Владимир Савченко

Должность во Вселенной. Время больших отрицаний (сборник)

Издательство сердечно благодарит Зинаиду Ивановну Медведеву (Савченко), сестру писателя, за помощь в работе над этой книгой.

© В. И. Савченко(наследник), 2018

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается всем инженерам Земли, людям наибольшей созидательности. Для меня всегда было важным, что я инженер, а уж затем писатель. В нем гораздо больше реальности, чем в окружающем нас мелком бреде. Мы наиболее вселяне из живущих здесь – и еще обустроим мир как надо.

Автор

Должность во Вселенной

Книга первая

Покорение

Люди, стремясь постигнуть порядок вещей, закономерной смены божественного и человеческого не разумеют.

Цели способствуя человека, та же причина и гибели его способствует.

Двойственна карма людская!

Махабхарата. Путешествие Шри-Бхагавана,

глава 76 (III тысячелетие до н. э.)

Действие не может устранить иллюзии, ибо оно не противоречит им. Лишь знание устраняет незнание, как свет разгоняет мрак.

Шанкара. Атмабодха (VIII в.)

Существует ли предначертание судьбы? Свободны ли мы? Как неприятно не знать этого. Как было бы неприятно знать!

Жюль Ренар. Дневник (XIX в.)

Часть I

Шайтан-Шар

Глава 1

Таращанская катастрофа

Если бы фантасты тратили силы не на убеждение других в возможности проникать сквозь стены, летать без аппарата и обмениваться душами, а на сами эти дела, – как далеко продвинулось бы человечество!

К. Прутков-инженер. Мысль 121

Цикл текущий: 765032095,798065043082014

2 октября, 10 час 44 мин Земли

Место контакта: угол А 5,675432109, угол В 2,0894563853,

дистанция 0,3978435043081 (город Таращанск)

Второго октября, в воскресенье, на улицах Таращанска, районного центра в степной части Катаганского края, было много народа. День выдался солнечный, не по-осеннему теплый. Легкий ветерок шевелил листья кленов, ив и пирамидальных тополей. Население тяготело преимущественно к рынку, прилавки которого ломились от осеннего обилия фруктов и овощей, к недавно открытому универмагу – трехэтажному бетонно-стеклянному кубу с красочными витринами – и к Дому культуры, где шел новый фильм.

В половине одиннадцатого к городу со стороны далеких, едва видных на горизонте гор приблизилось, постепенно оседая с ясного неба, нечто похожее на округлую тучку c серо-синими краями и темной сердцевиной. Впоследствии нашлись очевидцы, утверждавшие, что им показалось странным, что «тучка», во-первых, шла не по ветру и, во-вторых, будто не освещалась солнцем: у облаков обращенный к солнцу край всегда светел – а у нее такого не было. Действительно ли эти люди обратили внимание на такие странности или сообразили потом, под действием событий, – кто знает. Взгляды большинства жителей были прикованы к земным предметам, в небеса никто особенно не засматривался. Идет себе тучка – и пусть. Дождем вроде не грозит.

Через четверть часа эта «тучка», двигавшаяся неровно, произвольными скачками, оказалась примерно над центром Таращанска и стала спускаться, увеличиваясь в размерах неправдоподобно быстро. «Будто зонт раскрывался», – скажет потом один очевидец. Напористо подул ветер. Он крепчал и (это заметили многие) гнал пыль, мусор, склонял верхушки деревьев на всех улицах в сторону «тучи». А вблизи рыночной площади, где она нависла густой тьмой, ветер превращался в вихревой восходящий поток небывалой силы: он не только закрутил в смерч пыль и бумажки, но срывал у людей кепки, шляпы, заворачивал полы плащей и пиджаков.

Странности этим не ограничились. Солнце, которому предстояло еще подниматься в небе, начало круто снижаться к горизонту, сплющилось, изменилось в цвете: верхний край его сделался бело-голубым, нижний – желто-оранжевым, желтизна будто стекала по солнечному диску. «Тучка», осев, превратилась во внушительное сгущение темноты; оно распространялось – и будто выдавливало в стороны синее небо со сплюснутым, странно близким к земле солнцем. Лица людей – теперь все смотрели вверх – были зловеще освещены алым с желтым, как на пожаре.

Ветер около «тучи» усилился до воющего урагана. Он, будто спички, ломал пирамидальные тополя, выворачивал с корнями яблони в садах, ивы, акации, клены, валил дощатые заборы, киоски, срывал с крыш гремящие листы железа, мгновенно разметал товар на прилавках и раскладках рынка. Все это вместе с мусором и пылью втягивал в черное ядро «тучи»: немыслимый смерч предметов и обломков.

Народ в страхе заметался.

Ураган длился считаные минуты, затем стих. Наступившая после его воя и грохота первых разрушений тишина казалась особенно глубокой. Оседала пыль. Ночь заполнила небо. И вдруг все, кто находился в центральной части города, почувствовали, что земля под их ногами кренится, будто выпирает горбом. Некоторые выдержавшие удар урагана тополя рухнули, вывернулись с корнями. На глазах у всех беззвучно разломилось от черепичной крыши до фундамента двухэтажное здание райисполкома (пустое, к счастью, в выходной день) на дальнем краю площади. Люди со стенаниями кинулись кто куда – спасаться.

Самым ужасным было спокойное безмолвие происходящего. Неторопливо, округлой волной выпирала твердь под ногами, опрокидывая сначала сараи, киоски, автомобили – что полегче; потом валились деревья; разрывались, начиная сверху, от крыш, здания; улицы и дворы разверзались щелями и оврагами – местами до десятка метров глубиной… И все это не сопровождали ни сотрясения почвы, ни вспышки молний с ударами грома. Только слабый шум осыпающейся штукатурки и комьев земли, стук падающих кирпичей. Поднималась и оседала пыль. Впечатление было такое, будто кто-то незримый и сильный рвал на куски объемные декорации, изображающие город.

Свидетельства очевидцев, достаточно согласованные до момента опускания «тучи» на город, далее содержали разительные противоречия, зависящие от того, где данный очевидец находился: в центре или ближе к окраинам и даже в какой именно стороне. Отчасти это можно понять: людям было не до беспристрастных наблюдений, надо было спасаться, спасать близких, а по возможности и имущество, домашнюю живность. Но некоторые несоответствия оправдать только этим было невозможно.

Начать с того, что, по уверениям тех, кто находился в разрушенном центре города долго (некоторые оказались завалены в комнатах нижних этажей зданий, были и такие, чьи дома отделили со всех сторон глубокие расселины – не выйдешь), время происшествия – и их невольного заточения – составило от восемнадцати часов до двух суток у всех по-разному. На самом деле все окончилось в тот же день, 2 октября: «туча», «чернота», «это самое», «эта зараза» – по-всякому именовали свалившуюся с неба напасть, некоторые очень даже крепко, – ушла ввысь и удалилась от города перед заходом солнца, то есть никак не позже, чем через восемь часов. Внутренние очевидцы соглашались, что да, до захода многие из них видели это солнце – хоть и где-то внизу; но по их часам и по иным признакам: по нарастанию и утолению голода, по естественным отправлениям и надобностям, по усталости – выходило куда больше восьми часов.

Не совпадало и другое. Например, по впечатлениям находившихся в «эпицентре» (термин, утвердившийся позднее: так стали называть место контакта Шара с планетой), земля именно здесь выперла бугром, а остальная окрестность оказалась внизу. Надо заметить, что Таращанск – город без холмов и впадин, выстроен на ровной площадке. Жители же, оказавшиеся на периферии зоны разрушений, утверждали, что нет, это у них земля выпятилась горбом, а все остальное ушло вниз; при этом каждый отстаивал свое место… А по уверениям тех, кто оказался совсем в сторонке, на расстоянии более километра от эпицентра, все под «тучей» как было, так и осталось ровно, плоско, нигде земля не выпячивалась. Только очертания зданий и деревьев, говорили они, изменились как-то… ну, будто их приплюснуло или они оказались за уменьшительным стеклом, – и колыхались, кривлялись, «вроде как в мультфильме».

Всякие были моменты… Когда в Доме культуры среди сеанса – как водится, на самом интересном месте – разверзлись крыша и потолок над переполненным кинозалом, то понеслись вопли в адрес киномеханика: «Сапожник!», «Выключи свет!», «На мыло!» – и свист. А через секунды все давились возле искореженных дверей, высаживали рамы из окон, чтобы скорее покинуть зал; многие выбрались через широкие трещины в стенах.

Помимо Дома культуры, райисполкома и универмага (он срезался по диагонали от третьего этажа к первому, верхняя часть сместилась на несколько метров) сильно пострадали две стандартные жилые пятиэтажки на Гоголевской и пятиглавая церковь Сретенья, памятник старины: каждая позолоченная луковка, кроме центральной, откололась и упала. Несколько одноэтажных домов под железными крышами (деталь, которой придали значение потом) полностью уцелели в том месте, где «туча» рвала и крушила все; они только оказались окруженными глубокими, подходившими под фундамент трещинами. Два таких дома при последующих «ерзаньях» (тоже новый термин) Шара съехали в эти овражные трещины и были завалены.

Вне города – в краевом центре, в соседних станицах и селах – о случившемся узнали с опозданием. Телефонная связь с Таращанском прекратилась сразу: телеграфные столбы в зоне эпицентра все стали врастопырку, провода между ними натянулись и лопнули с печальным звоном. Сведения можно было передать только по райкомовской рации, оказавшейся в разрушенном здании; другие радиопередатчики были и вовсе за городом – один на аэродроме полевой авиации, батарейная радиостанция «Урожай» в правлении пригородного колхоза. И до того и до другого места километры – пока примчались первые очевидцы, пока растолковали, что к чему… понять их было непросто. С аэродрома передали о землетрясении, из правления – об обрушившемся на Таращанск мощном тайфуне.

В Катагани справились у метеорологов насчет землетрясений и бурь, подтверждения не получили. В Таращанске тем временем нарушилась линия электропередачи, аэродромная рация замолкла. Пока по маломощному «Урожаю» выяснили картину бедствия – прошли часы. Потом поднимали тревогу, загружали вертолеты и вездеходы необходимым… Трудность была и в том, что никто не мог внятно сказать, от каких бед надо выручать людей.

К трем часам пополудни примчались на машинах и верхом добровольцы из соседних селений. Примчались – и остановились в смущении перед расселинами, отделившими центр города от окраин. За ними была бурая тьма, облака пыли над развалинами, среди которых метались обезумевшие фигурки людей.

Часом позже прибыли два тяжелых вертолета со спасательным снаряжением, медикаментами, врачами. Военлеты, люди нетрусливого десятка, повели машины в «тучу», чтобы приземлиться в районе бедствия. И… влетев в нее на высоте примерно двести метров, они неожиданно для себя оказались далеко и от центра города, и вообще от города, утратили ориентировку, стали блуждать: кончили тем, что приземлились с пустыми баками на другой окраине Таращанска.

Еще хуже получилось с летчиком Михеевым, который на свой страх и риск решил пролететь над Таращанском на единственном Ан-2, не занятом в этот день полевыми работами, – поглядеть, что там делается. Как только он вошел в Шар, оборвалась его связь с аэродромом (кстати, так было и с вертолетами), самолет, по свидетельствам очевидцев, набрал невозможную для тихоходной двукрылки «реактивную» скорость, уменьшился, удаляясь неизвестно куда, исчез из виду… но вскоре показался на другом краю «тучи», круто снижаясь. Самолет не смог выйти из пике, врезался в травяное поле стадиона, разбился и сгорел. Летчик погиб.

В половине седьмого вечера, преодолев двухсоткилометровое расстояние от Катагани, прибыла на вездеходах саперная рота. Солдаты принялись наводить мостки через овражные трещины, эвакуировать людей, откапывать заваленные входы зданий.

А еще час спустя поднялся ветер, который теперь дул во все стороны от «тучи». Сгусток тьмы, нависший над Таращанском, сдвинулся чуть к югу, разрушив несколько домов в той стороне и плотину между рыборазводными прудами. Затем эта пыльная тьма стала подниматься, одновременно смещаясь еще более к югу. Снова – только в обратном направлении – ревел и бушевал ураган, пригибая к земле последние деревья в садах и на улицах, начисто обдирая с них листья, раздувая прочь весь ранее засосанный в Шар мусор. Через несколько минут он стих. Посветлело. Беззвучно захоронив все, что туда попало, «туча» ушла в вышину – только пророкотало в ней что-то.

Земля выровнялась, небо очистилось. Багряное закатное солнце висело над горизонтом в оседающей пыли, освещало развалины, разметанные заборы и прилавки, вывернутые с корнями или сломанные деревья, здания с растрескавшимися стенами и сорванными крышами, грязные, осунувшиеся лица людей. По изуродованным улицам журчали ручьи прорвавшей из прудов воды. Где-то в вышине плыло в южную сторону округлое сизое пятнышко. Тучка. Шарик.

В последующие дни хватило работы и жителям, и саперам, и доброхотам из соседних станиц: разбирать развалины, откапывать пострадавших, осушать подвалы и нижние этажи залитых зданий, восстанавливать линии электропередачи и связи, водопровод, канализацию, плотину… Город недосчитался шестнадцати жителей. Одиннадцать трупов нашли, об остальных пяти было сообщено, что они «пропали без вести» – и лучше было не задумываться над тем, как они пропали.

Глава 2

Расследование

(подвиг Васюка-Басистова)

Не спеши объяснять другим то, что сам только лишь понял: ты понял далеко не все.

К. Прутков-инженер. Советы начинающему гению

Для выяснения причин катастрофы хорошо было бы на время исследования сохранить все как есть. Об этом, понятно, речи быть не могло: город должен жить. Поэтому работа прибывшей в Таращанск комиссии – сначала из местных ученых, затем присоединились столичные – протекала среди восстановительной суеты.

К упомянутым выше разногласиям относительно течения времени сразу прибавились и разногласия о размерах Шара (так стали называть феномен) и его частей. Все очевидцы сходились на том, что издали это выглядело невинно: сгусток небесной синевы с фиолетовым пятном внутри. Внешние наблюдатели оценивали размеры сгустка сотнями метров; так, в частности, выходило по сопоставлению с объектами в городе, между которыми он находился. Зона самых сильных разрушений и растрескиваний грунта имела форму овала размером около четырехсот метров с запада на восток и шестисот метров с севера на юг – в направлении, по которому Шар сместился к вечеру. Овал окружало километровой ширины кольцо из радиально поваленных деревьев и заборов, сорванных крыш: место, где поработали возникшие при опускании и подъеме феномена странные ураганы. Разнобой был в том, что поперечник наиболее темной области в Шаре внешние наблюдатели определяли кто в сто, кто, самое большее, в двести метров; находившиеся в эпицентре против этого единодушно возражали. Для них эта область имела размеры километров, даже многих километров; она закрыла небо и распространилась над городом во все стороны.

Заблудившиеся в Шаре вертолетчики держались еще более дикого взгляда: там сотни километров расстояний, если не тысячи. Ведь где-то же вы́летали они весь запас горючего!

Показания, показания…

– Я сам видел, своими глазами: универмаг, наш торговый центр – только отстроили… так когда эта чертовина стала опускаться на площадь, то он с левого верхнего угла скривился, сплющился, сел, стены трещинами пошли, стекла посыпались. Новое здание, а! Этих строителей судить надо!.. Люди все вниз, кто и из окон прыгал. Просто безобразие!

* * *

– Я стояла третья с краю в том ряду, де фрукты. Привезли от совхоза виноград и яблука. Як раз титочка торгувала, два кило за карбованець. Я зверху радио писню передавало, мущина спивав… та враз як заверещить! Тут все потемнило, магазин напротив заколыхався, земля, иначе, боком стала. Яблука мои покотылыся, деревья гнуться, ломаються, буря, люди бигуть, репетують, а хмара все нижче… Щоб йим усим пусто стало!

– Кому, бабушка?

– Та тим, хто отой атом выдумав.

* * *

– Ну, мы только, это, хотели подойти к тому дому, как вдруг – р-раз! – земля треснула. Такой сразу перед нами овраг, шириной с улицу… и глубокий! Туда все повалилось, покатилось: люди, бочки, киоск, скамейки какие-то, стулья. А те, кто остался на той стороне, оказались будто внизу. Бегают как-то криво, быстро, голоса у них писклявые… чистые Буратино! Ну, тем, кто провалился в щель, мы веревку кинули, повытаскивали.

…И так далее и тому подобное. Люди говорили о пережитом. Большими стараниями из этого удавалось извлечь хоть что-то проясняющее суть дела. Так установили, что в это время по первой программе радио, транслировавшейся из динамиков рынка, народный артист России Исаак Харавецкий (бас) исполнял украинскую застольную песню «Чтоб вы нам все так были здоровы!» и что трансляционный узел попал в зону поражения.

Более других помог комиссии преподаватель сельхозтехникума Анатолий Андреевич Васюк-Басистов, который предоставил в ее распоряжение двенадцать заснятых в этот день пленок, по тридцать шесть кадров в каждой. То, что Анатолий Андреевич оказался, по сути, единственным на весь славный город Таращанск человеком, не потерявшим в беде головы, было неожиданностью для его знакомых, близких, а возможно, и для него самого. Жил себе человек, преподавал основы механизации животноводства, невозмутимо выслушивал на зачетах невежественный лепет заочников, растил сынишку и дочь, был корректен с соседями и коллегами. А когда случилась напасть, он не выкидывал из окна квартиры (которая была в том пятиэтажном доме на Гоголевской, что разломился, будто придавленный коленом) телевизор, холодильник и иные предметы первой необходимости, не волок узлы и чемоданы, чтобы затем, когда от колыханий Шара снова вокруг лопались стены и валились деревья, в ужасе бросить все, а действовал по иному плану.

Эвакуировав жену и малышей за водокачку, которая находилась в четырех кварталах от зоны наибольших разрушений, Васюк-Басистов вернулся в эту зону, проник в разрушенный универмаг, а там в секцию культтоваров, выбрал портфель пообъемистей, положил в него фотоаппарат «Зоркий-7», стрелочный экспонометр и изрядное количество заряженных пленкой кассет. Вернувшись к водонапорной башне, он велел жене увести детей за город и ждать, а сам, пренебрегая запретами и причитаниями супруги, полез наверх.

У Анатолия Андреевича не было внятного представления о характере происшедшего: то ли это явление природы, то ли неудачный эксперимент… А может, и нападение? Так ли, иначе, но снимки могли пригодиться.

На крыше водокачки он и провел этот день, фотографируя. Опасности он подвергался немалой: Шар не застыл неподвижно, а время от времени ерзал, совершал неожиданные короткие перемещения, каждое из которых сопровождалось шквальными порывами воздуха и новыми разрушениями. Захвати он в таком ерзанье башню, она непременно рухнула бы.

Представленные им кадры как бы сводили вместе все то, что видели, но не умели описать другие: искривленную, будто косой уменьшительной линзой, перспективу центра города, сломанные деревья, столбы с оборванными провисшими проводами, раскорячившиеся во все стороны стены разломанных зданий и зияющие трещины подле них в глинистом грунте, клубы пыли, пронизанные косыми, неестественно изогнутыми лучами солнца, нависшую над всем этим тьму.

На одной пленке была запечатлена расселина в процессе ее возникновения и разрушающийся рядом дом; Анатолий Андреевич снимал так быстро, как только мог. По динамике картины стало ясно, что все шло сверху: сгущалась тьма, лопались по слабым местам скаты черепичной крыши, трескались стены, дом раскрывался, как бутон, возле него распахивалась, углублялась под фундамент трещина. Нет, это было не землетрясение!

Примечательны были и последние, предвечерние кадры (которые, кстати, трудно дались Васюку-Басистову: хоть он заблаговременно привязался ремнем к скобе на крыше башни, но поднявшийся радиальный ураган вполне мог сорвать и крышу): от снимка к снимку светлело небо над городом, искаженные контуры предметов выравнивались, возвращались к обычному виду, смыкались стены, овраги, трещины… И вот уже темное, с размытыми краями пятно видно целиком над вереницей тополей на окраине; оно уменьшается, становится точкой в небе.

Снимки были содержательные. (Интересно сложилась дальнейшая судьба их автора и владельца. В Таращанске Анатолию Андреевичу это фотографирование так и не простили. Добро бы так поступил чужак, заезжий репортер, а то – свой, знакомый половине города… И даже не из начальства, не из милиции, вместе пиво пили! И в то время, как все спасались, спасали близких и имущество, следовали своей натуре, – он, понимаете ли, фотографировал. Запечатлевал. «Вот из-за таких!..» – распаленно возглашали некоторые, кому очень уж хотелось найти виновного в своих несчастьях и потерях. Да еще и выпятился, снимки и пояснения Васюка оказались в центре внимания ученой комиссии, вошли в отчет, стали широко известны… Словом, не простили настолько, что – хотя в этот день погибло и было расхищено немало товаров, люди в стесненных обстоятельствах без церемоний брали из брошенных магазинов, что им было надобно; хотя, более того, Васюк-Басистов вернул фотоаппарат, экспонометр, портфель и кассеты, а стоимость пленки оплатил, – он был привлечен к суду по обвинению чуть ли не в мародерстве. И хотя далее суд его целиком оправдал, от преподавания в техникуме Анатолия Андреевича все-таки отстранили. На очереди было восстановление через новый суд: но в это время Васюк получил интересное предложение из Катагани, быстро перебрался туда на новую работу – и впоследствии даже душевно благодарил таращанских теснителей, что они помогли ему сдвинуться с места. Действительно, иные передряги по сути своей оказываются «переводом стрелок», посредством которого судьба направляет нас на новый – и нередко лучший – жизненный путь. Мы с Анатолием Андреевичем еще встретимся.)

Но вернемся к комиссии. Несмотря на снимки Васюка, на обильные свидетельства очевидцев, на собственные замеры и съемки, положение ее было затруднительным. Можно даже сказать – фальшивым: участники комиссии должны были объяснить другим то, чего сами решительно не понимали. Ну вот взять хотя бы единодушные утверждения потерпевших, что времени в эпицентре протекло гораздо больше, чем вне его, – при этом каждый, главное, имел свою точку зрения: насколько именно больше!.. Единственный теоретически обоснованный случай различных течений времени – для систем, движущихся друг относительно друг друга с околосветовой скоростью, – здесь явно не проходил. А так получалось и по часам, по субъективным переживаниям жителей и, что особенно интересно, по наблюдаемому многими «квазидоплеровскому эффекту»: у попавших в зону темп речи и высота ее тона были для внешних очевидцев явно ускорены, смещены к высоким частотам; поэтому российский бас Изя Харавецкий и завизжал, будто Има Сумак. И в освещении наблюдались аналогичные спектральные сдвиги. И обмен веществ у плененных Шаром явно ускорился…

– Что есть время, как не течение жизни нашей?! – риторически вопросил председатель комиссии профессор Трещинноватов, когда обсуждали этот предмет.

Или взять свидетельства, что темная центральная часть Шара, имея внешние размеры никак не более двухсот метров, для оказавшихся внутри распространилась на многие километры. Ведь она же часть, сам Шар имел поперечник метров четыреста. Часть – больше целого?!

И почему, по показаниям одних, земля под ними «выпирала горбом», а по показаниям других – оставалась в этом месте ровной, только люди там кренились, а деревья валились?

И почему такие разрушения: сверху, с неба, но без бомб? Почему трескалась, а потом смыкалась твердь таращанская?

И почему опускание Шара, затем удаление его сопровождали краткие, но сильные ураганы?

И вообще, что за «Шар», «туча», «нечто»?..

Да и Шар ли? Некоторые участники комиссии считали недоказанной шаровую форму этого атмосферного образования.

«Почему атмосферного? – возражали им третьи. – Это тоже не доказано!»

Словом, если по-настоящему, то заключение комиссии должно было пестрить фразами, начинающимися со слов: «мы не знаем», «мы не понимаем». Но, простите, как же так: а кто знает-понимает? За что вам деньги платят? Страна должна быть так же уверена в мощи своей науки, как и в мощи армии. Поэтому в тексте упоминался и Эйнштейн, его релятивистские эффекты замедления времени (хотя наличествовало вроде бы ускорение), искривление пространства в больших масштабах Вселенной (хотя здесь-то масштабы были не очень), голографические эффекты объемности двухмерного изображения, биологические особенности организма в стрессовых условиях… Все, что удалось наскрести. Разумеется, с конкретными фактами таращанской катастрофы члены комиссии увязать эти положения не могли да и не пытались. Оговаривалась возможность и иных интерпретаций парадоксов ускорения времени, пространственных несоответствий, обратимых разрушительных деформаций, «выпираний земли» – в частности, как кажущихся. Если такого более нигде не случится, то почему бы и нет!

Фактическая сторона происшедшего, впрочем, была изложена обстоятельно и добросовестно.

Два члена комиссии записали особые мнения. Одно они высказали вместе: «Полагаем, что причина наблюдавшихся наклонов, выпираний и колыхании земной поверхности, а также разрушения высоких зданий в том, что Шар создавал в эпицентре значительные и к тому же меняющиеся во времени искажения гравитационного поля Земли». Подписано: А. И. Корнев (Институт электростатики) и Б. Б. Мендельзон (Катаганский госуниверситет).

Второе особое мнение выразил только Б. Б. Мендельзон: «Полагаю, что такое искажение поля тяготения может быть вызвано имеющимся в Шаре массивным телом или системой тел».

Глава 3

Охота за Шаром

Когда вспоминаешь детство, умиление вызывает даже широкий отцовский ремень.

К. Прутков-инженер. Опыт биографической прозы

Путаность выводов комиссии в сопоставлении с впечатляющей картиной катастрофы отрицательно повлияла на гласность этого события.

«Нет, – устало жмуря набрякшие веки, молвил секретарь крайкома Виктор Пантелеймонович Страшнов, когда редактор «„Катаганской правды“ принес ему на утверждение материал о Таращанске. – Как-то это слишком все… – он поискал слово, – апокалиптично. Не следует будоражить население. Дадим пищу суеверным толкам».

Редактор настаивал, мотивируя, что толки и слухи все равно пойдут, замалчивание внесет в умы еще большее смятение. Страшнов покачал головой, предложил подождать, пока что-то дополнительно выяснится о Шаре.

Редактор был прав. Вернувшиеся в свои институты участники комиссии рассказали все на семинарах и в частных беседах, тем вызвав у многих шок и недоверие к действительности. Таращане тоже отнюдь не приняли обет молчания; все, что они писали и телефонировали родичам и знакомым, шло далее в многократных пересказах с искажениями и дополнениями. Поэтому наряду с достаточно верным изложением событий в плодившихся слухах фигурировала и дичь: «Таращанск провалился», «инопланетяне хотели сесть», «испытательная ракета не туда залетела», «под Таращанском заработал природный реактор» и т. п.

Шар между тем исчез из поля зрения, уплыл в атмосферу. Однако то, что значительная часть населения Катаганского края была настороже и чаще обычного с опаской посматривала в небо, помогло засечь его снова.

Обнаружили Шар на юго-западе края, в предгорье Тебердинского хребта. Почему он обосновался там, на выходе в степь Овечьего ущелья, где берет начало Коломак, бурный приток реки Катагани, вначале никто не понял. Знали лишь, что это место издавна является своего рода «кухней погоды» для края и прилегающих областей; отсюда на степные районы шли дожди, грозы, дули сильные ветры. Обнаружили там феномен не ученые, не метеорологи, даже не летчики – пастухи овцеводческого совхоза имени Курта Зандерлинга. Правда, это были не отрешенные библейские пастыри с бородами и посохами, а вполне современные парни – ингуши с мотоциклами, нейлоновыми юртами и транзисторными приемниками; они, безусловно, были в курсе таращанских событий и того, что случилось до них, а возможно, и того, что произойдет после.

…Роман наш, как, вероятно, заметил читатель, насыщен фактическим материалом. Настолько, что это ограничивает возможности автора выписывать все с художественными подробностями. А так бы хотелось живописать в духе соцреализма:

– как ясным утром пастухи освежевывают некондиционного барашка для плова на завтрак;

– как старший и славнейший среди них Мамед Керим Кербабаев, орденоносец и многоженец, смотрит, отирая нож от нежной молодой крови, на восток, а затем, встревожась, указывает другим;

– как чистый диск восходящего солнца странно искажается слева;

– как в него вминается пятно с непрозрачным ядром; оно растет, одевается кольцевой радугой, и все вокруг: сизый от росы луг, стадо серых и черных овец, юрты, сами пастухи – окрашивается радужными тонами;

– как пятно вырастает в размерах, заслоняя солнце, а оно сначала обволакивает темную сердцевину Шара слепящим кругом, затем будто отпрыгивает в сторону;

– как Шар снижается и заполняет глубины ущелья: искажаются скалистые уступы справа и слева, внезапный ветер клонит молодые дубки и буки на них в сторону ядра; некоторые ломаются, их выворачивает с корнем; с грохотом валятся камни;

– как овцы перестают жевать траву, поднимают головы, а вожак стада – баран с витыми рогами и колокольчиком…

Но от такого способа повествование разрастается явно за пределы возможностей автора – и не столько по написанию, сколько по изданию романа. Поэтому вернемся к лаконичному стилю.

Похоже было, что Шар выбрал Овечье ущелье под постоянное жительство: он исчезал к ночи и возвращался сюда на следующее утро. После второго его визита пастухи по рации сообщили в совхоз, после третьего (это было 11 октября) директор позвонил в Катагань – и три часа спустя к Овечьему ущелью подлетел вертолет. На борту его были секретарь крайкома Страшнов и двое участников таращанской комиссии: профессор Трещинноватов и руководитель лаборатории атмосферного электричества в Институте электростатики А. И. Корнев – тот, что остался при особом мнении.

Бурный Коломак, неся воды высокогорных ледников в степь, за миллионы лет пропилил в горном кряже щель с крутыми боками высотой в сотни метров. На исходе она расширялась, стены снижались и становились пологими, уступчатыми; дно ущелья, по которому шумел поток, переходило в пойменный луг.

Они еще с воздуха, издали заметили Шар: он уютно устроился впритык к расступившимся склонам ущелья. На подлете машину дважды сильно тряхнуло; летчик решил не облетать Шар, как намеревались вначале, а сесть и запросить метеосводку по району полета. Приземлились километрах в четырех от Шара, неподалеку от юрт.

Подошедшие пастухи рассказали, как сегодня Шар при опускании устроил небольшой обвал в ущелье, изменил течение Коломака; опустился он не так низко, как вчера. Прилетевшие рассматривали феномен в бинокль. Шар висел под тучами, которые все сгущались, обещая затяжную осеннюю грозу, над плоско растекшимся потоком. Верхняя часть сгустка достигала туч. Справа и слева искривленными зазубринами выгибались стены ущелья.

Шар не висел неподвижно, слегка ерзал – колыхался то вверх, то чуть вниз, вправо, влево. Это было заметно по меняющимся контурам скал и уступов в ущелье. Кроме того, от каждого его движения сюда передавались мягкие, но внушительные толчки воздуха – вроде ударных волн от далеких неслышных взрывов.

Ерзанья Шара и толчки воздуха вызвали настороженность прилетевших: а не рванет ли он этак сюда, на них? Куда тогда денешься?.. Но пастухи и овцы вели себя спокойно – привыкли. Непонятно было, какие силы управляют этим пространственным феноменом, заставляют его танцевать. Не ветер – потому что ветер ровно и сильно дул с запада, а Шар метался в разных направлениях.

«Может, тучи?» – подумал Корнев, заметив, что снизившийся облачный слой не проник в Шар, а выпячивается над его макушкой, обтекает сверху. Угадывалось в шевелениях Шара некое соответствие с чередованием туч над ним: он то будто тянулся к приближающейся туче, то отдалялся от следующей.

– Ну как живой, – задумчиво молвил Страшнов.

– Живой? – встрепенулся профессор Трещинноватов. – Со своей свободой воли, хотите вы сказать? Да, похоже.

– Уж вы сразу: похоже! – с неудовольствием взглянул на него секретарь. – Давайте поглядим, подумаем.

Смотреть и думать помешал поливший дождь. Накинули плащи, раскрыли зонты. Позади затрещал заведенным мотором вертолет. К секретарю крайкома приблизился нервничающий пилот:

– Сводка неблагоприятная, уходить надо от грозы, товарищ Страшнов. Иначе можем застрять.

– Нет, но подождите, какие выводы? – досадливо поморщился тот. – Что же мы, прилетели-улетели – и все?

– Наблюдать надо – вот какие выводы, – сказал Трещинноватов. – Кому-то надо остаться и наблюдать.

Корнев, размышлявший, глядя на Шар, что правильно отказался подписать вместе с Мендельзоном второе особое мнение, будто внутри Шара большие массы: какие массы, если он так шарахается из стороны в сторону неизвестно отчего, пляшет между тучами и землей! – краем уха услышал последние слова профессора.

– Я! – живо повернулся он к Страшнову. – Позвольте мне… Я хотел бы остаться.

Секретарь окинул его дружелюбно-внимательным взглядом: перед ним стоял рослый парень лет тридцати пяти с открытым чистым лицом, крутым лбом и крупным прямым носом; темные волосы были с легкой сединой на висках, серые, широко поставленные глаза смотрели с живой мыслью и интересом.

«Энтузиаст, – определил Страшнов. – Такому новое дело всегда по душе. Возможно, и по плечу».

В эту минуту Шар мотнулся как-то особенно резво: под ним развернулись во все стороны белые веера брызг, на склонах осыпались еще камни, сломалось несколько деревьев. Мягкий, но плотный, как накат волны, удар воздуха свалил всех на мокрую землю.

– Ну что ж… – сказал Страшнов, грузно поднимаясь на ноги с помощью пилота. – Пожалуй, это ближе всего к вашей специальности. У вас, Василий Гаврилович, отвода нет?

– Какой отвод, помилуйте! – с облегчением (миновала его чаша сия) отозвался Трещинноватов, счищая грязь с плаща. – Электрику-атмосфернику здесь и карты в руки. К тому же Александр Иванович человек не только знающий, но и принципиальный, я имел приятную возможность убедиться в этом на комиссии.

– В таком случае, – секретарь протянул Корневу руку, – желаю успеха. Если что надо – радируйте. Вернетесь – доложите.

Профессор и пилот тоже пожелали успеха, пожали Александру Ивановичу руку. Вертолет поднялся в воздух, взял курс на Катагань.

А несколько минут спустя к Корневу пришла разгадка причины ерзаний Шара. Из надвинувшейся на ущелье темной, налитой дождем тучи ударила под берег Коломака молния. И тотчас, ранее чем орудийный грохот разряда достиг ушей Александра Ивановича, Шар метнулся в сторону ломаной слепяще-белой полосы. Снова разбрызгался веером ручей, пихнул Корнева в грудь воздушный шквал, но раньше этого в его уме сверкнула догадка: электричество, атмосферные заряды – вот что управляет Шаром!

Далее, как это всегда бывает, когда осенит счастливая мысль, все несоответствия в наблюдаемых повадках феномена стали одно за другим превращаться в соответствия.

«Шар заряжен, никакой массы в нем нет или почти нет – заряды атмосферного электричества гоняют его как хотят: притягивают, отталкивают… Он всякий раз располагается в месте электростатического равновесия – но равновесие-то это держится минуты! И блуждания Шара оттого же, суточные движения – от слоя Хевисайда: он болтается в воздухе, как заряженная пылинка между пластинами конденсатора. Одна пластина – поверхность земли, другая – ионизированные слои атмосферы. Ночью слой Хеви поднимается – и Шар за ним; а днем опять вниз… Стоп, здесь не все так просто: он следует не только величинам зарядов земли и слоев в атмосфере, но и их проводимостям. Земля проводит – в разных местах различно, кстати! – и ионизированный воздух тоже. Эти экраны деформируют, сминают электрическое поле, каковое в Шаре имеет, понятное дело, форму шара. Он и колышется. И поскольку сферическое распределение наиболее устойчиво, деформации его порождают силы, которые так или иначе (например, удалением от причины деформации) восстанавливают сферичность. Вот и выходит, ни тебе в землю уйти, ни сквозь слой Хевисайда проникнуть!..»

Теперь Александр Иванович смотрел на Шар иными глазами.

«А он-то – как живой… Вот и вся его живость. Ну-ка, молнию еще сейчас, молнию! Ну!..» Природа благоприятствовала: слева от Шара голубой ломаной вертикалью ударил разряд. Гигантский сгусток тьмы тотчас шатнулся от него, а через секунды – к месту погасшей вспышки. «Так и есть: комплексное действие зарядов и полей проводимости. – Корнев наклонился вперед, принимая телом удар воздуха. – Разряд-проводник – Шар от него, молния кончилась – туда, к месту наибольшего электрического покоя…»

Кто-то тронул его за плечо. Он оглянулся: старший чабан Кербабаев щурил в улыбке и без того узкие глаза:

– В юрта иди, промокнешь.

– Что?.. А, хорошо, сейчас.

– Скажи, этот Шайтан-Шар страшный? Овцы перегонять надо?

«Шайтан-Шар, хе! Фольклор уже работает». Александр Иванович весело глянул на кутавшегося в брезент пастуха:

– Пока не очень, у него еще все впереди. Ладно, ступай. Я позже приду, чаем напоишь?

«Но что же это все-таки? – сразу забыв о чабане, повернулся он к Шару. – Шар-заряд… Любой заряд подразумевает и носителя, заряженное тело. А здесь нет тела, видно же… Просто ионизированный воздух с избытком ионов одного знака? Вздор, их ничто не удержит вместе. Да и у ионов есть масса. Заряд велик, масса всех ионов должна быть изрядной, а – нет никакой…»

Мысли смешались. Дождь усилился, закрыл Шар сплошной пеленой. Александр Иванович побежал к юртам.

К вечеру, когда дождь прекратился и небо очистилось, Шара в ущелье не было. Как Корнев ни искал его глазами и в бинокль, но ничего не увидел. «Господи, которого нет, сделай так, чтобы Шар завтра опустился сюда!» – молил он природу. Александр Иванович оценивающе оглядел местность: сужающееся в горы ущелье, ручей-экран, растекшийся широко и мелко, впереди горный кряж, позади степь… Интуиция физика, знающего электрические свойства атмосферы, вод и пород, нарисовала пространственную модель зарядов и проводимостей. В сердце шевельнулось предвкушение удачи: Шар должен сюда вернуться, в естественную полевую ловушку, прикрытую сверху слоем Хевисайда. «Если только ночью не будет электромагнитной бури… А ночью их почти не бывает».

От нетерпения, а также от блох – их в кошме и овчине, служивших ему постелью, было немало – он почти не спал эту ночь.

Институт электростатики, в котором работал Корнев, принадлежал к довольно распространенному типу организаций, существующих лишь по той причине, что существовали прежде. Научные учреждения создают ряд проблем – и верно, в начале тридцатых годов, когда в нашей стране развернулись исследования атомного ядра с помощью линейных ускорителей заряженных частиц, разработка генераторов Ван дер Граафа и иных устройств, дающих высокие постоянные напряжения, была серьезной проблемой. Институт электростатики кое-что в этом сделал, кое-что нет; проблема электростатического ускорения частиц между тем отпала, ее вытеснил электродинамический (циклотронный) метод: а институт остался. Обосновать правильность существования того, что уже есть, вообще дело нехитрое, а в науке и тем паче – ибо кто, помимо людей, занимающихся этим делом, может выставить обоснованные возражения? Кто, кроме них!

В таких учреждениях люди живут долго и тихо, умеренно публикуясь, умеренно склочничая, умеренно продвигаясь. В начале года утверждаются планы, в конце пишутся отчеты. За счет остепенившихся неуклонно растет фонд заработной платы… Скверно бывает молодому, полному сил и розовых надежд специалисту, если распределение заносит его в такое тихое научное болотце: завязнет он там и будет до седин, до лысины ходить в инженерах или в мэнээсах – «сто в месяц – и все впереди», как называют таких в академических кругах. К счастью, в силу долголетия сотрудников вакансии здесь редки и заявки на пополнение умеренны.

Саше Корневу после окончания физфака ЛГУ в этом отношении не повезло: он вынужден был добиваться направления в Катагань, где жили его престарелые родители, а здесь работа по специальности была только в ИЭ. Правда, и тут благодаря способностям и неуемной энергии он за десять лет продвинулся от мэнээса до и. о. завлаборатории («и. о.» – поскольку не было еще кандидатского диплома). За это время он написал и опубликовал десяток статей по атмосферному электричеству, по грозовым разрядам, сделал на всесоюзной конференции привлекший внимание доклад по шаровым молниям, исполнил и сдал на рецензирование рукопись диссертации, запатентовал несколько изобретений, хлопотал по внедрению их, женился, завел дочь, изменял – не столько по влечению, сколько от неуемности характера – жене, развелся с ней, снова женился, завел еще дочь, изменял и этой жене – влюбчивой и обидчивой артистке местного театра, загонял два мотоцикла, получил водительские права, копил на «Жигули»… И все это было не то, не то, не то!

«Шайтан-Шар – шаровой заряд… – думал он сейчас, почесываясь и чувствуя на боку и около паха энергичные прыжки и укусы блох. – Это ниточка, за которую его можно вести. Только бы он появился завтра!.. Стой, а почему Шар не рвет землю здесь, как в Таращанске? Да все потому же: тут под ним ручей и мокрая почва – проводники, экраны, не позволяющие заряду углубиться. А Таращанск стоит на базальтовом плато, на изоляторе то есть, – туда заряд проникает легко… А отчего радиальные ветры, шквальные порывы?.. Ничего, разберемся. Ах, только бы Шар завтра появился!»

План действий у Александра Ивановича был готов.

Шар появился: вольно петляя, скатился с неба в Овечье ущелье немного далее того места, где стоял вчера. Белым пенистым смерчем втянул в себя воды Коломака, осушив ручей под собой до дна. Фиолетовая мгла сплющила, оттеснила вниз и в стороны стены ущелья. Утро было ясное.

10-й день Шара: 12 октября, 9 час 30 мин 15 сек

Мамед Керимович согласился ассистировать. Корнев завел его «ИЖ», повесил на грудь его же транзистор, дождался сигналов «Маяка»: та-ра-рира-раа… – половина десятого, сверил свои часы с часами пастуха, включил скорость – вперед! Чабаны из-под ладоней смотрели, как отчаянный парень Сашка, виляя среди камней и разбрызгивая лужи, несется прямо под Шайтан-Шар.

Корневу было страшновато, он избегал смотреть в стороны, чтобы не видеть, как справа и слева головокружительно искажается, будто ее отражают зеркальные конуса, местность; да и валунов столько, что гляди не зевай. Вот двигатель зазвучал глуше, уменьшились обороты – будто мотоцикл брал подъем. «Ага, то самое искажение гравитационного поля. Привет тебе от Бор Борыча Мендельзона! Я въезжаю…» Он прибавил газа. Проехав метров сорок, остановился. Густая тьма нависла над головой. Ущелье, суживаясь сильнее обычного, уходило далеко вниз. Непонятно было, как оттуда, снизу, мог течь сюда ручей. Приемник на груди молчал, хотя громкость была введена до отказа; из динамика слышалось только шипение. Корнев сдвинул верньер настройки к меньшим частотам.

– …На юго-западе Европейской части… – басовито и размеренно, будто диктуя, послышался голос из динамика.

Александр Иванович не слушал, какую погоду обещают для юго-запада, сердце колотилось быстро и радостно. «Значит, так и есть: частота „Маяка“ поехала вниз, тембр голоса диктора тоже… внешнее время течет медленнее моего! Вот так да!» Одно дело было слышать об этом от очевидцев-таращан, совсем другое – убедиться самому. «Вперед? Нет, назад».

Он развернул мотоцикл, помчал обратно. Осадил возле Мамеда:

– Время?

У того на часах было 9.40, а на корневских 9.45. Александр Иванович снова повернул в Шар.

Так он сделал пять ездок, с каждым разом углубляясь все дальше. В последний заезд он проехал эпицентр: частота «Маяка» снова увеличилась. Время в эпицентре текло почти вдвое быстрей, чем снаружи. «А ведь это только пятнышко касания. В Таращанске ускорялось втрое, там Шар осел глубже. Значит, запас есть!»

Александр Иванович поднял голову, смотрел вверх, во тьму – и понял вдруг без всяких измерений: местность, оттесненная фиолетовой мглой, подалась вниз – потому, что в глубинах Шара гораздо больше пространства, чем видится извне. Он не мог объяснить себе, как такое возможно, но – это было так, он видел и чувствовал.

Тройка диких голубей-сизяков слева, «снизу», из обычного мира, влетела в Шар над ним и мчала во тьму все стремительней, все чаще махая крыльями, быстро превратилась в серые точки. «Ого, на высоте ускорение и вовсе изрядное. И вертолетам было бы там где поблуждать, точно… Ай да Шайтан-Шар! Ай да Шарик-бобик! Ай да я!»

В совершенном восторге Корнев включил приемник на полную громкость – передавали ритмичную песенку, голос певицы бýхал смешно и обиженно, – завел мотоцикл и начал выделывать на пятачке эпицентра круги и восьмерки. Это была немыслимая жутковатая гонка в никуда. Травянистое, усеянное камнями ложе ущелья с растекшимся ручьем выперло здесь макушкой планеты; двухсотметровые скалистые стены, оранжево-зеленая степь, блестящая полоска воды, блеклые пятна юрт, стада, пастухи – все было внизу, в обморочно искривленной глубине. И солнце, сплюснутое, отекшее желтизной книзу, тоже моталось у колес. Весь мир был под ногами! Александр Иванович казался себе космонавтом, кружащим под шариком Земли на рычащем мотоцикле.

