с подростками, впервые дорвавшимися до женского тела. Горячечный и бессмысленный. Сродни тому, в котором дикие котята долго с бестолковой жестокостью рвут добычу зубами, вместо того чтобы нанести один прицельный удар.

Парень пыхтел, возился и мало замечал девочку лежащую под ним. Сама Лиза оставалась пассивна и ничем не помогала. Но ничему и не сопротивлялась. А потому почти не запомнилась и даже слабо ассоциировалась с той Лизой, которую он знал в повседневной жизни. К тому же из-за стоящей в комнате темноты Никита запомнил ее только тактильно. Болезненно худое и какое-то колючее тело, неприятно сухую, неровную кожу на спине и несвежие, жесткие и жирные на ощупь волосы.

И еще запах — смесь девчачьих, школьных и алкогольных ароматов. Пиво, сигареты, пот, мыло и приторно-кислый запах школьной столовой, в которой она дежурила в то утро.

Все закончилось очень быстро. По юности и неопытности Никита так и не понял, сколько в словах девчонки было правды, а сколько пустого бахвальства. Будь на его месте взрослый мужчина, он бы заметил, что на самом деле та ничего не знает и почти ничего не умеет, а просто лежит на спине с широко разведенными ногами и терпеливо смотрит в потолок, иногда кривится, но не издаёт ни звука. Что вряд ли у нее до этого могло быть больше двух-трех партнеров. И что ни о каком «удовольствии» не идет и речи.

22

Прихода психолога Денис Матвеевич ждал с куда меньшим волнением нежели соц работника. Возможно потому что изначально был настроен скептически и ни на что особо не рассчитывал. Но женщина пришла вовремя и вела себя даже удивительно приятно, впрочем, это было естественно, ведь она отрабатывала полученные деньги.

Денис Матвеевич же был сумрачен и скуп на разговоры, не особо расшаркиваясь поздоровался и сразу же не затягивая, вызвал детей из комнаты. Лизу он заранее ни о чем не предупреждал, да и сейчас только холодно бросил:

— Это Ольга Викентьевна, детский психолог. — По большей части потому, что даже разговаривать с Лизой ему было противно.

Девчонка, стоя в дверях спальни, посмотрела на женщину с прищуром и ничего не сказала. Мальчик тоже боязливо выбрался из своей комнаты и теперь застенчиво жался к ногам сестры, глядя на пришедшую одновременно испуганно и любопытно.

А дальше пошло странно. Денис Матвеевич проводил психолога в зал, туда же нехотя вошла и Лиза с братом. Женщина, тепло улыбаясь уселась в предложенное кресло, откинулась на спинку и замерла. И больше ничего не предпринимала, выглядя совершенно расслабленной. Повисла тишина.

Ольга Викентьевна смотрела на детей — они на нее, ничего не происходило. От напряжения у Дениса Матвеевича закололо затылок.

Потом Лиза медленно и демонстративно развалилась в кресле, вальяжно закинула ноги на подлокотник и, подцепив двумя пальцами жвачку, начала вытягивать ее изо рта длинной ниткой, запрокидывать голову и закидывать обратно. Всем видом изображая вызывающую расслабленность. Малыш молча и робко сидел, прижимаясь спиной к креслу сестры, и таращил на гостью глаза.

Минуты текли одна за другой, ничего не менялось. Кроме щелканья жвачки Лизы в комнате не раздавалось ни звука.

Наконец, женщина, насмотревшись на что-то известное ей одной, отмерла и улыбнулась:

— Может, вы угостите меня чаем? — обратилась она к ребятам, скорее даже к старшей Лизе.

Та резко скосила глаза, пару секунд молча сверлила гостью взглядом, а потом недовольно огрызнулась:

— А вы сюда что, чаю попить пришли?

Денис Матвеевич вспыхнул:

— Лиза! — прикрикнул он, девчонка прикусила язык. Профессор суетливо вскочил со своего места, стараясь загладить неловкость, замельтешил перед глазами, — пойдемте, в кухню. — Подал женщине руку и распахнул дверь. Дети же с места не двинулись, и ему снова пришлось прикрикнуть, — Лиза!

Только после этого девчонка скривилась, лениво спустила ноги с подлокотника. Неторопливо нога за ногу поплелась на кухню, всем своим видом показывая, что делает большое одолжение. Мальчика она походя схватила за ладошку и потащила за собой.

В кухне на столе не было ничего вкусного — ни конфет, ни варенья, одни сухофрукты, тщательно вымытые и разложенные в глубокой пиале. Денис Матвеевич не ел и не держал сладкого, считая его крайне вредным для здоровья.

Лиза села напротив женщины и исподлобья наградила гостью неприязненным взглядом. Денис Матвеевич расставил перед сидящим кружки с обжигающе-горячим крепким чаем. Девчонка глянула, недовольно скривилась и забрала кружку у малыша. Поднявшись выплеснула половину кипятка в раковину, разбавила холодной водой и вернула мальчику. Только тогда он, вопросительно посмотрев на сестру, притянул чашку к себе.

Чай пили в той же напряженной тишине. Единственным человеком, который казался расслабленным и вполне довольным происходящим выглядела Ольга Викентьевна. Она отхлебывала из чашки маленькими глоточками и наблюдала за остальными.

Денис Матвеевич брал из пиалы что придется. Лица, брезгливо покопавшись, выбрала для себя только урюк, который жевала без удовольствия, только чтобы разбавить чем-то чай. Две сморщенные рыжие ягоды бросила и Яну, но мальчик очень вежливо отодвинул их ладошкой на середину стола. И стал пить, уткнувшись в чашку, стараясь даже не смотреть в их сторону.

— Ян, а что ты любишь? — женщина улыбнулась мальчику.

Тот смутился, быстро и вопросительно глянул на сестру, но та прямого запрета на разговор не дала. Тогда мальчик ненадолго задумался, глядя в потолок в поисках ответа и громко выпалил:

— Конфетки. Нам в садике давали.

Женщина понимающе рассмеялась и придвинулась ближе.

Лиза недовольно сверлила ее взглядом и ковыряла на столе сушеный инжир, рассыпая по скатерти мелкие как тычинки косточки.

— А какие конфетки? — Ольга Викентьевна улыбалась, глаза ее лучились добротой. Незаметно она оказалась сидящей уже рядом с мальчиком.

Польщенный вниманием малыш оживленно завозился на стуле:

— Синие. И с мишками.

Женщина серьезно и согласно закивала:

— Я тоже люблю с мишками, — и будто ненароком через голову малыша обратилась к старшей девочке, — а ты?

Та резко повернулась, вперилась в психолога пристальным вызывающим взглядом и коротко отчеканила:

— Что «я»?

На секунду женщина задержала на ней внимательный взгляд, потом почему-то кивнула и больше спрашивать не стала. Вместо этого поднялась, оставив недопитую чашку и протянула руку мальчику:

— Яночка, а ты покажешь мне свои игрушки?

От такого внимания мальчик до чрезвычайности разволновался. Он заелозил на стуле, поглядывая то на гостью, то на сестру. А потом соскочил и подпрыгивая от возбуждения кинулся в комнату.

Игрушек у Яна было мало и смотреть особо не на что. Но женщина терпеливо разглядывала детские «сокровища», казалось, ей совершенно не было скучно с трехлетним ребенком и каждое его слово вызывало у нее живейший интерес. Малыш млел от удовольствия изо всех сил стараясь понравиться.

— А ты любишь ходить в детский сад? У тебя там много игрушек? — женщина листала размалеванную книжку.

Мальчик от нетерпения не в силах усидеть на месте уже совал ей раскраску:

— Люблю.

— А с детками другими играть любишь?

— Не люблю. Они все глупые. И игрушки глупые. Мне с ними не интересно, — он пыхтел взволнованным ежиком.

— А с кем интересно?

— С тетей Маиной интересно — она слова учит писать. И я уже стишки могу с книжки писать — я всю книжку писал!

— Ты уже умеешь писать? Какой молодец, — женщина деловито погладила его по головке, малыш от удовольствия залился краской. — А рисовать? Давай-ка мы с тобой порисуем. Неси карандаши.

Малыш, кубарем скатившись с дивана, побежал в комнату. Женщина заметила, как из угла на нее опасливо смотрит Лиза и улыбнулась:

— А ты что любишь? Увлекаешься чем-нибудь?

Та мгновенно зло ощетинившись:

— Я-то вам зачем? Вы его проверять пришли — его и спрашивайте. — Каким-то внутренним интуитивным чутьем девочка поняла, что она сама врача не интересует, но от этого казалось только больше насторожилась.

Ольга Викентьевна снова кивнула:

— Ты злишься? — и тут же добавила, не дав Денису Матвеевичу возможности повысить голос, — ты имеешь право сердиться — я тебе чужая. Я не буду тебя спрашивать, если не хочешь. А если появится желание — мы с тобой поговорим.

И сразу отвернулась, тем более, что Ян уже приволок порядком изжеванные и отчасти высохшие фломастеры.

— Нарисуй мне что-нибудь, а я посмотрю.

Мальчик трудился увлеченно. Ерзал на коленках вокруг листа, пыхтя и шмыгая носом, быстро и неумело награждая рисунок десятком мелких, ему одному понятных, деталей. Намалеванная на листе рожа пестрела обилием цветов и резкостью граней. Все было прорисовано тщательнейшим образом, даже обведено.

— А это кто? — женщина внимательно смотрела на рисунок.

— Лесной гоблин! Нам тетя Маина сказку читала! — мальчик гордо посмотрел на рисунок и вдруг всполошился, добавил к физиономии разномастные красные рога и после этого уже остался абсолютно доволен.

Морда на рисунке топорщила бороду, больше похожую на мохнатый веник, смотрела из-под круглых как блюдца очков и неуловимо напоминала стоящего позади и нервно хмурящегося профессора. Ольга Викентьевна с трудом подавила улыбку.

Кроме того, Ян наградил порожденного собственным богатым воображением гоблина разномастными торчащими ушами и усами. С этими деталями рисунок странным образом еще сильнее напомнил пожилого опекуна детей.

Мальчик же открыто и бесхитростно тараторил:

— Он живет в лесу. И у него дубина, — он распахнул ладошки на всю возможную ширину, — во-от такая. И еще он ест маленьких детей и еще овечек и… — и принялся рассказывать, явно мешая воспоминания из прочитанной сказки и собственный вымысел. Легко переходя из одного в другое, не ощущая, где заканчивается рассказанная история, а где начинается фантазия.

Ольга Викентьевна слушала и кивала. Между глаз ее залегла чуть заметная складка.

— Ян, а нарисуй мне дерево. — Она ненавязчиво положила перед малышом еще один лист чистой бумаги.

Мальчик тут же схватился за фломастеры. Через минуту было готово и «дерево».

— А что это за дерево?

— Пальма! — Он гордо в трепетном ожидании похвалы смотрел на гостью. Та одобрительно кивнула:

— Какая красивая. А почему она желтая, у нее что-то болит?

— У него корни кривые, — радостно улыбнулся малыш, — потому что их червяки едят!

В сущности малышу предлагалось спроецировать на рисунок себя, а на мнимые болезни собственные душевные переживания. Что он и выполнял, усердно и простосердечно:

— А на стволе погрызено! И у нее листья падают, — мальчик ткнул пальчиком в верх рисунка, неряшливая мочалка мало напоминала пальмовые листья.

Недолгие три года жизни малыша травма наслаивалась на травму.

— Там обезьянка сидит. В очках. И еще у нее красная кофта. И она листики ломает. Прямо вот так! — он проиллюстрировал свои слова жестами.

И как и следовало ожидать, самая тяжелая из них приходилась на вторую треть — смерть матери, детдом.

— А давай его полечим. — Женщина подбодрила малыша улыбкой, — когда ты болеешь, кто тебя лечит?

— Мне Лиза коленку заклеивала, вот тут! — мальчик гордо ткнул в коленку на которой еще виднелась незажившая розовая кожа, — а еще Лиза мне горький чай дает, когда болею и одеялом укрывает.

Ольга Викентьевна провела в доме час, после чего засобиралась, вполголоса, незаметно для детей, дав знать профессору, что теперь хочет поговорить с ним наедине.

— Лиза! — тут же рявкнул Денис Матвеевич, — забери ребенка в комнату.

Та, будто только и ждала команды, подхватилась с кресла. Мальчик застыл, глядя на уходящую женщину полными разочарования и слез глазами, но когда сестра схватив его за ручку безапелляционно потащила в комнату не пикнул. Лиза ушла хмуро и не прощаясь, громко захлопнув за спиной дверь.

Сама Лиза была страшно зла из-за прихода этой женщины. Сердилась за то, что врачиха лезет не в свое дело, сердилась на Дениса Матвеевича. И больше всего на то, что та так интересовалась Яном. Будто с ним что-то не в порядке, будто братишка у нее не нормальный. А Лиза, хоть и не любила брата, но точно знала — все с ним хорошо, он понормальней всех остальных детей в садике и даже лучше их всех вместе взятых. И собиралась с кулаками кинуться, скажи эта носатая тетка хоть слово плохое о Янке.

Кипя от негодования Лиза уселась на стул, с которого ее сорвал окрик профессора. Уставилась в начатое домашнее задание, а понимала в нем еще меньше, чем до того, как старик вызвал их в комнату.

Начала читать, но ни слова не поняла.

Начертите угол «АОВ»…

В школе Лизе приходилось туго. Маленькой она в садик не ходила, а мать читать не учила. И потому девочка была косноязычной и плохо запоминала. Даже если учила параграф наизусть, могла только повторять слово за словом, как написано в учебнике. Но плохая память неизменно теряла фразы и предложения сколько не бейся над зазубриванием. А потеряв одно слово следующее уже напрочь терялось из сознании Лизы. И она могла только стоять и молчать глядя в пол. И сколько бы учительница не подталкивала ее наводящими вопросами Лиза слышала только смешки в классе и не могла найти в голове ни единой мысли.

На математике было еще сложнее. Если учительница разбирала на доске пример и объясняла его Лизе иногда удавалось понять объяснение. Но та тут же давала второй пример, по словам учителя абсолютно идентичный, только изменив цифры. Для закрепления. А Лиза смотрела и злилась — тот другой пример всегда был совсем иным. Для Лизы в нем не было ничего общего с предыдущим. И решить его было свыше ее сил.

«и с помощью транспортира проведите луч ОС так, чтобы луч ОА являлся биссектрисой угла ВОС»…

Этого она уже не понимала. И все никак не могла разобраться — вслушиваясь в то, что говорят в коридоре и отвлекаясь от осмысления.

Прочитала еще раз, медленно:

«…чтобы луч ОА являлся биссектрисой угла ВОС…»

Почему ВОС? Какой еще угол ВОС?

Взрослые закрыли обе двери: и в комнату и в коридор. Но все равно кое-что разобрать удавалось. И Лиза напрягала слух больше, чем вглядывалась в учебник.

— … такие вещи закладываются и в пренатальном периоде. Возможно, было какое-то отторжение со стороны матери, может быть в первые дни после рождения.

Какие «такие вещи» Лиза прослушала, а что такое «пренатальный период» не знала, но слова психолога ей не понравились.

А тут еще Ян завертелся у ног, мешая сосредоточиться:

— А куда ушла тетя? — канючил он. — А тетя еще придет?

Девчонка раздражённо отмахнулась. Брат для Лизы брат был постоянной обузой. С потными грязными ладошками и сопливым носом. Его приходилось кормить, мыть, водить в туалет, укладывать спать и каждый день таскать в садик.

— Теперь мы уже имеем последствия. Чтобы убирать нарциссические компоненты из поведения, чтобы впоследствии это не проявлялось рецидивами сейчас нужно начинать работать с ребенком. Я вам сразу должна сказать, что такая работа обычно длится долго. Три, может четыре года, иногда даже шесть…

Женщина говорила что-то сложное и заумное, и девочка, хоть и слушала, а сути уловить не могла.

Тетрадь с так и не начерченным углом ВОС лежала перед ней забытая.

— Денис Матвеевич. Позвольте мне говорить откровенно… Вы взяли детей из неблагополучной семьи. Это и наследственность и неблагоприятная обстановка. Я думаю, вы и сами все понимаете…

Девочка скрипнула зубами от злости — конечно, много они все в этом понимали!

— Лиза, Лиз… ну Лиз… — а малыш стоял у ног и требовательно дергал за штанину, привлекая к себе внимание. Его звонкий настырный голос перебивал все звуки.

— Отцепись, — девочка раздраженно цыкнула языком, но он и не подумал слушаться:

— Лиз, ну Лиз, а что ты делаешь?

— Уроки, — огрызнулась она, почувствовала, как он снова настойчиво тянет за штанину и торопливо подхватив мальчика подмышки, заволокла к себе на колени. Яну не так часто дозволялось посидеть на сестриных коленках, он не привык и притих от удивления.

— Ваш Ян — просто поразительный ребенок. Я работаю с детьми больше пятнадцати лет и искренне вам говорю — такого случая я больше не встречала. Чтобы из такой среды и такой семьи вышел настолько уникальный ребенок. У него очень высокий уровень развития.

Перед глазами Лизы маячила встрепанная макушка братишки — волосы у него спутались и торчали в разные стороны, ему тяжело было усидеть на месте и он уже начал потихоньку возиться на месте. Лиза вспомнила, что а садике тоже так говорили — Ян какой-то уникальный.

— Я понимаю, что у него много проблем психологического свойства. Если бы ребенок не прожил первые годы с матерью, если бы сразу попал в благополучную семью, их бы не было. Но сейчас мы имеем то, что имеем. — Голос женщины приобрел горячие убеждающие интонации. — Денис Матвеевич, от вас зависит очень много. Ребенок нуждается в социальной адаптации, в особом обращении. Вам необходимо…

Ян непоседливо елозил у нее на коленях, хватаясь ладошками за край стола.

— …его «я» фрагментарно, не определено, такие люди не могут существовать как бы сами по себе. Понимаете, он постоянно ищет кого-то извне, некоего человека рядом, которого мог бы использовать в качестве себя.

Лиза все еще прислушивалась, но понимала все меньше и меньше. Как с той задачей. И даже не знала уже за Яна эта тетка или против.

— Это как бы крючок, понимаете? Он воспринимает мир только через какого-то одного человека, совершенно особенного для него, на котором мальчик акцентуирует весь окружающий мир и самого себя.

Малыш развернулся, больно уперевшись в ноги сестры и обожающе уставился Лизе в лицо.

— Это его взрослый — единственный и идеальный. Он будет вас или обожать или отторгать, то или другое, ничего среднего. И чем взрослее мальчик будет, тем сложнее ему будет с этим жить. И ему самому и соответственно людям вокруг, понимаете? Вам сейчас важнее всего убедить его в собственной ценности. В первую очередь ребенок должен понять, что он важен сам по себе. Пока что он уверен, что его любят только за какие-то заслуги. Такую концепцию мира ему транслируют взрослые.

Лиза не поняла слова «транслируют». Но вообще-то это было не особенно важно. Она думала о том, что говорят о Яне. Хотя сама Лиза не видела в нем ничего особенного, но ясно понимала, что взрослые видят. Значит что-то такое наверное все-таки было.

Только тут Лиза заметила, что братишка уже давно и увлеченно карябает в ее тетради. Вся страница, предназначенная для так и не выполненного домашнего задания была исчеркана. А угол АОВ покрыт кривыми буквами и короткими, с неправильным наклоном словами: «кот», «дом», «сад», «лиза», «лиза», «лиза».

Она вспыхнула от досады, открыла уже рот, чтобы обругать, но вдруг передумала. И решила: ладно, пусть. Все равно ведь ничего путного она не сделает. А если он и правда такой умный. Пусть.

И Ян увлеченно карябал, время от времени оборачиваясь и заглядывая сестре в лицо, будто ища одобрения.

— Такие дети всегда хотят угодить, понравиться. Сделать нечто такое, что заставит окружающих их оценить. У него уже есть панический страх неудачи. Вы его взрослый, его опекун — авторитет. Вы должны это изменить, внушить ему: «Ян, я тебя люблю не за что-то, а потому что ты — это ты».

Лиза уже перестала слушать разговор за стенкой. Поудобнее устроила братишку на своих острых худощавых коленках — он уже стал тяжелый. Ян от такой ласки разомлел, заулыбался, счастливо выводя каракули по клетчатому листу. И то и дело, буквально поминутно оборачивался, заглядывал ей в глаза ища внимания и одобрения. И Лиза ему улыбалась.

В это время как Денис Матвеевич, взбудораженный длинным странным разговором с психологом и кучей маловразумительных советов был хмур и раздосадован. Он уже провожал женщину, подавая ей сумку и помогая надеть пальто, а сам все еще утопал в сонме недодуманных мыслей и оттого казался рассеянным.

— Денис Матвеевич.

До того, что сразу не сообразил, что она снова к нему обращается. И судя по принятой статичной позе, не собирается уходить. Видимо она твердо вознамерилась сказать что-то еще.

— Денис Матвеевич, — снова повторила она, — может это не мое дело, но я все же хотела вам сказать, — судя по тому насколько медленно она говорила, будто обдумывая каждое слово, особой решимости в ее действиях все-таки не было. — О вашей девочке, — женщина неуверенно глянула на закрытую дверь детской и чуть понизила голос.

Профессор затоптался на месте. Эту неприятную, отталкивающую тему ему вовсе не хотелось поднимать.

Ольга Викентьевна это явно заметила, но оттого лицо ее только приняло еще более уверенное упрямое выражение:

— Денис Матвеевич, я вижу, что у вас не складываются отношения. — Она заговорила скорее, будто опасаясь, что ее прервут — профессор и в самом деле уже недовольно топтался на месте, — я говорю это не из меркантильных побуждений, вы можете и не обращаться ко мне. В городе много хороших специалистов, я могу порекомендовать вам человека. Могу в Москве найти, если хотите. — Она решительно посмотрела в глаза, — но я вам настоятельно — крайне настоятельно — советую начать работать с девочкой.

Женщина напряженно замерла посреди коридора, прижимая к груди сумку:

— Понимаете, Ян еще маленький, он избежит некоторых, — она подумала и сформулировала, — сложностей. Ко мне часто приводят приемных детей — и почти всегда с ними бывают проблемы. С Лизой будет хуже, она уже большая, фактически подросток. Ребенку трудно раскрыться для нового взрослого, довериться ему. — Женщина с такой внутренней силой смотрела Денису Матвеевичу в глаза, будто пыталась взглядом пригвоздить к месту. — Попадая в новый дом они часто начинают вести себя безобразно, выкидывать разные номера. Сбегают, бродяжничают, портят вещи, закатывают истерики, ругаются, прогуливают школу. Даже воруют.

Денис Матвеевич скривился — то, как спокойно она говорила о таких вещах, само по себе уже казалось ему дикостью.

Но женщина кажется понимала его настроение и даже старалась предупредить негативную реакцию:

— Денис Матвеевич, поверьте, это не только у вас, это распространенный тип поведения. Поймите, такому ребенку — усыновленному — очень важно чтобы его любили. Гораздо важнее, чем родному. Родные дети и так уверены в родителях, как бы их не наказывали. А приемному необходимо сначала поверить. Лизе важнее всего доказать самой себе, что вы взяли ее не просто так. Что вы ее любите, что она вам нужна. Даже такая «плохая», какая есть. Она подсознательно старается для вас быть настолько отрицательной, насколько может.

Профессор против воли изобразил на лице не то что недоумение, а крайнюю степень брезгливости.

Он получил кучу абстрактных, не связанных с реальностью советов и смутных рекомендаций. А уж доброхотных наставлений относительно Лизы он и вовсе не просил и слушать не желал.

— Она вас проверяет. — Ольга Викентьевна продолжала неотрывно смотреть в глаза. — Сможете ли вы любить ее. Ей нужно в этом удостовериться. А вам нужно добиться ее доверия, вы понимаете?

Что она, собственно, пыталась внушить? Что Лиза ждет чтобы он ее полюбил?

Профессор передернулся. Лиза и слова-то такого не знает! Дрянь (а он уже привык про себя называть Лизу только так), которая в четырнадцать лет уже и пьет и якшается с мужиками. Которая просто не понимает человеческого языка. Ей надо от него только денег и полной безнаказанности. Чтобы превратить его жизнь в ад, а дом в шалман.

Собственно, он даже не ответил. Женщина и без того все поняла по выражению лица профессора. По его плотно сжатым губам, напряженному движению желваков и невольно образовавшимся складкам на лбу.

Закончив говорить она внимательно посмотрела на собеседника, потом сама себе разочарованно покачала головой и принялась застегиваться. Сухо и скомкано попрощалась, не забыв извиниться за излишние советы. И получив в ответ дежурное, до крайности вежливое прощание, вышла за дверь.

Профессор едва нашел в себе силы соблюсти вежливость. Все в нем кипело и клокотало. Хотя сам он не мог бы точно сказать на кого так негодует, на незадачливого психолога, ненавистных ему неисправимых детей.

Или на собственную наивность, позволившую ему так позорно надеяться на то, чего никогда не могло случиться. Потому что чудес не бывает — дети эти были абсолютно неисправимы и профессор только утвердился в том, в чем и без того был уверен.

23

— Лежат у нас в коробке

волшебные игрушки:

Серебряные звезды,

гирлянды и хлопушки.

Ян, водруженный на высокую табуретку, будто на трибуну декламировал стишки. В самой большой комнате детского сада, празднично украшенной, блестящей, шуршащей и отдающей рябью в глазах, набилась толпа мужчин и женщин, рассаженных по кругу.

Аляповатые украшения, криво вырезанные самими детками из цветной бумаги были развешаны по всем стенам. Денису Матвеевичу на голову то и дело падал конец гирлянды, и профессор с раздражением ее отпихивал. В нос бил запах хвои, мандаринов, какао и манной каши. Стоял шум и гомон.

Новый год уже остался позади. Праздничные каникулы университетской профессуры всегда были короче, чем у других. И в детский садик Денис Матвеевич приехал прямо из Москвы. Чему был только рад.

Впрочем, сам праздник он встретил приятно, даже хорошо. На тридцать первое уехал за город встречать Новый год с коллегами. Имея обширные связи, он каждый год получал по два-три подобных вежливых предложения, но всегда тактично отказывался. Во-первых, будучи закоренелым холостяком не желал смущать не очень близких ему людей. Во-вторых уже привык проводить эту ночь в тишине и покое. Но в этот раз сама мысль о нахождении в доме детей вызвала такое отвращение, что Денис Матвеевич поступившись принципами, согласился поехать за город.

О чем не пожалел, немолодая интеллигентная компания, почти всех в которой он так или иначе знал, домик в запорошенном снегом лесу, и даже комната, хоть и гостиничная, а уютная. Вернулся в город он только на следующий день или вернее сказать, к вечеру.

— Мы елку украшали.

Я встал на табуретку

И три шара хрустальных

повесил сам на ветку.

В садике Денис Матвеевич чувствовал себя глупо и неловко.

Мальчик читал с явным удовольствием. Его звонкий высокий голосок вибрировал под самым потолком. И в этом было что-то неприятно-стыдное. Профессор, обладая тонкой душевной организацией, всегда остро чувствовал и переживал чужую неловкость.

А тем более, если она имела отношение к нему лично. В честь праздника воспитательницы напялили на мальчика белый пушистый костюмчик-комбинезон. С хвостом-помпоном и длинными розовыми ушами, одно из которых не держалось и падало набок, что на взгляд профессора выглядело до крайности неаккуратно и очень глупо.

Однако, взрослые по большей части этому только умилялись, сидящие в зале родители малышей одобрительно улыбались «зайчику» и тот цвел от удовольствия.

Стишок закончился, взрослые приготовились для порядка поаплодировать, и тут мальчик неожиданно не закрыл рта:

— Встали девочки в кружок,

Встали и примолкли.

Дед Мороз огни зажёг…

Сразу возникла небольшая заминка. Некоторые родители поняли в чем дело и засмеялись, воспитательница кинулась к елке, возле которой была установлена табуретка. При виде нее мальчик и не подумал закончить «выступление», но вежливо сделал паузу, уставившись на женщину внимательными глазками-бусинками.

Та с улыбкой наклонилась:

— Янычка, а этот стишок Машенькин. Машенька же тоже хочет почитать.

В углу стояла пухленькая как колобок Машенька в костюме феи, сжимала в кулачке «волшебный» жезл со звездой на конце, сосала леденец и не выказывала никакого желания выходить на всеобщее обозрение.

Все больше родителей в зале смеялись, до Дениса Матвеевича долетали женские голоса, и ласковые, сюсюкающие эпитеты. Один профессор не разделял всеобщего умиления. Он непереносимо конфузился.

А «зайчик» поднял на заведующую личико и громко и уверенно, будто объясняя очевидное, проговорил:

— Машенька плохо прочитает! Она глупая! А я все стишки знаю — все-все!

В комнате раздался смех — Денис Матвеевич пошел пятнами.

Но все остальные только больше развеселились и прониклись к «зайчику». Когда воспитательница, подхватив того под мышки, сняла малыша с табуретки, добродушный, как и большинство излишне полных людей мужчина, сидящий в другом конце зала, засмеялся:

— Да пусть прочитает — мы послушаем!

Мамаши одобрительно рассмеялись, но снятый с табуретки мальчик уже залился слезами. Беззвучный поток потек по раскрасневшимся щечкам, глаза его наполнились горем.

Взрослые кинулись утешать. Ему совали конфеты и игрушки, гладили по шерстяным ушам, говорили ласковые слова и вытирали щечки. Мальчик сжимал в руках новую пожарную машину, подаренную Дедом Морозом, и плакал горючими слезами.

— Ой какие слезы, какие слезы большие у зайчика текут. Иди ко мне, — женщина с первого ряда особенно жалела несостоявшегося артиста. Мальчик неожиданно перестав плакать, уставившись на нее во все глаза. — Посиди-ка рядом, — женщина убрала сумку, освобождая для него место на соседнем стуле.

Воспитательницы, не теряя времени, усадили мальчика, обласканный «зайчик» притих, атмосфера успокоилась — можно было продолжать концерт. Заведующая, воспользовавшись передышкой, поспешно водрузила на пустующий табурет ожидавшую Машеньку.

Все взгляды переместились в сторону елки и остановились на пухлой девочке. Та замерла на своем постаменте внимательно посмотрела на толпу глядящих на нее взрослых, на елку, на зареванное лицо Яна, не вспомнила первую строчку… и тоже залилась воем. К ней за компанию присоединился еще чей-то малыш в другом конце зала. И наконец воцарился уже полный хаос.

Взрослые смеялись и ахали, уговаривали и отчитывали. Игрушки звенели, музыка играла: «…на праздник к нам пришла».

«Тетя, тетя, а я все стишки знаю. Все-все. Давай я тебе почитаю» — Ян донимал добросердечную женщину, посадившую его подле себя. И надо всем этим басисто ревела Машенька. Лицо ее покраснело в цвет свеклы, изо рта текли слюни, из глаз слезы, из носа блестящая жидкая слизь. В липком кулачке она все еще держала чупа-чупс и плача содрогалась складками детского жирка под розовым, сплошь заклеенным стразами платьицем.

И тут Денис Матвеевич внезапно понял, что не любит детей. Понимание это было настолько неожиданным и откровенным, что он даже охнул.

Раньше профессор над этим вопросом не задумывался, полагая, что любить детей положено. Все любят, это что-то такое, что заложено внутри каждого нормального человека: умиляться всем этим складочками, беззубым ротикам, милому картавому говору. А ведь он был хорошим человеком, Денис Матвеевич знал про себя — он человек хороший. Добрый, отзывчивый, где-то даже сентиментальный (он всегда плакал, смотря фильмы, и всегда этого стыдился). Так как же так получилось?

И тут к нему пришла вторая часть так внезапно постигшего откровения — он не любил детей именно из-за этих. Должно быть раньше все было иначе, но стоило ему по доброте душевной, по наивности и сочувствию привести в свой дом конкретно этих детей — испорченных от рождения, порочных и бракованных — как они превратили его жизнь ад и уже начали убивать в нем все человеческое.

Во всем, что в последнее время было не так в его жизни были виноваты они и только они.

24

У Никиты Новый год тоже прошел весело. Сначала ничего не предвещало — мать как обычно наготовила на целый полк, позвала толпу родственников. В той компании относительных сверстников Никиты всего и было, что двоюродный брат и дочь материной начальницы. Но пацан был намного младше, а девчонка уже заканчивала институт — в их возрасте это еще вставало непреодолимой стеной — с ними было не интересно.

Но тут мать неожиданно порадовала — несмотря на то, что последние две недели ругалась с ним каждый день — смягчилась и подарила настоящий ноутбук. Наверняка он просто уже лежал купленным сильно заранее. Тут уж любой праздник пришелся бы ко двору, Никита двое суток не отлипал от его экрана. Плюс — начались каникулы. Не нужно было вставать спозаранок, ходить в школу, делать уроки и беспокоиться о физмате. Он целыми днями предавался безделью, валяясь перед телевизором или играя на ноутбуке. К тому же мать с чего-то раздобрилась и отпустила денег на кино, на боулинг — съездили с ребятами в Москву. В общем каникулы весело шли, особенно когда мать наконец вышла на работу и перестала маячить перед глазами и пытаться хоть как-то призвать к порядку. О Лизе он в те дни не вспоминал.

Теперь уже можно было даже кровать не заправлять до вечера. Никита как раз подумывал — то ли фильм посмотреть, то ли в игрушку сразиться. Но парня неожиданно оторвал звонок в дверь.

Мать прийти не могла — рано еще. А больше вроде некому. Никита нехотя поплелся в коридор, сдерживая по дороге зевоту. Глянул в глазок, но никого не увидев скучно бросил:

— Кто там?

Не расслышал ничего кроме какой-то возни, решил, что малышня балуется и уже раздражённо рявкнул:

— Вы к кому?

А в ответ раздалось еле внятное:

— Мож… но… к тебе?

Лиза.

Никита сглотнул:

— А… да, конечно, — и торопливо принялся отпирать дверь, — мать на работе, она до…

Открыл и умолк не договорив.

Она стояла посреди коридора, в полумраке. Без шапки, без шарфа, в расстегнутом пальто, под которое набился снег и теперь подтаявшими каплями блестел на воротнике и шее. Сжимала покрасневшие от мороза пальцы. Дрожала и не поднимала головы.

— Ты откуда? — только и смог проговорить Никита, делая шаг назад и предлагая войти.

Но девочка не шевельнулась, продолжала стоять на коридорном коврике, стискивать пальцами полы пальто и смотреть в пол.

— Заходи, чего стоишь… — повторил парень.

Она не слышала. У Лизы было одеревеневшее лицо — покрасневшее, опухшее. И волосы, всегда собранные в хвост, растрепались мокрыми слипшимися патлами по плечам и лицу. Ресницы у нее смерзлись, тонкие невыразительные губы посинели.

Никита после секундной заминки протянул руку и сам завел девочку в квартиру.

Лиза не сопротивлялась, двигалась механически и не поднимала головы. Даже когда Никита стянул с нее холодное, выпачканное в пыли и почему-то известке пальто. Присел и заставил снять насквозь мокрые ботинки. Носки у нее тоже были мокрыми.

Не зная что делать дальше, он неуверенно кашлянул, думая, что бы сделала на его месте мать:

— Замерзла? Может тебе чаю налить? Горячего…

Лиза пошла следом безропотно. В кухне она послушно села, сложила ладони на коленях, совсем как учительница заставляла в первом классе.

— Лиз, — парень боязливо заглянул ей в лицо. Окоченевшее, с расширенными зрачками. Оно почему-то казалось сегодня кривым, будто и нос на боку и рот не на месте. — Лиз, что случилось? — потряс он ее за плечо.

И тут Лиза подняла голову. Коротко глянула на Никиту, обвела взглядом: стол, кухню, чашку с чаем…

И громко отчаянно разрыдалась.

Мать часто закатывала истерики, но ее слезы никогда не бывали искренними. Это Никита понял только сейчас, когда увидел, как люди плачут по-настоящему.

Лиза поднесла к лицу скрещенные руки, прижавшись к мокрым от талого снега рукавам, и выла. Именно выла — с хрипом выталкивая из себя воздух и захлебываясь. Она тряслась всем своим маленьким телом, сжималась, усыхая на глазах и не отрывала рук от лица.

А Никита стоял в стороне и не знал, чем помочь.

Плакала Лиза долго. Так долго, что Никита уже начал томиться и топтаться на месте, не зная куда себя деть. Но постепенно рыдания перешли в свистящие всхлипывания, тяжелые сиплые вдохи, стоны. Потом прекратились и они. Только когда она окончательно замолчала и повисла тишина, парень едва слышно спросил:

— У тебя все нормально? — и сам почувствовал, как глупо прозвучали его слова.

Пару минут Лиза молчала, угрюмо уставившись в стол, а потом хриплым низким — не своим голосом спросила:

— Мне в ванную можно?

Никита опешил:

— Что? — но быстро нашелся и кивнул, — а да, конечно.

Там Лиза сунула в рот два пальца и ее вытошнило в раковину. Потом попросила зубную щетку. И долго, остервенело скребла ей по зубам, белая пена текла по подбородку, намок воротник.

Но Лиза не смущалась тем, что Никита стоит в дверях, вероятно, она вообще не сознавала его присутствия. Долго умывалась, не замечая, что намочила волосы, и вода с них капает на школьный пиджак.

Потом тихо вышла, не забыв погасить свет и методично, будто выполняя программу прошла мимо Никиты. Не взглянув открыла дверь в его комнату.

Парень вошел следом. Хотел было машинально зажечь свет.

Но Лиза неожиданно коротко и громко взвизгнула:

— Не надо!

Голос был испуганным, и Никита невольно отдернул руку от выключателя. Вошел в темноту.

Через пару секунд глаза притерпелись к полумраку, и он смог различить силуэт на кровати. Она сидела в самом углу, сжавшись в комок. Подтянула к груди колени, обняла их и скукожилась.

Неловко ступая, натыкаясь на предметы, Никита подошел и уселся рядом. От повисшего в воздухе запаха страха они сам весь напрягся и боялся лишний раз шевельнуться. Теперь даже свистящее дыхание Лизы было почти не слышно. Наконец, он решился и тихо спросил:

— Что случилось?

Она смолчала, но внутренним чутьем парень ощутил, что Лиза хочет заговорить, и подтолкнул:

— Денис Матвеевич что-то сделал? — понимающе предположил, — он тебя выгнал?

Лиза открыла было рот, даже издала какой-то свистящий звук, но снова смолчала. В темноте Никита скорее догадывался, чем видел, как на мгновение горестно искривились ее губы, подавляя подступившие слезы.

— Лиз.

И тут она звеняще с тем же визгливым свистом выкрикнула:

— Они заставили меня проглотить! Я не хотела! Они заставили!

Никита опешил:

— Кто? Что? Ты что-то пила, что-то крепкое, — и с испугом предположил, — водку?

Ну конечно ей надо было вырвать. Они же раньше пили только пиво, ягодное вино. Ей всего четырнадцать, унесет.

Хотя, что в этом такого уж страшного? Чего плакать? Он уже хотел сказать, что это ничего не стоящая ерунда, но тут Лиза засмеялась — громко, истерично «ха-ха-ха — ха-ха-ха».

И Никита понял, сам от себя не ожидал, а понял.

— Кто? — только и смог выдавить он. И произнес единственное знакомое ему имя, — Саид?

Лиза уткнулась лбом в коленки, тихо всхлипнула:

— Я не знаю. Их там много было. Меня кто-то сзади держал, я не видела, — она жалко лепетала себе в рукав, отчего слова выходили невнятными, и глотала слезы. — А тот… — она запнулась, — который впереди, — не нашлась, запуталась в словах, а Никиту и без того замутило от жалости густо замешанной с брезгливостью. Ему было мерзко. Лиза правильно сделала, что не дала включить свет — это хорошо, что она не видела сейчас его лица. Особенно, когда она сказала, — Ашот.

Последнее слово было выдавлено жалобным писком. Девочка всхлипнула и как-то совсем уж по-детски удивленно протянула:

— У него жена такая хоро-ошая.

Будто эти два факта никак не могли уложиться вместе в ее сознании. И это мучило ее больше всего.

Никита не знал, что сказать. Скажи ему Лиза все тоже самое, но другим своим привычным бравирующим тоном и он бы поверил. Поверил бы, что ей это в кайф. Ведь она же намекала и утверждала, что сто раз так делала. А Лиза плакала.

Парень растерялся.

— Я просто так пришла, — девочка жалобно шмыгнула носом, утирая его рукавом, — а они… в подвале. У них там… — она поминутно замолкала, сглатывая, а потом продолжала торопясь сбивчиво объяснить, — склады. Ящики и… там ремонт.

Она перескакивала с мысли на мысль, и понять ее было трудно. Лиза не ему рассказывала, она просто выговаривалась. Теперь Никите стало ясно откуда на ее пальто пыль и известка, а ведь в нем она ходит в школу. И только когда он об этом подумал то с ясностью и необычайной четкостью осознал, что Лиза еще совсем маленькая девочка.

— Они пьяные были, — Лиза всхлипнула и зарылась пальцами в грязные спутанные волосы. — Я думала, мы в «Свету» пойдем, и они шутить будут и не прогонят. Я не хотела одна сидеть, сейчас же Новый год — праздник. А Ашот сказал «подожди». Ну я и… подождала.

Лиза верила этому Ашоту — взрослому добродушному дядьке. Она к нему ночевать пошла, когда с опекуном поругалась. И его добрая жена Лизу не выгнала, приютила. А этот Ашот сегодня — Никита внутренне похолодел, во рту разлился кислый привкус омерзения — ее изнасиловал.

— Чего молчишь?!

Он не осознал, что уже несколько минут висит тишина. Никита задумался и из этих мыслей его вырвал отчаянный возбужденный, даже злобный окрик Лизы.

— Давай-давай скажи! Вы же все обо мне это думаете! Чего ты удивляешься?! Я же блядь!

И в этом крике было столько обиды, злой детской досады, что парня вдруг охватила пронзительная, колющая жалость. Ему еще никогда в жизни не приходилось никого жалеть. Во всяком случае — так.

— Я еще в садик ходила, а все только и твердили: у тебя мать блядь и ты будешь. Что я вам конченная, пропащая, да? Это потому что мать своих харей водила и нас нагуляла! — ее голос звенел от ожесточения и отчаяния, — приведет нового и говорит: «смотри Лиза, это тебе новый папа». Папа, — она коротким яростным движением размазала по лицу злые слезы. — По улице идешь, а все кругом смотрят в спину: «Романова — у нее мать проблядь», — из нее потоком выплескивалось застарелое, годами накопленное ожесточение, — а мать нажрется и трахается-трахается. Ей пофигу с кем. И я такая же!

Никита видел, как в темноте нездорово блестят ее глаза. Девочка смотрела на него и ждала, что он скажет, но парень молчал. За полчаса мир перевернулся для него вверх ногами, во всяком случае та его часть, которая касалась Лизы. Очень оказывается несчастливой Лизы.

Но та расценила его молчание по-своему. Тихо и горько отвернулась, глядя в стену. А Никите казалось, что дрожит кровать. Потому что он всем телом чувствовал, как в другом ее углу девочку колотит от душащих слез.

Никита себе даже представить не мог, сколько воспоминаний теснилось в ее голове. Как мать выгоняла ее на лестничную площадку, пока развлекалась с хахалем. А Лиза сидела на ступеньках. И до чего это холодно сидеть на ступенях в подъезде, когда тебе пять лет. Как в один из таких дней мимо проходила соседка — тетя Тома, со своим трехлетним Вадиком. И при виде девочки торопливо подхватила ребенка на руки, будто та была грязная, заразная и оттого, что мальчик пройдет мимо — случится что-то плохое. С какой отчетливостью Лиза сейчас помнила сказанные тогда под нос слова: «сидит отродье. Копия мамаши. Вот ведь подъезд а, ребенка страшно выпустить».

Как она была маленькой девочкой, а мамаши не разрешали детям с ней играть — плохая компания. Как эти дети, подрастая, обзывали в спину и лупили. И какими глазами смотрел на нее Денис Матвеевич — еще там в изоляторе, когда спрашивал ее согласия на опекунство. Воспитательница не разобралась, думала: родственник пришел — жалеть будет: обнимать, расспрашивать. А столичный профессор стоял, брезгливо поджимал губы и старался смотреть куда угодно, только не на нее.

Так ничего и не сказал, просто тихо придвинулся и сел почти вплотную. Лиза помедлила минуту, может две, глядя в сторону и беззвучно дрожа. А потом повернулась, отчаянно ткнулась ему в плечо и принялась долго жалобно судорожно плакать, проливая слезы на его футболку.

25

А через несколько дней кончились каникулы и все вернулись в школу. Эти дни Никита Лизу не видел, и так и понял, что она пряталась дома. Конечно, даже он парень в случае беды не куда-нибудь к маме бы побежал, домой.

Но в первый же учебный день Никита увидел ее у турников. Он заканчивал поздно — почти в пять, дежурил в столовой. А она специально пришла.

Увидев приятеля Лиза поднялась с перекладины, стряхнула снег в куртки — порошило.

— Привет, — он поздоровался преувеличенно бодро и даже хотел спросить что-то типа «как ты» или что-то вроде того, но не сказалось.

Выглядела Лиза как обычно. Хмурила брови, смотрела в пол и приплясывала замёрзнув на снегу.

— Ну че пошли пива что ли попьем, — предложила она.

Никита опешил. А как же те парни, как же то, как она плакала, и этот, как его, Ашот. Он недоуменно уставился на девчонку, а та не поняла что не так, сильнее запрыгала:

— Ну че стоишь, мать не пускает?

— Да нет, она на смене сегодня, — неуверенно протянул парень.

— Ну и пошли тогда, — обрадовалась ничего непонимающая Лиза и привычно залихватски подхватила его под руку, — шевели батонами, я замерла.

Снова они пошли в «Свету».

В «Свете» было тепло, даже душно, очень шумно и вонюче. Все столы занимали подвыпившие компании, стоял гогот. Такой, что сквозь него едва пробивался гнусавый голос:

«За тебя калым отдам, душу дьяволу продам…»

Лиза распахнула пальто, стянула шапку с завязанных в куцый хвостик волос и огляделась.

В самом центре зала вокруг сдвинутых вместе четырех столиков сидела компания азеров. Все они были без курток в дешевых свитерах. Небритые, пьяные и довольные жизнью. Над столом вился запах спиртного, перегара и дешевых одеколонов. Жизнь кипела.

Лиза радостно оживилась. Там не было ни Ашота, ни Саида, но и этих она знала по именам. Схватила Никиту за руку, подорвалась с места и побежала к их столику.

— Лиз… — приятель попытался ее удержать, перехватив руку. Но та с пренебрежением отмахнулась — в ярко-освещенном людном зале, среди толпы народу, в присутствии официанток и нескольких разных компаний она снова чувствовала себя уверенно и нисколько не боялась:

— Да ладно, не ной, мы просто посидим и все. Ниче не будет.

Парень засомневался. Но опять выходить на улицу… холодно. Он неохотно последовал за Лизой.

— Привет, Рустик, — она безошибочно внутренним чутьем угадала главного на вечеринке и обратилась к нему.

Тот ее не узнал, зато узнали другие. Мужики загоготали, посыпались каркающие короткие шутки. А спустя минуту для ребят откуда-то из подсобки притащили два стула. Лиза села не глядя.

Компания отдыхала шумно. Ребятам тут же не спрашивая налили пива, водки, которую, впрочем, у них хватило ума не пить. Стол был заставлен уже порядком подъеденными закусками, тарелками с дешевой колбасой, нарезанными овощами.

Отмечали день рождения того самого Рустика, и глава посиделок щедрою рукою платил за все.

На этот раз Лизу никто не лапал. Дети просто никому не мешали и их не гнали. Все были заняты своими разговорами. Русская речь щедро перемежалась с национальной. Сыпались шутки, анекдоты, байки. Зал то и дело взрывался гоготом. От еды и пива ребят разморило. А компания все веселела и веселела. Мужики пили и пили водку, бутылки сменялись пред глазами и расплывались. Ребята хмелели с пива и вина.

Стало душно и весело. Даже то, что школьники не понимали большей части речи к третьему часу перестало казаться неуютным, наоборот, по мере погружения в алкогольное опьянение, компания становилась все теплее и ощущение правильности происходящего росло. То что не понималось додумывалось или попросту не нуждалось в переводе. Слева от Никиты сидел веселый маленький мужик, задиристый как петух, он был уже порядком навеселе и донимал приятелей. Всерьёз никто не велся, наоборот это всех страшно веселило. И Никита тоже смеялся.

— Эй потише! Одни тут что ли?!

Неожиданно объявился первый недовольный. Из-за плеча Никиты раздался сварливый голос с хрипотцой и здоровенный парень, сидящий за соседним столиком, раздражённо махнул рукой в сторону их компании. С ним сидели трое — тоже небритые русские парни в куртках и тренировочных штанах. Эта компания была не веселой, сидели с мрачными рожами, но тоже с водкой.

Заполошный Азад будто только того и ждал. Подскочил на стуле, развернулся и вскинулся. Гавкнул что-то в ответ, не потрудившись перевести на русский. Оттого прозвучало еще оскорбительнее. И загоготал.

Это было уже явное хамство, Никита даже напрягся — вдруг что будет.

Но ничего не произошло. Русские только вяло отмахнулись. Видимо не хотели связываться с чужой компанией.

Однако, радоваться было рано. Азада отказ от конфликта оскорбил больше, чем возможный конфликт. Он обернулся на стуле вполоборота, глумливо искривил маленький тонкогубый рот в масляном ободке и гыкнул:

— Че за-ассал, ма-амка за ссы-алку держит?

Парень и тут благоразумно смолчал. У них видимо были свои причины для такой хмурости и в драку никто не хотел.

— Да-а точно, глядь ссы-а-ыкло мелкое. Да я та-аких… — он не унимался. И рот уже радостно осклабил, сверкая гниловатыми зубами.

Но тут уж парни не стерпели. Сначала тот что старше всех хмуро буркнул:

— Рот закрой. Веселись в другом месте. Мы вас не знаем, вы нас не знаете.

Чем только подзадорил. Да и в компании в которой сидели ребята уже начали похохатывать — их-то было в три раза больше. А Азаду только того и надо, он еще что-то выпульнул, только уже по-своему, тем не понятно.

Парень, который сидел ближе всех вскочил:

— Эй, мудак, я не понял, тебе что, больше всех надо?!

Тут и Азад вскинулся. И довскочить не успев, пнул парня с разворота в грудки. Пьяный-то пьяный, а Никита бы так ловко не сумел.

Парень оказался тоже не новичок. Сначала покачнулся, споткнувшись о собственный стул. Но уж когда чуть не упал — озверел.

И разразившись обширным русским матом, толкнул встречно. Мелкий Азад полетел спиной на большой стол. Тот дернулся, дрогнула посуда, полилась водка. Никита стукнулся локтем о спинку стула. Раздался гомон.

А Азад уже выровнялся на ногах. По-бычьи тряхнул головой и рванул на обидчика, занося кулак. Врезал в челюсть — второй стол отъехал в сторону. Маленькая компания повскакала с мест. Мужики кинулись в драку. Застольники Никиты с Лизой тоже.

И понеслось.

В одну минуту зал наполнился криками и матом. Стулья с треском попадали на пол, раздался звон битой посуды, вопли, крики, ругань. Где-то за стойкой послышался короткий визг официантки и компании пошли стенка на стенку. Кто там бил, кто орал, кто кого оттаскивал в общей сумятице было невозможно разобрать.

Люди за остальными столиками повскакивали с мест — кто бросился на улицу, кто разнимать драку. Разнимающим доставалось больше всех. В общей свалке и сутолоке блеснул первый нож, снова раздался женский крик, звон бьющегося стекла.

Сквозь общий ор, гвалт, стук бьющейся мебели едва пробивалось:

«па-а рестаранам, па-а рестаранам…»

В панике Никита неуклюже выбрался из-за стола. Поискал глазами Лизу. Его самого кто-то ударил, кто-то другой ненароком налетел, так что Никита опрокинулся на стол животом. Тут он разглядел Лизу, схватил ее а руку и, кинувшись бежать, потащил за собой.

Сама она так перепугалась, что даже спрятаться не сообразила, так и стояла столбом посреди зала. Вжала голову в плечи, обхватила ее руками и смотрела расширенными от ужаса глазами. Только когда Никита за собой поволок, она начала передвигать ноги.

Но спрятаться все равно было негде. В сутолоке и гвалте уши разрывали крики, перед глазами метались взбудораженные тела, ребята потерялись, все мельтешило, где тут вход, где выход, где дверь — ничего было не понять. И больше по наитию они вжались в утопленный в стену дверной проем — запертую дверь в подсобку. Прижались друг к другу и так и замерли, не зная куда двинуться.

Как и когда кончилась драка ни Никита ни Лиза не поняли. Ослепшие, оглохшие среди всеобщей сутолоки, они сжались в своем закутке, спасаясь от мешанины разгорячённых мордобоем тел. Дети среди взрослой драки.

В общем кавардаке Никите достался случайный удар в бровь и у подростка лицо было выпачкано в крови, на Лизу упал кто-то из дерущихся, и девочка сильно стукнулась лицом о стену, разбила нос. Но среди гвалта и страха не почувствовали боли, только размазала юшку по подбородку и воротнику.

А драка кончилась нехорошо. Какая-то из девиц закричала «убивают!» и почти к месту. В тот момент было уже не разобрать кто с кем дерется, почему. Уже и сторон было не две, а как придется. В самом пекле оказался и нож и как минимум одного мужика пырнули. Он тут же осел на пол.

И после этого как-то разом стихло. Вот секунду назад кипело все, орало. И вдруг раз: и дерущиеся, похватав свои куртки, кинулись бежать, вываливаясь в двери. И все — настала тишина, даже слишком режущая, после гула потасовки. В зале стоял разгром и пустота.

А на полу покрытом крошевом битой посуды остались только четверо. Порезанный, держась за живот, стонал и матерился. Свитер его намок от крови, такое же черно-красное пятно размазалось по грязному полу. Им оказался сам Рустик — день рождения удался. С ним задержалась пара мужиков из компании — тех, что посмелее. Зачинщика драки Азада видно не было.

В другом углу сидел еще какой-то незнакомый парень. У него была разбита голова, щека вымазана в крови. Он несколько раз порывался подняться и тоже унести ноги, но каждый раз снова садился на пол.

Официантка в повязанном на джинсы фартуке громко верещала в углу, попеременно воя и ругаясь. Крыла «этих уродов» и стенала от испуга. Она почти сразу отзвонилась в полицию, но стражи порядка пока не спешили на место происшествия.

Никита с Лизой сжавшись сидели в своем углу, не решаясь подняться и выйти, слишком ошеломленные, чтобы шевелиться.

Когда, наконец, раздался вой сирен и во двор въехали две машины с полицейскими — УАЗ и видавшая виды «Лада», то чуть не столкнулись с каретой скорой помощи, вырулившей из другой арки. Одновременно вывалились четыре мента в серых форменных шинелях и фельдшер с медсестричкой. Последние шли к дверям неторопливо нога за ногу, зябко кутаясь в сине-желтые форменные куртки и неся видавшие виды чемоданчики.

В разгромленном обеденном зале менты скучливо осмотрелись, пузатый старлей сразу взялся за оставшихся участников драки, не особо разбираясь кто там порезанный, а кто нет, выстраивая их вдоль стены и изымая документы. Вытащенные паспорта прятал по карманам.

— Паспорта доставайте, — хрипло рявкнул он и ребятам. Сам вытирая мокрый с мороза нос тыльной стороной руки.

Все еще сидевшие на корточках у двери подростки даже не сразу сообразили, что это им. У Никиты паспорта с собой, разумеется, не было. У Лизы его не было вовсе.

Глядя на их перепуганные лица старлей брезгливо гаркнул:

— Пьяные? А ну дыхни! — насупившись глянул на Никиту, — восемнадцать есть? — Но ответа дожидаться не стал, махнул рукой, — Сергей, грузи их в машину!

К этому времени уцелевших участников драки уже затолкали в кузов УАЗа. Те особо не сопротивлялись, понимая что к чему.

Сестричка и фельдшер с помощью ментов потащили Рустика в «Форд-транзит» скорой. Второй пострадавший, держась за порезы грязными руками, ковылял туда же своим ходом. И ребят следом за ними тоже вытряхнули на ослепительный в свете уличных фонарей снег, а потом затолкали на заднее сиденье «Лады». На водительское место уселся молоденький парнишка с прыщавым лицом. Движок затарахтел громче, и машина тронулась с места. Стоявшая рядом скорая взвыла сиреной и, тяжело съехав с поребрика, покатила в противоположную сторону.

В «Ладе» было натоплено, вонюче и жарко, но Лизу трясло. Она не знала, что такое адреналин, но знала, что такое страх. И ей было страшно.

За время короткого пути до отделения она несколько раз косилась на Никиту, но тот и сам сидел бледный с вытаращенными глазами, будто не понимал: как он мог оказаться в этой машине? И на Лизу не оборачивался.

— Вылазьте, — прыщавый парнишка-полицейский после теплой машины зябко кутался в бушлат, переступая с ноги на ногу. Открывая дверь он со всей силы дернул, размыкая заедающий замок и сварливо поторопил, — шевелитесь.

Грубо запихнул потерявшихся, спотыкающихся ребят в старую ободранную дверь, над которой висела пыльная лампа с надписью «ПОЛИЦИЯ».

Внутри отделение выглядело паршиво. Слабые лампы освещали мутное стекло, отгораживающее дежурного и стулья у стен — старые и не одинаковые. Стены пестрели пыльными плакатами.

Пахло в отделении тоже скверно: скукой. Потом и старыми газетами.

— Посторонись, посторонись!

Парень в бушлате за шиворот оттащил ребят от выхода, и в дверь ввалились полицейские, толкавшие перед собой задержанных. Мужиков пихали в спину, заставив скрестить руки за затылком. Все матерились: и задержанные и менты. Несколько секунд и за ними захлопнули самую дальнюю по коридору дверь. — Теперь проходи! — парень тычком затолкнул ребят в первый по левую сторону кабинет — дверь оставил открытой. И махнул рукой:

— Сядьте там. И чтобы тихо!

Следующие полчаса о подростках не вспоминали.

Кабинет был крошечный, оклеенный старыми обоями и такими же стенгазетами, как и в коридоре. За забранными решётками окнами зияла чернота. Висящие на стене часы отсчитывали секунды: тик-тик-тик…

Лиза сжалась на своем стуле, время от времени шмыгая носом и стирая с губ кровь смешанную со слезами. Когда заплакала она не помнила, но сейчас глаза уже были сухими. Тик-тик-тик…

Через открытую дверь ребята слышали приглушенные разговоры, пару раз раздавался звонок телефона. Дежурный лениво гадал кроссворд, сидя на своем месте, недовольно отвечая на звонки, и кипятил чайник, издающий долгий клокочущий звук.

Школьники не знали местного порядка, иначе поняли бы уже, что оформлять их никто не собирается. Свидетелей и без них было некуда девать, а возиться с малолетками — лишние хлопоты. Никита в своей отглаженной школьной форме с наивным детским лицом тоже впечатления взрослого не производил.

Наконец, к ним зашел тот же дежурный, сонный дядька, пузатый как колобок. На поясе у него висела засаленная кобура, из которой виднелся хвостик черного пистолета.

— Лет сколько? — несмотря на ночную вялость он буркнул обвиняющее, в чем чувствовалась въевшаяся привычка.

— Семнадцать, — Никита подобрался, глядя на сержанта.

— Телефон родителей давай, — дядька сел на стул возле стола, но не на «хозяйское» место, а на посетительское. Стул жалобно заскрипел под его весом. — Он потянул носом, утер его тыльной стороной руки.

Никита подавленно молчал.

— Дома мамка ждет? — спросил как-то даже понимающе дядька. Но тут же покачал головой, — один не пойдешь. Хочешь до утра просидеть? — и пригрозил, — просидишь.

Никита поежился. На часах доходило двенадцать — мать и без того уже металась не зная где его искать. И сказал.

Волосатая рука полицейского сделала приговаривающую запись.

— Мне тоже домой можно? — Лиза исподлобья глянула на полицейского.

— Чего? — недослышал дядька.

— Можно… — у Лизы отнялся язык, она вжала голову в плечи и посмотрела в пол, — меня домой… отпустите.

— Тю, домой она захотела, — пузатый сержант покачал головой. Без особого впрочем озлобления, скорее для порядка. — Нашла вон где шляться — девка же. Телефон давай. Отца, матери. Придут, — и как будто делая большое одолжение добавил, — пойдешь домой.

Лицо у Лизы было серое:

— У меня только дядя.

Сержант равнодушно уточнил:

— Мне какое дело. Телефон давай.

— Я не знаю, — девочка уткнулась взглядом в свои тощие колени под пузырящимися колготками.

— Ты мне тут не ври! — воспитательно буркнул дядька. Он что-то записывал и сварливо бубнил себе под нос, — домой она захотела. По кабакам надо меньше шляться! — и уже спокойнее добавил, — домашний телефон есть?

— Есть. Но я не знаю. Я правда не знаю, — Лиза шмыгнула носом. — И сотовый не знаю, он и не говорил. — На этот раз сержант даже не удостоил ее ответом. Девочка посидела, пошмыгала носом, потом робко предложила, — адрес могу сказать.

— И что, я тебя сейчас домой поведу? — раздраженно хмыкнул полицейский. — Сиди, — и, поднимаясь, безразлично добавил, — значит утром будем в школу звонить.

На этом потеряв к детям интерес он поднялся и ушел к себе за стеклянную перегородку. Слышно было, как выдернул чайник из розетки, принялся наливать кипяток. Потом, прихлебывая и причмокивая, звонил матери Никиты.

Та влетела в отделение спустя полчаса. Красная, встрепанная, в распахнутой шубе. Под которой развевался не замотанный шарф. Она заламывала руки, в глазах был немой ужас.

Увидев Никиту и позабыв обо всем на свете принялась причитать, хватать высоченного парня, который сейчас выглядел совсем ребенком, за лицо, за плечи, что-то сумбурно спрашивать. И почти сразу потащила к дверям.

Никита покорно шел следом. При виде матери он как-то совсем сник, понурил голову. Позабыл взглянуть на Лизу. И та осталась в кабинете одна.

На стене все так же мерно тикали часы: тик-тик-тик…

Никита ушел, а она все сидела и сидела…

Дежурный занимался своими делами — читал, гадал кроссворд, иногда тихо включал радио, но до девочки его звуки доносились приглушенно. Изредка по коридору мимо распахнутой двери проходили другие полицейские, болтали с дежурным, смеялись, звонил телефон. О Лизе никто не вспоминал.

Постепенно ее перестало трясти, а хмель выветрился еще во время драки. Очень хотелось пить, но она не решалась попросить, только слушала, как бренчит чашкой дежурный. Он не заходил, ее никто не ругал, не совестил, не орал. О ней вообще все позабыли. Лизе было страшно, но никому из взрослых это оказалось не интересно. Что с ней и где она никого не волновало. А девочка думала о трехлетнем братишке, которого некому разбудить, если он будет кричать — и сама не замечала, что ревет.

Задремала только заполночь, когда сидеть стало невмоготу — неловко устроившись на двух стульях и поджав ноги.

Разбудили Лизу громкие голоса:

— Да опять эта старуха, черт. Да из шестнадцатого! Опять скажет, что паспорт потеряла. Дурдом по ней плачет.

Лиза подскочила. На часах была половина восьмого.

Коридор заполнился гомоном, разговорами — отделение тоже просыпалось. Вскоре объявился и хозяин кабинета — высокий, широкоплечий, необъемный в форменном бушлате полицейский. Девочку пересадили в коридор. Рядом с пахнущей кислятиной старушкой, ожидающей приема.

Та раскачивалась на стуле, обдавая затхлой вонью старости и непонятно кому, явно не замечая сидящую рядом девочку, яростно выговаривала:

— Бандиты, бандиты. Кругом одни бандиты. Только и ждут что я из дому выйду. А я не выйду! Не выйду, я сказала. Денег все хотят, разврату. Только и думают чтобы в мою квартиру прийти. Все уворуют сволочи, баб приведут! Не дождетесь! — старуха сложила кулак в рот-фронт и замахала им над головой. — Я блокадница, я всем вам покажу! Денег они хотят… разврату хотят…

Лиза скосила на старуху глаза и боязливо отодвинулась.

Мимо них сновали люди, закипал новый день. Ночной дежурный сменился, заступил дневной — чернявый низкорослый мужчина с густыми бровями. Часы в комнате было уже не слышно.

Новый дежурный долго копался на столе, принимал смену, куда-то бегал. Потом брезгливо и недовольно глянул на ждущую девочку — взялся за телефон. Позвонил в школу, там узнал телефон и второй раз набрал уже профессора.

Ближе к одиннадцати за Лизой пришел Денис Матвеевич. Лицо его не выражало почти ничего, он напряженно стоял перед равнодушным полицейским, и только время от времени вымученно кивал. Со стороны видно было, как у него на лице ходят желваки, над бородой разливались красные пятна. На Лизу он даже смотреть не хотел. А когда дежурный увидел как профессор направляется к двери, сам ободряюще кивнул девочке, давая понять, что она может идти домой. И только тогда та поднялась со своего стула.

Замешкалась на минуту у выхода в коридор, застегнула куртку. А когда сделала шаг к двери — профессора там уже не было.

Лиза поплелась домой одна. Сначала медленно, нога за ногу. Потом вспомнила, что там до сих пор один в комнате сидит Янка — его никто не накормил завтраком и в садик они опоздали, и тогда побежала.

26

С того момента, когда у нее дома раздался звонок из полиции Елена Станиславовна пережила три самых томительных и ужасных дня в жизни. Страдания, которые она перенесла не поддавались описанию. Никогда, даже в самых страшных снах не могла она представить, что ее сын — ее единственный сын может дойти до такого.

Поначалу, едва только ответив на звонок и поняв с кем говорит она испытала небывалый ужас. Все ее тело заледенело, ноги подкосились и не расспросив даже толком в чем дело, она как была не надев шапку и позабыв застегнуться кинулась на улицу. Как она бежала вдоль дороги, размахивая полами пальто Елена Станиславовна не запомнила. В свете произошедшей трагедии такие мелочи меркли.

В отделение она вбежала сама не своя. За короткое время пути перед глазами успели мелькнуть тысячи картин с ее обворованным, избитым, покалеченным мальчиком. И каждая новая картина была страшнее предыдущей.

Когда же Никита встал ей навстречу целый и невредимый от непомерного чувства облегчения у Елены Станиславовны потемнело в глазах. Слезы затуманили взгляд пеленой и слова полицейского доносились до нее как с того света.

Впрочем, пережитое волнение дало себя знать почти сразу. Едва только она переступила порог родной квартиры, как пошатнулась и схватилась за обувницу. И ведь что странно, впервые за много лет она и правда почувствовала колотье в левом подреберье. Правда, не была уверена сердце это или только следствие одышки.

Но скорую вызвали. Плохая кардиограмма еще сильнее расстроила Елену Станиславовну, но она махнула рукой, напрочь отказавшись от госпитализации. К тому моменту она уже несколько оправилась от первого испуга и до матери наконец дошли слова полицейского. А именно: ее дорогой сын был то ли участником, то ли свидетелем пьяной поножовщины в каком-то грязном кабаке, полном алкашей и гастарбайтеров. И его вместе с ними привезли в полицию! Задержали!

И отчетливо показалось, что такого невыносимого позора ей не пережить.

Нет, Елена Станиславовна даже не ругалась на сына. Поначалу у нее не было на это сил. Она лежала и смотрела в потолок.

Все три дня он понурый и притихший сновал вокруг ее постели, принося лекарства, чай и еду, к которым мать не притрагивалась. А она молчала. Ей впрочем очень даже хотелось все высказать и начать кричать, визжать, лупить по щекам. Все ему объяснить, рассказать. Но вот как раз при мысли, что ей предстоит объяснять слова вставали у Елены Станиславовны комом в горле. Потому что при одном только виде сына перед ней всплывали все картины его страшного будущего, все, что она успела передумать, представить и примерить на него за прошедшие бессонные ночи. И женщина принималась плакать, не в силах выдавить ни звука. И ни одной ночи не спала, сидя на кухне, рядом с бутылкой корвалола и проливая горькие слезы в вафельное полотенце.

На третий день, едва мальчик ушел в школу, Елена Станиславовна не в силах больше бездействовать, решительно оделась и направилась туда же.

Из разговора с классной выяснилось, что о произошедшем, а точнее об участии в нем Никиты ни директрисе, ни педагогическому составу ничего не известно. И Капитолина Елисеевна уверила, что и не станет известно. Однако, огорошила новостью: школа в курсе участия в происшествии какой-то девочки. Сама Елена Станиславовна в отделении эту Романову не заметила. Но теперь сложила два и два и, придя ко вполне определенным выводам, нашла виноватого.

После чего, вымолив, выпросив адрес кинулась поговорить с приемным отцом девочки. Иначе было нельзя.

Придя по указанному адресу Елена Станиславовна несколько удивилась, что подъезд оказался приличным и чистым. Ведь она отчетливо представляла себе с какой семьей ей придется общаться. Увидев раз эту Романову, она все про ту поняла. Да и несколько сухих, нехотя брошенных Капитолиной Елисеевной фраз вполне дополнили образ и дали возможность сделать выводы. А выводы были неутешительные. Да и какая вообще семья могла быть у девицы, которую в четырнадцать лет забирают в полицию?

Но ради сына Елена Станиславовна была готова на все — набрала в грудь воздуха и решительно нажала на звонок. Который нетерпеливо повторяла еще дважды прежде, чем дверь распахнулась.

Открыл уже немолодой мужчина гренадерского роста, с серьезным интеллигентным лицом, обрамленным небольшой бородкой. На нем была вязаная, несколько женская кофта и уютные войлочные тапочки. Подслеповато щурясь сквозь очки, он вопросительно уставился на женщину:

— Вы к кому?

Даже из коридора было видно, что квартира там чистая, обеспеченная и вычищенная до зеркального блеска. Елена Станиславовна чуть опешила. Меньше всего она ожидала встретить интеллигентного старика.

— Вы отец Лизы Романовой? — голос ее прозвучал несколько неуверенно.

Старик смешался:

— Нет, я опекун, видите ли… — он замялся, заговорил сконфуженно и будто съежился, утратив величавость осанки. — А вы из органов опеки?

Он то краснел, то бледнел и даже не предложил войти внутрь. Но очевидно из-за рассеянности, а не по недостатку такта и воспитания. Мужчина прятал глаза и не находил себе места.

Елена Станиславовна взглянула на него и все для себя поняла.

— А родители? — тон ее приобрел безапелляционную резкость и даже невольную брезгливость. И сама себе ответила, не дожидаясь, когда он решится, безжалостно отрубив, — спились.

А по одному только выражению лица поняла — угадала. Мужчина окончательно стушевался и размяк, щеки его стали бледными и обвислыми, как у старого спаниеля. Хотя сам мужчина оказался совсем не настолько стариком, как померещилось с первого взгляда. Скорее выражение лица придавало ему какой-то болезненный вид.

Елена Станиславовна бросила на него уничижительный, лишенный сочувствия взгляд.

— Да вы хоть знаете, что она вытворяет?

Тот ничего не ответил, неопределенно повел плечами и залился краской стыда. Не трудно было догадаться, что ничего он не знал. А если и знал, то что мог слабый, расшаркивающийся перед всеми интеллигент поделать с такой оторвой.

— Вас вообще не волнует, что она творит? Как вы могли притащить такую хабалку в нормальную школу? — Елена Станиславовна вскипала с каждым словом.

Тот не нашелся, что ответить:

— Может вы пройдете? — заискивающе пролепетал он.

— Нет уж, я тут постою! — голос Елены Станиславовны звенел. И эхом отдался в пустом коридоре многоквартирного дома, — как вы могли ее взять, если сладить не можете?!

Мужчина нелепо хмурил кустистые брови:

— Понимаете, у нас пока еще сложный период…

— Период?! — Елена Станиславовна в негодовании всплеснула руками, — пока что страдает мой ребенок! У вас свои-то дети есть?! — и не слушая перебила, — а у меня есть! И я своему сыну скатиться не дам! — она с шумом втянула воздух, — вы хоть представляете, в какие места она шляется, как себя ведет? Куда моего сына таскает?! — тут она нечаянно дала визгливого петуха, одернула себя, гулко выдохнула и уже тоном ниже с укоризной проговорила, — вы же интеллигентный человек, неужели не понимали с чем связываетесь? Таких как она, — но надолго ее не хватило и голос снова начал предательски завышаться, — надо держать в клетке. Чтобы она не касалась нормальных детей. У меня ребенок нормальный, слышите, нормальный! — последнее слово она выкрикнула по слогам, — а вашу тварь надо изолировать. Таким одна дорога и нечего с ними носиться.

— Ну что вы… это уж слишком.

Он мямлил и заикался, но Елена Станиславовна по одному только выражению глаз видела — он думает так же как она. Понимает, что таким выродкам, как эта девица не место рядом с порядочными людьми, им вообще нигде нет места. Елена Станиславовна на секунду почувствовала даже смутное сочувствие к этому человеку. Но не дала этому чувству укорениться — у нее был свой ребенок. И сейчас она должна была действовать только в его интересах, отбросив все прочие сентиментальные порывы.

Она решительно выпрямилась, хотя и достигала старику едва ли до плеча. Горделиво напряглась всем своим полным телом и вызывающим жестом поправила висящую на руке большую сумку:

— Принимайте меры! — она негодующе и с угрозой (во всяком случае ей так казалось) окинула мужчину взглядом, — что хотите делайте, но чтобы ее рядом с моим ребенком больше не было. А не то, я сама меры приму, ясно вам?

Что она имела ввиду под последней громкой фразой Елена Станиславовна и сама толком не знала, но осталась довольна пристыжено-растерянным выражением, которое осталось на лице старика.

С этим она не прощаясь развернулась на месте и решительным шагом направилась к дверям лифта. С этого дня она решила браться за жизнь сына как следует и уже больше не выпускать его судьбу из своих крепких рук.

А между тем все сказанное в коридоре — каждое слово — слышала из своей комнаты Лиза.

Стояла, прижавшись лбом к чуть приоткрытой двери, и сжимала зубы:

— Злобная ведьма, — едва шевеля губами шептала Лиза. С таким чувством, что у нее подрагивала верхняя губа и на глазах накипали слезы, злобная. Жирная ведьма.

Именно такой ей представлялась любая чужая мама. Толстая, важная, надутая и непременно с сумкой. Почему-то Лиза атрибутом любой взрослой женщины считала большую сумку. Все они были такие и в подъезде, где они жили с матерью, и во дворе и в школе. Приходили с ее одноклассниками, выспрашивали, беспокоились, справлялись, лебезили перед классной. И все у них оказывались виноваты, только не свой ребенок.

Конечно, свой всегда самый хороший. Эта даже к старику пришла — Лиза стискивала губы в тонкую полоску.

И конечно Денис Матвеевич молчал.

Хотя Лиза на него и не надеялась, его молчание все равно отдавалось тубой обидой. За нее никто никогда не вступался. Мать даже не ходила на классные собрания, потому ей не нравилось, как на нее там смотрят. И когда в восемь лет одноклассницы начали устраивать девочке темную — зажимать в глухих углах в перемену, наваливаясь толпой, она тоже не вступилась, не пошла в школу. А Лиза ревела и размазывала сопли по щекам. Они говорили ей разное. Что позорит класс, что уродка и что мать алкашка. Что отец бросил. Говорили это из-за Лизы, потому что она такая страшная и тупая. Потому что «испугался, когда тебя увидел». А Лиза не знала почему у нее нет отца. И верила.

На самом деле и в школе никто ничего не знал про отца Романовой, но вот один раз случайно ввернули и привязалось. Потому что Лиза разревелась, вместо того, чтобы кинуться с кулаками. А смотреть, как плачет Романова всем понравилось.

— Я сама меры приму!

Лиза вспыхнула. Даже хотела сама выскочить в коридор.

Но запуталась в ногах, споткнувшись о брата. Оказывается малыш уже давно стоял у ее колен. Молчал, инстинктивно боясь хныкнуть и обеспокоенно смотрел сестре в лицо. Испуганными и вопросительными глазёнками. Все слышал, что кричали в коридоре, но своим младенческим интеллектом еще ничего не понимал. Зато чувствовал: сестра волновалась, и он волновался.

А в коридоре говорил Денис Матвеевич — мямлил и извинялся, безропотно соглашаясь с каждым словом.

Лиза подхватила малыша под мышки, взгромоздила себе на руки и захлопнула дверь:

— Ты его не слушай, не нужен он нам, — хотя Ян и не думал слушать, он пока что ориентировался в своем мире только на слова и поступки Лизы. Но она говорила больше себе, чем ему, крепко держа мальчика руками, и со строгостью взрослой твердя в лицо, будто он мог ей возразить.

— Плевать нам что они все говорят. Плевать на старика, ничего нам от него не надо.

Она сновала по комнате из угла в угол, таская на руках своего безмолвного собеседника. Тот только таращил на нее внимательные недоуменные глазки.

— Ты его никогда не слушай, — резко обращалась она к братишке, — И жаловаться к нему не бегай, — уставилась в лицо таким горящим взглядом, что мальчик поспешно и бездумно закивал головой.

Это согласие будто немного успокоило девочку и она уже тише, даже со злорадной радостью ему зашептала:

— А эта свое еще получит. Завтра все получит, — девочка уверенно кивнула, победно вздернув подбородок, — я завтра в школе все Никите расскажу. Все-е! — последнее слово она протянула особенно мстительно, — будет знать как ябедничать ходить.

Мальчик слушал ее очень внимательно и доверчиво, не спуская глаз с лица сестры, и от этого она чувствовала какую-то запальчивую уверенность. Когда братишка такой маленький и ничего сам не может, как-то стыдно самой плакать, ведь она взрослая. Лиза ему даже улыбнулась чувствуя гордость от того, что она сама одними своими словами успокоила малыша и от того как он ей верит. И доверительно добавила:

— Ты не смотри, что Никита такой увалень. Он хороший. Эта, — девочка неприязненно мотнула головой в сторону двери, — его вообще не знает. Он клевый. И добрый. — Лиза вдруг отчаянно крепко прижала к себе мальчика, — эти все злобные сволочи. А Никита нормальный пацан — правда. Он вступится.

Она так и ходила еще какое-то время по комнате с братишкой на руках, чувствуя, что ей стало хорошо и спокойно. Потому что внутри утвердилась уверенность, что у нее есть друг, который может и не сможет ее защитить, но уж точно встанет на ее сторону. А когда кто-то есть на твоей стороне, пусть он даже мямля и маменькин сынок, все равно уже можно жить и ничего не страшно.

27

Конечно в школе про Лизу узнали. Если бы не звонили утром просить телефон профессора, может и обошлось бы. Но нет.

Когда Лиза наконец пришла на уроки, литература и русский прошли спокойно. А вот третий — английский у классной. И та буквально поджидала сидя за столом:

— Романова!

А Лиза еще и порог не успела переступить. Так и простояла все терзания в дверях, не поднимая головы, уже и звонок прозвенел все сели по своим местам, а классная все кричала.

И через открытую дверь слышно было во всем длинном коридоре.

Лиза молчала. И классной молчала, и на следующий день, и через два и через три. Угрюмо смотрела в парту, не поднимая головы и не отвечая на подначки. И так же хмуро бредя домой после уроков. Никиту она три дня не видела, хотя и ждала у турников по несколько часов.

Одноклассники толком ничего не знали, распускали слухи. Переговаривались за спиной. Снедаемые любопытством «девочки классной», даже снизошли до того, чтобы заговорить. Сначала долго пихали друг друга локтями, хихикали и тыкали в нее пальцами, а потом нехотя и с дурацкими ужимками кинули пару слов, вроде как приглашая вместе идти в столовую, но на деле просто хотели расспросить. Лиза не ответила.

Не отреагировала она и когда учительница географии, придав лицу предельно доброжелательное и насквозь фальшивое выражение попыталась, что называется, поговорить по-душам. И вот так запросто, походя достучаться до глубин Лизиного сознания, разом побудив ее на откровенность. Лиза угрюмо молчала.

Она зареклась: не просить прощения, не каяться, не плакать. И пусть думают, что хотят. Пусть болтают за спиной, смеются, обзываются и приписывают что угодно — ей будет все равно. Лиза твердо себе это пообещала и не собиралась отступать.

Ведь был Никита. А имея за спиной дружеское плечо, впутавшись в неприятности не в одиночку можно все вытерпеть. И все что думают о тебе окружающие, чужие и враждебные люди не будет иметь значения, если ты сама этого не хочешь.

— Романову к директору!

Лиза вздрогнула и оторвалась от своих размышлений, мигом почувствовав как от щек отлила краска и пальцы стали мокрыми. По классу прокатился рокот — одноклассники оживились.

В дверь класса просовывалась сморщенная, как мордочка черепахи голова пожилого завуча. Еще большее сходство с рептилией придавали ей огромные круглые очки, водруженные на нос.

Учительница математики брезгливо поджала губы:

— Куда спешить? У нас контрольная идет. — Ей, конечно, было все равно какой разнос учинят Романовой, ей просто не хотелось потом задерживаться после уроков.

Но изрытое морщинами лицо завуча озабоченно нахмурилось и она скрипучим старушечьим голосом отрезала:

— Марьяна Викторовна сказала сейчас, — беспрекословно отчеканила последнее слово, с верноподданническим рвением выполняя указания директрисы.

Директриса нашла время для Романовой только через четыре дня после инцидента.

Учительница еще недовольней скривилась, помедлила пару секунд, сохраняя лицо, а потом спесиво с деланным безразличием махнула рукой.

— Пусть идет.

Лизе пришлось подняться. Она закрыла тетрадь, в которой так толком ничего и не успела решить и медленно направилась к двери. Когда она выходила, весь класс проводил девочку глазами, и она снова болезненно стиснула зубы в упрямой решимости не поддаваться.

Пожилая завуч с трудом переставляла искривленные ноги в растоптанных старческими ступнями нелепых туфлях, Лиза молча следовала за ней. А потом они долго ждали у закрытой двери директорского кабинета.

Прозвенел звонок, из коридора гулко долетел ор бесившейся на перемене школы. В приемную вошел учитель ОБЖ. Молодой, самоуверенный и улыбающийся. Окинул коротким скользким взглядом сидящую девочку, завуча и не сучась вошел к директрисе, потом вышел. Звонок прозвенел второй раз и снова наступила звенящая тишина.

Ее класс уже давно ушел из кабинета математики и вещи девочки так и остались лежать брошенными на парте.

А когда ее, наконец, вызвали, едва войдя девочка, несмотря на данное себе обещание, оробела и съежилась. Села, не поднимая глаз и изо всех сил стиснула полу пиджака. В кабинете приторно пахло духами.

