Андрей Ильин

Картина маслом

Предисловие

— Господа, прошу высказываться…

Тишина. Задумчивые взгляды серьезных людей, которые собрались для обсуждения важного дела в одном нешумном месте.

— В принципе, предложение перспективное. Тем более масштабы…

Масштабы — да, масштабы серьезные!..

— Но страна сложная. Особенно учитывая сложившуюся там политическую конъюнктуру.

— Согласен — страна не без проблем. Но есть возможность опереться на местных исполнителей, которые высказали принципиальную готовность к работе.

— А если они не справятся?

— То мы останемся в стороне.

— Мы в любом случае должны остаться в стороне! Слишком всё это будет… скандально. Пресса такой шум подымет… Нам светиться во всем этом резона нет. Такие дела нужно делать чужими руками.

— Руки есть. Вопрос принятия решения.

Задумались. Считают. Прикидывают, потому что такие решения с кондачка не принимают. Тут надо всё хорошенько взвесить, задуматься о последствиях и отходах, потому что точно — весь мир ахнет и станет искать виновников! И если найдет, то никто не посмотрит на должности и звания. Полетят головушки с плахи…

— Ну не знаю… Хотя…

— В принципе я — за. Игра стоит свеч. Вместо массы мелких интрижек — одна крупная операция. Это соблазнительно.

— А если местные силовики…

— Они ничего не смогут сделать, потому что опоздают. А после — общественное мнение, международная реакция. Они будут связаны по рукам и ногам.

— Пожалуй, я соглашусь.

— А если утечка информации?

— Исключено. Исполнители до самого последнего момента не будут знать о месте и времени операции. Так что, даже если представить невозможное, что среди них окажутся агенты, они ничего не смогут передать.

— Соблазнительно. Сколько в эту операцию придется вложить средств и усилий?

— Не так уж много. Страна бедная, исполнители и информаторы стоят дешево. Зато дивиденды обещают быть очень серьезными. Подобного масштаба операций почти не было.

— Возможные последствия? Например, следственные действия, которые откроет Власть. А ну как они зацепят и потянут?

— После проведения столь масштабного мероприятия Властям будет не до нас. Это точно! Им бы после этого в креслах усидеть! Там такая паника начнется, такие головы полетят! Очень серьезная раскачка. Кроме того никто не будет знать истинного заказчика. Мы будем работать через цепочку промежуточных фигур. В худшем варианте — выбьем одну из них. В этом случае все риски уйдут. Вместе с посредником.

Тоже верно. Нынче весь мир, блюдя чистоту мундира, перепоручает грязную работу наёмникам. Никто не хочет сюртучки марать.

— Еще раз напоминаю о перспективах, которые сулит предполагаемый успех.

— Я говорю — да.

— И я…

— Тогда будем считать, что решение принято. Мы запускаем операцию.

Все встали. Вполне себе респектабельные джентльмены, с хорошей родословной. По виду не скажешь, что только что они…

* * *

Тяжелый Регион достался Резиденту. Врагу не пожелаешь.

Там и раньше-то было не просто, а теперь сам черт ногу сломит. Поди разберись в хитросплетении межродовых отношений, застарелых, чуть не с двухвековой «выдержкой» конфликтов, с теневым бизнесом, который совершенно не прячется, а весь на виду, с официальной властью, которая зачастую под неофициальной ходит, с неофициальной к которой всяк проситель идет, чтобы проблемы свои решить, со связями, тянущимися на «Большую землю», к Большим людям, с интересом западных эмиссаров, с местными обычаями, характерами, проблемами…

Уф… То ли дело где-нибудь в Сибири или Центральном Поволжье, хоть даже в Москве, где все понятны, все как на ладони, свои в доску, без сложносочиненных заморочек. Милое дело!

Но туда послали других Резидентов — не его.

Его — сюда.

Иди, разберись, легализуйся, внедрись, обрасти связями, заройся по самые ушки в местную специфику, нарой, нагреби себе гору проблем, которую сам же и разгреби. Потому что Центральная Власть со всем этим совладать не может. Или — не хочет. А ты — исхитрись.

Такая — работа… Которую кто-то вел до него. Потому что в каждом Регионе кто-то есть, кто приглядывает за местной властью, бизнесом, криминалитетом и силовиками и что нужно — подправляет, где нужно — подчищает, кого нужно — вразумляет. Сам. Потому что ручки их не связаны ничем — ни Законом, ни вышестоящим Начальством.

Что хорошо…

Но и плохо…

Хорошо, что можно действовать без оглядки наверх, полагаясь только на себя, не заморачиваясь разрешениями и согласованиями.

Плохо, что — только на себя. Самому решая все свои проблемы и неся за все персональную ответственность.

И нет у тебя ближнего начальства, нет соседей по кабинету, коллег, приятелей по курилке и штатных помощников, нет рабочего стола, кабинета, матснабжения и даже субсидирования. Един ты во всех лицах — и начальник, и курьер, и бухгалтер.

Такие условия. Еще тогда, еще Вождем Всех Народов придуманные.

И не представляешь ты, сколько в твоем ведомстве людей трудится — может, сто тысяч, а может, ты один-единственный, потому что знать имеешь право только одного человека из Организации — Куратора. А больше — никого.

И не можешь никому на свою Контору пожаловаться или о ней рассказать, так как нет ее. Ни в списках госорганов, ни в природе, ни в памяти людской.

Нет. И никогда не было.

От того, наверное, и уцелели они на волнах всех перестроек и перетрясок, когда даже самые секретные архивы из рук в руки врагам нашим передавались с улыбками и заверениями в вечной дружбе. И те улыбались в ответ, радостно кивая и заверяя — только друзьями не стали. Потому что друзей в политике не бывает, есть только враги и временные попутчики.

Из чего и будем исходить.

В целом. И здесь на месте. Ну так что нам оставил Предшественник, кроме нерешенных проблем? Тайничок, который надо отсмотреть и уничтожить, потому что одним и тем же тайником два раза пользоваться нельзя.

Интересно, что у нас там в нем? И где он?

Дорога. Лесопосадка. Сто седьмой километр. Поворот на грунтовку. Еще два километра. И пехом метров семьсот.

Стоп.

Хорошее место выбрал Предшественник — на пять километров во все стороны обзор. Но всё равно — вздохнуть, потянуться и, на ходу расстегиваясь, рысью-рысью к кустикам. Потому как приспичило.

И похоже тем, кто раньше здесь проезжал, тоже. По-крупному. Потому что за кустиками — ямка, а ямка чуть не доверху… Ну тем самым, что выкачали из деревянных сортиров и здесь слили, чтобы далеко не возить. И еще каких-то дохлых кошек с собаками накидали. Для полноты картинки. И для запаха.

И придется туда влезть, потому что никому другому в голову не придет. На что и расчет.

Осмотреться…

Всё тихо.

Теперь натянуть бахилы по самое не могу. И перчатки по плечо.

Топ-топ… Чавк-чавк…

Самый центр. Встать. Наклониться. Сунуть во всё это дерьмо руки, пошарить.

Ага, есть. Какой-то сверток, который лучше не тянуть, иначе все содержимое этой ямки подкинет метров на десять и уронит на тебя силой тяжести. Впрочем, тебе уже будет всё равно. И останешься ты тут, в этой готовой, дурно пахнущей могилке, и присыплет тебя, увы, не землей.

Если, конечно, не знать, что делать.

А делать надо следующее: нашарить на свертке сбоку проводок и оборвать его. И в течение следующих пятидесяти секунд нашарить с другой стороны еще два проводка и соединить их.

Вот теперь — всё. Самоликвидатор отключен.

Тащим, поднимаем, кидаем в сумку пакет. Сбрасываем и топим бахилы, перчатки и идем себе, застегивая на ходу штанишки, потому как полегчало.

И это — точно, полегчало, потому что всё — снят контейнер! И голова цела!

Еще раз осматриваемся. Отъезжаем подальше. Вскрываем пакет. Не абы как. Потому как там еще один пиропатрончик, который может чужие шаловливые ручки оторвать. Поэтому берем его за два дальних угла, нащупываем какие-то уплотнения, сближаем и соединяем в цепь.

Всё, теперь можно потрошить пакетик в полное свое удовольствие.

И что там? Пачка евро тысяч на сто. Немного, но хоть что-то… Бланки паспортов и удостоверений с печатями. Пригодится… Флешка. Хочется надеяться — с полезной информацией. На вид обычная, но не простая, потому что если ее неправильно открыть, то она… точно, сгорит синим пламенем со всей информацией. А открывать надо с подходцем и выкрутасами.

Что еще?

«Жучки»-микрофончики. Какая-то химия для допросов с пристрастием или окончательных решений — потом разберемся.

В былые времена оставляли оружие. Но теперь его, особенно здесь, можно на любом базаре прикупить по сходной цене.

Всё?

А больше и не надо. Все остальное нынче можно самому легко добыть.

Перепаковываемся и закладываем заначку в другое место, тоже не самое эстетичное. Заранее найденное и подготовленное. С собой берем немного денег, бланк паспорта и флешку… Что там в ней — какие-то семейные фотографии. Очень милые. А под ними, вторым слоем? Ссылки на интернет-адреса…

Посмотрим-посмотрим.

Что там?

Какие-то тексты. Томов на десять. Инструкции по применению… которые никто никогда читать не станет. Потому что не знает, как читать. Но если эти тома скачать и прогнать через программу дешифровки…

Так-так, интересно.

Имена, фамилии, биографии… Персоналии людей Региона. Кто что из себя представляет, в чем замешан, чем замаран, с кем связан, с кем враждует… Это хорошо, это может пригодиться, потому что в открытых источниках и даже из сплетен этого не узнать. По крайней мере, в таком объеме.

Опять ссылки.

Новый адрес, скачка. Расшифровка. Это уже серьезнее — выходы на завербованных сексотов. Неужели они остались? По логике, уходя, он должен был передать их Куратору или вычистить всех под ноль. Ну хотя бы тех, с которыми общался лично. Или он ушел неожиданно? Надо будет проверить. Всё?

Нет, еще аварийные каналы связи, которые устарели, счета с немалыми суммами, которые… получить не придется, потому что это может быть опасно, координаты еще одного схрона с деньгами и прочие мелочи.

Ну, спасибо тебе, Предшественник, кем бы ты ни был и под какой бы личиной ни скрывался. Что-то ты сделал — успел. Не с нуля начинать придется.

Будем считать — передача дел состоялась.

* * *

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Мне рекомендовали к вам обратиться.

— Кто?

— Не важно. Наши общие друзья. Меня уверили, что вы очень талантливый и легкий на подъем журналист. Я бы хотел предложить вам работу. Интересную и высокооплачиваемую.

— Ну, хорошо. Давайте встретимся и переговорим лично.

— Я не могу лично. Я далеко, а дело спешное. Мне удобнее по Интернету.

Кому удобнее?.. Вот этому господину, лица которого не разобрать, потому что сидит он против света? И камера у него поганая с плохим разрешением. И он хочет предложить какую-то работу? Можно себе представить…

— Мы предлагаем вам возглавить корпункт в России в Регионе Кавказа. Это ведь ваша тема?

— Да, я интересуюсь Россией и ее южными областями. Но я не уверен, что соглашусь…

— Тридцать тысяч в месяц. Плюс средства на обустройство и представительские расходы, которые вы будете определять сами.

— Я вас даже не знаю! Может, всё это фантазии, а вы…

Потому что мало ли на свете идиотов, один из которых…

— Это не фантазии. Можете убедиться сами. На ваш счет переведены деньги. Десять тысяч. Можете проверить, прямо сейчас. Я подожду.

Что?.. А если проверить? Действительно, переведены.

— А если я откажусь?

— Можете оставить их себе. Кроме того, вам послана информация по вашей предстоящей работе. Сразу хочу оговориться, что мы не будем связывать вас никакими обязательствами, вы сможете писать о чем и как захотите. Полная свобода творчества и самовыражения. По итогам вы сможете выпустить книгу. За наш счет.

А вот это замануха будет посильнее оклада, потому что какой журналист не мечтает о творческой свободе и книге?

— А как я, простите?

— Вам ничего не придется делать. За вас всё сделают ваши помощники.

— Хорошо, я подумаю…

— Только не затягивайте. Лично я хотел бы видеть на этом месте только вас. Но, к сожалению, мои коллеги ведут переговоры с еще несколькими претендентами, которые ни в какое сравнение!.. Но у нас сроки!

— Хорошо. Я дам ответ завтра. Но всё же скажите, почему именно я?

— Потому что вы самый талантливый и известный. Вы — самый-самый!

* * *

В Регионе открылся корпункт нового, пока еще малоизвестного в мире журнала. Но очень многообещающего.

Потому что указанные тиражи… Редакторский совет… И оформление.

И еще потому, что на обложке первого номера была фотография одной очень известной в Европе и мире политической Персоны, которая дала пространное интервью.

Не бесплатно.

Были на разворотах кино- и поп-звезды, которые презентовали свои новые фильмы и альбомы, желая новому изданию всяческих успехов.

За деньги.

И были добрые слова известных людей, которые выражали надежды и уверенность…

За скромные гонорары.

В общем, журнал сделал хороший старт.

Зачем?

Затем, что любое дело начинается с открытия конторы — хоть даже рогов и копыт. Но если рогов и копыт, то их начнут таскать туда-сюда мешками. Да и мелковато это будет. Тут надо что-то помасштабней придумать, чтобы народ зауважал и потянулся.

Например, филиал какой-нибудь западной фирмы «Петролиум унд инвест капитал групп, тудей, корпорейшен»… Ну или «сюдей».

Главное, чтобы громко звучало и визитки золотые.

Правда, по тематике узковато будет. А сети должны широко забирать. Как донный невод, чтобы всё подряд сгребать.

Поэтому лучше — корпункт, так как журналисты они в каждую щель лезут. Камерами и микрофончиками. Вопросики задают провокационные. И это никого не удивляет и не настораживает.

Опять же престиж, так как всяк хочет на обложку или в редакторскую колонку попасть. Или на фото рядом с Мадонной.

А что касается денег… То не так уж много их было выброшено, потому что журналист имел связи, которые использовал. И ему не отказывали.

А суммы гонораров, которые в кулуарах озвучивали политики и поп-звезды, были завышены раз в десять, что работало на их имидж и рекламу. Ведь не важно, сколько ты получил реально, важно, чтобы считалось, что много! Что больше других!

Да и тиражи раз в двадцать…

А вот корпункт, тут всё без обмана и с размахом!

— Послушайте, зачем такие торжества? Зачем терять такую кучу денег?

— Вы не понимаете, без этого нельзя. Это такой старинный, местный обычай…

Ну не объяснять же ему, что без пыли в глаза тут не обойтись. Что деньгами сорить надо! Без этого в России, тем более здесь — никак! Иначе кто тебя всерьез…

Гуляйте, гости дорогие. Ешьте-пейте, слушайте привезенных поп-див, пяльтесь на ВИП и помельче персон, потому, что мы не какие-то там лохи, а уважаемые люди.

К которым потянутся. Должны потянуться!

* * *

— Вы бы хотели поработать в нашем журнале?

— Охранником?

— Нет. Собственным корреспондентом.

— Кто? Я? Но я не умею писать! Совсем. Только протоколы. Я бывший следователь по особо важным…

— Вот и прекрасно. Мы проводим журналистские расследования, а это по вашей части. Написать по готовому сможет всякий. А вот собрать информацию, просеять, проанализировать ее, чтобы создать сенсацию, — это не всем дано. Вам — дано. Мы смотрели ваши дела. Вас ведь называли «наш русский Шерлок Холмс»?

— Ну, когда это было!

— Не так уж давно. А старый конь, он борозды не портит. И глубже, чем нынешние, пашет…

— Ну, хорошо, я попробую.

Еще одна вакансия заполнена. И еще. И еще…

— Мы могли бы предложить вам работу консультанта. Вы очень хорошо знаете местную специфику, потому что родились здесь.

— Конечно, знаю! Я, дорогой, здесь всех знаю, каждую собаку, каждого ишака по имени! Сколько платить будешь?

— Тысячу.

— Э-э?!

— Долларов.

— А-а! Конечно, дорогой. Хоть завтра!

* * *

Штат укомплектован.

Лицо корпункта — лицо известного и уважаемого в Европе журналиста. Тут без подставы, тут не подкопаться. Сам журнал — вот он, отпечатан и разослан по адресам. Контакты… Обезличены. Никто его в лицо не видел. Связь идет через одного из помощников, который оформлен журналистом. С ним общение только через соцсети, а если вживую, то в темноте — с шапочкой по самый подбородок с прорезями для глаз, потому что иначе враги доберутся. Что тот понял. И принял. И даже был заинтригован.

Здесь всё в порядке.

Теперь по самой работе.

Намечены интервью и знакомства с видными людьми Региона.

И «журналистские расследования», которые поведут бывшие «важняки» по интересующим читателя проблемам. Точнее, по проблемам, интересующим единственного читателя.

От населения будет приниматься корреспонденция по проблемам на местах. В том числе жалобы и кляузы. И даже анонимки. И кое-кто за это, возможно, получит деньги, чтобы активнее писали.

В общем, корпункт «заряжен» и начинает работать… Теперь можно разобраться с наследством Предшественника.

Но… не ему…

* * *

Желтые стены. Желтые лица. Потухшие глаза. Тоска и беспросветность. Смертная тоска.

— Кто вы?

— Не суть важно. Важно, что я хочу предложить вам работу.

— Что?! Какая работа? Вы с ума спятили? Вы знаете, что это за больница? Нет? Тогда спуститесь и прочитайте вывеску. И узнайте мой диагноз! Мне жить осталось от силы полгода. Я на таблетках сижу!

— Я знаю. Я ознакомился с вашей амбулаторной картой. Вы всё правильно излагаете. Именно поэтому обращаюсь к вам. Вы ведь офицер? Агент на подсадке.

— Откуда… вы знаете?

— Знаю. Вас определяли в камеры к заключенным, чтобы вы добывали нужную следствию информацию или склоняли упорствующих зэков к даче показаний. Это серьезная работа, требующая выдержки и хладнокровия. И умения молчать.

— Ну?

— Именно поэтому вы нужны мне.

— Сесть в камеру?

— Нет. Работа на воле в хороших условиях. С приличным окладом и премиальными.

— На хрена они мне? Эти премиальные? И вы в придачу? Я покойник. Зачем мне работа? Зачем деньги?

— Во-первых, чтобы продлить вашу жизнь, даже если на пару месяцев. Это дорогого стоит — два месяца жизни. И дорого. Но у вас будут деньги, и вы сможете купить нужные лекарства. Далее, у вас есть дочь, которой вы, если справитесь с работой, сможете приобрести квартиру. Согласитесь, это красивый жест для уходящего. Вас будут помнить и поминать добрым словом. И в-третьих, и самое главное — вы профессионал, вы всю жизнь на «земле» и умирать вот так, на драных простынях, на казенной койке… Как-то недостойно. А я предлагаю умереть вам в деле, на дистанции, когда некогда думать о печальном исходе и считать уходящие часы. Весело умереть. Достойно. И с пользой для дела.

Интерес в глазах, до того потухших.

— Что я должен буду делать? Если соглашусь.

— То, что умеете, — встречаться с людьми, разговаривать с ними, добывать информацию и передавать ее мне.

— Кому вам? Вы лицо прячете.

— Да — прячу, потому что это диктуется интересами следствия.

— А если вы преступник? Или просто мутная личность. А я точно — офицер. И всю жизнь с преступным элементом боролся…

— Ну, хорошо. Вот мое удостоверение работника ФСБ. Посмотрите. Это не липа…

Хотя липа, состряпанная накануне. Слава богу, что опыт имеется. Учили. Натаскивали «выправлять» документы под оккупацию, когда готовили на действительной в подпольщики для работы по ту сторону фронта. На случай следующей большой войны. Пригодилось. И не раз.

— Вот печати, фото. Больше я вам ничего сказать не могу. Не имею права. И так превысил свои полномочия. Кроме того — сам характер работы. Вы сможете убедиться. И если что — соскочить.

Хотя это — вряд ли. Обратного хода у него не будет. Впрочем, терять ему особо нечего — плюс-минус несколько месяцев. Так что этот грех на душу, если что, будет не самым большим.

— Убедил? Зачем списывать себя раньше времени?

— Допустим, убедили. Где работать?

— На Кавказе. С новой своей биографией, с легендой, вы сможете ознакомиться в ближайшие дни. Через неделю вам нужно будет встретиться с вашими людьми…

— С сексотами?

— Так точно. Встретиться, посмотреть на них, переговорить, записать разговор на диктофон, дать общее заключение. Вы ведь психолог, вот и помогите разобраться. О чем с ними говорить, какие вопросы задавать — я сообщу накануне.

— А лечение?

— Мы сможем наладить его вне стационара. И лучше, чем… в стационаре. Не беспокойтесь. Так что рад был с вами познакомиться… Никифоров Антон Иванович.

— Но я не Никифоров. И не Антон.

— Я знаю. Ну теперь будет лучше, чтобы вы стали Никифоровым.

* * *

— Здравствуй, Мустафа.

— Здравствуй, а ты кто?

— Я друг того человека, с которым ты работал.

— Что?!

Худо стало Мустафе — осел весь, скукожился, заморгал, губы у него задрожали. Испугался Мустафа. Чего?

— Теперь ты будешь работать со мной. Я твой новый Хозяин.

— Зачем, зачем я связался с вами. Аллах свидетель, я не хотел. Дьявол искусил меня…

Ну скорее презренный металл, чем дьявол…

— Отпусти меня! Богом прошу! У меня жена, дети…

— Сколько ты получал?

— Мало. Совсем мало. Ни на что не хватало! Пятнадцать тысяч…

Врет, в информации — двадцатка. Зачем врет?

— Теперь будешь получать больше.

— Сколько?

Ушел испуг, заблестели глазки.

— Это зависит от степени важности твоей информированности. От того, что ты знаешь.

— Я всё знаю! Про всех.

— Тогда скажи о Юсуфе…

Молчит. Глазенками бегает. Прикидывает. И хочется и колется. Юсуф парень серьезный, головы режет, что кочаны капусты на грядке. Узнает — не простит.

— Ну?

— О Юсуфе мало чего знаю. Про него никто ничего не знает. Юсуф как ветер — сегодня здесь, завтра там. Спроси о ком-нибудь другом.

— Спрошу обязательно, в следующий раз. Но если ты кому-нибудь обо мне хоть полслова!

— Никому! Аллахом клянусь. Буду нем как рыба… А теперь можно хоть пять тысяч? Потому, очень надо… жена, дети, хозяйство…

Так, с этим всё понятно…

— Что скажете?

— Ничего хорошего. Сексот из него — как из поноса шрапнель. Запаха много, а толку — чуть. Психика неустойчива. Истерики закатывает. При этом жаден до бесчувствия. Перепродастся любому, кто больше даст. Да и знает, судя по всему, не много. А то, что знает, придержит, потому что трусоват. Может, раньше что-то из себя представлял, но не теперь.

— На что-то может пригодиться?

— Вряд ли. Мелкая шавка на подхвате. Я бы с таким не работал. Опасный тип.

А вот и приговор. Окончательный, без апелляций и обжалования. Спасибо тебе, товарищ Никифоров. А ты, Мустафа, извини. Лично к тебе никаких претензий нет. Кроме одной — возможно, ты видел Предшественника. Не факт, но рисковать нельзя. Ты видел Предшественника и выбыл из игры, из которой выбывают лишь по одной статье. Так что…

Следующий.

— От кого ты?

— От твоего прошлого Хозяина.

— У меня нет хозяев. Я сам себе хозяин.

— Хорошо, от Друга, которому ты помогал.

— Он мне задолжал.

— Сколько?

— Сто пятьдесят зелени.

Смотри-ка, не врет. Точно, есть долг. Сто долларов. Пятьдесят он накинул. Но не тысячу же. Очень честный сексот. По местным меркам.

— Хорошо, получишь двести, если продолжишь со мной работать.

— Смотря, что делать.

— То же самое, что раньше. Ты теперь под Исмаилом?

— Под ним. Но по нему информацию давать не буду.

— Почему?

— Он мой друг.

— А Юсуф? Где теперь он?

— В горах. Возле границы. Могу дать координаты. За отдельную плату.

— Сговоримся…

Ценный агент. Выдержанный, спокойный. Знает себе цену, которую не завышает. Своих не сдает, а вот чужих не боится. Прежде, чем говорить, — думает. С таким можно работать…

Следующий…

* * *

Теперь по персоналиям, которых не счесть. И каждый с каждым дружбу водит, роднится, ссорится, враждует, убивает кого-то из родственников, и те в отместку кого-нибудь, потом мирятся, играют свадьбы, дружат против других родов, воюют, занимаются разбоем и сельским хозяйством, строятся, взрывают, режут глотки неверным, ведут бизнес, объединяются в преступные сообщества… Такой кавардак, в котором без экспертов не разобраться.

— Вот этот род?

— Ну, он ведет начало от времен генерала Ермолова, памятного на Кавказе. Род большой, зажиточный, особенно в девятнадцатом веке. Воинственный. За кордон ходили стада отбивать. Государю-императору подарки посылали. Потом ослабли, потому что сцепились с другим уважаемым родом, и стали резать друг дружку пачками, так что извели почти всю мужскую половину. Мальчики вырастать не успевали, как им вручали кинжал или ружье и посылали убивать таких же мальчишек. Ну, потом война, революция, которые сильно прорядили народонаселение. Кто много имел — потерял всё. Кто был босяк — поднялся. Родовые отношения отошли на второй план, но не исчезли.

— А дальше?

— Дальше — как у всех. Начались райкомы, парткомы, профкомы, председатели, повышенные обязательства, пятилетки и ударный труд, потому что кто не работает — тот не ест. Ну или ест плохо и мало и не здесь, а в Заполярье, шатающимися от цинги зубами. Вот и работали… Обуздал их Лучший Друг Народов. Всех. Посадил на тракторы и вручил в руки серпы и отбойные молотки. Поубавил прыти. Как, впрочем, и всем. Потому что под одну гребенку. Которая мелко вычесывала.

— Потом война?

— Да, великие переселения и потрясения. Тут вражда пошла на убыль, так как не до этого стало. Быть бы живу… Затем возвращение и созидательный труд на благо общества. Социалистическое соревнование, интернациональное воспитание, дружба народов… Хотя вековые обычаи сломать не удалось. И кровная месть была, хотя поменьше и невест воровали. И даже комсомолок. И даже членов партии.

— Потом перестройка?

— Как у всей страны. Опять развал. Раззор. Война. И откат к межродовым отношениям. К тем самым. Теперь если кто-то кого-то обидел, то того, кого обидел, надо зарезать, а того, кто зарезал, по закону кровной мести нужно убить, чтобы смыть позор, а коли убил, то убийцу надо наказать. И это хорошо, потому что в родовых сообществах постоянно идет грызня. Всех со всеми. Борьба за власть. И выяснение: кто уважаемее и заслуженнее. Таким сговориться трудно. Если не появляется вожак. Какой-нибудь местной выпечки Чингисхан, Наполеон, Гитлер или Сталин. Тогда все выстраиваются в колонну и, забыв про междуусобные дрязги, дружно идут резать чужие народы. Под едиными знаменами. Но без участия извне это вряд ли возможно. Это, если вкратце.

— Спасибо.

— Пожалуйста. Обращайтесь. История малых народов — это очень интересная тема. Моя тема…

* * *

Отсюда задачи.

Играя на национальных особенностях и сложившихся в веках традициях, нужно разобщать и разводить. Чтобы управлять.

Для чего стравливать всех со всеми. Но не позволять, чтобы кто-то взял верх. И не допускать вмешательства извне. И следить за настроениями. И…

Таковы главные задачи. А чтобы их решить, нужно…

Иметь полную и исчерпывающую информацию. По всему Региону. Без информации управлять ситуацией невозможно. Отсюда — необходимо прорабатывать открытые источники, в первую очередь местные СМИ. Заручиться поддержкой значимых в Регионе фигур. И иметь сексотов, которые остались от Предшественника. Но которых мало, потому что сексотов должно быть много. Лучше, чтобы каждый третий или пятый.

И значит…

— Антон Иванович?

— Сделаем, не вопрос. Для начала зацепимся за имеющуюся агентуру. Покопаемся в местных сплетнях — кто, с кем, как и чьи интересы задел. Тут ведь лишь копнуть поглубже — такое полезет. Из всех щелей. Потому что это только на поверхности тишина и благополучие, а внутри всё кипит и булькает, как в любом обществе. Все мы люди, все человеки. Все врагов имеют, которым насолить хочется. Потому что кто-то что-то купил, у кого-то занял да не отдал, или отдал, но не тем, чем обещал, и не столько, сколько хотелось бы, или что-то придержал и испортил, или подсунул некачественный товар и не в срок… И возникают коммерческие конфликты, которые провоцируют разборки покруче кровной мести.

Так что не беспокойтесь, потянем и… вытянем.

Не впервой!

* * *

А мы пока по большому кругу.

Политика…

Это поручим известным политологам, которые дружбу с местными водят с тех еще времен. Пусть разберутся, кто есть кто, на кого опирается и кем помыкает и куда ниточки тянутся.

— Сделаете?

— Сумма?

— Двадцать тысяч. Долларов. Если за месяц. И сорок, если уложитесь в неделю.

— Пятьдесят. И считайте, что всё уже сделано. Вчера.

И еще одним продублируем, дабы результаты сравнить. И другим. Чтобы не ошибиться. Потому что политика — эта такая тень на плетень…

— Сделаем, не вопрос. Вам по персоналиям разбросать? Или в целом?

— По персоналиям…

Анализ по экономическому положению дел в Регионе и перспективам. Потому что надо понимать, какие здесь куски самые сладкие, за которые война пойдет. Или уже идет. Это без проблем. Это закажем группе молодых горячих ученых-экономистов под выделенный европейский грант. Пусть трудятся, пусть пупы сообща рвут. И научного руководителя им, повъедливей подогнать, какого-нибудь профессора со старой закваской, чтобы они не халтурили. Чтобы как на дипломе…

— Да, срок месяц. Только нужен не просто анализ, а понимание реальной ситуации с движением капиталов и интересами главных игроков… Вот и прекрасно…

Криминальная справочка. С советских времен до дня вчерашнего. Это обязательно. Без этого — никуда! Кланы, банды, авторитеты, преступления. Привлечем местных, которые на пенсии, но всё равно в теме следователей. Из прежних, что бывшими не бывают. Из кагэбэшников, обэхээсников и прочей сыскной элиты. Эти все по полочкам разложат.

— Нам бы доклад по анализу криминальной обстановке в Регионе. Максимально подробный. Для Интерпола. Хорошо заплатим. В твердой валюте. Так, как умеете. Как раньше. Чтобы ничего не упустить. Ну вы помните…

Не помнят, так вспомнят. Потому что иначе не умеют — рефлексы у них как у служебных Бобиков с Мухтарами, только «фас» скажи и на след поставь. Соскучились они по работе, тем более за такие деньги. А информации в их головах побольше, чем в разоренных и перетасованных архивах. У этих все имена, все клички, все дела на слуху. Эти — вспомнят. Нароют. Вытащат. А подстрахуемся… ворами.

— Чего надо? О чем базар будет?

— О беспределе. Книгу я пишу про прошлый и нынешний криминал. Хочу правду сказать.

— Писатель? Я тоже когда-то «писателем» был — сумочки дамские резал. Чего узнать хочешь, писатель?

— Кто раньше в авторитете был, кто нынче остался, кто при власти, а кто беспредел творит, законы воровские не уважая.

— Хочешь, чтобы я своих сдал?

— «Своих» под тобой не осталось. Все пришлые, все без понятий.

— То так. А ты парень часом не мент?

— Менты не платят, сколько я. У них столько денег нет. Жадные они.

— А у тебя есть?

— У меня есть. Я твоих понятий не трогаю и больше, чем скажешь, — не прошу. Мне понять надо, кто под кем ходит, кто авторитет, а кто пузырь дутый. Дальше меня информация не пойдет.

— Сколько?

— Пятьдесят зелени.

— Я валютой не балуюсь. Я рубли уважаю.

— Тогда по курсу…

А теперь сравним политику, экономику и криминал. Разложим, как табличку, по датам, именам и организациям. Ах, как интересно получается! Потому что взаимосвязано. То — с этим. И все — со всеми. Политика — с экономикой и через то с криминалом. Или — наоборот — криминал с политикой, а отсюда общий экономический интерес возникает. А где-то напрямую. Где-то авторитет в Депутаты подался, а Депутат в авторитеты пошел. Или на Должность. Или на кормушку сел. Что уже экономика. Или все вместе, сложившись, у государства кусок жирный выкусили. Такие хитросплетения. В целом, всё ясно. Теперь нужны детали, которые есть — суть… Мясо, которое на костяк «науки» нарастить надо.

Что уже к собкорам, которые «важняки». И уже копают по направлениям, идя сверху, от ВИП-персонажей. И к Антону Ивановичу, который роет навстречу им, снизу! От «земли». И вот когда они сойдутся…

* * *

— Так кто, говоришь, ее? И она молчит? Боится. Никому ни полслова. И — не скажет… Ай, нехорошо. Нехорошо девушку портить! Ну, да ладно… Пусть сами разбираются. Нам это дело не интересно — бытовуха. Но, всё равно, спасибо.

И — премия. Небольшая, но чтобы — приятно.

И тут же виновника на «ковер».

— Ай-вай… зачем девушку спортил? Такая хорошая девушка, такого уважаемого рода! Разве можно так? А если о том ее братья узнают? Или отец? Что будет? Совсем плохо будет! Голову они тебе резать будут. Или то, чем ты позор сотворил… Откуда узнал? Сказали. Люди недобрые. А раз мне сказали, то и другим могут… Совсем — нехорошо… Но я могу помочь, чтобы никто не узнал. Могу договориться с теми нехорошими людьми, чтобы они языки проглотили… Наверное, послушаются. Только если я всё улажу, а у меня нужда случится, ты мне поможешь? Вижу, поможешь! А хорошо поможешь, я тебе денег подброшу. За что? За ерунду. За информацию. Про таких, как ты, недоумков, которых вовремя остеречь надо. И помочь. Как тебе… Соглашайся, потому что, если я тебе не помогу, тебя просто так зарежут. Бесплатно. А если вытащу, то никто никогда не узнает, а ты каждый месяц денежку получать будешь. Сколько? Смотря, про что расскажешь… Ну вот и порешили… Хороший ты парень, только слегка споткнулся. Но это ничего — выправишься. Денег заработаешь, дом построишь — завидный жених станешь! Вах, какой жених!

Дальше пошли…

— Слышал, знаю — в беду ты попал. Серьезных людей там в России обидел. По-взрослому. Обидел — и сбежал. А они тебя ищут. Уже почти нашли. А если еще узнают, что твоя сестра в институте в Москве учится…

— Брат твой под следствием, на нарах парится, потому, что вину на себя взял, а тебе взятку следователю дать нечем. А там урки, которые… Ну ты понимаешь. Какой же ты брат после этого! Нехорошо! Давай я тебе деньги дам, и ты его вытащишь. Вот прямо теперь дам! А взамен… Да ничего особенного, так, ерунда. Что узнаешь интересного, мне скажешь. Любопытный я…

— Твои теперь все в Европе. На социале сидят, денежки получают. Евро. Хорошо им. А если в Посольстве узнают, что они корреспондента их в яме держали, а после, когда выкуп не получили, голову отрезали. А ведь обидятся они. И вышлют их в двадцать четыре часа. И через то социала лишат… Взамен, что? А ты сам прикинь. Ты ведь со многими дружишь, много чего знаешь.

И каждому доброе слово и авансик, потому что деньги скрепляют отношения. И развращают. Очень хочется каждый месяц за просто так доллары получать. Привыкаешь к этому.

Хотя не за просто так. А за то, что знаешь. Или слышал от кого-то.

От кого?

И так каждый сексот, сдаивая информацию, пусть даже самую на первый взгляд невинную, наводит на своего соседа или приятеля, который попал в трудное положение. Через что его можно притянуть и вербануть. Ну, а там и до преступных сообществ рукой подать, потому что они тоже не в космосе живут. И свои проблемы имеют. И свои разборки. К каждому человечку свой ключик можно подобрать.

Если подбирать. И если умеючи.

А Антон Иванович умел. Лучше многих. Потому что, сидя на нарах, научился. Работа у него такая была — народ к себе располагать и через это информацию доить. Вот и пригодилось.

— Денег у тебя нет, долг отдавать нечем? Ай, плохо. А давай я тебе подмогну… Просто так. А потом как-нибудь сквитаемся.

Про запас человечек не мешает. Тем более полезный. А там попросим его о чем-нибудь. О ерунде. Потому что сразу агента за глотку брать нельзя — испугается, замкнется, а то и вовсе с крючка сорвется. Надо вначале спрашивать что попроще, что и секретом-то не является: кто у кого курицу со двора умыкнул или деньги занял и не отдает… Чтобы на простые вопросы легкие ответы получить. Главное — получить! А уж потом, когда он влипнет коготком, можно давануть и что посерьезнее из него потянуть. И он — скажет. И еще сильнее вляпается. Потому что деваться ему уже будет некуда. Такая тактика — немудреная, но беспроигрышная. Зацепить за больное, потому что у всех что-то да болит, у каждого враги имеются или обидчики или те, кому они завидуют. Таких сдают легко. Тем более за деньги. Ну, а потом уже и приятелей.

— Так где, говоришь, Мирза прячется? У родственников в горах? Это правильно. Родственники, они всегда помогут, всегда прикроют… Только зачем ты про Мирзу сказал? А ну как он узнает, что его сдали, и от обиды зарежет тебя, как барана? Теперь поздно сожалеть. Теперь твою шкуру спасать надо. А я помогу…

Растет штат сексотов не по дням, а по часам. Наматывает Антон Иванович информацию на ус. А ус у него безразмерный — всех вмещает.

Сдал агент человечка, а тот другого, и через то тоже сексотом стал. А другой — следующего. А тот… Накрывает территорию сеточка агентуры, невидимая, но плотная и липкая, как паутина. Не пролезешь через такую. Перекрещивается информация, перекрывает друг друга, отчего нетрудно липу выявить, когда кто-то, чтобы лишние денежки сорвать, приврет. Он приврет, а другой нет. А если двое или трое про одно и то же расскажут, не зная друг друга, то тут и сомневаться не приходится. И вот уже всё про всех известно. Про то, что было. Что есть. И что будет.

Потому что, как говорят французы: что знают двое, то знает и свинья… Пардон, пусть будет — ишак! Чтобы никого не обидеть. А если знают не двое, то уже, считай, каждый встречный-поперечный. Так как количество быстро перерастает в качество. И только успевай поступающую информацию сортировать, сопоставлять и выводы делать. Так что без секретных агентов настоящей работы не бывает, вся информация от них. И тут денег жалеть не приходится. Лучше лишнего за ерунду заплатить, чем что-то ценное от жадности упустить.

А тем, кто посмышленее, — вдвойне. И еще премиальные. И разговоры задушевные. И помочь, если что надо. Чтобы в активные агенты продвинуть, когда не просто что-то где-то услышал и пересказал, а специально узнал! Поговорил, с кем нужно, вопросики наводящие задал… Или к человечку нужному притерся, познакомился, в доверие вошел да послушал, о чем вокруг него болтают…

Так Агенты с большой буквы создаются, которые внедряются, продвигаются, лучшими друзьями «объектов интереса» становятся, а то и сами до командных должностей в уголовных бандах или террористических группах вырастают, начиная там верховодить. На самом деле — сдавая их. Такие на вес золота. Такие годами создаются! Таким не только платить, с ними дружить надо! Опекать. Помогать. О семьях заботиться.

И если агентурная работа поставлена правильно, то секретов не остается. Особенно здесь, на Кавказе, где все друг друга знают и всё друг про друга знают! Потому что это как фильтр — кто через один слой сексотов просочится, на втором непременно осядет. А если мимо второго проскочит — на третьем задержится. Или на четвертом в осадок выпадет.

Вот он, голубчик!

Доволен Антон Иванович — никогда у него еще такой работы не было. Потому что не было денег таких и свободы ими распоряжаться. А деньги — это сила. И через них кого угодно можно завербовать. Про что угодно узнать.

И доложить: про составы банд, которые еще даже не действуют, а только сколачиваются; преступные группировки, которые лишь собираются и планируют; подпольные заводики и нехорошие производства работающие и строящиеся; финансовые схемы; трафики; каналы снабжения; контрабандные пути через границу…

Целый Регион, тысячи людей просеиваются через ситечко сексотов, оставляя крупицы информации, которую довольно лишь соединить воедино, чтобы взглянуть, увидеть, понять и сделать выводы…

Но это уже не его ума дело, а того странного работодателя, который не обманул, который ему на самом краешке такую жизнь организовал, что теперь помирать жалко!

* * *

Ну, вот теперь всё более-менее ясно. Потому что от науки. От «важняков». И от Антона Ивановича. Сошлась информация, соединилась, слилась в единое целое. Разобралась по персоналиям. Кто есть кто и с кем дружбу водит, в том числе не бескорыстную, кто противоправными деяниями на жизнь зарабатывает, а таких чуть не половина населения. Кто по-крупному играет, кто им помогает, кто террором промышляет, кто контрабандой, кто через Большого Брата деньги делает, с ним делясь, а кто в политику играет с дальним прицелом.

Хорошо поработали «бывшие». И аспиранты. И «важняки». Но более всего Антон Иванович. Разобрались сообща. Разложили Регион как на анатомическом столе. Вскрыли, препарировали, провели анализ.

Молодцы.

Но… На своем шестке молодцы, потому что невысок шесток. Где все более-менее ясно. То есть ясно, что в Регионе происходит и что будет происходить. Не ясно, что с этим дальше делать?

Тут уже нужны агенты иного уровня — Агенты Влияния, которые могут в целом корректировать ситуацию. Нужны рычаги для управления Регионом через людей, которые к себе близко не подпускают. А этих так просто не заполучить. Не купить их. По крайней мере дешево. У них своих денег девать некуда.

— Вам необходимо взять интервью у Хозяина.

— У кого?

— У Главы Региона.

— Зачем? Что он мне может сказать нового? Я из пресс-бюро… Есть гораздо более интересные темы! Например…

Ну что за непонятливый? Наверное, потому что из Европы, где не понимают субординации. Не въезжает, что знакомство с Хозяином открывает многие двери. Кто попал к султану, тот будет вхож к визирю. И ко всем прочим придворным, которые вкруг трона трутся.

— Это такой местный обычай. Правило хорошего тона.

— Ну ладно, возьму…

Как будто это так легко.

— Мы серьезное издание. Европейское. У нас известный в мире журналист…

Ну и что? Кого это… волнует. Европа далеко.

— Хозяин приболел. И никаких журналистов принимать не будет.

— Но интервью… И фото на обложке…

— Это дело долгое и непростое.

— Мы будем благодарны.

Да? Так бы сразу и сказали.

— Я подумаю, что можно для вас сделать.

Написал на листке цифры. С ноликами… Хм… А если так, если приписать цифирку.

— Я постараюсь решить этот вопрос как можно скорее.

Решит. Теперь решит, потому что по повышенному тарифу.

Интервью состоялось. Никакое. С перечнем заслуг, подвигов, угроз и обещаний. С фотографиями дома, в кругу семьи, в кабинете, в роддоме, в борцовском зале… Но сама фигура была колоритная и запоминающаяся. Особенно для западного читателя.

Интервью опубликовали. На полжурнала. И портрет на обложке.

— А вот теперь вы организуете прием. И презентацию номера с фото и интервью Хозяина.

— Опять, как это говорят русские, пыль в глаза сыпать? Зачем? Зачем эти траты? Мы пришлем журнал в пресс-бюро… А я лучше возьму интервью у заслуженного врача…

Ну ни хрена же не понимает! Потому что менталитет. За каким интервью брать, если его не презентовать. Если пыль в глаза не сыпать…

— Разрешите показать вам номер журнала, где наш уважаемый…

Развернуть, показать.

— Опубликованное интервью вызвало большой резонанс…

И, хочется надеяться, приток инвестиций в Регион. Так как уже многие западные бизнесмены выразили свой интерес к совместным программам. Например… Ну, там туризм, охота на медведей, экспорт списанной медтехники и прочего технического хлама… Это всё понятно. Но есть один пункт…

— Разрешите представить вам господина Шнайдера, известного бизнесмена, благотворителя и попечителя многих детских учреждений.

Вообще-то безработного швейцарца, сидящего на социале. Но когда-то, до посадки в тюрьму с конфискацией, процветающего бизнесмена. Отсюда порода, умение держаться, говорить и убеждать.

Поклоны. Оценивающие взгляды. Пиджачок, ботиночки, галстучек за пять тысяч баксов. Но в большей степени манеры — как он ходит, как смотрит, как раскланивается. Порода, черт возьми!

Ну что, не поверили? Нет? Остались сомнения? Ну, так и должно быть. А если вбросить дополнительную информацию?

— Собираясь сюда, господин Шнайдер прочитал про школу номер семьдесят пять, где обучаются дети-сироты. Он понимает, как трудно детям без родителей, и хочет помочь им, для чего перевел на счет школы пятьдесят тысяч евро.

А вот это уже серьезная заявка. Потому что пятьдесят кусков! За просто так…

Все посмотрели на господина Шнайдера с большим интересом. Совсем другими глазами.

— Давайте поблагодарим господина Шнайдера за этот благородный поступок.

Откуда-то появился директор школы, который бодро отрапортовал, что точно, деньги поступили, до цента, и долго тряс господину Шнайдеру руку и лез к нему целоваться. И сообщил, что господин Шнайдер согласился стать попечителем школы номер семьдесят пять и помогать ей, в том числе материально. Например, вывезти детей летом в свой лагерь на берегу Средиземного моря для отдыха и обучения французскому языку и встречи с известными людьми Европы — актерами и политиками, которые приезжают к нему помогать бедным детям. Ну что, убедились? Прониклись? Потому что если человек разбрасывается деньгами на каких-то паршивых школьников, значит, их у него до черта! Ну просто девать некуда!

— Теперь разрешите предоставить слово господину Шнайдеру.

Аплодисменты.

— Мы, я, хотеть предложить айн проект…

— Можете не напрягаться. У нас есть переводчик.

— Хорошо. Тогда сказать на родной французский.

И что же хочет предложить господин Шнайдер?

Господин Шнайдер считает, что процветание любой страны начинается с образования. Только образованные люди способны поднять экономику на должный, на европейский уровень. Для этого он образовал пансион, где дети со всего мира обучаются основам экономики и права, готовясь поступать в лучшие вузы Старого и Нового Света. Он готов принять группу детей из Региона, чтобы научить их всему тому, что позволит им стать полноправными европейцами и в дальнейшем наладить взаимовыгодные контакты между Европой и своей Родиной. Кроме того он может помочь: открыть счета в швейцарских банках, в том числе на имя детей; купить недвижимость для них же; подобрать и оформить на отпрысков бизнес, который будет приносить хорошие дивиденды. В перспективе предложить детишкам швейцарское или другое европейское гражданство и воссоединить семьи где-нибудь в районе Цюриха…

— Мы ни есть какая-нибудь деревянная фирма…

— Вы хотели сказать «липовая»?

— Да. Оui. Не есть липовая, как теперь много. Мы имеем солидные гарантии. Мы застраховать наш бизнес одной известной страховой компании. И если мы будем гореть, то страховка будет возмещать все ваши расходы.

А вот это интересно! Считай — дети за границей, «бабки» там же, под охраной отпрысков, домик комнат на двадцать, потому что семья большая, гражданство и еще какой-нибудь бизнес. Конечно, не такой прибыльный, как здесь, но всё равно приятно. И всё это застраховано! То есть рисков нет…

Ну что, клюнем на такую наживку, которая специально для випов?

— Господин Шнайдер готов ответить на все ваши вопросы. Хочу сообщить, что в прошлом номере нашего журнала есть большое интервью господина Шнайдера, где он подробно описывает свой пансион…

Для чего пришлось арендовать на месяц небольшой отель, сменить вывеску и нагнать туда «учеников» из числа безродных эмигрантов, переодев их в чистенькие костюмчики и всучив в руки ноутбуки. Репортаж и особенно фото получились очень убедительными.

Ну что?

Потянулись випы… Подходят, интересуются лениво. Посматривают на известного журналиста, который улыбается в ответ, ни хрена же не понимая, что здесь происходит и как его используют.

— Если кто-то интересоваться, то можно ехать и смотреть самому. Я теперь уезжаю в Америку открывать филиал…

Ну, то есть возвращается в приют жрать благотворительную похлебку и валяться на казенных простынях.

— Но мой персонал будет иметь радость встретить и показать… Здесь мой интерес может представлять вот этот господин. Он знает все вопросы…

Он знает гораздо больше господина Шнайдера, потому что знает, что от него ждут. И именно это и предложит, и распишет во всех возможных красках.

Ну, всё. Хватит. Перебарщивать не стоит.

— А теперь я ехать аэропорт, лететь Швейцария. Я сильно радостный знакомиться с вами. До свидания.

— Машину господину Шнайдеру.

И адью!

И теперь все эти ВИПы станут достижимы, потому что подробности захотят узнать тет-а-тет, и можно будет с ними познакомиться и предложить особые условия и совместный бизнес, и кредиты, и паспорта, и много чего другого. Под интерес каждого. И подогнать к отпрыскам «учителей», которые станут вхожи в дом и обаяют домочадцев, и что-то услышат, и что-то предложат. Например, совместные предприятия. Или кредиты. И подтянут новых людей, которые станут обсуждать и общаться. А заодно поставят «жучки» и камеры здесь и в офисах.

И станут те випы… сексотами. Нештатными, потому что будут работать втемную. Бесплатно. Но будут работать очень продуктивно, так как знают очень много того, что не знают агенты «на земле». Так что в команду агентов прибыло! Да еще как!

* * *

А дальше случилось то, что должно было. Если жить не по средствам…

* * *

— У нас зарплата. Корреспонденты требуют денег.

Ну да, задолжали. Большой штат у корпункта. Раздувание щек требует раздутого кошелька, который так похудел, что слипся.

— Хорошо. На днях…

— Здравствуйте, Антон Иванович.

— Ну здравствовать не удастся, но протянуть подольше постараюсь. Вашими молитвами.

— В чем нужда?

— В деньгах.

Потому что масштабы. Это тебе не РОВД с их ограниченным бюджетом. И даже не ФСБ. Здесь игра по-крупному идет, потому что нужен быстрый результат. Чтобы в каждый населенный пункт свои ушки засунуть. Вербовать и прикармливать сотни агентов — это тебе не пустячок.

— У меня целый новый «куст» открылся. Информация пошла. Мне платить надо, а нечем.

— Будут деньги, Антон Иванович. Будут.

— Когда?

— В самое ближайшее время.

— Типография просит деньги за последний тираж…

И эти туда же. Ну, никто его не любит. Ни там, ни здесь. Всем от него только деньги нужны.

* * *

Деньги, деньги… Всякое дело требует денег. Большое дело — больших денег, которые в кармане не наскребешь. Даже в чужом. Потому что если для себя любимого — пошел к любому банку и вынул у десятка ротозеев кошельки. С наличными. Как их учили на предмете «Карманные кражи».

Но это сколько кошельков надо вынуть, чтобы образовавшуюся финансовую брешь закрыть? Это же несколько лет с утра до вечера, в поте лица. Пока не попадешься.

Нет — не вариант.

И инкассаторские машины брать как-то не хочется, потому что они рубли перевозят. И если посчитать… Нет, тут надо искать какое-то другое решение. Более изящное. И доходное.

* * *

Конец рабочего дня. Банк. Не самый крупный, но и не маленький. С вполне приличным оборотом. С филиалами по всей стране и даже за рубежом.

Офисный планктон выплывает на улицу. Старшие менеджеры выезжают из подземного гаража на «мерседесах» и «аудюшках» последних моделей. Потому что дресс-код. Не могут менеджеры процветающего банка передвигаться на «жигулях».

Выезд. Поворот. Машины вливаются в городской поток. Едут. Стоят в пробках. Как все. И это уравнивает «мерседесы» и «калины». Что толку, если даже у тебя под капотом табун лошадей? Ехать-то всё равно приходится со скоростью пешехода.

И тут, вдруг, гаишник.

Ну, этому-то чего надо при таких скоростях? За что он штрафовать собирается, когда все плетутся еле-еле, упираясь друг дружке в бамперы?

Махнул. Еще раз… Настырный.

Пришлось свернуть.

Подошел. Показал:

— Стекло опустите. Что это вы пешеходов на «зебре» не пропускаете?

— Я?!

— Вы! Пешеходы идут, а вы едете, в смысле — стоите на полосках.

— А куда я денусь, когда сзади машины подпирают? И вон та впереди стоит! Я же как в тисках!

— Не пререкайтесь, гражданин. Стояние на пешеходном переходе — серьезное нарушение. А с теми водителями разговор особый. Откройте, пожалуйста, дверцу. Мне протокол составить надо.

Дурдом!

Плюхнулся на переднее сиденье, придерживая фуражку.

— Можно права?

Забрал. Сунул, не глядя, в нагрудный карман. Что за чертовщина!

— Вас как зовут?

— Алексей.

— Вы, кажется, в банке работаете?

— Да. А откуда вы…

— Я ваш вкладчик. У меня к вам, Алексей, дело. Как говорится — на миллион. Хотя миллиона мало будет.

— Вы что? Вы протокол… Или разговоры говорить? Если разговоры, то милости прошу в банк, с десяти до семнадцати, кроме выходных. А пока отдайте водительское. Ну, или составляйте чего вы там хотели.

— Я бы пришел, но тогда вы потеряете крупную сумму денег.

— Я потеряю?!

— Да, вы. Миллионов… Не знаю сколько. Это зависит исключительно от вас.

— Вы или сумасшедший, или…

— Я «или»! Я ваш партнер. Потенциальный.

— В чем?

— В одной финансовой операции. Где вы, ничем не рискуя, хорошо заработаете.

— Я сейчас полицию вызову!

— А она уже здесь. В моем лице. При свистке и оружии. Показать?

— Если вы хотите меня ограбить, то просчитались, я не держу наличные, все деньги на картах.

— Я не хочу ограбить вас. Я хочу ограбить ваш банк. И поделить образовавшуюся прибыль с вами.

— Вы сумасшедший? Сколько вы хотите? Пару сотен до получки? Гаишники стали так мало получать, что выходят на большую дорогу?

— Вы не поняли. Мне не нужна пара сотен. И даже двадцать. Вот в этом пакете — миллион. Пока рублей, которые вы можете оставить себе. В качестве гонорара за нашу с вами беседу.

Бросил пакет в ноги. В нем, точно, просматривались собранные в пачки и перехваченные резинками купюры.

— Это чтобы вы поняли, что меня мелочовка не интересует. Я не подаяние пришел просить. Мне нужны большие деньги.

— Вы всем по миллиону раздаете?

— Нет, не всем. В вашем банке только троим, включая вас. Но, если вы будете долго думать…

— Я не буду долго думать, я откажусь.

— Тогда я проверну это дело с одним из ваших коллег. А всех собак мы повесим на вас. Можете мне поверить, ваш сослуживец сможет это сделать, потому что знает банковскую кухню. А я помогу, чем могу. А я много, что могу. И вы лишитесь работы. Попадете в черный список. И потеряете… какое-то количество миллионов.

— Вы негодяй!

— И даже бо́льший, чем вам кажется. Не стоит жаловаться, я знаю, где вы живете, в какой садик ходит ваша дочь и в какую школу сын. Вот, можете посмотреть на их фотографии. Взгляните — дети на крыльце, в подъезде, вот идут домой. Очень милые детки. Кстати, очень неосторожно переходят дорогу. А тут такие лихачи, как вы. На «зебре».

— Шантаж?

— Нет, просьба о неразглашении.

— Хорошо, скажите, чего вы добиваетесь? Я вас выслушаю. Только выслушаю. Что вы хотите конкретно от меня?

— От вас требуется не много. Компромат на Управляющего, в кресло которого вы мечтаете пересесть. И пересядете, если дело выгорит. Подумайте. Это уже не только деньги, это серьезные перспективы для вас. Сами знаете какие. Должны знать… И должны сказать мне.

— И что вы станете делать с этой информацией? В газетах опубликуете? Или в органы капнете?

— Ну, зачем? К чему тревожить органы? Когда мы сами — органы. И уже здесь. Вот и палочка у меня имеется. Полосатая. И удостоверение полковника ФСБ.

— Что?!

— Ну, да. А свисток и палка — это не более чем маскарад. Или вы думаете, я просто так к вам подсел? Просто потрепаться? Нет. Ваш банк давно у нас в разработке. И надо бы его прихлопнуть, а вас всех посадить на нары. Лет на десять с конфискацией. Но не хочется… Не хочется подставлять вкладчиков. Они ведь ни при чем. Хочется договориться полюбовно… Для начала с вами… Или — не договориться. И тогда получить показания официальным порядком, в другом месте и при других обстоятельствах. Но уже как соучастника со всеми вытекающими последствиями. И вам это надо? Мне кажется кресло Управляющего мягче тюремных нар? Или вы сомневаетесь? Вы пока думайте, а я протокольчик заполню, потому как нарушаете, гражданин. Сильно нарушаете!

Пауза. Долгая. Мучительная. А машины-то все давно проехали! Только его стоит. И та, что впереди. И та, что позади. Бампер в бампер. А в машинах коротко стриженные люди в серых плащах с незапоминающимися, но очень похожими лицами.

Даже так?

— Хорошо, я дам вам требуемую информацию. Но неофициально, не под протокол.