– Ай-люли, гей-гей! – кричал-пел он, пересекая ручей в фонтанах брызг из-под колес, ловко огибая камни. – Гей-гей, Шайтан-Шар, я тебя понял!.. Нам не страшен Шар-Шайтан, Шар-Шайтан, Шар-Шайтан! Ты поедешь в Катагань, Шар-Шайтан, Шар-Шайтан!.. Гей-гей! Пусть у тебя время не такое, и пространство, и тяготение, – я это знаю теперь! И знаю, как прибрать тебя к рукам, Шайтан-Шар, хо-хо! Черная тьма надо мной, голубое небо внизу, солнце внизу, и земля, и горы… но я открыл тебя. Шар-Шайтан!..

Увлекшись, он забыл о ерзаньях Шара от электрического непокоя атмосферы. В один момент, когда Корнев несчетный раз пересекал ручей, темное ядро чуть сместилось. Луг под мотоциклом накренился – Александр Иванович не удержал руль, с размаху шлепнулся на кремнистое дно ручья. Ледяная вода его отрезвила. Вскочил, поднял мотоцикл. Фара была разбита, бак помят. «Э, хватит». Он поехал к стойбищу.

Кербабаев, увидев разбитую фару и мятый бак, ударил себя руками по бокам. Когда же Корнев предложил деньги, и вовсе поднял крик:

– Что мне твои деньги, джигит! Разве дело в мотоцикле? Ты ведь сам мог разбиться! Ты же носился как сумасшедший, цирк устроил! Что бы мы сказали твоим товарищам?

Корнев счастливо рассмеялся: ну конечно! Не так и быстро он там гонял. Это они отсюда видели, что он носился со страшной скоростью, отсюда – из обычного медленного времени!

Ныли ссадины на кисти и локте левой руки. Гневался Мамед Керимович. Осуждающе посматривали на него подошедшие пастухи. Рычали собаки, брели на водопой овцы… Никогда он не был так счастлив, как сейчас!

Никогда он не будет так счастлив, как сейчас.

Глава 4

Захват Шара

Если бы не было политики – как много людей заслуженно чувствовали бы себя ничтожествами!

К. Прутков-инженер. Мысль 91

– …Так ведь ничего иного не остается, Виктор Пантелеймонович! Ладно, пока Шар осел в Овечьем ущелье – но ведь это пока, до первой электрической заварушки в атмосфере. Она его из тебердинской ловушки вызволит – и па-а-ашел он гулять, как савраска без узды. Ну как он тем же манером, что второго октября Таращанск, навестит Катагань? Или другие крупные города – Саратов, Новгород, Москву? В Таращанске больше всего досталось высоким домам, от трех до пяти этажей, выше там не было. А каково придется девяти- и шестнадцатиэтажным?

– Ну, вы меня не пугайте, – сказал Страшнов.

– Я и не пугаю, только говорю, что решать и делать что-то надо сейчас, не теряя дней.

Уже полчаса Корнев обрабатывал Страшнова. Тот велел никого к себе не пускать.

Из Овечьего ущелья Александр Иванович вернулся до отказа заряженный идеями, проектами по овладению Шаром, его изучению и эксплуатации. Сейчас он не представлял себе дальнейшей жизни без Шара, без исполнения связанных с ним замыслов и мечтаний. Он нашел наконец дело своей жизни и был готов на все ради овладения им.

Виктор же Пантелеймонович, напротив, чувствовал себя неуютно, чаще обыкновенного помаргивал набрякшими веками. Не любил он дел высшей категории ответственности, тех, от ошибки в которых легко загреметь. А здесь, похоже, назревала именно высшая. Слова Корнева о возможности новых катастроф произвели на него впечатление.

– А как получаются эти разрывы домов и грунта, разобрались?

– От избытка внутри Шара физического пространства они и получаются. Что есть разрыв плотного тела? Такое его изменение, когда между плотно примыкавшими ранее друг к другу частями оказывается пустое пространство. В обычных условиях для этого прилагают силу. А Шар может и без нее: избыток физического пространства вклинивается в слабые места – и разделяет.

– А эти… радиальные ураганы, толчки воздуха – отчего?

– От того же избытка пространства в Шаре, Виктор Пантелеймонович. Физический объем Шара в сотни, если не более, раз больше видимого – и воздуха он засосал в себя соответственно. Но пространству безразлично, что в нем есть: дома, облака, воздух… Оно первично и безынерционно, поэтому мы и называем его свободным. – Александр Иванович объяснял это секретарю, блестя глазами: ему доставляло удовольствие еще раз вникнуть в дело, растолковывая его другому. – Теперь представьте, что электрические поля атмосферы сместили Шар… ну, для простоты – на свой размер. Оболочки, отделяющей его от обычного пространства, нет, и избыток воздуха он с собой не унес. Это количество воздуха оказалось вдруг в физическом объеме, в сотни, а может, и в тысячи раз меньшем, – иначе сказать, при давлении во столько же раз большем атмосферного. Вот вам и ураган, толчок, ударная волна… Правда, такое, чтобы Шар скакнул сразу на свой размер (все-таки четыре сотни метров!), практически невозможно, иначе бы мы тогда живыми из Овечьего ущелья не ушли. Он перемещается помалу. При этом позади его оказывается избыток воздуха, повышенное давление, а впереди – недостаток, разрежение. Вот и перекачка.

Корнев посмотрел на секретаря, почуял, что тот то ли еще не понял, то ли не слишком верит, добавил:

– Ну, если совсем упростить, то внешняя поверхность Шара, которая нам кажется наибольшей, на самом деле в соотношении с его внутренними пространствами – вроде дырочки. Как в насосе. Вот и… Хорошо, что еще умеренно засасывает – мог бы, в принципе, и всю атмосферу Земли. Дыши тогда чем хочешь!..

– М-да… – «Все-таки пугает, давит на психику». Тем не менее Страшнов вспомнил, как много лет назад присутствовал на испытании мегатонной водородной бомбы и чувства, которые тогда испытал: он от души надеялся, что это уже предел, страшнее не бывает. – А насчет ускоренного времени тоже подтверждается?

– Еще как! – оживленно поднял брови Корнев. – Я замерил двойное ускорение, в Таращанске было тройное. Это большие перспективы открывает, Виктор Пантелеймонович: ускорение производства, испытаний, исследований…

– О перспективах потом, – поднял руку секретарь. – Не до жиру… – Он снова сильно прижмурил веки, задумался. Поднял плечи. – Но я все же в толк не возьму: снаружи меньше, внутри больше – и пространства, и времени! Есть этому внятное объяснение?

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», – лихо продекламировал Корнев. (Страшнов поморщился: эк он – дистанции не чувствует. «Друг Горацио…» Но парень привлекал своей увлеченностью.) – К счастью, кое-кому уже снилось. Вот, – он извлек из кожаной папки брошюру с синим репринтным текстом, – «К теории материи-действия. Обобщение на случай переменной величины кванта h». Автор – В. В. Пец, доктор физико-математических наук, профессор Саратовского университета. Издано в прошлом году…

Александр Иванович понимал, что в крайком надо идти во всеоружии. Поэтому накануне он перелопатил в институтской библиотеке гору реферативных журналов, экспресс-информации, аннотированных указателей. Увы, близкой к теме оказалась только эта невзрачная брошюра неизвестного, явно малоавторитетного автора. Строго говоря, Корнев не был уверен, что и в ней речь идет о теории того явления, практические дела которого он наблюдал в Таращанске и в ущелье: в брошюре трактовались возможные свойства пространства и времени вообще, в галактических далях. Но то, что он прочел и уяснил, не противоречило виденному им, а стало быть, могло служить подспорьем.

– «На правах рукописи», – прочел секретарь гриф на обложке. – Даже не считается научным трудом, что же так убого? – Он надел очки, принялся листать.

– А это потому, что теория – из тех «сумасшедших», к которым физики призывают, а когда они появляются, то сами от них и шарахаются.

– И в чем она, эта сумасшедшая идея? Вкратце.

– Вкратце – в том, что надо различать геометрическое и физическое пространство. Геометрическое – это некая однородная пустота без свойств, «вместилище Богово» по Ньютону, вместилище материи по-нынешнему. А материальное пространство-время суть сама материя: физический вакуум и тела с полями в нем. Элементом материи является квант действия h. Мы отождествляем материальное, единственно реальное для нас пространство с идеальным геометрическим только потому, что в нашем мире материальное пространство однородно. Недаром h именуют «постоянной Планка»… – Корнев заметил, как у Виктора Пантелеймоновича от напряженного внимания посоловели глаза, подумал: «Ну и пусть». – Вот профессор Пец и разграничивает: геометрические представления годны только для внешних измерений чего-то, а то, что делается внутри объема, физично и зависит от величины кванта h в нем. Если внутри кванты мельчают, то и реального пространства здесь больше, чем по внешним геометрическим меркам, и время течет быстрее. Короче говоря, если следовать теории Пеца, то Шар есть объем с уменьшенными квантами действия. Самое интересное, что и по этой теории выходит, что такие объемы электрически заряжены.

– Да, мудрено… – Страшнов снял очки, помассировал пальцами веки. – Он ссылается в подкрепление своей версии на какие-то авторитеты, наши или зарубежные?

– А как же! – Корнев показал последнюю страницу брошюры. – Вот перечень литературы, здесь и Эйнштейн, и Бор, Гейзенберг, Дирак… все корифеи.

«Ну и проворный же малый! – умилился в душе Виктор Пантелеймонович: до крайкома он немало лет преподавал в вузах экономику промышленности и, конечно, знал, что упоминаемые в библиографии источники далеко не всегда подкрепляют позицию автора, обычно касаются частностей, а иные и противоречат. – А может, так с нами, рутинерами, и надо?.. Но дело не в том. С Шаром необходимо решать, раз уж он получился в моем ведении. Бе́ды от него в самом деле могут быть еще худшие. Тогда… этот же Корнев первый заявит, что сигнализировал, вносил предложения, а им пренебрегли. А энергии у парня на троих, даже завидно».

– Хорошо. – Секретарь отодвинул брошюру, посуровел, в упор взглянул на Александра Ивановича. – Что вы предлагаете? Только по-серьезному, пожалуйста, без забивания баков.

«Эге! – Корнев понял намек, струхнул. – Перебрал. Меня могут не принять всерьез».

Он раскрыл папку, стал старательно излагать свой проект овладения Шаром – даже, пожалуй, излишне старательно. Поскольку Шар суть заряженное пространство, не обладающее заметной массой, то управлять им можно, перераспределяя надлежащим образом атмосферные и литосферные поля. А их можно перераспределять надлежащим расположением проводников. Простейший пример – громоотвод, который увеличивает напряженность поля вблизи острия и тем обеспечивает здесь электрический пробой в атмосфере во время грозы…

– Это понятно, – сухо сказал Страшнов.

«Да, действительно, зачем я про громоотвод? Нервничаю – перебрал со ссылками на корифеев, черт! Теперь он не так настроен…» Как человек, всей душой прикипевший к замыслу, Корнев не мог простить себе даже малой оплошности и в ослеплении азарта боялся, что эта мелочь все разрушит. Хотя, конечно же, она не могла разрушить грозные обстоятельства, которые свели в кабинете его и Страшнова и которые требовали действий. Да и секретарь был достаточно умен и опытен, чтобы понимать, что дела делают не с умозрительно идеальными людьми, а с теми, какие есть и – могут.

– Есть основания полагать, что деформирующие свойства Шара связаны с электрическими, – продолжал Корнев. – Еще в Таращанске заметили, что Шар щадил покрытые железом дома, не раздробил купола церкви. Значит, он отступает перед проводящими экранами. То есть если мы удержим заряд Шара, то удержим и Шар… А сделать это можно так. – Он пододвинул к Страшнову листок с вычерченной схемой. – Над Шаром днем, когда он стоит в Овечьем ущелье, надо навесить проволочную сеть, чтобы она его накрыла, как шапка. Сеть экранирует Шар от атмосферных полей. Теперь они его с места не сдвинут.

– Ага… – Секретарь посмотрел рисунок. Идея была простая. – А как навесить сеть? Вертолетами?

– Лучше аэростатами. Аэростаты заграждения есть у военных, в ПВО. Нужны еще стальные канаты, лебедки, блоки, тягачи… А лучше бы танки повышенной проходимости. Металлическую сеть обеспечат кабельный завод и сварщики. Да, вот записка к проекту. – Александр Иванович передал Страшнову стопку листков. – Там и расчеты, и количества, и затраты. В трое суток можно управиться, если не тянуть.

«Расчет экранной сети. Схема изготовления». «Материалы, оборудование, рабочая сила»… Виктор Пантелеймонович снова вооружился очками, листал записку, прикидывал, размышлял. «Полтора миллиона метров стальной проволоки сечением полтора миллиметра. Ого!.. А вес всего двадцать три тонны – ну, это немного, кабельный завод даст. Ой-ой, четыреста электросварщиков со всем обеспечением! Две двенадцатичасовые смены… Верно, все надо сделать аврально. – Он поймал себя на том, что мыслит уже конструктивно. – А что? Здесь и вправду не так много дела, можно даже не согласовываться с Москвой. Да и как все объяснить с теоретическими тонкостями? Там ведь тоже тугодумов хватает. Нет, здесь проще сделать, чем согласовать. Дивизия ПВО в крае есть, танки тоже. Верно, надо максимально загрузить военных – их благородный долг, так сказать. На кабельном поднять парторганизацию, комсомольцев. Сварщиков добудем в стройуправлениях… Молодец парень, хорошо придумал. Нахал, правда, любит попылить – ну да это от той же изобретательской неуемности. Что есть наши недостатки, как не продолжение наших достоинств?»

Корнев точно почувствовал момент, когда секретарь склонился в пользу проекта, и заговорил, едва тот поднял от листов голову:

– Это, Виктор Пантелеймонович, так сказать, проект-минимум: поставить Шар на приколе в Овечьем ущелье, чтобы не опасаться его художеств. Но давайте глядеть на дело прямо: ведь его же придется исследовать и осваивать, это неизбежно. Если делать это в Овечьем, надо дорогу туда вести, линию электропередачи, может, и газопровод… – Он загибал пальцы на руке. – Здания там строить, людей поселять, специалистов. Все это сумасшедшие деньги и долгое время. Между тем возможен проект-оптимум, который позволит нам переместить Шар, куда захотим. Он потребует ровно вдвое больше средств и сил, чем первый. Изложить?

Страшнов, помаргивая веками, смотрел на инженера со скрытым любованием: ну активность, ну напор!

– Изложите.

– Все просто: нужно изготовить две сети. Перемещая верхнюю, можно вести Шар. Вот и надо вкатить его на вторую, поднять ее, связать с верхней. Шар окажется как между ладонями, можно вести его во взвешенном состоянии. Притарабаним к городу и здесь будем с ним работать… Вот пожалуйста! – И Корнев протянул еще рисунок – схему пленения Шара в две сети.

Секретарь рассмотрел листок, потом – впервые за беседу – улыбнулся автору проектов:

– И вы за неполных трое суток исследовали там, в ущелье, и идею продумали, и проект рассчитали… все сами?!

– Нет, почему же, проекты считала моя лаборатория. Так на какой из них будем ориентироваться: на минимум или на оптимум?

– На минимум, – твердо сказал Страшнов. Полюбовался разочарованием на лице собеседника, потом добавил: – С последующим развитием его в случае успеха в проект-оптимум.

Час спустя было собрано бюро крайкома; членами его состояли и директор «Катаганькабеля», и генерал-майор Мягких, командир дивизии ПВО.

Виктор Пантелеймонович ознакомил бюро с обстоятельствами, с проектом Корнева. Бюро приняло решение. Сразу после него Александр Иванович вместе с военными вылетел на вертолете к ущелью – для рекогносцировки. Страшнов в городе изыскивал средства, поднимал общественность.

На следующее утро Мамед Кербабаев и его помощники спешно перегоняли отары далеко в степь, перевозили свои юрты, кошмы, все имущество. На освободившемся лугу раскатывали бунты проволоки – вдоль и поперек на сотни метров; ревели армейские дизель-генераторы, сверкали искрами контактно-сварочные аппараты. Из подъезжающих автобусов выходили работники, грузовики подвозили оборудование, катушки кабеля, канатов, харчи, палатки, спальные мешки – все необходимое. На открытом «газике» разъезжал охрипший Корнев с электрофоном. Дальше в степи расположилась аргоноводородная станция – над зелеными фургонами ее уже вяло колыхались надуваемые голубые баллоны аэростатов.

Время от времени Корнев поднимался на вертолете: обозреть все работы можно было только с достаточной высоты. Экранная сеть развертывалась на вытоптанном лугу километровым цветком о шести лепестках, окантованных стальными канатами. Паутинно блестели под солнцем тысячи перекрещивающихся проволок. Букашками путались в них арматурщики и сварщики, прикладывали к каждому перекрестию контактные щипцы.

Работали споро. Нервы у всех были напряжены: никто не знал толком, что за чудище колышется бугром тьмы и оптических искажений в глубине ущелья; знали только, что эта штуковина в один присест разрушила город.

Перед закатом Шар снялся и улетел. Александр Иванович провожал его глазами и с ужасом думал, как на него будут смотреть все, если завтра Шар сюда не вернется. И послезавтра… никогда. «А ведь может, стихиям не прикажешь». Он ослабел от этой мысли, но, осознав это, прогнал ее – и снова командовал, проверял, советовал, ругался.

Ночью работали при прожекторах. Выбившиеся из сил люди спали кто где мог: в автобусах, в палатках, прямо на траве в спальных мешках, а кому их не хватило – завернувшись в пальто или фуфайки.

Утром со спокойного неба скатился в ущелье Шар. И весь день, пока шла работа, а затем и проверка, стоял там темным, сравнимым с горами размытым комом, легко колыхался от редких атмосферных зарядов в проплывавших облаках, обдавая каждый раз порывами ветра работавших, будто дыханием.

К пяти часам вечера все секторы-лепестки сети были сплетены, сварены, укреплены прутьями жесткости. Через блоки в центре и на краях лепестков продели канаты от установленных на танках мощных лебедок. К канатам присоединили аэростаты: к лепесткам по одному, в центре связка из четырех. И…

– Поднима-а-а-ай!

Закрутились, вытравливая блестящие тросы, барабаны лебедок. Пятидесятиметровые продолговатые баллоны, лоснясь голубыми боками и мягко ударяясь друг о друга, тянули канаты вверх. Скоро из них образовались треугольники: в нижней точке их находились танки, в верхней – аэростаты, боковые линии изламывались углом в месте шкивов на сети. Все треугольники были криволинейными, из геометрии Лобачевского; они вытягивались вверх контурами косых парусов. Вскоре внутренние углы их стали тупыми, еще расширились – в небо, кренясь и покачиваясь, вознесся четырехсотметровый шатер, блестящий и прозрачный. Барабаны лебедок крутились до тех пор, пока макушка шатра не поднялась на полукилометровую высоту.

Далее начиналось самое ответственное. Шесть тяжелых танков повели аэростаты и проволочный шатер к Шару, пробираясь по самым краям ущелья – три слева, три справа. Выше сети, ниже аэростатов летели два Ми-4. В одном находился майор Ненашев, командир спецотряда, в другом Корнев, который с беспокойством поглядывал на низкое солнце: через час, самое большее через полтора Шар снимется с места, улетит.

Танки ревели в сумрачном ущелье, наполняя воздух синим дизельным перегаром. С первого захода сеть была подведена низковато и, вместо того чтобы накрыть Шар, попятила его вглубь ущелья. Корнев едва не выпрыгнул из вертолета на Шар, увидев, как тот норовит податливо ускользнуть.

– Стоп! – заорал он в микрофон. – Задний ход! Стоп! Вира передние канаты! Вперед помалу! Еще вира передние!.. Трави задние!..

Выправили.

Наконец нахлобучили на Шар проволочную шапку – и на сегодня это было все. Люди вымотались. Наступил вечер. Жгли костры, готовили ужин. Кое-где даже пели песни; а что? – победили. Приделали Шайтан-Шар. Танки стояли в ущелье правильным шестиугольником. На краях сети и на аэростатах, державших ее, зажглись предусмотренные майором Ненашевым красные огни. Шар темной полукилометровой копной выпирал из ущелья на фоне алой зари.

Проект-минимум был исполнен.

Глава 5

Концерт для Шара с грозовым оркестром

В проблеме «коллектив и личность» решено не все – и это томит душу. Да, 20 слабаков сильнее одного атлета. Но 20 дураков умней ли одного мудреца? А двести? А тысяча? А миллион?..

К. Прутков-инженер. Мысль 225

На следующее утро снова раскатывали по степи катушки стальной проволоки, сваривали по той же схеме вторую сеть. Теперь работали хоть и без недавней горячки, но все равно споро: людей сняли с заводов и строек Катагани, держать лишнее время их было ни к чему. Окончившие свое задание тотчас уезжали автобусами.

Нижнюю сеть изготовили за двое суток. Наполнили аргоноводородной смесью новую партию аэростатов. Водители заняли места в застоявшихся в ущелье танках. Корнев и Ненашев поднялись в вертолет. По их радиоприказам механики лебедок перетянули канаты так, что шатер-экран накренился в сторону гор, тем слегка выталкивая Шар вперед. Танки осторожно тронулись. Шар пополз по ручью из лощины в степь. Александр Иванович, видя это, пережил еще более сильные чувства, чем два дня назад: то было обуздание Шара – теперь оно переходило во владычество над ним.

По мере того как Шар набирал скорость до установленных пяти километров в час, в верхней части его нарастало гудение; оно повышало тон и громкость, пока не перешло в могучий музыкально-сиренный вой. Это запела сеть в урагане вихревой перекачки: невинный звук, который издают под ветром телефонные провода, только помноженный на число проволок в сети. Из-за него общаться вблизи движущегося Шара оказалось возможным только посредством микрофона и наушников или прямого крика в ухо.

На первом километре движения обнаружилось и более серьезное осложнение: ураган перекачки засасывал воздух перед Шаром до высоты в тысячу метров и выдувал его шквалом позади. От этого несущие аэростаты раскачивались, плясали, дергали канаты, и сеть-система грозила потерять устойчивость. Пришлось остановиться и нарастить канаты так, что они унесли баллоны на полуторакилометровую высоту; там они выглядели серо-голубыми продолговатыми мячами для игры в регби и не имели, казалось, отношения ни к темной махине Шара, ни к танкам – ни к чему земному.

Так, с воем, разбойным свистом, треском моторов, вывели Шар в степь, накатили на нижнюю сеть. Поддели ее лепестки на тросы второй партии аэростатов, запустили их в компанию к первым. Края обеих сетей схватили металлическими связками, закрепили. Перетянули по-иному километровые треугольники канатов – Шар поднялся над степью, застыл, искривляя контуры гор и облаков за собой.

– Ф-фу!.. – Майор Ненашев выпрыгнул из приземлившегося вертолета, снял фуражку, отер пот с бледной, контрастировавшей с загорелым лицом лысины, улыбнулся подошедшему Корневу. – Ну, Александр Иванович, спеленали мы его, как лилипуты Гулливера. Что теперь?

– Теперь? Начать и кончить.

Если это и было преувеличением трудностей, которые ожидали их на пути к Катагани, то не слишком большим. По прямой до города двести с небольшим километров; однако Шар вместе с танками, включая зону опасных ветров, захватывал в движении полосу двухкилометровой ширины. Поскольку в нее не должны попасть ни населенные пункты, ни хозяйственные сооружения, ни линии электропередачи, то на прямой путь рассчитывать не приходилось. Прикинув по карте, самый короткий маршрут едва уложили в пятьсот пятьдесят километров; от краевого центра их отделяли, стало быть, многие дни и ночи умеренного, не быстрее десяти километров в час на ровных участках, и осторожного, с частыми остановками, движения.

…Наверное, участникам этой уникальной операции больше всего запомнилось звучание перемещаемого пространственного феномена: оно сопровождало их дни и ночи. Рев танковых двигателей и треск вертолетов в сравнении с ним казались игрушечными – как и они сами на фоне Шара. Когда скорость движения приближалась к девяти километрам в час, вой сети становился вибрирующим, – видно, отдельные участки ее начинали дрожать от напряжения; от этого звука делалось муторно на душе. Каждый рывок танков в пересеченной местности добавлял что-то новое в дьявольское пение Шара: то гогот внутреннего эха, то резонансное, с тембрами электромузыкальных инструментов улюлюканье… Корнев на остановках объяснял военным, что они транспортируют всего лишь пустоту с особыми свойствами. Те воспринимали это с вежливым недоверием: чтобы пустота – и выделывала такое!..

Впереди на «газике» ехал офицер связи: оповещать, объяснять, прослеживать, чтобы отогнали в сторону скотину, птицу, убрали с полей инвентарь. Убрать могли далеко не всё; стога соломы, которых много оказывалось на пути, ревущий вихрь Шара втягивал, размазывая внутри так, что сам становился на минуту желтым и пыльным, а затем выдувал из себя солому под самые облака.

Часто оказывалось, что прибывшему на хутор или в станицу офицеру уже некого оповещать и некому объяснять, – объяснил-оповестил все своим видом сам Шар. Издали не были заметны ни танки по бокам, ни аэростаты вверху, ни канаты – катится по степи жутко воющая полукилометровая шаровая тьма…

Александр Иванович более других желал, чтобы все поскорее осталось позади. Его одолевало беспокойство, которое, чем далее, приобретало все более определенный смысл: что-то он в спешке, в сумасшедше напряженном и стремительном исполнении проекта упустил из виду. «Что?» – спрашивал он себя, объезжая на «газике» танковую колонну или облетая на вертолете Шар и придирчиво осматривая в бинокль секции-лепестки сети, места крепления канатов, блоки, стяжки. Все было в порядке. Но предчувствие не проходило. Погода тем временем портилась. Почти ясное в первые дни небо все гуще пятнали облака. Они шли низко, цепляясь иногда и за область воздушного вихря над Шаром. Дважды Корнев наблюдал с вертолета, как вихрь засасывал небольшие облака целиком, гнал их, вытягивая шлейфом, в переднюю часть Шара; тот их заглатывал через проволочную сеть, туманно-молочно белел на несколько минут, затем прояснялся, только сине-черное ядро его оставалось подернутым пепельной пленкой. Затем исчезала и она, и воздушный вихрь позади Шара рассеивал моросящий дождичек – будто гигантский пульверизатор.

В середине шестого дня пути, когда небо полностью забили серо-черные, напитанные влагой и электричеством тучи и впереди по движению колонны уже громыхало и полыхало, Корнев наконец понял, какую он допустил ошибку и чем она сейчас может обернуться: грозовая защита сетей. Не то чтобы он не учел ее в проекте (это было бы смешно!), но… он исходил из показавшейся ему очевидной посылки, что сеть представляет для молний не бо́льшую мишень, чем металлические крыши высоких зданий; эти крыши защищают молниеотводами очень умеренно, а то и вовсе обходятся одним заземлением; практика это оправдывает. Вот и он запроектировал для порядка десяток трехметровых штырей на стыках секций верхней сети.

И только ввиду надвигающейся грозы – а какими они бывают в этих местах, он знал! – Александр Иванович дозрел до мысли, что эта сеть сама по себе была бы такой скромной мишенью. А сеть, нахлобученная на Шар, погрузившаяся на какое-то расстояние в его неоднородное, имеющее свое электрическое поле пространство… да еще усилившая собой краевую напряженность этого поля, – совсем иное дело! Молнии обожают разряжаться в местах повышенной напряженности. Корнев остановил машину, вытащил блокнот и ручку, прикинул схему: да, каждое перекрестие проволок сети будет не менее притягательно для молний, чем молниеотводы.

Он догнал Ненашева, объяснил, что может случиться. Тот расстроенно сказал: «Что же ты, Александр Иванович, раньше-то… мать твою за ногу!» Посовещавшись, решили остановить танки, подтянуть пониже аэростаты и… ждать.

Танки стали, завыли лебедки, наматывая на барабаны тросы аэростатов, пока те не вынырнули из туч в сотнях метров над Шаром. Вихрь перекачки успокоился. В наступившей тишине слышалось негромкое урчание танковых двигателей на холостом ходу да поодаль трещали вертолеты, рассекая винтами первые капли дождя. И налетела гроза!.. Ах, как хотелось Корневу, чтобы Шар вдруг сделался маленьким! Но он остался четырехсотметровой громадиной, и в нее, в шатер над ним исправно били молнии: белые, голубые, лимонно-желтые, фиолетовые – ломаные, ветвистые, наклонные, вертикальные… Предчувствия Александра Ивановича оправдались.

Он уговорил своего пилота поднять машину. (Ненашев, на которого канонада над Шаром произвела сильное впечатление, отказался дать соответствующий приказ: «Если бы боевая обстановка или людей выручать… а так не имею права».) С высоты при вспышках новых молний Корнев увидел, какие дыры прожгли в сети предыдущие. На его глазах белая толстая молния жахнула в стягивающий лепестки нижней и верхней сетей стальной канат. Тот лопнул гнилой ниткой. Край верхней сети, утягиваемый аэростатом ввысь, задрался, нижний лепесток отвис. «Ну, если эта дыра расширится…»

– Ненашев, – безнадежно-спокойно сказал Корнев в микрофон, – поднимись, может, ты что-то придумаешь?

– Спешу и падаю! – донесся сквозь разрядные трески в наушниках злой голос майора. – У меня, между прочим, семья! А у лейтенанта вот старики и невеста. Из-за твоей-то дури!..

Тем не менее через две минуты в серой завесе дождя, расцвеченной вспышками, вырисовался неподалеку силуэт второго вертолета. А еще минуту спустя новая молния разорвала второй стягивающий канат. Шатер-экран поехал в сторону, между сетями распахнулась огромная прореха.

Покуда Корнев смотрел в оцепенении, как она расширяется, Ненашев таки что-то придумал. Его машина взмыла к аэростатам. Оттуда сквозь треск моторов Александр Иванович расслышал крепкие хлопки пистолетных выстрелов, увидел, как один из задиравших верхнюю сеть баллонов съежился, опал. «И верно!» Корнев взбодрился, начал отдавать команды танкам. Те перестроились, перетянули канаты – сеть выровнялась.

К вечеру гроза прекратилась. Корнев и Ненашев вместе облетели Шар, насчитали в верхней сети двадцать семь дыр – некоторые многометровые, в опасной близости одна от другой. Внизу техники надували запасной аэростат; другие с помощью второго вертолета закидывали новые канаты-связки.

– Двигаться теперь надо очень осторожно, – молвил Корнев.

– Осторожничай не осторожничай, а еще такая гроза – и кончен бал, – сказал майор.

…И снова был страх, было уныние.

«Если следующая гроза размечет сети, освободит Шар, то все, не вернется он в Овечье ущелье, его уже не поймаешь… И это будет конец, жизненное поражение. Большего позора для меня, электрика-атмосферника, и не придумать: осрамился в своей специальности! Те, кто будет разбирать причины неудачи, конечно, не примут во внимание, что фокус с напряженностями не лежал на поверхности, поэтому я и не допер сразу, времени не было. У них-то будет достаточно времени – и обсудить, и осудить, и предложить верные решения… и хихикать в спину, указывать пальцем: грозозащиту не сделал, повесил такую пену!.. А Страшнову-то как я бойко про громоотводы разъяснял… Стыд какой!».

Воображение – то, которое помогало Корневу вживаться в проблемы, придумывать интересные идеи, находить решения, – теперь схватило его за шиворот, терзало, малевало мрачными красками предстоящую беду и ее последствия. Так всегда бывало при осложнениях, он знал это за собой – но ничего не мог поделать.

Повреждения залечивали всю ночь.

Следующее утро начиналось ясным небом, сверкающим восходом умытого солнца; неискушенных по части погоды в предгорьях такое начало дня могло бы успокоить. Танковая процессия поволокла Шар дальше на север – осторожно, со скоростью пешехода. Рев перекачки казался теперь умеренным.

В одиннадцатом часу ночи тучи обложили небо. Посерело, затем и потемнело. К «музыке» Шара добавились далекие раскаты грома. Корнев и Ненашев ехали на «газике» впереди колонны по раскисшему лугу. Машину кидало на кочках. Осунувшийся за ночь Корнев смотрел в упор на сизые тучи, которые вот сейчас отнимут у него и сделанное, и неисполненные замыслы – весь смысл жизни.

– Обложили-то как, и не сманеврируешь, – сказал Ненашев. Притормозил, сочувственно взглянул на инженера. – Что, Александр Иванович, надо опять останавливаться, готовиться, подтягивать аэростаты. Авось пронесет. Полетаем еще около сети, подстрахуем… Сделаем, что возможно. Удержим – так удержим, а нет – что попишешь! Что мы против грозы? Она же все равно как ядерное оружие, факт.

«Вот только и осталось надеяться на русский авось, – зло думал Корнев, чувствуя бессилие. – Подожди… я снова что-то упускаю из виду, не учитываю. И ведь не прощу себе, если соображу потом, когда Шар вырвется… Это будет страшнее всех казней. Что?! Ведь руки же на себя наложу… Что?!! Ну?!»

И всплыло в памяти, как – давным-давно, еще до вчерашней грозы, до всех терзаний – аэродинамический вихрь Шара заглатывал над собой облака, что шли ниже других.

– Есть! – Он схватил за рукав майора. – Ядерное, говоришь, оружие? Сейчас мы… мы сами будем делать погоду!

И принялся командовать в микрофон рации: механикам– вытравливать тросы аэростатов на максимальную высоту, поднимать Шар; водителям – набирать скорость до восьми… нет, до десяти, до двенадцати километров в час! Бегом!

…Никогда еще Шар не звучал так: это был и сатанинский вой, и рев во всех клавирах исполинского органа, и удары сверхзвуковых переходов в вихре перекачки. И не было для Корнева прекрасней, возвышенней музыки – потому что вихрь в охваченном им километровом слое атмосферы съедал грозовые тучи! Стягивал в ком темно-серое одеяло их над Шаром, справа и слева от него, скручивал в кудельный жгут, тотчас начинавший истекать дождем и искриться молниями – и Шар заглатывал, всасывал, пил невиданную струю уплотнившихся грозовых туч с их влагой и электричеством. От них он и сам клубился, будто набухал грозой: уменьшившиеся молнии сверкали внутри сине-голубым, громики выскакивали вовне короткими пистолетными щелчками. Позади Шара плескался фонтанами, поливал степь и замыкающее звено танков феерический ливень.

Шар втягивал тучи еще и еще – и очищалась в небе голубая просека километровой ширины: правый край – белый от света невидимого солнца, левый – темный. Выше в голубизне плыли бульбашки аэростатов. Просека наращивалась по движению колонны, вихрь перекачки будто фрезеровал ее в слое туч. По сторонам ее продолжалась гроза и буря: полыхали нестрашные теперь молнии, гнулись от порывов ветра редкие деревья, хлестал ливень.

– Дава-а-а-ай! – счастливо орал весь мокрый Корнев, стоя в «газике», который вез его за Шаром. – Гони-и! У-лю-лю-лю!.. – И, будучи не в силах удержаться, сунул в рот пальцы, засвистел вибрирующим свистом.

Хотя что был тот его свист в органном реве Шара!

Так шли, пахали небо до чистой голубизны, пока не выбрались не сухую землю. Вечером, когда остановились, Ненашев предложил хитроумную операцию: перетягиванием канатов и накидыванием новых, с крюками сблизить обе сети и… перевернуть, чтобы нижняя, целая, оказалась сверху. «За завтра управимся, Александр Иванович. Так надежней будет». Корнев одобрил.

Шар притянули к земле, нижнюю сеть опустили, расстелили – оснащать.

25-й день Шара: 26 октября, 19 час 9 мин 50 сек

…и время было наполнено покоем.

Корнев ушел в эпицентр, в самую середину. Сел там на кочку, смотрел на ало-черную полосу заката – внизу; на приплюснутые фигуры людей и контуры машин – внизу; на сигнальные огни и загорающиеся у горизонта красно-желтые звезды – всё внизу. Слушал выразительную тишину осевшей над ним темной громады. Здесь была особая тишина, такую не спутаешь с иной: устоявшийся покой величественных просторов; похоже молчит спокойное море вдали от берегов или гор ночью; редкие вялые звуки извне – голоса военных, лязги инструментов – только подчеркивали ее. «Моя тишина. Мой простор… Надо же: другим уверенно и доходчиво объяснял, что в Шаре много пространства, а сам, как дошло до дела, мечтал чуть ли не зонтиком его прикрыть! А он – вот он какой: что ему спрятать какую-то грозу в задний карман брюк!..» Сидел, курил и думал, что если он захочет совладать с Шаром, с замыслами своими и с жизнью самой, то не должен позволять себе сомневаться, тревожиться, суетиться и вообще – мельчить. Достичь всего он сможет только безграничной смелостью мысли и ясной твердостью духа.

На следующий день сети поменяли местами, дырявую – теперь нижнюю – подлатали. Далее двигались без особых приключений.

На десятый день к вечеру они увидели впереди над горизонтом отсвет в тучах невидимых пока огней краевого центра.

В день одиннадцатый кавалькаду встречали подкатившие на «Чайках» и черных «Волгах» отцы города во главе с довольным Виктором Пантелеймоновичем. При них были корреспонденты, операторы кинохроники; они сразу принялись за дело. «Вы слышите эти мощные, своеобразные звуки, дорогие радиослушатели? – вопрошал один, поворачивая фаллосоподобный микрофон то к плывущему неподалеку Шару, то к себе. – Это сами стихии исполняют победный гимн во славу нашей науки…» – «Вы видите эти утомленные лица?.. – причитал другой рядом с оператором, устремившим объектив телекамеры на „газик“, где за рулем сидел Ненашев, а рядом обросший по самые глаза разбойной щетиной Корнев. – Это скромные герои, покорившие… овладевшие… прославившие…» Вели себя репортеры – особенно столичные – довольно нахально: один, намереваясь взять снисходительное телеинтервью у Корнева, потребовал, чтобы тот побрился и «привел себя в божеский вид». Александр Иванович за все время овладения Шаром и его транспортировки не позволил себе ни одного черного выражения (хотя сам их выслушивал неоднократно); а тут в нем что-то щелкнуло, и он выдал жрецу ТВ-музы такое полнозвучное, крупнокалиберное, многозарядное предложение, что вопрос об интервью тотчас отпал. Разговелся.

…И был день последний: Шар вывели к реке Катагани ниже города, около впадения в нее Коломака. Здесь расстилалось ровное поле аэродрома ДОСААФ; на нем и причалил Шар.

Работы на месте: установить лебедки на бетонные фундаменты; перепасовать наверх отремонтированную нижнюю сеть – для пущей надежности, в помощь первой; отнивелировать расположение аэростатов и натяжение канатов так, чтобы Шар устойчиво, но без опасных искажений пространства прилегал к полю, – было уже, как говорится, делом техники.

Теперь, когда эпопея, ко всеобщему удовольствию, завершилась благополучно, можно было не таиться. В газетах появилось сообщение ТАСС – весомо-краткое, но с обширными комментариями. По всем программам ТВ был передан впечатляющий телерепортаж; кинохроника выпустила – с полугодовым опозданием – короткометражку. И даже Александр Иванович – отоспавшийся, выбритый, при галстуке – был показан в программе «Время». За творческое и личное мужество, проявленные в операции по овладению Шаром, научный руководитель операции А. И. Корнев был награжден орденом Красного Знамени. Майор Ненашев получил Красную Звезду.

Часть II

НИИ НПВ

Глава 6

Пец приближается

Вместо эпиграфа: «…Первичность действия S, а тем и его физических носителей квантов h, математически очевидна: это непроизводная величина. Энергия E = ΔS ÷ Δt есть производная от S по времени, импульс P = ΔS ÷ Δr – производная от действия по расстоянию, сила F = ΔS ÷ (Δr × Δt) – производная от него по тому и по другому… но само действие мы не можем так произвести ни от каких физических величин. Другой довод в пользу первичности – то, что без квантов действия (h) невозможно описание микромира. Не напрасно h называют „владыкой современной физики“ (О. Д. Хвольсон).

Но является ли величина h = 6,626 × 10–27 эрг × c действительно Богом или природой установленной константой? Не вернее ли полагать (вслед за Я. И. Френкелем), что из-за обилия этих элементарных актов-действий в природе мы измеряем среднее значение, относительно которого индивидуальные h-кванты статистически рассеяны: есть и меньше, и больше, и даже очень меньше и очень больше. А поскольку Вселенная велика и разнообразна, то в ней могут быть области, где реализуются мелкие против „наших“ или, наоборот, крупные кванты h.

Для нас и любых других существ, порождений h-материи, мир выглядел бы одинаково при любых величинах квантов: важно их количество, а не значение в эрг-секундах. Но если соседствуют области с разными h, это обнаружится новыми законами и явлениями.

Во-первых, должен проявлять себя следующий закон сохранения материи-действия: в равных геометрических объемах произведения числа квантов n на их величины h равны:

S_1 = n_1 × h_1 = n_2 × h_2 = S_2 (1)

Но при этом для внутренних наблюдателей, для которых счет размеров и длительностей событий идет, повторим, в „штуках“, а не величинах h, физические размеры объемов окажутся различны. Где кванты мельче, а число их больше, больше и физического пространства-времени. Там могут вместиться более крупные объекты и произойти – за внешне малое время – более долгие события.

Во-вторых, на границе областей с разными h создастся НПВ, неоднородное пространство-время. Особенностью его будет наличие силового поля чисто математической природы. Действительно, смысл приведенной выше дифференциальной формулы для силы F в том, что между отстоящими на Δr друг от друга в пространстве и на Δt во времени участками есть не равный нулю избыток действия ΔS: F = ΔS ÷ (Δr × Δt).

При этом если ΔS = S_2 – S_1 = 0, то в обычном мире силы F нет. Но в НПВ для равных между собой S_1 и S_2 мы вправе написать это выражение так:

(2)

При этом, поскольку по закону (1) произведения в знаменателях Δr_1 × Δt_1 и Δr_2 × Δt_2 не равны между собой, то сила FНПВ – а следовательно, и силовое поле – будет!

Так как в квантовой электродинамике с h наиболее явно связаны электрические заряды и электрическое поле, то в переходной зоне НПВ оно и будет таким.

Другое развитие этого закона сохранения (1) даст иную картину Вселенной. Сейчас она, помимо видимых звезд и галактик, населена чудищами типа нейтронных звезд, черных дыр, квазаров и прочего. Основанием для них послужило то, что, кроме обычных фотонов, Вселенная посылает еще фотоны, сильно смещенные по спектрам как в красную сторону (и инфракрасную, вплоть до радиоволн), так и в фиолетовую – вплоть до ультрафиолета и рентгеновских лучей. Фотоны – практически единственный носитель информации из космоса. Поскольку зримых источников этих излучений зачастую нет, начинается научная фантастика с привлечением недоказанных экспериментально идей физики: о нейтронном веществе, гравитационном коллапсе и еще и еще. (Относительно нейтронного вещества и нейтронных звезд доказано противоположное: избыток нейтронов в атомных ядрах приводит к ускоренному распаду, а то и делению их. Таковы все трансурановые вещества. То есть такое вещество невозможно. Что до гравитационного коллапса, то явление тяготения изучено так слабо – не измерены гравитационные постоянные на других планетах! – и природа его настолько темна, что эту идею нельзя отнести даже к научной фантастике.) Объяснить все эти красные и фиолетовые, вплоть до рентгеновских, спектральные сдвиги вселенских фотонов можно очень просто. Их энергия E[f] = hv, где v – частота электромагнитных колебаний. Излучение фотона атомом – дискретный акт; стало быть, энергия эта по закону сохранения должна быть постоянна. Но о кванте h так сказать нельзя, „всемирное“ постоянство его не доказано.

Тогда для разных мест во Вселенной с различными значениями h[i] справедливо уравнение:

E[f] = h_1 × v_1 = h_2 × v_2 =… = h[n] × v[n] = const. (1a)

Из него и следует, что фотон, возникший в местах, где h_1 > h_0 (здешнего), прибудет сюда с частотой v_1 < v_0 (для «местных» таких же фотонов); т. е. смещенным в красную сторону, как будто с самого края разлетающейся Метагалактики (от квазаров). Фотон же из мест с h_2 << h_0 будет смещен по частоте v_2 >> v_0 в фиолетовую сторону, даже в ультрафиолетовую вплоть до рентгена – без участия нейтронных звезд. То есть (1а) без преувеличения можно назвать уравнением иной картины мира – картины Вселенной без квазаров, черных дыр, нейтронных звезд и прочих научно-фантастических монстров. Вместо них – области НПВ, неоднородного пространства-времени. И они-то окажутся наиболее типичными».

Из брошюры д. ф.-м. н. В. В. Пеца «К теории материи-действия.

(Обобщение на случай переменного кванта h)»

I

Невысокий плотный мужчина в темном пальто с поднятым каракулевым воротником, в пегой пыжиковой шапке неспешно шагал через заснеженное, изрытое ямами поле. Позади остались девятиэтажные корпуса жилмассива, слева виднелись дощатые заборы и одноэтажные дома среди голых деревьев, справа дымящейся серо-стальной лентой вилась в сторону города река Катагань. На этом берегу ее, на разбитом обледенелом шоссе ревели самосвалы и грузовики.

Ему тоже следовало бы добираться по шоссе, так объяснили: шагайте, пока не упретесь в проходную. Но там было шумно, противно: под ноги смотри, от машин уворачивайся – и оглядеться некогда. Валерьяну же Вениаминовичу на первый раз хотелось именно осмотреться внимательно и не торопясь; впоследствии, он это понимал, такая возможность, появится не скоро.