Сама директриса сидела за столом и поправляла макияж. Не торопясь, тщательно обрисовала контур губ, поправила уголок кончиком мизинца. Достала помаду. Лиза быстро подняла взгляд, но он уперся в крышку пудреницы, за которой скрылось лицо женщины, и девочка снова уткнулась в свои ботинки. Директриса молчала. Открыла патрон помады, два штриха наложила на верхнюю губу, два на нижнюю, потерла их друг о друга, причмокнула с громким влажным звуком и придирчиво посмотрела в зеркальце. Машинально поправила тщательно выкрашенные завитые волосы.

— Ну, и как ты все это объяснишь? — Наконец, она бросила патрон в косметичку и только после этого подняла равнодушные глаза.

Лиза молча уставилась в стол. Но директриса и не ждала ответа, голос ее звучал сухо и совсем неискренне.

— Ты позоришь всю школу. Ведешь себя аморально. — И Лизе вдруг перестало быть страшно. Потому что всем своим существом она почувствовала — той все равно. — Когда о тебе звонят из полиции — это уже последний край. Ты это понимаешь? — и в голосе ее не было ни укора, ни интереса. — Ты уже взрослая и должна понимать, что от твоего поведения…

Лиза совсем перестала слушать. В самом деле стоило ли расстраиваться и переживать из-за людей, которым безразлично какая ты. И даже есть ты или нет.

А у нее — Лизы — есть друг, которому не все равно.

Никита сидел на последнем уроке — химии, которую вела классная руководительница. Но сегодня занятия никак не лезли в голову, он был насуплен и рассеян. А потому даже не сразу заметил, что прозвенел звонок и спохватился только когда остальные ребята уже поднялись и собирали сумки.

— Никита, задержись-ка на минуточку. — Капитолина Елисеевна позвала его ненавязчиво и вполголоса, так, что почти никто этого и не заметил, а кто заметил принял за что-то незначительное.

Но Никита сразу все понял и подошел, едва переставляя ноги. Пару минут он стоял у учительского стола, неловко топчась на месте и держа на весу рюкзак. Только подождав когда класс опустеет, пожилая учительница мягко и будто ненароком спросила:

— У тебя все в порядке?

Парень вспыхнул. Пожал плечами и по подростковой привычке соврал:

— Ну да.

Но старуха будто и внимания не обратила, внезапно уставившись на него пытливым, неприятно острым взглядом:

— Уверен?

Никита нервно сглотнул, сконцентрировав взгляд на носках собственных давно разношенных кроссовок:

— К вам мать приходила?

Капитолина Елисеевна посмотрела на ученика сквозь очки, помолчала, а потом испытующе как на допросе бросила:

— А ты как сам считаешь: не должна была?

Никита промолчал.

Может раньше он бы и возмутился, хотя бы внутренне. Но сейчас с такой силой вдруг почувствовал свою вину, что не смог этого сделать даже с усилием.

Мать его не ругала. И пожалуй это было самое тяжелое. Она молчала, смотрела на него непереносимым взглядом полным немой муки и страдания и не говорила ни слова. И если раньше и взгляд этот и немые укоризненные вздохи казались ему насквозь фальшивыми и вызывали только раздражение и пугающую его самого, поднимающуюся откуда-то из глубин сознания клокочущую злость, то теперь переворачивали все внутри.

Никита молчал.

Мать по ночам плакала. Плакала, сидя на кухне, уткнувшись в полотенце. Не громко на весь дом, как раньше. А молча, даже зажимая себе рот руками. И от этого он и сам уже спать не мог и тоже целые ночи просиживал на кровати, прислушиваясь к этим немым страданиям.

— Никита, я с тобой разговаривала как со взрослым человеком. — Капитолина Елисеевна каким-то усталым жестом поправила на переносице очки. Пожилая учительница тоже не кричала, не ругалась и не читала нотаций. Но и в ее глазах стоял невысказанный укор и — что хуже всего — разочарование. — Но видимо рано. — Она с досадой покачала головой.

Никите нестерпимо остро захотелось закричать: «нет-нет не рано, я такой, как вы думали! Я взрослый! Это все случайность, недоразумение, мы нечаянно!», но это были уж совсем детские отговорки и парень молчал.

Пожилая учительница поджала тонкие морщинистые губы:

— Взрослый человек, Никита, должен уметь разделять людей на тех с которыми ему по пути, и на тех с кем нет. И прежде чем общаться с кем-то — думает что за человек около него.

И она посмотрела на него внимательным долгим взглядом.

На мгновение Никита задумался: а о ком она? О тех, которые дрались или может прямо о том, с кем он дружит — о Лизе?

Но Капитолина Елисеевна, должно быть подумав, что Никита понял все правильно, не стала пояснять. А неожиданно придвинув к себе раскрытый классный журнал и взяв ручку, отвернулась:

— Иди, я тебя не задерживаю.

Никита послушно вышел, так ничего и не спросив и ни в чем не уверившись. Внутри у него много чего накопилось. Хотя он уже твердо ощущал, что надо всем этим пенится и бурлит огромное чувство стыда перед матерью, которая и сейчас должно быть сидела дома и рыдала над апокалипсическими картинами загубленной жизни сына, которые сама себе рисовала.

После разговора с директрисой Лиза уже больше не пошла на уроки.

Выслушала все, насуплено глядя в пол. Промолчала равнодушно на угрозу выгнать из школы. И пошла в класс. Где, продравшись сквозь толпу пятиклашек, сгребла с парты свои тетрадки.

А после долгих два часа мерзла нахохлившись на турниках. Пока шли уроки мимо почти никто не приходил, а если и проходил, то не поднимал глаз. Некому было даже удивиться, как она не побоялась лезть на такую высоту по покрытым снегом и льдом лестницам.

Никита появился после длинной перемены. Шел с одноклассниками, закинув сумку на плечо, не оборачиваясь к турникам.

Глянул только однажды, будто нехотя. Увидел Лизу и только тогда остановился. Посомневался, а потом медленно, загребая на каждом шагу шапки снега носками ботинок, потянулся к подножью лестницы.

Лиза тут же полуслезла-полусъехала с опасно-обледеневших перекладин.

— Привет. — И просияла от радости. Именно Никиту она так долго и морозно ждала. И от близости дружеского плеча сразу почувствовав себя и теплее и увереннее, заулыбалась, — как дела? — они не виделись уже столько дней, что само существование друга стало для девочки зыбким, а теперь она моментально приободрилась, снизу вверх глядя на его наивную добродушную физиономию. В нахлобученном на шапку капюшоне Никита был похож на лохматого дворового пса из их старого дома, беззлобного и некусачего.

Парень проследил за тем, как одноклассники скрылись за калиткой, поправил на плече ранец и обернулся к подружке. Лицо его приняло недовольное выражение, странно диссонирующее с обычной доброжелательной гримасой.

Он с неожиданной резкостью выплюнул:

— Классно. Просто зашибись. — И в интонации, и в манере и в позе его проступало что-то очень знакомое, но не его, не Никитино. И не с первого мгновения поймешь что. Злоба.

Лиза не испугалась, а растерялась. Опешила, наивно открыто не опуская глаз. Повисла тишина. В самом том, как они стояли у турников, по щиколотку в снегу, не глядя друг на друга было что-то такое болезненно-тревожное, что у Лизы засосало под ложечкой. Она напряженно нахохлилась в холодном пальто, сжавшись в нервный комок. Она еще не понимала, что происходит, ей не хватало для этого ни ума, ни жизненной опытности. Интуитивно чувствовала нехорошее, но еще не могла от этого защититься.

— А у меня не очень. — Голос ее жалобно дрогнул и в конце стыдно истончился. Лиза заискивающе, просительно посмотрела на приятеля.

Хотя голова девочки уже интуитивно была вжата в плечи.

Парень бросил на нее короткий и уже без сомнения злобный взгляд. В тоне его так же звенело ожесточение. Но только если бы оно исходило от кого другого Лиза бы знала что делать и как защититься.

— У тебя не очень? — выщерился парень и голос его был чужой и незнакомый, — а у меня у матери предынфарктное состояние. Ты знаешь что такое предынфарктное состояние? — яростно выплюнул он, — а если она умрет?! А если инфаркт будет?! А у меня между прочим никого больше нет! У меня мать одна. А все из-за тебя!

Девочка будто еще ужалась в размерах. Взгляд ее стал совсем заискивающим и одновременно развязным. Она криво и ненатурально улыбнулась и затянула:

— Ну а что мы-то сделали? Нечаянно же получилось. Это она придумывает. Чего уж прям такого страшного, забей, — и снова делано улыбнулась, будто пыталась и его настроить на беззаботный лад. Собиралась еще добавить, что ее тоже директриса отчитала, но ведь она вытерпела, так что все ерунда.

Но не успела, потому что парень неожиданно яростно сделал шаг вперед наступая. Да так резко, что девочка невольно отшатнулась, будто даже испугалась.

— Забить?! У меня мать больная лежит, а я забью! Это тебе никого не жалко! У тебя-то матери нет! Ты же помоечная, приблудная! Конечно, чего тебе беспокоиться — за тебя-то никто не переживает!

И на лице его выделились красные от мороза скулы.

— Тебе все можно, хочешь по улицам шляйся, хочешь в ментовке сиди! Из-за тебя-то ни у кого инфаркта не будет! Ни о ком беспокоиться не надо! Тебе и в институт не поступать, можно и школу не кончать. Иди вон шляйся, тебя твои хачики базарные ждут.

— Да ладно тебе. — Губы девочки жалко, болезненно скривились, но она все еще с надеждой смотрела на приятеля.

А он уже глядел на нее так, как всю жизнь смотрели все остальные.

— Неа, нифига — мне не ладно! Я не такой как ты. Хочешь шляться — иди шляйся. Иди вон напейся и пусть они там тебя отдерут всем базаром, ты только рада будешь. Правильно мать говорит — ты конченая! Это же тебе так нравится! Давай иди — делай что хочешь!

Иногда Лизе снились такие сны: мир стал другим, не таким как минуту назад. Она бегала по улицам и не узнавала домов и людей и ей было холодно. И тоскливо страшно, ноющим высасывающим внутренности страхом. И сейчас страх был похожим.

— Предел мечтаний — с вонючими хачиками напиться. — Все не унимался парень, — шлюха ты и алкашка. И не надо мне тут больше сопли размазывать, какая ты несчастная. Тебе наверное самой больше всех понравилось! А я… и вообще… — зашёлся он и запутался в бессильной злобе. Потому что все уже было сказано, и дальше некуда. И потому бросил последнее, отчаянное, — короче все, не лезь ко мне вообще. Пошла ты.

Обогнул ее и пошел прочь, увязая в снегу здоровенными ботинками-снегоступами.

А Лиза в бессильной обиде сморгнула слипшимися ресницами, втянула воздух и изо всех сил закричала вслед:

— Да сам ты пошел! Больно надо! — а голос вдруг получился какой-то писклявый и совсем неубедительный. Но Лиза-то себя не слышала и кричала, — кому ты нужен, мамочкина сына? Иди-иди, главное мамку не обижай! А-то отшлепает!

Но Никита не оборачивался, даже не слушал. Топал и топал и уже приближался к калитке. На плечи его медленно порошил снег.

А голос девочки уже и срывался на визг:

— Урод, уебок! Да я с тобой только и жалости дружила! Да ты…

А дальше не придумала.

Запуталась и замолчала. И от того как глупо по-детски высоко прозвучал ее голос стало еще обиднее. И оттого на глаза навернулись слезы и зажгло замерзшие веки.

Лиза осталась в одиночестве стоять у турников. Пальцы ее и нос покраснели на морозе, шапка сбилась, и всю ее маленькую фигурку медленно покрывал снег.

28

Лиза никогда не плакала. Плачут только маленькие — такие, как Янка. А она давно взрослая, ее никто не может так сильно обидеть. Ну разве что после того случая с Ашотом — но это другое, там бы кто угодно заплакал.

Она и сейчас не плакала, просто глаза жгло с мороза. Лиза сидела на своей неряшливо заправленной кровати, поджав ноги в носках, на одном из которых зияла дырка, и выла, опустив голову на скрещенные на коленях руки. Внутри разливалась бесконечная глухая обреченная обида. Жгла и кусалась. И не выходила даже через слезы.

— Из, ну Из… не па-ач, — с пола Ян смотрел на нее полными испуга глазами. Дергал за штанину, пытаясь привлечь к себе внимание и запинаясь уговаривал, — не па-ач, не па-ач…

— Отцепись. — Девчонка увернулась и раздраженно выдернула штанину из цепких пальчиков. Ей хотелось остаться одной, выплакаться, забиться в темную щель.

Но маленький этого не понимал.

Он только сильнее вцепился, потянул ее за ногу, стаскивая носок. Малыш шмыгнул носом, скуксился и потянулся к сестре, ища внимания и успокоения — такая Лиза его пугала. Тонкий и жалобный детский голосок не умолкал.

— Да отвяжись ты! — Лиза истерично взвизгнула, дрыгнув ногой, — исчезни! — и с силой двинув щиколоткой, выдернула носок из его пальцев. Она хотела просто вырваться, а нечаянно толкнула.

Крошечный мальчик от такого удара отлетел, звучно шлепнулся на ковер.

На секунду оба удивленно замерли. А потом Лиза снова отчаянно уткнулась лицом в руки. Все было так плохо, что хуже некуда, и раньше она еще ни разу не шлепнула Янку.

А тот и не пикнул. Судорожно вдохнул, скуксив личико. Вытаращился на сестру полными слез глазами.

А потом тихонько, на корточках, замирая и вздрагивая подобрался обратно. Уселся на коленки у кровати, боязливо поглядывая наверх. Но только через пару минут решился протянуть подрагивающую ладошку и уцепиться за длинную штанину.

Но Лиза его уже не видела. Она прятала лицо и плакала.

Плакала и плакала.

Блок 3. Добро и зло…

29

— Ах ты ублюдок, да я тебя!!!

Но прежде, чем «она его», мальчик кинулся бежать.

Он не боялся сестры, он сестру очень любил. Но точно знал, когда от нее надо убегать.

И даже несмотря на то, что физически слабый десятилетний Ян Романов все уроки физкультуры проводил сидя на скамейке, тут он проявлял чудеса ловкости. Его гнал страх, и Ян спасался.

Лиза была пьяна, а пьяной Лизе море по колено.

Сестра могла ударить, толкнуть, запереть в шкафу, а наутро даже не вспомнить. Она себя-то не помнила, не то, что его. Зато Ян все помнил и потому мчался как угорелый.

Выскочил в раскрытую дверь кухни, пронесся по коридору, влетел в спальню. Едва не оступившись преодолел ковер и заскочил за спинку кровати. Где на долю секунды застыл в тревожном оцеплении. Ровно на ту, которая потребовалась Лизе, чтобы вбежать следом. Она ввалилась в распахнутую дверь, едва не вписавшись в косяк и натыкаясь на стены.

— Куда дел, выблядок?! Говори! Говори куда дел, тварь!

В этот раз ей надо было «добавить». Сестра перевернула весь дом в поисках припрятанной полторашки. Не нашла — расстроилась. Решила, что взял брат.

Тонкий детский голос, слишком испуганный и чересчур честный звучал не убедительно:

— Я не трогал!

Совсем не убедительно — Лиза не поверила:

— Врешь, недоносок! Ты все врешь. Я из тебя всю дурь выбью!

Но Ян в самом деле не трогал бутылки, как не трогал в прошлый раз ее сторублевку и не ябедничал на Лизу старику двумя неделями раньше. Может быть мысль прятать от сестры алкоголь была не плоха сама по себе. Но в детскую голову она не приходила, он бы никогда не додумался ей перечить.

Впрочем, это было не важно — пьяная Лиза все равно подозревала его, старика и вообще всех окружающих. Она никогда никому не верила.

Мальчик же безнадёжно-беспомощно твердил свое:

— Не трогал. Не трогал. Не трогал. Ты выпила и забыла.

Он не спорил, он искренне пытался помочь. Не очень сознавая то, что сестра не способна сейчас его услышать.

Но пока их разделяла кровать — две спинки и длинна матраса — он пытался:

— Это ты потому, что пьяная так думаешь. У тебя мышление неадекватное. Параноидный вид опьянения, — вычитал он в какой-то умной книжке. Вычитал и запомнил. И принялся твердить по памяти, с предельной точностью вспоминая и воспроизводя каждое слово. Даже там, где не очень-то понимал его истинное значение. А когда Ян чего-то недопонимал, голос его терял выразительность, становился блеклым и немного бездумным, будто он читал по написанному. Что по сути, так оно и было.

Но звучало не убедительно.

Тем более для сильно-выпившего человека, у которого слова и так-то не очень складываются в предложения. А Лиза выпила крепко. Как выпивала последние лет пять, по нескольку раз в месяц, а то и в неделю.

В ответ на параноидный вид опьянения Лиза взревела и рванулась вперед, свозя кровать с места и отодвигая ее от стены. Мальчик по ту сторону спинки перепугано заметался, вцепившись в деревянную боковину детскими пальчиками.

С трудом, но до пьяной девицы дошло, что сквозь деревянную спинку не проломиться и она, не без усилия, обогнув боковину кровати кинулась в обход. Тут детская худосочность сыграла на руку, и Ян с перепугу просочившись в казалось бы непроходимо-узкий зазор между стеной и кроватью снова оказался отделенным от сестры двумя деревянными боковинами.

Взрослый человек — она гонялась за ребенком вокруг кровати и ей не хватало ума его поймать.

— Люди становятся подозрительными, — вцепился он в противоположную спинку, в испуге и волнении перебирая по ней пальчиками и твердя как попугай, — и мнительными. Это тебе только кажется, что тебя обманывают. А на самом деле… — снова кинулся он обегать кровать, — …а на самом деле, ты… неадекватно трактуешь свои поступки и слова окружающих. А такой ви-ид, — запыхался он от бега по кругу, — встречается при эпиле-ептоидной и пара-раноидальной психопатии. И еще у примитивных личностей… встреча-а-етс-я…

Лиза в ярости зарычав рванула вперед, ударяясь ногами об угол кровати:

— Ты кого обозвал, недоумок?! Ебанутый мозгляк, — и кинулась вперед напролом, в расчете на то, что днище кровати будет снесено ее мощным порывом. Этого не произошло и девица завалилась на живот, вопреки инстинкту самосохранения злобно выпростав руки вперед, пытаясь хоть падая, но схватить жертву.

И почти схватила, уцепившись за край застиранной и растянутой футболки, отчего мальчик споткнулся о ковер. И кубарем полетел на косяк. Больно со всей силы ударился о него лбом и шлепнулся на колени.

Но тут же, невзирая на звенящую голову вскочил и со всех ног бросился в коридор. Пока еще Лиза чертыхаясь поднялась с кровати, на которую завалилась, пока заплетаясь в ногах вывалилась следом, Ян уже успел забежать в ванную и накрепко запереть за собой дверь.

Он был в безопасности.

Конечно, через полминуты на его защитный бруствер обрушился глухой удар. И Лиза, навалившись всем телом шарахнула по двери. Но та держала крепко.

А иначе сестра вынесла бы ее давным-давно — поэтому ванная и стала таким хорошим убежищем. Наряду с подъездом (в котором было холодно, а потому неуютно) и шкафом старика (Лиза так до сих пор и не смогла сообразить куда вдруг девается брат, если у него есть хоть минута в большой комнате).

— Открой, недоносок! — ударила она еще раз по запертой двери и зашлась в матерном крике, — открой, гребаный ублюдок! Я тебе вышибу эти твои мозги, понял?! Открой, урод недоношенный!

Но Ян уже не боялся. На сегодня все было позади. Теперь оставалось просто ждать, когда сестра уснет, а после можно бесстрашно выбираться наружу. В крики ее и угрозы он не верил. Лиза, если и могла ударить, то нечаянно, не нарочно. Ян знал — зла она ему не желает. Уж если он во что твердо верил, так только в то, что Лиза — лучше всех.

И все же даже с этой неколебимой верой в ванной было скучно и очень противно пахло хлоркой. Потому что Денис Матвеевич, приезжая со своей дачи, тер ей все подряд и даже посыпал под ванной на пол.

— Ублюдок, недоносок! Гребаный задрот. Я тебе мозги-то выбью. Вот выйди только! — раздавалось из квартиры, но уже дальше, не у двери. Ян слышал, как сестра словно медведь-шатун ходит по комнатам, заваливается, натыкается на предметы и чертыхается.

Сейчас ему ничего не оставалось, кроме как ждать. А на то чтобы уснуть ей могло потребоваться и час и два. А если она все же найдет свою бутылку, то ему возможно придется просидеть в ванной до самого утра.

Как всегда без книги Яну сделалось скучно. И тогда он начал воспроизводить книгу сам:

— В физике допустимую при измерении неточность, — принялся он заунывно в полголоса повторять выученный на завтра урок, — называют погрешностью измерения. Погрешность измерения не может быть длиннее… — лоб у него горел синим пламенем, Ян прижимал к нему ладошку, растирал, и твердил себе под нос, — а поскольку выяснить с абсолютной точностью истинное значение никакой величины невозможно, то… — шишка на его лбу наливалась и потихоньку начинала синеть.

30

На утро Ян проснулся в своей постели.

Открыл глаза и прислушался. Тик-тик-тик… В доме царила тишина — кроме идущих часов не раздавалось ни звука. Мальчик подождал минуту-другую, убедился в том, что все спокойно и только тогда выбрался из-под одеяла. Оно комками сбилось в пододеяльнике, но это ничего — он знал, к вечеру Лиза все поправит. Если не будет болеть очень сильно.

Ян бесшумно, как индеец, прокрался к столу и принялся собирать портфель. В школу он всегда собирался основательно. Там Ян проводил большую часть времени. Да что там — почти все время. Уходил рано, а возвращался чаще всего затемно, когда уже горели фонари. Сначала занятия, потом дополнительные занятия, потом еще другие дополнительные занятия. Потом научный кружок и репетиторы — за это Денис Матвеевич платил без укора. И еще раз в неделю Лиза ездила с ним в город — там у него были хорошие, очень полезные курсы. Но Лиза этого делать не любила. Она вообще не любила ходить куда-то вместе с Яном. А почему — он не знал. И убеждал сестру, что уже может ездить на электричке сам и вовсе не заблудится, потому что знает дорогу назубок. Ждал, что она уговорит старика, чтобы тот давал денег на электричку и метро. Тогда Ян ездил бы на занятия почти каждый день. Лишние уроки не пугали — он любил учиться. И даже громоздкий, набитый учебниками и тетрадями ранец — больше самого Яна — не тяготил. Ян так привык.

Как он и ожидал, Лиза беспробудно спала в профессорской комнате, уткнувшись лицом в диванную подушку. Он увидел ее сразу, как только боязливо сунул нос в стариковскую комнату. Окна были закрыты — в воздухе висел сильный неприятный запах. Ян его не любил больше всего. Но поостерегся проветривать. Вместо этого тихонько, на цыпочках прокрался к входной двери, щелкнул задвижкой и выбрался наружу. Все это он проделывал бесшумно, от напряжения сжав губы в куриную гузку. Он боялся разбудить сестру.

Но вот замок тихо щелкнул второй раз — дверь была закрыта. И мальчик сразу повеселел. Он подпрыгнул, поправляя на плечах лямки слишком тяжелого для его позвоночника ранца и почти вприпрыжку (сдерживаемый только весом за спиной) направился в школу.

По дороге он сообразил, что даже забыл взять себе бутерброд, но возвращаться было уже поздно. Сестра могла еще не до конца проспаться, а в квартире она сейчас одна — лихо будить не стоило.

Денис Матвеевич с ними почти не жил. Еще когда Яну было семь, тот закончил преподавать и с тех пор почти все время оставался у себя на даче. Где эта самая «дача» Ян не знал — они с Лизой никогда там не бывали. Они вообще не бывали за городом. Просто знали, что есть «дача» и все.

А от профессора Ян совсем отвык — три года назад он был совсем маленьким. Он и не представлял себе жизни с кем-то, кроме Лизы. Даже когда Денис Матвеевич приезжал в Москву Ян его обычно не видел — он был в школе. И не любил профессора, ведь его не любила Лиза.

Да и тот в свою очередь почти никогда с Яном не заговаривал. Разве что ругался на невымытые ботинки или дырку на клеенке. Теперь старик приезжал в город два раза в неделю — проверить квартиру, закупить продукты и прибраться. В руки Лизы он денег не давал. Ни на расходы, ни на питание, ни на Яна. Все привозил сам — оставлял пакеты и готовил в больших кастрюлях безвкусную еду: гречку, жесткие серые паровые котлеты, водянистый суп. Ян это не любил. И даже одежду Лизе Денис Матвеевич покупал сам — в том же сетевом магазине, в котором брал продукты. Она носила без возражений. У нее редко водились деньги. Лиза с трудом закончила школу, а в техникум так и не пошла (на это все время ругался профессор). Целыми днями таскалась по базару(про это тоже бесконечно твердил старик). И один-два раза в неделю приходила в таком виде, как прошлым вечером.

После таких ночей Яну приходилось выходить из дома особенно тихо и особенно рано. Но это было ничего — это было не страшно. Учиться Ян любил.

Это было самым важным, самым сокровенным. Быть может самым лучшим, что он видел в жизни — если не считать тех дней, когда Лиза вела его в парк и покупала шоколадки. Но это было так редко. А школа была каждый день и ее можно было любить. Ведь его там хвалили. Его там ценили, приводили всем в пример. Ян млел от мысли, что его любят и выделяют учителя. И из кожи вон лез, чтобы быть особенным.

Поэтому даже приходил он в школу раньше всех, так рано, что двери бывали еще закрыты.

Директриса школы номер восемь — Лариса Николаевна Филлипенко тоже приходила рано. Правда руководствовалась другими мотивами — она своей работы не любила. Напротив, она свою работу боялась. Нервничала, чувствуя себя не в своей тарелке, опасалась характерных учителей, не могла справиться с бесхарактерными и постоянно трепетала выволочки от вышестоящего начальства. Она год заступила на должность, а все никак не могла освоиться.

Сидела на самом краю стула, нервно потирала тонкий конопатый нос и в третий раз переписывала отчет для РОНО. Он ее беспокоил. Никогда нельзя было знать заранее, за что похвалят, а за что поругают. Ларисе Николаевне не хватало ни номенклатурного чутья, чтобы предвидеть «повороты линии партии» заранее и ни характера, чтобы не обращать на них внимания. Она даже собственных учителей побаивалась. Во всяком случае некоторых из них.

Тут в дверь раздался короткий настырный стук и сбил ее с ускользающей мысли. Но не успела еще директриса оторвать раздражённых глаз от отчета и предупреждающе-недоброжелательно бросить неурочному посетителю «войдите», как дверь распахнулась сама.

И в щель просунулась мальчишечья мордашка.

— Здравствуйте.

Лариса Николаевна выдохнула наполовину облегченно, наполовину раздосадовано. Ничего не случилось и никто не требовал ее настоятельного внимания — это хорошо. Но вчера она сама вызвала ученика седьмого класса и велела зайти до уроков — и позабыла. А теперь он ее отвлечет и отчет доделывать будет некогда — это плохо.

Но делать нечего, директриса недовольно поджала губы:

— Заходи.

Дверь охотно скрипнула и в кабинет ввалился маленький мальчик с громоздким рюкзаком, который он удерживал за рваную и подвязанную ручку. Он поднял глаза и личико залучилось радостным ожиданием.

Ларисе Николаевне стало не по себе.

— Садись, — попыталась она натянуть на лицо доброжелательна улыбку, что не вполне ей удалось.

Однако мальчик ничего не заметил и охотно уселся на стул — так же как и она — на краешек. Потому что иначе доставал бы до полу только на цыпочках. Директриса краем глаза глянула на так и недописанный отчет РОНО и в очередной раз убедилась, что и новый вариант никуда не годился.

Что еще больше ее раздражило.

А мальчик продолжал смотреть на нее широко распахнутыми глазами, полными какого-то доверчивого ожидания.

Лариса Николаевна судорожно повела плечами.

Она не терпела этого ребенка.

И чем несправедливее было это чувство, те сильнее оно разрасталось. Романов был прекрасным учеником: умным, внимательным и симпатичным. На фоне курящего-матерящегося хулиганья, просто чудо, а не мальчик. Но каждый раз, когда он смотрел вот такими преданными глазами ей становилось не по себе. Ну чего он от нее хотел? Она и так сделала все, что могла!

У Яна Романова был один, но просто катастрофический, фатальный недостаток. Ян Романов был одаренным.

Учителя-то таких детей любили и привечали — приятно, когда понимают с первого раза, не переспрашивают ерунду и не ходят на ушах на уроках. Читают дополнительную литературу, посещают факультативы. Такого ребенка и на олимпиаду свозить лестно и в аккуратную тетрадку смотреть, надо думать приятней, чем в перечерканные каракули.

Но для администратора талантливый ребенок — божеское наказание.

— Ну и как тебе в новом классе? — директриса посмотрела на мальчика, приложив усилие для того, чтобы взгляд ее выглядел внимательным и заинтересованным.

Хотя на самом деле ей ужасно хотелось отвести глаза. Из-за этой наивной доверчивости она чувствовала себя виноватой. Но не мог же ребенок в самом деле знать, что она видеть его не может.

Мальчик пожал плечами, на лице его отразилось недоумение:

— Хорошо…

— Тебе не трудно? Не жалеешь, что перевелся? — улыбка Ларисы Николаевны лучилась добротой.

Это все старая ведьма — учительница химии. Капитолине Елисеевне в прошлом году исполнилось семьдесят, но та сохранила до того стальную хватку, что ее боялся весь педсостав. И больше всех Лариса Николаевна, хотя и остерегаясь показать это остальным педагогам, лебезила перед старухой.

Так что, когда Капитолина Елисеевна, безапелляционно надавив своим авторитетом потребовала устроить этому мальчику перевод через два класса, пошла на поводу. Хотя и своих дел на тот момент у директрисы было по горло.

А тут бесконечные комиссии, тестирования, горы документов, горы подписей, согласований, собеседований, уведомлений.

А мальчик все смотрел ей в глаза чистым бесхитростным взглядом:

— Нет. Мне скучно среди тупых, мне там развиваться некуда. Многолетний опыт педагогов показывает, что в слабом классе ученик с более сильными способностями теряет тягу к знаниям и мотивацию. Что в свою очередь приводит к…

— Я поняла! — Лариса Николаевна срезала его чересчур поспешно и стиснула зубы.

И ведь ни слова благодарности, в ответ на все ее усилия!

Ему не хватало элементарного, свойственного каждому нормальному человеку разума соврать и подольститься, когда нужно. Он правда считал, что раз он умный — надо с ним носиться и продвигать и еще и восхищаться.

А Ларисе Николаевне, положа руку на сердце, хотелось только одного — чтобы все оставили ее в покое. И чтобы ученики ровно и гладко, вровень с запланированной успеваемостью переходили из класса в класс, не портя ей отчетности. А не скакали через классы как козлы и не хватали двойки, вынуждая потом подчищать журналы.

Но детям этого, к сожалению, было не объяснить. И даже этот их вундеркинд Ян Романов совершенно не понимал элементарных вещей. Не смущаясь называл одноклассников «тупицами» и «тугодумами», заявлял, что в учебниках ошибки, что другим ученикам оценки завышают, а это нечестно, а классная руководительница не знает свой предмет.

В общем, без конца создавал проблемы. И даже раз пришел просить, чтобы уволили учительницу биологии. Она-де допускает непозволительные ошибки. Да, учительница биологии давно достигла пенсионного возраста и уже несколько лет вела ОБЖ — вполне понятно, что подзабыла свою биологию. Но так было целесообразно, на тот момент Лариса Николаевна была несказанно рада, что удалось утрясти педсостав и никого не уволить и ни с кем не поссориться. И глупый вопрос умного ребенка заставил ее понервничать. И смех и грех, как говорила бабушка Ларисы Николаевны.

Директриса с бессильным недовольством хмыкнула:

— Значит проблем нет? Ты справляешься? Нагрузки не слишком для тебя большие? Ты все успеваешь?

На каждый из вопросов мальчик недоуменно кивал, похоже, не понимая, зачем его вообще вызывали и какие проблемы с учебой могут быть у него — Яна Романова.

Он-то твердо был уверен в своей исключительности.

Женщина с досадой махнула рукой:

— Ладно, если все нормально, иди.

Мальчик сморгнул белесыми ресницами и послушно поднялся. Еще секунду недоуменно на нее смотрел, будто ожидая еще чего-то более важного, а потом пошел к двери, волоча свой несуразный ранец. В дверях еще раз обернулся, с выжидательной надежной посмотрел на нее большими доверчивыми глазами и у директрисы комок подкатил к горлу.

Нет, Лариса Николаевна положительно не любила чересчур искренних и слишком интеллектуальных детей.

Тем более, что и правда не так много у нее было педагогов уровня Капитолины Елисеевны. Но ведь другого педсостава никто не подаст, надо работать с тем что есть. И оценки двоечникам завышать тоже надо. А куда деваться, если план велит.

Единственное, что утешало директрису — то, что в антипатии своей она была не одинока. Таких детей не любил никто.

31

Денис Матвеевич прислонил к стене тяжелые сумки и принялся копаться в карманах в поисках ключей. Возраст с каждым годом все больше давал себя знать: становилось нелегко носить сумки, переезды сказывались усталостью и дрожью в старческих коленях.

Он отпер замок, распахнул дверь в свою городскую квартиру. И первое, что ощутил — острую вонь. Подбородок Дениса Матвеевича затрясся в бессильной ярости. Он переступил порог, сделал два неуверенных шага впотьмах и едва не упал, споткнувшись о брошенные мальчишеские кеды. Выругался.

Приезды, совершаемые два раза в неделю строго по расписанию уже казались старику пыткой, издевкой над его больными истраченными нервами. И каждый раз он с болезненным замиранием сердца ожидал, что еще они смогли натворить и убеждал себя, что готов ко всякому.

Профессор оставил сумки и, придирчиво оглядывая квартиру, вошел в зал.

Лиза спала на диване. Она его не разобрала и даже не застелила. Скрючилась поверх пледа, раскидав подушки и уткнувшись лицом в обивку. Задранный свитер обнажал ее синюшное нездорового цвета тело. Не до конца стянутые штаны скрутились комком ниже колен, зад девицы оттопырился, выставив на обозрение несвежее белье. Засунутые под тело руки топорщились острыми шелушащимися локтями. Смрад в комнате стоял невыносимый: блюдце на полу полно окурков, валяющаяся рядом пивная бутылка ополовинена. Часть пахучей жидкости разлилась, впиталась в ковер, заполнила вонью всю квартиру.

Денис Матвеевич почувствовал резкий приступ тошноты — давала о себе знать язва — и кинулся открывать окна. Комнату залил режуще-яркий свет сентябрьского солнца, ворвался свежий ветерок и старик жадно вдохнул чистого воздуха.

Лиза дернулась, зашевелилась и проснулась. Поморщившись, она медленно подняла голову, выпрямляя затекшее тело, заспанным осоловелым взглядом посмотрела на профессора и вяло констатировала:

— Приехал, — голос у нее был сиплый и испитый. Лиза села, подумала немного и принялась натягивать на узкие бедра штаны. К своим двадцати двум она так и не оформилась, осталась плоской, нескладной, с тощими кривыми ногами и впалой грудью. Она шмыгнула носом, потерла шею и стала оглядываться по сторонам в поисках сигарет.

Денис Матвеевич чувствовал как от злости и отвращения у него трясутся губы и щеки — эта непроизвольная реакция тоже появилась у него к старости.

Он вышел ни слова не говоря. Забрал в кухню пакеты, принялся выгружать провизию. А сам все оглядывался, принюхивался. На столе клеенку снова порезали, и петлю на шкафу поломали — дверца повисла, стоило ее распахнуть. Холодильник Лиза, конечно, не убирала, и с прошлой недели в нем накопились объедки. Все внутри старика пенилось и клокотало. Если бы не чувство долга он бы и вовсе не приезжал сюда. Проклял их, отдал на разграбление квартиру и поселился насовсем на даче. Но долг, долг…

Спустя пару минут в кухню, заспано шаркая ногами, вошла Лиза. Лицо у нее было кислое, взгляд пустой. Она сделала пару глотков прямо из носика чайника, скривилась и хрипло спросила:

— А че, день уже?

Денис Матвеевич бросил на нее холодный скупой взгляд и сварливо бросил:

— Давно уже. Что вы в квартире устроили?

Та не ответила и принялась вхолостую чиркать зажигалкой у зажатой в зубах сигареты.

— Что ты вообще думаешь делать? — Денис Матвеевич зло очищал холодильник, вытаскивая из него почти пустые грязные тарелки и засохшие объедки. Посуду он кидал в раковину с таким раздражением, что норовил разбить. — Не учишься, не работаешь. Чем жить собираешься? — То, что Лиза так и не устроилась на работу он считал худшим из грехов — свидетельством конченности ее существования. Каждый раз ей об этом говорил и каждый раз удостоверялся, что работать она и не собирается.

Лиза, наконец, прикурила, затянулась и выпустила дым в комнату. В горле старика запершило. Это ее вечное молчание приводило Дениса Матвеевича в бешенство.

— В квартире что развела! Живешь как свинья! — старик неожиданно для себя — тоже давал себя знать возраст — взъярился и ударил ладонью по столу. Чашки и блюдца, звякнув, подпрыгнули.

Пакет с продуктами упал, кастрюля с бульоном накренилась и из-под привязанной крышки закапало на стол. Профессор, почувствовав, что стал смешон и сконфузился.

И только Лиза не моргнула глазом, взгляд ее остался таким же тупым и ничего не выражающим.

Денис Матвеевич принялся поднимать пакет. Вспышка ярости сменилась приступом сварливой раздражительности.

— Где твой брат?

Лиза не торопясь подняла с полу бутылку, стоящую возле плиты, потрясла ее, посмотрела на свет. Мутная жидкость цвета мочи еще плескалась на дне и девица жадно припала к горлышку. Только сделав пару глотков хрипло выдавила:

— Не знаю. В школе наверное.

Денис Матвеевич подавляя тошноту смотрел как она алчно высасывает последние капли.

— И где ты все берешь и берешь? Уже ведь и денег тебе не даю, а ты все не просыхаешь! — и его снова захватил приступ ярости, в котором профессор позорно-высоко взвизгнул, — сколько я буду тебя содержать?!

Но та не испугалась.

— А ты меня выкини, — голос Лизы оставался вялым и равнодушным.

От того, что она его не боялась и не уважала, Денис Матвеевич испытал болезненное нестерпимое унижение и почти против своей воли впадал в злую старческую истерику:

— Это ты со мной так разговариваешь?! Тварь, бесстыжая тварь! Шлюха, алкашка подзаборная! Вы же сдохнете без меня!

Он отчасти и сам понимал как глуп и смешон в своем беспомощном возмущении. Но справиться с собой не мог. Руки тряслись, голос срывался. И Денис Матвеевич раз за разом повторял одну и ту же сцену, стоило ему только приехать и увидеть Лизу.

Но ни его крики, ни его молчание будто даже не доходили до ее сознания.

И ничего не менялось.

32

Профессор был прав — Лиза почти не слышала скандалов, которые он ей закатывал.

До того они были до того похожи один на другой, что уже давно не трогали. Она только в немом оцепенении, с раскалывающейся головой и тянущей болью в желудке ждала, когда старик проорется и, наконец, уберется на свою дачу.

Угроз его она тоже не боялась. Оба понимали, что это пустые слова. Ей не было хорошо в этой квартире, она бы может и сама ушла. Но оставался Ян, которому десять, и он не может жить совсем один. Так что старик никак не мог выгнать ее, потому что, как оба они знали, старый упырь досмерти боялся остаться с мальчишкой один на один.

Старик уехал только к обеду, на часовой электричке. Выдраив край ковра в зале и натерев ванну хлоркой. После его ухода Лиза пробыла в доме только полчаса. А потом натянув на дрожащие от озноба плечи ветровку тоже вышла на улицу. Горло ее будто натерли наждачной бумагой, кости ныли. Но нужно было идти.

К школе она подошла сзади, со стороны двора, откуда ближе и удобнее было идти к дому профессора. И встала подальше, за турниками, в тени старых облезлых кустов дикой сирени. Так уж сложилось, что многое в ее жизни было связано этими турниками. Когда Лиза была школьницей — здесь было место встреч, теперь же она частенько ждала здесь брата, укрывшись в тени, чтобы не попадаться на глаза его одноклассникам.

Ян учился в той же школе, которую заканчивала она. Хотя Лиза была против, просила отдать его в другую, боялась, что после нее к брату будет плохое отношение. Но Денис Матвеевич рассудил, что раз школа к дому ближе, то остальное не имеет значения и в шесть лет отдал его в первый класс.

Лиза терпеливо ждала, зябко обнимая себя руками. Стояла еще совсем летняя жара, и школьники, медленно волокущиеся по залитому солнцем двору, снимали с себя форменные пиджаки, а ее знобило с похмелья.

Ян показался на дорожке позже остальных, шел отдельно от класса. Как и она раньше. От этого у Лизы тоскливо сжалось сердце, и в горле встал горький привкус. При виде маленькой одинокой фигурки с чересчур большим ранцем за спиной ей хотелось выть.

Странное дело, за себя она никогда не испытывала таких эмоций. В обиду за себя она корила только мать, которая родила ее неизвестно для чего: неумную и некрасивую, испытывающую в жизни интерес только к выпивке и бездумному праздношатанию. Без желаний и стремлений. Презираемую людьми. А вот за Яна переносила свою ярость на окружающих, никто из которых не ценил, не любил такого чудного ребенка, как ее брат. А ведь именно Янка — ее дорогой, золотой, самый лучший мальчонка на свете — больше всех был достоин любви. А его, как и ее, никто не любил.

Хотя сам Ян — глупенький и наивный — даже и не понимал своего одиночества. Так, как понимала и осязала его Лиза. Она стиснула зубы и подавила выступившие на глазах сентиментальные похмельные слезы.

Мальчик увидел ее сам, без оклика. Замер на дорожке, недоверчиво сверля глазами тень кустов. Посомневался немного, а потом как-то боязливо, бочком приблизился. И встал не вплотную, а слегка поодаль, тоже будто настороженно.

Его пытливые глаза вопросительно впились в сестру.

Лиза криво и неуверенно улыбнулась, но губы не удержали неуютную форму и улыбка почти сразу погасла.

— Привет, — горло оказалось будто забито опилками. Она не могла отвечать на прямой детский взгляд и рыскала глазами по его маленькой несуразной фигурке. По слишком большому для тщедушного мальчика ранцу, запыленным и до дыр заношенным кроссовкам, школьному пиджаку из которого Ян давно вырос и рукава открывали запястья.

— Привет, — сказал мальчик настороженно. В голосе его не было особой уверенности.

— Ты это… — Лиза кашлянула, прочищая горло, но испитая хрипотца никуда не делась. И тут вдруг выдохнула, протянула руку и, рывком притянув к себе, на мгновение неловко обняла братишку, — прости, тигр. — На глаза снова навернулись слезы. От него пахло школой: мелом, учебниками и столовкой. Темно-синий пиджак нагрелся на солнце и стал горячим.

Мальчик не сопротивлялся, уткнувшись носом ей в плечо. Через мгновение Лиза почувствовала, как он облегченно расслабился, а потом и невнятно вякнул:

— Ага.

Он никогда не обижался. И от этого Лизе становилось еще горше, еще виноватей. И от этого гнилостного чувства внутри хотелось плакать.

Лиза резко убрала руку и отпустила братишку. настороженность из его глаз уже ушла, взгляд стал светлым, лицо улыбчивым и щеки розовыми.

А Лиза только сейчас заметила у него на лбу большую, налитую синевой шишку.

— Что это у тебя? Обижают? — грубоватым движением откинула она челку от его лба и почувствовала, как внутри пенится, дыбится волна злобы. Как бывало с ней часто, по поводу и без. Просто в раздражении, в тупой ярости по отношению к окружающим.

Мальчик, глянув ей в лицо, с отчаянной поспешностью замотал головой:

— Нет, — и с неискренней торопливостью прибавил, — я сам.

Лиза испытующе, с алчной надеждой в него всмотрелась. Ей хотелось получить повод, чтобы злиться — просила душа. Но брат смотрел ей в глаза, плотно сжав губы. Несколько секунд длилось молчание, после которого Лиза нехотя, со смутным чувством разочарования принуждена была отступиться:

— Ну ладно. — Помялась немного, переступая на одном месте, потом неуверенно предложила, — пошли, погуляем что ли?

Мальчик благодарно заулыбался и кивнул. Он все простил и все было забыто.

Лиза снисходительно хмыкнула:

— Давай котомку-то — сломаешься, — и выдернула из рук мальчика тяжелый ранец. Она за всю жизнь не прочла столько книг сколько братишка носил в школу на день. Это вызывало в ней какой-то священный почти благоговейный трепет. Если бы кто обидел Яна — она бы убила не задумываясь. Любого в этом гребаном мире, за то только, что никто в нем не любил ее Янку.

33

Впрочем, такого количества учебников в школу не носил никто из одноклассников Яна Романова. В этом и была проблема. Он был милым и улыбчивым, даже смешливым, совсем беззлобным, наивным. И вполне вероятно у него и были бы друзья в школе.

Но всему мешали эти учебники. Ян был наверное единственным во всей школе учеником, который мог расплакаться от огорчения, когда школу закрывали на карантин.

— Ну и что ты можешь нам рассказать про Колумба? — учительница истории скучающе поправила на носу очки и посмотрела на отвечающего ученика. Перед ней у доски маялся высоченный мальчишка с неряшливой копной черных волос, тяжелым подбородком и пустыми как у кузнечика глазами.

Ян сидел за последней партой в дальнем ряду и изнывал.

Про Колумба он знал столько, что начни рассказывать — закончил бы только к концу третьего урока. Он учил про Колумба целую неделю: и все выходные, и каждый день по два часа в библиотеке, и вчерашней ночью, до тех пор пока Лиза не заругала за включенный свет.

Но его не спросили — вызвали к доске другого.

Ян нетерпеливо подпрыгивал на месте, сипел носом от усердия и, вскинув руку, отчаянно тряс ей, как утопающий, просящий спасения. После перевода в седьмой он попал в уже сплоченный класс, в котором у каждого было свое насиженное годами место. И, конечно, другой парты кроме последней для Яна не сыскалось.

А учитывая его маленький рост, мальчик и вовсе затерялся.

Что позволило учительнице, будто нарочно не поднимая глаз и снова поправив на носу очки, повернуться к мальчику у доски.

Тот по-партизански молчал, мученически опустив глаза долу. Только под выжидательным взглядом тяжело вздохнул и сделав над собой усилие раскрыл рот:

— Ну… Христофор Колумб родился в… — тут он надолго задумался. Пожевал губами, поискал ответа на потолке и вопросительно предположил, — в Италии? — голос его приобрел то ли вопрошающие, то ли уговаривающие интонации.

А так как отвечающий мальчик — Свиридов — звезд с неба не хватал, то и такой ответ учительницу несказанно порадовал. Тем более, что он соответствовал учебнику. Она уже собралась ободряюще улыбнуться, но как на зло встрял Романов с задней парты:

— В Генуе! — голос у него был звонкий. И если его и не было видно за головами других учеников, то слышно было даже в коридоре. — По самой распространенной версии Колумб родился в Генуе, — и не дожидаясь, пока его прервут, вскочил и затараторил, — хотя на место его рождения претендуют и другие итальянские и испанские города. Но все же основной версией, — речитатив его бил по головам мерным настырным молотком, — является Генуя. Город-государство-республика.

И уставился на педагога, ожидая похвалы. Та в легком раздражении поджала губы:

— Спасибо, Ян.

Парень у доски набычился и залился краской.

— Итак, в Генуе, — учительница посмотрела на отвечающего и ободряюще кивнула, — дальше…

Свиридов с неизбывной тоской обреченного человека обвел класс грустными телячьими глазами и снова уставился на потолок:

— Ну, он пошел к королю и попросил денег, — пожевал губами и все-таки уточнил, — на экспедицию. А царь, — судя по всему, для него что «царь», что «король» было едино. Каждое слово вырывалось наружу медленно, будто выуживалось из глубочайших закромов памяти, — ну… дал…

— Ерунда! — на этот раз Ян в нетерпении подскочил на месте, чуть не перевернув за спиной стул, — Колумб просил снарядить экспедицию долгое время. В 1492 году Королева Изабелла Кастильская и ее супруг Фердинанд Арагонский согласились назначить инспекцию под руководством Талаверы. Однако, та пришла к выводу о нецелесообразности экспедиции. Его величество признал требования Колумба «чрезмерными и неприемлемыми». Однако ему было дано обещание снарядить экспедицию сразу по окончании войны и освобождении Гранады от мавров. Во время осады…

Уши парня, стоящего у доски, на просвет стали ярко-розовыми.

— Романов, — учительница, уже начавшая потихоньку раздражаться, сделала предупреждающий жест, — если тебе не терпится что-то сказать, надо поднять руку.

Не то чтобы ей не хотелось услышать правильный развёрнутый ответ. Но услышать хотелось от Свиридова, которому сейчас позарез нужно было натянуть хотя бы тройку. А перипетии мытарств Христофора Колумба она знала и сама.

Но Романов не смутился ни на секунду. И даже обрадовался, что на него, наконец, обратили внимание. Звонко отбарабанив:

— А я поднимал! Вам просто оттуда не видно!

Учительница досадливо фыркнула:

— Ладно, садись Свиридов, очень я хотела тебя на три вытянуть, но, — она с сомнением занесла над журналом руку. И уже практически поставила пару, как в голову ей пришло спасительное решение, — вот что, Свиридов, выучи-ка мне третий параграф и на следующем занятии расскажешь. А я пока точку поставлю.

И довольная собой оставила журнал в покое.

Романов на последней парте вспыхнул от негодования. Третий параграф занимал в лучшем случае полторы страницы. Нет, Ян совершенно не хотел, чтобы Свиридову ставили пару. Он хотел справедливости. А еще чтобы его — Яна Романова — оценили и оценили весь его труд. Он жаждал похвалы.

Свиридов громко шаркая ногами прошел в конец класса и тяжело плюхнулся на стул. Напоследок кинув на последнюю парту злой уничтожающий взгляд. Но Ян этого не заметил.

— Просыпаемся, — учительница поднялась из-за стола, — новая тема. И заняла свое место перед классом, взяв привычный нудный тон подачи материала, — европейская колонизация.

Она откашлялась и принялась водить указкой по карте.

Яну завертелся на стуле. Сам он уже успел прочитать на эту тему почти все, указанное в списке дополнительной литературы. И потому весь урок не мог усидеть на месте, то и дело подпрыгивая, вставляя реплики, умоляюще глядя на педагога в немой просьбе дать ему слово.

К концу урока учительница была доведена до белого каления. Этот новенький ученик, едва только пришел в класс, уже начал вызывать у нее раздражение. Потому что мало кому понравится, когда тебя перебивают на каждом слове, когда других перебивают на каждом слове, когда просто не дают тебе возможности спокойно проводить уроки.

Впрочем, недоволен остался и Ян — он был огорчен и разочарован. Его не только не выслушали, ему даже не дали вставить ни слова. И только преодолев длинный ряд впередистоящих парт по направлению к двери, он понял причину своих неудач. Должно быть, выучено все же было недостаточно.

И потому, напоследок взглянув на учительницу полным немого обожания взглядом, мальчик дал себе зарок, что в следующий раз будет трудиться усерднее. И непременно добьется, чтобы строгая, но справедливая учительница истории одарила его такой желанной похвалой.

В дверях его как всегда ударили рюкзаком. Не нарочно, а потому что не заметили. Ян далеко не каждому доставал до плеча. Всегда приходилось быть осторожным и опасливо пропускать в двери одноклассников.

Из класса он вышел последним и в одиночестве.

34

Лиза давно уже перестала чему-то учиться.

— Нумо, ще по чарцi[3], — толстопузый мужик с мощными руками и терпким запахом пота, сидя прямо в рабочей робе, потянулся к початой бутылке водки.

Пили сидя за шатким столом, расстелив газету. Мужики нарезали колбасы, еще какой-то закуси — в общем не бомжевали. Жили всемером в съемной убитой квартире, снятой хозяином — работали на стройке. А по вечерам, что называется, душевно отдыхали.

Братья-украинцы разговаривали на забавном суржике и почему-то все до одного были с пивным брюшком, несмотря на то, что пахали с утра до ночи.

— Най його шлях трафить![4] — ругательство было замысловатым и непривычным — Лиза его не поняла. Мужики с жаром обсуждали работу, деньги и баб. — Симбриля не бiльше його пуцки, а ми ґаруй бо дiдько в пеклi[5]. — Один крякнул, занюхал рукавом и потянулся за закусью, — грошi лопатою гребе так, що аж гралися гуси, а ми гамселич! Щоб його пранцi з’їли![6]

— Ото ж бо! Нехай жупанчик скине та ручками не тiльки зi своїм бобиком пограється![7] — молоденький парень с тонкими жидковатыми усиками, сидевший напротив, осоловел больше всех и потому почти кричал громким бабьим голосом.

Взрослые мужики захохотали наполовину согласно, наполовину снисходительно.

— А ми поки з його фiфочкой побавимось. Щоб її пiхва не застоювалась[8].

От грянувшего хохота запрыгали на тарелке сваренные в крутую яйца.

Лиза, пока никто не видит, в одиночку налила себе еще водки в грязный мутный стакан и равнодушно выпила. Пила запросто, как воду. Только под конец горло перехватило, глаза немного защипало и она зажмурилась. На секунду потеряла нить разговора, а выдохнув снова приняла ту же равнодушную, отстраненную позу.

Их в квартире было четверо — трое мужиков-рабочих и она. Рабочие пили легко и много, с аппетитом закусывали, трепались. Но Лиза не прислушиваясь, она пришла только за водкой. Познакомилась с ними у киоска, когда брала себе бутылку пива, и мужики тут же пригласили сговорчивую девчонку на хату — «за знакомство». А ей до зарезу надо было выпить, она бы пошла с кем угодно.

Пила Лиза почти не закусывая.

Культурно отдыхали второй час и она была уже в вялом забытьи — том успокаивающем состоянии, когда с ног не валишься, но мысли уже в связную цепочку не складываются. Ей было хорошо.

Самый толстый из мужиков принялся разливать по новой, на третьей стопке бутылка кончилась, и он удивленно на нее глянул, будто не поверил:

— От бо, спорожнiла[9].

— На кухнi є ще, — усатый как морж дядька подмигнул Лизе: — Дiвонько, давай бiгцем, ти молода, спринта[10].

Та безропотно поднялась. Где тут кухня она уже соображала смутно, вяло проковыляла через длинный коридор с желтыми от протечек стенами и пузырящимся линолеумом. На какой-то границе сознания заметила, что один из мужиков увязался за ней, но не придала значения этому факту.

В квартире стояла грязь — не свое жилье мужики не убирали, кровати не застилали, а то и спали на полу на матрасах. Кухня никогда не ремонтировалась, а после почасовой сдачи квартиры заросла плесенью — кафель отвалился, обои почернели, плита покрылась толстым слоем застарелого жира. Еще советский холодильник стоял на одной ножке, накренившись на бок.

Лиза осоловелым взглядом осмотрелась, пытаясь разглядеть бутылку.

— Гей, лярвочко…[11]

Прежде, чем она поняла что к чему, сзади прижалось массивное горячее тело. Над ухом раздалось жаркое тяжелое дыхание, разящее перегаром, колбасой и луком. Лиза рефлекторно дернулась, но мужик тут же по-хозяйски сжал пятернями ее тощие бедра:

— Куди? — и емко добавил: — Горiлку глигала, а тепер сапаєшь?[12]

А сам уже расстегивал бретельки на синем грубом комбинезоне, заляпанном производственным маслом и чем-то черным, вроде дегтя. Мужик пыхтел, сопел и, нелепо корячась, тыкался в нее сзади.

Лиза скребла ногтями по замызганным обоям и сжимала зубы. Когда ты сухая, а в тебя пихают член боль невыносимая. А для Лизы это почти всегда было именно так. Девушка стояла со спущенными штанами, упираясь лбом в стену, и покрывалась липким холодным болевым потом, в спину ей ритмично ударяло пузо мужика. Он довольно пыхтел над ее плечом и благодарно блеял что-то нечленораздельное, задыхаясь на каждом слове.

Все они были женаты. Но снять на заработках одну на всех блядь — святое мужское дело. Им тоже надо было как-то расслабляться после тяжкого труда. Тем более, что не дорого.

А Лизе позарез надо было выпить. Ей сегодня было плохо.

Наверное, на какой-то момент она мысленно отключилась, потому что мужик сзади уже сменился, но по второму кругу было уже не больно. Она слышала, как внутри хлюпает и думала о том, что ненавидит их всех.

Закончили мужики мирно. Дали ей время умыться и подрагивающими руками стереть с ног потеки спермы — как ей показалось, один был в презервативе, остальные нет. Напоследок, выпроваживая из квартиры, усатый мужик даже заботливо отдал ей поллитрушку.

Лиза взяла.

В этот день Ян возвращался домой уже по темноте. Так бывало часто — сначала он сидел в библиотеке, а потом шел на дополнительные занятия. До вечера учителя и сами были заняты на уроках, на него время оставалось только вечером.

Вот Ян и привык возвращаться уже по темным улицам, не пугаясь теней и липкого сумрака арок.

Но к вечеру начало холодать, в школьном пиджаке становилось зябко и к подъезду профессорского дома мальчик подбегал вприпрыжку, перескакивая через лужи и не замечая, как бьет по спине ранец. Ему уже очень хотелось в теплоту квартиры. Но вот мальчик поднялся на этаж.

И осекся…

Дверь была открыта. И не просто приоткрыта на щелку — так иногда бывало, а распахнута на всю ширь и в коридор с перегоревшей лампочкой пробивался тусклый прямоугольник света. Яну сразу стало нехорошо, он замер у дверей лифта, стискивая пальчиками лямки рюкзака и сглотнул кислым.

В коридоре стояла гулкая тишина. Ян перестал дышать и прислушался. Ничего не услышал и медленно, робко поднял ногу — сделал шаг, переступив на цыпочку. И невольно вжал голову в плечи.

— …сукины выблядки, уебки… пидоры вонючие…

Мальчик услышал это из-за двери и замер, едва не присев на корточки от испуга. Это была Лиза. И в квартире она была одна.

— Все вы козлы. Мрази-мрази! Ненавижу. Ненавижу вас, выблядки гнойные!

Ян судорожно вдохнул, не замечая того вытаращив глаза и сжав плечи. И не потому что такое было впервые. Так уже бывало. Потому он и испугался.

Пятно света, в котором стоял мальчик на мгновение пересекла неясная тень. Сестра, не замечая его прошла мимо дверного проема профессорской комнаты. Прошла и скрылась.

Ян испуганно сделал шаг назад.

— Вы все жить не будете! Мрази, мрази вы все! Падлы! Убью!

Лиза, разговаривая сама с собой, еще раз прошла мимо дверного проема — в другую сторону.

Шла не глядя, приволакивая ноги. В висящей руке она держала за горлышко водочную бутылку. Но просто держала — не пила.

И разговаривала.

Ян в страхе подался от двери спиной вперед.

У нее так бывало не впервые. И Ян отчаянно испугался, что сестра его увидит.

Так случилось однажды. Давно — он был еще маленький — ему было девять лет. Лиза вот так же ругалась разными словами, пила, а потом повернулась к двери и увидела, что Ян стоит и все слышит. Увидела — и вдруг закричала! Громко, пронзительно, а потом заплакала. И так она тогда плакала — прижимала Яна к себе, кричала и плакала — что перепугала его досмерти.

— Твари, ебаные подонки! Вы все получите! Все свое получите! — послышался глухой удар — это Лиза натолкнулась на угол стола. — Выебки! Твари! — но даже не заметила. А в комнате горел режуще-яркий свет, и из бутылки она даже не пила.

Ян не знал кого и за что она ругает. Но наверняка это были очень-очень плохие люди.

Сердце у мальчика билось сильно и громко. Он сжал кулаки, чтобы не заплакать, и ладошки стали мокрыми и липкими. Едва переступая на ватных ногах тихо-тихо заступил за угол и спустился по лестнице на пару степеней.

— Все вы ублюдки! Ублю-юдки! Я хочу чтобы вы все сдохли. Все-е!!! — голос в квартире разорвался сиплым хрипом, — гребаные выебки, вы все сдохнете!!!

Там, где он теперь стоял было совсем темно. Белел только квадрат света профессорской двери на полу. Никто из соседей не думал выглянуть, узнать в чем дело.

Ян уселся на верхнюю ступеньку, прижал к себе рюкзак.

— Я вас урою, подонки! Слышите?! Ненавижу, всех вас ненавижу! Это я вас убью! Я…

Лиза еще долго ходила взад и вперед. Ян знал — это всегда бывало долго.

Он так и уснул, сидя в коридоре на холодной осенней лестнице. Прижимая к себе ранец. И проспал почти до самого утра.

Чтобы уже в зыбких предрассветных сумерках войти в квартиру. Где сестра спала на профессорском диване, держа в руках так и не выпитую бутылку.

Ян эту бутылку тихонько вынул, но спрятать побоялся — поставил на стол. На цыпочках прокрался в их спальню — а потом так же тихонько, едва дыша принес одеяло и Лизу укрыл.

Никого на свете он не любил, кроме Лизы.

35

После той ночи Лиза почти целую неделю приходила пьяная.

И Яна это пугало. Сестра и раньше регулярно напивалась — он к этому привык, так было всегда. Но раньше Лиза делала это только раз или два между выходными. К субботе же обычно добывала где-то денег — где не говорила, могла даже небольно треснуть по макушке за любопытство. А потом ждала его из школы и вела в парк или в кино. Ян очень ждал суббот и воскресений. Это были веселые дни. В парке они бегали, смеялись, зимой кидались снежками — осенью листьями, летом Лиза покупала мороженое и Ян съедал его, жадно облизывая напоследок сладкую фольгу.

Но в это воскресенье Лиза была в таком состоянии, что не могла даже подняться, в пьяном сне уткнув красное заплывшее лицо в диванную подушку. И эта перемена заставляла мальчика чувствовать какое-то новое гнетущее томление от предчувствия чего-то недоброго.

Он все надеялся, что вот сегодня все изменится — каждый день, приходя из школы, долго неуверенно потоптался на месте, прежде чем отпереть. Но до среды все шло так же.

И только в среду из квартиры, уже почти неожиданно, донеслись теплые домашние звуки. Ян, еще не веря, с занывшим от боязливой надежды сердечком, прислушался. У сестры работало радио.

Он распахнул дверь — по квартире разносился аппетитный, сытный запах жареной с луком картошки. И мальчик почти что слышал ее веселое шкворчание на сковороде.

Ян вбежал в квартиру на ходу сбрасывая ранец и старые растоптанные кеды.

Лиза стояла у плиты, немузыкально подпевая радио. Нескладная и тощая, с жидкими липкими на вид волосами — самая лучшая, самая красивая на свете. Лиза не часто его обнимала, а Яну нестерпимо захотелось обхватить ее за пояс и прижаться так крепко, как только хватит сил.

— А, привет, мелочь, — Лиза заметила его, обернулась и добродушно усмехнулась. Вокруг ее талии поверх пузырящихся штанов был смешно намотан профессорский передник. И она сделала это чтобы повеселить его — Яна, потому что обычно к нему не прикасалась. Мальчик благодарно посмеялся и довольная сестра тоже снисходительно улыбнулась, — голодный?

Ян изнывал.

— Садись, — водрузила она на стол сковороду со слегка пригоревшей картошкой, бросила две ложки.

Яна не надо было звать дважды — он тут же запрыгнул на соседний стул, завозился, поджимая по себя ноги и устраиваясь на коленях. У Лизы не было правил, вроде мытья рук или запрета сидеть сгорбившись. Они смеялись за едой и таскали прямо из сковородки, наперегонки выхватывая друг у друга лучшие куски. Правда, как-то так всегда выходило, что они все равно доставались Яну.

Мальчик схватил ложку и принялся жадно дуть. Лиза тоже ложку взяла, но есть не стала. Улыбаясь смотрела на брата, потом протянула руку и потрепала его отросшие и плохо расчесанные волосы, тонкие как цыплячий пух:

— Оброс как обезьяна.

— Эдипов Тамарин, — тут же отчеканил мальчик, больше по привычке, с полным ртом, — обезьянка так называется — с хохолком на голове. А знаешь сколько вообще видов обезьян? — не дожидаясь ответа — откровенно говоря, он бы огорчился получив его, принялся тараторить, давясь горячей едой, — сто шэ-эсть-десят. И бывают оч-чэ-эень большие, а бывают совсем маленькие. Самая ма… ленькая обезьянка в мире всего тридцать сантиметров. А знаешь…

Он болтал — сестра смеялась.

Правда, на секунду мальчик все же отвлекся от трескотни. Зажав в кулаке ложку, бросил на сестру беспокойный взгляд:

— А Денис Матвеевич приезжал?

После встреч с опекуном Лиза расстраивалась и тогда Ян тоже за нее расстраивался.

Но в этот день она только беспечно отмахнулась:

— Был, куда он денется. Котлеты свои паршивые притащил. — И оживилась, — молока хочешь? — встала не дожидаясь кивка. Ложка Лизы так и лежала чистой на столе. Сестра, налив в стакан молока и сев рядом, снова принялась молча глядеть на мальчика.

Ян млел. Для него весь мир делился на них с Лизой и всех остальных. Потому что все остальные были где-то далеко и тоже не интересовались есть ли он — Ян и хорошо ли ему. Мать он не помнил. Денис Матвеевич так и остался чужим сварливым вечнонедовольным стариком, которому Янкина любовь была совсем не нужна. Его всегда любила только Лиза.

— Ты в каком классе-то, тигр? — Лиза оперла острый подбородок о кулак и усмехнулась.

Мальчик покрылся румянцем то ли от обильной пышущей жаром еды, то ли от удовольствия.

— В седьмом, — попробовал сказать с небрежной гордостью, но заалел от самодовольства. То, что Лиза заметила кутерьму и его старания было лучшей наградой за все труды. Она не часто спрашивала об учебе и тем ценнее было то, что на самом деле всегда все знала.

Лиза презрительно скривила губы и присвистнула:

— Седьмом? А я думала в десятом, — и разочарованно пожала плечами.

Ян вспыхнул от негодования. Угодил манжетой в молоко. Вскинул подбородок:

— Ты глупости говоришь, для моего возраста это огромное достижение. Так все говорят. И даже Капитолина Елисеевна так сказала — я слышал! И вообще… вообще, я же вундеркинд. Я самый умный в школе! Я больше всех знаю, больше всех читаю. Да ты знаешь, что я уже в прошлом году логарифмы считал и математический анализ уже начал. И экономическую теорию я выучил, весь учебник. И химию. А они там все тупицы сидят и ничего не знают. А я…

Лиза расхохоталась и неожиданно не больно шлепнула его полотенцем по макушке. Она над ним подшутила — а он и не понял.

— Ах ты… — бросил он в ответ и не докинул.

Та хахача увернулась:

— Мелочь ты наглющая!

И снова бросила. А он в нее. И снова мимо.

Лиза им гордилась. Ян не всегда мог объяснить почему в это верит, и не всегда она это показывала. Но он так чувствовал. Лиза им очень гордится, и потому он из кожи вон лез, чтобы быть самым умным, самым успевающим. Чтобы если вдруг сестра спросит уверенно ответить: я в седьмом классе.

Они носились по всей квартире, хохотали и визжали. Бросались подушками, оскальзывались на паркете, смахивали на бегу аккуратно поставленные профессорские вещи. Лиза ловила его, щекотала и извивающийся мальчик верещал от смеха и восторга.

Они смеялись и смеялись, пока у Яна не заболели бока.

В этот вечер он был счастлив.

36

Но уже к утру Лиза поняла, что не проживет день без алкоголя.

У нее не внутренности просили, не «трубы не горели», а накрывало муторное выворачивающее чувство в душе, вытерпеть которое было невозможно. Бывало, она ходила трезвая как стекло несколько дней подряд — игралась с Яном, подрабатывала — покупала ему шоколадки. А потом подступало что-то к горлу, не вздохнуть — не выдохнуть. И тогда выпить было необходимо — так выпить, чтобы до полной несознанки. А иначе она начинала бояться самой себя и той бурлящей ненависти, которая вскипала внутри.

Лиза бродила по базару с самого утра. Толкалась по шумным, заполненным народом рядам в поисках кого-нибудь, кто угостит.

Воздух был щедро пропитан сладковатым запахом шашлыка и дыма. Рынок гудел, колыхался, навязал в зубах терпкой до тошнотворности вонью. Потом и куртками, пылью, сыростью, и тем специфическим душком, который исходит от новых дешевых аляповатых халатов гроздьями тянущихся из-под прилавочных навесов.

Лиза протолкалась мимо вещевых рядов, где торговали в основном женщины, и протиснулась в самый дальний конец рынка. Там: в узких, тесных, под завязку заполненных снующими покупателями, рядах мужики с вонючими, пропахшими маслом и металлом руками торговали железом. И в глубине этого ряда всегда стоял дядя Миша.

Дядя Миша был хороший — большущий усатый мужик. Он вообще-то любил пощупать за задницы молоденьких девок, но слишком боялся свою жену, торгующую в лабазе — толстую жадную суку, которая обвешивала и обсчитывала каждого, кто имел несчастье подойти к ее прилавку. А сам дядя Миша был добродушен — иногда давал Лизе подзаработать постояв за его прилавком, иногда выпивал с ней по бутылке пива, не прося оплаты.

Лиза протолкалась к его тенту и прижалась животом к прилавку:

— Привет, дядя Миш.

Дородный дядька тепло улыбнулся:

— Привет, малАя. — Он многих так называл, а тем более Лизу, которая по виду-то не сильно выросла с тринадцати лет. — Как жизнь?

Та кисло скривилась:

— Чет херово. Может выпьешь со мной, а то мне… — сглотнула и жалобно прогнусила, — надо.

Дядька сочувственно улыбнулся:

— Не могу, малАя, видишь — на точке стою.

Тут позади Лизы к столу подошел щуплый мелкий мужичок:

— Эх, хозяин, у тебя фитинга нет? — он порылся в кармане, достав железную баклажку, — вот такого. Резьбу сорвал, найти не могу.

И дядя Миша тут же забыл о Лизе:

— Дай-ка, сейчас посмотрим, — и громко крикнул через ряд, — Лех, у тебя фитинга двадцаточки нету?

Лиза разочарованно отошла и поплелась дальше. Вокруг были одни и те же лица. И у нее они вызывали ненависть. Вот Фархад — мелкий, смрадный. В прошлом году он на своей «приоре» двух малолеток сбил и ничего — не сел. К нему даже подходить без толку — за копейку удавится. С Серегой разговаривает, чья кодла держит в страхе половину рынка и потрошит лохов почем зря. Все это знают, только никто не пикнет.

А дальше Пашка. Этот всегда поставит — только подойди. Даже рад будет, сюсюкаться начнет. Чертов садист-извращенец. В прошлом году, говорят, проститутку в кровь порвал. Лиза тоже раз напарывалась, еще по малолетству — потом неделю все внутри огнем горело, встать не могла.

Пашку она обошла стороной. И женские ряды обогнула. Бабы ее не любили — гоняли, шпыняли. Они вообще никого не любили. Стояли в своих балахонах и банных сланцах, махали руками и матерились почище мужиков.

Все здесь было такое, если знать подноготную: фальшивое, жадное, злое. Лиза ненавидела этот мир. Его запах, лица, веселую наружность и приторный душок шашлыка, всегда заготовленного для летних клиентов. И особенно мужчин, каждый из которых готов поиметь тебя, но будет долго торговаться, чтобы не платить.

Она выбрела к дороге — тут торговали шелухой: картошкой, вениками, метлами. Добрела до последних рядов и только хотела углубиться в них снова, как ее окликнули:

— Привет, куколка. Чего бродишь как неприкаянная? — Марат. Смотрел на нее и ухмылялся полным золотых коронок ртом.

Для этого она — «куколка». У каждого из них были свои словечки для таких как Лиза. Тут «куколка», там «шмара» — но это одно и то же.

Марат был отвратен. У него на левой руке не было ни одного пальца — говорил на заводе станком отрубило, и скорее всего врал. Лизе трудно было поверить, что он мог работать на заводе. Другая рука у него была сплошь в зоновских наколках.

— Привет, — Лиза обреченно выдохнула и приблизилась. В конце концов, Марат был не худшим вариантом. Он конечно и заплатить потребует, и будет больно. Но хоть не покалечит.

Беспалая рука тут же легла ей на плечо. В нос ударила вонь — он пах мужиком. Самым ненавистным для Лизы запахом.

37

Дорога из школы была одна. Точнее две: первая через ворота — но там никто не ходил, за воротами была автобусная остановка, а все дети жили поблизости. Вторая — через спортивную площадку и калитку. Где среди кустов сирени и сорняков оставался крошечный пятачок пустыря.

— Стоять-бояться! Куда прем?

— А? — Ян обернулся и потерянно сморгнул.

Пацаны заржали.

Он как раз шел по краю пустыря, у турников. Шел — никого не трогал. Решал задачу по геометрии и, погруженный в свои мысли, беззвучно шевелил губами на ходу.

Он даже не сразу понял, что окликнули именно его. А когда обернулся и увидел Егора Свиридова — удивился. Они учились в одном классе, но ведь с Яном никто не общался. Он и вспомнил-то Егора Свиридова только потому, что пару дней назад тот очень позорно провалился, отвечая на уроке истории. А сегодня почти так же отличился на географии, и Ян многажды поправлял его со своей задней парты.

— Привет, — по наивности открыто проговорил Ян и остановился.

Это было глупо.

Мальчику повзрослее или хотя бы чуть менее доверчивому тут же бросилось бы в глаза, что Свиридов не один, а в компании еще двух рослых пацанов. И что в облезлых кустах они торчат не просто так — покурить подальше от классной — а ждут кого-то.

Ян же только поправил на плече лямку рюкзака и, совершенно не понимая к чему идет дело, ответил на вопрос:

— Домой иду.

Он ведь всегда отвечал, когда его спрашивали.

Ребята глянули на него и расхохотались.

— О как, ты глянь, домой он спешит, — один толкнул другого локтем, усмехнулся и сделал шаг вперед.

Массивная фигура оказалась прямо перед лицом Яна и широкими плечами заслонила солнце. При Яновой щуплости и низкорослости для этого даже не нужно было быть особенно высоким.

— Домой говоришь? — глумливо хмыкнул пацан. Подмигнул другому.

И толкнул Романова плечом.

— Домой?!

И тут же вторым.

Ян только широко раскрыл глаза и шатнулся назад. А тяжелый ранец потянул его к земле. У мальчика запутались ноги. Шаг-другой спиной вперед и он бы конечно упал.

Но уперся в чьи-то руки. Собирался обернуться и поблагодарить.

Но и эти руки так же не больно, но обидно толкнули его — на этот раз вперед. Ян оступился. Ранец тянул его в одну сторону, инерция в другую. Жесткие лямки болтались на плечах, раскачивая все сильнее и сильнее.

А вокруг мальчика уже как-то образовалось кольцо. И его толкали друг от руга, как мяч: то в спину, то в грудь.

— К мамке с папкой?

Ян шмякнулся лицом в чей-то школьный пиджак.

— Чтобы мамочка похвалила?

Больно подвернул ногу. Перед глазами мельтешило. Асфальт, кусты, синие пиджаки, чьи-то руки и огромные грязные кроссовки с высунутыми языками.

— Типа самый умный?

Кружилась голова, он уже не понимал кто его толкает и куда, подмышки горели, ранец сбился на бок и норовил увлечь на асфальт. Ян задыхался от запаха мальчишеского пота и поднятой пыли.

— Че ты лезешь, когда тебя не просят?

И только наивно и нелепо лепетал:

— Но я же знаю ответы, — и так и не понимал что происходит, и чего они от него хотят. Он читал про школьное насилие и про то, как начинаются драки. И постепенно начал соображать, что это наверное она и есть. Настоящая драка.

— А ты засунь себе свое знание в задницу!

Он участвует в настоящей драке! Ян от удивления даже приоткрыл рот.

Тут его как раз пихнули особенно сильно. Лямка рюкзака лопнула со звуком выстрела. Ранец полетел в одну сторону, а Ян, споткнувшись и не понимая где верх, где низ — в другую.

И шлепнулся на асфальт. Разом порвав брюки, ссадив оба колена, локоть и ладони.

Но не успел он сделать вдоха, как кто-то из пацанов пнул его ногой. Ян только успел увидеть те самые длинноязыкие кроссовки. И от боли то ли крикнул, то ли визгнул. Звук получился громким и жалобным.

Но не умилостивил никого.

— Самый умный, да?!

Пинок ногой по поджатым коленям.

— Че-то не понял?!

В спину.

— Так мы щас научим!

В плечо.

Били не сильно. Сверстников бы и не так бить стали.

Но Ян этого не понимал. Ему было больно. И больно, и страшно. Потому что он еще никогда в жизни не дрался и никогда ни с кем не ссорился. И никого не обижал.

А его почему-то били. Пинали ногами. И он был уверен, что сейчас убьют. Хотя толком и не понимал, что это значит. Но чувствовал: сейчас убьют, сейчас убьют.

— Придурок… мы тя щас научим, что бывает с умными придурками.

И тут случилось неожиданное — кто-то, скорее всего нечаянно, в очередной раз пнул его ногой и удар пришелся в лицо. Рассек губу и в рот фонтаном хлынула кровь. Теплая, соленая с острым вкусом и запахом железа. Брызнула на асфальт прямо с подбородка.

Страх перерос грань инстинкта самосохранения. Для ребят это была не потасовка даже не «темная», а для Яна — борьба за жизнь. С визгом исступленного отчаяния он взвился на ноги.

И кинулся на первого попавшегося пацана — по чистой случайности оказавшегося Егором. Страх застил все: десятилетний Ян ничего не видел и не слышал, кроме собственного подбадривающего вопля. Он не дрался ни разу в жизни и не представлял что это такое. И сейчас он лез не в драку — он защищался. А потому отчаянно нелепо и невпопад размахивая вокруг себя кулаками, впился зубами в руку обидчика.

Тут уж взвыл и пацан.

— Ааа… отцепите, отцепите его от меня! — завертелся он на одном месте, пытаясь стряхнуть вцепившегося мальчишку. Но тот только болтался тряпкой, держась как бульдог зубами и руками. По счастью так вовремя порвавшийся рюкзак больше не висел за его спиной и не сковывал движений.

— Ааа, чокнутый, да отцепись ты! — уже дурью орал Егор, только от неожиданности не сумевший сразу отодрать маленького драчуна. А Ян продолжал молча и целеустремленно лягаться и царапаться, не разжимая зубов. Глаза его при этом были крепко зажмурены от страха.

Его с трудом отодрали втроем. Кому-то он по чистой случайности попал пяткой в живот, а кому-то локтем в глаз.

Но это только от неожиданности и страха всем показалось, что страшная бойня шла бесконечно долго. На деле же прошла всего пара минут.

Которых, впрочем, хватило старшим мальчикам, чтобы перепугаться:

— Брось, брось, ну его! Чокнутый, он же ебнутый. Бросай!

— Придурок. Чокнутый придурок.

— У него не все дома!

— Бежим! Пошли отсюда! Не подходи к нему, он припадочный!

В голове Яна вопли смешались с топотом удаляющихся ног. Глаза его по-прежнему были зажмурены, а потому он не видел, что остался на поле побоища один. Лежа в пыли у асфальтовой тропинки, прямо под сухим кустом сирени. Весь в крови и грязи, в рваных штанах и нелепой позе с поджатыми коленками.

Только через несколько минут, когда мелкая дрожь перешла в крупную, но редкую, а глаза все же открылись, преодолев пелену страха, Ян смог сесть.

У него болело лицо. Ссаднили ладошки и коленки. По щекам текли слезы.

Мальчик боязливо, на полусогнутых облазил кусты, собрав драгоценные тетрадки и учебники, высыпавшиеся из раскрытого рюкзака. Собрал их в неряшливую кучу, прижал к груди. И только после этого расплакался.

И всхлипывая, запинаясь на каждом шагу, поволокся домой. Десять минут назад он — самый умный и успевающий — шел домой, решая задачку. А теперь едва ковылял и казался себе самым несчастным, грязным и зарёванным.

38

Новость о том, что Яна отлупили в школе привела Лизу в ярость. В состояние дикого неконтролируемого бешенства, к которому она и без того была так близка, что будто все время ждала повода. Лиза рвала и метала. На ее худой шее и висках выделились пульсирующие вены, она яростно сжала кулаки. И единственное, чего ей мучительно и отчаянно захотелось — пойти и отлупить их так, как тем и не снилось. Разбить в кровь лица и переломать руки. Чтобы унять зуд в кулаках и бушующую внутри ярость.

Но Янка, интуитивным детским чутьем угадав ее настроение, закрылся как улитка в раковине. И не поддавался ни на уговоры, ни на фальшивые уверения. Только сглатывал слезы, пока сестра отмывала его лицо и руки от перемешанной с кровью грязи. И мазала ссадины йодом.

На следующий день Лиза впервые в жизни обратилась к опекуну. В первый раз о чем-то просила. И готова была не просто просить, а если надо уговаривать. И умолять.

Он должен был пойти в школу. Должен был кричать и требовать. Устроить скандал. Пойти к классной, к директору. Настоять, чтобы нашли и наказали. Чтобы те, кто избил ее маленького брата горько пожалели о содеянном. Чтобы такое не повторилось.

Но Денис Матвеевич не был на это способен.

Закатывать скандалы он мог лишь ей — Лизе. Сама мысль о том, чтобы потребовать чего-то от других, возмущаться, настаивать и стучать кулаком по столу — была ему невыносима.

Когда он приехал из своей деревни и Лиза с порога выложила ему все, чего хочет, глаза старика забегали, а подбородок затрясся мелкой дрожью.

— А почему ты не сходишь сама? — в его голосе смешались малодушие, трусость и злоба. И на лице отразилась ненависть к самой Лизе, которая посмела обратиться к нему с просьбой о такой неприятной тягостной вещи.

Лиза отчаянно вскинулась:

— Да они со мной даже разговаривать не станут! — ее так же обуревала смесь чувств. И старая ненависть к брезговавшим ею учителям, злоба и страх, что ей не удастся убедить старика. А убедить было остро необходимо и она готова была как угодно унижаться и умолять, лишь бы он сделал хоть что-нибудь.

Но Денис Матвеевич позорно капитулировал, предпочитая перевести стрелки на нее, что всегда было безопаснее.

— А почему?! — голос старика возвысился до визгливого фальцета. В нем послышалось негодование и глумливая радость. Он даже упивался возможностью лишний раз ткнуть ее в то, что она такое. А заодно избавить себя от необходимости решать неприятный вопрос. Он никогда не любил конфликтовать с людьми. И не умел этого делать.