— Вы правильно решили. Деньги — они на дороге не валяются, тем более миллионы. И кресло на дороге не стоит… А перед «зеброй» все же притормаживайте, гражданин. Потому как правила они одни для всех!

* * *

Утро. Начало рабочего дня. Банк. Не филиал — Центральный Офис. Первый посетитель. Хорошо одетый. Напористый.

— Мне к Управляющему.

Размечтался. Управляющий высоко сидит. Так высоко, что от входа не увидать.

— Давайте я направлю вас к менеджерам, которые смогут помочь…

— Вы не расслышали. Мне к Управляющему.

— Управляющий не сможет вас принять…

— Передайте ему вот этот конверт. Там написано, по какому я делу. Только поторопитесь, у меня мало свободного времени. И у него…

Что за чудак? Но какой-то очень уверенный в себе чудак.

Управляющий принял странного посетителя через пять минут после того, как вскрыл конверт.

— Здравствуйте.

— Кто вы такой? Откуда?

— Оттуда. Или вы сомневаетесь?

Сомневается. Видно, что сомневается. Хотя и прочитал послание, которое лет на пять тянет.

— А вы подойдите к окнам. Погодка-то какая хорошая — бабье лето. Солнышко вон выглянуло. Подойдите, подойдите.

Подошел. И точно — увидел машины, стоящие на той стороне. И еще микроавтобус. А в автобусе какие-то тени.

Посетитель поднес к лицу рацию.

— Миша, выгляни. А то клиент тут мнется, убедиться хочет. Ага, прямо сейчас.

Поплыли, опустились стекла. В салоне стали видны люди в шапочках до подбородков, с прорезями для глаз. В камуфляже и при оружии. Маски-шоу!

— Спасибо Миша. Вы там сильно не расслабляйтесь, потому как с минуты на минуту…

— Есть!

Стекла поднялись. А машины остались стоять, где стояли.

— Это незаконно…

— Ничуть! Можете полюбопытствовать. Вот ордер на обыск и изъятие любых, на наше усмотрение, документов и электронных носителей. Вот еще ордера… Видите адреса? Это на обыск еще одной вашей квартиры и загородного дома. И еще одного… Запрос в Интерпол по поводу вашей недвижимости и счетов за рубежом… И еще один ордерок — последний. На ваш арест.

Управляющий крутнул побагровевшей шеей, распустил галстук, кинул взгляд на телефон. Соображает.

— Только не рассчитывайте на помощь местных органов, которые у вас из рук ели. Они вам не помогут. По ним открыто отдельное производство. И если их дело и ваше соединить, то это будет сильно отягчающие ваше теперешнее положение обстоятельство. Коррупция. В особо крупных. И тут уж я вам вряд ли смогу помочь.

Молчит…

— Ну, так что, будем разговаривать? Или начнем мероприятия? Сами знаете какие. А то мои хлопцы засиделись.

— Нет… То есть да. Лучше поговорить.

— Давайте поговорим.

А дальше цифры. Проводки. Двойные счета и прочая бухгалтерская дребедень. С многими, многими нолями.

— Ну, что вы на это скажете? По нашим подсчетам, вы, используя преступные схемы, вывели миллиардов так…

— Не надо цифр. Сколько?

— Процентов сорок с того, что вы… экспроприировали.

— Но это же!..

— Вы правы — это деньги вкладчиков. Государства. Партнеров. А вы с ними так… неосторожно. И потом разве свобода не стоит таких денег? Любых денег… Вы когда-нибудь в лагерях были? Нет? Примерзко там — холодно, голодно, неуютно. Секретарш нет. А вот урки — есть. Много урок, которые очень любят гладких и ухоженных господ. Ну, вы понимаете. А если там еще ваши вкладчики попадутся… Я бы не рекомендовал. Куршевель, он получше будет. Не жадничайте. Тем более что мы забираем не всё.

— Хорошо. Будь по-вашему. Двадцать процентов.

— Тридцать пять. И по рукам.

— Тридцать.

— Вы что-то не поняли. Я представляю здесь серьезную организацию, которая не семечки на базаре продает. И торговаться с ней как-то…

— Но…

— Тридцать шесть… И за каждую минуту вашего сомнения сверху — процент. Время пошло. Ваше время. Минута… Тридцать семь…

— Хорошо. Я согласен. За глотку берете, защитники Отечества!

— За такую глотку — грех не взять. В тридцать седьмом или при Андропове вы бы так легко не отделались. Так что, считайте, вам сильно повезло…

Вот они и денежки. Большие. Наличные. Нигде не засвеченные. О которых никто не узнает, потому что им это надо… такую кормушку терять? А если учесть, что шоу не в одном месте прошло, а сразу в нескольких. То и сумму можно утроить. Вернее, удесятерить.

Неплохой итог за несколько дней работы. Тем более что на всю эту операцию понадобились пара машин, десяток ряженных в камуфляж, шапочки статистов с подходящими рожами и поддельные удостоверения с ордерами, которые никто никогда внимательно рассматривать не будет. Потому как понимают. Ждут. И боятся. И когда доходит до дела, впадают в ступор, как подростки-первоходки.

Откуда банки взялись? Так — с улицы. Много их в каждом городе. Просто на каждом углу — заходи в любой, не ошибешься, потому что везде одно и то же! Везде… Управляющие. И их замы, которые, если хорошенько расспросить, много чего интересного расскажут. И рассказывают. А если вдруг не расскажут, то можно извиниться и отбыть. В неизвестном им направлении.

Только никто еще не отказывался, всем было что рассказать. Такое уж время, что у всех рыльце в пушку. Так что ошибиться здесь практически невозможно. Куда ни ткни. Хотя, честно говоря, хотелось бы…

* * *

— Вот вам денежки, Антон Иванович. Как обещал. И корреспондентам. И за тираж… Всем.

— Вот спасибочки! Ну, теперь я вам еще два десятка перспективных агентов подгоню. И информацию… Свеженькую. Прямо с огня.

Интересно. Что такое?

— Наркотрафик у нас объявился. Тючки пошли через границу с большой дурью.

— Откуда информация?

— Всё оттуда же. Из нескольких независимых источников… Там кое-кому не доплатили за растаскивание по точкам, и он обиделся. А кто-то сам лично через границу с караваном шел, за что получил хорошие денежки и похвастался. А кто-то услышал и передал. Плюс слухи, которые на пустом месте не возникают. Опять же мелкие торговцы оживились, а цены на рынке просели. Что бывает только при вбросе больших партий товара. И еще один человечек есть, что в наркобизнесе крутится. Так вот, он сообщил, что оптовики большую партию взяли по очень выгодной цене. Так что информации можно верить. Все ошибаться не могут. Кроме того, в ближайшее время ожидается еще одна партия, которую в условленном месте заберут торговцы из России, при посредничестве местных. Тусовка там намечается. По интересам.

— Где и когда?

— Пока не знаю. Но теперь, когда средства появились, узнаю точно, потому что это по отдельному счету. За такие наводки люди дополнительные денежки требуют. Дня через два доложу.

Ай да Антон Иванович!..

* * *

Самолет. Не туда, куда надо. Совсем в другую сторону.

Аэропорт. Билет. По другому паспорту.

Полет — хоть куда. Наугад. С первым улетающим рейсом. Присмотреться к пассажирам. Запомнить лица.

Еще одна пересадка… По привычке, выработанной годами, чтобы обрубить возможные хвосты. Или вычислить слежку.

Регион. Не свой, дальний. Сильно неблагополучный в криминальном отношении, потому что как ни посмотришь полицейские сводки, все там друг дружку калечат и убивают.

Машина на прокат. Поколесить, поездить, посмотреть местные достопримечательности, которых нет.

И отсмотреть что творится сзади — не прицепилась ли какая-нибудь малоприметная машинка или мотоциклист.

Убыстриться. Теперь осадить и поплестись со скоростью пешехода. Никто не притормозил?

Маленькое нарушение. Проскочить на красный. Развернуться через две сплошные… Может, кто его дурному примеру последует? Нет? Тогда поехали к следственному изолятору. Где — сидят, но возле которого толкаются. Странные личности что-то такое кричат через забор. Или передают передачки подельникам. Или записочки на асфальте ищут.

А вот и нужный человек, заранее прилетел. Посредник. Нужно его лицо светить, а не свое.

— Слышь, ты, пацан… С серьезными людьми свести можешь? Не бойся, свой я, не легавый. Сведешь, получишь три сотки. Зелеными. Одну — прямо теперь, авансом.

Ну, пошли…

Какие-то трущобы, таких, казалось бы, уже в помине нет. Бараки тысяча девятьсот двадцатого года. Разбитая дверь. Сгнившие лестницы. Прямо кино про трудную и героическую постреволюционную жизнь. Только шинелей и буденновок не хватает для полноты картинки.

Ну что, пришли? Присесть где-нибудь в сторонке. Навострить ушки, настроить камеру в планшете.

Есть картинка…

Комната. Стол, заставленный бутылками, стены, засиженные мухами… Лица… Здрасьте, люди недобрые. Какие-то они не сильно серьезные эти «серьезные» ребята. Заранее заученная реплика:

— Я с крупным заказом, для тех, кто осилит, потому что не каждый может. Мне просто разговоры балаболить некогда. Найдете нужных людей— отстегну, не пожадничаю. Нет, тогда разойдемся, как в море корабли.

— Замочить кого, дядя, хочешь?

— А хоть бы и так. Ваше дело свести и получить. Вот вам, чтобы добрым словом меня поминать. — Бросил на стол несколько тысячных купюр.

Переглянулись. Перемигнулись.

— Лады, сведем, если втрое дашь!

— Дам…

Приличный ресторан. Оркестр. Дамы. Скатерти. Официанты. Меню. Человек за столиком. Зубочисткой в зубах ковыряется, интерес прячет.

Занять столик. Сделать заказ. Понаблюдать, как он справится?

— Чего искал?

— Дело надо одно провернуть. Пыльное.

— Ну?

— Кинули меня. По-крупному. Хочу должок вернуть. С процентами. И наказать обидчиков. Так, чтобы другим неповадно.

— Пугануть? Или по-«мокрому»?

— Ну, не по-сухому же.

— Это дело не малых бабок стоить будет.

— За бабками дело не станет. Валюта имеется. Мне принципы дороже.

Смотрит испытующе: на мента вроде не похож, на лоха тоже. Серьезный на вид дядя. И при деньгах.

— Где работа?

— Далеко. Отсюда не увидать.

— За просто так базара не будет. Надо аванс отстегнуть.

— Будет аванс. И командировочные. Расчет на месте, сразу после дела.

— Заметано. Будут тебе люди…

* * *

Пустырь. Какие-то заброшенные здания, рухнувшие заборы… Пейзаж — как в заграничном боевике. Специально, что ли, такой выбирали? Но это очень хорошо, что встреча состоится здесь, потому что тут танк можно спрятать так, что не найдешь.

Посмотрим. Прикинем. Примеримся.

Пожалуй, здесь обзор почти круговой, подходы открытые, до места метров четыреста.

Ну что, готовим логово? Копаем ямку, бросаем на дно теплоизолирующий коврик и по стенкам тоже, опускаем спортивную сумочку, не легонькую, накрываем всё это хозяйство куском фанеры, оставив небольшой лаз сбоку и окошечко спереди, набрасываем несколько рваненьких бронежилетов на случай стрельбы, нагребаем сверху строительный мусор, которого здесь до черта, сверху еще битые кирпичи и всякое разное дерьмо в виде старых автомобильных камер, рваных ватников и обломков труб. И еще дерьма добавляем. Уже настоящего. Свеженького. Чтобы соблазна копаться в этой куче ни у кого не возникало. Ну как?

Убедительный натюрморт получился — куча случайного мусора на фоне индустриального пейзажа.

Теперь подумаем о безопасности. Установим по периметру видеокамеры и датчики движения. Рассыплем перчика с прочими ингредиентами на случай случайных или служебных собачек. Расчищаем обзор. Затираем следы.

За пару дней здесь всё уляжется, переметётся ветерком так, что никакой следопыт…

До времени «Ч» сорок четыре часа. Если, конечно, приглашенные стороны не опоздают. Но мы до последнего момента ждать не будем…

Ночь. Кромешная. В темноте ночи человек. В черном комбинезоне, которого в упор не увидать. Идет бесшумно. Ориентируется, как у себя дома, потому что всё промеряно, просчитано, обхожено.

Здесь.

Отбросил ногой какой-то вонючий ватник. Сдвинул полуметровый обломок пеноблочной стены. Следом грязные, в мазуте, доски. Встал на коленки. Заполз на брюхе в черную дыру. Развернулся. Задвинул кусок пеноблока, который плотно запер вход. Положил на место доски. Растянул от пола до потолка брезент. И последним штришком — потянул две какие-то веревки, отчего отброшенный ватник наполз на вход в логово.

И всё стало как было. Но это снаружи. А внутри…

Внутри зажегся свет. Коврики на полу и стенах, спальничек, подушечка под локотки, но и под голову тоже сойдет, ноутбук с картинками с видеокамер, термосок, контейнеры с едой. И еще герметичные мешочки для отходов. В том числе жизнедеятельности, потому что отдельного помещения для отправления естественных надобностей не предусмотрено. Кабы здесь неделю вылёживать — можно было бы подумать. А так…

Ну что, будем считать, что обустроились? Вполне. И даже с некоторым комфортом. Теперь нужно только ждать.

Ну да, к такому делу не привыкать. И дольше приходилось. И даже неделями… И можно поспать… Вернее — нужно! Даже если сон в пол-уха. Но лучше такой, чем никакой. Без отдыха нельзя! Умение спать в любой обстановке отличает опытного бойца от новобранца. Те бедные не спят — бдят, вслушиваются, вглядываются, переживают. А «старики» дрыхнут без задних ног. Хоть двадцать часов кряду. Зато потом — бодрые. А молодежь на ходу засыпает. И пульки свои по невнимательности принимают. Спать!..

Зуммер ноутбука. Раннее утро.

Оглядеться: первая камера, вторая, третья…

Никого и ничего.

Какая-то сволочь — кошка или крыса — пробежала мимо датчика движения, датчик сработал, хотя и был настроен на более крупную дичь.

Ну что, перекусим.

Кофейку глотнем. Да не простого из супермаркета, а с настоящим кофеинчиком. Из ампулки. Бодрит… Опять смотрим на экран…

А вот и гости.

Две машины. Остановились. Из них полезли ребятки в полевой форме.

Укрупним. Снимем лица. Вдруг пригодится.

Рассыпались во все стороны. Отсматривают местность, чтобы сюрпризов не было.

Предусмотрительно.

Двое направились к мусорной куче. Подошли. Поглядели. Понюхали… Что? Неприятно? Ну да, не парфюмерный магазин. Ткнули для порядка ногой в какой-то обломок. Крикнули:

— Здесь все чисто!

Хотя — грязно. Очень. От того и «чисто».

Ленивые ребята. Им бы не смотреть, а поковыряться здесь ломиком и лопаткой. Только оно им надо — ладошки марать? Тем более тут таких куч десятки. По-хорошему, сюда надо было бульдозер подогнать и выровнять площадку под ноль. И гусеницами утрамбовать. Лично он бы так и поступил на всякий случай.

Ушли. Значит, встреча состоится…

Время «Ч».

Машина. Еще одна. Еще… Сколько их? Остановились. Из салонов полезли хмурые пацаны в черных кожаных куртках со стволами наперевес. Ну, точно — боевиков насмотрелись! Ну очень им хочется на своих любимых героев походить. Не на тех, которые благородные полицейские, а на их противников. Ну — похожи, похожи. И даже резинки жуют и на ботинки себе поплевывают. Ковбои хреновы.

Ладно, что дальше?

Еще одна машина. Притормозила. Из нее высыпали, рассеялись по сторонам ребятки в камуфляже. Один шлепнулся на живот и, разведя сошки, плюхнул впереди себя ручной пулемет. А вот это уже серьезно! Эти не любители боевиков и не зрители. Эти — бойцы. С ними надо повнимательнее.

Теперь следующие персонажи.

Из машин выбрались солидные дядечки. Пошли навстречу друг другу. Сошлись. Поздоровались. За спиной каждого маячит телохранитель. Поговорили. Что-то крикнули. Подручные потащили из машин дипломаты, похоже — с деньгами. Пять дипломатов. Если суммарно и по вместимости, то миллионов десять. Долларов или евро.

А где товар?

А вот и товар. Едет, пылит крытый грузовичок с мешками. Развернулся. Замер. Водитель вышел, открыл заднюю дверь. В машину шустро сунулись пацаны в кожанках. Наверное, взрезали пару мешков на выбор, посмотрели, проверили, пощупали, понюхали, на язычок попробовали. Ну да, в таких делах словам веры нет. Даже если мамой клясться.

Ну что, пора вводить в дело новых действующих лиц?

Набран номер на мобильном.

— Всё готово. Выезжайте.

Подъехал медленно, как он и инструктировал, грузовичок-кунг. Поперек борта надпись «Аварийная. Газ». И мигалка сверху. Ну, видно, что-то здесь случилось, какая-то труба лопнула, раз газовщики пожаловали.

Остановился грузовичок расчётливо. Где надо. И как надо.

Вышел водитель в оранжевом жилете. Покосился на сходку. Начал что-то соображать, потому что стволы увидел. Попятился. Замахал руками, мол, всё-всё, сейчас уезжаю…

Пора…

Пододвинуть к амбразуре винтовку. Поставить на сошки. Вынуть пробку. Ткнуть дулом в образовавшуюся дыру. Глянуть в окуляр прицела. Подкрутить. Подрегулировать…

Водитель подошел к машине. Но почему-то в нее не сел. А упал на живот. И заполз за колесо. Наверное, с испуга.

Только отчего-то он руку вперед протянул, в которой пистолет.

И тут же с дребезгом вылетели окна кунга и оттуда высунулись автоматы, которые задергались, выплевывая огонь, и пацаны в кожаных пиджаках стали валиться на землю и друг на друга.

Кто-то закричал. Кто-то побежал. Но пули догоняли и дырявили беглецов, швыряя на землю. Это был расстрел с короткой дистанции. В несколько стволов. Длинными, веерными очередями. Все на мгновение растерялись. Хотя… не все.

Ребята в камуфляже, мгновенно сориентировавшись, упали, рассыпались, залегли за случайные препятствия, потому что были бойцами. Сейчас они дадут залп и изрешетят кунг, как дуршлаг. Хотя внутри кузова набиты металлические листы. Но, всё равно…

Начинать надо с самого опасного. С пулеметчика.

Вот он. Его затылок. Припал щекой к прикладу, передернул затвор. Прицелиться. Поймать в перекрестье темечко. Плавно вжать в скобу спусковой крючок. Выстрел!

Пулеметчик вздрогнул головой, ткнулся лицом в землю.

Следующий… Вон тот, с автоматом, за колесом. От кунга его не достать. А отсюда — запросто. Как на ладошке он!

Прицелиться. Выстрел. Минус два! Следующий. Этот… Минус три! Еще…

Со стороны братвы по кунгу ударили автоматы. Пули защелкали по бортам, по капоту, разбили ветровое стекло. На этих наплевать. Эти не опасны. Да даже если попадут — кого там жалеть! Там такие же персонажи, как снаружи. Один в один. Где кейсы? Надо отслеживать кейсы!

Один… Второй… Третий волочит в сторону дядя в добротном пиджачке. Оптовик. Это он зря. Прицелиться… Выстрел.

Кейс замер в мертвой руке.

Еще один. Еще… Эти в порядке. Валяются на земле, возле трупов.

Перестрелка, как на войне! Из кунга работают длинными очередями. Навстречу им палят вразнобой, но всё более прицельно.

С кого начать? Вон с того. Он самый опасный, потому что спокойный. Стреляет не просто так по площадям, а тщательно прицеливаясь.

Выстрел! Минус — пять. Или уже шесть? Следующий…

Стихает перестрелка по мере выбывания стрелков. Вон тот что-то заподозрил, потому что стал оглядываться назад, в тыл, где вроде бы нет никакой опасности, потому что стрельба идет от кунга.

Значит этот — следующий. Сам себя выбрал.

Выстрел! Выстрел! Выстрел!.. И гробовая тишина. Все?

Из кунга высунулись головы. Но вышли не все. Плохо, что не все.

Теперь скорее наружу. Выбить пробку из лаза, выползти, выскочить, перебросить на бок пистолет-пулемет. Подойти. Быстро, но с оглядкой, чтобы не нарваться на случайную пулю. При малейшем сомнении вбивать в трупы короткие очереди, чтобы наверняка. Всё-таки это не кино и нарываться в последнем эпизоде на драматические выстрелы в спину от случайно уцелевших врагов как-то не хочется. Некому будет по нему рыдать. Нет у него зрителей. И зала нет! Такое кино…

Выстрел… Выстрел…

У этого полбашки снесло, так что мозги наружу. Его можно не тревожить. А вот в того и который рядом с ним вогнать по контрольной пульке. Ну, что? Все? Все!

Подхватить, собрать в кучу кейсы. Ну, что, рассчитаемся? Подходят наемники, посматривают. Видят… Нехорошо, ой нехорошо заблестели у них глазки.

— Обещанная доля. — Протянуть деньги в пакете. Сместиться, на всякий случай. Встать вот за этого.

Пялятся на кейсы. Переглядываются. Ухмыляются. Прикидывают.

— А там что? В чемоданчиках?

— Не важно. Это не ваше.

Один, самый решительный, выступил вперед.

— Ты, фраер, не гони. Ты, видно, сильно жадный. Столько сорвал, а делиться не хочешь. Мы шкурами рисковали, Косого вон вглухую заделали, а ты на готовенькое… Откуда ты вообще вылез? — Подошел в развалочку, чувствует себя хозяином положения, рисуется. — Слышь, фраер, шпалер свой убери. Положи на землю, а то шмальнёшь еще с испугу… Вот так. И чемоданчик сюда. Посмотрим, что там. Если ничего нет — они твои. Без базара. А если есть чего — делить будем. Нас четверо да еще Косой. Ты один. Вот и получишь свою шестую часть. У нас всё по-честному. По понятиям.

Ну, ладно. Коли так — покажем. Приподнять, бросить на землю заранее расстегнутый кейс так, чтобы он раскрылся, а содержимое вывалилось наружу.

Ну как вам такое зрелище? Нравится?

Рассыпались веером пачки долларов.

— Ни хрена себе! Да это же!..

И все посмотрели на деньги, должны были посмотреть. Только на них! Потому что глаз не отвести! И любой бы на их месте…

Шагнуть назад, прикрыться главарем, скользнуть рукой в карман и, не вытаскивая оружия, выстрелить сквозь одежду, в упор, по онемевшим бандитам.

Один… Второй… Третий…

Падают, всплескивая руками, не отводя глаз от «бабок». Всё равно не отводя! Такая картинка!

Последняя пуля Главарю, который ничего не успел. Так же, как его братва, которая даже стволы не подняла, так была очарована.

Упал Главарь. Лицом в доллары. Ах, какая завидная для бандитов смерть — мордой в миллион!

Вот теперь точно всё! Собрать кейсы вместе. Тяжеленькие… Ну, вот еще денег на зарплаты и сексотов прибыло. Пусть теперь они на хорошее дело поработают, потому как «сиротами» остались.

Оглядеться. Убрать следы. Разорить, завалить схрон. Подкорректировать сценарий… Сунуть пистолет в мертвую руку одного из телохранителей. Вот так. Пусть теперь следствие думает, что это он исхитрился, прежде чем умереть.

Всё? Уходим. Прихватываем заранее припасенный бензин. Вон в той канистре, ржавой и смятой, лежащей на куче мусора. Бросаем в грузовичок с товаром и на нем же уезжаем. Очень важно увезти товар и деньги, чтобы дать пищу для размышлений. И подозрений.

Уедем подальше, в укромное, заранее облюбованное место. Где никто никогда!.. А если найдет, то не сообразит, потому что головешки!

Тщательно, ничего не пропуская, обольем мешки и машину. Чиркнем зажигалкой. Вспыхнул синенький огонек. Разошелся, расплескался, вгрызся в мешки, теперь его не остановить. Потом машина возьмется огнем, бензобак рванет. И не станет дури. И тех, кто ее сюда привез. Их уже нет, как и оптовиков-покупателей.

И начнется разборка, потому что все потеряли всё — кто-то товар, кто-то деньги, кто-то подельников. А это очень обидно. Кто-то должен за это ответить. По понятиям!

Начнутся подозрения и гадания — где товар, кто его увел? Кто украл деньги? Кто всех на месте положил? А где начинаются разборки, разгорается война. А уж мы расстараемся этот конфликт раздуть. Информашку подкинем, наводки дадим, вещдоки подгоним, чтобы все заподозрили всех. И тут уж станет не до торговли! Накрылся трафик!

Заодно и свой Регион от разной нечести прорядили. И чужой, откуда братаны приехали. И другие, откуда оптовики пожаловали, ныне покойные.

Так что сразу кучу «зайцев» убили. Точно — убили! А иначе как? Иначе с дурью бороться нельзя. Уговоры, акции, внушения тут не помогут. И даже сроки. А если так…

То лучше и надежней без судов, следствий, адвокатов, отмазок, взяток, замолвленных словечек и телефонного права. Без проволочек и апелляций. Единоличным решением, за всех — за следователей, прокуроров, судей, присяжных заседателей. И сразу привести в исполнение. По тем еще, по советским, законам, которые карали по всей строгости, не взирая на лица!

И не надо благодарностей. Не за что благодарить. Это просто работа такая. Грязная, как у мусорщика, ассенизатора или… чистильщика!

Антона Ивановича благодарить надо, который не половину, а две трети дела сделал. Если бы не он, то как узнать?.. А узнав — как мимо пройти? А стрелять — это дело не хитрое. Это любой может!

* * *

— Их всех… положили…

— Кого?

— Продавцов, покупателей и бойцов. Вчера при передаче товара. Всех до одного! Такое месиво — чисто расстрел.

— Откуда известно?

— Отовсюду. Со всех сторон. Все только об этом и говорят. Тут не нужны сексоты, здесь достаточно иметь уши. Торговцев положили, а деньги и товар ушли в неизвестном направлении.

— Печально… Ну, или радостно. Они же не картошкой торговали — зельем. Туда им всем и дорога. Чище будет.

— Криминал гудит. Никто ничего не понимает. Все косятся на всех. Силовики тоже открещиваются, чтобы под раздачу не попасть. Там миллионов пятнадцать «зелени» на кону было. Люди серьезно влетели. С двух сторон! Грядут большие разборки.

— Разборки, говорите? Это хорошо. А мы в них поучаствуем. Зачем в стороне стоять? Вбросьте через сексотов информацию. Так, чтобы усилить взаимные подозрения. Ну, вы понимаете.

— Понимаю. Я всё понимаю.

Пауза. И вопрос, который должен был рано или поздно прозвучать.

— Скажите… это вы?

— Что, я?

— Вы все это устроили? Я — навел. Вы — распорядились.

— Зачем бы мне это?

— Вот и я думаю — зачем? Из-за денег? Или товара? Какой ваш в том интерес? Деньги — понятно. Деньги для пользы дела послужить могут — сексоты немало кушают. Но товар? Он ведь бесследно пропал. А если после всплывет? Не здесь, а где-нибудь… Тогда что получается? Ведь от перемены мест слагаемых сумма, как известно, не меняется. Товар — он от кого бы ни пришел… Он и в Африке…

— Подозреваете?

— Сомневаюсь. Не поучаствовал ли я в банальной дележке?

Копает Антон Иванович. Привычка такая — слушать и слышать. А потом сопоставлять и делать выводы. Опасная привычка…

— Товара больше нет. Я вам координаты дам. Там грузовик сгоревший, один остов. Можете убедиться, хоть экспертизу сажи сделать. Сгорел товар. Синим пламенем.

Смотрит задумчиво. Хорош он на своем месте, потому что думать умеет. Но и плох… Потому что умеет думать. Правда, так не бывает, чтобы от сих до сих — умник, а после — дурак. Не дурак он. Ни там, ни там.

— Кто вы?

— Я вам говорил при первом нашем знакомстве.

— Вы про удостоверение? Бросьте. Знавал ребят из этих органов. Приходилось. Ни один литр вместе выкушали. Не похожи вы на них. По крайней мере, на этих современных. Не упустили бы они своего. Нынче не семьдесят первый год, чтобы за оклад и идею ишачить. Теперь всем деньги нужны. Я, грешным делом, подумал, что и вы… наняли меня, чтобы через сексотов к большим деньгам подобраться.

— Ну, так что? Может, так и есть?

— Если бы речь за одни только деньги шла, вы бы теперь на дно залегли, такой куш отхватив. Мне — полный расчет, а сами в бега. А вы тут и интриги плести продолжаете, рискуя потерять, что взяли. Непонятно это.

Хорошо мыслит. Опасно.

— Вы правы. Я оттуда. Но я не подчинен структуре. По крайней мере, полностью. Не все у нас зажрались. Есть люди, которые болеют за Отчизну и ставят задачи, которые я выполняю вместе с вами. А иначе… Иначе давно бы всё развалилось.

Смотрит Антон Иванович — сомневается. Хочет поверить, но что-то ему мешает. Работа — да, в русле задач. Но методы… Не наши методы. Трафик они прервали, но ведь всех положили! До человечка! Или лес рубят — щепки летят?

— А вы считаете, что лучше было бы официальный ход делу дать? Задержать всех, а они бы показали на следствии, что случайно мимо гуляли, а оружие там невдалеке нашли и сдавать несли. Что деньги первый раз в жизни… А в мешках должен был быть посевной горох с гречей, а им черт знает что случайно привезли. А потом бы вещдоки пропали, свидетели от своих показаний отказались, а присяжные пожалели отцов семейств и единственных кормильцев с букетом неизлечимых болезней. Так?

— Нет, не так! Это я понимаю — не дали бы ход следствию, развалили его на куски. Не первый год замужем. Я когда в системе работал, таких злодеев на нарах наблюдал, что мороз по коже. Только они с них благополучно соскальзывали, а мужики, которые за мешок картошки, — на всю катушку от Прокурора получали! Я после немало тех рож по ящику видел, в большие люди выбились.

— Ну, вот вам и ответ.

— Много вас таких?

— Зачем вам знать?

— Затем, что я никому не расскажу. Не успею. Вы ведь поэтому меня с больничной койки вытащили? Чтобы концы в… землю?

— Вы прозорливы.

— Не так уж трудно догадаться. Войду я в тему и… весь выйду. Так?

— Так.

— А раз так, то не надо играть со мной втемную. Будем считать, что я всё понял. И принял. Хотя… На место пожара всё же съезжу. Так и знайте!

* * *

Очередная сводка. События. Имена. Происшествия…

Карта Региона не на бумаге, а в голове, испещрена точками персоналий. В каждом населенном пункте, в каждом селе, в самом малом горном ауле прикормил Антон Иванович своего человечка и точно знает, что в том селе или ауле происходит. Может, не все, но — почти. Не держатся у людей секреты за зубами: кто-нибудь, что-нибудь да скажет. Один — одно. Другой — другое. Третий — третье. А если вместе все собрать, то общая симпатичная картинка получается. Как в цветной, сложенной из отдельных осколков, мозаике.

— Люди Хасана притащили новенький «мерседес» с российскими номерами.

— Угнали?

— Конечно, угнали, но говорят, что купили.

Хочется надеяться, что угнали, а не убили…

— Осман с Айдамиром сцепились. Не на шутку. Первая кровь пролилась.

— Ваша работа?

— Моя. Но там давно зрело, я лишь подтолкнул.

Это хорошо. Это — нормально.

— Слёт был старейшин родов. Говорили о России. Говорили: пока русские деньги дают, надо жить с ними в мире. Но были те, кто против, кто выступал за войну. Я взял на заметку по именам.

Хорошо, учтем.

— Джигит один из Европы вернулся, интересные вещи рассказывает. Будто наняли его на дело одно, за которое пять штук евро отвалили. И будто снова пригласили и он поедет еще, и по-легкому срубит.

— Трепотня?

— Скорее всего.

Ладно, это мимо, это не в тему.

— Контрабанда в рост пошла. Кто-то большой заказ скинул. Новые тропы пробили. Теперь все хотят в дело.

— Кто заказчик?

— Кто-то из России. Пока неизвестно, но в самое ближайшее время выясню. Полицейских убили…

— Слышал.

— Но политики тут нет. Просто разборки. Они одного местного барыгу за горло взяли, да передавили малость, и он родственников подрядил усовестить их. Разговора не получилось, зато стрельба вышла.

Это понятно. Учтём.

— Заказ на теракт пришел.

— Откуда?

— Неизвестно. Исполнителей ищут под готовый сценарий. Как будто и место определено, и время, и дело лишь за исполнителями, которых нужно чуть не три десятка.

— Так что же вы молчите? С этого и надо было начинать.

— Я не молчу. Тут разбираться надо. Смутно всё. И странно. Кто станет случайных исполнителей наугад шарить? Такие вербовки по своим идут. Или — снизу. А здесь — со стороны. Словно бригаду подбирают, чтобы евроремонт сделать. Нечисто здесь.

— Подробности?

— Обещали подогнать. За отдельный гонорар.

— Платите, не жмитесь.

Еще?..

— В одном районе третью невесту крадут.

— Ну, и что здесь такого?

— Так-то ничего — красивый восточный обычай, но девушек крадут строго из одного и того же рода. Похоже, кто-то хочет с ними насильно породниться. Могут случиться непонятки.

— Пусть случаться. Чем больше они сцепляются друг с другом, тем меньше им остается времени на нас. Поинтригуйте там. Нам свадьбы ни к чему. Нам лучше поминки.

— Не вопрос. Где задета честь женщины, там всегда найдется дело для настоящих мужчин! Сделаем в лучшем виде.

— Всё?

— Вроде всё.

— Небогато сегодня.

— Ничего, раз на раз не приходится. Завтра больше надёргаем.

— Ладно. Не забудьте дать подробности по теракту…

* * *

А подробности оказались весьма интересными.

Людей точно искали. Да не одного-двух, а массово. Что уже странно, так как теракты обычно толпами не творят — наймут человечка, нацепят пояс шахида или в машину угнанную посадят — и прощай. Взорвался смертник, прихватив с собой к Аллаху несколько или несколько десятков неверных. А там, на небесах, их уж рассортируют по принадлежности. А тут… А если это какое-то шоу? Или затевается что-то серьезное? Но что? Захват воинской части? Блок-поста? Райотдела полиции или, может быть, целого населенного пункта? Такое уже бывало и там точно десятки и даже сотни боевиков задействовались, а это уже на операцию почти армейского масштаба тянуло. Неужели снова? Но почему тогда чуть не на каждом углу?.. Хотя… Не на каждом! Информация проходила только по своим, по самым верхам через сексотов была слита Антону Ивановичу. Сколько у него было сигналов? Кажется, только два? Да, верно — два. От кого?.. От агентов, которые под большими людьми ходят, то есть вполне себе серьезные источники. Не с базара информация. Значит, можно ей доверять?

Нет, не будем торопиться. Потому что много непоняток — что за теракт, где, кого конкретно подбирают? Нужны хоть какие-то уточняющие детали.

— Антон Иванович! Есть новая информация по вербовке?

— Почти никакой. Мои люди интересовались: что да как, мол? Неохота далеко от дома уезжать, а так — с удовольствием, но им никто ничего вразумительного не ответил. Всё очень расплывчато, в целом, нужны бойцы с боевым опытом, которые крови не боятся. Так ее тут все не боятся. С измальства к крови приучены. В том числе к человеческой.

— А по специализации? Ну там, саперы, снайперы?

— Хоть кто, лишь бы стрелять умели.

— Пушечное мясо?

— Похоже на то.

— А если активнее пойти?

— На внедрение?

— А почему нет?

— Это дело серьезных кадров требует. Их раскроют, головы лишат и ко мне потянутся. Тут с бухты-барахты нельзя.

— Так у вас же людей, как в отделе кадров. Неужели подобрать нельзя?

— Людишек много. Да промахнуться нельзя. Ответственное это дело. Тут нужно с подходцем и не спеша.

— Ну так не торопитесь. Дня два у вас есть…

* * *

— Мансур, заработать хочешь? Больше, чем раньше?

— Кто заработать не хочет? Семья большая, всех кормить, одевать надо. Сына старшего женить — дом строить, машину покупать.

— Балуете вы своих детей, ох, балуете!

— Положено так! Чтобы невесту в дом привести — тот дом иметь надо. Как иначе?.. Зато у нас отцов и дедов в интернаты для престарелых, как у русских, не сдают и за порог не выставляют. Я до конца жизни в семье самым уважаемым буду, хоть даже больным, хоть даже с кровати не встану. А потом мой сын старшим станет. А потом — его сын. А у вас что — сын вырос, из дома ушел и родителей забыл. Не правильно так…

Тоже верно. У всякого своя правда есть. И у Мансура. Не бросит его сын, что бы ни случилось. И не из-за дома и машины, а из-за вековых традиций, которые обязывают отцов и матерей почитать…

— Тем более, чтобы сыну дом добрый построить — много денег надо.

— Много.

— Могу подсобить.

— Что хочешь за дом?

— Ты говорил, теперь людей ищут, чтобы в Россию ехать?

— Ну да. Дело затевается. Какое — не знаю, но, кажется, большое.

— А коли ты согласишься и поедешь? Ты же офицер бывший.

— То-то и оно, что бывший. Это когда было?.. Когда — на погонах — СА, когда Советская Армия! Тогда все служили. Или срочную, или после училища. А теперь такой армии нет, как и Советского Союза. Так что я от присяги освобожден. Мне теперь только Аллах указчик! А в драках я не участвую ни с той, ни с другой стороны. Ты же знаешь, я в руки оружия не брал и крови на мне нет.

Ну это, допустим, не факт. С кем ни заговоришь, на них ни на ком крови нет. А войнушка тем не менее всерьез была. Кто-то же на ней тогда воевал? Впрочем, были и такие, которые нейтралитет пытались соблюсти. Да не у всех вышло. Редко у кого. Нейтралы — они для всех плохи, все норовят их к стенке прислонить!

— Ну так что, Мансур?

— Я теперь соглашусь, а меня на нары лет на десять за соучастие. Или пристрелят. Мы же не знаем, что затевается. Зачем мне это? Это игры для молодежи, которой пострелять хочется. А я автомат натаскался вдоволь еще тогда. Мне теперь мотыга милее.

— Боишься?

— Боюсь. Дурак не боится! Не смерти, я под ней ходил. Но коли меня посадят или убьют, кто семью кормить станет, кто о них позаботится?

— Ты и позаботишься. За нары — не беспокойся, от нар прикроем. Откупим, если что. А коли убьют, чего не бывает, деньги на дом останутся. Да не на один.

— Дом дорого стоит!

— А я мало не предлагаю.

— В агенты вербуешь. Чтобы заслать?

— Ну ты же не мальчик, офицер бывший, понимать должен. Дело не простое, но и деньги не маленькие. Ты столько за десять лет не заработаешь. А что касается вербовки, так ты — уже…

— Я своих не сдавал!

— Так и тут не будешь. Мне только понять, что и где затевается, чтобы остановить. И все целыми останутся — и ваши, и наши. Ты же не мальчик, ты отец, без пяти минут дед, ты же понимаешь, что кровь никому не нужна. Зачем пацанам гибнуть? Зачем дом строить, если его после из орудий расстреляют или танками раздавят? Война — дерьмо.

— Это так.

— Ну, вот и подумай. Я имен с тебя не попрошу. Я только — в общих чертах. И все вы домой вернетесь. Живыми. А ты еще и при деньгах. Полсуммы заранее выдам наличными деньгами. Риска никакого. Первый дом, считай, обязательно построишь. Так что ничем ты не рискуешь — я рискую.

— Ты? Чем?

— Тем, что ты полсуммы возьмешь да кинешь меня. А мне за них отчет держать!

— Я не русский урка, я за свои слова отвечаю! Я Аллахом поклянусь.

— Ну тогда думай. Ты не согласишься — другие согласятся. Деньги всем нужны. Сыновья у всех есть…

Нахмурился Мансур. Велик соблазн. Где ему еще деньги взять на дом и хозяйство? Не один у него сын, а трое и всех надо обустроить. А что касается Антона Ивановича, так он у него давно на крючке, потому что подписочку дал и денежки получал. Не раз. И информацию — вначале по чуть-чуть, всем известную, а после поболе… Так что — замазан он. Хоть не по самые… но грязь налипла изрядно, и если что, его не пожалеют. И чем дальше, тем больше он влипает. И рано или поздно… А так есть возможность одним махом деньги взять и с Антоном Ивановичем распрощаться.

— Подумаю я…

Думай, Мансур, думай. Глядишь, чего и надумаешь. А мы пока еще поищем. Из тех, кто посговорчивее и кому сильно деньги нужны.

— Хасан, заработать хочешь?

— А кто же не хочет? Долги у меня большие.

— Да? Долги отдавать надо… Если хочешь, я тебе помогу…

* * *

Его собственные корреспонденты. Ну, то есть журнала. Журналисты ведут расследования, забираются в каждую щёлку, берут «интервью».

— Тут интересные дела вытанцовываются.

Вот денежки из России на строительство.

— Ну?

— Поступление на счет Министерства.

— Откуда платёжка?

— Оттуда. Пришлось немного заплатить. В рамках разрешенных лимитов.

Ну-ну.

— Вот общество с сильно ограниченной ответственностью.

— С учредителями из Министерства?

— Ну да… Это как водится.

— И возврат в Россию половины суммы?

— Нет. Деньги сразу в офшор укатили.

Ну да, Регион еще тот, тут можно особенно схемами не заморачиваться. Сюда ревизии с неохотой ездят и ничего, как правило, не находят. Дырка тут. Как в кармане. Бездонная. Впрочем, не только здесь. Схема типичная и где-то невинная по нынешним временам.

Пробил сметку на строительство свечного заводика или ста километров автодороги — получил под нее денежки — откатил кому и сколько надо — размазал сумму по подрядчикам, которые принялись «исполнять» фронт работ, для чего поставили вагончик и наняли двух рабочих с лопатами и носилками туда-сюда землю таскать. Отчеты пошли и рапорты бравые и вслед просьбы… на выделение дополнительных средств, потому что возникли непредвиденные трудности. Кто надо подсуетился, по большим кабинетам пробежал, объяснил, убедил, пообещал, подписал дополнительную смету и денежки в Регион сбросил. За понятным вычетом… И так год или два — это как придется. Иногда и вовсе дело забывается и спускается на тормозах, потому что все своё уже получили и потратили.

Счетная палата, случается, встревает, обсчитывает и указывает. Всё указывает и указывает… Мол, воруют и тут и здесь. Повсеместно. На что ей говорят: «Спасибо!» — копайте дальше, как те рабочие. Потому что не до них. Если всех ловить — рук не хватит.

Но бывает, что и случается. Вдруг… Зацепляется какая-то шестерня государственная за другую и проворачивается слегка. На пол-оборота. И начинаются разборки. Снизу.

Рабочих тех двух и прораба нанятого — под микитки и к следователю: куда деньги дели, выделенные государством под важный объект? Те руками разводят — не видели! Сами зарплату ждем со дня на день. А работу свою честно сделали. Вон — земля. Целая гора — оттуда до сюда перенесённая.

Зачем перенесенная?

Чтобы, согласно плану генерального подрядчика, оттуда обратно в следующем году перетаскать. Ну, рабочих тех и прораба, понятное дело, под суд. И бухгалтера, который ни сном ни духом, а лишь платежки подписывал.

А руководители где? Которые обязались?..

Не здесь — там. Где не достать и не привлечь — в краях теплых и нашим Органам неподотчетным. Нежатся на пляжах с подругами, проживая нечестно заработанные деньги. Ну, или честно, потому что все так.

А через годик, когда всё уляжется, можно с новой сметкой по старым каналам, потому как все заинтересованы и более всего — дающие, потому что эти уж точно ничем не рискуют. Поэтому если вдруг, ненароком, что-нибудь такое построят — с перерасходом сметы раз в десять, Руководители наши растроганно ручки жмут, по плечу хлопают, удивляются и говорят: «Ну ведь можем же, когда захотим!» И пресса подхватывает и оды хвалебные поет на тему «мы рождены, чтоб сказку сделать былью»! Подумаешь — в десять раз, могли вообще ничего не сделать, а тут глянь-ка… Обычное это дело. Тут если всех ловить — кто в креслах останется? Только секретарши.

На заметку взять можно, но бороться с этим не отсюда, не с Региона надо. И не ему. Обух плетью не перетереть… Но желательно отследить потоки — куда денежки пошли. Если на личные нужды: яхты, виллы и любовниц, то это не страшно. Это нормально. А вот если целевым образом, на третьи счета…

— Проверьте все проводки и подшейте к делам.

К личным, где на всякий персонаж свой компромат копится, который может пригодиться, когда за кадычок его ухватить понадобится.

— Что еще?

— Инвесторы западные схемку предлагают преинтересную: когда туда много, а обратно чуть…

— О чем речь?

— О заводике одном, от оборонки. На нем отвалы с вредными отходами производства, которые, говорят, можно в дело запустить, если линию прикупить и полученный продукт на заводы стройкомплекса гнать за хорошие деньги…

А вот это уже серьезней, потому как контакты! Может, это только воровства касается, что — полбеды. А вдруг чего посущественней? Может, это как у Антона Ивановича: вход — рупь, а выход — на тысячу тянет. Импортные контакты это их епархия. Такое мимо ушей лучше не пропускать.

— Подготовьте детали. И вообще, присмотритесь к этому делу.

— Хорошо…

И так каждый день! Сети широко разбросаны и гребут всё подряд: и крупную рыбу, и мелочь пузатую, и тину, и мусор донный. Хотя, бывает, зачерпываешь малька полудохлого, а из него потом такая акула вырастает… И поэтому весь этот улов надо рассортировать и разложить по полочкам в порядке возрастания интереса и степени срочности. За что-то тут же схватиться, а что-то в долгий ящик отложить.

Но не отбрасывать, не выбраковывать окончательно! Даже самый пустяковый пустяк! Потому что сегодня тот или иной фактик кажется бесполезным, а завтра, с другим сцепившись, может совсем иной вес приобрести. И такое за собой потянуть!.. И никакие компьютеры здесь не в помощь, потому что они лишь складывают и хранят. А вот сопоставлять, сравнивать и замечать — тут только голова. Которая на плечах. И всё во внимание брать должна. И ничего не забывать. Если, конечно, на тех плечах усидеть хочет!

* * *

— Куда тебе, Мансур? У тебя возраст, семья. Зачем тебе с автоматом бегать — это дело молодых. Мы переходом пойдем, а у тебя одышка, сердце. Что же нам за тобой плестись?

— А ты за мной бегал, меня догонял? Вы, молодые, всё больше языком трудитесь, а руками-ногами не больно любите. Год назад, помнишь, когда у Ибрагима сын в лесу потерялся, кто его сутки в горах искал и нашел — ты? Нет, ты пошел, да вернулся, потому что все дороги замело и нужно было снег по пояс топтать. Так кто из нас слабее?

И это — правда! Так и было! Один Мансур в сугробах тропу пробил, след нашел и по нему мальчонку, который чуть не замерз. А остальные раньше свернули, из сил выбившись.

— Или ты хочешь со мной силами помериться? Тогда давай, посмотрим кто сверху будет! Кто сверху, тот и прав!

— Ты, Мансур, будешь. Ты в борьбе чемпион. Тебе у нас равных нет. Это все знают!

— Так что ж ты говоришь про слабость мою?

— Так ведь мы не бороться будем, воевать.

— Я с автоматом в обнимку бегал, когда ты еще за мамкин подол держался. С тех пор не разучился. Почему не хочешь брать меня? Скажи прямо, как мужчина!

— А убьют тебя, Мансур, с кем дети останутся?

— Мои сыновья уже не дети! Они уже настоящие мужчины. Старший сын всех поднимет!

— Ну, ладно, Мансур, уговорил. Пишу тебя. Только ты потом не жалуйся.

— За меня не бойся — за себя бойся. А я за себя отвечу хоть перед тобой, хоть перед Аллахом! Скажи, когда готовым быть?

— Не знаю, Мансур. Сам не знаю. Мое дело бойцов собрать, а когда выступать и куда, мне неизвестно.

— Что же мне дома сидеть — ждать? А если ждать, то сколько?

— Жди. Мы предупредим тебя. Не забудем. Вот тебе деньги. Остальные после дела. Отдыхай, с детьми возись, а как время придет, мы тебя вызовем…

Кивнул Мансур. Вышел. А ночью в укромном месте встретился с Антоном Ивановичем.

— Всё в порядке. Я договорился.

— Когда?

— Не известно.

— А может, тебе не сказали?

— Нет, вижу, не знают они. Никто не знает! Сказали, быть готовым в любое время. Посоветовали сумку с вещами заранее собрать и рядом держать.

— Если что-то станет известно…

— Я понимаю, я сообщу.

— По другим делам на меня теперь не выходи. Только если что-то очень серьезное. Не хочу тебя лишний раз опасности подвергать. И ты не рискуй.

— Хорошо. А деньги?

— Не бойся, не забыл. Здесь в конверте треть — для начала. Когда тебя вызовут, получишь еще треть. Остаток после дела отдам. Тебе… Или твоему сыну. Сам на него выйду.

— А если обманешь?

— Не обману. Можешь ему сказать, что я деньги должен. Если не отдам, пусть меня убьет. Иди, не светись.

Надеюсь… уверен, что всё будет хорошо.

У тебя.

У всех…

* * *

— Сколько протолкнули?

— Троих. Двое надежных, в одном сомневаюсь. Но там не просто, там кастинг, как в сериал — бойцы в очереди стоят.

— Хорошо платят?

— Хорошо обещают. Убедительно. Говорят: работа пустяковая и быстрая, а оплата серьезная. Тем, кого отобрали, часть денег сразу дают, а это убеждает.

Что же это за работа такая, что ее с авансом оплачивают? Редко такое бывает, а ну как боец с деньгами исчезнет или погибнет раньше времени? Пропали денежки? Кто же такой щедрый?

— Проработайте для них каналы связи — основной и резервный.

— Уже проработал. Прикупил с рук несколько мобильников с номерами. Мейлы завел. Соответственно, и их номера взял, и родственников на крайний случай. Объяснил что к чему: как звонить и что говорить, чтобы подозрений не вызвать.

— Что у нас еще?

— Так, по мелочи — убийства, разборки, воровство. Банда сколотилась чуть ли не из подростков, которые хотят в соседнем Регионе инкассаторскую машину взять.

— Со стрельбой?

— Да, они по-другому не умеют. Им проще из гранатомета шарахнуть, чем что-то придумывать. Торопыги они. Стволы купили, теперь бегают, тренируются.

— Какой банк?

— Сберегательный. У них там какой-то приятель работает — рассказал про то, как и какие суммы возят. Вот им сразу и приспичило. Опасные пацаны, потому что еще без мозгов. Много людей положить могут.

— Хорошо, я предупрежу местные органы и охрану банка. А вы этих джигитов постарайтесь придержать.

— Как?

— Я дам утечку в прессе о готовящемся нападении, а вы им почитать подсуньте. Ну, или родителям! Может, они после этого остынут. А если нет… Мы не виноваты. Что еще?

— Оптовая партия оружия…

А вот оружие — это интересно.

На тему оружия лучше сесть, потому что, когда у тебя что-то покупают, ты можешь по заказу понять для чего. Это уже проходили — не здесь, далеко. Там через тему оружия удалось много чего размотать.

— Проработайте рынок вооружений.

— Зачем?

— Не зачем, а для чего. Торговать будем.

Смотрит Антон Иванович недоверчиво.

— Да, покупать и продавать. Без наценки. И тех, кто у нас станет стволы и пластид покупать, на заметку брать. На один-два автомата — наплюем, потому что по мелочи торговать не будем, а кто больше закажет, тех отследим. Особенно по пластиду и дистанционным взрывателям.

— Хитро, — одобрительно усмехнулся Антон Иванович. — На оптовые поставки сядем, чтобы боевики, идущие на серьезное дело, сами к нам приходили? И таким образом сами на себя наводили?

— Что-то вроде этого. Мне нужно знать закупочные и продажные цены, рынки и каналы поставок и всех, кто зарабатывает оружейным бизнесом. Там как-никак конкуренция.

— Сделаем, не вопрос. Поспрашиваем агентов, выясним, склеим картинку. А кто торговать будет?

— Вы, Антон Иванович. Ваши люди, которых вы наймете…

— Да?.. Вот чем не занимался, так это поставками оружия!

— Теперь придется. Дело хорошее, потому что информативное. Это как в сказке: кто ухватит лисий хвост, тот может вытянуть целиком всю лиску. Вы ведь хотели, чтобы я был вами откровенен. Ну, вот теперь не жалуйтесь. Работайте.

На сегодня всё?

На сегодня, да. А вот на завтра…

* * *

Ржавая, побитая машина, «газель» местных электросетей. Третий день возле будки подстанции подвисла. Чего-то там электрики меняют, распутывают и таскают. Какие-то провода. На двери табличка «Не влезай — убьет». И череп с перекрещенными костями.

Прохожие к машине и электрикам уже привыкли. Всем на нее наплевать. Вначале сунулись было, спросили: «Электричество отключать будете?» Им ответили: «Нет, отключений не будет. Профилактическая работа». Ну, и ладно. Пусть себе работают.

А внутри машины — ничего себе, уютно. Стол монтажный, полочка на стене, два ноутбука. Термос с горячим кофе, лепешки, микроволновка. Деревянный топчан, застеленный цветастым одеялом. Музыка негромко играет. Под потолком кабели на манер антенны, от них вниз брошен «хвостик». Собственно, это и есть антенна. Направленная. По экрану ноутбука бегают какие-то кривые: выпрямляются, затихают, потом опять скачут вверх-вниз, как кардиограмма.

На голове «электрика» наушники.

Гудок… Гудок… Гудок…

«Электрик» прихлебывает кофе, лениво слушает. Пишет на флешку. Ему все эти разговоры по барабану, он их не понимает, тем более на чужом языке. Его подрядили, привезли сюда чуть ли не с Дальнего Востока, попросили мобильные послушать. Конкуренты плохое замыслили, хотят чужой рынок захватить, свои палатки поставить и товар гнать. А это не хорошо.

Понимаешь?

Всё он понимает, но в голову не берет: нужны ему чужие проблемы… Ему свои решать надо. У него ипотека непогашенная и еще кредит на машину. И оклад в НИИ связи тридцать тысяч. Так что, халтурка вовремя подвернулась. Неделю здесь посидит, такие бабки срубит, какие в родном институте за год не заработаешь. Щедрые клиенты оказались.

Бубнят голоса. Пишет программа и архивирует в отдельный, скрытый файл. Если кто-то что-то неладное заподозрит и в «газель» сунется, то никаких следов не обнаружит: на ноуте — фильм, в наушниках — попса, в руках — пассатижи, на столе куски обкусанных проводов. Такой натюрморт. И никаких проблем. Можно только радоваться.

— Алё!..

— Здравствуй, Осман.

Дернулась, заплясала линия на мониторе.

— Здравствуй, дорогой. Давно тебя не слышал.

— Как твое здоровье, отец, мать, братья?

— Спасибо, хорошо. А у тебя?

— Слава Аллаху, никто не болеет, все здоровы… Как наши с тобой дела? Набрал людей?

— Почти совсем набрал. Все спрашивают, когда дело будет?

— Будет, Осман. Обязательно будет. Скоро будет. Клянусь, долго терпеть не придется.

— Ты поторопись. Люди долго ждать не умеют, занятия себе находят, к родственникам уезжают. Я теперь их набрал, а потом снова собирать придется…

Голос Османа, вербовщика Мансура. И других.

Вон его дом, в ста пятидесяти метрах, на который Мансур указал. Там он людей встречает, с ними разговоры разговаривает. Поближе к нему помятая «газелька» электросетей встала. Только без толку! Ничего разговоры Османа не прояснили. Никакой конкретики, никаких имен, названий и чисел. Совсем — ничего! Да и самих разговоров — раз два и обчелся.

Что-то планируется, когда-то будет, не известно где…

— До свидания, Осман. Передай поклон родителям и жене!

— Обязательно, брат!

Выпрямилась кривая записи. Затихла. Улеглась. Тишина. Только тихая музыка и провода на столе, стенах, потолке и даже на полу. Такая работа у «электриков», что весь в проводах. Такая — вахта…

* * *

Странно всё это. И тревожно. Когда не понятно, что происходит, остается предполагать самое худшее. Только что это — худшее? Можно только гадать!

Мелко гребет сеть Антона Ивановича — что только в нее не попадает. Но остальное, ладно, наркотики, нападение на полицейских, кровная месть, хищения в особо и менее крупных размерах, торговля оружием и даже местные теракты, вблизи дома — всё это укладывается в стандартные схемы, всё там понятно.

А здесь — нет! Здесь иные масштабы просматриваются, потому что три десятка бойцов и каждому — аванс. А просто так деньги никто разбрасывать не станет. Деньги — это серьезная заявка!

Да ведь и не один Осман может быть! А ну как другие вербовщики отыщутся? И разговоры… Такие, что без имен и даже прозвищ. Неинформативные разговоры, какие местные вести не умеют, потому что обязательно что-нибудь да ляпнут! А здесь — нет, много слов и никаких зацепок — ни личностных, ни географических. Как будто шпионы между собой общаются. Напрягает всё это… Надо бы это дело взять на особый контроль. Может, конечно, это всё паранойя и бойцов собрали, чтобы стенка на стенку с соседним аулом схватиться или торговцев по-крупному пугануть… Но тут лучше переборщить. Лучше — перебдить! Чтобы после локоточки с досады в кровь не кусать…

* * *

— Собирайся, Мансур. Твое время пришло.