Поэтому он как слез с автобуса, так и повернул прямо в поле. Заблудиться он не мог, ориентир был перед глазами: шесть пар цеплявшихся за тучи голубых аэростатов по краям да четыре, еще выше их, в центре, держали незримый издали проволочный шатер. Сам Шар на фоне серого зимнего неба был виден неясно – только темнело его ядро и мутная щетина далекой лесополосы за ним была в этом месте как бы вмята. Сначала Пец шел по нетронутому снегу – благо неглубокому, в ботинки не набивался; затем набрел на тропинку среди ям. Впереди по правую сторону нервно фырчал канавокопатель, дальше рабочие с помощью автокрана выкладывали в нитку трубы. «А работы-то развернулись», – с некоторой ревностью отметил он.

…Не без душевного трепета – хоть и останавливаясь, чтобы не спеша и внимательно обозреть местность, стараясь не особенно глазеть издали на то, что видел на многих снимках, – но не без душевного тем не менее трепета приближался Валерьян Вениаминович к объекту, работами в котором ему отныне надлежало руководить. Поднявшаяся после укрощения Шара шумиха поначалу задела Пеца только краем, приятным краем. Его теория была упомянута в сообщении ТАСС и, более развернуто, в статьях центральных газет. (Не обошлось и без курьезов: одна газета, не разобравшись, известила мир, что Шар создан катаганскими инженерами по теории и замыслу профессора Пеца.) Его тощая ротапринтная брошюра была немедленно перепечатана в одном научном и двух научно-популярных журналах. Ученый совет Саратовского университета выдвинул его кандидатуру в члены-корреспонденты Академии наук, и на днях он узнал, что избран единогласно. Были и звонки из редакций, приглашения выступить по радио и телевидению, приезжали на кафедру и домой брать интервью… Словом, было все, что еще лет десять назад доставило бы ему искреннее удовольствие.

Но главное было не это. Главным было то, что его «теория» – в уме и сейчас именовал он ее именно так, в кавычках, – его игра ума, на которую он не тратил много сил, подтвердилась. И еще как! «Ну а этому-то ты рад?» – спрашивал он себя. И как ни копался в душе – выходило, что не очень. Скорее, было не по себе, проявлялась озабоченность: не породит ли это проблем больше, чем разрешит?.. Потому что проявил себя слепой случай, стихия: блуждал в просторах Вселенной сгусток уменьшенных квантов, увлекаемый и отталкиваемый разными сочетаниями электрических полей туманностей и звезд, оказался вблизи Земли, потом – вблизи какой-то прорехи в слое Хевисайда, в прошлом году активного Солнца они были часты. Попал в атмосферу, приблизился к почве, начал куролесить. Точно так Шар мог оказаться вблизи Венеры, Плутона, Марса, у иной звезды… Слепая стихия, от которой никогда не знаешь, чего ждать!

За пятьдесят пять лет жизнь изрядно помотала Валерьяна Вениаминовича, не раз переворачивала его с боку на бок, роняла с высот в каменистые низины. У него были основания не любить стихии. Беспризорник, потерявший в двадцатом году родителей, затем детдомовец, он бедовал со страной и рос со страной. Только выправился, окончил рабфак, затем институт, начал достаточно, чтобы одеться и есть досыта, зарабатывать, – война. Командиром взвода связи на Западном фронте, который был чем угодно, только не фронтом, попал в окружение в болотах Полесья, а затем, больной и истощенный, оказался в плену. Пропадал за колючей проволокой; немного придя в себя, бежал; был пойман, доставлен обратно («в состоянии пониженной трудоспособности», как сказано в сопроводительной бумаге немецкой полевой жандармерии) и отправлен в спецлагерь Вестербрюкен «на обработку». С двумя заключенными бежал и оттуда, на сей раз удачно. Пробрался в оккупированную Белоруссию, нашел партизан, голодал и мок, подрывал и мерз, убивал и был ранен.

Кончилась война, вернулся в физику. Но из-за пребывания в плену к серьезным экспериментальным работам не дали допуска; путь был открыт только в теорию. Как ни странно, но именно в теории поля, отвлеченной тогда области матфизики, у него прорезались способности, получились результаты – так что в этом случае стихии вроде бы вынесли Валерьяна Вениаминовича на хороший путь. Успех, впрочем, был умеренный: кандидатская диссертация и место ассистента на кафедре физики в Харьковском технологическом. К тому же началась кампания «русского приоритета». Он был самый что ни на есть русский и всегда за – но ершист, горяч, верил в немедленную справедливость, не страшился вступать в спор, в том числе и с начальством, и на рискованные темы. Декан факультета обвинил его, что в диссертации он протащил реакционную общую теорию относительности Эйнштейна и идеалистические взгляды Дирака, а заодно – используя фамилию и не совсем рязанскую внешность Валерьяна Вениаминовича: прямой нос, черные в то время волосы, крутой, выразительной лепки лоб, четкий подбородок – и в том, что он скрывает свою национальность. Уволили. Пец подал в суд. Суд после разбирательства склонялся восстановить. Тогда декан встал и сказал:

– Товарищи, у нас закрытая тематика. Как мы можем держать на кафедре человека, который дважды бежал из лагерей?!

За что Валерьян Вениаминович, поддавшись порыву (опять стихии!), тут же в кровь разбил ему физиономию, тем доказав, что держать такового Пеца на факультете действительно не следует.

Уехал с женой в Алма-Ату, где с научными кадрами было туго и к тонкостям не придирались. Там написал докторскую диссертацию, преподавал, прошел по конкурсу на заведование кафедрой в пединституте в Самарканде, перебрался туда. Он был лекарством для души – древний, видавший все и переживший все, мудрый и скептический Восток. Валериан Вениаминович отошел, увлекся горным туризмом, древнеиндийской и древнекитайской философиями и даже полюбил наконец свою теоретическую деятельность – скорее всего, за отрешенность ее от жизненной суеты. На суету уже не доставало ни охоты, ни сил.

Теория пространств с меняющимися квантами h была его увлечением последних лет, сначала в Самарканде, потом в Саратове, куда пришлось перебраться из-за ухудшившегося здоровья жены. Он строил эту «теорию» дома, после лекций и кафедральных дел, строил для себя, для души, не рассчитывая на признание и резонанс; даже приговаривал, адресуя себе слова, которые в «Ревизоре» городничий высказал зарвавшемуся Держиморде: «Не по чину берешь!» Действительно, не по «чину» ему, скромному провинциальному профессору, была эта сверхидея для корифеев. Но что поделать, если она пришла в голову именно ему и если в работе над ней он более всего чувствовал себя человеком! С результатами он знакомил только немногих людей, чье внимание ценил. Один из них, доцент кафедры астрофизики Варфоломей Любарский, хоть и оспаривал многое, но все-таки подбил Пеца размножить рукопись на университетском ротапринте: не пропадать же работе!

Корнев в разговоре со Страшновым, пожалуй, напрасно аттестовал теорию Пеца как «сумасшедшую». То есть применительно к самим идеям может быть и так, но по отношению к автору ее – ни в коей мере. Напротив, эта теория выражала совсем другие черты Валерьяна Вениаминовича: основательность и скептицизм. Взгляд, что «мировые постоянные» не всегда и не всюду постоянны, безусловно, излишне волен для присяжного физика и преподавателя – но для материалиста-диалектика естественен: все меняется. Основательность же вообще была созвучна натуре Пеца; недаром и в художественной литературе он наиболее ценил сочинения великих романистов, умевших так развернуть, исследовать и исчерпать тему, что другим ничего не оставалось прибавить. По этой же причине, когда начала приобретать сторонников в физике идея «материи-действия», он не устремился вместе с другими – в жажде опубликоваться и снискать – на верхние этажи строящегося здания новой теории, а начал придирчиво простукивать у этого здания фундамент и стены: а глубоко ли? а прочно ли? а не выйдет ли так, что пока этажей мало, идея-фундамент держит, но как нагромоздится большое скопление фактов и несогласующихся выводов – трещина, авария, обвал? Кризис физики. И ничего, хорошо даже, что его обобщение на случай переменного кванта пока не злободневно: можно работать спокойно, не насилуя мозг и душу гонкой, подгонкой и сиюминутным соответствием. Когда-нибудь и эта проблема всплывет, окажется злой. Потомки скажут спасибо.

Валерьян Вениаминович и в мыслях не держал, что проблема окажется злой при его жизни. Да еще так всерьез. Ну пусть бы обнаружили в галактических просторах, в звездах какие-то там спектральные феномены, которые только и можно объяснить через изменение кванта h; или в сверхускорителях что-то такое мелькнуло… И того и другого хватило бы за глаза и для признания, и для шумихи, для избрания в Академию – и, главное, ни к чему особенному не обязывало бы. А тут: громадный Шар, с одной стороны, опасный катастрофами, а с другой – пригодный для устройства в нем целого НИИ… Вот что всегда настраивало Пеца против стихий, так это отсутствие у них чувства меры.

II

84-й день Шара: 25 декабря, 12 час 1 мин

Задумавшись, Валерьян Вениаминович не сразу осознал, что шагает с некоторым усилием и наклонясь вперед, будто поднимается в гору. Он остановился, огляделся: да, теперь он шел в гору, хотя минуту назад никакой «горы» перед ним не было. Серо-желтые дома массива переместились вниз, снежное поле накренилось; два ближних аэростата грушевидно исказились и нависали над ним. Пец вернулся метров на пятьдесят назад, наблюдая, как все восстанавливается в горизонтальной плоскости и в обычных пропорциях: снова зашагал к эпицентру, туда, где снежное поле разлиновали косые штрихи и столбы проволочной изгороди. Вскоре он ощутил, что в корпус ему ударяют время от времени мягкие, но плотные порывы ветра, а земля под ногами слегка покачивается.

«Порывы – это перекачка, понятно. А почву что шатает?.. Внешний ветер отдувает аэростаты, смещает сеть и Шар – и меняется вектор гравитационного поля?.. Но почему около Шара искривляется поле тяготения?! Не понимаю».

Валерьян Вениаминович поднял голову, следя за стальным канатом, уходившим откуда-то справа в серую мглу. «Этот инженер остроумно придумал – заэкранировать Шар сетями и держать его, как бычка на веревочке. Но что ни говори, а его сети экранируют предсказанное мною электрическое поле без заряда, от переходной области НПВ. С этим полем у меня здорово получилось, есть чем гордиться! Другие свойства пространства-времени с меняющимися квантами предугадать легко, любой бы дошел, а вот поле, обнаруженное по знаменателю формулы, – это не на поверхности. Высокий теоретический класс!» У него поднялось настроение. Изгородь приблизилась. Пец прочитал фанерное объявление на столбе:

ВНИМАНИЕ!

ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА!

Проход строго воспрещен! За нарушение – штраф

Рядом в колючей проволоке зияла метровая дыра. В нее и вела тропинка. Валерьян Вениаминович пригнулся и осторожно, чтобы не зацепить пальто, пролез. «Исторический момент, – иронично отметил он. – Первооткрыватель Шара проникает в Шар».

Распрямился, сделал шаг; его качнуло. Пец остановился, осмотрелся – и почувствовал головокружение. Мало того что оставшиеся позади дома, шоссе, река оказались глубоко внизу и как-то расплылись, сделались туманно-серо-желтыми, но и снежное поле впереди, еще секунды назад поднимавшееся в гору, теперь загибалось вниз – чем дальше, тем круче. Ушло вниз и далекое ярко-оранжевое игрушечное зданьице в два этажа, с сарайчиками-ангарами возле, со строящейся поодаль кривой кирпичной трубой и фигурками рабочих около. Справа и слева местность тоже заваливало. Валерьян Вениаминович стоял, будто на пятачке, на вершине. Он сделал шаг, другой – и чуть не упал. Идти было невозможно: это для глаз все впереди уходило вниз, а искривленное в сторону Шара тяготение выворачивало местность по-прежнему «вверх», на подъем. Зрительные ощущения Пеца вступили в болезненный спор с чувством равновесия: глаза заставляли корпус откидываться назад, а для шага надо было податься вперед.

«Что за чепуха! – Пец двинулся, сердясь на себя. – Ходят же люди, вот и тропинка – а я что за цаца!»

В этот момент дунул ветер. Воздух шатнул Валерьяна Вениаминовича, взметнул порошу; качнулась под ногами тропинка. Он увидел, как предметы по сторонам заколыхались, будто были погружены в прозрачное желе. «Ну и ну!..» Он сделал еще несколько шагов, балансируя руками. Снова качнуло местность. Поле перед ним с каждым шагом запрокидывалось круче. «Все правильно, я прохожу область краевых искажений».

Но он ее не прошел, эту область. Тело взмокло, желудок вел себя самостоятельно, ноги дрожали, сердце замирало – все признаки укачивания. Пец опустился на снежный холмик: пейзаж вокруг сразу выровнялся, сделался почти нормальным. «Ну ясно, – он снял шапку, подставил ветру разгоряченную голову, – у почвы кванты почти обычные, а чем выше, тем они мельче, искажения сильнее. Здесь хорошо бы иметь глаза на ногах…»

Через минуту он пришел в себя, встал. Впечатление было необыкновенно сильным: он будто воспарил над накренившейся и завернувшейся краями вниз местностью. Пришлось обратно сесть.

Валерьян Вениаминович чувствовал растерянность и унижение. «И стыдно, и смешно, и ноги не идут… первооткрыватель! Еще покачивания эти – неужели нельзя было жестче натянуть канаты?.. И ведь я все фокусы НПВ понимаю. До чего, оказывается, ничтожно мое теоретическое знание, если по ощущениям я переживаю то же, что пережила бы забредшая сюда корова! Да корове и легче бы пришлось – у нее четыре ноги, глаза ниже. Что же мне, к подчиненным на четвереньках добираться?!»

Он рассердился всерьез, поднялся, глядя только под ноги. «Ну, хватит, возьми себя в руки, директор! Хорошо еще, не видит никто. Я действительно знаю, что все это иллюзии неоднородного пространства, нет здесь ни провала, ни подъема. Я знаю и больше, что необязательно знать в однородном мире: пространство вокруг меня и во мне, во всем – мощная упругая среда, воспринимать как реальность надо не пустячные неоднородности в ней – домики, поле, деревья, канавы, – а его самое. Пространство-время. Я в нем – как рыба в воде. Ну, вперед!»

Он зашагал – сначала балансируя руками, потом ровнее, спокойней. Обморочно покачивалась окрестность, кривлялись контуры строений, изгибалось поле… Но реальность была вокруг и в нем – основная, постигаемая рассудком реальность. Вскоре идти стало почти так же легко, как и перед Шаром.

«А что? – сказал себе Валерьян Вениаминович, отирая платком лицо. – Ты полагал, что если прошел войну, сделал научную карьеру и сочинил теорию, то уже познал жизнь? Нет, похоже, это еще впереди».

Вдали на тропинке показался человечек; он шел, быстро-быстро перебирая коротенькими ножками. «Еще исторический момент: встреча с первым сотрудником!» Завидев Пеца, человек остановился, поглядел по сторонам, снова двинулся вперед, ненатурально быстро вырастая в размерах. Его тоже пошатывало на ходу.

Вблизи первый встречный сотрудник оказался приземистым мужчиной в зеленой армейской стеганке, в сапогах и в кубанке с синим верхом; через плечо был перекинут бунт ВЧ-кабеля в голубой хлорвиниловой оболочке. Из-под кубанки выбилась рыжеватая челка. Рыжими были и брови, и короткие щетинистые усы на обветренном докрасна лице. Голубые глазки недобро и настороженно глянули на Валерьяна Вениаминовича. Сотрудник явно был не в восторге от исторической встречи, хотел пройти мимо. Но Пец его остановил:

– Это куда же вы несете?

– А вам что за дело? – сипло сказал сотрудник.

– А то, что материальные ценности надо выносить через проходную. И по пропуску.

– А может, он у меня есть, пропуск. А так мне короче.

– А есть, так покажите, – с нарастающим отвращением к диалогу потребовал Пец.

– Чего-о? – Мужчина взглянул, будто примериваясь. – Да кто ты такой?

– Директор новый. Так как насчет пропуска?

– Директор… – В голубых глазках сотрудника возникло смятение. Какой-то миг он колебался, не свалить ли ему Пеца ударом кулака и не кинуться ли в бег. Но понял, что влип, раскис лицом и голосом. – Товарищ директор, так я ж… так мне же разрешили…

– Ну ясно! – Теперь и у Валерьяна Вениаминовича был такой вид, что сам, того и гляди, врежет. – Поворачивай. Неси обратно, ну!

Мужчина понуро брел впереди, бормотал:

– Вот тебе и на… так ведь я же ж в первый и последний раз!..

Пец шагал за ним молча, только в уме матерился так густо, как не приходилось с военных времен.

«Ну, начинается научная работенка, и в бога, и в душу, и в печенку!.. С первым успехом, товарищ член-корреспондент: несуна поймал, распротак!.. Засужу шельмеца, чтоб другим неповадно было. Ах, не следовало соглашаться на директорство! Завом теоретического отдела или там замом по науке – это пожалуйста. А ведь теперь надо быть и недреманным оком, и погонялой, и пробивным дядькой – кем угодно, только не глубоко мыслящим исследователем».

– Иди, не озирайся! – рыкнул он на сотрудника, который оглянулся, хотел что-то сказать. – Как фамилия, кем работаешь?

– Ястребов я, механик-монтажник. Я ж не на продажу, товарищ директор! – запричитал тот сипло. – Я ж для себя… И он списанный, этот кабель, еще от авиаторов остался. В конце концов, я мог и иск предъявить, мне советовали: разве для того я отвалил семь сотен за телевизор, чтобы он из-за вашего Шара ничего не показывал? У соседей через два двора показывает, а у меня ничего. Вот и хотел нарастить антенну, отвести ее в сторону…

«Хм, еще один фокус Шара: радионепрозрачность. С чего бы?..»

– Где живешь?

– Да вон там, на Ширме, – обернувшись, указал вдоль тропинки механик. – А телевышка как раз за Шаром.

«Это непонятно. В Шаре пространство как пространство, вышка остается в пределах прямой видимости, радиоволны должны проходить. Ну, в пути до центра Шара они сокращаются – так ведь затем удлиняются, все симметрично. Или там, в глубине, есть что-то, что отражает?.. Непохоже».

Дальше шли молча, все внимание отнимала дорога: путь преграждали многочисленные трубы, выложенные в разных направлениях, выгнутые, сваренные. Так они приблизились к сарайчикам, которые оказались не такими и маленькими: полутораэтажные строения с арочными крышами.

«Ремонтные ангары для легких самолетов», – понял Пец.

Из ближнего донесся визг циркулярной пилы, из соседнего – стук движка; там вспыхивали голубые блики сварки.

За ангарами находился двухэтажный дом, который издали казался ярко-оранжевым; он был из красного кирпича. Крышу его венчала метеобашенка с флажком и стрелкой ветроуказателя. Флажок висел на нуле, только изредка колебался. Площадка перед домом была заставлена контейнерами, ящиками, снег истоптан.

Пец остановился, огляделся: окрестность отсюда заваливалась равномерно во все стороны. Над головой висела тьма с сумеречно серыми краями.

Механик Ястребов стоял рядом, опустив голову, – переживал. Валерьян Вениаминович задумчиво глядел на него. Тот поднял глаза, криво усмехнулся: мол, что ж, теперь воля ваша.

– Ладно, – молвил Пец, – отнесите кабель на место, и на первый раз все. Не вас пожалел, не хочу с этого начинать. А еще замечу – безусловно, под суд. И это припомню. Ступайте.

– Спасибо, ой, спасибо вам… не знаю, как вас?

– Валерьян Вениаминович.

– Ой, спасибо, Валерьян Вениаминович! Да я ж никогда и ничего!.. – Механик радостно направился к ангару.

А Пец – смеясь в душе над собой: сибарит, ушел от скандала, нервы свои пожалел… – вошел в здание.

III

В коридоре первого этажа гуляли сквозняки, пахло маслом и горелой изоляцией; где-то гулко били по железу. На втором этаже было чище, уютней. Обшарпанные дерматиновые двери украшали новенькие таблички: «Бухгалтерия», «Главный энергетик», «ПКТБ», «Директор» (Пец подергал дверь: заперта), «Отдел снабжения». Из-за последней двери слышался нестройный гул.

Валерьян Вениаминович вошел – прямо в галдеж, перемешанный с сизым дымом. В обширной, на три окна комнате людей было не так и много, но все они – и сидящие за столами, и стоящие возле – переговаривались.

– Альтер Абрамович, когда же придут ртутные вентили? Ведь разнарядка давно утверждена!

– Мы запрашивали Дубну. Обещают во втором квартале.

– Послушайте, или мне курированием заниматься, или мне снабжением!..

– Надо ставить вопрос перед Вериванной, а Вериванна…

– Если во втором квартале, так вполне могут и тридцать первого июня отгрузить.

– Да в июне тридцать дней, побойтесь Бога!

– При чем здесь Бог, о чем вы говорите! Они все могут.

– Э, что Вериванна! Надо ставить вопрос прямо перед товарищем Документгурой. А уж товарищ Документгура…

«Ну, шарага!.. – прислоняясь к косяку, смотрел Пец. – Как ни в чем не бывало… А чего ты ждал? Чтобы они обсуждали здесь теорию неоднородных пространств? Снабжение – всюду снабжение, действительно, могут и тридцать первого июня отгрузить».

Троекратно с непривычной размеренностью прозвенел телефон. Грузный мужчина со скульптурным профилем римлянина и скептическими еврейскими глазами взял трубку:

– Давайте, жду… Рига? Алло, Рига!.. Здравствуйте, товарищ Коротков. Почему не отгружаете нам высоковольтные трансформаторы?.. Как кому, как куда! В Катагань, в филиал Института электростатики, заказ номер двести одиннадцать… Что? Ничего не понимаю. Тише, товарищи, я с Ригой разговариваю!

В комнате стихли.

– Мы давно вам перечислили все сполна, – упрекал мужчина собеседника в Риге дребезжащим баритоном, – а вы… Что-что?.. Бог с вами, товарищ Коротков, какая я девушка? С вами говорит заведующий отделом снабжения Приятель, мы же не первый раз беседуем. Что?! Вы не Коротков, вы его секретарша? Коротков будет через час?.. – Он с отвращением бросил трубку. Кто-то фыркнул. Кто-то сочувственно покачал головой.

«Ага, – приободрился Пец, – специфика все-таки себя показывает!»

– Невозможно работать, – сказал Приятель плачущим голосом. – Ну просто совершенно невозможно работать! – Он поднял глаза к двери, увидел кого-то входящего. – Александр Иванович, как хотите, но я в таких условиях бесперебойного обеспечения не гарантирую. Невозможно вести переговоры с поставщиками! Я ему, понимаете, о трансформаторах, а он: «Не щебечите, девушка!» Это я девушка, я щебечу. И в заключение оказывается, что баритон, который я принял за коротковский, принадлежит его секретарше, у которой на самом деле дискант. Как вам это понравится?

Валерьян Вениаминович оглянулся: рядом стоял рослый шатен с веселыми глазами и прямым мужественным носом; слушая снабженца, он обхватил нос пальцами, будто доил, потом отпустил; борт синего пиджака украшала красно-белая колодочка. Вот он какой, Корнев!

– Спасение утопающих, Альтер Абрамович, – сказал шатен, – как известно, дело рук самих утопающих. Доставайте скорее инверторы. Сейчас мы в зоне двукратной деформации, и то трудно общаться с внешним миром. А проникнем в десятикратные и выше, – там будут диалоги уже не баритона с дискантом, а инфразвука с ультразвуком. Без инверторов онемеем!

– Инверторы? – поинтересовался Пец. – Это вроде телемониторов, которые моменты забития гола растягивают?

– Да, только эти проще, для телефона. Те тоже привлечем, без телевизионного контроля здесь не обойдешься, – ответил Корнев, внимательно взглянув на Пеца. – А вы, простите, кто и к кому?

– К себе… и к вам. – Валерьян Вениаминович представился.

– О, я вас второй день выглядываю! Вот вы какой!

Рукопожатие. Корнев повернулся к сотрудникам.

– Минуту внимания, товарищи! Как вы знаете, с нового года мы больше не филиал ИЭ, а самостоятельный НИИ НПВ, Научно-исследовательский институт неоднородного пространства-времени. Позвольте представить вам человека, о котором вы, несомненно, слышали: Валерьян Вениаминович Пец, член-корреспондент Академии наук, теоретический первооткрыватель Шара и – директор нашего института!

Это было сказано звучным торжественным голосом, пожалуй, даже излишне торжественным – потому что все, кто сидел, встали, а те, кто стоял, выпрямились. Пец, обходя снабженцев и пожимая с бормотаньем «Оч-приятно!» их руки, чувствовал себя стесненно.

Глава 7

Толчок в определенном направлении

– Ты чего меня ударил

балалайкой по плечу?

– Я того тебя ударил:

познакомиться хочу.

Фольклор

I

На самом деле Корнев был настроен далеко не радушно. Успех развращает даже скромного. Когда же человек сам жаждет погрязнуть в славе, искуситься властью и влиянием, погрузиться в пучину почитания, если он уже слегка вкусил – в самый раз для возбуждения аппетита – этих плодов, то для него оказывается серьезным ударом, когда обстоятельства и люди (главное, люди все эти!) отодвигают его в сторону. «Обошли!» – так воспринял Александр Иванович весть, что директором нового НИИ назначен Пец, а его кандидатура предполагается на должность главного инженера. Нет, вы подумайте: Пеца, не глядя, ставят директором, а он, человек, понявший Шар, захвативший его и доставивший из дебрей к городу, только предполагается на вторую должность! А кто откопал этого, извините, Пеца, как не он? Кто бы его знал по репринтной брошюрке! «Выходит, мавр сделал дело – мавр может удалиться? Ну, люди!.. И ладно, и пожалуйста, могу вообще уйти к чертям, вернусь в ИЭ – посмотрим, как тут управится этот профессор, будет ли себя не жалеть, вникать в каждую неувязку! Конечно, там, наверху, академикам в рот смотрят… Еще пожалеют!»

И хотя сознавал Корнев, что никудашеньки он от Шара не уйдет, за уши не оттянешь его от Шара, да и быть главным инженером ничем не хуже, чем директором (кто реально окажется хозяином, вопрос больше характера, чем статуса), но сам факт, что вышло не по его, не как он представлял в мечтах, всколыхнул в нем волну самоутверждения. Так бывало всегда: вернули статью или заявку на изобретение, не повысили в должности, когда ожидал, или – это еще в студенческие годы – отвергла девушка… И всякий раз он разочарованно и зло мечтал, что все равно добьется, возвысится, совершит – и уж тогда!.. О, тогда они (или он, или она – все противоставшие) пожалеют, будут искать его расположения. А уж он… и так далее. Конечно, эти чувства быстро проходили. И если случалось, что он потом оказывался прав делом и мыслью, достигал, совершал и возвышался (а так случалось не раз), то эти злые мальчишеские мечтания – повыламываться и благородно посчитаться – Александр Иванович никогда не исполнял, ибо глупость их была очевидна. Но и они были стимулом его действий.

(И не знал, кстати, Корнев, что не академики, которым «наверху в рот смотрят», продвинули В. В. Пеца в директора, а сработал все его лучший друг Виктор Пантелеймонович Страшнов. Он сам слетал в Саратов, познакомился с Валерьяном Вениаминовичем, убедился в его авторитете и положительности – и продвинул кандидатуру Пеца через Академию наук и ЦК.)

К моменту прибытия Пеца чувства Александра Ивановича почти пришли в норму. Осталась настороженность, опаска уронить себя; разумеется, было и холодное уважение к теоретической мощи профессора. Но более всего он был озабочен тем, чтобы направить развитие работ в Шаре в то русло, которое наметил и начал прокладывать.

Они разговаривали сначала в кабинете, потом прогуливались по территории; Александр Иванович показывал Валерьяну Вениаминовичу, где что есть, что как делается… У Пеца был свой план освоения Шара, умеренный академический план: сначала изучить возможность жизни и работы людей в НПВ – постепенно, начиная от внешних слоев; исследовать свойства Шара (напряженность электрического поля, градиенты неоднородности, гравитационные искажения…). Для этого следовало организовать небольшой, сотрудников на двести, институт с мощным теоретическим отделом и вспомогательными, преимущественно измерительными лабораториями. После фундаментальных исследований – эдак года через три-четыре – можно дать рекомендации и для практического использования Шара. Но то, что он узнавал от Корнева, сокрушало его планы и портило настроение.

Факт разрушения Таращанска, печальный сам по себе, для развертывания работ в Шаре обернулся несомненным благом: явление следовало принимать всерьез. Были выделены немалые суммы, открыт доступ к лимитированным материалам, изделиям – и это даже в текущем году, не дожидаясь начала нового. Соответственно, и Корнев не стал медлить, дал работу проектировщикам и строителям, загрузил заказами заводы, вступил в договорные отношения с серьезными организациями… Александр Иванович не спешил информировать Пеца о договорах, откладывал это напоследок. Но они как раз подошли к участку, огороженному забором с колючей проволокой по верху; за забором слышалась строительная деятельность и лаяли собаки.

– А здесь что – питомник? – недоуменно спросил Пец. – Ускоренное выращивание чистопородных гончих?

– Н-нет, – с заминкой ответил Корнев, – здесь будет лаборатория ускоренных испытаний бортовой аппаратуры. По хоздоговору с предприятием РК-четырнадцать.

– РК-четырнадцать… то самое, ракетно-космическое?

– Да.

– И на какую сумму договор, на какой срок?

– На семьдесят пять миллионов, на три года.

Пец только крякнул и не нашелся, что сказать.

– Оказывается, надежностные испытания сильно тормозят их разработки. Многие системы надо годами проверять в тяжелых режимах, прежде чем пускать в серию. Вот они и закупили наше ускоренное время наперед.

Собаки бодро лаяли, оповещая, что здесь секретный объект, на который они – рр-гаф! – ни одного шпиона не пропустят.

– Собак сами добывали? – хмуро поинтересовался профессор.

– Нет, заказчики привезли. И строят сами, материалы их…

В интонациях Корнева сквозило удивление, что Пец не одобряет сделку. А Валерьян Вениаминович был наслышан об этой фирме, об ее умении накладывать лапу, действуя деньгами – либо через правительство. «Не клевал тебя, парень, жареный петух, – думал он. – Подомнут – и прости-прощай широкие исследования! Ну, это мы посмотрим. И собак надо убрать». У него была застарелая, от времен, когда его ловили после побега, нелюбовь к охранным овчаркам.

Они направились к краю зоны, в сторону кирпичной трубы. Корнев шагал широко и вольно – привык. Валерьян Вениаминович делал каждый шаг с опаской, косился на дико искривленные пейзажи «внизу». Раздражение его возрастало: выходит, без него его женили – да еще на такой фирме! Вот и прикидывай: опротестовать договор – хлопотно, исполнять – может выйти еще хлопотнее. Но исполнять – все-таки дело, а отказываться – скандал, склока, испорченные отношения… Черт знает что!

– Хорошо. – Пец решил переменить тему. – Какая здесь закономерность уменьшения кванта h с высотой?

Вопрос был прямой, как на экзамене. И Корнев почувствовал себя студентом на экзамене, студентом не из успешных. Он совсем упустил из виду этот чертов квант.

– Квант h… мм… ну, чем выше, тем он меньше, – сказал он.

– Какие величины вы измерили? – не отставал профессор.

– Мы измерили… мы, Валерьян Вениаминович, измерили нечто большее, чем величину h, – бодро ответил Корнев. – Мы сняли барометрический закон по высоте, интересный вышел закон. С его помощью промерили изменение темпа времени до километровой высоты. Ну а темп легко пересчитать и в квант…

Тут он по неуловимым признакам почувствовал, что внимание Пеца стало неодобрительным. «Нет, это не тот человек, которому стоит забивать баки. Надо начистоту».

– Не буду темнить. Валерьян Вениаминович, – вздохнул он, забирая нос в ладонь, – не мерили мы этот квант действия. У нас никто не знает, как его мерить.

– Вот это да! – Пец так и стал, подняв голову. – Нет, это бесподобно! А как же вы давали информацию ТАСС и газетам о соответствии моей теории? А если здесь вообще нет изменений кванта действия, что-то иное?

– Да что может быть иное, все сходится!

– Мало ли – сходится… Природа не очень-то милостива к кабинетным умствованиям. Не измерить за три месяца… ну, знаете! Ладно, – Валерьян Вениаминович снова сдержал себя, – расскажите, что вы измеряли и как.

Корнев рассказал, как они запустили в глубину Шара аэростат с барометрическим самописцем, датчиком сигналов, отсчитывали по длине вытравленного каната высоту, соотносили с ней присылаемые приборами по кабелю импульсы. Давление воздуха здесь распределено не так, как в атмосфере: до тысячи четырехсот физических метров убывает явно быстрее, а далее слабо меняющееся высотное разрежение. Время на высоте в полкилометра ускоряется примерно в сто пятьдесят раз, на восьмистах метрах – в три с лишним тысячи раз…

– Словом, ускоренного времени там завались… – Рассказывая, Корнев присел, вычертил пальцем на снегу кривую барометрического закона в декартовых координатах, кривую ускорения времени. Пец наклонился, смотрел. – Кроме того, мы поднимались на вертолете – до упора, на полтора километра. Выше винт не тянет, воздуха мало.

– И что там? – нетерпеливо спросил Пец.

– Пространства тоже хоть отбавляй. Степень неоднородности на всех высотах умеренная, работать можно.

– А еще выше?

– Там – тьма. Сквозь нее, как мы ни глядели, ничего не просматривается: ни сеть над Шаром, ни аэростаты, ни небо.

– То есть вы полагаете, там есть что-то непрозрачное?

– Вероятно. Какая-то черная муть.

– Муть? Не тело?

– Не похоже на тело. Понимаете… – Александр Иванович в затруднении «подоил» нос, – если присмотреться, замечаешь какие-то мерцания. Искорки, светлячки, блики… они мелькают быстро и едва различимо.

– И летчик видел?

– Да.

– Значит, не иллюзия. Что-то там есть.

Валерьян Вениаминович спрашивал, слушал, вникал – и отходил. Поначалу Корнев так ему не понравился: самоуверенной бойкостью, договором этим самозваным на семьдесят пять миллионов, а в особенности тем, что не провел азбучные измерения кванта действия, – что он решил отрицательно ответить на вопрос, поставленный ему Страшновым: подойдет ли Корнев в качестве главного инженера? Какой-то оголтелый авантюрный практицизм… Но постепенно он понял, что это вовсе не практицизм околонаучного выжиги – иное. «Надо же, запросто поднялся в вертолете на полтора километра в НПВ. Дело, равное выходу в космос: кто знает, что там такое?.. И проблемы, можно ли жить и работать в Шаре, – для него не существовало с самого начала. Разумеется, можно! И в теорию мою он поверил крепче, нежели я, – зачем ему еще эти кванты мерить?.. Нет, его прыть не от спекулянтского духа, скорее от поэтического жара души. Такому и было по плечу блистательное овладение Шаром, я бы не сумел…»

– А кванты действия по высоте, – въедливо сказал он, – необходимо измерить. Не откладывая. Хитрого ничего нет, в университете на кафедре физики наверняка есть стенд или даже переносной прибор, надо одолжить или скопировать. Это же скандал!..

II

Труба воздвигалась у северного края зоны. Здесь заметно покачивало. Трудились четверо. К Корневу подошел бригадир – пожилой худощавый мужчина в запачканной раствором брезентовой куртке и в шапке-ушанке.

– Александр Иванович, – сердито сказал он, – вы только поглядите, что у нас выходит. Сколь работаю, такого не бывало!

Они подошли к лесам. Трубу выгнали метров на двенадцать, и простому взгляду было заметно, что она искривлена, склоняется к эпицентру. Бригадир взобрался наверх, вытащил из кармана бечевку с грузилом:

– Смотрите, Александр Иванович, по отвесу.

Верно, бечевка искривилась точно по стенке трубы. Бригадир переместил отвес на выпуклую сторону – бечевка повторила кривизну и там.

– Правильно, по отвесу, – сказал Корнев бригадиру, когда тот спустился, – возводите дальше, до отметки «тридцать».

– Так ведь обвалится.

– С чего она обвалится, если по отвесу! Я ведь объяснял, здесь такое поле тяготения.

– Кривая, вот и обвалится, – упрямился бригадир, недовольно глядя на Корнева. – Сроду у меня не было, чтоб криво-косо.

– И кирпичи падают, когда ветер, – поддержал его один рабочий. – Дунет – и кирпич валится. И шатает наверху.

– Вот-вот! – снова вступил бригадир. – Не буду я этого строить, не хочу срамиться. Завтра увольняться приду. Это цирк какой-то, а не строительство!

– Ну как знаете, – ответил ему Александр Иванович, – насильно мил не будешь… Молодых надо набирать, – сказал он Пецу, когда они отошли. – Видите, как прежний опыт здесь человека подводит.

Валерьян Вениаминович вспомнил, как час назад учился ходить в НПВ, подумал: «Если начинать с этого, то придется набирать слишком уж молодых». Он оглянулся на кривую трубу.

– Почему Шар искажает поле тяготения, как вы полагаете?

– Как?! – Корнев остановился, выразил крайнее изумление. – Разве из вашей теории это не вытекает? Я ждал, что вы нам объясните!

Это был реванш за кванты. Пец понял, улыбнулся:

– Не вытекает, дорогой Александр Иванович, в том-то и дело, что не вытекает… А для чего вообще эта труба? Для котельной?

Корнев поглядел на него, будто оценивая: сказать правду или воздержаться? Решился:

– А ни для чего. Для приобретения опыта, навыков. И тот объект с собаками сносить будем, не достроив. И наше здание под снос пойдет, и ангары… В самом деле, разве можно здесь, на пятачке эпицентра, делать дела, если и шатает, и отвес кривой, да и места мало? Только для пробы, наловчиться работать в неоднородном мире. Людям, которые это сумеют, цены потом не будет.

– Потом?.. Хорошо, выкладывайте свой замысел.

– Замысел простой, Валерьян Вениаминович: вверх. Вглубь Шара. Там наше будущее, наши выгоды, результаты… и, видимо, наше понимание его. Для этого, во-первых, аэростаты долой, притянуть Шар накрепко, чтобы он жестко держал себя электрическим полем, во-вторых, здесь, внизу, только коммуникации и энергетика, только вход и ввоз, выход и вывоз. В-третьих… – Корнев загибал покрасневшие на холоде пальцы перед лицом Пеца, – гнать ввысь башню и одновременно, не дожидаясь ее завершения, заполнять отстроенные этажи лабораториями, мастерскими, стендовыми залами, отделами, службами… и там вести работы. Чем выше – тем быстрее, чем выше – тем просторнее. Честное слово, мне не по себе от мысли, что там, – он указал вверх, – вхолостую течет стремительный, час в минуту, а то и больше, обширнейший поток времени. Помните, у Маяковского: «Впрячь бы это время в приводной бы ремень, сдвинул с холостого – и чеши, и сыпь…» А?

Валерьян Вениаминович, заглядевшись на обращенное ввысь вдохновенное лицо Корнева, зацепился за трубу под ногами, едва не упал.

– А трубы эти, – он указал на поле, где лучами и переплетающимися фигурами сходились к центру тонкие и толстые черные стволы со штурвальными вентилями, – тоже для практики, руку набить? Ведь канавы для них не выкопаны, а теперь экскаваторы не пройдут. Не слишком ли дорогое обучение? – Он сегодня будто подрядился снижать корневский пафос.

– Это не для обучения, что вы! – даже обиделся тот. – Трубы будут в земле на нужной глубине, зароет их туда сам Шар. И фундаментный котлован он нам сделает как миленький. Идея согласована с нашим архитектором Зискиндом. Рвал Шар землю по-глупому, пусть рвет и для дела.

– Получится ли? – усомнился Пец.

– Мы слегка пробовали, получается. Ведь самые сильные искажения поля возле металла – и неоднородность пространства, значит, тоже…

Они ходили и говорили, говорили и ходили – под черной тучей Шара, по истоптанному снегу, среди труб, ящиков, сараев-ангаров. Им было о чем поговорить. И о том, что надо Валерьяну Вениаминовичу в ближайшее время провести несколько семинаров по теории НПВ – на них, кстати, выработать и терминологию; и о том, что эскизный проект башни группа Зискинда вот-вот закончит – надо утвердить, строить…; и т. д. и т. п. Работа Корневым была проделана большая – она открывала возможности для еще больших свершений.

И постепенно в обоих вызревало нечто, не высказываемое словами, но важнее слов. Валерьян Вениаминович пропитывался новым делом, проникал в замыслы и душу Корнева. Ему уже казался нестрашным и договор с ракетчиками («Подумаешь, семьдесят пять миллионов – цена неудачного космического запуска!»), интересовал задуманный Александром Ивановичем эксперимент – и вообще он не представлял дальнейшей работы без него, заряженного энергией и идеями. Он поверил окончательно, что движет им не приниженное тяготение к выгоде и успеху, а высокое, артистическое стремление максимально выразить себя, – стремление, от которого у писателей получаются хорошие книги, у художников – картины, у композиторов – симфонии. Корнев, похоже, и был инженером-художником, художником интересного дела.

У Александра Ивановича тоже менялось отношение к Пецу. К концу долгой беседы-прогулки он понял, что встретил человека, абсолютно чуждого всякой сделке – с собой или с другими, все равно; человека, который может поступить с ним и хорошо, и плохо – и всегда будет прав.

III

Они опоздали на совещание ведущих сотрудников, которое сам Пец назначил на 17.00. По своим часам они и пришли в 17.00 – но из-за того, что удалялись к краю зоны, их время отстало. «Вот еще проблема: синхронизация», – подумал Валерьян Вениаминович, раздеваясь.

Из тех, кого ему представил Корнев, только две фамилии что-то сказали Пецу: Зискинд, архитектор-проектировщик («Наш катаганский Корбюзье», – отрекомендовал его Александр Иванович) – худощавый молодой человек в очках на нервном лице, с усиками и длинными черными волосами, которые он откидывал самолюбивым движением головы, и Васюк-Басистов, увлеченный из Таращанска искусителем Корневым и ныне исполняющий обязанности руководителя исследовательской группы, которая пока состояла из него одного. Он вовсе оказался не похож на тот образ удальца и героя, который сложился у Валерьяна Вениаминовича после знакомства с отчетом о таращанской катастрофе: в дальнем конце стола сидел щуплый паренек с тонким лицом, светлыми прямыми волосами и каким-то детским, задумчиво-удивленным взглядом; вел он себя флегматично и стесненно. Казалось удивительным не только, что он проявил отвагу и смекалку в катастрофе, но и то, что он имел жену и детей.

Пец понимал, что от него ждут тронной речи. И он эту речь произнес.

– Сочиняя известную вам теорию, – сказал он хрипловатым баском, – я рассматривал случай с переменным квантом действия как некое исключение и если и допускал, что этот случай реализуется во Вселенной, то тоже как исключение, игра природы. Но вот теория подтвердилась, обстоятельства занесли вас и меня в мир с переменным квантом действия, в неоднородное пространство-время… в мир, где все не так. Здесь кривая сплошь и рядом оказывается короче соединяющей те же точки прямой, тела могут разрушаться не от приложения сил, а от самого пространства, время течет в разных местах различно… и много диковинного нам еще предстоит узнать. И для успеха дел здесь, – Валерьян Вениаминович сделал паузу, обвел взглядом сидевших по обе стороны длинного стола; все внимали, – нам лучше сразу стать на иную точку зрения. Не Шар – игра природы, не наше НПВ диковинно, не мы в исключительном положении. Все наоборот: этот обычный, вне Шара, мир исключителен и невероятен по однородности своего пространства, по равномерности течения в нем времени, по обилию в нем так называемых «мировых констант». Ведь что есть постоянство и однородность, как не частные случаи в мире непрерывной изменчивости? Таким образом, мы будем исследовать, обживать, осваивать более общий случай материального мира, нежели тот, в котором обитали до сих пор и к которому привыкли… – Он снова сделал паузу: ему показалось, что он недостаточно четко выразил мысль; секунду подумал и заключил: – Попросту говоря, наш Шар и обычный мир соотносятся, как уравнение Максвелла с законом Ома.

…Корнев впоследствии, когда они сошлись покороче с Валерьяном Вениаминовичем, не раз поминал ему эту заключительную фразу и даже полюбил начинать с «попросту говоря» самые темные, головоломные суждения. Здесь Пец действительно переборщил, сказалась привычка адресовать слова аудитории близких по квалификации специалистов: для большинства слушавших его сейчас было откровением, что закон Ома вообще как-то соотносится с уравнением Максвелла, да и с уравнением этим не все были на «ты». Но в целом речь понравилась, идея была понята и принята.

Вскоре в Катагани и соседних городах запестрели объявления «НИИ НПВ приглашает на работу…» – и следовал длинный перечень: от штукатуров и монтажников до начальников лабораторий. Отдел кадров трудился в две смены.

В предновогодние дни пошли под снос все объекты в зоне эпицентра, включая заборы и недостроенную трубу: место расчищалось под сооружение по проекту Ю. А. Зискинда трехсотметровой (с возможностью дальнейшего наращивания до пятисот метров) башни, главного помещения НИИ.