Да и не понимал, почему вдруг он должен идти к незнакомой ему классной или директрисе, чего-то требовать и выставлять себя в некрасивом свете.

А потому только сильнее ярился на бывшую подопечную:

— Ты посмотри на себя! Кто с тобой разговаривать будет?! Опустилась дальше некуда! Шлюха, алкоголичка! Тебя в школе на порог не пустят! Живешь в смраде и грязи, а чуть что ко мне бежишь! Чтобы я твои проблемы решал! Вся твоя жизнь чернуха — ни света ни просвета.

Слов зазвенели в голове Лизы.

А профессор увидев в ее глазах отчаяние от собственного беспомощного состояния, ошибочно приписал победу своему красноречию и гордый собой еще повысил голос:

— Таким как ты одна дорога! У тебя на роду написано! Все вы так закончите. Тварь пропащая, скатилась туда, куда и должна была!

Лизе страстно захотелось выкрикнуть в ответ: «а у Янки, у Янки что написано? Не за себя же прошу!».

Но она вдруг остро почувствовала бесполезность. Что бы она там ни отвечала, он ведь все равно не пойдет. Струсит и не пойдет. И ему даже удобнее, что она такая, потому что ему так спорить проще. Она на мгновение вскинула на профессора горящие ненавистью глаза и коротко с ненавистью бросила:

— И чем ты не доволен?

Неожиданность заставила старика растеряться и замолчать. Он глупо сморгнул и переспросил:

— Чем?

— Да — чем! — Лиза с ожесточением воздела руки, — ты же сам хотел, чтобы я стала такой! Вы все хотели! Все этого от меня ждали! — жест получился несколько театральным. Но она не посчитала его наигранным — едва ли не впервые в жизни Лиза так четко и откровенно сформулировала то, что думает, — вот и получайте! Ты сам меня такой сделал!

— Я? — Денис Матвеевич беспомощно заморгал старческими седыми ресницами. И звенящим от возмущения голосом воскликнул, — я хотел, чтобы ты человеком стала!

— Человеком?! — само слово показалось ей настолько смешным, что Лизу неожиданно охватила истерическая веселость. Которая тут же отразилась в голосе, дав визгливого петуха, а потом короткий хихикающий смешок.

Терять было уже нечего.

Может быть ей удалось бы сказать что-то такое, важное, правильное, что она смогла бы по настоящему достучаться до старика, заставить его услышать. Но он бы все равно не пошел в школу. Не вступился бы за Янку. Да и вообще, просто не принял бы их с Яном сторону. Потому что это они — Ян и Лиза.

Она с глухим отчаянием отвернулась. Сама себе пробормотав, словно только осознала:

— Никуда ты не пойдешь. — И тут же хрипло простонала следом, — зачем?

Денис Матвеевич посмотрел на нее брезгливо, одновременно с недоумением и испугом. Посмотрел на нее с таким выражением лица, с каким смотрят на людей, которых подозревают в помешательстве, и недоуменно переспросил:

— Что зачем?

Но Лиза ответила на удивление спокойно, следуя четкой логике какой-то засевшей в голове мысли, что само по себе было ей несвойственно, особенно в последние годы:

— Зачем ты нас взял? — пояснила она тихо. Но вдруг резко обернулась: лицо ее мгновенно изменилось, загорелось, она вспыхнула до корней волос. Перекосилась в гримасе отчаяния и закричала, — зачем?! — И сама же безапелляционно ответила на свой вопрос — уж она-то знала ответ наверняка, — хотел всем показать, какой ты добренький, — последнее слово она произнесла злым сюсюкающим голосом, — хорошенький. Детишек приютил. — И с яростной ненавистью выкрикнула, — хотел всем понравиться, чтобы все восхищались. А мы же тебе нахер не нужны! Зачем ты нам жизнь испортил?! — в ее голосе зазвучало такое исступление, такое отчаяние, что будь на месте Дениса Матвеевича чуть более чувствующий человек, он бы понял насколько глубокий нарыв у нее внутри. А Лиза уже не могла остановиться, — ладно, ебать, я конченная! Похуй-похуй! Но Янка-то?! Янку бы взяли, понимаешь, урод?! Он был маленький! Его бы взяли — его бы любили! У него была бы мать — настоящая, нормальная, которая бы о нем заботилась! — и снова в бессильной исступленной ярости она сжала кулаки и затрясла ими над головой, так ни на что и не обрушив. Глаза ее были зажмурены, лицо искажено.

Но тут силы кончились и запал погас. Лиза разом сникла, сжалась. Бесшумно опустилась на табурет, так, словно у нее подкосились ноги. И напоследок только простонала:

— Это все ты…

Денис Матвеевич опешил, на какую-то долю секунды растерялся, лицо его приобрело непривычное жалкое выражение. Но тут же резко повысил голос и не к месту тонко взвизгнул:

— Не смей при мне материться! Я тебе не из этих твоих… — он мотнул головой и с омерзением передернулся, не уточнив кого имеет ввиду. И привычно зачастил, — совсем распустилась: как ты со мной разговариваешь, что несешь. Совсем уже с ума сходишь.

Он что-то еще говорил, говорил… Но слова сливались в ушах Лизы в единый звон. Она сидела, опершись о стол, обхватив голову руками, и мерно раскачивалась, едва слышно сама себе шепча:

— Козел, какой же ты козел… Козел.

Она уже больше ничего не слышала.

39

Школьные драки между учениками — вообще вещь неприятная. Она ставит учителя в довольно щекотливое положение. Особенно если пострадавший ребенок тихий, робкий и не драчливый. С такой проблемой надо разбираться.

Выяснять причину, доискиваться и наказывать виноватых. Выслушивать обе родительские стороны. Крики, вопли, слезы, споры.

Гораздо проще, когда родителей нет.

Никто из учителей не поспешил первым ввязываться в эти дрязги. Конечно, будь на месте железная старуха Капитолина Елисеевна, та бы непременно затеяла скандал. Но по счастью она оказалась на больничном, что для классной послужило доказательством бытия Господня. Разбитый нос и ссаженная коленка не стоили таких нервов.

Кроме того, опытные учителя понимали: вмешиваться — значит только обострять конфликт. А оставить миром — может и само рассосется. Дети есть дети.

Поэтому учителя отмалчивались и старались взглядом на мальчике не задерживаться. Все-таки смотреть на детские синяки — дело неприятное, а каждая учительница и сама мать.

Зинаида Петровна — «англичанка», как звали ее ученики — грузная, грубая, немолодая и вечно пахнущая столовкой женщина, едвазаметно поджав губы, бросила взгляд на последнюю парту, откуда Романов отчаянно тянул руку. Лицо у мальчика отекло, и синяк от брови стек под глаз. Губы спеклись в жесткую корку, что однако не мешало ему перебивать и выкрикивать с места.

«Англичанка» глянула на вытянутую руку и решительно отвернулась:

— Вешников, отвечай, — раздражённо дала она слова на перевод, — в комнате три стула.

Она была не самым сильным педагогом — английский в классе знали плохо. Ученик молчал.

— Ну? — учительница была уже готова помочь, — три стула в комнате, — самым тупоголовым она давала наиболее простые задания, чтобы потом сделать вид, что весь класс движется равномерно.

Романов на последней парте отчаянно затряс рукой и приподнялся на стуле. Зинаида Петровна снова почувствовала себя неприятно при виде его лица.

— Вере… — отвечающий поискал ответ на потолке, подумал, потом медленно, будто ему мешал язык промямлил, — из фри чеаз ин зе рум…

— Не «is», а «are» — это же множественное число, ты что дурак? — тонкий голос Яна Романова прозвучал звонко и безжалостно.

— Романов! — Зинаида Петровна прикрикнула и слегка стукнула по парте толстой рукой с обрубками ногтей.

Она неприязненно покосилась на последнюю парту и поймала себя на кощунственной мысли, что мало ему досталось. Но тут же себя одернула.

Романов упорствовал:

— Так неправильно же!

— Не встревай! Не ты отвечаешь! — учительница вперилась в него взглядом и затрясла двумя подбородками. — Вешников, сядь! — резко переключилась она на другого, снова подняв одного из мальчиков с задних парт. — Самойлов, тебе предложение, — крякнула, заглядывая в методичку, и прочитала, — there is a big table in the room. Построй нам общий вопрос.

В классе повисла тишина. Стоящий парень мялся, тянул время, пару раз пытался что-то промычать, но ничего членораздельного не выдавил. Спустя минуту «англичанка» сдалась:

— Что нам нужно чтобы построить общий вопрос? — однако и на подсказку ответом была тишина, пришлось продвинуться дальше, — надо глагол поставить на первое место. — она уже сама забыла предложение и снова заглянула в методичку, — где у нас общий глагол? Is.

— Не «is», а «be».

Голос с задней парты заставил лицо Зинаиды Петровны залиться неприятным багровым цветом. Она шумно с одышливым присвистом задышала, яростно листая пожёванные странички. Сама не нашла где остановилась и гаркнула:

— Ладно, читай следующее!

Ученик помедлил, тяжело вздохнул, а потом опустив взгляд в тонкую книжицу, медленно по слогам прокартавил:

— Вер… из а ву-ден вардроуб[13]… — и с облегчением закончил, — ин зе корнер.

— Водроб. — Ян вскинул бескомпромиссный упрямый взгляд.

На этот раз «англичанка» хватила по столу ладонью уже со всей силы:

— Так, Романов, если тебе неймется отвечать — отвечай. — И не глянув в подсказку предложила, — разбери: There in a lot of water in the bottle.

На что Ян мгновенно отреагировал:

— Не «a lot of», а «much».

Пример и в самом деле был не ахти. Можно было сказать и так и эдак. Зинаида Петровна вспыхнула, багровея от злости:

— Романов, ты меня учить собрался?! Я наверное лучше знаю!

Глаза с заплывшего синяком лица смотрели прямо на нее:

— Почему?

— Потому что я учитель!

— Но вы же неправильно сказали.

Зинаида Петровна была почти пенсионерка. Ей три года оставалось до пенсии. Дома у нее было три бульдога и два лабрадора. И все эти детские разборки, драки, споры ей давно осточертели. Ей хотелось одного — спокойно и без нервов доработать свое. И единственное, что ей мешало это неуспеваемость всех этих вешниковых и успеваемость романовых.

— Романов, — с нажимом проговорила она, глядя на разбитое лицо, — Романов, ты вот не видишь, как себя ведешь, а? Не понимаешь, почему с тобой рядом сидеть никто не хочет? — класс одобрительно притих, и десяток пар глаз обернулся на последнюю парту. — Если ты захочешь, чтобы с тобой дружили, — с нажимом выдавила «англичанка», — не надо своих друзей пе-ре-би-вать. С тобой никто дружить не хочет, потому что ты всех оскорбляешь. Понял? — посмотрела она мальчику в глаза.

Но нет, он не понял.

— Но я же знаю ответ, а они нет!

Возмущенно взвился он. И учительница устало махнула рукой. Не ее это дело — пусть классная пытается объяснить. Если сможет.

Из школы Ян шел понурив голову. Он очень трудился чтобы быть самым умным, чтобы его любили. И потому испытывал острое чувство несправедливости. Ему было горько, одиноко и хотелось, чтобы кто-то пожалел.

Но больше всего ему сейчас хотелось Лизу. Лизу, которой не было. Она уже три дня не появлялась дома. И потому Ян тоже домой идти не хотел.

И потерянно слонялся по рынку.

Сестра всегда ругалась когда он подходил к базару, не разрешала даже приближаться. Особенно одному. Но сейчас Ян нарушал правило. Он хотел увидеть Лизу — пусть она найдется и отругает его. Пусть накричит и даст подзатыльник. Ян будет только рад.

Но Лиза не находилась.

Базар кипел, бурлил, жил своей жизнью. Мальчик протискивался между снующими толпами взрослых, то и дело цепляясь за что-нибудь рюкзаком, теряясь в стоящем кругом гвалте. И уже давно не соображал где находится.

Внутри лабаза стоял удушливый запах цветов и сырого мяса. Ян почти случайно увидел знакомое лицо и тут же вцепился пальцами в холодный край столешницы.

— Тетя Вера, здравствуйте. А вы Лизу не видели?

Так он приставал уже ко многим.

Дородная краснолицая тетка, возвышающаяся над прилавком, коротко и недоуменно глянула на мальчика поверх фигурно разложенных фруктов. Попыталась вспомнить, кто такой и откуда ее знает. Но не вспомнила. Мальчик заискивающе поднял на тетку глаза — щеки ее казались такими же круглыми, как апельсины, которыми она торговала.

— Какую Лизу? — голос у тетки был каркающий и сварливый, тон недовольный.

— Мою сестру. — Женщина свела брови и под ее недовольным взглядом мальчик быстро смешался. Неуверенно поднял руку к своим белесым волосам и невнятно закончил, — она такая… темненькая.

Тетка недоуменно уставилась на мальчика.

Тут Ян почувствовал как сзади кто-то слегка задел его ранец. К прилавку подошла покупательница, мальчик мешал ей оглядеть товар и продавщица окончательно на него обозлилась:

— Не знаю я никакую Лизу. Мало ли их тут шляется. Темненьких. Отойди, не мешай торговать, — тут ее тон кардинально переменился, стал елейным и радостным, завлекающим, — ой посмотрите, такие персики привезли. Дорогие правда, но сладкие! — тетка причмокнула языком, — вы мне поверьте, я вам врать не буду, — покупательница с сомнением оглядывала навязываемые ей бледновато-желтые фрукты, — себе брала — просто тают во рту. Берите, в этом году таких больше не будет!

Продавщица еще раз раздраженно цыкнула на Яна языком, чтобы он убирался и мальчик нехотя отошел от прилавка.

На улице было не так душно, зато еще более людно. Он плутал меж рядов, задевал головой висящие халаты и занавески, путался среди людей и всем мешался.

— Дядя Миша! — при виде немолодого дядьки глаза мальчика снова заискрились надеждой. Он уже почти отчаялся увидеть еще кого-то знакомого. А пожилой торгаш должен был его помнить, и он всегда относился к Яну дружелюбно.

Дядька приветливо расплылся в улыбке, сверкнув золотыми зубами:

— Привет, малец. Ты чего тут забыл? — голос у мужика был добрый и немножко насмешливый.

Ян прижался к самому прилавку, нечаянно задел звякнувшие железки, зацепился лямкой ранца за свисающие с козырька шланги.

— Вы Лизу не видели?

И видимо в голосе, а тем паче в глазах у него отразилось такое щенячье умоляние, что дядька посмотрел на мальчика с жалостью и сочувствием. Крякнул, а потом отрицательно покачала головой:

— Не, малец. Не было.

— Ясно, — Ян совсем сник, дядька сжалился и с сомнением окликнул в спину:

— Малец, может тебя до дому проводить?

Но мальчик отрицательно покачал головой — никого кроме Лизы он не хотел. Дядька не стал настаивать и с облегчением вернулся к своим делам.

Проболтавшись по базару еще с час Ян одиноко поплелся домой один. Ему больше негде было искать, ведь других мест где бывает сестра мальчик не знал.

— Пей до дна, пей до дна…

…в горло полилось что-то жгучее.

Веселый голос смеялся, где-то над ее затылком:

— Давай, давай, дорогуша.

Это было кафе. Или пивнушка. Или столовка.

Лиза давно не понимала где она.

И не помнила как сюда попала.

— Брось ее, — снова сказал веселый голос.

И звонким хохотом прокатился в ушах.

Но кого бросить, куда? почему?

Мысли смешивались и расплывались. Рядом сидели какие-то люди. Мужчины, старики, парни. Лиза попыталась вспомнить ближайшего к ней. И не вспомнила.

— Теперь пойдем… пойдем пойдем дальше…

И подумала: правильно, дальше…

В этой мысли что-то показалось ей очень правильным. Верным. Так и надо.

Она шла куда-то, куда давно собиралась. А потому послушно следовала за теми, кто ее звал. Путалась, блуждала. Обнаруживала себя среди знакомых и не знакомых людей. О чем-то разговаривала и что-то пила. А потом понимала, что одна или что ее окружают совсем не те, кто минуту назад.

Но удивления не было.

Все шло правильно…

— А мы сейчас еще по одной, а потом баиньки…

Потом был секс. Ее трахали незнакомые ей люди. Клали на спину, ставили на колени.

Почему-то Лиза была уверена, что это происходит на скамейке в парке. Хотя ничего не видела. Или видела, но сразу забывала.

Здесь, в парке они гуляли с Никитой и пили пиво. Никита был добрый — настоящий друг.

— Пошел, бля, пидор!

— … нахуй… поддай!

— Не лезь, я…

Совсем рядом кто-то дрался…

Лиза прислушивалась, ощущала и осязала крики и стоны. И что-то взбудораженное, нетерпеливое и отчаянное внутри нее подначивало: бейте!

Ей очень хотелось, чтобы кто-то кого-то бил…

Внутри волной поднималась ярость. И обида.

Никто никогда ее не любил. Никто не дал ей шанса. Зачем она вообще жила? Зачем была эта жизнь?

А снова слышалось ей:

— Пей, пей!

Вокруг сидели и галдели какие-то женщины. Ярко накрашенные, с красными губами. Они смеялись и чокались пластиковыми стаканчиками. Желтоголовая блондинка сидела на коленях у Саида. Лиза попыталась вспомнить, когда видела его в последний раз, но не вспомнила. Давно, в школе. Она сморгнула… напротив сидел дородный кавказец с полным ртом золотых зубов, он подслеповато щурился, улыбался девке и водил толстой короткопалой рукой по ее коленке. А никакой не Саид.

Лиза понимала, что не пьяная. А ей вдруг очень-очень захотелось напиться. И тут как по заказу в горло полилась кислая темно-красная бормотуха. С привкусом пластикового стаканчика и спирта.

Она давилась и глотала. А когда открыла глаза, увидела, что стакан к ее рту подносит Денис Матвеевич.

И она безмолвно закричала ему:

— Что ты здесь делаешь?! Почему ты здесь? Янкатам один, а ты здесь?! Почему ты его бросил?!

Но тут Денис Матвеевич ушел. Или его не было вовсе. А вокруг сновали другие люди. Все в черных кожаных куртках. От них нестерпимо пахло куревом, потом и перегаром.

Все они были злы.

Что-то делили или о чем-то спорили. Злоба вокруг кипела и пенилась, передавалась, бурлила в крови, шумела в ушах. И Лизу как и всех захватывала ярость.

Это они всегда обижали ее. Не она. Лиза никогда не могла защитить себя. А сейчас ей вдруг отчаянно захотелось это сделать — причинить кому-то боль. Бить.

А где-то рядом уже блеснули ножи, раздались мужские крики, яростное рычание, вопли, звуки ударов…

40

К ночи ничего не изменилось. Лиза так и не появилась. Ян при свете настольной лампы разложил учебники, словари, справочники, ручки, стопки тетрадей. И принялся делать уроки. То что задали и не задали, обязательно и не очень. То, что еще не проходили, но скоро будут. Или не скоро. Или вообще не будут.

Все двери внутри квартиры были распахнуты настежь. В ванной горел свет. Оттуда доносилось тихое журчание воды. Там никто не мылся, Ян был один. Он сам включил воду, потому что с ней было не так страшно и казалось, что дома есть кто-то еще.

Мальчик на мгновение прислушался и насторожился — раздался шелест лифта, звук открывающихся дверей. Но шаги в очередной раз простучали в другом конце коридора, и ключ заскрежетал в двери соседской квартиры. Ян разочарованно уткнулся в тетрадь.

Стрелки часов медленно подползли к двенадцати. Потом к половине первого, к часу.

Когда, наконец, раздался звонок в дверь, мальчик уже ничего не ждал. Но тут же подорвался со стула и бегом кинулся в коридор.

На пороге стояла Лиза. Страшная Лиза с перекошенным лицом и дикими пустыми глазами.

Такой сестру Ян не видел никогда.

Мальчик замер на пороге, вцепившись в ручку двери. И когда Лиза сделала один неуверенный шаткий шаг вперед, невольно отшатнулся с ее пути.

Та, не глядя на него, шагнула еще раз.

И повалилась лицом вниз в коридоре. С задетой обувницы с грохотом посыпались забытые колбы крема. В ночной тишине грохот падения показался Яну неестественно громким. И долгим. Будто она все падала и падала и никак не могла достичь пола.

А застыв на потускневшем затертом паркете, Лиза уже больше не двигалась. Ян тоже. Несколько бесконечно длинных секунд он стоял возле сестры, тело которой почти касалось его босых ног, и не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. А отмерев с истошными криками кинулся к ней:

— Лиза-Лиза, ты чего?

Все происходящее еще казалось ему сном. Лиза просто шутила — играла с ним! Вот сейчас она вдруг схватит его за плечи — он испугается от неожиданности — а сестра рассмеется: «ааа! трусливый тигр».

Но она лежала. Лежала и молчала.

— Лиз, Лиза, вставай! — затряс он ее за плечи. — Вставай! — кричал громко и отчаянно.

Куртка была грязной, жесткой, скользкой. Мокрой — хотя и не было дождя. Мальчик тряс, а голова сестры дергалась и с отчетливым звуком ударялась об пол. Страх висящий в воздухе наполнял его рот кислым и томительным.

А Лизе неудобно было лежать — так криво изогнулось ее тело. Мальчик пыхтя и оскальзываясь потянул — перевернул ее на спину. И тут только будто начал видеть: паркет, коленки, свои руки!

Вскрикнул и так и сел на пол, отшатнувшись назад. Ладошки и пальцы покрывала жирная маслянистая пленка густо-красного почти черного цвета. И тяжелый металлический запах, который висел сейчас в воздухе вдруг показался ему знакомым. Так пахла его собственная кровь на школьном дворе.

— Лиза, Лиза, пожалуйста! Пожалуйста, вставай! — закричал мальчик. Ему было очень страшно и нужен был взрослый у которого можно искать защиты, который все уладит.

Но единственной взрослой у него была Лиза.

Она не шевелилась и не отвечала. А Ян уже почти не слышал собственного голоса, доносящегося до него, будто через горлышко бутылки: «Лиза, тебе больно? Ли-за-а…»

Мысль о скорой помощи пришла к нему довольно поздно. Для этого ему сначала пришлось поверить, что Лиза действительно лежит в кровавой луже на полу. И осознать себя — с мокрыми окровавленными коленками сидящего рядом.

Но как только пришло это ощущение, пришла и мысль о телефоне и мальчик оскальзываясь, не то бегом, не то ползком, спотыкаясь и хватаясь за стены, кинулся в комнату. Набрал номер, закричал в трубку звонким срывающимся голосом:

— Пожалуйста, приезжайте, у меня сестра… У нее кровь!

Женский голос на том конце провода был скучлив и равнодушен:

— Имя-отчество?

Ян не чувствовал самого себя — не верил. Даже в комнату эту не верил, в телефонную трубку. Кто-то другой, не он отвечал неспешному голосу на том конце провода, называл имя и фамилию, год рождения. Кто-то другой рассказывал что случилось, что он видел.

Скорая помощь приехала только через час. Самый долгий, самый мучительный час в короткой жизни мальчика. Раньше ему казалось и даже часто снилось во сне, что самое страшное — это не знать ответа, если тебя спросят на уроке, ошибиться и потерпеть неудачу. В таких снах он покрывался липкой испариной, разучивался говорить, леденел, а потом просыпался в холодном поту. Но оказалось, это совсем не то.

Страшно — это сидеть на полу, рядом с лежащей сестрой, чувствовать как на щеках и пальцах засыхает, спекаясь в тянущую корку кровь, ощущать ее запах. И бояться прикоснуться к телу, потому что пальцы и щеки у Лизы странно холодные и какие-то рыхлые на ощупь.

Все эти долгие шестьдесят минут он сидел на корточках, подсунув сестре под голову чистое полотенце, а другое прижимая к ее животу — туда, где было больше всего крови, и чувствуя как оно становится мокрым и горячим. И звал Лизу.

В бригаде приехала пожилая сутулая женщина-врач и молодой доктор. Оба в форменных рыже-синих куртках. На Яна никто внимания не обратил. Мальчика просто отодвинули с дороги, оттеснив к вешалке, где он и замер, вжавшись спиной в осенние пальто. Смотрел на врачей не сводя глаз.

Женщина-врач не торопясь присела на пол, коротко осмотрела зрачки, прощупала пульс, брезгливо двумя пальцами задрала мокрую и черную от крови футболку и неспешно протянула:

— Ножевые, — она деловито причмокнула языком, — и не одно. Давай-ка, Серега, тащи носилки.

Молодой доктор, стоявший у двери, покладисто кивнул, а она уже вслед добавила:

— Степаныча позови, пусть машину глушит. Вдвоем понесете. — Тяжело присела на край обувницы, раскрывая портфель и только тут, казалось, заметила мальчика, — документы ее знаешь где лежат?

Ян стремглав кинулся в комнату и распахнул дверцу серванта. Оставил на стекле грязные пятна.

Отдавая паспорт, снова с надеждой заглянул в лицо женщины, но она мальчику в глаза не посмотрела. Равнодушно приняла паспорт, сунула к себе в папку.

В этот момент вернулся доктор, на этот раз вдвоем с немолодым дядькой в засаленной куртке. В руках они несли брезентовые носилки. Мягкое, вялое, вываливающееся из рук тело Лизы переложили на них, с легкой натугой подняли и понесли к двери.

Женщина-врач уже успела помыть руки в ванной, на минуту громко включив воду в раковине, и вышла вслед за ними. Что-то начала говорить уже в коридоре, где мужчины затаскивали носилки в грузовой лифт, но двери раскрылись и Ян не разобрал что именно.

Всеми забытый он остался стоять в дверях квартиры у большого грязного пятна крови, медленно черневшего на линолеуме.

Из ванной раздавалось мерное журчание струйки воды, пущенной в душе.

41

Ключ вертелся в замочной скважине вхолостую. И Денис Матвеевич успел провернуть его несколько раз, прежде, чем сообразил, что дверь не заперта. Этот возмутительный факт сразу поднял в пожилом мужчине волну раздражения и испортил хорошее по случаю солнечного дня настроение. Хотя он уже давно не покупал в квартиру ничего ценного из опасения, что Лиза вынесет и продаст.

После ярко-освещенного подъезда коридор встретил его темнотой и вязким полумраком. Пришлось даже проморгаться, прежде, чем Денис Матвеевич хорошенько различил предметы. Тогда раздражение накатило с новой силой, и старик ожесточенно бросил на пол тяжелые сумки — весь коридор был вымазан какой-то грязной коричневой ржавчиной. Пол, от порога почти до двери в комнату, обувница и местами стены.

К тому же в квартире скверно пахло. Запах был странный, душный, вызывающий неприятные ассоциации и смутно знакомый. Денис Матвеевич попытался сообразить, что может так пахнуть, но не нашелся с ответом.

— Что вы наделали с квартирой? — в крайней степени негодования чертыхнулся он, — свиньи. — С возмущением принялся подбирать с пола раскатившиеся тюбики крема для обуви, — квартиру в хлев превратили.

Но услышал в ванной журчание невыключенного крана — забыл про тюбики и пошел закрывать. Он без конца твердил, что свет и воду надо непременно проверять перед уходом, но это никогда не делалось.

Но около двери в зал Дениса Матвеевича вдруг остро посетило неосознанное, необъяснимое, а оттого только более острое ощущение — в доме что-то не так. В первое мгновение он не понял что именно, просто почувствовал, а потом повернул голову и увидел то, что изначально уловил только боковым зрением. На его диване скорчившись спал Ян.

Денис Матвеевич удивился. Даже самому его виду, будто встретил нечто странное, чужеродное. В самом деле он не видел мальчика уже пару месяцев. Пожилой мужчина обычно приезжал в город по будням, когда народу в электричках не так много, а Ян в это время всегда бывал в школе. Хотя, профессор всегда думал, что рано или поздно тот тоже начнет прогуливать. Как и Лиза.

Денис Матвеевич громко окрикнул:

— Ты почему дома болтаешься, где твоя сестра? — он давно не ощущал, что в разговоре с детьми тон его наливался вязким липким презрением.

В ту же секунду мальчик подскочил на диване. Подскочил, сел, заморгал осоловелыми со сна глазами и лицо его приняло пустое, непонимающее выражение, какое бывает у врожденных идиотов.

Тут Денис Матвеевич заметил, что в дополнение ко всему и его футболка, и руки, и даже лицо были выпачканы в той же грязной черноте, и с возмущением прикрикнул:

— Что вы в квартире устроили?!

На мгновение повисла тишина, мальчик снова сморгнул, сев странно и напряженно, будто на иголках, вцепился грязными руками в диванные подушки. Глаза у него со сна были оловянные.

— Ты чего молчишь?! Я с тобой разговариваю.

Тот открыл рот. Закрыл. С какой-то жалкой щенячьей надеждой глядя в глаза пожилому профессору, будто хотел о чем-то попросить. Потом края губ скривились, поползли то ли вверх, то ли вниз, искажая лицо до нелепой маски, и невнятно выдавил:

— Лиза… — Денис Матвеевич уже хотел переспросить, что Лиза, когда тот, наконец, громко отчаянно зачастил, — Лизу скорая увезла! И еще мужчина приходил — следователь. Спрашивал, где я был и что видел. А я ничего не видел и ваш телефон дал — оттуда из книжки. А он мне ничего не сказал.

Денис Матвеевич почувствовал себя плохо. Едва сдержался, чтобы не спросить самое очевидное и самое глупое: «какая еще скорая, какой следователь? Я же велел никого постороннего в квартиру не впускать».

— А он вам не звонил? — мальчик с надеждой на него смотрел, — он мне не сказал. Я только телефон дал.

Денису Матвеевичу пока никто не звонил.

— Денис Матвеевич, а где Лиза? В больнице? Когда она вернется?

Но профессор уже не слушая кинулся к телефону.

Он не заметил, что на этот раз сам в волнении совершенно позабыл запереть дверь.

— Я не знаю куда увезли, — мальчик вскочил и встал у него за спиной, с готовностью и звенящей в голосе надеждой поспешно объясняя, — он сказал чтобы вы позвонили. Или я, если что-нибудь узнаю. А я ничего не знаю. Куда Лизу увели?

Только сейчас профессор вдруг понял, что тот весь перепачкан в засохшей крови. И это именно спекшаяся кровь шелушится на его лбу и щеке.

Он отмахнулся:

— Здравствуйте, — глянул на листок, — мне нужен Свиридов Петр Иннокентьевич.

А потом он звонил в больницу. И нервничал.

Все это время за спиной маячил мальчик и его пытливый требовательный взгляд не давал профессору покоя.

Так что перед тем как позвонить в морг тот даже окрикнул:

— Да уйди ты уже. Иди в школу.

Но противную дрожь в старческих руках унять не смог. Потрясенный не столько фактом случившегося, сколько самой неожиданной важностью момента.

— Здравствуйте, я могу поговорить с дежурным морга?

Ян не ушел. Застыл за спиной как истукан. Но профессор, ошарашенный ворохом свалившихся на него забот больше не обращал на мальчика внимания.

Тем более, что стоял тот тихо. Не шевелясь, не моргая. И больше ни о чем не спрашивая.

42

Следующие два дня Денис Матвеевич тер и тер квартиру. Все то время, что не ходил на унизительные беседы со следователем и не занимался организацией погребения.

Собственно, похорон, как таковых, не было. Как не было никого, кто бы пожелал проститься с усопшей и ради чьей памяти стоило затевать поминки. Ее просто и быстро в течении десяти минут закопали на дальнем кладбище, где удалось в короткий срок найти недорогое место.

Денис Матвеевич все же посчитал своим долгом туда приехать и проследить за процедурой — он никогда не доверял подсобным рабочим, считая всех мелкими жуликами.

А придя домой снова почувствовал смрад. Смутный тошнотворный запах то ли крови, то ли трупа, от которого никак не удавалось избавиться. И снова принялся натирать полы.

Чувствуя сильнейшее нервное возбуждение, раздражение и усталость.

— И что за человек такой. Как только земля носила, — не замечая того выговаривал он себе под нос, — даже фотографии нет ни одной. На могилу фотографии нет. Все не по-людски, все не по-человечески… хорошо хоть, что сейчас. Не успели нахлебаться. Дрянью была, дрянной смертью и…

Уже закончил с коридором и кухней, дошел до спальни и услышал звук открывающейся двери:

— Ноги вытри, — недовольно разогнулся пожилой профессор. И хмуро обернулся.

Мальчик молча переступил порог. Да так и замер на пороге. Лицо его последние три дня не меняло какого-то странного тупого выражения. Приходя из школы он только и делал, что сидел за своими учебниками с открытой дверью и следил через нее за профессором. И стоило только тому пройти мимо, впивался каким-то просительным умоляющим взглядом. Отчего Денису Матвеевичу становилось не по себе.

Вот и сейчас тот, не снимая обуви, замер на коврике и вперился теми же ищущими несчастными глазами.

Денис Матвеевич с трудом совладал с собой, до того ему стало неуютно. И вдруг понял в чем дело — исчезла Лиза. Которая, какая бы она ни была, стояла бруствером между ним и младшим ребенком. А что теперь делать с ним и его немым взглядом профессор не имел представления.

А тот молчал, молчал, глядя прямо в глаза. Пока не спросил:

— А где Лиза?

В первую секунду профессору даже показалось, что тот тронулся умом. Мало ли такое бывает. Тем более, что из такой семьи дети. И такая наследственность. Такая сестра. Только что с ним теперь делать если он такой, куда бежать.

Но тут Денис Матвеевич увидел что по щекам у того текут слезы и успокоился: слезы — это нормально, здорово во всяком случае.

— На кладбище похоронили, где еще, — сварливо бросил он, неуклюже вытирая мокрые руки и берясь за ручку ведра, — ноги вытирай, не топчи по чистому.

Ян стоял на коврике у двери и не шел внутрь. Он еще не понимал что такое смерть. Знал о смерти почти все: все что читал в книжках. Что такое реинкарнация, кремация, бальзамирование и переселение душ. Как древние индонезийцы и китайцы подвешивали гробы со своими усопшими на отвесных скалах, а балийцы и австралийцы привязывали умерших детей к деревьям.

Но настоящей фатальности не сознавал. И плакал только потому, что Лизы больше не будет дома. Что она не поведет в парк, не купит шоколадку. Что не встретит его из школы, не подерется с ним подушками, не похвалит скупо за оценки.

Плакал, но еще не мог поверить.

ЧАСТЬ 2

Блок 4. «Яко бози»

43

— Опаздываешь, — Мезенцев невнятно хмыкнул и вместо руки протянул стакан. Ему было скучно.

— А пошли бы они все, — заметив его настроение, емко заключил Еж и чокнулся о подставленный стакан початой бутылкой пива.

Мезенцев вообще не любил корпоративов, как не любил любые громкие шумные сборища. И тем более был рад видеть Ежа, что ему уже опостылело стоять в одиночестве.

— Скучно, брат, — подтвердил его мысли Кондратьев. — Ну ничего, сейчас приму еще за помин души и пойду ее продавать. Сразу станет весело, — пообещал он многозначительно, не глядя ни на кого, сам себе наливая водки в стопку.

Впрочем, Еж-Кондратьев уже приехал, что называется, тепленький, а потому лучше ему было не пить пива — чтобы не понижать градуса.

Устроить балаган он мог и не доходя до состояния полного свинства и безответственности. Ибо суть и место Ежа в гармонии мироздания было в создании скандалов.

В юридической конторе на Третьей Лесной он создавал их всегда. И только изредка невольно.

Впрочем, эта тухлая контора самим своим существованием требовала такого человека, как Кондратьев. И несмотря на внутреннюю скромность и даже некоторую застенчивость, несмотря на то, что Еж был старше на десяток лет, только с ним Мезенцев за три года смог войти в тесные приятельские отношения.

Скорее всего потому, что Кондратьев был его полной противоположностью. У него была та легкость на подъем, внутренняя раскрепощенность и, что греха таить, некоторая безбашенность, которых так не хватало самому Мезенцеву. И жил тот, как в двадцать: ни дня без пива, пятница — клубу.

И сейчас, пока сам Мезенцев едва ли успел сделать два глотка из своей пивной бутылки, Еж уже опрокинул пару стопок и даже захмелел.

Только после этого спросил:

— Слушай, а мы че собрались-то? — и глаза Кондратьева загорелись тем многообещающим блеском, которого так опасались их начальственные дамы.

Ответить Мезенцев не успел. Еж сам окинул сборище взглядом, вспомнил и, пощипывая с пластиковой тарелки кусок торта, принесенного виновником торжества, принялся достаточно бестактно раздвигать общество дабы принести поздравление. Мезенцев интуитивно почувствовал, что сейчас что-то будет.

Предчувствия его не обманули.

Не прошло и пяти минут, как поднялся гвалт и закатился обещанный скандал. Что именно сказал Еж, Мезенцев с своего места не расслышал, но по контексту и общему возмущению понял, что тот вместо поздравления принес свежеиспеченному красному от гордости и коньяка отцу соболезнования.

Виновник торжества умудренного жизнью юмора не понял и дамы кинулись разнимать зачинающуюся драку. Пока суд да дело, крики, увещевания, возмущения, сговоры: «да он же пьяный, сам не знает что несет. Ну что ты Кондратьева не знаешь?» и смех вечеринка расшевелилась и заиграла красками.

К тому времени как Кондратьева оттерли из центра зала, а молодого отца повели успокаивать и отпаивать, скучно не было уже никому.

Впрочем, к Мезенцеву Еж подошел на удивления твердой походкой и не скрывая посмеиваясь. Потому, что всерьёз на Кондратьева никто никогда не сердился. И бабы Ежа любили. А потому можно было быть уверенным, что завтра все забудется. Да и теперь уже все постепенно успокаивались, музыку сделали погромче, и их немолодые красавицы уже очевидно начали подумывать о танцах.

Кондратьев внимательно посмотрел на Марью Павловну «зажигательно» подергивающую старческими плечами и честно предупредил:

— Пусть только попробует — я пиво с водкой мешал — блевану.

— Ну пошли отойдем, — Мезенцева и самого прелести юридических дам могли привести в состояние полной фрустрации. Мужчины, раздвигая коллег плечами, пошли к дверям, что со стороны слегка смахивало на постыдное бегство. Каковым, собственно, и являлось.

— Ты откуда такой взвинченный? — бросил Мезенцев на ходу, открывая дверь в темный, упоительно-прохладный кабинет.

В отличие от остальных он заметил, что Кондратьев приехал в некотором «смятении чувств» и даже веселился больше по велению долга — ради поддержания реноме, нежели искренне.

Кондратьев отнекиваться не стал и только сумрачно буркнул.

— К сыну ездил.

И надо было знать Ежа, чтобы оценить эффект разорвавшейся бомбы, который произвели его слова. У Кондратьева было пятьдесят женских номеров в телефоне. У него были студентки-близняшки, которых он различал только по татуировкам на задницах. Пятидесятилетняя разведёнка, выглядящая на тридцать пять. И библиотекарша то ли с шестым, то ли с седьмым размером бюста. Но сына у него не было.

— Сын родился? — выдавил Мезенцев, не поняв еще шутка это или всерьёз.

Но было похоже, что всерьёз, потому что Кондратьев так же хмуро буркнул:

— Угу. Четырнадцать лет назад.

Мезенцев опешил.

— А что с его матерью? Не живете? — кажется Еж не замечал, что Мезенцев уже совершенно беспардонно вглядывается ему в лицо, даже не пытаясь скрыть удивления.

Он брезгливо перекосился:

— Еще не хватало. — И, сделав глоток пива, неожиданно пьяным жестом закинул приятелю руку на плечо, — запомни, Мальчик-с-бородой, все бабы — дуры. — И сказал, как выплюнул, — сначала рожают, потом спрашивают.

Похожие сакраментальные фразы звучали от Ежа часто, но нечасто произносились с таким чувством.

Еж продолжал искренне и горячо разговаривать сам с собой:

— И Маринка, та еще идиотка — парень у нее месяц химию манкирует, а она и не в курсе — святая простота. Оставят на второй год — вот развоется, волосья рвать будет! — и емко свел частное к общему, — дура!

Замолчал на пару минут, думая о чем-то своем нетрезвом, а потом как-то совеем уж доверительно обернулся к окончательно сконфуженному такой неожиданной доверительностью Мезенцеву:

— Слушай, Никитос, не в службу… Ты это, если надо будет — подстрахуешь? Я там репетитора нашел — возить буду.

Мезенцев покраснел от удовольствия. Из всей той шумной толпы в соседней комнате, никто и понятия не имел, что у Кондратьева есть сын. А ему — такое доверие. Впрочем, сам себя поправил Мезенцев, Марья Павловна-то наверняка знала. И все же такое доверие от такого человека как Кондратьев неимоверно льстило. Мезенцев поспешно кивнул в знак полной готовности.

Но Еж уже снова входил в свой привычный вид: прикончил бутылку, зачмокал губами и приоткрыл дверь оглядывая толпу и прикидывая, то ли взять еще пивка, то ли снова на коньяк перейти. Задержал взгляд на молоденькой практикантке с длинными взлохмаченными волосами и нахально усмехнулся:

— А че — ничего так, а? — он косо глянул на приятеля, будто спрашивая его мнения, — попробовать что ли? Как мыслишь, разведу?

44

Прошедший корпоратив оставил легкое похмелье и смутную тяжесть в желудке. Но несмотря на это к вечеру следующего дня Мезенцев был уже в другом городе. Если так можно было сказать о недалекой подмосковной Балашихе. Там, в городке его детства, в старой школе ждало неотложное дело.

Человек, навещающий свою школу спустя много лет, как правило, испытывает одно из двух чувств: либо смутную досаду и неловкость, если детство прошло не особенно удачно, либо сентиментальную ностальгию, если в свое время ему чуть больше повезло.

Мезенцев склонялся к ностальгии. Он шел по пустым и гулким коридорам, под ногами скрипел старый, насквозь протертый паркет, а звуки и запахи рождали уйму воспоминаний. Скука уроков и мытарства контрольных давно выветрились из памяти, и теперь казалось, что школьное отрочество было самым беззаботным временем в жизни.

На улице смеркалось, здание уже пустовало и в коридорах стоял полумрак. Только из-под двери кабинета химии пробивалась узкая и яркая полоска света. Его старая классная одна оставалась в своем кабинете после уроков. Вся жизнь Капитолины Елисеевны проходила в этих стенах. Она первой приходила и последней уходила. И по вечерам искать ее нужно было не дома, а на рабочем месте.

Постучав для вида, Мезенцев приоткрыл створку и заглянул.

Пожилая учительница сидела за задней партой, склонив седую, почти лысую голову, и сосредоточенно объясняла что-то единственному ученику. Оба увлеченно смотрели в учебник и посетителя не заметили. Мезенцев вынужденно кашлянул:

— Капитолина Елисеевна, к вам можно? — он выставил вперед букет крупных, белых, купленных в Москве хризантем.

По старой компанейской традиции ученики бывшего «А» класса собирались раз в год и навещали классную в ее день рождения. Но раз от раза их становилось все меньше — дела и работа занимали людей и растаскивали слишком далеко от старой школы.

В этом году не смог приехать вовремя и сам Мезенцев. Добрался до Балашихи, когда со дня рождения классной прошло уже пять дней.

При виде гостя Капитолина Елисеевна расплылась в улыбке от удовольствия:

— Ой, Никита, конечно можно! — пожилая учительница грузно поднялась, опершись о стол. — Делай пока эти две страницы, как закончишь, позови — я посмотрю, — последнее она бросила ученику, даже не глянув в его сторону. «Железная старуха» привыкла, что ее приказы не обсуждаются. И сияя от радости направилась к гостю, — а я уж думала не приедешь!

К старости она все больше грешила сентиментальной слабостью к старым ученикам. Пожилой учительнице доставляло необычайную радость, когда вот такие взрослые бородатые уже мужики трогательно навещают свою старую классную.

Впрочем, бороду Мезенцев отпустил не так давно. Для солидности. Хотя при его росте и телосложении она придавала молодому человеку определенное сходство с геологом-полярником. Но клиенты были склонны больше доверять импозантному адвокату, нежели двадцатишестелетнему вчерашнему стажеру.

— Давай-ка рассказывай, как поживаешь. — Капитолина Елисеевна, прижимая к груди лохматый букет, принялась суетливо отпирать дверь каморки. — Целый год не приезжал, — при этих словах Мезенцев слегка смутился, — как у тебя работа?

Она распахнула дверь и гостеприимно пригласила гостя в святая святых.

Мальчик, оставленный ей за партой, поднял голову и проводил их любопытным взглядом.

Мезенцев не впервые пил чай в этой крошечной, похожей на шкаф комнате. Но только после того, как закончил школу. По неписанному правилу ученикам сюда ход был воспрещен.

Теперь же с высоты возраста было очень приятно неторопливо прихлебывать чай с конфетами, делиться не особенно значительными новостями и предаваться воспоминаниям, которые для каждого выглядели немного иначе, потому что во время событий Мезенцев был еще учеником, в Капитолина Елисеевна еще его учителем.

В самой подсобке ничего не менялось. Шли годы: ученики приходи и уходили, получали аттестаты. А здесь все так же лежали спиртовки и мензурки, коробки с реактивами, белый халат и даже старая шуба Капитолины Елисеевны все так же висела в углу. Запах в крошечной комнате тоже оставался прежним. Мезенцев почувствовал острую нежность к бывшей классной.

Столько часов, столько воспоминаний…

— Я закончил!

Неожиданность с которой Мезенцев был вырван из вязкой тягомотины собственных мыслей настолько заставила его опешить, что он даже не сразу понял откуда голос.

А это распахнулась дверь. Только на щелку, но и этого оказалось довольно, чтобы в нее тут же просунулась любопытная детская мордашка. Просунулась и требовательно уставилась на учительницу.

Голос у мальчонки был звонкий, настырный и писклявый до рези в ушах.

Мезенцев невольно поморщился. Капитолина Елисеевна тоже неодобрительно глянула на бестактного ученика.

— Подожди за дверью, — лицо ее посуровело, глубокие морщины сложились сеткой недовольства. И Мезенцеву стоило усилий не улыбнуться. Сразу вспомнилось, что в детстве одного намека на такой взгляд ему было достаточно для того чтобы провалиться сквозь землю.

Но мальчонка в двери совершенно не впечатлился. Мордашка у него была открытая и бесхитростная, а длинные, давно нестриженные волосы придавали неуловимое сходство с мультяшным сумасшедшим профессором.

— Но я же все закончил! — От негодования у него покраснели щеки. И уши. Ярко заалев в копне торчащих волос.

Мальчик глубже просунулся в дверь. Узкие плечи сжались гармошкой и ворот пиджака выпятился вокруг тощей шеи как ошейник на худой собаке.

Только тут он, казалось, заметил гостя, чайник и конфеты. Попеременно уставился на все три предмета и самым интересным выбрал гостя, вперив в того беспардонно-вопросительный взгляд.

— Я сейчас подойду, — с нажимом проговорила учительница, бросив на мальчишку короткий, уничтожающе- строгий взгляд. А через секунду негодующе прикрикнула, — Ян, выйди я сказала!

Только тут до того, казалось, дошло. Пострелёнок задумался, замер, подергивая тонкими подвижными губами — но никакого другого повода не придумал и, наконец, нехотя юркнул за дверь. Плотный великоватый пиджак слегка застрял в дверях и скребнул его по красным ушам.

Дверь закрылась — Мезенцев рассмеялся.

Капитолина Елисеевна разгорячено выдохнула и неодобрительно покачала головой.

— Неймется, вот уж подождать минуту не может. — Но вдруг сама засуетилась, — Никит, ты не подождешь меня пару минут? Пойду посмотрю чего он там нарешал, а то ведь покою не даст.

Мезенцев кивнул без возражений.

У Капитолины Елисеевны не было ни мужа, ни детей. Школа, этот кабинет, подсобка и ученики, ученики, ученики…

Из класса смутно долетали обрывки речи, почти не различимые из-за плотной двери. Впрочем, Мезенцев и не прислушивался, вытянул длинные ноги — со своим почти двухметровым ростом в каморке ему было тесно — и прикрыл глаза. Но подремать ему не удалось.

Чем больше, звуков долетало из-за двери, тем сильнее Мезенцев изумлялся. Впервые на его памяти кто-то с железной старухой спорил.

Молодой человек с легким интересом прислушался.

Настырный детский голос перебивал учительницу, на чем-то настаивал. Похоже, вечная Капитолина Елисеевна все-таки начала сдавать — Мезенцев почувствовал смутную жалость. Он вдруг остро это осознал — от нее пахло старостью. И запах этот, приторная отдушка мела, нафталина и приближающейся немощи подспудно ощущался даже в пустой каморке.

Отсутствовала железная старуха четверть часа. А вернулась взволнованная, запыхавшаяся, будто пробежала стометровку. И победила в эстафете.

Смеясь развела руками:

— Вот ведь! Спорит! И не прав, а спорит! — она опустилась на стул, все еще пытаясь отдышаться, и рассмеялась, — ну и правильно, что спорит. Мнение свое отстаивает. — И неожиданно добавила, — а ты его не помнишь? — всплеснула рукой, не дожидаясь ответа, — это ведь Лизы Романовой братишка. Ходит ко мне каждый день, по три часа занимаемся. За полгода уже всю неорганику освоил, быстрее меня решает. — И снова со старческой поспешностью перескочила, — а Лизу-то помнишь — ой как вас тогда в милицию забрали.

Мезенцев почему-то сначала подумал о том, что сам ни за что на свете не согласился бы по три часа в день просиживать в этом старом пыльном склепе. А уже потом про Лизу.

Лиза. Важная часть его детства. О которой давно забыли и никогда не говорили.

Сначала намеренно, потом истерлось из памяти как-то само собой. Никита резко начал взрослеть и, требуя свободы, конфликтовать с матерью. Потом отчасти назло, отчасти чтобы утвердить самостоятельность ушел в армию. Не помогли ни уговоры ни истерики. Лиза за всем этим как-то стерлась.

Но странным образом воспоминания о ней стали приходить через несколько лет. И в один прекрасный день возмужавший Мезенцев с удивлением поймал себя на мысли, что все было не так, как было. И начал по-настоящему понимать, какой была маленькая четырнадцатилетняя Лиза.

Сложно сказать, сколько именно ее заслуги было в том, что он избавился от удушающей опеки. Но когда Никита тяготился материной заботой, стыдился ее и себя, именно Лиза насмешками и подначками подлила масла в огонь. А ведь сам он мог и не набраться мужества переступить через мать. Так и жалел бы ее всю жизнь, сидел бы возле ее юбки.

— Да, накуролесил ты тогда. Мать с ног сбилась. — А пожилая учительница, которая смеялась сама с собой, не требуя поддержки собеседника, вдруг осеклась, — а она ведь умерла. Романова. Ты не слышал?

От неожиданности этих слов, значение которых даже не сразу уложилось в голове, Мезенцев ничего не смог сказать. Только медленно, отрицательно покачал головой. Сам не понимая, что имеет ввиду. То ли то, что не знал. То ли то, что и не хотел бы знать.

Должен был пройти десяток лет, чтобы он смог понять почему Лиза так себя вела. Она ему завидовала. Тому что есть мать, дом, опека. Но зависть Лизы никогда не была злой. Она была жалкой: детской, наивной и до слез беспомощной.

О Лизе никто не заботился. Ее унижали, презирали, брезговали. Тогда Никиту удивляло — зачем она ходит к таким людям как Саид и Ашот. Что она все трется на этом базаре. И млел от чувства собственной значимости в сравнении с ней. Ведь у него была мать, дом, его любили. Он был родным. Лиза никому родной не была, и никому оказалась не нужна. И тянулась к каждому, кто способен был сказать ей ласковое слово.

А физическое и моральное насилие ее не пугало и не смущало. Она с ним сжилась до такой степени, что считала его нормой, естественной частью собственного существования.

В армии, в роте, в которой служил Мезенцев было полным полно ребят из таких семей как Лизина. Оказалось, таких много. У них свой мир и они в нем живут. Живут вполне неплохо, если не сознают себя такими ущербными, как постоянно сознавала это Лиза.

— С год уже. Дай-ка вспомнить… — продолжала старая учительница, — в сентябре кажется. — И тут же, будто поймав мысль, поспешно закивала, — да, в сентябре. Мальчика жалко…

До Мезенцева долетали какие-то слова, обрывки фраз, но смысл их не доходил.

— … не слушает, спрашиваешь — молчит…

Лиза Романова сама по себе Капитолину Елисеевну занимала мало. Она видела ее только через призму ее младшего брата.

— … то ли спилась, то ли зарезали. Это я уже спрашивать не стала. Чего, думаю, ребенку душу рвать…

В мысли, что Лиза умерла было что-то странное, несуразное, несоответствующее реальности. Такие молодые не умирают, Лиза была на три года младше — совсем девчонка.

Дальше разговор уже как-то не клеился. Мезенцев только машинально кивал, думал о своем. Ошеломляющая несуразность этой новости его потрясла, выбила из колеи. После этого уже как-то глупо было рассуждать о неприятностях в судах и московских пробках. Уже не говорилось о бывших одноклассниках и о старых учителях.

Капитолина Елисеевна еще дважды выходила к ученику, а потом подолгу с жаром того хвалила. Настроения Мезенцева она то ли не замечала, то ли не могла в себе это побороть. Ян Романов был самородок и пожилого педагога просто распирало, как хотелось донести это до любого, готового слушать.

После десяти пожилая женщина засобиралась домой. И надевая видавший виды пиджак, доверительно обратилась к бывшему ученику:

— Никит, ты ведь к матери ночевать идешь? — дождалась согласного кивка и продолжила, — можно я тебя попрошу — проводи до дома, — она указала на мальчика, запихивающего учебники в громоздкий портфель, — тебе недалеко, а мне спокойней. Не хочу одного отпускать — темно уже.

Мезенцев без возражений согласился.

На улице к тому времени уже окончательно стемнело. Не затруднившись создать видимость и спросить куда идти, Мезенцев машинально повернул на школьный двор — к дому Лизы.

Он шел, занятый своими мыслями, мальчик семенил рядом, цепко придерживая лямки рюкзака и болтая.

Болтал он не переставая.

— А в прошлом году я на олимпиаде победил. По всей России ребят собирали. А знаешь сколько там было старше меня. Все! А я все равно победил. А ты на олимпиадах побеждал? — и не дожидаясь ответа тараторил дальше, — а потом я на смотр ездил. Только меня не взяли. Потому что мне одиннадцать. А когда будет тринадцать обязательно возьмут. Только я уже не поеду, потому что тогда это будет не нужно. Потому что если я сейчас девяносто девять баллов набрал, то тогда… — собеседник ему был не нужен и рот у него не закрывался.

Впрочем, в этом словоохотливом настырном бахвальстве было столько наивного заискивания, особенно когда мальчик подпрыгивал на месте в попытке заглянуть взрослому в лицо, что Мезенцева этот монолог мог бы даже позабавить.

Мог бы. Если бы мысли его не были заняты другим.

Он думал о Лизе. Тогда в семнадцать лет Никита еще не понимал, что совершил предательство. Ведь его проблемы были важнее, у него мама, институт. Он же из хорошей семьи. Да и какое будущее у таких, как Лиза. Тогда подобные мысли казались правильными, рассудительными. Взрослыми. Ими даже можно было гордиться.

В двадцать шесть уже было стыдно.

Лиза в нем нуждалась, а он ее предал. Послушал материны истерики, а не голос совести. И это вышло у него поразительно легко. Он даже не задумывался потом о Лизиной дальнейшей жизни. Не представлял какой она могла вырасти. Закончил школу и уехал из городка. А Лиза осталась.

И сейчас он шел и силился представить. Какой она была год назад — перед смертью. Но перед глазами вставала только девочка четырнадцати лет, крутящаяся на вращающемся табурете и сверкающая пятками грязных носков. Наивная, невоспитанная, беспардонная.

— Я пить хочу.

От неожиданности Мезенцев вздрогнул. И не сразу понял в чем дело. Под мерный аккомпанемент детской болтовни он даже позабыл о том, что шел провожать до дому ребенка.

Он слегка сконфуженно замедлил шаг, потому что только сейчас заметил, что тому стоит больших усилий поспевать в ногу:

— Ты что-то сказал?

Мальчик и без того уже пытливо смотрел на него большими доверчивыми глазами, задрав голову и не глядя на дорогу:

— Ага, я пить хочу — жарко.

Вечер и впрямь стоял невыносимо душный.

Мезенцев, слегка покоробленный таким нахальством, растерянно осмотрелся и пожал плечами:

— Да тут вроде и купить негде.

Теперь уже мальчик удивился, недоуменно посмотрел на взрослого и без тени сомнения указал на грязный пивной ларек под брезентовой крышей:

— Да вон же. Мы всегда туда с… — начал он беспечно, но вдруг запнулся, резко умолк, будто сглотнув последнее слово и вжал голову в плечи.

С Лизой ходили — закончил за него Мезенцев. И у него почему-то больно сжалось сердце. Этот пацаненок еще такой маленький, а Лизы уже нет и вот он несчастный боится о ней упомянуть.

Мезенцев сделал вид, что ничего не заметил и несколько принужденно растянул губы в улыбке:

— Ян, да?

Мальчик охотно кинул, тряхнув длинными лохмами сумасшедшего профессора.

— Ну пошли, Ян, купим тебе попить.

И покровительственно взял того за плечо.

Внутри брезентового шатра летнего кафе было еще жарче, хотя народу оказалось не так много. За прилавком их встретила немолодая продавщица в заляпанном фартуке. Несло сигаретным дымом и кислым пивом. Ну а куда еще могла водить его Лиза.

— Что тебе обычно покупали?

Мезенцев сразу понял, что сказал не подумав. Лицо мальчика снова приняло то напряженное, почти испуганное выражение. Такое бывает у дворового щенка, когда к нему протягивает руку новый человек. Мальчик как-то весь сжался, бросил короткий взгляд исподлобья и, не вяжущимся с его наивной мордашкой, голосом буркнул:

— Ничего.

И так покраснел, что сразу стало понятно, что он не то что не умеет, а и не пробовал раньше говорить неправду. Уши у него снова покраснели и на просвет стали розовыми.

Мезенцев попытался исправить ошибку, добродушно предложив:

— Колу будешь?

Ему еще ни разу не приходилось иметь дела с детьми. Они существовали где-то там в дальней дали. Мезенцев не умел с ними разговаривать. И потому неосознанно взял тот пренебрежительно-снисходительный тон, которым взрослые обычно говорят с самыми маленькими.

Мальчик весь ощетинился и пиджак, часто живущий какой-то собственной, отдельной от его обладателя жизнью, угрожающе поднялся на костлявых плечах.

— Ты что совсем глупый? Не знаешь, что это яд? — он очень строго поджал губы, подражая непреклонному выражению лица Капитолины Елисеевны. И гримаса столетней старухи ни лице маленького мальчика заиграла новыми красками. Да и голос его от возмущения зазвучал еще тоньше. — В состав колы, между прочим, входит ортофосфорная кислота. А от нее обрадуются камни в почках. Ты хочешь чтобы у меня были камни в почках? А бензоат натрия — консервант — и он вызывает аллергии. И все без исключения газированные напитки способны вызывать онкологические заболевания, а это…

— Хорошо, возьму минералку, — сдался Мезенцев.

Мальчик, который, судя по всему, еще много чего хотел сказать, замер на полуслове с открытым ртом. Вдохнул-выдохнул и разочарованно его захлопнул. Почему-то бросил на прилавок тоскливый взгляд. И еще сильнее надувшись убрался к самой дальней скамье.

Мезенцев повернулся к продавщице:

— «Бона акву» дайте.

Тетка бросила взгляд за спину, на тарахтящий холодильник и равнодушно добавила:

— Кончилась. Есть «Заболотская». Будете брать?

— Заболотская? — Мезенцев скептически хмыкнул и раскрыл кошелек. И краем глаза посмотрел на дальнюю скамью.

Мальчик, минуту назад так сурово копировавший железную старуху, юный вундеркинд краса-и-гордость-школы сидел на тощих коленках, повиснув животом на столешнице. Пиджак торчал над его плечами, волосы топорщились надо лбом. А сам вундеркинд со всей страстью и увлеченностью расковыривал крышку солонки. Похоже в незапамятные времена ее уже поддела ножом чья-то нетерпеливая рука и теперь он, непонятно зачем и с какой целью, пыхтя себе под нос, силился вскрыть дыру ногтем. Очень старался, щурился, азартно возился на скамейке. И между делом почесывал щиколотку одной ноги поношенным кроссовом другой.

Мезенцев решительно повернулся к прилавку:

— Колу. И мороженое, только поприличнее.

Тетка, уже доставшая было минералку, недовольно бурча снова раскрыла холодильник. И брякнула на стол едва-холодную бутылку и мятый, несколько раз перемороженный рожок.

Себе Мезенцев взял бутылку пива, расплатился и повернул к столу. На этот раз, мальчик сидел очень чинно и прямо. Лицо его приняло непривычное постное выражение. Похоже, ему удалось-таки поломать крышку, потому что стол и коротковатые рукава школьного пиджака были припорошены крупной серовато-грязной солью.

Мезенцеву стоило больших усилий не улыбнуться. Он поставил на стол колу:

— Минералки у них нет, пей, что дают. Сладкое улучшает работу мозга. Я тебе мороженое взял, будешь? — и он протянул мятый, покрытый кристаллами льда рожок.

На лице мальчика отразилась целая гамма чувств. Он весь подобрался, подался вперед, жадно глядя на предложенное угощение. Но позы по-прежнему не менял.

Несколько томительных секунд понадобилось мальчику, прежде чем «хочу» победило и он схватил рожок.

Мезенцев неторопливо сел напротив, сделал глоток пива, которое оказалось теплым и несвежим.

Ян разодрал обертку с такой поспешностью, будто ел впервые в жизни, разрывая ту в липкую бахрому. И перед глазами Мезенцева снова встала Лиза. Четырнадцатилетняя Лиза: настороженная, худая, поспешная, она тоже ела всегда жадно, будто опасалась, что отнимут.

Внешнего сходства между ними как будто не было. Ян был совсем светленький, а сестра почти смуглая. И глаза у мальчика белесые, как вода, очень наивные. А Лиза всегда смотрела исподлобья и почти никогда прямо. Она, пожалуй, была совсем некрасивой, а у Яна по-детски правильно-миловидная мордашка — такие детишки улыбаются в рекламах семейных стоматологий.

Мальчик о нем, казалось, совершенно забыл. Он поедал мороженое с алчностью Маугли, обсыпаясь вафлями и пачкаясь в химически-красном варенье. Вокруг губ уже обрисовался белый ободок.

Лиза почти не упоминала о нем. Очень редко. И тогда Никиту это не удивляло. Сам он рос эгоистическим единственным ребенком, и то что у Лизы есть маленький брат почти не доходило до его сознания.

— Сколько тебе лет?

Мальчик бесхитростно пожал плечами:

— Одиннадцать.

И жадно схватил бутылку колы. Пожалуй слишком жадно, потому что рывком опрокинув ее кверху дном над широко раскрытым ртом, он тут же едва не подавился, наглотался пузырей, которые естественно попали в нос. И мальчик принялся мотать головой схватившись за него обеими руками.

Одиннадцать. В голове не укладывалось, что Лиза — та Лиза, которую он знал, была старше всего на три мимолетных года. Дико и противоестественно.

Ян выглядел маленьким. Не столько внешне, хотя и это тоже, сколько в поведении. Рассуждал взросло:

— А знаешь почему от газировки щиплет в носу? — едва отдышавшись уже принялся тот рассуждать, — я вот как думаю — это моя теория — от «газировочной» отрыжки ведь выходит почти чистый углекислый газ CO2. А его раствор в воде является кислотой, только очень слабой — H2CO3. Кислота нестойкая и сразу разлагается на воду и углекислый газ (а чем больше температура, тем быстрее разложение — это же универсальный закон). Значит если у тебя высокая температура, то и щипать будет сильнее. Ну или быстрее. И вот наверное когда идёт отрыжка, она образует кислоту везде, где мокро. А в носу мокро.

Неслась вся эта чушь очень уверенно. Впрочем, может так оно и было — Мезенцев был не силен в химии. Правда впечатление сильно подпортило то, что на середине слова пацаненок неожиданно громко с открытым ртом икнул. Охнул и зажал рот обеими руками.

Уставился круглыми от испуга глазами, но чем больше сдерживался, тем сильнее краснел. И громче икал. Вундеркинд стал пунцовым со стыда.

А ведь она берегла его. Лиза. Мезенцев не мог бы четко сформулировать почему к нему вдруг пришла эта мысль, но всем существом понял, что прав. Видимо она очень хотела, чтобы у него было детство. В свои четырнадцать она сама была почти матерью. Водила его в вонючие забегаловки, но как могла сохраняла детство.

А теперь некому купить ему мороженое, потому что Лизы больше нет.

— Еще хочешь? — Мезенцеву вдруг остро захотелось купить ему еще. Колу, мороженое, конфеты, батончики. Все подряд.

Он поднялся, не дожидаясь ответа.

На шоколад мальчишка набросился уже без стеснения. Никита, наблюдая за ним, неторопливо вертел в руках бутылку пива, так и не сделав больше ни единого глотка. Пить при мальчике уже само по себе казалось неправильным.

— А дома сладкого принципиально не ешь?

Не отрываясь от липкого мятого шоколадного батончика тот пожал плечами:

— Дома не бывает, у Дениса Матвеевича язва.

Он сказал это так, будто все объяснил, почти равнодушно, лишь с легким оттенком сожаления.

— Твой дядя?

И сам устыдился своего лукавства. Почему-то с этим ребенком любая фальшь казалась почти предательством.

Мальчик промычал что-то невнятное.

— И как тебе с ним живется?

Тот бросил на Мезенцева короткий неопределенный взгляд, потом вяло пожал плечами. Взгляд его стал уклончивым, лицо потерянным, и даже сладкое очевидно утратило свою привлекательность. Мальчик коротко глянул на темную улицу, на небольшую толпу мужчин у прилавка, а потом на Мезенцева:

— Мне домой пора.

К Денису Матвеевичу у Мезенцева не было определенного отношения. Только какой-то смутный, привнесенный извне негатив, ведь он слышал об этом человеке только от Лизы. Но ей вряд ли можно было так уж доверять, она была обижена, а потому пристрастна.

Однако и Ян вовсе не спешил домой. Несмотря на то, что сам же первый напомнил о необходимости поторапливаться, шел он медленно, нога за ногу. Заметно поскучнел, насупился. Глядел под ноги.

Чем ближе они подходили к дому Лизы, тем сильнее тот куксился и под конец лицо его приобрело то насуплено-отстраненное выражение, которое когда-то появлялось у сестры.

Или Мезенцеву так показалось, потому что о Лизе он сейчас думал. И снова силился представить ее взрослой, двадцатидвухлетней. Он опять погрузился в свои мысли настолько, что почти забыл о ребенке, только в самый последний момент натянул на лицо несколько принужденную доброжелательную улыбку и потрепав того по макушке, бросил:

— Ну бывай.

Тот очень серьезно кивнул в ответ и отвернулся к двери.

Мезенцев развернулся, уже слыша, как пищат кнопки домофона, нажимаемые детской рукой. Но вдруг, неожиданно для самого себя, подался назад:

— Эй, погоди-ка.

Мальчик удивленно обернулся.

— Запиши куда-нибудь мой телефон. Мало ли вдруг понадобится.

Тот сначала растерялся, но потом послушно распахнул рюкзак и записал на заднике потрепанной тетрадки. Глянул на мужчину снизу вверх и вдруг расплылся в такой восторженной благодарной улыбке, что вся его мордашка будто засветилась.

Этот ребенок так тепло светло улыбался, что сжималось сердце:

— Ты звони, если понадобится. Ну мало ли… — Мезенцев неопределенно повел плечами и уже сам прощаясь махнул рукой. Мальчик скрылся за дверью подъезда, а молодой человек неторопливо, вдыхая горячий почти летний воздух направился к матери.

И снова из глубин памяти выплывала несчастная, никому не нужная маленькая Лиза.

Когда Ян поднялся на свой этаж и вышел из лифта, то неуверенно затоптался у двери квартиры.

Ключи у него были, мальчик отпирал дверь сам, но вот Денис Матвеевич…

Денис Матвеевич старел и становился раздражителен. И раздражало его все: звуки шагов, незапертая дверь, грязь оставленная в коридоре, невымытая тарелка. И то, что по вине Яна ему теперь приходилось почти неотлучно жить в городской квартире.

Мальчик собрался с духом, щелкнул замком и глубоко втянул воздух, прежде чем приоткрыть дверь. И конечно та скрипнула. Чем больше он старался — тем громче выходил этот звук.

А Денис Матвеевич плохо спал.

Страдал старческой бессонницей, засыпал подолгу и с трудом, долго ворочаясь, кряхтя, бродя по комнате и шаркая ногами. И если Ян, затемно приходя от репетитора или приезжая с факультатива на который он уже самостоятельно ездил в Москву, нечаянно прерывал этот с трудом вымученный сон пожилой человек приходил в крайне скверное состояние духа. Долго бурчал себе под нос, жаловался и отчитывал.

Мальчик тихонько на цыпочках переступил порог. Пожилой профессор никогда навстречу не выходил.

Из комнаты Дениса Матвеевича раздавалось слабое тарахтение телевизора. Ян хотел было тихонько прикрыть дверь, но неловко дернул створку и та глухо ударила по косяку. В комнате раздалось недовольное перханье.

Все у него выходило как-то неловко и наперекосяк. Будь он на месте Дениса Матвеевича и сам бы подумал, что это нарочно. Он то забывал запереть дверь, то терял ключи, с его куртки натекала вода, а ботинки оставляли грязные следы. И почти каждый раз Ян оставлял в ванной включенный свет.

Но больше всего неприятностей выходило на кухне. Лиза называла его неуклюжим бегемотом. Но это было даже приятно — маленький худенький Ян чувствовал себя тогда большим-большим и сильным. Но то Лиза — она не сердилась.

А Денису Матвеевичу убирать за ним было тяжело. Профессор ругался, тяжело вздыхал и бубнил себе под нос. А чем больше Ян старался все сделать как следует, тем больше нервничал и становился совсем рассеянным. Он бесконечное число раз ронял крышки от сковородок, отчего на полу остались трещины в плитке. То и дело забывал что-то на огне и спохватывался только когда по квартире начинала идти удушливая вонь, а профессор чертыхаясь бежал на кухню, ухватившись за больную поясницу. А в прошлом году Ян даже поджег занавеску. По забывчивости включив огонь при распахнутом окне.

Вот и сегодня он, боязливо глянув на закрытую дверь в комнату, раскрыл холодильник. Достал тяжелую сковороду с пристывшими в зеленоватой жиже склизкими котлетами, как тут же не удержал ее за одну ручку, та накренилась и квартира огласилась грохотом упавшей крышки. Та завертелась на полу, издавая оглушительный грохот, Ян охваченный паникой кинулся ее поднимать, хотя все было уже сделано и торопиться не имело смысла. Но он поторопился и на пол в скользкой оболочке жира вязко плюхнулись две сползшие со сковороды котлеты. Ян охнул.

— Что ты опять творишь? — и комнаты послышались мерные шаркающие шаги и недовольное бурчание. Ян не знал какая провинность больше: то ли надо поднять крышку, то ли вытереть лужу. То ли выкинуть котлеты. Заметался и конечно поскользнулся. Едва не упав ухватился за дышащую на ладан дверцу шкафа с мусорным ведром, оставив на ней следы жирных грязных пальцев.

— Ну что еще такое?! — в дверях показалась усохшая, но по-прежнему величественно высокая фигура профессора. Громовый недовольный голос раздался уже над самым ухом.

Ян почувствовал, что тот сейчас скажет:

— Сколько можно?! Ну сколько раз я говорил. Сколько раз?! За что мне все это?! За что такое наказание. Это же невозможно!

А потом увидит все это…

И Ян не выдержав постыдно дал стрекача. Не дожидаясь пока профессор увидит испачканную дверцу, котлеты на полу и крышку под столом.

А еще, как вспомнил мальчик уже в комнате, забытую раскрытой дверцу холодильника. И грязные ботинки посреди коридора. Которые он честно намеревался отнести и вымыть, пока сковородка будет греться на плите.

Так никогда не бывало с Лизой. Лиза сама для него все делала, когда бывала дома — наверное потому, что он был такой неуклюжий.

Мысли о Лизе его расстроили. Ян уселся прямо на пол, выудил и-под кровати ее старый, подсдувшийся мяч и повертел в руках.

Ян никогда не решился бы играть им так, как это делала она. Он бы непременно что-нибудь разбил. Лиза могла ловко и запросто посылать его в любой угол комнаты и тот всегда послушно возвращался в руки. А еще Лиза легко зажигала огонь, грела и готовила. Болтала с ним по вечерам и закрывала по ночам окно, если дул ветер. Ян болел, а Лиза приносила ему горячий чай. Гладила его по голове и часами слушала длинные пересказы прочитанных книг, кивала. И никогда не спала, если Яну снились плохие сны. Он просыпался среди ночи, а Лиза сидела рядом и не спала.

На кухне старик, ругаясь себе под нос, наводил порядок — вытирал жирное сколькое пятно на полу, выбрасывал испорченные продукты и замывал грязные пятна на дверце и на полу в коридоре. А мальчик еще долго сидел и катал Лизин мяч.

Мезенцев дошел до дома матери уже в темноте, но, по-правде говоря, он не особенно и торопился. Не любил приезжать домой. И давно уже не считал Балашиху домом. Он бывал здесь только по обязанности, будто выполнял тяжкую повинность.

Мать еще пыталась вмешиваться в его дела, обо всем расспрашивала, во все совалась, но ему такие вещи действовали на нервы и она это тоже ощущала. Мезенцев давно, еще с армии, а потом институтской общаги привык жить один. Распоряжаться собой и ни в чем перед ней не отчитываться. Со временем пришло даже понимание, что мать его — женщина не умная и эгоистичная. Понимание это носило несколько постыдный характер, но от него было уже никуда не деться. Мезенцев любил мать, но предпочитал делать это на расстоянии.

Поэтому даже речи никогда не возникало о том, чтобы вернуться в Подмосковье. Пару лет он промотался по съемным квартирам, потом уехавшие жить за границу дальние отцовские родственники оставили квартиру — за порядок и коммуналку. Повезло. Мать была в трауре, но понятно, что ее мнения никто не спрашивал.

— Привет, — едва переступив порог квартиры в которой вырос, Мезенцев почувствовал себя не в духе. Мать еще ничего не сказала, а ему уже стало скучно и тошно.

— Ой, Никита, ты так поздно. Работы много? Я тебе сколько раз говорила — всех денег не заработаешь. Надо отдыхать, вот приехал бы на несколько дней — поспал, на речку сходил, у нас тут… — она трещала, то входя в коридор, то выходя в кухню, не сознавая, что ее временами не слышно. Но Мезенцев и не слушал. — Давай садись за стол, я тебя так ждала — у меня и суп, и второе, и пироги испекла. У тети Маши я…

Никита в легком раздражении снял обувь. Желудок был заполнен выпитым в ларьке пивом. Но пришлось сесть за стол. Он поймал себя на крамольной мысли, что общаться с чужим маленьким мальчонкой ему было интереснее.

— Никит, давай-ка я к тебе на неделе приеду. Ты если надо — иди на работу, я сама. Приберу тебе, постираю, приготовлю на неделю, — она подсовывала и подсовывала ему тарелки, не замечая, что сын почти не ест. И заискивающе заглядывала в глаза.

Как она изменилась за последние годы. Школьником Мезенцев не мог представить себе такого взгляда. Тогда, сознавая свою безграничную власть, мать не особенно заморачивалась над его мнением. Все разговоры велись в повелительном тоне. И в случае ослушания он сразу и точно знал кто виноват. Теперь же, когда жизнь сына проходила мимо нее и он только по собственной воле и желанию допускал ее участие, мать стала покладиста и угодлива.

— Не надо. — Мезенцев выцедил сквозь зубы, с трудом подавив в голосе очевидные ноты раздражения, — не суетись, я все делаю сам. Отдыхай.

Матери на пенсии было скучно, она кипела жаждой деятельности. И, будь ее воля, дневала и ночевала бы в квартире сына. Но сама эта мысль, что она будет суетиться на его территории, копаться и передвигать его вещи, лазить в документах — была Мезенцеву поперек горла. Поэтому он упорно не пускал мать в свою квартиру.

— Ну я же для тебя хочу. Для тебя стараюсь… — лицо ее приняло обычное жалостное укоризненное выражение. Она еще бывало, по старой привычке пыталась пользоваться такого рода эмоциональным шантажом. Но Мезенцев в эти игры давно не играл.

Поэтому только неопределенно хмыкнул и покачал головой:

— Если понадобится, сам попрошу.

Он давно расхотел приезжать сюда, звонки матери превратились в набившую оскомину, когда говоришь «ага, ага», не вслушиваясь в речь собеседника. И теперь мать была единственным родным и совершенно чужим человеком.

45

После поездки в Балашиху Мезенцев был даже рад вернуться к трудовым будням. Хотя его контора на Второй Лесной не была, что называется, работой мечты.

Но молодых юристов много, а солидных фирм, готовых взять их в штат мало. Сидеть в затхлом гос учреждении без надежды на повышение — последнее дело. А в помощники судьи, ясное дело, никто не возьмёт. На это у судей есть собственные дети.

Так, Мезенцев еще на третьем курсе и оказался в роли стажера-практиканта в одной и многочисленных контор, которые обещали стаж и адвокатскую корочку по истечении трех лет.

— Сколько с меня в этом месяце? — шумно влетел он в бухгалтерию понедельничным утром. На хочу потрясая бумажником.

Что было неправильно изначально.

— А сколько у тебя есть? — тут же спросила бухгалтер.

Мезенцев чуть опешил, но главбух — немолодая уже женщина — брезгливо поджала губы. Полистала для видимости папку на столе, не открывая записи для взгляда молодого человека. И безапелляционно заключила:

— В минусе ты в этом месяце, Мезенцев.

А он-то считал, что месяц выдался удачный и это контора ему должна, а не наоборот.

Никита Мезенцев работал на Второй Лесной уже четвертый год, но до сих пор числился в практикантах: штатные юристы своими клиентами делиться не желали, а толпы у дверей тоже не стояло.

— В каком минусе? — для вида возмутился он, хотя в глубине души уже понимал, что партия проиграна, — я в этом месяце три дела закрыл.

Прикрепили его ко Льву Станиславовичу — алкоголику, находящемуся в той стадии, когда с утра он еще всегда бывал трезв, но на своей машине на работу ездить уже не любил. А у Мезенцева как раз была старая, битая еще предыдущим владельцем двенашка.

— Лев Станиславович мне ничего не сказал, — тетка ответила равнодушным, скучающим голосом и стало понятно, что доказывать бесполезно.

Жизнь Мезенцева наполнилась смыслом: привези-увези, подбрось, закинь. Бензин за свой счет. А в конце месяца его огорошили требованием оплатить три тысячи. За пользование столом и компьютером — за занятое место. Места Мезенцев в глаза не видел, все время будучи в разъездах и в суде. Но деваться было некуда, пришлось заплатить.

Хотя, в конечном счете, ему еще повезло. Практикантов так и принимали — деньги «за место» брали, но к делам не подпускали. А пьющий горькую Лев Станиславович, сам того не заметив, начал скидывать на практиканта своих клиентов — заявление напиши, ходатайство, сбегай в суд — «посиди». Гонорарами, правда, не делился. Но дорвавшись до бутылки, остановиться он уже не мог, а Мезенцев пока обрастал кураторскими клиентами, которые потихоньку, сообразив что к чему, стали обращаться уже напрямую к практиканту, в обход конторы. Что оказалось и дешевле, и проще.

— А черт с вами, вот три штуки. И больше у меня нет. — Мезенцев бросил на стол три тысячные купюры и демонстративно захлопнул бумажник.

На жизнь конечно не хватало, но обращаться к матери ему претило. Мезенцев подрабатывал как мог. Налоговые отчетности, дипломы и курсовые, заявления, договора, даже распространение рекламы — он хватался за все подряд, с трудом, особенно в первые два года, сводя концы с концами. Потом подвернулась та квартира, да и клиенты худо-бедно накопились, и дела пошли.

Бухгалтерша сначала хотела побороться, но быстро сдалась. Вид могучей двухметровой Мезенцевской фигуры не внушал желания спорить. Тем более, что густой бас молодого человека можно было расслышать даже на улице.

В общий кабинет Мезенцев влетел, шарахнув дверью. Внеся мощный порыв ветра. Сидящий за столом Кондратьев вопросительно обернулся.

— Три штуки с меня слупила, зараз-за. — Мезенцев яростно бросил на стол битком набитый портфель.

Кондратьев сочувственно хмыкнул. Он был одним из членов-учредителей, зарабатывал дай боже. Но боевую молодость помнил и мытарства Мезенцева отлично понимал.

— Послал бы ее нахер и не давал. — Рассудительно посоветовал он.

— В следующий раз так и сделаю. Деньги-то ладно, но ведь противно, — в сердцах бросил Мезенцев, раскрывая портфель. — Надоело.

Впрочем, говорил он скорее сгоряча. Это Кондратьев мог в любой момент послать контору и уйти в свободное плаванье. Мезенцеву на такую роскошь предстояло работать еще пять-шесть лет.

Правда, работы он не боялся. Даже ночью, когда все остальные давно разбрелись по домам, Мезенцев остался сидеть в полутемном офисе. Компанию ему составляла только сонная девица в соседнем кабинете, которой полагалось до двенадцати пялиться на телефон, а потом отвечать на возможные звонки ночью, дабы оправдать гордое рекламное обещание круглосуточной юридической помощи.

Время подходило к половине одиннадцатого, а перед Мезенцевым дыбились горы невыполненной работы. Справа стопка договоров на проверку, слева две растрепанные папки по новым делам, а перед глазами план трех ходатайств к завтрашнему заседанию.

Он как раз искал судебное извещение: рылся в столе, коленом придерживая раскрытый скоросшиватель, когда одновременно случились две вещи: на пол скатилась ручка и зазвонил телефон.

Мезенцев, чертыхнувшись, подхватил выскальзывающую папку и смял разъезжающиеся листы:

— Да! — раздражённо рявкнул он, прижав трубку плечом, одновременно пытаясь собрать документы и захлопнуть дверцу.

Ответил ему незнакомый писклявый и, похоже, девичий голос. На клиентский он был не похож. И хотел странного:

— Отвези меня домой.

Мезенцев, который едва расправил замявшиеся листы дела, опешил от такой наглости:

— Вы куда звоните? — бросил он, начиная закипать. Мезенцев категорически не любил случайных звонков, ошибившихся номером и трезвона среди ночи.

Голос тоже растерялся. Но, подумав, ответил уверенно, хотя и удивленно:

— Тебе.

— Кому тебе?! — он хотел было обрушить свое недовольство на неурочного собеседника. Но неожиданно понял кому принадлежит голос, — Ян, это ты?