— Когда?

— Через час за тобой заедет машина.

Ну где час, там и два. У нас всё так — плюс-минус. Но, всё равно, очень быстро. Нужно собраться, дать распоряжения по дому и хозяйству, попрощаться с родственниками. И еще… дать весточку Антону Ивановичу.

Смутно на душе, нехорошо. Уходишь из дома, а вернешься ли — неизвестно. Не на прогулку и охоту отправляешься. Может, последний раз близких видишь и младших детей по голове гладишь. Одно радует — гонорар двойной — от Османа и Антона Ивановича. На такие деньги можно не один дом построить и не одну свадьбу сыграть. И даже если не станет его — не пропадет семья, обеспечил он ее, своей жизнью рискуя. Получить бы только те денежки. Найти тот, на один звонок, телефон. Набрать номер. Гудок… Гудок… Голос Антона Ивановича.

На этот номер абонент на той стороне ответит, где бы он ни был и чем бы ни занимался. Голым из ванны выскочит, штаны не надевая, потому что этот номер в приоритете.

— Да.

— Здравствуй, Исмаил…

Хотя какой он Исмаил…

— Я срочно уезжаю. Буквально через час. Когда вернусь, не знаю. Ты у меня денег занимал, теперь они нужны.

— Понимаю тебя. Скажи сыну — сегодня передам. А он тебе сообщит.

Теперь поторопиться… Выйти в Интернет, набить письмо. Ничего не значащее: «Зульфия прибывает автобусом в шестнадцать десять. Встречайте». Скинуть. Убедиться, что ушло. И дать контрольный, на один гудок, звонок… Отрубленный на первом гудке. И тут же сообщение про тетю Зульфию и автобус.

Время?.. Пятнадцать пятнадцать. В остатке пятьдесят пять минут. Нужно успеть.

Машина, типичная для этих мест, не новая «Приора». Неброского цвета с никаким водителем. Такая в глаза не бросается. Такая — в упор не замечается!

Доехать, не спеша, не нарушая, чтобы в ДТП не угодить. Встать на параллельной улице, с которой просматривается дом Мансура. Позвонить водителю, нанятому на этот случай, но который ни разу своего нанимателя не видел. Сказать спокойно, с ленцой в голосе:

— Здравствуй, дорогой! Подготовь машину и жди моего звонка. Как позвоню, поедешь по названному адресу и оставишь машину на обочине. Ключ зажигания сунешь под коврик, документы — в бардачок. И прибери в салоне и одеколоном побрызгай после себя. Мне даму везти.

Хохотнул водитель, потому что всё понял: шеф даму снял, но на своей тачке везти не хочет, а ну как жену или подруг ее случайно встретит и спалится? А так — нет. Ай, молодец! Настоящий мужчина! И щедрый, потому что машиной пользоваться дает, лишь изредка ее забирая, когда по бабам идет. Только требует, чтобы никаких висюлек на ней не было и бак всегда полный.

Еще один звонок, еще одному водителю.

— Приготовь машину и жди звонка… ключ под коврик… Меня ждать не надо, машину после заберешь. Бензин проверь, а то прошлый раз я еле до заправки дотянул.

Итого две машины в резерве. Надо будет только перехватить их где-нибудь на маршруте, чтобы пересесть. Тут всё в порядке.

Время?.. Шестнадцать пятнадцать. Ну, а когда у нас вовремя…

Остановился автобус. Гуднул. В автобусе пассажиры под завязку. Значит, полный сбор.

Из дома вышел Мансур с большой спортивной сумкой. За ним — домочадцы. Попрощались коротко. Мансур махнул, сел в автобус. Поехали, пока по параллельной улице. Куда?.. А черт его знает.

Поворот. Еще поворот. Теперь придется высунуться. Дальше дорога одна. Первый звонок:

— Поставь машину на трассе возле шашлычной Ибрагима. Ну, ты знаешь. Только подальше поставь и сам уезжай, мне подругу светить нельзя, она уважаемого рода. Увидят, и меня, и тебя на куски порежут. Понял?

Как не понять? На Кавказе в такие дела лучше не соваться. А то — отлетит. И… прилетит. Может, он чужую жену или дочь соблазнил и теперь с ней кувыркается? А это дело чревато! Тут можно на обиду запросто нарваться, потому что знал и не сказал. И помогал! Так что, никто любопытствовать не станет. Надо ему это!

Второй звонок:

— Подгони машину на перекресток и жди. Я тебе позвоню, куда дальше ехать, я пока сам еще не решил… Далеко? А ты поспеши! Мне сильно надо. Я там минут через тридцать буду. По трассе. А ты напрямки… Если что, ремонт за мой счет. Опоздаешь — машину заберу. Моя дама ждать не любит.

Отлично. Этот выкатится вперед километров за сорок и будет ждать…

Автобус. Едет не спеша. Отстать от него метров на семьсот и пропустить между ним и собой машины. Только где они тут? Это не Москва или Питер, здесь пробок нет. И машин — всего ничего. Только если упряжки пропускать… Трудно здесь со слежкой.

Еще отстать, чтобы на пределе видимости. Авось не заметят, не обратят внимания. Пять километров до шашлычной. Никаких поворотов нет. А если на целину свернуть надумают, то можно будет заметить.

Теперь набрать скорость, обогнать, свернуть, припарковаться.

Где машина? Стоит. Поблизости никого. Притереться почти вплотную. Выйти. Досадливо хлопнуть по капоту, мол, эх! не повезло, накрылся движок. Хорошо, что другую машину подогнали! Открыть дверцу и достать из-под коврика ключи. Хотя и вторые, запасные, есть.

Мимо прошел автобус. Чуть выждать… Поехали. Опять не спеша, опять пропуская вперед машины и отставая на максимально возможное расстояние. Дальше дорога прямая. Можно ехать не особо прячась, потому как все туда едут. Но и не высовываться.

Что там дальше? Развилка на две стороны, где должен второй водила ждать. Если успел… Должен успеть, ему дармовые колеса нужны.

Вон он — стоит.

Куда автобус свернет? Направо… Что там дальше? Тридцать пять километров без перекрёстков до следующей населёнки.

Позвонить: «Поезжай направо, по трассе, до…» Рванула машина, обогнала, умчалась.

Едем… Пока едем… Пустая дорога, как космос. Нехорошо.

Автобус еле плетется. И ему следом приходится, а это рано или поздно может вызвать подозрение. Почему легковушка сзади движется как приклеенная? Надо отстать, остановиться, исчезнуть из зеркал заднего вида. Вот здесь… Демонстративно выйти, размяться, до ветру сходить, чтобы аргументировать остановку. Это если кто-то смотрит. Вряд ли, но… на всякий случай. Грабли тоже иногда стреляют… Раз в год. А если сегодня именно этот день? Сходили? Застегнулись? Поехали.

Автобус громоздкий, виден издалека. Большое село. Затормозили. Неужели сюда? Нет, водитель вышел, что-то купил в киоске, поехали дальше.

Водитель — рост где-то сто семьдесят, телосложение плотное, чуть сутуловат, лицо вытянутое… Это обязательно, хотя и по привычке. Запомнить, составить словесный портрет.

Еще двадцать километров. Всё, пора менять «колеса»! Пересадка. Новая машина другой марки и цвета. Отстать максимально, до предела видимости. Автобус хоть плохо, но различим, а вот низкая легковушка, да еще в зеркала — вряд ли.

Едем. Подъем… Поворот… Спуск… А где автобус?!

Сошёл, на грунтовку сошёл! Отметить место — куда он, куда дорога? Карта…

Можно попытаться рискнуть. Вжать педаль газа в пол. На вид дерьмовая машинка, развалюха, а на самом деле движок форсированный и новенький с намотанным километражом. Вот так бывает — все сматывают, а ему наматывать пришлось.

Сто двадцать… Сто сорок… Сто семьдесят… Больше на такой дороге не выжать. Удары ям в обода. Плевать, потом колеса поменяем. Поворот. Наперерез грунтовки. Забираемся на холм. Берем бинокль, оглядываемся…

Вон он! Плетется по бездорожью. Юго-юго-запад. Строим маршрут дальше. До следующей высотки.

Ходу! Влетаем наверх. Бинокль. Осматриваемся…

Нет автобуса. Пропал!

Значит?.. Значит, где-то свернул. Вряд ли далеко, не станут они колеса бить на длинные расстояния. Раз с трассы сошли, значит, немного им ехать оставалось. Очертим квадрат интереса — отсюда досюда и сюда. Где-то там они! А вот где конкретно?.. Можно, конечно, покататься, посмотреть следы, но… лучше не соваться! Квадрат поиска определен, а дальше дело техники…

* * *

Техника нынче стала доступной. Раньше камеры надо было к шарам воздушным привязывать, к моделям самолетов присобачивать и даже к почтовым голубям пришпиливать. А теперь милое дело — прикупил квадрокоптер подороже да покруче, аккумуляторы поставил помощней, перекрасил снизу в цвет неба, отъехал подальше и запустил, чтобы побаловаться. Это игрушка, в которую даже взрослые с удовольствием…

Набираем высоту.

Не страшно, что высоко, потому что камера заменена на профессиональную с самым высоким разрешением. Видно каждый камушек… И сама «игрушка» выросла в цене раз в десять.

Смотрим… Смотрим… Смотрим по площадям, километр за километром…

Ничего…

Едем дальше. Встаем. Запускаем…

Ах, какая досада — погода нелётная, даже для игрушек! Села облачность, зарядил дождь, и ни хрена не видно. А низко над землей не полетаешь.

Тогда Антон Иванович… Не может такого быть, чтобы никто из бойцов домой весточку не бросил, не исхитрился, несмотря на запреты. Никогда южные ребята не будут настолько дисциплинированы, чтобы своего мнения не иметь. Это же не немцы, которым довольно «ахтунг» написать, чтобы они — ни ногой. Опять же водитель, который их вез — метр семьдесят, плотного телосложения… И номер автобуса.

— Есть у вас, Антон Иванович, кто-нибудь в полиции, чтобы поинтересоваться, куда тот водитель ездил в означенное время? Только без напора, аккуратно, вскользь? Сказать ему, что неизвестный автобус ребенка на дороге сбил и с места ДТП скрылся. Вот и приходится искать, спрашивать, протоколы составлять… Сделаете?

— Сделаем…

Везде у Антона Ивановича свои люди имеются. И в полиции, и в прокуратуре. В каждой конторке своими ушками пророс…

Ну что, нашел?

Нашел. Как не найти?

Спросил?

Спросил. Да ничего не узнал. Темнит водила.

Ладно, нажимать пока не будем. Но если иного выхода не сыщется, придется с ним поговорить всерьез. Выпотрошить. И… Устроить ДТП с самыми тяжкими последствиями, чтобы никаких подозрений. Но это на самый крайний случай.

Еще варианты? Должны же быть какие-то! Какие? Что еще может на них навести, вытащить из логова? Подвоз продуктов? Ну едят же они что-то? Причем не мало, если в тридцать глоток! Это вариант. Только сколько ждать придется, может, они на месяц запаслись?

Что еще? Какое-нибудь ЧП? Например, если с кем-то из близких тех бойцов что-то случится? Сообщат ему? Неужели ему не сообщат? Не может такого быть! Он тогда сильно обидится. А обиды здесь чреваты…

Пожалуй, это вариант! Если кто-то из родственников умрет и надо ехать на похороны? Или тяжело заболеет? Или с домом что-то случится, или с хозяйством?

Вот и выход…

* * *

В одном населенном пункте, в одну из ночей, около одного из домов загорелся сарай. Заполыхал, как свечка. От сарая занялся дом. Пожар — это такая беда!

— Пожар! — закричал на улице кто-то.

Соседи вскочили, сунулись в окна, увидели зарево и забили тревогу. Очень вовремя. Из полыхающего дома успели вынести всё ценное и всех спасти, но сам дом сгорел больше чем на половину. Такая вот неприятность.

Родственники схватились за головы и хватились хозяина дома, которого в этот момент рядом не было. А без него пожарище никак не разгрести.

И вопрос — решился…

По грунтовке ехал уазик. Ехал и ехал, молотя колесами разбитую грунтовку, увязая в лужах. А над ним летала незаметная «игрушка» с видеокамерой.

Машина ехала за погорельцем. Потому что от самого его пропавшего дома и с его родственниками. А как же иначе? Иначе никак! Пожар — дело серьезное.

Машина свернула с грунтовки, потом еще завернула, потом встала в колее. Приехала… Очень интересно… Какие-то сараи, напоминающие полуразрушенные телятники, забор. И фигурки людей, которые высыпали встречать машину.

Вскоре, довольно быстро, машина поехала назад.

Вот и всё. Вот оно — логово!

* * *

— Чем вы там занимаетесь?

— Бегаем, прыгаем.

— Зачем?

— Говорят, чтобы знать, что делать на месте. Чтобы не растеряться. Там на земле план нарисован — где входы, где окна, так вот мы по нему. Как блохи.

— А о деле не говорят? Где по-настоящему скакать придется?

— Нет. Ничего не говорят. Я пытался спрашивать.

— Жаль. Но, может, потом, когда вернешься назад, что-то узнать получится.

— Может быть…

Посмотрел внимательно, спросил:

— Дом вы мне спалили?

— Ну что ты, конечно, нет! Пожар — это стихия. С кем не случается?

Хотя какая стихия, когда со спичками и бензином, поздно ночью… Конечно, они! Иначе своего человечка оттуда вытянуть бы не удалось. А так ему сразу увольнительную дали на поправку дел.

— Но ты не переживай, мы же понимаем. Вот деньги на восстановление.

Немаленький конверт. С немаленькими деньгами.

— Только расписочку напиши, как будто в долг взял. Чтобы никто ничего не заподозрил.

— А на кого писать?

— На кого угодно. Вот, можешь на этот паспорт. Здесь на всё хватит, и даже на мебель и скотину.

Ну, и ладно… Даже если они… Здесь точно на ремонт хватит. И даже на новый. Щедрые у него хозяева. Тем более никто не погиб и даже вещи…

— Ну ладно, распорядись да поезжай обратно. А то они возьмут да снимутся без тебя. А это плохо. Мы там без тебя как слепые будем.

Хотя — не слепые, потому что еще два сексота есть. Но тут чем больше — тем лучше. Как говорится, кашу маслом…

* * *

Жужжат моторчики. Крутятся пропеллеры. Квадратная пластмассовая рамка плавает в небе. Туда-сюда-обратно. В рамке торчит видеокамера с добротным, просветленным объективом. Вниз уходит «картинка» и выводится на экран ноутбука.

Панорама. Дать увеличение. Приблизить землю. Что там?..

Люди. Маленькие, как цветные шарики булавок. Ходят-бродят…

На земле выложены камушками какие-то линии. Но камушки видны не все, потому что линии местами прерываются, исчезают в траве. Восстановить их можно только, если отслеживать людей, которые ходят вдоль «стен».

Ходят, потом вдруг прыгают на пустом месте, как будто через что-то перескакивают, бегают внутри, залегают… Залегают по всем четырем сторонам. Без всего. Просто плюхаются на животы, отчего становятся хорошо видны.

Но, наверное, точнее наверняка, там, на месте, они будут не с пустыми руками. Перед ними будут автоматы или даже ручные пулеметы. Полежат, встанут, отойдут подальше, опять побегут, ныряя в несуществующие окна.

Вывод первый: значит, эти выложенные в узор камушки — здание. Точнее его периметр. То есть готовится захват или удержание какого-то дома, судя по масштабам — не маленького.

Вывод второй: бойцов готовят всерьез, раз заставляют десять раз на дню отрабатывать одни и те же приемы.

Вывод третий: судя по многочасовому «залеганию» фигур, они готовятся к долговременной обороне, так как находятся чуть ли не перед каждым «окном» или «дверью». Отсюда вопрос: зачем им захватывать и удерживать какое-то здание? Если там ценности, то их надо хватать и по-быстрому утаскивать. А они не спешат… Значит, скорее всего, они захватывают не просто пустое здание, а захватывают заложников. Конечно, это не факт, но повод серьезно задуматься.

И это есть вывод четвертый, хотя и не окончательный. Но более всего близкий к правде жизни. И самый опасный, поэтому за основу надо брать именно его.

Они хотят захватить какое-то здание и набить его заложниками!

Какое здание? А вот это вопрос! Выложенный камушками план в подробностях не рассмотреть, можно лишь примерно набросать его — стены, окна… Судя по размерам, точно не коттедж и даже не типовая пятиэтажка, так как нет подъездов. Вход всего лишь один или два — понять трудно. А если вход один…

Что-то это здание смутно напоминает… Но что? Большие пространства, много окон, вход… Черт!.. Очень похоже на школу! Неужели школа? Значит, они собираются захватить школу с учениками и учителями. И еще, как водится, прихватить как можно больше прохожих с улицы. Для количества. Конечно, в школе охрана… Но кого могут остановить два невооруженных пенсионера? Точно не этих! Не пойдут же они с авторучками против автоматов!

Ну что, берем этот вариант за рабочую гипотезу? Похоже на правду, очень похоже… Дело серьезное! Школа, в которой тысяча, а то и побольше учеников, — это такая бомба…

Нет, не зря Антон Иванович в поте лица… Не зря сексотов с руки кормит, не зря с ними дружбу водит.

Ох, не зря!..

* * *

— Антон Иванович, дело есть.

— Какое?

— Пару человечков на работу принять надо бы.

— А я что, отдел кадров, чтобы в трудовых книжках печати ставить?

Ну, конечно, отдел. Кто еще личико подставить может? Только он один. Его лицо «светить» можно, потому что не навсегда. Ненадолго…

— Кого принять?

— Разведчиков. Фронтовых.

— А у нас что, фронт?

— У нас всегда фронт: мы с одной стороны, а все другие — с другой.

Это да. Судя по рапортам сексотов, война идет не на жизнь, а на смерть. Полномасштабная, с сотнями жертв, потому что все друг дружку…

— Когда они приедут?

— Не они к вам, а вы к ним. Вначале во Владик, потом в Мурманск.

— Куда?! Ни черта себе!..

— Билеты вам уже заказаны.

Чем дальше — тем лучше. Много они не узнают, но всё равно лучше подстраховаться…

Мужчина средних лет, спокойный, уверенный в себе.

— Здравствуйте.

— Вы, кажется, фронтовой разведчик?

— Будем считать — да. По крайней мере, так написано в личном деле в графе «воинская специальность».

— В реальном деле участвовали?

— Случалось. В чем состоит моя задача?

— Отследить объект.

— Какой?

— Это не важно. Объект расположен в чистом поле, подходы открытые. Нужно наладить скрытное наблюдение.

Мужчина кивнул.

— Самим лучше не высовываться. Люди в том лагере серьезные, промашки, если что, не простят. Вы понимаете…

Опять кивнул, всё понял. Не в первый раз. Кто-то за кем-то хочет проследить, желая остаться незамеченным. Может, за любовницей, может, за конкурентами, может, за партнерами. Обычное дело.

— Наблюдение круглосуточное?

— Так точно. Ни на минуту без пригляда не оставлять.

— Одному не справиться. Я должен спать хотя бы четыре часа в сутки.

— Я понимаю. У вас будет помощник.

— Лучше два. И смена раз в неделю для отдыха, чтобы глаз не замыливался.

— Как скажете, хоть пять.

— Оплата?

— Тысяча баксов в день. На всю бригаду.

Подумал, подсчитал, прикинул.

— Тогда довольно двух будет. По шесть через шесть.

Правильно рассудил. Если оплата чохом на всю бригаду, то зачем с кем-то делиться? И это хорошо: чем меньше будет посвященных, тем меньше риск расползания информации.

— Вы согласны?

— Да. За чем или кем смотреть? Что фиксировать?

— Людей, машины, события… Но самое главное, нужно не пропустить момент, когда люди соберутся массово покинуть лагерь. Необходимо тут же дать сигнал.

— Каким образом?

— У вас будет спутниковый телефон для экстренной связи.

— Хорошо. Остальное, я так понимаю, на месте?

И еще человечек с профессией и опытом:

— Слежка… объект… оплата… Согласны?

А чего нет, когда дело знакомое и такие бабки!

Всё? Нет, не всё.

Еще два перелета в другие города. И еще два бойца для формирования второй автономной бригады. Она не будет знать о первой и заляжет по другую сторону «объекта», в этом случае рисковать нельзя! Сигнал должен быть получен во что бы то ни стало!

— Согласны?

— Согласен…

Ну, тогда в дорогу.

* * *

Ночь. Кромешная южная темень — хоть глаз коли. И еще мелкий, моросящий дождик. Очень хорошо, что дождик, луны нет. Конечно, можно отсмотреть местность через приборы ночного видения, но кому это надо? И что они могут увидеть, когда не знают, куда смотреть?

Два человека в темных комбинезонах лежат себе на боку, но не отдыхают — ковыряют малыми саперными лопатками землю, снимают верхний слой, отбрасывают на расстеленный брезент.

Всё глубже и глубже.

Нормальная работа рядового пехотинца: землицу долбить что летом, что зимой, что осенью под проливным дождем, чтобы окопы полного профиля, землянки, переходы между ними и для офицеров особый блиндажик в три наката.

Такая солдатская жизнь. Ткнуть, надавить корпусом, подцепить, отбросить…

На полметра уже углубились, так что теперь можно поактивнее, не боясь, что тебя противник засечет.

Ткнуть, надавить, подцепить…

А потом можно на колени встать, и дело еще веселее пойдет, потому что можно где-то ногой придавить, где-то ботинком отгрести.

Камень… Ах, какая неудача… Окопать со всех сторон, покачать. Вроде не «мертвый». Подналечь вдвоем, приподнять на раз-два, откатить. Но не бросить, а закопать по самую макушку в грунт, чтобы случайный наблюдатель не увидел, не удивился: откуда вдруг камушек взялся, которого вчера не было?

Дальше вглубь пошли, как роторные экскаваторы. Без отдыха и перекуров, чтобы успеть до света. Обязательно успеть! Как если бы на нейтральной полосе НП рыли. Где если не успеть, то можно опоздать и пульку от утреннего снайпера в башку заполучить или гранатку в ямку от вражьего караула.

По пояс встали. Другие лопатки перехватили, тоже саперные, но побольше.

По плечи ушли.

Спорится работа, хоть и в пол-уха, потому что один роет в полную силу, а второй, нет-нет да и выглянет наружу, прислушается, отсмотрит местность, отдышится, чтобы после как крот…

Готово дело!

Стенки подровняли. Накатили сверху притащенных стволов, набросали веток, застелили брезентом и пленкой. Накидали грунт, выровняли. Аккуратно положили срезанный ножами дёрн.

Любо-дорого! Как будто и нет здесь ничего — холмик, травка, веточки-цветочки.

И еще валяется, где и был, небольшой наполовину сгнивший ствол дерева. В нем дупло. А от дупла дырка вниз сквозь крышу блиндажа. А в дырке стереотруба тридцатикратного увеличения с отличной немецкой оптикой. Это не просто блиндаж, а НП, на манер полкового. Только вот соседей справа-слева нет, нет и прикрытия, траншеи, ведущей в тыл, горячего довольствия раз в сутки… Это не армия. Одни они на этой передовой…

Хотя почему одни? С другой стороны так же ковыряется, вынимая грунт, другая пара. И тоже уже крышу навели… Но только не знают они друг о друге…

Теперь землицу вынутую по местности разнести, в лужи и ямки насыпать, чтобы не выделялась она цветом, не навела на блиндаж.

Всё? Вроде всё!

Вот и рассвет забрезжил. Серенько стало, предметы из тьмы полезли размытыми очертаниями…

Осмотреться внимательно: всё ли нормально, не забыли ли что-нибудь? Нет, не забыли. Нырнуть в узкий лаз, закрыть его пробкой из дёрна.

Один на спальничек упал — отсыпаться. Другой к трубе присел, в которую пялиться ему неотрывно. Через четыре часа смена. Следующая смена через шесть — чтобы выспаться. Предстоящей ночью можно будет видеокамеры вперед, поближе к периметру, вынести. Техника — она всегда в помощь.

Ну, что там видно? Да почти ничего. Развалины какие-то, на первый взгляд заброшенные, нежилые, с облупленными стенами и осыпавшейся штукатуркой. Но окна пленкой забраны и на крыше свежие заплатки.

И люди появляются. Бредут поодиночке в отхожее место. Потом обратно.

А если выходят толпой, то двигаются друг за другом, как по линеечке, или ложатся животами на грунт и лежат по полчаса. Иногда поворачиваются, осматриваются. Когда поворачиваются, лица показывают, можно сфотографировать.

Щелк. Щелк…

Машина… Номерной знак… Водитель… Груз… Что-то привезли — судя по общему оживлению — жрачку. Так и есть. Откинули борт, растаскивают какие-то коробки и газовые баллоны. И целого, живого барана за шкуру тащат! Сейчас зарежут и зажарят. А через полчаса высунутся на улицу с котелками и ложками… С дисциплинкой у них не очень…

Уехала машина, не задержалась.

Отметить время в журнале учёта. Это обязательно, это по Уставу. И по привычке. «Приход — уход». Поели… Покурили… На «полигон» потянулись по линиям ходить. Такая у них жизнь. Не пыльная.

И чем дольше они будут тут воздух пинать и баранов кушать, тем больше денег прибудет. Так что, пусть не торопятся. Никто в претензии не будет…

Время… Просыпайся сменщик — вставай пришел!.. Твои шесть часов начинаются. Вахта!..

* * *

И тут вахта. Но со всеми удобствами, потому что отдельный домик, кухня, туалет, тахта, телевизор… Вполне цивильная обстановка. В холодильнике — еда, на плите — чайник.

Посреди комнаты мольберт с начатой картиной. Краски-кисти-карандаши, видно, что домик заслуженный художник снял. На случай, если кто посторонний сунется. Легенда у него такая — «живописная».

Во дворе машина, в баке бензина под самую горловину. И вторая в гараже — на случай, если первая не заведется.

И не только эти две машины, а еще двадцать штук, прикупленных с рук и капитально отремонтированных, расставлены на трех трассах на расстоянии до трехсот километров в глубину. Пришлось раскошелиться дела ради. Потому что неизвестно, куда двинутся эти головорезы, остается прикрыть все возможные направления. Особенно — северное, на юге граница, там и одной «запаски» будет довольно.

Стоят машинки недорогих марок и неброских цветов на платных стоянках или в частных дворах. Может, пригодятся, а может — нет. Большинство не пригодятся — точно. Но даже если две-три понадобятся, то и тогда эта покупка оправдает себя! Ведь время будет тикать на минуты! Поздно будет «колеса» искать. Тут надо сильно заранее подготовиться!

Вот такое у него НП, из которого до любой дороги рукой подать — пять минут подскока. А им на автобусе, по грунтовкам, всяко разно вчетверо дольше. Так что запас времени есть. Лишь бы сигнал был. Лишь бы они не проспали.

Но так, чтобы две бригады, и обе сплоховали, — это вряд ли. Ребята серьезные подобрались и понимают, что если налажают, то денег могут не получить вовсе. Так что остается только ждать. Ждать и разгребать текущую работу, которую никто не отменял. Просматривать по «спутнику» сайты, на которые Антон Иванович сливает информацию. Выуживать ее из гигабайтных пустых текстов, которые никто никогда читать не станет, соединять, сращивать, расшифровывать…

Сводки… Сексоты… Происшествия…

Живет Регион своей обычной жизнью — ворует, торгует, убивает, угоняет, ссорится… Так — по мелочи. Хотя вот здесь и здесь требуется присмотреться. Нужно запросить подробности.

На это — обратить внимание! И вот это дело не пропустить… Но все же главное событие готовится не там, а здесь.

Ведь не зря же в одном месте собрали тридцать хорошо оплаченных головорезов, которые бегают вдоль камушков, как малые дети.

Точно, не зря! Так что, надо ждать. По ощущениям — со дня на день! Пока ждать!..

* * *

Шесть часов. Смена. Шесть часов… не отлипая от окуляра стереотрубы, просматривая картинки с камер видеонаблюдения, записывая события в журнал наблюдений.

Течет себе размеренная жизнь НП. Капают минуты, как капли просочившиеся через пленку крыши. Но и денежки капают. И немало уже накапало…

Люди… Всё те же, прежние. Никаких новых лиц. Ходят вдоль камушков почти с закрытыми глазами. Просто так ходят — убивают время. Болтают о чем-то. Лежат, положив головы на руки. Может, даже спят… Распустились ребята. Безделье, оно сильно расслабляет, кажется, что всё уже умеешь, уже привык к полевому быту, уже ищешь себе приключений. Хуже нет для личного состава, когда делать нечего.

Машина… Очередного барана привезла, баллоны заправленные.

Обступили водителя, что-то спрашивают. Поди, о доме, о семье или просто сплетничают — кто родился, кто женился, кто помер? Скучно им тут на высылках.

Забросили в кузов пустые баллоны, захлопнули борт. Машина тронулась.

Зафиксировать время…

И с другой стороны, с другого НП, смотрят, фиксируют — машина, номер, водитель… барана привезли… баллоны увезли… Полный дубляж, хотя и под другим углом зрения. Это хорошо, потому что «мертвых зон» нет. Как на ладошке «объект» со всех сторон виден.

Проходочка, вдоль камушков. Прыжки. Залегания. Собрались в кучку, что-то обсуждают… Смеются…

Отбой… Подъем… Обед…

По распорядку…

* * *

Еще баран. Еще баллоны. Ведут какого-то бойца. Помогают сесть в кабину — похоже, приболел.

Надо отметить, кого именно, сфотографировать и зафиксировать время.

Убыла машина.

Обед… Послеобеденный отдых… Разбрелись бойцы кто куда… Тишина. Покой. Умиротворение. Просто пионерлагерь какой-то. Впору родительский день объявлять.

Но тишина обманчива.

Вышел командир, сказал что-то — побежали бойцы, подтянулись, построились в две шеренги. Слушают внимательно.

Командир говорит энергично, рублено. Команды отдает. На часы показывает…

Неужели?

— Смирно!.. Вольно!.. Разойдись!..

Разбежались бойцы, попрыгали внутрь «фермы», пропали.

Всё? Отбой? Показалось? Похоже, что так…

Безлюдная тишина.

И вдруг показался первый боец. Вышел не в привычном, заляпанном грязью, камуфляже, а в цивильной одежде — в брючках и пиджачке. Гладко выбритый и причесанный. За ним второй в спортивной куртке и белых кроссовках. Ай да модник!

И третий. И четвертый…

И все в разном, как толпа прохожих на улице. Не узнать бойцов — так преобразились! Просто дефиле модное.

Вышел командир в гражданке — в джинсах, ботиночках и пиджачке. Не командир — стиляга с Тверской.

Крикнул…

Командир хоть и разряжен, как манекен в витрине, но его услышали, засуетились, построились по росту, встали. Из помещения выбежали последние, одетые в гражданку бойцы. Торопясь, воткнулись на место.

Все? Все…

— Равняйсь!

Подтянулись, замерли. Странно, смешно выглядел этот пестрый разномастный строй! Все в пиджачках, кроссовках… Но всё же это подразделение — не толпа!

— Смирно!

Разом дёрнулись, повернули головы…

А вот и автобус! Едет, покачивается на грунтовке, как корабль в шторм. Приближается…

Достать спутниковый телефон. Где он?.. Всегда рядом на самом видном и доступном месте. Для него всё и от него зависит всё — в том числе заработок.

И в другом блиндаже потянулась рука к аппарату.

Раскрыть. Поднести к «окошку», которое было предусмотрительно устроено в крыше. Выбить пробку. Свет! Яркий дневной свет. Набрать номер.

Гудок… Гудок… Отбой.

Так было договорено: дать предупредительный звонок на всякий случай, если что-то начнется.

Теперь нужно наблюдать.

Автобус въехал в периметр. Остановился. Лица бойцов повернулись к нему. Приличный автобус, не какой-нибудь древний, залатанный и десять раз перекрашенный «пазик» или «Икарус».

Командир призвал к порядку. Что-то сказал бойцам. Распался, рассыпался строй. Бойцы бросились в «казарму», стали споро выбегать с сумками на плечах и в руках. Ни дать ни взять туристы.

Водитель открыл грузовой отсек. Побросали сумки. Сели в автобус. На лицах оживление. Засиделись ребята в поле. А тут креслица, занавесочки, экраны телевизионные.

Командир поднялся на подножку и дал последний инструктаж двум бойцам в камуфляже, чтобы прибрали здесь «под метелку, чтобы никаких следов». Махнул рукой — поехали! Автобус, переваливаясь, вышел на грунтовку.

Куда? Направо? Или налево?

Направо! Перешел с одной колеи на другую. Значит, маршрут на восточную трассу. Здесь вариантов не много: либо туда, либо туда.

Набрать номер. Гудок… Гудок…

Раздраженный голос:

— Аллё. Кто это?

Сказать коротко, условленной фразой:

— Мне бы Вику услышать.

Еще более рассерженный ответ:

— Нет тут никакой Вики! Вы не туда попали! Не звоните больше!

Гудки…

«Вика» — это на восток. По первой букве для легкого запоминания. А если бы «Зина», то на запад. Но попросили «Вику»… И тут же еще один звонок:

— Позовите Вику к телефону…

Не спят разведчики, бдят. Увидели, не пропустили. Ни те, ни другие. Ай, молодцы. Спасибо им! Они свою работу сделали — вовремя отмашку дали. Дальше ими займется Антон Иванович — обогреет, рассчитает, попугает, напутствует. Он же — отдел кадров…

Всё — забыли. Не до них теперь. Они уже прошлое. А будущее — сокрыто мглой.

Автобус повез бойцов хрен знает куда. Не понять зачем. Но теперь можно будет узнать. Нужно будет!

Если, конечно, успеть!..

* * *

Дверь… Крыльцо… Машина…

Завелась с пол-оборота. А как иначе, когда она новенькая, только из салона, хотя пришлось ей сделать постпродажную подготовку: где-то молотком долбануть до вмятины, где-то рашпилем пошкрябать, где-то замазать, где-то на стекле скол нарисовать. Чтобы не выглядела как новенькая, а стала как старенькая. И в глаза не бросалась.

Выезжаем. Поворот. Встаем на трассу. Проезжаем двадцать километров, сворачиваем на заправку. Здесь будем ждать, но недолго — минут десять. Другого пути у них нет, только если повернуть назад, к границе. Но зачем?..

Пошло время… Две минуты. Пять. Девять. Ага!.. Вон он, автобус, показался. Вполне себе симпатичный.

Катит с разрешенной скоростью. Не нужны им лишние контакты с полицией. Шторы на окнах сдвинуты и лица… много лиц. Мужских, в большинстве совсем молодых. Ну, вот и познакомились…

Проехали. Выждать пару минут… Теперь можно.

Пристроиться в хвост, выдерживая километровую дистанцию. Прикрыться вон тем грузовичком, который примерно с такой же скоростью едет. Хорошо бы еще для верности кого-нибудь пропустить. Но все машины несутся с превышением.

Оглянуться — никто сзади не пристроился?.. Вроде нет. Дорога чистая до горизонта, если не считать пары тракторов и повозки.

Но лучше всё же…

Развилка.

В стороне, на стоянке запасная машина. Подъезжаем, пересаживаемся. Другая марка, другой цвет. Тоже только что с конвейера, но по виду не скажешь, на первый взгляд машинка убитая. И едет поэтому с такой скоростью.

Куда же они направляются? Далее граница с Россией. Ну, или…

Точно — свернули. Что там?.. Всё там — вокзал, аэропорт, развязки с выходом на другие трассы. Город там. А может, они недалеко? Может, они здесь хотят? Нет, чушь! В собственном доме? Нет, не может быть.

Пока идем по главной дороге.

Хорошо, что он заранее подумал, расставил несколько машин. В городе приходится притираться ближе и, значит, шанс быть замеченным возрастает. Правда, и машин между ними болтается больше.

Ну что, смена? Свернуть. Быстро сбросить эти «колеса» и пересесть на другие. Влиться в поток…

Не просто обеспечивать слежку в одиночку. Обычно такую «карусель» до десятка машин крутит, меняясь буквально через несколько минут. Говорят, «топтуны» из бывшего КГБ умудрялись до трех десятков сменных «бортов» задействовать, когда, к примеру, за посольскими следили. То фирма была!

Поворот… В сторону аэропорта. Неужели… Точно — туда! Значит, самолет. Следовательно — налегке. Оружие они на борт вряд ли протащат. Значит, оружие и боеприпасы отдельным маршрутом пойдут и будут ждать на месте. Наверное, так.

Хуже, если это «пустышка», а толпа бойцов — команда регбистов, собравшаяся во главе с тренером на товарищеские соревнования.

Или, наоборот, лучше. Потому что без жертв.

Хотя зачем тогда камушки? Авансы? И Мансур, из которого регбист — как из пастуха воздушная гимнастка. Нет, не будет легкого исхода, не будет!

Аэропорт. Автобус остановился. И мы встанем — бросим машину на стоянке. Ключи в бардачок. Антон Иванович потом распорядится, уберет ее с глаз долой, ну или какой-нибудь угонщик — не суть важно. Главное, чтобы она здесь долго не маячила.

Аэровокзал. Разделятся на группы? Да, так и есть — разделились по двое, значит, полетят разными рейсами. Предусмотрительно. Это чтобы исключить любые случайности. Судя по всему, их матч состоится при любой погоде.

С кем лететь?

Пожалуй, с Османом, с командирской группой. Он здесь всем заправляет. Какой их рейс? Не угадать.

Смотрят на табло. Судя по всему — ближайший.

Ростов? Или Нижний?

Ладно, не будем гадать, возьмем билеты на все ближайшие рейсы, чтобы не промахнуться.

— Мне до Ростова один… Как нет? А если в бизнес-класс? Ну и ладно, что дорого!

Ну да, по нему не скажешь. А надо соответствовать, чтобы не обращать на себя внимания. До отправления час двадцать. Вагон времени, если пошустрей крутиться.

Купить у одного уличного торговца пару телефонов с симками. И у другого пару. Найти в Интернете нужный телефончик, позвонить по ростовскому номеру.

— Здравствуйте. Хочу сообщить вам крайне важную информацию о том, что рейсом номер… в ваш город прибывает группа террористов. Да, именно… пятнадцать бойцов… Вы правильно услышали. Не важно кто. Считайте, доброжелатель… Не имеет значения откуда, важно, что знаю точно… По всей вероятности, готовится захват школы или детского интерната… Послушайте, я не шучу… Встречайте…

Отбой. Симку разломать и в урну. Телефон в кусты. Еще один звонок, по второму номеру, но уже в полицию.

— Да, террористы… Встретьте, пожалуйста… Доброжелатель… Но хорошо информированный доброжелатель… Потому что школа…

Отбой…

Теперь звонки по другой группе. В иные города, куда они предположительно полетят.

— Да… террористы… Да… Крайне опасные… Дети…

Всё!

Метнуться в ближайший бутик. Купить, не глядя, костюмчик, кожаное пальтишко, туфли за полугодовую зарплату продавца. Пожалуй, еще айфон, очки с затемненными стеклами и трость. Правильно подобранные аксессуары хорошо отвлекают внимание от лица. Как глубокий вырез у блондинки с пятым размером, где на лицо вообще никто не взглянет, а взглянув — забудет.

Через отдельный вход идет уверенный в себе джентльмен, как с обложки «Форбса».

— Добрый день.

Бросает дипломатик на досмотр, вертит в руках мобильник последней модели, на который все пялятся. Так и надо.

— Всё?.. Спасибо.

Подняться в самолет, плюхнуться в кресло, расположенное со стороны трапа. Глянуть в иллюминатор. Ну что, идут? Идут! Считаем: раз, два… пятнадцать… Всё, полный комплект.

Попросить плед, чтобы прикрыться. Бизнесмены — люди деловые и в самолетах обычно спят, чтобы на земле работать.

— И подушечку. Спасибо, больше ничего…

А теперь — подумать.

В идеале их встретят. Должны встретить, потому что пятнадцать террористов — это не пустячок. Правда, если этих возьмут, но они успеют сообщить об этом, то вторая группа может сняться с рейса. И скрыться из аэропорта. Ну да ладно, операция всё равно будет сорвана. А если ребята на местах серьезные, они успеют выбить из них информацию. И тогда…

Летит самолет.

В кожаном кресле бизнес-класса сладко спит какой-то господин. Позади него глазеет в иллюминаторы и на девушек-стюардесс «команда регбистов». Похоже, некоторые вообще первый раз в самолете летят. Ну ничего, прилетят.

— Пристегните ремни…

Пошли на посадку. Самолет прокатился по рулёжке, встал.

Они что, совсем охренели?! Возле трапа стоит полицейская машина. Одна!

Из нее лениво, вразвалочку, выбираются трое полицейских с автоматами, болтающимися на животах. О чем-то переговариваются, зевают, переступают с ноги на ногу. Трое! Они что, хотят втроем целую банду скрутить? Или это лишь прикрытие, а главные силы в стороне залегли? Например, вон те механики, копающиеся подле самолета. Или та парочка? И наверняка невидимые, залегшие в травке под маскхалатами снайперы.

Он поступил бы так же! Именно так!

Пассажиры потянулись на выход. И «команда регбистов»… Но внизу их придержали: «Простите, можно вас на минуточку?»

Напряглись, но отошли, в драку не кинулись. Командир подошел к полицейским, о чем-то с ними доброжелательно заговорил. Вытащил целую кипу паспортов и стал передавать по одному.

Два полицейских, скучая, отступили за машину. Молодцы! Правильно, оценили обстановку, прикрывшись бортами от мгновенного нападения. Теперь их легко не взять, только если через капот прыгать…

Полицейский полистал один паспорт… второй… третий… Ну же… Пора!.. Четвертый… пятнадцатый…

И… вернул их. Вернул и козырнул:

— Извините, гражданин. Всё в порядке. Можете следовать дальше. Еще раз… Служба такая…

Это как понимать? А как же снайперы?

А нет никаких снайперов! И вообще никого нет — только трое полицейских, которые среагировали на звонок и прибыли для проверки документов. Проверили и успокоились. Как будто террористы не имеют нормальные паспорта, а вместо них предъявляют специальные террористические удостоверения с фотографиями.

Не поверили ему, не восприняли всерьез! И что теперь? Успеть надо теперь, пока они не растворились в толпе и не исчезли из аэропорта.

Быстро заскочить в туалет — несколько минут в запасе есть, быстро им не уехать! Скинуть кожаный плащ, пиджак и ботинки. Очки и трость не нужны. Вытащить из сумки спортивную куртку, кроссовки. Зачесать волосы вперед, сунуть в уши наушники. Мельком, на бегу глянуть в зеркало. Похож… В смысле, совершенно не похож на прежнего бизнесмена с обложки «Форбса». И походочку, походочку другую — спортивную. Походка и жесты «рисуют» человека лучше, чем иной грим.

Пошел, чуть пританцовывая, музон слушает и жвачку жуёт. Такой вот не первой свежести, но молодящийся дядя. Привет, тусовка!..

И где они? Быстро отсмотреть стоянки такси, автобусов, маршруток… Нет их! Ну не могли же они сквозь землю… А если и не собирались?

Еще раз внимательно оглядеться. Быстро, но не суетясь. Точно, вон они, возле касс клубятся. Значит, здесь у них лишь пересадка на другой рейс. На какой? А не всё ли равно? Купить билеты на все ближайшие рейсы во все концы, хоть в Антарктиду! Какой-нибудь да совпадет.

Снова купить телефоны и симки. Сесть в кресло так, чтобы полный обзор иметь, а самому в глаза не бросаться. Остаётся только ждать.

Прошло полчаса… Час… Полтора…

— «Уважаемые пассажиры, объявляется посадка на рейс номер… Санкт-Петербург…»

«Регбисты» встали с кресел, разобрали сумки, засуетились. Значит, они… в Санкт-Петербург!

Звонок по телефону:

— В аэропорту… группа террористов из пятнадцати человек… Я прошу принять моё сообщение всерьез!.. Аноним… Что вам даст мое имя? Пятнадцать головорезов к вам летят… Цель — предположительно школа… Не спрашивайте, кто я… Патриот я! Можете отметить: Иванов. Надеюсь…

А что остается? Только надеяться! И сопровождать группу, как пришпиленному. Прицепиться, как репейнику к заднице.

Следовать за ними неотступно, неусыпно! До конца!..

* * *

— Молодцы бойцы, хорошо поработали! — Антон Иванович улыбнулся и протянул руку. — Выше всяких похвал!

Разведчики потупились. Не привыкли они, чтобы их хвалили так, вне строя.

— Вот ваш гонорар. Как договаривались — по тысяче баксов в день. Умножаем. И того получается…

Хорошо получается. Очень! Лучше, чем можно было ожидать! Обрадованные разведчики сунули конверты в карманы. Всё нормально — не кинули их… Собрались уходить. Но, позвольте, а как же напутственные слова?

— Хорошо потрудились… Но и вляпались! По самое не могу. Не за теми следили и не для тех. Это я вам по-приятельски говорю, чтобы между нами… И если эта история всплывет, то лет по пять строгача вам как с куста каждому! И это в лучшем случае, потому что Прокурор вдвое потребует! А вы как думали? Вы решили, что такие бабки за просто так платят. Э-э, нет!

Насупились разведчики. Хотя догадывались, что не всё здесь чисто. Если бы дело было чистое — гонорар другим был.

— Значит, так, затихаритесь по домам и забудьте всё, что здесь видели и слышали. И никому ни слова, даже собственной жене! Не здесь вы были, на курорте вы были — в Пицунде, в доме отдыха. Так всем и рассказывайте. Такой вам добрый совет. Поняли?

Молчат. Хмурятся.

— Мы можем быть свободными?

— Это от вас зависит. Если поняли, то будете свободными. А если нет…

Повернулись на каблуках, пошли к двери.

— Эй, стойте, погодите, задержитесь на минутку!

С дискомфортом уходить нельзя. Расходиться нужно без злобы, с положительными эмоциями.

— Вам еще причитается. Коли поняли.

И еще по конвертику с денежками. Компенсация за страх и чтобы держали язычки за зубками.

— Спасибо.

— Не за что! Заслужили! Такое дело провернули! Ей-богу, в личное дело благодарность бы вписал… жаль — нельзя. — И вопросик для проверочки: — Если еще какое дельце наклюнется, вас можно иметь в виду? Или как?

Подумали. Прикинули.

— Вызывайте. Если, конечно, без мокрухи и по прежней таксе.

Это хорошо, что они согласились. И что до того подумали, значит, точно молчать будут. Но даже если не будут, что они знают? Да считай, ничего! Кто их нанял, для какого дела, что за люди, которых они пасли, куда те после делись? Туман и неопределенность. Так что тут всё в порядке.

А учитывая, что они только Антона Ивановича видели и только с ним дело имели — так и вообще!

Спасибо, ребята, не подвели…

* * *

— Уважаемые пассажиры, через пятнадцать минут наш самолет совершит посадку… Температура воздуха… Экипаж…

Касание бетонной полосы… Остановка… Аплодисменты…

На взлётной полосе люди в камуфляже. Стоят полукругом. Автоматы на боках болтаются. Ну, слава богу, хоть здесь, во второй столице сработало!

Подали трап. Пассажиры спустились с небес на землю. И сразу в руки правоохранительных органов.

— Внимание! В аэропорту возникла чрезвычайная ситуация, связанная с обеспечением безопасности. Попрошу всех приготовить документы. И… принять наши извинения.

Это по-питерски. Это приятно.

Потянулись пассажиры с красными книжечками в руках.

— Проходите… Извините за беспокойство… Можете следовать дальше… А вас… я попрошу задержаться!

«Регбистов» попросили задержаться. Всех!

— Это не займет много времени. Простая формальность.

Переглядываются бойцы. А что делать, на автоматы голой грудью не попрёшь. И убежать не удастся — кругом гладкий, как стол, бетон. Даже спрятаться негде. Один автоматчик легко может целую толпу перестрелять. Как куропаток на взлёте.

Подъехал автобус с зарешеченными окнами и надписью «ОМОН». Задержанным пассажирам вежливо указали на дверь. Молодцы, хорошо сработали. Без шума и пыли.

Поинтересоваться у ближайшего полицейского:

— Куда их?

— А вам зачем знать?

Ну да, зачем, если всё закончилось… Или не закончилось?

От здания аэровокзала бежит какая-то дама на каблуках. И приличного вида мужчина. Что-то кричат на ходу, размахивают руками. Кто такие? Добежали.

— Извините, куда вы их, зачем?

— А вы, собственно, кто?

— Мы турагентство «Президент-тур Санкт-Петербург». Принимающая сторона.

— Кого «принимающая»? Их?

— Да. Мы встречаем их в аэропорту. Это уважаемые гости. Прибыли по культурному обмену. Они заплатили. Куда вы их везете?

— Пока в Горотдел, а там посмотрим. Вы только не волнуйтесь.

— Как не волноваться, когда у нас отель заказан и программа сверстана? Их достойные люди ждут. Так нельзя. Что о нас и нашем городе подумают?

— Не волнуйтесь, разберемся.

— Мы едем с вами!

— С ними?

— Можно и с ними. — Дама решительно забралась на подножку.

— Ну хорошо, поехали, только лучше с нами, вон на той машине…

Покатили…

Надо будет убедиться. Надо будет в Горотдел наведаться. Может быть, информашки подбросить. Правда, какой?.. Никаких порочащих фактов, кроме стадного топтания вдоль камушков у него на них нет. Только домыслы и интуиция. И даже аванс к делу не пришьешь — мало ли за что его отстегнули. Да хоть подарили, это ни под какие статьи не попадает! Ни один прокурор под такое санкцию не даст!

Надежда только на то, что их подержат до выяснения и они «поплывут». А он пока подумает, какой вброс сделать. Всегда можно что-то придумать!..

Аэровокзал. Стоянка такси.

— Мне в город.

— Какая улица?

— Я там сориентируюсь. Поехали.

Остановились у Горотдела. Перед крыльцом двухэтажный автобус. С надписью на борту «Президент-тур Санкт-Петербург». Солидная фирма, богатая. И путёвочки, поди, сильно недешевые. А автобус зачем?.. Ох, неспроста!

Напротив кафешка. Войти, заказать кофе. Потом можно и пообедать, чтобы растянуть время.

Только время тянуть не понадобилось. Раскрылись двери, и из Горотдела вышли задержанные. Все пятнадцать человек! А за ними экзальтированная дама и мужик. Вот, значит, как! Сели в автобус.

Срочно ловим такси!

— Куда?

— Пока прямо. Я адрес забыл, но постараюсь вспомнить, как добраться. Поехали, поехали…

Лабиринты улиц. Повороты. Старинные здания…

— Постойте, не спешите, я так быстро не могу сориентироваться.

Притормозил, поехал со скоростью автобуса. Дальше нужно было его лишь придерживать:

— Погодите, погодите… Нет, не здесь…

Еще поворот. Автобус встал. Не так уж далеко они отъехали. Отель. Не «Шератон», но вполне приличный — четыре звезды. Проехать мимо.

— Ага, кажется, здесь. Да, точно. Спасибо, что подвезли.

И что теперь? Не садиться же на круглые сутки в ближайшее кафе? Тут либо арендовать квартиру в здании напротив, либо, что проще, снять номер в отеле. Только надо прикид сменить. Где здесь ближайший магазин?

Подойти к стойке администратора отеля.

— Здравствуйте, мне бы номерок. Можно люкс. Даже лучше — люкс.

Люкс, значит, на одном этаже с «тургруппой». Можно услышать, если они соберутся куда-нибудь выйти. Или их увидеть, так как окна выходят на улицу.

— Вот спасибо.

Еще один фирменный автобус «Президент-тур Санкт-Петербург» замер у входа. Открылась дверца. А из автобуса… вышли еще «туристы», те, которые не улетели, а остались ожидать другого рейса. Прилетели. Что и следовало ожидать! Значит, группа соединилась, сошлась в одном месте и готова к работе.

Теперь надо спешить!

Вначале «колеса». Взять напрокат пару машин и поставить на ближайшие стоянки. Плюс — разменять побольше денег для частников. Плюс — телефоны на один раз с симками. Хороший бинокль. Фотоаппарат побольше, не чтобы качество, а чтобы рожу прикрывать. Оружие… Оружие не помешает. Купить лучше на рынке, можно на виртуальном, потому что к отелю сейчас привязан, как Тузик к будке.

Перелопатим доски объявлений, на которых всё можно найти, если уметь между строк читать… Вот подходящее объявление. Звоним.

— Я гляжу, у вас только пневматика? А травматы есть?

— Травматов нет. На них разрешение требуется.

— Ну тогда боевое. Лучше глок, чем макаров.

— Ты что, дядя, шутишь?

— Дядя не шутит. Дядя платит. Втридорога, потому что лишние деньги имеет. Две штуки баксов.

— Да?.. У меня ничего такого нет. Но я спрошу.

— Спроси-спроси. Найдешь, с меня пару соток.

Следующее объявление на доске, где коллекционеры старинным оружием торгуют. Но и новым тоже.

— Травмат нужен переделанный. А лучше что-нибудь посущественнее…

Нынче всё купить можно. Если очень надо. Свободный рынок… ну или базар…

— А ты, дядя, не из ментов часом?

— А что, если из ментов? Скидку сделаешь?

Шутку понял, засмеялся.

— Даже если мент, то какие риски? Мы просто про оружие разговоры болтаем. А их к делу не пришьешь. Я телефончик оставлю, кому интересно — пусть перезвонят. Заказ спрячут где-нибудь в укромном месте, район я укажу.

— А если ты кинешь?

— А если они кинут? Если продавцы боятся, то пусть вблизи места закладки своего человечка поставят. Я, как только ствол увижу, перезвоню и сообщу, где деньги. Это будет рядом. Если менты кого на деньгах повяжут, то доказать всё равно ничего не смогут. Случайный прохожий кошелек нашел. Так что рисков нет. А бабки есть. Причем хорошие.

— Ладно, поговорю…

Вот и ствол объявился. С доставкой почти к самому отелю. Всё? Всё! Теперь надо залечь и ждать. Выждать, когда они подставятся. Например, оружие получат. И тогда можно будет… Ну, не зря же они приехали в славный город на Неве! Не с достопримечательностями же знакомиться!..

* * *

— Петропавловская крепость была заложена на Заячьем острове в тысяча семьсот третьем году по совместному плану императора Петра Первого и французского инженера Жозефа Ламбера…

А до того был Исаакий. А перед ним Петродворец… Ну, сколько они еще по экскурсиям бродить будут? Стоят, гида обступив, слушают, кивают. Смотрят… Всё больше не на красо́ты, а на симпатичных туристок.

— Пройдемте дальше, — тронулся с места гид.

Притираться к ним большого смысла нет, можно издалека наблюдать. Народа здесь бродит много, затеряться нетрудно.

Бастионы, цейхгаузы, церкви… Два часа ходят. Полдень. Пушка пальнула. Несколько «туристов» вздрогнули и пригнулись. Инстинктивно, потому как помнили…

Еще час… Автобус. Обед в ресторане. Военно-морской музей. «Аврора»… Ужин.

Черт побери! Они точно все памятники и музеи здесь решили осмотреть? Или ждут кого-то? Или чего-то?

Приходится и ему ждать!

* * *

Автобус. Пассажиры проходят в салон. Гид суетится, поторапливает группу. Сегодня гид — очень симпатичная девушка в мини-юбке. «Туристы» заметно оживились и смотрят на нее с видимым удовольствием. Вчера они мрачнее выглядели, вместо девушки мужик был…

— Скорее… скорее… Сегодня у нас очень интересная программа…

Ну, да… «Посмотрите направо, посмотрите налево, посмотрите вперед…» И мне пора к машине. Уже четвертой за неделю. Ну, и куда сегодня?

Набережная… Мост… Медный всадник.

Ага, понятно, — сегодня Эрмитаж. Как без него, когда это главная достопримечательность города! Придется посмотреть картины великих мастеров. Он много чего успел здесь посмотреть, так что сам теперь по Питеру может экскурсии водить… Хотя приехал совсем для другого.

Эрмитаж так Эрмитаж. Давненько не был. С самого детства. Тогда у него были настоящие имя и фамилия, мама и папа. Было дело…

Автобус завернул на Дворцовую площадь. Машину пришлось бросить раньше. Потопал, на всякий случай прикрываясь пешеходами и фотоаппаратом, который может закрыть пол-лица. Где же они?

Сидят в автобусе. Осман, гид и пара «туристов» вышли и направились к кассам. Народу!.. В такой толпе спрятаться будет легко.

К этому автобусу подъехал еще один экскурсионный автобус. Встал рядом. Шторки задернуты.

Задернуты… А зачем задергивать шторки, если автобус экскурсионный? В нем туристы, они к окнам прилипнуть должны! Иначе для чего они приехали? Что за ерунда?

Дверца открылась. Но экскурсанты не вышли. В него полезли «туристы» из первого автобуса. Один за другим быстро скрылись в салоне второго автобуса.

Внутри здания послышался непонятный шум, на входе, возле касс. Что здесь вообще происходит?

Дёрнулась шторка. Выглянуло лицо в шапочке с прорезями для глаз. Взмах руки. Шторка упала.

Из автобуса с надписью «Президент-тур Санкт-Петербург» стали выпрыгивать один за другим «туристы» в натянутых до шеи шапочках.

Так что же это? Выходит, приехали?

Точно, приехали!