А сразу после Нового года Корнев осуществил свой замысел: образовать котлован и погрузить всю входную систему энергетики (водо- и газопроводы, канализацию, кабели) в почву посредством Шара. Не прикладывая рук. Это было зрелище: эпицентр застелили экранными листами жести, которые образовали кольцо, черновой чертеж выемки под башенный фундамент; внутри и вне его на снегу расположилась вся кровеносная система будущего сооружения. По сигналу ракеты взвыли электромоторы лебедок, закрутились, притягивая канаты с экранными сетями, редукторные барабаны. Темное ядро Шара приблизилось, оттесняя обычное небо и еще круче заваливая вниз окрестный пейзаж. Неоднородное пространство, перераспределенное металлом листов и труб, начало аккуратно разделять, раздвигать в нужных местах мерзлую землю. Сама собой развернулась кольцевая выемка восьмиметровой глубины. Трубы и кабели погружались в грунт, как нагретая проволока в масло, – и сверху, над ними, как масло над проволокой, бесшумно смыкалась земля. Потом осталось только подровнять место бульдозерами, вывезти несколько самосвалов осыпавшегося грунта – и все.

Много всякого будет в отношениях Корнева и Пеца, не раз первый обрадует второго, не раз и огорчит. Но никогда Валерьян Вениаминович не забудет восхищения, с которым наблюдал этот эксперимент, и светлую зависть к Александру Ивановичу: вот ведь как может человек овладеть ситуацией, брать за шкирку природу!

И дело пошло. Как сказано в иной книге по другому поводу: «История была пришпорена, история помчалась вскачь, звеня золотыми копытами по черепам дураков» (А. Толстой. Гиперболоид инженера Гарина).

Глава 8

Три месяца спустя

Идеалист – человек, верующий не только в идеалы, но и в то, что другие тоже в них верят.

К. Прутков-инженер. Набросок энциклопедии

I

Если бы агент иностранных разведок… скажем, некий Жан Сулейман ибн Рабинович, он же Смитт-777-бис, он же торговец жареными семечками Семенов, он же (она же) Маргарита Семеновна, оказался (оказалась) в городе Катагань, что расположен на реке того же названия, то он непременно остановился бы в шестнадцатиэтажной интуристовской гостинице «Стенька Разин» («Stenka Razin») и постарался бы взять номер повыше, с обзором. А если бы администратор бдительно уклонился от предоставления ему такого номера, он все равно вознесся бы в лифте на самую крышу гостиницы, в летнее кафе «I za bort eje brossaiet», где и занял бы, коварно усмехаясь, столик у перил.

Оттуда холодному взору агента открылась бы восхитительная панорама. На юге в лиловой дымке далекие горы с синими лесами на склонах, ближе со всех сторон – полого-холмистые равнины, разлинованные на правильные фигуры сельскохозяйственных угодий; еще ближе, за рекой, – тучные луга со стадами овец, лошадей и говяд. Различил бы он среди полей асфальтовые полосы автострад с оживленным движением, железнодорожные линии, стекающиеся с четырех концов к большой, путей на тридцать, станции с величественным серым вокзалом; увидел бы пристани и причалы на реке Катагань, стремительные «ракеты» и неторопливые баржи на ее блестящей под солнцем поверхности, песчаные пляжи с грибками. Еще ближе Жан Сулейман углядел бы трубы заводов, выкрашенные черно-белыми шахматными квадратами, белоснежные цилиндры нефтехранилища, серебристые шары газгольдеров и извергающие пар конусы градирен ГРЭС; увидел бы он живописные россыпи частных домиков и дач среди садов и огородов на окраинах, новые жилые массивы, радующие глаз продуманной планировкой и широкими проспектами, не укрылся бы от его взгляда парк имени Тактакишвили вдоль реки – с эстрадой, колесом обозрения и парашютной вышкой, шпиль старого костела и луковичные головки церквей, здание бывшего Коммерческого, ныне Государственного, банка с витыми малахитовыми колоннами, увидел бы площади и бульвары, памятники и рынки, магазины и автовокзал из алюминия и стекла.

Но эти объекты не заинтересовали бы нашего агента: подобные он видывал во многих городах. Внимание его приковал бы иной, нигде прежде не виданный объект, для названия которого он затруднился бы найти слово. Над обширным полем за южной окраиной парило нечто, шарообразный сгусток с размытыми, незаметно переходящими в атмосферу краями; размеры его были сравнимы с полем и с плывущими над ним облаками – дома соседнего жилмассива рядом казались игрушечными. Снизу, от поля, в нечто внедрялось не то сооружение, не то холм из трех круто сходящихся на конус уступов; их венчал короткий пик. «Пожалуй, все-таки сооружение, – присмотревшись, решил бы агент, – хоть и редкостное по безобразию. Но что это?!» Озабоченный агент спустился бы в номер, затем вернулся на крышу, вооруженный призматическими очками с шестидесятичетырехкратным увеличением; в них он мог рассмотреть подробности. Теперь наш Жан Сулейман заметил бы, что в сгусток часто влетают грузовые вертолеты. И странно движутся они в нем: подлетают медленно, а затем вдруг стремительно удаляются вглубь него, уменьшаясь в размерах. Другие вертолеты так же стремительно выскакивают оттуда. Он заметил бы и то, что дорога к сгустку от города целиком заполнена машинами, преимущественно грузовыми и самосвалами; другая трасса несла к нему поток автомобилей со стороны реки, от дебаркадеров грузовой пристани, возле которой теснились баржи. Все это втекало в основание ступенчатого холма, который был точно искусственным сооружением: ясно виднелись арочные въезды, полосы этажей и спиральная дорога; она вилась до второго уступа. По ней тоже сновали грузовики – возносились к верхним этажам и площадкам с возрастающей стремительностью, будто и не в гору, затем скатывались по винту вниз. «Въезд и выезд разделены, – квалифицированно констатировал бы агент, время, от времени задумчиво нажимая левым ухом спуск вмонтированного в оправу очков стереофотоаппарата, – все организовано для приема больших потоков груза». Около «холма» и на нем он заметил бы оживленную деятельность – даже слишком оживленную: будто в муравейнике, в который ткнули палкой. Засидевшись допоздна, агент 777-бис увидел бы, как в окутывающих город и местность сумерках начинают светить первые огни. Сам таинственный сгусток растворился в вечерней тьме, но его местонахождение обозначили загоревшиеся на полукилометровой высоте вереницы сигнальных огней; они наметили алым пунктиром гигантский шатер. Когда же ночь, чудная южная ночь, целиком поглотила очертания неосвещенных предметов, агент увидел бы сквозь свои очки феерическое зрелище: как исчезнувший было во тьме «холм»… начинает светиться – вершина серо-голубым светом, середина тускло-оранжевым, с постепенным переходом в красный, в вишневый и в темноту внизу. Теперь его можно было принять за компактный, спокойно извергающийся вулкан; тем более что свечение клубилось и колыхалось. Но замечательно, что и въезжающие на «холм» машины превращались там в светлячков, которые по мере подъема накалялись до голубого сияния, а при спуске «остывали», меняли цвет до малинового, отъезжали же прочь и вовсе темными, заметными лишь в свете фонарей и прожекторов в зоне около «сгустка». «Kolossal! Fenomenal! Imposible!» – думал бы пораженный Жан Сулейман ибн Рабинович 777-бис на своем родном языке эсперанто. Затем, разумеется, он попытался бы проникнуть в объект. Подъехал бы к нему всегда переполненным троллейбусом № 12 или автобусами № 21 и 30 (также вечно набитыми людьми), выйдя на конечной остановке под явно маскирующим названием «Аэродром» – чем-чем, а аэродромом там не пахло! Подслушивал бы разговоры, вступал в них, знакомился, выдавая себя по обстоятельствам то за рубаху-парня Семенова, торговца семечками, то за полногрудую и обаятельную Маргариту Семеновну… Склонял бы к сотрудничеству наиболее нестойких граждан: прельщенных западным образом жизни юнцов или – в облике Семенова – разочарованных в местных мужчинах соломенных вдовушек. А затем, женившись на какой-нибудь вдове, и сам устроился бы в Шар, растворясь, подобно ложке дегтя в бочке меду, в массе честных, доверчивых тружеников…

Но хватит домысливать: не было агента инразведок. То ли из-за нерасторопности этих разведок, то ли благодаря, напротив, расторопности наших славных органов, но никакого такого Жана Сулеймана ибн Семенова вблизи Шара не оказалось. Не было, соответственно, ни юнцов, ни вдовы, которая сначала доверчиво выбалтывала все, а потом, поняв по критическим репликам Семенова, с кем имеет дело, прозрела бы и пошла сообщить куда следует, ведя перед собой троих, прижитых с врагом отечества детей… То есть, вернее сказать, наличествовали и вдовы, и юнцы, и славные соответствующие органы – но, ввиду отсутствия агента, объединить их в сюжет не представляется возможным.

…А ведь уже взбодрились, воспряли иные читатели. Ага, давай, теперь самая читуха пойдет! А то кванты какие-то, отдел снабжения… Нет, шалишь, автор: взбодри-ка нас, взволнуй, завлеки – в плане ответа на вечные вопросы: «Но их поймают?», «Но они поженятся?».

Вопросы, существовавшие еще до книгопечатания, да пожалуй что и раньше членораздельной речи. И что бы ни вкручивал автор на прочие темы, как бы ни отражал современную действительность, в этом должна быть полная ясность: отрицательных поймают, положительные поженятся. И дадут приплод.

Вынужден огорчить любезных читателей: никого – решительно никого! – дальше не поймают. И ловить не будут. Больше того, все персонажи останутся от начала до конца каждый в своем гражданском и половом статусе: кто женат – так и будет женат, кто развелся – тот и в этом деле обошелся без нас.

II

187-й день Шара: 6 апреля, 8 час 0 мин 18 сек Земли

На уровне К7,5 (координатора): 6 + 2 апреля, 12 час 0 мин

На уровне К150 (крыша башни): 6 + 50 апреля, 1 час

Итак, не агент инразведок, а нормальный директор нормального НИИ НПВ вышел в это приятное утро 6 апреля из подъезда своего дома на Пушкинской улице, рядом с банком (нет-нет, про банк я просто так, читатель, грабить не будем), – Валерьян Вениаминович Пец. Машина подкатила ровно в 8.00 (в 16.00 по времени эпицентра, или 6 + 2 апреля в 12.00 координаторного уровня – такой теперь в институте был счет). Директор сел на заднее сиденье. Водитель, перед тем как двинуться в путь, нажал кнопку информага, вмонтированного в переднюю панель «Волги» вместо приемника: прокрутить для директора сводку событий, решений и хода работ в Шаре за время его отсутствия с десяти часов вчерашнего вечера (то есть за двадцать часов по времени эпицентра и за трое с лишним суток – координатора).

Пец молча перегнулся через спинку, выключил информаг. Это подождет. Сегодня ему не хотелось сразу погружаться в текучку, не позволяющую мыслить отвлеченно.

Он сдал за зиму, Валерьян Вениаминович, стал суше, жестче, морщинистей. Сейчас он пытался сообразить, сколько прожил реально за три с небольшим календарных месяца от дня, когда шагал к Шару через заснеженное поле. Трудно оценить; это у других начальников в ходу отговорка: «У меня же не сорок восемь часов в сутках!» – а у него пожалуйста, хоть четыреста восемьдесят.

Только в конце марта ввели в обиход ЧЛВ, часы личного времени, со стодвадцатичасовым циферблатом. До этого время у них измерялось только делами. На последнем НТС главкибернетик Люся Малюта доложила, что по объему работ в январе они сделали столько, сколько в однородном времени успевают за год; в феврале, поднявшись выше, осилили работу двух с половиной лет, в марте – шести. То есть всего за квартал вышло без малого десять лет. Хоть юбилей празднуй, НПВ-юбилей. «Ну, это время характеризует число рабочих смен в наших сутках и длительность этих смен, – думал Пец. – А сколько я накрутил за эти месяцы? Годика два-три, не меньше… Да и что есть время?» Лишь в том и сохранил Валерьян Вениаминович календарный счет дней, что соблюдал обычай обедать, ужинать и ночевать дома. «Дом есть дом, семья есть семья, я не мученик науки, а ее работник», – в этом принципе было и упрямое самоутверждение, и стремление не дать себя целиком увлечь потоку дел, хоть немного отдаляться для взгляда со стороны.

Машина везла его по окраинным улицам, еще недавно тихим и опрятным, а теперь разбитым и запруженным грузовиками, автоцистернами, самосвалами, тягачами. Тонкий асфальт улочек не был рассчитан на нагрузку, которую ему довелось выдержать, когда развернулось строительство в Шаре; сейчас он являл жалкое зрелище. Заезжены и изухаблены были даже тротуары, лихачи пробирались по ним, когда возникал затор. Стены частных домиков, не защищенные палисадниками, были заляпаны грязью по самые окна.

Поток машин нес в Шар горы бетонных плит, чаши раствора, звенящие пучки швеллеров, труб, арматурных прутьев, мешки цемента, доски, сварные конструкции, ящики и контейнеры, на которых мелькали названия городов, заводов, фирм (и на всех значилось: «Получатель НИИ НПВ, Катагань»), железобетонные фермы, стены с оконными проемами, балки и плиты перекрытия; в фургонах Пищеторга в зону везли продукты, на прицепных охраняемых платформах тянули какие-то накрытые брезентом устройства. Над домами и деревьями стоял надсадный рев моторов, в приоткрытое окно «Волги» лез запах дизельного перегара; Пец поднял стекло, вздохнул: проблема грузопотока в НПВ начиналась здесь.

«Проблема грузопотока… Проблема координации… Проблема кадров и занятости… Проблема связи и коммуникаций… Проблема максимальной отдачи… Проблема размеров и свойств Шара… Можно перечислить еще с десяток – и все они то, да не то, все части главной проблемы, которую я не знаю. как и назвать! Разве только: Проблема НПВ-мира и НПВ-жизни – в духе той „тронной“ речи».

Кончились домики Ширмы, машина вышла на бетонное шоссе; водитель наддал, но тотчас сбавил скорость: полотно тоже было разбито, по нему впритирку шли два встречных потока – возможности обогнать не было.

– На вертолет вам надо переходить, Валерьян Вениаминович, – сказал шофер, – вон как Александр Иванович. Его машина около Шара и не появляется, на вертодроме дежурит…

– Ну, Александр Иванович у нас вообще!.. – отозвался Пец. – А я скоро на пеший ход перейду, врачи советуют.

«А доставку грузов действительно надо более переводить на вертолеты – и чтоб прямо на верхние уровни. Тогда и шоссе разгрузится, и зона», – заметил он в уме, но тотчас спохватился, что думает не о том, рассердился на себя: опять он не над, а часть потока проблем и дел!

Впереди разрастался в размерах Шар. Внешние полупрозрачные слои его после тугого притягивания сети осели копной, но двухсотметровое ядро не исказилось, висело над полем темной сферой. Поднимающееся солнце искоса освещало землю с зеленеющей травой, бока автобусов и самосвалов, стены далеких зданий – только сам Шар не отражал солнечных лучей и не давал тени.

«Вот вся проблема перед глазами: что мы, собственно, притянули и держим сетями? Не предмет, не облако – пустоту. Даже солнце ее не освещает. Но пустота эта, неоднородное пространство, обладает всеми признаками целого: взаимосвязь внутри прочнее связи с окрестной средой. Именно поэтому и можем удержать. И этот нефизический… точнее, дофизический, признак „цельность“ – самый главный, а различимые нами свойства: переменные кванты, изменения темпа времени, кривизна пространства – явно второстепенны. А наша деятельность в Шаре и вовсе?»

Вблизи зоны эпицентра потоки машин разделялись: движущиеся туда сворачивали вправо и выстраивались в очередь у въездных ворот (Пец посмотрел: машин тридцать, нормально для утра), а из левых через каждый 10–12 секунд выезжали пустые. «Поток налажен, хорошо». Бетонная ограда охватывала круг поперечником 380 метров, отделяла НПВ от обычного мира. За ней высился серый холм – тремя уступами. На освещенном солнцем левом боку его выделялись террасы спиральной дороги. Вершина холма уходила в темное ядро. На фоне бетонных склонов живо поворачивались стрелы разгрузочных кранов. По спирали с немыслимой быстротой мотались машины.

«Холм – это еще что, – усмехнулся Пец, – называют и „извержением Везувия“, и „муравьиной кучей“, и „клизмой с наконечником“… А ведь уникальное сооружение!»

Раньше он наблюдал, как Шар коверкает окрестные пейзажи; теперь каждый раз, подъезжая к нему, убеждался, что НПВ не жалует и предметы внутри. Не холм и не куча находились за оградой – на чертежах это выглядело величественной стройной башней. Точнее, тремя, вложенными друг в дружку. Да, три – и все недостроенные.

Запроектированную вначале семидесятиметровую в основании осевую башню выгнали до высоты в двести сорок метров – и захлебнулись в грузопотоке. Тогда, это было в начале февраля, они столкнулись с эффектом, который теперь именуют «законом Бугаева» – по имени начальника сектора грузопотока, который постиг его, что называется, хребтом. Звучал он так: выше уровня 7,5 (т. е. высоты двести метров, на которой время течет в 7,5 раз быстрее земного) башня строится с той скоростью, с какой доставляется наверх все необходимое для ее сооружения. Время самих работ оказывалось пренебрежимым в сравнении с временем доставки.

Прав был Корнев в давнем разговоре со Страшновым, объясняя ему, что внешняя поверхность Шара в сравнении с его внутренним объемом ничто, маленькая дырочка. А часть ее, ствол осевой башни, по которому проталкивали грузы, и вовсе была с булавочный прокол. Так поняли: чем через силу карабкаться вверх, лучше расшириться внизу; стали гнать второй слой с основанием в сто двадцать метров и спиральной дорогой. Это казалось решением всех проблем. Но – возвели до двухсот метров, осевую башню вытянули еще на полторы сотни метров… и снова захлебнулись. Теперь получалось, что для поддержания темпа работ и исследований входную «дырочку» надо расширить сооружением еще третьего – стошестидесятиметрового в основании – башенного слоя: со второй спиральной дорогой, промежуточными складами и эскалаторами.

Этот третий слой, который начали две недели назад, кольцо с неровным верхним краем и широкими арочными просветами, высотой всего с двенадцатиэтажный дом, – и являло в ироническом искажении НПВ самую крупную часть «холма». Выступавшая над ним двухсотсорокаметровая промежуточная башня внедрялась в глубинные слои Шара и казалась из-за этого сходящейся в крутой конус. Осевую башню как раз вчера довели до проектной полукилометровой отметки – но с шоссе ее открытая часть, превосходящая по длине остальные слои, действительно выглядела несерьезной пипкой, наконечником.

«Постой, что это там?!» Серая тьма внутри Шара скрадывала подробности, но дальнозоркие глаза Пеца различили в средней части «наконечника» кольцевой нарост. Вчера вечером его не было! Выходит, изменили проект и за ночь что-то там соорудили – и солидное! Ну и ну!.. Нарост ажурно просвечивал, там замечалась трудовая суета. «Еще не закончили. Значит, начали ночью, без меня, чтобы поставить перед фактом. Вот и будь здесь начальником! – Валерьян Вениаминович потянулся к информагу: – В сводке должно быть. – Но передумал. – На месте больше узнаю. Ну, партизаны!..»

(«Опять я съехал на конкретное… Но что есть общее, что есть конкретное? Вот конкретный факт: за всю зиму – хотя и мело, и таяло, и дожди шли – на башню и возле не упало ни снежинки; только по краям зоны наметало сугробы. Это стыковалось с оптической и радиоволновой непрозрачностью – а по существу непонятно. И так во всем…»)

Они подъезжали, и башня выравнивалась, выпирала горой в заполнявшем теперь небо Шаре. Водитель поддал газу: мотор заурчал громче, беря невидимый подъем.

«И искривленное тяготение до сих пор не понимаем. Шар втягивает гораздо больше гравитационных силовых линий, чем ему положено по объему… По исследованному объему, – поправил себя Пец. – Много ли мы исследовали? А если в ядре вправду что-то есть?..»

III

6 апреля, 8 час 26 мин 14 сек Земли

В зоне: 6 + 0 апреля, 16 час 52 мин

На уровне координатора: 6 + 2 апреля, 15 час 16 мин

На уровне К150 (крыша башни): 6 + 52 апреля, 17 час

Машина остановилась у выпяченного дугой одноэтажного здания со многими дверьми; оно замыкало ограду, как широкая пряжка – пояс. Проходная была рассчитана на пропуск четырнадцати тысяч работников; сейчас в Шаре работало семнадцать тысяч. Над входами светились аршинные буквы: над крайним слева – «А, Б, В», над соседним – «Г, Д, Е…» и так весь алфавит.

Все, время для общих мыслей исчерпалось – теперь, как головой в воду, в текучку, в частные проблемы. Пец двинулся было к своей проходной «О, П, Р»; как раз над ней тройное табло электрочасов высвечивало К-времена: от обычного по уровень координатора и его кабинета и выше. Вот и надо скорей вверх: общим правилом руководителей НИИ НПВ было не задерживаться внизу, где каждая потерянная минута стоит четверти часа.

Но в эту именно минуту прямо перед ним затормозила черная «Чайка». «Эт-то еще кого принесло?!» Из нее появился, приветливо жмуря набрякшие веки, секретарь крайкома Страшнов; он придержал заднюю дверцу, помог выбраться сухощавому седому человеку со строгим лицом.

– Значит, вам передали, Валерьян Вениаминович? – сказал секретарь, здороваясь. – А то телефона у вас дома нет. Знакомьтесь: заместитель председателя Госкомитета по труду и заработной плате Федор Федорович Авдотьин.

Пец с упавшим сердцем пожал руку, назвался. Ему не передали. «Вот так – пренебрегать сводкой ради эмпиреев! Теперь даже нет времени собраться с мыслями».

– Сразу, пожалуй, и приступим? – сказал зампред тоном человека, привыкшего, что его суждения принимают как приказы.

– Сразу не получится, – ответил Валерьян Вениаминович, чувствуя, что терять ему нечего и лучше быть твердым. – Я отсутствовал восемьдесят координаторных часов, должен войти в курс основных дел. После этого – скажем, через два координаторных часа – я к вашим услугам.

– А наше дело вы не относите к основным? – Авдотьин поднял седые брови. – Мне не нравится, как вы встречаете представителя правительства.

– Вообще говоря, я живу на свете не для того, чтобы кому-то нравиться, – кротко сказал Пец.

У зампреда от негодования отвисла челюсть.

«Ну и пусть снимают! – яростно подумал Пец. – А что я могу?!»

– Ну-ну, – примирительно сказал Страшнов, – зачем такие слова? Уверен, что все выяснится, к общему удовлетворению.

– Соглашусь с любыми выводами, – повернулся к нему директор. – А сейчас не могу сам и не рекомендую вам терять время внизу. Проходная товарища Авдотьина первая слева, ваша, Виктор Пантелеймонович, вот эта. Пропуска́ я сейчас закажу, сопровождающего пришлю к…

– Сопровождающего?! – гневно повторил Авдотьин. – А сами не изволите… да как вы!..

– …к проходной «А, Б, В», – закончил Пец и вежливо улыбнулся зампреду. – Вы осмотритесь, здесь у нас интересно. Распушить всегда успеете. До встречи наверху! – И двинулся к своей проходной.

Начальник охраны и – в нарушение КЗоТ – комендант зоны и башни Петренко, бравый усач в полувоенной одежде, как всегда, ко времени прихода Пеца, находился в проходной. Завидев Валерьяна Вениаминовича, он встал. Их разделял никелированный турникет и окошко табельщицы. Пец показал в раскрытом виде пропуск, девушка достала со стеллажа контрольный бланк, передала ему, он отбил на электрочасах время прихода, возвратил бланк. Табельщица поместила его в ячейку в стеллаже, достала оттуда ЧЛВ, пустила их нажатием кнопки, выдала входящему – и только после этого нажала кнопку «впуск» турникета. Процедура заняла 15 секунд: для всех, от директора до уборщицы, она была одинакова. Только ЧЛВ у Валерьяна Вениаминовича были не такие, как у других: посложнее и с экранчиком.

– Кто наверху? – спросил Пец, пожимая руку коменданту.

– Товарищ Корнев, главкибернетик Малюта, начплана Документгура, завснаб Приятель. Зискинд дежурил ночью, только ушел. Бугаев на пристани. В кабинете ваш референт Синица.

– Референту немедленно вниз, к кабине «А, Б, В» – сопровождать товарищей Страшнова и Авдотьина. Выпишите им разовые пропуска! – Валерьян Вениаминович вышел в зону.

Петренко метнулся к телефону.

…Вне НИИ был уровень К1 – и уже там, достигая остановки троллейбуса и усиливаясь к дверям проходной, всюду слышался негромкий, ненавязчивый, но устойчивый звук: невысокое гудение, прерываемое секундными щелчками. В зоне гудение стало ниже, щелчки реже – здесь был уровень К2. Это был самый простой датчик ускорения, К-датчик. Небольшие динамики находились на всех этажах, во всех помещениях. Гудение означало смену соток, сотых долей секунды – по времени Земли. На уровне директорского кабинета, Пец знал, будет уже не гудение, а негромкий треск. Выше он и вовсе разделялся на отдельные щелчки, среди которых редкие секундные выделялись громкостью и тоном.

Несмотря на свою сверхозабоченность, Валерьян Вениаминович не мог не обратить внимание на то, как чудесно изменился мир за проходной. Теперь Шар не только нависал, но и освещал. Светили верхние (бело-голубым) и средние (желто-оранжево с переходом в малиновое) этажи башни – не слабее, чем солнце в ясный день. В зависимости от расположения слоев башни, уступов кольцевой дороги на ней и крупных предметов в зоне, куда-то больше попадало бело-голубого, куда-то оранжевого, малиново-желтого… а в целом впечатление было, что уже не на Земле. Больше того, нарастающая вверх неоднородность искажала этот свет так, будто все предметы рассматривались как сквозь призму – скосом вверх; это и называли «эффектом НПВ-призмы». Нижние части предметов и людей в зоне отдавали в буро-красное, верхние в сизо-голубое. «НПВ-призма» подобным образом преломляла и звучание. Звуки, шедшие снизу: от моторов машин, лязг железа – были глуше и басовитее, чем те, что неслись сверху: от тех же машин на спирали. Писклявее были и голоса людей в кабинах портальных и башенных кранов.

И на иное еще не мог насмотреться – в который уже раз! – Пец: фигуры людей, да и очертания всего тоже были искажены – внизу малость обширнее, вверху поуже. Из-за этого все работавшие и находившиеся здесь выглядели кряжистыми, с толстыми ногами; а женщины более задастыми, чем в обычном мире.

«Как на картинах Брейгеля Мужицкого, – подумал Валерьян Вениаминович. – И раскраска под стать».

Но вскоре мысли его переменились.

Среди мужчин, шедших навстречу, к пропускным кабинам, преобладали небритые, заросшие многодневной щетиной. Пецу, человеку аккуратному, подтянутому, и всегда это не нравилось, а сейчас, понимая, какими глазами на это посмотрят высокие гости, приехавшие в институт, он вовсе расстроился. «Взяли моду – демонстрировать, что долго работали наверху! Приказ, что ли, специальный издать, чтобы брились? Ведь хватает там времени для всего: для работы, для трепа, для перекуров – а для этого?.. Как не противно самим! Славянская манера: быть аккуратным не для себя, а для других».

Многие – как встречные, так и обгонявшие Валерьяна Вениаминовича – здоровались; он отвечал, узнавая и не узнавая. Народ валил валом. «И что мне за вас, граждане, сейчас будет!..»

Дело в том, что подавляющее большинство этих людей, окончивших работу и спешивших на нее, – систематически нарушали трудовое законодательство и инструкции о заработной плате. Набрать достаточное количество строителей и монтажников – людей в Катаганском крае, как и всюду, дефицитных – сразу стало проблемой. На первой тысяче поток желающих иссяк; из них часть отсеялась в силу специфики работы в НПВ. Пока осваивали низ – обходились. Но чем выше воздвигалась башня, тем яснее становилось: что-то надо придумывать.

Было тошно смотреть, как стройплощадки, начиная с третьего уровня, только на восемь, реже на шестнадцать часов из семидесяти двух возможных (а на высотах за сто метров и вовсе из ста двадцати – ста восьмидесяти возможных) заполнялись работающими людьми, а остальное время пребывали в запустении. Каменел неиспользованный раствор, ржавели, распуская на стыках в бетоне мерзкие пятна, трубы и прутья арматуры, покрывались плесенью углы. «Послушайте, этак придется начинать текущий ремонт, не закончив помещений!» – тревожился Зискинд. Стоило захватывать Шар, целиться на эксплуатацию сверхускоренного времени, чтобы пасовать перед элементарным «долгостроем»!

И руководители НИИ НПВ, вздохнув, пустились во все тяжкие: на противозаконные совместительства, на такие же трудосоглашения – со своими, и без того работавшими на полную ставку, чрезмерные сверхурочные, сомнительные аккордные и премиальные. Через сотрудников, уже вкусивших благ в Шаре, вели вербовку их знакомцев на других предприятиях и стройках: сманивали в штат или совместить, а то и просто закалымить. Страшнов, считавший Шар своим детищем, призвал других руководителей не препятствовать тому, что их работники отдадут два разрешенных законом часа переработок на сооружение башни. Те не возражали.

И рабочие не против были отхватить за эти два сверхурочных часа полную, хорошо оплаченную смену; свои, штатные, и вовсе соглашались пребывать наверху хоть сутками, если при этом окажется, что к вечеру они нормально вернутся домой.

И работа пошла веселей: при взгляде снизу этажи башни росли на глазах.

И те, кто вслед за строителями осваивал башню, разворачивали в ней службы, мастерские, лаборатории, начинали в НПВ новые исследования и испытания, смотрели на дело совершенно так же. Никто не был против. Но все упиралось в знаменитый международный жест: потирание большого пальца об указательный и средний – и в не менее знаменитый международный термин «pety-mety». За работу надо платить. За хорошую работу надо платить хорошо. За большую надо платить много.

К концу зимы о Шаре у населения пошла слава как об Эльдорадо с бешеными заработками. К нему стал тесниться далеко не лучший работник: рвач, несун, халтурщик. Многих пришлось, уличив в недобросовестности, в опасных недоделках, гнать. Эти тоже пускали славу: о произволе, нещадной эксплуатации… А когда руководители других катаганских предприятий заметили, что работники, которым они не препятствовали, за два сверхурочных часа в НИИ НПВ выматываются, будто вкалывали две смены, и на следующий день у них работа не идет, да узнали, что там они получают больше, чем на основной работе, – посыпались протесты.

Конечным результатом этого было возведение за три месяца сооружения, которое иначе не поставить за многие годы, и развертывание в нем уникальных исследований и испытаний; был ценнейший опыт организации сложных работ в неоднородном пространстве-времени. Но и у зампредседателя Госкомтруда были основания нагрянуть с ревизией. Его и ждали – но не так скоро.

Внешнее кольцо башни опиралось на двадцать четыре бетонные опоры. В высоте они смыкались арками. Первое, что бросилось в глаза Валерьяну Вениаминовичу, – это новенький лозунг на ближней, золотыми буквами на праздничном пурпуре:

ВОДИТЕЛЬ!

ВО ВРЕМЯ ВОЖДЕНИЯ И РАЗГРУЖЕНИЯ

ОБЕРЕГАЙ СООРУЖЕНИЯ И ОГРАЖДЕНИЯ

ОТ ПОВРЕЖДЕНИЯ!

Пец, заглядевшись на него, споткнулся, ругнулся: «Ну, Петренко!..» Под арки справа неспешно въезжали на спиральную дорогу груженые машины, скрывались за кольцом, через минуту появлялись над его рваным краем, все разгоняясь (по впечатлению снизу) и повышая до истошного воя, до визга звук мотора. Казалось невероятным, что центробежные силы не сбрасывают со спирали летящие на такой скорости машины; зрелище было не для слабонервных.

Другая, бо́льшая часть грузовиков оставляла привезенное внизу, у складов и подъемников. Сейчас здесь скопилось около сотни машин; к середине дня соберется сотни полторы-две. Эта – дневная – волна на грузопотоке была опасна заторами.

Валерьян Вениаминович спешил к осевому стволу. Вокруг кивали хоботами краны, катили тележки-автокары, шли люди. В динамиках слышался голос диспетчера: «Машина 22-14 на спираль, выгрузка на 9-м уровне… Машина 40-55, к восьмому складу… Машина 72-02 и машина 72-05, разворачивайтесь к выездным воротам, вас разгрузят на кольце. Быстрей, быстрей!..» («Эт-то еще что за новости?» – остановился на секунду директор, но тотчас спохватился, заспешил: вперед, вверх, там он все выяснит!)

Пец прошел под выступом спирали, миновал арку пониже, между опорами промежуточного слоя. Осевая башня опиралась на три бетонные лопасти, как ракета на стабилизатор. Стены ее уносились ввысь, сияя полосами освещенных окон; здесь было сумеречно, средний слой (его этажи тоже светились, голубея с высотой) отгораживал башню от блеска дня.

8 час 27 мин 4,25 сек Земли

На уровне координатора: 6 + 2 апреля, 15 час 23 мин

– Валерьян Вениаминович!

Останавливать руководителей внизу, обращаться к ним было запрещено категорическим приказом. Но это был исключительный случай: перед Пецем возник референт Синица. Он шагал от башни, но развернулся, пошел рядом с директором:

– Я говорю: может, внизу их поводить подольше, пока… – Он не окончил вопроса. – Тоже есть что показать.

Валерьян Вениаминович покосился на него. У референта Синицы были круглые щеки, мягкие черты лица, густая шевелюра; по-женски длинные ресницы придавали глубину ясным глазам – и по глазам было видно, что он все понимает. Референту было двадцать восемь лет.

– Нет, Валя, – отрубил на ходу директор. – Пусть идут куда пожелают, смотрят что захотят. Вы – только провожатый. Все!

Пец вошел в кабину сквозного лифта осевой башни. Вместе с ним втиснулись еще человек пятнадцать, явно сверх нормы. Ну да пока бог миловал. За минуту подъема директор успел кое с кем поздороваться, перекинуться словом.

IV

187-й день Шара: 6 апреля, 8 час 28 мин 25 сек Земли

На уровне координатора: 6 + 2 апреля, 15 час 33 мин

На уровне К150 (крыша башни): 6 + 52 апреля, 23 час

В такие именно К-времена (поди знай, которое из них главнее!) лифт доставил Валерьяна Вениаминовича на его рабочий уровень. Здесь можно было вымыть руки и смочить виски в туалете, вздохнуть полной грудью, не спешить. Кольцевой коридор устилала зеленая, изрядно затоптанная дорожка; двери были обиты кожей, паркет натерт, стены выкрашены до уровня плеч под ореховое дерево.

«Иллюзия бюрократического уюта», – усмехнулся Пец.

Здесь – как и в кабинете его, он знал, как всюду – был тот же «эффект НПВ-призмы»: что выше – голубее, что ниже – с бурым отливом.

«Не вписывается неоднородное пространство-время в наш деловой подход – от сих до сих и с извлечением пользы, – подумал Пец. – Выпирает, охватывает все и вся, красит все и вся».

Здесь иначе слышался звук соток, звук текущего времени: др-р-р-р… – ровный треск. Сотые доли секунд при К7,5 уже разделялись, различались.

Утренняя секретарша Нина Николаевна, миловидная худенькая женщина средних лет, поднялась навстречу директору. Валерьян Вениаминович поздоровался, тронул дверь в приемной слева, корневскую: заперта.

– А где?..

Секретарша указала в потолок:

– На самой макушке. Налаживает прием грузовых вертолетов и монтаж.

– Монтаж чего?

– Неизвестно.

– Свяжите.

– Там нет ни линии, ни инверторов.

– Передайте связистам, чтобы… – Пец взглянул на стену, на электронное табло, указывавшее время всех уровней, – через час координатора связь была. Сводку! – Взял сколотые листки, вошел в кабинет.

Столы буквой Т, стулья, кресла, стол-пульт с телефонами, коммутатором и двумя телеэкранами, коричневая доска на глухой стене, диван со стопкой белья (Валерьяну Вениаминовичу нередко приходилось прихватывать здесь несколько часов сна); шелковые портьеры закрывали пятиметровую полосу окна. Он по привычке отдернул портьеру, но увидел серую стену среднего слоя, торчащие по верху ее прутья арматуры, задернул, отошел к столу; раньше вид из его окон был интересней. «Надо перебираться выше».

Сводка объяснила ему замеченное в зоне действие диспетчера, выгонявшего без разгрузки две машины за ограду: там уже есть площадка вертодрома для перевалки грузов прямо на внутренние вертолеты. «Хорошо, но почему не послали сразу туда? Перепасовка – упущение кибернетиков? Выяснить».

Отдел освоения взялся за тринадцатый уровень второго слоя, хорошо… хотя операции освоения не указаны, нечеткость. У «эркашников» стендовые испытания идут нормально (там если и бывает что ненормально, обходятся своими силами – образовали-таки государство в государстве!). Отделочники сейчас переходят на этажи от ста пятидесятого до ста пятьдесят второго, под крышу, – тоже хорошо, хоть и перескочили туда прямо с девяностых; зато гостиница-профилакторий к конференции будет готова.

На крышу с Корневым отправились исследовательская группа Васюка-Басистова и монтажная бригада Ястребова. Эге, это серьезно, «ястребов» на пустяковую работу не берут! (Механик, которого Пец завернул с казенным ВЧ-кабелем, оказался «золотые руки». Душу Александра Ивановича он покорил тем, что никогда не требовал подробных чертежей для исполнения нового устройства или приспособления, самое большее – эскизик, а то и вовсе: «Вы мне скажите, что эта штука должна делать». В экспериментальном деле, когда заказчик, как правило, сам толком не знает, что ему нужно, лучше и не придумаешь. Валерьян Вениаминович не скрыл от главного инженера, что руки у Германа Ивановича не только золотые, но и вороватые. «Вот и надо дать заработать столько, чтобы не тянуло украсть», – сказал тот. И давал, даже помог подобрать бригаду таких же, на все руки, работающих от идеи, ставил их на самые интересные, горячие, аккордно оплачиваемые дела. Вот и сейчас…) «Но что он там затеял? Ведь договорились выше пятисот метров ничего не сооружать!.. Между прочим, и о предстоящем визите Страшнова и Авдотьина в сводке есть, указано точное время. Значит, Корнев знал – и умотал на крышу, а отдуваться перед Москвой предоставил мне. Очень мило!»

Ага, вот разгадка того ажурного кольцевого нароста в верхней части осевой башни: на высоте трехсот пятидесяти метров за ночь смонтировали трубчатое опорно-подвижное кольцо. Ширина – тридцать метров, высота – сорок. На впечатанных в бетон осевой башни зубчатых рейках с помощью винтовых редукторов оно может опускаться и подниматься – пока в пределах пятидесяти метров, но можно нарастить рейки еще. То есть получается кольцевое здание-лифт, в котором можно делать то же, что и в стационарном, но поднимаясь, когда нужно, вплоть до шестидесятого уровня, где за час Земли проходит двое с половиной суток. И потрудиться там успели за ночь добрый месяц. «Ах, черти!..» Он переключил свои ЧЛВ в компьютерный режим, набрал дату начала работ на тех уровнях; увидел ее на экранчике:

5 апреля, 19 час 30 мин

На уровне К55: 5 + 44 апреля, 16 час 30 мин

…прикинул по сей момент. Да, четыре недели трудились там сотни людей. Пец даже руки потер. Идея и экспресс-проект Зискинда, расчеты исполнил дежурный помощник главкибернетика Иерихонский, перепланировка грузопотока его же; утвердил Корнев. «Конечно, разве Александр Иванович устоит против такого решения! Я бы и сам не устоял».

Для работ забрали строителей и монтажников с третьего слоя… «Теперь нужность третьего слоя вообще оказывается спорной. И второго?.. Совершенно новое решение, более соответствующее условиям в Шаре, чем жесткие сооружения. И где раньше была их голова?! А где была раньше моя голова?..»

Это тоже одно из противоречий НПВ: ждать, пока осенит наилучшая идея, – время пропадает; не ждать, реализовать первую попавшуюся – работа, и немалая, может оказаться напрасной.

Сводка была вся. Некоторое время Валерьян Вениаминович сидел, привыкая к новой реальности – частично ожидаемой, частью неожиданной. Что и говорить, событий по времени его семейного ужина, сна и завтрака произошло немало. А день только начинается.

Пец притянул к себе селекторный микрофон, нажал на щитке коммутатора кнопку возле надписи «Комендант». Тот сразу возник на левом экране, зашевелил губами. Но слова: «Слушаю, Валерьян Вениаминович!» – пришли, когда лицо его уже застыло в выражении внимания и готовности; да и голос был мало похож на тот, что директор недавно слышал в проходной: эффект двухкаскадного инвертирования.

– Иван Игнатьич, лозунг насчет вождения, ограждения и повреждения, пожалуйста, снимите. А то от него могут произойти головокружения. Предлагаю другой: «Времени нет – есть своевременность!» Записали? Только не на кумаче, а как плакаты техники безопасности, черным по желтому. А так, знаете, если даже написать, что завтра в девять утра состоится конец света, все равно не прочтут. Все, исполняйте.

И директор отключился в тот самый миг, когда лицо Петренко начало выражать живой интерес к его словам.

«Так, теперь надо бы предупредить кое-кого, что у нас здесь высокий гость из Москвы в компании с местным высоким гостем…» Валерьян Вениаминович для начала нажал кнопки у табличек «Нач. план. отд.» и «Гл. бух.» – но его вдруг, будто током, передернуло отвращение. Ткнул в алую кнопку отмены вызова, откинулся в кресле. Не будет он ловчить, суетиться – староват для этого!

«Шарага чертова! И я хорош: всю жизнь презирал блатмейстеров, брезговал им руку подать, никогда не охотился за льготами и дефицитом и жене не позволял – и так спаскудился на старости лет. Погряз в махинациях – ученый, член-корреспондент!.. Нет, замысел был честный: создать конфликтную ситуацию, пусть разбираются, решают, вырабатывают правила для НПВ. Но – ведь все это, чтобы гнать башню выше и дальше… А надо ли? Вот одна идея с кольцом-лифтом перечеркнула добрую треть прежних усилий – в том числе и махинаций! – три НПВ-года из десяти. А еще не вечер, все впереди! И понимаем-то Шар ничуть не более, чем вначале. Только и того, что выгодно торгуем ускоренным временем – как сочинские обыватели морем и солнцем!»

Он поднялся, вышел из кабинета, кинул секретарше:

– Я в координаторе.

Глава 9

Образ башни

– У излишне умствующих развивается комплекс «вещего Олега». Это опасно.

– Какого еще Олега?

– Ну того придурка, который вместо того, чтобы отпрыгнуть от змеи, принялся декламировать: «Так вот где таилась погибель моя!..»

Диалог

I

Координационно-вычислительный центр, упрощенно «координатор», находился на том же этаже в помещении двойной против обычных комнат высоты в форме сектора круга.

187-й день Шара: 6 апреля, 9 час 6 мин 44,25 сек Земли

На уровне К2 (зона): 6 + 0 апреля, 18 час 0 мин

На уровне К16: 6 + 6 апреля, 1 час 0 мин

На уровне К32: 6 + 12 апреля, 3 час 20 мин

На уровне К64: 6 + 24 апреля, 7 час 40 мин

На уровне К96: 6 + 36 апреля, 10 час 20 мин

На уровне К128: 6 + 48 апреля, 14 час 0 мин

На уровне К150 (крыша башни): 6 + 56 апреля, 22 час 50 мин

Это высвечивалось главное табло над входом; это же повторялось на многих экранах всех уровней. Последние цифры во времени Земли на табло, число соток здесь сменялись замедленно, восемь раз в секунду; соответственно разделился на короткие пиканья их звуковой фон, который внизу шел низким гулом. Культ соток, сотых долей секунды, установили именно координаторщики – и правильно.

Операторы в белых халатах неспешно действовали у пультов мощных компьютеров; попискивали сигналы, мерцали индикаторы, на экраны выползали числа, картинки и зеленые строки. Сюда сходились из Шара и внешних служб все сведения, какие только можно было преобразовать в двоичные коды и числа. Числа обезличивали мешки цемента и вибростенды, туннельные нагреватели и печеный хлеб для столовой, человеко-часы и площади лабораторий, рацпредложения и аннотации патентов. Обезличивая-обобщая все, этот отдел, по мнению Пеца, погружался в суть дел в Шаре глубже других.

Из глубины зала к директору подходила Людмила Сергеевна Малюта, в просторечии – кибернетик Люся. Официальное звание ее было – главный кибернетик, кто хотел подольститься, называл и «генеральным кибернетиком», и «ваше математическое превосходительство»… Людмила Сергеевна была хороша собой, хороша зрелой нерастраченной красотой тридцатилетней женщины, она была образованна и талантлива – она была несчастлива. Будь она только красива, то давно утешилась бы во взаимной любви; будь только талантлива – предоставила бы путь лирических побед другим, сама целиком отдалась бы интеллектуальной жизни. А так – мужчины благоговели перед ней издали, они ее боялись. Она видела, что вызывает чувство, – и презирала этих робких, и сама чувствовала неравнодушие к ним, – и презирала за слабость себя и огорчалась, видя, как другие женщины, во всех отношениях уступающие ей, давно устроили свою жизнь, и стремилась отвлечься работой. Операторов она называла «мальчики» и никому, кроме себя, в обиду не давала.

– Перепасовку двух машин кто допустил, Людмила Сергеевна? – строго спросил Пец.

– Мы допустили, Валерьян Вениаминович, мы. Мы!.. – со смирением, которое паче гордыни, склонила Малюта оплетенную косами голову.