В самом деле, голос был не девичий и не писклявый. Он был детский. А других детей в окружении Мезенцева не было.

Голос явно обрадовался и обнадеженно вернулся к тому с чего начал:

— Ты можешь меня домой отвезти?

Звучал он взволнованно и, пожалуй, даже испуганно.

От раздражения не осталось и следа, молодой человек с сочувствием напомнил:

— Малыш, я же в Москве.

На что мальчик воскликнул:

— Так я тоже! — в трубке раздалось укоризненное сопение. И он тут же торопливо и сбивчиво начал пояснять, — ты понимаешь, — этим панибратским оборотом он обращался к почти незнакомому взрослому человеку, но, кажется, совершенно не чувствовал никакого несоответствия, от поспешности захлебываясь словами, — я на занятия приехал. Я математикой занимаюсь. У нас курсов подходящих нет, а мне нужно на конкурс попасть, потому что, кто хочет чего-то добиться у Дарьи Петровны должен заниматься, она самый сильный…

— Стой, не тарахти. Говори по делу, — прервал его Мезенцев, не сразу разобравшись в потоке информации. Какие курсы, какая Дарья Петровна?

Тот умолк на секунду, соображая, что надо опустить, потом на той же скорости зачастил:

— Ну вот, я на математике задержался, а потом автобус не пришел. И я на электричку опоздал. А другой электрички не будет, а я… я не могу домой доехать, вот, — нелепо закончил он и выдохнул.

Мезенцев, наконец, начал понимать что к чему:

— Так ты в Москве и не можешь уехать? Погоди, а ты Денису Матвеевичу звонил?

Простой и естественный вопрос почему-то удивил мальчика. Пару секунд он обдумывал предложенную идею, но, видимо сочтя ее странной, недоуменно ответствовал:

— Нет.

Мезенцев принялся торопливо сгребать листы дела в портфель и выключать компьютер.

— Давай мне адрес и жди на месте. Я сейчас приеду.

До заведения со странным названием «Институт повышения квалификации кадров» Мезенцев доехал удивительно удачно — за каких-то двадцать минут. На пустой парковке было темно, хоть глаз выколи, включенные фары въезжающей машины оказались единственным световым пятном.

Мальчик выбежал навстречу почти сразу, видимо он все это время просидел в холле-аквариуме у сторожа, прижимаясь носом к стеклу и глядя на темный двор. В машину влетел, как ураган. Шумно и неуклюже.

Зацепился лямкой портфеля за ручку, стукнулся коленом о дверцу бардачка, запутался в ремне безопасности. И уставился на Мезенцева абсолютно круглыми глазами, полными немой благодарности и восторженного обожания. Как на супермена из комиксов.

Мезенцеву стало немного неловко, но что и говорить, приятно.

— Пристегнись.

Мальчик выдохнул, кивнул, не находя слов от переполнявших его эмоций, и только после этого осмотрелся.

Тут на мордашке его отразилось недоумение:

— А почему у тебя такая плохая машина? — он посмотрел на молодого человека с искренним, прекраснодушным удивлением. Видимо в голове у него не укладывалось, что взрослый, который приехал его спасти, может оказаться не самым успешным человеком на планете Земля.

С любым другим собеседником Мезенцев и сам бы согласился, что семилетняя двенашка — уже битая перебитая — не венец творения автопрома, а ведро с гайками. Но на этот раз укор прозвучал как-то оскорбительно.

Ему даже пришлось одернуть себя — в самом деле, нельзя же было всерьёз обижаться на одиннадцатилетнего ребенка. Мезенцев насмешливо хмыкнул:

— Ну а какая на твой взгляд хорошая?

Мальчик задумался, сосредоточенно сдвинув едвавидимые брови.

— Ауди — вот какая хорошая. У меня будет, когда вырасту. Или раньше. Я не решил еще. БМВ тоже хорошая машина, — очень серьёзно и вдумчиво размышлял он, — но у всех моделей БМВ больным местом остается качество подвески и систем безопасности. — Явственно процитировал он слово в слово ерунду, прочитанную в каком-нибудь старом журнале двух-трехлетней давности. Мезенцев почему-то даже был уверен, что он толком не знает, что такое подвеска.

Но говорилось все очень уверенно.

— Что тут смешного?! — детский голос зазвенел от возмущения, а Мезенцев и не заметил, что рассмеялся. — Не получает тот, кто не стремится. А я стремлюсь!

— И к чему же ты стремишься? — попытался молодой человек подыграть.

Мальчик недоверчиво посверлил его взглядом. Соображая: опять над ним шутят или уже нет. Не понял и неуверенно ответил:

— Я на журфак пойду. Буду военным корреспондентом. Ездить по Африке и писать о вооруженных конфликтах между повстанческими группировками, а потом мне дадут пулицера. — Но немного сбился и добавил, — ну или на математику и Нобелевскую премию получу. — А потом подумал еще, — а может на медицину — лекарство от рака тоже искать надо. Я еще не совсем решил.

И смеяться было нельзя. И не смеяться невозможно.

Где-то когда-то Мезенцев слышал, что дети с непомерно развитым интеллектом взрослеют дольше обычных. И теперь рядом с ним сидело живое нелепое доказательство.

Ян, чуть смущаясь, поднял на Мезенцева глаза:

— А ты кем работаешь? — Видимо, он не был до конца уверен, что с ним начнут разговаривать как со взрослым и отвечать на вопросы.

Но Мезенцев ободряюще улыбнулся:

— Юристом. Я адвокат.

На лице мальчика одновременно отразились две противоположные эмоции: уважение и недоверие:

— Вре-ешь… — в длящемся характере этого слова восхищения было, пожалуй, чуть больше, чем удивления. Но тут он поспешил пояснить свою мысль, — какой же ты юрист, ты же глупый и у тебя плохая машина.

Сказано это было запросто, будто ему и в голову не приходило, что слово это обидное. Он смотрел на Мезенцева с такой восторженностью, что ежеминутно ожидал каких-то подвигов, как минимум волшебных чудес. И каждый намек на его несовершенство воспринимал с болезненным разочарованием.

Мезенцев коротко глянул на своего пассажира:

— Нет. С чего ты взял, что я глупый? — в школе он был уверенным хорошистом, в институте немного не хватило до красного диплома. У Мезенцева не было выдающего интеллекта, но в числе лучших он оставался всегда. Да, в одиннадцать лет он не набирал сто балов из ста на всероссийской олимпиаде по химии, но это не показатель.

И тут он вдруг поймал себя на простой мысли: «с кем я спорю?». Он ведь мысленно вел дебаты с одиннадцатилетним ребенком, который, к тому же, с большим трудом различал, что хорошо, а что плохо.

И рассмеялся, до того ему вдруг стало легко и весело.

— Так взрослым не говорят. Так вообще никому не говорят. — Одновременно строго и поучительно проговорил Мезенцев.

Мальчик посмотрел на него вопросительно. А потом все с той же спокойной рассудительностью спросил:

— Почему? — глаза его излучали искреннее недоумение и уверенность в своей правоте, — если это правда, мне что врать?

— Во-первых, это не правда, — коротким взглядом предупредил возражения Мезенцев, — а во-вторых, не всю правду нужно говорить. Ты можешь обидеть человека.

— И что? Ведь получается надо врать? А я не хочу врать, потому что ложь по мелочам незаметно поглощает наше сознание. Когда мы врем, то обманываем самих себя, заменяя настоящие достоинства вымышленными и теряем чувство реальности, — теперь Ян смотрел напряженно и дотошно, будто в ожидании божественных откровений. И одновременно своим пытливым умом ища лазейку или слово за которое можно было бы зацепиться и поспорить. Мезенцев почувствовал, что начинает путаться.

— А вот представь, такое скажут тебе. Будет приятно?

Но Ян лишь беспечно пожал плечами:

— Мне не скажут — я умный.

Поспорить было сложно.

Ян был умным. И удивительно не социализированным. Не сознавал своего места, не понимал разницы между детьми и взрослыми. Не чувствовал с кем и как себя нужно вести и о чем можно и нужно разговаривать.

Впрочем, в коллектив хомо сапиенс его могла ввести только Лиза. Лиза, которую тоже никто не учил и не воспитывал, на которую никто никогда не обращал внимания.

Довезя мальчика до дома и проследив, пока тот не скроется в подъезде, Мезенцев повернул обратно.

Шел уже второй час ночи, было разумно и логично отправиться к матери. А Мезенцев ехал домой. И думал о том, когда эта полоса отчуждения стала такой непреодолимой. Наверное, если бы мать не тянула его к себе так сильно, не стремилась так яростно удержать подле себя, сейчас Никита относился бы к ней с куда большей теплотой. Как миллионы других мужиков с удовольствием навещая, жалуясь на жену и налегая на пироги. А ему претило. И даже при том, что по натуре Мезенцев был человеком домашним, чувствовал потребность кого-то любить и о ком-то заботиться, не мог побороть в себе неприятие к матери. И чем старше он становился, тем сильнее…

Но тут его размышления внезапно прервались.

Краем глаза он заметил яркое пятно на обочине. Когда проезжал через деревню, где ярко горели фонари вдоль дороги и всегда торговали медом, птицей, мягкими игрушками и вообще, чем придется. Мезенцев даже успел пролететь мимо, но обернулся, внимательнее посмотрел в зеркало и принялся искать разворот. Совсем забыв о чем думал минуту назад.

Обогнув отбойник Мезенцев вернулся туда, где у дороги стояли самодельные деревянные щиты с навешанными на них брезентовыми воздушными змеями.

Зазывая покупателей змеи дергались на своих креплениях, под порывами ветра гулко, хлестко били хвостами и подмигивали. В глазах пестрело от их диковатых раскрасок.

Цены поразили несоразмерностью. Но не торгуясь и не сговариваясь, Мезенцев купил огромную кобру. Темно-фиолетовую, с яркими кольцами и длинным пятиметровым черным хвостом. Она продолжала трепыхаться и биться в руках покупателя, пока тот нес и складывал его на заднее сиденье машины.

А Мезенцев почему-то восторженно по-детски радовался. И думал о том, что надо в ближайшие же выходные приехать — взять Яна запускать змея. Тот не избалован вниманием взрослых, ему обязательно понравится. Может и Лизе понравилось бы, что кто-то поиграет с ее братом.

Змей, подхваченный внезапным порывом ветра, влетевшего в машину, согласно затрепетал хвостом.

46

— Беги беги беги, не останавливайся! — кричал Мезенцев во все горло и широко бежал по полю, задрав голову к небу. Как и обещал себе, в выходные он уже снова был здесь — в Балашихе. С длинным шестиметровым змеем.

И Ян задыхаясь и захлебываясь от восторга бежал вслед за ним. Отчаянно стараясь поспеть за огромными шагами Мезенцева.

Он подпрыгивал и спотыкался, не спускал глаз со змея. А кобра билась, рвалась из рук, упруго хлестала крыльями капюшона и грозила вот-вот вырвать катушку.

Но вот внезапный поворот, ветер на мгновение стих — и змей тут же начал проседать.

— Давай-давай мотай! — заторопил Мезенцев.

Ян, тяжело дыша и путаясь в нитке, неловкими пальцами принялся сматывать катушку. То и дело поглядывая наверх. Змея медленно относило к дереву грозя запутать в ветвях. Мальчик, высунув язык от натуги, принялся отчаянно крутить барабан, но все равно не успевал.

Но тут Мезенцев выхватил катушку, повернул и размашистыми шагами побежал назад. А секунду спустя змей дернулся, ожил, приподнялся и тут же, поймав новый порыв ветра, начал подниматься. Сзади раздался восторженный детский вскрик.

И веселый, полный радости зов:

— Давай ко мне!

Они снова бежали вдвоем, не спуская глаз с поднимающейся и весело бьющей хвостом по воздуху кобры. Глядя как та подмигивает круглыми пятнами на воротнике, машет брезентовыми крыльями и упруго рвется в даль.

Пустырь за заброшенным стадионом оглашался ликующими воплями.

А Мезенцев к собственному удивлению никогда еще не чувствовал себя таким счастливым.

47

Мезенцев распахнул тяжелую стеклянную дверь, пропуская мальчика впереди себя. Офис на Третьей Лесной встретил кондиционированной прохладой и полумраком.

За три недели он успел сводить Яна в зоопарк, в Макдональдс, в боулинг и два раза в кино. Хотел взять на футбол, но подходящий матч не подвернулся.

Ян был счастлив. Он отчаянно ждал суббот и каждый раз пулей выбегал из дверей школы едва заканчивались его факультативы. Волоча в руке громоздкий ранец и улыбаясь во весь рот.

Мать тоже была довольна — сын уже третью неделю подряд одну ночь выходных проводил дома, а такого не бывало уже много лет. Впрочем, тут Мезенцев восторгов не разделял, стремясь только прийти на ночь и уйти рано утром, прежде, чем она начнет расспрашивать и соваться в его жизнь. Брата Лизы он к матери не приводил.

Зато привез в контору. То, что касалось работы Мезенцева интересовало мальчика больше, чем какой-то там футбол. Переступив порог входной группы Ян замер в благоговейном трепете. Ведь это был не просто какой-то офис — это была работа самого лучше взрослого.

— Ну чего встал, двигайся, нам в ту дверь, — указал Мезенцев на длинный ряд кабинетов.

Под конец рабочего, да еще субботнего, дня контора была уже пуста. Только две девчонки-практикантки сидели в углу, мусоля Гражданский Кодекс и в четыре руки набивая исковое, да Еж сидел на столе и прямо из бумажного свертка, без салфетки и тарелки ел уличную шаурму. С промокшего конверта на пол капал жирный белый соус.

— Наш кабинет, — пояснил Мезенцев и провел мальчика внутрь, держа того за плечо. — А это, — глянул на Кондратьева, слегка нахмурился и с нажимом представил, — Егор Константинович. — По правде говоря, он бы предпочел, чтобы именно сегодня приятель выглядел солиднее. Таким, каким он был на деле — увесистым, дорогим адвокатом с репутацией. А не таким, как обычно. В глубине души Мезенцеву льстило восхищенное уважение в глазах ребенка, даже не хотелось разрушать этот сияющий ореол.

А неопрятный дядька в мятой рубашке, сидящий на столе и капающий на пол майонезом солидного впечатления не производил и вряд ли мог вызвать уважение.

Еж же на Мезенцева даже не взглянул, сконцентрировав взгляд на его спутнике. Сделал преувеличенно серьезное лицо, вытер жирные пальцы о лежавший на столе лист бумаги и важно протянул руку:

— Ну здравствуй, — и заговорил таким тоном, будто беседовал с равным.

Ян от удовольствия залился краской как маков цвет:

— Ян Романов. — И очень сосредоточенно пожал протянутую ладонь. Лицо его при этом приобрело крайне сосредоточенное выражение. Мальчик внимательно посмотрел на встрепанную голову Ежа, его небритый подбородок и с недоверчивой проницательностью спросил, — а что, Никита вас тоже Егор Константинович зовет?

Даже он должен был видеть, что Еж значительно старше Мезенцева, но и Яну нелепость этого словосочетания казалась странной. Абсолютно неприменимой к выражению лица Кондратьева.

— Не-е, — Еж снова с аппетитом откусил от шаурмы и продолжил с набитым ртом, — он меня Еж зовет. — И благодушно кивнул, — и ты зови.

Мезенцев вспыхнул. Еж вел себя несерьезно. И вовсе ни к чему было учить одиннадцатилетнего пацана всех взрослых подряд называть по имени. Тем более по прозвищу.

Кондратьев же на его предостерегающие взгляды не обратил никакого внимания. Ян тоже. Он, польщенный вниманием, уже радостно трещал:

— Ладно. А вы тоже юрист? — в то, что адвокатом может оказаться и Еж, ему почему-то поверилось легко. Что Мезенцева слегка задело.

— Угу, — Кондратьев кивнул, рот и пальцы его лоснились от жира.

Мезенцев нахмурился и взял мальчика за плечо:

— Ты сюда зачем пришел? — развернул его к окну, — хотел посмотреть где я работаю? Вот садись за тот стол.

Ян не возражал. Потеряв Кондратьева из виду, он тут же о нем забыл и с таким же наивным интересом принялся за новую игрушку, скрипнув стулом и плюхнувшись на сиденье. Ладошки его тут же заелозили по столешнице.

Никакой неловкости или смущения он не испытывал. Не спросив разрешения, принялся раскрывать все папки подряд и с любопытством изучать их содержимое. Он впервые в жизни держал в руках настоящее «всамделишное» юридическое дело и пребывал в полном восторге.

Он снисходительно улыбнулся. Нагоняющих ужас копий протоколов и фотографий в его столе не было — Мезенцев уголовных процессов не вел. Такими был напичкан стол Кондратьева. Дела там были такие, что Мезенцев сам слегка вздрагивал от воспоминания.

А Ян уже без разрешения включил компьютер и распахнул дверцу тумбочки.

Мезенцев, следя за ним краем глаза, облокотился о стол рядом с Ежом. Тот тоже поглядывая на пацаненка будто ненароком спросил:

— Сколько лет?

Никита рассказывал о том каждый понедельник. Всегда, когда ездил в Балашиху и проводил время с чужим ребенком. И с восторгом первооткрывателя делился впечатлениями от нового неизведанного им материка — дети. Так что о Яне Кондратьев знал все — во всяком случае все, что знал сам Мезенцев.

Не знал разве что о Лизе — но это было уже незначительно.

— Одиннадцать.

Кондратьев подцепил двумя пальцами длинный лохм капусты, случайно выпавший у него на стол, и бросил его в опустевшую уже бумажку:

— Трудный возраст.

Мезенцев немного беспокойно глянул на коллегу. У того рос сын и Кондратьев должен был знать о чем говорит.

— Почему?

Но Еж только ухмыльнулся и глубокомысленно хмыкнул:

— А у них все возраста трудные.

Мальчик выдвигал ящики стола. В них отродясь не было ничего интересного: кнопки, скрепки, ручки и степлеры. Но тому все было страшно интересно. Он любопытно совался на каждую полку, то и дело водя локтем в опасной близости от забытой на столе кружки.

— Он сирота. — Непонятно для чего пояснил Мезенцев.

— Понятно. Ну, — Кондратьев удовлетворенно кивнул, — ни одному пацану мужская компания не помешает.

Бам!

Ожидаемое, наконец, случилось и Ян смахнул-таки кружку со стола. Она не разбилась, а с гулким клацаньем покатилась по полу. Девочки-практикантки недовольно подняли головы.

Мальчик тоже испуганно вжал голову в плечи, глянул на Мезенцева и нырнул под стол подбирать.

— Ты часто к сыну ездишь? — Мезенцев посмотрел на приятеля.

— Часто, — обычно Еж на такие вопросы отшучивался, но на этот раз ответил серьезно.

— И что вы делаете? — Мезенцев несколько конфузился, но ему очень нужен был совет. — Что они вообще любят в таком возрасте?

Еж понимающе усмехнулся, сминая в больших руках мокрую оберточную бумагу. Метким броском отправил ее в корзину и, вытирая о джинсы руки, спрыгнул со стола:

— Щас, разберемся.

Вальяжной развалистой походкой подошел к мальчику, облокотился о стол и протянул:

— Ну и что делаешь?

— Да так, — тот зарделся от внимания и неопределенно повел плечами. От греха подальше отодвинул кружку подальше.

Кондратьев ухмыльнулся, кивнул на горящий экран монитора:

— В компах разбираешься? — тон Ежа стал приятным и доверительным, одновременно и серьезным, и дружелюбным.

Мезенцев смотрел со своего места и завидовал. У него бы не получилось так легко и запросто. Даже заговори Кондратьев таким тоном даже с ним — он бы поверил. Хотя знал того не первый год.

Мальчик глянул на мужчину и смущенно покраснел:

— Не очень.

Еж довольно крякнул, будто такого ответа и ожидал, и потянулся за стулом. Брякнул его рядом, заставив Яна поспешно сдвинуться, и уселся:

— Разбирал когда-нибудь? — и, не дожидаясь ответа, принялся, волшебным образом оказавшейся у него в руках отверткой, развинчивать крышку с процессора.

В следующие сорок минут они были потеряны для человечества. Соприкоснувшись головами, мужчина и мальчик уткнулись в пыльные внутренности старенького агрегата и до Мезенцева долетали только отдельные объяснения Ежа:

— Материнская… шина… вот смотри как подходит… Видишь слоты? Тут смотри сколько усиков, поди сосчитай…

И увлеченное сопение Яна. Который для лучшей видимости забрался коленями на стул и повис на столешнице.

О самом Мезенцеве забыли почти сразу.

Тот же смотрел как легко Еж общается с мальчиком. Как все просто. Ему вовсе не приходилось пыжиться и кажущейся серьёзностью завоёвывать авторитет. Или выглядеть взрослее или умнее, чем есть на самом деле, или обдумывать слова перед тем как раскрыть рот, чтобы случайно не сесть в лужу.

Еж не боялся казаться глупым или смешным. Вел себя так, будто ему самому одиннадцать. И ему это так легко давалось, что даже Ян не чувствовал подвоха — он веселился от души, запросто болтал, спрашивал. Куда естественнее ведя себя, чем с Мезенцевым.

Однако, спустя два часа — когда настало время собираться и Мезенцев окликнул — Ян моментально подскочил с насиженного места. А о Еже забыл, как о веселом, но временном партнере для игр.

И когда Никита сажал его в электричку, смотрел взглядом, полным послушного уважения, которым смотрят только на своего взрослого.

А Мезенцев, в глубине души ощущавший себя победителей в короткой схватке за детское сердце, даже не задумался, что переживает из-за отношения к нему чужого, в сущности совершенно постороннего, ребенка.

48

Но, будто само мироздание сталкивало и сталкивало его с чужими детьми.

Мезенцев раздражённо глянул на судью, ведущую заседание, и тут же отвел взгляд. Накрашенная как кукла тетка размахивала руками со свидетельского места: «Почему меня должен волновать чужой ребенок?!». Судья внимала ей с понимающим интересом. И устало потирала лоб.

«Логично», — сидящий возле истицы Мезенцев хмуро глянул на ответчицу и сделал себе пометку в ежедневнике. Чего-то подобного он от этого процесса и ждал — крики, грязь, скука.

Когда он шел на юридический, думал, что самые жаркие баталии будут в уголовном процессе. Ничего подобного. Как раз уголовные дела шли зачастую тихо, мирно, с предрешенным результатом. Зато в гражданском производстве страсти кипели.

Он искоса глянул на сидящую рядом девушку — обычная конопатая, недалекая девчонка, полноватая и некрасивая. Немного раздражающая в своей деревенской простоте и наивности. Хотя, если послушать ответчицу: алкашка, проститутка.

Заседание уже заканчивалось, так что за полтора часа они тут успели всякого наслушаться. Мезенцева от таких процессов воротило.

— Прошу всех встать, — судья поднялась со своего места, провозглашая голосом не властным, как положено, а больше визгливым до противности, — суд удаляется для вынесения решения.

Судья, мазнув по столу широкими рукавами черного балахона из дешевой синтетической ткани и подхватив со стола дело, скрылась в кабинете. Помощница тут же замахала руками. Выпроваживая стороны в коридор.

Истица недоуменно посмотрела на Мезенцева и тот утвердительно кивнул. Встав с места он с удовольствием разогнулся, маленькие столы и какие-то школьные стулья районного суда для его большого тела не были предназначены.

Глянув на закрывающуюся за ними дверь, он скептически хмыкнул и пояснил:

— Звонить пошла. Будет спрашивать, как дело решать.

А то он не знал, как дела решаются. Вот сейчас позвонит, спросит: то ли по закону оставлять в квартире несовершеннолетнего ребенка, а вместе с ним его опекуна, то есть мать. То ли рискнуть и решить «как надо» — за отмену решения в апелляции можно по шапке получить. Впрочем, может и не отменят, кто их там особо читает.

Представительница органов опеки и попечительства — дородная тетка за пятьдесят — уже собиралась, укладывая сумку. Она должна была вступаться за права ребенка, но просидела весь процесс с кислой миной, довольно вяло подтвердила, что девочка в другой квартире никогда не жила, посещает садик и поликлинику по месту жительства. О факте самовольной выписки ребенка из квартиры органам опеки попечительства ничего не известно. Ждать решения представительница не собиралась. Сухо кивнула на прощанье и направилась к двери.

Мать истицы сидела в коридоре и нервно ерзала, держа на руках причину конфликта. Никита машинально погладил трехлетнюю девочку по кудлатой головке, та подняла глаза и забавно улыбнулась, отчего стало видно, что у нее кривоватые передние зубы.

— И что теперь? — истица боязливо посмотрела на адвоката.

— В апелляцию пойдем, потом в кассацию. — Мезенцев ответил уверенным голосом, хотя внутренне особой уверенности не ощущал.

Доблестный отец семейства проболтался два года без работы и в петлю. А там сразу объявилась его сестрица, до того племянницу в глаза не видевшая. Приехала сразу со всеми: с сожителем, младше ее лет на пятнадцать, взрослой дочерью, взрослым сыном и сожительницей сына. И сходу заявила свои претензии на квартиру. Квартира принадлежала неходячему неговорящему деду, у жены сына права были птичьи. А выписать через подружку-паспортистку трехлетнего ребенка было плевым делом.

А дальше суд.

Тут и выяснилось, что жена умершего была проституткой, дочь — не дочь. Что ребенок в квартире не жил, в садик не ходил, в поликлинику не записан. И вообще, у матери истицы в аварийной комнате общежития трехлетней девочке будет лучше.

Впрочем, тут Мезенцев этих родственничков особо не винил — самим нужно было думать. Кто о вашем ребенке позаботится, если вы не можете. А если не можете — куда, спрашивается, рожали? Ну и папаша, конечно, хорош — тут слов нет.

Девочка захныкала, протянула ручки к матери и дернула ту за подол сарафана — ей было скучно:

— Мамочка, а мы когда домой пойдем?

Мезенцев мысленно ответил, что вы домой вообще скорее всего никогда не пойдете. Но вслух ничего не сказал. Только кисло проследил, как молодая женщина успокаивает капризничающего ребенка, хотя видно было, что саму ее трясет от волнения.

Он уселся на скамью, вытянув ноги, но ждать пришлось недолго. Телефонная связь работала отлично, через две минуты дверь в кабинет судебных заседаний снова распахнулась:

— Можете проходить, — помощница судьи гаркнула в коридор недовольным раздраженным тоном.

Все поднялись.

Первой в распахнутую створку рванула ответчица: радостная и уверенная. Будто заранее знающая результат. Ее завитые волосы торчали малопривлекательным колом, лицо лучилось от нескрываемого торжества. Безусловно она и ее семейство заслуживали квартиру умершего брата куда больше, чем его несовершеннолетний ребенок.

«Кого волнуют чужие дети?»

Решение выслушивали с разными чувствами. Ответчица подпрыгивая на месте от ликования, истица трясясь и то краснея то бледнея от страха. Один Мезенцев с тоскливым безразличием, он-то все знал наперед. Принято было парадоксальное решение: ребенок имеет право жить в квартире, но так как один ребенок жить не может отправить ребенка к опекуну. А по достижении возраста выписать.

Но Мезенцев почему-то думал уже не о процессе, не об апелляции и даже не об истице, а о Лизином Яне. Его вдруг начало беспокоить то, как мальчик доедет домой. Не перепутает ли расписание — он же способен шнурки на собственных ботинках перепутать, не опоздает ли на электричку. Как будет перебегать дорогу и спускаться в душную толпу метро. А на улице уже темно.

Едва дождавшись окончания заседания, Мезенцев резко засобирался.

Поехал к «Институту повышения квалификации»: встретил, отвез на станцию, посадил в электричку. И только тогда вздохнул спокойно.

Может и не за всех чужих детей, но за этого он волновался.

49

На работу Мезенцев приехал ни свет ни заря, невыспашийся.

И сразу же увидел спину начальницы. Та шла с двумя мальчишками, по виду новыми студентами — они еще не знали конторской кухни и лучились энтузиазмом. Мезенцев же намеренно сбавил шаг, рассудив что встреча с начальством с утра — плохая примета.

Кондратьев же в приметы не верил и начальства не стеснялся. Он играл в футбол прямо перед стеклянными дверьми конторы.

От взрослого мужика поддающего мяч то коленом, то ногой, то локтем шарахались прохожие. Мезенцев даже не видя лица Марьи Павловны легко угадывал как наморщилась маленькая крысиная мордочка и губы сжались в куриную гузку.

— Взрослеете, как я посмотрю, — она на мгновение притормозила возле Кондратьева.

Тот добродушно осклабился:

— А как же, Марья Паллна! — поддал ногой мяч, — рад, что вы одобряете.

Та даже ничего не ответила. Скрипнула зубами и заторопила своих протеже. Кондратьев — сам учредитель, от него никуда не денешься. И Кондратьев приносил деньги — у него такая клиентская база, какой у самой МарьПалны нет. Репутация. Делить с ним фирму — контору гробить. Да и препираться чревато.

Начальница только в крайней степени раздражения покачала головой, распахнула дверь и, запихнув любопытную молодежь вперед себя, скрылась в фойе.

— Она тебя сожрет, — Мезенцев приветственно улыбнулся и чтобы не попадаться под удар крутящегося мяча вместо рукопожатия поднял руку.

— Подавится, старая кляча. — Еж мог себе позволить без утайки честить коллег и даже в глаза над ними насмехаться. Иногда те не понимали, что над ними смеются, иногда понимали — но в обоих случаях ничего не могли поделать. — На, подаришь, — и Кондратьев, неожиданно сменив тему, метким ударом колена перепульнул мяч Мезенцеву. Тот машинально поймал. А Еж закончил мысль, — растет задрот с книжками, спортом надо заниматься.

Мяч был хороший, добротный и стоил не меньше трех штук. Еще пах свежей кожей.

Мезенцев слегка опешил. Но Еж уже повернулся и распахнул конторскую дверь. На лбу его блестели капли пота.

Никита не удержался — пару раз ударил мячом об асфальт, и тот пружинисто вернулся в руки. Ему как мальчишке вдруг тоже остро захотелось побегать по двору, позабивать голы, но взрослому — нужно было работать.

На предложенные деньги Кондратьев ответил категорическим отказом. Вытирая пот отрезал, что за подарки денег не берут:

— На крайний случай, не будешь знать что делать — бери мяч, веди на улицу, — пыхтел он, пытаясь отдышаться в душном конторском кабинете, — это они хоть понимают. Разговаривать — это еще суметь надо. А тут — знай пинай.

Мезенцев хмыкнул:

— Ладно, но все равно неудобно как-то, а за совет спасибо. Мне дельные советы сейчас пригодятся.

— Это был не дельный, — Еж плюхнулся на вертящийся табурет, — но могу дать и дельный.

И неожиданно спросил:

— У тебя в детстве собака была?

— Нет, — в школе хотелось, но не разрешала мать. А потом стало уже не надо — лишние заботы.

Кондратьев, будто и ждал такого ответа, отрезал, с неожиданной серьезностью углубившись в документы:

— Не лезь к нему.

— В смысле? — от неожиданности Мезенцев опешил, раскрыв портфель и не достав папки.

— Да вот просто не лезь и все.

Мезенцев резко захлопнул и швырнул портфель на стол:

— Вот просто? — он повернулся к Кондратьеву, — а то, что на него в жизни никто больше пяти минут времени не потратил? Он тебе что — собака? Он ребенок. Для меня эти три часа в неделю ерунда. Не о чем разговор вести.

Кондратьев, включающий свой компьютер, на минуту поднял голову, как-то необычайно внимательно посмотрел, а отвернувшись бросил:

— А думаешь, он это понимает?

Мезенцеву кровь бросилась в лицо:

— Да какая разница? Ребенок же счастлив. Он может за всю жизнь столько радости не видел. Ты бы видел как он меня ждет! Приезжаю — радуется, за мной хвостом ходит. Ждет. И вот просто не приехать?

Но Еж неожиданно потерял интерес к разговору. Он и не извинялся и не спорил — вообще занимался своими делами, будто беседа его и не касалась.

Тут еще совсем некстати в кабинет заглянула Марья Павловна, пришлось замолчать.

Потом Мезенцев еще долго доказывал, непонятно кому: то ли себе, то ли Ежу, как мальчик к нему привязался, как ждет чтобы к нему приехали, сколько у него радости бывает.

Но Кондратьев уже не слушал и мало-помалу Мезенцев умолк.

И почти уже успокоился и забыл о разговоре, когда полчаса спустя Еж сам вдруг громко стукнул выдвижным ящиком:

— Ты в карты-то играешь? — голос его был снисходительно-весел, как ни в чем не бывало, будто и не велось никакого спора.

Мезенцев за заведомостью ответа вопрос проигнорировал. В карты все играли, просто с разной степенью мастерства. Конторские геронтократы частенько собирались в офисе среди ночи с ящиком пива и резались в покер. Но Мезенцев в этих посиделках участия ни разу не принимал и толком даже не знал покерных правил.

— А пацана не учил? — Еж все так же беспечно улыбался, неспешно тасуя выуженные из глубины ящика карты, они послушно мелькали в его ловких руках.

Все еще раздраженный Мезенцев коротко глянул и огрызнулся:

— А курить в подъезде его не поучить?

Но Еж только добродушно посмеялся:

— Дурак, — карты в его руках замелькали быстрее, чередуясь едва уловимо для глаза, — гляди и внимай.

Кондратьев поудобнее устроился на стуле и с веерной быстротой принялся метать их на стол.

50

В следующее воскресенье Мезенцев забрал мальчика с самого утра и увез на целый день. И поначалу брезгливо скривившийся «фокусы — это же просто ловкость рук» мальчик, уже через пять минут смотрел круглыми от восторга глазами. Какие фокусники? Фокусники, те что с ловкостью рук, были все остальные. А Никита сейчас творил для него настоящие «всамделишные» чудеса. И пусть о половине секретов мальчик догадался сам, половину показал Мезенцев — восторга это не уменьшило. Когда Ян начал «творить чудеса» сам, его стало даже больше.

Весь день они провели за городом, ездили в лес: лазили по оврагам, искали старые, давно сгнившие изнутри мухоморы. Ян с разбегу на них прыгал и с воплем разминал в лепешку. Собирали сучья, жгли костер на берегу. Мальчишка весь исцарапался и перемазался в золе. Лезть в ледяную воду озера Мезенцев конечно не позволил, зато фотографировать на собственный телефон клубящуюся дымку — сколько угодно.

Показанные под конец фокусы окончательно убедили мальчика, что это лучший день в его жизни. Он в очередной раз, возя ладошками по заднему сиденью машины, собрал карты в кучу и уложил колоду:

— А в другой раз еще покажешь? — личико его горело от восторга — щеки пылали.

Мезенцев, который выложил уже все, что умел, уверенно кивнул:

— Покажу. — Еж научит — у Ежа умений вагон.

— А за руль пустишь? — и поспешно, с заранее заготовленной укоризной, добавил, — ты обещал. — Глаза его засветились надеждой.

Мезенцев уклончиво улыбнулся — откровенно говоря, он пообещал не подумав, рановато еще за руль:

— В следующий раз.

Но мальчик так очевидно расстроился, что тот чуть не сдался и примирительно улыбнулся:

— Поздно уже. Денис Матвеевич наверное тебя давно ждет — ехать пора.

— Нет, не ждет, — Ян замотал головой, снова воспрянув надеждой, — он на даче, его сегодня не будет.

— А ты с кем останешься? — Мезенцев недоуменно нахмурился, принимая от мальчика колоду и складывая ее в сумку. Костер уже затушили и залили водой, весь оставленный мусор вместе аккуратно собрали в пакет и положили в багажник, тщательно удостоверившись, что не оставили ни бумажки, ни фантика.

— Как с кем? Один, — мальчик беспечно улыбнулся и пожал плечами. — Ну пожалуйста. Пожалуйста-пожалуйста! Он меня не ждет, честно-честно. — И умоляюще уставился в глаза, — а между прочим картингом можно уже в пять лет заниматься и с восьми в соревнованиях участвовать. Сам Шумахер с трех лет занимался! А мне уже одиннадцать. А ты знаешь, что чтобы стать чемпионом по автогонкам надо…

До того Мезенцев не задумывался над тем во сколько привозит мальчика домой. Просто не обращал внимания. А ведь любой нормальный родитель уже давно должен был задаться вопросом и хотя бы познакомиться. Но Денис Матвеевич даже никогда не всплывал в разговоре и будто вовсе не существовал. И похоже ничего не спрашивал.

— Так, чемпион по автогонкам, собирайся давай, поздно уже, — решительно прервал он и, подняв с земли оставшиеся плед и рюкзак, забросил их в машину. — Ладно, садись за руль.

Ян, едва поверивший в свое счастье, вывалился из двери заднего сиденья и стремглав кинулся к водительскому, будто боялся, что Мезенцев передумает. Елозя от нетерпения, так и ерзал в кресле, пока молодой человек придвигал к рулю водительское сиденье и настраивал зеркала. Руками мальчик уже возил по оплетке, подпрыгивая от волнения, и, то и дело, щупая ручник и рычаг переключения скоростей.

Мезенцев уселся рядом — двенашка была ему тесновата — ноги так и норовили пробить низ бардачка, и положил на руль одну руку.

— Давай нажимай левой ногой крайнюю педаль — это сцепление. Нажал? — он бросил взгляд на ноги мальчика — старые кроссовки его были порядком заношены, а носки торчавшие из них оказались разные — один коричневый, другой темно-бордовый. Ян поспешно провел ладошкой по лбу, убирая с глаз отросшую челку. — Теперь правой нажимай газ, только слегка. И ме-едленно отпускай сцепление. Плавно.

Руку Мезенцев продолжал ненавязчиво держать на руле.

Мальчик, вытаращив глаза от напряжения, начал отпускать педаль, машина дернулась раз, другой, но потом все же неуверенно стронулась с места.

— И часто Денис Матвеевич вот так уезжает на дачу? — одним глазом Мезенцев следил за пустынной проселочной дорогой, по которой они не спеша катились, другим смотрел на незадачливого водителя.

— Ага, — тот почти не замечая о чем говорит, кивнул, не спуская вытаращенных глаз с выдолбленной колеи. Он отчаянно вцепился в руль, так что даже костяшки побелели.

Мальчик прибавил газу, машина начала выть:

— Переключай на вторую. Все тоже самое, выжимаешь сцепление, потом медленно отпускаешь.

— Ага-ага, — поспешно закивал, нащупывая ногами педаль.

Мезенцев сам переключил скорость — чтобы с первого раза попасть рычагом в нужный паз на такой расшатанной коробке нужен был опыт — машина снова задергалась.

— И что, он не проверяет когда ты приходишь?

— Нет, я же умный, я занимаюсь, на улицах не гуляю. И самостоятельный.

— Слышишь, как движок ревет? Давай на третью.

Ян снова затыкался со скоростями.

— А что ты ешь, когда его нет? — сам Мезенцев не замечал, как построжел его голос, а мальчик, весь поглощенный борьбой с машиной, не обращал внимания.

— Денис Матвеевич оставляет перед отъездом. А я грею. Правда я огня боюсь. Но меня Лиза давно уже учила, я сам все могу. Могу месяц один жить, пока он в больнице лежит, — он явно очень гордился своей самостоятельностью.

Мезенцев же никак не мог разделить с ним это чувство.

— И часто ты один остаешься?

Мальчик беспечно пожал плечами и ответил с недетски-философской интонацией, явно подражая взрослым:

— Бывает. Он иногда долго в больнице лежит. Или на даче ночует.

— Все, тормози и давай к обочине.

Мальчик от неожиданности растерялся, вопросительно глянул на Мезенцева, но наткнулся на не терпящий возражений взгляд и послушно принялся глушить машину.

А Мезенцев уже погрузился в свои мысли и поскучнел — нахмурился.

Одно дело Лиза — трудновоспитуемая, озлобленная и достаточно взрослая, чтобы создавать конфликты, это вполне можно было понять. Но совсем другое — открытый, послушный Ян — совершенно чистый солнечный ребенок. Наивный, доверчивый и тянущийся к любому.

Мезенцев удивлялся Денису Матвеевичу. Не понимал его. И в некоторой самоуверенности молодости уже спешил осудить. Ему совершенно не было понятно такое отношение и он внутренне негодовал, испытывая острое желание посмотреть старику в глаза: как тебе не стыдно? Я бы на твоем месте так никогда не поступил.

51

С приходом ноября в лес они ездить перестали. Неожиданно резко пришел холод: дождь стал частым, мелким и колючим, задул совсем зимний ледяной ветер, и деревья окончательно облысели под его резкими порывами.

Сидя в конторе Мезенцев поежился и, удерживая разъезжающиеся листы дела, нехотя приподнялся, чтобы закрыть форточку. Сразу стало теплее, и работать окончательно расхотелось. Еж тоже не спешил — с чувством, с толком и расстановкой печатал заявление приставам и делал перерыв после каждой строчки: потереть нос, поскрести под мышкой, потянуться.

— Что ни день, — хмыкнул Мезенцев, продолжая неторопливую беседу, — то новый номер.

Еж слушал с удовольствием, а Мезенцева просто распирало от желания поделиться. Никто никогда не слышал, чтобы Кондратьев хоть словом упомянул о собственном сыне — никаких трогательный глупых историй, которые так часто рассказывают любящие родители. Ни возмущений и ругани, ни гордого хвастовства. Еж, напротив, будто даже стеснялся самого факта, уходил от вопросов. Но байки Мезенцева его не раздражали, а подчас даже забавляли и тогда Кондратьев снисходительно посмеивался.

— Забирал его в субботу, — Мезенцев развалился на вертящемся стуле, — звонит из школы, говорит: приезжай. Время одиннадцать, а я же знаю, что уроки до трех. — И покачал головой, — такое расписание, что на улице вообще не бывает — некогда говорит. — Но тут же усмехнулся и вернулся к прерванному рассказу: — ну, думаю, случилось что. Срываюсь — еду. Сидит у двери. Спрашиваю: что, как? — по мере рассказа Мезенцев все больше веселился, — а этот головой качает и уверенно так, ни тени сомнения, заявляет: «у нас сейчас история и литература, а я на них больше ходить не буду. Гуманитарные предметы — пустая трата времени и засорение мозга. Настоящие интеллектуалы занимаются только точными науками».

Кондратьев громко хохотнул — с другого конца кабинета на него недовольно глянул старик Козицкий, но будучи предельно тактичным замечания не сделал.

— Ну а что, верно чешет парень — уважаю!

— Только ему это не брякни, — Мезенцев довольно усмехнулся в бороду.

— Да ладно, — Кондратьев беспечно махнул рукой. — Ну и ты что?

— А что я? — молодой человек развел огромными руками, — он там такое нес, я даже не все понял. — Кондратьев слушал, привалившись к спинке стула и посмеивался. — Если вникать — поверишь же. Ну взял за шкирку да отвел. В кабинет запихнул и ушел.

— А он что?

— Да ничего, — Мезенцев хмыкнул, — отсидел как миленький, в три вышел. — И емко заключил, — говорю ж, цирк. Но это еще ладно, — последнее время таких историй у Мезенцева была полна кибитка. И дай ему волю он мог рассказывать часами, ни разу не повторившись, — забираю. А сам есть хочу — подыхаю. Ладно, говорю: пошли в Макдональдс. Тот снова встает в позу. Что на этот раз? На этот раз гордо так: «какой Макдональдс?! я вегетарианец!». Новости! На той неделе не был. Давно ли, спрашиваю. Давно, говорит, со среды.

Кондратьев смеялся и кивал, видно было что подобные истории и ему не чужие и что-то подобное как-то когда-то случалось и у него.

— И уперто так, уверенно! Три часа мне мозги канифолил, у меня самого уже кусок в горло не лез, будто я эту корову лично убивал. Что-то про философию очищения мышления и индийские веды. Эйнштейна цитировал!

— Ну а ты что? Уболтал?

— И не подумал, — Мезенцев криво усмехнулся, гордый собственной находчивостью, — до вечера вообще не кормил. А потом купил пиццу, принес и положил под носом.

Кондратьев сделал два громких одобрительных хлопка.

Что несомненно было приятно, хотя Мезенцев с деланным безразличием только чуть улыбнулся:

— И на кой черт мозги, если не умеет ими пользоваться?

Книги, учебники, схемы, логарифмы, уравнения, формулы, олимпиады. А мировосприятие у Яна было таким же, как в восемь лет. Будто мальчик за своими науками забыл вырасти, не придал этому значения, упустил из виду и остался маленьким.

— Правильно кстати, — Кондратьев одобрительно кивнул, — с ними спорить — только провоцировать. Ты что бы ни сказал — ему только и хочется, наоборот сделать. — И усмехнулся, — забавный пацаненок, — и, отворачиваясь к компьютерному монитору, как бы между прочим бросил, — они вообще со стороны все забавные. Пока отвечать-переживать за них должен кто-то другой.

Мезенцев понял укол и почувствовал себя уязвленным — у него сразу упало настроение и он даже пожалел, что разоткровенничался с Кондратьевым. Отворачиваясь сварливо буркнул:

— Очень старик переживает. Хоть бы раз спросил, где тот гуляет. — И вдруг, неожиданно для самого себя, выплеснул негодование, которое как-то подспудно скопилось внутри, — это же не нормально! Старик даже не поинтересовался ни разу. Где шляется, с кем ходит, куда ездит. Что, неужели правда может быть все равно?! — повысил он голос, — я его забрал чуть не на сутки — в шесть увез в одиннадцать только приехали. Спрашиваю: ругался? Нет, не ругался! Даже не спросил!

— А сколько старику-то? — но голос Ежа, к неудовольствию Мезенцева, был скорее сочувственным, чем поддерживающе-негодующим. И это понимающее миролюбие возмутило Мезенцева — он с раздражением бросил:

— Черт его знает. Около шестидесяти.

Но Кондратьев, вообще не склонный кого-либо за что-либо осуждать, и на этот раз занял срединную позицию, кивнув и взяв примирительный тон:

— Ну а ты что хочешь? Это тебе с твоими пацанскими нервами раз в неделю поиграться забавно. А представляешь с ним постоянно жить? Одиннадцать лет — это же ни минуты покоя. Он наверное старику уже в все нервы истрепал. Ведь за все это надо отвечать, — он задумчиво уставился в стену. — И на всю жизнь. Если подумать, так жутко делается.

Но Мезенцев в этом ничего страшного не увидел. А потому промолчал.

Еж же пожевал губами и будто сам себе, а не ему добавил:

— Дети — штука непростая, с ними пожить надо, — и в сомнениях снова пожал плечами.

Но Мезенцев и тут ничего не ответил. Не трудно было догадаться, что говорит Кондратьев больше о своем пацане, а не о Янке, которого он знать не знает. Но вот проецировать на него — Мезенцева — собственные проблемы не стоило.

Мезенцев ведь сам все понимали никаких сложностей перед собой не видел. Дети его не пугали.

52

В классе стоял такой гул, что даже учителя не отваживались зайти и призвать разбушевавшихся детей к порядку. Кто-то кричал, кто-то спорил, кто-то смеялся и, стуча мелом, рисовал на доске.

Шла большая перемена и невозможно было расслышать собственные мысли.

Только Ян Романов сидел в одиночестве за дальней партой и, уткнувшись в учебник, решал задачи. Составлял графики, чертил диаграмму, конспектировал тезисы по периоду Реформации, рассчитывал генную формулу для урока биологии.

— Да если у нее весь класс не напишет — ей директриса первая же по шапке и настучит! — прямо перед ним оживленная компания уселась кружком и горячо ругала учительницу физики. Здоровенный плечистый мальчика, сидящий прямо на парте, упирался в нее кулаками и возбужденно хмурился, отчего походил на гориллу.

Пробный тест по физике седьмой «А» написал из рук вон плохо — на весь класс всего шесть четверок, остальные трояки. Пятерку Романова никто не считал.

— Не бывает же так, чтобы все плохо решили. Значит сам тест неправильный. Там вопросы некорректные. Непонятно как отвечать, вроде и так и так правильно, — раздосадованная девочка тряхнула головой, отчего на мгновение взлетела и опала пышная шапочка светлых стриженных волос. Голос у нее был негромкий и ласковый, отчего Кира Ставицкая казалась самой милой девочкой в классе. Во всяком случае Яну. Если бы ему пришлось заговорить с кем-то из одноклассников — это наверняка была бы она. Милая, приветливая, маленькая — даже не так уж сильно выше самого Романова. Тихая: ее с утра всегда привозил папа, а после уроков забирала мама. Кира со всеми была дружелюбна, всегда улыбалась и заговорить с ней казалось не так страшно, как с прочими.

— А то! — болезненно-худощавая спесиво задирающая нос староста недовольно покачала головой, — я третий и пятый даже не поняла. — А вот с этой девочкой Ян бы не заговорил никогда. Вздорная и нагловатая она была на голову выше остальных и казалась такой громогласной, что на ее фоне он бы просто потерялся.

— Да нет, там просто… — Кира уже хотела объяснить, но ее опять перебил мальчик-горилла:

— Да брось, проехали! Хорош фигню обсуждать, народ, давайте решать во сколько все-таки собираемся! Мы в город едем или как?! — проваленный тест не повод портить себе выходные — с этим соглашались все. И потому строили веселые планы воскресной поездки в Москву. Основным проблемным вопросом которого было: идти ли в Макдональдс до катка или после. — У меня предки с самого утра свинтят, давайте уж пораньше — больше времени будет.

Ян почувствовал укол болезненно-острой зависти. Конечно на самом деле он их всех презирал и были они тупые и недалекие, и любой из них в подметки не годился ему — умному и старательному Яну Романову.

Но вот они ехали на каток, большой компанией, собирались веселиться, смеяться, есть мороженое. А ему вдруг тоже очень всего этого захотелось.

На минуту Ян снова уткнулся в книжку, попытался сконцентрироваться на задаче и сказать себе, что все эти животные радости хороши для обезьян, а не для такой интеллектуальной личности как он. Но почему-то не получилось, даже условия задачи никак не читались. Мальчик снова поднял голову, поджал губы и со смесью стыда и любопытства принялся подглядывать за одноклассниками.

Он-то был уверен, что встать на коньки у него, хоть и впервые в жизни, но получится куда лучше, чем у тупого как пробка Пашки-гориллы. Он про это читал и знал всю теорию и кучу советов для начинающих.

— Не, ну не надо раньше одиннадцати, воскресенье же — в школу не надо, хоть поспать подольше, — староста хмуро закачала головой. Она вечно была всем недовольна, Ян считал, что она невыносимая злючка и зазнайка. Хотя на самом деле даже не помнил ее имени.

Он не знал по именам всех одноклассников, даже не слушал, когда тех вызывали к доске. Они жили какой-то своей общей коллективной жизнью, настолько отдельной от его, что Ян даже смутно представлял себе ее содержание. И когда староста собирала ребят на классный час и кричала, чтобы не смели разбегаться, про Яна Романова она всегда забывала.

— Это поздно, — на этот раз возразила уже Кира. И в ее голосе хоть и уверенном, не было ни настырности, ни упрямства. В прошлом месяце Елена Васильевна — учительница литературы — вслух зачитывала сочинение Киры. И утверждала, что Кира девочка очень тонко чувствующая и Ян это запомнил. Хотя само сочинение ему и не понравилось. — Тогда возвращаться будем уже по темноте, меня родители не отпустят.

Тут Кира, рассеянно разглядывающая задние парты, случайно наткнулась на взгляд Романова, а он не успел отвернуться. На секунду на лице девочки отразилось удивление, но она тут же о нем забыла. Никому не было интересно слушает их Романов или нет.

Ян сконфузился и густо покраснев уткнулся в учебник — да не нужны ему их катки, глупости это все.

Но даже читая задачу думал все равно про каток. И про кино, и про мороженое. И думал так несколько минут, прежде чем внутри вдруг взволнованной жилкой не забилась мысль. А ведь он тоже пойдет в выходные на каток — обязательно!

Ведь и у него теперь тоже есть кому туда отвезти, если он попросит. А он — Ян — обязательно попросит и конечно Никита не откажет.

Мальчик машинально записывал решение, которое само собой всплывало в мозгу, а сам думал о том во сколько приедет в выходные Никита и куда они пойдут. И как попросить, и что попросить сначала, а что потом. А еще можно ли будет успеть на каток и в кино в один день. Ему уже почти не было обидно, что одноклассники так упорно не принимают в свою компанию, и мальчик уже не завидовал их поездке. И даже Кире, которую утром привозит папа, а после уроков забирает мама. Потому что теперь у него тоже был человек, который проводит с ним время. И Ян знал, что тот приедет в выходные, и хотя это будет только в выходные, зато тогда обязательно случится что-то хорошее.

53

Мезенцев приехал в Балашиху в воскресенье с утра, эти поездки уже укоренились в привычку, став почти традицией.

Сначала сводил мальчика в кино, а потом, пользуясь последними теплыми деньками, они взяли мяч и отправились играть на пустыре.

Повинуясь ударам Мезенцева мяч летел мощно и пружинисто, попадая всегда туда, куда его посылали. У Яна же прыгал, вырывался и каждый раз летел куда не надо. Поэтому игра шла урывками, то и дело прерываясь, пока они шарили по кустам.

— А ты можешь сводить меня на каток? — мальчик вхолостую подпрыгнул, поймал воздух, и мяч, отскочив от асфальта, ушел в кусты — правда в этот раз недалеко.

— Могу, — Мезенцев легко, едва ладонями шевельнув, принял слабый удар и ответил, придав силы.

— А в аквапарк? — мяч снова беспризорником заскакал по площадке и Ян кинулся его ловить.

— И в аквапарк могу, — Мезенцев добродушно рассмеялся. По тону можно было подумать, что тот просит о чем-то страшно важном и трудном.

— И в Макдональдс? — пытливый голос стал почти удивленно-недоверчивым.

Мезенцев в очередной раз перебросил ему мяч, а сам недоуменно улыбнулся:

— Конечно, — проследил как Ян взял подачу, — ты чего так спрашиваешь? Ты голодный?

Но мальчик покраснел и покачал головой:

— Не-е. Я так… Так просто. — И прижав к себе грязный мяч вперился в Мезенцева полным благодарного обожания взглядом. Таким долгим, что тому даже пришлось поторопить:

— Ну чего спишь, подавай.

Мальчик отмер, расцвел счастливой улыбкой и со всех сил кинул ему мяч — слишком высоко задрав руки, отчего тот отскочил от земли не долетев до Мезенцева добрых пару метров. Молодой человек досадливо цыкнул языком:

— Как ты на физкультуру ходишь?

Ян пожал плечами, нисколько не огорчаясь неудачам:

— Я в углу сижу. Лариса Николаевна велела мне просто так ставить.

В этом в сущности была своя логика, Ян на два года младше одноклассников, и нормативы бы не сдал в любом случае — не портить же аттестат из-за какой-то физкультуры. А вот так просто поиграть в мяч с ним раньше было некому.

Ян подпрыгнул, но снова упустил подачу:

— А ты приедешь на следующей неделе? — крикнул он уже выбегая с непослушным мячом из кустов. Руки и щеки Яна были исцарапаны ветками, нос, непривычный к солнцу, сплошь покрылся веснушками.

— Как дела сложатся. А что?

Мальчик, радуясь игре всей своей открытой душой, бросил мяч:

— Ты приезжай. Я тебя к себе в гости поведу, — в голосе его послышались просительные и одновременно гордые интонации.

Мезенцев принял подачу, отбил и хмыкнул:

— А Денис Матвеевич тебе разрешил?

Ян беспечно махнул ладошкой:

— А он и не узнает. Он в больницу ложится. Я теперь долго один буду. Мы только трогать ничего не будем, ладно?

Он констатировал это просто, как нечто само собой разумеющееся. Но Мезенцева его ответ застал врасплох и тот недоуменно сдвинул брови:

— Надолго это на сколько?

Ян не заметил тревоги в его голосе и весело протянул:

— На до-олго. Недель на пять или шесть.

— Так, погоди, — и Мезенцев сам замер, поймав мяч, но так и не послав его обратно, — а ты-то с кем остаешься?

Мальчик недоуменно ждал подачи, не понимая в чем причина задержки:

— Ни с кем, один. Мы же вдвоем живем, — на мгновение или долю мгновения на лицо его наползла туча, — а Денис Матвеевич оперироваться будет, потому что ему не помогает консервативное лечение. И не исключено прободение. А потом в санаторий поедет. Может даже до Нового года пролечится, — пояснял он не своими словами явно повторяя услышанное от взрослых.

— И как же ты будешь жить один два месяца?

Мезенцев наконец заметил, что мальчик уже долго выжидающе на него смотрит и бросил мяч. Но сделал это так машинально, что тот легко поймал.

Голова молодого человека ломилась от теснившихся вопросов о сотне бытовых проблем.

Но Ян был ребенком, он и о завтрашнем-то дне говорил как о чем-то крайне далеком, о чем не стоит пока и задумываться. И тем более не отдавал себе отчета в том, что ему предстоит.

— А что? Я нормально. Ко мне соседка будет приходить. А ночевать я один могу. Только иногда боюсь, — он густо покраснел и замялся, — ну боюсь, когда дома никого. — Но тут же уверенно успокоил, — но это тоже ничего — я воду включаю.

Мезенцев автоматически поймал мяч:

— Какую воду?

Ян фыркнул так, будто тот не понимал элементарных вещей:

— Да просто воду. В ванне. Она шумит и мне не страшно — кажется в доме кто-то есть. На самом деле страхи у детей — это нормально. И даже когда ребенок боится оставаться дома один — это не значит, что он несамостоятельный или капризный. Тут может быть много факторов, повлиявших на…

Когда Мезенцеву было десять он тоже ночевал один. Однажды. Но это случилось по стихийному несчастью и мать тогда звонила ему каждые пять минут будто отправила ребенка на Северный полюс.

— Может ты пока у меня поживешь? — прервал он поток красноречия.

И это вырвалось настолько быстро и естественно, что Мезенцев даже не сразу понял, что сказал.

Мальчик так оторопел, что от неожиданности еще раз принял подачу. И во все глаза уставился на Мезенцева, стоя с мячом в обнимку.

— А можно?

Он смотрел такими расширенными недоверчивыми глазами будто сейчас минуту назад Мезенцев предложил ему полет на Марс.

Молодой человек улыбнулся:

— Можно, — но тут его самого кольнула беспокойная мысль и он, боясь обнадежить и разочаровать, поспешно добавил, — если Денис Матвеевич разрешит. — А сам подумал, что разумеется нет. Ни один нормальный вменяемый человек не отдаст своего ребенка, пусть и на время, в совершенно чужие руки.

Но как раз Яна это препятствие не беспокоило и даже не тревожило, он счастливо улыбнулся:

— Разрешит-разрешит!

И его уверенность отчего-то передалась и Мезенцеву, он улыбнулся:

— А сам-то ты хочешь?

И тут мальчик вместо ответа вдруг бросил мяч, позволив тому потерянно катиться куда вздумается, зажмурился и, распахнув руки, со всех ног кинулся вперед.

Мезенцев подхватил его, поднял на высоту своего роста, со всей силы прижал к себе. И вдруг почувствовал такую радость, какой не испытывал никогда в жизни. Ему никогда не хотелось детей, точнее он пока еще ни разу о них не задумывался. Но вот теперь крепко прижимал почти своего ребенка. Именно таким он хотел бы видеть своего собственного сына: одиннадцать лет наивной радости, бесхитростной и безграничной доверчивости.

Когда Мезенцев провожал мальчика домой они строили планы так, будто все уже решено и нет никаких вопросов.

— В школу-то как будешь ездить? Из Москвы?

— Как обычно, — Ян смеялся, светился и на ходу помахивал мячом. — Я же на занятия на электричке езжу, а теперь буду наоборот.

— Но смотри, у меня на диване будешь спать — кровати нет. И стол только один, тесно.

Но на все это мальчик только счастливо кивал. Даже Мезенцев понимал: что может значить для одиннадцатилетнего мальчика стол или неудобный диван, если он будет жить с тем взрослым, который ведет на каток. В аквапарк, в Макдональдс и играет в мяч.

А не со стариком, который едва ли помнит о его существовании.

Уже сидя в машине по дороге домой Мезенцев поймал себя на том, что улыбается. И испытывает самую настоящую, ничем не омраченную радость. Весь преисполненный планов, выстраивая в голове цепочку предстоящих забот и хлопот, обдумывая проблемы, которые еще предстоит решить, он был счастлив.

54

Перед разговором с профессором Мезенцев неожиданно разволновался как мальчишка. Он несколько раз придирчиво спрашивал Яна во сколько старик бывает дома и в какое время суток тот в лучшем расположении духа. Проверил паспорт в кармане, вымыл машину.

И подготовил квартиру. Главное, что могло сказать о нем положительно — так полагал Мезенцев — дом, в который он собирался забирать мальчика.

А уж отдраивать квартиру до блеска армейской пряжки он умел. Покрывало на кровати Мезенцева всегда застилалось так, будто сгибы на нем до сих пор проверяли линейкой. В армии этому учили быстро. Правда, в последний раз приходилось что-то так чистить лет шесть назад — перед приездом большого генерала. Генерал не приехал, зато опыт остался.

Так что беспокоила Мезенцева не комната, беспокоил Мезенцева разговор. Профессора он лично не знал, даже не видел и объяснить свой порыв, не выставив себя маньяком или сумасшедшим представлялось ему сложным. Хотя, счастливый Ян утверждал, что никаких проблем не будет — «разрешит!», но вряд ли ему можно было верить.

Мезенцев ребёнком давно не был, а потому нервничал. И сомневался: стоило ли упоминать о Лизе.

С одной стороны — можно было показать, что человек он не чужой и помочь хочет искренне. Но с другой, если он с самого начала в мыслях старика будет связан с, если говорить правду, деградировавшей алкоголичкой, очень сложно станет убедить того потом в своей состоятельности. Мезенцев долго мучился этим вопросом и только в самый последний момент решил: говорить правду с самого начала. И с этим решением и легким нервным тремором отправился домой к профессору.

Ян ждал его у подъезда, нетерпеливо и взволнованно крутясь на месте. Личико его было неожиданно бледно от испуга. Похоже он только сейчас понял, что Денис Матвеевич может и не разрешить и досмерти этого испугался.

В лифте он доверительно и боязливо заглянул Мезенцеву глаза, и как большой секрет прошептал:

— У Дениса Матвеевича спина болит, — глаза Яна были расширены от волнения, — он сегодня сердитый.

Но странное дело — детский испуг вдруг снял нервозность Мезенцева. Мальчик с надеждой смотрел на него и молодой человек успокаивающе положил ему руку на плечо, мягко подтолкнув к двери. Нельзя подвести того, кто так тебе доверяет.

В сумрачном коридоре было тихо и прохладно. Ян прикрыл за собой дверь и они оказались в прихожей, запертой со всех сторон. Ни одна створка в этой квартире не была открыта, ни один звук не проникал через стены. Но Мезенцева почему-то взволновал запах. Каждая квартира пахнет о своему, впитывая людей, которые в ней живут. Эта пахла неуютно — старостью и медикаментами. Не Яном. И Мезенцев почему-то не мог отделаться от ощущения, что тот здесь не живет.

Мальчик заглянул в ближайшую дверь:

— Денис Матвеевич! — он просунул голову в комнату и неуверенно добавил, — тут с вами поговорить хотели.

В ответ раздалось покашливание, тихие шорохи, а спустя минуту — Мезенцев как раз успел снять обувь — из комнаты вышел старик. Высокий и статный, с бородкой и гривой седых волос он все еще выглядел колоссом. Впрочем, это впечатление было несколько подпорчено обмотанным вокруг пояса шерстяным платком и общим видом болезненного страдания.

— Чем обязан? — густой бас уже отдавался старческим дребезжанием, но еще не был лишен менторских ноток преподавателя. По лицу его было видно, что профессор недоволен визитом и даже раздражен.

— Мезенцев, Никита Олегович, — сходу представился молодой человек и протянул свою внушительную ладонь. Старик пожал ее со сварливым недоумением. — Мне нужно с вами переговорить.

Денис Матвеевич пожевал губами, а потом пожал плечами и будто нехотя махнул рукой, приглашая в комнату:

— Ну давайте поговорим.

Ян крутился под ногами и уже было проскользнул вслед за ними, но Мезенцев резко его отстранил:

— Подожди здесь.

Тот замер как вкопанный, хотя во взволнованных глазах его загорелось разочарование.

Старик кажется этого даже не заметил и будто вовсе смотрел сквозь Яна.

Комната, в которую провел Мезенцева пожилой профессор оказалась чистой до стерильности. И такой же неуютной. Здесь запах квартиры ощущался сильно и остро. Воздух был душный и спертый, видимо старик боялся сквозняков. Сильно пахло лекарствами и мазями, которые обильно были расставлены на стуле у дивана.

— Вы меня наверное не помните, — неуверенно начал Мезенцев, повторяя загодя подготовленные слова, — мы в школе дружили с Лизой.

У старика брезгливо поджались губы и взгляд, которым он сверлил Мезенцева, стал неприязненным — белесые ресницы дрогнули от волнения.

— Мы уже много лет не общались, — поспешил оправдаться Мезенцев и слегка замялся, — я, собственно, даже не знал… — Он сбился и неожиданно сменил тему, — в сентябре я приезжал к Капитолине Елисеевне — своей классной, мы ее навещаем раз в году, там увидел вашего Яна, а… — получалось совсем не так, как он планировал до прихода сюда.

Но старик никаких эмоций не выказывал, смотрел равнодушно, без тени любопытства, может только чуть удивленно.

И Мезенцев решился:

— Денис Матвеевич, так получилось, что я знаю вашу ситуацию, — он сделал извиняющийся за нетактичность жест и пояснил, — мне Ян сказал в разговоре, что вы ложитесь в больницу. Извините если это неуместно. В общем, я хотел предложить: пока вас не будет, Ян может пожить у меня. Вам ведь нужно с кем-то его оставить.

И тут на лице старика впервые появились эмоции — искренне недоумение. Густые мохнатые брови приподнялись и Мезенцев зачастил:

— Вы не беспокойтесь, у меня отдельная квартира, у него будет своя комната, стол, кровать, все, что нужно. Я живу один, ко мне приезжает мать, — это была некоторая натяжка, но простительная, Мезенцеву казалось, что упоминание матери произведет благоприятное впечатление, — в быту никаких проблем нет. Куда нужно я отвезу на машине и с электричкой проблем не будет.

Каждый из этих аргументов — разумных и убедительных — был заготовлен заранее, обдуман, отшлифован и повторен сотню раз. Но чем больше и чаще он говорил, тем сильнее поднимались брови старика и голос Мезенцева невольно тускнел. Он и сам уже ощущал всю странность, всю неуместность своего предложения.

Когда старик вдруг произнес, вполне приязненным и даже доброжелательным тоном:

— Молодой человек, зачем вам это?

Если бы он возмутился, заподозрил неладное, даже разозлился — Мезенцев бы так не опешил. Это было бы естественной человеческой реакцией. Но нет, в лице старика не было ни тени неприятия. Только удивление.

И так ожидаемое негодование, наконец, пришло. Но захватило оно не Дениса Матвеевича, а самого Мезенцева. Он почти захотел, чтобы его посчитали маньяком, педофилом, черным трансплантологом — в этом была бы какая-то логика. Но профессор ничего подобного не думал, будто ему было полностью безразлично.

— Он же не может жить один. С ним должен остаться кто-то взрослый, — против желания во взгляде Мезенцева промелькнула укоризна.

Однако, старик этого не заметил. И на лице его по прежнему не было ничего, кроме одного только непонимания:

— Но он же не ваш.

Тут Мезенцев вдруг остро почувствовал, что ему не нравится Денис Матвеевич. В детстве мать безапелляционно внушала ему уважение к старшим и пожилым. К тому же он пришел сюда просить, произвести на этого человека хорошее впечатление. Но вот смотрел на Дениса Матвеевича и понимал, что тот ему не нравится. И не понравится никогда.

Права была Лиза или нет и сколько истины содержалось в ее словах, сейчас было уже не важно — Лиза умерла. Но тут за дверью стоял Ян, живой, нуждающийся в опеке и заботе взрослого. Но Денис Матвеевич не мог ее дать, это Мезенцев понял раз и навсегда.

— У нас с Яном хорошие отношения, — он и сам почувствовал, что голос его похолодел. Мезенцев совершенно перестал волноваться за впечатление, которое произведет, и слова потекли естественно и разумно, — он мне доверяет, идет на контакт. — Он уже чувствовал, что смотрит на профессора неприязненно и свысока, но даже не считал нужным с этим бороться, — работа у меня хорошая, могу показать адвокатское удостоверение, — но руку в карман не сунул, а старик не попросил. — Машина, квартира. По деньгам справлюсь — ужмусь. Если что-то понадобится — мать поможет. — И закончил на низкой ноте, обрезав последние слова с той безапелляционностью, которая не дает права выбора.

Входя в эту квартиру он был готов убеждать, уговаривать и доказывать. Готов был везти в свою отчищенную до блеска квартиру. Предъявлять документы, знакомить с соседями и в крайнем случае даже с матерью. Но сейчас по глазам профессора уже видел, что это не понадобится. Но уже не уговаривал. Мезенцев ставил в известность: он мальчика заберет.

Старик растерянно пожевал губами, продолжая смотреть на молодого человека с немым непониманием, а потом пожал плечами:

— Ну если вы так хотите… простите запамятовал как вас зовут, я не возражаю.

Мезенцев вышел, едва попрощавшись. Оставил копию паспорта, копию адвокатского, справку с места работы. Открыл дверь в коридор, увидел там Яна, который стоял ровно на том самом месте, где его оставили, и, едва дыша от волнения, привстав на цыпочки, не спускал глаз с двери. На его немой вопрос Мезенцев утвердительно кивнул и, сделав знак следовать за собой, вышел из квартиры.

Только на улице, где уже не было этого запаха и неуютной духоты Мезенцев почувствовал до чего ему неприятно было находиться в том доме. Это был мир только этого старика и никого больше.

Ребенку там не место — дети должны жить там, где их любят.

55

Ближе к выходным Мезенцев приехал забирать Яна, пока Денис Матвеевич еще оставался дома.

Поначалу Мезенцев хотел войти поздороваться, но старик даже не выглянул из своей комнаты и молодой человек, почувствовал, что ему претит стучаться самому.

Вместо этого он командным тоном спросил:

— Ты собрался?

Ян взбудораженный и взволнованный, поспешно закивал.

Дверь в детскую комнату была точно такой же как и в комнату профессора, только дальше по коридору. Мальчик распахнул ее с легким скрипом и по-хозяйски впустил гостя в свое обиталище.

Но едва войдя Мезенцев остро ощутил: хотя Ян и называл комнату своей, его она была лишь наполовину.

В спальне стояли две кровати, в изголовьях, симметрично как в больнице два стула, два узких высоких шкафа. Общий только письменный стол и коврик посредине.

Кроме Яна в комнате жила Лиза.

Правая сторона была жилая и, первое слово, которое пришло в голову Мезенцева, «живая» — кровать не заправлена и разворошена, одеяло свисает до полу, на спинке и стуле накиданы вещи. В комнате стоял шебутной режущий глаз беспорядок, от которого сразу становилось понятно — тут спит ребенок, непоседливый и неаккуратный мальчик.

Кровать слева сиротливо смотрела на Мезенцева обнаженными ребрами днища, сквозь которые просвечивал линолеум пола. Матрац был скручен в рулон и уложен в углу, сверху прямоугольник одеяла и желтоватая, не заправленная в наволочку подушка. У спинки стоял пустой стул, под ним аккуратно лежал старый, истертый и подсдувшийся мяч — первое, что видел Ян просыпаясь каждое утро.

У Мезенцева по спине пробежали мурашки.

— Давай одевайся, — он непроизвольно кашлянул прочищая горло от внезапной хрипоты, — что брать?

Оказалось, вещей не так уж и много, несмотря на приближающуюся зиму. Ян набил учебниками школьный рюкзак и большую сумку, и еще одну, но куда меньшую заполнил носильными вещами. Больше у него не было ничего личного. Напоследок Ян подхватил свой собственный новый, подаренный Ежом мяч, а потом, посомневавшись и робко глянув на Мезенцева, еще и старый мяч Лизы. Молодой человек не стал возражать.

Ему вдруг захотелось поскорее уйти из этой комнаты. Она угнетала и давила, невозможно было отделаться от ощущения, что сейчас войдет та четырнадцатилетняя Лиза, какой он ее помнил — в грязноватых носках и нелепой школьной юбке. И спросит куда он забирает ее брата.

— Все? — Мезенцев подхватил разом все сумки, вопросительно глянув на мальчика. Тот неуверенно осмотрелся и кивнул.

Выходил Мезенцев с облегчением, ловя себя на мысли, что никогда больше не хочет возвращаться в эту комнату.

Они уже надевали куртки, когда раздалось шарканье старческих ног, покашливание и в двери своей комнаты показался профессор. Несколько секунд он смотрел на стоявших в прихожей, подслеповато щурясь, высокий и импозантный. Потом раскрыл рот, чтобы что-то сказать, Мезенцев невольно напрягся — в конце концов Ян уезжал не на день и не на два.

Старик молча комкал в руках папку с Мезенцевскими документами, листок с номером телефона. Но на Мезенцева так и не посмотрел.

Тому показалось, что и старика мучают те же мысли — тот вдруг замялся, не зная что сказать, беззвучно зашевелил губами. А потом перхающее кашлянул:

— До свидания, — и скрылся в комнате, закрыв за собой дверь.

Больше в квартире никем не было произнесено ни слова.

Всю дорогу от Балашихи до Москвы Ян молчал. Хотя обычно в машине он трещал без умолку, на этот раз растерялся и притих. И даже удивительно было почему он не рассказывает про московские памятники и не перечисляет свойства карбоната кальция.

Даже когда Мезенцев, пытаясь заговорить, спросил:

— Ты будешь скучать без Дениса Матвеевича?

Тот только молча и уклончиво пожал плечами.

Ян еще никогда не уезжал из квартиры профессора. Он не помнил дома, в котором жил после рождения, не помнил интерната. Даже мать свою он не помнил. Из постоянного у Яна была только Лиза. Лиза и квартира Дениса Матвеевича.

А дома у Мезенцева он до сих пор даже ни разу не бывал.

— Приехали, вылезай, — с нарочитой бодростью возвестил молодой человек, глуша мотор в одном из относительно новых высотных и неуютных районов Москвы.

Он вышел, гулко хлопнув дверцей, достал сумки с заднего сиденья, а мальчик все продолжал сидеть на своем месте, неуверенно оглядывая в окно двор. Тот был большой и пустынный — ни куста ни деревца — совсем не похоже на дворы старой Балашихи. Тротуары сплошь облепили припаркованные машины. Мамаши, зябко кутаясь в пальто, катали коляски от одной безликой многоэтажки до другой.

Впервые оказавшись в незнакомом московском районе Ян совсем оробел.

— Ну чего сидишь, — Мезенцев распахнул дверцу пассажирского сиденья и наклонился, — вылезай.

Все для мальчика здесь было странное и непривычное, лифт всю дорогу играл навязчивую повторяющуюся мелодию. Никогда раньше он не бывал в чужих домах. У него не было школьных друзей, к которым можно было бы ходить играть или заниматься. Не было родственников, к которым его насильно возили бы на праздники. Единственная квартира, которую видел Ян кроме дома опекуна, была соседской.

— Ну вот, проходи, осваивайся. — Мезенцев открыл зеленую металлическую дверь (у Дениса Матвеевича она была коричневой и обитой дерматином). И затащил в прихожую тяжелые сумки с учебниками и вещами. А потом удивленно обернулся, — ну ты чего? — и ободряюще улыбнулся.

Ян медленно, будто делая усилие, переступил через порог.

— Ничего. Нормально живешь, — расхрабрился он, но голос прозвучал тонко и неубедительно.

Ян, не сходя с коврика у двери, вытянул шею и боязливо осмотрелся. Прихожая в квартире была больше и светлее, чем у Дениса Матвеевича. Зато сама комната намного меньше — Ян видел всю ее от самого входа, потому что двери внутри квартиры были распахнуты настежь.

Он робко сделал шаг вперед. Прошел в зал, коротко и неуверенно обернувшись. Мезенцев его не останавливал, а напротив отвернулся: так, будто его не волновало куда войдет, что посмотрит или возьмет в руки Ян.

Мальчик сначала робко, а потом все смелее и смелее осматривал жилище. Зал, кухню, ванную, комнату Мезенцева, снова зал. И ни на что не получал неодобрения. К его удивлению каждый раз, когда он оборачивался, Мезенцев только посмеивался и даже не пытался сделать замечание.

Через час мальчик бегом носился по всей квартире. Открывал шкафы и снимал с полок книги, проверил сколько шагов в длину спальня, а сколько зал, какого цвета кафель в ванной и как брызгается кран в душевой кабине. Все было важно: чем пахнет, где лежит, сколько каналов в телевизоре и что видно из окна. Почему на полках так много дисков с музыкой и где у Мезенцева словари по-английскому. Где тут делать уроки, а куда разложить учебники.

Все было новое, интересное. Все можно было брать, трогать, рассматривать, будь то умывальные принадлежности в ванной и бритва, стопка полотенец или рабочие бумаги Мезенцева. И ни на что ему не говорили «нельзя» или «соблюдай порядок». И от этого мальчику разом становилось и жутко и весело. Все в этой квартире было хорошо.

А самым хорошим то, что это была квартира Мезенцева — самого лучшего взрослого на свете.

56

Детский восторг оказался заразен: веселился Ян — веселился Мезенцев. Играл с ним, дурачился, спорил. И испытывал ни с чем не сравнимое чувство полноты жизни. Находя что-то упоительно радостное в совместном походе в магазин, в вечернем споре о часе отбоя, в покупке кучи малозначительных, но остро-необходимых вещей — вроде большой коробки цветного, непонятно из чего сделанного, печенья и нескольких пар детских носков.

А в понедельник утром он с треском провалил первый тест на родительскую ответственность. Они опоздали на электричку. Вроде бы Мезенцев предупредительно накинул полчаса на пробки, поставил будильник. Но на платформу приехали в последнюю минуту и он едва успел втолкнуть мальчишку в вагон и сунуть ему его громоздкий рюкзак, прежде чем пригородная электричка тронулась.

На работу Мезенцев тоже явился с опозданием, пытаясь отдышаться, будто не ехал в машине, а бежал бегом.

Кондратьев хмыкнул.

— Забрал? — неопределенно спросил он и медленно, с раздумкой пожал протянутую руку.

Мезенцев, не вникая в суть вопроса, покивал и принялся поспешно шарить по столу, одновременно пытаясь выложить из портфеля две толстые мохрящиеся папки с текущими делами:

— Забрал-забрал. Степаненко не приходил еще? — лицо и вся его поза выражали крайнюю степень озабоченности.

— Нет, а должен был?

Мезенцев, найдя, наконец, то, что искал, но так и не сняв куртку, принялся собирать со стола прозрачные, сплошь покрытые стикерами и надписями файлы и одновременно делать пометки внизу на исчерканном листе:

— Сегодня тринадцатое, у нас суд в первой половине дня, если он опять не явится, я уже не знаю что делать…

Еж, не спуская улыбки, откинулся на стуле, с таким интересом глядя на Мезенцева, будто видел того впервые:

— Ну так завтра узнаешь забыл или нет. — И помолчав чуток будто невзначай добавил, — сегодня двенадцатое.

Мезенцев замер с занесенной ручкой, потом кинулся торопливо просматривать ежедневник. И только убедившись, что Кондратьев прав, облегченно упал в кресло:

— А мне, понимаешь, что-то в машине стрельнуло, что сегодня суд, а я и дело-то не листал, — он с шумом выдохнул. — Совсем голова кругом, на электричку с утра чуть не опоздали — вот все и кувырком.

Кондратьев кажется такого ответа и ожидал:

— Ну-ну. — Он неспешно достал папку с каким-то из своих дел, раскрыл, а потом снисходительно хмыкнул, — парень-то доволен?

Простодушное лицо Мезенцева тут же разгладилось от озабоченных морщин:

— Счастлив. Это он вчера так бесился, что будильник как следует не поставили.

— Ну а ты как думал? — Кондратьев хмыкнул и в этом хмыканье Мезенцеву явственно послышалась насмешка, — они такие. Все нервы растеряешь, пока за электичками гоняться будешь.

Мезенцев только отмахнулся:

— Уймись. Я же не крокодила в ванной завел. Миллионы людей растят детей и ничего справляются как-то.

— Ну-ну. А мне соседи раз рыбок оставили, — задумчиво принялся качаться на стуле Кондратьев. — Я их два раза всего не покормил, а они взяли и сдохли.

Мезенцев не понял шутит тот или нет. Но задумчивый взгляд и уклончивая полуулыбка Кондратьева начали его раздражать. Молодой человек предпочитал, чтобы его не пичкали туманными намеками, а сказали в лицо:

— Чего ты ерничаешь, все за пацана меня держишь. Что я тебе мальчик, нотации читать? — неожиданно для самого себя поднял он голос. Назревал спор. — Хочешь что-то сказать — говори!

Но сказал бы Еж или, что вероятнее всего, отшутился — Мезенцев так и не узнал. Их прервала открывшаяся дверь.

За ней, дыша промозглым осенним ветром и дорогим парфюмом, возвышалась титаническая фигура.

Кондратьев не удержал недовольной гримасы и поднялся. Кто его знает, что за дело он там вел, но наверняка основания не любить отца Николая имел.

Батюшка, поглядывающий в конторскую дверь из коридора был могуч. Его мощная пузатая фигура загораживала собой весь дверной проем. Поверх черной рясы была разложена длинная лохматая борода и натянута дорогая бутиковая куртка. Мезенцев бы на такую зарабатывал два месяца. Из-под рясы выглядывали не по-осеннему роскошные ботинки. Такие в дождливую погоду носить жалко.

Впрочем, в руках батюшка беззаботно держал ключи от роскошного белого Мерседеса.

— Здра-авствуйте, Егор Константинович, — солидно и на распев прогудел он. Получилось хорошо — внушающе.

Но Кондратьев особого пиетета не выказал: невнятно поздоровался и вяло пожал протянутую руку. Даже по спине его было видно, что бывшего своего клиента он в общем не особо рад снова увидеть.

Впрочем, батюшку это не смутило:

— А я вот вам… — неторопливым, солидно-показным жестом сунул он руку в принесенный с собой пакет, — уважение, так сказать, высказать. Очень вы мне, скажем так, помогли, — тянул и тянул он своим густым басом, словно жвачку жевал.

Кондратьев и тут кисло промолчал. И даже когда батюшка снова руку протянул отреагировал как-то без огонька. С явным намерением поскорее выпроводить нежданного посетителя.

Отец Николай, видимо, тоже задерживаться не собирался.

— Ну я пойду. Сами понимаете, приход, — важно крякнул он. И густо кашлянул, — а вам, Егор Константинович, ещё раз спасибо сердечное. И, ежели чего, я только к вам.