В здании что-то глухо бухнуло. И еще пару раз! Выстрелы? Да, стрельба! Мгновенная тишина. Растерянность. И тут же истошный женский визг. У входа в музей толпятся люди, никто ничего не понимает.

«Туристы», быстро исчезая в салоне автобуса, выпрыгивают на улицу с оружием в руках — пистолеты и короткоствольные автоматы. Долго не задерживаются — разбегаются полукругом, словно сети разбрасывают.

Из вновь подошедшего автобуса выскочили еще два десятка бойцов. Эти сверх лимита. Выбросили на асфальт какие-то огромные спортивные сумки. Новая группа, которую, вербовал не Осман. Откуда она прибыла с оружием под завязку? Что в сумках? Не важно… Не теперь! После…

Новые бойцы подбежали, присоединились к «туристам», воткнулись в цепь, заорали дурными голосами:

— Всем вперед! — Ткнули стволами в толпу, придвинулись. Эти, новые, были более организованными, знали, что делать. — Пошли, пошли!

Люди недоуменно озирались. Наверное, решили, что неподалеку снимают какой-нибудь сериал, и искали глазами оператора, режиссера, машины киногруппы. Но только это было не кино. Это была жизнь. Их жизнь.

— Шевелись, уроды!..

И всё равно прохожие не понимали.

Но тут какой-то боевик вскинул автомат и дал короткую очередь поверх голов так, чтобы пульки просвистели.

Толпа отшатнулась. Люди закричали, бросились врассыпную. Кто-то побежал к набережной, кого-то, как баранов, погнали ко дворцу.

Так разделились судьбы. Случайно, по воле рока.

Толпу сжимали, теснили ко входу в кассы. Одиночки еще пытались прорваться, убегали. Какая-то девушка ринулась через цепь, ее схватили, но она вырвалась, выскользнула из плаща, в который вцепились руки, побежала, упала, сломав каблук, вскочила на ноги, рванула по асфальту в одних колготках. Ее не преследовали, в нее не стреляли. Всем было не до беглянки. Подсчитывали не отдельных людей. «Загон» был массовым.

Вот какой-то мужчина попытался сбежать. Но его перехватили, остановили ударом приклада в лицо. Он упал, осел на колени, схватившись за глаза. На асфальт закапала кровь.

— Встал! Пошел!

Мужчину пнули, ухватили, встряхнули за шкирку, бросили в толпу. И теперь все поняли, что это точно не сериал, что это — всерьез.

Еще выстрел под ноги.

А со стороны набережной, от Невы, какие-то гудки, крики, суета. Затормозили два джипа. Из них выскочили люди в масках с автоматами на изготовку. Встали поперек проезжей части, оттесняя машины на соседнюю полосу. Пальнули по асфальту, так что пули пошли рикошетом. Машины, визжа тормозами, шарахнулись на тротуар.

Бойцы в масках быстро подскочили к окнам здания. Бросили, ткнули что-то за решетки. И еще набросали какие-то мешки сверху. Тяжелые, как будто с песком. Отбежали, встали, присели за джипы. Что-то нажали. Ахнули взрывы. Зазвенели, рассыпаясь по мостовой, стекла, загремели решетки. Выждали несколько секунд. Подбежали, дернули, отбросили остатки прутьев, расчищая себе путь, смахнули какие-то осколки. Подсаживая друг друга, прыгнули внутрь здания. Швырнули сумки не только здесь, но и с другой стороны. И еще с третьей… Снова прозвучали взрывы и автоматные очереди!

А у главного входа — совсем беда. Десятки растерянных, испуганных людей, которых теснят к зданию. И уже никто не может, никто не решается вырваться. Все оцепенели от страха. Толпа спрессовывается, пятится, отступает. Толпа — уходит! Уходит к дворцу!

А он тут, среди убегающих, которые спаслись, которые вырвались. Стоит один, в нерешительности, не бежит, не прячется за машины, потому что ему надо в толпу заложников. Там его место! Но как туда попасть? Как аргументировать свой безумный поступок?

А если он был не один? Если там его семья? Его возлюбленная? Жена? Тогда понятно — секундный порыв, желание быть рядом, помочь… Такое бывает!

Войти в образ.

— Маша! Маша! Ты где?! Маша!.. — Испуганный, ищущий взгляд… Играть, играть, даже если тебя никто не видит. Даже если кажется, что тебя никто не видит. — Маша! — Найти в толпе любое женское лицо и заорать истошно: — Маша! Я иду к тебе!!! — Подбежать, спотыкаясь, чуть не падая к толпе, протянуть руки.

Дёрнулся в его сторону ствол автомата. Не дай бог, не так поймут… Закричать, специально для них:

— Там моя жена, пропустите! Я к ней! Я с ней!

С ходу врубиться в цепь, не из толпы заложников, а со свободы. Это не укладывается в обычные представления. Замешкались, расступились боевики. Теперь, пока они его не рассмотрели, затереться между людьми, пролезть, протиснуться, обнять кого-то, прижать к себе не важно кого. Важно, что нашел свою Машу… Потом можно будет перед женщиной извиниться, сказать, что обознался. Но это потом!.. Задача выполнена: он со всеми, в толпе.

Снова выстрелы. В ответ испуганное молчание. Толпу прижали к лестнице, нажали, вдавливая в двери. Что там внутри? Хреново внутри! На полу лежат окровавленные охранники. Они, наверное, пытались что-то сделать, пытались остановить, и их просто пристрелили. Просто взяли — и пристрелили. А что они могли сделать против таких? Громко, давя на психику, воет сирена. Кто-то успел нажать сигнал тревоги.

Наверное, сейчас сюда прибежит охрана, наверное, вооруженная. И станет только хуже, потому что начнется стрельба, а здесь люди у стен, возле касс и на лестнице у перил — десятки людей. Все в ужасе и ступоре. Все чего-то ждут.

— Вперед. Пошли вперед!

По лестнице вверх, торопясь, побежали бандиты в масках, рванули в залы, загонять новых заложников.

Теперь нужно подумать… Решить… Он засветился, когда «искал Машу». Его могли запомнить. Вряд ли, конечно, в такой сумятице, но вдруг… Его видели и в самолете, и в отеле. Вдруг кто-нибудь из боевиков сможет его опознать? Нужно изменить внешность, быстро, пока всё не устаканилось. Потом будет поздно, даже невозможно. На это есть буквально несколько минут…

Кого изобразить? Старика? Хорошо бы: борода и усы скрывают лицо, делают его почти неузнаваемым. Но как быстро сделать бороду? Можно, конечно, попросить у кого-нибудь срезать косу, из которой… Нет, это фантазии. Может быть, снять волосы без разрешения, например с трупа охранника. Но могут заметить у него на голове проплешины и заподозрить неладное. И как всё это проделать в тесноте, в толпе? И клей будет импровизированный, ненадежный. Нет, рисковать нельзя.

Дамский облик тоже отпадает. Где достать одежду, подобрать по размеру обувь, найти косметику? И еще туалет… Вряд ли их будут водить в отдельные кабинки, скорее всего, куда-нибудь ближе. Так обычно бывает. Нет, это не подходит. Что же еще, чтобы кардинально и чтобы в упор не распознать?

Стоп, а если инвалид?..

Да, на инвалидов обращают внимание, но не на лица, а на их дефекты. Нужно хромать, выворачивать или подволакивать ноги. Вспомнить, как они ходят? Попробовать незаметно, чуть-чуть. Вот так вывернуть коленку и загнуть внутрь мысок, чтобы загребать им. Так…

Руки… Руки тоже деформированы в суставах. Нужно их слегка скрючить и загнуть пальцы. Загнуть, запомнить положение и никогда, ни при каких обстоятельствах не разгибать. Только так, только в напряжении… Получилось…

Теперь лицо. Взгляд чуть отрешенный и глуповатый. Это убеждает. В это верят. Можно чуть приоткрыть рот, при необходимости пустить слюну, потому что инвалид. Полный. Да, так лучше… давка, а тут инвалид! Тогда даже в упор, даже если его видели раньше. Даже, если запомнили! Как это сделать? Незаметно и убедительно.

Надо упасть… Да, упасть. И встать другим человеком. Подняться — инвалидом. Пока все толкаются, пока все еще растеряны и ничего вокруг не замечают. Упасть под ноги, полежать и встать, но уже с другим лицом и жестами.

Ну что, падаем? Вон под того мужика. По виду он не остановится, не протянет руки помощи, просто переступит. Этот то, что нужно!

Упал лицом в пол и, что есть силы, не жалея себя любимого, не давая ослабнуть хватке, расцарапать ногтями лицо от волос до подбородка. Полосами! По лбу, через глаз, по щеке. Жёстко.

Боль!.. Хорошо, что боль. И кровь! То, что надо!

И еще раз уже по раскрытой ране, по мясу, ногтями, чтобы глубже, чтобы быстро не зажило. И по второй щеке… потому что уронили и протащили, а на земле какие-то железки и кто-то на тебя наступил… Теперь вместо лица кровавая каша. Такое лицо точно не опознать! И даже когда подживет, то корки будут!

Ну что? Будем вставать? Ноги… Руки… Пальцы… Взгляд… На контроль. Теперь каждую минуту, каждое мгновенье придется помнить о них.

Когда-то их учили, натаскивали, заставляли «держать маски» сутками, неделями. Это очень трудно, просто невозможно для нетренированного человека. Сложно помнить, и рано или поздно ты забудешься, из-под маски вылезет настоящее лицо, то, которое ты скрываешь. Но он умеет. Его научили драконовскими методами Учебки.

Готов? Еще раз проиграть ожидаемую сцену: инвалид с разбитым, растерянным лицом, а все идут мимо… Нормально. Должно сработать.

Повернуться, застонать, привлекая к себе внимание. Видите меня? Замечаете? Должны заметить! Зрелище ужасное и кровь каплями. Ну же! Кто-нибудь!

Приостановился безудержный бег.

— Осторожно! Здесь человек. Здесь инвалид!

Спасибо тебе, добрая женщина, за помощь в легализации нового образа. Ты правильно закричала: «Инвалид!» Значит, всё в порядке, всё нормально.

Встать с трудом, пошатываясь. Кто-то подхватил под руки. Помогают идти инвалиду… И очень хочется пойти быстрее, побежать, а приходится «заплетать ноги», чтобы быть в образе, чтобы все заметили и запомнили.

Теперь мне здесь выживать вместе со всеми. И воевать за всех! Конечно, инвалиду в жизни всё сложнее, чем здоровому человеку. Но… в чём-то и легче.

* * *

Гробовая тишина. Хотя и шумная. Но после всего, что было, после выстрелов, криков, бега — тишина.

— Сели здесь!

Опустились прямо на пол. Слышны отдельные выстрелы и короткие очереди.

У всех испуганные, растерянные лица. Люди до конца еще не осознали, но уже поняли… Сходили в музей…

Крики, толкотня в дверях.

В двери толкают новых заложников. По пять, по десять человек, по одному. Загнали целую экскурсию в одинаковой национальной одежде. Собирают людей по зданию, рассыпавшись по залам, сгоняют в одно место.

Сколько их тут — уже несколько сотен! И иностранцы — масса иностранцев. Десятки! Говорят что-то разом, на многих языках. Обращаются к гидам, но те сами ничего не понимают.

Всё правильно они рассчитали. Это хуже, чем захват школы! Здесь иностранцы! Тихо не разойтись, не получится. Здесь информацию не закроешь и масштабы катастрофы не уменьшишь. Не скажешь: «Это наше внутреннее дело». Теперь задеты интересы подданных многих государств.

Ах, какой сценарий!

Новая группа в дверях. Кажется, индийцы, потому что все в чалмах. Возможно, богатые. Только что толку? Сейчас деньги не в счет, сейчас деньги не помогут. Ни рупии, ни доллары.

Выстрел в потолок для привлечения внимания. Или просто так, из-за куража и бахвальства — вот я какой! Посыпалась штукатурка.

— А ну, выстроились в ряд. На колени… На колени!

Встали, как на молитве, длинными рядами. Но никто не молился, хотя, возможно, время пришло. Вдруг начнут стрелять в затылок, двигаясь вдоль рядов? — решили многие. В голову приходит только самое худшее. И безумная надежда, что, возможно, убьют соседа или даже всех, но не меня! А мне повезет! Одному-единственному!

Послышалась команда:

— Сумочки, кошельки, телефоны бросайте вон туда, в кучу! У кого после найдем — пристрелим на …!

Гиды переводят сказанное иностранцам. И даже «на»… хотя им не понятна связь угроз и физиологии.

Посыпались телефоны, кошельки, деньги. Растет куча! Телефоны отчаянно звонят, одновременно звучат разнообразные мелодии, светятся десятки экранов, переливается, вспыхивает разноцветная гора, как новогодняя елка.

Бойцы с интересом выбирают из кучи понравившиеся им айфоны, разглядывают, тыкают пальцами в экран. Это сколько же для них игрушек прибыло!

В общую кучу телефон бросать не хочется. Но и оставлять при себе опасно, могут не посмотреть, что инвалид. Уронить аппарат под себя, незаметно затолкать ногой под батарею. Вдруг не заметят? Фотоаппарат, бинокль, оружие — всё осталось в машине.

Новая команда:

— Вывернуть всем карманы!

Решили проверить… Пошли бойцы по рядам.

— А здесь чего? Ну-ка покажи! Давай-давай!..

Забирают, что приглянулось, в том числе украшения для жен и сестер. Значит, не собираются здесь погибать, хотят вернуться домой!

Женщина забыла вынуть из ушей золотые сережки. Тут же вопрос:

— А это что?

Ухватил, потянул, вырвал чуть ли не с мясом. Ржёт под маской. Победители…

Растерянные иностранцы жмутся друг к другу и к гидам. Англичане, похоже, это они, сидят прямо, гордо — держат марку, хотя в глазах растерянность. Заложники в белых халатах. Южные ребята, их-то зачем? Заметили, подняли одного с колен, взяли за локоток.

— Вы откуда, уважаемый? Из Кувейта? — Отвели в сторону. Но телефон со стразами не вернули. — Кто еще здесь правоверный мусульманин?

Встали еще несколько человек.

— Коран можете процитировать? Хотя бы одну суру?

Кто-то смог. Ему указали:

— Вам туда. Сегодня ночью или завтра вас отпустим.

Кто-то не смог. И сел обратно.

Приводят новых людей. Все больше поодиночке — отлавливают, выуживают из импровизированных убежищ. С улицы доносится вой сирен. Прибыли силовики и «скорая помощь». Сейчас все здесь будут. Правда, запоздало.

— Всем сидеть на месте! Не вставать, не ходить, не говорить! Кто поднимется — умрет.

А все и так сидят, можно даже не просить, потому что тянет согнуться, скукожиться, уменьшиться в размерах, чтобы ниже всех и меньше всех, чтобы тебя не заметили. Так в детстве хочется спрятаться под мамкин подол. А только нет здесь мам и подолов и некуда спрятаться — все на виду.

Притащили какие-то канистры. Открыли, плеснули на пол между людьми и на людей, которые под брызги попали. Ударило в нос запахом бензина… Для чего бензин? Он же скоро испарится. Для страха? Или на случай спонтанного штурма? Судя по всему — так.

Притащили несколько бутылей с мутной жидкостью. Расставили между заложниками в шахматном порядке, как фигуры. Это серьезнее, это, по-видимому, коктейль Молотова, который не испарится. И если такую бутыль разгрохать и чиркнуть спичкой или щелкнуть зажигалкой, то все заложники вспыхнут, как факелы. А можно не разбивать бутылку, а просто выстрелить в нее зажигательной пулей.

Крепко у них все продумано. Интересно, какие еще сюрпризы они приготовили? Наверняка приготовили, не могли не приготовить!..

* * *

На крыше куча лохмотьев. Какие-то забытые строителями тряпки. Под тряпками человек с биноклем.

— Внимание, вижу людей на крыше. Кажется, пулеметчики.

Ну да, пулеметчики. Раскинули сошки «ручников», загнали ленты, передёрнули затворы. Держат под прицелом всю крышу, разметив ее на секторы. А на втором этаже бойцы залегли в проемах дверей, взяли под прицел коридоры. Вот так же лежали между камушками на базе!

— Что делать будем?

— Ничего! Выяснять обстановку. Надо знать, сколько бойцов и сколько заложников. Просто так соваться нельзя, можем кучу гражданских положить! И погоны…

— Вижу еще человека. В руках у него тубус.

— Гранатомет?

— Нет. Судя по всему, зенитный ракетный комплекс…

Час от часу не легче! Они что, решили самолеты сбивать?

— Понял тебя. Доложу наверх про крышу. А ты смотри. В оба смотри! Не дай бог, просмотришь!

— Понял… Продолжаю наблюдение.

Куча тряпок на крыше лежит недвижимо, как обычный строительный мусор…

* * *

— Кто из вас работник музея? Встать! Ну, быстро!

А это зачем? Ход какой-то новый, нестандартный. Ведь не только экскурсантов от касс и в залах хватали, но кого-то и из персонала прихватили! Боевики ведь не разбирались, кто есть кто, — гребли всех подряд, в том числе из служебных помещений. Вот и надёргали.

— Встали, а то сами найдем!

Ну да, найти не трудно. Все музейные работники похожи друг на друга, все примерно одного возраста, все в одежде одного покроя. Как в форме.

Они поднялись. Женщины плачут беззвучно от страха. Мужчины угрюмы, стоят молча. Мужчин гораздо меньше. Один не встал, только руку поднял. Это охранник. Похоже, встать не может, потому что ему что-то сломали.

— Кто из вас главный начальник?

Заложники молчат, отводят глаза.

— Ну-ка, ты, иди сюда!.. — Боец в маске ткнул пальцем в смотрительницу, выволок из шеренги, встряхнул, приставил ствол к виску.

Это же Осман! По голосу и по манере командовать узнать можно. Никакая маска такого не скроет.

— Ну, и кто начальник? Сейчас тебе… башку разнесу! — Вдавил дуло в голову.

Служительница подняла дрожащий пальчик:

— Вот он… Владимир Петрович. Заместитель директора.

И этот под раздачу попал… Стоит, смотрит в пол. Страшно из уютного кресла да сюда, под автоматы. Плечи вздрагивают, но держится. Спросил дрожащим голосом:

— Что вы хотите?

— Со мной пойдешь! Картинки выбирать, — хмыкнул боец.

Бойцы заржали.

— Но это нельзя… Это шедевры, их немыслимо трогать!

— А моих братьев можно было трогать? Можно было в «Белый лебедь»? Заткнись, покажешь, какие лучше брать.

— Берите… любые. Зачем выбирать? Здесь одни шедевры.

— А мне не любые, мне самые лучшие нужны. Вот ты мне их и покажи. Шагай. — Толкнул сильно в спину. — Трое со мной, чтобы нести. — Отправились в соседние залы.

Зачем им картины? Что у него на уме?

Притащили, свалили картины на пол в кучу, как дрова. По фиг им, кто здесь Рембрандт, кто Караваджо…

Послышалась команда:

— Ставьте портреты в окна. Да не по одному, в несколько слоев!

— Но это же… Это же известные полотна! — не выдержал, всплеснул руками зам. — Так нельзя! Это достояние цивилизации. Потомки…

— А мне на них тьфу, — смачно плюнул Осман на ближайшую картину. — А ты затихни, а не то… — Он угрожающе поднял ствол, ткнул в лицо заму.

У Владимира Петровича подогнулись колени.

— Живее, пихай их в окна… Плотнее!..

А вот это не шутка — заткнуть окна, через которые могут ворваться группы захвата, мировыми шедеврами. Это сильный, убойный ход! Как через полотна проникнуть — будут резать или ногами, прикладами пробивать? Нет, вряд ли! Точный расчет! Такой «материал» закроет окна лучше, чем мешки с песком или бронированные листы, потому что бронированные листы можно вынести взрывчаткой. А картины? Кто их станет взрывать?

Резкий оклик:

— Давай быстрее!

Бойцы разобрали картины, стали втискивать их в проемы окон, не церемонясь, так что трещали рамы и хрустели холсты.

— Давай пихай!.. И сюда!..

Заложники смотрели на происходящее с ужасом. На пару минут они даже забыли о себе. От такого святотатства кровь стыла в жилах.

Захрустел, лопнул холст. Картина разошлась, развалилась на две части.

Музейные работники не могли сдержать крик, женщины от ужаса закрыли лица руками. Всю жизнь с картин пылинки сдували. А тут!..

Дьявол командует:

— Брось эту. Тащи другую!

Полотно бросили под ноги. Прошлись по нему, как по фанере. Берцами по средневековым лицам.

— Давай живее! И двери завалите до самого верха… И вон ту бабу каменную тащите, голую. Валите ее поперек порога. И того мужика… А между ними пулемет.

Чем не дот? Картины стаскивают в груды, пихают, ломают, наступают на них…

— Это какое-то варварство, так нельзя! — не выдержал, возмутился какой-то иностранец. — Этого господь бог не должен допустить!

— Что он сказал? — вскинулся Осман. — Вот этот! — указал пальцем. — Переведи! — повернулся он к гиду.

— Он сказал, что так нельзя. Что это… варварство. Что господь бог не позволит…

— Да?.. А ну тащите его сюда!

Иностранца поставили перед ним.

— Варварство, говоришь? А баб голых малевать?.. Стыдобу такую! Это ваш бог позволяет? Дайте ему картину! Вон ту, — указал пальцем.

Принесли картину.

— Нож!

Сунули иностранцу в руку нож.

— Режь! А ты переводи. Скажи, пусть разрежет ее. Вот так… — взмахнул рукой.

— Что он сказал? — вздрогнул иностранец.

— Он требует, чтобы вы… Чтобы вы разрезали картину.

— Это нельзя… Это невозможно… Это известный художник шестнадцатого века!

Осман повернулся к гиду.

— Что он сказал?

— Он говорит, что не может. Это очень известная картина. Мировой шедевр.

— А вот так может? — Осман приставил пистолет к голове иностранца. — Пусть режет или я ему башку снесу!

Бойцы одобрительно зашумели. Умел Осман понравиться. Знал, как это сделать.

Но иностранец почему-то не испугался. Он покачал головой, поднял руки к лицу, зашептал что-то. Похоже, что принял решение, которое не подходило Осману. А он всегда добивался своего.

Странные они, эти джентльмены…

— Молится? Не боится? Гордый?.. А если так!

И Осман перевел оружие на гида — милую, молодую, симпатичную девушку. Прицелился между глаз.

— Если я тебя пристрелю вместо него? Переведи.

Хотя что переводить, и так всё и всем понятно.

— Deep shit! — тихо сказал иностранец.

— Что? Что он…

Переводчица молчала. И смотрела на пистолет, не отводя глаз. На маленькую черную дырочку, где пряталась ее смерть.

— Скажи ему, я считаю до трех, а после пристрелю тебя. И грех будет на нем.

Гид, заикаясь, перевела. Она заискивающе смотрела на иностранца, а из ее глаз лились ручьем слёзы, смывая макияж.

В этой дуэли иностранец выиграть не мог. Вариантов не было. Как истинный джентльмен, он мог и умел отвечать за себя, но не мог за других.

— Bastard, — сказал проигравший джентльмен. — И резанул ножом полотно.

С хрустом картина по диагонали расползлась на два куска. Распалось лицо давно умершего средневекового господина.

Бандиты восторженно взревели. Они любили своего командира, который умел ставить на колени неверных! Переводчица осела на пол. Ее оттащили.

— Будешь выступать, заставлю порезать еще несколько картин! — предупредил, ухмыляясь, Осман и приказал: — Заваливай дальние двери. Все! Тащи бензин и взрывчатку. Хрен они сюда сунутся. Не пойдут они через картины! — И добавил по-русски: — Кишка тонка!

* * *

Это было странное и страшное зрелище.

Десятки картин смотрели на улицу глазами известных всему миру портретов. Они стояли рядом, перекрывая друг друга, и смотрели на Неву, набережную, соседние дома. Смотрели на мир безучастно и обреченно, как поставленные под пулеметы заложники.

Они и были заложниками. И таких заложников не было раньше, не было до них, не было никогда! И люди на площади, испуганно моргая, вглядывались в дворцовые окна, заставленные картинами. С набережной казалось, что картины умоляют о спасении. В каждом окне были лица, лица, лица… Мужские, женские, детские… Глаза на портретах с укором и надеждой смотрели, казалось, именно на тебя! Выдержать такой взгляд невозможно! Люди отворачивались… Портреты были беззащитны, как дети. Невозможно видеть лица умирающих детей. Невозможно смотреть им в глаза, ведь в глазах читаются немые вопросы «почему?», «зачем?»…

* * *

— У нас в Питере ЧП.

— Знаю. «Первый» уже в курсе. Докладывайте по событиям каждые пятнадцать минут.

— Есть докладывать.

Да, «Первый» был в курсе, но не представлял еще масштаба случившегося. И никто не представлял. Жизнь в Кремле текла своим чередом — встречи, доклады, телефонные переговоры, обмен мнениями, назначения и прочая ежедневная бюрократическая рутина. Но она с минуты на минуту прервется. Все вдруг поймут… осознают… И станет не до бумажек и «Первому», и всей стране…

* * *

— Назад!.. Назад, я сказал!

— Ты что?! Мы с Литейного. А ну пропустил! Быстро!..

— Откуда… Откуда мне знать, кто вы такие? С Литейного или с Мойки? У вас на рожах не написано. Ладно, давай проходи быстро…

— А вы куда?..

Территория вокруг Зимнего дворца обрастает людьми, машинами, автобусами, палатками, антеннами, заградительными лентами и ленточными шипами, «ежами», вертолетными площадками, баррикадами из мешков с песком…

Обрастает штабами. Спецгруппами. Передвижными пунктами связи и глушилками. Реанимационными бригадами. Пожарными расчетами. Машинами ДПС. Пунктами психологической помощи. Аварийками Горгаза и электросетей. Телевизионными передвижными корпунктами…

Сотни людей таскают какие-то ящики, растягивают провода, устанавливают заграждения, переговариваются, перемещаются, перекрывают дороги, ругаются, командуют, не подчиняются…

У Государства нашлось бессчетно людей и масса техники, чтобы блокировать террористов. Но не нашлось людей, чтобы вовремя остановить их на подходах — в аэропортах, самолетах, отеле… И еще раньше, только когда они собирались, когда планировали…

Вот какая-то воинская колонна с солдатами, которые с любопытством выглядывают из-за брезентовых тентов.

Два бэтээра. Встали, перекрыв проезд, крутят башнями.

Нормальная неразбериха, которая всегда случается в начале подобных операций, когда к месту происшествия прибывают все, кто нужен, кто лишний и кому не лень. Это потом всё устаканится, упорядочится и переподчинится единому штабу. А пока…

— Куда ты лезешь?

— Мы телевизионные корреспонденты канала «Евроньюс». Мы готовим репортаж… Согласно конвенции о свободе слова вы обязаны..

— Пошел вон отсюда! Петров!

— Я!

— Какого рожна ты пускаешь сюда всякую шваль? Был же приказ — всех нá хрен!

Но дальше снова прорываются какие-то люди.

— Я из отдела культуры!

— Тебе-то что надо?

— Там культурные мировые ценности, мне необходимо!..

— Я депутат Государственной думы, мне надо пройти в штаб. Где у вас тут штаб?

А черт же его знает. Если он вообще есть!

И еще ротозеи на набережной, мостах и площади, с фотоаппаратами и телефонами, а кто-то с театральными биноклями. Зрелище.

А для кого-то нет. Кто-то ищет не пришедших домой родственников.

— У меня дочь ушла. Она, наверное, там… Кузнецова Марина. Где мне узнать?

А кто знает? Никто не знает.

— Там наши дети. Целый класс!..

А может, не там. Может, им повезло, они успели…

— Успокойтесь, мамаша, не плачьте раньше времени, может, всё еще обойдется… Петров, твою мать!

— Я!

— Какого хрена! Я же сказал: никаких гражданских…

А они всё равно идут, прорываются, бродят, спрашивают, рыдают. Но никто им ничего не может сказать, потому что нет еще списков, нет горячей линии телефона… Ничего еще нет.

Но есть ощущение катастрофы. Невозможной, грандиозной, потому что Зимний дворец, потому что сотни заложников…

И скоро все узнают и замрут в ужасе и ожидании.

Весь Питер. Вся страна.

И весь мир…

* * *

Тишина. Страшная.

Более страшная, чем если бы все кричали и рыдали. Потому что все поняли свою обреченность. Человек кричит, пока еще не осознал, не принял, пока надеется.

Так молчат люди, идущие к эшафоту, так молча умирают вставшие на расстрел перед рвами, заполненными агонизирующими телами. Они уже перегорели, смирились…

Люди сидят тихо рядами, лишь иногда кто-то всхлипывает или что-то шепчет соседу. Каждый сам по себе, но теперь уже вместе. Возможно — до конца…

Женщина рядом со мной:

— Я думала Эрмитаж посмотреть, картины, детей привезла. А тут… Петька-то убежал. Я ему сказал «беги», и он успел. Он шустрый, а мы с Любочкой здесь…

Люба сидит тихо, прижавшись к маме. Не плачет, смотрит испуганными глазенками вокруг. Ей страшно, но и любопытно: столько сидящих людей, таких непохожих, в разной одежде…

— Кто в туалет? Давай собирайся. Потом не поведем.

Начали подниматься на ноги. Это же люди, а физиологию никто не отменял. И терпеть дальше уже нет мочи.

И ему надо встать. Не для того, чтобы сходить, а чтобы осмотреться.

— Давай пошли!

Небольшая колонна двинулась между рядами оставшихся сидеть.

— Быстрей шагайте, а то я передумаю!

— Мы не можем. Смотрите, тут инвалид, — указал кто-то на него, потому что инвалид — это он.

Идет, выворачивая, подволакивая ноги. Скрюченные пальцы. А главное, взгляд, немного отсутствующий, непонимающий, отстраненный. И лицо в подсохшей крови.

— Мне плевать, что инвалид. Тащите его быстрее.

Подхватили под руки, повели, торопясь, так что ноги переступать не успевают.

— Ну, шевелись!

Психует боевик, не самая достойная служба ему заложников на горшок водить. Ткнул прикладом кого-то ближнего в спину, но не сильно, так, для демонстрации.

Дверь. Что за ней?..

Вошли в зал. Пустые стены с выцветшими квадратами и прямоугольниками чуть более светлых обоев. Окна заставлены картинами. В углу боевик с пулеметом лежит на разбитой тахте за баррикадой из скульптур. В другом углу еще парочка. Развалились в креслах с автоматами на коленях. А кресла-то не простые, кресла царские, на которых, возможно, еще члены монаршей семьи сиживали. Богато устроились ребята.

Следующий зал. Какая-то гора металла на полу. Подле на коленях стоят террористы, что-то перебирают, показывают, хохочут.

Так это же монеты! Похоже, добрались до нумизматической коллекции! Перебирают кругляши, перебрасывают друг другу, даже не догадываясь об их ценности. Или догадываются?

Рядом с ними какие-то длинные тюки из прорезиненной ткани. Один наполовину заполнен. Чем? Скорее всего, монетами. И еще, наверное, подсвечниками и другим «железом» из драгметаллов.

Один встал, подошел к тюку, сыпанул в него полную пригоршню монет. Берут, похоже, те, что из серебра или золота.

Точно. Второй радостно поднял, показал царский рубль. И еще один.

— Ого! Золотой! — одобрительно загудели бандиты. — И еще усерднее стали рыться в горе денег.

«Медяшки» они брезгливо отбрасывали, хотя каждая такая медяшка могла быть… Ну и хорошо, что отбрасывают, хоть что-то сохранится… А то, что не сохранится, — это куда?.. И как?..

— Шагай, проходи!

Дверь в небольшое помещение понятного назначения, потому что сразу в нос шибануло. Значит, сюда.

По углам и вдоль стен мокро и гадко. А в центре можно свободно проходить. Пока еще люди пытаются соблюдать хоть какие-то приличия, не гадить под ноги. Потом, возможно, им станет всё равно, потому что свободного пространства не останется.

— Поторапливайтесь. — Боец брезгливо морщится, вдыхая запахи.

— Мы что же, прямо здесь должны? А туалет?

— Здесь вам туалет. Кто не хочет — пошли обратно.

— Но мы… Тут же мужчины. И женщины.

— Ну и что? Давай, оправляйся по-быстрому, мне ждать некогда. — Дёрнул автоматом.

А что, если его сейчас? И автомат… Легко… Но что дальше? А дальше ничего! Дальше десятки боевиков, заложники и картины.

— Время пошло!

Пленники разошлись. Женщины — направо, мужчины — налево.

Стараясь не глядеть друг на друга, пристроились как смогли, боясь, стесняясь издать лишние звуки. Ужасно всё это! Стыдно! Гадко! И бумаги нет! Нет бумаги! Растерялись… Но кто-то догадался, снял с себя, разорвал на полосы рубаху. И другие тоже последовали его примеру.

И «инвалид» тоже присел, но не сразу, потому что долго возился скрюченными пальцами, расстегивая штаны. Ему хотели помочь, но он испуганно замотал головой — я сам, сам! Отошел чуть подальше. Присел возле батареи, там, где шаровой кран. А на кране запорная ручка. Синяя, длинная… Слава богу, не «бабочка». Напрягся, мучительно перекосив лицо. И все отвернулись — неудобно стало.

А ему удобно! Удобно завести руки за спину, нащупать и, срывая кожу и ногти, открутить гайку. Ну же, ну!..

Шевельнулась. Поддалась! Оборот. Еще…

Снять, медленно сдернуть рычаг, незаметно сунуть его в карман. Такой железкой, если упереть в ладонь и сильно ударить, можно перебить горло или пробить печень. Эта железка — оружие в опытных руках. А его руки опытные, очень!..

Теперь встать. Пойти, подворачивая ступни..

— Всё. Пошли!

— А умывальник?

— Так перебьетесь!

Нет им умывальника. Ничего нет, что нормальному, цивилизованному человеку положено. Вся их цивилизация осталась там — за стенами, снаружи. А здесь они как в пещере, как первобытные люди…

— Издеваются, суки! — сказал кто-то тихо.

— Что? — встрепенулся боевик. — Ты меня… Ты нас!.. — Ударил рядом стоящего мужчину прикладом по голове. Может, даже не того, который сказал… Не всё ли равно!

Мужчина упал, опрокинулся в угол. Туда, где только что они были. Что-то чавкнуло.

Все вздрогнули. Это было… это было как-то бесчеловечно. Не то, что ударили, а что бросили туда… человека.

— Подымайте его и пошли.

Подняли, помогли, вышли из помещения. И пошли подавленные, униженные, сломленные.

Этот загаженный зал, куда их десятками… это, наверное, не случайно. Если бы их привели в нормальный туалет, они бы так быстро не сломались. Но их пригнали, как скотину, толпой, без разделения на женщин, мужчин, детей… Скопом!

Снова дверь в зал с горой монет. Перебирают, сортируют, отбрасывая медь… Тюк почти уже полон. Что там еще кроме монет — серебряные подсвечники? Вполне может быть. Наверное… Но куда они их…

— Пошли, пошли, не задерживаться!

Зал с сидящими заложниками. Смотрят на пришедших сочувственно, потому что уже были там. Избитый мужчина снял загаженный в узнаваемых пятнах пиджак, вывернул, свернул в рулон, сел на него, обхватил голову руками, и, кажется, даже заплакал. Такое унижение!..

Все от него отвернулись, так как ничем помочь не могли. И даже успокоить. Все оказались в одном и том же положении бесправной скотины при вооруженных пастухах. А они могут с ними сделать всё что угодно.

Никто уже не протестует и, наверное, не думает о возможном побеге. Но зачем и для чего тюки?

И как?..

* * *

Коридоры. Тишина. Незаметные, как тени, референты и прочие служки.

— Разрешите?

— Что у вас?

— К вам делегация послов.

— Каких посольств?

Да почти всех. Очень представительная делегация. Что странно, послы не ходят толпами, только если при вручении верительных грамот. Но тут особый случай.

— Это по поводу?..

— Да. Что им сказать?

— Скажите, что я приму их через… пятнадцать минут.

Пришли… И должны были. И что им сказать, когда ни хрена же ничего не ясно? Но отказать нельзя — не та ситуация. Надо, придется принять…

— Господа… Президент Российской Федерации…

Чуть ли не два десятка послов встали с кресел. Беспрецедентный случай. Лица строгие, озабоченные.

— Господин Президент, мы рады приветствовать вас.

И вам не хворать…

— Я так же рад встрече и тому, что в этот трудный момент вы нашли время…

Хотя понятно, зачем пришли. За тем, что их «Первые», на которых давит население и пресса, им телефоны оборвали, чтобы спасали своих. Ну, или хотя бы имитировали активное участие.

— Мы по поводу происшествия, случившегося в Санкт-Петербурге …

Мягко говорят, обтекаемо. Ну, потому что послы.

— Относительно граждан наших стран, которые оказались в числе заложников. Вот списки.

Положили на стол папочки, в которых скрепленные листы с фамилиями и именами. Большие списки. Длинные. И самих папочек немало, потому что туристов из разных стран приезжает в Санкт-Петербург много. Лучше бы они дома сидели. Или Лувр посетили. А они в Эрмитаж…

— Тут есть довольно известные персоны. Они выделены.

Да, верно, какие-то имена отчеркнуты фломастером.

— Что вы предлагаете?

— Обратить на них особое внимание.

— Вы считаете, что в первую очередь надо вытаскивать их? Насколько я помню, по европейской традиции первыми спасают женщин и детей вне зависимости от национальной принадлежности.

— Да, конечно. Никто не предлагает… Но родственники этих людей готовы выделить средства. Они хотят выкупить своих близких. Они считают, что террористы потребуют выкуп, и готовы вложить свои капиталы…

Ну, пока еще никто ничего не затребовал. Хотя, наверное, затребуют. Тут они правы.

— Кроме того, мы просим рассмотреть возможность участия в операции по освобождению заложников спецслужбы наших государств. Их опыт и умение могут пригодиться при проведении переговоров и силовой операции. Нашим спецподразделениям будет проще работать с гражданами своих стран, на их родном языке. Кроме того это успокоит население…

А вот это хренушки! Не будем мы на свою территорию допускать чужие спецслужбы даже по такому поводу. Зачем лишние глаза и уши? Это еще неизвестно, кого они будут спасать и что делать. Их только запусти…

— Спасибо. Мы примем к сведению ваше предложение и рассмотрим вопрос участия ваших спецподразделений в планируемой операции. Я думаю, мы придем к взаимоприемлемому решению…

До свидания…

Вот оно как всё обернулось. Нехорошо обернулось. Не тем местом! И очень не вовремя. Кто же это подложил такую свинью? И кто проморгал? Надо будет разобраться и сделать самые серьезные оргвыводы. Но это потом. Сейчас надо обойтись без жертв, особенно лиц, отмеченных в списках. Если они погибнут, в мире такой гвалт начнется!.. Их же не один-два человека, даже не два десятка. Сколько их? Пожалуй, больше трех сотен! Быстро сориентировались, подсчитали. А наши всё еще списки составляют. Всё еще кого-то найти не могут, названивают по телефонам… А эти уже бумажки скрепили и в папочки сложили… Торопыги… Теперь это дело никак не замять. Дело уже не внутреннее, а международное. Только на своих можно было бы не оглядываться. А на этих придется.

И еще картины. А это уже вообще ни в какие ворота…

— Вам телеграмма из ЮНЕСКО.

— Что им надо?

— Они выражают свою озабоченность по поводу сохранения коллекции картин кисти известных художников… Опасаются, что силовые методы могу привести к утрате многих выдающихся полотен…

Ну да, кто про что… Картины, точно, прибавили головной боли.

— Кто еще?

— Коллективное послание известных деятелей культуры… Художников, писателей, режиссеров, актеров…

И подписи… Мама дорогая, тут же пол-Голливуда… Отметились, напомнили о себе…

— Эти что хотят?

— Избежать гибели мировых шедевров. Считают необходимым вступить в диалог с террористами и предлагают свои услуги в ведении переговоров…

А прихлопнуть террористов они не предлагают? У них же там много разных «крепких орешков». Им это дело — плевое! Это было бы лучше, чем призывать…

— Всё?

— Нет. Есть еще множество телеграмм от музеев, картинных галерей всего мира, известных политиков, людей искусства и простых граждан…

— Выражают озабоченность?

— Да, выражают… Призывают не прибегать к необдуманным действиям, которые могут привести к гибели заложников и утрате шедевров мировой культуры.

Понятно. Все в одну дуду. Такая сенсация! Ну, «простые граждане» — ладно, на них можно внимания не обращать. Но на мировой бомонд придется. Они могут такой шум поднять! Так ославить! К ним прислушиваются, потому что их все знают. И наши «деятели» не упустят возможности напомнить о себе — заявлять начнут, стращать, подписывать. Захотят в один ряд с мировыми звездами встать, чтобы в тени их славы погреться. Все ополчатся. Заложников еще могут простить — у самих рыльце в пушку. Но не простят утрату шедевров, которые столетиями собирались, еще царями… Они революции и войны пережили…

Патовая ситуация! Куда ни дёрнись — рискуешь нарваться и прослыть бескультурным дикарем… Медведем в шапке-ушанке, с балалайкой в лапах.

Не хотелось бы…

Надо предупредить силовиков, чтобы не дергались до принятия решения… Давят все со всех сторон! И главное, террористы молчат. Уже могли бы сделать какое-нибудь заявление.

Референт ждет…

Этому всё до лампочки и по барабану! У него оклад и свободная от мыслей голова. Он только конспектирует и пишет. А «Первый» отписывается, отбрехивается и раскланивается. Что ему сказать? Что здесь вообще можно сказать?..

— Ответьте на все телеграммы, поблагодарите за проявленное неравнодушие и обеспокоенность, заверьте, что мы примем все возможные меры, чтобы избежать жертв и утрат… Короче, напишите хоть что-нибудь. И без казенщины, человеческим языком. Это люди культуры, они языка протоколов не понимают.

Кивнул, отметил, законспектировал. Эти напишут. Бумага всё стерпит.

Что же делать?.. Полный тупик. Заложники, иностранцы, мировые шедевры, телеграммы, террористы в одном котле. Под крышечку. Такая каша, что и семерым не расхлебать! А ему придется одному ложкой о дно стучать…

* * *

Ночь. Тишина. Душный, спёртый воздух, пропитанный потом, нестираной одеждой и страхом. Запах смерти.

На голом полу вповалку теснятся заложники: полусидя, свернувшись калачиком, положив голову или руки на соседа, дети жмутся к родителям… Тревожный у них сон — в пол-уха. Да и как можно нормально спать на жестком холодном полу? Как можно спать, когда не знаешь, что тебя ждет утром? Кто-то всхрапывает, кто-то стонет или что-то быстро, взахлеб, бормочет. Кто-то не спит — сидит, уставившись в одну точку, думает о своем, вряд ли веселом. А некоторые, беззвучно сотрясаясь плечами, плачут.

Такая ночь — бесконечная и мучительная. Но лучше спать, пусть даже так, чтобы получить передышку, чтобы ушли страшные, не дающие покоя мысли.

В креслах развалились бандиты. На коленях автоматы. Тоже спят — уронили головы на грудь. Но чуть какой-нибудь шум, вздрагивают, открывают глаза, оглядываются. Научились спать в полглаза у себя в горах. Но даже если они не проснутся, даже если завладеть оружием… Куда бежать, когда все двери закрыты и заложены, а в залах и коридорах автоматчики, бомбы, бензин. И кому здесь можно доверить оружие, так, чисто теоретически, на случай возможной драки?

Женщины сразу отпадают. Хотя если найдется какая-нибудь спокойная и организованная, она может помочь, направит, куда надо, заложников, учинит отвлекающий крик… Но вряд ли больше.

Отсмотрим мужчин.

Вон тот парень? Вроде шустрый, не из трусов, смотрит прямо, глаза от боевиков не прячет… Его надо взять на заметку. Этот сможет. Два офицера в военной форме. Правда, петлички у них связистов, но стреляли же они в училище? Могут пригодиться.

Вон те двое, по виду бандиты. Но не быкуют, сидят тихо, понимают что к чему. Это тебе не продавцов на рынке бомбить. Эти в драку за просто так не полезут.

Кто еще?

Пацаны. Эти кинутся без раздумья, если скопом. Но в том-то и дело, что без раздумья. Их — на самый крайний случай…

С десяток пенсионеров… Вряд ли… Хотя не факт, может, они ветераны «Альфы» с двухзначным личным счетом? Надо будет присмотреться к ним, к их реакциям. Повадки выдают спецов.

Музейные служители… Всё больше бабушки. Хотя планировку здания знают, что ценно. Есть, наверное, и электрики, и сантехники — хозяйство-то большое! Им бы организатора. Например, того заместителя директора — вон он сидит, привалившись спиной к стене. Он, конечно, огрызался, но потом скис. А теперь и вовсе в ступор впал. А мог бы поднять своих, руководить ими…

Охранники… Считай, гражданские.

Еще двое… Может быть…

И еще трое… Нет, не годятся.

Может быть, иностранцы? Поди, служили под своим флагом? Интересно, знакомы ли они с российским оружием? Хотя чего тут мудрёного, автомат — не танк. Эти ребята гордые, могут помочь…

Да, здорово боевики всё это придумали! Разом, как ковшом, зачерпнули полторы тысячи заложников, из которых чуть ли не пятая часть иностранцы! Где бы им еще такое удалось? Здесь — удалось! И это не где-нибудь на российских задворках, а в самом центре Петербурга. В Эрмитаже! Круче только разве Кремль!

Нет, Кремль пожиже будет, потому что здесь мировые сокровища! Все в куче — и заложники, и картины… И все под «наркомом Молотовым». Только чиркни. Тут с силой не сунешься — беды не оберешься! И дело не замнешь — внимание всей мировой общественности! Драма на фоне Рембрандта! Такой сюжетец — Шекспир отдыхает. Журналисты, поди, с цепи сорвались на всех новостных каналах! Такая сенсация!

Интересно, кто все это задумал? Не Осман, точно. Этот бы до такого не додумался. Он пешка, которую бросили на убой. А кто тогда? Черт знает… Но персонаж с головой! Потому что расклад получился почти идеальный! Теперь вот паузу для торговли выдерживают, почти мхатовскую. Хотят «покупателя» в напряжении подержать, чтобы тот сговорчивее был. Это тоже решение не Османа. Тот сразу бы начал красоваться перед камерами.

Вопрос: насколько они готовы к применению силы? В принципе, ведь собрали сброд. Хотя более опытные здесь не нужны — тут полномасштабные боевые действия не планируются, а чеку из гранаты выдернуть или бутыль с «коктейлем Молотова» о пол раздолбать всякий дурак сможет. Тут расчет не на драку. Тут расчет иной!

Нет у власти других возможностей, как на переговоры идти. И уступать! Потому что давление со всех сторон. «Первый» наверняка как уж на сковородке вертится. Горячо ему под ножками — жжет. Он теперь во всех мировых новостях, как под прицелом! Сделает ошибку, на него не то что собак, всю экзотическую живность со всего мира повесят! Тут сто раз задумаешься, прежде чем отмашку дать.

Так что на спасение извне пока рассчитывать не приходится. По крайней мере, до начала переговоров. А они будут. И вряд ли зайдут в тупик… Хотя и продлятся…

Придется здесь еще посидеть, инвалида изображая. Ситуация довольно стабильная — война не нужна ни тем ни другим. Торговля нужна всем!

Вопрос: что запросят террористы? И на что пойдет власть? На многое, если не на всё. Куда им деваться…

Такие вот не самые радужные выводы. Но и не безнадежные… Остается только ждать. Расслабиться и ждать! Умение расслабляться — это главное качество бойца. Расслабиться, чтобы, когда нужно, собраться в пружину и ударить! А если не отдыхать, то не соберешься и не ударишь — проспишь свой звездный час.

Спать! Вроде бы не ожидается никаких сюрпризов. Всё как-то утряслось и замерло. Всё более-менее понятно, кроме… тюков в зале. С ними полная непонятка.

* * *

В кабинете «Первого» толпа в самой разной форме. И хотя все сидят, такое впечатление, что стоят по стойке смирно. Лица все узнаваемые, медийные. А разговор неприятный, с перспективой оргвыводов. Ведь кто-то должен ответить!

— Как это могло случиться?!

Так уж случилось… Кто же мог предполагать, что они… Хотя предполагать-то и нужно было! И не только в Питере, но и везде! Нужно было ушки вострить, информацию покупать, агентов внедрять, подслушивать, подглядывать, вынюхивать, «языков» брать и потрошить, невзирая на… То, что знают двое…

Ну ведь должны же быть деньги у государства, если их по карманам не распихивать. За такие бабки можно что угодно у кого угодно узнать! Даже у того, кто сам на себя настучит! Ему проще деньги получить за наводку на самого себя, чем за меньший куш шкурой рисковать. Вопрос лишь в сумме!

А теперь, конечно, теперь нужно искать оправдание, а его нет.

— Расчет террористов строился на том, что музеи не имеют достаточной защиты. Там охрана — полтора инвалида…

Ну это, конечно, не так — охрана была, и не маленькая. Но против полусотни вооруженных боевиков не было у них шансов — это же не хулиганов с комплексами Герострата и банками с кислотой на входе ловить.

— Что полиция?

— Полиция прибыла на место по сигналу тревоги, но было уже поздно…

Это понятно. Прибыли к шапочному разбору. Кто же их ждать будет? И кто торопиться…

— Какие меры приняты?

Обычные меры — оцепили, подогнали, развернули, раскинули, посадили наблюдателей и снайперов, включили глушилки, чтобы отрубить мобильную связь, отключили городские номера. Считают заложников, устанавливают личности боевиков, выявляют связи…

— Установили?

— Никак нет. Они все в масках. Есть сложности с идентификацией.

— А по заложникам?

И там чехарда: кого-то забыли, кого-то вписали по ошибке, хотя он уже в Сочи, просто родственникам не сообщил.

— В здании предположительно находится от полутора до двух тысяч заложников и более полусотни террористов.

С ума сойти!..

— Ваши предложения?

Скисли генералы. Очи долу опустили. Конечно, можно попытаться осуществить силовой захват по типовой схеме. Нагнать снайперов на ближайшие крыши, подвесить вертолет и стаю дронов, распределить по стрелкам цели, обратным отсчетом на «три-два-раз!», завалить пулеметчиков и наблюдателей на крыше, пустить газ, ворваться в здание разом через все входы и через окна, взрывая решетки и вышибая ногами стекла…

Ага, а в окнах картины художников с мировыми именами. И заложники наверняка на бомбах попами сидят.

— Хорошо придумали. А картинки рисовать вы мне после будете! До конца жизни… Вы как с живописью? Надеюсь на «ты»? Кисточки в руках держать умеете? Или лучше топоры на… лесоповале? А от глав иностранных держав кто отбрехиваться станет? Ботиночки им языком облизывать? Я?! Силовики, мать вашу! А если не силой, а мозгами?..

— Тогда надо вступать с террористами в переговоры и попробовать убедить их…

— Вот и вступайте. И убеждайте! И убедите! Хоть целуйтесь с ними взасос! Хоть жен им своих подгоняйте для налаживания контактов! Интимных. Стрельба нам не нужна. Стрельбу нам не простят! Мировое сообщество не простит! И еще — корреспондентов, не наших, тех… уберите как-нибудь с глаз долой… Не знаю как! Можете их водкой халявной угощать, можете девками обеспечить, можете спинку в баньке потереть. Но только там их не должно быть. Мне и так хватает! — И «Первый» резанул себя ребром ладони поперек шеи. — Идите. И не просто… А сами знаете куда и зачем! Ножками идите! Вприпрыжку! Рысью! Марш-марш!..

Крут «Первый». Но так и ситуация из ряда вон! Теперь под всеми стульчики зашатаются. И под «Хозяином» тоже! И чтобы усидеть, он кого угодно сдаст с потрохами. Хоть всех скопом, хоть в розницу! Так что надо напрячься. Надо подумать. Придумать. И осуществить…

* * *

Перед входом в Зимний дворец остановился армейский уазик со срезанным верхом, чтобы было видно, кто там сидит. Из уазика вышли три человека. Двое в военной форме, один в гражданке. Стали махать белым флагом, как парламентеры из фронтовой хроники.

Строго говоря, это и были парламентеры.

— Осман, глянь, там генералы к тебе сдаваться идут!

Ухмыльнулся Осман. Лестно ему, что не он, что — к нему.

— Скажите, пусть заходят. И поставьте мне вон туда кресло.

Из царских покоев притащили позолоченное кресло, на котором сам самодержец всея Руси сиживал. А теперь — Осман.

Плюхнулся на бархатную обивку, так что пружины звякнули, развалился, ножки расставил. Хозяин положения.

Зашли генералы и один гражданский. Огляделись, чтобы присесть куда-нибудь. Но кресло было одно и занято.

— Чего пришли? — спросил Осман, оглядываясь на бойцов. Очень ему хотелось, чтобы теперь на него все смотрели. Чтобы все видели и уважали. — Ты, прежде чем говорить, прикажи, чтобы вырубили глушилки! У нас мобилы не работают, а моим людям с семьями поболтать охота. Или разговора не будет! — Усмехнулся. Сплюнул презрительно под ноги так, что брызги на генеральские штиблеты отлетели. — Ну что?.. Мы расходимся? — Привстал, демонстрируя готовность к прекращению переговоров.

Один из генералов поднес к лицу рацию.

— Отключите генераторы помех… Да, все! До особого распоряжения! Я приказал!

— А тебя я знаю! — ткнул Осман пальцем в гражданского. — Ты, блин, певец. Я тебя в телике видел. Тебе чего надо?

— Я хотел попросить от лица деятелей культуры. Здесь мировые ценности…

— Я знаю, — перебил Осман. — Куча голых баб и мужиков. Как в бане. Это, что ли, искусство? Чего ты пришел? Лучше бы вместо тебя певичек прислали…

— И тем не менее я хотел бы просить вас прислушаться…

— Попросил. Что еще?

— Мы готовы выслушать ваши требования, — официальным тоном сказал один из генералов.

— Ты хотел выслушать? — поморщился Осман.

Генерал кивнул:

— Я уполномочен вести с вами переговоры.

— Ты кто такой? Тебя я даже слушать не буду!

— А кого? — растерялся генерал.

Осман подумал. Ухмыльнулся.

— Президента! С ним разговаривать буду! Лично. Пусть он сюда придет. Ко мне. Сам. Можете передать, что я его в гости зову!

Боевики дружно зарыготали. Ай, да Осман! Ай, да джигит! Такое сказать!

— Это невозможно!

— А ты не бойся, ты передай! И вот что еще… Подгоните сюда побольше жрачки и запить чем-нибудь. Только без глупостей, у меня вначале будут есть заложники, чтобы попробовать. А потом уж мои бойцы.

— Хорошо. Я передам ваши требования.

Генералы повернулись разом, через левое плечо.

— Слышь, певец, а тебя мой дед любил слушать. Душевно поешь.

— Спасибо, — кивнул певец. — А всё-таки я…

— Иди-иди… Пока идется. Пой. А в мужские дела не лезь. Мне не с тобой, мне с Президентом говорить!

Переговоры были закончены.

Но переговоры… начались!

* * *

— Террористы требуют прямых переговоров с вами. Хотят, чтобы вы пришли…

— А шнурки им погладить не надо? Я могу!

Про шнурки ничего не говорилось. Но и того что было сказано, оказалось довольно, потому что никто еще не требовал встречи с первым лицом страны.

— Почему он отказался говорить?

Генералы пожали плечами.

В принципе, они были не в претензии, что отказался. Мало ли что может взбрести в голову этому бандиту — еще стрельнет, или возьмет в заложники. А так всё для них хорошо закончилось. Пусть теперь «Хозяин» думает, как ему выкручиваться.

— Ваше мнение?

Все тяжко вздохнули.

— Переговоры нужны. Без переговоров мы не сдвинемся с мертвой точки. Они там год могут сидеть на полном пансионе. Только что через год от Зимнего останется?

«Первый» задумался. Здесь ему никто помочь не мог — ни Вооруженные силы одной Шестой, ни Военно-морской флот, ни стратегическая авиация. Здесь требовалось его личное участие.

— Предложения?

— Согласиться… На телефонный разговор. Или телемост. Объяснить, что это диктуется международным протоколом.

— А если он откажется?

— Этот может. Этому покрасоваться хочется.

— Наберите его. Вы же знаете номер?

— Так точно, установили.

— Предложите ему виртуальный формат. Скажите… Скажите, что Президент согласен на телефонный разговор.

Последнюю фразу «Первый» выдавил из себя с большим трудом.

Звонок Осману.

— Да. Кто? Осман. Чего надо?

— Президент России принял ваше предложение. Он готов переговорить с вами по телефону.

Осман расплылся в торжествующей улыбке.

— Нет! Я сказал, чтобы он пришел сюда. Лично сам! Или он не мужчина? Или меня боится?

Боевики одобрительно загудели.

— Всё. Разговор окончен. Если он не придет, я… я застрелю кого-нибудь из заложников.

Отбой.

Генералы напряженно смотрели на «Хозяина», враз побледневшего.

— С ним вы мне предлагаете вести переговоры? К нему в гости пойти? К этой мрази? А может, лучше вы?!

Все молчали. Что ж поделать, если он ни с кем другим разговаривать не желает. Только с Президентом.

— Вы установили его личность?

Если бы было известно его имя, сюда можно было притащить всех его родственников до третьего колена включительно, поставить на колени на Дворцовой площади, приставить стволы к затылкам и поговорить по-другому. По-мужски. Без протокола.