– Кто «мы»? Кто конкретно повинен? Иерихонский, краса и гордость кибернетического цеха?

– Да, Иерихонский. Да, краса и гордость! Да, повинен!.. – Смирение уже исчерпалось. – А что вы хотите, если ночную смену загрузили новыми расчетами и на перепланировку дали всего два часа – да на какую! Вы в курсе, что сотворили на пятидесятых уровнях?.. – (Пец кивнул.) – Ну вот! Думаете, легко ночью перепрограммировать поток так, чтобы туда пошли почти все материалы? Ведь пятидесятикратное же ускорение, Валерьян Вениаминович: минутная задержка внизу – час простоя наверху. Уверяю вас, я тоже проглядела бы пару машин.

– Перепасовок не должно быть ни при каких осложнениях. Вы это знаете не хуже меня, Люся.

– Уже все, я откорректировала. Больше не повторится. Речь между ними шла о той команде диспетчера, выславшей из зоны без разгрузки две машины. При всей кажущейся незначительности это было опасное действие: устремленному вверх, в башню, потоку в самом напряженном месте давалось смещение поперек.

– Хорошо, что утром, – настырно продолжал Пец. – Днем двух машин было бы достаточно.

Такой случай был в начале марта: скопление тысячи ревущих машин, затор на шоссе до самого города, долгая – и местами аварийная – остановка работ наверху. Даже спираль использовали, чтобы загонять туда грузовики и тем расчистить зону. Машины с грузом выносили за забор портальными кранами. После этого постановили: никаких перепасовок в зоне, никаких смещений в стороны. Только в башню, вверх!

«М-да…» Валерьян Вениаминович на секунды впал в отрешенность. В сущности, никто ничего такого не хотел, все занимались интересной и, несомненно, разумной деятельностью: заключали договоры с поставщиками, вынашивали идеи для использования НПВ с максимальной отдачей, применяли машины, краны, кибернетику, автоматику… А в целом вышло нечто весьма простое – гладкий мощный поток. А такие потоки – это знает любой гидродинамик – несут в себе возможность турбулентности – шумного пенного бурления, колебаний, вибраций, бывает что и разрушительных ударов. Чтобы возбудить турбуленцию в напряженном потоке, достаточно малости, например бросить в него камешек. Эти две машины и могли сыграть роль «камешка».

Будто свежий ветерок повеял на Пеца от этой мысли: сложная разумная деятельность, суммирующаяся в простое… Но Людмила Сергеевна не дала ее додумать:

– А по-настоящему, Валерьян Вениаминович, – она не считала разговор оконченным, – повинен во всем Зискинд, наш катаганский Корбюзье: так вдруг изменить проект! И главное, ночью… аки тать в нощи! И Корнев хорош: утвердил к немедленному исполнению…

– Так ведь идея отменная, Люся. Жаль, раньше недодумались. Я бы, каюсь, тоже утвердил.

– Да, но где гарантия, что завтра Зискинда не осенит новая идея, перечеркивающая и эту, требующая еще больших перемен?.. Нам не нужен талантливый архитектор, Валерьян Вениаминович, я всегда это считала. Нам нужен усердный исполнительный дядя, для которого утвержденный проект – святыня. Это не архитектурное КБ, а стихийное бедствие! И вы тоже – поместили их на тридцатый уровень. У них замыслы плодятся, как мухи-дрозофилы! Ну чего вы улыбаетесь?

– Обдумываю вашу идею. Главного архитектора за талантливость вон – сразу спокойней работать. Александр Иванович у нас по этой части тоже неблагополучен – вместо него найдем кого-то подубовей. Порядка еще больше. Затем возникает вопрос: а зачем нам такой одаренный, настырный, всегда заряженный идеями главкибернетик, как вы? После вас дойдет очередь и до меня.

– А ну вас! Так исказить… – Люся обиженно полуотвернулась. – Вы отлично понимаете, что насчет Зискинда я права.

– Нет, не понимаю и не согласен… А это кольцо уже есть на ваших экранах? – сменил Пец тему разговора. – Я хотел бы поглядеть.

– Еще нет, Валерьян Вениаминович. Во-первых, связисты не установили там телекамеры и не дали каналов. Во-вторых… как я его устрою на своей стене, это подвижное кольцо?

II

Под этот разговор они приблизились к экранной стене. Она и издали привлекала взгляд своим сиянием, вблизи же просто подавляла: два этажа по высоте и шесть метров в ширину сплошь занимали телеэкраны – черно-белые и цветные, крупные и мелкие, – и каждый показывал что-то свое. Экраны вверху и в центре стены – многолучевые – показывали сразу несколько упрощенных изображений. Картины менялись – где медленно, где торопливым мельканием, где скачками, будто метались. Экранная стена – это была сама башня: сверху донизу, все помещения и монтажные площадки всех слоев и уровней. (Точнее, почти всех: вверху, за цифрой «40» на световых шкалах по краям стены, было немало темных экранов – неподключенных.)

Под стеной выгнулся дугой коммутационный пульт, за которым сидели два оператора. Перед каждым лежали бинокли; ими они пользовались, чтобы разглядеть верхние экраны.

– У нас здесь все жестко, – продолжала Люся, – не как в свободном пространстве вокруг башни, где будет кататься кольцо-лифт имени Зискинда. Что же, и нам делать два подвижных щита с экранами – и опускать или поднимать их по уровням-шкалам вместе с кольцом? Это же ужасно сложно!

– Ну зачем! Даже странно от вас, кибернетика, такое слышать, – недовольно проговорил Пец. – Поставьте экраны для кольца с хорошим запасом вверх и вниз – и несложную коммутационную систему, которая будет включать нужные ряды в соответствии с его положением.

Это действительно было простое решение – только в пылу полемического неприятия новшества Людмила Сергеевна не пришла к нему сама. Получилось, что Валерьян Вениаминович нечаянно, но довольно больно задел ее самолюбие. Малюта изменилась в лице, смотрела на Пеца исподлобья с нежной злостью:

– Валерьян Вениаминович, в случае чего – место старшего оператора у нас всегда за вами. И уж я-то вас никому в обиду не дам! – И отошла, шелестя полами халата, вредная баба: сквиталась, уела, последнее слово осталось за ней – теперь все в порядке.

«Ну и ладно, – миролюбиво подумал Пец, взял стул, повернул его спинкой вперед и уселся позади операторов, положил голову на руки; но первые секунды смотрел на экраны, ничего не видя. – В случае чего… А я-то хотел по селектору предупреждать. Все уже знают о высокой комиссии, даже слухи соответствующие циркулируют: в случае чего!.. Так, все об этом! – Теперь он смотрел на экранную стену. – Первое: начальнику связистов сделать жесточайшее а-та-та по попке – вон сколько черных дыр наверху, куда это годится?.. Второе: кого и куда переселять в новые помещения? Претензии будут у всех, фраза «меня повысили» у нас имеет двойной, если не тройной смысл. На очередном НТС из-за верхних уровней будет свара – именно поэтому надо составить заранее свое мнение. Начнем с самого низу».

Мозаика экранов на стене образовывала сияющие группы. В центре усеченная пирамида до самого потолка – развертка помещений осевой башни, по обе стороны ее две широкие полосы – половинки промежуточного слоя; за ними еще две короткие полосы – внешний слой. Под всем этим овал из экранов – зона.

«Снабженцы как были внизу, так и останутся, для них важнее связь с внешним миром, чем с башней. Ремонтные мастерские… Где они? – Пец поискал, опознал взглядом квадратики с медленным шевелением на четвертом уровне. – Этих, безусловно, на пятидесятый – чтобы время ремонта определялось только доставкой неисправного в мастерскую, а то к ним очередь… Точно так и экспериментально-наладочные. Они устроились на шестом уровне, низко. „Дорогу идеям!“ – лозунг Корнева, к которому я целиком присоединяюсь: самый исследовательский смак, когда свеженькая, не измусоленная сомнениями, не запылившаяся от долгого лежания идея воплощается в металл, в электронную схему, в стенд. Стало быть, их на шестидесятый… Теоретический отдел Б. Б. Мендельзона, вон те комнаты около оси на пятом уровне: склонились теоретики над бумагами, никто и голову не поднимет. Толку пока от них маловато, ни одну проблему Шара еще не высветили – и, может быть, не без того, что времени им не хватает. Этих, пожалуйста, хоть под крышу, на стопятидесятый, места занимают немного – лишь бы результат давали…»

Глаза Валерьяна Вениаминовича сами стремились от сонного царства нижних уровней к верхним экранам, где кипела жизнь. «Нет, погоди, вот еще тонкие места внизу: столовая и буфет на третьем уровне. Вечная толчея, очередь… Вон, все будто замерли у стоек самообслуживания, подавальщицы еле перемещают-наполняют тарелки. – (На самом деле в два с половиной раза быстрее, не брюзжи!) – Их… куда? Проблема похлебать горяченького не шибко научная, но без нее и остальные не решишь. Их… никуда. Просто открыть в середине и наверху еще столовую и пару буфетов, вот и все. А в тех пусть кормятся „низы“… Теперь… а не ну ли их всех к черту?! – вдруг рассердился Пец на проблемы, на службы и на себя. – В самом деле, через час-другой могу загреметь – да не в операторы Люси Малюты, а вообще из Шара – сижу в координаторе, вполне возможное, в последний раз… а размышляю о ерунде, о текучке. Еще и под суд отдадут. Власть есть власть, закон есть закон… особенно если московская ученая мафия целится на Шар, имеет своих кандидатов и на мое место, и на корневское. Там теперь спохватились, что упустили жирный кусок. Э, об этом тоже не стоит!..» Он распрямился, вытянул положенные на спинку стула руки, окинул взглядом экранную стену. Вот о чем вопрос стоит сейчас: образ башни, внедряющегося в НПВ выроста из обычного мира с обычными людьми. Он такой, да не такой, как на экранах. «Краса и гордость» координатора Шурик Иерихонский, который этой ночью проштрафился, вычертил рассчитанную им модель башни в эквивалентных сечениях – имея в виду, что при нормальной загрузке один квадратный метр рабочей площади на десятом уровне равен десяти обычным и чем выше, тем и больше. «Эквивалентная башня» в противоположность реальной расширялась с высотой наподобие граммофонной трубы; диаграмму так и назвали – «Иерихонская труба». Что более реально – она или видимое глазами?

…А «эффект исчезновения»? Первыми его открыли зеваки. Их немало прибредало к зоне, особенно в погожие дни; в выходные так и целыми семьями, с биноклями и подзорными трубами, с фотоаппаратами; некоторые волокли портативные телескопы. Эркашники и кадровики протестовали, требовали от Пеца принятия мер… А каких? Шар не спрячешь. Выставили милиционера, который время от времени у кого-либо зазевавшегося засвечивал пленку, составлял протокол; любопытствующей массе это было как слону дробина.

Налюбовавшись картинами искажений в Шаре, быстрых удалений и взлетов вертолетов, свечения еле теплого, отвердевающего бетона, радиаторов машин, нацокавшись языками, накачавшись головами, местные жители, естественно, начинали искать в бинокли и телеобъективы знакомых. И оказалось, что узнать работающих в доступных для наблюдения местах средних и высоких уровней невозможно. Мертвые предметы, хоть и искаженные по виду и расцветке, – пожалуйста, а живые люди все расплывчаты и как бы сходят на нет.

И это тоже была реальность НПВ. Ее Валерьян Вениаминович видел сейчас на экранах, поднимая глаза к верхним рядам их: мультипликационная быстрота движений работающих, особенно строителей, монтажников, отделочников, нарастала от этажа к этажу. Вот на тридцатом уровне…

6 апреля, 9 час 7 мин 33,75 сек Земли

На уровне К30: 6 + 11 апреля, 9 час 46 мин

…во втором слое упрощенные фигурки быстро-быстро накидывают лопаточками раствор в прямоугольничек-ящик, подхватывают, переносят, забавно семеня ножками, выливают на разлинованный прутьями арматуры, засыпанный щебенкой пол, быстро-быстро разравнивают, притирают… в глазах рябит. Пальцы на руках неразличимы, как бы отсутствуют, лица – пятна с дырочками глаз, рта и ноздрей.

Тридцать шестой уровень, монтажная площадка на экране справа: здесь уже расплывчаты движения рук работающего, не понять, что он делает ими, все накладывается на экран пятнами послесвечения – рук у монтажника больше, чем у индийского божка. Фигурка отступила, видно перекрестие двутавровых балок с болтами; гайки навинчиваются на болты мгновенно и будто сами по себе.

На уровне 46 второго слоя: 9 час 7 мин 35,23 сек Земли

На уровне К46: 6 + 17 апреля, 11 час 49 мин

– телекамера показала рваный край бетонной стены, из которого выступала решетка арматуры. Стена и прутья вдруг закрылись дощатыми щитами, опалубкой для заливки бетона. Как бы сами заслонили ее щиты – люди там перемещались столь быстро, что чувствительные ячейки телеэкрана и человеческого глаза не успевали реагировать. Эффект исчезновения!.. Вот на экране рядом в пустом вроде бы помещении часть пола темно-серая, другая светлая, оборвана ломаными зазубринами. Светлая часть наступает на темную, будто съедает ее треугольными зубьями… и за считаные секунды съела всю. Пец нашел на пульте нужную кнопку, включил каскад инвертирования – увидел: два продолговатых пульсирующих комка настилают паркет.

Никакой мистики, быстродействие телесистем пасует перед ускорением времени. И голос человека, крикнувшего (или позвонившего по телефону, все равно) оттуда, не услышишь без инверторов: он весь смещается в ультразвук. И цвета, окраска, оттенки в НПВ не характеризуют предмет, обращать на них внимание – только расстраиваться…

«Отметая шелуху подробностей, мы выделяем суть, – думал Валерьян Вениаминович. – Какую же суть предлагаешь ты нам понять, коварный Шар, отметая ТАКИЕ подробности?»

Ему вспомнилось, как неделю назад в башню заявились, заказав пропуска, руководители краевых творческих организаций – писательской, композиторов (Пец, поклонник серьезной музыки, и не знал, что они в Катагани наличествуют во множественном числе), художников и актеров. С целью арендовать этажик повыше для объединенного «дома творчества». На предмет ускоренного создания выдающихся актуальных произведений: романов, повестей, симфоний, ораторий, картин, спектаклей, телешоу и т. д. Поскольку в обычных условиях они не успевают откликнуться на очередные социальные установки крупным жанром. А времена пошли обязательные: столетия, пятидесятилетия, тричетвертивечия, исторические решения минувшего съезда и еще более исторические надвигающегося. На все это литература-живопись-музыка-театр не может не… На все надо…

Пец был польщен визитом, интересом к НПВ, пленен идеей – но рискнул все-таки высказать свой, ужасно старомодный взгляд, что непреходящая сила истинного искусства не в отражении злобы дня, для этого хватит газет, а в том, что оно проникает в глубины души, в «тайну создания», как писал Гоголь, и что-де поэтому оно, настоящее, всегда злободневно и нужно. И – почувствовал, что его не понимают. То есть, может, и понимают, но смотрят как на придурка. Какие еще «тайны»!.. Валерьян Вениаминович, стремясь нащупать общий интерес, заговорил о том, что неоднородное пространство-время – очень своеобразная и мало изученная среда обитания, что многие загадки его наверняка окажутся более подвластными исследованию методами искусства, чем рационалистическому подходу ученых, – так не…

– Не, – снисходительно оборвал его Ал-др Брудной, местный писательский лидер и лауреат, – это ж совсем не то, на что нас нацеливают! Очерки о вашем героическом труде – это дадим.

Словом, Пец быстро осознал, какая лавина халтуры может хлынуть на головы беззащитного населения из «дома творчества» в Шаре, – и отказал наотрез. Уж бог с ними, с очерками! Сановные служители муз удалились, громко сетуя и обещая дело так не оставить. Действительно, из крайкома потом последовал неприятный звонок.

«Но все же, все же, все же, – думал сейчас Валерьян Вениаминович, – я правильно тогда об этом заговорил, хотя и не слишком внятно. Да и не с „начальниками литературы и искусств“ о таком надо: они люди конченые, для них космос и кукуруза, наше НПВ и Чернобыльская катастрофа – одна и та же тема под названием „как ловчее преуспеть“. Но все-таки: вот человек, его дело, его труд – самое, действительно, важное, меняющее мир… и нету в НПВ-поз, которые могли бы запечатлеть скульпторы, выразительных движений для описаний словами, игры красок, линий, света – для художников. Нету! Мура это все, оказывается, здесь – то есть и вообще (поскольку НПВ – общий случай реальности) мура, которой мы в однородном мире ошибочно придаем значение. Внешность, показуха… Но что-то должно выделиться главное… что? К примеру: как выглядел бы на экране я, сидящий вот так на стуле где-то на сотом уровне? Да, пожалуй, так же, со всеми малоподвижными подробностями. То есть НПВ прежде всего делает неразличимым физический труд. Тот, что в поте лица. А умственный – не столь. И „Мыслитель“ Родена сидит, а не вздымает молот. Так что, выделяется примат мысли, замысла?..»

И снова холодок истины, еще не одетой в слова, чувствуемой пока только своей наготой-новизной, повеял на Пеца. Но в этот момент его дальнозоркие глаза наткнулись на самых верхних экранах…

9 час 7 мин 55,82 сек Земли

На уровне К124: 6 + 47 апреля, 4 час 23 мин

…на форменное безобразие: две кучи – в одной новые унитазы, в другой писсуары – на фоне стены из кремового кафеля.

«Эт-то кто же додумался в мужском туалете телекамеру установить?! – заклокотал директор. – Кругом „черные дыры“, а тут – здрасте! Не справляется Терещенко, хоть снимай…»

К черту полетели общие мысли, перед экранной стеной сидел взъерошенный администратор. Так каждый день, каждый час в башне Пеца шарахало от общего к конкретностям, от горнего в болотистые низины; в этом была его маета, а может, и спасение, потому что всякий раз он снова самоутверждающе карабкался вверх.

В эту минуту унитазы на экране быстро и будто сами по себе (около них дрожало почти прозрачное пятно) выстроились в ряд, уходя в перспективу; их было шесть. Над ними на стене выстроились бачки. Затем куча писсуаров как бы сама начала метать на фронтальную стену свои предметы один за другим; образовался идеальный ряд их на нужном для мужчин уровне.

Валерьян Вениаминович смотрел – у него отвисла челюсть. «А что, и по такому можно заметить работающего человека: унитазы и писсуары были свалены в кучи, а выстроились в ряды с нужными интервалами. Преобразование в антиэнтропийную, упорядоченную сторону. Согласно чертежу, проекту, замыслу. Так, может, это и есть?..»

За спиной звякнул телефон.

– Валерьян Вениаминович, вас, – окликнула его Люся.

– Скажите, что иду. – Пец поднялся, повернул стул в прежнюю позицию, неспешно направился к двери.

«Сейчас мне будут делать а-та-та по попке. По моей старой морщинистой попке…»

И все-таки последняя мысль была обобщением его сидения перед «экранной стеной». Полумысль-полуощущение: стремительного потока, прущего против тяготения вверх – вроде извержения, только без ниспадающей части. Потока, нарастающего с каждым их (их?..) действием и несущего всех неизвестно куда.

Глава 10

Пецу Пецово…

– Как сказал Семен Михайлович Достоевский…

– Во-первых, не Семен, а Федор, во-вторых, не Достоевский, а Буденный, и, в-третьих, он ничего подобного не говорил.

Диалог

I

187-й день Шара: 6 апреля, 9 час 28 мин 40 сек Земли

На уровне координатора: 6 + 2 апреля, 23 час 5 мин

Место контакта: приемная

На уровне К150 (крыша башни): 6 + 59 апреля, 5 час 40 мин

Эти числа на табло в приемной означали, что здесь заканчивается второй дополнительный к 6 апреля день, а на крыше (где тоже работали) начался пятьдесят девятый такой.

Возле секретарши, оживленной и похорошевшей, склонился, рассказывая интересное, референт Валя. При виде директора он распрямился, стал серьезным и сочувственным:

– Они у вас, Валерьян Вениаминович. И главный бухгалтер. Были у него, у плановиков, в отделе кадров…

– Ясно. Связь с Корневым, с крышей? – Это был вопрос Нине Николаевне.

– Связи нет, и Терещенко скоро не обещает. На сто тридцатом уровне, он говорит, нужен дополнительный каскад инвертирования, а туда еще не подвели электричество. Кроме того, он сомневается, сможет ли с аппаратурой подняться на крышу: в последних десяти этажах все на живую нитку, даже лестница без перил.

– Но Корнев и его команда как-то добрались!

– Вертолетами, Валерьян Вениаминович, с самого низу. Им и грузы так доставляют.

– Передайте Терещенко, что если через час связи не будет, то этим он окончательно докажет свое несоответствие занимаемой должности и сегодня же будет уволен. Что значит: нет электроэнергии, нельзя добраться?! Есть аккумуляторы, есть подъемные люльки, те же вертолеты… Да и лестница без перил все же лестница. Любитель комфорта!.. Вы, Валя, сейчас отправляйтесь на крышу. Выразите Александру Ивановичу мое неудовольствие тем, что он не согласовал свою работу на крыше и не обеспечил связь. Известите о высоких гостях, которые рассчитывают на встречу и с ним. Пусть спускается. Сами сразу обратно, ясно?

– Мне-то ясно, а вот Александру Ивановичу… – В голосе референта не было энтузиазма. И он, и Пец понимали, что на крыше сейчас жарко и не такой человек Корнев, чтобы упустить свежего работника.

– Все, исполняйте. – И Валерьян Вениаминович проследовал в кабинет.

Главбух был бледен и трепетал. Страшнов озабоченно помаргивал. Зампред был гневно-торжественен. Все трое сидели за столом для совещаний. Перед Авдотьиным веером, как карты, были раскинуты бумаги. Как ни настраивал себя Валерьян Вениаминович, что ничего он не боится, но все-таки, живой человек, почувствовал противную дрожь в поджилках.

– Ну знаете!.. – встретил Авдотьин директора возгласом. – Я два десятка лет на контролерской работе, но подобного не видывал. Думал, в письмах и жалобах на вас процентов девяносто наврано, слишком такое казалось невероятным. А теперь убедился, что не только не наврано, но отражена в них лишь малая доля ваших, будем прямо говорить, – зампред нажал голосом, – преступлений, товарищ директор! Ваших и главного инженера.

– Я предупреждал… предупреждал и Валерьяна Вениаминовича, и Александра Ивановича, – блеющим голосом сказал главбух. – Но они приказывали… Я предупреждал и о том, что буду вынужден сигнализировать.

«Ты сигнализировал и чист, чего же ты сидишь с видом навалившего в штаны?» – мысленно огрызнулся Пец, усаживаясь напротив Авдотьина.

– Вот. – Тот нервно листал бумаги. – «Оплатить. Пец», «Оплатить под мою ответственность». И будет ответственность, очень серьезная, за вопиющее попрание финансовой дисциплины, за левачество… А нарушения трудовых законов! Вот: приказы о повышении в должностях одних и тех же лиц дважды и трижды в течение недели. Увольнения без предшествующих взысканий, немедленные: «…лишить пропуска и выдворить с территории института до 24.00»! Вы что – диктатором себя возомнили, удельным князем? Да за все эти художества вас и Корнева необходимо судить!

– Ну-ну, – подал голос Страшнов, – зачем такие слова?

– А как вы думаете?! – разгоряченно повернулся к нему зам.

– Что ж, – молвил Пец, – может, это действительно выход из положения: судебный процесс надо мной и Корневым. Желательно показательный, с привлечением общественности и прессы. Возможно, суд и установит, как надо работать, не нарушая законов, в условиях, никакими законами не предусмотренных.

– Смотрите, как рассуждает! – Зампред даже всплеснул руками. – Вы что, хотите сказать, что для вас законы не писаны?!

Валерьян Вениаминович тоже разгорячился от нервного разговора, хотел ответить резко. Но его опередил Страшнов.

– Но ведь, кроме шуток, Федор Федорович, все так и есть, – мягко заговорил он, – не написаны еще для неоднородного пространства и времени законы и инструкции. Со столь серьезной спецификой нельзя не считаться… Я одного не пойму, Валерьян Вениаминович, – повернулся он к Пецу, – почему вы не обратились со своими затруднениями к нам? Обсудили бы, придумали что-нибудь вместе. Ведь насчет благожелательного отношения крайкома у вас сомнений быть не должно: средства и фонды для вас изыскивали, кадрами помогали…

– Раз – поддержали бы, другой – отказали, третий – середка на половинку, – ответил директор. – И все это были бы полумеры, все на грани конфликта с законами. Да и времени бы это отняло у нас – самого дефицитного, нулевого! – массу. А так все грубо и просто: вот Шар, неоднородное пространство-время, сооруженная в нем за три месяца башня – мощнее Останкинской! – действующий институт, испытания, исследования… Короче, с одной стороны, наши дела, а с другой – противоречия с явно неприменимыми в наших условиях законоположениями. И надо решать не для отдельных случаев, а в целом. Так что, если хотите, мы шли на скандал с открытыми глазами и чистой совестью.

– С чистой совестью?! Люди с чистой совестью, о господи! – завелся, как с полоборота, Авдотьин. – Где этот приказ?

– Вот, – пододвинул крайнюю в веере бумагу главбух. Рука у него дрожала.

– Послушайте, Виктор Пантелеймонович, что выкомаривают эти «люди с чистой совестью». «Приказ № 249 от 10 февраля по НИИ НПВ…» Пункт первый… это не важно. Ага, вот пункт четвертый: «Инженера А. А. Васюка назначить руководителем исследовательской группы высотного сектора с окладом 220 рублей в месяц». Пункт пятый, следующий: «А. А. Басистова зачислить ведущим инженером в исследовательскую группу высотного сектора с окладом 180 рублей в месяц».

– Так что? – поднял брови Страшнов.

– А то, что А. А. Васюк и А. А. Басистов – не два человека, а один: Анатолий Андреевич Васюк-Басистов. А вы о высоких материях, совести… Это же прием махровых очковтирателей!

Прием был действительно не из светлых. Страшнов был шокирован. Пец вопросительно глянул на главного бухгалтера. Тот приподнял плечи, пробормотал: «Александр Иванович…» Да, здесь чувствовалась бойкая рука главного инженера. Но раз сделано – надо защищать.

– Васюк-Басистов… кстати, это тот самый, что проявил исследовательское мужество в таращанской катастрофе, работает, как и многие в высотном секторе, не за двоих, а за пятерых. Сопоставьте его заработок с тем, что вверху сейчас средняя продолжительность рабочего дня около тридцати часов. А скоро будет еще больше. Или и в этом случае надо руководствоваться положением, что у инженеров трудовой день не нормирован?.. Хорошо. – Валерьян Вениаминович почувствовал, что пора переходить в наступление. – Наши распоряжения отменить как незаконные, меня сместить и под суд, Корнева тоже… Но не можете вы не понимать, что это не решение проблемы. А организация и исполнение работ в НПВ есть проблема, – не источник наживы и злоупотребления, а большая проблема. Или и проблему закрыть за несоответствие?

– Да, Федор Федорович, – вступил секретарь крайкома, – здесь нельзя рубить сплеча, ориентируясь на живописные факты. Надо вникнуть в специфику, решить комплексно. Я не оправдываю всего, что здесь предпринято, но… Судите сами, ведь нельзя увольняемого за несоответствие работника держать положенные по закону две недели, если им соответствуют многие месяцы внутреннего времени. За эти месяцы тот дурак такого наломает!..

– Необходимо учитывать не только местную специфику, но и государственные интересы, – не поддавался зампред. – Девальвация может получиться от таких сверхзаработков.

– А вот это мне непонятно: как от нашей деятельности может получиться девальвация? – вскинул голову Пец. Даже главбух позволил себе робко улыбнуться. – Мы государству не стоим ни копейки и приносим немалую выгоду. Поинтересуйтесь у наших заказчиков: радиоэлектроников, ракетчиков, химиков, – сколько денег сэкономили они благодаря ускоренным испытаниям на надежность своих устройств и материалов, только на свертывании дублирующих разработок?

– На конец квартала восемьдесят два миллиона рублей, – тихо, не слишком стремясь быть услышанным, произнес главбух.

– Девальвация бывает не оттого, что люди хорошо зарабатывают, а от неправильной, экономически необоснованной шкалы цен и расценок, – внес ясность бывший экономист Страшнов.

– Грубо говоря, оттого, что много платят за то, что мало стоит.

– Вот-вот. А мы никого расценками не балуем, платим по общепринятым, – добавил Пец.

– Согласно тарифным справочникам, – уже чуть громче подал голос главный бухгалтер.

Зампред постепенно успокаивался. То ли внял доводам, то ли на него произвело впечатление, что не чувствует себя директор виноватым, не трепещет и не кается. Разговор далее продолжался в спокойных тонах. Порешили, что товарищ Авдотьин останется в институте до конца дня (тот легко согласился), ознакомится с ходом работ, поговорит с сотрудниками, узнает их мнение и составит свое. В тех случаях, где сочтет себя компетентным, решит сам, а в остальном («Заранее уверен, что преимущественно будет „в остальном“», – подумал Пец) представит доклад в Госкомитет. Затем, видимо, придется организовать комиссию («Непременно с участием ученых», – вставил секретарь крайкома), которая все обстоятельно изучит и даст рекомендации.

– А пока как нам быть? – спросил Валерьян Вениаминович.

– Пока?.. В худшую сторону ваша практика измениться не может, потому что хуже некуда, – с остатком прежней злости сказал зампред. – Действуйте не в ущерб делу и людям. Только, – он постучал пальцем по приказу № 249, – не давайте пищи анекдотам.

Эту пилюлю пришлось проглотить. Для начала Пец отправил Авдотьина в координатор: обозреть все в целом, подумать. Потом им займется референт.

6 апреля, 9 час 34 мин 23,40 сек Земли

На уровне координатора: 6 + 2 апреля, 23 час 47 мин

За время беседы было выкурено с десяток сигарет. Оставшись один, Валерьян Вениаминович открыл окно, чтобы проветрить кабинет. Но из подсвеченных электрическими лампами сумерек потянул сложный букет запахов: сырой бетон, не полностью сгоревший в газовых резаках ацетилен, нагретый битум, машинное масло и… – он с интересом потрепетал ноздрями, не ошибается ли: свиной навоз. Откуда-то определенно пахло свинарником.

«Что за новость? Химикалий такой употребляют, что ли?..»

Пец закрыл окно, включил кондиционер.

II

В то самое время, как кабинет директора покидали высокие гости, десятью этажами ниже по лестницам осевой башни поднимался, шагая через ступеньку, долговязый черноволосый человек в берете, тренировочном синем костюме и очках. У него была такая привычка: последние пролеты преодолевать не в лифте, а пешком – для укрепления ног и настройки на дела. Сегодня Юрию Акимовичу это было особенно необходимо.

«Ну, сейчас папа Пец мне выдаст: да как вы пошли на такую авантюру, да смешали грузопоток, да поставили под угрозу ночные работы!.. И отлично, и пожалуйста, пора выяснить отношения, расставить точки над «и». Существует нормальная последовательность сооружения объектов, многоуважаемый Валерьян Вениаминович: подготовка площадки, закладка фундамента, сооружение надземной части, сантехмонтаж, отделка – и только после этого сдача и ввод в эксплуатацию. И если эта последовательность нарушена, то с архитектора, как говорится, взятки гладки. А у нас она не то что нарушена, ее и не было никогда, все смешалось, как в доме Облонских. Одну подземную часть трижды перепроектировал и переделывал (сейчас снова переделывать на этот… „вихревой вороночный ввод“), четыре раза менял проект зоны эпицентра. А эти три слоя! А сдача в эксплуатацию недостроенных этажей! А спираль!..

Погнался за интереснятиной в Шаре: возведение башни в неоднородном пространстве – с искривлением тяготения, ускорением времени… ах-ах! Вот и имеешь мороку на всю жизнь: чем дальше вверх, тем больше проблем…

А вообще говоря, Валерьян Вениаминович, вы не очень: пока объект сооружается, архитектор на нем царь и бог. Так заведено с античных времен. А у нас здесь кто архитектор? Надсмотрщик, прораб, погоняла, разрешитель текущих забот, мальчик для битья… Кто угодно, только не творческий руководитель проекта! А ведь архитектура, смею заметить, – это искусство. Конечно, когда надо что-то, так „наш катаганский Корбюзье“, ах-ах! А как начинаются осложнения, то Зискинд не так спроектировал, Зискинд не учел специфики, Зискинд то, Зискинд се… мальчик для битья…

Мне показалось снизу – или в самом деле кольцо-лифт монтируют с перекосом? Да точно, слева забетонировали этажа на два выше. И куда там прораб смотрит, в осевой башне нагрузка не отцентрована, а если еще кольцо добавит… Забыли, что в Таращанске НПВ выделывало, начисто забыли! Может, подняться сразу туда, минуя дирекцию? Нет, выйдет некорректно, папа Пец подумает, что я трушу, уклоняюсь от разговора…

Я отпарирую очень просто: Валерьян Вениаминович, если бы я мог с вами связаться по телефону, то непременно согласовал бы. Но у вас же его нет. Бережете свой покой, а теперь сами в претензии!..»

6 апреля, 9 час 35 мин 3,22 сек Земли

На уровне координатора: 6 + 2 апреля, 23 час 52 мин

В кабинет директора Юрий Акимович вошел энергичной походкой. Пец поднялся навстречу ему из-за стола.

– Ругать будете? – воинственно спросил архитектор.

– Нет, Юра, не буду. Все правильно, напрасно вы поспешничали, чтобы поставить меня перед фактом, только себе и другим жизнь вчера осложнили. Я бы согласился.

– Ну вот – поди знай… – Худое лицо Зискинда выразило облегчение, но заодно и разочарование, что доводы, которые он приготовил, остались без применения. – Так я пойду?

– Жаль, конечно, что решение не вызрело раньше, – продолжал Пец, – но если бы затянули с ним и дальше, отклонение от оптимальности было бы еще худшим. Так что и вам это должно послужить уроком…

– В смысле? – насторожился архитектор.

– В смысле безудержно смелого, но в то же время и комплексного, хорошо рассчитанного проектирования в НПВ. Проектирования-фантазирования, если хотите. С большим запасом возможностей. Симфонического такого, понимаете?

– Симфонического – это звучит. Проект-симфония… Уже, Валерьян Вениаминович, рисуем помаленьку. Проект Шаргорода. Закачаетесь, когда выдадим.

– Не помаленьку надо. Форсируйте.

– Бу сде… так я пойду?

– Объясните мне только, что делает на крыше Корнев с раннего утра? С ним группа Васюка и бригада Ястребова.

– На крыше?! – Теперь на лице Юрия Акимовича были озадаченность и тревога. – Но ведь договорились же на крыше ничего не делать! Послушайте, это опасно: они там нагрузят осевую башню с перекосом, кольцо-лифт еще не сбалансировано, да внутри башни… может плохо кончиться.

– Значит, не знаете? – Директор присел на край стола. – Между тем они там четвертые сутки по своему времени… Юра, вас переселили наверх не только для ускоренного проектирования, но и для присмотра за всем. Верх отсюда почти не координируется, вы же знаете.

– Ну, Валерьян Вениаминович, Корнев есть Корнев. А как они туда доставляют все? Лифт до крыши не ходит, лестницы ненадежны.

– Корнев есть Корнев, Зискинд есть Зискинд, а диетическое яйцо – это диетическое яйцо… Вертолеты им все доставляют. Знаете, вертолет есть вертолет.

– Да ла-а-адно, Валерьян Вениаминович, я все понял! – Зискинд даже переступил ногами от нетерпения. – Я пошел выяснять.

– Секундочку. – Пец подвел архитектора к окну. – Обоняние у вас нормальное? Что вы скажете об этом? Новое в высотном строительстве? Упрочняющие присадки свиного навоза к бетону?

Зискинд недоуменно потянул ноздрями – и даже побледнел:

– Не надо так шутить, Валерьян Вениаминович! За такие вещи… Хорошо, я разберусь, доложу. – Он метнулся к двери, исчез.

Валерьян Вениаминович закрыл окно, сел в кресло. Он почти зримо представил, как главный архитектор, заряженный этим разговором, ракетой возносится на высокие уровни – выяснять, наводить порядок, приводить в чувство… А его самого кресло располагало к отдыху. «Нет, рано».

6 апреля, 9 час 36 мин 6 сек Земли

На уровне координатора: 6 + 3 апреля, 0 час 5 мин

Директор нажал кнопку, в дверях появилась секретарша.

– Связь с крышей?

– Еще нет.

– Готовьте приказ об увольнении Терещенко.

– До двадцати четырех ноль-ноль Земли? – уточнила Нина Николаевна срок, в который бедный бригадир связистов навсегда покинет Шар: ей такие приказы были не впервой.

– Да, как обычно.

– Ясно. – Секретарша подошла к столу, положила перед Валерьяном Вениаминовичем бумагу. – Я справилась о грузах, которые доставлены на крышу Александру Ивановичу, вот перечень.

– Вы умница, Нина, спасибо. Как я сам не сообразил! – Пец живо потянулся к листку.

– И еще, Валерьян Вениаминович: бригаду Ястребова вертолетами доставили вниз, двух инженеров группы Васюка тоже. На вертодроме погрузили в автобус, чтобы развезти по домам.

– Уснули?

– Да.

Пец несколько секунд прикидывал, до какой степени надо вымотаться, чтобы мгновенно уснуть в грохочущем вертолете. «А все Корнев: как сам двужильный, так и думает, что все такие». Секретарша ушла. Он углубился в бумагу. Радиолокатор дальностью до восьмиста километров с параболической антенной, телескоп Максутова, осветительные прожекторы, три бухты капроновых канатов, лебедки, аэростаты, баллоны с гелиево-водородной смесью, листы толстого плексигласа, аппарат газовой сварки, аккумуляторы, дюралюминиевые рейки и уголки, ящики с крепежными деталями… десятки тонн грузов! А еще продукты, мешки с песком… «Во всяком случае, теперь понятно, что он там сочиняет».

В динамике раздался голос секретарши:

– Валерьян Вениаминович, крыша дает связь! Переключить к вам?

– Конечно! – Пец повернул кресло к селекторному пульту. На верхнем экране среди тьмы замаячило голубоватое пятно: сверху – поярче, снизу – тусклее.

– Алло, приемная, даю проверку разборчивости! – донесся из динамика высокий голос без обертонов; в нем от терещенковского баритона остался только украинский акцент. – Одын… два… тры…

Директор нетерпеливо нажал четыре раза сигнальную кнопку – знак, что звуки различаются нормально.

– Ясно! Даю импульсную синхронизацию изображения. Пятыкратная… – (У голубого пятна на экране наметились расплывчатые, меняющиеся скачками очертания – но и только; Пец нажал кнопку один раз: плохо.) – Даю десятыкратну… – (Теперь ясно было, что пятно – это лицо, но чье – узнать невозможно, мелькающие черты накладывались, смазывали друг друга послесвечением; директор снова нажал кнопку.) Даю двадцатку… – И на экране рывками, будто быстро сменялись фотографии, замелькало сосредоточенное, с резкими чертами лицо Терещенко: фас, полупрофиль, профиль, наклон головы… Электронное реле телекамеры на крыше теперь выхватывало для передачи вниз каждый двадцатый кадр развертки.

Это было приемлемо. Пец четырежды нажал кнопку. Захлопотанный бригадир взглянул наконец на свой экран, заметил директора:

– Алло, Валерьян Вениаминович, докладываю: связь установлена, на крыше никого нет.

– Как нет? – Пец даже приподнялся в кресле. – А что там есть?

– Докладываю: по краям площадки три лебедки. Вон там, с краю, – аккумуляторы. Целый массив, в жизни столько не видел. Барабаны лебедок пустые, канаты тягнуться вертыкально вверх. И кабели от аккумуляторов туда ж… А шо вверху – не выдно, бо темно.

«Ясно, сейчас спустятся», – хотел, да не успел сказать Валерьян Вениаминович. Лицо Терещенко закинулось вверх.

– Ага, лебедки включились, барабаны накручують канат! Зверху щось опускаеться прямо на мэнэ. Отхожу к краю, показываю…

Из тьмы вверху показался сначала сноп прожекторного света, а за ним нечто похожее… собственно, ни на что не похожее. Так мог бы выглядеть инопланетный корабль. На штрихах решетчатой конструкции держалось прозрачное, в форме шестиугольной призмы помещение, в котором находились освещенные серым светом люди и приборы; центр призмы занимал короткий толстый ствол телескопа Максутова. Решетчатую основу подпирали с боков сомкнутые в треугольник баллоны аэростатов. Другие три висели над сооружением на коротких канатах. Все это скачками нарастало, снижалось. Ушли за пределы экрана аэростаты. Весь обзор заняла прозрачная кабина величиной с малолитражный автобус.

«Вот на что толстый плексиглас пустил!» – Пец покачал головой.

В ту же секунду экран заслонило одухотворенное, осунувшееся и от этого казавшееся еще более носатым лицо Корнева. Скачками, в соответствии с выборочной разверткой оно меняло выражение с бесшабашно-раскаивающегося на умиротворенно-доброе, на вдохновенное, на весело-скептическое… И независимо от этого звучал, тараторил сдвинутый по частоте, обесцвеченный инвертированиями, но тем не менее его, корневский голос:

– Валерьян Вениаминович, я все понимаю! Я заслуживаю, и я признаю… Я рассчитывал успеть к этой комиссии – но всякие осложнения!.. Мы поднялись почти на два километра, Валерьян Вениаминович, представляете? И пусть Юра Зискинд не плачет и не боится, что мы перегружаем его малютку-башню. Вы же видите, мы не только не нагружаем ее, напротив – тянем вверх, как казака за чуприну… А что мы там видели, Валерьян Вениаминович! Эти мерцания!..

Пец смотрел на экран и чувствовал, что не сможет сказать те горькие фразы, которые приготовил для Корнева, – и за партизанщину, и что он отдал его на заклание правительственному ревизору, спихнул на него всю текучку… Было приятно наконец увидеть и услышать Александра Ивановича – тем более что они соорудили такую штуку и поднялись в ней к ядру на два километра. «Ну что тут скажешь! А ведь врет, что рассчитывал успеть… Неужто действительно на два километра? Лихо! И зачем я так его понимаю, весь его душевный пыл и трепет! Вполне хватило бы служебных отношений».

– Мы вышли за предел. Валерьян Вениаминович, выше аэростаты не тянут. Полагаю, вам будет интересно узнать, что квантовая зависимость по всей высоте… Ты куда показываешь?! Ты куда… тебя что, соглядатаем послали – или связь держать?

Это Терещенко, спасибо ему, под разговор повел телеобъективом вдоль крыши, показал бок аэростата, алюминиевые перекрестия с кабиной-призмой над ними, лесенку, по которой Васюк-Басистов и заметно осунувшийся референт Валя осторожно спускали громоздкий куб. (Пец легко представил, как все было. «Александр Иванович, – приблизился скользящей походкой референт к налаживавшему что-то главному инженеру, – мне приказано выразить вам неудовольствие…» – «Ага, – ответил тот, – да-да, конечно. Ну-ка, подрегулируй тот упор… Так, хорошо. Взяли!» – И пошло.) Голос Корнева звучал за кадром, обещая бригадиру все беды. Директор нажал кнопку, привлекая внимание к себе. Лицо Корнева тотчас восстановилось на экране.

– Первое, – сказал Пец. – О том, что вы хотели успеть, а не наоборот, расскажете при случае Красной Шапочке. Второе. Извольте все-таки спуститься для встречи с товарищем Авдотьиным. Он в координаторе и жаждет ваc видеть. Третье: немедленно верните референта.

– Валерьян Вениаминович… – Корнев в затруднении ухватил рукой нос; на экране было отчетливо видно, что в дело пошли три пальца – указательный, средний и безымянный. – Думайте обо мне как хотите, но я не могу сейчас вниз. Нужно все закончить хоть в первой примерке. Вы же знаете эти аэростаты: утечки! И вообще, стопятидесятый уровень, здесь бросить не закончив – это хуже, чем не начать… Мы должны подняться еще разок. Валю верну через полчаса, обещаю.

– Бросьте эти разговоры для простачков – через полчаса! – теряя самообладание, рявкнул Пец. – За полчаса вы его выжмете как лимон, а он мне нужен работоспособный. Координаторных полчаса даю вам на завершение всех дел.

– Хорошо, тогда я беру Терещенко. Вдвоем с Толюней мы не управимся, да и рискованно.

Что оставалось сказать? Валерьян Вениаминович кивнул: согласен, – и отключил связь. Ясно, что сейчас Корнева не стащишь с крыши и за воротник. «Что они там углядели на двух километрах высоты, что измерили? Эти, говорит, мерцания… хм!» Пец вспомнил характерный жест Корнева, для пробы тоже обхватил нос пальцами. Куда там, хватило двух, да и второй, честно говоря, был необязателен. Настроение у него все-таки поднялось.

Он достал из кармана ЧЛВ, взглянул: ого, он здесь уже семь с половиной часов… да полчаса в пути. Восемь часов со времени завтрака (правда, плотного) – и ни крошки во рту. Пец вызвал секретаршу:

– Нина, принесите мне из буфета чаю и поесть. Что будет, по вашему усмотрению.

В ожидании секретарши (теперь, когда вспомнил, есть хотелось немилосердно) он просматривал и подписывал бумаги. Та вернулась с пустыми руками:

– В буфете ничего, Валерьян Вениаминович, хоть шаром… Даже сахару нет. Одни сырки плавленые окаменелые. Все подобрали. В столовой сейчас перерыв… Хотите, поделюсь своим запасом? У меня и чаю еще полный термос.