— Угу. — Только тот откликнулся Кондратьев. И, даже не дав бывшему заказчику толком развернуться, шагнул в кабинет и дверь за собой захлопнул.

— Надо же как раскошелился! — громко хохотнул он, будто минуту назад и не цедил слова по чайной ложке. Глаза у Кондратьева весело загорелись и он показно бухнул на стол Мезенцева здоровенную, упакованную в фирменную коробку бутылку коньяка. Марочного, надо полагать. — Ты, Мальчик-с-бородой, представляешь сколько такой бидон стоит? — хмыкнул он явно довольный. — Ты на такой всю зарплату потратишь.

Мезенцев тоже усмехнулся, забыв уже о чем они спорили, и глянул на бутылку уважительно. Таких напитков ему пробовать не доводилось.

— Буржу-уй, — протянул Кондратьев и хмыкнул, — ладно, пойду я, Боярышников ждет — дело у него, — он как-то неожиданно оказался уже у своего стола и натягивая куртку и придерживая локтем портфель. А после направился к двери.

Мезенцев торопливо окликнул в спину:

— Бидон свой забыл!

Но тут Кондратьев вдруг обернулся. И добродушно ухмыльнулся:

— Бери. — И неожиданно хлопнул Мезенцева по плечу, — это тебе. Ты молодец, мужик. Уважаю. — Но стал серьезным только на секунду, будто не держалось на нем это выражение лица. И снова принял привычный тон завзятого балагура, — не лейте слез дамы, буду завтра!

Из всех «дам» в кабинете сидела одна зардевшаяся девочка-практикантка и старуха Мозильская, глядящая в спину балагуру Кондратьеву со снисходительным укором, хотя морщинистые глаза ее под толстыми стеклами очков смеялись.

Невероятно дорогая бутылка коньяка осталась на столе недоумевающего Мезенцева.

57

Вечером Мезенцев ехал домой в приподнятом настроении. Ведь ехал не в пустую квартиру, а в дом где жил кто-то еще. И предвкушал, как Янка будет бегать по комнатам, носиться, смеяться, орать, нести всякую чушь и цитировать учебники. Мезенцев только сейчас осознал, как осточертело ему жить одному.

Хорошее настроение его продержалось до темноты, а волноваться Мезенцев начал только к девяти вечера.

Минутная стрелка медленно ползла по циферблату, Яна дома не было. Минула половина одиннадцатого, потом одиннадцать.

К половине двенадцатого волнение перешло в панику.

Мезенцев только сейчас осознал, что даже не поинтересовался с утра во сколько тот будет дома, всучив мелочь и карту метро. Если Ян по несколько раз в неделю самостоятельно приезжал из Балашихи, добирался до своих занятий, а потом возвращался, то и в Москве до нужной станции должен был добраться без проблем. Утром это казалось само собой разумеющимся.

В половине двенадцатого ночи Мезенцев ужасался своей беспечности. Воображение услужливо нагнетало. С одиннадцатилетним мальчиком в огромном мегаполисе могло случиться все, что угодно. Он мог опоздать на электричку(так ведь уже бывало), перепутать ветки метро, заблудиться на новой для него улице — дома здесь все одинаковые. Мог потерять деньги или их могли у него украсть. Мог попасть под машину… под колеса поезда на станции.

Первым порывом было — позвонить Денису Матвеевичу. Мальчик мог не учесть расписания поездов, засомневаться, остаться в Балашихе по рассеянности или просто передумать. Это было бы естественно — квартира профессора его единственный, а потому родной дом. Но если Ян там не объявлялся? Сказать старику, что ребенок пропал — немыслимо!

И все же Мезенцев уже склонялся к этой мысли, потихоньку холодея от того, чем на самом деле все может обернуться, когда раздался звонок.

В коридор он выскочил почти бегом. А когда распахнул дверь, Ян вошел в квартиру живой и здоровый, слегка мокрый из-за накрапывающего дождя и источающий уличный холод. Лицо спокойное, рюкзак за плечами.

— Ты на часы смотрел?! — Мезенцев сам от себя не ожидал, что повысит голос.

Ян замер в дверях. Глаза его медленно удивленно округлились и он неуверенно кивнул:

— Ага. — явно не понимая причины вопроса.

— Двенадцать скоро! Где ты ходишь?! — Мезенцев только сейчас начал по-настоящему осознавать в какую передрягу едва не угодил. Он добровольно, с бухты-барахты взял чужого ребенка и привел в свой дом. И через два дня ребенок пропал. Ушел в школу и не вернулся. Да кто ему поверит? Как, каким образом он собирался доказывать, что не расчленил того в ванной и не расфасовал по пакетам?! — Я тебя спрашиваю, где ты ходишь среди ночи?! — от внезапного испуга Мезенцев почти закричал и даже потряс в воздухе лопатообразной ладонью. Признаться, испытывая сильное желание схватить за шкирку и хорошенько встряхнуть. Но в то время, как сам Мезенцев сознавал, что никогда подобного не сделает, Ян воспринял угрозу вполне буквально и вжал голову в плечи.

Мезенцев почувствовал себя извергом.

По глазам мальчика было видно, что Бэтмен, с утра проводивший его в школу, к вечеру превратился в Злую Ведьму, но причины такой странной трансформации понять он не мог:

— Я на занятиях был, у меня ведь занятия, — лепетал он, все сильнее втискиваясь спиной в дверь, и даже начал странно заикаться, — а п-потом на мет-тро. Я быстро шел! — затараторил он, — честно — на улице дождь и холодно и… — и замолчал, сморгнув.

— Какие занятия в двенадцать ночи? — вкрадчиво спросил Мезенцев, у которого уже смешалось раздражение и чувство вины, будто он в самом деле собирался его бить. — Тебя кто приучил взрослым врать? — в потолке потускнела и согласно мигнула лампочка — верно, не дело взрослым врать.

— Я никогда не вру! — возмутился мальчик несправедливости, уши у него покраснели на просвет, — никогда-никогда! А на занятиях меня Дарья Петровна оставила, — голос его становился все более негодующим, речитатив частым, а глаза возмущенными, — потому что она говорит, что мне заниматься надо больше. И я могу на конкурс вообще не попасть. И…

Мезенцев махнул рукой. Он не знал никакой Дарьи Петровны, слыхом не слыхивал ни о каком конкурсе. Да и не хотел.

— Хватит, — раздражение его угасло, облегчение тоже ушло как не бывало и накатила какая-то усталая опустошенность. Ему вдруг захотелось одного — тишины. Мезенцев безапелляционным жестом махнул в сторону кухни, — мой руки и иди ешь.

А сам развернулся и ушел в комнату, усевшись за письменным столом. Пока он полночи метался по квартире вне себя от волнения, все валилось из рук — ни о какой работе не было и речи. А работать ему было нужно. Он же не одиннадцатилетний пацан, а взрослый человек. И у него своя жизнь: суды, клиенты и неотложные дела.

Похоже Еж был не так уж и неправ. Мезенцев придвинул к себе папку, раскрыл и вдруг пожалел, что вообще все это затеял. При мысли, что он мог легко избежать всей этой истории и провести спокойный вечер за работой под бутылку пива почувствовал желание собрать и отвезти Яна обратно.

Полчаса спустя, когда пар уже вышел, а тезисы в голове, занятой посторонними мыслями, все никак не хотели формулироваться, из кухни еще не раздалось ни звука. Мезенцев попробовал демонстративно не обращать внимания и работать, но не мог. Только исчерпав силу упрямства, он сдался и встал.

Когда он вошел, на кухне стояла полная тишина. Слышно было как на стене тикают часы, приближая минутную стрелку к двенадцати. Ян сидел перед полной тарелкой и смотрел на чистую вилку к которой так и не притронулся. Вид у него был потерянный и несчастный.

Мезенцев неожиданно понял, что уже совсем не злится. Он тяжело выдохнул и тихо сел напротив. Мальчик коротко и боязливо глянул на него и снова уставился на сложенные на коленях ладошки.

— Ты зря на меня обижаешься. — вкрадчиво проговорил Мезенцев, — ты понимаешь, что половина двенадцатого — это поздно?

— Для чего поздно? — Ян наконец решился и поднял глаза.

— Домой приходить поздно. Уже ночь и на улице темно, — он кивнул на окно за которым стояла непроглядная осенняя темень.

— Я на занятиях был. — Рассказывал он не Мезенцеву, а вилке и полной тарелке, — у меня там расчетная таблица не получается. А пока я ее не выведу — не пройду отборочный барьер на конкурсе. Дарья Петровна говорит, что я слабоодаренный, — мальчик очень искренне это говорил, явно веря, раз такие слова были сказаны ему взрослым — той самой неизвестной Мезенцеву Дарьей Петровной, — поэтому она очень обрадовалась, что я теперь в Москве живу и мне на электричку не надо. Сказала, что мы будем заниматься в два раза больше, чтобы я больше успевал и лучше усваивал. — Он пожал плечами, — а потом на метро я уже быстро доехал — там ночью народу не много.

Мезенцев только вздохнул.

— Ян, а Денис Матвеевич тебе не объяснял, что нельзя ходить по улицам по ночам? Что это опасно, а взрослые за тебя волнуются.

Мальчик коротко посмотрел и покачал головой:

— Я ему никогда не мешал. И дверь сам открывал, чтобы не будить.

— Ты меня не понимаешь. Ян, — Мезенцев беспомощно покачал головой, — я же за тебя отвечаю. Я не злюсь и не буду тебя ругать, но я всегда должен знать где ты и до скольки там пробудешь. Это ясно?

Мальчик кивнул, хотя особого понимания в его глазах не было. И тут же боязливо спросил:

— А занятия? Дарья Петровна меня хвалит, только когда все получается. Мне очень надо, чтобы получалось — потому что я умный! — последнее слово он выделил интонацией как жизненно-важное.

И Мезенцеву вдруг снова стало пронзительно его жалко. Чудный милый мальчонка, а никто из взрослых никогда не любил его ни за что кроме интеллекта. Даже железная старуха Капитолина Елисеевна и глазом бы не моргнула в его сторону, не будь сирота Ян Романов таким умным. А тот из кожи готов был лезть лишь бы заслужить похвалу, даже не понимая, как это неправильно.

— Не до ночи, — безапелляционно покачал головой Мезенцев, — Ян, я не из вредности. Если взрослые устанавливают правила — это делается для тебя. А если с тобой что-то случится — виноват тоже буду я.

И тут мальчик вдруг озарился пониманием и даже весело рассмеялся:

— Да ничего со мной не случится! — тон его преисполнился великолепной неколебимой уверенности, — ты просто не знаешь! На самом деле попасть под машину у человека только один шанс примерно на шесть тысяч. Я сам считал! И есть только один шанс на девятьсот погибнуть насильственной смертью в возрасте до четырнадцати лет, а мне ведь еще нет четырнадцати. — Ян развеселился и совершенно успокоился. Наоборот он теперь явно чувствовал, что может блеснуть перед Мезенцевым и радовался до восторга.

В своих рассуждениях он упускал только один пункт логической цепочки. Ничего не происходило с восьмиста девяносто девятью детьми которых оберегали взрослые. А случалось именно с тем девятисотым, который по безответственности родителей вдруг оказывался без присмотра.

— Вот что, Ян, — Мезенцев постарался одним тоном показать, что возражений он не потерпит, — ты завтра идешь к этой Дарье Петровне? — тот, уже предчувствуя неладное, настороженно кивнул. Но Мезенцев предпочел сделать вид, что не заметил и решительно отрезал, — в десять часов я сам тебя заберу.

И он поднялся со стула:

— А теперь ешь и дуй спать.

И только когда Ян уже поев и почистив зубы мирно сопел на диване, у Мезенцева сами собой пошли в голове тезисы и заладилась работа. Может от облегчения, а может Еж все-таки был не прав и молчаливое присутствие ребенка само по себе вносило в душу умиротворяющий покой.

58

Семья Ставицких была полной, чем не могла похвастаться добрая половина одноклассников Киры. Никаких отчимов, мачех или сводных братьев. Первый и единственный брак, длящийся уже пятнадцать лет — ровно на два года больше, чем исполнилось единственной дочери.

Мать Киры — еще совсем молодая женщина — имела возможность не работать и заниматься собой, домом и Кирой. Потому девочка была обласкана, слегка избалована и росла, что называется, в тепличных условиях.

Отец — вечно занятый важными делами фирмы, уделял дочери значительно меньше внимания. Так повелось с самого начала, что мать всегда рядом — это привычное и постоянное, а отец — праздник. Но хотя в будни Антон Макарович Ставицкий не отрывался от телефона и, уходя рано, возвращался затемно, выходные он отдавал семье. Это был обычай, это бы ритуал.

Он забирал девочку из школы, сажал в свою большую машину, в которой уже ждала мама и они ехали в Москву. В парк, в кино, на каток, в кафе-мороженое или просто гулять по магазинам. И никогда отец не пропускал этого волшебного дня.

Кира любила его взахлеб, отец был и самым уважаемым и самым обожаемым взрослым. Никто не мог сравниться для Киры с папой.

Отчасти из-за такой на редкость счастливой семьи Кира не имела по-настоящему близких друзей. Не нуждалась в них. Все, что ей хотелось она могла рассказать матери. Будто та подружка, а не родительница. С одноклассницами же у Киры были отношения приязненные, ровные, но не особенно теплые. Чему способствовало еще и то, что Кире вольно или невольно слегка завидовали. Все в ней сложилось. Хорошенькая, как куколка, нарядная, умненькая, обласканная. С состоятельныыми родителями.

На улицах Киру гулять не тянуло, к буйным подростковым развлечениям она тяги не имела. А мальчиками пока не интересовалась.

Все самое важное в жизни Киры пока было здесь — дома: папа и мама.

— Нет не пойдешь! — визг матери Кира услышала еще до того как полностью открыла дверь, возвращаясь из школы. Он будто разрезал воздух и сердце у девочки упало. Она вся съежилась, замерев у порога и втянув голову в плечи.

А изнутри неслись крики, звон, хлопанье дверей. Там снова ругались родители.

— Я твоя жена, забыл?! Что, я не знаю, когда ты врешь?!

И ругались уже не в первый раз.

Сумка девочки как-то сама собой, без ее помощи легла на обувницу. Очень-очень тихо. В противовес громовым воплям, разносящимся по дому. Так же машинально Кира сняла и куртку и ботинки. На негнущихся ногах принялась красться в спальню.

Двери в зал были широко распахнуты, но девочка заставила себя пройти мимо, не замерев на пороге. Ей не хотелось сейчас их видеть. Перекошенное, некрасивое лицо матери, которая как фурия носится по комнате заламывая руки. И багровое от злости лицо отца с пугающими суженными глазами.

— Я заберу Киру и уйду! — мать громко шлепала тапочками и грохотала дверьми.

Кира знала каждое слово наперед. Полгода назад родители поругались впервые. И девочка тогда испытала настоящий шок. Второй скандал случился через две недели после первого. А дальше — больше. Теперь они сотрясали семью два-три раза в неделю.

И каждый раз, против своей воли, Кира принималась боязливо ловить каждое слово.

Она их запоминала, прощупывала, оценивала. И замирала от страха.

— Если ты сейчас выйдешь за дверь — считай, что у тебя ни жены, ни ребенка! — раздался звон — мать с силой захлопнула дверцу шкафа.

Отец молчал и одевался. Кира слышала его тяжелые шаги, шелест рубашки, потом пиджака. Он не пугался угроз, не уговаривал, не убеждал. И как бы мать не кричала, чем бы не угрожала, каждый раз по вечерам уходил. И Кира так же как и мать не могла уснуть до его прихода, лежа в постели и с тоскливым ужасом считая медленно тянущиеся минуты. А тянулись они очень-очень медленно.

— Дура, я что теперь всю жизнь у твоей юбки буду сидеть?! — не выдержал наконец отец и Кира услышала его злобный тяжелый голос, — сядем все вместе и сидеть будем — никто не будет работать! — сама девочка замерла в своей комнате и не производила ни звука, ни шороха, будто даже не дышала, — я вообще-то деньги зарабатываю, меня люди ждут — у меня договора!

И слушала малейший звук доносящийся из-за приоткрытой двери.

— Что ты мне врешь?! Какие договора ночью в ресторане?!

Кире отчаянно хотелось прекратить ссору, но она сидела на своем ученическом стуле и молчала. Невидящими глазами смотрела на стол, на который забыла даже положить книгу. Чтобы хотя бы сделать вид, что учит уроки.

— Так все дела делаются! Да что ты вообще понимаешь в бизнесе? Ни дня в своей жизни не работала!

Родители продолжали заходиться криком и каждое слово сильнее всего било по затаившейся в своей комнате Кире.

— Не делай из меня идиотку! Нормальные люди по ночам дома сидят! Только озабоченные по шлюхам таскаются!

— Думай, что несешь! Это у тебя от безделья! Сидишь дома, заняться нечем — вот и лезет в башку всякая чушь!

И Кира была готова согласиться с отцом, готова к тому, чтобы мама начала ходить на работу и перестала сидеть дома. К тому, что она — Кира, как другие дети, будет одна дожидаться родителей дома до темноты. Готова на все, лишь бы родители не развелись. Потому что — Кира знала это точно — если разведутся папа и мама, ее мир рухнет.

— Так ты тоже не работаешь — к бляди своей бежишь!

Внутри у Киры заныло от странного неприятного чувства. Страшное понятие та женщина вошло в жизнь Киры муторным стыдным непонятным явлением, сжимающим грудь и отравляющим мысли. Ведь папа — это папа, знакомый и понятный, привычный и родной. И мысль о том, что папа — это еще и мужчина, впервые пронзила девочку своей пугающей низостью. Папа — мужчина, и он делает с женщинами то, о чем рассказывают одноклассницы в школе. И для этого у него есть та — другая женщина.

А ссора продолжалась и Кира уже готова была к тому, что отец вот-вот взорвется, как это бывало обычно. Но ничего не произошло. Повисла тишина, от напряжения которой у Киры зазвенело в ушах и боязливо заныло внутри. А потом раздался хлопок закрываемой двери и едва различимый плач матери.

Сама Кира не плакала. Она так и сидела над своими учебниками, ни слова не понимая, ни во что не вникая. И думая только о том, что есть другая женщина и что родители разведутся.

Разведутся.

Разведутся…

59

Мезенцев подъехал к Институту повышения квалификации ровно без пяти минут десять. И, как он и ожидал, парковка была уже пуста и окна в здании не горели. Ему даже пришлось стучать в запертую входную дверь и объяснять кислой сварливой ночной вахтерше зачем явился. Только после долгих уговоров та, наконец, распахнула дверь и, кивком головы указав на лестницу в конце коридора, удалилась в свою конуру.

Мезенцев поднялся на третий этаж в одиночестве. Свет горел только в одном коридоре. Каждый шаг в пустом здании разносился громким звуком и возвращал гулким эхом. Запертые двери по обеим стенам наводили мрачную жуть. Мезенцев не любил административных зданий по ночам, они навевали какое-то томящее ощущение пустоты и заброшенности.

Единственная приоткрытая дверь была в самом конце коридора в рекреации. Но Мезенцев все равно ради проформы два раза стукнул, прежде, чем войти.

В просторном учебном кабинете стояли обычные школьные парты и обшарпанный преподавательский стол. За которым сидела такая же потертая временем учительница. Седая, сухопарая и прямая как палка старуха постукивала по столу пальцами и с непринужденной грацией боярыни Морозовой оглядывала своих холопов.

«Холопов» оказалось пятеро. Четверо парней практически студенческого возраста, у одного из которых даже пробивались усики над верхней губой, сидели кучкой. Отдельно на задней парте ютился одинокий маленький «батрачонок». Весь красный от усердия, встрепанный, потный от натуги Ян корпел над тетрадкой, склонившись к листам так низко, что едва не возил по ним носом.

— Ян, собирайся, — решительно произнес Мезенцев, при этом едва кивнув преподавателю и поздоровавшись нарочито-равнодушно, будто ее дело не касалось.

Мальчик вскинул голову и уставился так удивленно, будто не понял, что ему сказали.

Мезенцев сделал подбадривающий жест рукой, показывая, что ждет и пора на выход. Ян не двинулся с места.

Скорее всего спустя пара секунд, разобравшись что к чему, он бы послушался. Но тут в дело вступила «боярыня».

Пожилая учительница приосанилась и раскрыла рот. И ее старческий дребезжащий голос прозвенел на всю аудиторию:

— Пр-ростите, — она слегка грассировала, отчего усиливалась ее внешняя величавость, но и появлялось некое сходство с вороной, — но мы еще не закончили, — при этих словах она окатила Мезенцева взглядом полным презрения. И столько в нем было высокомерной брезгливости, что казалось, старуха воспринимает посетителя, как досадное недоразумение. Неведомового невоспитанного медведя, лишь по недоразумению ввалившегося в храм науки.

Глаза ее подозрительно сузились:

— А вы, собственно, кто?

В любой другой момент Мезенцев стушевался бы от такого вопроса, не зная как на него ответить. Но сейчас его подхлестывал и раззадоривал тот факт, что Ян его не слушался — тот продолжал растерянно сидеть за своей партой, не смея подняться и не сводя глаз со старухи.

Мезенцев сухо бросил:

— Я опекун. — И тут же перешел в наступление, благо бас Мезенцева звучал куда внушительнее обидного старушечьего карканья, — почему у вас ребенок сидит до ночи?

Старуха вспыхнула. Теперь кроме ярко-красной помады на ее морщинистом пергаментном лице проявились пунцовые пятна на щеках и почему-то на лбу.

— Молодой человек, — она вцепилась узловатыми скрюченными пальцами в край стола, но подниматься не спешила, видимо это было не так просто в ее более чем преклонном возрасте, — я не привыкла, чтобы мне делали замечания, тем более в присутствии моих учеников. — У меня все дети занимаются столько…

Голос ее поднялся до пафосно высоких нот, что сильно задело Мезенцева. Кроме того его покоробило слово «дети».

— Сколько дети занимаются — решают не учителя, а родители. На то они и дети.

Откровенно говоря, под слово «дети» здесь подходил только Ян. Он был настолько и очевидно младше остальных, что просто непонятно, как сюда мог затесаться такой маленький мальчик.

Сами студенты, сидящие в кабинете, низко склонились над своими тетрадями и делали вид, что перепалки не замечают, хотя разговор Мезенцева с педагогом все более походил на спор и должен бы был вызвать интерес. Но нет, те сидели, как приклеенные, ничем не выдавая своего присутствия, будто разом ослепли и оглохли.

Впрочем, на самом деле они, конечно, вслушивались в каждое слово и понимал это не только Мезенцев, но и старуха. Понимала и все больше злилась.

— Молодой человек, по какому праву вы подвергаете сомнению мои методы обучения? Я заслуженный педагог, я тридцать пять лет в…

— Ян, собирайся, — резко перебил ее Мезенцев, бросив на мальчика властный взгляд. Тот, до того замерший на своем месте и во все глаза таращившийся на взрослых, на мгновение стушевался. Но под неумолимым напором сдвинулся с мертвой точки и принялся медленно и неуверенно закрывать тетради. При этом он вопросительно поглядывал на учительницу, но та головы в его сторону не повернула.

В кабинете повисла такая тишина, что стало слышно как ребята скребут ручками, а Ян шелестит закрываемыми учебниками. Старуха с ненавистью смотрела на Мезенцева, но тоже ничего не говорила.

Ян закончил сборы и нога за ногу поплелся по проходу, волоча тугонабитый ранец. Лицо его выражало крайнюю степень растерянности и конфуза. В кабинете гулко отдавались шелестящие детские шаги.

Чуть не дойдя до учительского стола он замер и начал переводить взгляд с Мезенцева на учительницу, ища подсказки, что ему делать дальше. Старуха предпочитала молчать и сохранять невозмутимое величие. Мезенцев, не сводя с нее глаз, резко сунул мальчику брелок:

— Подожди меня в машине.

Сказано это было коротко и непререкаемо, ключи болтались прямо у Яна перед носом и мальчик, напоследок просительно глянув на преподавательницу, вынужденно их взял. Но когда он уже подошел к двери, старуха повернулась в его сторону и убийственным выстрелом в спину отчеканила:

— Ян, я на тебя, конечно, не сержусь. Но если ты на что-то рассчитываешь, тебе надо больше заниматься. С такими данными как у тебя можно справиться только на усердии. А уж никак не лениться.

Мезенцев вспыхнул от злости, но было поздно. Лицо у мальчика вытянулось, губы сложились в недоуменную, символизирующую конец света букву «о», и он вышел спиной вперед, не выдавив из себя ни звука.

Старуха зарделась от плохо скрываемого мелочного торжества.

— Вы понимаете, что унижаете ребенка?! — голос Мезенцева, хотел он того или нет, звоном отдался под потолком. Пацаны за партами еще сильнее склонились к своим работам.

Преподавательница, которая свое дело уже сделала, а потому обрела прежнее невозмутимое величие, заговорила с Мезенцевым спокойно и свысока, как с малопонимающим мальчишкой:

— Молодой человек, если вы ничего не смыслите в педагогике, так хоть не вмешивайтесь. Я его не унижаю, а стимулирую. Он только с моих понуканий и начал азы постигать.

— Азы чего? — Мезенцев раздраженно сунул руки в карманы куртки, продолжая возвышаться у учительского стола. Но та даже под его тенью не чувствовала ни тени смущения, абсолютно уверенная в своей правоте:

— Азы матема-тического анализа, — отчеканила старуха.

— Математического анализа? — ужаснулся Мезенцев. Ему поначалу даже показалось, что он ослышался, — и зачем ему в одиннадцать лет мат анализ?!

Старуха все так же снисходительно-презрительно процедила:

— Математика — гимнастика для ума.

— И поэтому у вас одиннадцатилетний пацан по полночи сидит, а потом в темноте до дома добирается? А спать ему когда? А школьные уроки? Он ребенок!

Старуха спесиво поджала сухие губки:

— У меня все дети занимаются столько, сколько…

— Это дети?! — Мезенцев невольно-патетическим жестом махнул на притихших студентов, — и по сколько им? Вы что издеваетесь надо мной: тут у вас взрослые мужики, а ему одиннадцать. Вы не чувствуете разницы?

— Молодой человек, я вам в последний раз повторяю: я — заслуженный педагог! — Старуха затряслась от негодования и начала подниматься со стула, опершись о стол сухопарой, трясущейся от малейшего усилия рукой, — все родители мне только благодарны! И я никогда не слышала в свой адрес ни…

— В общем так, — Мезенцев одним жестом лопатообразной мужской руки предупредил любые возражения, — мой ребенок, — отчеканил он, — у вас не будет до ночи сидеть. Даже если у вас сто пятьдесят лет опыта. — Звучный голос с лихвой перекрыл скрипучий старческий, — если хочет у вас заниматься — ради бога. Но в десять я сам буду заезжать и забирать.

И с этими словами, даже толком не попрощавшись, он развернулся и вышел, оставив старуху кипеть от негодования и срывать злобу на оставшихся учениках.

Впрочем, оставшиеся были уже не его подопечными — пусть заботятся о них родители.

Когда Мезенцев открыл дверцу и забрался в машину, Ян сидел на своем месте тихий, будто водой облитый. И только немо таращил круглые от волнения глаза. У Мезенцева заскребли на душе кошки.

Он, не глядя мальчику в глаза, молча завел машину, включил обогреватель. Только тогда Ян механически отчеканил:

— Как говорил Джонатан Свифт, ничто так не нарушает расчеты, как неудача, сопровождаемая чувством стыда и вины, — и вдруг живым, жалобным голосом расстроенного маленького мальчика, воскликнул, — я теперь на конкурс не попаду, да? Я ленивый, да? И плохо понимаю? — и вопросительно, с надеждой уставился на Мезенцева.

Наверное он ждал, что тот сейчас скажет что-то такое, что тут же все решит — уладит проблему. Как всегда ожидал от того взрослых чудес.

Но ничего подобного не произошло, Мезенцев промолчал. Хотя и чувствовал, что еще чуть-чуть и тот позорно разревется, размазывая слезы и сопли по щекам.

— И что случится? — только спустя минуту молодой человек повернулся и внимательно посмотрел мальчику в глаза. — Вот не попадешь ты на конкурс, и что случится?

Тот опешил. Глаза его возмущенно округлились, мальчик распахнул рот, приготовился разразиться жаркой тирадой. И ничего… Оказалось, он не знал ответа на такой простой вопрос. Скорее всего, ему даже в голову не приходило над этим задуматься. Ян сидел, мучительно соображал, пытаясь сформулировать всю эпичность крушения мира в двух словах, но это ему не давалось.

— Ян, — а Мезенцев доверительно посмотрел ему в глаза, — поправь меня, если я ошибаюсь, но ведь эти конкурсы идут постоянно, так? — он не спрашивал, а констатировал, подталкивая мальчика к единственно-верной мысли, — один кончается, другой начинается. И каждый год они повторяются. — Тут Ян неуверенно кивнул и Мезенцев задал главный вопрос, — так чего ты уперся в этот конкурс? Тебе одиннадцать лет, ты еще все успеешь. Не в этом году, так в следующем, или через год. Или через два. Когда будешь готов тогда и попробуешь, и поучаствуешь и выиграешь. Зачем нужно столько напряжения?

Ян смотрел так, будто тот заново открыл Америку. И сделал это специально для него.

Он просто не сознавал того, что понимал Мезенцев: остальные ребята в той группе взрослые лбы и у них тикает время — им важно попадать в лауреаты сейчас, когда от этого еще что-то зависит. У Яна по сравнению с ними в запасе еще пять-шесть лет.

Но уж у кого времени точно нет, так это у старухи. И этой подлой сволочи, как мысленно обозвал ее Мезенцев, конечно, лестно привести на конкурс такое юное дарование. Плод «ее усилий» и «ее трудов». Возможно грамотку получить — на стенку повесить.

Мезенцев же смотрел на Яна и видел мальчишку. Такого же как сотни других, с веселыми криками носящихся по улицам. Ему надо было играть в футбол, гонять на велике, лазить с приятелями по стройкам, даже учиться курить в подворотнях. Драться, бегать, играть, соперничать. Быть ребенком.

Ян же начинал день с учебником, проводил его с ним же и заканчивал, бредя домой по темным ночным улицам, волоча тяжелый рюкзак, набитый заумными книжками. Слепнуть и сутулиться при настольной лампе. И все только потому, что старой ведьме хотелось почетную грамоту.

И хотя из педагогических принципов он не должен был так говорить, Мезенцев не удержался:

— Ты головой подумай — она тобой пользуется, а ты позволяешь. — Голос его был твердым, Ян смотрел на него круглыми от удивления глазами. Никогда еще никто при нем не изобличал взрослых и не учил не доверять им. Но дальше Мезенцев сказал такое, что мальчик задохнулся от недоумения. — Пошла она к черту со своими конкурсами! Пусть сама участвует, если ей так хочется.

Увидев его взгляд Мезенцев прикусил язык и снисходительно потрепал мальчика по макушке:

— Я же не говорю, что заниматься не надо. Учись, — он ободряюще улыбнулся, — только не перебарщивай. Все хорошо в меру, знаешь?

— Таких пословиц много! Всякое дело мера красит. Без меры и лаптя не сплетешь. Душа меру знает. По мерке масте…

— Знаешь, — Мезенцев рассмеялся. — Так что, не надо никому ничего доказывать. Мне твои оценки не нужны. Учиться надо, но не для нее, не для меня. А для себя, понимаешь? — мальчик неуверенно кивнул, хотя особого понимания в его глазах и не было. И Мезенцев уверенно заключил, — а в десять домой. Идет? — и он серьезно протянул раскрытую ладонь.

Ян расцвел в довольной улыбке и его ладошка утонула в большой мужской руке. Мезенцев тронул машину с места.

Он твердо и неколебимо решил вбить в голову Яна, что любить того должны не за достижения и успехи, а просто за него самого. Ян должен был поверить, что стоит чего-то сам по себе, а не только вкупе с академическими достижениями.

60

Кира стояла в школьном дворе и тоскливо смотрела на забор. Взгляд у нее был пустой и отрешенный. И все то время, что девочка переминалась с ноги на ногу у облезлых колонн фасада, она не выпускала из рук телефон. Бросив полупустой рюкзак у окна.

В эту субботу класс не учился — ездил на большую экскурсию. И вернулись ребята почти затемно.

Об этом предупредили заранее и отец обещал Киру встретить. В отличие от одноклассников она жила не в соседнем дворе, а на другом краю Балашихи.

Но отец забыл.

Кира в очередной раз набрала номер, дослушала до последнего гудка и нажала отбой. Когда разъезжались-расходились по домам одноклассники, она пережидала в холле, там где никто не мог увидеть, что за ней не приехали. Ей было стыдно. Не хотелось, чтобы на нее смотрели с любопытством. И злорадствовали те, кто вчера завидовал.

И вот уже сорок минут девочка стояла у дверей школы и ждала. На улице медленно темнело.

Ей было отчаянно страшно, что снова случится скандал. Мать, конечно, не поверит, что отец задержался на работе. И потому Кира не шла на автобусную остановку, а продолжала стоять на месте, переживая, сжимая телефон и как маленькая бормоча заклинание: «пусть папа приедет поскорее».

— За тобой тоже опаздывают?

Девочка вздрогнула и обернулась. По сторонам школьной двери было два окна. У одного из них стояла Кира. На отливе второго лежал школьный ученический рюкзак. Возле которого притулился Ян Романов.

И Кира увидела его только сейчас не потому, что одноклассника не было там раньше. А потому что Романова никто никогда не замечал. Пока он не начинал встревать на уроках.

По какому-то молчаливому уговору никто в классе никогда не разговаривал с одаренным одноклассником. Он был младше — совсем малыш. И настырный всезнайка — каждый уже успел получить от него обидное замечание. А никому не нравится, когда тебя заставляют краснеть и поправляют у доски на уроке.

Кира глянула на него через плечо и грубовато бросила:

— Тебе какое дело?

Обычно она была миролюбивой. Очень милой. За всю жизнь Кира еще ни с кем по-настоящему не поссорилась и всегда стремилась сгладить чужие конфликты.

Но не сегодня. Сейчас девочка была так расстроена, а бестактный вопрос настолько разбередил ее душевные муки, что она повела себя непривычно грубо. И сразу отвернулась.

Одноклассник помялся на месте и умолк.

Но уже через минуту снова не выдержал:

— Холодно, — искоса посмотрел он на Киру, — тебя тоже каппа выгнала?

Девочка хмыкнула было, но потом заинтересованно скосила глаза:

— Кто?

Тот обнадеженно заулыбался:

— Каппа — это японский водяной. А ты не знала? — и охотно продолжил, — фольклорная тварь, сочетающая в себе лягушку и черепаху. Вместо носа у нее клюв, на пальцах перепонки, а на голове шерсть. Капа всегда воняет тухлой рыбой и носит на голове блюдце.

Кира фыркнула, не удержалась и рассмеялась. Ее в самом деле выставила за порог пожилая техничка — сварливая старуха, очень напоминающая лягушку. И черепаху тоже.

Та закручивала волосы в неопределенное гнездо на макушке, которое при должном воображении правда смахивало на блюдце.

И старуха отвратительно пахла!

— Меня она тоже выставила, — грустно вздохнул мальчик и пожал худенькими плечами. Кира тоже была низкорослой и ей часто доводилось чувствовать себя младше одноклассников, и потому девочка вдруг почувствовала к нему расположение. И вполне миролюбиво улыбнулась:

— И правда похожа.

Мальчик помялся, а потом вопросительно глянул на нее от своего окна:

— Хочешь — давай погуляем? — он зябко поежился, — мне холодно так стоять. А тебе я про каппу расскажу, я много легенд знаю!

Кира с сомнением глянула на пустые и темные ворота. Если бы в них въехала машина — ее было бы видно из любого угла двора и даже со спортивной площадки.

Мальчик убеждающе заглянул ей в лицо:

— Мы только во двор, оттуда все машины видно. За мной тоже скоро приедут.

От этого уверенного «скоро приедут» у Киры резко поднялось настроение. Это было сказано так уверенно, что она вдруг тоже поверила, что отец вот-вот ее заберет и все обойдется, а потому охотно кивнула:

— Хорошо, пойдем.

Ян с готовностью подхватил свой громоздкий рюкзак:

— А ты знаешь, что каппа волшебная? Да! Она свою сверхъестественную силу черпает из блюдца на своей макушке. Представляешь? — и рассмеялся, — а как ты думаешь, если нашей каппе волосы растрепать она тоже не сможет нас больше выгонять на улицу?

Кире стало весело.

Дети рука об руку медленно шли по школьному двору и оживленно, забыв обо всем на свете болтали. Им казалось, что на улице стало теплее и промозглый ветер больше не кололся так, залетая в рукава и вороты курток.

— Ага, и мы выгоним ее на улицу, а сами будем ждать в холле. В твоих легендах ничего об это не сказано? — веселилась Кира.

Нелюбовь технички к ученикам была притчей во языцех. Никогда она не впускала в школу опоздавших или забывших вторую обувь, остервенело ловила любителей погрызть семечки и могла даже обыскать тех, кто не давал ей должный отпор.

Ребята добрели до турников, уселись на холодные перекладины, свесив ноги по сторонам железных реек. Они болтали о пустяках и казалось не ждали вовсе, когда их заберут, а просто смеялись, как часто веселятся школьники, пораньше отпущенные с урока.

— Почти, — улыбался мальчик, — ее можно победить, нам просто надо найти борца сумо. У тебя есть знакомый борец сумо? Каппа любит сумо. Надо вызвать ее на поединок, а перед началом его поклониться. Каппа поклонится в ответ, — он вскинул руки, — вода из блюдца прольется и она потеряет свои силы.

Раньше Кира как и все считала, что Романов отвратительный всезнайка и разговаривать с ним невозможно. А оказалось, что это даже весело, а в том, что он так много всего знает в сущности даже нет ничего плохого — это тоже интересно.

К тому же Ян весело и заразительно смеялся и, кроме возраста, мало чем отличался от них всех. И зря этот мальчик казался ей таким странным, будто с другой планеты. Он был просто очень умным и немного младше.

С каппы как-то перешли на воду, на море, на которое Кира ездила каждый год, а Ян, который, как знали все в классе, был сиротой и жил с дядей, еще ни разу.

— А я люблю рыб, даже хотела стать зоологом, но пока не решила еще, — Кира повела плечами. — Папа меня раньше каждые выходные в океанариум возил.

— Правда? — восторженно протянул мальчик, — а я там ни разу не был.

— Мы же ездили с классом.

Мальчик беспечно пожал плечами:

— А я тогда в этом классе еще не учился. Меня перевели — и я все пропустил. А вообще-то я экскурсии очень люблю. Только сегодня было не интересно — она мало рассказывала. А ты знаешь, что этот монастырь…

И в этот момент в руке Киры неожиданно завибрировал телефон. О котором девочка, увлекшись, почти успела забыть.

В горле у нее мгновенно встал комок и она поспешно прижала аппарат к уху:

— Папа? — к ней тут же вернулось все то тянущее беспокойство, которое так терзало девочку полчаса назад.

— Прости, принцесса, ты звонила? — отцовский голос был весел и спокоен. Кира с замиранием сердца прислушалась и легко различила на заднем фоне звуки музыки и женский смех.

— Ты обещал меня забрать, — пробормотала девочка, едва шевеля языком. Ее голос был тускл и невнятен.

— Да? — едва заметно удивился отец. — Ну прости, принцесса. Я на совещании задержался.

Кира отчетливо услышала чмокающий звук, будто кто-то целовал отца в щеку. На глаза девочки навернулись слезы.

— Ну ты погоди немножко, погуляй, — отец беззаботно рассмеялся, — я скоро подъеду. — И строго добавил, — только не уходи далеко.

— Ладно, — Кира упавшим голосом пробормотала в опустевшую трубку, — не уйду.

Она опустила замолчавший телефон и бессмысленно уставилась в темноту. Родители снова будут скандалить — это она уже знала точно.

— Что, за тобой еще не едут? — мальчик пытливо заглянул ей в лицо и Кира отвела взгляд, испугавшись, что он заметит навернувшиеся слезы. Отрицательно помотала головой, чтобы ничего не говорить.

Но к ее удивлению мальчик ничего не заметил и наоборот радостно вскинулся:

— Здорово! А то скучно одному ждать. — И он весело и доверительно ей улыбнулся.

Кира тяжело вздохнула:

— Что ты там говорил про монастырь? — ей было совершенно не интересно. Но пусть бы он лучше говорил, чем так внимательно заглядывал в лицо. Кира отвернулась.

Мальчик тут же принялся трещать: про монастырь и про музей в который их сегодня возили и про то, где ошиблась их учительница, которая вместо экскурсовода водила их по галереям, то и дело сверяясь с бумажкой.

И говорил, пока в школьный двор не въехала машина.

— Это за мной! — Ян, который очень увлеченно рассказывал про монастырские подвалы, в которых по слухам святые отцы держали винные погреба, перебил себя на полуслове, и радостно подорвался с турника, — это за мной!

Кира не успела даже попрощаться, как он подхватил рюкзак, уже на бегу едва махнул ей рукой и стремглав кинулся к машине.

Девочка машинально тоже подняла руку, но прощально махнула уже в спину, так, что Ян этого не увидел.

Машина действительно приехала за ним, девочка видела, как он по-хозяйски распахнул дверцу, слышала как оживленно заговорил с водителем. Ему ответил низкий мужской голос. Они вместе возились, убирая рюкзак на заднее сиденье. Мужчина что-то у Романова спрашивал, тот отвечал, оба смеялись. Потом дверца захлопнулась и машина уехала.

Кира осталась стоять у турников одна. И ей вдруг стало так тоскливо и одиноко на темной пустой спортивной площадке, что на глаза снова навернулись слезы.

Отец приехал за Кирой через двадцать минут после того, как домой забрали Яна. Но эти двадцать минут показались ей часом, а то и двумя. По-правде, она пыталась заплакать, но почему-то не получилось. А от этого становилось только тягостнее. Так что долгожданной машине Кира почти и не обрадовалась.

А отец даже не понял, что опоздал. Он приехал веселый, возбужденный. С глупой улыбкой и шутками. И на такого отца Кире смотреть было как-то стыдно и неприятно. Ее отец — импозантный, сумрачный и деловой никогда не вел себя глупо. Он зарабатывал деньги, создавал быт и опекал «своих девочек». Именно отец всегда оставался центом Кириной семьи, ее основой. И она не представляла и не могла себе представить жизни, в которой не было бы отца. А сегодня он был такой суетливый, непривычный. Смешной.

И Кира в неприятном, смущающем непонимании старалась не поднимать на него глаз.

Всю дорогу до дома она думала о том, что соврет матери об их позднем приходе. Потому что понимала, что соврать придется именно ей. Ей придется как-то извернуться, чтобы мама не поняла, что опоздал отец. А он — Кира это видела — даже и не думает о том, что будет дома.

К ужасу Киры мать встретила их в дверях:

— Вы почему так поздно? — сходу закричала она, — я только вошла! А дома никого нет! Я была уверена, что вы дома уже! Антон… — напустилась она на мужа.

Все слова, которые Кира так старательно продумывала и готовила в машине вдруг разом вылетели из ее головы. Вместе с той беззаботной улыбкой, которую она так отчаянно репетировала в лифте. И девочка беспомощно и неубедительно забормотала:

— Это мы с экскурсией… у нас такая экскурсия была, мне так понравилось, а потом мы с Яном, который Романов, который вундеркинд, мы с ним стояли и он рассказывал… — но ее никто не слушал. — … вернее мы в автобусе разговаривали. Мы сидели рядом… в автобусе…

Отец молча снимал ботинки.

Кира ясно понимала, что сейчас снова «будет». Мать тяжелым взглядом смотрела, как отец, не обращая на нее внимания, снял куртку, со вздохом облегчения стянул пиджак. Окатив прихожую незнакомым странным запахом.

— Ты опять… — с предгрозовой мрачностью констатировала мать, — опять, — и в голосе ее появились истерические нотки.

Кира сжалась.

— Ты совсем уже! — завизжала женщина, повысив голос до крика, — это ты ради бляди уже собственного ребенка бросаешь! Гад бесстыжий, — отец не обращая на нее внимания прошел на кухню, мать кинулась за ним, — ты хоть соображаешь что делаешь?

Кира отчаянно зажмурилась. И почувствовала себя виноватой в том, что не смогла правильно и вовремя соврать. Если бы у нее получилось…

А с кухни уже доносились крики и звяканье кастрюль.

— Ты вообще уже ничего не соображаешь, старый кобель! О собственном ребенке не заботишься!

— Ты заботиться замучилась! Дома жрать нечего! Весь день прошлялась, а…

— Я же к матери…

Кире снова захотелось заплакать, но она снова не смогла выдавить ни слезинки. Продолжала сидеть в прихожей на обувнице. Как была — в куртке и мокрых ботинках. Силилась заплакать и никак не могла. Глаза жгло сухим песком.

На кухне отец гремел кастрюлями:

— Накормят меня в собственном дома!? — кричал он тоже, только громче и злее. — Я сколько денег на эту гребаную жратву трачу, а ты ничего не делаешь!

И крики и плач матери:

— Терпенья нет… свою блядь… опять…

Крики доносились до Киры все невнятней и невнятней — так сильно гудел в ее ушах колокол: разведутся, разведутся…

— Ничерта не делаешь, только собой занята. О ребенке она заботится, ты дочь чем кормить собралась? Хоть в дом не заходи! Тут находиться противно. На все наплевала, все забросила. Скоро в грязи задохнешься! Не убираешься, не готовишь. Если бы не я, ты бы и забыла что у тебя дочь есть. Что ты за мать?!

— А что ты за отец? Только по блядям и шляешься! Раз в жизни надо было дочь из школы забрать, так ты ее бросил!

Кире отчаянно хотелось кинуться в комнату, встать между ними и закричать: «хватит, хватит, пожалуйста! Перестаньте!». И кричать, пока они не замолчат.

Но конечно она не смогла.

И уже не верилось, что час назад она жалела этого Яна Романова за то, что он сирота…

В то время, когда Кира уже сидела в своей комнате, Ян до дома только добрался. Всю дорогу от Балашихи до самой Москвы он неумолчно трещал, рассказывая про школу, про экскурсию и про Киру, с которой ему было очень весело.

Мезенцев по большей части только кивал и улыбался. Забирать мальчика из школы на машине было долго и хлопотно, но он не мог позволить тому одному ездить в электричке по ночам, когда темно. Так что душевное спокойствие ему стоило двух часов туда и двух обратно.

— Помыться, поесть и спать — на все про все у тебя час, — он легким подзатыльником затолкнул замешкавшегося мальчика в квартиру и захлопнул дверь.

Но в то время, как Мезенцеву хотелось видеть того молчаливым и спящим, Яну напротив желалось бурной деятельности. Ведь стояла суббота, завтра с утра не нужно ехать в школу, а значит и спать ложиться казалось вовсе необязательным.

— Нет, — он с беспечной уверенностью замотал головой. — Не хочу. А можно я возьму твой компьютер? Мне очень надо!

Если бы Ян хоть вполовину понимал все то, что прочел у Достоевского, то догадался бы, что именно это и называется «наглость наивности».

— Разумеется нет, — Мезенцев решительно покачал головой, — я же сказал: ванная, ужин, диван.

— Но ведь суббота! И вообще, — мальчик недовольно пожал плечами, — не буду я мыться. Я уже в среду мылся.

— А сегодня суббота. — Мезенцев хмыкнул. С появлением Яна никто бы уже не мог пожаловаться, что в этом доме жить скучно. Ян был забавен до слез в глазах. У Мезенцева вдруг появилось странное ощущение — жизнь наполнилась смыслом.

— И что? — детский голос звенел от переизбытка чувств.

— И то, что нормальные люди, — Мезенцев сделал нажим на последних словах, — каждый день моются.

— Фу! — Мальчик брезгливо наморщил нос и тут же получил воспитательный подзатыльник:

— Это от рубашки твоей фу. От носков фу. Кончай препираться.

Но тот еще продолжал возмущаться, даже когда Мезенцев безапелляционно подталкивал его коленом в сторону ванны:

— Стив Джопс тоже не мылся! Ты читал его биографию? Когда Стиву Джопсу было двадцать лет, он…

— Стань сначала Стивом Джобсом, я тебе тогда разрешу делать все, что душе угодно.

Тут они добрались до двери:

— Да ты хоть знаешь, что нарушаешь мои гражданские права? Ты унижаешь мое достоинство! Дети имеют такие же права, как и взрослые. И мое личное пространство… — он уперся о косяк, — в условиях демократии, ты…

Но железная рука Мезенцева одним легким движением протолкнула его внутрь.

— А у нас не демократия. У нас туземное племя. И вожак — я. — Он с мягким хлопком закрыл дверь.

Хотя оттуда еще донесся последний беспомощный, но неоспоримый аргумент:

— Так не честно!

Ответа не последовало и немного подумав в кране зажурчала-таки вода.

А Мезенцев пошел греть ужин. И нет-нет да и начинал смеяться. Жизнь и правда наполнилась смыслом.

61

Мел звонким молотком колотил по доске. Настырно и вызывающе заявляя «я умнее вас всех. Поспорьте со мной!»

Ян, уставившись на доску, с сумасшедшей скоростью выколачивал решение, по очереди раскрывая боковые створки и исписывая поверхность аккуратным убористым почерком. Но никто с ним и не спорил, учительница даже не часто оборачивалась — она и так знала, что Романов решит верно. Она вообще специально дала ему эту огромную, бесконечную задачу из дополнительного учебника, чтобы отвлечь от урока.

Но вот тот закончил и уставился на учительницу вопросительно и вместе с тем требовательно:

— Я еще через синус угла могу решить. Надо?

Та только отмахнулась:

— Остальным отвечать времени не хватит, вытри доску и садись.

Мальчик разочарованно насупился, неохотно стер надписи и убрался восвояси.

В классе вяло поднялась пара рук. Но учительница уткнулась взглядом в журнал, поводила пальцем по строкам, и решила:

— Ставицкая, к доске.

Кира через силу поднялась.

Она была убежденным гуманитарием: по литературе и истории всегда были пятерки. Но вот точные науки давались девочке с трудом. Впрочем, сегодня она не ответила бы и на литературе. Голова Киры была наполнена вязким гулом и эхом родительских криков. Она плохо спала ночью, вяло ела с утра. И почти ничего не соображала, тупо уставившись в учебник.

— Сто двадцать второе, — коротко затребовала учительница и Кира уткнулась в книжку, теребя в пальцах пачкающийся кусочек мела.

Спустя минуту девочка принялась вяло чертить угол, то и дело поглядывая в задание и на учительский затылок.

Но стоило ей только закончить первую линию и приступить ко второй, с задней парты раздался звонкий уверенный голос:

— Не правильно, там не прямой угол.

Кира поспешно глянула в учебник и тоже поняла свою оплошность. Торопливо схватив тряпку стерла неверную часть — стала перечерчивать.

— Все равно не правильно! Там не может быть острого угла.

Учительница в некотором раздражении глянула на последнюю парту:

— Ян, мы еще не знаем какой там угол, мы его не вычислили.

— Знаем. Это же очевидно.

Для Киры это вовсе не было очевидно и девочка сконфуженно вчитывалась в условия задачи. Но чем больше вчитывалась, тем меньше понимала. Требовалось вычислить какой-то угол, но вот какой? Голова ее по прежнему оставалась пустой и мутной.

Девочка неуверенно посмотрела на доску, стерла еще раз, не решаясь чертить заново.

— Ну Кира, не тушуйся, — подбодрила учительница, недоуменно глянув на девочку. — Продолжай.

Но почему-то от ее доброжелательного, почти ласкового голоса у Киры комок подкатил к горлу.

— Светлана Алексеевна, можно я помогу? — мальчик с последней парты нетерпеливо подскочил на месте, — я уже в уме посчитал.

Учительница не выдержала и звонко хлопнула ладонью по столу:

— Ян, мы помним, что ты самый умный! — раздраженно бросила она, — помолчи.

Тот обиженно умолк, но это не сильно помогло.

Кира смотрела в книгу и уже решительно ничего не понимала. Да и не хотела понять. Этот позорный урок стал последней каплей. Ей было больно и стыдно. В задачу она уже почти и не вчитывалась, тупо перебирая слова, будто бусины, но не понимая их смысла. Сосредоточиться не могла и думала только о том, что сейчас опозорится перед всем классом и над ней будут смеяться.

В спину ей смотрели десятки глаз.

— Почему? — мальчик с последней парты недоуменно и возмущенно повысил голос, он зазвенел под потолком. — Я же знаю, а она нет! Там все совсем просто. Дайте я покажу!

Девочка вспыхнула, к глазам неожиданно подкатили слезы, так и не пролившиеся дома. Щеки ее горели, губы задрожали, и Кира, вдруг захлопнув учебник, бросила его на ближайшую парту и опрометью выскочила за дверь.

В классе повисла удивленная тишина. А потом доведенная до края учительница с силой ударила по столу ладонью — ручка, лежавшая на журнале подскочила:

— Романов, выйди!

У мальчика с задней парты недоуменно вытянулось лицо:

— За что?

Но сегодня преподавательница геометрии была сыта этим ребенком по горло и, не вдаваясь в объяснения, непререкаемо рявкнула:

— Выйди я сказала!

Мальчик удивленно глядя на нее круглыми глазами медленно поднялся. Будто никак не мог поверить, что его — Яна Романова — могут выгнать с урока. Медленно, не сводя с учительницы вопросительного взгляда, пошел к дверям. Но та молчала, беспощадно прямо держа спину и глядя прямо перед собой.

Только когда дверь захлопнулась учительница выдохнула и устало провела руками по волосам, инстинктивно приглаживая их, чтобы привести в порядок. Хотя ее прическа была единственным, что оставалось в порядке в этом классе.

Кира добежала до туалета уже вся в слезах. Дело было не только в этой злополучной задаче. Если подумать — никто не стал бы над ней смеяться. Ведь Романов мог сделать такое замечание любому. А кроме него никто не решил задачу в уме, а потому и смеяться тут было нечему.

Но Кире хотелось плакать.

Все вдруг стало так тускло и беспросветно, что слезы сами катились из глаз, и она с трудом удерживалась от того, чтобы заплакать в голос.

Начиная с субботы, когда отец забыл заехать за ней школу все пошло наперекосяк. В воскресенье родители друг с другом не разговаривали. А Кира из кожи вон лезла, чтобы сделать вид, что все хорошо. Ходила, то и дело улыбаясь, как дурочка. И делала вид, что ничего не замечает. Отчаянно надеясь, что если ей удастся их отвлечь, то все снова будет хорошо. Только все попытки Киры разрядить обстановку закончились ничем. А вечером отец снова ушел.

И мать металась по квартире, плакала, заламывала руки. Звонила бабушке и подругам.

Но дома она была спокойна.

А теперь так позорно разревелась в школе. Да еще из-за какой-то глупости, на которую не стоило даже обращать внимания.

Плакала она долго. Стоя у раковины и вдыхая удушливый запах хлорки, Кира изливала все свои горести.

И даже когда возвращалась в класс — с некрасиво опухшим носом и красными глазами — все еще продолжала всхлипывать.

У дверей кабинета математики тоскливо маялся Романов. Висел на подоконнике, заглядывал в приоткрытую дверь, изнывал, но не решался зайти.

Кира поджала губы и отвернулась. Она тоже стеснялась зайти в класс. А потому, чтобы не встречаться взглядом с мальчиком, встала у другого окна. До звонка оставалось всего несколько минут и Кира твердо вознамерилась переждать их тут. А потом гордо и непреклонно подняв подбородок войти, но не отвечать ни на какие вопросы и сочувствия не принимать.

Лицо мальчика приняло растерянное и вопросительное выражение:

— А ты что плакала? — он посмотрел с таким искренним огорчением, что Кира даже опешила.

Будто и не видел, как она убежала оконфузившись на уроке. И теперь расстроился за компанию, беспокойно заглядывая ей в лицо.

Кира с угрюмым недоумением буркнула:

— Сначала обижаешь людей, потом удивляешься.

— Я? А когда я тебя обидел? — мальчик растерянно сморгнул.

И так очевидно растерялся, что даже обижаться на него стало как-то глупо.

— Думай в другой раз, прежде чем говорить. — Только и сказала Кира, бросив на него тот строгий взгляд, какой иногда бросала Капитолина Елисеевна на провинившихся учеников.

Она неожиданно почувствовала себя совсем взрослой и даже забыла о том, как плакала минуту назад. Особенно когда Романов — сконфуженный и несчастный — послушно кивнул. Лицо его стало бледным, каким-то совсем детским, как у второклассника, и пристыженным. Будто никто никогда и не делал ему раньше замечаний.

Девочка с деланой неохотой сменила гнев на милость:

— Ну и что хорошего в том, чтобы быть таким умным? Всех обижать? Ты поэтому никому и не нравишься.

Ян смотрел на нее с неподдельным изумлением:

— Не нравлюсь? Я? — в голосе его зазвучали возмущенные нотки, — но я же самый умный, у меня одни пятерки по всем предметам!

Кира фыркнула и даже улыбнулась:

— Поэтому и не нравишься, кичишься своими оценками и всем в нос тыкаешь. — И почему-то совсем перестала дуться. В общем, не так уж сильно он ее и обидел. Девочка задумалась на минуту, а потом совсем другим миролюбивым тоном спросила, — у тебя друзья есть? Ну, — она неопределенно повела подбородком, — не здесь, не в школе.

Вопрос, казалось, поставил мальчика в тупик. Он задумался, не зная как ответить, а потом протянул:

— У меня была сестра. — Еще подумал, а потом тяжело по-детски вздохнул, — только она умерла.

И в этой своей искренней доверительности он показался девочке совсем не злым, а славным и симпатичным У него ведь тоже не все всегда было хорошо. У него умерла сестра и не было друзей.

Кира почти неожиданно для себя самой вздохнула:

— И у меня тоже друзей нет.

Мальчик уставился на нее во все глаза:

— Правда? А я думал ты со всеми дружишь.

Девочка хмыкнула и покачала головой:

— Я просто не ругаюсь ни с кем. Я неконфликтная, — ввернула она мамино слово. Замолчала, а потом вдруг горестно созналась, — у меня дома родители ругаются.

Ей почему-то очень захотелось это сказать. Так сильно, будто если она ни с кем не поговорит, то внутри что-то взорвется или лопнет.

А Романову — чувствовала она — можно такое сказать. Он никому не расскажет.

И ей стало легче. Хотя еще два дня назад Ян Романов был последним человеком, с которым Кира могла бы подружиться.

62

В мерном течении будней ничего существенного до конца ноября не произошло. Удивительно, но так круто изменившийся быт Мезенцева как-то очень быстро стал привычным.

Ян прижился. Стал частью жизни и дома. Теперь войдя в квартиру уже нельзя было сказать: здесь живет молодой холостяк, чистоплотный и аккуратный. Теперь, едва раскрыв дверь, любой входящий сказал бы: тут несомненно живет ребенок.

Вместе с мальчиком в доме поселился неистребимый, но в чем-то очень трогательный кавардак. Всюду валялись его вещи: кеды, школьные рубашки, тетрадки, учебники и пустые чашки. Мезенцев с беспорядком боролся вяло, без огонька, только по инерции расставляя все по местам. В душе ему даже нравилось то, как теперь выглядит квартира. Она стала живой — уютной. Будто в ней жила семья.

Яну же брать вещи и никогда не класть их на место, казалось, приносило какое-то странное самодостаточное удовольствие. Сути которого Мезенцев долго не мог постичь, прежде чем как-то раз не вспомнил сухую бездушную квартиру профессора. Мир-правильно-расставленных-вещей. В котором ребенку не могло быть комфортно.

Сам Ян к новому местожительству привыкал долго, но приятно. Каждый день воспринимая как сюрприз и нежданный подарок. Он бегал из комнаты в комнату, все хватал, везде лазил, валялся на кровати Мезенцева и оставлял огрызки на его тумбочке. Разбрасывал кругом раскрытые и перевернутые книги. Все ему было важно, все интересно.

Он много читал. За едой, в ванной, в постели. И хватался за все подряд, даже за откровенно скучные и неинтересные книги, вроде юридических справочников или сборников разъяснений ВАС.

До того Мезенцев считал, что современные дети уже давно не ходят в библиотеки. Его мать постоянно покупала книги для подростков, пытаясь приучить Никиту к чтению, отчего брать их в руки становилось как-то не интересно. У Яна же были горы библиотечных томов, которые он беспрестанно приносил и уносил.

И все прочитанное запоминал почти дословно. Зачастую даже не до конца понимая сути. И цитировал к месту и не к месту, иногда смеша, иногда донимая своими комментариями. Как-то вечером подошел к Мезенцеву с вопросом, бережно прижимая к груди Джойсовского «Улисса». Тот поперхнулся и, промямлив что-то невразумительное, книгу отнял. По счастью, Ян, несмотря на уверения в обратном, ничего не успел понять по части авторских метафор.

Удивительно, но даже при такой книжности Ян оставался мальчиком живым и веселым. Первое что слышал Мезенцев по утрам, еще даже до сработавшего будильника — его звонкий голос. И в отсутствие его уже начинал чувствовать себя неуютно, будто из дома пропало нечто важное и квартира странно пуста.

Хотя нельзя не признать и того, что перемены произошедшие в жизни Мезенцева перевернули быт с ног на голову. Он больше не мог позволить себе засидеться до полуночи на работе или проспать до десяти. С утра нужно было вскочить ни свет ни заря, чтобы отвезти Яна на электричку. Вечером его нужно было забрать с занятий, покормить и затолкать в ванную, выслушать его трескотню об уроках и в ответ бездумно покивать. Сутки пролетали так быстро, что падая в кровать, Мезенцев каждый раз удивлялся куда пропал целый прожитый день. А личная жизнь пропала напрочь.

И все же, несмотря ни на что, так просто, легко и откровенно счастливым Мезенцев еще никогда себя не чувствовал. Это заметила даже мать, к которой он коротко забежал пару раз дожидаясь Яна после субботних уроков. Забежал, но ничего не рассказал. Уже давно забыв каково это — делиться с матерью своими новостями и проблемами.

А проблемы были. Еж оказался прав — это даже не собака. Дети — это шум, волнения, тревоги, лишние траты, куча хлопот. Когда у тебя в доме живет ребенок поневоле придется готовить, даже если сам прекрасно обошелся бы пиццей из супермаркета, женщину не приведешь, с приятелями в баре до полночи не просидишь. Дети опаздывают, теряют ключи, могут разбить хозяйскую вазу и болеют ангиной. Они спорят, препираются и теряются в самый неподходящий момент.

Но самое худшее — за детей ты несешь ответственность. И Мезенцев осознал всю тяжесть такой ответственности в самый обычный погожий ноябрьский день, когда ничто этого не предвещало.

В тот раз он слегка опоздал забрать Яна с занятий, что случалось довольно часто. Мальчик обычно безропотно ждал на автобусной остановке. И Мезенцев, не волнуясь, свернул к тротуару возле желтого козырька круглосуточного магазина. Огляделся, ища глазами знакомую зеленую куртку.

И тут же забыв обо всем подорвался из машины, даже не заглушив движка.

В противоположном конце остановки стояла тонированная черная двенашка с покореженным бампером, вывернутым наизнанку крылом и битой задней фарой. В машине сидели то ли трое, то ли четверо узколобых мужиков, неопределенной национальности. Их небритые отекшие лица свидетельствовали о длительном неконтролируемом запое. Мужики смеялись и подначивали стоящего у раскрытой двери ребенка, а тот с очень серьезным видом кивал, оживленно жестикулировал, показывая в сторону шоссе, что-то горячо объяснял и, как с ужасом понял Мезенцев, собирался сесть в машину.

И ни один человек, стоявший на остановке, ничего не предпринимал и даже не оборачивался в сторону подвыпившей компании.

Мезенцев бегом преодолел расстояние между двумя машинами и едва успел схватить мальчишку за шкирку как раз тогда, когда тот послушно кивнул в ответ на слишком громкую для трезвого человека просьбу: «давай-давай, малец, садись — показывай дорогу».

— Ты что делаешь? — Мезенцев рывком потянул на себя мальчика и одним резким движением отвернул того от дверцы машины.

Ян, подняв глаза, удивленно ойкнул и принялся объяснять беспомощно и нелепо:

— Дорогу показать, они просили дорогу показать — им в Ленинку надо. Заб-блудились, — слегка заикнулся он, когда Мезенцев, не дослушав, дернул его за плечо и, размашисто шагая, потащил к своей машине.

Мужики в битой двенашке развеселились:

— Эй куда! Нам в Ленинку надо. Прям позарез! — раздался нестройный гогот.

— Пошли отсюда, — Мезенцев стиснул зубы и, не глядя назад, тащил мальчика за собой. Тот то и дело порывался обернуться и, судя по всему, извиниться.

А сзади уже слышалось:

— Эй, чувак, малец обещ-щал дорогу показать! Забавный пацан у тебя! Сын?

Мезенцев по опыту знал, что на такой стадии опьянения переход от любви ко всему свету, до буйного озлобления обычно занимает с полминуты и повода не требует. Вот повеселились — теперь можно и помериться. Потому не удивился, что следующая фраза прозвучала кардинально вразрез с предыдущей:

— А ты ка-азел, мудак. Оборачивайся, я с тобой говорю!

Мезенцев толчком запихнул мальчика на переднее сиденье, тот едва успел подтянуть ранец, и с грохотом захлопнул дверцу. Могло дойти и до мордобоя.

— Че, бля, самый умный! Оборачивайся, когда с тобой говорят!

Мужиков распирало, мужики негодовали.

Но разборок по счастью не случилось. Неожиданный густой сигнал раздался прямо за двенашкой и ее подпер большой красный автобус. Толпа на остановке оживилась.

Автобус все напирал и напирал, выдавливая малолитражку с остановки. Так что двенашке ничего не оставалось, кроме как, злобно саданув напоследок сигналом, рвануть с места и освободить пространство.

Покрышки взвизгнули, движок взвыл и машина опасно вильнула сразу на середину проезжей части.

Маленькая «мазда» уходя от столкновения вывернулась у нее из-под бампера. Раздался возмущенный тонкий гудок.

И тут же еще один громкий и басистый. В сторону ушел внедорожник, за ним «тойота». Двенашка нетвердо заметалась по дороге, рыская по полосам. И едва не угодила под грязный непробиваемый борт «КАМАЗА». Снова раздался визг пережигаемых покрышек. И сопровождаемая гудками, битая машина, наконец, свернула в первый попавшийся переулок, исчезнув из виду.

Мезенцев проследил за машинами, чудом избежавшими ДТП, и тут впервые понял что такое ответственность.

Она тяжелым кулем свалилась ему на плечи, придавила бетонной плитой.

— У тебя что в голове?! Ты зачем садился к ним в машину? Они же пьяные, ты что с ними разбиться хотел?!

Глаза у мальчика были растерянные. Ян недоуменно пожал плечами:

— Да ты что, я же умею с пьяными разговаривать. Я сто раз разговаривал! — шепотом, покраснев «объяснил» он. И еще тише, как большую тайну, добавил, — Лиза часто пьяная бывала.

Мезенцев распалился:

— Ян, ты одного пьяного человека видел. Родного! Что ты сравниваешь?! Это чужие люди, ты же их не знаешь!

Но мальчик неопределенно пожал плечами:

— Им просто на выезд надо, они в театр ездили, а потом заблудились. И показать просили.

— Зачем ты вообще с ними разговаривал?! — мысленно схватился Мезенцев за голову.

Тот удивился еще больше и растерянно почесал переносицу:

— Ну они же спросили… они к остановке подъехали. — Ян совершенно не понимал что сделал не так и в чем его проступок. Он жил в каком-то совершенно своем мире заполненном представлениями о людях, почерпнутыми из книжек и собственного разумения одиннадцатилетнего ребенка.

Мезенцев только сейчас начал понимать до какой степени тот не социализирован.

— Ты мне объясни: почему другие дети к ним не подошли? Там полно детей на остановке было!

Мальчик пожал плечами и Мезенцев ответил за него сам:

— Да потому что нельзя вот так просто подходить к кому попало! Нельзя разговаривать с незнакомыми, с пьяными, нельзя садиться в чужие машины, брать у незнакомых людей вещи. Это все знают!

— Почему? Ведь это не вежливо! Если тебя спрашивают, то надо ответить! — мальчик непонимающе замотал головой, — ведь Нелли разговаривает с Иваном Петровичем, и брат Алеша с детьми дружит и с Колей, и князь Мышкин…

— Это в книжках!

Мезенцев попытался вспомнить, что в детстве говорила мать на тему «почему», но не смог. Он уже вырос с этим знанием. Этот постулат был вколочен еще в том возрасте, когда не задают вопросов, а слепо впитывают родительские наставления. Это не надо было объяснять.

А в одиннадцать Ян вполне естественно требует объяснений — причинно-следственной связи. Вот и объясни ему почему книги расходятся с действительностью.

На первых курсах вместе с Никитой учился его приятель — Пашка Васильев. Потом их разделили потоки и Пашка ушел на «уголовку», теперь работал в прокуратуре, в основном «по детям». Последнюю пару лет они изредка встречались за пивом и естественно говорили о работе. И тогда все рассказы Павла сводились к тому, что: тут ребенок пропал — там, в лесу труп нашли — в овраге портфель. Там расчленили — в парке нашли руку, в стовке ногу, здесь забили, собаки загрызли, разбитой бутылкой зарезали, машиной сбили и бросили.

Вот и попробуй объясни.

Мезенцев с трудом взял себя в руки и постарался заговорить спокойно:

— Слушай, ты же взрослый пацан. Сам понимаешь, что нельзя садиться в машину к чужим, уж тем более к пьяным. Ну думай уж, прежде, чем делать.

Тут сбоку оглушительным паровозным гудком просигналил автобус, закончивший сгружать-загружать пассажиров, и Мезенцев, наконец, спохватился, что и сам стоит под знаком, поспешно трогая с места.

Достоевский. Какое отношение он имел к реальной жизни? Как мог помочь одиннадцатилетнему мальчику справиться с обычными бытовыми вопросами, с которыми каждый ребенок сталкивается ежедневно. И которые для других детей не несут никакой опасности и не представляют проблем.

— И хватит уже читать то, чего не понимаешь! — в сердцах бросил он напоследок.

Всю дорогу до дома Мезенцев объяснял и объяснял, тщательно подбирая слова, в ответ на которые Ян послушно кивал. Но было в этом послушании что-то бездумное, будто он так до конца и не проникся. Будто заучивал алгебраическую теорему, доверяя учителю, что-то сродни «ну раз вы так настаиваете, я конечно соглашусь».

На следующий день Мезенцев купил ему телефон. Самый простой и дешевый — с деньгами было несколько туговато. Но покупал не в порядке баловства, а для собственного спокойствия. Раз появившись это тяжелое чувство ответственности никуда не уходило, затаившись тяжелым кулем где-то на дне желудка и то и дело прорываясь беспокойством. Так что лучше было сейчас купить телефон на последние деньги, чем ждать получки и нервничать.

Простоту и дешевизну он постарался искупить брелоком в виде человека-паука. Сам бы конечно не догадался, но посоветовала продавщица. Улыбнулась, спросила сколько лет мальчику и выбрала из многоэтажной елки, стоящей у кассы. Сказала, что должно понравиться.

Яну не понравилось. При виде брелока он скорчил презрительную гримасу и недовольно надулся:

— Это для маленьких. Я такую ерунду не смотрю.

Мезенцев немного смутился и примирительно предложил:

— Ну не нравится — сними да выкини.

Ян очень серьезно и снисходительно кивнул, сжимая телефон двумя руками сразу.

Но ничего снимать и выкидывать не стал. Подарок привел его в какой-то странный, тихий благоговейный трепет, в котором мальчик находился весь вечер до самой ночи. Он зачем-то прочитал инструкцию несколько раз, бережно уложил на полку пустую коробку с зарядником и, делая уроки, то и дело бросал взгляд на сотовый, будто опасался, что в следующий раз его на месте не окажется.

Ложась спать он, любовно погладив экран, положил телефон в изголовье, как делают одни только глухие старухи и неврастеники.

И только тогда Мезенцев вдруг задался вопросом — а дарили ли ему до того хоть что-нибудь? Просто так, только для того, чтобы подарить. Лиза, вечно в поисках рубля на бутылку, вряд ли могла купить ему что-то заметное даже при большом желании. А профессор… Профессору это скорее всего просто не приходило в голову. Считая, что снабдив мальчика всем необходимым для жизни и учебы, он выполнил свой долг, старик просто никогда не брал в голову, что детей иногда жизненно необходимо просто баловать.

Первое, что сделал Ян поутру, еще даже толком не проснувшись и не открыв глаз — схватил телефон.

Подаренный ему телефон с болтающимся на нем брелоком в виде человек-паука.

63

— Посмотри, что мне купили! — Ян протиснулся между двумя длинными вешалками, отирая плечами вещи. Зимой, когда куртки сменялись шубами и пуховиками, в школьной раздевалке становилось не протолкнуться, отчего стояла страшная духота. Помещение маленькое, а ребят много.

Кира как раз совала в пакет сменную обувь:

— Что?

Не то чтобы они так уж много общались. Просто иногда переговаривались на переменах. Но Яну похвастаться было больше не перед кем и потому он первым делом побежал искать Киру.

А самой Кире в последнее время все тяжелее было общаться с одноклассниками. Она замкнулась, стала молчаливой. Гам и крики вызывали в ней желание поскорее уйти домой.

Хотя и домой тоже совсем не хотелось.

— Телефон. Смотри! — лицо мальчика светилось от восторга. Он сунул ей под самый нос простенький аппарат. Секунду посомневался, а потом все же доверил и передал в руки. Ревниво глядя, чтобы она чего не сломала.

Как будто тот действительно можно было сломать.

Кира вяло улыбнулась — «Нокия» была простенькая, из тех, которые носят бабушки. Да еще и с детсадовским брелоком в виде человека-паука. Такие в классе были всего у пары человек. Все остальные давно хвастались новыми большими телефонами с яркими игрушками. Что мальчишки, что девчонки наперегонки пили из родителей кровь, выпрашивая покруче и понавороченней.

А Романов и этому был счастлив:

— Гляди, я во всем разобрался и уже номера в книгу забил.

Он прижался к девочке плечом, чуть не толкаясь.

Кира натянуто улыбнулась:

— Здорово. Мне нравится.

И пожалела Романова. Раз он сирота и живет у родственника, понятно почему у него нет таких вещей, как у всех. Ее дорогой красивый телефон Кире подарил на день рождения папа. В цветной коробке, с ярким бантом. С красивым чехлом в пару. Тогда они все втроем, вместе с мамой, поехали в Москву: ходили в океанариум, в пиццерию, а вечером на спектакль. Папа первый раз подарил Кире цветы. И ей, и маме.

Мальчик не знал о чем думает Кира и зарделся от удовольствия. Демонстрируя чудеса техники, включил дисплей. Экран тускло загорелся.

— Тут все просто, — он открыл адресную книгу.

Кира с удивлением увидела, что в ней тоже все было не так, как у всех. Только три номера, да и те: «Никита», «Дарья Петровна» и «английский язык».

Мальчик, будто услышал, смущенно покраснел:

— А можно я твой номер тоже запишу? Я не буду звонить — честно!

Отказать было неловко. Да и незачем. Все одноклассники созванивались между собой. Они списывались в сетях, обменивались фотографиями, записями. Смеялись друг над другом за глаза и договаривались о больших компанейских развлечениях.

Романову, конечно, никто не звонил.

— Запиши. — Кивнула она и добавила, — и звони. Только не поздно, а то мама будет ругаться.

Кира продиктовала номер, но доставать свой телефон не стала — это было бы некрасиво.

Впрочем, мальчик ничего не заметил. Он осветился счастливой улыбкой. И потом весь день ходил, уткнувшись носом в аппарат и оживленно тыкая клавиши.

С неизбалованным Яном Романовым было просто. Он сейчас оказался единственным с кем можно было общаться, не думая о том, что над ней смеются за глаза. Или злорадствуют. Или жалеют.

Этой ночью отец не пришел ночевать.

Он не позвонил, не предупредил, ничего не сказал, а просто не приехал вечером с работы.

Кира и мать почти не спали.

Девочка сидела в своей комнате и не знала, что и думать. А мать до полуночи пыталась дозвониться отцу. И говорила с подругой, крича и плача в трубку. Потом звонила отцовским друзьям и бросала трубку. Звонила в контору, где ночью никого не было и даже в скорую помощь, где ничего не ответили.

Под утро долго плакала, сидя с ногами в кресле, и там же уснула.

Кира спать боялась, дремала урывками. Переживала и слушала собственное гулко бьющееся сердце. А утром, когда она с открытыми глазами лежала в своей постели и слушала гудящую тишину, разрезаемую громким тиканьем настенных часов, ее переполошил звук поворачивающегося в двери ключа.

Кира, не помня себя, слетела с кровати и босая бегом кинулась в коридор.

Где лицом к лицу столкнулась с отцом.

— Принцесса, а ну-ка найди мне быстренько чистую рубашку, на работу уже опаздываю, — озабоченно нахмурился он и, как ни в чем не бывало, махнул рукой, поторапливая девочку.

Кира опешила, замерла посреди коридора, растерянно глядя, как отец вытаскивает из тумбочки другие ботинки.

А он сварливо одернул ее за нерасторопность:

— Кира, я же попросил — принеси рубашку!

Девочка медленно, на ватных негнущихся ногах, повернулась и побрела в родительскую спальню. Минуту назад она задохнулась от радости — папа вернулся живой и здоровый! А сейчас не знала, что думать. Вяло распахнула шкаф, вытащила одну из десятков почти одинаковых белых и полосатых рубашек, которые помогала гладить по выходным, повесила на руку.

Бесшумно, инстинктивно глуша звук шагов, прошла по коридору, увидела, как в зале, в кресле, уронив голову на руку, тяжелым сном спит мама. И почему-то Кире совсем не захотелось разбудить ее счастливым криком «папа пришел».

А отец уже поторапливал ее, поспешно меняя вчерашнюю, пропитанную смесью незнакомых девочке запахов рубашку на новую. Так же поспешно влезая в темно-серый пиджак.

Потом он подхватил компьютерную сумку, дежурно чмокнул Киру в макушку. И захлопнул за собой дверь.

Мир — ее понятный и привычный мир, единственный, который она знала, вдруг развалился на части. И Кира не могла узнать своего отца, потому что папа вдруг стал уже не ее папой. И что она могла сказать матери, беспокойно и тяжело спящей в кресле в соседней комнате?

Кира не сказала ничего. Малодушно собрала сумку, на цыпочках вышла в коридор. И только оставила на столе нечестную, не правдивую записку:

«Мамочка, мы с папой не стали тебя будить, ты так хорошо спала. Папа отвезет меня в школу».

А когда вечером вернулась домой, там уже был скандал.

— Ты меня что, идиоткой считаешь?! — кричала мать, — думаешь, я не знаю кто она такая?!

Отец что-то вяло бубнил в ответ. Не виновато, не испуганно, а дежурно, скучающе. Так, будто на самом деле ему все равно.

Кира, держа рюкзак в опущенной руке, застыла у порога. Сегодня она ничего не соображала, ни о чем не могла думать. Получила тройку по математике и ничего не решила на контрольной по физике.

— Притащил молоденькую секретутку, она ноги раздвинула и обо всем на свете забыл?!

Внутри Киры разливалось болезненное мучительное удушье. Та женщина. Не бывает на свете ничего страшнее, чем когда появляется та женщина. Когда ругаются родители. Когда каждое слово отдается внутри у ребенка и начинает казаться, что жизнь на этом развалилась и кончилась.

Кира не могла заставить себя раздеться и переступить через порог.

Та женщина.

Разведутся.

Ей отчаянно хотелось побежать в комнату, где ругались родители, заплакать, закричать. И очень-очень попросить отца, чтобы все это закончилось. Чтобы все снова стало так, как этим летом. Где-то в глубине души теплилась наивная вера, что он может это сделать. Ведь папа может все. И он всегда выполнял желания дочери. Даже если чего-то было нельзя, стоило попросить очень-очень и становилось можно. Если бы он только понял, как важно это для нее — для Киры.

Но так поступил бы совсем маленький ребенок. Кире было тринадцать, она уже прекрасно понимала, что это не поможет.

Понимала, но, натянув улыбку на лицо, шла в комнату.

— Привет! — появилась она в дверях.

Родители замерли. Оба резко замолчали, повернувшись к ней. От неожиданно повисшей тишины зазвенело в ушах. Взрослые смотрели на нее удивленно — так, будто Кира что-то разрушила своим появлением, вторглась в ненужное.

Секунда. И мать поспешно отвернулась, пряча красные заплаканные глаза и отекшее лицо. Будто Кире не положено было его видеть. И коротко всхлипнула.

Отец нахмурился. Тяжело, без доброты и ласки посмотрел на Киру. И явно через силу прогудел:

— Кира, уйди в свою комнату.

Тишина повисшая было в комнате рухнула. У матери неожиданно вырвался громкий и болезненный всхлип-стон.

И Кира, сама не понимая как, сделала шаг назад. Она понимала, что не надо сейчас уходить. Что ее присутствие мешает им ругаться. Что только она не дает вырваться лавине.

Но вот дверь уже закрылась у нее перед носом. И снова раздался крик матери:

— Доволен, мразь, доволен? И все из-за какой-то бляди? Да что она такого делает? Мозги она тебе высасывает, да? Да?!

И отца:

— Заткнись, дура! У тебя ребенок в доме!

— О ребенке он вспомнил! Ты о ней не думал, пока всю ночь блядь свою трахал?! А мы тут сидели, ждали тебя с ума сходили?!

Кира, не помня как, едва волоча ноги, дошла до своей комнаты. Села на кровать, сжав коленями стиснутые пальцы.

И продолжала слышать каждое слово:

— Ненавижу. Ненавижу тебя!

— Ты?! Да это я себя проклинаю, что столько лет с такой жил!

— Да она же ведьма! Она на тебя колдует, а ты и рад стараться!

— Идиотка! Дебилка, тебя слушать противно!

— Сволочь, какая же ты сволочь! Если бы я знала…

— Кто захочет жить с такой идиоткой? Тебе лечиться надо, кретинка!

Дрожащими руками, часто поверхностно дыша, нащупала девочка телефон и вытащила его из кармана. Ей уже не было стыдно, и не было страшно, что над ней посмеются или пожалеют. В эту минуту она не боялась ничего.

Кроме криков родителей за стеной.

«У меня родители ругаются», — написала она и, не замешкавшись, отправила сообщение.

— Сука! Истеричка! Да кому ты нужна, убогая?

— Мразь, ублюдок, сволочь! Ты мне всю жизнь угробил! Она тебя тоже бросит! Высосет все деньги и дальше блядовать побежит! Старый идиот, да ей же только бабки твои нужны, тачка, квартира! Прошмандовка деревенская!