— Пока нет, устанавливаем.

— Устанавливаете? Что-то долго устанавливаете! Установители!

Переговоры зашли в тупик, но что-то нужно было делать. Требовался какой-то ход, и этот ход мог придумать только он, так как остальные свои возможности исчерпали. Да и не решились бы…

— Соедините меня с Белым домом, — потребовал «Первый». — Срочно. Скажите, по поводу их заложников.

Пауза.

— Да. Рад приветствовать… Взаимно… У меня просьба. Личная. И где-то особенная, вызванная чрезвычайными обстоятельствами. Не могли бы вы выступить посредником в переговорах с террористами? Да, которые захватили подданных вашей страны. Очень трудная ситуация. Боюсь, без вашей помощи… Авторитет вашей страны и ваш лично… К сожалению, других вариантов нет! Это диктуется необходимостью спасения заложников. ваших в том числе. Я буду благодарен. Я дам номер… Спасибо…

— Ну, что?

— Отзвонится. Прямо теперь… — И вздох облегчения. И пот по лбу и глазам.

Этому не откажет. Этому не сможет! Этому никто не отказывает!

Звонок. Второй… Осман берет трубку:

— Чего еще?

— С вами будет говорить президент Соединенных Штатов Америки.

Что? Кто? Президент?! Штатов?! Который на долларах?!

Осман включил громкий звук.

— Я рад слышать вас.

— Президент Соединенных Штатов Америки рад приветствовать вас, — перевел переводчик.

— Ага! — кивнул Осман.

Переводчик:

— У меня к вам личная просьба… Президент Соединенных Штатов Америки просит вас о личном одолжении.

Все остолбенели, боясь шевельнуться, боясь звук издать.

— Не могли бы вы переговорить с Президентом вашей страны по телефону или через Интернет? Вы должны понять — его должность… Он не имеет права рисковать собой. Это запрещено законом. Но он с удовольствием поговорит с вами на расстоянии. Если вы откажете ему… откажете мне, то вы не сможете озвучить ваши пожелания. А это очень важно. Мы хотим понять ваши проблемы и помочь вам. Я лично прошу вас.

Просит… Лично… Президент Соединенных Штатов… Османа!

— Ну, ладно. Я согласен.

Переводчик:

— И еще прошу… Президент просит отпустить задержанных вами граждан США или, если это невозможно, максимально облегчить им пребывание в плену. Это очень важно. Президент готов обсудить с вами возможные условия их освобождения, в том числе на финансовой основе…

Не удержался, через голову полез! Но и должен был — это его люди. Его «рубашка», которая ближе к его телу. И его конфиденциальный разговор.

— Хорошо. Ладно, — опять кивнул Осман, как будто лично говорил. — Звоните, если что…

Уф! Упал в кресло, обвел всех торжествующим взглядом — не с кем-нибудь, с Президентом говорил. Да не этим, а тем, из-за океана, под которым весь мир ходит! Все под ним ходят, а он под Османом! Во как! Высоко взлетел Осман. Выше некуда. Выше только Аллах!

* * *

И все же — тюки. Точнее, один тюк, тот, что в зале… В него бандиты ссыпали монеты, как дети конфетти. Для чего ссыпали? Ну, то есть понятно, для чего — чтобы толкнуть где-нибудь по дешевке. Это же золото и серебро! Что же мимо богатства проходить, когда оно само в руки идет? Всё что здесь — это их по праву захватчиков. В Средние века тоже грабили храмы, обдирая серебро и золото с произведений искусства. Ценность золота они понимают. Это товар ликвидный и быстрый. Только привези к себе. Но как они это собираются сделать? Надеются на переговоры, ждут, что их отпустят и позволят уйти не с пустыми руками? Вполне может быть. Отпустят, и они увезут сокровища… Но тогда бы они рассовали, растащили монеты по своим карманам. Это проще и логичнее. И делить потом не придется, потому что всё уже поделено! А они собирали сокровища в тюки. За каким? Или это заказ человека, сынок которого монетки золотые собирает? В один тюк зачем? Ноша неподъемная…

Что-то здесь не так. Но что? Давай сначала.

Знаменитая нумизматическая коллекция Эрмитажа, одна из крупнейших в мире. Много серебряных и золотых монет. На них и позарились. Разбили витрины, разорили хранилище, ссыпали на пол горой, перебрали, рассортировали, сложили в тюк…

Опять этот тюк!.. Что в нем-то не то? Что заставляет на нем постоянно спотыкаться в рассуждениях? Тюк, мешок, торба, рюкзак, чемодан — не всё ли равно? Емкость для хранения груза и транспортировки…

Куда транспортировки? Дворец обложен со всех сторон, так что мышь не проскочит. Десятки людей пялятся в бинокли и приборы ночного видения, сотни камер понатыкано. «Дроны» летают! Город перекрыт — на каждом углу полицейские! Куда они могут деть этот тюк? Непонятно! Но ведь что-то они думали, когда его набивали и шнуровали?

Шнуровали? Что-то здесь близко, что-то цепляет… Что? Тюк… Обычный тюк, со шнуровкой, из прорезиненной ткани, в который…

Стоп! Вот оно!.. Из про-ре-зи-нен-ной! Из прорезиненной ткани! А зачем прорезиненная ткань, если домой в автобусе добычу повезут? Или в машине? Зачем водоотталкивающая ткань?

А если предположить в качестве безумной идеи… Если представить… Ах, ты черт! Теперь всё встает на место! Теперь понятно, почему именно монеты и зачем тюк! И что с ним дальше делать! Но дело даже не в монетах. Вернее, совсем не в них. Ах ты, дьявол их раздери!

Вот это поворот…

* * *

Связь. Нужна связь. Полцарства за связь! Только где ее добыть?

Окна закрыты — не махнешь, не мигнешь. Прямых контактов никаких. Можно попытаться вычислить Мансура. Или второго — Хасана. Правда, как? Масок они не снимают, лиц не показывают. По возрасту? По походке? В принципе, почему бы и нет? Но согласятся ли они помогать? Можно припугнуть, напомнить про сотрудничество, про подписанные бумаги… А если не сработает? Если они не испугаются? Или, напротив, испугаются и укажут на него — и вся игра насмарку. Инкогнито открыто, «инвалида» быстро волокут к ближайшей стенке и дырявят ему голову. Это в лучшем случае, а в худшем — потрошат. Причем в прямом смысле слова. Мотают кишки на кулак, чтобы правду узнать.

Нет, риски очень высоки! Неоправданно высоки! А выигрыш сомнителен: то ли смогут они что-то передать, то ли нет… То ли согласятся, то ли пошлют или сдадут…

Не годится! Нужно искать другой выход. Какой? Хорошо бы отзвониться по мобильному. Но его нет, потому что тот, который он пнул под батарею, разряжен в ноль. А зарядки тоже нет, как и розетки… Да и кто бы ему дал время на подзарядку мобильника?

А вот связь как раз есть. Связь появилась. Похоже, они заставили отключить глушилки. Хрен их знает, но как-то исхитрились. Теперь болтают с родственниками и друзьями. Не все, а те, что поглупее, кто не боится навести на свои контакты. Ну или контакты у них такие, которые не жалко сдать… Но факт тот, что связь имеет место. А телефона нет! А если нет… следовательно, его надо раздобыть! Как? Неправильный вопрос. Правильный — у кого?

Нужно присмотреться, кто из боевиков в каком кармане таскает мобильный. И выбрать жертву, парня, который наиболее рассеян. Такой обычно всё везде забывает, над таким по этому поводу подшучивают.

Пожалуй, вот эти подойдут… Взгляды у них какие-то несфокусированные. Оружие держат или кладут подле себя небрежно. Другие вначале посмотрят…

Подмечать, запоминать особенности характеров. Как ходят. Куда смотрят… Это важно.

Первый идет сосредоточенно, словно прислушиваясь к себе, глядит под ноги. С этим лучше не связываться…

А вот у второго походочка развинченная, шагает — красуется, башкой вертит, глазками стреляет, всё ему любопытно. Молодой. Этот за карманами не следит, весь его интерес — вокруг него. Этого надо взять на заметку.

Кто еще? Пожалуй, третий. И четвертый, в джинсах. У него вообще мобильник в «чужом кармане», то есть в заднем, куда только лохи ценные вещи кладут. Заслуженный, с пятью ходками преподаватель, учил их на уроках карманных краж: «Ваш этот карман, не его! И не надо этого фраера жалеть! Вы у него кошель вытащите, а в следующий раз он подумает, куда его поглубже заныкать!» И не только говорил, но и показывал… Натаскивал… Учил, как ловчее у «фраера ушастого гомонок из чердака вынуть». И зачеты ставил по факту выемки вещицы из кармана сослуживца или преподавателя. Вынул, ушел незамеченным — зачет. Не смог или за руку тебя поймали — неуд с перезачетом и кроссом по пересечёнке на сорок километров в полной выкладке. Причем всей твоей группе. Чтобы страшнее было! Такие правила. И у того препода с «куполами» разок исхитрились, портмоне вынули. Он был безмерно рад, хотя вначале сильно опечалился. Так что навык есть! И опыт, когда приходилось срочно деньги добывать или паспорта, выуживая их из карманов прохожих. Воровство — дело лишь техники и тренировки. Чужой кошелек «снять с лоха» нетрудно. Вопрос, как приблизиться к объекту, чтобы до кошелька дотянуться? Дистанционно это не сделать. Полтергейсту их не учили, только сугубо практическим навыкам, чтобы там, за линией фронта, «голыми» не остаться. Чтобы самим свои проблемы решать с деньгами и документами. Тут спешить нельзя, тут надо подождать, выбрать момент…

Туалет… Выкрикивают желающих.

Все к этому уже привыкли, уже не терпят до последнего. Один черт — все уже там были, через всё прошли, точнее — переступили! Человек не скотина — привыкает ко всему. Интересно, кто в сопровождение…

Всё тот же постоянный, «поставленный на сортир» боевик, который в первый раз водил. И еще двое, потому что желающих много. А не пойти ли с ними? Один из сопровождающих тот, «рассеянный». Больше случая может не представиться!

Приподняться… Махнуть скрюченными пальцами.

— Инвалид! Инвалида еще возьмите.

Пойти, загребая и шаркая, вызывая общую жалость. Кто-то помог, подхватил под мышки. Ладно, пусть пока…

Отправились знакомым маршрутом. Туда уже можно идти с закрытыми глазами по одному только запаху.

Боевики остались снаружи. С заложниками вошел первый охранник, привычный. Картинка кошмарная. Свободного места почти не осталось. Кругом… Да что там говорить… Тем более смотреть. Тут можно только разбрестись, аккуратно ступая, найти себе местечко и пристроиться, как придется.

— Быстрее! — торопит боевик.

Он хоть и привычен, хоть и ходит сюда по несколько раз в день, но задерживаться ему здесь на лишнюю минуту охоты нет.

— Всё-всё. Пошли!

Заправиться. Шагнуть. Пошатнуться, чтобы обратить на себя внимание. Чтобы аргументировать… Устоять с трудом. Пойти, пошатываясь. Запах такой, что слезу вышибает, голова кружится, того и гляди можно сознания лишиться, тем более инвалиду, который и так еле-еле ходит…

Вышли из «туалетной комнаты». Два боевика приблизились, чтобы обратно сопровождать. Один никакой, а второй тот, который нужен.

Сделать к нему шаг. Вздохнуть тяжко. Закатить на манер «зомби» глаза и, не давая опомниться, завалиться прямо на него. Точно и расчётливо. Но со стороны выглядит — упал, как мешок. Кто-то испуганно вскрикнул. Отшатнуться бандиты не успели.

«Инвалид» рухнул вперед, выставив скрюченные руки, обхватив одного из боевиков поперек живота, чтобы удержаться на ногах.

Но не устоял! Не смог! Тот оторвал его от себя, бросил на пол, отскочил, замахнулся ногой… но бить не стал. Всё-таки убогий, а они бойцы. Не рассчитаешь — зашибешь до смерти…

Но прежде чем «инвалида» оторвали и отбросили, его рука скользнула вниз к «чужому» карману. Мгновенно осмотрелся — никто не смотрит? Нет, чисто! На малое мгновение скрюченные пальцы распрямились, скользнули в карман и ловко выдернули телефон, который ушел в ладонь и тут же в рукав.

Никто ничего не заметил. Потому что антураж — падение, крики… Так учили их: когда хочешь «попользовать чужой карман», обеспечь людям зрелище. Ну или хотя бы на ногу фраеру наступи, чтобы отвлечь внимание болью. Так он и сделал.

Есть телефон! Только бы он раньше времени не зазвонил! Хотя сюда практически никто не набирает.

— Пошли быстро!

Отчего не пойти, теперь можно…

На обратном пути «инвалида» поддерживали со всех сторон. А он шел, загребал ногами, корчил рожи.

Не зря в туалет сходил. Удачно сходил…

Теперь дождаться ночи. Выбрать место поглубже, где все спят. Убедиться, что действительно спят И еще раз!.. Свернуться клубочком возле батареи, захныкать, вздрагивая плечами, чтобы заглушить звуки.

Вынуть телефон, прикрыть полой пиджака, отключить все звуки, заглушить яркость экрана. Какой там номер Литейного? Он находил, запоминал, когда сигнализировал. Надо вспомнить. Да, есть!

Сказать шепотом в самый микрофон: «Я заложник! Наблюдайте за переходом через Зимнюю канавку! Там возможен…»

Да, именно там — больше негде! К окнам на Зимнюю канавку можно притащить тючок, открыть или высадить окно и, пользуясь темнотой или отвлекая внимание какой-нибудь стрельбой или дымом, сбросить груз в воду.

Не в проходящий мимо катер или лодку — именно в воду! И он булькнет и потонет. А там… Под водой могут ждать аквалангисты, которые подхватят груз и отгребут его в любую сторону. Но, скорее всего, в сторону Невы, где их подхватит мощное течение и потащит…

Туда, куда надо, потащит. Туда, где их ждут!

А еще можно сбрасывать в канал «почту». И получать обратно «ответ». И «посылки». Да хоть зенитные комплексы! Потому что можно не только туда, но и оттуда, если подцепить крюком на веревке и поднять из воды. И это гораздо важнее! Но этого уж точно никак допустить нельзя!

Всё! Больше времени нет.

Боевик подозрительно посматривает на плачущего «инвалида», у которого что-то блеснуло в руках. Не вовремя он! Надо сбросить телефон. Быстро и незаметно. Жаль, не удалось сказать всего. Но и так всё понятно!

Надавить, сломать экран, будто телефон случайно вывалился из кармана, упал и разлетелся, чтобы всем всё было понятно, чтобы никаких подозрений. Пропихнуть, засунуть под незнакомую спящую женщину. После, днем, можно будет перебросить его дальше.

Теперь привлечь к себе внимание, чтобы отвлечь от спящей женщины. Повернуться, запричитать, замельтешить.

Боевик подошел, посмотрел, схватил за руки, рванул, приподнял.

Нет, пусто, ничего нет, у инвалида безнадежно скрюченные пальцы. А ими даже номер не набрать.

Отпустил, бросил на пол. Ушел.

Всё. Сделано дело!

Не уйдут монеты. Не уйдет тючок! Перекроется канал! В прямом смысле слова!

И точно — не ушел! Утром, еще до рассвета, что-то произошло — вдруг забегали, закричали, забеспокоились бандиты. Где-то далеко простучала длинная автоматная очередь, а за ней другие…

Сорвались, побежали боевики, рванули в одном направлении. Но скоро вернулись мрачные, злые, волоча за руки, за ноги какой-то труп, капая кровью на пол. Кто-то из своих, в маске. Привели раненого, который стонал и кричал от каждого шага.

— Что там? Что случилось?

— Снайперы! Двух наших завалили. На переходе…

Где-где? На переходе? На том самом? Значит, дошло послание. Значит, не зря старался. Верный был расчет. Не сплоховали ребята с Литейного. Не будет больше тючков. Не будет! И «посылок» и «почты»!

Не будет пути отхода. Ведь если подумать, то не одни только тючки и «посылки», но можно и самим — упасть или ползком на брюхе доползти до среза набережной, нырнуть, а там встретят, дадут подышать, утащат… А теперь — нет! Теперь, только если пуля в грудь!

Закрылась лазейка. Можно отдыхать… Теперь можно!

* * *

На экране узнаваемое лицо, которое каждый день в новостях, а под Новый год возле елки в каждом телевизоре.

— Здравствуйте. Я внимательно слушаю вас.

Османа слушает Президент его страны!

Сидит Осман в императорском кресле, оглядывается самодовольно. Такой он, что Первый человек с ним на равных. И даже не на равных, потому что не по своей воле, а по его, Османа, воле и на его условиях!

— Значит, так… У меня здесь две тысячи заложников. Много иностранцев. Мне терять нечего, если что — всех сожгу до одного! У меня бензин и бомбы. Мне только приказать!

— Что вы хотите? Я готов выслушать все ваши требования.

— Отпустите моих братьев из тюрем.

Неплохой заход…

— Каких конкретно? Вы можете назвать имена?

— Всех! Кто сидит.

— А если они совершили преступления у себя на родине? У вас?

— Всех! Мы сами с ними разберемся.

— Хорошо, я обсужу этот вопрос с компетентными органами, они составят списки, чтобы вы могли ознакомиться с ними. Но это займет какое-то время. Это всё?

— Нет. Я требую привезти сюда пятьдесят миллионов долларов. Наличными.

Ну, в принципе, не самые большие для государства деньги. Пару-тройку окладов руководителям госкорпораций не выплатить. Можно и согласиться. Поторговаться для вида — это обязательно, а потом…

— Больше требований, просьб, пожеланий нет?

— Пресс-конференция!

Это что-то новенькое.

— Соберите всех журналистов. Обязательно, чтобы были телевизионщики с новостных каналов. И иностранцев тоже!

— Зачем?

Осман на мгновение растерялся. А действительно, зачем? Он просто слышал, что в таких случаях всегда собирают журналистов.

— Я скажу им…

— Что?

— Про заложников… Про то, что если вы… то я… всех…

— Хорошо, я распоряжусь. Когда назначить пресс-конференцию?

— На завтра!

— Так быстро не получится. Нужно оповестить, собрать, привезти, развернуть аппаратуру. Подобные мероприятия готовятся заранее.

— За сколько?

— Дней за пять-шесть.

— Нет, это долго… Через три дня! Вот здесь. И чтобы всех!

— Это всё?

— Нет, еще деньги!

— Вы уже говорили… Пятьдесят миллионов.

— Да! Завтра до вечера.

— Я постараюсь. Но такая сумма… Ее нужно согласовать, найти, снять, доставить… Это же не тысяча рублей.

— Это ваши проблемы. Деньги нужны завтра. Или я…

— Что, вы?

— Увидите! Если не будет денег, то я… то вы… то вам… то всем…

* * *

— Он что, предлагает выплатить пятьдесят миллионов? Налом?

— Это не он предлагает, это они требуют.

— Давайте сбросим им фальшивые.

— А если они в обменник сбегают и проверят? Будем рисковать?

— Тогда давайте во все обменники посадим наших людей. И пусть проверяют.

— Вам что, пятьдесят лимонов жалко?

Ну, вообще-то жалко. Тем более налом. Как будто их с бо́льшей пользой пристроить нельзя!

— Надо отстегнуть им эти деньги, а потом вернуть.

— Когда?

— Когда всё это закончится…

Сидят финансисты, гадают, затылки чешут. Есть у них такая сумма и даже больше есть, и у каждого дома в тумбочке. Но расставаться с ними они не привыкли. Может, как-то еще обойдется?

А может, и нет…

* * *

На полу стоят чемоданы. Новенькие, оранжевые, пластиковые, перехлестнутые ремнями. Пятнадцать штук.

— Что это?

— Как что? Деньги, как вы просили. Пятьдесят миллионов долларов стодолларовыми купюрами.

Террористы подбежали, замерли перед чемоданами в немом восхищении.

— Там что, точно баксы?

Кто-то схватил чемодан приподнял, крякнул:

— Ни черта себе! В нем килограммов сорок!

— В общей сложности четыреста килограммов. Четыреста килограммов долларов, — объяснили банкиры.

— А как же их…

Когда бандиты требовали деньги, они не представляли ни вес денег, ни объем. Им казалось, что это пара кейсов, которые можно подхватить и утащить, как показывают в боевиках. А тут чуть ли не полтонны! И что с ними делать? Как их уволочь, когда не всякая легковая машина такой груз поднять сможет? Нет, всё-таки не готовы наши люди к большим деньгам… Да и не ожидали они, и никто, и даже Осман, что им так быстро выдадут требуемую сумму. А тут — по первому пожеланию! Или, может быть, в них ничего нет?

— Откройте вон тот чемодан, — указал наугад Осман.

Вытянули чемодан из кучи, отстегнули ремни, щелкнули замками, откинули крышку. И… замерли в оцепенении, как суслики перед норкой.

Деньги! Доллары! Пачки! Одна к одной! Вплотную! Полный чемодан под самую крышку! Застыли, смотрят, аж рты раскрыли! Никогда они столько денег не видели. Да и кто видел?

— Возьмите любую пачку, — приказал Осман. У него тоже глазки заблестели, но он помнил свою роль.

Поворошили пачки, выдернули одну со дна. Вскрыли полиэтиленовую упаковку, вытянули из середины несколько купюр. Запахло деньгами, потому что они, вопреки известной пословице, пахнут. Особенно, когда их много и они новенькие.

Террористы глубоко задышали.

— Дайте их сюда.

Осман покрутил стодолларовые бумажки, поднял к глазам, посмотрел на свет. Как будто мог на глазок определить их подлинность. Кивнул удовлетворенно. Чемодан закрыли и застегнули. А дальше что? Куда их девать? Не здесь же хранить. Здесь страшно. Не было заботы, да вот привалило. Пятнадцать полновесных чемоданов.

— Домой бы их, — вздохнул кто-то.

Точно! Домой! И растащить по родственникам.

— Мне нужен автобус! — громко сказал Осман. — И еще самолет. Эти деньги должны улететь туда, куда я скажу. Сегодня!

— Но мы не уполномочены… Мы не можем дать самолет! — возразили банкиры. — Нам бы расписочку в получении…

— Чего? Если самолета до вечера не будет, то я, то тогда…

До вечера самолет не нашелся. И ночью тоже. И утром…

Власть не спешила выпускать из своих рук чемоданы. Власть никогда не выпускает из своих рук деньги.

— Террористы требуют самолет.

— Я знаю. Потяните время, сошлитесь на метеоусловия, на отсутствие горючего, на запивших пилотов — на что угодно. Придумайте что-нибудь. Нам желательно, чтобы деньги оставались во дворце. Мы ведь выполнили условие.

— А если они их сожгут?

— Пусть лучше сожгут, чем пустят в дело.

К обеду самолета тоже не было.

— У самолета шасси и еще закрылки заело и дверь не закрывается. Теперь борт ремонтируют и в самое ближайшее время…

Не понравились Осману эти отговорки! Он уже привык к своей новой роли, привык, что его слушают и подчиняются все, в том числе президенты. Власть сильно портит людей. Быстрая власть — портит быстро.

— Я не буду ждать! Самолет должен быть готов через час! Или… — Он что-то приказал боевикам.

Те убежали и приволокли картину известного художника, известную каждому. Мировое достояние… В любом каталоге…

— Ставь вон туда!

Женщина на портрете безучастно смотрела на боевиков, чемоданы, на Османа. Она триста лет так смотрела и столько уже видела!

— Зовите сюда репортеров. Всех! Я сказал! — приказал Осман.

Сквозь оцепление, сквозь полицейских в бронежилетах, рогатки с колючей проволокой, заградительные ленты потянулась цепочка журналистов и телевизионщиков с камерами на плечах.

Поднялись по ступенькам, вошли во дворец, замерли в нерешительности.

— Сюда!

Встали рядком, не понимая еще, зачем их пригласили. Смотрели на картину.

Боевики привели заложницу, молодую, симпатичную девушку, которая испуганно оглядывалась по сторонам.

— Пусть там стоит!

Девушка замерла, боясь пошевелиться.

— Мне нужны машина и самолет. Через час, — сказал Осман. — Если их не будет… — Он оглянулся на женщину и на портрет. — Если транспорта не будет, то я… я зарежу заложницу или порежу картину.

Заложница вздрогнула, хотя, кажется, не поняла, о чем он говорит. Но поняла, что ее не ждет ничего хорошего.

Женщина на картине продолжала приветливо улыбаться. Ей не страшно было умереть. Она уже умерла — триста лет назад.

Осман встал и подошел к заложнице. В руках у него был нож.

Он ухмыльнулся нехорошо, ухватил заложницу за волосы, откинул ее голову назад, открыв шею, и провел лезвием поперек горла, имитируя казнь.

Девушка испуганно вытаращила глаза и мелко задрожала. Она уже готова была принять смерть. Но это была еще не смерть!

Все напряженно затихли. Журналисты замерли и даже забыли снимать «картинку».

Осман оскалился… Поднял нож и, чиркнув, отрезал заложнице волосы под самые корни, так, что показалась кожа. Поднял их с пола, отбросил под ноги.

И все вдруг поняли, что он не шутит. Что он может, что готов точно так же перерезать ей горло. И так же, как волосы, бросить им под ноги ее голову.

Осман повернулся и подошел к картине. Встал, расставив ноги, взглянул на портрет, который не вызвал у него никаких эмоций, — баба как баба. Как заложница. Не всё ли равно… Смачно плюнул в картину. И по лицу, по глазам, по губам неизвестной женщины потекла, стала сползать вязкая от табака слюна. И это было страшно. Ужаснее, чем когда Осман грозил ножом заложнице. Вот так, при всех, публично плюнуть в мировой шедевр… Значит, он может и ножом… и облить бензином. Он может всё что угодно!

Дама на портрете безучастно смотрела на мир, на журналистов, по ее лицу текла слюна, а она чему-то улыбалась.

— Повторяю, передайте всем, что через час я убью заложницу или порежу картину. Я еще не решил, что сделаю…

Репортеры разнесли информацию. Телевизионщики передали на спутники «картинку». И во всем мире увидели девушку с запрокинутой головой и беззащитной голой шеей, у которой блеснул нож. Увидели мировой шедевр, по которому что-то сползало и капнуло на пол.

Портрет узнали. Так это же Мане! Трудно поверить, что такое возможно…

Осман демонстративно посмотрел на часы.

Это был его миг славы — его увидел и узнал весь мир. Он сидел в царском кресле и самодовольно ухмылялся. Он действительно был готов исполнить свою угрозу, потому что настоящий мужчина не должен отступать от своих слов. Если он сказал, то должен сделать! Так учили его с самого детства. Это было страшный ход. Шантаж планетарного масштаба.

— Что он творит гад, что творит! Где идет «картинка»?

— По всем новостным каналам. И по Интернету.

— Какого хрена? Вы что, не могли закрыть передачу?

— Люди Османа отсматривают трансляцию CNN, чтобы контролировать ситуацию. И потом, там иностранные репортеры. Мы не можем им приказать…

— Не можете? А что вы можете?!

На кремлевские телефоны, в Администрацию Президента, в Министерство культуры, на все доступные номера стали поступать звонки со всего мира.

— Как вы допустили, чтобы такое…

— Что вы делаете…

— Это же Мане.

— Заложница…

— Вы не можете допустить, чтобы в прямом эфире…

Звонки, звонки, звонки…

— Прямой провод из канцелярии Белого дома. Просят принять меры…

— Звонок Генерального секретаря ООН. Он выражает тревогу…

— Приемная канцлера Германии. Это их заложница! Немка. Они требуют выполнить условия…

Весь мир сошел с ума.

— Он переиграл нас.

— Кто?

— Этот сукин сын! Этот… как его…

— Осман.

— Он сделал нас! Если теперь перед камерами он убьет девушку или порежет картину, то на нас ополчится весь мир. Не Осман — мы станем варварами. Что он требует?

— Самолет.

— Ну так дайте ему самолет!

— Но…

— Готовьте, готовьте борт, вашу мать!

— Мы не успеем…

— А вы успейте! Вы наизнанку вывернетесь, но успейте! Если что, снимите пассажиров с рейса и освободите борт…

Пятьдесят пять минут… Пятьдесят шесть… Пятьдесят семь… Пятьдесят девять… Осман встал, подошел к заложнице. Поднял руку — показал всем часы.

Журналисты замерли. В зал вбежал человек и крикнул:

— Борт будет готов через пятнадцать минут!

Осман покачал головой. Он был мужчина и должен держать слово.

Заложница закрыла глаза и шепотом молилсь.

Но Осман прошел мимо нее к картине, глянул на нее, вытащил из ножен нож…

— Не надо! — не сдержавшись, крикнул кто-то из журналистов.

Осман быстро оглянулся, взмахнул ножом. И широко, радостно улыбнулся. Как пацан… Это был его день. Теперь за ним наблюдали миллионы зрителей.

— Я ждал час. Самолета нет, — сказал он и спокойно, расчетливо воткнул нож в середину полотна, в самое лицо нарисованной женщины.

Холст хрустнул, подался и разошелся. Нож вошел в картину легко и почти по рукоять. Ведь это был всего лишь портрет, а не живой из плоти человек. Осман просто не рассчитал силу…

Он медленно, не спеша, повел нож вниз. А потом вверх. Он резал картину лентами, которые падали и свешивались к полу. На одной такой повисшей полосе были видны глаза. А на другой бессмысленно застывшая улыбка.

И весь мир вздрогнул! На их глазах резали словно живого человека. Знакомого или родственника.

Содрогнулись художники и искусствоведы, до последнего не верящие… Это было невообразимо! Ахнули коллекционеры, политики, простые люди.

Все вдруг поняли, осознали, что в России творится что-то ужасное, что-то невозможное, что-то выходящее за рамки здравого смысла!

Через пятнадцать минут к Зимнему дворцу подали микроавтобус. А на взлетную полосу в Пулково выгнали заправленный под завязку борт, из которого только что вывели удивленных, возмущенных, ничего не понимающих пассажиров…

Этот раунд Осман выиграл. Вчистую!

* * *

На первом этаже что-то происходило. Слышались голоса, шаги. Схватили и увели женщину-иностранку, потом привели обратно. Она еле шла на подгибающихся ногах, а волосы у нее были отрезаны.

Заложники всегда обо всем узнают в последнюю очередь. Даже то, что касается лично их. Такова участь пленников.

Возвращенная заложница, рыдая, что-то пыталась объяснить. Ее стали успокаивать, но она лишь сильнее заходилась в плаче, бессвязно произнося какие-то слова. Она говорила на немецком, но кто-то улавливал отдельные фразы и переводил шепотом соседям.

— Они… убить… картина… он ее ножом… там деньги в чемоданах… Он требовал самолет…

Прояснялась общая картина. Печальная.

Боевикам, похоже, заплатили деньги. И немаленькие, если принесли в чемоданах. Какая сумма уместится в одном чемодане? Заплатили, почти не торгуясь, и дали самолет. Но Осман изрезал картину.

Значит, боевики получат и всё остальное. Власть дрогнула. Если бы «Первый» решился на штурм, он бы не стал его откладывать и дал бы быстро самолет. Штурма не будет, это уже очевидно.

Но и разойтись им будет трудно.

Если террорист грозился убить заложницу, то будет грозить и дальше. И будет демонстрировать свою готовность. И рано или поздно — убьет. Требования боевиков будут возрастать, власть не сможет выполнить всё, что они потребуют. И бандитам придется на власть давить. А давить они могут только одним способом — убивая заложников и уничтожая культурные ценности.

Тупик, из которого, кажется, нет выхода.

Или это только кажется?

* * *

К дворцу подъехал автозак. Из него выскочили два автоматчика, встали с двух сторон от выхода. Внутри что-то громыхнуло.

— Первый, пошел!

Из машины выпрыгнул какой-то мужчина. Зажмурился на свету. Замер.

— Проходи сюда, быстро.

Сел привычно на корточки, вытянув перед собой руки.

— Давай следующий. Пошел, пошел!..

Второй мужчина выскочил. За ним третий…

Полтора десятка зэков в одинаковой одежде замерли подле автозака… От этой поездки они не ждали ничего хорошего. Зэки никогда не ждут ничего хорошего, только плохое.

Но они на площади перед Зимним дворцом! Куча полицейских, куча народа.

— Ждать.

Какой-то полковник подбежал ко входу.

— Передайте вашему старшему, что мы привезли заключенных. Вон они, можете их забрать.

Зеки, удивленно оглядываясь кругом, стали приподниматься с корточек. Их никто не одернул, на них никто не прикрикнул, никто не ударил. Они что-то начинали понимать. Столпились.

— Туда идите, — показали им.

Но зэки стояли. Кто их знает, красноперых! Они пойдут, а им в спины ударят автоматы. И всех их перестреляют при попытке к бегству. Заключенные не ходят туда, где не видят охраны. А впереди охранников не было!

— Идите, чего встали, уроды?!

Ну, хоть какое-то человеческое слово.

— Отставить оскорбления. Автоматы в землю!

Странные команды. Не привычные уху зэка! Что здесь вообще происходит?

В дверях показался Осман. Со всех сторон, защищая и прикрывая его, встали боевики. И правильно сделали, потому что на лбу и груди Османа, как только он открыл дверь, сошлось чуть не полтора десятка рисок снайперских прицелов.

— Вижу объект, могу работать на поражение…

— Я тебе поработаю. Я тебе так поработаю! Отставить стрельбу! Всем — отставить!

К зэкам бросились, почти побежали боевики. Автоматчики отступили на шаг.

Заключенные ничего не понимали… Их обняли и потащили ко входу, где, широко и радостно улыбаясь, раскрыл им объятия Осман.

— Я рад видеть вас, братья…

— Падлы, — зло сказал кто-то в толпе полицейских. — Они что, их всех сюда пригнать решили? На нашу голову?

Ему никто не ответил, но каждый подумал о том же. Бандиты из автозака теперь встанут в строй и будут стрелять в них. И чем их будет больше, тем выше шансов заполучить свою пульку и уже не вернуться домой живым. А только грузом «двести».

Террористы и освобожденные заключенные ввалились в дверь как к себе домой. Впрочем, это уже и был их дом, хорошо обжитый и привычный.

Их дом — Зимний дворец.

Террористы и их «гости» оживленно общались:

— Муса, ты!.. Рад тебя видеть! Как твое здоровье?

— Мирза, я видел твоих родителей. Хочешь поговорить с ними?

— Как?

— По мобиле. У нас, блин, связь — говори сколько хочешь, хоть целый день! Осман потребовал — нам безлимит дали. Они что угодно дадут, если Осман скажет! Осман — великий воин!

Из дверей вышел боевик, махнул рукой. К нему подбежал офицер.

— Осман приказал привезти одежду для наших братьев. Самую дорогую. И чтобы из лучших магазинов. И куртки из натуральной кожи! Понял?

Офицер кивнул.

— И еще жратвы и вина из ресторана. Много! Мы будем праздновать их освобождение!

Ну и чего им тут не жить, когда все бутики и рестораны в их распоряжении?

* * *

Появились новые лица, причем без масок… На всех новенькая с иголочки одежда. Сильно недешевая. А лица серые и глаза волчьи. Откуда они? И почему без масок? Если без масок, значит, силовики их знают и скрывать им свои физиономии бессмысленно. Похоже — это зэки.

Осман потребовал освобождения своих земляков, и их освободили! Теперь он потребует оружие — и получит его. И вручит каждому новому бойцу автомат с полным боекомплектом. И без того безнадежное положение станет еще более безнадежным!

Новые бойцы, недавние зэки, бродили среди заложников, внимательно присматриваясь к ним. Они смотрели на женщин, которых не видели несколько лет.

Женщины были усталые, грязные, они не мылись уже много дней и дурно пахли, но это были женщины! А некоторые молодые и симпатичные. Бывшие зэки наклонялись к ним и пытались заговорить.

— Блин, она чего молчит, она немая, что ли?

— Она иностранка.

— О-о, блин! Я никогда иностранок не имел. А вы как их — часто?

— Нет, Осман запретил.

— А нам? Я на зоне три года как… Поди, спроси, может, разрешит. Ну хоть по разику?

Пошли, спросили.

Осман разрешил… потому что «братья».

— Осман сказал, чтобы иностранок не брали. Только русских. И чтобы тихо.

Но тихо не получилось.

Боевики разбежались, выбрали себе женщин, схватили за руки, потащили из толпы. Но жертвы, почуяв неладно, закричали, стали хвататься за соседей. Женщины-заложницы из толпы тоже вцепились в несчастных, не отпуская от себя.

— Ах вы, старые шлюхи! — заорали злобно боевики и стали бить защитниц по рукам и по лицам.

Но те держали!

Мужчины, которые до того прятали глаза, были вынуждены встать, придвинуться. Иностранцы что-то закричали на своих языках. Кто-то отчаянно завизжал. Поднялся невообразимый гвалт. С минуты на минуту могла начаться драка, в которой у заложников не было шансов.

В этот момент один из боевиков, охранявших зал, вскочил на ноги, вскинул автомат и дал длинную очередь поверх голов.

Пули защелкали, ударили в стены. И ударили в окна. Пули разбивали рамы, прошивали, дырявили картины. Дырявили нагие мужские и женские тела, лица, мадонн с младенцами, вельмож и королей, старинные замки и однажды уже убитую дичь на натюрмортах.

Посыпалась штукатурка. Все, включая боевиков, испуганно присели.

В дверь быстро шагнул Осман. Что громко крикнул. Махнул рукой.

Недавние зэки, недовольно огрызаясь, отступили и вышли из зала.

— Потом, не сейчас, вам сколько хочешь баб подгоним, — успокаивали их террористы. — Пошли, там новую жратуху из ресторана привезли. А эти от нас не уйдут. Мы их ночью. Или завтра. По одной…

Всё успокоилось. Но надолго ли?

* * *

— В здании была какая-то движуха, — доложила прослушка.

— Что конкретно?

— Конкретно — не известно. Но похоже на потасовку. Были слышны крики, преимущественно женские, автоматная очередь, выбито несколько стекол в окнах. Но потом всё стихло.

Плохо дело. Когда террористы или заложники начинают нервничать, беда может случиться в любой момент.

— Что там теперь?

— Теперь — ничего. Там что-то иностранцы говорят. Вернее — один иностранец…

* * *

Иностранец стоял посреди сидящей и лежащей толпы. Один, как одинокий куст на лугу. Он был бледен, но настроен решительно.

— Я требую говорить сюда вашего командира! — сказал он на плохом, но понятном русском. — Я лорд Гаррет. Я имею высокие полномочия. Позовите вашего главного.

Побежали, доложили Осману.

— Там иностранец, англичанин, бузит. Тебя требует.

— Что ему нужно?

— Он не говорит. Стоит и дуется. Злой весь…

Осман не пошел сразу. Тот, кто сильнее, не должен спешить. А он был сильнее. Он пришел через полчаса. Англичанин ждал, сложив руки на груди. И, похоже, готов был стоять так хоть сутки. Упрямцы они, эти англичане.

Осман к нему не пошел. И к себе не подозвал. Осман остался стоять возле двери.

— Эй ты, чего хочешь?

— Я бывший лорд-хранитель малой печати. Я требую… я прошу отпустить женщин и детей.

Ну и пофиг, что хранитель! Тем более малой печати. Ну, и хранил бы себе. А он нарывается.

— Я имею хорошее состояние. Я готов платить фунты-стерлинги за каждую женщину или ребенка, которые будут уходить отсюда.

А вот эта мысль интересная, потому что здесь до черта и тех и других. И если отпустить три-четыре десятка, то сильно заложников не убудет. А денег прибудет.

— Сколько хочешь платить?

Лорд растерялся. Как-то не готов он был к торговле за головы детей.

— Сотку дашь?

— Сотка — это сколько?

— Сто тысяч этих ваших стерлингов. Они больше доллара?

— Да, наши фунты выше американского доллара. Это очень сильная валюта! Я буду соглашаться. На двадцать пять тысяч за один человек.

Правильно посчитал — двадцать пять вчетверо меньше, чем сто. И значит, на них можно выкупить вчетверо больше заложников.

— Я буду переводить деньги, куда вы говорите немедленно! И я буду просить своих друзья помочь мне, если я могу писать в компьютере или звонить им.

— Сорок, — покачал головой Осман. — И больше никакой торговли не будет.

— Согласен, — кивнул англичанин. — Сорок. Пусть будет, по рукам!

И дело приобрело иной оборот. Там, где появляются деньги, появляются новые возможности…

* * *

— Очень много звонков.

— Ну и что? Боевики только и делают, что звонят. Просто так. Куда угодно, по любому телефону, потому что на халяву — пиццу заказывают, секс по телефону слушают. А теперь звонят бывшие зэки и часами разговаривают с родственниками и друзьями.

— Нет, эти звонки не от террористов.

— Да? А от кого тогда?

— Это звонки одного из заложников. Звонит в Великобританию и Америку. Вот перевод. Он просит своих друзей собирать деньги, чтобы выкупать женщин и детей. Он просит организовать фонд для оказания им помощи.

— А что, бандиты на это согласились?

— Не знаю. Наверное, раз он просит и ему разрешили звонить.

— Интересно… Очень… Свяжите-ка меня с Президентом…

* * *

На Западе запрягают быстро.

И едут — спешно. Когда надо. Когда дело касается экстренных случаев.

А когда — «в рабочем порядке», то вообще не запрягают. И не едут. На месте топчутся. Потому что бюрократия почище нашей и постарше нашей.

Но этот случай был самый спешный, так как касался жизни детей и женщин, в том числе подданных Королевы.

Бизнесмены собрались быстро. И обменялись мнениями.

— Сорок тысяч — крупная сумма.

— Тогда нужно выкупать оптом, сбивая цены. Это выгоднее, чем если торговаться в розницу. Есть шанс сбросить до тридцати — сорока процентов.

— Только нельзя допускать к сделкам отдельных игроков, они могут взвинтить цены.

— Да, здесь нужна монополия. Здесь необходимо играть в одни ворота…

— Предлагаю обратиться к королеве, с целью создания единого фонда…

Все эти джентльмены были не бедными людьми, а бизнесменами и привыкли решать вопросы рационально.

— Считаю необходимым выйти к правительству с ходатайством об освобождении пожертвованных сумм от налогов и возможности получения финансовых преференций для участников программы.

— Да, это правильно.

— Кроме того, можно открыть счет для получения мелких пожертвований, чтобы аккумулировать средства…

— И выпустить краткосрочный заем для сбора дополнительных денег, которые можно обернуть через биржу, выплачивая дивиденды и накапливая оборотный капитал, проценты с которого…

— Надо предложить России участвовать своими капиталами, проводя деньги через наш фонд.

— Это хорошее решение…

И пошли деньги, которые родили новые предложения… Деньги, в отличие от чиновников, работают всегда… И в первую очередь на себя…

* * *

— Ты… Ты… Ты… — Террористы шли по рядам и тыкали пальцами в заложников. Они выбирали детей и женщин. Только их. Так приказал Осман.

— Всё! Тридцать голов. Остальным сидеть тихо! И ждать.

Боевики были оживлены. Снова запахло деньгами. Они уже посчитали заложников и прикинули. Хотя в цифрах не сошлись, потому что в математике были не сильны. Но цифры всё равно получались не маленькие.

— Встали, пошли!

Похудевшие, серые, грязные заложники потянулись к двери. Их пересчитали. Построили цепочкой. Повели. Сотни глаз провожали их. И в этих взглядах была радость, зависть, сомнение, но больше всего — надежда. Раз тех отпускают, то, наверное, и их скоро. Пусть не всех и не сразу, но обязательно!

Заложников вывели на первый этаж и распахнули перед ними двери.

— Идите!

Яркий свет залил лица. Узники зажмурились, закрылись ладонями. И вдохнули воздух. Настоящий, который пахнул не потом, грязью и смертью, а свободой.

— Быстро!

И они пошли быстро. А потом побежали, спотыкаясь и падая. Побежали к встречающим их полицейским и к врачам в белых халатах.

А боевики вернулись в здание. На столах были разложены ровные пачечки денег. Плата за сделку. Хотя считалось, что это жест доброй воли. И профессионализм переговорщиков, умеющих договариваться.

Ведь если все узнают о деньгах, то завтра каждый начнет брать заложников в своем офисе, на своем заводе, в институте, в магазине или просто на улице. Раз за заложников так хорошо платят… Ведь у всех проблемы и ипотеки…

А террористам, соответственно, интереснее выглядеть борцами за идею, чем торговцами живым товарам. Поэтому о подобных сделках предпочитают помалкивать. Обе стороны. Ну и ладно, был бы результат.

А результат есть. Тридцать человек вырвались, выжили, обрели свободу. Но остались еще без малого полторы тысячи заложников. И среди них спокойный, уверенный в себе джентльмен, лорд Гаррет. Хранитель какой-то там печати… Он-то и сдвинул этот «камень», чтобы за ним сошла лавина.

* * *

— Нам предлагают организовать спасение заложников и ликвидацию террористов. С гарантиями.

— Кто предлагает?

— Англичане и американцы. У них там какой-то фонд.

— Что нужно от нас?

— Они требуют переговоров на высшем уровне. Конфиденциальных.

Так всегда и бывает. За каждым крупным происшествием, связанным с террористами или заложниками, стоит очень много известных, не всем известных и совсем неизвестных людей, об участии которых в тех событиях никто никогда не узнает. Ибо они останутся в тени. Той самой тени, где идут напряженные переговоры, о которых не упоминается в СМИ. Проходят встречи за закрытыми дверями. Для посторонних двери не откроют… Идет обмен мнениями между теми, о ком не напишут и не расскажут. И торговля, которая останется за семью печатями. Привлекаются посредники и переговорщики, которым место на эшафоте. Ходят деньги, про которые ни единая душа не знает. Планируются спецоперации, где всплывает только малая часть айсберга, а все остальное сокрыто во мраке вод… И вопросы так или иначе как-то разрешаются.

Если «так», то тихо. Если «иначе», то с кровью и многочисленными жертвами, в зависимости от преследуемых целей…

А потом в СМИ и для населения вбрасывается причесанная, перевранная и окультуренная информация. Назначаются герои. Раздаются награды и выдаются пособия. Проводятся пышные похороны и чествования. Ведутся журналистские расследования, которые ничего не могут вскрыть из-за отсутствия хоть какой-то информации.

Потом события стихают и забываются. Как и всё в жизни.

А истинные шестерёночки и пружиночки, задействованные теми событиями, так и остаются скрытыми и невидимыми для простого глаза. И хранятся лет по сорок в архивах под грифом «Совершенно секретно», а то и просто уничтожаются подчистую.

А все те громкие заявления и интервью первых лиц, угрозы и призывы общественности, рассказы силовиков и воспоминания очевидцев — не более чем отвлекающая внимание обывателя мишура, которая сыплется с экранов.

Но как же другая сторона, которая не может смолчать? А вот им везет даже меньше, чем заложникам. В террористических атаках чаще всего и больше всего погибают сами террористы. Обычно все, точно — главари. Эти много знают, могут кое-что рассказать, на что-то намекнуть. Вернее, могли…

— Что нам передать американцам и англичанам?

— Передайте, что встреча состоится…

И встреча двух заинтересованных сторон состоялась. Неофициальная и за закрытыми дверями. Без репортеров и телевизионщиков. С глазу на глаз.

— Мы хотим предложить господину Президенту разрешить сложившуюся ситуацию.

— Каким образом?

— Мы готовы предоставить свои посреднические услуги в проведении переговоров. Мы умеем это делать. Мы это делали не раз.

— Какие конкретно ваши предложения?

— Вывести всех или часть террористов в третьи страны, обеспечив спасение заложников практически без применения силы.

Как понять «часть»? «Всех» — это ясно. Но часть?

— О, это очень просто. Мы можем вступить во взаимовыгодные отношения с главарями террористов, обещая и гарантируя им сохранение жизни, эвакуацию в одну из нейтральных стран и получение приличного гонорара за их услуги и сотрудничество.

— А что взамен?

— Тут могут быть варианты, в зависимости от пожеланий заказчиков. Мирная сдача раскаявшихся боевиков. Или сдача за выкуп, который потом можно вернуть, за вычетом понесенных издержек. Или проведение силовой операции по схеме, согласованной с главарями террористов. В последнем случае операция проходит, как это говорится у вас, без сука и без занозы…

— Без сучка и задоринки.

— Да, именно так. Ваши силовики и командиры террористов садятся за стол переговоров и решают, где, когда и как наступать полицейским. В места прорыва ставятся наименее боеспособные бандиты с легким вооружением, при необходимости неисправным. Или с холостыми патронами. Существует вариант, когда они просто пропускают полицейских через себя без боя, лишь имитируя сопротивление, стреляя в сторону и воздух.

— Но тогда все узнают…

— Вы не дослушали, господин Президент. Мелкие исполнители при штурме обычно гибнут. Все. Полицейские при этом несут минимальные потери, выполнив все поставленные задачи. Это можно использовать для поднятия имиджа власти и силовых структур в вашей стране. Заложники остаются живы. Главари совершают побег и объявляются в розыск. Либо «погибают», чтобы впоследствии «ожить» в выбранной ими стране, или всё же погибают, но после эвакуации или в ее процессе. Но это особая статья.

Интересный поворот!

— Что требуется от нас?

— Вы, ваша страна, берете на себя обязательство не преследовать беглецов, их семьи и родственников в течение оговоренного контрактом срока. Выплачиваете обещанную сумму. Возмещаете все расходы, связанные с организацией данного мероприятия. И оплачиваете наши услуги.

— А если они не согласятся?

— Обычно руководители террористов соглашаются на такие хорошие условия, ибо сохраняют жизнь, получают серьезные деньги и доживают свой век в сытости и покое где-нибудь в Латинской Америке под чужой фамилией и биографией. Поверьте нам, мы имеем опыт. Мы проводили подобные мероприятия не в одной стране. Вы можете посмотреть и проанализировать многие операции по освобождению заложников и сделать соответствующие выводы.

— О каких суммах может идти речь?

— С точки зрения государства, тем более такого богатого, как ваше, самых минимальных. Точная цифра зависит от суммы гонорара террористам. Мы за наши услуги берем лишь десять — пятнадцать процентов от общей суммы в зависимости от сложности планируемых мероприятий.

— Надеюсь, вы даете мне время на раздумье? — улыбнулся Президент.

— Конечно, это ваше право. Но хотим напомнить, что время идет… уходит, и события могут принять нежелательный оборот. В любом случае мы благодарим вас за встречу и хотим заверить, что всегда к вашим услугам.

Визитеры поклонились и вышли.

Президент остался и задумался. Очень соблазнительно… Ну, очень!

* * *

— Мы хотим говорить с Османом.

— Кто вы?

— Представители МОПЗ — Международной организации помощи заложникам. Мы получили согласие местной полиции. Мы хотим говорить с ним тет-а-тет.

— Как-как?

— Один на один. Без свидетелей. У нас очень интересное для всех предложение.

Осману передали. Осман согласился. Он уже привык к интересным предложениям. И к деньгам, которые сыпались со всех сторон.

— Чего хотите?

— Помочь вам разрешить эту сложную ситуацию с наименьшими потерями для всех, — перевел переводчик. — Или ты здесь собираешься всю жизнь сидеть? — добавил уже от себя. — Послушай их, это серьезные дяди с серьезными тугриками. С ними можно договориться, если не быковать и по-умному.

— А что им надо?

— Чтобы ты отпустил всех заложников и получил бабки за всех оптом. Захочешь со своими поделиться — поделишься, не захочешь — не надо.

— А что потом? Потом меня и всех моих братьев перемочат менты, а деньги заберут себе?

— Не перемочат. Гарантами выступят серьезные международные организации. Ты что думаешь, их так просто к тебе допустили? Хренушки, потому что связи в самых верхах! Так что эти сделают, эти вытянут! А баксы лягут в банки. Не здесь — там. Ну, или где скажешь. В крайнем случае, вас будет судить европейский суд, вы получите по нижней планке, как борцы за свободу нацменьшинств, и будете жить как шпроты в масле.

Осман молчал. Наверное, думал. Переводчик наседал:

— Ты был в их тюрьмах? А я был. И здесь, и там. Здесь — отстой и кайло в руки. А там трехразовое питание, пятьдесят блюд на выбор, включая особые религиозные диеты, телик в каждой камере, тренажеры и амнистии раз в полгода. Ну, оттянетесь в этом доме отдыха года три, а потом свобода, Европа и бабосы на счетах! Живи, блин, не хочу!

— А им это зачем?

— А-а… Посредники баксы с общественных организаций и фондов снимают, часть вам башляют, часть себе берут. А те с государства тянут. Нормальный бизнес. Ты давай, соображай быстрее. Они меня наняли, чтобы я втолковал. И хорошую премию обещали. Если получу — тебе треть отстегну.

— О чем вы там говорите так долго? — удивленно спросил переводчика один из «серьезных дядей».

— Я ему ваше предложение передал, — ответил тот. — Своими словами.

— Скажите ему еще, что убийство гражданских лиц — это серьезное правонарушение в любых цивилизованных странах и самый страшный грех в любых религиях.

— Да всё я ему уже это сказал.

Переводчик снова начал разговор с Османом:

— Ну, ты въехал? Ты им заложников, они тебе бабки и отмазывают от местных ментов. Если, конечно, ты лишка трупов не напластаешь. Сегодня сговоришься — завтра свалишь отсюда.

— Я сейчас не могу.

— Это почему?

— Мне братьев с нар снимать. Я обещал. Я Аллахом поклялся.

— А если они теперь на штурм пойдут и тебя угробят? Они же менты, им же пофиг. И всё — сгорели бабосы. Ты труп, а я в пролете! А своих потом вытянешь, когда деньгами разживешься… А так вас здесь всех перемочат. Бесплатно…

Много все-таки переговорщиков и прочих заинтересованных лиц закрутилось вокруг Османа. И всяк свой интерес ищет, потому что событие… А где событие, там интерес. Где интерес — там рейтинги. А что это за событие — фестиваль в Каннах или захват Эрмитажа — не суть важно. Важно, что громко и рекламоспособно. И можно наварить денег или политический капитал. Политический даже важнее. Отсюда и спрос.

— Осман, с тобой хочет говорить… Гельмут Мюллер, — прочитали по бумажке.

— А это кто такой?

— Лидер Европейской партии свободы.

И этот туда же! Шлепнуть бы тех террористов всех и разом, и дело с концом. Но нельзя, невозможно, потому что заложники, иностранцы, картины. Потому что — Эрмитаж, событие мирового уровня. Вот все и лезут… без мыла… Весь мир! А руки связаны. И на шее удавка наших и чужих СМИ и всяких евродепутатских групп, так что не пикнешь. И надо строить хорошую мину при плохой игре. И как-то крутиться, маневрировать, вертеть тем местом, которое обычно вылизывают. И не понятно, вообще не понятно, как быть дальше. Эх, кабы не Эрмитаж!

* * *

— … А если через коммуникации? Здесь подкопаем, подрежем, выберемся. И потом через первый этаж…

— А они убьют заложников!

— Может, газ пустим? Там вентиляция — откроем вентили, и по шахтам на этажи. Разойдется сквознячком…

— А они убьют заложников, ведь уснут-то не сразу.

— А если чем покрепче?

— А если покрепче, например боевым газом, отравляющим, то все сдохнут. И заложники в том числе.

— Тогда внаглую…

— А они убьют заложников.

Ну ни черта же не выходит! Ничего не придумывается. Везде тупик и дырка от бублика.

— Может, хрен на них, на заложников? Всех не сожгут, кто-то уцелеет. Зато бандитов всех положим. Бывало же так. Хоронили гражданских, и ничего.

— То где было и когда? То раньше было. А здесь иностранцы. Ты глазки разуй, посмотри на площадь и набережную. Там же на каждом шагу по телекамере и журналюге с микрофоном! Они же со всего мира слетелись, как мухи на дерьмо. Они каждый наш шаг запротоколируют… И если с иностранных заложников хоть волосок слетит, то с нас — погоны. Кто-то же должен будет отвечать, кому-то надо быть крайним. Давайте думайте дальше. На то вам головы к погонам привинчены. А на головах фуражки…

* * *

— Кто в туалет? Вставай.

Вечерняя оправка. Встают заложники, некоторые уже с трудом. Засиделись, отекли, отвыкли ходить.

— Инвалида подождите.

Кто там в охранении? Привычный, дежурный вопрос. Механический. Всё нужно замечать и отмечать просто на всякий случай, даже если нет причины. Всегда!

Первый охранник из бывших заключенных, потому что без маски. Второй — вечный сортирный сопровождающий. Его зовут Магомед. Он даже не протестует — привык к своим обязанностям.

— Магомед, инвалида берем?

— Пусть идет.

Пошли привычным маршрутом.

Дверь. Следующий зал. Брошенные в углу прорезиненные торбы. Не пригодились!

Прошли первый зал, превращенный в туалет, вошли во второй. Первый — под завязку. Туда уже не водят.

Первыми вошли мужчины. Как-то так установилось, что теперь все вместе не заходят. В жизни устраивается всё, если тянется долго. И охране надоело воевать с заложниками. Проще подождать, чем препираться. Куда им спешить? Все они здесь в одной лодке. Все устали одинаково.

— Мы пошли.

Магомед только рукой махнул.

Дверь. За ней другая. Между ними тамбур. Странно, какой-то шум и возня за дверью. Глянуть? Он ближе всех к двери, так как инвалид и ему уступают близкие места, чтобы не ходил, не цеплялся ногами, не таскал в зал…

Подойти ближе, прислушаться к глухому повизгиванию. Потянуть, открыть дверь… Ах ты, черт! Зря сунулся!