Пец покачал головой: нет, если использовать директорские преимущества, то не так. («Надо решать с новыми буфетами и столовой – не откладывая!»)

– Спасибо, Нина. Вызовите лучше машину. По-моему, я заработал передышку.

…И последняя мысль – уже за проходной, когда садился в машину: «А ведь аэростатная кабина Корнева – это и есть следующий после кольцевого лифта этап проникновения в Шар! Да, сначала маленькая кабина из плексигласа… Но ведь пространства там предостаточно для множества аэростатов и всего, что они поднимут. Воздух спокоен: внешние ветры не чувствуются, внутренних нет…»

Валерьяну Вениаминовичу стало бодрее: забрезжила возможность обжить Шар до двух километров физических – и в то же время как-то не по себе. Уж очень стремительно нарастала лавина идей и дел. «К чему-то мы придем завтра? И не в переносном смысле завтра, в прямом. Может, даже сегодня к вечеру…»

III

В Катагани: 6 апреля, 10 час 1 мин 25 сек

На уровне координатора: 6 + 3 апреля, 3 час 10 мин

Когда он вошел в квартиру, жена встревожилась:

– Почему так рано? Захворал?

– Нет, даже напротив – очень хочу есть.

– Я только убралась, еще в магазин не ходила… Ничего, сейчас что-нибудь сообразим.

Она заглянула в холодильник, в буфет, в кухонный столик – «сообразила» холодную отварную картошку с селедкой, яичницу, заварила чай по его вкусу. Пец сидел на кухне, в нетерпении выкладывая фигуры из вилок и ножей.

– Видишь, как плохо, что нет телефона, – сказала жена. – Ты бы позвонил, и к твоему приезду все готово.

– Это верно. Только ты не представляешь, что бы здесь творилось, будь у нас телефон.

«А ведь придется его, черта, ставить. И не только: телеканал сюда из Шара провести, служебный телевизор с инвертором на ночной столик… А куда денешься! Ведь сегодня я плелся в хвосте событий. Два молодых одаренных нахала, Корнев и Зискинд, вставили мне два фитиля. Так не годится».

Он принялся за картошку и яичницу. Жена подкладывала, следила, нравится ли, намазала хлеб маслом, налила чаю, села напротив. А Валерьян Вениаминович ел, крепко жуя, и думал о том, какие сложные отношения связывали его с этой женщиной. Впрочем, теперь, к старости, они стали проще.

…Он встретил ее, Юлю, Юлию Алексеевну, в Харькове в первый послевоенный год. Она была простая, с умеренным образованием, красивая и добрая. Она любила его с самого начала и до сих пор. Он ее тоже – первое время. Если быть точным, то и тогда он ее больше не любил, а – хотел; реакция хлебнувшего неустройств и воздержания мужчины: наверстать, взять свое, о чем мечталось и на фронте, и в лагерях, и в болотах Полесья. С ней было хорошо, спокойно: она признавала его превосходство над собой, ничего особенного для себя не требовала – и он, и жизнь устраивали ее какие есть. Она была хорошая жена, только он принимал ее не слишком всерьез – больше ценил науку, пытливую мысль, разговоры о мирах и проблемах. Насчет миров она была не очень.

Когда же она забеременела – а он как раз рвался к успеху, писал диссертацию, жили скверно, у частника на окраине, ребенок мог сильно осложнить жизнь, – он ничего не сказал ей, только замкнулся, стал холоден, раздражителен. Она все поняла, избавилась от плода; в то время это было непросто.

Потом пришли успех и квартира, докторская степень и кафедра в Самарканде. Юля гордилась его достижениями больше, чем он сам. Но детей не было. А ему как раз загорелось (да и годы подпирали) сына, наследника. Или хоть дочь. Присмотрел себе другую, ушел к ней жить, решил развестись с Юлей. На суде так и заявил, что разводится из-за отсутствия детей. Она печально согласилась.

А месяц спустя встретил ее в сквере на скамейке: в осеннем пальто, с книжкой – отцветший, выброшенный им пустоцвет, увидел ее взгляд. Сердце у него перевернулось. И сейчас, когда об этом вспомнил, стало не по себе: как он мог совершить такое – наполовину убийство?.. Вернулся. Она простила. Ему она прощала все.

(А та, другая, родила сына. И хоть дал ему свою фамилию, безукоризненно платил алименты, но оскорбленная женщина поклялась, что сын никогда не увидит отца и не услышит о нем ничего хорошего. И обещание свое сдержала. Так что наследником он обзавелся, но сыном – нет.)

И перед Юлей осталось некое чувство вины, а заодно и упрека к ней, что слишком покорно тогда, молодая, поняла и выполнила его волю, не поставила на своем. И пустота в доме, где есть все, кроме детей.

– Может, тебе туда привозить что-нибудь? – спросила она. Пец мотнул головой. – Ах ну да: дом есть дом, семья есть семья… – Юлия Алексеевна улыбнулась; в этой улыбке была снисходительность к его упрямству и немного горечи: дом-то есть, а вот семья…

«В сущности, она была создана именно для семейной жизни, – подумал Валерьян Вениаминович, – для жизни с многими детьми: выкармливать их, тетешкать, воспитывать, заботиться… А вышло вот как. Не получилось».

– Приляжешь отдохнуть?

– Нет. Обратно.

– Обед готовить?

Пец задумался. Приезжать еще и обедать, снова терять полтора нулевых часа – слишком роскошно даже для директора.

– Знаешь, – неожиданно решил он, – приготовь что-нибудь… потранспортабельнее – и привези туда. Кстати, поглядишь, что у нас там делается, тебе будет интересно.

Глава 11

…Корневу Корнево

Возможность подобна женщине: она теряет 9/10 привлекательности после овладения ею.

К. Прутков-инженер. Мысль 155

I

187-й день Шара: 6 апреля, 10 час 18 мин 34,27 сек Земли

В зоне: 2 + 0 апреля, 20 час 37 мин

На уровне координатора: 6 + 3 апреля, 5 час 19 мин

Место: аэростатная кабина

На уровне К150 (крыша башни): 6 + 64 апреля, 10 час 25 мин

…Сколько К-времени и какое оно было здесь, на полуторакилометровой высоте над крышей, они не знали, и гадать не имело смысла. Всюду была тьма, только далеко внизу вырисовывалось тусклое багряное кольцо вокруг черного пятачка крыши. Они полулежали в откидных самолетных креслах: Корнев и Васюк-Басистов по обе стороны белой короткой трубы телескопа, Терещенко левее и ниже их, за пультом локатора. Антенны локатора торчали по обе стороны кабины, будто уши летучей мыши. В кабине тоже было темно, лишь индикаторные лампочки приборов рассеивали слабый свет.

– Вон еще?.. – Корнев откинулся к спинке кресла, приложил к глазам бинокль, поймал в него бело-голубой штрих с яркой точкой в начале, который не то возник в густой тьме над ними, не то выскочил из глубины ядра. Точка трепетала в беге, штрих менял длину.

Васюк резво наклонился к окуляру искателя, быстро завертел рукоятками телескопа – но не успел: «мерцание» расплылось, исчезло. Все длилось секунды. Анатолий Андреевич откинулся в кресле, вздохнул.

– А вон вихрик! – Корнев направил бинокль в другую сторону: возникшие там, чуть левее темного зенита, «мерцания» образовали крошечный фейерверк – флюоресцирующее пятнышко величиной с копейку. Оно быстро развилось в «вихрик» с двумя рукавами и ярко-голубым пульсирующим ядром; затем все превратилось в сыпь световых штрихов, тьма вокруг них очистилась от сияющего тумана. Еще через секунду точечные штрихи расплылись в туманные запятые, а те растворились в темноте.

– О дает! – сказал Терещенко. – Красиво.

Васюк-Басистов снова ничего не успел: слишком далеко было перемещать объектив телескопа.

– Что же ты, друг мой! – укорил его Корнев.

– Да пока наведешь, их и нет, – сказал тот, устало жмурясь.

– Значит, наводку и надо отработать, Толюнчик. Посадить телескоп на… на турель, как у зенитного пулемета. Да спарить с таким, знаешь, фотоэлементным прицелом с широким углом захвата… да к ним еще следящий привод. На сельсин-моторчиках. Фотоэлемент обнаруживает, привод наводит – успевай только рассматривать!..

«Я хочу домой, – думал, куняя под эту речь, Анатолий Андреевич, – я ужасно хочу домой. Там у меня жена и дети. И не важно, что они видели меня еще вчера вечером и что самые крупные события у них за это время – это четверка по арифметике у Линки или драка Мишки с соседским Олегом. Я-то их не видел черт знает сколько, уже вторую неделю. Я соскучился по ним и по жене – по хорошей, невзирая на мелкие недостатки, жене. Я понимаю, что сейчас мне ночевать дома, швыряться здешними неделями – недопустимая роскошь. На высотах и работа и наука остановится, черт бы побрал то и другое! Я все понимаю: важно, эффектно, интересно… сам упивался вовсю. Но всему должен быть край. Я иссяк, сдох, скис, и не нужны мне эти „мерцания“. Я хочу домой…»

– И фотоаппарат хорошо бы приспособить, – не унимался Корнев. – Даже лучше видеокамеру, там ведь все в динамике. Толя, это надо сделать.

– Попробуем, – вяло согласился тот. Тряхнул головой, гоня сонливость, добавил: – Их надо снимать в разных участках спектра, от инфра- до ультра-, даже до рентгеновских. Мы же не все видим.

– Ну вот, золотце, ты все усвоил. Займешься этим… Смотри, вон «запятая». И вон. А левее назревает «клякса»… Пан Терещенко!

– Агов! – отозвался тот. – Похоже, что «клякса» там сейчас развернется в «вихрик». Попробуй прощупать его локатором. Внимание!..

Светящаяся «клякса» в ядре Шара закрутилась водоворотиком. Коротко и тонко пропели моторчики антенн, решетчатые параболические уши их повернулись в сторону яркого свища. До светящихся штрихов там на сей раз не дошло – через десяток секунд все опять размазалось в тускнеющее пятно-«кляксу».

– Нема ничего, Александр Иванович, – сказал Терещенко. – Ну никакого ответного импульса, ни чуть-чуть.

– И прожектор ничего не освещает, – молвил Корнев задумчиво. – Лазером попробовать, как думаешь, Толь? Все-таки они на чем-то, эти «мерцания», – как блики на воде…

Вместо ответа Васюк уронил голову на грудь, мотнулся всем туловищем вперед в сторону – да так, что едва не врезался головой в трубу телескопа. Вздрогнул, распрямился.

– Осторожней, оптику испортишь, – придержал его Александр Иванович. – Ну ясно, опускаемся.

Он протянул руку влево, включил привод лебедок. Кабина дрогнула, начала опускаться вместе с плавно колышущимися аэростатами.

Корнев полулежал в кресле, смотрел, как вверху уменьшалась, будто сворачивалась, область ядра, которую только и можно было отличить от остальной темноты по возникавшим там «мерцаниям». Теперь они искрили чаще, но делались все мельче, голубее, утрачивали подробности. И само место, где они были, стягивалось от размеров облака в пятно, поменьше видимого с Земли лунного диска.

…У них уже были названия для всего этого: «вихрик» – если мерцание имело вид светящегося смерчика, «клякса» – когда возникало размытое световое пятно, «запятая» (она же «вибрион») – когда за несущейся во тьме световой точкой тянулся угасающий шлейф. Названия были, за названиями дело не стало. Но Александра Ивановича разбирала досада, что, совершив этот бросок ввысь, преодолев многотысячекратную неоднородность пространства-времени, они не приблизились ни к разгадке «мерцаний» в Шаре, ни даже к определению его физических размеров. Только и того, что больше увидели.

Проблема физических размеров Шара… Она всем действовала на нервы. Сама формулировка ее содержала наглый выпад против здравого рассудка: каков внутренний диаметр Шара, имеющего внешний диаметр четыреста пятьдесят метров? Пока что он прямому измерению не поддавался – ни с земли, ни с крыши башни. По имеющемуся опыту подъемов и полетов на предельных высотах можно было предполагать, что физический поперечник Шара не меньше сотен километров.

Сейчас, подняв сюда, в идеальные для наблюдения условия – разреженный воздух, ясность и покой которого не нарушают колебания внешней атмосферы, – телескоп, сильный прожектор и локатор сантиметрового диапазона, они надеялись, по крайней мере, просмотреть сквозь ядро Шара детали экранных сетей или хотя бы засечь их локатором, для сантиметровых волн которого сети представляли собой «сплошную» отражающую поверхность. А если внутри, в ядре, что-то есть, то изучить (измерить, пролоцировать) и это. Не просветили Шар до сетей, не узрели их. И то, что внутри, осталось непонятным.

«Ничего, так было бы даже неинтересно – сразу. Главное, тропинку сюда протоптали, изучим, измерим, поймем, никуда не денется!»

По мере опускания кабины светлое кольцо вокруг башни росло, опережая расширение темного пятна крыши, становилось ярче и меняло расцветку от багрового к оранжевому, к серо-желтому. В том кольце вмещалось все: вблизи стен-склонов башни навеки застывшие краны с грузами на стрелах, автомашины – в бинокль Корнев различал и людей в динамических позах; далее – вывернутая дуга проходной, накренившаяся и выгнутая площадка вертодрома, за полем опрокинувшиеся во все стороны приплюснутые многоэтажные зданьица… и так до горизонта, над которым на юге висело маленькое овальное солнце цвета спелой черешни; на самом деле, поскольку земное время шло к полудню, оно стояло в наивысшей точке.

Спуск занял двадцать минут. Вот аэростаты легли по краям площадки. Терещенко спустил лесенку. Они вышли из кабины. На краю площадки сиротливо торчала на треноге телекамера; рядом светил экран телеинвертора.

– Так-то вот проявлять излишнюю ретивость, – наставительно заметил Корнев связисту. – Давно бы спустился к своим делам, а не вкалывал бы с нами вместо референта Синицы.

– А я не в претензии, Александр Иванович, – отозвался тот. – Було интэрэсно. Якщо хочэтэ, могу зовсим до вас подключиться. Все краще, чем меня Хрыч будэ гонять, увольнением пугать… А по радио и электронике я все умею.

– Ну-ну, ты брось так про Валерьяна Вениаминовича. Он тебя правильно пуганул: связистов своих распустил! А насчет этого – подумаем. Толюнь, ты что делаешь?

Васюк-Басистов, присев возле инвертора, крутил ручки, щелкал тумблерами.

– Вертолет хочу вызвать – что!

– Не прилетят сюда вертолеты, они по другим рейсам пошли.

– Ну вызови ты, тогда прилетят! Надо же домой…

(«Я знаю, что он скажет: тебе нельзя домой, ты там проспишь полсуток. А я именно и хочу выспаться дома, на чистых простынях, под одеялом, при открытом окне… и чтобы жена говорила детям: „Тише, папа спит, он устал“. А не на раскладушке с поролоновым матрасом среди бетона, мусора и цементной пыли!»)

Корнев понял состояние своего помощника.

– Толя, – сказал он осторожно, – я тоже устал. Давай так: ты выдашь мастерам в эксперименталке задание на телескопический автомат, который мы с тобой придумали, – и отправляйся домой. На весь день. Но чтобы выдать грамотное задание, тебе надо поспать. Ты ведь сейчас сам не свой. Сегодня под крышей начнут оборудовать гостиницу-профилакторий, тогда отдыхать будем, как боги, вниз не потянет… А пока – уж такая у нас с тобой суровая жизнь, друг мой Андреич! Так действительно раздумаешься – и позавидуешь тем, кто сейчас мирно преподает в Таращанском сельхозтехникуме.

Этот намек всегда действовал на Васюка-Басистова безотказно. Он посидел еще секунду, на бледном от усталости лице его появилась слабая улыбка. Встал.

Через люк они опустились на последний, сто пятьдесят второй этаж осевой башни. Терещенко двинулся вниз, а Корнев и Васюк свернули в отсек, где среди бетонных колонн и стен с пустыми дверными проемами стояли десять раскладушек без ничего, в углу лежал штабель желтых поролоновых матрасов. Здесь отдыхали инженеры и монтажники всю многосуточную эпопею создания аэростатной кабины. Здесь же они, как можно было догадаться по валявшимся на сером полу пакетам из-под молока, замасленным оберткам и колбасной кожуре, питались.

– Хлебнуть бы сейчас чего покрепче, – сказал Толюня, – чтобы размякнуть. А то не уснешь…

– Неплохо бы, – согласился Александр Иванович, укладывая под себя один матрасик и укрываясь другим. – Однако – сухой закон.

Через минуту оба спали. Главный инженер звучно сопел, втягивая носом воздух. Васюк, уткнувшись в матрас, клекотал на вдохе и хрипел на выдохе.

II

Когда Корнев проснулся, Толюни не было. Александр Иванович взглянул на часы. Это был бессмысленный жест спросонок: что здесь могли показать его ЧЛВ, он и не посмотрел на них, когда укладывался. Да и не важно, сколько проспал, – выспался, вот главное. Время на уровне сто пятьдесят ничего не стоит. Времени здесь вагон.

Он встал, от души потянулся. Ополоснул лицо под краном в соседнем отсеке, будущем туалете. Вернулся достать из сумки полотенце – и только тогда заметил возле раскладушки придавленную бутылкой пива (полной!) записку: «Задание дал – Хайдарбекову и Смирнову. До завтра». «Ну, молодец! – умилился Александр Иванович. – И работу запустил, и наверх кого-то сгонял с запиской. Да еще с пивом, драгоценностью на этих высотах. Наверное, мастера и принесли – поднимались за телескопом».

Прихватив бутылку, он выбрался на крышу. Так и есть, телескоп Максутова в кабине отсутствовал. А телеинвертор на краю площадки по-прежнему наличествовал. Александр Иванович связался с приемной, там был референт Валя. Он дал сводку времен:

6 апреля, 10 час 22 мин 45 сек Земли

На уровне координатора: 6 + 3 апреля, 5 час 50 мин

На крыше башни, уровень К150: 6 + 64 апреля, 20 час 52 мин

и сообщил, что Пец укатил домой поесть, за главного Зискинд, он у себя в АКБ, что зампред Авдотьин желает ознакомиться с работами на местах, а референт сомневается, куда его вести.

– Как куда – повыше, туда, где пожарче. На кольцо. И объясни, что вчера вечером его еще не было. Там и встретимся. – И Корнев отключился.

Прошел между аэростатами к краю крыши, сел на бетонный выступ, высосал в два приема пиво, закурил, поглядывая вниз. Подумал неспешно: надо ограду поставить, удивительно, как еще никто не сверзился… Внизу все было каким-то невсамделишным. Вон в сумеречной стороне, в тени от башни, повис, медленно, будто нехотя и с натугой, поворачивая лопасти винта, бурый (хотя на самом деле, Корнев знал, зеленый) вертолет. И все время, пока он курил сигарету, никак не мог раскрутить винты до слияния лопастей в круг; было странно, что он не падает, а напротив – медленно волочит вверх стальную ферму. Едва ползли грузовики по спирали. А в зоне, в тягучей смоле крупноквантового пространства, и вовсе шаги маленьких приплюснутых человечков растягивались на минуты. «Нудота!»

Александру Ивановичу не хотелось спускаться вниз, в сонное царство. Здесь был иной мир, само ощущение времени приобретало какой-то необъятный пространственный смысл. Он был один на сотни часов вокруг – как на сотни километров. Случись с ним что – никакая помощь не успеет. Пустыня времени…

«Э, хватит прохлаждаться, – одернул он себя. – Время измеряется делами. А это дело закручено – и все, и привет, дальше покатится без меня».

И он зашагал вниз по лестнице, придерживаясь за стену в тех местах, где не было перил, обдумывал на ходу очередные дела. Очередных было три, все взаимосвязанные: 1) проведение послезавтра Первой Всесоюзной конференции по проблемам НПВ, 2) устройство к этому времени для делегатов гостиницы-профилактория и 3) доклады. «Такие докладища можно выдать, чтобы приезжие делегаты потом сталкивались в коридорах лбами и забывали извиниться!..»

Вообще говоря, Александр Иванович спокойно относился к конференциям, симпозиумам, семинарам и им подобным формам общения людей, объединенных только специальностью. Он называл такие сборища «говорильней»; ему самому и в голову бы не пришло поехать куда-то обсуждать свои проблемы и идеи – он предпочел бы потратить время на разрешение проблем и реализацию идей. Но возможность провернуть в Шаре за неполный рабочий день пятидневную всесоюзную «говорильню» – с пленарными заседаниями, с работой секций, с мощными докладами своих, с обеспечением делегатов всем вплоть до комфортного ночлега – не могла его не воспламенить. И сейчас за гранью беспробудного сна осталась эпопея с кабиной и «мерцаниями» – на иное, новое гнала, подстегивала его высокая тревога души: вот если не устрою как следует «говорильню» да не выдам на ней сильный доклад, то не будет мне счастья в жизни, не будет вовек!

…Если спросить Александра Ивановича, для чего он совершает свое дело, не жалеет себя (да и других), то он, наверное, объяснил бы все пользой общественной и научной, необходимостью разрешать проблемы, а возможно, и проще: нынешней гонкой-соперничеством среди людей, желанием не уступить в ней, продвинуться – а то и заработком. Все мы так – стремимся покороче объяснить причины поступков, движения своей души: в молодости от боязни, что глубокое и сложное в нас не поймут, а в зрелом возрасте – по привычке, пошловатой усталой привычке. И сами так начинаем думать о себе… На самом же деле Корнев – как и любой сильный душой, умом и телом человек – совершал все, чтобы наилучшим образом выразить себя. И подобно тому, как истинна только та добродетель, которая не знает, что она добродетель, так и его натура была настолько цельна в своей поглощенности делами, что не оставалось в ней ничего для взгляда на себя со стороны. Двойственность, которая порядком терзала Валерьяна Вениаминовича, шарахая его от конкретного в отрешенно-общее восприятие всего и обратно (тем ослабляя его деловой тонус), Корневу была чужда.

В этой безгрешной цельности натуры Александра Ивановича было что-то несвойственное нашей так называемой «зрелости», что-то более близкое к той великолепной поре, когда человек и ложечку варенья вкушает не только ртом, но и всем существом вплоть до притоптывающей пятки, весь без остатка горюет, весь радуется. Вероятно, именно это качество и не давало ему переутомляться, свихнуться, загнуться от бешеной нагрузки последних месяцев. Да и месяцев ли? Корнев давно махнул рукой на скрупулезный учет прожитого в Шаре времени (хоть и сам предложил идею ЧЛВ): организм и обстоятельства сами подсказывали, когда поспать, когда питаться, когда съездить домой выкупаться и сменить белье, когда отключаться для размышлений. Жить было интересно, жить было здорово – вот главное. Какая там двойственность – Александр Иванович чувствовал (глубинно, не словами), что тугая мощная струя несет его, надо только успевать поворачиваться, выгребать на середину, чтобы не затянуло в воронку, не ударило о камни, не выплеснуло на мелкий берег. Здесь был его мир – настолько здесь, что, когда Корнев оказывался в городе, его тяготила бездарная прямолинейность улиц, прямоугольность зданий, примитивная устойчивость форм тел, их цветов и оттенков, простота звуков, уныло сходящаяся перспектива, даже прямизна пучков света из окон в тумане ночи.

В том мире не было верхних уровней, где можно, не нарушая хода дел внизу, заняться чем-то еще, выспаться или обдумать все всласть и не спеша. Тот мир был устроен скучно и неудобно!

Стена башни, по которой Корнев, шагая по ступенькам, задумчиво вел пальцем, вдруг оборвалась: обнажились прутья арматуры. Что такое? Главный инженер ухватился за решетку, высунул голову наружу – и так обозрел незабетонированную брешь в стене шириной метров в восемь и на три этажа по высоте. «Ну Зискинд, ну архитектор-куратор… Это что же такое? Хорошо, что выше кольца-лифта – а если бы ниже?! Понятно: здесь не управились к началу работы над кольцом, а люди нужны, он их всех туда. И молчком. Побоялся, что я не дам добро, и скрыл. Ну народ, ну люди!.. Третий человек в институте, а?» Сейчас Александр Иванович искренне не помнил о тех случаях, в которых он (второй человек в институте, а во многом, пожалуй, и первый) умалчивал и маневрировал с целью добиться своего, и был от души огорчен поведением архитектора.

Ниже бреши в осевой башне начиналась цивилизация. У лестницы появились пластмассовые перила, на площадках и в коридорах горели газосветные лампы; на оштукатуренных стенах шахты появились числа: синие – высота в метрах, черные – номера этажей и красные – уровни ускорения времени.

6 апреля, 10 час 23 мин 12,45 сек Земли

На уровне К54: 6 + 23 апреля, 8 час 53 мин

Место: кольцо-лифт

На уровне К54 (сто двадцатый этаж) Корнев вышел на кольцо – как раз в тот момент, когда и вертолет, который он наблюдал с крыши, доставил сюда свою ферму. Некоторые монтажники поглядывали на главного инженера с удивлением. Бригадир отделочников присмотрелся, подошел: «О, Александр Иванович, вас и не признаешь сразу!..» Этим его реакция на мятый перепачканный костюм Корнева, его небритые щеки и всклокоченные волосы исчерпалась, дальше пошли заботы: пачки паркета на перевалке на тридцатом уровне загребли другие отделочники – как быть? Масляные краски некачественные… штакетник… плитки… «Зискинду адресуйте ваши претензии, – ответил Корнев, – он вас курирует. Где бытовка ваша?» – «А Зискинду хоть говори, хоть пиши – как об стенку горох!» – «Бытовка, я спрашиваю, где?» Бригадир указал, пробормотал вслед: «Работу так все требуют!» Александр Иванович знал: только поддайся – закрутит, до вечера не выпутаешься из мелочей.

Строители исповедовали принцип: о себе не позаботишься – никто не позаботится. Бытовое помещение у них было как гостиница, даже постели с простынями, одеялами, подушками; был и душ, и стол для обедов, аварийный запас провизии, который опустили в металлическом баке на тросе вниз, в замедленное время – вместо холодильника. Сейчас здесь отдыхали девчата-штукатуры. Они дали Корневу зеркало, он поглядел: да, попадись в таком виде на глаза грозному зампреду – и пропал. Прощелыга, а не главный инженер НИИ – такой только и способен нарушать законы.

– Выручайте вы меня, девушки, – сказал он. – Найдите у ребят бритву да приведите в божеский вид мой костюм и рубашку.

Нашлись и электробритва, и гладильная доска, утюг, мыло. Корнев помылся, выбрил лицо и шею, подстриг ногти. Девчата, пересмеиваясь, чистили и гладили его одежду, заодно стрекотали, что в башне сегодня какая-то важная комиссия все проверяет, что утром в зоне едва не вышел затор, вроде того что был три недели назад, когда все работы остановились, а верно, что эта комиссия приехала снимать Пеца? И вас, Александр Иванович, говорят, тоже? Вот будет жалко-то! А другие говорят, что вас – на его место?..

Корнев сидел на топчане в одних трусах, прикрыв ноги простыней. Услышав последнее, он потемнел лицом, встал:

– Кто это, интересно, такие сплетни распускает? Найти бы… это ж дезорганизатор, паникер. Что за чепуха, девушки! Что – мы с Валерьяном Вениаминовичем попали из милости начальства на свои посты? По блату? Тех, кто так выбился в большие, снять не штука. Но мы… мы оказались руководителями здесь в силу естественных причин. Снять нас – значит нарушить естественный ход событий в Шаре. Это никаким комиссиям не по силам. Так что выкиньте это из головы.

Вид у него, несмотря на простыню, был внушительный. Девчата притихли.

Через полчаса Александр Иванович вернулся на кольцевой нарост. Он выглядел вполне прилично для главного инженера; если в одежде и оставались кое-какие изъяны, то их вполне компенсировала спокойная собранность и уверенность руководителя. По мере того как он опускался с этажа на этаж, к нему подходили бригадиры, мастера, инженеры, сообщали о ходе работ, напирая, как водится, на недостатки, неполадки, помехи смежников – начальство существует не для того, чтобы его радовать. Корнев вникал, советовал, разрешал одно, запрещал другое, подписывал на ходу кое-какие бумаги – и не подавал виду, что доволен, как растут, образуются будто сами по себе в громаднейшем многоэтажном кольце ячейки будущих лабораторий, мастерских, стендовых залов. Еще вчера ничего здесь не было, шутка ли! И незачем показывать удовлетворение, потом будем радоваться и умиляться: какие молодцы! – а сейчас пусть царит атмосфера деловой озабоченности.

Шагая вниз, Александр Иванович не отказывал себе и в удовольствии полюбоваться милой его сердцу балетной, гармоничной какой-то ладностью движений работающих в НПВ; даже останавливался понаблюдать время от времени. Отступал ли человек, чтобы принять в гнезда опускаемую краном часть стены, завинчивал ли гайки, налегал ли на дрель, подтягивал ли сварочный кабель – во всех действиях была упругая сбалансированность, спокойная, степенная гибкость. «Ну как рыбы в воде, а! Знают НПВ уже не умом, а телом».

Да, пожалуй, так: работники чувствовали неоднородное пространство вокруг себя, как воду, были уверенными пловцами в переменчивом море материи. Эта сбалансированность, чувство пространства как упругой среды сохранялись у них и когда они возвращались в однородный мир, сохранялись радовавшей глаз грацией и собранностью: по ним и в городе можно было отличить работавших в Шаре. «Великолепное все-таки существо человек! – думал на ходу Корнев. – Вот связь и координацию с трудом подгоняем к НПВ, электротехнику всю приходится на постоянный ток переиначивать. А человека переделывать не надо: присмотрелся, повертелся – и работает!»

6 апреля, 10 час 26 мин 42,5 сек Земли

На уровне К44: 6 + 19 апреля, 3 час 35 мин

На уровне К44, на последнем этаже кольцевого слоя-лифта, на его «днище», где собирали и отлаживали подъемный механизм, Корнев столкнулся с референтом Синицей.

– А где?.. – спросил главный инженер.

– На той стороне. Они вникают сами.

– И как?

– Они склоняются войти в положение.

– Что же ты их одних покинул? Они ведь непривычны. Не дай бог свернут свою превосходительную шейку… другого ж пришлют.

В просторном помещении с оконными проемами без рам вокруг Авдотьина сгрудились монтажники и наладчики. Судя по лицу зампреда, не он им доказывал, а они ему.

– А то шо ж я: утром ушел и утром пришел! – говорил один, трогая темным пальцем костюм Федора Федоровича. – Буду дома крутиться весь день как неприкаянный, жинке мешать. И думаю я там все время про эти кванты, как так получается?.. Оно мне надо! Перед сынишкой и то неудобно, ему в школе вон сколько задают. Работать надо с утра до вечера.

– Конечно, – поддержал другой работник, – так все привыкли: утром на работу, вечером с работы. Пусть нам задают, чтобы выходило на полный день. Оно и заработок, и дело хорошо движется.

– А иначе нужно десять смен в сутки, – вмешался третий, инженер, судя по виду. – Масса людей, обезличка, не с кого качество спросить.

– Все это так, – подал голос Авдотьин. – Но ведь вам придется находиться здесь фактически по многу дней – в отрыве от внешнего мира, без семьи, без удобств…

– О!.. – загомонили работники. – Это мы сами все обеспечим. Мы монтажники. Наш девиз: о себе не позаботишься – никто не позаботится!

– А шо касается семьи, дорогой товарищ, – снова вступил тот, с темными пальцами и зычным голосом, – то наш режим работы сказывается благотворно на семейных отношениях. Оч-чень благотворно! Во-первых, заработок – как у прохвессора. Во-вторых, жены, как известно, ценят нас не только за заработок… – Он конфиденциально склонился к зампреду. – Я не буду называть фамилий, но есть тут у нас один товарищ в летах… так ведь у него до драмы доходило. Раз, слышь, в неделю – и все, и привет. А жена молодая, и, естественно, он в ней не уверен. Мы с ним рядом живем…

– Э, да будет тебе, балаболка, будет! – Пожилой дядя, на которого стали посматривать, побагровел, отошел.

Корнев, наблюдавший сцену от дверей, узнал: бригадир Никонов – тот, что выкладывал кривую трубу и хотел уволиться. Не уволился, вошел во вкус, стремится повыше. А насчет жены сам, чудак, раззвонил, теперь обижается.

– Нет, я, боже избавь, не хочу сказать, что там что-то такое имело место, – продолжал зычный. – Но – не уверен человек в такой ситуации: подозрения, ревность, сцены… что было, то было. Оно ж через забор слышно. А теперь – каждый вечер человек возвращается, будто из долгой командировки… и как, слышь, молодожен! И все в порядке, окрепла семья.

Он выразительно согнул руку в локте. Работяги ржали. Зампред молодо блестел глазами.

– Валя, там действительно все в порядке, – негромко сказал референту Александр Иванович, – моего участия не требуется. Они сами все докажут – рабочий же класс!.. Мы разминулись.

И он вернулся в осевую башню, зашагал снова вниз с этажа на этаж (хотя здесь уже ходили лифты) – принимал парад дел, работ, результатов в Шаре.

III

В пустом, выгнутом дугой зале на девяностом этаже, в котором к конференции откроется научная библиотека, Корнев увидел Ястребова. Тот шел вдоль внешней стены, приседал, распрямлялся, иногда что-то поднимал над головой. В местах, где это «что-то» издавало вой или писк, бригадир делал на стене пометки мелом.

– Герман Иваныч! – изумился Корнев. – Ты уже здесь, выспался?

– Это в честь чего я буду днем высыпаться, нежиться? – Тот подходил, обнажая в улыбке стальные зубы, щурил калмыковатые глаза. – Догадались тоже: не разбудив, в автобусы и по домам… Это себе дороже в будний день отсыпаться, на то ночь есть. Отдохнул, помылся – и сюда.

– А команда твоя?

– Одни спят, а те, что поумнее, – вон. – Он указал в дальний конец зала, где трое рабочих – все «ястребы» – собирали трубчатые конструкции. – Стеллажи строим для библиотеки. Юрий Акимович дал наряд.

– Чем это ты пищишь?

– Да вот, – Ястребов показал прибор в корпусе от транзисторного приемника, – сделать я его сделал, а еще не назвал. Ну… вроде миноискателя. Обнаруживаю сильные неоднородности около стен. Здесь стеллажи придется отдалять от стены, чтобы книжки не выскакивали сами. А то и барышня какая может с лесенки загреметь.

– Покажи-ка… – Корнев взял, осмотрел, снаружи ничего примечательного не увидел, крутнул ногтем винт на задней панели.

– Открывать не надо, Александр Иванович, я вам так скажу. Там две стандартные платы с генераторами промежуточной частоты, общий выход на динамик. Как сильно неоднородное место, так у ближнего к нему триода частота сдвигается. Получаются биения, они поют и воют – предупреждают.

«Конечно, сдвиг частот, биения… как просто! Это же универсальный индикатор неоднородностей. На микросхемах сделать, на руку надеть – работу облегчит, безопасность увеличит. И я не сообразил. Тогда, в Овечьем ущелье, смекнул, а потом и не вспомнил… надо же! Все текучка заедает». Корнев с уважением взглянул на мастера:

– Золотой ты мужик, Герман Иваныч, что голова, что руки… Премию получишь. А приборчик я у тебя одолжу на часок, надо кое-кого носом потыкать…

Потыкать носом в самодельный индикатор Ястребова следовало начальника лаборатории специальных приборов Бурова; эпитет «специальные» как раз и подразумевал приборы, использующие в измерениях и индикации свойства НПВ. Александр Иванович был не бюрократ какой-нибудь, чтобы вызывать начлаба Бурова к себе в кабинет, отрывать от дел, – он сам, не расплескивая созревшее чувство, направился к нему в лабораторию на 20-й уровень.

6 апреля, 10 час 32 мин 14,75 сек Земли

На уровне К20: 6 + 8 апреля, 8 час 44 мин

Начлаб Буров, цветущей внешности молодой инженер с широкими щеками и пышной шевелюрой, был на месте. Он сидел, отклонив стул на задние ножки, чтобы удобней было держать ноги на столе, и чертил схему в блокноте, положенном на левое, красиво обтянутое джинсами бедро. При виде главного он убрал ноги со стола, встал. В глубине комнаты инженер и две лаборантки что-то паяли.

Тыкал его Александр Иванович носом основательно и с многих позиций. Сейчас он не помнил, испытанное при виде приборчика чувство досады, что сам не сообразил: мало ли что он не сообразил, на нем институт, а этот щекастый лоботряс только на приборах сидит.

– А где приборы?! Где система привода и ориентации в Шаре? Вертолеты мотаются по произвольным маршрутам, перерасходуют горючее, высаживаются на площадки, как на полярную льдину! Где ограничители скорости? Где контрольные таймеры? Где реле неоднородностей?..

– Понимаете, Александр Иванович, – красивым грудным голосом сказал Буров, – нет общей идеи. А без нее…

– Да что идея, у вас здесь масса идей и эффектов: и тебе аккумуляция зарядов, сдвиги частот и фаз, и биения, и барометрический закон, и гравитационные искажения! А спектральные сдвиги, а интерференция от разного хода времени… Море разливанное, самая вкуснятина для разработчика приборов. Давайте прямо, Витя: если вам не по душе или не по силам сделать так, чтобы мы могли в НПВ видеть, слышать, измерять и отсчитывать все не хуже, чем в обычном мире, – скажите. Мы найдем вам занятие по силам и по душе. Вот штатная должность помощника коменданта у нас пустует, в охранотряде есть вакансии… пожалуйста, не стесняйтесь!

В это время очень кстати (или очень некстати, с чьей позиции смотреть) в комнату на голоса заглянул Зискинд; его АКБ находилось на том же этаже. При виде Корнева живое лицо Юрия Акимовича выразило замешательство, он, похоже было, даже поколебался: не захлопнуть ли дверь? Но – вошел, вслушался, включился, начал долбать Бурова со своих позиций: до сих пор нет способа точного измерения размеров и дистанций в НПВ, визуальные методы врут, метром не всюду приложишься. Приходится завышать запас прочности, а это лишний расход материалов, лишняя работа, грузопоток…

Словом, взбутетененный, воспитанный, осунувшийся за эти четверть часа, Буров на полусогнутых проводил главного инженера и главного архитектора по коридору, обещая немедленно переориентироваться на быстрейшее, всестороннейшее, прецизионнейшее конструирование нужных приборов.

– Вот и чудно, – мирно сказал ему на прощанье Корнев, – а после смены загляните в канцелярию, распишитесь там в приказе – напротив пункта, в котором вам будет объявлен выговор.

– Алекса-а-андр Иванович! – огорченно взревел красивым голосом начлаб, развел руками. – Ну вы, ей-богу…

– Ничего, Витя, увольняют после третьего выговора, а у вас это только первый. Так что все еще впереди.

Буров удалился. Настала очередь Зискинда.

– Юрий Акимович, – произнес Корнев голосом почти таким же грудным и глубоким, как у Бурова, – если я ошибаюсь, поправьте меня, но мне кажется, что вы не рады меня видеть. Более того, мне кажется, что вас устроило бы, если бы я не заметил тот изъянец в стене осевой башни размером восемь на десять метров и не напомнил вам о нем!

– Александр Иванович, не надо так шутить, – Зискинд приложил руку к сердцу. – Вы не представляете, как я переживал!.. Но кто ж знал, что вы заберетесь на крышу? Мы ведь с вами договаривались…

– Мы не нарушили договоренность… – Главный инженер бегло объяснил, что они устроили на крыше. – Но и это не все, Юра! Сколько у вас человек в АКБ?

– Вы же видите, Александр Иванович!

Они уже находились в архитектурно-конструкторском бюро, в зале двухэтажной высоты, стены которого были сплошь увешаны чертежами, рисунками, таблицами. Два ряда кульманов уходили в перспективу. Людей в зале было маловато: трое – за чертежными досками и один – в люльке у большого настенного рисунка.

– Вы мне не показывайте, я не о смене спрашиваю. Сколько у вас всего сотрудников?

– Сто двенадцать.

– Вот, пожалуйста! А на монтажных площадках я не встретил ни одного. А вы знаете, что отделочники на 54-м уровне в недоумении: где что настилать, как облицовывать? А что на 36-м вместо рифленых прутьев пустили в арматуру гладкие, тоже не знаете? Может, вы не знаете, что это ухудшит качество сцепления бетона с решеткой?.. Это знаете? Так почему в такие вещи должен вникать главный инженер? От кульмана оторваться боитесь?..

И пошло, и пошло.

Зискинд отбивался подходящими к случаю репликами, соглашался, обещал – но в темных глазах его блестел какой-то упрек. Наконец он не выдержал:

– Ну и аспид же вы, Александр Иванович!

Это было сказано с такой горечью, что Корнев опешил:

– Здрасте, это почему я аспид?!

– Ну а кто? Этой ночью мы с вами исполнили такое дело. Вместе замышляли, рассчитывали, организовывали. И было родство душ у нас, чувство локтя, как в бою. А теперь все забыто, и вы меня драите, как Витю.

Александр Иванович на секунду сконфузился: да, верно, забыл. Забыл, потому что после того дела вложил всего себя в еще одно – не проще и не легче.

– Ах, Юра, – он взял архитектора за локоть, – мы с вами провернем еще не одно сильное дело, не раз испытаем родство душ, боевое товарищество. А по площадкам наверху – прошвырнитесь!

6 апреля, 10 час 34 мин 5 сек Земли

На уровне К7,5: 6 + 3 апреля, 7 час 21 мин

Когда Корнев опустился в приемную, место Нины Николаевны, окончившей свой день, занимала другая секретарша – Нюсенька, девятнадцатилетняя девушка с кудряшками, нежным цветом лица и пышноватыми формами. При виде главного инженера серые глаза ее заблестели. Корнев взял сводку за последние часы, папку с накопившимися бумагами, велел сразу предупредить о появлении Пеца и направился к себе.

– Хорошо, Александр Иванович, – сказала вслед ему Нюся, и голос ее содержал гораздо больше интонаций, чем того требовала фраза.

Кабинет у главного инженера был точно такой, как и у директора, – вплоть до стопки постельного белья на диване у глухой стены. Здесь было чисто, прохладно, неуютно. Александр Иванович некоторое время стоял посредине, осматривался – отвык. Как-то само собой у них с Валерьяном Вениаминовичем распределилось, что тот больше ведал нижними уровнями башни, зоной и внешними делами, а он – верхом; верхними же уровнями из кабинета не поуправляешь.

Он сел в кресло, откинулся, потянулся. Вникать в бумаги не хотелось. Вид Нюсеньки почему-то напомнил тот разговор наверху о молодой жене бригадира Никонова с моралью о благотворном влиянии Шара на укрепление семьи. И Толюня так стремился домой, едва с крыши не сиганул… У кого укрепляет, а у кого и не очень. Он тоже не прочь провести сегодня вечер и ночь дома – но не выйдет. Не потому что дела, не раб он делам; просто у Зинки норма: если начала сердиться, то раньше, чем через три дня, не кончит. Он был дома вчера (неужто вчера?.. как месяц назад). Она уже тогда дулась на него, дулась артистически выразительно и утонченно… Из-за чего бишь? Нет, вспомнить теперь невозможно. Объяснять ей в таком настроении, что у них разный счет времени и событий, было безнадежно. Дочка чувствовала отчужденность между родителями, капризничала, не хотела идти спать к себе, хотела с мамой. Он тоже рассчитывал спать с мамой. Но когда наконец остались одни, взаимопонимания не получилось. С Зинкой это всегда было сложно, слишком она была какой-то… нравственно-взыскательной, что ли: надо без фальши показывать, что любишь, что жить без нее не можешь. А он, в общем-то, мог. Да и очень уж вымотался за предыдущий бесконечный день, чтобы еще дома, в постели, играть роль. Так и проспали врозь.

«Еще пару дней показываться не стоит, только настроение испорчу. Пару нулевых дней, ого!.. Да ну, проблема: вот возьму и с Нюсенькой закручу – не отрываясь, так сказать, от служения обществу. Нет, с ней не стоит, она целочка, для нее все будет слишком серьезно. Вообще сожительствовать с секретаршей пошло – занятие для неуверенных в себе бюрократов. Созвонюсь-ка я лучше с… Э, да что это я! – спохватился Корнев. – Нашел о чем думать в рабочее время. Вот оно, тлетворное влияние отдельных кабинетов!»

Александр Иванович придвинул бумаги. Сводка… ну, он знает больше, чем в ней написано; отложил. Аннотированная программа завтрашней конференции – просмотрел бегло, подсчитал число докладов и сообщений, прочел фамилии авторов; приезжие тоже будут излагать свои взгляды на НПВ… Давайте, ребята, давайте. Дальше пошли письма. Минхимпром предлагает исследовать на высоких уровнях НПВ старение полимерных материалов… сотни названий и марок, сулят большие деньги – заманчиво, дело нехлопотное и прибыльное. Минсельхоз пробивает организацию лаборатории ускоренной селекции растений не ниже чем на пятидесятом уровне… Деньги, правда, обещают скромные, всего шесть миллионов, но, пожалуй, надо согласиться: хлеб все кушаем. Запросы о возможности получения отчетов, о направлении на стажировку, о перспективах применения НПВ для нужд той или иной техники, такой и разэтакой промышленности; заявки, рацпредложения, проспекты.