— Да вы же сдохнете без меня! Дура! Глупая курица!

— Ненавижу! Ты мне всю жизнь изуродовал! Ах ты подонок, сволочь!

И почти сразу ей ответили: «У меня тоже Денис Матвеевич всегда с Лизой ругался».

Кира не знала, кто такой Денис Матвеевич, и не знала, кто такая Лиза. Но ей на мгновение стало легче. Когда такое случается в твоей семье — кажется, что это навсегда. Когда знаешь, что так было и у кого-то другого, понимаешь, что все пройдет. А значит, это пройдет и у нее.

«Пойди в ванную — ты оттуда не будешь слышать», — посоветовало следующее умудренное опытом сообщение.

Кира всхлипнула и поняла, что так и нужно сделать.

— Сука, истеричка, я тебя в дурдоме запру!

— Подонок! Чтоб ты сдох, чертов подонок!

Кира плотно закрыла за собой дверь ванной, заперла. Крики, окружавшие ее плотным кольцом стали доноситься, как сквозь вату.

По-прежнему звонко звучали только гудки телефонных сообщений:

«Воду включи, я всегда так делал. Она шумит — и ничего не слышно».

Струя, забившая по белому дну ванны, разлеталась мелкими брызгами, шумела и била по ушам. Зажурчал поток, уходящий в слив. Заглушая и перебивая речь, доносящуюся из квартиры.

— …ко

— … раз…

— по…

— нена…

«А еще не выходи, пока они не перестанут».

«И кушать не ходи. А то тебя тоже ругать станут».

«Не выходи пока кто-нибудь не уйдет из дома».

Кира не выдержала и разревелась.

64

— Платит-то сколько? — Еж сноровисто выкладывал из пакетов колбасу, сыр, пиво — в общем всю ту закуску, которую обычно приносят на ночные рабочие посиделки дома у коллеги.

Мезенцев достал ту самую невероятно дорогую бутылку коньяка.

— Четыреста.

Не бог весть какая сумма для московского-то адвоката. Но у Мезенцева это был первый такой клиент. Причем свой собственный, в обход конторы.

Потому и пили и обсуждали, так сказать, на нейтральной территории.

— Ну что, тоже деньги, — тактично, но без видимого восторга сообщил Еж. Для него это был практически месячный заработок или во всяком случае сумма не так уж сильно его превышающая.

Поэтому не так стыдно было, что закуску всегда притаскивал именно Кондратьев.

— Клиентов бы тебе побольше, — хмыкнул тот. — База нужна.

— А где ее взять? — скептически скривился Мезенцев, — мне и этот-то достался чудом. — В самом деле, клиент вышел случайный, через знакомых-знакомых, просто повезло, — да и где я столько времени возьму? И так дома уже не бываю.

— А дело, Мальчик-с-бородой, не в том сколько, а в том каких, — менторским тоном пробурчал Кондратьев, зажевывая колбасный хвостик, — нужны тебе, друг мой, время и удача.

Мезенцев рассмеялся, а Еж загадочно хмыкнул:

— Зря смеешься, Мальчик-с-бородой: будет день — будет пища. — И, глянув на бутылку, скомандовал, — наливай.

Тот согласно кивнул и принялся выкручивать пробку. Она с тугим богатым хлопком выскользнула из горлышка и в воздухе повис едва уловимый терпкий аромат. Голова закружилась от осознания стоимости потребляемого.

— А ну-ка дай сюда, — протянул руку Еж, выхватил бутылку и безо всякого политеса нюхнул горлышко: прислушался к ощущениям, довольно крякнул, — пор-ро-ода, пища богов, — протянул он. И принялся разливать невероятный коньяк по кофейным кружкам.

— А что за дело-то? — бросил он, когда уже отставил бутылку и приготовился пригубить.

— Да так, — Мезенцев неопределенно пожал плечами, и повинуясь Кондратьевскому «ну, за первый человеческий заработок», чокнулся и отпил.

Коньяк как коньяк. Мезенцев ничего особенного не различил. И привычно закусил куском колбасы, продолжая говорить с жестким ломтиком во рту:

— Дело как дело. Деньги брать стыдно.

— А что так? — Еж «напиток богов» оценил по-другому: отпил медленно, смакуя. Покрутил в руках кружку с видами Воронежа, хмыкнул и потянулся за лимоном.

Мезенцев раскрыл было рот, но с мысли его сбила просунувшаяся в дверь встрепанная макушка:

— Я в коридор выйду, ладно? — Янка заглянул в кухню.

Пили там, прикрыв за собой дверь. Не подавая плохих примеров медленно-подрастающему поколению.

— Да, иди, — не подумав, кивнул Мезенцев и вернулся насущному, — обычное дело. Дурак строительством каким-то занимается. Да я толком не разбираюсь, то ли покраска, то ли штукатурка. В общем как всегда — генподрядчик деньги у заказчика взял, двадцать субчиков нанял. Аванс заплатил хорошо, первую процентовку закрыл. А вторую уже нет. И денег не платил. Эти дураки, нет чтобы сразу свернуться, контракт закрыли. На завтраках. А когда, собственно, хватились, там уже — пфф, — издал Мезенцев губами презрительный свист-плевок, — ни денег, ни активов. Идите, судитесь. Говорю ж, лох. Деньги брать стыдно.

И снова потянулся разливать коньяк.

А Янка, воспользовавшись неосторожным разрешением, выскочил в коридор. Где у него были очень-очень важные дела.

Дети сидели в коридоре на холодном подоконнике и обсуждали свои детские секреты, которые никак нельзя раскрывать взрослым.

Кира зябко куталась в легкую не по погоде куртку, сжимала и разжимала заледеневшие на холоде пальцы и смотрела в пол. Выглядела она несчастной, потерянной и понурой.

— Я в электричке замерзла, — потерла Кира ладошки, будто оправдывалась.

Мальчик замялся и неуверенно спросил:

— А дома ругаться не будут?

— Не знаю, — буркнула она, не поднимая глаз.

Ян заерзал. Короткий жизненный опыт еще не подсказывал ему как себя вести. Кира была такая расстроенная. И мальчик конфузился и мялся, пытаясь придумать что сказать.

— Ты не волнуйся, — неловко посоветовал он, ковыряя пальцем скол на откосе, — я Никиту попрошу — и мы тебя до станции довезем. И на электричку посадим. Никита хороший, он даже может тебя сам отвезет. На машине.

Кира нехотя кивнула, хотя ей было все равно довезут ее до станции или до дома. Ведь отцовская машина с резным оберегом на стекле и привычным уютным запахом кожи и одеколона за ней точно не приедет. А остальное все равно.

В Москву она приехала одна, никому ничего не сказав. На станции, на перроне, входя в вагон у Киры сжималось сердце — она ждала, что вот-вот позвонит мама, а потом папа. И оба они испугаются и будут спрашивать где она и почему не пришла из школы. Будут волноваться, переживать. И ругать ее.

Но она села в электричку, доехала до Москвы. А никто так и не позвонил. И ей захотелось плакать.

Кира не пошла к бабушке — папиной маме и не поехала к тете Оле, которая тоже жила в Москве. Они бы не поняли ее и стали ругаться, сами названивать родителям. И Кира не смогла бы объяснить почему именно не нужно этого делать. Вместо них, девочка позвонила однокласснику Романову — ведь он сирота, он поймет.

— Они не заметили даже, — не хотела, но всхлипнула Кира.

Мальчик протянул:

— Никита бы заметил.

В спины холодно дуло из щели под окном. Ян упирался в пол носками кед и чертил замысловатые узоры на грязной плитке.

— Твой дядя о тебе больше заботится, чем обо мне родители, — полным обиды и горечи голосом протянула Кира. В глубине души она не верила, что так оно и есть, но сейчас ей мстительно хотелось думать, что это правда.

Мальчику не хватило такта и понимания промолчать, он кивнул и категорично объяснил:

— Это потому, что я ему не родной.

Кира, до того полностью поглощенная своими переживаниями, впервые удивленно к нему обернулась:

— Не родной?

Все считали, что Ян живет у дяди. А он оказывается такой — усыновленный. Девочка, не замечая того, уставилась на одноклассника с настойчивым любопытством. Ей еще не приходилось видеть детей, которые живут не со своими родными, которых взяли. И в этом факте было что-то странное, неестественное. Казенное. Будто его передали, как вещь или чемодан.

— Правда, — Ян беззастенчиво и даже гордо кивнул. — Он меня просто так взял, потому что захотел. — И уверенно добавил, — потому что я особенный. — И сделал парадоксальный вывод, — не родных, тех которых берут — больше любят. Ведь свои они разные бывают — а вдруг не понравятся. А когда берут, то выбирают — и берут особенных.

Кира хотела возразить, но не нашлась. По его логике получалось, что возможно это она — Кира — какая-то не такая, не совсем такая, какой хотели бы видеть ее родители. А вслед за этим пришла и другая, очень странная и неприятная мысль. А что если дело в ней? Что если это она разочаровала отца и теперь он уходит как раз из-за нее, из-за Киры, которая оказалась не такой, какую дочку папа хотел бы иметь? И поэтому он не хочет больше их семью?

А вот Яна наверняка взяли потому что он и в самом деле особенный. Кира никогда не видела никого, такого же умного, как Романов.

— А ты их любишь? — неожиданно спросил мальчик и робко заглянул девочке в глаза.

На мгновение Кире захотелось выкрикнуть: «ненавижу их, они про меня совсем не думают». Но, так ничего и не сказав, она сникла.

Ян помолчал, подумал, а потом, как-то очень тяжело вздохнув, протянул:

— Я Лизу тоже очень люблю.

Каждый погрузился в свои мысли и в коридоре повисла тишина.

— Ну и чего тебя не устраивает? — продолжалось застолье в квартире.

Кондратьев уже убрал коньяк. Его выпили буквально по паре глотков. Странно, но Еж никогда бы не стал напиваться в той квартире, где были дети.

— Да то, что лох он. Деньги брать стыдно, — горячился Мезенцев.

— Ну а чего стыдно? — рассудительно хмыкнул Кондратьев, глядя на Мезенцева краем глаза. Внимательно и немного насмешливо. — Ты его предупредил?

— А-то, — досадливо отмахнулся тот, — что выиграю сказал, что исполнительный получит. Только вот ясно же, что может его в сортире приклеить. Нету там денег, не-ту. И не будет. Только на суд потратится.

— Ну а он что? — Еж хмыкнул — он бы, конечно, не стал предупреждать. Кондратьев всегда считал, что лохи сами должны расплачиваться за собственную дурь и учиться на своих ошибках.

— Да что он?! Дурак восторженный. Смотрит на меня преданно: «давайте попробуем, давайте попробуем».

Ген директор ООО «Маячок» был прекрасен в своей неизбывной простоте. Он смотрел на адвоката с восторгом первоклассника перед Дедом Морозом и мыслил категориями «по-человечески» и «ну я ж по-честному». Махал лопатообразными руками с закатанными чуть не до подмышек рукавами и сидел на собственном вполне приличном, но сильно мятом пиджаке. Категории «балансовое имущество», «основные средства», «исполнительный лист» туго доходили до его сознания. Зато через край било желание «рассудить, значит, по-справедливому», в чем адвокату отводилась ключевая роль.

— Ты мне скажи, как он простота деревенская с такой наивностью бабки зарабатывает? — вопрос был риторический и ответа не требовал.

Вместо ответа отхлебнули по пиву и потянулись за закуской.

— Не кипишись, Мальчик-с-бородой, — Еж снисходительно усмехнулся, — дураки, на практике, лучше платят.

В том, что клиент заплатит у Мезенцева и у самого сомнений не было, и это было самым неприятным. Он наперед знал, как сложится процесс: ответчики в суд не явятся, скучающий судья без вопросов удовлетворит иск. А Мезенцев, мучительно краснея, что не скроешь никакой бородой, будет брать гонорар. Потому что денег по этому исполнительному листу его клиент в подлунном мире не получит никогда.

Это понимал и Еж, так что спор их выливался в чисто этический момент: а не стыдно ли брать такие деньги? И Мезенцеву очень хотелось чтобы ему доказали, что не стыдно. Потому что дополнительные финансы сейчас очень бы не помешали.

Кондратьев будто услышал эти мысли:

— Ладно, не дури. Нечего благотворительность разводить, а то так всю жизнь и будешь с голой жопой носиться. Давай-ка лучше выпьем за детей, — и поднял пивную бутылку.

— Погоди-ка, а чего-это он в подъезде забыл? — вдруг спохватился Мезенцев.

Когда он распахнул дверь в коридор в лицо пахнуло сквозняком. Но по счастью ребят он увидел сразу же. Они мирно сидели на подоконнике, вместе с девочкой-одноклассницей, которую Мезенцев смутно помнил, не раз видя в школьном дворе.

При виде самого Мезенцева дети мгновенно притихли, будто таили страшные секреты, и уставились четырьмя настороженными глазами.

— Вы чего тут толчетесь? — для порядка тот строго сдвинул брови. Девочка еще больше смешалась. Но молодой человек не собирался ругаться, — Ян, тебя воспитывали волки? Раз к тебе пришли гости — проводи свою барышню в квартиру.

Никогда еще тому не приходилось приводить домой гостей — это отлично понимал и сам Мезенцев. Какие могли быть гости в доме, где сам-то Ян был не к месту. К тому же у него были проблемы с общением, это бросалось в глаза с первого взгляда. Ян никогда даже не упоминал о том, чтобы разговаривал с кем-то из сверстников.

И потому появление этой девочки Мезенцева обрадовало. И наполнило глуповатой, но трогательной гордостью. Значит Янка рос — социализировался. К тому же, это была отличная возможность показать, как себя ведут воспитанные люди. Так, как ему самому с детства вдалбливала мать — оставить человека за порогом верх невоспитанности, непростительный проступок.

А девочка была милая, скромная, застенчивая. Она забавно смущалась, даже покраснела.

— Здравствуйте, Никита Олегович, — не поднимая глаз, промямлила она, но потом бросила на него короткий, странно-любопытный взгляд.

Нос у нее был красный и опухший, как-будто она перед этим долго плакала и беспрестанно его терла.

— Здравствуй, — доброжелательно кивнул молодой человек, пропуская детей в квартиру. Янка влетел пулей, гордый и счастливый. Девочка вошла медленно и неуверенно, будто не зная правильно ли поступает.

Мезенцев за ее спиной подал знак глазами. И Ян, как ни удивительно, понял: развил тараканью активность, взял у девочки куртку, повесил на крючок, пристроил на обувницу ее рюкзак и достал серые мохнатые «гостевые» тапки.

Мезенцев потеплел от гордости.

Когда он вернулся в кухню, Кондратьев с усмешкой дорезал палку колбасы. С удовольствием сунул в рот оставшийся жирный сморщенный хвостик и промычал:

— Завидный ты… — со смаком облизал лоснящиеся от жира пальцы, — …родитель.

Мезенцев бросил взгляд на пивные бутылки и початые стаканы и прикрыл дверь.

— Все-то ты разрешаешь. Гляди, завтра приведет, скажет — «папа, я женюсь». Че делать будешь? — Кондратьев хохотнул. — Мой вон, Маринка говорит, уже с девкой гуляет. От матери прячет. Растут, — протянул он — не то с грустью, не то с затаенным страхом, — вчера в подъезде навстречу спускался, не узнал — мужик совсем.

Мезенцев беззаботно рассмеялся:

— Брось, этот еще маленький. — Над Кондратьевскими заботами смеялось легко и радостно. Они были так далеки и непостижимы, что казались несущественными. Будто дети не вырастают никогда.

Еж несогласно покачал головой и присвистнул:

— А ты думаешь за мелкими следить не надо. Тю, старик, еще сильнее надо. Дети, они такие дети. На секунду моргнешь, повернешься — не узнаешь, — и поднял почти допитую бутылку, — ладно, Никита Олегович, допиваем и харе.

После чего уже только сытно ели, вяло скучающе перелистывая мятые, пропахшие табачищем и сильно мятые документы про делу.

Кондратьев был прав — нужны были деньги. Вместе с Яном появилась куча новых трат, которые Мезенцев поначалу никак не мог предусмотреть. Неожиданных, но необходимых. Сейчас нужно было хвататься за любого клиента, пусть даже самого невыгодного. Кондратьев, скептически хмыкнув, с ним согласился, после чего захлопнул папку и засобирался домой.

Дети все это время сидели тише воды, ниже травы. Не играли на компьютере. Не шумели, не смеялись, не мешали взрослым. А вместо этого бесшумно сидели на диване, смотрели в пол и молчали. И было в этом что-то неправильное.

— Кира, — как-то и сам уже напряженно спросил Мезенцев, войдя в зал, — уже восемь часов. Давай мы отвезем тебя на электричку — родители волнуются.

Девочка подняла на него глаза и медленно угнетенно кивнула.

Родители Кире так и не позвонили. Да, в любой другой день она могла заиграться с девочками. Они могли пойти в кафе или кино, или просто бегать в парке с Эльзой — двухлетней глупой и веселой лабрадоркой их старосты. Но в таких случаях Кира всегда звонила сама, и ей перезванивала мама.

А сегодня никто не хватился. Хотя все это время девочка сжимала и крутила в руках телефон.

— Ну тогда одевайтесь, я такси вызову.

Кира даже не могла сказать хочет ли ехать домой и часть ее рвалась к маме, а другая совсем не хотела видеть родителей. И даже боялась этого.

Поэтому выходила в коридор она вяло, не торопясь и не поднимая головы.

— Шарф повяжи.

На долю секунды Кире показалось, что слова обращены к ней. Раньше мама всегда говорила ей нечто подобное, когда девочка собиралась в школу.

А сейчас так сказали не ей, а Яну Романову. Который тут же набычился и принялся препираться и что-то доказывать.

Кира отвернулась и со слезами на глазах туго повязала на себе шарф без подсказки.

Ей сейчас хотелось, чтобы папа сейчас сунул ей перчатки. Чтобы шутил запирая квартиру. Даже хотелось, чтобы ей как маленькой натянули на голову капюшон — глупо и смешно, прямо поверх шапки.

Но все это было у Яна Романова. А не у нее. Ее просто провожали на электричку, потому что так надо, так положено.

И каким бы хорошим не был новый отец Яна Романова, ей он был чужой. Не свой.

До станции ее довезли на такси. Всю дорогу Ян вис на спинке переднего сиденья, не замолкая ни на минуту, болтая со своим отцом. Кире же было тоскливо. Даже тоскливей, чем днем, когда она села в эту электричку и поехала в Москву. Тогда она была уверена, что родители хватятся, позвонят. И до сих пор по-настоящему не могла поверить, что этого не случилось.

Уже сидя в вагоне девочка смотрела на две провожающие ее с перрона фигуры: очень большую и маленькую. Наверное, Романов в самом деле был особенным, раз его так любили. А о ней — Кире — теперь никто и не помнил.

И по щекам ее потекли горячие соленые слезы.

Дома она сразу поняла, почему никто не позвонил.

Отца снова не было, а мама с ненавистью сжимала трубку домашнего телефона и истерично кричала:

— А я все равно жена, слышишь?! Жена! — визжала она, даже не заметив, как открылась дверь и на пороге застыла Кира, — а ты блядь! Проблядь подзаборная!

Девочка потрясенно замерла в дверях, во рту ее разливалась горечь и кислота.

Та женщина вошла в ее жизнь из абстракции превратившись в реального человека. У которого есть голос в трубке.

Этой ночью Кира долго не могла уснуть. Лежа под одеялом и проникаясь липкой грязью того, что доносилось до нее через стену.

— … я же ездила на ту квартиру, — мать злилась. Злилась и жаловалась подруге. То принималась плакать, то снова злилась. — Он что, думает у меня ключей нет? Я не додумаюсь? Думал, что я совсем идиотка?

Кира лежала, глядя в темноту.

— Да я сразу туда поехала, когда он ночевать не явился. Господи, я не понимаю, как я не видела?! Как можно было столько лет с таким подонком…

На стене прорисовывался рисунок обоев. Белел квадрат освещенного уличным фонарем окна.

— Столько лет эту квартиру строили, в такие долги влезли. Он же мне что пел — что переедем, второго ребенка заведем. То есть он мне вот это… в глаза… а сам уже туда свою блядь…

Вязкая тишина спальни звенела в ушах. Когда Кира была маленькая, она боялась тишины и верила, что из-под кровати вылезет монстр. И тогда приходил папа — приходил и утешал.

— …я в эту долбаную квартиру цвет стен выбирала, понимаешь? Занавески выбирала, я сама откосы красила! А теперь, в этой квартире…

— …да ничего в ней нет! Койка там есть! Койка, понимаешь?! Ничего — пустые стены и кровать посредине!

Отец ночевать не пришел.

65

— Здорово, орел! — встопорщенный больше обычного Кондратьев распахнул дверь, впуская гостей в свою квартиру, и залихвацки протянул мальчишке руку.

— Привет! — Ян с такой же удалью скопировал жест и шлепнул ладошкой по руке мужчины. После чего беззастенчиво влетел в квартиру.

Следом ввалился Мезенцев, прижимая к себе груду разъезжающихся папок.

— Привет, — вместо рукопожатия неловко сплел с рукой приятеля пальцы и тут же свалил папки на обувницу. — Ничего не трогай, ты не дома! — гаркнул он уже в спину мальчишке — тот давно скинул ботинки и забежал в комнату.

Еж только хохотнул, туда же вдогонку крикнув:

— Трогай, трогай!

Мезенцев коленом поправил разъезжающиеся папки и принялся расстегивать куртку. В отличие от Янки, он вполне осознавал, что Кондратьев не любит гостей, и потому чувствовал себя скованно.

За пять лет, что они приятельствовали Мезенцев был здесь всего дважды, по делам фирмы, заскакивая буквально на секунду. И, несмотря на то, что с виду Кондратьев казался радушным хозяином, остро чувствовалось — гости его стесняют.

Сегодня же Мезенцеву пришлось не просто прийти, но и притащить с собой одиннадцатилетнего непоседливого и шумного ребенка. Нельзя же было оставить его на несколько часов в машине.

Впрочем, по Кондратьеву нельзя было сказать, что он чем-то недоволен.

— Ух ты! — восторженно выдохнул в комнате детский голос и тут же последовал вопрос, — это твои книжки?

— Нравится? — Еж довольно хохотнул и, войдя вслед за ним, хлопнул мальчика по плечу. Папки Мезенцеву снова пришлось тащить одному.

Он знал, что так поразило Яна — книжные шкафы. Бесконечные стеллажи от пола до потолка занимающие три стены из четырех возможных.

Квартира эта как-то парадоксально не сочеталась с тем Ежом, которого знали и любили-не любили в конторе. Можно было ожидать, что все здесь завалено пивными бутылками, коробками из-под пиццы и грязной одеждой. А из «литературы» одни порножурналы.

Но нет, квартира Кондратьева походила на дом филолога-интеллигента. Книги-книги-книги, картины. И пианино в углу.

Так что Мезенцев чувствовал себя не в своей тарелке, остро ощущая некую сакральную ценность жилища Ежа, и чувствуя, что вторгается в самое личное.

Ян таких тонкостей еще не понимал.

Мальчик восторженно хватал книги, перебирал бесконечные ряды, от восторга и алчного вожделения приоткрыв рот. Глаза его «горели неугасимым огнем».

— Нравится? — Еж отчего-то выглядел очень довольным и такое самоуправство даже поощрял, чего никак не мог одобрить Мезенцев. — Вон ту еще полку глянь, — советовал он время от времени, — интересно? — и заговорщицки подмигнул, — у меня в той комнате еще есть. Иди посмотри! — проследил, как пацан скрылся в спальне и вполголоса добавил, — во-во вали, дай взрослым дядькам поработать. — Крякнув, подтянул пузырящиеся на коленях шаровары и уселся у рабочего стола.

Мезенцев тоже глянул на дверь, на всякий случай уточнил:

— Он у тебя там порнуху не найдет?

Кондратьев глумливо хмыкнул:

— Ну и найдет — ничего не случится. Одиннадцать лет мужику — пора приобщаться. — И тут же примирительно пожал плечами, — да не найдет он ничего. Садись, — и кивнув на папки спросил, — чего припер?

Мезенцев тоже с облегчением свалился в кресло — мебель у Кондратьева была удивительно удобной. Мягкой, глубокой и комфортной. Эти кресла были прямо созданы для того, чтобы проводить в них часы с хорошие книгой. Не квартира, а библиотека.

— Дела Степаненковские.

— Че так? — Еж нацепил на нос очки, приоткрыл первое дело, без интереса принялся листать.

— Он завтра в Питер едет, — Мезенцев оправдывался, будто это не Леонид Константинович, а он сам свалил в командировку, не удосужившись предупредить. — Просил подменить. Говорит, в Верховный переходит…

— Пиздит. — Кондратьев злорадно ухмыльнулся. С отвращением захлопнул папку и развалился в кресле, облокотившись о спинку, — а чего мне-то припер? — он кивнул на заваленный стол, — мог бы и сам взять. Для карьеры полезно.

Для карьеры и в самом деле было полезно. Связи, контакты, клиенты. Гонорары такие, какие раньше и не снились. Но было бы крайне наивно рассчитывать, что Степаненко отдаст дела вчерашнему практиканту, а не старому товарищу.

Мезенцев хмыкнул:

— Отдаст он их мне, как же.

Еж посмотрел на приятеля и скривился:

— Козел наш Евгений Константинович.

— В смысле? — слегка даже опешил Мезенцев. Степаненко был в конторе крут как никто. У него была обширнейшая клиентская база, он консультировал холдинги, вел большие процессы, а в самой конторе появлялся раз в полгода — брезговал.

— Козел и мудак, — подтвердил свою мысль Кондратьев, лениво и презрительно.

— Так ты что, не возьмешь? — удивился было Мезенцев. На что Еж раздражённо крякнул:

— Да возьму, куда я денусь. А вообще, — но тут же развеселился, — прокатить бы нашего понтовитого друга, а? — и он весело хлопнул ладонями по подлокотникам, так позабавила его собственная шутка, — ты представь, привалит он со своего Питера, а тут…

Но тут развеселые мечты Кондратьева прервал вихрем вылетевший комнаты Ян:

— Еж, можно я возьму? — мальчишка беспардонно повис сади на спинке Кондратьевского кресла. Мезенцев хотел было его одернуть, но Ежа такое поведение будто даже радовало, он охотно обернулся, глядя на том, который мальчик совал ему под нос, — пожа-алуйста. Я не попорчу, зуб даю.

— Даешь? — Еж с деланой заинтересованностью сузил глаза, внимательно присматриваясь к мальчику, — который?

Кондратьев обладал каким-то странным даром ладить с детьми. Одновременно он давал Мезенцеву слишком серьёзные советы, относясь ко всему что касается ребятни, как-то уж чересчур беспокойно, будто даже боялся этого явления — дети. Но стоило только в его компанию попасть какому-нибудь ребенку, тому же Яну, и Кондратьев мгновенно превращался в такого же одиннадцатилетнего пацана, до того естественно перенимая и повадки, и манеру поведения, что дети не чувствовали ни тени наигранности и мгновенно начинали к нему тянуться. Ян буквально вис у Кондратьева на шее. У Мезенцева так не получалось. Он был младше Кондратьева, но при этом для ребенка мог быть только «взрослым» и никогда сверстником. А Кондратьев мог.

В итоге Еж пробалагурил с мальчиком еще с час, так будто Мезенцева там вовсе не было. Напоследок дал ему ту книгу, которую тот просил — что-то из поэзии то ли восемнадцатого-то ли девятнадцатого века, и еще кучу других. Так что Мезенцев опять выходил из квартиры со стопкой в руках.

Ясно было одно — так влезть в душу к ребенку, как это мог сделать Кондратьев, у Мезенцева бы не получилось никогда, даже получи он миллион советов.

66

Наступила зима, на улице похолодало, и Ян вдруг стал каким-то нервным и шуганым. Все время о чем-то не по-детски задумывался, морща лоб. А на расспросы не отвечал, бросая на Мезенцева необъяснимо-настороженный и в тоже время просящий взгляд.

Почти наверняка Кондратьев бы легко разобрался в чем дело.

Мезенцеву же пришлось долго ждать, когда тот сам созреет и скажет.

Начал Ян за завтраком, когда надо было поторапливаться, чтобы не опоздать на электричку. А он вместо этого долго и томительно сидел перед тарелкой, размазывая желто-красное месиво яичницы с кетчупом и не донося ничего до рта.

Наконец, он тяжело, судорожно вздохнул и поднял глубоко-несчастные глаза:

— Там эт-то… — он сглотнул слюну и снова уткнулся в тарелку, ссутулив плечи. У Мезенцева у самого кусок перестал лезть в горло.

— Где «там»? И что «это»? — спросил он нарочито запросто. Хотя от одного вида Яна к нему самому подступало осознание приближения ядерной войны. Он уже тоже начинал нервничать.

Мальчик опять заколебался. Поднял голову, опустил. А потом зажмурившись, будто перед прыжком в ледяную воду, выдал скорострельную трескучую очередь:

— Денис Матвеевич наверное уже выписался из санатория, потому что уже зима, а он говорил, что на шесть недель. А шесть недель — это середина декабря. А сегодня двадцать третье число, а середина декабря это пятнадцатое. Или шестнадцатое, потому что в декабре тридцать один день и поучается нечетное число и его нельзя поделить пополам, и там нет середины, потому что дни на дроби не делятся, если только на часы… — и задохнувшись отчаянно выпалил, — ты теперь меня обратно отвезешь?

Ну вот он и высказал ту глубинную, тягостную мысль, которая не давала ему покоя последние дни.

Мезенцев смешался:

— Тебе здесь плохо?

Мальчик во все глаза уставился на Мезенцева и так отчаянно замотал головой, что казалось она сейчас оторвется.

— По Денису Матвеевичу скучаешь?

Тот задумался только на долю секунды, а потом боязливо покачал головой. Не очень понимая хорошо или плохо в этом сознаваться.

Но Мезенцев не стал читать нотаций. Просто принял его ответ как должное и невозмутимо кивнул:

— Ну значит не доставай меня ерундой. И ешь быстрее, на электричку опадаем.

Ян посмотрел на него долгим взглядом, сжимая в руке вилку так, что побелели пальцы.

Но есть от волнения так и не смог.

Мезенцев же сам оказался выбит из колеи этим вопросом. Это в разговоре с Яном он нашелся и повел себя спокойно и уверенно. А сам запаниковал. В самом деле, ведь он забирал Янку только на время. И когда отзванивался профессору, ставя в известность, что все в порядке, ничего другого не предлагал.

Но последний звонок был больше недели назад, тот давно выписался из санатория. И Мезенцев, наконец, задался вопросом: а собирался ли он с самого начала отвозить Яна обратно?

Но не успел даже как следует его обдумать, когда вспомнил, что дома, в третьем ящике письменного стола, под стопкой пустых файлов и незаполненных бланков лежит конверт с отложенными деньгами. Не бог весть какая сумма — тридцать тысяч.

На покупку детской весенней куртки и непромокаемых ботинок. А если удастся что-то еще отложить, то и на велосипед по весне.

Больше этот вопрос не поднимался, а окончательную точку в нем поставил сам профессор. Спустя неделю после разговора, прямо в канун Нового года заявившись к Мезенцеву в контору. Почему-то он предпочел прийти именно туда, а не домой.

Профессор был взвинчен, нервичен и суетлив. Закутан в теплую старомодную дубленку, под которой виднелся женский шерстяной платок. Разговаривая, он шарил глазами по столам и стенам, явно стараясь не встречаться взглядом с собеседником. Говорил о погоде, о расписании электричек и о безобразном состоянии столичных больниц.

Оставил конверт с пособием за последний месяц. Мезенцев деньги взял, но странного поведения старика не понял. И только когда за профессором закрылась дверь, неожиданно осознал, что за двадцать минут беседы тем было произнесено несколько сот слов, но ни одно из них ни на прямую, ни косвенно не касалось Яна.

А нервничал профессор, судя по всему, потому что отчаянно боялся. Трусил от того, что Мезенцев потребует забрать ребенка обратно. Что не предложит оставить все как есть, а скажет: договоренности выполнены, сроки прошли — забирай.

И когда Мезенцев это понял, то резко пожалел о состоявшемся разговоре. О том, что слушал и кивал, и что взял эти деньги.

Вместо того, чтобы послать старика ко всем чертям, высказав в лицо все прямо и без обиняков.

Но, чего не случилось, того не случилось. И, пожалуй, это было даже к лучшему. Потому что лишние деньги, даже такие, на дороге не валяются. А детям в Новый год нужен праздник.

67

Зима с ее праздниками прошла тихо. Конторы и суды впали в анабиоз, притормозили, заработали вяло. Многие коллеги и клиенты разъехались на новогодние каникулы и в офисе стало немноголюдно.

Каникулы начались и в школе. И хотя оставались дополнительные занятия и репетиторы, у Яна впервые в жизни были настоящие каникулы. Мезенцев сам сказал, что в каникулы надо веселиться и отдыхать, а не корпеть над учебниками. И принялся возить того по елкам. Они играли в снежки, ездили на каток и кататься на лыжах. Смотрели ледовое шоу, заливали ледяные фигуры на морозе. И даже однажды ели прямо на улице эскимо.

Тридцать первое провели на лыжной базе с компанией Ежа — странно-пышной и разношерстной. Как запомнилось Мезенцеву в ней были ученые-генетики, профессора вузов, хирург-онколог, начинающий писатель и уличный музыкант. Почти все с семьями и детьми.

В заваленном снегом лесном коттедже, сдающемся посуточно на прокат, было тепло и уютно. Никаких пьянок, неторопливые разговоры и куча детей в возрасте от семи до шестнадцати.

Правда Ян к ним интереса не проявил, а все время крутился вокруг Мезенцева, не давая тому спокойно разговаривать с людьми.

Восторгу его не было предела. Он впервые праздновал Новый год со взрослыми. Его вообще впервые взяли «в гости»!

Накануне Мезенцев купил ему костюм-тройку с бабочкой. Оказалось, что такие продают для мальчиков с трех лет. Выглядело очень трогательно, хотя и забавно. Яну, беспрестанно болтающему о своих уроках и занятиях, страшно умилялись в Кондратьевский компании.

Незаметно прошли новогодние праздники, потом Рождество, день рождения Мезенцева. Январь, февраль. И то казалось, что до весны еще бесконечно далеко, а вот она уже наступила и Ян начал приходить из школы в распахнутой куртке, засунув шапку в карман.

Блок 5. Продолжают и теперь есть его

68

Нина открыла скрипучую дверь и окунулась в удушливую промозглую темноту старого дома. Плохо отремонтированный подъезд, такой же как тысячи других в Подмосковье вызывал у нее ощущение дискомфорта. Ей было здесь неуютно, тошно. Тяжело и муторно. Она не любила сюда входить.

Нина медленно, нога за ногу, принялась подниматься, скользя ладонью по покрытым несметными слоями краски перилам. Тощими, кривыми пальцами ощущая их неровности, сколы, выбоины. Выцарапанные слова.

Пахло сыростью.

Раньше она и сама жила в этой квартире, спала в маленькой спальне, через стенку с бабушкиной комнатой. И ходила по этому подъезду по несколько раз в день.

В двадцать три, когда Нину первый раз госпитализировали, а потом выписали с той пугающей записью в карте, она отсюда съехала. Поначалу ей даже очень этого хотелось. Но после и это чувство притупилось, отступило на задний план. Все заслонила усталость. Иногда хотелось порадоваться тому, что больше не надо входить в этот подъезд так часто — но сил не было.

Нина смутно помнила свои госпитализации: одна больница, другая. Но чаще всего она лежала у Ольги Артуровны — в остром.

Лифта в хрущевке не было. Нина преодолевала пролет за пролетом, шаркая ногами, не отрывая взгляда от ступеней. Ей владело какое-то уже ставшее привычным отупение, апатичная вялость. Первый этаж, второй… третий.

Тут она остановилась и замерла. Обшитая темно-зеленым дерматином дверь смотрела на нее, внимательно уставившись почерневшими от времени гвоздями с круглыми выпирающими шляпками.

В самом низу на тусклой зеленой обивке появилась новая царапина. Верхний — второй — замок никогда не использовался. Он уже много лет был заляпан штукатуркой. Именно таким Нина его и запомнила. Круглую кнопу звонка, с белым потеком краски не меняли со времени постройки дома.

И тут ладони Нины стали покрываться липким холодным потом страха. Она сжимала и разжимала кулаки, чувствуя как скользят и немеют пальцы.

Дышать стало туго и больно. Внутренности скрутило мертвым узлом.

…бах!

Внизу распахнулась и с грохотом захлопнулась подъездная дверь. Пискнул несколько лет назад поставленный домофон и раздался звук шагов жильца, грузно поднимавшегося по лестнице.

Нина сморгнула и с усилием отвела взгляд от зеленой дерматиновой двери. Заставила ноги двигаться и принялась подниматься дальше.

Всегда, проходя мимо третьего этажа, она останавливалась у этой двери. Даже если поднималась несколько раз за день — каждый раз, с тех пор как ей исполнилось тринадцать лет. И могла так простоять долго — иногда даже несколько часов.

Поднявшись на пятый, она надавила на кнопку звонка. Как делала это уже тысячи раз.

— Нина? — удивленно и тут же радостно, — Ниночка моя! — вскричала бабушка, распахивая дверь так быстро, будто заранее ждала.

Лицо старушки уже изрыли морщины, но для своих семидесяти пяти она очень неплохо сохранилась. Ей нельзя было стареть и болеть. У нее была Нина.

Бабушка озарилась светом от радости и схватила девушку, жадно обнимая, слюнявя щеки морщинистыми старческими губами:

— Ниночка моя приехала!

Нине не было противно. Раньше может и было бы, а может она бы наоборот обрадовалась, увидев единственного оставшегося родного человека. Но сейчас стало все равно.

Она равнодушно стояла на пороге, позволяя себя обнимать. Не поднимая рук и глаз.

— Ну заходи, заходи, — частила старушка и одновременно гладила ее: по щекам, плечам, рукам, — хорошая моя. Девочка моя золотая приехала.

Нина через силу заставила себя переступить порог. И окунулась в волну запахов. Так пахло в ее детстве. Теплом, уютом, сушеной лавандой, смородиновым вареньем.

Хотя, теперь бабушка сдавала две из трех комнат и в квартире было полно чужих людей. А все они пахли по-разному. Нина не любила чужих.

Настороженно глянув на вещи жильцов в коридоре, она медленно, вялыми, плохо послушными пальцами развязала шнурки и сняла обувь.

— А я как чувствовала, — лепетала старушка, — знала, что ты придешь. С утра рано проснулась и подумала «Ниночка приедет». Блинов напекла. Помнишь, как ты их в детстве любила?

Нина ничего не ответила. Говорить представлялось ей тяжкой муторной обязанностью. Чем-то не нужным, не обязательным. Хотя где-то там, далеко в памяти всплыло, что тогда — в ее детстве — она не любила этих блинов. Просто бабушка этого не знала. Ей не хватало времени замечать такие вещи — ведь был Вася. С Васей надо было оставаться все время: утром, днем, ночью.

Поэтому все они ели эти блины. Нина, Нинина мать — которую она не помнила, Нинина сестра — которая спилась и бросила своего Васю. О котором некому было позаботиться, кроме бабушки.

Теперь не осталось никого, одна Нина. И бабушка радовалась, обнимала, говорила без умолку, кормила. Любила.

Нина же не хотела, чтобы ее любили. Она хотела, чтобы ее оставили в покое.

— Ну кушай-кушай, — суетливыми движениями ставила старушка тарелку с накрытыми полотенцем блинами, черносмородиновое варенье, — милая моя, — успевала она и погладить Нину по щекам, — такая ты маленькая, худенькая. Как щепочка. Вкусно? — заглядывала она в глаза, — вкусно, Ниночка?

Та медленно, ритмично смыкая зубы, жевала. Не отрывая взгляда от стены за спиной старушки. И через силу хрипловато-гортанно выдавила:

— Угу.

— Ну скажи мне, как у тебя дела? Как ты там одна живешь? Справляешься? — говорила бабушка, то заглядывая в глаза, то без видимой причины передвигая тарелки на столе, — вернулась бы ты домой а. Вдвоем бы жили. Веселей, а? — заглянула она в пустые глаза внучки. Та не отвечала. — Я б тебе помогала, а, Ниночка? — не сдавалась старушка. — Не получая ответов, все говорила и говорила, — а я, знаешь, к Васеньке ездила. На могилке убралась, цветочков ему принесла. Надо бы по весне ограду поправить, а то покосилась вся, а, Ниночка? — и трепетно, с надеждой заглянула той в глаза.

Нина, не отрывая взгляда от стены ровно кивнула:

— Угу.

Губы старушки мелко задрожали. И без того слезящиеся глаза заволокло слезами. Она суетливо и нелепо принялась спахивать со стола хлебные крошки. Между делом, смахивая сухонькой ладошкой побежавшую было по дряблой щеке слезу.

— Ниночка, какая же ты худенькая опять стала. Руки вон снова как паучьи лапки, — бабушка всегда так говорила про руки Нины, когда те совсем высыхали, обтягивались сухожилия и проступали тонкие голубоватые вены. Бабушка все смотрела и смотрела на ее лицо и пальцы, — Ниночка, ты пьешь таблетки?

Девушка напрягла костлявые плечи. Отвела в сторону голову, склонив ее чуть на бок по-вороньи. На несколько секунд задумалась, будто забыла какое слово нужно сказать. А потом глухо, онемевшим языком выдавила:

— Пью, — глухо, как эхо.

— Ниночка, — горячо и жалобно заглянула ей в лицо старушка, — ты ведь понимаешь, что это важно? Обязательно надо пить таблетки. Каждый день, как Ольга Артуровна сказала. Ты ведь понимаешь?

— Пью, — снова безэмоционально и не совсем к месту проговорила Нина.

По щекам старушки снова потекли слезы и она уже даже не пыталась их сдерживать.

— Ниночка, ты ведь знаешь, — та причитала, хватая и больно сжимая Нинины руки, — ты ведь знаешь, что нельзя бросать. Ты к Ольге Артуровне в этом месяце ходила? Скажи мне, ходила?

Нина неловко повела плечом и ничего не ответила.

— Ниночка… — замолчала на полуслове. И вдруг обхватив девушку сзади за плечи, больно сжала и зашлась в отчаянном стоне-плаче, — Нина-Ниночка. Господи-и! Девочка моя, золотая моя, за что же так? Это я виновата! Это я ведь во всем виновата! Господи, накажи меня, что же я такого упустила? Что же с тобой случилось? Девочка ты моя, золотая. Что же я такое сделала-то, что же я такое пропустила. Ведь ты одна у меня была такая — нормальная, хорошая… — сама сбилась, испугалась сказанного, зачастила, — ой что я говорю, что же это я такое говорю. Прости ты меня, прости старую дуру…

Нина не обижалась. Она сидела безучастно глядя в стену. Туда, куда смотрела и до того, когда ела блины. На голубые обои в белых маленьких цветочках, на которых прорисовывались едва-различимые зеленые веточки. А в детстве ей казалось, что если долго на них смотреть, то по ним будут прыгать крошечные, прозрачные птички.

— К Петру… — и не договорила, сил не было ворочать языком.

Поднялась со стула.

Руки старушки, не удержавшись на ее плечах, безвольно обвисли.

— Вот придумала… — запричитала она. Слезы ее мгновенно высохли. Сменились испугом. — Деточка, ну не ходила б ты к нему. Ну что тебя все тянет и тянет, что хорошего нашла? Дурной он парень. Дурной и беспокойный.

Нина ее не слушала.

На этот раз ноги сами несли — едва ли не бегом — ей очень надо было туда пойти. Все ее существо уже бежало вниз по лестнице. К дерматиновой двери.

Она скатилась с пятого на третий, выдохнула и замерла перед зеленой обивкой. В ушах зазвенело, дыхание перехватило, будто вместе с последним глотком кислорода в нос вошла изморозь. Прокатилась по горлу, легким. И стала медленно расползаться в животе.

Нина подняла руку и трясущимися пальцами нажала черную кнопку звонка.

Петр был дома.

И он открыл.

Нина услышала шаги еще из-за двери. Петр шаркал, шлепал тапками по затертому линолеуму. Сквозь тонкую перегородку было слышно, как он ржал, икал и захлебывался, разговаривая с кем-то неслышимым. Его шаги приближались.

Но вот Петр открыл дверь и замер на пороге с телефонном в руке. Улыбка его начала сползать с лица. Сначала левый угол обвис, оставив правый нелепо топорщиться вверх. Обнажая кривые желтые зубы. Потом и он опустился, исказив рот скрипучим перевернутым месяцем. Его длинное по-лошадиному вытянутое лицо побелело.

Несколько секунд Петр немо, как рыба, открывал и закрывал рот, то ли силясь поздороваться, то ли задышать. А потом деревянно, едва ворочая языком, промямлил в трубку:

— Я… я потом позвоню, — торопливо оправдываясь проскулил, — завтра. — И уже Нине, глухо и натужно выдавил, — н-ну п-приве-ет.

Вообще-то Петр не заикался. Когда не говорил с Ниной.

Нина молчала.

Казалось, ее интересовал только старый, грязный, зажеванный на краях и топорщащий пружинно-завитые мохры коврик, по которому мелко и часто переступал ногами Петр. Щиколотки, торчащие из-под его коротких, пузырящихся на коленях трико, были мосласты и синюшны. Наверное, они были единственным местом на теле Петра, которое не покрывали мелко-крапчатые рыжие веснушки.

Петр сделал шаг назад, пропуская ее в квартиру.

— П-проходи, — снова заикнулся он.

Нина прошла.

Сделала шаг через порог. Поставила рядом вторую ногу и замерла на истертом коврике, глядя в пол.

За ее спиной захлопнулась дверь.

Изнутри она нисколько не изменилась. Внутренняя квартирная сторона створки была обшита рейкой — деревянной и неровной. Со щербинами и занозами.

Спина Нины помнила каждую выбоину, каждую щербину. Каждую доску, каждый скос и уголок.

Нина медленно обернулась, глядя на дверь.

Та блестела свежим слоем лака.

— П-пройдешь? — повторил Петр, снова запнувшись.

Нина повернулась и уставилась ему в лицо. Тот сглотнул. Левый уголок рта снова пополз вверх, растягивая и уродуя лицо кривой улыбкой.

Петр нервно дергал растянутую майку, прикрывающую его тщедушное костлявое тело, и резинку трико.

Зря он покрывал лаком дверь, в этом было что-то неправильное. Нина от этого чувствовала себя не уютно.

— Ни… — Петр запнулся, будто ее имя застряло в его тощем кадыкастом горле, и никак не смогло протолкнуться наружу. Нелепо добавил, — чаю хочешь?

Нина медленно, молча прошла за Пётром в кухню. Села на жесткий трехногий табурет, уставившись на клеенку, застилающую стол.

Ее сжатые глубоко в карманах кулаки дрожали и покрывались потом. Липким холодным потом страха.

— А я ничего, — Петр уселся напротив и угодливо хихикнул, — все у нас, — мотнул он головой, — ну там. Ты знаешь, — трусливо лебезил он, заглядывая в глаза, — в больничке той работаю, — и снова угодливо хихикнул. Нина молчала. Петр нервно заерзал, завертелся на колченогом табурете, снова хихикнул и махнул рукой, — у нас там такие…

Говорил он и не мог заткнуться:

— Ну ты наши порядки знаешь, — хохотнул, шмыгнул носом, — одна вообще, — вспомнил о брошенной в тарелке недокуренной папиросе, схватил бычок двумя пальцами и жадно затянулся. Скривив рот выпустил вонючий сизый дым, — сидит, бля, долбится в окно, ну дура-дурой, — он снова разразился мерзким визгливо-хихикающим смехом. — А мы — че, думаем — прикольнемся. Че, говорим, сидишь? А эта ненормальная, — он глумливо взвизгнул фальцетом, — ты прикинь, поворачивается, говорит типа «ребенка жду. Ко мне приходил Ктулху и я жду от него ребенка». — Петр зашелся в истерическом смехе. Щека у него задергалась, водянистые глазки забегали.

Два-три булька и он, не получив поддержки, сдулся. Гыкая и икая прекратил смех.

Петр был длинн, тощ и нескладен. Редкие и тонкие рыжие волосы торчали в разные стороны: длинные и неряшливые. Пальцы дергались, а лицо покрывали прыщи. И пятна от старых прыщей. Бесконечных прыщей, покрывавших его лицо от двенадцати до тридцати семи лет.

Он вертелся на стуле как уж. То и дело давал петуха и срывался на фальцет.

Петр был жалок. Нелеп. Не страшен.

— Я ж говорю, — он потряс головой, отчего затряслось все тело, и, нервно теребя папиросу, вынул ее изо рта, — трахнутая!

Петр работал санитаром в дурке уже много-много лет.

Ему было далеко за тридцать, а он до сих пор жил с матерью. Ему не везло с бабами и не было шансов сменить работу. Все его приятели были такие же убогие ублюдки, как он сам. Петра периодически били и ответить он не мог. Существо более жалкое и ничтожное, чем Петр было трудно найти. Он боялся даже Нину.

— А в седьмой палате девочка-овощ глаза себе выковыряла. Еле откачали. Представляешь? Сама себе — не чувствует же нихрена. Овощ!

— Зачем? — тихо спросила Нина.

Петра будто подбросило на стуле. Он весь затрясся. Видно было, как ходуном заходили пальцы на его руках.

Нина уже давно не задавала ему никаких вопросов.

Он залупал глазами.

— Ч-че? — и снова начал заикаться.

— Зачем? — так же тихо безэмоционально повторила Нина. — Зачем таких откачивать? Зачем лечить? Они же больные.

— Н-ну… — нервно завертелся он на табурете, не спуская с Нины вытаращенных, полных странного ужаса глаз, — сама ж говоришь. Больные. Вот и того… лечат, — снова не сдержался и визгливо хихикнул Петр.

Бабушка до сих пор скучала по Васе.

Вася умер десять лет назад. А она до сих пор по нему скучала. Она так его лечила — так старалась. Столько бегала по врачам.

Это бабушка назвала внука Василий. Как кота. Зря. Коты были умнее Василия. Бабушка называла это «особенный ребенок». Хотя все знали, Вася — идиот. Который не может сам есть, не может связно говорить, не может сам одеваться. И никогда-никогда не станет нормальным. Сестра выносила его не отлипая от водки. И только назло всем родившийся семимесячным Вася выжил.

Вася мог промычать всего несколько известных ему слов и ходил под себя. Знал только бабушку, мать и Нину. Играл с кастрюлями и шлангом от стиральной машины. Ходил за руку с бабушкой, чтобы не потеряться. Не мог сам есть. Ольга Артуровна говорила — крайняя степени умственной отсталости.

Больше всего Вася любил смотреть в окно на машины и на телевизор. Не «в», а именно «на», не понимая даже включен тот или нет.

Вася умер, когда ему было десять.

От Петра Нина уходила, едва волоча ноги по лестнице.

Она не попрощалась. Просто встала и пошла к двери. Он сам уже в коридоре принялся суетливо совать ей в карман несколько мятых, пропахших застарелым куревом купюр.

Нина ничего не сказала, вышла и снова замерла у двери. Глядя на ее дерматиновую обшивку.

Петр, она слышала его тяжелое хриплое дыхание, стоял с той стороны — смотрел на Нину в глазок.

Он насиловал ее, прижимая к двери изнутри квартиры. Петру тогда было двадцать три и он как всегда накурился травы. Так накурился что мало что соображал. Никому не интересный неудачник, без образования и нормальной работы. Жалкий, обдолбанный, убогий дрыщ. Отброс даже среди своих друзей отбросов.

Он отпер дверь, вывалившись в коридор. И увидел поднимающуюся по лестнице школьницу с портфелем. Нину с пятого этажа — внучку Марьи Савельевны — примерную, хорошую девочку. Умницу и отличницу. Милую послушную Нину с темной косичкой и умными, внимательными глазами.

Схватил за руку, затащил в квартиру и изнасиловал.

Почти случайно. Может и не собирался. Может и не понимал.

Нина не кричала. От дикой, непереносимой боли все внутри у нее свело в один тугой узел. Забилось кровоточащим спазмом. И крик застрял в горле, так и не вырвавшись наружу.

Как она снова оказалась в подъезде, как в руках оказался школьный портфель Нина уже не вспомнила. Добрела до дома и застыла в дверях.

Она ничего не сказала бабушке. У бабушки был Вася, ей было не до того.

Всю ночь Нина вытирала с пальцев кровь. Перед глазами ее алело и плыли красными пятнами: шкаф, стол, портфель.

Назавтра Нина шла умирать. До этого она почти не знала, что такое страх. Теперь ей было так страшно, что казалось лучше вынести это еще раз и умереть, чтобы все кончилось.

Но ничего не случилось.

Петр действительно снова ее ждал. Трясущийся и испуганный. Он прыгал по лестничной площадке, дергался и весь дрожал. Тощие руки беспрестанно тряслись, плечи под линялой майкой ходили ходуном. Губы его нервически кривились. Глаза были полны ужаса. Такого же, какой обуревал Нину.

Он лебезил и что-то неумолчно болтал. Хихикал, стенал, уговаривал, угрожал, обещал, заискивал. Совал ей купюру. И шоколадку.

Нина стояла у стены, затвердев в сталь. Не могла говорить, не могла идти, не могла кричать. И дышать.

Петр был совсем не страшный. Он был жалкий, убогий, мелкий.

Нина хотела, чтобы он ее убил. Но Петр даже на это не был способен.

69

— … за нашего дорогого, любимого, незаменимого Леонида Константиновича! — лицо Марьи Степановны приобрело такое восторженное выражение, что будь на месте Мезенцева человек чуть хуже с ней знакомый — подумал бы, что притворяется. Но нет — Марья Степановна была искренна, ярко-красные губы на ее морщинистом лице подрагивали от нескрываемого волнения. Нет, она конечно не радовалась, что заклятый коллега выбил себе место в Верховном — тут она завидовала черной завистью, но сбывалась ее мечта, с отъездом Степаненко она оставалась если не единоличной хозяйкой фирмы в финансовом плане, то единоличной самодурной начальницей точно. — Когда десять лет назад мы открывали фирму… — патетика ее речи могла соперничать по фальши только с тоном начальницы.

Мезенцев, сдерживая брезгливую гримасу поднес ко рту бокал. Гораздо раньше, чем закончился тост. Без вина, с соком слушать это было совсем уж невыносимо. Марья Спепановна еще долго распиналась в духе «а на кого ж ты нас покинул». Хотя «на кого» и так всем было ясно. Они перегрызлись через неделю после открытия фирмы и с тех пор десять лет жили в атмосфере обожающей ненависти.

Впрочем, этот коллектив был не лучше и не хуже, чем в других местах. Тут все терпеть друг друга не могли.

Как Фимочка Лесницкая — с обожанием смотрящая на начальницу. И это после того, как Марья Степановна лет семь назад увела у нее мужа. Правда, и сама с ним жить не стала — через полгода вернула обратно. Или Ветлицкая Ольга Петровна, которая когда-то по-черному подсидела директоршу и все знали, что та спит и видит за собой реванш. Но на людях обожает коллегу сверх человеческой силы.

Присутствовали и провожали бывшего соучредителя все. Разумеется, кроме практикантов, которых за людей никто не считал.

Каждый преданно и с надеждой заглядывал в глаза Леониду Константиновичу и старался перещеголять коллег в похвалах. Лелея в душе мыслишку оттянуть себе парочку клиентов пожирнее.

Просто никто еще достоверно не знал, что вся база была отдана Кондратьеву. То ли Степаненко и правда доверял одному из самых давнишних коллег, который среди этой стаи товарищей был относительно честен и льстивых похвал не расточал, мерно надираясь в своем углу. То ли, что более вероятно, просто хотел напоследок подгадить милым бывшим.

— Пошли покурим.

Мезенцев не заметил как в толкотне и удушливом запахе женских духов и спиртного к нему приблизился Кондратьев. Волосы его как всегда стояли торчком, в руках он держал банку пива — в пику всем, мусолящим кисловатое, щиплющее в носу шампанское. Дослушивать трогательную речь Фимы Серафимовны он не собирался.

Мезенцев согласно потянулся вслед за Ежом, поймав пару осуждающих взглядов, но сделав вид, что не заметил.

Однако, в коридоре Кондратьев почему-то свернул не к дверям, а к кабинетам. Вошел, захлопнул за ними дверь и ногой распахнул левый ящик стола:

— Забирай.

Мезенцев сразу узнал грудой наваленные папки Степаненковских клиентов.

Спустя два часа, когда он встречал Яна на станции, гора дел заваливала пустующее заднее сиденье.

— Ой, а это чего у тебя? — едва ввалившись в машину, мальчик любопытно повис на спинке сиденья, перегнувшись назад.

Мезенцев улыбнулся:

— Дела новые.

— Ух ты, как много! А это того дядьки, который в Питер уехал? — мальчик ерзал коленками на сиденье. И сразу уловив суть дела спросил не в бровь, а в глаз, — а ты теперь так много работать будешь?

— Все-то ты заметишь, — хмыкнул Мезенцев, заставляя того развернуться и сесть нормально, — пристегнись. Ну придется потерпеть немного, — и наставительно добавил, — хочешь жить, умей вертеться. Компьютер ведь хочешь?

Мальчик согласно кивнул, преданно глядя на него с немым обожанием.

— Ну вот, — заключил молодой человек, заводя машину, — значит зарабатывать надо.

Ян, раскрыв рот, уважительно смотрел на него, пытаясь не глядя попасть застежкой ремня в крепление:

— Значит, ты теперь по-настоящему крутой адвокат?

Мезенцев даже покраснел от детской прямолинейности и уклончиво пожал плечами.

— Крутой не крутой, а чтобы зарабатывать надо работать, — он машинально, одним глазом глядя на дорогу, провел пятерней по лбу мальчика, приводя взъерошенный сноп в порядок, — летом на море поедем. Хочешь?

— На море? — мальчик с удивлением посмотрел на взрослого, протянул, — ух ты. — И надолго умолк о чем-то сосредоточенно размышляя.

Дав и Мезенцеву возможность погрузиться в свои мысли. Поразмышлять было о чем.

70

Платье на девице было вопиюще яркое и такое короткое, что открывало полноватые ноги почти до трусов. Чулки были в сеточку, туфли на высоком вечернем каблуке.

Откровенно говоря, Мезенцев всегда считал, что одеваться подобным образом для помощницы судьи или секретаря судебных заседаний не этично. Да и попросту говоря неприлично. Но мужское начало возобладало и он невольно проводил девицу взглядом. А потом еще одну, на мгновение понадеявшись, что та подойдет к двери тринадцатого кабинета.

Но нет, девушка продефилировала мимо и адвокат снова остался сидеть в одиночестве. Он ждал уже второй час и третий раз за неделю не успевал встретить ребенка на станции. Мезенцевым потихоньку начинало овладевать раздражение.

Делами отбывшего в северную столицу Константина Леонидовича Мезенцева завалило. Теперь он не болтал как раньше с Ежом, сидя в офисе и соображая сколько раз за неделю ему идти в суд, а метался по городу, едва успевая заправлять машину и перекусывать на ходу, пытаясь поспеть на все встречи и заседания и хотя бы пролистать перед этим пухлые папки документации.

— Вы ко мне?

В первый момент голос женщины, которая подошла и принялась открывать дверь кабинета, показался Мезенцеву до отвратительности противным. Но скорее всего сыграло роль накопившееся раздражение. Он поспешно поднялся:

— Если вы специалист, то да. Мне нужно исполнительный забрать.

Молодая женщина с загадочной должностью «специалист» нехотя и недовольно распахнула дверь и, не глядя на посетителя, буркнула:

— Доверенность с собой? — не дожидаясь ответа, сразу бросила следующий вопрос, — номер дела?

Исполнительный лист она искала долго. Копалась в толстых папках, мусоля пальцы, перелистывала, перекладывала, поминутно прося напомнить номер. Наконец, полезла в компьютер и спустя минуту раздраженно бросила:

— Так исполнительного нет еще! Вы зачем пришли?

Тут уж звереть начал Мезенцев, он мгновенно налился краской:

— Сроки уже два месяца как прошли, вы на дату посмотрите! — густой бас заставил бы подпрыгнуть кого угодно.

Но только не женщину, занимающую суровую должность «специалист».

Она искренне, в сотый раз за день, возмутилась:

— А вы знаете сколько у меня дел?! — аргументировала она с непрошибаемой логикой бюрократа:

— А я тут при чем? — справедливо возразил Мезенцев.

Назревал конфликт. Специалистка в раздражении захлопнула папку:

— В общем так: ничего сделать я не могу — судья ушел уже, — и с непрошибаемой уверенностью в собственной правоте упрекнула, — ваш срок истек в прошлом месяце — вы почему вовремя не пришли? — бросив классическое — то, что услышишь в любом учреждении, в любое время года, — и вообще, месяц назад я на больничном была, меня подменяли. — Молодая женщина швырнула папку поверх остальных, тех, что так долго перерывала и безо всякого перехода подняла на посетителя глаза, — а вы куда едете?

Мезенцев не ожидавший такого поворота растерялся и не нашел ничего лучше, как машинально пожать плечами:

— На Сахарова.

Неожиданно лицо специалистки озарилось радостной улыбкой:

— А вы меня не подвезете? Ребенок в садике ждет.

И в этот момент неожиданно показалась очень симпатичной. Улыбка удивительно шла ее лицу.

Мезенцев засмотрелся и от неожиданности кивнул. Просьба была произнесена с такой обезоруживающей наглостью, что он просто растерялся.

— Тогда подождите меня на парковке. Я сейчас соберусь, — засуетилась женщина, торопливо выключая компьютер, складывая папки и одновременно шаря ногой под столом в поисках глубоко задвинутых сапог.

Только тут Мезенцев озаботился прочитать на пришпиленном к блузке бейджике имя девицы — звали ее Альбина Фуатовна почему-то Петрова.

— У вас машина какая? — уже вовсю распоряжалась миловидная Альбина, делая несколько дел одновременно, — вы фары включите, чтобы я сразу увидела… — не давая вставить ни слова.

На парковке, куда Мезенцев вышел первым — прогреть машину — Альбина Фуатовна, как ни странно, объявилась быстро, отстав буквально на две минуты. Видимо и в самом деле торопилась. Теперь она с головы до ног была укутана в толстый белый пуховик, еще и перемотанный шарфом.

Но даже он не делал ее крупнее. Альбина, как только теперь обратил внимание Мезенцев, была невысокой, даже миниатюрной и вряд ли могла бы достать ему выше, чем до груди. Пожалуй, если придираться, чересчур худой. Но ему всегда нравились маленькие изящные женщины. К тому же одевалась она, в отличие от остальных, прилично и даже не совсем безвкусно.

Альбина распахнула дверцу, уселась на переднее сиденье и обдала водителя ароматом свежих цветочных духов. Вела она себя как дома, сразу опустив шторку и принявшись подкрашивать губы, глядя в зеркало.

Красилась она с такой тщательностью, будто торопилась на свидание. Мезенцев повернул руль, выводя машину на проспект:

— Вы же говорили к ребенку. — С ненавязчивым укором бросил он. Какое ему в сущности было дело — куда торопится этот «специалист».

Альбина долгим оценивающим взглядом остановившись на своем лице, отраженном в зеркале, наконец, оторвалась. И, бросив на молодого человека короткий взгляд, сварливо бросила:

— Так ведь с мужчиной еду!

И ее забавное чрезмерное нахальство вдруг рассмешило Мезенцева. В самом деле, она вела себя настолько непосредственно, что это казалось безумно милым. Он невольно улыбнулся, а потом и рассмеялся. И спустя секунду, к его удивлению, Альбина тоже.

В самом деле, стояло заранее позвонить. Ведь знал же, что они без звонка ничего не сделают. Поупрямился и сам себя наказал.

Просмеявшись, женщина выдохнула:

— Извините, — устало развела она руками, — у нас не всегда такой бардак. — Теперь она улыбалась мило и смущенно, — я просто устала — второй день с больничного. Голова кругом. Завтра, с утра подпишу у судьи. И у помощника Звягинцева оставлю. Чтобы вам меня не искать.

Глаза у женщины потеплели и смущенный румянец сделал маленькое лицо живым и приветливым. А мелкие черные кудряшки непослушно и весело выбившиеся из под ее шапки так и притягивали к себе взгляд.

Мезенцев повел плечом и улыбнулся:

— Не оставляйте, — он свернул с Проспекта, так, чтобы довезти Альбину по возможности ближе и удобнее, — я лучше вас подожду.

И, успев отвыкнуть от общения с женщинами, неожиданно зарделся.

71

Нина сидела на ковре в зале, подобрав под себя ноги и дрожала. Холодной неусыпной дрожью тряслись пальцы. Стыли и леденели губы.

Ничто не говорило Нине о том, что в доме ее кто-то побывал. И внутренний голос даже подсказывал, что сама мысль эта нелепа.

Но у нее никак не получалось ухватить этот разумный голос. Нина всем телом чувствовала и знала — и в этой квартире тоже побывал Вася.

То и дело он приходил в ее одинокие квартиры. Брал вещи и не клал их на место. Пил из ее кружки. Лежал на ее кровати.

И мысль об этом наполняла Нину неизбывным мучительным ужасом. Заставляя то и дело переезжать с места на место, снимая то одну, то другую дешевую старую однушку.

И каждый раз все в квартире Нины ждало прихода Васи. Вещи были расставлены строго по местам. Чашка и тарелка вымыты. Ложка убрана в стол. Одежда — то немногое, что носила Нина — тщательно, складочка к складочке сложено в шкафу. Обувь носок к носку у двери. Она пыталась угадать признаки. И боялась этого.

Вот если вдруг придет Вася, если тронет что-то — она увидит, поймет.

Нина боязливо, с надеждой посмотрела на висящие на стене часы. И прикипела к ним взглядом. Вот минутная стрелка медленно подползла к без четверти полудню.

Тогда Нина торопливо вскочила.

Она знала во сколько сядет в вагон метро, во сколько выйдет. Сколько шагов сделает до школьного двора, сколько вдоль забора, сколько до темной вязи кустов у изгороди.

Во сколько раздастся звонок и дети высыпят наружу. Нина знала расписание уроков лучше, чем знали его сами дети. Она жила по этому времени: спала, ела и садилась в электрички в соответствии с этими звонками.

Знала сколько минут и остановок до какой из школ. И во сколько она будет там — во дворе.

Нина вышла на станции, поднялась по эскалатору и, спрятав лицо, под тенью капюшона, неторопливо, четко отмеренными шагами пошла к школьной ограде. Кружным путем, через аллею тополей, а не по асфальтированной дорожке.

Здесь у общеобразовательной школы номер шестьдесят восемь она всегда вставала за кустами сирени. Зимой они были заснежены и скрывали ее фигуру, ранней осенью и поздней весной покрыты листвой. Сейчас кусты топорщили только тонкие лысые палки и Нине было неуютно.

Она встала за тумбой и еще ниже опустила голову. Вот и звонок.

На улице его не было слышно. Но он звенел во всем существе Нины, отдаваясь от головы к самым кончикам пальцев, дребезжа замирая под ногтями.

И почти сразу же ей стало спокойнее. Страх ее начал постепенно отступать. Дыхание выравнивалось.

Прошло три минуты, четыре… И вот из дверей начали группами, а потом сплошным потоком вываливаться дети. Взгляд Нины прикипел к потертой деревянной двери и застыл на ней.

Выбежала парочка двенадцатилеток с рюкзаками и в расстегнутых куртках. Мальчишки гоготали и лупили друг друга вытянутыми сморщенными грушами тканевых пакетов со второй обувью. И Нина заулыбалась. Рука ее чуть поднялась, замахиваясь. Она почти ощутила в своих пальцах приятную тяжесть веревочной ручки. Ах как это весело — бить приятеля сумкой по спине и уворачиваться, спрыгивая со ступеней.

Мальчишки скрылись за поворотом. На смену им вышли старшеклассники. Этих было много и они казались почти взрослыми. Спелые девицы, высокие мальчики, почти парни. Нина почувствовала кислый привкус страха во рту и сделала шаг назад. Пока они не скрылись за поворотом, она почти не дышала.

И радостно втянула полной грудью сладкий, почти летний воздух, только когда показались самые маленькие. Семь, восемь, девять лет. У них еще не было никаких забот, они весело смеялись, едва выпорхнув из дверей, принимались весело носиться по двору, распугивая в лужах жирных голубей.

Нина громко, звонко рассмеялась.

С шумом и гомоном в двери принялись вываливаться стайки пятиклассников. Сначала девочек, потом мальчиков. С большими ранцами в расстегнутых по весне куртках и развязанных шарфах.

Нине становилось все лучше и лучше. Блаженное чувство эйфории заполняло ее сознание. Вот-вот ей и самой снова будет десять. И наступит то светлое время, когда ей было хорошо. Весело, легко. И она перестанет бояться.

— Ну-ка идем, давай быстрее!

Нина вздрогнула и в страхе шарахнулась в тень.

Не будь этого движения старуха быть может и не обратила бы на нее внимания. А так настороженно обернулась и вперила в затаившуюся в полумраке фигуру в капюшоне подозрительный взгляд.

За руку она тащила упрямившегося мальчишку-второклассника с огромным ранцем за спиной. Взгляд старухи, обращенный на Нину стал угрюмым и любопытным.

Нина еще ниже опустила голову, позволяя тени капюшона окончательно скрыть лицо и сделав бесшумный шаг назад скрылась за чахлым кустарником. Сердце ее отчаянно испуганно колотилось.

Она торопливо, чувствуя за спиной взгляд, пошла прочь от школы. Она знала — старуха смотрит на нее сзади. И Нине снова становилось холодно. Пальцы стыли в карманах ветровки.

Домой она вернулась кружным путем, через соседние улицы, с другой станции метро.

У порога снова пришла усталость. Дрожащими руками оперлась она о стену, пытаясь снять обувь. Вяло раз, другой скребнула носком по пятке, пытаясь стянуть кеды. Через силу, с напряжением стянула с плеч куртку.

И все же, раздевшись, медленно и тщательно свернула каждую вещь и сложила складочка к складочке.

Потертые кеды поставила у дверей, поджав носками створку.

Чтобы увидеть, если придет Вася.

,72

В другой школе, в Балашихе тоже заканчивались занятия. И ребята так же, как и московские, расходились по домам или бежали в парк, радуясь первым по-настоящему весенним дням.

— А у тебя папа теперь насовсем ушел? — спросил Ян, загребая носками ботинок воду в первых весенних лужах. Вечером ему бы, конечно, за это влетело. Но сейчас он об этом подзабыл.

Кира от нечего делать провожала его до электрички. Последние дни она пользовалась любой возможностью погулять. Задерживалась в школе после уроков, ходила в парк, шла смотреть книги в магазине. Лишь бы не домой.

Поэтому и сегодня брела рядом с одноклассником по залитом солнцем школьному двору и хмуро смотрела под ноги:

— Теперь, наверное, да.

За зиму она очень изменилась. Яну, который видел одноклассницу каждый день, такие перемены были не заметны. Зато людям, редко встречавшим Киру Савицкую, разительный контраст сразу бросался в глаза.

Кира, как казалось, стала выше и взрослее. Хотя совсем не вытянулась. Просто исчезла милая, трогательная припухлость детских щечек. Заострились черты лица, исчезли забавные ямочки. Вся фигура ее изменилась, приобрела угловатые подростковые черты. И в манерах появилось новое. Раньше Кира всегда улыбалась — чистой открытой улыбкой, с любовью ко всему миру. Теперь все больше хмурилась и молчала. Иногда только прорывались у нее торопливые горячие слова и почти всегда они были наполнены недетской усталостью и обидой.

— Он теперь с той женщиной живет. В нашей новой квартире. Мама туда ездила, а отец замки сменил. — При словах «та женщина» на лице Киры тоже появилось новое непривычное для нее неприязненное выражение.

Ставицкий уходил из дома на протяжении всей зимы. Уходил долго, мучительно. И этот тягостный процесс выел душу и у матери и у дочери.

Сначала он пропал на неделю. Даже не взяв с собой вещей. Жена плакала, звонила на отключенный телефон. То рвала свидетельство о браке, то ездила в контору. Позже оказалось, что отец ездил с той женщиной куда-то на море, а поставить в известность не удосужился.

Потом вернулся, прожил в семье еще три недели. Так, будто ничего не случилось. Потом начал ночевать не каждый день: то дома, то на новой квартире. Пока однажды Кира не вернулась домой и не обнаружила полупустую квартиру. Отец ушел не предупредив, ни слова не сказав накануне вечером. И подгадал так, чтобы мать уехала в Москву к бабушке.

Забрал, как с горяча кричала мать, все. И не только свои вещи, но даже новый телевизор, пылесос и кулон, который давно купили Кире на пятнадцатилетие и берегли в сейфе.

Мать проплакала три дня.

— Твой папа теперь на ней женится? — любопытно спросил мальчик.

Девочка стиснула губы так, что они превратились в тонкую ниточку:

— Не знаю. Может быть.

— А ты? — Ян заглянул ей в лицо.

— Что я? — хмуро бросила та в ответ. Хотя и понимала о чем речь, Кира не хотела отвечать.

— Ну… — мальчик замялся. — Она теперь будет тебе вроде мачихи?

— Нет! — Кира так резко остановилась, что рюкзак в руке больно саданул ее по коленке. — Не будет она мне мачехой — у меня мать есть!

Мальчик стушевался, но не унялся:

— Но ведь когда ты будешь приходить к папе, ведь вы будете общаться?

— А откуда ты знаешь, что я буду туда ходить? — запальчиво вскинулась девочка.

Ян растерялся:

— Но ведь это твой папа. Он ведь маму твою бросил, не тебя…

Кира молчала. Ей отчаянно не хотелось рассказывать, что отец уже третью неделю не приезжает за ней в выходные. Сначала обещал. И даже приехал и возил ее в город. Где был у них большой разговор. И папа гладил ее по волосам, и обещал, что никогда она — Кира — его принцессой быть не перестанет. Что он будет забирать ее каждые выходные, как раньше, и они будут проводить эти дни только вдвоем. Говорил как он ее любит. И что с матерью они разводятся, потому что «так бывает» и Кира непременно «поймет, когда вырастет».

Но та, как ей казалось, понимала все уже сейчас. Не появись та женщина, они бы никогда не развелись.

И Кира бы без отца не осталась.

— Не знаю, — в который раз сказала Кира.

Хотя каждые выходные она отчаянно ждала, что приедет папа. Считала минуты, поглядывала за занавеску, в надежде увидеть машину, услышать звук мотора — не закрывала окно, пуская в комнату ледяной ветер. Она очень ждала в выходные. А в будни ждала выходных.

— Он теперь с той женщиной. И мы ему не нужны. — Сказала и сама не поверила. Ведь не могло случиться так, что папа — ее папа уже больше не вспоминает о существовании «его принцессы».

А мальчик вдруг на секунду замер, ослепленный какой-то своей мыслью, сжал пальцами лямки рюкзака и испуганно поднял на Киру вопросительный взгляд:

— У Никита сегодня тоже на свидание пойдет…

73

Перед встречей с Альбиной Мезенцев неожиданно разволновался.

И не только из-за самой Альбины, сколько из-за того, что ложась вечером в постель и уже задремывая, вдруг в испуге вскинулся от промелькнувшей мысли — женщины-то у него не было уже полгода, а он как-то и не заметил.

Мезенцев открыл глаза и уставился в темный потолок. Грустно. Этак к сорока годам он уже помнить будет только о простатите. Нужно было жить сейчас, пока еще молод.

Но на эту самую «жизнь» катастрофически не хватало времени. Утром вскочи по будильнику — отвези ребенка на электричку — бегом на работу: суды, ходатайства, заявления, исполнения. А после работы еще надо заскочить в магазин, надо что-то по быстрому приготовить или хотя бы погреть, надо Яна забрать с занятий — а это то в десять, то в одиннадцать. Бросить вещи в стиралку, тетради купить — они в его портфеле будто горели. Да мало ли чего еще надо. А еще работа — новые клиенты, дела, нервотрепка. Ни на что времени не хватало. Какие уж тут женщины.

Даже сейчас — уже пригласив Альбину на свидание — он беспокоился из-за того, что в этот вечер планировал купить обувь себе и Яну — зима давно кончилась и до лета недалеко. К тому же, он точно не успевал забрать мальчика с занятий и тому придется добираться в метро — надо будет звонить, узнавать, контролировать. Отрываться от приятного вечера…

А все говорило о том, что вечер будет приятный. И мысленно Мезенцев уже выбирал ресторан, в который лучше повести девушку. И, засыпая, видел перед глазами ее веселые черные кудряшки.

Ресторан он выбрал тихий и уютный. Не слишком помпезный — не по деньгам, но и не пиццерию.

Альбина, будучи не в суде, вела себя естественней и часто тихо и обаятельно смеялась. Было почти видно, как строгая раздраженность закрутившегося делопроизводителя слетает с ее плеч. У женщины ярко блестели глаза, весело вились кудряшки. Которые без шапки и стягивающей резинки оказались в точности такими, как представлял Мезенцев — большая копна иссиня-черных волос завитых в мельчайшее кольцо. И вся эта красота весело переливалась, прыгала при малейшем движении, так что отвести глаза было почти невозможно.

При всем непонимании моды Мезенцев не мог не заметить, что платье на Альбине было не лишено вкуса и очень ей шло, делая маленькую фигурку еще изящнее. А он, как и многие крупные мужчины, млел от миниатюрных женщин. Робея перед их хрупкостью и беззащитностью.

Разговор тоже потек легко. Встречая ее у здания суда, Мезенцев еще опасался, что растерял навыки общения с женским полом. Но едва только Альбина улыбнулась, со странным, присущим только ей сочетанием нахальства и застенчивости, и страхи как рукой сняло. Они заговорили оживленно, горячо и весело.

Больше рассказывала Альбина — легким, щебечущим голосом, часто перемежаемым мягким смехом. И за два часа рассказала о себе почти все.

Разведенная мать-одиночка. Она три года как закончила институт и сразу же, по знакомству естественно, устроилась работать в суд. Денег немного, но стаж идет хороший. От бывшего мужа осталась квартира и неаккуратно выплачиваемые алименты.

Как ни странно, за столом она ела с аппетитом крупного человека. Так, что Мезенцеву непонятно было, куда все это девается. Но при этом запястья ее рук казались такими тонкими и хрупкими, что невольно рождали в душе мужественное желание оберегать ее и защищать.

Так что, когда Альбина что-то рассказывала, Мезенцев уже особенно и не прислушивался. Застывал взглядом на веселой игре кудряшек и потихоньку растворялся в мерном журчании голоса…

И растворился бы, надо полагать, окончательно, если бы из его приятной грезы наяву Мезенцева грубо не вырвал телефонный звонок:

— Да, — поспешно схватил он трубку и почти рявкнул.

Детский голос, не озаботившись хотя бы словом «привет», надсадно выкрикнул:

— Я пришел домой! Только ноги промочил. И рюкзак порвал. А что мне поесть?

Звонок пришелся как нельзя более некстати.

Альбина деликатно опустила голову, давая понять, что не слушает разговор. И Мезенцев снова невольно залюбовался ее макушкой. Забыв даже слушать, что кричат ему в трубку. И только через пару секунд спохватился:

— Да. Что? Что тебе нужно?

Ян явно сконфузился. Голос растерял весь напор и запинаясь невнятно промямлил:

— Мне… поесть. Где взять?

Мезенцев даже растерялся:

— Как это где взять? В холодильнике! Ты домой пришел? Дверь запер? А зачем вообще звонишь?

— Ааа… — задумался голос, — ясно. — И без всякого «пока-досвиданя» прозвучал отбой.

Мезенцев недоуменно прислушался к частым гудкам и пожал плечами:

— Извините, — он снова повернулся к молодой женщине. Та понимающе улыбнулась. — О чем мы говорили?

Альбина оперлась локтями о стол, склонив голову на бок, с веселым задором посмотрела на собеседника и напомнила:

— О моем бывшем муже.

В глазах ее читался тщательно скрытый, но все же очевидный вопрос.

И, отвечая на него, Мезенцев развел лопатообразными ладонями:

— Да у меня тоже ребенок дома один.

Альбина немного показно, оттого очень обаятельно, выпрямилась на стуле и округлила глаза:

— Надо же! Никогда бы не сказала. — Под шутливым тоном ее голоса читалось искреннее недоумение, — вы отец-одиночка? — на щеках Альбины заиграли насмешливые ямочки, она поджала губы, чтобы не рассмеяться.

— Да не то чтобы, — Мезенцев сконфуженно улыбнулся и замялся, убирая телефон. Он вдруг понял, что даже не знает как объяснить. — Он, собственно, не родной… — как-то неловко начал он, — уже большой. В общем, — и закруглил, — он пока у меня живет. Временно.

Альбина явно ничего не поняла, но согласно улыбнулась. Снова проявив мягкую деликатность, она принялась было закрывать тему, переведя на другое:

— Так вот, я рассказывала, как мы…

Но Мезенцев вдруг неожиданно остро почувствовал себя предателем.

— Нет, погодите, — пожалуй, чуть резковато прервал он девушку, — я не так выразился. Он просто у меня живет. Насовсем, — и будто гора упала с плеч. — Так что вы говорили о бывшем муже? Он с Павликом общается?

— Ну как вам сказать. В общем да, но я сама к этому не стремлюсь. — Альбина развела руками — пальцы у нее были необычайно тонкие. И как-то внимательно посмотрела на Мезенцева, — не то чтобы он плохой отец, скорее он вообще не отец. Я же в конце концов выйду замуж. И что? У Павлика будет два папы? Нет уж, не надо сложностей. Павлушка пока маленький — ничего не запомнит. А потом ему нужен нормальный отец. Который хотя бы сам уже не ребенок, — рассмеялась она. И пожала плечами, — мы с Юркой слишком молодыми поженились. Наверное ему рано быть отцом.

Было в ее откровенности что-то покупающее, отчего эта маленькая честная женщина все больше располагала к себе.

— Сколько сейчас вашему мальчику? — спросил Мезенцев.

— Два скоро будет, — при упоминании о сыне глаза женщины залучились мягким теплом. И отблеск его отразился на Мезенцеве. Он всегда считал, что женщина — это прежде всего мать. С мужчины что взять: мужик — он и есть мужик. А женщина — это что-то мягкое, волшебное, его разуму непостижимое. Любому ребенку в первую очередь нужна она — мать.

Альбина еще продолжала что-то говорить:

— Мы как раз собираемся…

И на этих словах ее снова перебил телефонный звонок. И снова у него.

Мезенцев полез в карман.

— У меня завтра математика вечером, ты меня заберешь?

И почувствовал, что начинает закипать:

— Ян, ты чего звонишь? Мы разговариваем. Конечно заберу, это же завтра — не сегодня.