Первый охранник, тот что из зэков, и с ним незнакомая девушка. Негодяй сдавил ей горло левой рукой, а правой шарит под юбкой, рвет на ней белье. Оглянулся, заслышав скрип двери, но, увидев инвалида, потерял интерес. Не до него ему теперь. Инвалид в этом деле ему не помеха.

Нет, не должен он ничего делать! Должен уйти, прикрыть за собой дверь и переждать. Но как уйти, как?

Девушка закатила глаза, обмякла и затихла. Похоже, передавил шею, не рассчитал в пылу страсти. Этак он ее совсем прикончит! Шейка-то как у тщедушного цыпленка. Уже не сопротивляется, сознание потеряла!

Теперь она уже ничего сделать не может.

А дверь — верно, надо тихонько прикрыть! Сразу стало темно. Теперь он незаметен.

Вот он, бандит, дышит прерывисто, сопит, ничего не замечая вокруг. Дорвался до запретного. Что-то там рвет у себя на поясе. Поди, ремень.

Сделать к нему два аккуратных шажка, тихо и аккуратно завести за голову руку. Где там у него артерия? Надо вспомнить анатомию, которую они учили почище иных хирургов! Ткнуть, нажать на пульсирующий бугорок. Перекрыть всего на несколько секунд ток крови к голове. Нормальный, обычный борцовский прием. Но смертельный, если подержать пальчик подольше. Но этого лучше не делать.

Поплыл бандит, осел на подкосившихся ногах. Даже ничего не понял, не рассмотрел инвалида в темноте.

Теперь быстро посадить девушку, нащупать ее руку, разжать пальцы и положить ее ладонь на шею неудачливого насильника.

Давай, приходи в себя. Похлопать по щекам.

Кто-то подошел к двери, взялся за ручку.

Всё — секунда!

Отпрыгнуть, упереться плечом в стену, скрючить руки, выгнуть ноги. Но главное лицо — выражение покорности и испуга, чтобы никому в голову ничего не пришло!

Дверь распахнулась, стало светло, первым вошел Магомед и видит такую картину: бандит сидит на поджатых ногах, голова бессильно свесилась на грудь. Перед ним девушка, а рука ее на горле насильника. Он без сознания. Она еле дышит. Убила? Подскочил Магомед, дал девушке оплеуху так, что она отлетела, ударилась головой о стену. Встряхнул охранника. Тот очнулся и тупо посмотрел вокруг. Увидел девушку, Магомеда, инвалида и еще каких-то людей. Что это было? Встал, пошатываясь, поддерживая спадающие штаны.

— Ты что, шакал, с девкой справиться не смог? — зло зашептал Магомед. — Чего лезешь, если она тебя голыми руками чуть не убила!

Бывший зэк испуганно переводил взгляд с Магомеда на девушку. Как так вышло? Как она смогла? И это видел инвалид и, если будет надо, подтвердит?

— Она? — охранник посмотрел на инвалида.

Закивать испуганно, забормотать что-то нечленораздельное.

Ах, какой стыд, когда все узнают, что его, мужика, баба чуть не завалила!

— Магомед, не говори никому. Аллахом молю, засмеют. Меня… и девка! Как посмела? Убью суку!

— Не трожь ее. Всё потом! — Магомед повернулся к сопровождающим, сверкнул глазами: — А вам всем рот на замок. Иначе языки вырежу!

Девушка встала, пошла пошатываясь, ничего не соображая. Как она смогла, как умудрилась? Ничего не помнит, но… как-то у нее получилось… Вцепилась в горло насильника в последний момент, сжала до судорог пальцы и… тем спаслась. На этот раз… А дальше? Что будет дальше? Хреново будет дальше! Сдают у всех тормоза. И рано или поздно… И со всеми с ними одна девушка не справится. Это точно!

* * *

— Вот списки, — подали бумагу Осману.

Много братьев присело на нары от Смоленска до Хабаровска и Магадана. В каждой зоне парятся. Длинные списки получились.

— А «Белый Лебедь»?

Эк, куда хватил! «Белый Лебедь»! Там бессрочку тянут — от звонка до ямы за особо тяжкие. Там много таких, но кто же их оттуда выпустит?!

В списке все больше такие, кто по хулиганке да за мелкие грабежи. Легкие статьи. Таких и отпустить не жалко. А на тех трупы гирляндами висят. Им хода за колючку нет. Только Осман по-другому считает.

— Сюда мне их. Самыми первыми!

— Этот вопрос мы решить не можем. Это только Президент и специальная комиссия.

— А мне по барабану! Мне нужно, чтобы они были здесь!

— Вряд ли это возможно. Пожизненных не отпускают. Таких прецедентов не было.

— Отпустите. Передай своему Президенту, что я буду резать заложников. И картины ваши. Не по одной — по десять штук!

И перед дворцом, на улице, на колени встали десять заложников. И рядком с ними десять картин, мировых шедевров. Перед каждой картиной бутылка с бензином, а перед заложниками террористы с ножами.

За ограждениями толкались десятки журналистов, их камеры передавали это во все страны.

— Если не выполнят мои условия, я буду каждые три часа сжигать по одной картине, а потом убивать по одному заложнику, — пригрозил Осман.

И время пошло! Это была не пустая угроза.

Прошел час, за ним второй. Через три часа один из боевиков подошел к картине, поднял бутыль с бензином, открутил крышку и… плеснул на холст.

Все ахнули. Весь мир ахнул подле экранов телевизоров и мониторов.

Террорист вынул зажигалку, щелкнул и поднес огонь к картине. Бензин вспыхнул, взвился прозрачным синим пламенем. Занялась картина. Затрещали масляные краски, которым было двести лет. В пламени стали коробиться и корчиться люди в рыцарских доспехах. Они мученически погибали в огне, не имея возможности сойти с холста…

Холст скукожился, рассыпался, прах осел на асфальт, и его понес ветер, раздувая мелкие искры.

Гробовая тишина во всем мире, а за тем крики негодования:

— Что он творит, гнида!..

— Он уничтожит шедевры мировой живописи! Это невосполнимый урон для мировой культуры! Это варварство, сравнимое…

— Почему молчат, почему ничего не предпринимают власти?!

А делать-то что? Что делать?!

— Готовьте списки по «Белому лебедю». Да, всех! Или у вас есть другие варианты? Везите их сюда военными бортами, чтобы быстрее. И пусть они позвонят этому… Осману. Пусть скажут, что их освободили, и попросят прекратить это… безумие. И еще — готовьте штурм! Думайте, как готовить! Сами думайте! Один хрен, по-другому мы не выпутаемся. Он всё равно положит всех. Так лучше — мы их.

Но про себя подумал по-другому: «Надо звонить! Надо принимать предложение тех, которые обещали… Тогда без крови… И без сожженных картин. Тогда есть шанс выпутаться и сделать всё красиво. Хрен с ними с деньгами и риском. Надо соглашаться, пока не поздно!

* * *

Комфортабельные двухэтажные автобусы с туалетами и телевизорами. Окна задернуты шторками. Обычные автобусы, что не скажешь о пассажирах. В салонах автобусов сидят бойцы в бронежилетах, разгрузках с карманами, набитых патронами, гранатами, электрошокерами, рациями, бинтами, сигнальными ракетами и прочей боевой ерундой. На коленях каски с пластиковыми забралами, которые, хоть в упор, не прошибешь. На пустых сиденьях, на полках и просто в проходах свалено оружие. До черта оружия — автоматы, снайперские винтовки, дробовики, гранатометы… Чего только нет! А чего здесь нет — сложено в стоящих поодаль крытых грузовиках.

Сидят бойцы, пухнут от безделья. От нечего делать вертят в руках телефоны, играют в «игрушки». В обычные стрелялки — где бегают, прыгают, палят из разных калибров, размахивают мачете, долбят ногами и руками по физиономиям врагов… И чаще всего побеждают, потому что умеют это делать и реакции у них отменные, и опыт имеется. Они же бегали, стреляли, долбили, убивали в реальных боевых условиях настоящих живых врагов…

Скучно, но бойцы привыкли. Они всегда ждут…

Принесли горячую еду с кухни. Бойцы поели, разморились, задремали, упав на сдвоенные сиденья, подложив под головы броники.

В автобус заглянул штабной, сказал недовольно:

— Спите? Так вы всё проспите!

Бойцы приподняли головы, посмотрели вопросительно, но даже не сели. Их так просто не проймешь, они тебе не срочники, которых одним взглядом до икоты напугать можно. Они огонь и воду прошли и цену себе знают. Спецназ — элита с разными буковками и эмблемками.

— А что такое?

— Нет, ничего. Валяйте, спите… — махнул рукой штабной.

И за каким, спрашивается, будил? Зевнули, откинулись на сиденья.

Много автобусов и в каждом бойцы, как шпроты в банках. А с ними оружие, боеприпасы и альпинистское снаряжение.

Ждут у Невы погоды. Им бы домой под бочок к женам, но нельзя, потому что в любой момент может прозвучать команда. И отбросив сон, они мгновенно соберутся, выскочат из теплых, обжитых салонов и пойдут в бой…

— Эй, боец, не спи, замерзнешь! — Это командир с дежурной шуточкой.

— Что там?

Ничего там — тишина. Ходят на переговоры какие-то генералы и гражданские, приезжают-уезжают машины с мигалками. Бегают взмыленные посыльные, которые на самом деле никуда не спешат. Болтаются под ногами журналисты с микрофонами. Разгружают «газельки» с продуктами. Что-то привозят, что-то увозят, что-то, ругаясь, всемером волокут…

Там пожарники… Там медики… Там телевизионщики. Все на своих местах, все при деле. Обычная вялая суета.

— А что слышно? Будет штурм?

А кто знает? А тот, кто знает, не скажет! Но по отдельным репликам, по взглядам, по суете можно догадаться. Будет штурм со дня на день. Так что не расслабляйтесь, бойцы, придет ваш час.

— Давай еще раз проиграем…

Разложили планы: входы-выходы, окна, двери, коммуникации, помещения, в том числе служебные и технические, лестницы, проходы, переходы… Метры, сантиметры. Нужно, чтобы весь план в голове, чтобы каждый поворот помнить, чтобы с закрытыми глазами…

Первая группа. Вторая. Третья…

У каждого подразделения свои подходы, своя боевая задача, свой сектор. У каждого бойца свой маневр и свое понимание. А как всё будет выглядеть в целом, то не их ума дело, про то только в штабе знают.

— Так будет штурм или нет? — гадают в штабе. — А то личный состав разлагается, щечки по восемь часов на перинах давит. Жирком покрылись.

А кто его знает? И в штабе не знают, но догадываются. Не в первый же раз! Будет штурм, будет — не сегодня, так завтра. Или послезавтра. Некуда власти деваться — нужно силу применять.

— Подтяните бойцов, нефиг им на массу давить. Тревогу сыграйте, ученья проведите, оружие проверьте, по уставу погоняйте, политбеседу проведите, наконец. Что мне вас — учить? Боец должен быть при деле и постоянно в тонусе. А то разленятся так, что ж… от сиденья не оторвать. Готовьтесь! В любую минуту!..

* * *

И террористы что-то неладное чуют. Что именно, пока не ясно, но тревога буквально висит в воздухе. Нервными стали, суетливыми. Командиры ночами караулы проверять начали. И даже на крышу не ленятся подниматься.

— Ты чего спишь?!

— Я не сплю, присел просто! Ничего же не происходит! Если что, я услышу.

Услышит он… Как будто свою пульку в башке услышать можно!

Осман по залам прохаживается, огневые точки проверяет.

— Вон туда человечка добавь, чтобы двери под прицелом держать. И — туда… А здесь — растяжку поставь… — Нервничает, хотя вида не подает.

И вроде пока не из-за чего — ходят к нему парламентеры, уговаривают, торгуются, деньги предлагают, а всё-таки тревожно.

Так бывает: вроде всё спокойно, но с двух сторон ожидание и напряжение нарастают, и вдруг ни с того ни с сего, просто из-за какой-то случайности, из-за пустяка, ерунды, происходит непоправимое… И все планы к черту!

— А что они предлагают, Осман?

— Много чего. Только я им не верю. Они сегодня наобещают, а завтра… Нет веры неверным!

— Скажи, чтобы все готовы были! А то расслабились, болтаются, жрут, спят! Чую я, что уже скоро, со дня на день что-то произойдет…

* * *

И, точно, произошло. Случилось! И всё вдруг и сразу развязалось само собой. Правда, неожиданно…

Президент Соединенных Штатов Америки вышел на прямой разговор с террористами, пообещав им политическое убежище в своей стране и гарантии свободы, если они отпустят заложников и сохранят в неприкосновенности картины. Но намекнул, что если его предложение не будет принято, то родственники и земляки бандитов и вся их диаспора, живущая по всему миру, может сильно пострадать. Что все лишатся социальных пособий, а многие вида на жительство. А кое-кто, за кем водились прощенные грешки и свободы.

И Президента услышали. Это был их Президент, глава страны, которая имела флот и бомбы и завоевала уже не одно чужое государство, повесив ее диктаторов и сменив режимы.

Эти ребята были такие же бандиты, но гораздо большего, планетарного масштаба. Они не церемонились в выборе средств и не оглядывались на закон, потому что были сильными и умели побеждать. А победителей не судят. Некому их судить. Они были бандитами и разговаривали с террористами на понятном им языке.

И весь мир и Европейский союз поддержали Большого Президента, обещая ему выдать списки эмигрантов и выслать их взашей в двадцать четыре часа на историческую родину.

И даже наш Президент, воодушевленный мировой поддержкой, в приватной беседе с руководителями южных регионов пообещал найти и прикончить всех родственников террористов, перерезать их скотину и разрушить бульдозерами дома, если они только посмеют!.. Это был еще тот шантаж! И рычаг давления!

Представители диаспоры со всего мира вышли на Османа. И стали просить его и убеждать. Имамы, муфтии, ишаны и другие религиозные деятели Востока попросили Османа проявить милосердие.

И пойти против всех ему было трудно. Просто невозможно!

И Осман сдался. Осман вышел на переговоры…

* * *

Во дворце что-то изменилось.

Внешне все было так же — заложники, бутылки, расставленные на полу и подоконниках, с бензином и коктейлем Молотова, бомбы и картины в окнах, боевики с автоматами, направленными на толпу…

Отношение к заложникам изменилось. Окрики стали реже и не такие грубые. А бить, так и вообще перестали.

Похоже, террористы о чем-то договорились с властями и расслабились. Перестали грубить заложникам, чтобы после те на них не указали. Скоро лобызаться и в любви признаваться начнут.

Выходит, что всё? Развязался узелок? Не будет штурма? Противоположные стороны нашли общий язык. Скорее всего, на денежной основе. Кто-то дал, кто-то получил и на том успокоился.

Хотя и раньше давали… Что же им пообещали теперь? Ладно, не важно. Хорошо то, что хорошо кончается. Без крови…

Суета… Забегали боевики… К чему бы это? К чему угодно — к штурму, к расстрелу, к освобождению… Но на штурм не похоже. На расстрел — тем более. Они вообще на заложников не смотрят. Неужели?..

— Эй, вы, встали, причесались, привели себя в порядок. Что вы как не люди!

Зачем «в порядок»? Им что, на дискотеку идти или в гости?

Встали заложники, огляделись, оглянулись, всмотрелись. Жутковатое зрелище — спутанные, засаленные волосы, ногти с черными полукружьями грязи, измятая грязная одежда, измученные лица. Не люди, а тени.

Поставили на пол ведра с водой. И даже несколько кусков мыла людям бросили.

— Вот вода! — крикнул бандит. — Всем умываться.

Вода! Женщины бросились к ведрам. Плеснули в лица, за воротники. Потекли прохладные струйки, оставляя на коже светлые полосы. У кого-то нашлись расчески. Все оживились, заговорили, потому что поняли! Их не одернули. Действие стало напоминать какой-то праздник, вернее его ожидание. И кто-то впервые улыбнулся… А у кого-то потекли слезы. Но не от страха и отчаяния — от облегчения. Теперь их отпустят обязательно, залог тому вода и мыло. А зачем им мыться, если бы хотели их убить или держать в плену дольше. Конечно, отпустят. Обязательно отпустят!

И пошел шепоток. Это были не предположения, а надежда. И каждый говорил про воду, про мыло и про то, что их специально привели в порядок, чтобы явить миру. И, значит, скоро…

Гул голосов нарастал в зале. И где-то даже раздался смех.

— А ну, тихо! — прикрикнул террорист, но не так, чтобы очень грозно. — Встаньте в ряд.

Заложники встали друг за другом, как в очереди. В очередь за свободой. Бандиты начали их считать. Сбились, начали сначала.

Все это людей мучило, потому что никто ничего не объяснил, были только одни предположения.

Появился Осман. Осмотрелся по-хозяйски. Поднял руку. Наступила мгновенная тишина. Осман пафосно произнес:

— Мы вас всех отпускаем. Я так решил!

Вздох облегчения пронесся по залу, как ветер, как сквозняк.

— Выходить будете вместе. Вначале в тот зал, потом в следующий, чтобы никто не убежал!

Как будто кто-то готов был к побегу!

— Встали, встали!

Хотя все и так уже стояли.

— Пошли!

Заложники потянулись в соседний зал. В дверях их снова пересчитывали.

— Ну что, все?

— Все!

Последним ковылял инвалид, загребая ногами, спотыкаясь и что-то мыча.

Заложникам объявили:

— Сейчас вы двумя цепочками пойдете дальше. В соседнем помещении ваши вещи. Вы можете забрать их. Мы не варвары и не воры. Можете забрать свои телефоны и украшения, только не долго возитесь, после чего…

И тут случилось что-то странное и страшное! Случилось невообразимое! Никто — ни заложники, ни террористы этого не ожидали!

* * *

А на улице в этот момент раздавались команды:

— Приготовьте транспорт. Что вы там телитесь? Автобусы, автобусы подгоняйте. И «скорые помощи» поставьте вдоль набережной. Первыми принимать детей и женщин. Раненых транспортировать к медицинским палаткам. И коридор, организуйте коридор!..

Всё пришло в движение. Встали длинной, нескончаемой колонной автобусы, на которых заложников должны были развезти по освобожденным под них отелям. Замерли кареты «скорой помощи» с включенными мигалками. Бойцы в бронниках и касках заняли исходные, но не чтобы стрелять, а чтобы страховать выход заложников. Телеоператоры полезли на крыши микроавтобусов и даже на деревья, чтобы найти более зрелищные точки съемки. Забегали туда-сюда солдаты и гражданские.

А где-то там, на заднем плане, сдерживаемые полицией толпились, волнуясь и надеясь, родственники, ожидавшие своих близких. И было какое-то общее, почти восторженное настроение. Слава богу, всё закончилось. И все ждали, что вот теперь, с минуты на минуту, появится в дверях первый заложник, за ним второй, третий… И все выйдут на улицу, и этот кошмар наконец закончится, потому что Президент Соединенных Штатов Америки, наш Президент и другие известные люди обо всем договорились. И осталось потерпеть всего несколько секунд. Всего-то!

Но все пошло не так.

* * *

А в этот момент в зале дворца у дверей к спасению появился… Магомед. Он остановился, приветственно махнул террористам рукой, но вместо того, чтобы пойти к ним, вдруг вскинул автомат. Или просто поправил? Нет! Он вскинул автомат и нажал на спусковой крючок. На срезе дула заплясало пламя. Короткая автоматная очередь ударила по ногам заложников. Кто-то вскрикнул. Кто-то рухнул как подкошенный.

Люди на какое-то мгновение замерли в оцепенении. Никто ничего не понял. Через секунду оцепенение прошло, и все разом закричали и стали испуганно ложиться на пол и садиться на корточки, обхватывая головы руками… Только боевики растерянно застыли, ничего не соображая. Магомед… Зачем он стрелял в заложников?

Но тут Магомет поднял автомат выше и дал еще одну очередь над головами присевших людей.

Качнулся, схватился за грудь и упал ничком Осман. На лице его застыла гримаса боли и безмерного удивления. Очередь прошила его грудь навылет. Пули вошли в стену позади него.

Бандит убил бандита! Рядовой своего командира! Главаря! И кто?! Магомед! Туалетный охранник! Самый последний из боевиков! Почему убил? От обиды? Что происходит? Раскол? На тех, кто хочет сдаваться, и желающих идти до конца? Кто хочет расстрелять заложников и отправиться к Аллаху героем и победителем? А Османа считает предателем.

И Магомет один из непримиримых? Возможно…

Но думать об этом надо не теперь. Сейчас пора позаботиться о себе, чтобы не угодить под выстрелы. Чтобы было, кому думать!

Где Магомед?

Вон он! Отпрыгнул, шагнул назад и скрылся за перегородкой, которая не спасет от автоматных очередей, но спрячет, не даст возможности стрелять в него прицельно. И тут же, в то место, где он только что стоял, посыпались пули!

— Он убил Османа! Шакал! Сын шакала!

Но они вряд ли достанут и убьют его, он скроется в лабиринтах дворца…

Дальше же случилось совсем непонятное! В соседнем зале застучали очереди и раздался звон разбиваемого стекла. Магомет не стрелял в боевиков, он стрелял в бутыли с бензином и «коктейлем Молотова»! Они остались в том зале, где находились заложники.

Осколки от бутылок разлетались в стороны, содержимое разлилось по полу. Зачем он стреляет по бутылкам? Чтобы его не достали бандиты, преданные Осману? Решил перерезать им пламенем путь? Но ведь он и сам может сгореть! Нет, для него есть выход в боковую дверь, а потом по лестнице переход на другой этаж.

Так и есть! Магомед отбежал, встал в дверях и, перезарядив автомат, прицельно ударил по оставшимся целыми бутылкам. И бросил гранаты, которые рванули, разбрасывая осколки. Оставшиеся целыми бутылки разбились. Огнеопасная жидкость загорелась, вспыхнула, выбросила к потолку языки жаркого пламени. Огненный вихрь штормом охватил всё вокруг, поглощая картины, стулья, полез на стены так, что занялась, затлела штукатурка. Все произошло быстро — в секунды!

Боевики отхлынули от дверей.

— Пожар!

И все пришло в движение! Заложники рванулись вперед, к дверям, к выходу, к спасению, подальше от ревущего сзади пламени, которое уже выхлестывало за двери. Сшибли какого-то террориста и побежали, ломанулись по нему ногами.

— Стоять! — Несколько очередей над их головами.

Послышался приказ:

— Стреляйте, стреляйте по ногам!

Застучали очереди. Заложники стали валиться на пол и друг на друга. Но удержать обезумевших от страха людей было невозможно! Они толкались, напирали, сбивали с ног, ползли на четвереньках, отталкивали друг друга. Все стремились протиснуться в узкие двери. Огонь наступал.

Значит, «инвалиду» нужно тоже бежать, спасаться. Очень срочно! В спину толкает огонь и страх. Волосы на затылке шевелятся от жара, скручиваясь в спирали. Еще минута, две, три… и пламя догонит, достанет, опалит, и тогда уже не уйти. И нарастает, спазмом сжимает горло паника. Хочется кричать, бежать, кусаться, пробиваясь к спасительным дверям, по головам, по телам!..

Но нельзя, нет, нельзя! Плевать на человеческий облик, надо сохранить жизнь! Только хладнокровие, только разум помогут спастись. Нельзя быть стадным животным! Нужно усмирить эмоции, остановиться, оглядеться, понять… Нужно найти путь к спасению!

Есть еще дверь, она деревянная, но сдержит пламя! Как же ему поступить, ведь он «инвалид»? Да кому он сейчас нужен? Все стремятся только к выходу из зала, туда, где их ждет спасение.

Поднять, подхватить чей-то брошенный пиджак, набросить на голову и спину, по стенке, скрываясь от огня, на четвереньках добежать до двери, пнуть ее, захлопывая створку, перекатиться по полу и толкнуть другую. Щелчок! Створки сошлись, дверь захлопнулась. Стих рев пламени, только в щель под дверью пробиваются языки пламени.

Никто не видел? Никто. Не до него теперь…

Крики, топот, женский визг. Боевики колотят заложников прикладами, сами пробиваясь к дверям. Не стреляют, потому что в толкучке это трудно, можно зацепить своих.

Но один сообразил, отошел чуть в сторону, поднял автомат, прицеливаясь в головы. Сейчас он начнет стрелять… Надо помочь, надо спасать людей! Теперь не до конспирации.

Нащупать, выдернуть из кармана ручку от батарейного крана. Упереть в ладонь, выпустить другую сторону, как кинжал, между пальцами. Вот оно — оружие, которое должно было пригодиться.

Теперь рывком подскочить, подкатиться под боевика, оказаться у него под ногами. И быстро и сильно ткнуть ручкой от крана в пах.

Брызнула в лицо кровь. Взвыл, присел, наклонился бандит. И тогда следующий удар в подбородок, в самое основание, там, где горло. Ударить и вдавить импровизированный нож в тело. Вдавить и выдернуть.

Схватился за горло, закачался, упал, хрипя и выпучивая глаза.

И падение боевика заметили, на него обратили внимание, хотя не поняли, что произошло. Но сейчас поймут, так как увидят человека, который выкатился из-под раненого боевика. Точнее, уже трупа.

Автомат! Нет, его не перехватить — нет времени!

Можно успеть! Только если сразу, без раздумий, мгновенно!.. Метнуться к боевикам, поднырнув под наведенные стволы.

Выстрел.

Пуля скользнула по голове, сдирая кожу и вырывая волосы. Еще бы полсантиметра, и… Плевать! Некогда! Докатиться, вскочить прыгнуть, ткнуть ручкой в лицо, целясь в глаз. Кажется, попал! Но смотреть и оценивать некогда. Надо выдернуть ручку и ткнуть еще раз, уже не глядя куда, не сводя глаз с третьего бандита.

Он теперь самый опасный.

Ухватиться за поверженного противника, что есть силы бросить его тело на третьего боевика, прикрываясь им от выстрелов и сшибая с ног. И тут же прыгнуть, чтобы добить. Чтобы убить.

Пнуть в колено изо всех сил, ломая коленную чашечку, ломая ногу пополам. Страшный хруст. Нога выворачивается назад. Она теперь как тряпка, болтается в любую сторону. Из штанин вылезли белые обломки.

Боевик осел на пол. Ударить кулаком в висок, выламывая кость.

Всё! Минус трое. Они уже не будут стрелять!

Кто-нибудь его заметил? Вряд ли, в таком аду не до наблюдений. Но даже если заметили, то трудно опознать в мужчине, расправившемся с тремя террористами, инвалида. Никто не сможет!

Подхватить все три автомата. Стрелять? Да, стрелять! Иначе толпу не остановить! Втиснуться, вбиться в толпу в новом своем обличье, поднять ствол к потолку и дать длинную очередь, чтобы сверху на голову людей посыпались куски штукатурки.

Отстрелять рожок. Гаркнуть громко, приказным тоном, перекрывая все звуки:

— Всем стоять! Убью! — И снова очередь в потолок. И штукатурка на неразумные головы!

Мгновенная пусть не тишина, но затишье.

— Выходить по одному. Иначе вы все трупы! Террористов пропускать первыми!

Иначе, если не попустить, они перестреляют всех. И сами погибнут, сгорят, потому что не смогут перебраться через горы мертвых тел, заткнувших двери.

И еще команда по-английски. Пусть неправильно, но понятно. Иностранцы смогут взять себя в руки — эти точно смогут. На них можно опереться!

— Gentlemen, do not disgrace your queen! Help the women!

Люди испуганно расступились. Тем более что позади нет пламени. Стоит дверь, пока сдерживая пожар. Но это ненадолго — скоро она прогорит и ее вышибет напором огня.

Побежали террористы, ощетиниваясь на толпу стволами и злобно щерясь. Получили свой шанс. Но лучше так, чем всем сгореть!

Теперь занырнуть, затереться в толпе. Исчезнуть, скрыться, стать «инвалидом». Нужно упасть, пролезть под ногами и вылезти с другой стороны уже в другом обличье.

Но куда деть автоматы? Стрелять он не может. Внезапно выздоровевший инвалид, палящий с двух рук — слишком запоминающееся зрелище. Но не бросать же оружие! В залах и на лестницах оно может пригодиться, ведь скоро начнется захват. Будет такая кутерьма! Террористы постараются прикрыться заложниками. И нужно организовать отпор. Нужно передать автоматы тому, кто может ими распорядиться.

Быстро оглянуться. Кругом одни женщины. Всё не то… Но вот мелькнули два офицера. Видно, что они стараются быть вместе. Правильно, что вместе. Подбежать к ним, уже в образе «инвалида» со скрюченными руками и ногами, безумным взглядом, слюной изо рта и замычать:

— Мы-ы… автома-т… там-м… бе-ерите. — Протянуть болтающиеся на руке автоматы.

Автоматы приняли.

— Откуда?

— Т-там, ле-ажали.

Привычно передернули затворы. И глаза, совсем другие стали глаза — уверенные, оценивающие.

Всё нормально — оружие в надежных руках. Третий автомат они пристроят кому-нибудь сами. Теперь не растеряются, сообразят.

Военные, получившие в руки оружие, перестают быть зайцами. У них появляется инстинкт волкодава. Теперь, если их сразу не убьют, они сколотят небольшой боевой отряд и начнут воевать по науке. Как их учили в училище и натаскивали на полигонах. Теперь заложники хоть под какой-то защитой…

Толпа уже почти вся втянулась в двери. Кто-то волочит по полу, тащит раненого. Прошла паника, схлопнулась, потому что здесь пока еще тихо, пожар бушует в соседнем зале за догорающей дверью. Сколько она простоит минут? Или секунд? Потом здесь прокатится огненный шар…

Всё! Можно расслабиться и тихо уйти. По-английски, ни с кем не прощаясь.

— Инвалид! Пропустите инвалида!

Черт! А ведь недавно эти люди топтали друг друга…

Пропустили, подхватили, понесли. Нехорошо. Теперь уходить придется со всеми, а это рискованно. Толпа — это всегда толпа. Теперь люди успокоились. Но скоро в них будут стрелять террористы, и люди станут шарахаться и могут опрокинуть и затоптать. И, конечно, на выстрелы придет спецназ. И тоже будет стрелять в боевиков, но запросто может зацепить и заложников.

Короче, куча-мала…

Нет, со всеми нельзя! Надо особнячком. Надо отстать и после того, как схлынет основная масса… Но требуется не угодить под пожар. Лишь потом, когда спецназ зачистит террористов, когда затихнет стрельба, смешаться с толпой, выйти из здания и уйти.

А пока смотреть, наблюдать, запоминать и быть готовым к действию. Многолетняя привычка полной готовности. Ничего еще не кончено. И сейчас, с минуты на минуту, произойдет штурм… А тут еще пожар и паника.

Нет, ничего еще не кончено. Ничего!

* * *

В штаб донесение:

— Началась какая-то стрельба.

— Какая?

— Очередями. Там, похоже, всё всерьез.

И точно — где-то далеко и негромко ахнул взрыв. Зазвенело выпавшее на мостовую стекло.

— Прямой провод на Президента. Быстро!

— Слушаю!

— Во дворце стрельба и крики. Похоже, они уничтожают заложников. Разрешите штурм.

Долгая, долгая пауза… Быстрые, быстрые мысли. Просчет: получится ли… кто будет ответственен… а если ложная тревога… если силовики перестараются… если напрасные жертвы…

— Мне докладывают. Там пожар. Огонь из окон второго этажа.

— Господин Президент… Эрмитаж горит. Весь второй этаж. Там стреляют, там идет резня. Разрешите!..

— Разрешаю. Но постарайтесь без лишней крови. Используйте не летальное оружие. И картины, осторожнее с картинами.

Какое там осторожнее!

Дворец уже полыхает, уже летят во все стороны, в Неву, горящие куски картин. Ярко полыхают облитые «коктейлем Молотова» холсты, скручиваясь в спирали, превращаясь в пепел. Легкие хлопья разносит ветер, пепел садится на воду, плывет, мерцая искорками, и, выгорев окончательно, тонет в Неве.

И можно, наверное, попытаться спасти заложников.

Но нельзя спасти картины, они уже стали пеплом!

* * *

Огонь сзади ревет, как чудовище, разрастаясь и поглощая залы. Стелется дым, не давая дышать. А впереди крики, выстрелы. Все и вся куда-то бегут, орут, стреляют. И еще вода! Кругом вода!

Огонь и вода!

В окна ударили мощные струи пожарных брандспойтов. Пожарные сориентировались быстро — быстрее других, так как машины с расчетами ждали близко, были готовы и пожарные уже много раз прорепетировали свои действия. Они в считаные минуты развернули пожарные рукава, бросили насосы в Неву и направили на окна струи воды. Но вода не может потушить смесь бензина с маслом. Зато может выбить окна.

Мощные струи выносили стекла, вбивали внутрь картины, которые теперь догорали в других залах, где бегали, метались боевики и носились бойцы спецподразделений. Сплошная беготня!

На улице отчаянно звучали сирены «скорой помощи». Санитарные кареты тоже ждали своего часа, находясь в переулках, а теперь примчались. Врачи и санитары в белых халатах с носилками в руках забежали в здание, рискуя нарваться на пулю, потому что не все еще очаги сопротивления были подавлены и где-то еще стреляли. На лестницах они находили, подхватывали раненых и обожженных, укладывали их на носилки и бежали обратно к машинам, которые тут же срывались с места, развозя потерпевших по больницам. А на их место прибывали новые кареты «скорой помощи». Все машины, все люди, все силы были мобилизованы и брошены к Зимнему дворцу. Все действия были организованы на удивление правильно. Так, как у нас не бывает. Уж больно хорошо!

* * *

— Сюда, быстрее, по этажу! Рукав подай! Огнетушитель! — Суета, толкотня, мельтешня. Очень много среди пожарных и врачей гражданских людей. Все при деле, все что-то делают…

Фигуры в оранжевых, гремящих комбинезонах и противогазах споро растащили, размотали брезентовые рукава. Они тут же раздулись, наполнившись водой.

Люди в белых халатах надели респираторы, чтобы идти в дым, в пожар, чтобы спасать… Откуда их столько?

Белые халаты мелькают среди оранжевых роб и фигур в камуфляже и касках. Стрельба почти стихла. Быстро они сломили сопротивление боевиков.

— Ушел с дороги!

Не церемонятся военные ни с бандитами, ни с гражданскими — всех под одну гребенку, потому что — бой!

Кто-то налетел, толкнул плечом зазевавшегося «инвалида», да так, что тому пришлось упасть.

Мимо пробежали санитары, крича что-то сквозь маски. Но почему они промчались мимо инвалида? Ему же нужно помочь? Почему не обратили внимание? Помчались искать более тяжелых пациентов — истекающих кровью бойцов? Инвалид может подождать.

Топот, крики, команды, снующие туда-сюда люди. Нельзя, невозможно сосредоточиться! Мелькнула какая-то важная мысль и исчезла. Не успел ухватить…

Почему, откуда все эти пожарные и санитары так быстро прибыли? Стояли заранее на исходных? Ну да, конечно, как иначе. Все готовились. Но почему их пропустили во время боя?

Или это обычный бардак? Или, напротив, правильно, что пропустили, потому что каждая секунда дорога. Каждая минута — это чья-то жизнь. Но почему многие санитары пробегают мимо стонущих людей?

А может, так и должно быть: нельзя всем толкаться в одном и том же месте? Потому что там, дальше могут быть более тяжелые…

Вот показались люди с носилками. За ними другие. Да, верно. Там дальше раненые, может быть, умирающие. И люди в белых халатах поступили правильно, по инструкции, выискивая и вытаскивая вначале «тяжелых» и лишь потом «средних» и «легких». Как с поля боя.

Медбратья прошли мимо «инвалида», тяжело ступая по полу. На носилках несли людей, накрытых с головой простынями. На носилках трупы? Но почему выносят «груз двести», когда есть еще раненые? Как-то не логично.

Может, это такой хитрый ход? И спасают не раненых, а… живых террористов, накрыв их простынками? Похоже на то. И тащат их из зала, где не было заложников, но слышалась стрельба.

Тогда понятна вся эта нелогичность! Понятен приоритет трупов над живыми! И ясно, почему они бегут мимо, туда, в другие залы. Они выносят своих через заградительные барьеры, через полицейских. Теперь ясно, почему их так много и такая суета. Много людей с носилками, потому что террористов много!

Носилки с «трупами» вносили в зал, ставили рядами в углу. Убегали за новыми.

Нужно что-то сделать… Но что может сделать инвалид? Расшвырять их всех и… раскрыться? Нет, но можно закричать, привлечь внимание.

Трое полицейских с автоматами на плечах. Дотянуться, ухватить за ногу ближайшего. Цепко, не отпуская!

Парень замер. Наклонился:

— Чего надо?

Закричать ему в лицо, чтобы доходчивее:

— Там, на носилках, не заложники, а бандиты!

Полицейский понял, кивнул. Крикнул кого-то из своих. Всё, теперь они проверят, увидят… И даже если погибнут, придут другие. И канал будет перекрыт.

Полицейские подбежали к только что подошедшим санитарам, окружили их, крикнули, приказали им поставить носилки на пол, ткнули в лица стволы. Санитары, тревожно переглядываясь, подчинились. Полицейские притиснулись к носилкам…

Что же они так! Что же подставляются?! Ведь лежащий под простынями боевик может легко выстрелить в упор. И не промахнуться. Конечно, выстрелит! Что за детское поведение?

Полицейские приподняли простыню, заглянули… И выругались.

На носилках, прикрытая по шею простыней, лежала девушка, кажется, без признаков жизни. Не боевик — девушка! Как же так? Ошибка? Случайность? Но что на других носилках? Ну же, соображайте! Сообразили! Подошли, чуть приподняли вторую простыню. И на этих носилках была женщина. В возрасте.

Это заложницы — не боевики!

Теперь совсем ничего не понятно. Где тут логика? Ум за разум! Или, проще говоря, паранойя…

Полицейские недовольно оглянулись на «инвалида», выматерились, кивнули санитарам, побежали куда-то дальше.

Что-то здесь не то… И не так, как должно быть!

Надо подумать…

Санитары? Все как на подбор, крепкие, словно с конвейера сошли. Морда к морде. Неразговорчивые, но расторопные. Ну и что? Скорее всего, это курсантов из Военно-медицинской академии. Их постоянно используют при военных операциях. Здесь — мимо. Что же их сразу под выстрелы? Так они же военные! И это не проходит.

Пошли дальше… Носилки. Обычные, брезентовые… Или трупы на особых носят? Трупы… Откуда? Там в залах еще были заложники. Но почему они погибли? Сколько их?

Нет, нельзя застревать на одной версии! Ведь полицейские посмотрели, убедились. И он увидел! Открыли только головы, причем женские, не мужские…

Вот!.. Приподняли простыню увидели женскую голову. И набросили простыню обратно.

А если предположить «двойное дно»? Или того хуже — только голову? Только голову без тела. А живой человек рядом, ниже. И тащи их в паре.

Нет, это слишком, это рискованно, это какая-то экзотика…

А если боевики не трупы, а санитары? У них респираторы на пол-лица. Ну, потому что дым пожара и можно задохнуться. И если предположить, что курсантов «разбавили» беглецами… И такое может быть. Всё может быть в этой сумятице!

Вопрос, а куда тащат носилки? И если он прав, если все это не бред, не игра воспаленного воображения, то тогда… Тогда надо с ними. Только так можно разобраться, только лично самому, чтобы вылавливать не одиночек, а вычислить схему. Значит нужно… нужно попасть на носилки, и его куда надо принесут и засветят маршрут. Можно будет поднять шум на выходе, где стоят не просто полицейские, а оцепление, которому назначено ловить и вычислять! Там и надо панику разводить!

Нужно занять носилки, пока они стоят, пока их копят. Чтобы пойти разом, толпой, потому что так проще затеряться. Одиночек будут проверять тщательней, а толпу лишь выборочно и то — первых. Надо лечь, надо прикинуться трупом. Например, вон туда. Спихнуть лежащего на носилках человека. Ну и что это дама? Без разницы. Тут не до политесов, не до правил хорошего тона. Впрочем, это уже не дама, это тело. Труп. А трупу всё равно.

Но труп — не голова! Все-таки — не голова! Оттащить его подальше, чтобы в глаза не бросался. Упасть на носилки, лечь, вытянуться, накрыться простынкой с головой. Ну, давайте, давайте, понесли, а то помру второй раз ненароком, не дождавшись медицинской помощи. Но до того, как помру, жалобу накатаю, чтобы вас наказали за неоказание мертвецу первой помощи!

Санитары притащили очередные носилки. Поставили. Но не ушли, чего-то ждут. Похоже, поток трупов иссяк. И сейчас…

Да, подхватили, приподняли, понесли…

Прислушаться к ощущениям. Всё нормально, всё как должно быть!

Санитары в масках, в халатах уже не чистых, уже заляпанных кровью. Идут, кряхтят, матерятся в полголоса. Нормальные ребята. Но говорят по-русски. Хотя мат, он на всех языках…

Несут аккуратно. Носилки качаются. Носилки, обычные, новенькие, с хрустом, чуть жестковатые, из военного медрезерва.

Что не так? Санитары… Носилки… Трупы… Спешка… А если всё суммарно? Если все выстроить в цепочку? Медбратья? Или комбинация? И санитары и трупы? И все разом, толпой, чтобы легче пробить кордон? Показать бумаги и пару покойников. В крайнем случае принять бой, потому что их много и можно прорваться.

Похоже на правду.

По крайней мере, других вариантов у них нет. А тут есть шанс просочиться. Или ударить из автоматов в полицейское оцепление, в упор уже на улице. Им ведь главное из здания выбраться, оно для них мышеловка. Все не проскочат, но часть…

А если предположить, что это не трупы, а, к примеру… фугасы, а? Черт подери! Вскрыть труп, пихнуть в него бомбу или накидать гранат и понести. А на выходе, если случится заминка, отбежать и рвануть фугас, разнося кордоны в клочья. Ведь в трупах никто не копается. В трупе пуд взрывчатки можно спрятать! На что они рассчитывают, таская мертвяков? Сколько их — два десятка, если не больше? И если предположить, что половина… И еще фугасы, тогда мало всем не покажется.

И скоро, очень скоро это выяснится. Ступеньки лестницы ведут вниз на первый этаж…

* * *

— Разрешите доложить?

— Что у вас?

— По штурму. Операция практически завершена, идет зачистка помещений.

— Жертвы?

— Незначительные. Очень много раненых и отравившихся угарным газом. Но в целом… В целом могло быть гораздо хуже. Десять — пятнадцать процентов потерь — это нормально. Это очень хороший результат!

Хотя десять процентов от двух тысяч…

— Что террористы?

— Большей частью уничтожены. Или прячутся в укромных местах — в подвалах и на крыше. Но мы их найдем обязательно. Это дело времени.

И самый трудный вопрос напоследок:

— Картины?

— Те, что были в зале, где держали заложников и в соседних, сгорели дотла. Ничего нельзя было сделать. Там фактически напалм. Пожарные прибыли быстро, потому что были готовы, но всё равно не успели.

— И что мне прикажете докладывать «Первому»?

— Доложите… что заложники почти все спасены. Что это серьезный успех спецслужб. И что ценности в Эрмитаже в большинстве своем не пострадали, так как спасатели смогли быстро локализовать пожар.

То есть всё очень неплохо. Всё хорошо. Хотя могло быть и хуже…

* * *

Лестница… Коридор… Плывут, качаются носилки. Крутятся в голове мысли, не дают покоя. Думал, предполагал и… ошибался! И прежде, возможно, и в этот раз! Хотя… Первый этаж. Парадный вход…

Голоса… Скорее всего, полицейских, потому что должны они были перекрыть, заткнуть все входы и выходы, закрывая террористам пути отступления.

— А ну, стой!

Встали. Замерли.

И ему — замереть. Ведь он покойник — ничего не слышит, ничего не видит, ни на что не реагирует. Но должен быть готов вскочить, закричать, побежать… При малейшем…

— Вы кто такие?

— Эвакуация мертвых. Вот бумаги.

Что-то зашуршало.

— Можно идти? Нам еще назад…

— Не торопись, торопыга. Сейчас глянем.

— Вы что, всех смотреть будете?

— Тебя не спросили.

А сзади уже напирают, уже шумят, на носилках не только трупы, но и раненые, которые кричат, которые умирают.

— Давай вот этих.

Кто-то подошел, сдернул простыню.

Свет в закрытые глаза.

Нет, не боевик, не та внешность, не та одежда. Гражданский. Типичный заложник.

Накинули простыню обратно.

— Много там еще жмуров?

— Нет, почти всех вынесли.

— Ладно, проходи. Давай быстрей, не задерживай!

Подняли, понесли. Даже не смотрели, потому что суета, потому все туда-сюда… И сзади поток, который уперся, как в пробку. А этих целая колонна… Но с бумагами, и трупы не южных людей, наших…

А если закричать, вскочить?.. Могут отбрехаться, могут обрадоваться врачебной ошибке. А крики свалить на состояние шока, близкого к помешательству. Ну, или будет бой. Его положат первым, потом полицейских…

А если фугасы? Если фугасы, то погибнут не десятки, а сотни людей. И все остальные раненые, и военные, и журналисты.

Нет, лучше посмотреть, куда несут. Там всё будет ясно и встанет на свои места. Быстро они не уедут, слишком их много.

Один поворот, второй… Шум воды. Нева.

Пошли быстрее, но вдруг встали. Почему? Пришли?

Уронили носилки на землю. Бесцеремонно. Впрочем, почему бы и нет — ведь он покойник, ему не больно.

Ждут… Чего?

Кто-то подошел, приказал:

— Этого туда, в кучу.

Кто это? Не увидеть. Можно только услышать.

Опять подняли, понесли. Но недалеко. Вдруг без предупреждения наклонили носилки и уронили покойника прямо на землю. Нет, не на землю! На что-то более мягкое. Ё-моё! Это же труп. На трупы скинули. Всё правильно, он тоже труп.

Ни черта себе обращение с мертвецами! Но делать нечего — мертвяки в куче не ворочаются и местечко себе получше не ищут. Всё равно им, хоть на вилы брось. Придется потерпеть.

Приоткрыть слегка глаза. Ну, могут же у трупа самопроизвольно открываться глаза? Или нет?

Санитары бодро уходят, несут пустые носилки. За следующими «двухсотыми» пошли. Рядом еще какие-то тела. Что здесь не так?

Бросили труп? Ну да, бросили вповалку, чтобы потом вывезти разом на труповозке или грузовике. Не очень эстетично, очень неправильно, но не более чем. Кто же будет с трупами возиться!

Тащат еще носилки. Это другие санитары. Остановились, вывалили поклажу прямо на него. Здравствуй, приятель. Не очень-то приятно было познакомиться. Но приходится терпеть.

Значит, не трупы. Значит, санитары!

Оглядеться? Никого? Чуть выдвинуться из-под тела. С тела еще что-то капает. Высунуть голову. Машины «скорой помощи» с включенными мигалками. К ним подходят санитары, молча суют носилки с телами.

Значит не всех сюда, в кучу? Кого-то в машины? Но по какому принципу идет отбор? Почему одних туда, а других сюда? В чем разница?

Так, еще один покойник…

Ох, тяжко! Я же не мертвый, я пока еще живой, а вы валите на меня и валите!

Какой-то человек в оранжевой робе подошел к колонне «скорых». За спиной ранец… Это пожарный. Привалился к борту, что-то сказал, стащил с лица «забрало».

Понятно — притомился, надышался, насмотрелся… Поди, таблеток просит. Говорит с медиками о чем-то. Кого-то он напоминает повадками, манерами, жестами…

«Пожарный» кивнул. Поставил ногу на ступеньку машины, шагнул в салон. Ну да, в больничку собрался. А почему бы и нет…

Снова возник в дверях, видно, что-то забыл, выглянул на улицу, повернулся под свет фонаря…

Овал лица, глаза… И знакомые жесты и походка… Прокачать в памяти людей, сопоставить…

Вот так поворотец! Это же Магомед! Тот, что в туалет водил и Османа пристрелил! Он-то здесь как и зачем?

Как — понятно. Добыл униформу, возможно, пристукнув пожарного, и вместе с «коллегами» спокойно просочился через кордоны. Форма, она обезличивает и убеждает, тем более в толпе тебе подобных.

Значит, ушел, выкрутился…

Но зачем он здесь? Почему возле «скорой помощи»? Ему бы теперь когти рвать, а он тут тусуется, рискуя нарваться.

Или напротив, он все хорошо рассчитал, ведь колонну «скорой помощи», да под мигалками, никто останавливать не станет. И даже если остановят, то увидят санитаров в забрызганных халатах, покойников и еще одного пожарного в форме при всех его регалиях. Возможно, без сознания. И, конечно, отпустят. И что теперь, в связи с этим, делать? Ждать? Но чего? Новых покойников, которых станут наваливать сверху, пока не задавят? Или транспортировки в морг, на вскрытие, где придется очнуться и благополучно ожить? Здрасьте! Не ждали?..

Нет, надо уходить. Надо сопроводить и проследить колонну «скорых»! И Магомеда! Ну не зря же он здесь оказался.

Еще один покойник падает сверху. Все ушли?

Выкрутиться, выдернуться из-под тел, отползти, встать, отряхнуться, стереть с себя чужую кровь и еще что-то липкое…

Так, что дальше? За машиной вприпрыжку бежать? Покойнику? Как в фильмах про зловещих мертвецов? Впрочем, он так сейчас и выглядит. Может быть, даже и хуже. Догнать и всех перекусать… Хорошо бы. Только не догнать. Тут колеса срочно нужны. И где их взять?

Давай думай, думай, причем быстро. Времени нет. Ни одной лишней минуты. Соображай, покойничек, поворачивайся! Полежал, и будет! Побегать придется!

* * *

На набережной машина. «Девятка». Нормально, что «девятка». Вполне себе подойдет. Не на бал ехать, не в Дворянское собрание.

И стоит удачно, потому что отсюда колонну машин «скорой помощи» видно. Уж так всё сошлось.

Подойти, постучать пальцем в стекло.

— Шеф, свободен?

Шофер обернулся. Посмотрел. Рассмотрел…

— А вы… Ты… откуда такой?

Да, видок тот еще. Прямо из-под покойников! Сам как покойник.

Шофер смотрит, таращится.

— Оттуда… Заложник я. Мне ехать надо срочно. Меня теща ждет не дождется. Вот хочу, пока вид такой протухший…

Усмехнулся шутке. Но всё равно смотрит, прикидывает, что от его чистого салона останется, если этот чучело в него запустить.

— Сколько дашь?

— Сто баксов. А на сиденье можешь клееночку подстелить. Я не обижусь.

Кивнул. Опустил стекло, но не вышел. Ну и хорошо, что не вышел. Возня возле машины привлекает внимание.

Придвинуться.

— Ну, от тебя и запашок!

Улыбнуться виновато, мол: «А что поделать?», развести широко руками и, сунувшись в салон, ударить несильно, но точно в висок. Осел парень, уронил голову на руль. Извини меня. Кабы не крайняя нужда…

Открыть дверцу, толкнуть бесчувственное тело на пассажирское сиденье. Быстро отъехать.

Уложился буквально в несколько минут. И всё это не отрывая взгляда от «скорой»!

Что там с ними?

Стоит колонна. Пока стоит. Успел! Надо поближе, надо припарковаться, но где? Вон там, подальше от фонарей, но мотор не глушить — черт его знает, вдруг он потом сразу не заведется?

Теперь можно оглядеть водителя. Вроде подходящий размерчик. Хотя я не в магазине! Опустить сиденье, расчищая пространство. Стащить пиджак, брюки и рубаху. Вывернуть карманы — техпаспорт, права, тысяч семь пятисотками и сотками.

Не густо, но выбирать не приходится. А вот мобильник кстати!

Проверить машину. Пакет. В пакете еда — можно перекусить. И бутылка водки — в самый раз.

Зашевелился…

Пристукнуть еще раз, но чуть-чуть. Облить водкой, чтобы водярой в нос шибало. И в рот граммов триста накапать. Давай, глотай! Нормально пошло!

Пусть сидит, отдыхает. Пьяниц за руль пускать нельзя. Теперь что бы он про угонщика ни рассказывал — ему не поверят. По крайней мере сразу. Сам в трусах и майке, водкой за версту шибает, документов нет, зато машина есть — это еще надо выяснить чья.

Стоим. Ждем. Минута, другая. Хлопнули дверцы. Тронулась колонна. Пристраиваемся за ней, но не вплотную, чтобы не засветиться.

Пропускаем вперед машины, лучше грузовички и джипы, за которыми прятаться легко, потому что — габариты.

Врубили мигалки и сирены. Погнали, обгоняя машины, не обращая внимания на ограничение скорости. Это хуже. Это — совсем плохо! Теперь придется нарушать, рискуя нарваться. А главное, тоже придется гнать, выбираясь из-под прикрытия, мельтеша в зеркалах заднего вида.

Поворот, за ним второй. Теперь прямо. Обгоны. Сплошные обгоны. И отставать нельзя, повернут резко, заскочат в переулки или дворы — черта лысого их там сыщешь.

Надо менять машину. Срочно! Болтающаяся из ряда в ряд, обгоняющая всё, что движется, «девятка», сильно бросается в глаза. Ладно бы «Лексус» какой-нибудь, а то…

Светофор. Есть тридцать секунд на всё про всё!

Подкатить к машине в правом ряду, которую из последней «скорой» за грузовиком не разглядеть. Легонечко стукнуть ее в «попку».

Ну что, почувствовал? Замигала аварийка. Почувствовал! Ну и хорошо.

Выскочить из машины размахивая руками и виновато улыбаясь, — сколько там секунд красному гореть осталось? Подойти, сунуть руку в салон с какой-то бумажкой, чтобы отвлечь, ударить, толкнуть, сесть за руль, словно для разборок и… поехать — загорелся зеленый.

Даже если кто-то что-то видел, сразу не сообразит, а если сообразит, то начнет звонить в полицию, номера сообщать. А это время.

Опять гонят. Ну, и нам придется. Но уже не на «девятке», уже на совсем другой, красненькой машинке. А может, я тоже спешу, может, у меня самолет?

Не отрываясь от дороги, обшарить водителя. Документы, телефон, деньги… Обычный набор. Нет, чтобы кольт, граната и бронежилет.

Но хоть телефон… По нему можно позвонить в полицию или на Литейный. И пусть они их ловят. Если, конечно, поймают…

Можно попробовать… Почему бы нет? Кашу маслом…

Звоню по одному телефону:

— Колонна машин «скорой помощи»… Номерной знак… Следуют от Зимнего дворца. Внутри террористы… Доброжелатель…

Ну что, клюнули?

А теперь с другого телефона и другим голосом:

— Я видел, как в «скорую помощь» садились бандиты с оружием…

Два звонка — не один, может быть, зашевелятся. Хотя опыт уже был… Сильно отрицательный.

Нет, надеяться на других нельзя. Можно и нужно надеяться только на себя.

Снова поворот. И второй, и третий… Включить радио. Что там в новостях?

Хотя что может быть? Только одно: «…Заканчивается эвакуация заложников…»

* * *

— «…Заканчивается эвакуация заложников из здания Эрмитажа. В настоящий момент спасено около полутора тысяч человек, всем им оказывается необходимая медицинская и психологическая помощь. Силовые структуры продолжают зачистку помещений, так как, по неподтвержденным данным, там остаются отдельные группы террористов, которые могут попытаться скрыться с места преступления под видом заложников.

Сейчас мы свяжемся с нашим специальным корреспондентом, который находится непосредственно на месте событий. Петр, вы слышите меня? Петр?

— Да, слышу. Я стою перед выходом из здания и вижу, как спасатели выводят заложников — в большинстве своем женщин и детей. Многие плачут, не веря в свое спасение. Поодаль развернуты медицинские палатки, где спасенным оказывается необходимая первая помощь, выдаются одеяла и горячая пища. К сожалению, в здании остается еще много раненых, которых развозят кареты «скорой помощи».

— А погибшие? Известно что-то о погибших?

— Жертвы, к сожалению есть. Я разговаривал с военными, которые осуществляли захват, и они сказали мне, что боевики стреляли по заложникам.

— Как это случилось? Ведь была достигнута договоренность об эвакуации людей.

— На этот счет пока никто ничего сказать не может. Да, действительно, начался вывод людей, но по невыясненной причине случились взрывы, которые спровоцировали пожар и стрельбу. Я думаю, следствие сможет разобраться и назвать виновных.

— Еще один вопрос. Эрмитаж — это хранилище национальных сокровищ. Какой урон нанесен экспозиции? Хотя бы по предварительным данным?

— Это трудно сказать, так как в здании продолжаются спасательные работы. Но уже точно известно, что картины, которые террористы стащили в зал, где размещались заложники, а также в соседних залах и частично на первом и третьем этажах полностью сгорели.

— Петр?

— Да?

— Спасибо вам за информацию. Я надеюсь, что вы будете выходить с нами на связь, чтобы держать в курсе событий. А теперь реклама шоколада, автомобилей и прокладок… Очень дорогая, потому что на фоне таких, привлекающих массового слушателя, событий!»

* * *

Поворот за поворотом. Долго едем. Мелькаем, «светимся». Нехорошо… Надо бы подумать о смене… Нужно притормозить, где-нибудь и… А это что такое?! И зачем?

Из боковой улочки в хвост колонне пристроился черный микроавтобус. Вылетел, притерся почти к самому бамперу последней машины. Явно не случайно. Едет почти впритык. И нарушать правила машины перестали.

Это хорошо, но и плохо.