Прочитав и разнообразно пометив все резолюциями, Корнев снова с удовольствием откинулся в кресле. Черт, здорово! Башня росла не только вверх, она, как диковинное дерево, распускала корни и внизу, по всей стране. Древо познания… познания – чего? Всего. Там разберемся, – главное, не сбавлять темп. Он вспомнил услышанный наверху слушок, что его и Пеца за нарушения могут сместить, брезгливо передернул губами: что за вздор! Как это Ломоносов говорил? «Меня от Академии уволить невозможно – разве что Академию от меня». А здесь и так нельзя: ни его, Корнева, от Шара, ни Шар от него. Потому что это он сам выплескивается в глубины НПВ, к ядру Шара, волной идей и дел, материалов и приборов, даже этой горой бетона – башней. «Как раскочегарили за три месяца, а!»

Это была минута самолюбования. Александру Ивановичу она заменяла час отдыха.

Глава 12

Великий поросячий бум

Социальное изобретение – дуэль на фоторужьях. Секунданты отмеряют дистанцию, противники сходятся, поднимая фоторужья и наводя резкость, по команде щелкают затворами. Потом проявляют пленки, печатают снимки. У кого вышло лучше, тот и победил.

– Как, и это все?

– Нет. Потом победитель бьет побежденному морду до мослов – и они в обнимку фотографируются на память.

Из бюллетеня НТР

I

187-й день Шара: 6 апреля, 11 час 40 мин Земли

На уровне К150 (крыша башни): 6 + 72 апреля, 22 час

На уровне К7,5 (координатор): 6 + 3 апреля, 15 час 30 мин

Когда Валерьян Вениаминович возвращался в Шар, навстречу его машине промчался съехавший со спирали самосвал; из ковша расплескивалось что-то темное. Шлейф запаха, что распространялся за самосвалом, не оставлял сомнений. «Да что у нас там – в самом деле где-то свинарник?!» Вверх директор поднимался полный решимости все выяснить и прекратить.

6 апреля, 11 час 49 мин Земли

На уровне К3: 6 + 2 апреля, 11 час 27 мин

Здесь он завернул в плановый отдел, вызвал по инвертору Зискинда:

– Юра, я просил вас узнать, откуда источаются свиные запахи. Выяснили?

– У нас здесь ничего такого нет, Валерьян Вениаминович. И не пахнет. Это снизу тянет, ведь около башни конвективный поток воздуха. Там что-то такое…

Пец вызвал координаторный зал, Люсю Малюту:

– Людмила Сергеевна, посмотрите внимательно: не гуляют ли где на нижних экранах свиньи?

– В каком смысле, Валерьян Вениаминович? – ошеломленно спросила та.

– В самом прямом.

Люся исчезла с экрана, вернулась через четверть минуты:

– Нет, Валерьян Вениаминович, нигде ничего. А?..

– Благодарю! – Пец раздраженно отключил зал. Подумал, подошел к телефону, набрал номер выпускных ворот зоны. – Несколько минут назад вы выпустили трехтонный самосвал со свиным навозом. Чья машина, как оформлен выезд?

Плановики посматривали на директора с большим интересом. Из своего кабинета вышел начальник отдела Василий Васильевич Документгура.

– Сичас… – ответили из пропускной замедленным басом. – Ага, ось: пропуск на вывоз оформлен согласно хоздоговору номер четыреста пятьдесят пять между отделом освоения института и колхозом «Заря». Машина колхоза.

– А?.. – с интонацией Люси-кибернетика произнес Пец, но спохватился, положил трубку: неплохо бы, конечно, если бы охранник объяснил директору, что творится в его институте. – Договор четыреста пятьдесят пять, – сказал он приблизившемуся начплана. – С колхозом «Заря». Дайте мне этот договор.

Договор был найден, представлен, весь дальнейший путь в лифте Валерьян Вениаминович листал его, читал – и клокотал от негодования. Оказывается, уже две недели неподалеку от его кабинета, на тринадцатом уровне второго слоя, выкармливают три десятка свиней. «Ну, погодите мне!» Он взглянул на визы, чтобы определить, к кому отнести это «Ну, погоди», – подписи были неразборчивы; это еще подогрело чувства. «Шарага!.. Ничего не было и нет: ни института, ни исследований, ни башни… началось с шараги и развивается, как шарага!»

На свой этаж Валерьян Вениаминович влетел, думая, на кого бы обрушить гнев.

6 апреля, 11 час 51 мин 35 сек Земли

На уровне К7,5 (приемная): 6 + 3 апреля, 16 час 56 мин

Первой жертвой оказалась Нюся. Она с бумагами ходила в отделы и сейчас легкой походкой возвращалась в приемную. Заметила, как из лифта появился директор, вспомнила, что Корнев просил предупредить, заспешила, открыла дверь в кабинет главного инженера – тот читал, наклонив голову, – замешкалась на секунду: как ловчее сказать? – выпалила:

– Александр Иванович, Вэ Вэ на горизонте!

Она явно не учла скорости, с какой может перемещаться разъяренный директор.

– Во-первых, не на горизонте, милая барышня, а за вашей спиной! – рявкнул Пец, входя в приемную. – А во-вторых, что это за «Вэ Вэ»?! Главный инженер – так Александр Иванович, а директор – так «Вэ Вэ»?! Пылесос так можно называть, а не человека. Ну нигде порядка нет!..

– Простите, Валерьян Вениаминович, – пискнула Нюся, глядя в пол; она сразу сделалась пунцовой. – Я никогда больше не буду так вас называть, Валерьян Вениаминович.

Корнев уже спешил в приемную, неся на лице широкую американскую улыбку.

– Ну, – сказал он, беря Валерьяна Вениаминовича за локоть, – ну-ну… чего вы так на нее? При чем здесь пылесосы, нет таких марок у пылесосов, ни у чего нет. Вот «АИ» есть сорт вина, его Пушкин воспевал – значит меня так нельзя. А вас можно…

Он мягко ввел директора в его кабинет.

– Вообще, на такое не сердиться надо, а радоваться. Ведь сколько у нас людей с такими инициалами: и тебе Василиск Васильевич Документгура, и Виктор Владимирович Стремпе из отдела освоения, и ваш антитезка Вениамин Валерьянович Бугаев, глава грузопотока, и еще, и еще… а никого так не называют. По фамилии, по имени-отчеству, по должности. А вам народом дарованы всего две буквы – и ясно, о ком речь. Да если хотите, «Вэ Вэ» – это больше, чем «ваше величество»!

– Уж пря-амо! – по-саратовски произнес Пец, швырнул плащ в угол дивана, вкладывая и в этот жест неизрасходованный гнев. – Король, куда там!

– Не нравится «Вэ Вэ», так имейте в виду, что вас еще называют «папа Пец». Чем плохо?

– Не король, так папа – час от часу не легче. Вот, не угодно ли ознакомиться, какие дела творятся в нашем с вами «королевстве»? – Валерьян Вениаминович протянул Корневу договор четыреста пятьдесят пять.

Тот устроился на углу длинного стола, просмотрел бумаги, фыркнул, ухватил себя за нос: «Ну черти, ну откололи!..» – поднял глаза на Пеца:

– Ни слова больше об этом, Валерьян Вениаминович, беру дело на себя, все выясню и ликвидирую. Надо же! – Он снова щедро улыбнулся. – И это вас так расстроило?

Тот стоял, сунув руки в карманы пиджака, глядел исподлобья.

– Не только. Били горшки вместе, а расплачиваться предоставили мне. И еще улыбаетесь! Как хотите, Александр Иванович, но от вас я такого не ждал: в трудную минуту оставить, отдать, собственно, на расправу сановному ревизору… Уж не буду говорить: руководителя, руководителей все предают, – но своего товарища, пожилого человека…

– …И к тому же круглого сироту, как добавлял в таких случаях Марк Твен, – дополнил Корнев, несколько уменьшив улыбку и тем выражая, что его сантиментами не проймешь. – Не надо таких слов, Валерьян Вениаминович. Много бы вам помогло, если бы я сидел рядом и отбрехивался. А наверху мы тем временем такую систему сгрохали!.. И тоже хватало трудных минут. – Он смягчил тон. – А улыбаюсь я не тому: просто давно вас видел, соскучился. Сколько мы с вами не встречались?

– В наших условиях так говорить нельзя. Лично я не видел вас, так сказать, а-ля натюрель, суток пять.

– Э, педант, педант! А я вас больше недели. Поэтому и соскучился сильнее, больше рад вам, чем вы мне.

– Да уж!.. Небось пока здесь сидели зампред и Страшнов, так не спешил сократить разлуку! – Пец все не успокаивался. – Хоть бы в неловкое положение не ставили меня.

– А чем я вас поставил в неловкое положение?

– Да хоть тем, что зачислили в группу Васюка-Басистова – Васюка. И в одном приказе, соседними пунктами… Это ведь прямо для газетного фельетона. Неужели не понимаете: более серьезные нарушения могут воспринять хладнокровно – но такой анекдотец каждому западет в душу. Теперь ревизор повезет его в Москву… Нет, я догадываюсь, что вами двигало, когда вы составляли приказ: «чувство юмора пронизало меня от головы до пят», – как писал чтимый вами Марк Твен…

– Так ведь в этих делах, Валерьян Вениаминович, если без юмора – запьешь.

– …Но сможет ли ваш Анатолий Андреевич отнестись с должным юмором к тому, как у него будут теперь вычитать переплату?

– У Толюни?! – Корнев посерьезнел, встал. – Как хотите, Валерьян Вениаминович, этому не бывать. Нельзя. Он, конечно, и слова не скажет, но… именно потому, что не скажет, нельзя! Другим горлохватам и не такое сходит с рук, а Толюне… нет, этого я не дам. Пусть лучше у меня вычитают, мой грех.

– О наших с вами зарплатах можно не беспокоиться. За злоупотребления нам, вероятно, такие начеты оформят – надолго запомним. А с Васюком… – Пец вспомнил худое мальчишеское лицо, глаза, глядящие на мир с затаенным удивлением, вздохнул: нельзя у него вычитать, стыдно. – Ладно, придумаем что-нибудь. Хорошо. – Он сел на диван. – Что вы там наблюдали?

– «Мерцания» и тьму, тьму и «мерцания» – и ничего на просвет. – Главный инженер тоже сел, сунул руки между коленей.

– То есть проблема размеров Шара остается открытой? Саша, но ведь это скандал, – озаботился Пец, – не знать физических размеров объекта, в котором работаем, строим, исполняем заказы! Какова же цена остальным нашим наблюдениям? Что мы сообщим на конференции? От вашего и моего имени идут два доклада, оба на пленарных заседаниях. Ну, второй, который сделаете вы, о прикладных исследованиях, сомнений не вызывает, там все наглядно и ясно… А вот в первом: «Физика Шара», – которым мне открывать конференцию, – там многое остается сомнительным, шатким: размеры, объем, непрозрачность, искривленная гравитация, «мерцания» эти…

– Можете смело говорить, что внутренний радиус Шара не менее тысяч километров.

– Так уж и тысяч! С чего вы взяли?

– Хотя бы с того, что к «мерцаниям» мы приблизились во времени, на предельной высоте они иной раз затягиваются на десятки секунд, но не в пространстве. Их угловые размеры почти такие, как и при наблюдении с крыши. Это значит, что закон убывания кванта h сохраняется далеко вглубь Шара.

– Ага… это весомо. И в телескоп ничего не углядели сквозь Шар – ни сеть, ни облака?

– Ничего.

– Так, может, Борис Борисович Мендельзон прав: внутри что-то есть?

– Если есть, то оно удовлетворяет противоречивым условиям: с одной стороны, не пропускает сквозь себя лучи света и радиоволны, а с другой – не отражает и не рассеивает их. Ни тела́, ни туман, ни газы так себя не ведут.

– Справедливо. Ну а «мерцания» эти – что они, по-вашему?

– Они бывают ближе, бывают дальше. Те, что ближе, существуют дольше, дальние мелькают быстрее. В бинокль видны некоторые подробности. Но и эти подробности – тоже мерцания, искорки…

– А как это вы различили, какие ближе, какие дальше? – придирчиво склонил голову Пец.

– По яркости и угловым размерам.

– Так ведь они неодинаковые все!.. Впрочем, можно статистически усреднить, верно, для оценок годится. Но что же они?.. Слушайте, может, это какая-то ионизация? В высотах разреженный воздух, а он, как известно, легко ионизируется, если есть электрическое поле, а?

– Я думал над этим, Валерьян Вениаминович. По части ионизации атмосферы я еще более умный, чем вы, это моя специальность. Не так выглядят свечения от ионизации в атмосфере. Там полыхало бы что-то вроде полярных сияний, а не светлячки-вибрионы.

– Так то в обычной атмосфере, а у нас НПВ – все не так!

– Ну, можно подпустить насчет ионизации, – согласился Корнев.

– «Подпустить»… – с отвращением повторил Пец. – Вот видите, как вы… Может, все-таки снимем доклад? Не созрел он, чувствую. Что подостовернее – включим в ваш как наблюдательные феномены, без академического округления. А?

– Ну, Валерьян Вениаминович, вы меня удивляете. – Корнев даже раскинул руки. – Меня шпыняете за легкомыслие, а сами… Неужели непонятно, что дать эти загадки и факты просто как феномены, без истолкования в свете вашей теории НПВ – значит упустить теоретическую инициативу! Или вы полагаете, что если мы воздержимся от комментариев, то и другие последуют нашему благородному примеру, будут помалкивать до выяснения истины? Как бы не так, не та нынче наука пошла. И те, которые истолкуют, какую бы чушь они ни несли, будут ходить в умных, в знающих – а мы в унылых практиках, которых надо просвещать и опекать… Вот, – он подошел к столу директора, взял там текст аннотированной программы конференции, вернулся к дивану, – смотрите: на первом пленарном сразу после вас выступает академик Абрамеев из Института философии с докладом «Общефилософские и гносеологические аспекты исследования неоднородного пространства-времени». Сей старец послезавтра впервые окажется в Шаре, с НПВ он знаком по вашим же работам да по газетам; у нас любой монтажник имеет более ясный философский взгляд на это дело. Но доклад-то – его! Да звание – академик. А философия, как известно, руководительница наук. И что выходит?

– Ага, – сказал Пец, – действительно. В таком аспекте я не рассматривал.

– Вот видите. – воодушевился Корнев. – И вообще, вы для своего возраста и положения удивительно неделовой человек. Не пускаете в Шар корреспондентов. Шуганули тех деятелей катаганской литературы и искусств – зачем, спрашивается? Разве мы не нашли бы им несколько комнат повыше? Пусть бы себе творили, а заодно присматривались к нашим делам. Уверен, что у многих они вытеснили бы их прежние замыслы… Ведь это паблисити! А без паблисити, как известно, нет просперити.

– А надо?

– Что – надо?

– Да просперити это самое.

– Ну вот пожалуйста! – Александр Иванович снова развел руками: толкуй, мол, с ним, – и отошел.

– В детстве и юности, – задумчиво молвил Пец, – мне немало крови попортила моя фамилия, которая, как вы могли заметить, ассоциируется с популярным в южных городах еврейским ругательством…

– А, в самом деле! – оживился Корнев. – То-то она мне сразу показалась какой-то знакомой.

– …А я мальчишкой и жил в таком городе. Да и позже – вот даже жена моя Юлия Алексеевна застеснялась перейти на нее, осталась на своей. Хотя, между нами говоря, Шморгун – тоже не бог весть что… И вот я мечтал: ну, погодите, вы все, которые не Пецы! Я вырасту большим и вас превзойду.

– Ну?

– Все.

– Назидаете? – Корнев забрал нос в ладонь. – Вместо того чтобы прийти ко взаимопониманию со своим главным инженером, так вы ему басенку из своего детства с моралью в подтексте? Я о том, что нам это ничего не составляет, а для дела польза. И ученым так можно потрафлять: кому диссертацию надо скорее написать, кому опыт или расчет в темпе для заявки, для закрепления приоритета – па-ажалте к нам на высокие уровни. Мы же станем отцами-благодетелями ученого мира, вся их взмыленная гонка будет работать на нас!

Пец с удовольствием смотрел на него, улыбался.

– Ну вот, он улыбается с оттенком превосходства! Нет, я вас, Валерьян Вениаминович, до сих пор не пойму: то ли вы действительно гений и обретаетесь на высотах мысли, мне, серому, недоступных, – то ли у вас просто унылый коровий рассудок? Такой, знаете, жвачный: чав-чав…

Это было сказано не без расчета завести Пеца. Но тот только рассмеялся, откинув голову:

– А может, и вправду такой!.. Хорошо, Саша, насчет доклада вы меня убедили. Подпустим.

…И они говорили обо всем – то всерьез, то подтрунивая друг над другом; оба ценили остроумие – вино на пиру разумной жизни. В кабинет заглядывала Нюся, делала озабоченное лицо: в приемной накопились ходоки и бумаги… Ибо время шло, время летело, время брало свое:

6 апреля, 12 час 10 мин 13,87 сек Земли

На уровне К150 (крыша башни): 6 + 76 апреля, 2 час 27 мин

На уровне К7,5 (координатор): 6 + 3 апреля, 19 час 20 мин

На уровне К2 (зона): 6 + 1 апреля, 0 час 27 мин

– но директор или главный инженер взмахом руки отсылали Нюсю обратно. То и дело призывно вспыхивал экран инвертора – и снова то Пец, то Корнев, кому было ближе, отключали его.

Деловые темы мало-помалу исчерпались, разговор как-то нечаянно снова свернул к фамилиям.

– Но между прочим, Валерьян Вениаминович, – сказал Корнев, – так и вышло: вы выросли и превзошли не-Пецев. Так что мораль не совсем та… И, кстати, это типично.

– Что типично? – не понял Пец.

– А это самое. Вы замечали, что на досках почета процент гадких, неблагоуханных фамилий явно превосходит долю таких фамилий в жизни?

– Мм… нет.

– Ну! Глядишь на иную доску и думаешь: если бы какой-то писатель в своей книге наградил передовиков такими фамилиями, его бы в два счета обвинили в очернении действительности. И тебе Пузичко, и Жаба, и Гнилозуб рядом с Гнилосыром, и Лопух, и Верблюд, и Вышкварок… глаза разбегаются. Так что это общий стимул, Валерьян Вениаминович, не только у вас: доказать всяким там не-Жабам, не-Пецам, не-Лопухам, что они – ого-го!..

– Хм, вполне возможно, – благодушно кивнул директор.

– Поэтому надо считать несомненным благом для науки, что судьба одарила вас такой фамилией. А то, глядишь, и не имели бы мы до сих пор теории неоднородного пространства-времени.

– Ну уж прямо и не имели бы!.. – растерянно сказал Валерьян Вениаминович, поняв, что попал впросак. Настроился было на ответную шпильку, но, взглянув на довольное лицо Корнева, спохватился: – Александр Иванович, а вам не кажется, что мы сейчас бессовестно треплемся? Будто и не на работе.

– Мне это давно кажется, Валерьян Вениаминович, – со вздохом ответил тот, слезая со стола, – только не хотелось кончать. Ну, да вы правы.

Он ушел. Валерьян Вениаминович несколько минут сидел, покачивая левой ногой, закинутой на правую, покойно улыбался и ни о чем не думал. Ему было хорошо.

Вопреки опасениям (или надеждам?.. скажем так: полунадеждам-полуопасениям) Валерьяна Вениаминовича ничего из ряда вон выходящего в этот день в Шаре более не случилось – ни в части идей-замыслов-проектов, ни в части трудовых свершений, ни даже происшествий. Не случилось по самой прозаической причине: вскоре после полудня (по земному времени) общий порыв действий, забрасывавший людей, приборы, машины и материалы на верхотуру, начал иссякать.

Первыми опустели самые высокие, «подкрышные» уровни: где из-за перебоев с материалами (даже с водой, которую не так-то просто гнать на полкилометра ввысь без накопительных резервуаров), где из-за усталости работников. Затем замерли работы на кольце-лифте… И так этаж за этажом, уровень за уровнем гасли в сумерках Шара окна в лабораториях, мастерских, залах, осветительные трубки и прожекторы на площадках. Люди сдавали на проходной свои ЧЛВ, доставали из карманов остановившиеся часы, заводили их, ставили стрелки на обычное время – и выходили в апрельский слепяще-яркий день.

Земля брала свое.

Только в зоне работа продолжалась вечером и ночью при свете иллюминационных мачт, да по спирали мотались машины, доставляли на перевалочные площадки повыше всякие грузы – на завтра.

II

Историю возникновения и исполнения договора четыреста пятьдесят пять, который вошел в анналы Шара под названием «Великий поросячий контракт», Корнев изложил на очередном НТС – научно-техническом совещании – следующим утром, 7 апреля. Александр Иванович питал слабость к тому, чтобы живописать сообщения, – но здесь ему не пришлось и стараться.

…Отдел освоения, где возник и внедрился в жизнь Шара этот замечательный контракт, имел обязанностью занимать вновь отстроенные помещения башни какими-нибудь пробными, как правило непродолжительными, делами – с непременной загрузкой электрической сети, водопровода, канализации, вентиляции, внутренних (но не внешних!) грузовых путей. Это делалось, чтобы новые участки вживились в напряженно действующий цельный организм башни, и координатор далее учитывал их существование. Обычно освоители организовывали на новых пространствах бытовки, перемещали туда раздаточные пункты инструментов и приборов, службы оперативного ремонта – и все получалось мило.

Старший инженер этого отдела Вася Шпортько был сыном председателя колхоза «Заря» Давыда Никитича Шпортько и часто навещал родителя. В одну такую встречу в марте отец поделился с сыном заботой: горит колхоз с мясопоставками, с прошлого года должны, а сдать нечего. Пьяница-зоотехник запустил ферму, поморил свиней, а те, что остались, такие тощие, хоть зайцев ими гоняй. Сын подумал, сказал: «Батя, все будет. Сделаем. Готовь корма», – и объяснил, что к чему. Конечно, предложи такое Давыду Никитичу, пожилому солидному человеку, члену бюро райкома, хоть сам профессор Пец, он бы не поверил, отмахался руками. Сыну же он не то что поверил, а – доверился.

И сын провернул. В общей суете никто в содержание договора (где, понятно, не говорилось в лоб о производстве в Шаре свинины, а трактовался некий «животноводческий эксперимент, во исполнение которого…» – и т. д.; договор составлял сам Вася) особенно не вникал. Подмахнул его и начальник отдела освоения Стремпе, и замначплана, и Зискинд, оказавшийся в эти часы главой института. Дальше все пошло как по маслу: пропуска, накладные, рассчитанный машинами координатора график поставок… (Валерьян Вениаминович потом вспомнил, что в день начала исполнения контракта, 22 марта, он, подъезжая к Шару, обогнал грузовик, из которого несся задорный поросячий визг, и подумал: «В столовую, что ли?» – хотя, если здраво рассудить, кто в столовой станет возиться с живыми поросятами?)

Необходимая оснастка: стойла, корыта, поильники, сточные желоба – вместе с жизнерадостными кабанчиками и опекавшей их свинаркой были доставлены на тринадцатый уровень второго слоя; там как раз захлебнулись работы, оборудовать бытовки не имело смысла. Затем колхоз, строго выдерживая график, начал гнать в Шар машины с кормами; сначала со снятым молоком, творогом, простоквашей, с капустными и свекольными жмыхами, затем – уже в самосвалах – с замесами отрубей, пареной картошкой, свеклой, кукурузой, силосом… Всего за эти дни перевезли более девяноста тонн. Свинарки сменялись, уезжая и приезжая теми же машинами. Поросят откармливали закрытым способом, в помещении им было тепло, светло и благоуханно – работал кондиционер. Они росли, разбухали на глазах, водители и свинарки только ахали.

Все бы, наверное, окончилось благополучно и не узнало бы руководство НИИ об этом деле, если бы не забилась канализация. Случилось это на завершающей стадии, когда взрослые хряки стали, с одной стороны, очень много жрать, а с другой – степень усвоения ими пищи понизилась. «Эти десятки тонн кормов – должны же они во что-то превратиться», – философски заметил Корнев. Трубы сливов не были рассчитаны на такой поток, захлебнулись – и далее все, как полагается в неоднородном пространстве-времени, стало развиваться ускоренно. Водителям вместе со свинарками (для которых эта история вообще была сильным переживанием) пришлось в темпе грузить навоз на самосвалы, которыми привозили корм. И сам Вася Шпортько, перепуганный таким поворотом событий, закатав рукава кремовой нейлоновой сорочки, кидал совковой лопатой в кузов неблагоуханный продукт.

За этим занятием и застал их главный инженер… (Он же, скажем забегая вперед, по своей склонности к людям с инициативой отстоял инженера Васю, хотя крови его жаждали и Пец, и оскорбленный в лучших чувствах Зискинд, и все работники сектора грузопотока. «В конце концов, это действительно можно рассматривать как животноводческий эксперимент, хоть и не совсем удачный».)

188-й день Шара: 7 апреля, 9 час 12 мин 10 сек Земли

На уровне К7,5 (координатор): 7 + 2 апреля, 21 час 01 мин

Совещание, по обычаю, происходило в координаторном зале, напротив экранной стены. Здесь в креслах и за столами расположились все тузы, воротилы, элита Шара: Пец, Корнев, Зискинд, кибернетик Люся, начплана Документгура Василий Васильевич (в редакции Корнева: Василиск Васильевич; в нем и в самом деле что-то такое было), глава мятежного отдела контактных исследований Бор Борыч Мендельзон, начотдела освоения Стремпе (который сейчас подавленно молчал), невозмутимый полковник Волков – шеф «эркашников», начснаба Приятель, командир грузопотока Бугаев, главэнергетик Оглоблин, главприборист Буров, командир вертолетчиков Иванов, могучий мужчина, и даже руководитель высотной исследовательской группы Васюк-Басистов – посвежевший, отутюженный и поправившийся после проведенных в лоне семьи двадцати нормальных часов. Протокол вела Нина Николаевна.

По первоначальному замыслу это были действительно НТС, на которые полагалось выносить только принципиальные вопросы и идеи. Но поскольку это был единственный случай, когда собирались все – прежде раз в неделю, теперь раз в два-три дня, – то наличествовали и взаимные попреки, и объяснения «почему не смог», и сваливание с больной головы на здоровую, и заключение коалиций, и снятие стружки… все двадцать четыре удовольствия. «Парад-алле», по определению Корнева.

– …Сегодня последний день откорма, – заканчивал свое «научное» сообщение главный инженер, – свиньи достигли товарного веса. Договор четыреста пятьдесят пять нами выполнен, колхоз «Заря» сможет ликвидировать недоимку. У меня все.

– Девяносто тонн… – тяжело молвил Бугаев. – Мы, как проклятые, вылизываем грузопоток, чтобы протиснуть наверх каждый лишний центнер. А тут отруби, жмыхи, самосвалы с навозом!..

– Ситуация, как в гоголевском Миргороде, – поддала кибернетик Люся.

– Нет, Людмила Сергеевна, не как в гоголевском Миргороде, – поглядел на нее Бугаев. – В том Миргороде не было координационно-вычислительного центра с телевизионным контролем. График-то для поставок-то по договору-то ваши машины рассчитали!

– На то они и машины, Вениамин Валерьянович.

– Это понятно. Но вот для чего над этими машинами вы?! То, что машины здесь умеют мыслить, я знаю.

Это было уже слишком. Лицо Малюты пошло красными пятнами.

– Пожа-а-алуйста, товарищ Бугаев, – запела она, – займите вы мое место. Охотно уступлю. Может, в координаторе вы наконец найдете себя. А я погляжу, как вы справитесь с нашей все возрастающей неразберихой!

Пец постучал карандашом по столу:

– Товарищи, не отвлекайтесь. Нам надо заново обдумать ситуацию. Дело вот в чем: увлекшись описанием «поросячьего бума», Александр Иванович забыл сказать о главном, о результатах своих и Анатолия Андреевича вчерашних исследований. Главное же то, что радиус Шара или даже, точнее, толщина неоднородного слоя в нем – не менее тысячи километров…

– Ну, вам-то я об этом доложил, – пробормотал Корнев.

– Что это значит? Если до сих пор мы сдерживали себя в проектах и замыслах, ожидая, что вот-вот выйдем в зону однородности, исчерпаем НПВ, то после их аэростатной разведки ясно, что Шар ни по объему пространства в глубине, ни по ускорению времени нам пределов не ставит. Насколько мы внедримся в него и освоим НПВ, зависит единственно от наших стремлений, технических возможностей и, главное, от глубочайшей продуманности всего в комплексе. Вот я и хотел бы для начала услышать ваши суждения о пределах возможного.

Ситуация была новой. Все замолчали.

Коротко взмахнул рукой Зискинд.

Пец кивнул ему.

– Собственно, в своем проекте Шаргорода мы интуитивно таким и руководствовались. Поэтому я смогу сейчас обосновать, что мы внедримся в Шар – для более-менее постоянной работы и обитания, – но не выше чем на тысячу метров…

– Только-то?! – повернул к нему голову Корнев.

– Да. Смотрите: на пятистах метрах, где кончается ныне осевая башня, ускорение времени сто пятьдесят. На восьмистах метрах оно превосходит три тысячи: три тысячелетия за год. То есть выше этой отметки за год мы охватываем почти все историческое время человечества – от египетских пирамид до наших дней. Ясно, что при стационарном строительстве это за пределами долговечности строительных материалов. Далеко! Поэтому Шаргород мы проектируем не стационарным, а по принципу нашего кольца-лифта или, если шире, по принципу телескопической антенны, которая, когда надо, складывается, а когда надо, вытягивается. Так можно будет дотягиваться – временами, импульсами – до высоты в километр. В основном же мы ориентируемся на отметку в семьсот тридцать метров, но с распространением вширь. Вот на эти числа и стоит равняться.

– Не знаю, что и когда будет, – подал голос командир грузопотока, – но если исходить из реальности, то с точки зрения низа, доставки и вывоза мы уже сейчас на пределе возможного. И вот-вот окажемся за пределом.

Пец с беспокойством почувствовал, что разговор от нерешенного общего опять скатывается к нерешенным частностям, – и только хотел поправить, как Люся-кибернетик все окончательно испортила.

– Ну, знаете, Вениамин Валерьянович, – ввинтилась она, – если вы всерьез считаете, что грузопоток на пределе, то вы, простите, созрели для снятия! У вас масса неиспользованных возможностей!

И пошло, и поехало.

«Прошу вас, Людмила Сергеевна, займите вы мое место. Научите меня, темного, как надо, просветите!..» – сделал жест рукой Бугаев, и было ясно, что он не уступает место и не собирается учиться, а лишь дает достойную отповедь математической нахалке. «Да вы начните управлять потоком не на въезде в зону, а раньше: на шоссе, на пристани, на вертодроме, – не отступала та, – вдвое его усилите!» – «Вот даже как! Интересно!..» – «Да что грузы, – сказал начплана, – людей не хватает для полной загрузки. И неоткуда взять…» – «Скорости движения надборист Буров, – лифтов, грузовиков, вертолетов – всего! А то перео увеличивать, – вступил пристраховываются, глядеть тошно». – «А ты нам радиопривод сделал? – подавил его могучим видом и рыком пилот Иванов. – Сделай, тогда будем летать быстро и по коротким маршрутам. А без надежного привода в НПВ если быстро, то прямо в открытый гроб. Летишь на зеленое, а вблизи оно, оказывается, красное!..»

– А я вот ничего не понимаю, – прозвучал среди общего шума голос Васюка-Басистова, прозвучал с такими наивными интонациями, что все обратились в его сторону: чувствовалось, что действительно человек ничего не понимает. – Почему надо все выше, быстрее, больше, мощнее? С самого начала «давай-давай», все время «давай-давай»… Что нам жжет пятки? Ведь если и не выкладываться на пределе возможностей, все равно в НПВ выходит очень прилично. Ну, неполная загрузка, ну, вместо теоретического ускорения в тысячу раз будет практическое в сто… но ведь все-таки в сто раз! Вспомните, недавно мы осваивали десятый, двадцатый, сороковой уровни – и радовались: как здорово!..

– Если на то пошло, можно вспомнить, как еще полгода назад мир вообще обходился без НПВ, – подал реплику Корнев.

– Тоже верно, – взглянул на него Васюк. – А теперь сплошной зарез и аврал… какое-то судорожное стремление выложиться, выгадать и урвать. Может мне кто-нибудь объяснить: в чем смысл жизни?

Все запереглядывались: вот нашел, где выяснять про смысл жизни – на производственном совещании. Даже Бугаев, который только что стенал от тягот, смотрел на Анатолия Андреевича с сомнением. Нина Николаевна негромко спросила:

– Это писать в протокол?

Около нее захмыкали.

– Смысл жизни, молодой человек, – начплана Документгура, лысый, умудренный и морщинистый, строго взглянул на Толюню поверх очков, – в том, чтобы дожить до пенсии. До хорошей пенсии.

– А когда дожил, то в чем? – не унимался тот.

– Ходить на рыбалку.

– И все?

– И все. Нина Николаевна, протоколировать это необязательно.

Присутствующие облегченно улыбались. Пец наблюдал. Корнев в задумчивости «подоил» нос.

– Нет, – сказал он, – не поняли вы, Василиск Васильевич, нежную, трепетную душу Анатолия Андреевича. Не поняли суть вопроса. Я понял – и сейчас все объясню… – Он облокотился, устремил на Васюка затуманившийся взгляд и даже будто пригорюнился. – Понимаешь, Толюня, друг мой, все началось еще в каменном веке. Ну представь: палеолит, вокруг дико и страшно, и наши славные предки троглодиты ворочают, перекатывают каменные глыбы. Например, к обрыву – чтобы обрушить на зазевавшегося мамонта. Или сделать завал, запруду… Ну о чем говорить: каменный век, без камня – как без рук! Работа тяжелая – перекатывают, аж спина трещит. И вот один сообразил: сунул под свой камень палку, уперся – и перевернул глыбу, как пушинку. Изобрел рычаг! Другие радостно перенимают опыт, спина не трещит, жить стало легче… но разве они утешились этим? – Александр Иванович выдержал паузу, вздохнул. – Как бы не так: они начали подсовывать палки под все более крупные глыбы – пока снова не начала трещать спина и не понадобилось придумывать что-то еще для облегчения труда! Так и повелось, так с тех пор и пошло, дорогой Толюнчик: каждое новшество – от рычага и колеса до кибернетики и нашего НПВ – сначала дает возможность делать легко то, что делалось с трудом… а потом нагружается до предела, пока снова не начинает трещать спина. Эта дурная наследственность и жжет нам, по твоему удачному выражению, пятки. Не будь ее, качались бы мы с тобой, друг Андреич, на деревьях, закрутив хвосты вокруг веток, – и никаких проблем.

– Н-да… – вздохнул Бугаев, – вон, оказывается, кто виноват. Не буду я, граждане, ставить канатную дорогу, а выпишу у Альтера Абрамовича шкуру и каменный топор и пойду раскрою череп тому умнику с палкой. Чтоб и другим было неповадно.

– Вениамин Валерьяныч, – подал голос Зискинд, – вы опоздали ровно на миллион лет!

Пец смотрел на сотрудников: одни слушали с удовольствием, другие с вежливой скукой, – но у всех, за исключением разве Васюка, отношение к этому явно было как к интермедии, к забавной передышке между спорами о важных делах, ради которых и собрались. Да и сам Корнев выдал эссе о троглодитах не из склонности к философии, а более от богатства своей артистической натуры.

«Образ башни, образ башни… – завертелся в уме Валерьяна Вениаминовича прежний мотив. – Каждый видит только свое, озабочен своим, а все вместе они – живая, лезущая в небеса Шара башня. Даже распри их – лишь различия в том, что объединяет всех как само собой разумеющееся: стремление расти, осваивать открывающиеся в НПВ возможности. И они будут делать все, чтобы подниматься и распространяться в Шаре. С упреками и претензиями друг к другу, с деловыми разногласиями, а возможно, и неделовым подсиживанием… но будут!»

И – как вчера у этой экранной стены – холодком какой-то ощущаемой истины повеяло на директора. Но уловить и перевести ее в слова он опять не смог – потому что совещание вернулось к СЕРЬЕЗНЫМ вопросам. Следующим пунктом была грызня из-за перемещений на высокие уровни. В протоколе это называется деликатнее, но суть была именно такая: неоднородное пространство-время делили, как в других НИИ делят новые площади (площадя), штатные единицы и дефицитное оборудование. И как в других институтах выцарапанные у руководства, отвоеванные у других отделов электронный микроскоп, комната с вытяжным шкафом, полставки старшего механика и тому подобное были не просто микроскоп, комната, полмеханика, а признание заслуг и важности работ, утверждение престижа отдела, – так и здесь это измерялось в отвоеванных, вырванных числах уровня или высот в метрах.

Все стремились к большим К, к быстрым крупным делам.

Напоследок директор преподнес сюрприз:

– Прошу внимания! Протоколы сегодня ведем последний раз. Это тоже почти каменный век, хватит. Далее все в магнитозаписи. Не только на совещаниях – любые деловые разговоры, научные и технические обсуждения, дискуссии, споры… все стоящее. Всюду будут микрофоны и соответствующая аппаратура, включающаяся с голоса. Ответственный Буров, исполнители – команда Терещенко. Все сводится в банк магнитозаписей, который будет доступен всем командирам…

– Ого! – сказал кто-то. – Включение с голоса – это хуже, чем у следователя.

– Разумеется, каждый вправе микрофон отключить или записанное стереть, – взглянул в ту сторону Пец. – Эти клавиши тоже будут на пультиках…

– Нет, ну правильно, – вступил Корнев. – Из-за этого ускоренного времени мы не видимся фактически неделями. Я вот так по вам всем даже соскучился. – Он широко улыбнулся. – Хоть слышать будем друг друга: кто где что сказал, предложил, решил.

– Совещание закрыто, – встал Пец. – Благодарю.

Глава 13

Разгадка «мерцаний»

Вперед, вперед – и пусть мелькают, как верстовые столбы, остолбенелые преподаватели!

Плакат ГАИ

I

Хроника Шара за 7 апреля.

1) В этот день закончили на четырех последних этажах башни отделку и оборудование гостиницы-профилактория на тысячу мест; ее так и назвали «Под крышей».

2) Дирекция и координационно-вычислительное хозяйство Люси Малюты переселились на 24-й уровень.

3) В освободившемся помещении на уровне 7,5 развернули еще одну столовую самообслуживания, а на 10-м и 16-м уровнях открыли буфеты.

4) Закончили монтажные и наладочные работы в 12-этажном кольцевом здании-лифте; под вечер опробовали подъем его до 55-го уровня и обратный спуск: все кончилось благополучно.

5) Автоматизировали – по наметкам Корнева и Васюка – телескопные наблюдения в аэростатной кабине; Анатолий Андреевич со своим помощником Панкратовым поднялся в ней на предельную высоту, сделал неплохие снимки «мерцаний» различных типов.

…Нельзя не отметить, что ударная и результативная работа в этот день проходила под знаком того, что завтра в Шаре должна состояться Первая Всесоюзная научная конференция по проблемам НПВ. Именно делегатам ее надлежало заселить на семь условных суток новенькую, с иголочки гостиницу. Для них, в первую очередь, предназначались новые буфеты и столовая. Подъемы и спуски кольцевого здания-лифта должны были проиллюстрировать одну из тем доклада Зискинда, а снимки «мерцаний» Васюк-Басистов готовил для доклада Пеца.

Показуха – душа нашего общества, пошлая хвастливая душонка. Для нее выделяют то, что не всегда дадут для дела. Разумеется, по велению Страшнова в столовые и буфеты к этому событию были завезены лакомые дефицитные продукты: от сарделек и сухой колбасы – до осетрины и крабов (академики ж будут!). Стараниями Альтера Абрамовича и Корнева часть продуктов пошла на поощрение хорошим работникам.

Опытный завснаб Приятель пробил «под конференцию» многие заявки, которые иначе не удовлетворяли: на японскую видеоаппаратуру, ультразвуковые электродрели, лазерные сверхточные локаторы, итальянские унитазы с музыкальным, мажорно-бравурным спуском воды. Корнев его за это обнимал и обещал премировать.

189-й день Шара: 8 апреля, 10 час 30 мин Земли

На уровне К144 (гостиница «Под крышей»): 8 + 63 апреля

На уровне К10 (конференц-зал) 8 + 4 апреля, 9 час 00 мин

Итак, в этот долгий, бесконечно долгий и сложный день на десятом уровне башни началась и кончилась Первая Всесоюзная конференция по проблемам НПВ. На нее съехались более тысячи специалистов – и уверенность их в знании предмета сильно поколебалась, пока они приближались к Шару, шли в зоне и поднимались наверх. В пригласительных билетах, высланных заранее, все были предупреждены, что опоздание к своей проходной на пять минут чревато пропуском пленарного заседания первого условного дня

(8 + 4 апреля), опоздание на час – потерей двух первых дней (8 + 4 и 8 + 5 апреля) работы конференции; приглашения опоздавших на два часа аннулируются за ненадобностью. В 10:25 Земли спливающихся около проходных у зоны делегатов начали регистрировать, пропускать, комплектовать в группы и доставлять с сопровождающими наверх. Все заметные места в коридорах и вестибюлях украшали плакаты: «Товарищи делегаты! Ни шагу без сопровождающих, если не хотите заблудиться в пространстве и во времени!», «Товарищи делегаты! Помните, что показания ваших ЧЛВ соответствуют хронометражу конференции, только если вы строго соблюдаете ее программу!», «Товарищи делегаты! Произвольно переходя с уровня на уровень, вы рискуете не только пропустить интересующие вас доклады, но и остаться без еды и ночлега!»

II

8 апреля, 10 час 35 мин 12 сек Земли

На уровне К10 (конференц-зал): 8 + 4 апреля, 9 час 52 мин

Корнева у входа в конференц-зал встретила большая группа оживленно приезжих.

– Александр Иванович, – остановил его широколицый брюнет неопределенной национальности, – разрешите наши недоумения.

– Слушаю вас, – сказал Александр Иванович тоном радушного хозяина; он был парадно одет, выбрит, подстрижен и испытывал симпатию ко всем. – Что другое, а недоумение разрешить легко. Итак?

– Вот в программе стоят числа: «8 + 4 апреля», «8 + 5» и так до «8 + 8 апреля». Это значит, что мы будем в командировке пять суток?

– Да.

– И все это сегодня, восьмого апреля?

– Точно.

– Но… кто же нам оплатит суточные за пять дней?

– И гостиничные, – вступил второй. – Ведь квитанции нам выпишут за одно восьмое число!

– Наша бухгалтерия такие штуки не пропустит, – сказал первый. – Для нее ваша программа – филькина грамота.

– Люди-то в большинстве на пять дней командировочки выписали, – заговорил третий, явный москвич: лысый, курносый, в очках и с широкой бородой, похожей на перевернутую шевелюру, – а, Александр Иваныч? Ну и отметь нам убытие тринадцатым апреля. Загодя, а? По человечеству, едренать. Денек у вас, четыре в Катагани. Апрель, юг, южаночки… Так сказать, сегодня ты, а завтра я.

Остальные глядели на главного инженера с ожиданием. Корнев захватил нос ладонью, смотрел задумчиво; его симпатии поувяли. Есть люди, для которых – чем бы они ни занимались: наукой, хлебопашеством, политикой, литературой, все равно, – главное, создать атмосферу пошлости; в этом их самоутверждение. «Надо же – нарваться на таких… Ну хорошо».

– Загодя? – простецки улыбнулся он лысому. – Ну что ж, едренать, как говорится, значицца, эт можна… Давайте ваши командировочки.

Человек пять протянули ему командировочные удостоверения; но лысый москвичок, свойский, двигающий науки интеллигентно и с матерком, воздержался – тон Корнева его насторожил.

– Вот что, друзья, – миролюбиво продолжал главный инженер, – вы волею судеб и нашими стараниями попали в Шар, в НПВ, в мир, о котором не могли мечтать ни Лобачевский, ни Эйнштейн. Даже если бы вас командировали на другие планеты, вы не увидели бы там того, что увидите у нас. И нет, чтобы радоваться, что с вас за это не берут деньги, так вы еще с такими запросами!.. Валентин Осипович, – подозвал он стоявшего неподалеку референта Синицу и, когда тот подошел, вручил ему командировочные бумажки, – этим пятерым отметьте убытие немедленно, с указанием часа, заберите у них приглашения… – Он повернулся к делегатам. – И чтоб духу вашего здесь не было! Езжайте туда, где с суточными и квартирными все в порядке. Если бы мы здесь так копеечничали, заботились только о том, чтобы вырвать все, что положено, а при случае урвать и что не положено, – ничего этого не было бы.

– Да не-е-ет… – все пятеро протянули руки за удостоверениями, – не надо. Мы же только выяснить. Извините!..

Референт смотрел на Корнева вопросительно. Лысый отступил на шаг, отвернулся.

– Ладно, – сказал Александр Иванович, – раздайте. – И пошел в зал.

– Как он смеет с нами так разговаривать?! – произнес позади злой голос. – Он же даже не кандидат наук!

Корнев не обернулся.

И забурлила разливанным морем слов, засверкала фактами, заискрилась догадками и идеями, заблистала обобщениями и теориями конференция. Отгремел, вызвав смятение умов и массу вопросов, пленарный доклад Пеца «Физика Шара»; Валерьян Вениаминович тряхнул стариной, даже о «белых пятнах» в исследовании НПВ говорил по-профессорски уверенно и непреложно. Доклад Корнева в следующий условный день многие по-студенчески конспектировали; ловили каждое слово, просили: «Не так быстро, пожалуйста!»