На том конце линии раздалось очередное ничего не значащее:

— Ааа…

И молодой человек снова смутился под взглядом Альбины. Он даже собрался сделать строгое внушение по поводу того, как некрасиво мешать взрослым. Но не успел — тот так же неожиданно повесил трубку.

— Извините, — в который уже раз пробормотал Мезенцев, но женщина только рассмеялась и махнула рукой:

— Ничего. Они все такие. Ревнивые.

— Да нет, совсем нет, — поспешно замотал головой Мезенцев. — Ему уже одиннадцать — совсем большой. Самостоятельный. Просто иногда… — он, и сам не зная что хочет сказать, на ходу придумал отговорку, — расписание на завтра планирует. Это рабочий вопрос, — и вдруг неожиданно для себя воскликнул, — он же практически вундеркинд! Вы себе не представляете даже, он… — и не удержался, — иногда такие вещи выдает, я просто теряюсь. Спросит — а я ответ не знаю. Стыдно! У вас такое бывает? — и тут же рассмеялся своей ошибке, — нет, конечно, у вас же маленький еще. А Ян, он, — не замечая того Мезенцев впервые за вечер заговорил сам. Горячо и вдохновенно, — мат анализ у него, и английский, и немецкий, и французский. Каждый день какие-то занятия, группы. Вечно что-то зубрит, занимается до ночи. На олимпиады вожу. Прочитает страницу и сразу может ее повторить слово в слово. Серьезно, я не шучу! — тут он заметил, что улыбка Альбины стала насмешливой и понимающей. И, поняв что увлекся, невольно покраснел, — извините. Так что, нет — он уже взрослый и…

И тут его снова прервал звонок:

— Никита, в ты скоро домой придешь? — судя по тону это был как раз тот вопрос, который предполагалось задать два звонка назад. И будто нарочно в пику горячей защитной речи Мезенцева голос прозвучал совсем по-детски.

74

Для Яна появление Альбины в самом деле прошло не безболезненно. Он оказался совсем не таким взрослым, как сгоряча расписывал Мезенцев.

Тот факт, что Ян уже мог решать простейшие примеры математической логики совершенно не свидетельствовал о его способности принять мысль, что своего взрослого теперь придется с кем-то делить. Да, на словах мальчик со всем соглашался, цитировал ерунду о «плотской» и «платонической» любви: из энциклопедии и Шекспира.

Но спустя минуту он же с болезненным нетерпением лез в кухню, где за закрытой дверью Мезенцев разговаривал с Альбиной по телефону. Получал укорот, но не в силах совладать с собой чуть погодя предпринимал новую попытку. И не переставал беспокойно виться в коридоре, пока разговор не заканчивался. После чего еще долго бросал на Мезенцева вопросительно-выжидательные взгляды, ерзая на стуле и поминутно отвлекаясь от своих уроков.

К тому же Мезенцев теперь намного больше работал, возвращался поздно, и Ян никогда не знал почему тот не забрал его в этот раз — из-за работы или из-за Альбины. Так что почти каждый вечер мальчик добирался до дома сам — в ночном метро. И хотя Мезенцев звонил, требовал отчитываться сразу, как только тот переступит порог — но поделать ничего не мог.

И каждый день после школы, идя по залитому весенним солнцем двору, дети ревниво, с затаенным боязливым любопытством наблюдая друг за другом, делились своим:

— Нет, если ушел, значит почти наверняка и тебя бросил, — с видом знатока рассуждал мальчик, изредка поглядывая на девочку и шмыгая простуженным носом. — Я вчера читал: когда после развода прошло меньше пяти лет — только сорок процентов отцов встречаются со своими детьми. А через десять — тридцать два, а через двадцать — четыре с половиной. А некоторые и совсем не встречаются.

Кира, вялая и подавленная, почти не реагировала на такие рассуждения. Она мрачно и отрешенно смотрела под ноги, думая о чем-то своем.

— А твой папа часто с той женщиной встречался? — вдруг сменил тему мальчик, в этом вопросе чувствуя шкурный интерес и потому сразу став испуганным, — ну, когда еще не ушел от вас.

— Откуда я знаю? — раздраженно огрызнулась девочка. — Думаешь, он нам об этом рассказывал? У нас по-другому! — разразилась она горячо, но быстро сникла и потухла.

Мальчик на какое-то время замолчал.

— Как ты поняла, что он от вас уйдет?

В школу уже обоим ходить стало не интересно. Раньше Кира училась, потому что была примерной девочкой. Ведь папа гордился своей дочкой, мама тоже все беспокоилась — как она учится. А теперь стало непонятно зачем вообще так стараться.

Но и для Яна уроки, казалось, потеряли часть своей привлекательности. Хотя раньше он любил все занятия без исключения, даже те на которых ему было очевидно не интересно. Сейчас мальчика больше занимали собственные страхи.

Ян напряженно смотрел девочке в глаза и, противореча сам себе, с надеждой спрашивал:

— Папа тебя теперь что совсем-совсем не любит?

Кире становилось не по себе, такие вопросы жгли ее сильнее всего, и обычно она не отвечала, а только отворачивалась.

Сначала отец с матерью договорились о том, что он будет забирать Киру на выходные и в среду-пятницу привозить из бассейна. В первую же неделю оказалось, что встречать девочку ему неудобно и остались только выходные.

Теперь третью неделю подряд Кира с затаенным страхом и вперед идущей обидой ждала субботу — в глубине души она уже знала — отец не приедет.

— Ты боишься, Никита тебя тоже бросит? — тихо и равнодушно спросила она.

Мальчик вспыхнул, пошел красными пятнами и сжал кулаки, злобно шмыгнув носом:

— Не бросит! Он мне обещал!

Отчего Кира без сочувствия, вообще без эмоций заключила — конечно, боится.

Сама она уже устала бояться и переживать. Устала сочувствовать другим. И потому безжалостно спросила:

— А если бросит? Что с тобой будет? — и прагматично предположила, — обратно к профессору?

Но мальчик так рассудительно мыслить не мог. Ведь это касалось его жизни — и даже не так — это была вся его жизнь, без остатка.

Он как вкопанный остановился посреди дорожки и громко с обидой выкрикнул:

— Не будет этого! Не говори так! Я с тобой вообще больше разговаривать не буду, раз ты такая дура! — и, сорвавшись с места, припустил к станции.

Кира посмотрела ему вслед и ей стало стыдно. Но где-то глубоко внутри, едва слышно.

Девочка пожала плечами и поплелась в сторону дома. Все равно они завтра помирятся — так кончался каждый или почти каждый их разговор. А если Ян пока не хочет верить, что и его могу бросить взрослые — то рано или поздно все равно поверит. Взрослые всегда бросают.

Во всяком случае, так теперь казалось Кире.

А дома ее ждала неожиданная радость. Там, у подъезда, у самой двери стояла отцовская машина. Кира никогда бы ее не перепутала, ни с чьей. Такой родной и знакомой она была.

Папа приехал! Девочка подхватила покрепче лямки рюкзака и бегом кинулась к дверям. Была еще даже не суббота, а он приехал, чтобы забрать ее раньше. И это ничего, что придется пропустить завтрашние уроки — ведь нет ничего радостнее приезда папы.

Кира бегом, забыв про лифт, взлетела на свой этаж.

— Да ты сама во всем виновата! Если мужик из семьи уходит — виновата всегда баба! — неслось из-за двери. — Бревно! Чмошница и выглядишь, как чмошница! Да ты мне благодарна должна быть по гроб жизни, что я тебя столько лет терпел! Спасибо должна говорить! До тебя же дотронуться противно! Ты посмотри во что ты превратилась — старая корова! А я тебя всю жизнь содержал! Да я тебе…

Отвечала мать или нет, но слышно ее не было. Кира стояла у двери, прислонившись лбом к холодному металлу и слышала только крики отца:

— Свинья! В грязи уже задохнулась! В квартиру зайти противно! Ребенком собственным не занимаешься! А мне еще претензии выкатываешь! Сама ничтожество и дочь такую же растишь! Будет такая же как и ты!

Наверное, мать и не отвечала. Кира бы тоже не смогла. А отцовский крик все продолжался — яростный, нетерпеливый, подавляющий волю к сопротивлению.

— Бросили ее! Бедная, несчастная! А кто виноват?! Сама виновата — больше никто! Кому ты такая нужна?! Ребенком я не занимаюсь! Да ты отца лучше меня в жизни бы не нашла! Я твою работу делать не собираюсь! Это ты должна ребенком заниматься! Хочешь вообще уже за мои бабки нихера не делать! И чтобы я еще дочь за тебя растил!

Кира медленно, через силу оторвалась от двери. Развернулась и пешком побрела вниз по лестнице.

Ей сейчас было все равно куда идти, лишь бы не домой.

75

Мезенцев после первого свидания уже не мог отказать себе в том наслаждении, которое получал от женского общества. Он почти там же, еще в ресторане, пригласил Альбину в театр. Дальше — больше: кино, кафе, долгие ночные прогулки, бесконечные объятия на промозглом весеннем ветру. Эти свидания отрывали уйму времени, но и приносили массу удовольствия. Того внутреннего гормонального удовольствия, которое накатывает от одного присутствия рядом человека другого пола. Очарования приятной неги, волны теплоты, мягкости, самого аромата женщины.

— Как тебе спектакль? — Мезенцев галантно вел девушку под руку.

— Ничего, мне понравилось, — Альбина вежливо улыбнулась, пряча подбородок в пушистом меховом воротнике и сильнее прижимаясь к Мезенцеву, спасаясь от промозглого ночного ветра.

Молодой человек чуть повернулся, защищая ее от порывов, и рассмеялся:

— А по-моему полная ерунда.

Альбина глянула на него и облегченно захохотала:

— Точно. Зато компания хорошая.

Никита почувствовал, как к щекам приятно прилила кровь. Прелесть Альбины была еще и в ее детской непосредственности. Она всегда говорила то, что думала, даже когда не решался сам Мезенцев.

Они уже заканчивали вечер. Альбине надо было ехать к бывшей свекрови — забирать Павлика. А у него дома сидел обиженный на весь мир Ян, которого не повезли сегодня на ночь открытых дверей в обсерваторию, и тот объявил войну.

В соседнем сквере бурлили и кипели подростки-пятнадцатилетки и до молодых людей донеслись их разухабистые вопли. Они даже не мерзли.

И Мезенцев вдруг впервые подумал: ну какие, к черту, дети? Ну куда у них в таком возрасте дети? Им бы сейчас в пустую холостяцкую квартиру. Шампанское, впопыхах перестеленная постель, Альбина в мужской рубашке, доходящей до колен. Им бы жизни радоваться. И совсем не время и не возраст для детей.

— Ты меня подвезешь? — прервал его мысли голос Альбины.

— Конечно, — через силу улыбнулся Мезенцев.

— Только оставь на остановке. Ну ее, не хочу, чтобы она видела, что я с мужчиной приехала.

— Хорошо, — понимающе кивнул он, открывая дверцу машины. Но Альбина вдруг засомневалась:

— Слушай, а я тебя точно не отвлекаю? Я и такси могу вызвать. А то ведь ехать через пол города.

Минуту назад Мезенцев и сам так думал, но теперь горячо возразил:

— Еще чего, не выдумывай, — галантно закрывая за ней дверцу своей битой колымаги и только после этого тяжело влезая на водительское сиденье.

— Мне бы поскорее, — она зябко сунула руки в рукава, — а-то у меня Павлушка капризничает. Я же не могу ему объяснить почему к бабке вожу.

— У меня тоже обижается, — улыбнулся Мезенцев.

Альбина пожала плечами:

— Ну это уже взрослый мальчик. Ему можно объяснить.

— Попробуй! — Невольно рассмеялся Мезенцев, но тут же принялся оправдывать: не столько себя, сколько Яна, — ну поймет со временем, привыкнет.

И подумал, что надо бы их познакомить. Конечно, заочно Альбину удивляет, что такой большой мальчишка и вдруг капризы. А на самом деле просто познакомить нужно. Янка умильный, забавный — он ей понравится. Она детей любит — каждое второе слово о Павлике. Обязательно надо познакомить.

— Я его даже в секцию пытался отдать, чтобы не ждал меня по ночам. Да и вообще полезно, сидит же целыми днями за книгами — так к пятнадцати годам уже слепой и сутулый будет. На футбол повел, — сам Мезенцев не замечал, что в голосе его звучит наивная гордость, — не пошло, сразу скривился. Он же в седьмом учится, и там-то всех дибилами считает. А тут погодки! Ну он нос воротит. Ладно, думаю, сейчас посмотрит, втянется — понравится. Посадил на скамейку — ухожу. Возвращаюсь через два часа — сидит где сидел. — Мезенцев смеялся и то и дело поглядывал на женщину, — вечером спрашиваю: ты с ребятами играл? Нет. А что так? Не понравилось, скучно было? А он радостно так: нет, ты что, не было скучно! Мне тренер такую книгу дал! Я почти всю прочитал. А ты знаешь, что человеку для нормальной жизнедеятельности обязательно нужна физическая нагрузка? И пассивность ведет к диабету, ожирению и инфильтрации печени. Тебе, говорит, в спортзал записаться нужно.

Он рассмеялся было, но тут Альбина неожиданно сделала ход первой:

— Хочешь я тебя с Павлушкой познакомлю?

Е2 на Е4

Мезенцев осекся и растерявшись, не сразу сообразил что ответить. И только когда лицо Альбины уже начало обиженно вытягиваться, поспешно кивнул:

— Да, да, конечно. Сейчас?

— Нет, — радостно и облегченно рассмеялась Альбина. — Давай на выходные. Сходим куда-нибудь, погуляем.

— Отлично, — Мезенцев радостно согласился и тут же прикинул, — в парк сходим. На аттракционы. Я Янку возьму. Все вместе и сходим.

Пожалуй, это был лучший вариант. Мезенцев даже удивился, как это ему раньше в голову не пришло.

Альбина посмотрела немного удивленно, но потом улыбнулась и согласно кивнула:

— Хорошо.

А пока Мезенцев открывал дверцу и высаживал Альбину из машины, подумалось, что это наверное именно та самая женщина. А ведь всего месяц назад он ее не знал.

76

В ближайшие выходные Мезенцев решительно велел странно притихшему, задумчивому Яну собираться. Сам придирчиво осмотрел его со всех сторон, чтобы убедиться, что тот выглядит прилично. Посадил в машину и поехал за Альбиной.

Девушка уже ждала их у подъезда, а Павлик, которого она держала на руках, оказался совсем еще малышом в цветном комбинезоне и плотно повязанном шарфе. Настолько плотно, что видны оставались только невероятно круглые щеки, несколько заслонявшие черные бусинки глаз.

Ян посмотрел на женщину настороженно, на ребенка удивленно. И тут же бросил на Мезенцева вопросительный, полный надежды взгляд. Но тот в присутствии Альбины этот немой призыв проигнорировал.

Гулять, как и планировали, поехали в «Парк Горького». В субботний день там было полно народу. Горланили дети, парами и группами гуляли взрослые, носились ранние бесстрашные скейтеры, из каждого угла и киоска орала музыка. Все пестрело, вертелось и веселилось.

И поначалу у них тоже все вроде складывалось неплохо. Мезенцев мирно переговаривался с Альбиной, та вела Павлика за ручку. Янка угрюмо отставал на шаг. К разочарованию Мезенцева малыш нисколько его не занимал. Поначалу Павлушка заинтересовался «большим мальчиком». Но Ян спесиво вздернул нос и отвернулся. Он не просто не выказал желания поиграть с живой игрушкой, он его вовсе не заметил, брезгливо и неприязненно сторонясь и не спуская с Мезенцева ревнивого взгляда.

Хуже стало, когда Альбина взяла Мезенцева под руку и они начали тихо переговариваться о своем личном. Чем ближе в гомонящей сутолоке Альбина прижималась к Мезенцеву, тем сильнее с другой стороны к нему теснился Ян.

А потом, когда Павлик устал топать короткими ножками, и молодой человек взял его у Альбины, посадив себе на руки — все окончательно разладилось. И хотя веса малыша он даже не замечал, возникшие в связи с ним проблемы заметил очень хорошо.

Ян заговорил.

— А ты знаешь, что сначала этот парк назывался «Комбинат культуры»? — дергал он Мезенцева за рукав. — И открылся в двадцать восьмом году. А раньше здесь была Всероссийская сельскохозяйственная и кустарно-промышленная выставка!

И заговорил он даже не так, как дома, где по временам донимал неумолчным трещанием, нет. Сейчас он просто не давал вставить ни слова.

— А «Парк Горького» его назвали только в тридцать втором году. В честь Максима Горького! А ты знаешь, что на самом деле его звали не Максим, а Алексей Максимович? И никакой не Горький, а Пешков!

И нес любую чепуху, перескакивая с пятого на десятое. Говорил только ради того, чтобы говорить. К тому же кричал так громко, что уже люди начали оборачиваться.

Мезенцев пытался одернуть его раз, другой. Но тот реагировал на окрики и замечания вяло и хватало его только на полминуты. А потом начиналось снова:

— А первую детскую железную дорогу в парке открыли в тридцать втором году. И она была первая в стране. И у нее была даже собственная электростанция и депо и…

И конца края этому не было.

До Мезенцева даже не сразу дошло, что вся эта трескотня имеет смысл. Вполне четкий определенный смысл — не дать раскрыть рот Альбине. На которую мальчик бросал уже откровенно неприязненные исподлобные взгляды.

Так что, когда через полчаса атмосфера накалилась до непереносимости, Мезенцев сдался и повернул к машине. После чего все в глубине души вздохнули с облегчением.

А стоило Альбине выйти из машины у своего подъезда, Ян вдруг так же резко как и заговорил — замолчал. И теперь уже не раскрывал рта и не поворачивал насупленного хмурого лица от окна. А весь вечер и все воскресенье угрюмо просидел над учебником. Из которого, казалось, все равно ни слова не запоминал.

Так что, посчитав, что первый блин вышел комом, Мезенцев решил пока новых попыток к сближению не предпринимать, оставив все как есть. Пусть успокоится, привыкнет. В конце концов Альбина есть и никуда не денется. А Ян не первый и не последний ребенок, которому приходится смиряться с существованием у взрослых личной жизни. Ведь все как-то справляются — привыкнет и он.

Но все же ситуация была какая-то беспокойная. Странно и неприятно среагировал на Альбину и Еж. Не то чтобы Мезенцев сознательно познакомил женщину с приятелем — это получилось случайно. Просто столкнулись в кафе возле работы нос к носу, в ситуации, в которой уже нельзя не познакомиться.

Мезенцев их представил, Альбина вежливо улыбнулась. Посидели — выпили кофе, поговорили о чем-то незначительном, посмеялись.

Зато потом, когда девушки рядом уже не было, Кондратьев, долго и внимательно глядя на Мезенцева, ни с того ни с сего сказал:

— Увез бы ты его обратно к старику.

И эти его слова настолько попали в унисон с собственным беспокойством Мезенцева, что тот почувствовал себя неуютно. Как Еж догадался о возможных проблемах с Яном, если мальчик ни разу не упоминался в разговоре, он не понял. Но Еж выразился недвусмысленно и однозначно.

На попытку же Мезенцева спросить понравилась ли ему Альбина и что тот имел ввиду, Кондратьев, верный своей манере, ушел от ответа. Сказал только, что Альбина — «девка правильная» и Мезенцеву «в самый раз». А что касается Яна и данного совета — не сказал больше ни слова.

Все это нервировало и доставляло смутное беспокойство. Вопреки подозрениям Ежа, Мезенцеву и в голову не приходило отказаться от Яна. Нет, мальчик уже жил с ним, он был своим и даже родным и отправлять пацана обратно к профессору Мезенцев не думал, не собирался и не сделал бы ни под каким видом.

Но и отношения с Альбиной из-за такого конфуза как-то застопорились. Конфетно-букетный период был давно пройден, а пройти дальше не удавалось. Во-первых, отношения как-то с самого начала начали складываться слишком серьезно и теперь было неловко, а во-вторых, оказалось просто некуда пойти.

И там и там дети. И если Павлика, хотя бы теоретически, можно было уложить спать — то квартира Мезенцева не подходила совсем. Конечно, можно было привести девушку сразу после работы. Но что потом? Торопливо, как школьники перед приходом родителей, прятать следы, пока Янка не вернется с занятий в десять? Глупо и стыдно.

Да и строго говоря, не вызывала Альбина того душевного томления, с которым он, скажем, еще в институте смотрел на белокурую Софью Володарскую. У которой были томные голубые глаза и острые коленки. Да, Альбина была женщиной милой, привлекательной, желанной. Но Мезенцев невольно начал задумываться — а не сыграло ли роль в его привязанности такое долгое непривычное одиночество? Может быть ему просто не хватало женского общества: мягкости, ласки, физического тепла?

А у Альбины опять-таки Павлик. И если сам Мезенцев к чужому ребенку относился спокойно, то очень остро на него среагировал Ян, а это — куча проблем.

И такие мысли все чаще занимали Мезенцева во время длительных прогулок на промозглом ветру, когда уже нестерпимо хотелось домой к большой кружке горячего чая. И он шел молчаливый, сунув руки в карманы и погрузившись в собственные мысли.

— Зайдешь?

Мезенцев вздрогнул от неожиданности. Оказывается они незаметно уже дошли до дома Альбины и стояли у самого подъезда. А девушка мило и чуть сконфуженно улыбалась из-под надвинутой на самый лоб шапки, нервно поправляя круто завитую прядь, то и дело выскальзывавшую и падавшую на глаза.

Под взглядом Мезенцева она залилась краской и передернула узкими плечиками:

— Кофе попить. Зайдешь? — глаза у нее горячно блестели в свете уличного фонаря. — Я Павлика к свекрови отвезла…

77

C переходом отношений в горизонтальную фазу ситуация неожиданно изменилась к лучшему. Вдруг, сама собой.

Во всяком случае, так это представлялось Мезенцеву. И все не просто стало лучше — все стало просто великолепно. Лучше и желать нельзя.

В постели девушка была нежна, податлива и немного застенчива. Ровно так, как нужно. Ее — такую маленькую и хрупкую — было даже страшно раздавить. И если во время прелюдии она еще оставалась скованной и смущенно краснела, то спустя какое-то время раскрепощалась и теряла застенчивость. А такие женщины по-настоящему заставляют чувствовать себя мужчиной.

И Мезенцев уже потихоньку таял, каждый раз, когда долго и упоенно целовал Альбину на кухне, заперев детей в зале.

— Дай!

— Не трогай, он мой! Не трогай, уйди!

Истошные вопли из комнаты заставили обоих подпрыгнуть и поспешно отстраниться. Но в кухню никто не вломился, как показалось поначалу. Это так громко кричали в комнате, что звук доносился даже сквозь закрытую дверь.

Альбина попыталась поспешно вывернуться из рук Мезенцева:

— Что они там?

Но он только раздраженно отмахнулся:

— Да ничего, пусть. Погоди… — снова прижал он женщину к себе, стараясь не обращать внимания на режущие уши вопли.

Домой к Альбине они теперь ходили регулярно. Так же регулярно приходила и она с Павликом. Альбина готовила Мезенцеву или приносила что-то вкусное. Учила его общению с малышами, и тому как можно играть с Павликом: что ему понятно, а что еще рано. И три раза в неделю увозила ребенка к бывшей свекрови. Тогда Мезенцев возвращался домой глубоко заполночь одуревший от удовольствия, на счастливо негнущихся ногах.

И дело было даже не в самом сексе. А в волшебном, упоительном ощущении присутствия рядом женщины — пары, половины.

— Дай-дай-дай-дай-да-а-ай…

— Нет, он мой! Тупица! Это мой!

— Да-а-ай!

Наконец Мезенцев не выдержал, чертыхнулся, заставив себя выпустить девушку и распахнул дверь:

— Ян, в чем дело?! — рявкнул он, — тебя просили за ребенком присмотреть!

Красный от возмущения, запыхавшийся как после долгого бега мальчишка стоял посреди комнаты, держа высоко над головой сотовый телефон с нелепым брелком в виде человека-паука. У его ног подпрыгивал и заливался капризным ором Павлик в скособоченном памперсе:

— Дай-дай-дай, — он тянул кверху грязные, выпачканные в ягодном соке пальчики, и захлебывался криком, — дай-дай-дай…

Альбина, вывернувшись из-под руки Мезенцева, кинулась к малышу и подхватила того на руки.

Ян в последнее время вел себя безобразно. Он вдруг стал капризным, упрямым. Обижался на пустом месте, дулся и злился. То его невозможно было заставить выйти из дома, то лечь спать. То он брал запрещенное, то нарочно оставлял грязь, то не мыл посуду, то шел на улицу без шапки. И делал он это демонстративно и нарочно. А раньше такого не бывало.

Или возможно Мезенцев просто не замечал дефектов его характера. Он сам был виноват — слишком много позволял, распускал. Потворствовал и потакал там, где стоило проявить твердость.

И теперь, собрав волю в кулак, Мезенцев взялся за исправление ошибок. В конечном счете это больше чем Мезенцеву нужно было самому Яну. Тот был уже большой, а значит пора учиться отвечать за свои поступки и привыкать к дисциплине. Давно пора.

Павлик тем временем, оказавшись так высоко, смекнул, что телефон стал в пределах досягаемости и тут же протянул ладошки, удвоив вой. Ян поспешно завел руки за спину. Малыш разразился утробным криком, переходящим в рычание и залился слезами. Альбина принялась поспешно его качать — речитатив ее торопливых успокаиваний смешался с истошным плачем ребенка — у Мезенцева зазвенело в ушах.

— Ян, да отдай ты ему этот чертов телефон! Ты же взрослый парень в конце концов. А он маленький!

Янка резко обернулся и негодующе уставился на Мезенцева.

Выражение его глаз невозможно было описать словами. По какой-то необъяснимой причине Ян с упорным негативом относился к безобидному умильному малышу. Искал любой предлог, чтобы оказаться в одной комнате с Мезенцевым, при условии, что Павлик будет в другой. Он не любил его даже больше, чем Альбину. А Альбину просто ненавидел. Несмотря на все усилия для сближения, предпринимаемые Мезенцевым.

И теперь посмотрел так, будто тот вогнал ему топор в спину:

— Ну и что?! Телефон же мой! — негодующим, полным слез голосом выкрикнул он.

Павлик с рук матери продолжал заливаться криком.

— Дай-дай-дай-да-а-ай!

Но тут Мезенцев счел, что с него хватит!

В конце концов он имел право на личную жизнь. На женщину, семью и какой-никакой интим.

— Да какая разница чей он?! Дай, раз я сказал!

Ян полыхнул взглядом, открыл рот — закрыл и, не найдя лучшего выхода, стремглав выскочил из квартиры. Только дверь с грохотом шарахнула у него за спиной.

На самом деле он не бежал куда-то с определенной целью. Ян лишь выбегал из квартиры, где с ним, по его мнению, поступили так несправедливо. А потому даже выйти из подъезда ему в голову не пришло. Добежав до первого этажа, мальчик помялся. Подумал, посомневался и поплелся обратно наверх. Снова вниз и снова наверх.

Минуты медленно текли одна за другой, на лестничных площадках было тихо, пусто и гулко. Болтаясь по коридору Ян изнывал от негодования. Пылали щеки, жгло глаза. И больнее всего пылала внутри обида.

Как Никита мог требовать, чтобы он отдал телефон?! Ведь он же сам его дарил, а теперь велел отдать другому ребенку. Никита должен, обязан был встать на сторону Яна — ведь Ян свой, а тот чужой!

Но по мере того как шло время, обида потихоньку начинала отступать перед практическими обстоятельствами. В подъезде было скучно. Просто нестерпимо скучно и холодно. Но Ян бы ни за что не вернулся в квартиру сам, пока Никита его не позовет. Поэтому маялся, ходя из угла в угол и придумывал слова, которыми надо было объяснить Никите пучину творимой им несправедливости. Так, чтобы наверняка, чтобы тот понял.

Но компании он неожиданно дождался не с верхней — где была квартира Альбины, а с нижней площадки. Раздался слабый щелчок задвижки, скрипнула дверь. И на лестницу вышла худая невысокая девушка в мятой и грязной на вид футболке. Штанины ее широких шаровар волоклись по полу. Ноги были такие же тонкие, как у самого Яна. Она на секунду замешкалась, а потом, неторопливо шаркая, начала подниматься по лестнице. Шла она медленно, еле-еле, будто и не шла даже, а плыла, продираясь сквозь вязкий кисель.

Стоящего на площадке между этажами и опирающегося о батарею мальчика девушка заметила только когда протянула руку к набитой окурками консервной банке на подоконнике.

Посмотрела долгим, ничего не выражающим взглядом. А потом отвернулась. Выглядела она вялой и апатичной, как человек, который очень мало спал и все еще не мог проснуться.

Пахло от нее неприятно и волосы ее казались грязными и какими-то тусклыми.

— Привет. — Ян не был уверен, что должен с ней поздороваться и каким именно словом. Но Никита учил, что со всеми взрослыми нужно здороваться, а не только с теми, с которыми хочется.

Девушка промолчала. Повисла тишина.

Ян, не зная как будет вежливее — отойти или остаться, топтался на месте. Девушка курила — подносила ко рту сигарету, втягивала через нее воздух, снова опускала. И только тогда выдыхала дым. Ян не очень хорошо различал возраста взрослых, но почему-то ему показалось, что она младше Никиты, и заговорить с ней было не так страшно.

— Ты чей? — неожиданно подала она голос.

На мальчика девушка при этом не смотрела, так что непонятно было с ним она разговаривает, то ли с кем-то еще.

Подъезд медленно заволакивало сигаретным дымом, от которого Яну захотелось кашлять. А голос у девушки был хриплый и низкий, такой бывал у Лизы, когда та приходила пьяная и ее рвало, а потом она долго отсыпалась.

Ян хотел было ответить, что пришел с Никитой, но Никита сейчас был там, наверху, с Альбиной и Павликом, и в мальчике снова вспыхнула обида. Так что он неожиданно для себя мстительно буркнул:

— Ничей.

И подумал, что девушка наверняка обидится и может быть даже отругает его за вранье. Но она неожиданно стрельнула в него ожившими смеющимися глазами и усмехнулась:

— Ничей?

И почему-то Ян почувствовал, что вот минуту назад она была одна. А теперь другая.

— Ну… — растерянно замялся он, не желая что-то объяснять.

Но и девушка настаивать не стала:

— А почему ты в коридоре? Холодно.

Этот вопрос был ничем не лучше предыдущего и Ян уклончиво повел плечами.

— А ты? — с робкой надеждой глянул он на девушку. О чем бы не шла речь, а болтать все равно было интереснее, чем стоять в одиночестве.

Та медленно, будто рассеянно затянулась, а потом повернулась и выдохнула почти на него:

— Я курю, — она для наглядности показала ему сигарету. а потом сделала невероятное, — хочешь? — и протянула зажатое между пальцами курево Яну.

Мальчик опешил, раскрыв рот. Взрослые, в его понимании, так делать не должны были. И никогда раньше не делали. Он даже испугался. Пару секунд растерянно моргал, а потом отчаянно и отрицательно замотал головой.

Девушка рассмеялась тихим глухим смехом:

— Хорошо.

И замолчала.

Снова повисла скучная тишина, Ян топтался на месте и волновался: наверняка она посчитала что он совсем-совсем маленький и глупый. А ведь он почти вундеркинд. Это отчаянно захотелось объяснить девушке, но мальчик не знал как.

А девушка и не думала ему помогать. Она смотрела в стену, глубоко втягивала в себя воздух через сигарету, а потом выпускала вонючий дым. Докурила и сделала странную вещь. Достала целую сигарету, взяла в рот и прижала ее кончик к черному краю докуренной. И дышала в нее, пока новая тоже не зачернела и не задымилась. А потом так же равнодушно принялась курить эту.

Ян глубоко протяжно вздохнул:

— А на улице солнышко. В парк хочется, — протянул он задумчиво просто чтобы что-то сказать и с надеждой глянул на девушку. Он знал, что взрослые, когда не знаю о чем говорить — всегда рассуждают о погоде.

Девушка не сразу, но глянула на него, усмехнулась: то ли над ним смеялась, то ли просто так, и снисходительно спросила:

— Из какой ты квартиры?

Обнадеженный мальчик услужливо выпалил:

— Из тридцать седьмой. Только я тут не живу, я в гости пришел.

Девушка подумала, а потом сама себе бросила:

— Ааа… эта… — тут она сказала нехорошее слово, но и Лиза часто так выражалась, хотя и не разрешала ему, а потому Ян не обратил внимания, — у нее ребенок. Мне она не нравится.

Ян радостно вспыхнул. Ему вдруг очень-очень понравилась эта девушка. Которой не нравилась Альбина.

А девушка, между тем прикипела к нему долгим внимательным взглядом:

— В парк … — она будто какое-то время вспоминала, что такое парк, думала. А потом склонила на бок голову с грязноватыми короткострижеными волосами, — хочешь мы с тобой пойдем в парк? — Ее маленькие темные, почти лишенные ресниц глаза сморгнули, — я тебя свожу. Я дам тебе номер телефона, а ты позвонишь. И мы сходим в парк, погуляем, — голос ее вдруг стал оживать, набирать силу, — поедим мороженое, — и тут она впервые повеселела, по-настоящему заулыбалась, — ты любишь мороженое? — загорелась она, — ну давай сюда свой телефон.

Ян просто не мог ослушаться. И не сопротивляясь протянул телефон, за который полчаса назад так отчаянно боролся и который все еще сжимал в руке.

Девушка быстро защелкала клавишами:

— На, — сунула она аппарат обратно, — позвони. И мы пойдем в парк, — теперь уже она улыбалась легко, — меня зовут Нина.

Опустила обугленный окурок в полупустую консервную банку и оторвалась от батареи.

Ян взглянул в телефон. На дисплее горел новый незнакомый номер с подписью «Нина». И неуверенно глянул:

— А тебе что правда можно звонить?

Девушка улыбнулась:

— В любое время. Хочешь днем звони, — кивнула она, — хочешь ночью. Я люблю детей.

И будто невзначай махнув ему на прощание рукой, неторопливо зашаркала вниз по лестнице. Шелест ее волочащихся шаровар еще не стих, а наверху уже распахнулась дверь:

— Ян, сколько можно, иди в квартиру! — громко и недовольно гаркнул Мезенцев.

78

Нарочно или нет, но Ян испортил Мезенцеву настроение на все выходные.

Как-то они в тот день недосмотрели. Пока Янка, разобиженный на весь свет, болтался в коридоре, предоставленный самому себе Павлик нашел лежащий на полу рюкзак и умудрился его открыть.

Вернувшийся в квартиру Ян, и без того набычившийся и бросающий на Мезенцева горестные взгляды, обнаружил, что весь пол в комнате засыпан обрывками какого-то невероятно ценного учебника.

Ян издал негодующий вопль и скандал пошел по второму кругу. От его криков испугался и расплакался Павлик. Альбина принялась его утихомиривать. Ян негодовал и вопил. Увещевания и обещания купить новый ученик на него не действовали — тут был важен сам факт.

В общем угомонить орущих детей толком не удалось — пришлось разводить по разным углам, а вскоре Мезенцев с Янкой торопливо распрощавшись уехали восвояси.

Выходные настроения тоже не улучшили. В субботу Мезенцев забыл о времени и сильно опоздал забирая Яна из школы. А ведь это была традиция — в будни тот приезжал на электричке сам. А по субботам за ним на машине ехал Мезенцев и возвращаясь они шли в кафе или в кино. Но на этой неделе как Мезенцев ни спешил, а Яну больше часа пришлось просидеть на поребрике под деревом напротив школьного крыльца и обнимать рюкзак. В машину он сел ни слова ни говоря. На сумбурные и на ходу придуманные оправдания что-то неопределенно мычал и дулся. Мезенцев почувствовал тогда укол совести и по дороге нарочито весело предложил заехать в пиццерию, а потом в кино. Что пожалуй было неправильно, Альбина считала, что подкупать детей непедагогично. Янка на уговоры не ответил, но как-будто смягчил гнев на милость и дуться перестал. Но тут Мезенцеву позвонили из конторы, пришлось мчаться к клиенту и Ян еще два часа просидел в машине. Об обещанных ему пиццерии и кино Мезенцев вспомнил только вечером. К тому времени они были уже дома. И почему-то, сам от себя не ожидая, разозлился на самого мальчика. В самом деле, почему он — взрослый человек — должен был жертвовать важными делами в угоду капризам ребенка.

Тем более, что и сам Ян все выходные упорно трепал ему нервы, делая все наперекор и наоборот. Будто нарочно чтобы вызвать раздражение и постоянную досаду.

В понедельник Мезенцев примчался в офис злой и нисколько не отдохнувший. Швырнул на стол туго набитую сумку и с размаху уселся на скрипнувший стул.

Еж за соседним столом приветственно протянул руку.

И только Мезенцев хотел ответить на рукопожатие, как у него надрывно затрещал телефон.

— Ян! — не сказал, а рявкнул он в трубку, — какого черта я тебе сто раз с утра звоню? Почему ты трубку не берешь? Ты до школы доехал?

Эта отвратительная манера появилась у него недавно. Раньше было уговорено: доехал — позвонил отчитался. А уж если сам забыл позвонить, то трубку возьмет непременно. Теперь он мог и раз не взять, и два и даже вовсе не ответить, заставляя нервничать в суде.

А в другие разы вдруг принимался сам донимать звонками. Какими-то пустяшными вопросами. Глупыми разговорами, капризами. Звонил на работу, в суд. Надоедая и мешая.

Мезенцев прижимая к плечу телефон рывком раскрыл сумку, выволакивая из нее сразу несколько пухлых растрепанных папок. Послушал и досадливо передернулся:

— Ян, что ты хочешь?! Девять утра, я на работе!

Краем глаза он видел, что Кондратьев внимательно слушает разговор и мимикой дал понять что все происходящее уже выше его сил.

— Ян, какой парк?! — голос его зазвучал резко и даже враждебно, но сам Мезенцев этого не замечал. — Павлик болеет, я же тебе говорил.

Он в самом деле уже говорил об этом и кажется даже не раз. Но до Яна то ли не доходило, то ли тот нарочно так выматывал нервы.

Мезенцев устало покачал головой, но Кондратьев почему-то сочувствия не выказал.

— Нет, и я тебя сегодня не заберу, — он даже слушать не стал споры и капризы, грозно рявкнув напоследок, — потому что у меня суд вечером. Ты меня достал своим парком. Я сказал нет — значит нет. Не мешай мне работать. И на электричку не опоздай!

Бросил трубку на стол и резко потер рукой глаза.

Еж вальяжно откинулся на своем стуле, задумчиво глядя на Мезенцева:

— А что за суд? — он лениво почесал за ухом, — почему я не знаю?

Мезенцев выдохнул, негодующе отмахнувшись:

— Да нет сегодня суда, — и, не удержав досаду, выплеснул, — просто надоело! Замучил своими капризами. Альбина ему плохая, Павлик ему плохой. Я плохой. Забери, отвези, пошли туда, пошли сюда. Капризы одни. Что ни сделай — все не так. Даже на Павлика обижается — два года пацану! — он швырнул сумку под стол, раскрывая папку с документами и предложил, — давай лучше вечером сходим пивка выпьем.

Сколько они вместе работали Кондратьев от таких предложений еще ни разу не отказывался. Это было даже что-то вроде традиции: дело проиграл, с клиентом не сработался, с судьей не поладил — идти с Кондратьевым пить пиво. Там после третьего бокала все вроде и рассасывалось.

— Сегодня? — Кондратьев продолжал раскачиваться на стуле со странным вниманием глядя на приятеля.

— Да, — тот досадливо махнул рукой, — Альбинка сегодня с Павликом сидит. У меня вечер свободный. Вообще не хочу ничего делать.

И уже настроился на бар за углом. Там всегда полно народу, накурено, шумно. Как раз то самое, чего ему сейчас хотелось.

А машину, если что и у офиса можно бросить, на метро доехать. Чем тащиться через полгорода забирать Янку с его занятий — может и на метро раз доехать, ничего с ним не случится.

— Знаешь, — Кондратьев неожиданно резко поднялся со стула. — Чет неохота мне сегодня пива, — проходя мимо, он хлопнул ладонью по спинке мезенцевского стула, — а ты своди-ка лучше парня в парк.

И ушел. Оставив Мезенцева разочарованным, раздосадованным. С колющим где-то на границе сознания чувством вины.

79

Вася точно был в ее квартире.

Сегодня Нине даже не нужно было этого проверять — она и так знала.

Вася ходил по комнатам. Открывал шкафы, оставлял следы. Трогал вещи и передвигал стулья.

Это была новая квартира — Нина только вчера перевезла свою сумку. А Вася уже был здесь вместе с ней.

Ему не нравилась эта квартира, Нина это почувствовала. Васе никогда не нравились ее новые квартиры. И он выразил недовольство, достав из шкафа ее старый синий свитер и бросив его на пол. С утра еще тот лежал на верхней полке, аккуратно свернутый, выточка к выточке. И вот уже валялся мятый прямо на полу в коридоре.

— Зачем ты трогал мои вещи?! — закричала Нина.

В ней неожиданно забурлила, закипела энергия.

Нина кинулась в коридор, уверенная, что на этот раз точно его поймает. Поймает и накажет! Ведь она говорила, говорила, что никогда нельзя трогать ее вещи. А он все равно приходил в ее квартиры и делал это.

Мало того, что он забрал Нинино детство. Что всегда она была одна из-за того, что у бабушки был Вася. Одна ела, одна делала уроки, в комнате своей сидела одна. Ей никто не помогал. На нее никогда не было времени. А теперь он снова приходил в ее дом!

Нина кинулась в спальню. Замерла, прислушалась. Ничего.

В ванной капал кран. В кухне, сквозь окно едва слышался звук орущей на улице сигнализации.

В квартире было тихо. Тихо было в комнате, тихо было в коридоре.

Но Вася точно был здесь — а иначе кто смял и бросил ее свитер?!

— Никогда не трогай мои вещи, слышишь? — крикнула и прислушалась. Ничего. — Не смей! Не смей трогать мои вещи! — завопила она, и зажала руками уши. С такой силой, что готова была раздавить голову. Сердце Нины бешено билось, руки тряслись, к горлу от волнения подкатывала тошнота.

Нина бегала по комнатам след в след за Васей, но все никак не могла его поймать. Распахивала дверь ванной, но там было пусто. Бежала в кухню, но и там никого не было. А ей казалось зримым, ощутимым его присутствие. И Нина почти чувствовала его запах. Стоило только чуть поднапрячься, что бы уловить его.

Незримый, непереносимый тягостный душок. Который она ненавидела в детстве, который впитался в ноздри. Его ни с чем нельзя спутать. Кисловатый, приторный, густой и удушливый.

Но и в кухне Васи не было тоже. Хотя она точно знала, что минуту назад он заходил сюда. В детстве обязанностью Нины было кормить его, потому что Вася не мог есть сам. И теперь он снова хотел, чтобы она с усилием усадила его на большой табурет, повязала полотенце на рыхлую вялую шею. И принялась по ложке, ко капле вталкивать ему в рот еду.

Но сегодня он этого не заслужил! Потому что снова и снова трогал ее вещи и прятался. Знал, что Нина боится и пугал ее.

Нина ненавидела, когда Вася прячется.

— Я ведь говорила тебе, чтобы ты не брал мои вещи! И не бросал!

Вася молчал.

— Ты слышишь? Ты меня слышишь, идиот?! — голос сорвался на визг.

Перед ней была вся ее квартира — три распахнутые двери: кухня, ванна, комната. Серые обои, тумбочка, кровать, лежащий на полу у шкафа синий свитер. Пакеты с купленной едой на столе.

И тут она вспомнила, что вчера позабыла их разобрать. Не хватило сил. С утра Нина собиралась сделать сварить себе суп, сделать гренки. Пересилив себя, низко натянув капюшон, сходила в магазин. Купила продукты, принесла.

Но уже дома, почувствовала такую усталость, что сил разобрать пакеты у нее не хватило. Так и оставив их посреди коридора, она едва добрела до кровати.

По дороге бросив на пол свитер.

Нина взглянула на свои ноги — на них по прежнему были кеды — вчера не было сил разуться. А из пакетов на пол натекла лужа воды. Там был лоток с замороженной курицей. За ночь он оттаял и просочился в дырку.

Нужно было убрать, но Нина снова чувствовала себя усталой. Она привалилась к стене. Потом. Сейчас ей нужно было полежать, а потом…

И с чего ей в голову вообще пришло, что сюда мог приходить Вася? Что мог прятаться.

Нина едва волоча ноги добралась до дивана и опустилась на подушки. Тяжело выдохнула.

И не мог он прятаться — мозгов бы не хватило. И ловкости бы не хватило, он и ложку-то держать не умел. И весь он был отекший, рыхлый. Толстый из-за больного сердца. И смотрел всегда безо всякого выражения. Немо шлепая маленькими рыбьими губами.

— Телефон.

Услышала Нина Васин голос.

И подорвалась с дивана. Прислушалась. Но Вася никак не мог ей этого сказать — Вася не умел говорить!

— Что ты сказал? — глухо, с трудом шевеля языком прохрипела Нина.

И Вася спокойно и внятно пояснил:

— У тебя звонит телефон.

И тут только Нина услышала пронзительную трель. В самом деле звонил.

Подскочила и кинулась в комнату, где на ее тумбочке дребезжала старенькая «нокия».

— Да! — подхватила Нина трубку и поднесла ее к уху. Голос все еще звучал хрипло, — кто это?

Пот каплями выступил на лбу. Она отерла тыльной стороной руки крупные мокрые бисерины с верхней губы.

— Это я, — растерянно ответил голос на том конце провода. Голос Нине не знакомый.

На секунду она резко зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями.

Звонивший ей был ребенком. Но что за ребенок мог звонить Нине?

В ответ на ее мысли мальчик на том конце линии услужливо пояснил:

— Ты мне телефон написала. В подъезде. Меня зовут Ян Романов.

Милое имя.

Нина выдохнула с облегчением. Милое имя милого мальчика.

— Ян Романов? — машинально переспросила она, пытаясь собраться с мыслями.

— Ну да… — голос ребенка зазвучал сконфуженно. — Мы болтали… ну, в подъезде.

И тут в голове разом прояснилось. Нина его вспомнила.

И почему-то неимоверно глупым показалось то, что минуту назад она искала в квартире Васю. Вася давно уже умер и туда ему и дорога. Незачем сестре вообще было рожать такое. Дети должны быть здоровыми. Веселыми, подвижными, добрыми.

Нина очень любила детей.

— Привет, — и улыбнулась, хотя мальчик и не мог этого видеть.

Он приходил в тридцать седьмую квартиру. Там, где жила молодая разведенка с ребенком. И этому мальчику было одиноко. Его все бросили, так же, как и Нину.

Он очень доверчивый.

На душе у Нины потеплело и начало разливаться умиротворяющее спокойствие:

— Ты хочешь пойти в парк? — спросила она.

Детский голос опешил:

— Сейчас? — и зазвучал недоверчиво.

Нина звонко, как девчонка, расхохоталась. Она ведь была взрослой и сама понимала, что парк по ночам не работает.

— Дурачок! Зачем сейчас? Завтра. После школы. Ты ведь учишься в школе?

— Учусь, — согласился он. И Нина почувствовала, что мальчик послушно кивнул телефонной трубке. Он милый и одинокий. И у него наверняка нет друзей. — Только не тут, ну не в Москве. Я на электричке езжу.

Ну что ж, электричка, так электричка. Нина была не против. Сейчас ей стало так хорошо, что она почувствовала прилив сил, стало весело:

— Ну так давай я тебя с электрички встречу. А куда мы пойдем? Что ты любишь? Американские горки? — Нина чувствовала, как разгорается в ней радость.

Да! Они пойдут на горки, на аттракционы, будут есть сахарную вату и мороженое. Бегать по аллеям, кричать, смеяться. Купят газировки на улице.

В Нине начало подниматься радостное ликование.

Но детский голос неожиданно стал торопливым и суетливым:

— Я приезжаю в пять, — зачастил он, комкая слова. — На пятичасовой, из Балашихи.

Нина ощущала, как мальчик суетится, вертясь на стуле. Ему нужно было побыстрее закончить разговор, его кто-то торопил. И на этот раз достаточно отчетливо услышала где-то сзади мужской голос: «Ян, пошевеливайся. Иди есть — остынет». Мальчик отвлекался на этот голос.

— Хорошо, я тебя встречу. — Громче сказала Нина. — И буду ждать на станции! Ты меня увидишь.

— А? — мальчик на секунду вернулся в разговор, но только чтобы пробубнить, — да хорошо. Мне пора. Пока.

И в трубке раздались резкие гудки. Пару секунд Нина сидела, держа в руках аппарат, и прислушиваясь к ним, а потом разъединила линию.

На полу в коридоре лежали пакеты и уже начинал чувствоваться душок. Нужно было разобрать их или хотя бы убрать в холодильник. Нужно было вытереть натекшую воду. Но сил на все эти «нужно» уже снова не было.

Нина устало опустилась на диван. А голос тот, мужской — молодой. Она по тембру, по интонации поняла — не отец. И это было хорошо.

Она задумалась, автоматически натягивая на себя старый обтрепанный плед. Нине столько раз хотелось купить новый. Но для этого нужно было подняться, пойти в магазин, выбрать, оплатить, принести его домой. на это не было сил.

И все те деньги, что бабушка копила, чтобы отдать Нине, чаще всего просто оставались лежать в карманах ее куртки, в сумке от компьютера.

Но пакеты и лужу нужно было все же убрать. Чтобы она могла увидеть, если придет Вася. И свитер с полу тоже надо было поднять…

Потом.

80

Нина с детства ненавидела вокзальную вонь. Запахи гари, технической смазки, сырости и уличной шаурмы, густо смешанные в удушливой волне исходящей от самих шпал. Все перроны на свете пахли одинаково.

Но приходилось терпеть. Нина поглубже засунула руки в карманы и ссутулилась, спасаясь от промозглого ветра.

Кроме того, на перронах всегда было полно народу, а для нее это было непереносимо мучительно.

В ожидании электрички станция бурлила, суетливые людские толпы сновали туда-сюда, перетекая с перрона на перрон, из здания вокзала и обратно. Все эти человеческие букашки что-то тащили: чемоданы, сумки, котомки, сетки с рассадой. Только Нина была налегке и стояла недвижимо.

В самой-самой темной щели, в тени кирпичной стены. Прижавшись спиной к металлической ограде. Отсюда ей был виден выход с перрона и, если чуть повернуть голову, вход в вокзал. Однако саму Нину никто не замечал.

В тонкой ветровке, даже с натянутыми на пальцы рукавами и опущенным капюшоном было зябко. Но Нина этого почти не замечала. Она волновалась, трудно было устоять на месте.

Оставалось три минуты, две, одна. И вот, наконец, раздалось предупреждение и в промозглой серости показалась электричка, с лязгом и грохотом подползшая к перрону. Воздух взорвался свистом — все ее двери распахнулись. И на платформу вылилась густая толпа пассажиров.

Сотня человек разом шагнула на перрон. Они спешили, толкались, распихивая друг друга плечами торопливо шли к дверям Ярославки. Тащили за собой котомки и дачные сумки на колесиках.

Нина напряглась в ожидании, против обыкновения жадно пристально вглядываясь в толпу, ища в потоке зерна свою крупинку.

Мальчик с несуразно большим портфелем шел в толпе, озабоченно оглядываясь по сторонам. Он был слишком маленький для того, чтобы ездить в одиночку, и нелепо одетый. Куртка зеленая, а шапка красная.

Нина радостно потянулась навстречу и неожиданно вынырнула из полумрака прямо перед его лицом:

— Привет!

И рассмеялась. Ей вдруг стало легко и весело. А люди, что сновали кругом, перестали ее пугать. Ведь это были просто люди, которых она не знает. И никому из них не было дела до нее самой и мальчика рядом с ней.

И Ян Романов, конечно, тоже заулыбался. Больше всего в жизни Нина любила, когда улыбаются дети. Пожалуй, только это она и любила. То редкое ощущение, когда вдруг становится легко.

Мальчик, сквозь улыбку, уставился на нее удивленно и недоверчиво. Похоже он до сих пор не мог поверить, что Нина не обманула и в самом деле пришла.

Пришла именно к нему — Яну Романову. Чтобы сводить его в парк.

Но Нина никогда не обманывала детей.

— Приве-ет, — с восторженным недоумением протянул мальчик. И принялся что-то объяснять, — а у меня математика была и я чуть на электричку не опоздал. На станцию бежал, — спешно частил он. — Зато задания на олимпиаду получил, — и непроизвольно прижал к себе рюкзак.

Когда Нина училась в школе, она тоже один раз участвовала в олимпиаде. В третьем классе. Призового места тогда не получила, но все соглашались, что Нина девочка одаренная, у нее большое будущее.

— Так ты умный? — с интересом спросила Нина.

Мальчик зарделся от удовольствия:

— Умный. — Наверняка дома пропускали мимо ушей его рассказы о школе. Он соскучился по вниманию взрослых.

— В олимпиадах участвуешь? И побеждаешь?

И снова мальчик заалел:

— Да, — гордо кивнул, — почти всегда побеждаю. — Хотел еще что-то добавить, но тут грузная немолодая тетка толкнула его в спину острым углом клетчатой сумки и он сбился на полуслове.

Нину тоже задело чье-то плечо. Поток людей обвивал их с двух сторон, натыкаясь и разрезаясь пополам, как прилив, накатывающий на волнорез.

Нина мельком оглянулась, неловко и пугливо дернула плечом, и взяла мальчика за плечо:

— Ну что, пошли в парк?

И, увлекая его за собой, потянулась к выходу, вливаясь в поток толпы рвущийся к зданию вокзала. Туда, где пенилась народом площадь, от порывов ветра громко хлопали двери, а от звука сигналов, тормозов, объявлений и топота сотен ног можно было оглохнуть.

Здание вокзала они пробежали на одном дыхании. Едва не потеряв друг друга в людской сутолоке, протиснулись к распашным дверям и, наконец, углубились в метро.

Занервничал мальчик только в вагоне. Когда электричка, захлопнув двери, принялась, резко набирая скорость, уносить их от привычной станции. Он ехал не на «своей» ветке, не в «свою» сторону. В динамиках объявляли непривычные станции, унося его все дальше и дальше от предписанного маршрута. Мальчик понял, что поступает плохо. И осознав это разволновался.

Он оглянулся через плечо, будто надеясь увидеть за спиной не толпу незнакомцев, а привычные ориентиры и насупился.

Несколько минут молча и тревожно топтался на месте, беззвучно шевеля губами и беспокойно бросая взгляд то на Нину, то на бегущие за стеклом бетонные, опутанные проводами, стены. И не сразу решился спросить:

— А почему ты со мной пошла? Ты любишь парк? — Маленькие белые детские пальчики боязливо сжимали поручень.

Нина умиротворенно улыбнулась:

— Люблю. Все любят парк. — Ей сейчас было спокойно и хорошо — она любила весь мир.

Мальчик недоверчиво нахмурил брови:

— Не правда. Взрослые не любят, — вздохнул, — я у Никиты просил. А он со мной не пошел. Говорит «некогда».

— У меня есть время, — снова улыбнулась она. — У меня время всегда есть.

Мальчик, придавленный толпой пассажиров, терся плечом о стекло окна.

— А почему? Ты не ходишь на работу? — посмотрел он с удивлением.

— Нет, — Нина продолжала улыбаться, — сейчас нет. Я никуда не хожу.

— А раньше ходила?

Но тут вагон тряхнуло, он отвлекся. И забыл о своем вопросе.

С детьми ей было легко. Дети болтают сами. Их просто надо слушать.

— А я буду работать. Только еще не решил где. Я наверное буду ученым, у меня есть все задатки…

Он сейчас нарушал правила, но уже почти забыл об этом. Ему, конечно, нельзя было гулять с чужими и ездить по городу после школы. Но этого не проверяли, а может и не спрашивали. А маленьким тихоням тоже хочется, чтобы им уделяли внимание. Так же, как и Нине.

— Но генетика — это тоже интересно, ведь правда? — он с надеждой посмотрел на Нину и та взглядом подтвердила: да, генетика — это очень интересно. И ободренный мальчик, не смолкая, продолжил, — правда, мне с зоологией сложно. Там ведь надо препарировать: ну мышей там, лягушек, — он сконфуженно покраснел, — а я не могу. А ты можешь?

И так он болтал, болтал не умолкая. Потому что чувствовал — Нина его слушает.

А они уже вышли из метро, подставили лица под яркие лучи весеннего солнца.

— А ты знаешь, что самый крутой парк находится во Флориде? Диснейлэнд в Орландо самый большой и посещаемый парк в мире. И занимает территорию сопоставимую с маленьким городом. В самые крутые американские горки — Kingda Ka и тоже в Америке. Они самые высокие — сто тридцать девять метров над землей и вторые по скорости. А самые быстрые в Эмиратах и вагонетка разгоняется аж до двухсот сорока километров в час, представляешь? — взволнованно говорил он, размахивая на ходу руками и не глядя под ноги, — а ты любишь американские горки?

— Люблю, — весело улыбалась Нина, — мне нравится, когда ветер дует в лицо. — Она вдруг вскинула руку на уровень глаз, — и вот этот момент… — резко опустила она ладонь вниз, — когда зависаешь на секунду, а потом летишь вниз и становится страшно, — она звонко рассмеялась, — люблю кричать!

— А ты что, кричишь? — удивленно и недоверчиво протянул мальчик. — Ты же взрослая. Ты же знаешь, что это совсем не страшно. А знаешь, что получить травму на аттракционах практически невозможно? Гораздо проще попасть под машину на пешеходном переходе или упасть в канализационный люк. Так говорит статистика. И поэтому я совсем не боюсь! — победно вздернул он нос. Умолк на секунду, а потом недоверчиво спросил, — а ты правда на горках кричишь?

— Конечно! — расхохоталась Нина и громко крикнула, — ааа!

Кислая немолодая женщина идущая навстречу недовольно бросила на них взгляд. Звонкий смех Яна заставил суетливо подняться жирного голубя, купающегося в луже.

— А я… — проболтался он, покраснев, — а я на самом деле тоже боюсь и кричу! Но ведь это же не потому что я не знаю, это же просто инстинкт, да?

— Да, — согласилась Нина. И нетерпеливо подхватила его под локоть. Побежала сама и его заставила бежать рядом, — ну пошли быстрее! Быстрее-быстрее! — захохотала она, наперегонки прыгая через лужи, сталкиваясь и снова расходясь с громко заливающимся смехом мальчиком.

Который веселился и даже не знал, как кстати и удобно оказалось его отсутствие дома. Ребенка всегда лучше обсуждать в его отсутствие. Не все разговоры предназначены для детских ушей. Особенно когда взрослые говорят о вещах, которые ребенку сознавать еще рано.

— Хорошо что ты один, — Альбина, сидя на диване, держала Павлика на руках и пыталась его успокоить. — Я с тобой поговорить хотела.

По тону Мезенцев сразу почувствовал, что Альбина напряжена и разговор будет серьезный:

— Что-то случилось?

Альбина резко тряхнула головой, запрыгали кудряшки:

— Нет, ничего, это просто, — но тут Павлику окончательно прискучило чинное сидение на материнских коленях и он, расшалившись, ухватил ее ручонкой за подбородок. Та раздраженно вывернулась, глянула на пол и, чуть посомневавшись, спустила его на ковер ползать в свое удовольствие. Сама нервно оправила юбку. И тут ее как прорвало, — Никита, я все понимаю. И где-то ты даже прав и вообще такие вещи мужчины делают редко, я понимаю, что это очень… — запнулась, не договорив, резко зашла с другой стороны, — но и ты пойми, я мать, — она непроизвольно бросила взгляд на ползающего по полу и возящего тапочки малыша, — и Павлик у меня совсем маленький. Он сам за себя не может постоять, я должна о нем заботиться и… Никита, — снова сбилась с мысли она, — я хочу поговорить об этом твоем мальчике.

— О Янке? — недоуменно поднял брови Мезенцев, хотя интуитивно уже понимал о чем будет речь и начинал понемногу нервозно возиться в кресле.

— Да, — решительно ответила Альбина. — Ты же умный человек, ты сам понимаешь, — с напористым нажимом добавила она, — есть такая вещь как наследственность. Из какой он семьи? Где вообще его родители? Как он у тебя оказался? Почему его не забирают? — забросала Альбина вопросами, которые судя по всему давно уже теснились в ее голове. — что там вообще? Что за ситуация? Они у тебя на пороге с претензиями не появятся?

Мезенцев тяжело перевел дух:

— Не появятся. — И покачал головой, — нет там никаких родителей.

Но под неумолимым испытующим взглядом Альбины, понял, что так просто он не отделается. И принялся выкладывать все. От и до.

И по мере того, как он говорил лицо Альбины вытягивалось, губы складывались в непроизвольную букву «о» и глаза наполнялись ужасом.

А в парке Нина с Яном ели мороженое. Ежились на холодном ветру, задувавшим под куртки и обгрызали со стаканчиков заиндевевший шоколад.

— А кого ты любишь? — спрашивала Нина. — Маму?

— У меня нет мамы. — Легко и спокойно ответил мальчик.

Значит и не помнил ее. Так же как Нина не помнила свою.

— А папа есть? — пальцы у Нины замерзли, горло свело от холода. Но ей уже очень-очень давно не приходилось есть ничего настолько вкусного. Иногда хотелось. И она даже думала пойти — купить, сесть в парке на скамейке на самом ветру. И съесть эскимо. Но ничего не давала делать проклятая хроническая усталость.

— Нет и папы нет, — покачал головой мальчик и вдруг оживился, — но у меня была Лиза! Она умерла. Но я ее очень люблю!

Нине было хорошо, радостно и безопасно. И хотя длинная аллея была полна народом сейчас Нине казалось, что все к ней дружелюбны, все любят. И никто ее не обидит.

— А с кем ты живешь?

Она не стала спрашивать про Лизу. Про тех, кого очень любят, сами рассказывают. И Нина бы тоже рассказала, если бы ей было кого любить.

— С Никитой.

С детьми было легко. С ними все запросто. Для них в мире было гораздо меньше вопросов, чем для взрослых. И все естественно. Они никогда не смотрят на тебя с подозрением, не расспрашивают. Не тащат в больницу, не запирают в палате под капельницами. Дети никому не причиняют вреда.

— И всегда один на электричке ездишь?

Мальчик безразлично пожал плечами:

— Ну да. — И вдруг с тоской, которую Нина остро прочувствовала, так остро, что на руках волоски встали дыбом, добавил, — раньше Никита часто забирал. — Она всегда чувствовала тоску детей. Нина ее знала. — А теперь у него работы много, — мальчик тяжело вздохнул, — некогда. Так что я почти всегда сам.

Впереди замаячили знакомые огни и Нина резко прибавила шагу:

— Пошли на Биг Бен, люблю Биг Бен, — и подхватила мальчишку за ремень рюкзака, увлекая за собой.

И они побежали на Биг Бен. А потом на Брейк данс и еще раз на американские горки. И снова ели мороженое и сладкую вату. И запивали газировкой.

На улице уже давно стемнело, парк зажегся огнями. Народу стало больше, шумнее.

И только тогда мальчик испугался — он опоздает домой!

Ян возвращался на метро один. В парке он был с Ниной и там было очень весело. А вот домой по темным улицам бежал сам по себе. По спине больно и тяжело бил ранец, лужи под ногами брызгали на штаны.

Но он не замечал, потому что очень торопился. Даже самое позднее время возвращения домой — десять часов — уже давно прошло. При мысли о том, как будет ругаться сейчас Никита у мальчика трусливо замирало сердце и он, задыхаясь, бежал все быстрее и быстрее.

В подъезде Ян приплясывал на месте в ожидании лифта. А сам уже боялся подниматься на этаж. Никита должен был ждать его в коридоре, готовясь устроить взбучку. Ян, не замечая того, боязливо вжимал голову в плечи.

Несколько раз нажал на звонок и напряженно прислушался. Он даже не придумал, что бы соврать. Это ему не пришло в голову. Ян не имел привычки к вранью и другого выхода, кроме как говорить правду, для него не было. Вот только сейчас Никита спросит и…

— Ты чего какой потный? — почему-то первая фраза Мезенцева была очень миролюбива. Он улыбался распахивая дверь, — заходи. — И тут же бросил в комнату, — подожди, не снимай, я сейчас приду!

В зале смеялась Альбина и заливался Павлик. Щелкнул два раза фотоаппарат, снова засмеялись.

Ян разом поскучнел.

Зато Мезенцев любил весь мир:

— Иди ешь, все остыло уже, — бросил он ему на ходу. Уже возвращаясь в комнату, так, что Яну оставалось смотреть только в спину.

Мальчик нехотя стащил ботинки, заглянул в зал. Альбина сидела на корточках на полу, прижимая к себе Павлика, и хохотала.

Яну совершенно расхотелось есть. Тем более, что в парке Нина покупала ему мороженое, сладкую вату и газировку.

А Мезенцев бы его, конечно, отругал за опоздание. Если бы знал сколько времени. И если бы вспомнил вообще, что сегодня у Яна не должно было быть никаких занятий.

81

— Заходи.

Нина распахнула дверь, пропуская мальчика вперед себя. Квартира у нее была бедная. Старая, обшарпанная, почти без мебели. Но зато вся ее.

Ян робко переступил порог и огляделся. Ему явно было неуютно из-за протертого линолеума на полу и зачерненного от времени потолка. Мальчик поджал губы, покусывая нижнюю зубами и боязливо осмотрелся.

В кране в ванной все так же капала вода, на кухне за окном ревела сигнализация. Сквозь старые рассохшиеся оконные створки все, что происходило на улице было слышно, как дома. Вместо люстры с пололка свисала лампочка. И сама Нина думала, что люстры здесь никогда и не было.

Но самой Нине на новом месте всегда бывало лучше. И в этом доме не жила та разведенка с ребенком, которую так не любил Ян. Здесь, в этом районе, у него не было никого знакомого. Здесь была только Нина.

— Тебе не нравится? — спросила она.

Мальчик любопытно заглянул в крошечную заметно пахнущую сыростью комнату и пожал плечами:

— Не знаю. А почему ты здесь живешь?

Тех денег, которые выплачивали Нине по инвалидности и бабушка получала, сдавая свои комнаты, хватало только на такую самую плохонькую квартирку.

— Потому что хочу, — улыбнулась девушка.

Но все лучше, чем жить с кем-то. Да, иногда Нина мечтала, что по-настоящему наведет порядок, вымоет до блеска окна, приготовит что-то вкусное, чтобы в доме пахло сытной едой, а не плесенью. Но никогда не хватало сил.

— Есть хочешь? — вспомнила она.

Нина только и могла, что добрести до магазина, купить каких-то продуктов. А потом бросить пакет на столе и снова лечь.

А Ян пришел после уроков и был голодный. Он неуверенно провел пальцем по выцветшим обоям возле косяка и тут же отдернул руку. Старые двери рассохлись и грозили занозить пальцы.

— Хочу. А ты покормишь меня? — и посмотрел на нее открыто и доверчиво.

Нина рассмеялась.

— У меня есть шоколад и кола. А хочешь — мы закажем пиццу.

Он хотел.

— Как-будто праздник? — и, забывая свои сумрачные мысли, мальчик посветлел лицом, — Никита домой пиццу не покупает — говорит, что это не еда. А я люблю.

— И я, — засмеялась Нина. — Люблю пиццу, люблю в игрушки играть. Будем есть прямо на полу. Ты любишь игры? А то мне одной не интересно.

У нее был хороший компьютер. Ее единственная дорогая вещь. Большой экран. Джойстики. Игры.

— Не зна-аю, — неуверенно протянул мальчик, уже по-хозяйски обходя квартиру. — Я ведь всегда занимаюсь. Я не пробовал. А почему ты не на работе? Взрослые днем всегда работают. Ты что правда не работаешь? Ты болеешь?

— Я? — задумчиво посмотрела на него Нина. А потом кивнула, — да, наверное. Может и болею. — Но тут же засмеялась, — эх ты, даже в игрушки не играешь. Давай, я тебя научу.

Мальчик взял со стола ручку, повертел, пощёлкал. Но тут же забыл и, отвлекшись, бросил ее на диван. Но Нина не обратила на это внимания. Пока в ее доме есть другой ребенок к ней не придет Вася. И сама Нина будто живая, веселая, ей все по плечу. Хочется смеяться, бегать. Кричать. Играть и есть пиццу.

Ян в самом деле не умел играть на компьютере. Ему это было в новинку: пальцы неуклюжие, реакции замедленные. И, наверное, один он никогда бы не стал так тратить время. Но вот вместе с Ниной! Вдвоем все было весело!

Вдвоем всегда хорошо. И Нине тоже было хорошо. Ведь в одиночку ты не сможешь хохотать и пихаться плечами:

— Поберегись!

— Беги, беги, беги!

Отчаянно давя на кнопки вскидывать руки, уклоняться, уворачиваясь от ударов, которые существуют только на экране. Отталкивая друг друга, толкаясь и хохоча проводить час за часом.

И есть горячую обжигающую пиццу прямо на ковре. Чавкая, подбирая длинные лохмы тянущегося сыра, облизывая жирные пальцы.

— А потом я победил на городской олимпиаде и Зинаида Николаевна дала мне учебник за девятый класс. А я на самом деле его уже читал. Знаешь, они все такие глупые у нас в классе. И учителя тоже. Мне там скучно. Они не понимают, и даже не слушают. А я когда решаю, то всегда думаю…

Мальчик говорил не замолкая. И Нина слушала. Смеялась. Спрашивала. Смотрела. Наперегонки, хохоча делила с ним пиццу.

— Мы с Лизой всегда в парк ходили. Ну, когда она не пьяная была. Тогда она мне шоколадки покупала. А Денис Матвеевич все по своей диете. Я тоже знаю, что питаться надо правильно. Но ведь и сладкое детям надо, правда?

Правда.

— Сладкое улучшает работу мозга. Так Никита говорит. А я и сам в книжках читал. А когда мне восемь лет было — я тогда во втором классе учился — Лиза в один день к школе пришла и забрала меня. И мы целый день в парке гуляли. Я тогда даже английский пропустил. Лиза сказала, что один раз можно. Я на прошлой неделе тоже один раз пропустил. Не захотел.

Нине было хорошо. Она растянулась на ковре, улыбаясь и глядя в потолок. Перед глазами маячили детские носки с черепушками на щиколотках и школьные штаны с мятыми стрелками.

— А комп у тебя клевый! Мне Еж показывал — он мне даже разбирал и все объяснял. А ты сама можешь разбирать?

— Неа, — Нина беспечно покачала головой, — а ты можешь? Ты мне покажешь?

Мальчик застыл с недонесенным до рта куском и лицо его недоверчиво зарумянилось:

— Тебе?

— Ну да, — улыбалась Нина. — я не умею, а ты умеешь. Ты мне покажешь, — сама себе кивнула она. — И меня поучишь.

— Ты надо мной шутишь! — не решив обидеться или поверить, протянул мальчик. — взрослые никогда у детей не учатся.

— Почему? — светло засмеялась девушка.

— Ну… — он задумался.

— Почему-почему? — заторопила и снова заулыбалась Нина.

— Ну-у… — протянул он раздумчиво, — потому, что мы дети.

— Ну и что? — удивилась Нина. — Я люблю детей. Дети славные. Добрые.

А потом кто-то, Нина не вспомнила кто, первым бросил в другого смятой салфеткой. И понеслось.

Они кидались, носились и вопили. Хохоча прыгали через диван, топотали и оглашали дом визгом. Наверняка соседям это не понравилось, особенно, когда они дрались и били друг друга двумя тонкими подушками.

И громко хохотали, пока у обоих не заболели животы.

82

Рабочий день «специалиста» в суде всегда суетлив, загружен и полон раздражающих мелочей. Дела, папки, исполнительные, подписи. Это все нужно было вовремя заполнить, подшить, внести в реестры, подписать и сдать в архив. Удовлетворения эта суета не приносила.

А к двенадцати часам дня приводила любого человека в состояние необъяснимого неисцелимого раздражения.

Альбина нервным движением разорвала обертку и бросила в кружку прозрачный заварочный пакетик.

— Закройте дверь, не видите, мы чай пьем! — прикрикнула она на заглянувшего в двери посетителя.

В мирной личной жизни Альбина Фуатовна была неизменно спокойна, тактична, мягка.

На работе Альбина Фуатовна сатанела. Она недовольно скривилась, нехотя поднялась и, подойдя к двери, демонстративно хлопнула створкой, запирая ее на щеколду.

— Пять минут отдохнуть не дадут.

Марина — коллега, делившая с ней кабинет — согласно кивнула и потянулась вытащить конфету из полиэтиленового пакета. Чай женщины кипятили прямо тут за перегородкой и успокаивали им расшатанные суетой нервы.

— И что? Этот твой Никита, он что, в самом деле чужого ребенка с улицы усыновил? Надо же, — она развернула фантик и продолжила неторопливый давно начатый разговор.

— Если бы с улицы, — Альбина тяжело вздохнула и уселась напротив. Кружку она держала в руках, но только задумчиво вертела и не пила. Грела о ее бока тонкие холодные пальцы. — Он мне когда рассказал, я… — она в досаде и расстройстве брякнула кружку на стол. — Господи, Марин, — негодующе и в тоже время жалобно посмотрела на коллегу, — ты представляешь какая наследственность? Мать алкоголичка. Кто-то там даже кого-то зарезал! — и прижала ко лбу стиснутые пальцы, — дикость какая-то. — Но тут же снова вскинула горячо горящие глаза, — так там и сестра такая же. Я Никиту не обвиняю, да что с него взять — старшеклассник-мальчишка. Ну ладно, дружил он с ней. Ну что он понимал в таком возрасте? Но сейчас-то Марин, я-то что должна — глаза закрыть? Мать спилась, сестра спилась. Отца там вообще никто в глаза не видел. И профессор этот. Господи, что за профессор еще? Ужас, короче говоря. Не знаю что делать, — тяжело вздохнула она, вспомнила о чае — поднесла ко рту кружку. Но так и не сделав глоток снова опустила.

— А знаешь, что хуже всего? Я не могу сказать это Никите. Что я ему скажу? Если он сам не понимает! А у меня ребенок, — веско покачала она головой, — я в первую очередь о Павлике думать должна. Как он может расти рядом вот с таким. Никита все твердит: хороший-хороший мальчик. Это он сейчас хороший мальчик. Ему одиннадцать. А дальше что будет? Гены никуда не денутся! — она горячо засопела, схватилась за кружку и сделала наконец решительный глоток.

Марина с сомнением повела головой:

— Да, звучит-то конечно красиво. Мало где найдешь мужика, чтобы сам да ребенка взял. Но тут ты права, если бы хоть ребенок нормальный.

— Вот именно, — ухватилась за ее слова Альбина, воодушевившись от того, что ее волнения понимают, — я же мать. Павлику два года. А Никита хочет, чтобы я оставляла его с этим мальчиком. Ничего, говорит, не случится. Я так не могу!

— Еще чего! — согласно возмутилась коллега, — и не думай даже! Мужикам-то что, с них потом никакого спроса.

— Я все понимаю, — с сомнением повела плечом Альбина и уткнулась лбом в ладонь — видно было, что ей нелегко — мучают сомнения, — Никита к нему привязался. Но он же видит только с хорошей стороны. Закрывает глаза, понимаешь? И ведь сам же жалуется, что тот капризный, непослушный. И сам же все прощает и передо мной оправдывает.

Альбине больше нужно было выговориться, чем посоветоваться. Столько всего кипело внутри, что казалось, не проговори — голова взорвется.

— Это же наследственность. Ты хоть представляешь, во что он может вырасти? А если он станет алкашом? Или наркоманом? Будет за нами с ножом бегать? — вскинулась она, — мне что жить и бояться, что завтра случится?!

Марина тоже понимала, что от нее требуется и согласна молчала. Всем видом выражая согласие и полное понимание. Сама она может и порезче бы поступила. Альбина очень мягкая. Марина-то, пожалуй, и ультиматум бы выставила. Со стороны-то благородно, конечно, возвышенно — ребенка усыновил. А в быту — нет уж, своих детей надо заводить. А не с чужими цацкаться. Все равно тебе спасибо не скажут.

— Ну как можно нормального ребенка растить рядом с таким? Это же стресс. Это же для психики какой удар. Нет, я Павлика травмировать не стану. Не имею права. А что делать — не представляю… — качала головой Альбина.

— А что тут делать, — пожала плечами Марина и взяла в рот остаток конфеты, — у него есть официальный опекун — вот пусть у него и живет. Так своему Никите и скажи. Хочет нормальную семью — пусть тоже постарается.

Альбина удивленно и как-то испуганно на нее посмотрела. А потом вся сжалась, неловко покачав головой:

— Не-ет, я так не могу. Как я это Никите скажу?

— Ну а что, терпеть будешь? Тогда уж разбегайтесь. Тут другого выхода нет, — жестоко отрезала женщина и поднялась мыть чашку.

А Альбина так и осталась сидеть за столом, уткнув лицо в ладони. В компании пугающих перспектив, которые рисовало ее рациональное воображение.

83

В семье Киры все оставалось по-прежнему:

— Да я тебя всю жизнь содержал! Гребаная сука, сама ни копейки в жизни не заработала! Присосалась ко мне как пиявка и только качаешь и качаешь. Все нихера больше не получишь!

Если это все еще можно было назвать семьей.

Отец приезжал всего раз или два в месяц. Но вместо того, чтобы забрать Киру с собой на выходные, как обещал, ругался с матерью.

Все остальное время он не звонил и не показывался. А они его напрасно ждали.

Зато гораздо чаще звонила отцовская секретарша. Двадцатидвухлетняя, длинная как жердь, грудастая девица, пришедшая в фирму прошлым летом. Она, как теперь точно знала Кира, и была — та женщина. В фирме она больше не работала. Зато, кажется, жила в их новой квартире. Носила кулон, купленный когда-то для Киры. И постоянно звонила жене с требованием «отвязаться, наконец, от мужика» и «прекратить на него вешаться». Потому, что они там семья и бывшая семья уже не в счет. В ответ мать впадала в истерику и долго визжала в трубку:

— Тварь, потаскуха деревенская! Думаешь отхватила, да?! Хорошо устроилась, да?! Дешевка! Да он тебя поимеет и бросит! Потому что я жена! Да, жена! У меня печать в паспорте стоит. У меня ребенок! А ты…

Кира уже устала все это слушать.

Поначалу она страшно переживала. Металась, изнывала, не могла спать по ночам и толком не ела. Очень ждала папу.

Теперь мечта о приезде отца становилась эфемерной. Об этом было уже страшно думать. Не верилось.

Иногда Кира так же, как и мать, на отца обижалась, говорила себе, что и не хочет, чтобы он приехал. Потом обиду забывала, скучала, тосковала. Но уже почти не ждала.

— Ты же мне сам работать не давал, сволочь! Никуда из дому не выпускал! А теперь как молодую проблядь нашел, так пускай жена с дочерью с голоду подыхают! — слышалось из зала. И Кира слушала крики с мрачной удрученностью, когда не верится уже ни во что хорошее.

— Это ты с голоду так пухнешь?! Да ты, тварь, вокруг посмотри! А кто, блядь, все это покупал?! Ты что ли?! Да ты же ни на что ни способна, все только я зарабатывал!

— А квартира?! Мамина квартира — ты же новую когда покупал — ее продал!

Отец взъярился и даже Кира уже поняла почему — мать сказала не совсем неправду.

— Материна квартира?! Да что у этой старой дуры быть могло?! Да она ничего не стоила, идиотка! Гроши! Это я там все деньги вложил, квартиру построил, ремонт сделал — а ты теперь хапнуть решила!

— Ничего не стоила?! Господи, какая я идиотка. Еще разрешила тебе ее на свекровь оформить. Ты что уже тогда готовился, да? — голос матери сорвался на истерический визг, — уже готовился да?!

Сейчас Кира была бы даже рада, если бы отец ушел. Раньше казалось — самое страшное, когда папа уходит из дома. А теперь она думала только об одном — хоть бы отец поскорее ушел. И прекратился этот крик.

— А кулон?! — истеричный заплаканный голос матери резал уши, — кулон, который Кире на пятнадцать лет купили! В сейфе лежал — нету уже! Что, уже твоя блядина носит?! Ничего святого у тебя нет!

В голосе отца зазвучало бесконечное удивленное презрение:

— Ну ты крохоборка. — И он тут же грянул на весь дом, — это же надо! Это шизануться можно, какая крохоборка! Одни бабки на уме! Все бы загребла! Ни о чем не забудет! Совместно нажитого имущества она захотела! Да ты, дура, знаешь, что совместно нажитое, это когда оба наживали! А я горбатился, здоровье свое гробил, работал до ночи. А ты прохлаждалась за мой счет!

— Знаю я как ты работал! Вижу вон! Да не надо мне ничего от тебя, сволочь! Подонок! У собственного ребенка хочешь отнять!

— Прекрати, сука, ребенком прикрываться. Я тебе, блядь, такие алименты устрою! Да я нахер специально с фирмы уволюсь, зарплату себе в пять тысяч поставлю, но ты, сука, у меня ни копейки не получишь! Да ты мне еще должна за столько-то лет! Век не расплатишься!

— Забирай! Все забирай, выродок! На улицу уйдем! Все забирай! Подавись!

Кира слышала грохот падающих вещей, открываемых шкафов, скрип отодвигаемых стульев.

Это было знакомо.

— Все забирай, все! — и тут вдруг с грохотом распахнулась дверь в Кирину комнату и мать забежала туда. — Все, все забирай! Давай! — кинулась она к шкафу.

Кира едва успела вжаться спиной в стену.

— Забирай, забирай все! Уволакивай! — мать, размахивая руками, вышвыривала вещи. Кирины кофты, юбки, колготки. Раскидывала их по полу, при каждом движении крича:

— Давай, давай, забирай! Тебе пригодится! Отдашь своей бляди!

— Сука, чокнутая сволочь!

— Перестаньте! — это было уже слишком. Кира зажала руками уши и вне себя тоже закричала, — пожалуйста! Хватит, замолчите! — это все было не реально, будто сон, ночной кошмар.

— Угомонись, тварь! Да ты посмотри, что делаешь! Да с тобой же ребенка оставить нельзя — чокнутая сука! Тебе башку лечить надо, истеричка!

Отец вдруг резко и больно схватил Киру за руку и потащил к двери. От неожиданности она оступилась, зацепилась за край ковра, чуть не упала. Но отец этого не заметил, продолжая волочь ее к двери.

Мать закричала и побежала вслед за ними:

— Пусти ее, пусти, не смей ее трогать!

Больно вцепилась пальцами в свободную руку Киры и потянула на себя. Девочка уже и сама плакала и кричала.

— Нет, я с тобой ее не оставлю! Бабок она захотела! Да тебе вообще ребенка доверять нельзя. Я ее отсужу, заберу — еще сама алименты будешь платить! А тебя в психушку упеку. Что ты за мать?! Вообще ребенка не увидишь!