Хорошо, что можно отстать и прикрыться двумя-тремя легковушками. Плохо, что новая машина — микроавтобус, и не понять, кто в нем!

Продолжаем движение. Из верхнего люка микроавтобуса кто-то выглянул. Совсем худо. Мог заметить красную машинку, которая как приклеенная едет за ним. Меняем транспорт! Теперь точно! Что-то разонравились нам красные машинки. Хочется чего-нибудь синенького.

На пути заправка! Быстро свернуть. Джип — большой, красивый. Лучше бы маленький. Но выбора нет — не в автосалоне. Пассажиров внутри не видно. Нормально!

Остановиться в сторонке у бордюра, чтобы никому не мешать, побежать к водителю, который только что расплатился и собрался ехать дальше. Раскинуть руки, заорать восторженно, чтобы все слышали:

— Семен, блин! Какими судьбами! Какая встреча! Дай я тебя обниму, сукиного кота! — Подбежать, увидеть удивленное, непонимающее лицо, ударить, толкнуть, продолжая орать: — Давайся двигайся, черт кудлатый…

Сесть и поехать. И все всё понимают: встретил приятель приятеля, кинулся к нему как к родному, прыгнул в авто, и поехали они вместе водку кушать и прошлое вспоминать. Так это со стороны и выглядит.

Теперь — ходу. Догнать колонну и микроавтобус. Пристроиться. Пропустить. Не высовываться.

Пока всё нормально. Пока лишь три машины.

Вывернуть «Семену» карманы. Обычный набор. Но пожирнее. Здесь пятитысячные и доллары. Это хорошо, это кстати. Минут через пять нужно будет примелькавшийся джип на что-нибудь поменьше сменить. На что-нибудь зелененькое.

Новый поворот. Какая-то пустая улица со сплошными заборами. Колонна притерлась к обочине и встала.

А джипу куда? Черт подери! Тут он как вошь на гребешке — со всех сторон видно! Проехать мимо? А если они свернут?

Какая-то проходная… Повернуть, встать перед шлагбаумом. Дать сигнал. Завести бессмысленный, но желательно долгий диалог с охранником.

Он:

— Вы куда?

— Я сюда.

— К кому?

— К тому… Я имя запамятовал. А зачем вам?

— Мне нужно запросить разрешение.

— У кого?

— У того, к кому вы едете.

— К этому… ну, который по снабжению…

А самому смотреть, наблюдать… Из первой «скорой помощи» выскочил санитар. И из других тоже.

Слишком далеко… плохо видно. Что-то выгружают и бегом несут в микроавтобус. Какие-то длинные предметы, как тюки. Покойники? Нет… Но зачем несут в микроавтобус? Или они освобождают машины «скорой помощи» под груз, который здесь нужно принять? С заводской территории.

— Так вам к Семену Петровичу?

— Что? Ну, да! К нему. Точно! К Семену Петровичу.

— А он пропуск выписал?

— Должен был. Вы проверьте, проверьте.

Погрузка в микроавтобус закончилась. Санитары стоят, курят подле машин. Никуда не торопятся. Впрочем, куда им торопиться — у них же покойники.

Вообще ничего не ясно!

Появился Магомед. Что-то сказал или, скорее, приказал… И тоже сел в микроавтобус. Захлопнул дверцу, и микроавтобус тронулся с места.

Черт подери! За кем мне следовать? «Скорые помощи» стоят. Магомед уезжает. Кто важнее?

Колонну вычислить и остановить проще. Он уже позвонил куда надо. Можно еще — понапористей. А микроавтобус… В нем Магомед и какой-то груз. Как всё это понять? Так кого же выбрать?

Все-таки я с Магомедом. Он здесь командовал и там с заложниками был, он важнее. И не зря же целый микроавтобус…

Подошел охранник:

— Нет пропуска. Вы позвоните с проходной по внутреннему.

— Вы НИИ «Тяжмашпроект»?

— Нет. Тяжпроектмаш.

— Ой! Тогда я перепутал. Это не тот завод. Мне на другой…

И ходу, ходу, максимально отставая, пропуская, прикрываясь. Надо срочно «переобуваться». Джип — машина заметная, могла примелькаться. Особенно там, на проходной, где авто могли заметить.

Обгоняем такси.

Такси? Пустое? Хорошая машинка, заметная. И тем не менее… незаметная. Притормозить. Выскочить и махнуть рукой. В руке зажата пятитысячная купюра. У таксистов глаз наметан, должен понять.

Таксист остановился, опустил стекло.

— Чего тебе?

— Хочешь свою тачку на новый джип махнуть?

— Чего?..

Вот непонятливый. Пристукнуть таксиста, вынуть из салона, пихнуть в джип. Как обещал. Джип хороший, почти новый — владей. Прыгнуть в такси, догнать микроавтобус. Пристроиться… Пропустить… Спрятаться… Отстать… Как всегда…

И подумать… Еще раз. Зачем всё это? Зачем микроавтобус? Магомед? Или это его одного спасали? Но… за каким? Не велика Магомед птичка, чтобы с собственной охраной ездить. Или велика? Или его хождения с заложниками в туалет лишь смешной маскарад? Но ведь пристрелил он Османа! Абы кто это сделать не мог. И опять же форма пожарного. Дурак до такого бы не додумался. Опять непонятки.

Зачем охрана? Мысли в кучу — Магомед, трупы, груз… И мысли эти никак не разгрести, не распутать. Хотя кажется, что решение рядом — только потянись… Но не получается, не выходит, не ухватывается!

Так что делать?

Пока — понятно, пока — ехать. Ехать себе и ехать… А цель поездки? А когда они остановятся мимо проследовать? Или к ним сунуться, посмотреть, что да как? И получить заслуженные девять граммов в любопытствующие глаза? Не вариант.

Может, попробовать учинить ДТП? Только вряд ли они остановятся, если происшествие мелкое. Не до того им. А если крупное? Чтобы всмятку? Хорошо. Допустим, они встали, потому что ехать не могут. Что дальше — заглянуть в салон? Зачем, когда все вопросы по ДТП можно решить снаружи? Кто его туда пустит? И даже если пустят? Сколько их там? Из салона высовывалось две башки, плюс Магомед, плюс водитель и не исключено, что там еще люди. И все наверняка со стволами. Как быть, если он с пустыми руками? Ну, одного, ну двух положит… А остальных? В тесном салоне сильно руками-ногами не помашешь! Пристрелят — и всех дел! Нужно раздобыть оружие. И нужен досмотр. Нужен досмотр с оружием! Хорошо бы… И роту спецназа для огневой поддержки. И всё же… Если эти две проблемы совместить — досмотр и оружие? Не без риска, конечно, потому что можно нарваться… Но соваться в микроавтобус «пустым» еще рискованнее. Попробовать? Пожалуй! Тогда… Остановиться перед светофором на красный, вплотную вон к тем «жигулям». Опустить стекло. Стукнуть в дверцу.

И шофер стекло опустил.

— Слышь, мужик, дело есть. Тридцатник хочешь заработать? Влёгкую?

Ну, а кто не хочет?

— Микроавтобус черный видишь? В нем моя жена с хахалем. Стерва. А у меня бензин на нуле. Мне на заправку надо.

— Ну?

— Что, ну? Пока я заправляюсь, они свалят куда-нибудь и поминай как звали! Не уследить мне.

— А я здесь при чем?

— Будь другом, поезжай за ними, посмотри. Только не высовывайся, аккуратно. А я тебя догоню. Вот тебе пятнашка…

Кинуть в окно веером три пятитысячные купюры. Это впечатляет. Пятнадцать тысяч за пять минут работы! Имеет смысл!

— Остальные после получишь, если жену с хахалем не потеряешь. Телефон у тебя есть?

— Ну?

— Диктуй номер!

И еще одного, на другом светофоре выцепить и по следу пустить.

— Слышь, парень, баба у меня в том микроавтобусе с любовником. А я ей верил… Поможешь? За тридцатку…

Двое не упустят. Двое — шансов в два раза больше. А самому пока — смотреть в оба. Искать. Глазками шарить. На наших дорогах можно найти всё, что только ни пожелаешь! Оружие в том числе…

* * *

— Что по заложникам?

— Эвакуированы практически все. Наших развозим по больницам и госпиталям. Иностранцев разбирают посольские.

— Сколько погибших?

— Не меньше сотни человек. Но данные не окончательные. Много «тяжелых», которых отвезли на «скорой помощи». Какой-то процент из них не выживет.

— Террористы?

— Частью погибли при штурме, частью захвачены. Но какая-то часть пока не найдена.

— Что значит «не найдена»?

— Мы судим по общему числу… Посчитали убитых и задержанных. Там расхождение на полтора-два десятка.

— Вы что, смеетесь? Двадцать вооруженных боевиков всё еще находятся на свободе! А если они начнут стрелять? Или учинят что-то подобное — захватят какое-нибудь здание или школу… И всё начнется с начала! Вы понимаете, что будет?! В нынешней и без того непростой обстановке?! Как мы будем отбрёхиваться? Ищите, как хотите, хоть весь город переверните. Два часа вам на всё про всё. Террористов они теряют! Что они вам — иголки? Искать! И найти! Хоть живых, хоть мертвых. Лучше мертвых!

* * *

На обочине стояла машина ДПС. Возле нее уныло бродил лейтенант с палкой и радаром. Высматривал в потоке машин ту, что подороже. Чтобы шофер в трубку дыхнул и аптечку у него проверить. Лейтенанта дома ждали жена, теща и ипотека.

Ага… Вот жертва. Сама на гонца идет.

Из потока вырулила, нарушая всё что можно, машина такси. Притёрлась. Тормознула.

Из такси выскочил сильно возбужденный гражданин. Не исключено, что в состоянии сильного алкогольного опьянения. Подбежал, размахивая руками, заорал:

— Вы что тут сидите! Вы, блин, совсем!

— А что такое?

— Там авария! Пять машин всмятку. Ваших по асфальту размазало, как масло по хлебу!

— Кого?!

— Мусоров, блин!

Лейтенант забеспокоился, кинулся к своей машине. Таксист бежал вслед, не отставая ни на шаг. Лейтенант сунулся в салон. Таксист за ним, налегая сзади и возбужденно крича в затылок:

— Их там выбросило! А сзади грузовик и прямо под колесо головой!..

— Замолчите! — осадил гаишник не в меру разгоряченного таксиста. — Где авария? Сейчас запросим по рации.

— Не надо никого ни о чем запрашивать, — вдруг очень спокойно сказал таксист и ткнул в лица гаишников пистолет Макарова. Он выдернул его из кобуры лейтенанта, пока тёрся позади него.

— Давай тихо сядем внутрь. Ну, или ляжем, если геройствовать станем.

Лейтенант побледнел и подчинился. Он знал убойную силу макарова, когда стреляли в упор. Бывал на стрельбище и мог представить себе эту дырку.

Приказать шоферу: — Капитан, из-за руля быстро! — Выдернуть и у этого второй макаров.

Первому команда:

— А ты пока раздевайся.

— Зачем?

— Затем, что я голых гаишников никогда не видел. Интересно с копытами вы или нет. Ну, быстро! — Ткнуть стволом в солнечное сплетение. Чтобы почувствовал и осознал.

Осознал… Начал быстро расстегивать и стаскивать китель.

— Наручники!

Уронить полуголого лейтенанта сзади, между сидений, физиономией в пол, вывернуть руку, пристегнуть к ноге. Резко сдвинуть назад кресло, чтобы шевельнуться не мог. Продемонстрировать капитану макаров фас, дулом в рожу. И свои намерения.

— Шелохнешься — пристрелю. Верь мне.

Гаишник замер испуганно, потому что видел и поверил. Не герой он, нет. Не мечтает о наградах посмертно.

Скинуть штаны и пиджак. Надеть форму. Застегнуться и привести себя в порядок можно будет потом, на ходу.

— Где вторые наручники?

— Вот.

Пристегнуть шофера к сиденью. Пусть сидит, отсвечивает формой и капитанскими погонами. Не помешает. Сесть за руль. Поехали…

— Где камеры? Соврешь — считай покойник!

Показал. Сдернуть, выкинуть на проезжую часть под колеса машин.

— А теперь отвернись и глазки с ушками закрой… Зачем тебе про мою интимную жизнь знать?

Набрать номер.

— Слышь, мужик, не потерялся?

— Нет, еду.

— Видишь машину с бабой моей?

— Ну да, вижу. Вон она впереди.

— Улицу скажи. Я сейчас подскочу.

— Проспект… Недалеко от перекрестка…

И другому звонок для верности:

— Какая-какая улица? Проспект?

Сходится! Тогда здесь налево. И прямо, вжимая педаль газа в пол. Слава богу, машину ДПС никто за превышение останавливать не будет. Ну и где они?

Ага, вот он «жигуль» и второй автомобиль, а перед ними микроавтобус. Едет себе, не нарушая, не пересекая, не проскакивая, потому что кончились мигалки.

— Ты, дядя, пока поезжай за ним, а я тебе еще деньжат наброшу.

Хотя денег мужики не получат. Ну, не расплачиваться же с ними из гаишной машины. А пока пусть едут, пусть прикрытие изображают. Убрать их всегда можно будет.

Сзади лейтенант ворочается.

Рядом капитан сидит дуется.

Надо бы объяснить им, чтобы сильно не переживали. Людям всегда все нужно объяснять, если не хочешь, чтобы они тебе в спину ножичек ткнули.

— Тут вот какая фигня намечается — я офицер ФСБ, но остался без колес и оружия. А у меня операция… Я сейчас вон тот микроавтобус досматривать буду с преступным элементом. А вы мне поможете. Ты тем, что молчать будешь, как немой. Под ковриком. Ну, а тебе в окне маячить, чтобы они видели тебя и опасались. Дергаться не советую. Ребята там серьезные, если что, пристрелят не задумываясь! Задача ясна?

Лейтенант сзади что-то промычал. Капитан спереди — кивнул. Ну, а куда им деваться из подводной лодки?

— Только ты башкой с испуга не тряси, ты же гаишник — гроза дорог с полосатой палкой. Это тебя все бояться должны! Будь в образе.

Продолжаем движение…

Так, одного из мужиков пора отпускать. Будет с него… Поезжай себе, дядя, подобру-поздорову. Тридцатку не получишь, но пятнадцать снял как с куста. Тоже деньги. Только пугануть слегка:

— В дерьмовую историю ты, дядя, влип. Не баба там — товар краденый! А ты на шухере. Так что вали, если не хочешь срок на свой хребет наскрести…

Ну всё, на вторую часть гонорара он теперь претендовать не будет точно. Теперь подыскать подходящее место, потому что машина ГИБДД тоже начнет глаза мозолить. Тут долго тянуть нельзя.

— Эй, командир, здесь есть по дороге какое-нибудь укромное место?

— Есть впереди. Там склады и пустырь.

Подходяще.

— Через сколько километров?

— Через полтора-два.

Это уже рядом. Отпускаем второго помощника.

— Слышь, мужик, обстоятельства изменились. Тут мне на хвост менты сели, ну да, потому что в микроавтобусе наркота, а мы в сопровождении, так что если не хочешь пойти свидетелем…

Не хочет свидетелем. Через двойную с трассы сошел! Ладно, до свидания. И… спасибо.

Километр. Притереться поближе. Что там впереди? Да, точно, пустырь, заборы какие-то, столбы ЛЭП и дорожка боковая. Хорошее место. Ускориться и врубить мигалку. Где здесь матюгальник? Ага, вот он…

— Водитель микроавтобуса номер… остановитесь, прижмитесь к обочине.

Обогнать, показать личико — спокойное, ленивое, чтобы они не всполошились. Махнуть палкой, мол, следуйте за мной.

А они и следуют, потому что им пустырь тоже к месту, им тоже лишние свидетели ни к чему.

Остановиться. Раздать инструкции:

— Значит, так, сидим тихо, как мышки.

Хотя они и так как мышки, увидавшие стаю кошек.

— Ты там не кряхти и не высовывайся. Ну, а ты, капитан, бди. И фуражечку не снимай, потому как при исполнении. Если я тебе махну — изобрази что-нибудь, ну, там микрофон возьми или палку, или еще чего. Если всё пройдет хорошо — отпущу вас с миром. Ну, а нет — придется принимать какие-то другие, непопулярные решения. Если поняли и согласны — кивните. А ты — помычи.

Согласны…

— Тогда я пошел…

Один пистолет на живот, под ремень, другой в рукав поглубже. И ручкой к корпусу припечатать, чтобы не выронить. Выйти из машины. Повести плечами — устал лямку тянуть, засиделся, затек… Такая работа… Ну, где там нарушитель?

Пойти неспешной, какой только в ГИБДД учат, походочкой, вразвалочку, ног не поднимая и чуть корпусом болтаясь. Знаем себе цену… которая по твердой таксе.

Подойти. Посмотреть сквозь водителя скучающим взглядом. Козырнуть:

— Лейтенант Михальчук… Почему нарушаем?

— Я нарушаю? — радостно улыбнулся водитель, зыркнув глазами по сторонам. — Ты что, командир, я нормально ехал, не нарушал.

— А переход? Переход был. И пешеходы подходили.

— Какие пешеходы?

— Которые в сорока метрах. Теперь правила такие, новые, что когда пешехода заметил в поле зрении — тормози и жди. Документики.

Посмотрим, посмотрим… Не в документы — по сторонам. И в салон. Какие-то головы маячат. Там — они. Напряглись. Надо бы их успокоить.

— Ты сам-то откуда?

— С Ростова.

— Да ты что? Так и я оттуда. Земляки, значица.

Кивает водитель.

— Ладно не буду тебя штрафовать, раз земляк. В салон только загляну — и валяй. План у нас, перехват. Ребенка украли маленького. Так мы его ищем. Нет там у тебя детей? Ну, всё равно, для порядку. Капитан вишь у меня там сидит — вреднючий, потому что не с Ростова, с Мурманска…

Расхохотаться собственной шутке. Давайте, давайте расслабляйтесь. Недалекий лейтенант, да еще земляк. И не вас ищет, а какого-то ребенка. Чего его бояться? Нечего его бояться…

— Давай глянем по-быстрому. А то он не отвяжется, сам пойдет. Детишек он любит, трех уже настрогал. Папа Карло, блин…

Вышел с неохотой водитель. Пошли. Что-то там в салоне стукнуло, что-то скрипнуло.

— Открывай.

Повернуться к капитану, махнуть.

И тот махнул в ответ. Молодец, бдит. Не один я тут ребята, не один. Капитана сразу не достать, а у него рация, и машина, и автомат, поди, имеется…

Помедлил водитель, словно принимая решение. Потянул дверцу.

Встать за него, прикрыться, на случай если они сразу палить начнут. Пусть лучше в него.

Ну что там? — выглянуть из-за плеча? Четверо охранников. И Магомед в пожарном прикиде. А груз? Не видно. Итого: шестеро с водителем. Здрасьте, люди добрые.

Улыбаются, растягивают рты от уха до уха. Только не очень получается — оскалы получаются волчьи. У одного на колени спецовка брошена. А под спецовкой автомат. Да и другие ладошки открытыми не держат.

Ну, всё понятно с вами, ребята. На одни рожи достаточно взглянуть. И на руки, засунутые в карманы. Все при стволах и все готовы… Тут одними словами не обойтись.

— Детей у вас тут нет? Маленьких.

— Нет, нет, — дружно замотали головами.

Вздохнуть тяжело:

— А документики ваши глянуть можно? Служба такая. И капитан — зараза. Операция у нас…

Напряглись. Мужик с автоматом, подался вперед.

— Слышь, командир, мы документы дома забыли. Давай так разойдемся?

Вытащил из-под робы руку, в которой была зажата пятитысячная купюра.

Даже так? Надо заинтересоваться, глазками заблестеть алчно, потому как профессия обязывает! Пять тысяч на дороге… валяются. Но… капитан.

— Да я бы, конечно, я понимаю. Но старшо́й… Придется предъявить.

— А если так? — Из-под робы вылезло дуло автомата.

— Слышь, лейтенант, тебе зачем приключения искать? Поезжай себе… к семье и деткам. И деньги забери.

— У вас что, мужики, операция?

— Ну да, — закивали бандиты. — Операция.

— Понимаю, понимаю… Ну, ладно тогда.

Потянуть руку к кобуре. Пустой.

— Ей, лейтенант, без глупостей. Ручки приподними.

А это, пожалуйста. Приподнять руки, соединить в кольцо. Видите — вот они, все на виду.

Водитель отшагнул вбок. Из-под выстрела уходит? Руку в карман сунул, глазками повел. Значит, решили по-тихому, чтобы капитана не беспокоить. Решили ножом под ребра, чтобы несколько секунд выгадать. Тогда дальше ждать нельзя. Перо в сердце ждать нельзя!

— Мужики, вы чего, мы же договорились. Если бы не старшо́й, то я… — Заморгать, чуть не плача, рожу скорчить жалостливую. Одновременно приподнять левую руку, чтобы пистолет пополз вниз по рукаву. Нащупать ребристую рукоять макарова.

— Вон капитан за нами следит!

Чуть повернуться в сторону машины и несговорчивого капитана. Ткнуть правую руку в рукав, нащупать скобу… И… не выхватывая пистолета, не целясь, нажать на спусковой крючок. Чтобы через рукав!

Выстрел — в лоб бандиту с автоматом. Обожгло пламенем руку в рукаве…

И тут же ответная очередь, которая пришлась в водителя.

Остальные сориентировались быстро — нырнули за оружием. Только поздно. Указательный пальчик — он быстрее будет!

Выстрел! Второй! Поворачиваясь всем корпусом, заорать страшно, чтобы волю парализовать:

— Сидеть!

Выхватить из-за пояса второй пистолет и в два ствола, парными выстрелами, целясь в руки:

Выстрел-выстрел!

Выстрел-выстрел!

Магомеда не трогать, только ранить в плечо, чтобы стрелять не мог!

Всё! Корчатся на сиденьях. В руках пистолеты, которые им не пригодились. Магомед скрежещет зубами, тянется, пытается поднять выпавшее из раненой руки оружие.

Отбросить оружие ногой. Быстро осмотреться.

Три трупа, включая водителя, которого перечеркнула очередь. Это плохо, потому что он знал, куда ехать. Очень плохо!

Еще один боевик испуганно крутит глазами. Судя по всему — не жилец, пуля попала в живот, кровь хлещет через сжатые пальцы. Глаза в пучок…

Ладно, пока не до него. Нужно заняться Магомедом, пока он не очухался, в себя не пришел! Нужно потрошить его по-горячему! Напугать, найти подходец… А что, если… Да, такого он не ждет. Точно не ждет! И значит, может растеряться и поплыть. Только нужно хорошо сыграть, правильно. Нахмуриться, сжать зубы так, чтобы желваки заиграли. И ненависти, побольше ненависти в глазах. И голос — свистящий шепот в самые глазки.

— Ты зачем Османа убил, шакал! Брата моего?

Испуганный, недоуменный взгляд. Больше удивленный, чем испуганный. Это плохо. Надо добавить красочек.

— Он герой, он слуга Аллаха! А ты его… — Ударить дулом пистолета в плечо, в рану.

Магомед взвыл от боли и неожиданности.

— Я за него… я тебя и всех родичей твоих и даже собак!

Закатить глазки, падучую изображая.

Что — страшно? Теперь — страшно.

— Зачем ты убил Османа? Говори! Русские приказали? Ты служишь русским? Ты продался неверным?

Замотал головой.

— Нет!

— А кто? Кто сказал?

— Человек. Я его не знаю. Он велел Османа убить, если тот заложников отпустит.

— Зачем?

— Не знаю! Он хорошо заплатил. И сказал, что Осман предатель и что станет довариваться с русскими. И еще велел бензин поджечь.

Час от часу не легче!

Бензин-то зачем? За каким ему пожар сдался? Или он хотел заложников живьем спалить?

— Мне приказали убить и взорвать. Если он договорится. Я сделал…

И всё равно, не понятно! Взрывать-то зачем, когда все кончено?

Все-таки, получается, его руками кто-то сорвал спасение заложников. Кому-то нужны были жертвы. Многочисленные.

Кому? Хоть тем — хоть другим. Хоть даже третьим. Жертвы — это хороший политический козырь. Востребованный на международном и внутреннем рынке «товар».

— Ты с самого начала знал?

— Да. Меня наняли и велели всегда быть возле заложников.

Даже так? Понятно теперь, почему именно он их в туалет водил. Потому что на эту должность точно, охотников было не сыскать. А он — пристроился, чтобы рядом быть.

Но для чего?!

— Кто про трупы придумал? Кто приказал террористов из здания под видом санитаров выводить?

Уставился испуганно, словно вопроса не понял.

Или — не понял?

— Про трупы? Никто не придумал. Я не знаю про это ничего. Мои «братья» все там остались, только я один!

— А санитары?

— Какие?

— Которые носилки выносили?

— Они не наши, они русские. Их там не было, они после пришли.

Что за ерунда? Тогда зачем все это? Если русские. А «братья» там остались?

Зачем?!

— Пожарника ты убил? Чтобы переодеться?

Молчит, смотрит исподлобья.

Ткнуть еще раз в рану. Да посильнее. Чтобы разговорился.

— Ну?!

— Мне приказали! Мне нужно было в «скорую помощь». Это он все придумал.

— Кто? Тот, который приказал Османа убить и бензин поджечь?

— Да — он.

Что за таинственный гость?

— Где вы с ним встречаетесь?

— Там, за городом. На заброшенной фабрике. Мы туда ехали.

Значит, адрес знает. Уже хорошо.

Только зачем им встречаться? Зачем? Если некого спасать! Он что, груз ему хочет отдать, который из машин «скорой помощи» перенесли?

И где тогда он? Ведь таскали же его! А здесь — пусто! Только какой-то хлам и носилки. Вон они валяются горой, друг на друге.

Стоп!

Носилки…

Потому что во всей этой истории присутствуют, кроме всего прочего, носилки. Заложники, трупы, санитары, «скорая помощь» и… носилки. На которых вытаскивали трупы, а потом бросили в машины «скорой помощи».

На хрена?!

— Вы зачем носилки сюда?

— Он — приказал. И велел мне проверить и пересчитать. Чтобы они не пропали.

А это-то для чего? Что это за ценность такая — две палки и брезент?

Или… ценность? Потому что трупы, санитары…

А чего гадать, если проверить можно.

Глянуть… Поворошить… Пощупать…

Что за черт?

А ну-ка…

Пошарить по одежде, выудить из кармана ближайшего погибшего бандита нож — потому что они у них всегда при себе. Открыть лезвие. Подлезть поближе, поудобнее. Подцепить брезент, повести, чтобы ткань поползла в разные стороны…

Ничего…

Совсем…

А если подальше? Если здесь.

Воткнуть, поддеть, разрезать, раздвинуть…

Мамочка моя!

Так вот, оказывается, в чем дело!

Но это же… Это с ног на голову! Это же… охренеть можно!

— Дорогие сограждане. Хочу выразить глубокое сожаление по поводу случившейся в Санкт-Петербурге трагедии. Это во всем смыслах беспрецедентный случай, который показывает, насколько хрупок окружающий нас мир.

Мы не были готовы к такому удару, ибо произошедшее выходит за рамки понимания и здравого смысла. Это бесчеловечный акт вандализма и пренебрежения к человеческим жизням. Это вызов нам, нашей стране и миру.

Выражаю свои самые глубокие соболезнования всем пострадавшим в этом теракте. К сожалению, в нем погибли люди, погибли дети.

Мы не можем вернуть погибших, это не в наших силах. Но мы приложим максимум усилий, чтобы выявить и наказать виновных, чтобы они понесли заслуженное наказание.

Мы окажем максимальную помощь пострадавшим, в том числе передав им материальную помощь, о чем я дал распоряжение соответствующим органам. Ни один пострадавший не будет обойден вниманием государства.

К сожалению, пострадали не только люди, но и экспозиция известного во всем мире собрания картин Эрмитажа. Утрачены многие мировые шедевры. Что нельзя назвать иначе как проявлением варварства.

Я не снимаю с себя ответственности за произошедшее и обещаю самым серьезным образом проанализировать работу спецслужб, чтобы в дальнейшем исключить повторение подобных/ трагедий.

Я призываю сплотиться в этой, не побоюсь этого слова, национальной беде и извлечь из нее уроки…

Машина ДПС. Капитан в полуобморочном состоянии. Потому что выстрелы слышал. Надо бы его… их успокоить. Уж как получится.

— Ну все ребята, считай — отстрелялись. Я — отстрелялся. Из вашего табельного. Так что вы теперь — соучастники. Там в машине пять трупов. Потом, если захотите, посчитаете. А я — не офицер. А кто — вам лучше не знать… Если меня искать начнут, а вы мой портретик словесный разрисовывать и через то меня найдут, я следователям покажу, что вы тоже в деле были, и мы это все совместно и заранее придумали. Чтобы «бабки» по-легкому срубить. Так что срок вам— гарантирован. Не маленький. Ну а если не найдут меня, то болтайте, что хотите. Так что запомните для ясности, что я был толстый, рыжий, под два метра, вот с таким шнобелем, бородавкой на щеке и татуировками на пальцах. С какими — сами решите. Это вам понятно? Ну вот и славно!

Молчат испуганно.

— Своим пока не трезвоньте и паники не поднимайте. А то я возьму да вернусь. Пистолетики ваши, вон они — под сиденьем. Если сможете освободиться и уехать, возможно, их с теми пульками не идентифицируют. Это — как повезет. Ну а лично я про вас трепаться не буду. Симпатичны вы мне. Помогли вот… Доступно объясняю? Ну тогда — пока.

Разбить рацию и все, что под кулак попадется.

Ну вот и капитан угодил… Ну ничего, минут через пятнадцать очухается. Выдернуть из-за щек тканевые валики. И из носа, из ноздрей, тоже. Которые хоть как-то меняли внешность, размазывая черты лица.

Теперь к микроавтобусу.

Выгрузить, выволочь трупы, сложить рядком.

Содрать одежду с убитого водителя, скинуть гаишный маскарад… Эх, дырки на боку. Ну да ладно — в глаза не бросаются.

Магомеда — на первое сиденье. Самому — на водительское.

Под ноги — автомат. В карманы — пистолеты. Трофейное оружие — святое дело.

Ну что, какой там адрес? Где эта фабрика находится, где их «гость» ждет? Потому что повод появился. Для знакомства. Поговорить с ним хочется, вопросики задать. Интересные.

И ответы на них получить.

Исчерпывающие.

Но по дороге заскочить. В одно место. Потому что надо! Воспитание обязывает. Эстетическое…

Звонок.

Еще.

Дребезжит и дребезжит…

— Да, слушаю вас.

— Это музей-усадьба? Соедините меня с директором.

— Он занят. Что ему передать?

— Сильно занят?

— Сильно.

— Ну тогда передайте, что возле входа, там, сбоку, лежит посылка. Для него. Лично. И скажите, чтобы он поторопился, потому что долго она лежать не будет. Так что пусть сходит посмотрит… Желательно — рысью. И переложит. А я к вам заеду. После. Как только освобожусь.

— Кто заедет? Кто это говорит?

— Этого говорит следователь по особо важным делам Федеральной службы безопасности по Ленинградской области подполковник Абрамов. Можете записать мою фамилию, должность и звание. И передать… И не забыть… И доложить… А я перезвоню. Через пять минут… И очень советую — поторопиться. Вам. И вашему уважаемому директору. Чтобы не пришлось по повестке…

— Вам тут звонили и просили.

— Кто звонил?

— Подполковник Абрамов. Из ФСБ.

— Кто? Зачем я ему?

— Он сказал, что там посылка и чтобы вы шли. Рысью.

— Так и сказал?

— Так и сказал…

Совсем с ума сошли силовики. Совсем обнаглели! Сапогами своими хромовыми в храмы искусств. Без всякого пардона!

— И еще он сказал, что перезвонит через пять минут, чтобы проверить.

— Хорошо, я спущусь, посмотрю. Где это?

Вздохнул. Встал. Пошел.

Вышел.

Увидел… Что там такое?

Подошел поближе.

Наклонился.

Вгляделся…

Что?

Как?!

Ни … себе! Так это же. Это! Это!

И все забегали.

И все зазвонили.

И все закрутилось на безумных оборотах…

А подполковник Абрамов так и не перезвонил. Хотя — обещал.

Лес.

Все лес и лес. Разбитая в хлам дорога. Микроавтобус бросает на кочках. Магомед стонет и скрипит зубами от боли.

Ничего — потерпит. Рану ему перевязали, кровь остановили — сразу не помрет. После — помрет…

— Куда дальше?

— Туда. Там поворот будет с указателем на заповедник. Нам — направо.

— Не врешь?

Хотя что ему врать — он и так все рассказал. Ни прибавить ни убавить. Ему теперь изворачиваться и лгать без толку.

Точно — указатель. На заповедник. Далеко забрались ребята.

— Ты там был?

— Был, один раз. Мне дорогу показывали и велели запомнить. Я запомнил.

— А для чего сказали?

— Нет…

Втемную с Магомедом сыграли. Но — качественно. По сценарию провели. Интересно, а если бы не он?

Тогда кто-нибудь другой. Потому что в таких делах на одну лошадку не ставят — страхуются. А «гость» этот явно не дурак, раз такую комбинацию придумал.

Или это не он?

А вот и спросим.

Поворот. Грунтовка. Какие-то заросшие лесом развалины.

Может, выйти, оглядеться?

Нет, тут лучше внаглую, чтобы не насторожить их.

— Куда?

— Вон туда — к трубе.

Киснет «сосед». Боится. Эй, Магомед, взбодрись. Может, это не ты виновен. Может, это не твоих родственников надо за Османа. Вот мы сейчас спросим и разберемся. И отпустим тебя на все четыре стороны. Если, конечно, не подведешь, если сыграешь все правильно.

Труба.

Под трубой люди. И машина — еще один микроавтобус.

Люди приличные, в костюмчиках, штиблетах и плащиках.

Впрочем, теперь все так выглядят. И отъявленные бандиты тоже. Это раньше они в татуировках и красных пиджаках, а нынче причесались, в бизнесмены подались, в депутаты, в члены разные на всех уровнях. Так что прикид ничего не значит. Тут лучше не расслабляться, не по одежке встречать…

Махнули рукой.

Притормозить.

Осадить.

Всматриваются в лобовое стекло. Увидели, узнали Магомеда. Не узнали водителя. Ну это — полбеды.

Потянуть ручник.

И автомат. Так чтобы удобней было его перехватить.

Приоткрыть дверцу.

— Здравствуй, Магомед.

— Здравствуйте…

Гладенький господин. Как колобок. А при нем три телохранителя с оттопыривающимися подмышками и кулаками с твое ведро. По мордам — «бычки», не профессионалы. Профессионалы были бы никакими — серенькими и невзрачными, но шустрыми и опасными. А эти красуются, головами крутят… Как бы совсем им их не открутили… В телохранителей играют как из кинофильмов голливудских… Кто еще?

Вроде никого. Водитель в машине сидит. Да и зачем им лишние люди? Смотрит Колобок, глазки быстрые, хитренькие. Непростой дяденька.

— Ты почему, Магомед, в бинтах?

— Зацепило малость.

Молодец, помнит реплики.

— Привез?

— Привез.

— Ну, давай смотреть.

Магомед кивнул водиле. Тот быстро, суетясь, выскочил, пошел открывать дверцу. Колобок и телохранители сместились в сторону. Хотя должны были рассредоточиться и перекрыть сектора. Ну точно, «бычки», причем годовалые.

Открыть, откатить дверцу. Смотрите.

— А охрана где?

— За нами полиция увязалась. Они там.

— Это плохо, что полиция. Наследили?

Пожатие плеч, как в сценарии.

— А носилки где? Здесь только три штуки.

— Столько передали.

Правильный ответ. По роли.

Колобок нахмурился, кивнул телохранителям. Те полезли внутрь. Аж сразу двое. Выдернули, подняли, вынесли носилки.

— Посмотрите.

Вытащили ножи, резанули брезент. Распластали носилки надвое от верха до низа. Колобок побагровел, пошел пятнами. Как бы его, сердечного, инсульт не хватил раньше времени.

— Другие!

Вторые носилки порезали. Упорные ребята. Таким бы гири золотые ножовками пилить — они бы справились.

Колобок повернулся к Магомеду:

— Где?

— Что?

— То, что должно было быть в носилках!

— Я не знаю… Честное слово. Это не я!

Магомед занервничал, стал пороть отсебятину. Не по роли пошел. Это плохо.

— Телефон!

Колобок набрал номер. Чей? Скорее всего, отсутствующих охранников. Совсем отсутствующих. Окончательно. Упорный дядя. Посмотрел пристально на Магомеда и на «водителя».

— Чего у тебя рожа в царапинах?

— Кошка оцарапала…

Опять посмотрел. Держит себя в руках — не стонет, не рвет на себе волосы, не кушает землю. Даже бровью не ведет. Прошел шок.

Плохой признак. Трудный клиент. Приказал:

— Магомеда с собой. А этого… — кивнул неопределенно, но понятно.

Телохранители подступили один к Магомеду, двое к нему.

— Слышь, водила, пошли погуляем в лесок.

— Зачем? Я не хочу гулять.

Занять положение между ними, чтобы они сдуру стрелять не начали. А так остерегутся, чтобы друг дружку не продырявить.

— Что вы возитесь?

— Пошли, пошли, мужик.

Толкнули. Неудачно. Потому что водила упал на одного из «бычков». И зацепил его локтем за шею, отчего тот закатил глазки и сел на попу. Ай, как неосторожно. Второй выпучил глаза:

— Ты чего?!

Полез за пистолетом. Именно полез, потому что стал тыкать рукой под мышку, чего-то там нащупывая… А пистолет сам должен вылетать из кобуры в долю секунды.

И ты отдохни… И этот присел. Третий что-то понял, отскочил. Но недалеко.

Прыжок — удар…

Колобок стоит, оглядывается. Не бежит. Обвел вокруг пальцем.

— Красиво. Что дальше? Только не надо говорить про аресты и ордера. Вы не оттуда. Там таких не держат. Там ребята кабинетные — максимум повестку выпишут. Кто вас прислал?

А вот эту карту можно разыграть. Сам подставился. Умные люди они — глупые. Потому что начинают думать, строить версии. И через это развязывают язычки.

Помолчать многозначительно с оттенком сомнений.

— Ну так кто? Семен? Он?

Значит, Семен. Первое имя есть.

— Зачем ему это? Это не его игра. Не его уровень. И даже не мой.

А вот это интересно.

Подкинуть дровишек.

— Нет, не Семен. Это верно — не его масштаб.

Задумался.

— Впрочем, это не важно. Теперь… Что вы хотите? Чего добиваетесь?

— Встречи с заказчиком. Ведь вы правильно сказали — это не ваш уровень.

Ляпнул наугад. Но, кажется, попал.

— Не мой. Но и не ваш, вы ведь больше по этим делам — Кивнул на валяющихся веером телохранителей. — Хотя, должен признаться, ваши упражнения впечатляют. С удовольствием взял бы вас на службу. За тройной, вместо этих, оклад.

Ну ладно, продолжим диалог. В стиле интеллектуального стриптиза.

— Вы правы. Мой уровень невысок. Но я уполномочен договориться о встрече.

— Ничего не выйдет. У меня нет выхода на заказчика. Я лишь исполнитель чужой воли.

— За проценты?

— За них. Но обороты… Тут имело смысл потрудиться.

— То есть вас наняли? Кто?

— Позвольте мне не отвечать на подобные вопросы.

Нет, позвольте мне продолжать их задавать. Хозяин положения здесь не вы. А мне приказано.

— Разрешите вашу левую руку…

Ухватить за ухоженные пальчики и один из них загнуть. В обратную сторону. До хруста.

— А-а!

Больно? Ну, конечно, больно. Суставчики у нас так устроены, что только вперед. Ужас в глазах. И слезы как у обиженного ребенка. Быстро скисают эти интеллектуалы, когда дело доходит до серьезного разговора. Когда приходится принимать удары на себя, а не делегировать их телохранителям.

— Всё. Довольно. Не надо мне ломать руки. Я всё понял и всё скажу.

Нет, всё-таки умный, быстро сообразил, что всё равно придется, и решил не рисковать здоровьем. Он его ценит.

— У меня предложение. Входите в долю. Тридцать процентов от моих доходов. Это очень хорошие деньги, поверьте мне. Вы ведь знаете, где товар? Ведь знаете!

Хваткий парень. Его за палец, а он за глотку!

— Знаю.

— Хорошо, сорок. Этого вам хватит до конца жизни и потомкам останется.

— А если я не соглашусь?

— Не согласитесь на сорок, согласитесь на пятьдесят. Вы же не дурак. Не производите вы впечатление идиота, несмотря на ваши телодвижения… Шестьдесят! Ваш груз. Мой сбыт. Может, сойдемся?

— Может быть. Но для этого надо выбить следующее звено. Иначе нас достанут. Зачем мне и вам деньги, если мы станем покойниками?

Обрадовался, потому что начался диалог. Торговля началась. Но и задумался. Считает. Калькулирует.

— К сожалению, я не смогу вывести вас на заказчика. Я действительно не знаю, кто он. Меня наняли опосредованно, через Интернет.

— А если второй пальчик?

— Ломайте, — протянул он руку. Хоть и страшно, хоть и трясется весь в ожидании боли.

Нет, не врет.

— Куда же вы должны были доставить груз?

— Я должен был оставить его в условленном месте.

— Ну так поехали!

— Не всё так просто. Прежде чем ехать, я должен был отснять полный отчет и послать по мейлу. А груза нет. Фотографировать мне нечего. И посылать тоже. А раз так, связь будет оборвана.

Разумно, хоть и мудрено. Не хочет заказчик высовываться. Прячется в паутине. Оттуда за паутинки дергает.

— У меня есть визитка…

— Покажите.

— Вряд ли она вам пригодится. Сведений практически нет.

— Тем не менее.

Сунул руку во внутренний карман.

— Эй, аккуратнее!

Улыбнулся. Покачал головой. Медленно достал визитку, на которой, точно, ничего не было — даже имени. Только электронный адрес.

— Если быть до конца откровенным, то должен вам сказать, что у вас груз тоже не весь.

А вот это уже интересно… Как так не весь?

— Часть товара ушла раньше. Еще вначале. Кто-то перекрыл главный канал. И пришлось переходить на запасной вариант.

Канал? Ну да… канал. Он самый! Вернее, тот самый!

— Вы имеете в виду водный путь? Точнее, подводный.

Вскинул глаза, на мгновение утратив самообладание.

— Откуда вы знаете? — Повернулся к Магомеду.

— Нет, — замотал тот головой. — Клянусь Аллахом я ничего не знал!

— Да, — подтвердил Колобок, — часть ушла. Не понимаю, откуда вы прознали. Но это очень опасные знания, смею вас уверить. Часть ушла, но бо́льшая — осталась у вас. Так, может быть, моя откровенность убедит вас посотрудничать со мной? Вы, наверное, просто не понимаете, о каких суммах идет здесь речь? Или они не укладываются в вашей, привыкшей к деревянным миллионам, голове. Что вы хотите?

— Хотел… Заказчика.

— Значит, мы не столкуемся?

— Нет.

— Жаль. Если господь хочет наказать, он лишает человека разума. Отдайте визитку. Она вам больше не нужна. Как, впрочем, и мне.

Взял визитку, посмотрел, сунул ее во внутренний карман… И вдруг вытащил, точнее выдернул! Ах ты, черт! Упасть вбок. Откатиться.

Выстрел! Еще два. Пули просвистели возле самой головы. Одна поцарапала ухо. Еще откат и тут же обратно, ломая траекторию, чтобы не дать прицелиться. Макаров! Ответный выстрел!

Как же он так опростоволосился? Какой-то клерк со щечками… Визитка… Стереотипное движение… А он варежку раскрыл!

Ну, теперь всё. Дьявол их всех подери! Телохранители! Тоже перекатываются. Тащат оружие, чтобы стрелять из положения лежа… Уже вытащили! То есть не всё так просто! Ай да Колобок! Теперь его охрана пришла в сознание. Раньше просто лежала смирно, слушая, как шеф забалтывает лоха. А ведь и заболтал.

Всё — игры в драку закончились. Тут придется кардинально решать. Просто выхода нет…

Макаров! Выстрел. Еще два. Телохранители ткнулись лицами в землю. Сменить обойму. Все остальное потом. Ну, что они? Мертвее не бывают! А Магомед? Где Магомед?! Черт! Вон он бежит, уже возле самых кустов. Если занырнет в них, чёрта с два его найдешь.

Далеко… Задержать дыхание, унять дрожь и пулю за пулей, всю обойму, до конца.

Есть! Упал, всплеснув руками.

Перехватить пистолет у охранника и еще несколько пуль в лобовуху джипа, на котором приехал Колобок. Веером!

Извини, парень. Но эту работу ты выбирал сам! А нам выстрелы в спину и фотороботы ни к чему!

Всё. Обоймы пусты. Выживших нет. Плохо, что след оборван! И Колобок мертв. Хотя вряд ли он мог еще что-то сказать. Он играл на грани фола, что подразумевает откровенность. Но много хуже, что груз получен не весь! Часть его ушла через Зимнюю канавку, пока она еще действовала!

Успели, всё-таки они успели! И теперь концы в воду. Тут уж точно — в воду Невы! Что в остатке? Куча трупов и оборванные ниточки, которые болтаются и никуда не ведут!

Он выиграл. Но и проиграл. Не смог, не спас, не успел! И что теперь? Что дальше? А ничего. Сушить весла! А пока они сохнут — думать! Думать — это правильно, а не руками-ногами махать. Тут Колобок прав. На то ему голова дадена! А не для того, чтобы в нее есть. Надо соображать! Извилинами шевелить.

Нет безвыходных ситуаций. Есть хреновые исполнители!

* * *

И еще раз. В сотый. Хоть в тысячный. С самого начала!

Террористы захватили Эрмитаж. Это понятно. Это политика, это к делу не относится. Переговоры, угрозы, тары-бары. А под шумок они стали набивать непромокаемые тюки. Ну, не пропадать же добру, которое на каждом шагу, потому что это Эрмитаж. Куда ни плюнь — сокровище.

Пока всё сходится.

Тюки сбросили в Зимнюю канавку, похоже, сразу. Пока еще силовики не оседлали соседние здания и не перекрыли все подходы. Потому что мгновенно это не сделать — там расстояния и окон до чёрта. Опять же стрельба-пальба, заложники и прочий антураж. А он сильно отвлекает. Короче, проглядели.

Тюки ушли на дно, где их подхватили и уволокли, к сожалению, в неизвестном направлении. Потом силовики узнали, поставили снайперов, подстрелили пару террористов и… канал «закрылся».

Вопрос: они всё подряд гребли? Похоже на то. Если вспомнить нумизматическую коллекцию. Но тогда получается, что заказчик — любитель. Если ему всё равно, что брать. А он точно не любитель. Вон как всё обставил через цепочку исполнителей. А те— не дети малые. Заказчик серьезный. А заказ — нет. Может такое быть? Вряд ли…

Вспоминать, вспоминать!

Он же вытаскивал, перегружал, он видел. Пусть куском, пусть мельком. Но видел! Копаться в памяти, напрягать извилины, вытрясая из них информацию. Никогда ничего не забывается. Это их еще в учебке учили, заставляя вспоминать события, которые месяц, а то и два назад происходили… Причем самые пустяковые: кто что сказал, точнее ляпнул между делом, хотя потом оказывалось, что не между делом, а специально, чтобы через пять недель тебя спросили. Или описать внешность. Или вспомнить меню обеда, который съел и благополучно переварил три месяца назад. А теперь, пожалуйста, вспомни и перечисли блюда. И еще скажи, был ли супчик пересолен. Может быть, специально пересолили. Или недосолили.

И они вспоминали. Выуживали из памяти те, казалось бы, навсегда забытые события. Чтобы на штрафы с кроссами не нарваться, потому что это хороший стимул. И теперь надо вспоминать по науке — по действию, по жестам, чтобы через механическую память потянуть за ниточку.

Вот он берет нож. Поддевает. Режет. Брезент поддается не сразу, сопротивляется… Что он увидел вначале? Яркие цвета. Какое-то лицо. Глаз… Вспоминать, вспоминать… Тогда ему это было неинтересно, тогда его интересовал сам факт. А теперь детали!

Что за лицо? Что за глаз? Вспомнить их, как увидеть. Ну же, ну! Да, портрет мальчика. Стоп… А ведь он его уже видел! Когда? Где? Ну, конечно, видел на многочисленных репродукциях, открытках, на телевизионном экране. Это же растиражированное изображение на каждом шагу!

Нет! Не так!

Он видел его при других обстоятельствах! Совсем при других. Видел во дворце в зале с заложниками. Да, точно!

Этот глаз… Он «глянул» на него мельком, и еще подумалось: он тоже заложник, потому что как живой. Потом забылось, затёрлось дальнейшими бурными событиями. А теперь вытянулось… То есть он видел этот портрет еще тогда, мимоходом. Откуда несли картину? Куда? Зачем? Картинами забивали окна. Возможно, даже этой картиной. Хотя не факт, потому что она уцелела. Там их столько было, их таскали туда-сюда по залам…

Поставим вопрос иначе — кто таскал? А это важно? Может быть. Когда не знаешь, за что зацепиться, нужно цепляться за что угодно. Не суть важно, с какой стороны распутывать клубок, тут главное ухватить и потянуть. Итак, кто ходил за полотнами?

Осман… Да, он! Всё это дело организовывал. Кто еще? Вспоминать, восстанавливать «картинку». Через ощущения, через детали, через запахи. Да, даже через них, потому что неизвестно, что послужит толчком вспомнить происшедшее.

Вот мужчина в образе «инвалида». Рядом какая-то женщина с девочкой. Звук шагов. Он оборачивается. Видит идущих людей с картинами. Сконцентрироваться. Разглядеть их, как на фотографии.

Оп-па! Магомед. Там был Магомед! То есть Магомед ходил с Османом за картинами, чтобы впоследствии пристрелить его. Интересно… Хотя могло совпасть. Кто еще? Пара боевиков, которых он опознать не сможет, потому что шапочек они не снимали.

Всё — тупик. Осман и помощники. Нет зацепок. Осман мертв, Магомед тоже. Другие помощники остались неизвестными. Ладно, пойдем дальше… Э-э, нет. Погоди-погоди. Почему только Осман, Магомед и боевики? Был еще один человек — работник Эрмитажа. Заместитель директора. Они потащили его с собой, чтобы он показывал, какие брать картины. Минуточку… А зачем им выбирать картины, если ими окна затыкать? Не всё ли равно, какие холсты послужат пробкой? Неувязочка… Или они хотели что-нибудь подороже? Вполне возможно, чтобы пострашнее действие выглядело. Хотя… Там чем ни затыкай — все до одного шедевры… И тем не менее они взяли с собой заместителя. Для чего?

Тянем, тянем…

Он должен был указать им на самые ценные картины. Или… на те, которые были нужны. На заказные! Что если так?

Тогда, конечно, тогда без специалиста никак. Среди тысяч картин искать нужную — это надо каким следопытом быть? А работники точно знают, что и где висит. Они взяли заместителя директора, пошли, понесли, пронесли.

Куда? Как потом этот «мальчик» оказался целым и невредимым? Тут воспоминаний никаких. Тут пустота. Словно тряпкой стерли. Больше этого «мальчика» он не видел.

Но вывод очевиден: если они выбирали не просто дорогие картины, а нужные картины, тогда… Тогда выходит, что был заказ. И заместителя директора они дернули не случайно. А если сделать еще шаг? Если предположить, что…

Тогда надо выходить на заместителя директора, который точно знает, что заказывали, потому что сам ходил, выбирал и показывал. И по ассортименту можно попытаться вычислить заказчика. Или как минимум оперативно узнать, какие картины ушли в торбах по воде. Надо идти к специалисту. Другого пути нет. Ну, или он его не знает…

* * *

— Здравствуйте.

— Добрый вечер. Вы ко мне?

— Да, к вам. Я корреспондент одной уважаемой западной газеты. Вот моя визитная карточка.

Очень скромная визитка, но с хорошо узнаваемыми лейблом и реквизитами.

— Что вы хотели?

— Взять интервью относительно случившегося.

Заместитель директора чуть поморщился. Он не терпел бульварщину.

— Боюсь, я вряд ли смогу быть вам полезен. Все эти события…

— Но меня не интересуют подробности вашего, так сказать, пребывания в Эрмитаже. Я бы хотел взглянуть на эту тему шире, с точки зрения общечеловеческой ведь пострадали не только люди, но и произведения искусства. В чем-то это беспрецедентный случай.

— Да, к сожалению, это так. Мы и весь мир понесли невосполнимые потери. Погибли шедевры признанных мастеров, которые пережили нашу революцию и войну с бомбежками. А теперь погибли. Сгорели…

— Да, это серьезная утрата.

Оба покачали головами.

— Проходите, пожалуйста, в кабинет. Там будет удобнее.

Очень представительный, уверенный в себе дядечка. Халат, собачка на руках, благородные седины. Там, в зале, он был другим…

— Присаживайтесь… Чай, кофе?

— Нет, благодарю.

Чешет собачку по загривку, отчего та чуть ли не мурлычет. А ведь собака, а не кошка.

— О чем вы хотели меня спросить?

— О картинах. Я хотел бы понять, почему погибли именно эти полотна?

Быстрый, недоуменный взгляд.

— В смысле?

— Почему террористы выбрали именно эти картины? Заложники и ваши работники сказали мне, что бандиты водили вас по залам, чтобы вы указывали им, какие картины брать.

Улыбнулся печально:

— Не совсем так. Они требовали показать самые дорогие картины. Какие-то пришлось. Ну, потому что я не мог… поймите меня правильно. Они угрожали расправой и могли перепроверить у работников. Хотя всё же удалось подсунуть им что-то из вторички — так мы называем менее ценные или сомнительные картины.

— Можно полюбопытствовать, какие картины утрачены безвозвратно?

— Да, конечно. У меня есть каталог. Можем посмотреть. Вот эта… И эта… Эта… И эта, к сожалению, тоже. И эта, что совсем печально…

Что за чертовщина? Но эта картина тоже мелькнула там, в микроавтобусе, когда он выпотрошил несколько носилок. Вот эту он точно видел! А она числится среди утраченных. Он ничего не путает?

— Вы уверены, что эти картины сгорели?

— Увы, да. Их принесли в зал, где случился пожар.

Значит, сгорели… Но… оказались в носилках! Как такое может быть?

— Простите, но вот эта картина. Я знаю, я доподлинно знаю, что она уцелела.

— Эта? Может быть. Сейчас идет полная инвентаризация, и трудно сказать…

— Но ее же заложники видели в окне. Ничего не понимаю. Может, вы сможете объяснить, как картина, одна и та же, сгорела и… была спасена?

Задумался… Смотрит… А не блефануть ли с ним? Как в покере. Доказательств нет, есть только сомнения. А он… мутный какой-то.

— Давайте еще раз посмотрим. Вот эта картина. Она числится среди погибших. И среди спасенных.

— Откуда вы это знаете?

— Из надежных источников. Сейчас идет следствие. Кто-то подкинул часть картин в музей-усадьбу…

— Когда? Не может быть. Я ничего не слышал об этом.

— Конечно. Работники музея дали подписку о неразглашении в интересах следствия. Но я смог увидеть часть картин. Например, вот эту. Но про нее же мне рассказали заложники, которые видели, как ее впихивали в окно. Как такое может быть?

— Как? — растерянно повторил зам.

Может, дать ему подсказочку, чтобы он уцепился за нее? И потянуть…

— А что если предположить, что… сгорели копии? Потому что работники Эрмитажа пытались спасти подлинники. Может такое быть? Потому что других объяснений просто нет. Что вы на это скажете?

Сидит, соображает.

— Да, вы правы. Частью сгорели копии. Мы не всегда экспонируем в залах подлинники, потому что… сами понимаете. Не хочется рисковать шедеврами. Всегда находятся какие-нибудь психопаты, которые плещут в полотна кислотой или пытаются что-то в них подправить.

— То есть… вы подсунули террористам копии.

— Не все. Но сколько-то подсунул. Вы знаете, после всех этих ужасных событий, которые мне пришлось пережить… Извините. — Достал таблетки. Отсчитал их дрожащей рукой, сунул в рот. Но как-то уж слишком картинно.

— Можно самый последний вопрос?

— Ну, хорошо. Если последний.

— Вы ведь ходили с Османом, с главарем террористов. Почему он выбрал вас? Ведь там были другие работники Эрмитажа — в том числе реставраторы и искусствоведы, которые тоже в курсе… Но он пошел с вами. Именно с вами.

— Не знаю. Не могу сказать.

А если еще туману подпустить.

— И еще с вами был Магомед. Тот, который впоследствии застрелил Османа. Он спасся. И теперь под следствием. Так вот он показал, что вы общались с Османом довольно по-приятельски.

— А как я должен был с ним общаться? За глотку его брать, душить? Вряд ли бы у меня это получилось. Чего вы добиваетесь?

— Я не добиваюсь, я рассуждаю. А если предположить, если сделать такой допуск, что сгорели одни только копии. Только — они. А подлинники… Подлинники были частью спасены, а частью, как вы говорите, — утрачены… Но тут могут быть варианты. Скажем так — злоупотреблений. Ведь если свидетели, все, подтвердят, что картины сгорели, дотла, до пепла, тогда они— исчезнут. Второй раз. И окончательно. Потому что никакая экспертиза… Так как нечего предъявлять экспертам. И, как говорится, концы в воду. С некоторым нажимом на последнее слово.