Кира в последнюю секунду поняла, что отец уже выволакивает ее за дверь, а она босая.

— Папа, папа, погоди!

Он только на мгновение замешкался, девочка успела-таки надеть расхлябанные кеды. Мать продолжала больно хватать ее за руку и тащить к себе, но отец был сильнее. Руку Киры будто тисками сжало.

А потом отец втолкнул девочку в двери лифта и разом стало тихо. Оглушило тишиной. Откуда-то сверху Кира еще слышала приглушенные крики и плач матери, но это было будто сквозь вату. А рядом тяжело дышал отец. Шея у него надулась и покраснела. На рубашке выступил пот.

Только тут Кира различила как гулко и напряжённо бухает у нее в груди сердце.

А отец, не очень-то обращая внимание, что делает, мешком затолкнул ее на заднее сиденье. Так, как вытащил из дома — в летних кедах, пижамных штанах и майке.

Потом они куда-то ехали. Отец еще долго бурчал под нос, ругался и угрожал. Будто все еще разговаривал с женой. А Кира молча сидела сзади и не могла опомниться. Только остановив машину у офиса и открыв дверь, отец сообразил, что девочка не одета, а на улице апрель. Вытащил из багажника свой старый, вылинявший свитер.

Иногда, в прошлой жизни, они ездили в конный клуб. И тогда отец катался на старом мерине Громе, надевая этот свитер. От него до сих пор исходил уютный, теплый и приторный запах конского пота и стойла.

Кира в большом, едва ли не доходящим до колен отцовском свитере и пижамных штанах выглядела нелепо. Ей было отчаянно стыдно. Но сказать об этом отцу она бы уже не решилась.

А потому, молча опустив голову, последовала за ним, когда тот растерянно буркнул:

— Ладно, в офисе пока посидишь.

Раньше Кира время от времени бывала в конторе. И заходила сюда принцессой. Ее тут все любили, здесь все было свое — привычное, родное, папино.

Сейчас отец молча и недовольно посадил ее на диване в приемной перед собственным кабинетом. И ушел. Вел он себя так, будто она в чем-то виновата и девочка и сама уже чувствовала так же.

И никому из девочек-менеджеров не пришло в голову бежать ее развлекать, как бывало раньше.

Через распахнутую дверь в рабочий зал ее видели все. И старательно отводили глаза.

Прошло полчаса, час. Мимо проходили люди, дергали ручку отцовского кабинета и уходили. Некоторых она знала, некоторых нет. Раз мимо пробежала отцовская помощница — Лера, мимоходом предложила чаю, но даже не дослушав ответ помчалась дальше — долго смеялась с женщинами из бухгалтерии, обсуждая что-то свое за приоткрытой дверью. Потом прошла назад уже не взглянув на Киру.

Раньше она очень любила вместо работы посадить шефскую дочку пить чай с конфетами, а то и усесться вдвоем хихикать и играть на компьютере. Отец тогда не сделал бы замечания, даже посмеялся бы вместе с ними. А теперь Лера бегала по делам с преувеличенно озабоченным лицом.

Только отцовский зам — уже пожилой, пройдя мимо, улыбнулся, поздоровался и погладил ее по голове, будто Кире было пять лет. Но по добродушной своей рассеянности тут же про девочку забыл.

Время шло и шло, а отца не было.

И все здесь было чужое и неловкое. Кира сидела в углу дивана, смотрела на проходящих людей и не знала, куда себя деть.

Только когда рабочий день наконец закончился и все принялись собираться, она тоже поднялась. Лера торопливо подкрашивалась за столом, и Кира, стиснув зубы, тихо окликнула:

— Тетя Лера.

Та удивленно обернулась, сморгнула, видно было, что она давно забыла о девочке и не ожидала, что та еще здесь. А потому сконфуженно покраснела.

Она все поняла.

И от этого самой Кире стало нестерпимо стыдно.

— Тетя Лера, — глядя в пол, выдавила она, — вы не одолжите мне сто рублей? — и почувствовала, как мучительная краска заливает лицо.

Та с каким-то облегчением засуетилась:

— Да-да, конечно.

Конечно. Она же тоже понимала, что отец про Киру забыл. И деваться той некуда. А что делать ей — Лере — не понятно: и одну тут девочку не бросишь и на улицу не выставишь. И влезать в личную жизнь начальника претит.

Потому она рада была дать сто рублей.

— Ой, — принялась она копаться в сумке, — ты извини. Я закрутилась, забыла, — суетливо и с облегчением вытащила купюру. Но в последнюю минуту не выдержала, — Кира, давай может папе позвоним? — а в глазах читался страх перед этим звонком — ей очень не хотелось остаться крайней. Позвонить шефу и сказать: «вы забыли про свою дочь». Но и бросить девочку просто так совесть не позволяла.

И Кира облегчила ей метания.

Взяла протянутую купюру и, как могла уверенно, успокоила:

— Не надо. Он сейчас приедет за мной. Я пока мороженое в кафе куплю. Спасибо, — но не взглянула женщине в глаза.

А выходя к выходу, чувствовала, что Лера смотрит ей вслед с облегчением.

До дома она доехала как была в пижамных штанах и старом отцовском свитере. Уже почти ничего и не чувствуя, кроме глухой жгучей обиды.

84

Мальчик в очередной раз провалил игровое задание и на мониторе загорелось «game over». Он завозился сидя на коленках, поджимая под себя ноги в белых носках с грязноватыми пятками. И просительно затянул:

— Я еще раз. Один раз — у меня получится, правда-правда сейчас получится!

Но Нина нетерпеливо оттеснила его плечом, отбирая джайстик:

— Неа, не получится, дай я.

— А мне Лиза всегда уступала, когда я просил, — попробовал он наивно схитрить, но Нина только рассмеялась:

— Вре-ешь, — хмыкнула она, не отрываясь от экрана, — у вас и компьютера-то не было.

— А был бы — она бы мне разрешила! — упрямо возразил мальчик, жадно следя за тем, как ловко Нина управлялась со скачущим по экрану зеленым шаром, — давай-давай-давай! — подпрыгнул он в азарте, но Нина промахнулась и мальчик разочарованно махнул рукой, — э-эх! — впрочем, тут же воодушевился, — а теперь я пробую!

За окном уже стемнело, и комнату освещала слабая мутная лампочка под потолком.

Ян проиграл быстрее Нины. И жизни кончились.

Мальчик снова с сомнением начал поджимать губы, неуверенно глянул на девушку, на окно и спросил:

— А можно я у тебя сегодня допоздна останусь? — быстро, будто боясь возражений, добавил, — а мы еще раз сыграем. Вот увидишь, в этот раз пройдем. Я знаю как там надо.

Нина откинулась на ковер и беспечно улыбнулась:

— Конечно. Оставайся.

Мальчик посмотрел на нее благодарно, но как-то нерадостно и пояснил:

— Они в кино ушли, все равно дома никого нет.

Она поджала поудобнее ноги, стиснув пальцами колени:

— А чего тебя с собой не взяли?

— Да ну, — Ян взялся за джойстик, но не спешил запускать игру заново. Принялся крутить его в руках, ковыряя пальцем кнопки. И так низко опустил голову, что лица стало почти не видно, — я и сам бы не пошел. Они Павлика повели на детский сеанс. Это для маленьких.

Нина выслушала и равнодушно хмыкнула:

— Надо было его оставить, а тебя взять. Я не люблю возиться с малышами.

— Никита любит, — протянул Ян и принялся накручивать на маленький палец тонкий черный провод.

— Это потому что маленький не может о себе позаботиться, — объяснила девушка. Растянулась лицом к игровому монитору, спущенному на пол, — взрослые всегда возятся с самыми маленькими. С ними много хлопот. Старших забывают, — она смотрела на экран с повторяющейся заставкой.

Утром Нина как всегда не могла подняться с кровати. Само напряжение для того, чтобы открыть глаза, спустить ноги на пол и поднять свое тело, казалось непосильным.

Эта хроническая усталость мучила, терзала ее, не давала сосредоточиться и сделать что-нибудь. Даже сегодня, когда к ней должен был прийти этот мальчик, и Нина собиралась смеяться, играть, есть пиццу из коробки. Даже сегодня невыносимо тяжело было подняться.

Но то было утром, теперь от усталости не осталось и следа. Сейчас ей было хо-ро-шо. Очень хорошо. Спокойно.

— Старшие — это те, которые могут все сами. Про них не думают. Взрослым все равно. — Объяснила она. Сказала то, во что верила, что видела.

Яну уже было не компьютера, он смотрел на Нину потерянно и безнадежно:

— Всегда? — со страхом уточнил он.

— Да, — кивнула та, — всегда. — Перекатилась на бок и зажала худые шелушащиеся пальцы между колен, — а Лиза правда все тебе разрешала?

Мальчик, которого казалось ничто не занимало, кроме собственных безрадостных мыслей, друг оживился. Лицо его осветилось, он даже заулыбался:

— Ну-у, — протянул он, — на самом деле нет.

— А что она не разрешала? — рассмеялась Нина.

— Ну, — Ян вскинул глаза к потолку и принялся вспоминать, — не разрешала долго гулять, дружить с хулиганами. Курить. На базар не разрешала ходить.

— И ты слушался?

— Конечно, — охотно кивнул мальчик, — почти всегда слушался. Я никогда-никогда курить не пробовал. А мальчики в классе пробовали. По статистике большинство мальчиков пробуют первую сигарету до десяти лет, а девочки до тринадцати. А я вот никогда. — Он задумался, — только на базар ходил несколько раз, хотя она не разрешала.

— Зачем? — спросила Нина.

— Лизу искал, — просто ответил мальчик. — Лиза туда часто ходила. А мне не разрешала. И даже злилась. Только я все равно ходил, когда ее дома долго не было.

Нина не то задумалась, не то замечталась, глядя в потолок:

— Ты по ней скучаешь?

— Да, — не запнувшись сказал мальчик, — всегда скучаю. — Тут он снова взгрустнул, — она пьяная бывала часто. Но она все равно самая хорошая, я ее больше всех люблю, — и с непонятной укоризной добавил, — Лиза бы меня точно никогда не бросила.

— Никогда?

Тут мальчик вдруг обрел необычайную уверенность, будто говорил о неоспоримом факте:

— Никогда-никогда. Даже если я просто болел, она никогда никуда не уходила. Всегда дома оставалась. Один раз у меня ангина была и я в школу не пошел. А Лиза собиралась куда-то, но тоже не пошла. И ночью — она не знала, что я видела, а я все видел, — частил он, — она бутылку пива в раковину вылила!

При рассказе о сестре глаза его загорелись, щеки налились румянцем. И мальчик сам будто весь ожил.

— А что вы вместе делали?

— Гуляли, — его и спрашивать не надо было, он сам рвался рассказывать. — На пустырь ходили вместе и бегали. Мороженое покупали. Еще на речку летом ходили. — Звонко рассмеялся, — а Лиза плавать не умела и боялась. И мы у берега плескались, брызгались. И она меня с колена подбрасывала и я в воду головой нырял! А еще, — личико его счастливо разгорелось, — Лиза, когда я маленький был, учила дорогу переходить, конфорку зажигать и сковородку греть. В садик меня водила — я помню. А еще мы с дворовой собакой играли. Огро-омной. И кости ей носили. А еще…

— А в парк? — перебила девушка.

Тут он чуть стушевался:

— В парк — нет. Лиза не любила в Москву ездить, — он смутился, принялся ковырять пальцем протертый вылинявший ковер, — ну… электричку не любила, людей много. И потом, в парке деньги нужны. Там все дорого.

Казалось, мальчик отчаянно старался выгородить сестру перед Ниной.

Но та уже не слушала, а вдруг подскочила, встала на колени и уставилась на него горящими озаренными глазами:

— А хочешь мы с тобой еще пойдем? В парк. И еще в кино. Так, как будто с Лизой!

И так ей понравилась эта мысль, что Нина счастливо рассмеялась. Да — они снова пойдут в парк, в кино, в дельфинариум, будут веселиться, смеяться, болтать. И она будет как Лиза.

У Лизы ведь всегда была компания — маленький, милый, веселый мальчик. Который никому не может причинить вреда.

В кинотеатре стоял ровно такой гвалт, какой и должен быть в месте в котором одновременно собрали сотню детей от двух до четырех лет. Они орали визжали, ревели, смеялись, выворачивались из рук родителей. Трех парней в костюмах клоунов, работавших в вестибюле, можно было только пожалеть.

Мезенцев давно оглох и одурел от окружающего кавардака. Павлик вел себя не лучше других детей, верещал и крутился в руках матери, пока Альбина, неловко удерживая сумочку, пыталась одновременно раздеть его, раздеться сама и удержать малыша от того, чтобы он не кинулся в гущу детей.

Тот уже начал капризничать и покрикивать.

— Подержишь? — женщина поспешно сунула Мезенцеву свою куртку и детские вещи, — мы пойдем клоуна посмотрим.

К себе она прижимала сворачивающего голову ребенка. Молодой человек принял ворох одежды и с облегчением кивнул. Среди такого количества горланящих детей кто угодно почувствовал бы себя неуютно.

Альбина с ребенком отошла, вынужденная сгибаться и уворачиваться от снующих людей— Павлик ни в какую не желал сидеть на руках, требовал идти своими ногами.

Мезенцев выдохнул. Судя по часам на стене пробыть тут предстояло еще часа два — стоило набраться терпения. Он уже было решил расслабиться, сесть куда-нибудь в самый тихий закуток.

Но не успел. Альбина вернулась почти бегом, с плачущим Павликом. С орущим Павликом — орущим так, что он заглушал половину детей в холле.

По торопливым объяснениям женщины — они едва успели подойти к клоуну. Парень в веселом костюме повернулся и распахнул навстречу мальчику руки. Павлик замер, икнул и зашелся воем. До того он клоунов не видел и никто не ожидал, что испугается.

— Ну тихо, тихо. Ну что ты. Ну не плач, — нервные поспешные успокаивания Альбины успокоить не смогли бы даже взрослого человека. От ее дерганых движений и увещевающего речитатива боязно стало самому Мезенцеву.

Павлик считал так же и видимо поэтому, не переставая плакать, начал тянуть руки к мужчине — явно показывая к кому хочет за утешением.

— Возьмешь? — отчаявшаяся Альбина умоляюще выдохнула. На них уже начали недовольно оборачиваться окружающие — вой среди малышей был сродни эпидемии — стоило заорать в одном углу и крик тут же распространялся среди всех.

У Мезенцева были заняты руки, но, кое-как как зажав ворох вещей под мышкой, он принял мальчика одной рукой. И к удивлению и облегчению обоих тот тут же заткнулся.

О возвращении в зал не было и речи — кто знает, может Павлик испугался бы не только клоуна, но и самих мультфильмов и темного зала. Альбина заявила что этого она уже не перенесет, так что они оделись и пошли в парк.

И все два часа, что они гуляли Павлик упорно не слезал с рук мужчины. Казалось, он нашел своего защитника и с матерью было уже не так спокойно. И не так уж интересно.

До дома Мезенцев едва доволок ноги. Пока проводил Альбину, пока задержался у нее немного, чтобы уложить Павлика, пока доехал до дома. Вернулся уже за полночь.

И едва буркнув:

— Ты чего сидишь, в школу завтра, закругляйся, — ушел в спальню и повалился в постель. Заснул он мгновенно.

И пожалуй спал бы без сновидений всю ночь, если бы поворачиваясь с боку на бок не уловил полоску света под дверью. Заспанно поморгав посмотрел на часы, было уже почти два и пришлось подняться.

— Ты чего не спишь? — раздраженно окликнул Мезенцев едва раскрыв дверь.

Ян все еще сидел на диване с книжкой в руках, так же как когда Мезенцев только вернулся домой. И угрюмо пялясь в разворот даже не поднял головы.

— Ян, — Мезенцев с трудом подавил зевоту и потер щеку, — ты меня слышишь или нет? Я что сказал? — и подумал, что пожалуй сейчас бы стоило проявить строгость. Но заниматься воспитанием в два часа ночи не было ни сил, ни желания. И только повысив голос приказал, — спать иди!

И скрылся в спальне.

Только уже ложась в постель он понял, что кажется тот ответил что-то вроде «тебе надо, ты и спи». Но показалось ему или нет уже не смог понять, провалившись в сон.

85

А на утро, попытавшись поймать ускользающую мысль, уже не смог. А после она и вовсе забылась.

После работы пришла Альбина с Павликом — вместо привычной копны кудряшек у нее под шапкой оказалась ровненькая кудлатая стрижка, что обеспечило темой разговоров на весь вечер. Мезенцев сам не понял, нравится ему или нет, но в конце концов такие мелочи теперь уже не казались значительными. Альбина стала чем-то привычным и дорогим, своим. Уже не делясь на кудряшки и улыбку, а ощущаясь близким родным человеком.

Они сидели на полу, Павлик возился с кубиками, и Мезенцеву было хорошо и уютно. Наверное, подумалось ему, так и должна выглядеть семья.

— Не может быть! — Мезенцев смеялся и его густой бас разносился по всей квартире.

Ян, сидящий в кухне с учебниками, не прислушивался — и даже не хотел — но все равно слышал.

Альбина весело рассказывала:

— Нет, правда! Так кричал, плакал. Ну кто мог подумать, что я волосы остригу, а он меня не узнает.

Снова послышался смех Мезенцева.

— Я ему потом весь вечер объясняла какие кубики квадратные, а какие треугольные — а он ничего не понял. Сидит только на мою голову смотрит и палец сосет.

Ян смотрел в свой учебник, густо исчерченный графиками, диаграммами и столбцами цифр. Взрослым это было не интересно — взрослые умилялись маленьким детям. Которые пугались стрижки. Не отличали квадрата от треугольника. И понятия не имели, что на свете существуют параллелограммы.

Ян без интереса перелистнул страницу. Тангенсы, катангенсы, синусы… скобки, знаки, задания. Какой смысл был все это учить? Если никому оно не надо.

Мезенцеву же все равно выиграет Ян олимпиаду или нет. И сколько баллов наберет на большом конкурсе. Это интересно Дарье Петровне. Которая хочет только, чтобы он выиграл.

А сам он — Ян Романов — не нужен никому.

Теперь он понимал: за учебу не любят. И за пятерки не любят. За олимпиады, за конкурсы. За послушание.

Не понимал только одного — а за что любят?

И ему хотелось сейчас к Нине. Которая сама как девочка, как подружка. Или как Лиза — пришла ему в голову боязливая мысль. Он был большой и умный и понимал, что все мифы — только сказки, а кто умер — тот умер и его не вернешь.

Но ему хотелось, чтобы снова была Лиза. Которая одна никогда его не бросала.

Ян захлопнул учебник и отодвинул его на самый дальний, самый темный край стола. Подхватил ранец и встал с места. Он даже не стал убирать все свои тетрадки, ручки и линейки. Зачем быть аккуратным, если и за это никто не похвалит. Это тоже всем все равно.

Вышел в коридор и уже собирался дверь открывать, когда его поймал мезенцевский голос:

— Ты куда?

Ян замер. И затаил дыхание. Ему еще никогда в жизни не приходилось врать. Он растерялся, побледнел и даже сердце его замерло и боялось дрогнуть.

Мальчик уже приготовился — вот сейчас он что-нибудь придумает и скажет не правду. Но Мезенцев сам невольно избавил его от этой необходимости. Без интереса в голосе предположив:

— У тебя факультатив перенесли?

Мальчик разом почувствовал: облегчение и жгучую саднящую обиду. От которой хотелось заплакать и губы сами-собой сложились в плаксивую гримасу.

Но по затылку его этого было не видно. И Мезенцев спокойно напомнил:

— Куртку только застегни. И проездной не забудь.

Ян машинально кивнул, хотя и чувствовал, что на него не смотрят, и молча вышел за дверь.

В коридоре, стоя у дверей лифта, вдруг замер, засомневался. И несколько долгих минут топтался на месте, теребя лямки ранца.

А потом там — за дверью в квартире — раздался звонкий визг и заливистый смех Павлика. Ведь тот был маленьким и в отличие от больших детей не знал, что так громко кричать нехорошо.

Ян зло и мстительно стащил с плеч расстегнутую куртку.

Секунду смотрел на дверь, а потом торопливо, сам боясь собственного проступка, повесил куртку на перила и кинулся бежать вниз по лестнице.

Двери лифта раскрылись уже на пустой площадке.

Нина сидела на покрытом пылью, неровном бетонном полу и держала в руках коробок спичек. Достала одну, пристроила серной головкой к шершавому краю. И ловким щелчком отбросила спичку в сторону. Та, задев ребро коробка, на мгновение вспыхнула в полете. А потом уткнулась горящим кончиком в рыхлый бетон в метре от ног Нины. Очернив ободок вокруг потухшей головки и навсегда замерев черенком кверху.

Весь пол был усыпан торчащими как копья спичками. Вокруг наверший чернели пятнышки нагара.

— А я тоже не буду делать, как обещал. — Обиженно изливал Ян, бродя в метре от бездонного обрыва, где за краем перекрытия серела бесконечная пустота шестиэтажного провала, — раз он не делает, то и я тоже не должен.

Нина безмятежно достала следующую спичку.

Предзакатное солнце светило прямо в глаза, отчего она плохо видела мальчика. Только абрис на фоне неба. Дул сильный ветер, заставляя зябко ежиться.

Она любила гулять на заброшенной стройке. Жилой дом начали строить лет пятнадцать назад, потом бросили. Поначалу охраняли, потом перестали. И только старый, полный дыр и проплешин забор, ограждал незаконченную бетонную конструкцию от детей и бомжей.

Ян ходил вдоль края перекрытий на шестом этаже. Здесь кончалась уже возведенная лестница, хотя этажей в недостроенном доме было еще много.

Нина сидела в закутке между двумя серыми крошащимися стенами. Ян, бродил на самом ветру и у него посинели губы и покраснели пальцы.

Но мальчик был обижен. Ему важнее было выговорить свои горести человеку, который его слушал. И понимал.

— Он вчера заставил гулять идти. И даже не спросил хочу я или нет! А я не хотел — я занимался! — шмыгал он замерзшим носом и на каждом шагу поддавал носком кроссовка кусочек крошащегося бетона. Тот делал пару подскоков и замирал в пыли, в ожидании следующего пинка.

— А Лиза всегда спрашивала — она бы меня не потащила, если бы я не захотел! — на этот раз он слишком сильно ударил и камешек пролетел дальше обычного. Не издав ожидаемого двойного щелчка, он бесшумно скрылся за краем перекрытия. Где, в потихоньку сгущающихся сумерках, разгорался закат.

Мальчик разочарованно проследил за ним взглядом и уставился на пылающее красным солнце.

— Ведь надо же спрашивать, правда? — тоскливо протянул он.

— Детей всегда надо спрашивать, — согласилась Нина, поджигая очередную спичку. Но едва только та вспыхнула, девушка уже потеряла к ней интерес и вскочила на ноги, — давай сыграем, кто ближе к краю подойдет! — неожиданно предложила она.

В два шага подойдя к мальчику схватила его за плечо:

— Отсюда! — и замерла вместе с ним в метре от края.

Он замялся было на секунду. Но тут же доверчиво кивнул.

Нина звонко рассмеялась и сделала шаг вперед.

Ян тоже послушно шагнул и сравнил где находятся их кроссовки — на одном уровне от края перекрытия. Пока никто не выигрывал.

— А еще он меня и вчера не забрал и сегодня. — Не мог остановиться мальчик. — А обещал. С Альбиной в воскресенье за город поедет, а меня опять дома оставит, скажет что на улице холодно. — В лица невыносимо ярко светило скрывающееся за горизонтом солнце, дул промозглый ветер и трепал полы куртки, — можно подумать зимой было тепло — а зимой мы вместе ездили.

Еще шаг Нины.

Шаг Яна.

— Это потому что я не родной? — посмотрел он на девушку.

— Да, — согласилась она. Ободряюще ему улыбнулась.

Ян сделал большой шаг вперед, глянул под ноги и у него сердце замерло от страха.

— И не маленький? — сказал он.

— Да, — снова согласилась Нина и сделала большой шаг вперед. Навстречу краю.

Оказалась ближе к обрыву и рассмеялась.

— А ты меня не бросишь? — мальчик снова шагнул вперед. Но он уже начал бояться и оказался всего на долю сантиметра дальше нее.

— Никогда, — покачала Нина головой, — я же обещала! — шагнула вперед, — я буду тебе Лизой. — До края оставался всего шаг — одна длинна ее почти детских кроссовок.

— Не будешь! — насупился мальчик. И замер, — так не бывает! — вскрикнул он с острым пронзительным разочарованием. Голос отдался эхом вниз, пересчитав пустынные перекрытия и торчащие балки: «бывает… вает…».

Нина была спокойна. Умиротворенно улыбнулась и шагнула вперед. К самому краю. Так, что кеды ее замерли вровень с перекрытием. И худая, чуть сутулая фигура замерла на ветру у самого обрыва. Ветер яростно набросился затрепал легкую куртку, полы хлестко забили по бокам.

— Почему? — светло и спокойно улыбнулась Нина. — Если ты хочешь — я буду. Я ведь обещала, — и кивнула, — я тебя не брошу. И я выиграла! — громко вскрикнула она, вскинув руку.

— Но как… — робко и растерянно протянул мальчик, — так не бывает. Это же не по-настоящему…

— Ну и что? Захочешь — будет по-настоящему. Не слушай тех, кто тебя не любит.

Мальчик недоверчиво на нее посмотрел:

— А ты любишь? — ветер насквозь пронзал его сквозь свитер, сердце замирало от страха, хоть он так и не решился приблизиться к самому краю.

— Люблю, — светло улыбалась Нина, обернувшись к нему. Ее лицо в свете последних лучей заката казалось темным и теплым.

— Как Лиза? — боязливо уточнил он.

— Как Лиза, — согласилась Нина.

— И ты не бросишь?

— Нет. А скоро мы с тобой уедем. Будем жить в другом месте.

— Где? — с робкой надеждой спросил мальчик. Не отрывая глаз от ее лица. — В Питере? Ты будешь там работать?

— Буду, — продолжала она улыбаться. — Если захочешь в Питере. Это не важно. Я тебя никогда не брошу.

Ян широко открытыми, полными надежды глазами на нее посмотрел. Сжал кулаки, отпустил. И, решившись, сделал шаг вперед, встав рядом.

Ладошки похолодели от ужаса. Его кроссовки теперь тоже касались края, но он радостно выпалил:

— Не правда, не выиграла! Ничья!

К ночи Мезенцев был уже вне себя. Пытался писать тезисы к завтрашнему заседанию, но без конца ошибался: то два раза одно и тоже набивал, то забывал важное и очевидное. И каждый раз, как поднимал глаза — взглянуть на часы, натыкался взглядом на куртку.

Ее нашла соседка. Старушка вышла в подъезд, увидела — принесла Мезенцеву.

Тот не знал что и подумать. Сначала испугался. Потом разозлился. Потом снова испугался.

А время все шло и приближалось к полуночи. Мезенцев то метался по квартире — да плевать на эту куртку, лишь бы домой пришел. То наоборот, впадал в злое остервенение — вот пусть только придет, давно пора проявить строгость. И в самом деле, так уже распустился — надо же воспитывать в конце концов.

Ян явился ночью. Уже за полночь — как не приходил никогда.

Мезенцев выскочил в прихожую. Мальчик стоял посреди коридора, в одном свитере — губы его приобрели синюшный оттенок, щеки и пальцы покраснели от холода.

Что почему-то еще сильнее разозлило Мезенцева:

— Ян… — в ярости заговорил он и почувствовал, что от злости даже не знает с чего начинать. — Ты вот этим что хотел сказать? — и потряс зажатой в кулаке курткой.

Тот вжался спиной в дверь и опустил голову.

И что-то очень знакомое зашевелилось на границе сознания Мезенцева. Какое-то хорошо известное ему ощущение. Но он не придал этому значения, будто даже воспринял, как должное. Так ведь и должен реагировать сложный проблемный ребенок. Который не желает слушать взрослых.

— Ты смотрел на часы?! Знаешь сколько время?! — Мезенцев орал и потрясал раскрытой ладонью, будто собирался отвесить затрещину.

Сам знал — он никогда не ударит. Никогда.

— Ты где шлялся столько времени?!

Но Ян этого не знал и ответа не было.

— Я тебя спрашиваю! Ты что русского языка не понимаешь?! Где ты гуляешь?

Тут мальчик поднял голову — буквально на мгновение. Но и этой секунды хватило Мезенцеву, чтобы оцепенеть.

Этот короткий исподлобный взгляд, полный напряжения и испуга был ему знаком. Но он еще кричал по инерции, пока не понял, где его видел:

— Ты что вытворяешь?! Ты почему куртку бросил?! Ты почему раздетый по улицам болтаешься? Ты что на эту куртку заработал? Ты ее покупал? Покупал, я тебя спрашиваю?!

И чего он так прицепился к этой куртке? Он сам не мог этого сказать. Мезенцев охотно выкинул, разорвал сжег бы десяток таких, сотню — за одно то, чтобы с Янкой было все в порядке.

Но вот в этот конкретный момент по какой-то необъяснимой причине вся его злость и раздражение воплотились именно в этом непослушании. В снятой и брошенной куртке.

— Не надо мне твою куртку!

Мезенцев оторопел.

Его вдруг резко, будто облили водой. Он так и застыл с раскрытым ртом, не выкричавшись до конца.

Да и на кого он собирался кричать? Он вдруг с холодным ужасом в солнечном сплетении понял что перед ним стоит его маленький Ян. На которого он орет.

А ведь Ян не было сложным и проблемным — никогда не был. Так что же вдруг такое? Почему ему приходится кричать?

Его Янка — солнечный, наивный, доверчивый и послушный мальчик. Он не хулиганил, не упрямился, не ругался. На всех всегда смотрел доверчиво. Он садился в машины к незнакомым пьяным мужикам, чтобы показать дорогу в библиотеку. Он получал одни пятерки и жаждал похвалы. Всегда пытался быть хорошим. Он же любил весь мир.

И тут вернулось то самое чувство — узнавание. То большое, привычное, знакомое. Взгляд исподлобья, недоверчивость, испуг в глазах. Так смотрела на людей Лиза. И сколько раз — сколько месяцев глядел Мезенцев в эти скрытные затравленные глаза.

А Ян вдруг задышал тяжело и часто, торопливо и сипло ловя носом воздух.

Сейчас — вот сейчас его надо было взять за плечи, заставить поднять голову. Его надо обнять — и пусть плачет ему в рубашку. Сейчас нельзя орать, никак нельзя, ни в коем случае нельзя!

Но Мезенцев упустил эту минуту. Да и не было у него целой минуты. Сначала он застыл, так поразило его собственное открытие. А спустя секунду, мальчик уже опрометью кинулся мимо, влетел в дверь ванной, захлопнул ее за собой, защелкнул. И плач раздался уже из-за закрытой двери.

Где Янка ревел в одиночестве.

86

С того вечера над мальчиком будто повисла какая-то хмарь. Это, наконец, заметил даже Мезенцев. До того ему все казалось, что мальчишка просто капризничает: не слушается, вздорничает, всего лишь показывает характер. Надо строже воспитывать. А теперь вдруг резко осознал, что творится что-то не то, нечто тяжелое и не правильное. Ему вдруг открылось, что Ян мучительно переживает. И Мезенцев и рад был бы развеять его опасения, успокоить, обнадежить. Но едва только эта мысль пришла ему в голову, как Мезенцев понял, что не знает как подступиться. Он потерял или еще терял контакт. Ту крепкую, естественную связь с ребенком, которая, как ему казалось, была совершенно незыблема.

Но тут выяснилось, что ее нет. Мезенцев не видел уже что творится в этом открытом нараспашку мальчике. О чем тот думает, что переживает. И каждый раз, как пытался заговорить, язык спотыкался и стопорился.

А Ян дичился, не раскрывал рта, ходил насупленный. И если и поднимал глаза, то смотрел лизиным взглядом, от которого у Мезенцева тоскливо ныло под ложечкой.

И он сам невольно, не замечая того, уже начал избегать этого ребенка, только чтобы не смотреть ему в глаза. И отступался без боя, в какой-то странной надежде, что рассосется само.

Подчас, ему уже хотелось провести вечер вне дома, только бы избавиться от укоряющего взгляда детских глаз.

— Ну ладно, мальчики, я пошла, — проговорила Альбина и поднялась с дивана.

Народу вечером в баре было не протолкнуться. Стоял шум, гомон, сутолока, висел сизый и вонючий сигаретный дым.

Еж разливал коньяк не по бокалам, а по стопкам, как водку. Но мужчины были уже достаточно пьяны, чтобы не обращать внимание на такие мелочи.

Мезенцев поднял на девушку удивленный взгляд, хотел что-то сказать, но та упреждающе объяснила:

— У меня Павлик у свекрови! Вы тут сидите — не маленькие, без меня разберетесь, а я пойду, — и чмокнув Мезенцева в угол губ шепнула, — только совсем уж не напивайтесь, ладно?

— Погоди, я отвезу, — попытался молодой человек встать следом, но Альбина замахала руками:

— Я с тобой в машину не сяду! Ты пьяный уже. Сиди, я сама доеду. — И напоследок улыбнувшись Кондратьеву, принялась пробираться к выходу.

Мезенцев еще следил за ней взглядом, когда ему в спину ударил вопрос:

— Как твой пацан?

Кондратьев будто нарочно при Альбине не сказал про Яна ни слова. А стояло ей отойти — спросил.

И у Мезенцева сразу упало настроение. Он взял, не чокаясь опрокинул в себя стопку, и хмуро буркнул:

— Относительно.

— Ммм, — глубокомысленно промычал Кондратьев, медленно жуя тонкое до прозрачности полукружье лимона. О чем он в этот момент думал было непонятно.

— Не знаю, — хмуро глядя на просвет бутылки, принялся философствовать Мезенцев, — может ты и прав был.

— В чем? — пьяно спросил Кондратьев. Его сильно развезло и язык у него слегка заплетался.

— Что собаку не завел, — хмыкнул Мезенцев, сам не очень понимая, что хочет этим сказать.

Зато Кондратьев понял. Посмотрел на Мезенцева, потом долгим задумчивым взглядом на стакан в собственной руке и неожиданно зло припечатал:

— Потому что коз-зел, — плеснул в стопку коньяка, пролив изрядную долю на стол, и, прежде чем выпить, с ненавистью рявкнул: — мелочный, никчемный трус.

Опрокинул, икнул. И задумчиво уставился на бутылку.

А потом вдруг забросил Мезенцеву руку на плечо и пьяно обнял того за шею — ладонь у Кондратьева оказалась тяжелой как доска:

— Когда я ему нужен был — меня не было. А теперь все уже взрослый. Своя жизнь. — Не объясняя начал он.

— Девка появилась — в дом таскает, когда матери нет. Та раз застукала — скандал устроил. Ушел, три дня не появлялся. Маринка уж думала заявление писать, когда заявился.

Мезенцев молчал, мрачно опустив голову под тяжелой кондратьевской ладонью. А тому и не надо было собеседника. Не так уж Еж был и пьян.

— Были б нормальными родителями — не прятал бы, — горько проговорил он. — А так… — убрал руку с мезенцевского затылка, махнул и принялся снова наливать, — мать по мужикам валандается, отец по бабам. С кем ему говорить? Сам уж вырос. А мы и не заметили, — не чокаясь опрокинул и снова налил. Себе одному, потому что Мезенцев свой осушить не успел, — Маринка ко мне прискакала: иди, мол, поговори, как мужик. А то ей видите ли неловко! — скривил рот, — неловко ей. Ну поехал, — тут он надолго замолчал, возя по столу стопкой и глядя в пустоту, — знаешь что он мне сказал?

Мезенцев пьяно и отрицательно покачал головой, но Кондратьев этого не увидел, потому что даже не повернулся:

— «Чего, — говорит, — про тычинки и пестики рассказывать будешь?». И посмотрел на меня так… А потом говорит: «папаш, я про презервативы знаю. Тебе бы тоже надо было знать».

Кондратьев издал вдруг какой-то звук, очень похожий на всхлип. Мезенцев повернулся было, но тот уже смотрел в сторону, затылком к нему. А потом вдруг повернулся и, перейдя на горячий, убеждающий шепот прижался к Мезенцеву плечом:

— А ты его не отвози, Мальчик-с — бородой. Слышь, — жарко засвистел он, умоляюще глядя в глаза, — не отвози. Их, — он убрал руку и уставился в противоположную сторону, — один раз про них забудешь и все. Обратно не вернешь. Не отвози, — совсем уж пьяно, заплетающимся языком промямлил Кондратьев, глядя в бутылку.

— Да я и не думал, — возмутился было Мезенцев.

И кто-то внутри настойчиво сказал:

«Нет, думал. Ты — думал».

— Знаешь, когда Маринка ляпнула это, ну что залетела. Я, не поверишь, за свою жизнь испугался, прикинь? — пьяно заоткровенничал Еж, уже не в силах остановиться и обдавая жаром перегара. — Стру-усил, — то ли хмыкнул, то ли всхлипнул он. — Все боялся — пожить не успею. А что там в жизни-то было? Чего так боялся? — отвернулся, уперев локти в колени, — теперь вот мне надо — а все. Он уже взрослый. Сам все понимает. Знаешь, чего боюсь? Залетит вот так от него коза такая. А он тоже струсит. На меня посмотрит! — опрокинул в рот стопку и бросил самое наболевшее, — рано было! Нельзя рожать рано — мозгов нет! Куда их заводить в двадцать лет, зачем? Это хуже всего, когда рано, — задумался, а потом неожиданно снова подался к Мезенцеву, — только ты все равно его не бросай, слышишь? Все равно, — пьяно и грустно икнул он в сторону.

— И воспитываем не правильно. Я вот живу сам по себе на него будто и плевать. А Маринка — та наоборот, в кишки ему лезет, покоя не дает. — И обреченно выплюнул, — вот он нас обоих и ненавидит.

Мезенцев чувствуя как заплетается вялый пьяный язык, впервые подал голос лишь бы что-то сказать:

— Это пройдет.

— Пройдет, — задумчиво согласился Еж. И саркастически хмыкнул: — когда взрослым мужиком станет, он нас простит. Будет нам подарки привозить. Навещать. По праздникам. Когда у нас уже зубов не будет. Только мы ему уже не нужны будем. Нужны мы ему были раньше — а мы его уродовали.

Мы их уродуем, Мальчик-с-бородой. Заводим как зверушку. Комплексы на них свои вымещаем. Забываем о них, в угол отодвигаем. А это нельзя понимаешь? Нельзя. Для себя же заводим — в голову не берем, что у них своя личность. Так уж, — неопределенно махнул рукой, — «мой» мол. А он не мой. Не Маринкин, — горячо зачастил Кондратьев, — он сам по себе. Это не они для нас — это мы для них! Вот чего мы не понимаем, Мальчик-с-бородой. Я-то вот что сейчас о нем что ли беспокоюсь? Хуй тебе! — горячо сплюнул он, наливая по новой, — опять все о себе. Хочу чтобы не отдалялся. Чтобы меня в старости от одиночества спасал. Мы все хотим. Чтобы самим жизнь проебать. А вот они пусть за нас. Вот они-то ого-го! Должны нам все то, что мы сами не смогли или поленились. Нарожаем и ждем. Это ж самое простое: сунул-вынул. И все — можно дальше на диване лежать. А уж сын пусть и дом строит и дерево растит, пулицера пусть получает. — Пьяно хихикнул он, — мир во всем мире, лекарство от СПИДа. Мое дело сделано — сына родил. И благода-арностей ждем. Благодарностей!

Тут Кондратьев вроде как выдохся, замолчал надолго, задумался. А потом презрительно хмыкнул:

— А бабы тоже хороши. Рожают бляди не потому, что надо. Ну как же — у всех есть, а нее нету! Подруга с пузом, а эта нет еще! Мне Маринка так и заявила, что мол я хуже всех? Ни кола ни двора, ни квартиры, ни работы. И ведь родила идиотка! А сама только по мужикам и скачет — замуж все хочет. Что она там воспитать могла, в двадцать-то лет? — и горько заключил, — ну вот это и воспитала. Учиться он не хочет, зарабатывать не хочет, профессию не хочет. И ничего ему не интересно. Только с девками мотается и деньги у матери клянчит. И он нам был не нужен, а теперь и мы ему не нужны. Он-то теперь тоже все понимает.

Снова задумался, а потом через плечо спросил:

— Что там тебе Альбинка твоя говорила? Не напиваться? — и принялся разливать, — ну а мне никто не запрещает. Я напьюсь.

Мезенцев подумал и молча придвинул к нему свою стопку. От мысли, что сейчас нужно будет идти домой под этот взгляд у него до боли скручивало внутренности.

87

А ситуация все не улучшалась. И даже наоборот, казалось, день ото дня Мезенцев оказывался во все более глухом тупике. А тут еще, как на зло, у Альбины заболел Павлик.

Сначала она позвонила предупредить, что не пойдет вечером в кино, как собирались. А когда Мезенцев приехал сам, оказалось, что квартира наполнена плачем и запахом горячего молока.

Павлик сидел у матери на руках, закутанный в одеяло, и бесконечно хныкал, не замолкая ни на минуту.

Мезенцев на словах как мог проявил участие, съездил до аптеки, заодно купил мед и памперсы.

Но где-то в глубине души не смог побороть разочарования. На самом деле, ему отчаянно хотелось провести этот вечер в постели с Альбиной, хотя бы только для того, чтобы переключиться и ненадолго выкинуть все из головы. Но не сложилось.

— Тихо, тихо… спят уста-алые… — уже заметно нервничая укачивала Альбина малыша, в надежде, что тот, наконец, уснет и у него спадет температура. Но спать Павлик не желал. Он изворачивался и хныкал на руках у матери.

Даже Мезенцев, стоя в паре шагов от них, чувствовал жар, исходящий от маленького детского тела.

— Спя-ят уста-алые… — мудрено же было малышу уснуть на нервных руках матери.

— Хватит, — сжалился Мезенцев, — ты устала, давай я его подержу. — И протянул руки.

На мгновение Альбина заколебалась, но потом со вздохом облегчения передала ему ребенка. Тот мгновенно замолчал.

— Спасибо, — благодарно посмотрела Альбина на Мезенцева, у меня уже руки отваливаются. — Пойду лучше пока ему попить погрею.

Молодой человек машинально кивнул, слегка укачивая ребенка. А тот уютно пригрелся, смежил веки и, казалось, наконец задремал. Альбина перешла на шепот:

— Опять придется больничный брать — на работе меня просто убьют.

— У тебя ребенок, ничего не скажут, — успокоил Мезенцев, глядя как Альбина с заученной бесшумностью сноровисто открыла холодильник, достала маленькую кастрюльку и поставила на огонь.

— Да брось, им-то что, — бросила Альбина, — им не объяснишь, что такое дети. Считают, что работа — это работа.

Мезенцев промолчал, хотя в душе подумал, что в этом есть своя правда. Не председатель же суда родил ей Павлика.

Но тут же себя одернул — в нем скорее всего говорило неудовлетворенное раздражение.

А Павлик был милейшим младенцем. Задремавший на руках Мезенцева малыш покрылся испариной, маленькие губки капризно надулись, крошечные пальчики во сне сжимали и разжимали кромку одеяла. Маленький новый человек — целая жизнь. Мезенцев только сейчас начал понимать зачем люди заводят детей. Для вот этого упоительного, обнадеживающего чувства: твоя жизнь не закончится на тебе, ее продлит вот это существо, в которое ты сейчас вкладываешь частицу себя.

Будто почувствовав пристальный взгляд, малыш на мгновение приоткрыл заспанные глаза, раскрыл рот и очень внятно позвал:

— П-пап-па.

И Мезенцев испугался.

Хорошо, что очень поспешно обернулась Альбина:

— Не обращай внимания. Он путает, — и слегка сконфуженно пояснила, — Юрка давно не приезжал. — Ей, видимо, было неловко за то, что родной отец уже забыл и даже не интересовался Павликом. Хотя по идее стыдиться полагалось ему. — Давай я его возьму, — протянула Альбина руки.

Но Мезенцев покачал головой:

— Да зачем, — ему уже и самому стало непонятно, чего он так напрягся. Павлик маленький — у него любой большой мужчина уже папа, как ему запомнить папу, который приезжает раз в три месяца? А, если подумать, это даже приятно. Мезенцев поправил одеяло, с удовольствием ощущая приятную тяжесть детского тела в руках, — ну спит и спит, не трогай, не буди.

Альбина бросила на него короткий беспокойный и вопросительный взгляд, но не стала возражать.

Через полчаса, когда Павлика попытались было уложить в кроватку, он мгновенно проснулся и поднял вой. Пришлось Мезенцеву снова взять его на руки. Малыш бесстрашно уткнулся покрытой испариной макушкой в колючую бороду.

— Останешься? — с надеждой спросила Альбина. Сама она уже вымоталась и мысль о том, что теперь придется одной всю ночь укачивать ребенка ее пугала.

Мезенцев с сомнением пожал плечами и потянулся за телефоном.

Пока он вышел на кухню звонить за спиной слышал неумолкающий плач. На руках у матери Павлик проснулся и спать больше не желал. Бросить ее сейчас было просто не по-человечески. В конце концов, у нее болен маленький ребенок. А Ян большой, и от того, что он раз переночует один ничего не случится. В профессорском доме он жил один месяцами. Ян взрослый и самостоятельный и…

Это все Мезенцев и попытался объяснить. Но повисшая в трубке тишина заставила разлиться неприятный холодок в желудке. Он нахмурился и уточнил:

— Ты же не обижаешься?

Ян проявил удивительное равнодушие. Ну да, его оставят ночевать одного, ну да Мезенцев не придет домой, ну да, с утра нужно будет позавтракать, запереть квартиру, отдать ключи соседке. Он всего лишь вяло и без выражения сказал: «хорошо».

И теперь тем же тоном ответил:

— Нет.

Мезенцеву стало не по себе и он доверительным тоном сказал в трубку:

— Ты ведь у меня взрослый парень? — тот не ответил, — понимаешь ведь, что он маленький?

— Понимаю, — сказал голос в трубке.

И на этот раз Мезенцеву показалось, что в мальчике действительно нет никакой обиды. Скорее всего он сам себя накручивал, подстрекаемый чувством вины. Но ничего плохого он не совершал. Ян действительно уже взрослый — он все понял.

Мезенцев повесил трубку с облегчением. И более или менее успокоено остался ночевать.

Однако утром, когда он наскоро заскочил домой помыться и переодеться, то едва только открыв дверь услышал, что в ванной течет тонкая струйка воды. Ян видимо забыл ее выключить, когда уходил в школу. А на ночь включил, потому что сидел один.

У Мезенцева до боли похолодело внутри от какого-то нового мучительного чувства вины.

Но поделать уже было ничего нельзя.

88

В пятницу, девятнадцатого апреля Кира прибежала в школу радостная и нарядная. Сколько бы ни говорила она себе, что ей все равно, сколько бы ни обижалась, а не могла совладать с собой — Кира ждала папу.

И сегодня, в ее день рождения, он непременно должен был приехать. В ожидании этой встречи девочка с самого утра прыгала от затаенной радости. Влетела в класс в новом свитере, расшитом эмблемами, клетчатой юбке, которую покупал папа, в белых марких колготках. Она даже чуть-чуть подкрасила глаза, ведь ей уже исполнилось четырнадцать. И с удивлением заметила, что на нее засмотрелись мальчики.

В руках у Киры была большая коробка шоколадного печенья для всего класса. В этот день ей хотелось порадовать всех и всех сделать счастливыми. Все ее радовало и веселило. На уроках было интересно, одноклассники казались умнее и добрее, чем обычно. День был прекрасен.

Его омрачало только то, как стыдно было Кире перед матерью за свое желание уехать к отцу. Ей казалось, само это радостное ожидание — уже предательство. Мать с самого утра ходила с увлажненными глазами, тоскливо поджав губы. И девочке было отчаянно стыдно.

Но не ждать папу она не могла.

Вернувшись из школы Кира в тайне от матери собрала вещи в спортивную сумку, в расчёте на то, что проведет у папы все выходные, и принялась ждать. По ее расчетам отец должен был приехать сразу после работы: может быть часов в пять, хотя, может и в половине шестого.

Но время шло, а ничего не происходило.

— Кира, иди есть! — ровно в шесть позвала с кухни мать. Девочка заставила себя встать и зайти в кухню, — ты что, до сих пор не переоделась? — удивленно спросила Ставицкая, кинув на дочь быстрый взгляд.

Кира так и просидела несколько часов после школы, прямо как палка за своим письменным столом, боясь помять юбку. То делала уроки, то смотрела в окно. И ждала папу.

Ей стало стыдно за свои напрасные надежды. Она ничего не ответила и молча уткнулась в тарелку. Хотя есть ей совсем не хотелось.

Потом вдруг подумалось, что отец задержался на работе и, возможно, приедет к восьми. И Кира, на время воспаряв, снова не переоделась, хотя мама одернула ее еще пару раз.

Когда часовая стрелка пересекла десять девочка глянула на себя в зеркало и принялась снимать праздничный свитер. Тонкий слой туши на кончиках ресниц потрескался и осыпался под глаза черными точками.

В половине одиннадцатого Кира решилась позвонить, но вместо ответа услышала короткие гудки. Подумала, что отец наберет ее как только закончит разговор, но этого не произошло ни через пять минут. Ни через десять. Ни через полчаса.

За дверью послышался скрип раздвигаемого дивана — мама ложилась спать. Кира с остановившимся сердцем взглянула на часы. Было одиннадцать. Она снова набрала номер отца и снова прослушала гудки, на этот раз длинные. Потом позвонила еще несколько раз и снова не получила ответа.

Наконец, в двенадцать механический голос сообщил ей о том, что телефон отца отключен или находит вне доступа сети. Девочка сидела на диване, сжимая в ладонях теплый металлический корпус телефона и смотрела в стену.

Внутри было пусто, серо и скучно. И то огромное чувство разочарования, которое расползлось в душе, не давало ей даже почувствовать обиду. Так просто не могло быть, этого не могло произойти. Но произошло.

Минутная стрелка продолжила свой ход, наступило двадцатое апреля.

Вчера у Киры был день рождения. А отец ей не позвонил.

Вчера у Киры был день рождения. А отец ей не позвонил

89

Дожди шли третий или четвертый день.

Нина реагировала на погоду: на дождь, ветер, снег, туман. Голова не то, чтобы болела, но Нина физически чувствовала — хотя Ольга Артуровна уверяла, что этого не может быть — как кровь с трудом проламывается по венам в ее висках: застывает, пульсирует, прорывается и снова останавливается.

Зато в такую погоду ее не сковывала усталость.

Она пропадала, будто и не бывало. Непонятно было почему еще несколько дней назад Нине с трудом удавалось встать с постели. Почему она через силу открывала глаза, садилась или брела на кухню, а продукты гнили в неразложенных пакетах и мусор не выкидывался, если на него недоставало сил.

Энергия пульсировала и била у Нины в голове и членах вместе с тягомотным движением крови. Руки и ноги наливались уже подзабытой силой. Нина чувствовала себя так хорошо, что, казалось, могла жить полноценной жизнью: могла долго ходить по улицам, работать по дому, делать все, на что обычно не хватало воли, и не уставать.

И все было бы совсем хорошо, если бы в такие дни и недели непременно не являлся Вася.

— Ты ублюдок! Гребаный выродок! — орала Нина, стоя посреди комнаты и сжимая кулаки. Так, что под тонкой синеватой кожей вздувались вены и сухожилия.

Строго говоря, именно появление Васи вливало в ее тело такую энергию. Если бы не он Нина вяло лежала бы в постели, ожидая, когда мучительное недомогание, связанное с погодными изменениями, пройдет. И, наверняка, чувствовала бы себя еще хуже, чем обычно.

Но будто нарочно он приходил и оставлял признаки своего присутствия.

— Долбаный урод! Недоносок! Убирайся отсюда!

День и ночь для Нины перемешались.

Она все бегала и бегала из комнаты в комнату, не ложась, не спя. И искала Васю.

Щелк.

Услышала она отчетливый звук. И поняла, что тот прячется в ванной. Чертов уродец играл с ней, прятался по комнатам и не показывался, специально, чтобы потом выскочить и напугать.

Нина кинулась в ванную.

Но там было тихо и пусто. В полумраке белела старая раковина и ободок унитаза. Никого не было.

Как и всегда. Как тогда, когда она неожиданно вбегала в кухню, смотрела под столом, возвращалась в комнату, падала на пол животом и искала под кроватью, потом в шкафу, на полатях. Нигде его не было, но Нина точно знала, что Вася здесь.

И тут вдруг ее окатила злоба. Неожиданная и бешеная.

— Ты ебаный выблядок! Мразь! Гнида! Выйди только — я тебя убью, слышишь?! Ты урод! Слышишь меня?! Ты урод!

Не помня как оказалась в комнате, Нина схватила рассохшийся, стоящий в углу стул и рывком вскинула его над головой.

А потом с яростным криком обрушила на стену. Спинка отлетела в сторону. Остов на мгновение ощетинился острой деревянной щепой. А Нина ударила еще раз:

— Урод!

В руках остались две скрепленные между собой ножки. Старый протертый лак матово блеснул в последний раз. Еще удар! Ее оглушило треском дерева, воем сигнализации за окном — последняя перекладина разлетелась и в руках остались только две несоединенные ничем палки.

90

То, что Ян перестал разговаривать дома, Мезенцев заметил как-то вдруг. И только когда сама мысль эта пришла ему в голову, понял, что началось это не сегодня. И даже не вчера.

По здравом размышлении Мезенцев не смог определить сколько длится это тягостное молчание. Теперь уже казалось, что Ян не раскрывал рта и три дня назад, и пять, и даже неделю. С какого же конкретно дня тот начал так замыкаться, Мезенцеву, сколько он ни старался, не удавалось понять.

Раньше Янка не закрывал рта ни на минуту. То и дело слышалось «а ты знаешь…», «а ты читал…», «а вот я…». А теперь стояла мучительная, сосущая нервы, гнетущая тишина.

И если в первый вечер своего открытия Мезенцев не придал ему такого глобального значения. То чем дальше, тем сильнее начал тревожиться. Его самого начало снедать острое, нервное беспокойство. И, не в силах дождаться привычной и такой родной Янкиной болтовни, он сам принимался заговаривать. Делал это вымученно и наигранно, слыша фальшь в своем голосе. И конечно, Ян ее слышал тоже. И молчал. Слово — два слова. И снова тишина.

Он даже будто не обижался. А просто не хотел разговаривать. Окуклился в своем вакууме, полном — как остро ощущал Мезенцев — переживаний, и не желал идти на контакт.

Мезенцев нервничал все сильнее. Все отчаяннее пытался:

— Как дела в школе?

— Как репетитор?

— Что там с Нобелевкой? Когда получаешь?

Натянутый и нелепый смех его звучал в одиночку. И снова следовала тишина.

А во взгляде Яна, направленном куда угодно, только не в глаза Мезенцеву, чудился ему постоянный укор.

Мальчик сидел нахохлившись, смотрел в другую сторону и молчал. И слова застревали в горле. Эта давящая тишина уже свербела в ушах. Мезенцев пробовал все: уговаривать, повышать голос, наказывать. Но сам же и снимал свои запреты, чувствуя их бесполезность.

К Альбине ездил с тяжелым сердцем — провожало и встречало его отчужденное молчание.

Ответы мальчика ограничивались: «да». «нет», «ладно». Он был вялый и апатичный. Мезенцев то и дело спрашивал:

— У тебя что-то болит?

— Ян, ну-ка посмотри мне в глаза.

— Ты себя плохо чувствуешь?

Но у него ничего не болело.

С другой стороны, тот не капризничал, не устраивал сцен. Послушно доезжал в машине до вокзала, садился в электричку. Вечером так же послушно возвращался домой от репетитора.

И от этого рабского немого послушания Мезенцеву хотелось застрелиться.

Еще Ян плохо ел.

Садился за стол, когда Мезенцев звал его завтракать.

— Ну и чего ты не ешь?

И тупо и без интереса глядел в тарелку. На вопросы только пожимал плечами.

Мезенцев, сидя напротив, давился. Каждый кусок застревал в горле, как скомканная наждачная бумага проходя по пищеводу. Но он упорно и бесполезно подавал пример. Сам чувствуя, что еще кусок и все съеденное выйдет наружу.

Ян продолжал сидеть, сложив руки на коленях. И в этой позе казался таким маленьким и беззащитным, что у Мезенцева все внутри переворачивалось. В звенящей тишине было слышно, как в соседней комнате на стене тикают часы.

Тогда Мезенцев бросал вилку и опускал голову на стиснутые в замок пальцы:

— Ну что мне с тобой делать?

Поднимал усталые глаза, но видел только опущенную макушку.

— Ян, скажи что мне сделать и я сделаю. Ну?

Проходила минута, вторая. Потом третья.

И каждый день он сдавался:

— Ладно, иди бери сумку — на электричку опоздаешь.

В том как мальчик поднимался со стула и шел за своим рюкзаком не было даже облегчения.

91

Кира шла по школьному коридору вслед за одноклассницами. Прямо перед глазами маячил синий рюкзак Лены — болезненно-худой вечно задирающей нос старосты. И белая сумка Оли. У которой была только мать и не было отца.

— Мать-то ругаться не будет, что поздно придешь?

— Неа, — тряхнула волосами Оля, — у нее новый хахаль. А мне плевать, — мстительно засмеялась девчонка, — мне же лучше — ей теперь вообще все равно во сколько я приду.

— Ну а моим тоже, — легко поддакнула Лена. — Лишь бы в десять домой возвращалась. Ну их. Достали. Я уж лучше погуляю подольше — все лучше, чем дома сидеть. — Цинично и очень по-взрослому объяснила она, — ну а что, им на меня по-барабану, мне-то на них тем более. Они меня не трогают и я их не достаю.

И обе засмеялись.

А за спиной Киры в рюкзаке завибрировал телефон.

— Папочка! — воскликнула она в ответ на звонок и сердце радостно забилось.

Она так ждала этого звонка! И все выходные и будни. Ведь не могло же быть так, что он просто забыл о ее дне рождения или просто отключил телефон. И Кира думала, что заболела бабушка — папина мама или у него очень важные дела на фирме. Или может…

— Папочка! — Кира стояла посреди коридора, одна, отстав от класса. И счастливая, улыбающаяся сжимала телефон.

— Кирочка, принцесса, у меня же дочка родилась! Доченька! — трубку разорвало громовым радостным криком. — Три двести! На той неделе — сегодня домой привезли! — отец залился смехом. Пьяным и счастливым, — надо же, в один день с тобой родилась! Аленой, Аленушкой назвали! — он всхлипнул от радости.

Отец был безудержно пьян и безудержно счастлив.

— Эх ты, — снова всхлипнул он, — ты пока не поймешь. Маленькая. А вот вырастешь — сама узнаешь, — он не нуждался в том, чтобы Кира ему отвечала. А та и не смогла бы ответить. — Вот, знаешь, — пьяно философствовал отец и школьный коридор так же пьяно качался перед глазами Киры, — живешь-живешь и не знаешь зачем живешь. А потом раз — у тебя ребенок родился! Ребенок! Моя дочка! — уже плакал он. — У меня это самый счастливый день был в жизни. Я их теперь на руках носить буду! Принцессы мои. Родные. — и впервые определенно к Кире, — ты наверное подержать хочешь? Вот погоди — я к тебе приеду, заберу, Аленушку покажу, — язык его заплетался от водки и умиления, — будешь с ней гулять, возиться. Такая красивая, только родилась, а красавица. Я никогда таких детей не видал! Беленькая, чистенькая, глазки голубенькие! Глазки-то глазки голубые будут, как у тебя!

Сзади, за голосом отца послышался мужской веселый смех, звон бутылок, окрики.

— Ой, Кирюш, я тут чет расклеился совсем, — осоловело хихикнул отец, — я тебе потом позвоню, потом, — и как-то нелепо, совсем некстати строго и пьяно добавил, — Кира, слушайся маму!

И отключился.

Кира не плакала. Просто стояла посреди коридора и не плакала.

Потом пошла в раздевалку, забрала куртку и вышла из школы.

Домой она пришла на негнущихся ногах. Мыслей в голове почти не было. Ей хотелось одного — хотелось к маме. Пусть мама объяснит ей как же так. Пусть объяснит, потому что сама Кира не понимает. И больше никто, кроме мамы ей сказать не сможет.

Девочка поднялась в квартиру, раскрыла дверь. А оттуда послышались голоса. Мать была не одна.

Она сидела в зале с подругой. И они горячо, перебивая друг друга говорили:

— На алименты надо подавать!

— Главное квартиру-квартиру, а то из дома выгонит. Куда вы пойдете?

— Подонок, вот ведь. Я полжизни на него угробила.

— Да все мужики скоты. Чего ты ждала, все такие.

— Господи, вот подонок. Ну вот почему так, а? Я пока молодая была — нужна была. А сейчас молодая блядь — и все, меня в помойку, да?

— Седина в бороду. Ему же сорок скоро — вот по бабам и побежал. Доказывать!

— Скотина. Господи, какая скотина. Я же… я столько… я ему…

Кира долго слушала стоя в дверях.

— А я…

— Я с ним…

— Я только…

Слушала, мрачно хмурясь и поджимая губы в тонкую полоску. Глаза ее с возрастом из голубых становились все более серыми. А может это не от возраста.

А от разочарования.

Кира бросила на пол сумку и повернулась к двери. Она уже была слишком взрослой, чтобы сидеть дома. И слишком чужой, чтобы слушать материны стенания.

— Кира! Кира ты куда? — вдруг заметила ее и окликнула из комнаты Ставицкая. — Куда ты собралась?

Но та уже раскрыла входную дверь:

— Пойду погуляю.

И захлопнула ее за спиной.

92

Прошла среда, потом четверг, пятница и суббота. Ничего не менялось — Ян молчал. Никак, ни в какую, ни под каким видом он не раскрывал рта, оставаясь в своем зажатом скованном мирке, полном отчуждения и настороженности. Сидел на стуле, рисовал в тетрадке абракадабру и молчал.

Мезенцев пробовал его расшевелить, предлагал парк, кино, кафе. И каждый раз, когда открывал рот, с удивлением слышал в своем голосе просительные заискивающие нотки. Он отчаянно пытался наладить контракт. Но Ян его не понимал. Неизвестно хотел ли мальчик в кино или в парк, или за город. Он ничего не говорил. Наверное, можно было его заставить и Ян бы послушался, но Мезенцев чувствовал, что это будет бессмысленно.

И так это тягостное настроение длилось неделю. А гроза разразилась в понедельник вечером. Когда к ним домой приехала Альбина с Павликом.

Мезенцев был от этого не в восторге, сейчас ему совершенно не нужны были гости. Но если бы он сказал «не приезжайте», Альбина бы его не поняла. Она весело щебеча водила Павлика за ручку по комнатам. Тот восторженно тыкал пухлым пальчиком во все подряд и при виде каждой новой вещи, которую за неделю успел забыть, удивленно выдыхал «ой!».

А Мезенцев вымученно улыбался, почему-то чувствуя как все сильнее разрастается внутри гнетущее тягостное напряжение. На душе было муторно и неспокойно.

Ян хмуро сидел за своим столом, спиной к комнате и ни на кого не реагировал. Он даже не поздоровался. Вообще не выразил никаких эмоций, еще ниже наклонив голову над тетрадкой и медленнее завозив карандашом.

— А что это? — спрашивала Альбина, придерживая малыша под мышки, пока тот запрокинув голову разглядывал механизм протертого кожаного кресла, — это стул дяди Ники-иты, — подсказывала она.

И малыш послушно, как попугай повторял:

— Стул дя-и…и-ты…

Потрогал пальчиками ручку спуска сиденья, но тут же потерял к креслу интерес. Высоко задрал головенку и вдруг радостно воскликнул:

— Ой! — На глаза ему снова попался злополучный телефон. Блестящая черная игрушка, с кнопочками и брелком в виде человека-паука. Павлик давно позабыл, что уже когда-то просил ее, и ему игрушку не дали. И восторженно потянул к столу растопыренные пальчики, — ой, дай-дай! Мое!

Альбина бросила на Яна короткий взгляд:

— Павлуша, это нельзя. А пойдем я тебе раскраску покажу. Пойдем? — она силой повернула малыша в сторону от стола и повела к двери, но тот, не желая понимать, уперся и заныл:

— Мое-мое! Да-ай!

Мезенцев сам не понял, что вдруг его толкнуло, почему он почувствовал резкое беспокойство, но поспешно обернулся.

Только для того, чтобы увидеть, как Ян, в отчаянной гримасе зажмурил глаза, схватил свой такой драгоценный телефон и бросил его женщине с ребенком.

Он не целился. Мезенцеву не нужно было даже видеть его закрытых глаз, чтобы поклясться богом и людьми, что Ян не мог целиться. Он отдавал свою вещь. Свою самую дорогую — Мезенцев вдруг неожиданно понял всю ценность этой простой дешевой игрушки для мальчика — вещь, потому что уже не верил в собственную ценность.

Но тут Павлик коротко и удивленно вякнул. И детское личико залило кровью. Испуганная Альбина закричала:

— Павлик, Павлик!

И ребенок тоже отчаянно завыл. Скорее не от боли, а перепуганный матерью. Та схватила ребенка в ужасе ощупывая залитое кровью и слезами лицо. Не помня себя она кричала не переставая, досмерти пугая ребенка, который выворачиваясь из заполошных рук матери истошно плакал.

— Погоди! — с силой оттеснил Мезенцев женщину, высвобождая из ее рук мальчика, — дай я посмотрю!

— Глаз! Глаз! — кричала Альбина, хватаясь за голову и пачкаясь в крови. Она была всюду: на руках, платье, детской рубашке. Лбу, лице, губах.

Мезенцев сам трясущимися руками схватил малыша.

— Все нормально! — воскликнул он, — цел глаз, цел. Это царапина! Сейчас, — заторопился он, — в больницу отвезем, там зашьют, если надо будет, — и еще раз повторил Альбине, которая плохо соображая что происходит смотрела на него расширенными глазами, — царапина, просто царапина. Не бойся.

Кровь лилась из маленького пореза над левой бровью. Там, где много сосудов и кожа, особенно у малышей, тонкая и повредить ее ничего не стоит. Судя по тому, что мальчик уже перешел с хриплого рева на всхлипы ему даже было не особенно больно.

Но Альбина вся тряслась, не в силах успокоиться.

О Яне все забыли. И когда вышли из квартиры, он остался стоять у своего стола с расширенными и стеклянными от испуга глазами.

В приемном было не так уж много народу. Дежурный хирург оказался опытным, уже седым мужчиной с добрым морщинистым лицом.

Едва глянув он успокаивающе махнул рукой:

— Боевое ранение. Дети есть дети — у каждого бывает. Но снимочек на всякий случай сделаем.

И решительно забрав мальчика из рук матери унес того в процедурку. Мезенцев с Альбиной уселись на жесткие стулья в приемном. Перед ногами уборщица без интереса возила шваброй, изредка окуная ее в технологически-продвинутое ведро. Дежурные администраторы болтали о духоте и погоде.

Только теперь Альбина выдохнула. Молча оперлась на руки, уткнув локти в колени. Ее худенькие плечи устало ссутулились. Она тяжело вздохнула и глухо, не поднимая лица проговорила:

— Никита, ты понимаешь, что это все? Это край?

И резко обернулась, решительно глядя на него сухими, нездорово блестящими глазами. На лбу и щеках ее подсыхали буроватые разводы крови.

Мезенцев промолчал, не зная что сказать.

— Это невозможно, — с видимой болью, но решительно проговорила Альбина. — Так жить нельзя. — Не совладала с собой и резко повысила голос, — я так не согласна! Я боюсь, понимаешь ты это?! — она почти кричала, больно сцепив пальцы. Губы задрожали от сдерживаемых слез, — боюсь! Ты сам понимаешь из какой он семьи?! А ты мне еще говорил, чтобы я с ним Павлика оставляла!

Мезенцева бросило в жар.

Но для Альбины наступила та точка, за которой компромисса быть не могло. Она стиснула зубы, судорожно вздохнула и глядя Мезенцеву в глаза отчеканила:

— Или он или мы, — не удержалась и с горьким упреком воскликнула, — решай же что-нибудь!

Но тут к ним подошла улыбающаяся сестра:

— Какой герой, и не плакал почти, — и уже для матери добавила, — там ничего страшного, вы не бойтесь. Просто кожа задета. Но со швами, конечно, быстрее заживет. — Альбина благодарно приняла ребенка. — Пока-пока, — медсестра помахала мальчику на прощание сложенной лопаткой рукой и с облегчением вернулась в смотровую.

Мальчик спокойно сосал палец, все еще шмыгал носом, но уже любопытно крутил головенкой по сторонам.

Личико его было вымыто. На лбу белел квадрат пластыря.

Домой ехали молча.

Альбина держала на руках Павлика и не могла заставить себя отпустить и пересадить его в детское кресло. Мезенцев не настаивал.

Он вообще ничего не говорил, раз за разом прокручивая в голове все сказанное.

Она была права. Так жить невозможно.

Павлик, плотно укутанный в материнскую куртку, давно уснул и то и дело посапывал во сне. Альбина каждый раз сильнее прижимала его к себе.

У дома женщина поспешно, не дождавшись пока Мезенцев обойдет машину, распахнула дверцу. Мезенцев придержал ее за локоть, но Альбина став на асфальт тут же отвела глаза:

— Ты не звони сегодня, — хриплым голосом сказала она, тихо, но решительно, — мы уже спать будем. Не надо будить. — И сразу же отвернулась, подхватывая сумку. Павлик у нее в руках полусонно заворочался.

Мезенцев быстро поцеловал мальчика в макушку. От ребенка остро пахло больницей и спиртом.

— Я завтра позвоню, — сказал он.

Альбина не ответила, торопливо зашагав к подъезду.

Мезенцев ехал домой, почти не глядя на дорогу. Альбину можно было понять. Она мать — у нее маленький ребенок. Мезенцев представил, что в его доме живет Лиза. Представил и как-то приблизился к понимаю чувств Дениса Матвеевича. Это тяжело, это опасно. А тем более, если у тебя есть маленький ребенок, и возможно будут еще дети.

Нет, он не бросил бы Яна. Нельзя предать того, кто тебе доверяет.

Но мог ли он поклясться, посмотреть в глаза и обещать, что такого больше не случится? Или что не будет хуже?

Перед глазами стоял взгляд Лизы.

Нет, не мог бы он поручиться.

Но ведь Альбина добрый человек. Она женщина, мать, и все поймет.

Просто нужно немного времени. Тайм-аут. Перекур. Всем нужно успокоиться: успокоиться и остыть. И решать что-то без лишних эмоций. Когда все уляжется. Тогда можно будет найти выход на трезвую голову.

Мезенцев не помнил как доехал, как и где оставил машину, как поднимался в лифте. Понял, что он дома, только когда вошел и включил свет в прихожей.

— Я нечаянно! — откуда-то из темноты выскочил ему навстречу Янка. С криком схватив за руки и повиснув на нем как на дереве. — Я не хотел, я кинул, а оно само! — он был заплаканный и испуганный. Глаза красные. Лицо мокрое. Впервые за долгое время, он тараторил. И смотрел на Мезенцева полыми испуга и надежды глазами, — я нечаянно, я не хотел!

Мезенцев сглотнул жесткий болезненный комок в горле, ни слова не говоря его обнял.

Хотел что-то сказать и не мог. Молчал, молчал…

А Ян застыл — он все понял.

Если бы его ругали, если бы его отчитывали — все еще можно было бы исправить. Но ему ничего не говорили и он все понял.

— Ты меня к Денису Матвеевичу отвезешь? — как-то бесцветно спросил он.

Руки у мальчика обвисли и Мезенцев сам почувствовал, как неловко обнимать застывшее тело и отпустил.

Позорно и трусливо спрятал глаза:

— Это на время. — Он себя возненавидел. — Слушай, сейчас всем надо успокоиться, ты понимаешь?

Мальчик молча стоял перед ним низко опустив голову. Мезенцев изо всех сил пытался заглянуть ему в глаза, но уже не мог.

— Ян, — почувствовал как голос его зазвучал жалобно и просительно, он будто помощи просил у ребенка, которого сам же предавал. Ну помоги мне, помоги, так же невыносимо, я так не могу. — Ты же большой парень, да? — с надеждой дрогнувшим голосом выдавил Мезенцев, сжимая большими ладонями детские плечи, — это только до лета. Обещаю. Слышишь? Ну я обещаю тебе, только до лета. Полтора месяца осталось — а там учебный год кончится и я тебя заберу. Ты мне веришь?

Он снова хотел заглянуть мальчику в лицо. Но тот опустил голову ниже, Мезенцев попытался повернуть его к свету — переступил — и под ботинком глухо хрустнуло.

Мужчина глянул под ноги.

Там лежал брелок в виде человека-паука. Оторвавшийся от брошенного телефона, залетевший в коридор и оставшийся здесь ждать когда тяжелый ботинок раздавит его в пластиковую крошку.

Ком встал в горле. Мезенцев почувствовал, что сейчас и он — взрослый бородатый мужик — заплачет:

— Ну что ты ревешь? — с беспомощностью отчаяния теребил он мальчика, — ну не реви. Это же не надолго.

Тот всхлипнул и уткнулся лицом в большое мезенцевское плечо. Ян его прощал.

И сначала на душе у того отлегло, будто он получил прощение палача у самой кромки эшафота. А потом стало еще муторней и вены сдавило такое могучее чувство вины, что в жилах застопорилась кровь. Он был уже в секунде от того, чтобы передумать.

Но это было бы уже совсем не дело: отвожу-привожу. Решил уже — значит, надо отвозить.

И потом, это ведь не надолго…

93

Никогда у Мезенцева не было так тяжело на душе, как следующим утром, когда он собирал вещи в большие сумки.

Вся квартира его уже была наполнена Яном. Книжки в ванной, учебники на кухне. Под кроватью Мезенцева старые кеды, на столе тетради вперемешку с рабочими папками. Сердце сжималось и щемило тусклой болью. Отдавалось колотьем в ключицы.

Он собирал, искал эти вещи. Сворачивал, складывал и убирал в большие сумки.

не успевшие пройти стирку майки в ванной

грязная спортивная форма в пакете

мяч Лизы

мяч Яна

Потом он поймал себя на том, что складывает и собирает и зимние вещи, те что уже были убраны в дальний конец шкафа, до будущего года. Похолодел и принялся торопливо, как заметающий следы преступник, вытаскивать их и вешать обратно.

— Ты готов? — голос его не слушался.

Ян, не произнесший со вчерашнего дня ни слова, молча поднял с пола нагруженный ранец.

Из квартиры он вышел не оглянувшись.

Мезенцев, с глухо сжимающимся тяжело давящим сердцем вышел на улицу. Под серой хмарью неба накрапывал теплый весенний дождь.

Он сложил туго набитые, громоздкие сумки в багажник, открыл для мальчика заднюю дверцу. И, занятый своими переживаниями, только тут заметил, что его нет рядом.

Мезенцев стоял у машины один, а где-то далеко, за спиной раздавался хлюпающий топот ног, шлепающих по лужам.

Ян бежал вдоль серых однотипных коробок домов. Мезенцев кинулся за ним, но тот был уже далеко — очень далеко.

— Ян! — сперва негромко, не совсем еще поверив, крикнул Мезенцев. А потом громко, во весь голос, — Ян! Ян!!! — и крик отдался в уже пустом дворе.

Нину донимал дождь. Он стучал по крыше над ее головой, стучал по окнам, стучал по вискам изнутри головы. И Вася, который уже день бродил по ее дому, не даваясь в руки, не попадаясь на глаза. Мешая спать.

Нина, тяжело волоча ноги, слонялась из комнаты в комнату. Спутанные нечесаные волосы облепили ее лицо.

Ей отчаянно нужно было найти Васю. Он был где-то здесь, теперь Нина окончательно уверилась.

Ноздри щекотал его запах. Едва уловимый удушливый смрад дибила. Который с каждым часом усиливался, обострялся, нарастал. И вот уже превратился в жгучую сладкую, удушливую вонь.

Пахло его полными руками, жирной ноздреватой кожей, липким кислым потом. Его ртом, невнятным мычанием, немочью, капризными слезами.

Нина отдернула занавеску, срывая с петель края старого пыльного тюля. И, схватившись за оконную ручку изо всех сил рванула.

Ссохшаяся деревянная створка не поддалась сразу. Нина, скрежеща стиснутыми зубами, дернула сильнее. Задребезжало стекло. Еще! И еще!

Раздался треск и створка рывком сорвалась с насиженного места, окатила брызгами растрескавшейся краски и пыли и распахнулась. Жгучий холодный весенний ветер ударил Нине в лицо.

На мгновение перехватило дыхание и она упала грудью на подоконник. Жадно вдыхая перегнулась наружу. Высунулась наполовину и уставилась на тротуар далеко внизу. Там волновались чахлые кусты в палисаднике, дождь стучал по лужам, оставляя недолговечные отметины.

Ветер колоколом надул занавески и с силой вытянул их наружу.

Нина сползла с подоконника и приволакивая ноги потащилась в кухню.

За ее спиной осталось призывно раскрытое окно. Занавеска полоскалась на ветру на высоте пятого этажа.

— Нина, Нина, открой!

Этот шум шел неизвестно откуда. И кажется отовсюду. Он заслонял собой квартиру, звуки, краски … ввинчивался с мозг, мешал сосредоточиться.

А Нине сейчас надо было подумать. Она о чем-то сосредоточенно размышляла, пыталась найти ответ на какой-то вопрос. Вот только на какой?

Мучительно сжимала виски: какой, какой? О чем она думала?

— Нина! Нина, пожалуйста, открой!

О чем?

И тут она поняла — она ведь пыталась понять чей это голос. и откуда он доносится. Нина обрадовалась — вот оно, вот о чем она думала!

Но снова этот грохот не дал сосредоточиться.

— Нина, впусти меня!

Мысль ускользнула.

Вася. К ней снова пришел проклятый Вася.

Нина едва волоча ноги вышла в коридор и распахнула дверь.

— Нина, Нина я так долго стучал! Ты обещала меня забрать! Нина, я останусь у тебя, ладно? Ладно? Ты обещала! Нина, пожалуйста, я буду хорошим, обещаю. Я буду хорошо себя вести! Меня никому не надо! Лиза, пожалуйста. Ты меня не бросай, ты меня забери. Ведь ты обещала. А больше я никому не нужен.

Слезы катились из его глаз, он кричал и кричал, жадно обнимая ее, удушливо сжимая руками.

Вася просто не хотел, чтобы к ней не приходили другие дети. Хотел, чтобы Нина вечно была с ним одним, чтобы была прикована к нему так, как была прикована бабушка.

Уши болели от крика. Вася все визжал, не давал ей сосредоточиться.

— Нина, Нина! Ты меня только не бросай!

Вася ее обнимал. Обнимал и душил, не давая сделать вдох. Глаза слезились и горели. У него были липкие мокрые пальцы. И очень сильные руки. Нина силилась, но никак не могла оторвать их от себя. И отступала, отступала назад, выворачиваясь их этих настойчивых объятий. Ей нужно было сосредоточиться. Нужно было подумать.

— Мы никому не нужны. Лиза, мы с тобой ничейные, плохие. Нас поэтому никто не любит! А ты меня забери. Забери, забери! Я не хочу со взрослыми. Они все врут!

Она отлепляла от себя жадные ладошки, но рук было слишком много. Стоило отцепить одну и в тебя цеплялась другая:

— Уйди, уйди. Нет-ро-тро-гай. Отпу-ус-сти-сти меня, — язык ее заплетался, толстый и неповоротливый он не вмещался во рту, мешал выговаривать слова.

Нина отступала и отступала, спотыкалась. Отлепляла от себя детские руки. Это Вася, это все Вася. А ей нужны были дети. Ей хорошо с детьми. Это не честно, не справедливо.

— Нина, Нина, пожалуйста. Не бросай. Ты ведь обещала! Ты обещала меня увезти.

— Уйди! — визг разрезал жужжащий в ушах шум, расколол ее голову надвое. И чтобы избавиться от всех этих детских ладошек Нина выбросила руки вперед, — уйди! Уйди-уйди-уйди! — и оттолкнула.

Одну из занавесок увлекло следом, она выпросталась в окно и взвилась, подхваченная ветром.

Окно случайно оказалось позади — Нина не нарочно. Между вдохом и выдохом целиком уместился прорезавший тишину вопль. Полный ужаса, отчаянный детский крик.

С веток с гулким карканьем снялась спугнутая им стая ворон.

* * *

Крупный бородатый мужчина сидел на металлическом ограждении, удерживая на весу толстую деловую папку и медленно пролистывая ее содержимое. Одним глазом он поглядывал на детскую площадку, где в песочнице по утреннему времени возились только двое ребятишек: пухлый мальчик лет шести и маленькая курчавая девочка, не старше двух. Малыши копали совками песочек, дружно по очереди хватались за ведерко, в четыре неловкие ладошки лепя кривые куличики и звонко смеялись. Каждый раз, как они заливались смехом, мужчина тоже улыбался и на лице его за хмурой серьезностью, проглядывала всепоглощающая родительская любовь.

А со стороны, из-под тени дерева за песочницей наблюдала другая девочка. Постарше: некрасивая и худая, с заметными следами вырождения на лице и косящим левым глазом. В грязноватой олимпийке не подходящей ни по размеру, ни по погоде. Взгляд девочки был злобным и неприязненным. Несколько минут она не спускала завистливых глаз с детей, а потом сморгнула, сунула руки глубоко в карманы джинсов. Развернулась и побежала в сумрачную тень подворотни.

Примечания

1

Смотри, куда идешь (тадж.)

2

Я твою маму имел (тадж.)

3

О-кась, а давай еще по одной (укр.).

4

Да пошел он нахуй (укр.)

5

У нас зарплата маленькая, как у него хуй, а мы пашем, как проклятые (укр.).

6

Деньги лопатой гребет так, что аж охуеть можно, а мы хуярь на него. Чтоб он от сифилиса сдох (укр.).

7

Вот именно! Пускай свои барские одежи сымет и руками поработает, а не только хуй подрочит (укр.).

8

А мы пока его телочку оттрахаем, чтоб ее пизда не простаивала (укр.).

9

Оп-па, кончилась (укр.).

10

Да там в кухне еще была, дивчина, сгоняй-ка, у тебя ноги моложе (укр.).

11

Эй, порблядушка (укр.).

12

Куда? Ты водку пила, а теперь спиздиться хочешь? (укр.)

13

Wardrobe (англ.).

Content

Съевшие яблоко
Сара Бергман

ЧАСТЬ 1

Блок 1. За отцов своих

Блок 2. Любишь ли ты деток, Алеша?

Блок 3. Добро и зло…

ЧАСТЬ 2

Блок 4. «Яко бози»

Блок 5. Продолжают и теперь есть его

Примечания