Взвизгнула собачка, хозяин, не сдержавшись, вцепился в шерстку на загривке.

— Что с вами?

— Не знаю. Плохо стало. Не могли бы вы уйти?

А вот нет, вот теперь журналист не уйдет. К собеседнику появилась масса вопросов.

— Скажите, вы знали?

— Что я должен был знать? Что?

— Про захват Эрмитажа? Ну раз вы подменяли подлинники копиями. Ну или копии подлинниками.

Опять вздрогнул.

— Вы ходили с Османом по залам и показывали ему… копии. Не так ли?

— Да. Я хотел спасти шедевры…

— Тогда где они? Ведь они сгорели! Неувязочка.

— Кто вы?

— Ценитель живописи и прочих изящных искусств. Куда вы дели картины? Настоящие. А не ту мазню, что террористы толкали в окна?

— Уходите. Немедленно.

— Если я сейчас уйду, то я вернусь уже не один. И скоро.

— Пошли отсюда вон!

— Тогда давайте поговорим по-другому.

— Это как, по-другому?

— Как мужчина с мужчиной. Как террористы с заложниками, которые погибли. Сгорели заживо вместе с картинами. Вместе с… копиями. Только заложники не были копиями. Они были настоящими — из плоти и крови, и у них остались близкие — жены и дети.

— Что вы мне читаете мораль! Это был несчастный случай. Случай, понимаете вы?

— Хорошо, не буду мораль читать. Перейду к наглядным примерам. Они пояснят состояние жертв там, в зале. Можно вашу собачку?

— Зачем?

— Дайте, дайте ее сюда.

Перехватить собачку, которая стала отчаянно сопротивляться и рычать, положить ее на стол, припечатать ногой к столешнице. Специально ногой, чтобы страшнее выглядело. Вытащить большой нож, от вида которого мороз по коже. И спокойно и расчетливо, рубануть по лапке собаки, отсекая пару сантиметров.

Собачка взвизгнула, вырвалась побежала, оставляя на коврах кровавый след.

— Что вы сделали? Вы!..

— А что сделали вы с неповинными людьми! Собачка не умрет, залижет рану, которая не такая уж большая. А что мы будем делать с человеческими головешками? И с теми, кого расстреляли террористы? И кто умрет в больницах от ожогов и ран? Дайте-ка сюда вашу руку.

— Что?

— Руку! Чтобы не трогать вашу собачку, которая, находится под покровительством общества защиты животных. И ни в чем не виновата, потому что тварь божья. Руку!

Схватить, с силой потянуть, припечатать к столешнице. Поставить сверху ногу. Все как с собачкой, чтобы проекция, чтобы представить. Потому что если бы не было собачки, то не было бы так страшно! Так безумно страшно. Люди не представляют того, что не видели. Этот увидел. И представил. И испугался.

— Остановитесь, так нельзя! Есть следствие. Я готов. А это… Это варварство.

— А жечь картины и людей — это мелкая шалость?

Занести нож. Картинно, чтобы лезвие блеснуло в свете лампы. Дать насладиться предстоящей болью. Представить ее в деталях. Люди с интеллектом и воображением умеют это. Они умеют умирать многократно, представляя все в деталях. Простые люди умирают просто. Просто — умирают.

Ну что, представил, вообразил? Сейчас будет больно. Очень больно. Невозможно больно. Перекосить рожу. Это тоже помогает. В конце концов, можно и ударить — отрубить один палец. Ему этого будет довольно. А палец потом можно пришить. Ну! Дернулся, попробовал вытянуть руку. Наступить сильнее, до хруста.

— А-а! Стойте! Остановитесь! Я скажу.

Скажет, скажет… Не сможет не сказать. Он же не Родину от ворога защищает, не Москву, которая за ним. Он бабки защищает, которые ему, если он помрет, не понадобятся. Нет у него стимула молчать, как у партизана под пытками. Сдаст он всё, что знает.

— Да, в залах были копии. Только копии.

Но тогда получается, что всё было запланировано заранее? И картины тащили в окна, чтобы сжечь! С единственной целью! Причем тащили не абы что, а заранее намеченные полотна, с которых были сделаны копии. Следовательно, пожар был неизбежен. Не было других вариантов! Именно поэтому Магомед взорвал бутыли, причем тогда, когда террористы стали выпускать заложников! Потому что, если бы они просто ушли и пожара не случилось, то всё быстро бы всплыло наружу. Эксперты рассмотрели картины, убедились, что это плохо сделанные копии, и спросили: где подлинники? Подлинники-то где?! И начали бы мотать! А у пепла не спросишь. С пепла взятки гладки!

Вот зачем был нужен пожар! И бутыли с бензином и «коктейлем Молотова», заранее подготовленные. Хотя все думали, что для заложников! Не для заложников — для картин! А картины, под пожар, снесли в один зал, как бы окна ими прикрывать.

И все у них срослось — заложники, картины, бомбы, бензин. И никому никогда в голову бы не пришло… И не придет! Кто после крови, трупов сообразит, что заложники — лишь операция прикрытия? Лишь отвлекающей маневр совсем в другой операции. В главной операции!

И Эрмитаж загорелся.

Должен был загореться! Не мог не загореться! Даже если бы все заложники вдруг испарились. Даже если бы их не стало — пожар должен был состояться! Не было у них иного выхода. И это еще очень благополучный исход! Молодец Магомед, он менее жестокосердечен, чем эти интеллигентные дяди. Он не стал жечь картины вместе с людьми, а дал людям возможность уйти, и лишь потом начал стрелять в Османа и бутылки. Но зачем он стрелял в Османа? Убрал свидетеля, который догадывался об истинных целях? Вернее знал, потому что был в деле. Был, да весь вышел!

А все эти носилки, трупы, санитары — это уже импровизация. В ответ на перекрытый канал воровства. Но очень сильная импровизация!

И еще поэтому им нужен был пожар. Больше, чем изначально. Вынести остаток картин без «фейерверка», без всех этих штурмов, захватов и суеты было бы невозможно. А когда стреляют, когда пожар, паника, раненые, трупы, сирены… Тогда запросто.

Что они и сделали! Вынули картины из рам, запихнули в носилки с двойным дном, бросили на них мертвецов и пронесли через все кордоны.

И кто бы мог подумать, кто мог догадаться? В этом содоме и гоморре? А он, грешным делом, думал, что на носилках фугасы. Наивный… И выходит, что те лишние жертвы, в том числе, на его совести, потому что это он «заткнул» Зимнюю канавку. И им пришлось… Что очень печально. И теперь — до конца жизни не забыть! Но откуда ему было знать… Как и всем!

— Где те первые картины?

— Что? Я не знаю. Я не отвечаю за транспортировку. Думаю, они уже пересекли границу. Уверен, что пересекли.

— Заказчика вы, конечно, не назовете?

— Нет. На меня вышли люди, через Интернет. Сделали предложение. Я вначале отказался, но они посулили деньги и пообещали…

Что еще можно пообещать, чтобы учинить такое безобразие?

— Они пообещали мне оставить подлинники Моне. Я его почитатель.

Ах, он еще и почитатель! Эстет на костях жертв.

— Я не смог отказать. Тем более я не думал ни о чем таком страшном. Меня заверили, что жертв не будет, что все случится без крови.

Ну да… обещали.

— Вы всё сказали?

— Да, всё. Всё, что знал. Поверьте мне…

Тогда все очень печально — оборвалась цепь. Опять! Вылетело звено! Уже не первое! Ушел заказчик с картинами через кордон. Возможно, окончательно. Но всё равно нужно думать. Нужно искать. Нужно сопротивляться. До конца! До самого-самого краешка!

* * *

Карта большой страны с сумасшедшим периметром. А периметр и есть граница — где-то сухопутная, где-то морская. Идет тонкой ниточкой. И в любом месте через эту ниточку можно перебросить груз.

Если подумать, то где? Прикинуть, порассуждать?

Север? Север отпадает. Ну, не будут же они через льды на олешках скакать. Там черта лысого доскачешь, не отморозив всё что есть. Нет, это экзотика. Это оставим на крайний вариант.

Восток… Дальний… Слишком дальний. Пока туда доберешься… А в самолеты они не сунутся.

Азия… Может быть… Там сплошь дырки. Надо там пообщаться с пограничниками и контрабандистами. Прикинуть, что да как… Хотя транзит через буферные государства долгий и где-то рискованный.

Запад… Здесь белорусы, с ними там так запросто не договоришься. Их там Батька в жесткой узде держит. Да еще поляки. Цивилизованная граница. Им бы чего подырявей.

Юг? Пожалуй. Там погранцы тихо сидят, сильно не высовываясь. Чтобы приключений на свои головы не найти. А контрабандисты шастают. Много там дырочек. И главное, они с Османом и его подельниками уже в деле. Значит, не исключено, что и переброску через них прорабатывали. Так сказать — в одном флаконе, потому что так проще и надежнее. Не надо лишних партнеров искать. Конечно, не факт. Но есть вероятность. Всё сходится. Все дороги им — туда! И надо пошарить, проверить. Везде проверить, по всему периметру. Но в первую очередь — Юг!

А для этого…

* * *

— Антон Иванович, у меня к вам дело на миллион.

Но думаю, гораздо больше, чем на миллион!

— Запросите всех ваших сексотов без исключения по информации следующего характера: предположительно, в ближайшее время через границы пойдет караван. Не могу сказать с чем, но серьезный караван. Нужно узнать, где и когда. Разбрасывайте деньги, сулите горы золотые, но добудьте информацию. Все остальные дела по боку. Всё! На сегодняшний день это главное наше дело. Возможно, самое главное дело.

И запросы пошли. По всем каналам, во все стороны. В города, поселки, аулы. Всюду, где у Антона Ивановича были свои глаза и уши. Он не зря здесь свой хлебушек кушает.

— Да, караван… Точно не знаю… В самое ближайшее время… Будут искать исполнителей или проводников. Возможно, лошадей… Премия? Очень серьезная…

И пошла обратная информация. Про тропы, караваны, трафик, оружие, иностранных наемников, продажных пограничников.

Но всё не то, не то…

— Пробили новую караванную тропу через перевал… Предлагают тащить через нее товары из…

Взять на заметку. Но не подходит.

— Пошла большая партия оружия…

Интересно очень, но сейчас это вторично. Ищите, Антон Иванович. Ищите. Ройте носом землю до самой мантии. И вдруг:

— Может, вас заинтересует? В ауле, в горах, проводников вербуют, которые хорошо местность знают и могут кордоны обойти. Обещают большие деньги. Очень большие, даже слишком. Поэтому местные сомневаются — не туфта ли это? Столько за переброс на ту сторону не платят, по крайней мере, раньше не платили.

— Кто заказчики?

— Заказчики пришлые, никто их не знает. Но за них поручились серьезные люди. С этой и той стороны границы.

— Какой груз?

— Говорят, небольшой и не тяжелый. На двух лошадях можно свободно увезти.

На двух? Тогда точно не тяжелый. И небольшой.

— Что передать моим людям?

— Передайте — пусть не сомневаются. Пусть — соглашаются! Обязательно! Если заказчики им не заплатят, если они их кинут, мы заплатим.

Даже так?!

— И не расслабляйтесь, продолжайте, продолжайте искать. Этот караван мы не должны, не имеем права пропустить!

— Что, всё так серьёзно?

— Серьезнее некуда!

* * *

А потом случилась сенсация. Картины нашлись! Те самые, которые были «безвозвратно утрачены». По этому поводу была дана совместная пресс-конференция начальника Следственного комитета и директора Эрмитажа.

— Скажите, каким образом удалось спасти картины?

— В настоящий момент мы не можем разглашать всех подробностей проведенной совместно с работниками Эрмитажа операции. Можем лишь сказать, что, получив от нас сигнал о возможном нападении преступников на музей, руководство Эрмитажа заменило часть картин на копии. Кроме того, в результате оперативных мероприятий Следственного комитета и Федеральной службы безопасности часть похищенных картин была обнаружена, изъята у преступников и возвращена Государству. Я не могу разглашать подробности этой операции, но хочу сказать, что наши работники проявили высочайший профессионализм и умение при проведении следственных мероприятий, зачастую рискуя жизнью, ради спасения мировых шедевров. К сожалению, часть картин преступники смогли вынести из Эрмитажа. Но в настоящий момент работа по их поиску продолжается, и надеюсь, что в самое ближайшее время…

— Слово предоставляется директору Эрмитажа…

— Да, действительно, узнав о возможности нападения на Эрмитаж преступников и опасаясь за сохранность фондов, мы решили укрыть наиболее ценные экспонаты в специальных хранилищах. Чему был инициатором мой первый заместитель Григорьев Иван Михайлович — известный ученый, искусствовед и знаток живописи. Кстати, он находился среди заложников и, взаимодействуя с террористами, смог убедить их в подлинности картин, что можно характеризовать как научный подвиг. Рискуя жизнью, он спас бесценные полотна известных живописцев. Именно благодаря его действиям мы сможем восстановить экспозицию практически в полном объеме. К сожалению, перенесенный стресс сказался на его здоровье. С прискорбием вынужден сообщить, что вчера ночью Иван Михайлович скончался у себя дома в результате обширного инфаркта…

* * *

Старая тропинка, еле заметная среди травы и густых кустов, вьется среди лесных деревьев, уходит в густолесье, выныривает, падает в ущелья, карабкается вверх по склонам. Иногда пропадает почти совсем. Но проводники идут по меткам: по «случайным» затесам на стволах, по срезанным особым образом сучьям, по приметным валунам… Они здесь двадцать лет ходят. А до них их отцы и деды. По этой тропе еще при царе Горохе из Персии контрабанду таскали на лошадях и ослах. На то они и проводники, чтобы знать, где идти, чтобы на кордоны и патрули военных не нарваться.

Идут люди — проводники, охранники, поводыри, ведут под уздцы лошадей. Долог их путь, хотя до границы рукой подать. Но прямо им нельзя. Им в обход, по звериным тропам, через ущелья, урманы и болота. Труден путь контрабандистов. Зато безопасен. Не встретятся на их пути военные, пограничники и просто случайные люди. Только одно зверье.

Совсем немного им осталось идти. Совсем чуть-чуть…

* * *

— Вижу!

— Где?

— Сто десять градусов. Им по-другому здесь не пройти. Здесь путь один!

Перевести бинокль. Что там? Какая-то прогалина среди леса. Какой-то полуосыпавшийся склон, над которым нависает скала, снизу густолесье, а еще ниже течет бурлящая горная река.

— Двое прошли. Скорее всего, разведчики. Сейчас другие подтянутся.

Да, точно. Фигура человека. Вышел на открытое пространство, быстро осмотрелся, пересек прогалину. Вьючная лошадь. Ее под уздцы ведет вооруженный человек. Лошадь косит глазом, шарахается от обрыва. К седлу приторочены с боков баулы.

Еще одна лошадь. Заскользила копытами, чуть не сорвалась вниз, полетели камни. Но выровнялась, прошла…

— Через пять часов они будут вон там, — показал проводник.

— А как они реку перейдут?

— Брод есть. Дождей давно не было, так что пройдут. А если бы дождь — ждать пришлось или сорок километров в обход идти до моста. Но там люди.

Толковый проводник. Но не дешевый.

— Добро. Веди нас к броду.

Встали, заправились, попрыгали, пошли. Трое мужчин и женщина. Все в шапочках с прорезями для глаз. И он в шапочке. Ни он их — ни они его не видели. Только проводник лица не скрывает. А что ему — он здесь живет, ему прячься не прячься…

— А чего они не говорят?

— Немые они.

— А-а…

Хотя очень даже разговорчивые. Но на том языке, который проводнику не понять. Издалека они, с той стороны океана. Но к горам привычны, потому что у них они тоже есть и походили они по ним, по тропам партизанским, немало. И постреляли. И побегали. И поползали. И еще побегают и постреляют.

Партизаны — хорошие исполнители, не избалованные. К переходам и лишениям привыкшие. И в тонусе, так как каждый день в реальных боевых. Отсюда — отсев, то есть естественный отбор: кто менее ловкий, тот первым уходит, кто поопытней — чуть дольше живет. Но всё равно не заживается… И это хорошо. Текучка там большая. Война, поэтому на них выбор и пал. Ну, кто их там искать догадается, а если догадается — как сыщет, если они в джунглях как волки хоронятся, а если вдруг найдет — как заговорит, а если заговорит, то что они ему скажут, когда сами ничего толком не знают.

Нет, тут все более-менее благополучно. Тут никаких концов!

Шаг за шагом…

Еле заметная тропа для чужого человека. Для местного — нет, для местного она как для горожанина проспект с фонарями. Свой он тут, каждую травинку, каждый кустик знает…

Ветки хлещут по лицу и груди. Заросла тропа. Вышли к реке.

— Вон там брод, на перекате.

Река здесь разлилась, расползлась в стороны, поэтому глубина упала. Берега пологие, с мелким кустарником. До леса метров триста. Хорошее место — не соврал проводник.

— Добро. Ты пока погуляй где-нибудь.

Все понял. Кивнул и отошел.

— Я через пять часов приду за вами.

Придет, точно придет, чтобы вторую половину гонорара получить. Хоть с живых, хоть с мертвых. А так, чтобы не расплатиться с ним, чтобы сбежать — это дело дохлое. Его это земля, он здесь хозяин.

Похлопать партизан по плечу. Набить инструкцию в электронном переводчике. Но больше показать жестами:

— С той стороны подойдет человек шесть-семь. — Поднять из двух кулаков семь пальцев. — Тех, что с оружием, — ткнуть в кобуру, — лучше сразу, посередине реки.

Кивнули. Что здесь непонятного?

— Лошадей с грузом не трогать, дать перейти реку. Если испугаются, побегут — стрелять. Гражданских и тех, что без оружия, допустить до берега и отсечь возможность ухода по воде. Если что, стрелять в ноги.

И это ясно.

— Я буду рядом, ориентироваться на меня.

Кивнули согласно.

Никаких эмоций, сомнений или мандража. Нормальная, привычная работа. Как в офисе. Что им отряд из семи человек, когда они правительственные колонны у себя на родине громят? Развлекуха и заработок, который даже не они получат, а их командиры. Революционная дисциплина и субординация. Такие, блин, Че Гевары…

Теперь ждать. Другой дороги у каравана нет, так проводник сказал. Разошлись, залегли цепью. Лучше было бы рассредоточиться по направлениям, но как тогда боем руководить?

Партизаны лежат, смотрят вперед, друг с другом не общаются, но спайка чувствуется… Приятно иметь дело с хорошо организованной публикой.

Внимание! Из кустов на берег вышел человек. Постоял, посмотрел в бинокль. Вроде всё чисто. За ним другой. Разошлись в стороны, залегли за валуны. У одного ручной пулемет. Серьезные ребята. Будут прикрывать переправу. Заметят что — распушат очереди перекрестьем — мало не покажется. Кивнуть в их сторону. Поднять один палец. Второй.

Понятна очередность?

Наемники переглянулись. Молча разобрали цели. Винтовки у них бельгийские, с хорошей оптикой. На оружии партизаны не экономят — себе дороже выйдет. Потребовали привычные стволы. Пришлось раскошелиться.

Разведчики свистнули. К переправе пошли два бойца. Эти должны на другом берегу закрепиться. Ну и по сторонам посмотреть, понюхать.

Показать — этот мой, а другой — твой.

Первая лошадь. Боец за узду держится. Гражданский. Этого на контроль! Еще боец и еще лошадь. За ними бойцы арьергарда.

Раз… Два… Три… Черт их раздери. Сколько их там? Пять… Шесть… Восемь… Итого четырнадцать! Если без гражданского. Однако мы так не договаривались… Глянуть на партизан… Никаких эмоций! Ну, четырнадцать так четырнадцать…

Лошади вступили в реку. Четыре бойца из арьергарда за ними. Разошлись в стороны. Опытные, толпой не идут, чтобы под одну очередь не угодить.

Середина реки.

Рано, рано! Шарахнутся лошадки, подадутся назад или потоком их снесет — лови потом. Придется часть арьергарда запустить на берег. Что плохо, очень плохо. Там в воде им не залечь, там они как ладошке.

Партизаны смотрят вопросительно. Не понимают — чего тянуть?

Мотнуть головой.

Лошади выбрели на мелководье. Теперь пора! Взять на прицел бойца из прикрытия. Вот она, его башка, в прицеле. Шарит глазами вокруг. Хочется надеяться, что никто не запоздает. Иначе противник отреагирует, заляжет. Выуживай его потом из-за валунов. Задержать дыхание, плавно вжать спусковой крючок в скобу.

Выстрел!

И почти тут же еще три. Практически, слившихся в один. Еще один выстрел — в запасе, на случай чьего-нибудь промаха. Но он не понадобился.

Бойцы из прикрытия ткнулись головами в камни. Все четверо. Разом. Ай да молодцы! Но не медлить. Быстро переместить винтовку. Партизаны, хочется надеяться, разобрали цели. По принципу кто против кого находится: правый — правого, левый — левого.

Выстрел!

Боевик крутнулся, упал. Автомат рядом. Еще три выстрела. Как очередью. Еще три трупа… Нет, один шевелится. Подтянул к себе автомат. Ну да, ему прятаться негде и сейчас…

Но вдруг из леса, с другой стороны, застучал пулемет. Ах ты, мама моя! Значит, в тылу они еще одного бойца в прикрытие посадили и велели не высовываться.

Строчка пуль прошла по воде, по берегу, нащупывая врага. Длинная очередь стучала по камням, по деревьям, по кустам. Не прицельно, но близко. Общее направление пулеметчик просчитал точно!

Вскрикнул, вскинулся кто-то из партизан. Упал лицом в траву. Другие на него даже не взглянули, вот что значит опыт! Настоящей войны, без дураков! Ничто их от боя отвлечь не может. Спокойно берут на прицел заметавшихся боевиков на той стороне.

Выстрел! Еще один выстрел. На пулеметную очередь — ноль внимания. На смерть свою — ноль внимания! Сосредоточены на целях!

Еще парный выстрел! И — два трупа. Не осталось с той стороны врагов, кроме пулеметчика.

А лошади, где лошади?! Они на берегу. Погонщики тащат их к лесу.

Партизаны откатились, смотрят. Показывают пальцем в сторону пулеметчика. Тот затих, выжидает. Предлагают в четыре ствола, чтобы нащупать…

— Нет, — мотнуть головой. — Нет! Лошади! Вначале лошади!

Поняли, хотя недовольны. Оставлять в тылу работающий «ручник» — плохое решение. Он теперь молчит, а как выстрелишь, обнаружишь себя — нашпигует свинцом, как куропатку дробью. Нельзя так воевать! Но… нужно подчиняться. Командир сказал подчиняться вот этому беспрекословно, чтобы он ни приказал.

Перекинули винтовки. Прицелились. Погонщики тащат шарахающихся от выстрелов лошадей за узду, прикрываются ими. Как их взять на прицел?

Два выстрела подряд!

Один схватился за ногу, захромал, но идет.

Поправка. Ждать, когда высунется. Выстрел! Рухнул на землю.

Заработал пулемет, как швейная машинка, — ровно, без перебоев! Защелкали, запрыгали пули совсем рядом. Нащупал, гад!

Партизаны смотрят вопросительно.

— Нет лошади! Всё равно — лошади!

Дымовая шашка, чтобы прикрыться. Нет, не успеть. Пока ее достанешь, пока дым наберет силу… Тем более ветер…

Взять на прицел второго погонщика… Трудно. И он уже далеко. Ткнуть в него пальцем. Ну, давайте, давайте ребята! Ну, вы же можете! Откатиться, чтобы уйти из-под пуль.

Три выстрела! Попали с такого расстояния! Ай, молодцы партизаны! Но раскрылись, высунулись, демаскировали себя. Плохо оставлять в тылу ручник. Неправильно!

Пулеметная строчка метнулась в их сторону. Девушка мотнула головой, получив пулю в висок. Рухнула уже мертвая.

Но лошади, лошади!..

Ах ты, дьявол! Гражданский подхватил повисшие уздечки, повел, побежал с лошадьми к лесу.

Партизаны залегли, спокойно, деловито шарят прицелами по противоположному берегу, высматривая пулемет. Убитых не считают и внимания на них не обращают. Всё как на войне!

Пулеметчик затих. Взял тайм-аут, чтобы не обнаружить себя. А караван и груз уходят! Что делать? Что?!

А если метнуться к погибшему партизану и… Проползти десять метров по ложбинке, вжимаясь в землю, как камбала в дно, потому как мелкая она. Вот он — лежит бедолага. Винтовка рядом. Оглянуться на партизан. Ткнуть пальцев в тот берег. Показать на труп. Поняли. Ай, умницы!

Подлезть, подсунуться под горячее еще тело. Дотянуться до винтовки, ткнуть ее вперед и выстрелить! Не прицельно, лишь бы шумнуть. И пошевелиться, телом подвигать. Как-будто живой партизан, как будто стреляет. За подбородок схватить, голову приподнять. Мертвую!

Ну что, купится пулеметчик на эту приманку?

Застучала очередь. Несколько пуль смачно шмякнули в мертвую плоть. Раскололи голову так, что брызнуло во все стороны.

Наплевать! Лишь бы… Еще пошевелиться. Живой я, живой, несмотря ни на что. Пальнуть из винтовки. Приподняться. Пуля в спину. И еще одна. И тут же выстрел со стороны партизан. Тишина. Пулеметчик убит или ранен?

Не думать, не гадать — некогда. Если что, ребята прикроют! Вскочить на ноги побежать к лошадям. Но если ошибся, если они промахнулись, то сейчас очередь поперек груди. Ты и не услышишь!

Но нет, молчит пулемет. Круп лошади уже там, в густолесье. Быстрей, быстрей. А если он вооружен? Всё равно…

Лес. Топот копыт… Выстрел!

Вот тебе и гражданский! Упасть, откатиться. Выстрелить несколько раз. Не в него — над ним, потому что он нужен живым и по возможности здоровым!

Ответные выстрелы. Стреляет часто — нет, все-таки гражданский!

Отползти, тихо отодвигая ветки… Бросить в сторону сучок — там я, там!

Торопливые выстрелы.

Сколько у него патронов осталось? Хотя в современном оружии патроны считать безнадежно. Надо рисковать. Кинуть ветку… Проползти три шага. Еще… Вон он, испуганно крутит головой, палит во всё, что не шевелится. Зайти с другой стороны. Кинуть еще веточку.

Бах! Бах! Бах! Клацнул пустой затвор… Надобно обойму менять. А мы умеем? Надо же — умеем! Суем в рукоять, но торопимся, спешим, не попадаем. Как на первом любовном свидании.

Что же ты неумеючи поперёд батьки в пекло полез?

Подойти спокойно, без топота и хруста веток под подошвой. Встать за спиной. Похлопать по плечу по-приятельски.

Вскинулся, подпрыгнул, повернулся, глаза бешеные, готов сражаться со всеми и убивать дивизиями. А обойма-то в руке…

— Ну, здравствуй, незнакомец…

Хлопнуть слегка по руке, чтобы пистолетик выронил. И по лбу, чтобы оружием не баловался.

Эх… Ну куда же тебя занесло, парень? И главное, зачем?

* * *

Партизаны стояли ровной шеренгой. Хотя их было только двое. Двое выживших. Застегнуты на все пуговицы, винтовки приставлены прикладами к каблукам, лица строгие. Перед ними два холмика. На холмиках береты с какими-то эмблемами.

В могилах их товарищи по оружию. Их друзья. Один что-то сказал. Что — не понять. Но пару слов можно узнать: camarada, el imperialismo, la victoria. Товарищ… империализм… победа!

Нет, все-таки они не просто партизаны, которые умеют держать в руках оружие, они революционеры! И неважно, где погибли их товарищи, они погибли за Революцию. Сюда их послал командир. Еl comandante!

Замолчали, подняли сжатые кулаки. Вскинули винтовки для прощального салюта, но не выстрелили, потому что у себя на родине не стреляют, когда хоронят друзей. Чтобы враг не услышал их.

Опустили винтовки. Повернулись. Что-то сказали на незнакомом языке, но понятно:

— Приказывай, командир!

Ткнуть пальцем в землю. И показать вокруг — находитесь здесь и несите боевое охранение.

Поняли, кивнули. Отошли от могил, подхватив винтовки. Нести службу и умирать, если придется…

Такие победят империалистов. И всех других своих врагов. Или умрут, а победят их дети. Или даже внуки. Дободают они своих угнетателей во всем мире. Фанатики.

Правда, деньги взяли немаленькие.

Хотя не они, а их командиры. Но вряд ли себе — на революцию. Ну и ладно, что не ясно у кого. И что послали своих товарищей умирать далеко от Родины, непонятно ради каких целей.

Ленин тоже брал деньгу у немцев и построил на них социализм в отдельно взятой большевиками стране. А после раздолбал Германию в пух и прах. Ту самую, которая дала ему деньги, чтобы угробить Россию. А они вместо того, чтобы погибнуть, в Берлин вошли и знамена везде понавтыкали. И не только знамена. И не только в Рейхстаг… Ну и правильно сделал, что взял! Потому что важен итог. Ведь деньги — не более чем инструмент. И дело не в них, а в руках, в которые они попадают.

Эти деньги попали в хорошие руки. Хочется надеяться. Иначе зачем два этих холмика, у черта на куличках, в чужой земле, в незнакомой, непонятной, холодной стране? Так что, давайте, камрады! Вы честно отработали свой гонорар. И мы тоже, в меру своих сил и возможностей, но воюем за идеалы. Возможно, смешные. Возможно, которых уже нет. Не исключено, которых и не было. Но иначе невозможно. Так нас научили. Наши командиры, которым, мы подчиняемся беспрекословно.

В общем, no pasarán!

* * *

— Ну что, поговорим?

Хотя видно, что не хочется. А хочется ему язык проглотить. Так, может, еще и придется. Если молчать будет.

— Не хотим? Ладно. Тогда я скажу, для затравки. Вот — лошадки. На них — тючки. Позади покойники, между прочим, шестнадцать штук, двое из которых мои друзья. Лучшие! И за них я могу любому глотку порвать. Кому рвать?

Молчит.

— В тючках-то, поди, творожок-маслице для детишек? Или… — Подойти к привязанным к деревьям лошадям. — Тпру! Стой, дурная!

Снять тючок, принести, расшнуровать и заглянуть в него.

— Вау, как любит выражаться современная молодежь. Картинки там. Дяденьки и тетеньки в неглиже, написанные маслицем. Откуда такое богатство?

Поморщился, отвел глаза:

— Не юродствуйте. Если вы здесь, значит, вы в теме. Значит, все знаете.

— Не всё, но многое. Про Эрмитаж знаю, про заложников, про пожар, про канавку Зимнюю, про Османа и подельника вашего — заместителя директора. О многом знаю. Про заказчика не знаю. Но хочу узнать от вас!

— А вам это надо?

— Что?

— Знать. Что это вам даст? Картины у вас. Народное достояние спасено, можно вертеть дырки под звезды и ордена. Вы ведь из системы?

— Нет, я вне системы. Я бессистемный. Это я к тому, что на официальное следствие, на разных там адвокатов, присяжных и прочую демократическую муру вам рассчитывать не приходится. Я здесь — следователь, я — прокурор, я — адвокат, я — присяжный и судья — тоже. Ах, да, привожу приговор в исполнение тоже я. Такая работа.

Молчит.

— Как следователь, я всё знаю. Про махинации ваши с картинами и их репродукциями. Как прокурор, требую «вышки», потому что заложники, трупы, вдовы, сироты. В особо крупных, я бы даже сказал: в особо гнусных размерах. Ручки ваши, которые никогда ни лопатки, ни кайла не держали, по локоток в крови. Куда там маньякам! Так что по совокупности только — «стенка». Жаль ее тут нет. Теперь я как адвокат. Трудное детство: папаша — алкоголик, мамаша — уборщица, друзья — дегенераты, подруги — шлюхи, учителя — садисты, я опускаю. Это не может служить причиной для оправдательного приговора. Что в остатке? Отличный, судя по вашему виду, аттестат, красный диплом, диссертация, общественная работа — тоже мимо. Слишком тяжелая статья. Ах, да, чистосердечное раскаяние… которого я не наблюдаю. Нечего мне сказать в вашу защиту. Может, присяжные — как последняя надежда негодяев и извращенцев? Эти могут… Только вот какая незадача — присяжных я набрал из числа заложников и родственников погибших. И знаете, какой вердикт они вынесут, догадываетесь? Нет, не догадываетесь — не пожизненное и не расстрел — мало им покажется для вас расстрела. На кол они вас посадить захотят. И посадят, если вас им в руки отдать. Можете не сомневаться. Что там еще в остатке — судья? Вы думаете, он против присяжных пойдет, против заложников, против всех? Ой ли! Отсюда печальный приговор, но единственно возможный и справедливый. Остается привести его здесь в исполнение. И сейчас… Ну как?

— Красиво говорите. Только не понятно зачем? Зал пустой. Зритель — единственный. Это я. Так что зря связки напрягаете. Или вы что, думаете, я растрогаюсь и начну давать признательные показания? А вы кто такой, чтобы их у меня принять? Следователь? Напластавший кучу трупов? Что-то не верится. Следователи перышками скрипят, а не с винтовками по лесам шастают. И в шапочках с подследственными не разговаривают, чтобы лицо не показывать. Или я не прав? Тогда какой смысл мне говорить? Обеспечьте мне камеру, адвоката, нары, трехразовое питание, прогулки. Всё, что положено по закону, тогда и поговорим. Или вы считаете, что я за здорово живешь вам имя заказчика сдам? Даже если сдам… Пупочек у вас не развяжется всё это дальше копать? Вы сами подумайте, прикиньте масштабы, а? Вряд ли всё это придумали мелкие урки. Так кого мне бояться больше — их или вас? А вы про признания… Вы адекватную цену предложите. Есть у вас цена?

— Есть, хорошая — ваша жизнь. Ее могу предложить вам только я! Не верите? А давайте порассуждаем вместе. Вряд ли вы организатор, скорее всего мелкая сошка, которая обеспечивает транспортный коридор. Но кое-что, конечно, знаете. Теперь прикинем — вы доставили товар, сдали его с рук на руки. Получили причитающийся гонорар. Что дальше? Или вы считаете, что вам пожмут руку и пожелают счастливого пути? Там ведь люди серьезные, потому что не мелкие урки. Так вы, кажется, сказали? Но даже мелкие урки рубят ниточки, которые к ним ведут. А вы — ниточка. Веревочка. И надо им, чтобы вы язычок свой развязали? Сейчас или потом. Ведь я так понимаю, картинки эти теперь не всплывут, залягут картинки на долгие годы у важных людей. И если вы сболтнете лишнее, то…

Слушает. Хорошо слушает. И хорошо, что слушает.

— …то подставлены будут те люди, которые вас на это дело подрядили. И спрос будет уже с них. А им сильно хочется, чтобы с них спрашивали? Потому как это дело серьезное, с трупами и мировым скандалом. И никто на регалии и звания не посмотрит, будь ты хоть королева Англии. И что они будут с вами церемониться? Или обрежут эту тоненькую ниточку? Что-то мне подсказывает, что обрежут. Как «обрезали» Османа. Знаете такого? Вижу, знаете. И заместителя директора. Про него тоже, надеюсь, слышали? Расчет еще не начался, а мы имеем уже двух покойников, которые знали гораздо меньше вас. Вот и выходит, что нет у вас шанса. Кроме одного. Сказать какого?

Думает, напряженно. Приятно иметь дело с интеллектуалами, но и трудно.

— Попробую послушать.

— Вы мне рассказываете то, что я не знаю. А знаю я немало, поэтому врать не рекомендую. Проколоться можете.

— А вы? Вы взамен красивую байку с невыполнимыми обещаниями?

— Нет, я вам новые паспорта.

Вытащить, разложить по траве бланки паспортов разных стран. Пришлось прикупить, готовясь к торговле.

— Вы вписываете сюда любое имя и вклеиваете свою фотографию. Ну, или не вы, вряд ли вы справитесь, а более сведущие в этом деле люди, которых вы наймете по ту сторону границы.

— Интересно, как я там окажусь?

— Легко. Есть у меня проводник, который доставит вас туда уже завтра. Так и быть, за мой счет. Вы исчезнете из поля зрения своих друзей, потому что это не их, это мои каналы. Отсидитесь где-нибудь в тихом месте, выправите документы, если захотите — измените внешность, может быть, женитесь. А что? Брак на местной аборигенке хороший способ легализации, рекомендую. И один не останетесь… Ах да, деньги на обзаведение. Тоже с меня. В качестве подъемных. Четверть миллиона вот таких зелененьких бумажек, которые у меня при себе. У вас, конечно, тоже такие есть, но они на счетах, через которые вас могут вычислить. А если так, то нет.

— Зачем вам меня отпускать?

— Подвох ищете?

— Конечно.

— Затем, чтобы «подвесить» ваших заказчиков. Ведь если вы мертвец, то они успокоятся и учудят еще какую-нибудь гадость. А если вы живы и на свободе, то притихнут.

— Хотите сделать из меня вечного страшилку?

— Это лучше, чем сделать из вас труп. Как минимум — для вас. Именно поэтому мне нужны подробности, потому что имени заказчика мне будет мало. Имя заказчика я и так могу узнать.

— Как это?

— Вот так.

Резко неожиданно выдернуть его руку, отогнуть мизинец и рубануть по нему ножом. Чтобы одним махом!

Отлетела, отскочила фаланга, окропила траву кровью.

Взвыл, выкатил глаза от боли и ужаса.

— А ведь у вас осталось еще девятнадцать пальцев. И еще уши и нос.

И… Ну не будем так глубоко заглядывать. Туда вообще не принято заглядывать.

Подействовало?

Ну, еще бы! Это страшно когда, вдруг тебе без предупреждения и угроз, просто так, за здорово живешь, отсекают часть тела.

— Убедил? Возьмите платок, перевяжите рану.

Смотрит испуганно на нож. На отсеченный палец. На своего палача.

А тот спокоен. Совершенно спокоен. А это страшнее, если кричать и угрожать. Этот точно — всё поотрубает! Профессионально, как мясник.

— Убе-ди-ли…

— Я рад. Но если я буду добывать информацию таким варварским путем, вы разволнуетесь и обязательно что-то упустите. А мне нужны самые мельчайшие подробности. Ваши ощущения, соображения, догадки. Мне нужно творческое с вами содружество. Ведь вы лучше знаете своих хозяев. Вы в теме, а я так — любитель картинок.

Думает. На палец смотрит. Понимает, что скажет. Точно, скажет! Но останется без пальцев, а возможно, и без головы. Собеседник его не шутит и это делом доказал.

И еще подлить маслица в огонек, чтобы разгорелось получше.

— В любом случае вы ничем не рискуете. Даже если я вас убью — то без измывательств. А это, поверьте, немало. Многие мечтают о такой тихой смерти, вымаливая ее на коленях. Просто вы — кабинетный работник. Вы с этим дело не имели. А я, — оттопырить палец, посмотреть на него, повертеть им, — имел. Ну что, есть у нас тема для задушевной беседы?

— Какие вы можете дать гарантии?

— Никаких. На этот случай страховых полисов не выпускают. Но есть логика. Вам придется мелькнуть еще пару раз в поле зрения заказчиков, чтобы они нюх не потеряли, чтобы в тонусе были. Письмецо им кинете с вашим фото на фоне… только вышедшего номера журнала. Или в редакцию газетки компромат вбросите. Есть много вариантов. Я вам о них расскажу, если мы договоримся. А если вас не будет, то кто их пугать станет, я? Мне они не поверят! Зачем мне вас убивать — мне вас холить и лелеять нужно. Как пугало на огороде. Вот вам и гарантия.

— А если я соглашусь, но не стану потом?

— Так я на вас наводочку им брошу. А я это сделать смогу, можете мне поверить, потому что смогу размотать ваш путь отсюда — в неизвестность. Ведь я знаю логику и направление движения. А уж они вцепятся, смею вас уверить.

Пауза. Улыбка. И как плеткой по ушам:

— Кто вцепится?! Кто заказчик?! Имя?! Быстро!

Вздрогнул, сжался испуганно:

— У него нет имени. Это не человек. Вернее, это не один человек. Это группа людей…

Ну вот и славно…

Теперь можно послушать, потому что приятно слушать умных и хорошо информированных людей.

Лучше тебя информированных…

* * *

— Это не человек… Это группа людей. Их много по всему миру. Они занимаются куплей-продажей шедевров живописи, скульптуры, антиквариата. Всего того, что было создано когда-то в единственном экземпляре. Вы знаете, что торговля картинами по доходности сопоставима с торговлей оружием?

— Теперь знаю.

— И, конечно, слышали про аукционы. Например, Сотбис?

— Слышал. Участвовать, правда, не приходилось. Только собираюсь.

— Можете не собираться. Там цены нереальные. В прямом смысле. Цены на картины, которые продаются на аукционах, — не ре-аль-ные!

— Как это понять?

— Они завышены в два-три раза. Или даже больше.

— Зачем?

— Чтобы получить прибыль. Человек покупает картину и начинает вкладывать в нее рекламу. В Ван Гога, Дали, Моне — не важно. Выходят статьи, искусствоведы чего-то исследуют, открываются новые, часто скандальные подробности биографий, то есть всячески подогревается интерес к предмету. Это как на базаре, где нужно громче всех кричать, расхваливая свой товар, чтобы привлечь к нему внимание. Естественно, цена картины и автора растет. После чего ее продают вдвое дороже. Ну на какой еще товар, скажите, можно задрать цену вдвое?

Да, тут он, пожалуй, прав. Любой товар — машины, дома, техника — чаще теряют в цене, потому что устаревают морально. А эти чем больше стареют, тем дороже становятся!

— Только покупателей на рынке картин, на серьезном рынке, почти нет.

— А кто же тогда их покупает?

— Люди. Не один. Много. Покупают по квадратным дециметрам, сантиметрам, хоть миллиметрам.

— Разве такое возможно?

— Конечно. Собрались ценители, скинулись капиталами, получили приличную сумму, которую по отдельности никогда бы не наскребли. Посчитали, кто сколько вложил, поделили площадь картины пропорционально вложенным средствам. И… Кто-то владеет пятью квадратными сантиметрами Пикассо, кто оторвал три дециметра. Картина их. А дальше…

— Дальше они вкладываются в рекламу?

— Совершенно верно. А лет через пять — десять продают свое приобретение. Получают прибыль. И вкладываются в новую картину. Но беда в том, что в свободной продаже картин мало. И спрос на них многократно превышает предложение. А в музеях много. И если эти картины бросить в реализацию, то это сулит такие барыши! Ну а что им пылиться в запасниках и на стенах — деньги должны работать! Таким образом, формируется заказ. А там, где есть заказ, — есть предложение. Так создается рынок. Учитывая, какими суммами располагают заказчики, вы можете представить масштабы предложений и объемы рынка. И сделать соответствующие выводы. И… следующий логический шаг. Особенно если обратить внимание на события последних лет. Интересно, а события-то тут при чем?

— Торговля всегда идет рядом с политикой. Или направляет ее. Ведь политики тоже люди. И должности должны приносить доход.

И всё равно непонятно.

— Глупо затовариваться в розницу, когда можно взять товар оптом. Когда можно взять всё и сразу! Целые музеи.

— Но музеи охраняют.

— Кто?

— Например, полиция.

— Давайте скажем: в целом их охраняет государство. Пока оно есть. А когда его нет?

— Вы хотите сказать?

— Уже сказал! Давайте вспомним хотя бы Ирак. Эту странную и смешную войну, в которой не столько воевали, сколько торговались. И зарабатывали кто на чем мог. И когда войска вошли в Багдад, там первым пал…

— Похоже, музей.

— Да, верно. Национальный музей древностей Ирака. А там были такие экспонаты! Например, «Белая леди», между прочим, самая древняя скульптура, которой пять с лишним тысяч лет! Раритет! И, заметьте, музей выносили несколько дней кряду, хотя против входа стояли американские танки. И кого, спрашивается, они охраняли? И от кого? И почему грабители не тронули копии, а забрали только оригиналы? То есть понимали, что к чему! Как-то не очень это вяжется с общепринятой версией грабителей-хулиганов. Скажу больше, часть наиболее ценных экспонатов была перевезена в хранилища Национального банка Ирака. И…

— И они тоже разграблены?

— Да. А были еще библиотеки и более мелкие музеи, которые, если суммарно, то такие сокровища, такие деньги, что любая нефть отдыхает. Тем более что нефть — расходный капитал, а этот — растущий! И где теперь эти сокровища? Куда делись? Никто не знает. И никто об этом почему-то не говорит. Об украденном у королевы кошельке звонят все таблоиды мира. А о пропавших сокровищах, принадлежавших человечеству, — молчок. Посмотрите, проанализируйте военные конфликты последних лет и десятилетий. Рассмотрите их чуть в иной плоскости. Отчего во время войн взрываются, горят и разоряются неизвестными мародерами музеи, библиотеки и картинные галереи, которые не представляют никакой военной ценности. Потому и горят! Что кому-то нужно, чтобы горели.

— И Эрмитаж?

— Да, всего лишь один из объектов коммерческого интереса.

— И весь этот захват, все эти заложники лишь повод войти внутрь и забрать интересующие дельцов картины?

— Вы очень быстро схватываете. И учитывая деньги, которые во всем этом крутятся, все эти заложники — это лишь издержки торговой минимальной сделки.

— Кто конкретный заказчик?

— Я их не знаю. Но… и знаю.

— Кто?!

— Откройте журнал «Форбс». Там есть списки самых богатых людей мира, которые любят произведения искусства. Не за их красоту. За возможность удачно поместить капитал. С перспективой хорошей прибыли.

— Но кто будет покупать ворованные картины?

— Все будут! Это уникальный товар. Цены на него пойдут в рост! Если бы вы знали, сколько пропавших шедевров висит в частных собраниях, которые никто никогда не видел! А лет через двадцать — тридцать или пятьдесят они всплывут на рынке. Например, когда Эрмитаж сгорит. Или случится небольшая гражданская война, причем основные бои будут проходить именно там, возле Зимнего дворца. Это в семнадцатом году революционные матросики громили в Зимнем винные склады и воровали столовое серебро. Теперь будет другой расклад. Но можно и без войны. Можно поменять в стране власть, чтобы списать все безобразия на прежних правителей.

— Но ведь новая власть может спросить с предшественников?

— Да что вы! А что же вы не требуете вернуть вам разворованные в перестройку сокровища Гохрана? Или увезенный неизвестно куда золотой запас СССР? Никто ничего не требует и не ищет! Так что вы зря надеетесь. Мир изменился. Так что ждите новых войн и революций. И новых пожаров в мировых музеях. Или более изящных схем, когда подлинники подменяются хорошо сделанными копиями. И все смотрят и восхищаются. Вы сунулись в сферу, где наркобизнес отдыхает! Потому что наркомафия не организует войны и перевороты, чтобы под шумок, вернее под шум артиллерийских орудий, оторвать себе жирный кусочек из мирового наследия. Наркобароны — агнцы божьи в сравнении с этими любителями изящных искусств.

— И что с этим можно сделать?

— Ничего. Закрывать границы, как это делает Северная Корея. Или участвовать в дележе. Я предпочитаю — участвовать. И вам предлагаю. Это хороший бизнес! Это вам не пирожками на вокзале торговать. У меня есть к вам деловое предложение, которое может, должно вас заинтересовать! Давайте выслушаем его, обсудим, поторгуемся… Пикассо в спальню я вам не обещаю, но хорошую прибыль… — Посмотрел вопросительно. — Вижу, не хотите… Желаете перевернуть этот мир в одиночку, как Архимед, одним рычажком? Только нет его у вас. Возможно, допускаю, вы сможете остановить какие-то сделки, насолить кому-нибудь, спасти какой-нибудь музей от пожара или разорения. Но вы не сможете остановить глобальный бизнес. Мир ищет варианты вложения и сохранения капиталов. Уже давно не проблема зарабатывать деньги — проблема сохранить их. И лучшее вложение — это вложение в предметы искусства, потому что Леонардо жил, но умер. И другой Моны Лизы уже не будет! Машины будут, айфоны, самолеты, а Моны Лизы — нет! И значит, рост цен гарантирован без верхнего предела! А если есть спрос… То всегда будет предложение. И люди, заложники, независимость целых государств здесь в расчет брать не будут. Реку ладошками не остановить. Даже — вашими.

— Где будет встреча? Где ждут товар?

— По ту сторону границы. Но там будет лишь очередной посредник. Его задача опознать и принять груз, который вы вряд ли туда потащите. Не захотите рисковать. Я правильно понимаю?

Правильно понимает. Кто там будет, сколько — неизвестно. Может, целый батальон. А устраивать полномасштабные бои на чужой территории. Так можно легко «груз» потерять. Тем более это лишь очередное звено, в длинной цепи.

— Вы пойдете туда?

— Нет, пойдет караван.

— А я? Мне нельзя там появляться пустым. Уж лучше вы меня — здесь.

— Вы пойдете другим маршрутом. Я держу свои обещания. А вы сдержите свои. Я дам вам связь.

— Что это?

— Адрес доски бесплатных объявлений. Раз в месяц вы должны заходить и просматривать объявления. Если увидите вот такое буквенное обозначение, неважно в каком контексте, напишете мне. Только не надо пропадать. Я не верю в болезни, несчастные случаи и внезапные смерти. И буду искать вас. И найду. Можно вашу ручку?

Собеседник побелел:

— Зачем? Вы что, опять?!

— Ну, зачем мне безрукий партнер? Мне нужны ваши пальчики, по которым я смогу вычислить вас. Подержитесь здесь.

Собеседник протянул руку, усмехнулся криво:

— В вашем ведомстве это, кажется, называется вербовкой? А я сексот?

— Можете считать и так. Мы теперь в одной связке. Врагов у вас много, а друг один. Это я. Пальчик ваш, вон тот, я с вашего разрешения заберу на память.

— Образчик ДНК берете?

— Беру.

Открыть термос, бросить на лед отрубленный мизинец.

— Ну что… Было… неприятно познакомиться?

— Взаимно. Приятного, верно, мало. — Поднял перехваченную платком руку.

— Ничего, лучше потерять палец, чем голову…

— Согласен. Без головы жить труднее. Хотя… — взглянул на него иронично, — иногда и кому-то легче… Скажите, зачем вам всё это?

Действительно — зачем? Когда предлагают такие деньги! И те, и этот… На которые можно всю жизнь жить… Только вряд ли удастся, потому что внизу пирамиды счастливо не живут. Тем более долго. Рано или поздно — не те, так другие… Или свои. Свои даже вернее!

В Организации лежат… отпечатки его пальцев и образчики ДНК. И остались его близкие, которые отвечают за него своей головой. А он за них — своей. И еще есть его страна, за которую он пролил литры крови. И предки, которые лили свою — не жалеючи. И их предки…

И сдавать всё это по дешевке, пусть даже под хорошие проценты, как-то не очень по-людски. Есть еще что-то, кроме личного благополучия. Что-то более святое, чем деньги. Что тянется оттуда, из прошлого, наверное, устаревшее как артефакт. Но… от того еще более ценное! Как портрет Моны Лизы!

— Так зачем?

— Зачем? Затем, что кто-то должен…

— Что должен? Кому?

Всем должен. Тем, кто был и кто будет. Кто был до него и будет после него! На этой одной шестой… И даже тем партизанам, которые оставили здесь, на чужой земле, два безымянных холмика.

Многим обязан! Так что, no pasarán!

— Что вы сказали?

— Ничего. Вам не понять…

* * *

На поляну вышла одинокая лошадь с тюком на спине.

— А вторая? Где вторая? И где все?!

— Я не знаю. Мне сказали, я привел, — пожал плечами погонщик. — Нате, держите. — Сунул в руку уздечку.

— Посмотрите, что там. Быстрее!

Тюк сняли, сбросили на землю, развязали, заглянули внутрь.

— Тут какая-то книга.

— Что? Книга?..

— Кажется, альбом.

Точно, альбом. Большой, красочный, с репродукциями картин из Эрмитажа. Изданный еще в СССР.

— А больше ничего нет?

— Нет, ничего!

Что за чертовщина? Открыть, пролистнуть альбом. Да, картины — те самые… Но которые не продать. И какая-то строчка, обведенная красным фломастером.

— Что там, переведите.

— Тут написано… Написано…

Тут написано: «Картины, выставленные в Эрмитаже, являются народным достоянием и принадлежат миру»…

* * *

Вот и всё. Цепочка оборвалась. Окончательно.

То есть она, конечно, продолжается, идет, тянется, куда-то туда, в заоблачную высь. Но тянется не здесь — там, где чужая епархия. И куда ему хода, без разрешения начальства, без приказа «Верховного» нет.

Он работник «внутренних органов». Сугубо «для внутреннего пользования». Что от него зависело — он сделал! Вот они — картины. Вторая партия. А первая — там, в музее-усадьбе. Его миссия — выполнена. Остальное пусть копают компетентные органы.

Только вряд ли что выкопают — найдут исполнителей, потрясут как следует, по почкам постучат, узнают имена средних командиров, привлекут… И на этом успокоятся.

Потому что вообразить, что захват, заложники, пожар, штурм — это не более чем шумовая завеса, трудно. Невозможно! И кому надо сор из избы выносить?

Кто-то получит медали. Кто-то благодарности. Кто-то выговоры. Дело сдадут в архив. А потом? Потом, не исключено, случится еще пожар. Или захват заложников. Возможно, не здесь, а… в Лувре. Или Дрезденской галерее. И кто-то повесит на стену еще одну картину известного художника.

Этих он попробует остановить. Других… всех… — вряд ли… Спрос рождает предложение. Предложение — находит исполнителей. Исполнители — отрабатывают свои деньги. И льется кровь, которая не в счет. Это разменная монета в крупной игре.

И поспорить с этим трудно. Невозможно. Потому что нельзя переписать книгу «Капитал». Можно попытаться изменить правила в одной, отдельно взятой стране и передать культурные ценности народу, у которых нет вилл и особняков и которым некуда вешать подлинники Рембрандта — просто места в хрущевках и брежневках не найдется! И на дачах тоже. И даже в гаражах. Нет там свободных стен таких площадей! Ну и, значит, нет рынка.

Кому интересно — ходите в музеи и покупайте в газетных киосках художественные открытки.

Такое решение… Где-то правильное.

Но только нет такой отдельно взятой страны. Была — да вся вышла.

Тогда — о чем говорить… Тогда будьте готовы! В любую следующую минуту…

* * *

По Эрмитажу идет человек. Никакой яркой наружности — ни кожи ни рожи. Взглянешь — не заметишь. Заметишь — не запомнишь. Запомнишь — забудешь. Обычный посетитель, каких тысячи. Ротозей.

Картины… Картины… Картины в рамах на стенах. Картины, которые он уже видел, но при других обстоятельствах. И не здесь.

Портреты… Лица давно умерших людей. Из тех, из ушедших эпох. Которые благодаря таланту художников пережили века. И смотрят теперь, заглядывают в душу.

Как будто спрашивают — кто вы, потомки… Зачем вы?

А может это просто кажется. Ведь портреты — это лишь масло, намазанное кистью на холст. Тогда давно… А может, позже. Может, вчера. Ведь никогда не знаешь, что это — подлинник или копия.

Теперь — не знаешь.

Человек идет по залам. Такой же, как все. Обычный. Ничем не примечательный — дяденька из провинции, решивший посетить храм искусства. Смотрит, вертит головой. И вспоминает. То, что хотел бы забыть навсегда…

Послесловие

— Лот номер пятьсот пять… Начальная цена тридцать пять миллионов долларов…

Нет зала.

Нет кресел.

Нет подиума, трибуны и человека с деревянным молотком.

Ничего этого нет. Есть десятки компьютеров разбросанных по всему свету, по всем континентам. Перед мониторами сидят люди. Но это не покупатели, это лишь маклеры, которым поручено вести торговлю.

Покупателей никто не видел. И никто никогда не увидит. И маклеры в том числе.

— Даю — тридцать семь миллионов.

— Покупатель номер семнадцать — принято! Кто больше? Господа, кто даст больше?

Кто-то даст, обязательно даст! На этих торгах цены вырастают в два-три раза. Потому что предлагается хороший товар. Достойный товар, какой не увидишь на обычных аукционах.

Подделок здесь не бывает. Не та публика. Не та ответственность.

— Тридцать девять…

— Покупатель номер семьдесят четыре. Принято! Господа, напоминаю: шаг аукциона — один миллион долларов. Жду ваших предложений.

— Сорок…

— Сорок три…

Торги идут неспешно, своим чередом.

— Продано. Лот пятьсот три ушел за шестьдесят девять миллионов покупателю под номером восемь. Поздравляю!

Еще одна картина ушла, которая висела в музее. А теперь не висит.

— Лот номер двадцать пять… Снимается с аукциона. Сожалею, господа. Сожалею… Непредвиденные обстоятельства.

Лот номер тридцать. Снимается с аукциона. Увы.

Лот номер тридцать пять. Снимается с аукциона…

Лот номер… Снимается с аукциона…

Лот номер…

Идут торги. Никто не суетится, не нервничает — все всё понимают. Сегодня — лот снялся, завтра — опять появится. И будет куплен. И осядет где-то… чтобы всплыть лет через пять — семь. На этом аукционе или ином. Но уже по другой, более высокой цене.

Есть спрос, а он рождает предложение. Хороший бизнес с хорошей прибылью. А за прибыль… И тут точно с книгой «Капитал» не поспоришь.

— Внимание, господа… Лот номер шестьдесят три. Начальная цена сорок семь миллионов долларов…

Content

Андрей Ильин
Картина маслом

Предисловие

Послесловие