Потом пошли секции. Сшибались лбами противоположные мнения, вспыхивали острые споры. Иные оппоненты добивали один другого и в порядке обсуждения, и в порядке ответа на обсуждение, и в коридорах, и вечером, когда, поднявшись после трудного условного дня в гостиницу «Под крышей», располагались ко сну.

На третий условный день 8 + 6 апреля на секции краевых явлений шарахнул потрясающим, возмутительным по общему смыслу докладищем «К вопросу о пучкообразном схождении гравитационных линий вблизи Шара» Борис Борисович Мендельзон, глава отдела упомянутых явлений в НИИ НПВ. Возмутительность его почуяли еще по аннотации в программе – аудитория была переполнена. Александр Иванович тоже пришел, устроился позади, но был узнан и перетянут в рабочий президиум.

– Известно, что любые тела, находящиеся в поле тяготения Земли, от самолетов до Луны, нарушают сферическую однородность этого поля, – выдавал с кафедры в притихшую публику приземистый полный мужчина с обрюзгшим лицом, мягким носом и массивным лбом, переходящим в широкую лысину; в целом он походил на Уинстона Черчилля времен Антанты. – По величине искажения, зная расстояние между телом и центом Земли, можно определить массу искажающего объекта. Таким способом, например, определяют массу Луны по образуемой ею в океане приливной волне…

Корнев слушал и не слушал (общий смысл и цель доклада ему были известны, «пучкообразное схождение» там между прочим, в продолжение затаенной борьбы), смотрел на докладчика с лирическим чувством. Перед ним была история Шара, молодость Шара, самое начало. Бор Борыч Мендельзон, вместе с которым они лихо накатали в Таращанске особое мнение, тем предсказав это явление, искажение земного тяготения Шаром… Бор Борыч, который тотчас развил эту идею в предположение о центральном теле в Шаре и выразил его вторым особым мнением… Бор Борыч Мендельзон, который затем перешел из Катаганского университета в НИИ НПВ, организовал отдел исследований места контакта Шара с Землей, выдал с сотрудниками массу статей и надменно уклонялся от низменной прикладной деятельности – до тех пор, пока не разъяснятся все принципиальные недоумения. Это было предметом его стычек с Александром Ивановичем, а Пец, напротив, его поддерживал. Бор Борыч Мендельзон, которого природа наградила крепким характером и неказистой внешностью; из нее он сотворил интересный, хоть и несколько одиозный облик – под Черчилля; даже курит сигары, три в день. «Ну-ну, Бор Борыч, давай…»

– Шар тоже создает ощутимую приливную волну, гравитационную выпуклость. Поскольку, в отличие от Луны, он неподвижен, эту выпуклость мы воспринимаем статически, как «бугор» в эпицентре, – хотя, к сведению приезжих делегатов, зона контакта Шара с планетой – поле бывшего аэродрома, реальной деформации местности здесь нет. Это можно истолковать лишь так, что внутри Шара находится вещественное ядро – тело весьма значительной массы…

«Ну конечно, как втемяшилось тогда в его лысую башку это „центральное тело“, так на том и стоит! Воистину черчиллевская консервативность, внешность обязывает…»

– Определение массы тела, – невозмутимо рокотал Мендельзон, – несколько затруднительно в силу того становящегося уже скандальным обстоятельства, что мы не имеем достоверных сведений о физической геометрии Шара и, в частности, не знаем расстояния до его центра. Во время подготовки этого доклада у нас в ходу была полученная Александром Ивановичем Корневым, – (полупоклон в его сторону; «Ага, – подумал Корнев, отвечая наклонением головы, – сейчас по нам выдаст!»), – и Анатолием Андреевичем Васюком-Басистовым… – (докладчик нашел в третьем ряду Толюню, сделал полупоклон и ему), – вертолетная оценка радиуса Шара: несколько сотен километров. По этой величине и по картине искажений поля мы подсчитали, – (жест в сторону листа с графиками и формулами на доске), – что масса центрального тела в Шаре составляет три-пять миллиардов тонн. – (Шум в аудитории.)

– Так мы считали еще позавчера, – переждав шум, продолжал Бор Борыч. – Но тем временем Александр Иванович… – (полупоклон), – …и Анатолий Андреевич… – (полупоклон), – …поднялись вверх на аэростатах и, вернувшись, снабдили нас новой оценкой радиуса Шара, на порядок больше своей же предыдущей: тысячи километров… – (Шум в аудитории с оттенком веселья. Корнев почувствовал себя в президиуме неуютно. Васюк взирал на докладчика с сонной невозмутимостью.) – Соответственно, и массу тела в Шаре мы должны теперь оценивать в двенадцать-пятнадцать миллиардов тонн.

Пучкообразное схождение линий гравитации к центру Шара не может не склонять нас к мысли, что тело внутри – плотное. Локальная масса. Не облако. Оно должно иметь размеры порядка километров… Дополнительный довод в пользу вещественного ядра – непрозрачность Шара: до сих пор центральную область не удалось ни просветить, ни различить сквозь нее внешние объекты.

Наличию такой массы в Шаре на первый взгляд противоречит кажущаяся безынерционность его при наблюдениях извне. Еще в первых наблюдениях Александром Ивановичем Корневым, – (полупоклон), – было замечено, как легко он смещается под воздействием атмосферных зарядов и полей проводимости…

Корнев насторожился: предстояло самое щекотливое место в докладе; интересно, как Бор Борыч здесь выпутается? Мендельзон тоже повел в его сторону глазами.

– Но нам следует помнить, что эти наблюдения и их интерпретация ущербны именно тем, что они первые – то есть относятся ко времени, когда мы не знали величины реального объема Шара. Точнее сказать, знали ее еще меньше, чем сейчас, и полагали малой. Теперь эти наблюдения можно перетолковать иначе: под воздействием электрических полей легко смещаются, ерзают самые внешние, действительно безынерционные, пустые слои Шара. Внутренние же, наиболее обширные области его это не затрагивало…

«Ну знаете!» – Корнев даже растерялся.

Он, первым проникший в Шар в Овечьем ущелье, видевший, как Шар танцевал вместе с темным ядром в грозу под тучами… более того, он, переместивший Шар оттуда к Катагани… наконец, сверх того, он, поднимавшийся позавчера в аэростатной кабине к ядру, – сейчас чувствовал бессилие доводов типа «наблюдал», «находился», «видел» перед бульдозерной логикой Мендельзона.

«А для тех, кто там не был и ничего не видел, она и вовсе неотразима… Постой, может, все-таки что-то есть, оно и мерцает? И непрозрачность эта… Но масса в десятки миллиардов тонн?.. Чушь!»

– И кстати, раз уж зашла речь об электрических полях и зарядах, – завершал докладчик свои построения, – то не могу не заметить, что мы излишне увлеклись теорией Валерьяна Вениаминовича Пеца (несомненно, замечательной), особенно тем ее положением, что НПВ может порождать электрическое поле в силу факта» своей неоднородности. Настолько увлеклись, что упускаем из виду обычное классическое толкование: раз в Шаре есть заряд, то должно быть и заряженное тело… Все. Прошу задавать вопросы.

Он мог бы и не просить.

– Как вы объясните, что тело в Шаре не падает на землю?

– Как удалось тело столь огромной массы транспортировать в воздухе из предгорий сюда? Да еще придерживать сверху сетями, чтобы оно не улетело!

Бор Борыч поворачивался к каждому спрашивающему всем туловищем, как медведь. Поднял руку:

– Обсуждение этих вопросов может завести нас весьма далеко. Но если вы настаиваете… Мы знаем немало тел, которые различным образом преодолевают тяготение: птицы, летательные аппараты, ракеты, спутники…

Тут не выдержал и Корнев:

– Борис Борисович, если вы полагаете, что там, – он указал вверх, – парит космический корабль, то так и скажите!

– И этот корабль первой посадочной площадкой выбрал город Таращанск… – подал кто-то реплику.

– Я же предупреждал, что обсуждение вопроса заведет нас далеко! – отбивался Мендельзон. – Докажите вы мне, что там ничего нет!

– Одну минуту, – поднялся Васюк-Басистов, – я сформулирую суть разногласий. Речь не о том, что там ничего нет: физическое пространство само по себе есть нечто и весьма плотное нечто. Речь о большом теле, искажающем тяготение. Раз оно искажает, то подчиняется законам тяготения, так? А раз подчиняется, то, будучи неподвижным относительно Земли, должно на нее… на нас, собственно, – упасть. А раз не падает, значит обладает возможностью игнорировать тяготение. Не важно, как мы назовем эту компенсацию: антигравитацией, антиинерцией или еще как-то, – важно, что притяжение Земли на это ваше, Борис Борисович, гипотетическое тело воздействовать не должно. А раз так, то и гравитационного прилива вблизи Шара быть не должно. Однако, с одной стороны, тело наличествует, а с другой – ничего сверху не падает. Значит, все не так и дело не в том. – И он сел.

Толюня тоже умел водить бульдозер.

Последний вопрос задал Корнев:

– Борис Борисыч, если я правильно понял, вы считаете, что Шар здесь, а его ядро с «массивным телом» – все еще там, в Овечьем ущелье? – (Общее веселье).

– А почему бы и нет, Александр Иванович? – невозмутимо ответил Мендельзон, дождавшись тишины. – Пока оценка физических размеров Шара оставалась в пределах сотен километров, это было проблематично. А теперь… что такое двести километров до ущелья в сравнении с измеренными вами в Шаре тысячами!

На это и Корнев не нашел, что ответить.

III

8 апреля, 22 час 3 мин Земли

На уровне конференц-зала: 8 + 9 апреля, 4 час 32 мин

На крыше башни: 8 + 137 апреля, 20 час

Поздним вечером того же дня двое – Валерьян Вениаминович и его саратовский знакомец Варфоломей Дормидонтович Любарский, доцент кафедры астрофизики СГУ и делегат закончившейся конференции, – баловались на квартире Пеца чайком. Баловались всласть, по-волжски. На столе высился никелированный самовар, стояли чайники с разными заварками: хошь цейлонский, хошь индийский, хошь грузинский «Экстра» Батумской фабрики, хошь китайский зеленый… блюда с приготовленными Юлией Алексеевной закусками: бутерброды с кетой, с острым сыром, с икрой, пирожки, булочки; банки с вареньем (малиновое, смородиновое, вишневое, ежевичное – все изготовления опять-таки Юлии Алексеевны). Словом, шло не чаепитие, а чаевный загул. Склонность почаевничать возникла у Валерьяна Вениаминовича в Средней Азии, укрепилась в Саратове. Она же – помимо сходства научных интересов и житейских взглядов – сблизила его с доцентом Любарским.

Сейчас они сидели друг напротив друга: Пец – в теннисной сетке, сквозь крупные ячейки которой на груди выбивались седые волосы, Варфоломей Дормидонтович – в пижамной куртке; блаженствовали. Хозяйка, наготовив им всего впрок, ушла в свою комнату читать. Пили, как подобает любителям, не из стаканов, а из пиал хорошей вместимости. Лица у обоих были розовые. Любарский был лет на десять моложе Пеца, но жизнь его тоже изрядно укатала, наградив и обширной лысиной, и обилием морщин – резких и преимущественно вертикальных – на удлиненном лице, и вставными зубами.

– Ну, Валерьян Вениаминович, дорогой, – размягченно говорил доцент, – сражен, пленен и очарован. Я и когда ехал, ожидал необычного, но действительность, как говорится, все превзошла: полный триумф идеи вашей. Просто блистательный триумф!

– Триумф-то триумф, – Пец поставил чашку под самовар, – да только идеи ли? А если б не Шар – как обернулось бы с идеей, с теорией? Вы же помните, как ее принимали?

– Ну как же, как же! – Варфоломей Дормидонтович осанисто выпрямил спину, изменил выражение лица, пророкотал авторитетным баском: – «Ваша теория, Валерьян Вениаминович, отстоит от нужд современной физики гораздо дальше, нежели общая теория относительности от нужд практической механики».

– Шокин Иван Иванович, – с удовольствием узнал Пец. – Как он там?

– Кланяться велел, кафедру вашу занимает… А это? – Любарский снова преобразился и заговорил манерно, высоким голосом: – «Ваш закон сохранения материи-действия, Валерьян Вениаминович, возможно, и фундаментален, но он куда более фундаментален, чем это необходимо естественным наукам…»

– Анна Пантелеевна с кафедры философии.

– Она нынче в Москве… Да что таить, Валерьян Вениаминович, я и сам тогда очень косвенно смотрел на вашу теорию. Особенно это электрическое поле смущало меня – от знаменателя. Ан и верно!

Астрофизик подвинул свою пиалу к самовару, наполнил кипятком, посмотрел на чайники: «Ахну-ка я теперь зелененького!» – долил заварки погуще.

– С вами чаевничать, Варфоломей Дормидонтович, – сказал Пец, сочиняя себе смесь цейлонского с грузинским, – сплошная радость сердца. Кто нынче так скажет: ахну-ка я чайку! Как говаривал незабвенный Паниковский: «Таких людей уже нет и скоро совсем не будет».

– Ну почему? – возразил доцент. – Сейчас в ходу и более энергичные глаголы. Например, дербалызнуть.

– Так то не про чай. Кстати, если желаете…

– Нет, что вы, кто же смешивает то и другое!

Некоторое время благодушествовали молча.

– По обычным меркам мне действительно надо быть глубоко довольным, – задумчиво сказал Пец. – Еще бы: в половине докладов и сообщений поминали если не теорию Пеца, то полевое соотношение Пеца, или его закон сохранения, или уравнения преобразования пространства-времени.

– Не в половине, почти во всех.

– Вот видите. Признание есть. А удовлетворенности нет. Не понимаем мы здесь, Варфоломей Дормидонтович, ужасно много. И главное, по мере освоения Шара, углубления в него башней, вертолетами, аэростатами – понимание наше не растет. Боюсь, что оно даже уменьшается – из-за того, что обжились в НПВ, утратили чувство новизны, чувство проблемы. Не по себе, знаете, от этого становится… Решаем мы «проблемы», как же: сооружение вон какое выгнали на полкилометра, ускоренные испытания на надежность и сроки службы проводим с большой выгодой, асфальтовые дорожки в зоне накатали, вахтеров поставили, инструкции по технике безопасности при работе в НПВ сочинили… да мало ли! И необходимые термины появились: «уровни», «коэффициенты неоднородности», «краевые искажения» – что хотите. Словом, освоились, можем что-то делать в Шаре – и возникает иллюзия понятности того, что просто стало привычным.

– Так нам кажется понятным земное тяготение, – кивнул доцент.

– Вот именно. И эта конференция… – Разгоряченный Валерьян Вениаминович отставил чашку. – Знаете, по-моему, основным итогом ее окажется то, что наше непонимание Шара, не уменьшившись, приобретет черты строгой науки.

– Ну уж!.. – поднял брови Любарский.

– Да-да. Даже многих наук… – Пец встал, подошел к рабочему столу, раскрыл папку с материалами конференции, нашел программу. Любарский тоже подошел с пиалой в руке. – Вот, пожалуйста: Тетросян, доктор наук из Еревана, «Обобщение основных принципов теормеханики на случай НПВ». Вот Зискинд и Будылев, наши архитекторы, «Методы расчета и проектирования статично напряженных конструкций в НПВ», вот Сидоров и Петровский, тоже наши: «Специфика конструирования механизмов, работающих в НПВ»… Это уже обобщения сопромата для неоднородного мира. Тут есть и обобщения электродинамики, теории излучений, даже квантовой механики…

– Я, кстати, тоже подумывал выступить с обобщением, – сказал Любарский. – «Обобщение астрофизических наблюдений на случай НПВ», чем не тема! Ведь все наблюдаемое мы сейчас интерпретируем для однородной Вселенной. На какие только ухищрения не пускаемся, чтобы втиснуть все в привычную однородность! Заметили «красное смещение» – это непременно эффект Допплера от удаления звезд и галактик. А у вас тут и красное, и фиолетовое – без всяких разбеганий и сближений. Знаем, что в ускорителях можно разгонять заряженные частицы, – и быстрые космические частицы объясняем циклотронным эффектом. За уши притягиваем… Нет, правда: куда более естественной станет картина мира, если предположить в ней области НПВ.

– Истинная картина мира какой была, такой и останется, – наставительно заметил Пец. – Наши представления приблизятся к ней… Видите, и вы с обобщением – как все.

– Так разве плохо, Валерьян Вениаминович? И отлично!

– Да где же отлично? Смотрите: раз наш опыт… только опыт, ползучую эмпирику! – перенимают во всех науках, то нам уже неудобно – нам, таким умным, – обнаруживать свое недоумение о многих фактах в Шаре. Вот и маскируем его туманными понятиями «феномен непрозрачности», «схождение гравитационных линий», «мерцания» (у этих даже подвиды есть: «вихревые», «штриховые», «вибрионные»). А что они и почему?.. – Валерьян Вениаминович развел руками.

Они вернулись к самовару. Любарский допил свою пиалу, перевернул на блюдце:

– Нет, вода здесь не та, не наша, не волжская. Та легкая – сколько ни пей, вся потом выйдет. А здесь… три чашки – и баста.

– Хлорируют сильно, перестраховочно, – отозвался хозяин. – Если несколько человек умрет от какой-нибудь заразы – скандал на весь Союз. А что хлорка отнимает у каждого горожанина пару лет жизни, это медикам все равно. За это их наука не ответственна.

– У них – как у всех, Валерьян Вениаминович.

– Да… Так что же вы не выступили со своим сообщением? Интересно и стоило.

– А по причине, которую вы и сами заметили: слишком прикладной, приземленный характер носила конференция. Будто и не из космоса залетел к нам Шар, будто его на заводе в Мытищах сделали… помните, как та газетка писала! – и надо эксплуатировать. Не в тон попало бы мое выступление.

– Ну, знаете, в тон не в тон! Эдак если ждать… Готовьте статью, дадим в сборник «Проблемы НПВ». Кстати, Варфоломей Дормидонтович, – Пец поглядел на гостя со значением, – многие делегаты интересовались условиями работы, перспективами, высказывали намерение перебраться к нам… А?

– Что? – не понял тот.

– Так ведь – займут все хорошие, интересные места.

Любарский наконец сообразил, рассмеялся со вкусом:

– О, Валерьян Вениаминович, да у вас, оказывается, хватка! Не просто переходи, мол, к нам работать – а затронули самое ретивое научного работника в современной гонке. Раньше вы так не могли… Астрофизик я, что мне у вас делать!

– Астро-, тепло-, электро- и тому подобное – лишь дополнения к слову «физик», которое означает, если помните, «исследующий природу вещей». Вы физик – и с ясным мышлением, широкими взглядами. Нам такие нужны. Искушать не буду, но подумайте.

Любарский поблагодарил за чай, вышел из-за стола. Валерьян Вениаминович на правах хозяина собрал чашки, блюдца, остатки снеди, чтобы, не тревожа жену (она, наверное, легла), отнести все на кухню. Когда он вернулся, Варфоломей Дормидонтович, наклонясь над его рабочим столом, рассматривал что-то в папке.

– Не совсем удачные снимки, но угадать можно, – сказал он Пецу. – Ну-ка… ага, это галактика из созвездия Рыб, хоть и немного смазанная. А это… – он взял другой снимок, повернулся к свету, – мм… скорее всего, М-81. Хотя у той нет такого бокового завитка… Странно!

– О чем вы? – не понял директор.

– Квалифицированный астроном обязан узнавать галактики – во всяком случае, ближние, – как старый морской волк корабли. А с этой у меня осечка, не могу опознать. Занятно: явно ближняя, снимок крупный, такие все наперечет. А эта? О, да у вас здесь их много! Я и не знал, что вы астрономией увлекаетесь, Валерьян Вениаминович.

Пеца будто по голове ударили. Он как стоял с двумя чайниками в руке, так и сел на стул, который перед этим занимал гость: челюсть его отвисла, заварка из чайника полилась на ковер. Там, немыслимо далеко, у рабочего стола, доцент Любарский рассматривал фотоснимки «мерцаний», сделанные Васюком для его доклада. Валерьян Вениаминович не смог их использовать: оказался великоват формат, в кассету эпидиаскопа снимки не пролезали. Он оставил их в папке.

После первых секунд оглушения все в голове Валерьяна Вениаминовича начало быстро, даже поспешно как-то, с лихорадочным пощелкиванием упорядочиваться и яснеть. «Вихревые „мерцания“ – это галактики в ядре Шара. А штриховые и вибрионные… – назвали же! – отдельные звезды, оказывающиеся близко к нам. Время „мерцаний“ – это время существования там звезд и галактик, миллиарды и десятки миллиардов лет. Соответственно и – (щелк, щелк!) – глубины Шара простираются не на тысячи, даже не на десятки тысяч физических километров – там сотни тысяч килопарсек! Размеры побольше Метагалактики… И до самых глубин непрерывно убывает квант действия в переходном слое – до немыслимо малых величин, иначе не вместилось бы там все ни в пространстве, ни во времени. Поэтому так и быстры „мерцания“ – галактики-события и звезды-события. Поэтому же – (щелк, щелк!) – и феномен непрозрачности Шара, его ядра: попробуй просвети прожектором Вселенную, просмотри ее насквозь в телескоп, прощупай локатором… попробуй, пролети сквозь нее снежинка или дождевая капля! И пучкообразное схождение гравитации от той же причины. Очень просто: поле тяготения распределено равномерно вокруг Земли – чем больше участок пространства, тем больше в него попадает силовых линий. А из-за неоднородности выходит, что в Шаре даже на высоте нескольких километров пространства больше, чем в иных местах над целым краем, даже над материком. Вот он и втягивает силовые линии, собирает их, будто колосья в сноп. Но… боже мой!»

Валерьян Вениаминович поставил чайники на пол, провел ладонью по лицу. Не было никакой радости в том, что он понял. Напротив, было жутко, брала оторопь. И еще чувствовал он себя бесконечно униженным, просто уничтоженным. Природа нашлепала его и поставила носом в угол… И он еще сетовал на сотрудников, что они-де мало думают над общими проблемами Шара, мельчат – а сам!.. Лучше вовсе не думать, чем думать так: составил в уме уютный, кабинетный образ Шара – в самый раз для подтверждения теории и умеренных практических дел. Когда установили, что до центра не менее сотен километров, отнесся скептически: что-то больно много намерили! А как он позавчера засомневался в сообщении Корнева: уж прямо и тысячи километров!.. А сотни тысяч килопарсеков – не желательно? Ускорения времени в тысячи, в десятки тысяч раз тоже представлялись ему чрезмерными, их ведь практически использовать нельзя.

А ускорения, при которых звезды-солнца, рождаясь и живя там, мелькают метеорами, а галактики взметываются и рассыпаются ракетами-шутихами, – не желательны?.. Микросекунды и века, микроны и килопарсеки, 10^38 и 10–38 – что природе эти интервалы и числа, меры нашей конечности!

– А вот это я и вовсе не понимаю, – не унимался Любарский. – На полях пометки: «Телеск. Максут., выдержка 0,2 сек.». Что за чепуха! Во-первых, такие снимки можно получить только на телескопах-рефлекторах с диаметром зеркал от пяти метров и более. Во-вторых, экспозиция должна быть не две десятых секунды, а несколько часов. Обычно держат всю ночь, поворачивая телескоп за небосводом… А эти черточки, которые можно истолковать лишь как собственные движения звезд в галактике, – такое и вовсе возможно заметить только за десятки лет наблюдений!.. Валерьян Вениаминович, не томите мою астрофизическую душу, объясните, что это: имитация, мистификация?..

– Не имитация и не мистификация, – сказал Пец глухим голосом. – Это «мерцания». Сняты действительно через телескоп Максутова.

– Вот это да!.. – пролепетал доцент, поднял глаза на хозяина, лицо у того было страшное. Тоже сел, держа снимки в руке.

Минуту оба сидели в оцепенении. Валерьян Вениаминович вспомнил, как вчера с Васюком-Басистовым и Терещенко поднимался в аэростатной кабине к ядру. Поднимался, прямо сказать, как директор, чтобы ознакомиться с новым участком исследований, принять новый объект. Он и до этого разок наблюдал «мерцания» – с крыши, в бинокль. В кабине, когда баллоны подняли ее на полтора километра, он несколько раз приложился к окуляру телескопа, отлаженного на автоматическую наводку и слежение… Но и тогда его куда больше занимало не сомнительное сверкание в облаке тьмы над головой, а то, как ловко организовали дело механики и инженеры – за мелькнувшим с метеорной скоростью светлячком-«вибрионом» можно было проследить в телескоп! Дал Васюку задание на снимки – и вниз, к делам.

«Все было перед глазами – только не трусь мыслью, держись на уровне своих же идей! Плохо, когда человек не умеет держаться в жизни на уровне своих сильных идей, лучше ему и не выдвигать такие… „Ум мой был далеко, и я не видел, ум мой был далеко, и я не слышал“, – вспомнил Пец древнеиндийское изречение, покачал головой. – Не так: ум мой был мелок – и я не видел».

Валерьян Вениаминович поднялся, раскрыл одежный шкаф, достал рубашку.

– Так. Вы, Варфоломей Дормидонтович, располагайтесь в гостиной, там Юля вам постелила, отдыхайте. А я поеду, погляжу все это в натуре. – И взялся за телефон, вызвать машину.

– То есть как?! – Доцент тоже встал – красный, растерянный, гневный. – А я… а меня? Да я вас… да я вам завтра яду в чай подсыплю!

И вид у него был такой, что действительно – подсыплет.

IV

Табло Вселенной:

Цикл текущий: 765032095,798065043267525

8 апреля, 23 час 14 мин Земли

Место в пределах различимости: Галактика Млечный Путь,

Солнечная система

Точка за пределом различимости: планета Земля, город Катагань

Мыслевремя первичное: момент постижения

Так в ночь с восьмого на девятое апреля времени Земли завершился первый этап в исследовании Шара, этап, в котором они нашли то, чего не искали.

…И текла эта знаменательная ночь над Катаганью рекой тьмы и прохлады, рекою без берегов. Серыми мышками шмыгали по улицам автомобили и последние троллейбусы. Люди спали в домах, люди видели сны, всхрапывали или стонали от страсти, люди шли на ночную смену, люди гуляли в обнимку по весенним бульварам, разговаривали, целовались. Типографские машины с пулеметной скоростью перерабатывали рулоны бумаги в кипы завтрашних газет, в пекарнях автоматы быстро выпекали и укладывали в лотки хлеб наш насущный, а также насущные булочки, кренделя и пирожные.

Отсветил ежевечерний накал верхних уровней («наконечника») башни, запасших дневное тепло, – башни, бетонного дерева, выросшего в Шар и распространившего по земле корни-коммуникации. И мчались по ним – по шоссе, по рельсовым, воздушным и водным путям – материалы и приборы, метизы и механизмы, деловые бумаги и продукты… все то, посредством чего рутинная жизнь – озабоченная, уверенная, целеустремленная – накладывает лапу на неизведанное-необычное, подчиняет его своим нуждам.

А по сторонам от путей и городов лежали степь и горы, река Катагань вместе с другими потоками впадала в море, оно сливалось с океаном. И над всем этим: над городами, реками, степями, горными хребтами, над материками и океанами, укрытыми тонким одеялом атмосферы с пушинками облаков, над ночной и дневной частями планеты, разделенными закатно-восходным обручем терминатора, – плескалась мирами Вселенная! Ходуном ходили туманности, взбухала и взвихривалась галактиками темная мощь пространства, сгущались в них и начинали ярко пульсировать звезды.

– Где, в Шаре?

И в Шаре тоже.

Книга вторая

Не для слабых духом

…Я видел, что происходят факты, доказывающие существование враждебных, для человеческой жизни гибельных обстоятельств, и эти гибельные силы сокрушают избранных, возвышенных людей. Я решил не сдаваться, потому что чувствовал в себе нечто такое, чего не могло быть во внешних силах природы и в нашей судьбе, – я чувствовал свою особенность человека.

Андрей Платонов. В прекрасном и яростном мире

Часть III

В прекрасном и яростном мире

Глава 14

Наблюдения издали и поспешно

От нуля до бесконечности

Мы проходим все по вечности.

С бесконечности и до нуля

Мы проходим ею, тру-ля-ля!

Фольклор доведического периода

I

193-й день Шара

N = N0 + 332008140

День текущий: 11,5671702 апреля,

или 12 апреля, 13 час 36 мин 43 сек 50 соток

На уровне К24: 12 + 13 апреля, 14 час 41 мин

На уровне К150: 12 + 85 апреля, 1 час 48 мин

Вторая строка появилась на всех табло и ЧЛВ с экранами после 8 апреля – по распоряжению Пеца. Без расшифровки – тоже по его воле и с молчаливого согласия других ведущих исследователей. Кто знает, пусть знает, а прочих смущать ни к чему.

Знать же следовало, что N – число шторм-циклов миропроявления в МВ.

От самого начала своего оно, разумеется, неизвестно; эта неведомая составляющая выделена как N0. Ясно, что это было громадное число, намного больше записанного цифрами количества шторм-циклов от таращанского контакта, от 10 часов 40 минут памятного 2 октября прошлого года, когда Шар завис над городом и начал опускаться. Это число подсчитали, беря по 5 соток в среднем на каждый цикл; конечно, оно было неточным. Но куда важнее – психологически и познавательно – было то, что оно росло: на двадцать шторм-циклов каждую земную секунду.

Для не знавших о динамично живущей Вселенной в Шаре, не видевших это – такое действительно было не в подъем уму.

(Даже для знакомых с фактами астрофизики. Ведь в них только-только осознался процесс расширения Вселенной как единственный акт, в котором она то ли разлетится вовсе, то ли потом в гравитационном коллапсе сожмется в точку. А здесь, над головами, такое расширение было лишь стадией в каждой из множества пульсаций, творящих миры. Только индусы в своей утратившей научную четкость космогонии знали это.)

Дробные числа дней украсили табло по настоянию Любарского. Этому предшествовал разговор его с Пецем; официальный, не за чаем, в кабинете директора – двух должностных лиц и ученых.

– Валерьян Вениаминоич, если вводить в табло времен – пусть неявно – присутствие Вселенных, так не одной МВ, а обеих. Нашей тоже.

– Это как? – не понял тот.

– Очень просто, указывать время по-настоящему. По-вселенски.

– А разве мы не так указываем?

– Конечно нет. Минуты какие-то, часы, секунды… месяцы вот тоже. Все это провинциально, местечково – если не сказать, пещерно. Год есть оборот Земли вокруг Солнца, строгая величина. Сутки – оборот Земли в своем вращении, тоже строгая величина. Это подлинные часы, других не нужно. Они ведут вселенский счет.

– Так-то оно так, да больно это крупно…

– Ничего не крупно, существуют дроби. Есть компьютеры и микрокалькуляторы… в ваших и моих ЧЛВ, между прочим, они есть.

– Так ведь и они считают в часах-минутах-секундах.

– Ах, ну потому и считают, что традиция тысячелетняя. И месяц июль от Юлия Цезаря, и август от Октавиана Августа, и двенадцатеричный счет от тех времен… Ну, представьте, что мы – нынешние, вооруженные точным астрономическим знанием, приборами электронного счета, – перебрались на другую планету типа Земли, обживаем ее. Нужно нам Новый год отмечать со сдвигом на девять суток после реального новогодия, зимнего солнцеворота? А если по православному, так еще на две недели позже. Конечно нет. Все это реликты недостаточного знания. Нужны ли нам «часы», – Варфоломей Дормидонтович интонацией, как кавычками, пометил это слово, – которых в сутках почему-то двадцать четыре, а не десять и не сто; «минуты», которых в часе опять-таки не сто, а шестьдесят… «секунды» те же?.. В иных мерах такого безобразия не осталось. В метре тысяча миллиметров, в тонне тысяча килограммов… и так всюду. И здесь пора от этого отходить – тем более что вручную пересчитывать не надо, электроника все сделает.

– Но как? – не улавливал Пец.

– Да очень просто: вселенская единица времени – год. Оборот по орбите, и все. Любые конкретные моменты и интервалы – десятичные дроби от него. Если до нынешних секунд, то с точностью до десятимиллионных. До соток – до миллиардных. Го́да как единицы достаточно для счета. Но можно привлечь и сутки, они астрофизически реальны. Тогда любое время дня и ночи – десятичная дробь от них.

– Не воспримут… – поморщился Валерьян Вениаминович.

– Конечно, сразу не воспримут. А разве то, что над нами, – Любарский мотнул головой вверх, – воспримут? Я и сам-то еще с трудом… Но нужно привыкать. Мы живем во Вселенной… а теперь здесь, пожалуй, что и в двух сразу.

– Так! – Пец с НПВ-быстротой принял решение. – Год как единица слишком круто, Варфоломей Дормидонтович, люди живут по дням. Это мы отменим не только римский счет, но и «вчера», «завтра», «намедни»… помните, у Пушкина: «Порой дождливою намедни я заглянул на скотный двор…»

– «Анадысь» еще есть… – поддал Любарский.

– И «анадысь» тоже жалко до слез. Мы ж еще не совсем компьютеры. Но дни с дробью я приемлю. Будем указывать их перед обычным счетом, чтоб привычная дурость его была заметней. И в цифровые часы включим; там достаточно четырех знаков за запятой.

Так стали внедрять в умы дробное вселенское время по Любарскому: дни с десятичными долями. Ненавязчиво, как и строку с N; знающий да поймет, незнающий пусть смотрит обычное время. Обычность-то его, особенно умноженного на К, тоже вызывала оторопь.

Привыкать ко вселенскому мышлению было необходимо.

II

Небо было с овчинку, даже с кулачок – звездное небо в Шаре. По мере подъема оно разрасталось, оттесняло в стороны тьму – или это сами наблюдатели съеживались в высотах НПВ? – но все равно оставалось обозримым для взгляда. Как облако. Только «мерцания» там накалялись все ярче.

Кабина подрагивала на неровно вытравливаемых канатах. Внизу они раскручивались с барабанов лебедок с бешеной скоростью, но здесь ее съедало ускорение времени; последнюю сотню метров они едва ползли. Только на приборном щите в окошечке цифрового индикатора выскакивали все более впечатляющие числа: сто тысяч, пятьсот тысяч, восемьсот тысяч… Затем пошли со степенями: 10^6, 3 × 10^6… На предельной высоте время текло в одиннадцать миллионов раз быстрее. За микросекунду Земли здесь можно было произнести речь.

Речей пока не произносили. Корнев сидел в правом пилотном кресле возле пульта управления, Любарский – в центре, в жестко связанной с телескопом люльке. Валерьян Вениаминович полулежал в левом кресле напротив экранов. Они не впервые поднимались к ядру Шара с той памятной ночи на 9 апреля – как втроем, так и в иных сочетаниях: Корнев – Любарский – Буров и Васюк-Басистов, Любарский – Буров – Мендельзон, Пец – Любарский – Люся Малюта… Варфоломей Дормидонтович был теперь не заезжий астрофизик, а руководитель лаборатории исследований MB; она, потеснив гостиницу-профилакторий и иные службы, развернула работы наверху, в самом «наконечнике». Все сотрудники новой лаборатории избегали расшифровывать предмет своих исследований – видимо, чтобы не пугать других и себя. MB и MB.

Другие исследуют полупроводники или рентгеновские спектры, а они вот MB – Меняющуюся Вселенную.

…В эти дни с Валерьяном Вениаминовичем иногда случались приступы отрешенности. Слушал ли он сетования Альтера Абрамовича по проблемам снабжения, доклад ли Бугаева о грузопотоке или еще чей-то о чем-то – и вдруг переставал воспринимать, видел только лицо с шевелящимися губами. Накатывало: «А там сейчас рождаются и умирают галактики, вспыхивают и на лету гаснут звезды!..» И подъезжая утром к своему НИИ, он новыми глазами смотрел на Шар, на купол экранной сети над ним: это Вселенная разбила шатер подле Катагани, Меняющаяся Вселенная!

III

Когда на следующее утро после их рискованного подъема к ядру (по ночному времени не нашли никого, кто бы подстраховал их на крыше у лебедок) Пец на НТС в новом зале координатора сообщил о своих с Варфоломеем Дормидонтовичем выводах о природе «мерцаний» (постеснявшись назвать открытием то, что месяцы маячило перед глазами), а равно и о вытекающих отсюда новых представлениях о размерах и структуре Шара, – что-то пошатнулось в умах всех, дрогнуло. Мышиной возней на задворках Вселенной показалась всем их хлопотная ответственная деятельность. Минуты две командиры башни молчали.

– А что? – молвил Толюня с еще более удлинившимся от восторженного удивления лицом. – К тому шло!

Корнев хлопнул ладонями по бортам кожаного кресла, звучно, со вкусом рассмеялся.

Все посмотрели на него.

– А мы-то, Анатолий Андреич, мы-то – прожекторами туда светили! Это чтобы звезды получше разглядеть, а!

– Лазерами собирались, – добавил тот.

– Ну, Борис Борисыч, поздравляю, – столь же весело обратился главный инженер к Мендельзону, дымившему первой в этот день сигарой, – вы оказались на сто процентов правы. Да что – на миллион процентов! Там не одно тело, там их навалом: и звезд, и планет, и чего хотите. Не вижу энтузиазма на вашем лице!

Бор Борыч и не испытывал энтузиазма. Даже напротив, его лицо как-то сразу одрябло; оно если и напоминало сейчас черчиллевское, то никак не времен Антанты, а скорее – окончания Второй мировой войны, когда сэр Уинстон проиграл на выборах. Какие поздравления, какой энтузиазм – дураку понятно, что концепция «массивного тела» в ядре (под которую была подогнана работа отдела, опубликованы статьи, прочтен доклад на конференции) лопнула мыльным пузырем.

– Мм… – Мендельзон вынул сигару изо рта. – По-моему, все это пока еще… очень предположительно.

– Но до сих пор мы такого и не предполагали, – ошеломленно сказал Зискинд, почему-то взглянув вверх. – Н-да!..

– А кстати, Александр Иванович, лазер-то, – перегнулся через стол к Корневу Приятель, – уже оплачен и отгружен из Сормова. Восемнадцать тысяч четыреста, чтоб вы мне все так были здоровеньки!

– Ничего, – откликнулся тот, – найдем применение.

И – съехало. Опало. Снова вспомнили о том, что еще не отгружено, не оплачено, не сделано… вернулись к текучке, на круги своя. Минута шока миновала. Подернулись дымкой нереальности неизмеримые дали в Шаре, где плескался и блистал мирами океан материи-действия. Первостепенной снова стала реальность связей, неотложная Реальность Здесь и Сейчас.

…Но все-таки всколыхнуло. Вечный оппозиционер Мендельзон поднялся с Васюком к ядру, поглядел в телескоп на «мерцания», потом явился к Пецу:

– Как хотите, Валерьян Вениаминович, но я в эти, с позволения сказать, галактики не верю.

– А в учебниковые, из каталога Мессье – верите?

– В те верю.

– Вы их видели? Не фотографии с ретушью, а в натуре – в телескоп.

– Мм… не приходилось.

– Я видел. И поверьте, трудно согласиться, что эти отражаемые рефлекторами вихревые светлячки, а то и клочки светящейся ваты… поменьше, знаете, тех, что на спичку накручиваем в ухе почистить, – такие же, как и наше небо, скопления из многих миллиардов звезд.

– Допускаю. Но они – в большом небе. Во Вселенной. А здесь… как-то это выглядит игрушечно.

– Борис Борисович, а картину искажения гравитации, исходя из предположения, что в Шаре тысячи мегапарсек, вы рассчитали?

– Мм… еще нет.

– Так что же вы: «верю, не верю, игрушечно»! – рассердился директор. – У нас не Божий храм. Извольте посчитать – если сойдется, то и спору конец.

Мендельзон удалился походкой сконфуженного бегемота. Он задал работу отделу.

Три дня его сотрудники толклись в зоне с маятниковыми гравиметрами, уточняли картину искажений, мешали. Потом ринулись в выси – рассчитывать, строить графики. Как раз сегодня утром Бор Борыч принес Пецу отчет, положил на стол, молвил, пыхнув сигарой: «Вопрос остается открытым, Валерьян Вениаминович», – и удалился с тяжеловесной торжественностью.

Пец прочел – и не мог не умилиться. Нет, отчет был безукоризнен, содержал убедительные формулы и таблицы, пояснительные тексты и многомерные, сложенные гармошкой диаграммы. Но – над всем этим возвышалась фигура толстяка с сигарой и обрюзгшим лицом, которая молчаливо извещала: вот если бы я, Б. Б. Мендельзон, разделял идею, что в Шаре – галактики, то подкрепил бы ее данной проверкой, а поелику не разделяю – не обессудьте, Мендельзон применил для проверки метод последовательных приближений. Сначала он принял, что физический диаметр Шара составляет десять миллионов километров; реальные искажения поля тяготения оказались при этом на треть сильнее расчетных. Он увеличил предполагаемый поперечник до ста миллионов километров: расчет дал картину, лишь на три процента уступающую реальной. Он повысил диаметр Шара еще на порядок – и теория совпала с измерениями в пределах допустимой погрешности приборов. Все более крупные поперечники, вплоть до мегапарсек, укладывались в ту же погрешность. Вопрос оставался открытым, потому что искажения определялись переходным слоем, а не глубинами Шара.

IV

N = N0 + 332008140

День текущий: 11,5671703 апреля,

или 12 апреля, 13 час 36 мин 43,51 сек

Сменилась «сотка» – это показали табло времен на всех этажах и во всех помещениях, от проходной до крыши; в кабине этого счета не было. Понимали только, что время внизу замерло; продолжался тот же цикл миропроявления.

– Все-таки Меняющаяся Вселенная название не из самых удачных, – сказал Пец.

– Это мы впопыхах. Разве наша обычная Вселенная не меняется? Только что темп не тот.

– Ну… давайте: Быстро Меняющаяся Вселенная, – предложил Корнев.

– БМВ. Марка немецких мотоциклов, – поморщился Валерьян Вениаминович.

– Событийная Вселенная, – подал голос Любарский, – СВ!

– Ага, это уже ближе! – поднял палец директор.

– Ха! Спальный вагон… Мерцающая Вселенная, – сказал Александр Иванович.

– Тогда и название менять не надо: MB и MB.

Все трое негромко рассмеялись.

N = N0 + 332008140

День текущий: 11,5671705 апреля,

или 12 апреля, 13 час 36 мин 43,53 сек

Тот же цикл, но другая стадия его.

Кабина замерла на предельной высоте. Корнев выключил ненужные приборы, их подсветки и индикаторы погасли, установилась полная темнота. И в ней они увидели, как «мерцания» над прозрачной крышей кабины расплываются, образуют в ядре сплошной колышущийся блеклый комок – и как он тускнеет, растворяется в ночи.

– Та-ак, – с досадой молвил Корнев, – прибыли к самой паузе.

…Это было первое, что установили, – существование неких вселенских циклов. Пец, поклонник древнеиндийской философии, отождествил их с «кальпами», циклами миропроявления, днями и ночами первичного вселенского существа Брахмо (он же Брама и Брахман). При взгляде с крыши эти циклы следовали десять-двенадцать раз в минуту – когда чаще, когда пореже. При этом яркие выразительные «мерцания» составляли малую долю цикла. В черных глубинах ядра (как правило, всякий раз на новом месте) зарождалось округлое голубоватое сияние; оно расширялось, охватывало изрядную часть ядра и одновременно накалялось; равномерный накал вдруг свертывался в ослепительные «вихринки», «штрихи» и «вибрионы» – в галактики и звезды.

Затем, посуществовав, все рассасывалось и исчезало во мраке паузы. На высоте, куда они забрались, она могла тянуться сотни часов.

– Придется пятиться, здесь не пересидим. Не отработано это у вас, – с неудовольствием заметил Валерьян Вениаминович.

– Есть, капитан! Виноват, капитан! Исправим, капитан! – по-боцмански рявкал Корнев, нажимая кнопки и щелкая тумблерами.

V

Александр Иванович, как ни странно, не ввязывался в дискуссии о природе «мерцаний». Во-первых, он давно раскусил Мендельзона – что для того выставление поперек всему своего мнения было способом самоутверждения, а в какой мере это способствовало истине и делу. Бор Борыча не волновало. Во-вторых, для самого Корнева вопрос не был открытым: с первых слов Пеца на совещании он уверился, что в Шаре именно галактики и звезды, что там живет и дышит Вселенная – вечность-бесконечность!

Тогда он комментировал новость весело, со смехом. Но это был, что называется, видимый миру смех сквозь незримые ему слезы. В душе было холодное кипение. Не он, создавший аэростатную кабину и первым поднявшийся в ней к ядру, пришел к потрясающей расшифровке «мерцаний», даже не Толюня, не другие питомцы, а случайный астрофизик в компании с Пецем. Опять унавозил почву для других!

«Занесся, самообольстился, почил на лаврах! – думал Александр Иванович, бледнея от гнева на себя. – Я, мол, такой-сякой значительный, кабинет имею, персональную машину, орден, секретарей… Значит, умный и все постиг. Куда к черту! Вот и получил. И перед глазами ведь было! Телескоп в кабине установил – чтобы экранную сеть за Шаром разглядеть. Не Вселенную, а проволочки за ней, мелкач распро… – Думать так было чуть ли не физически больно, но он истязал себя дальше. – А ведь сам себе внушал – на пути из Овечьего после той грозы: насчет безграничной смелости мысли, которой только и можно познать и покорить Шар… помнишь, гнида, помнишь?! И выходит, не хватило ни смелости, ни мысли, ни воображения. Ух ты!..»

Словом, ушибла и его Меняющаяся Вселенная, она же Событийная и Мерцающая. С того дня серыми стали для Александра Ивановича еще недавно заполнявшие его душу проблемы башни, в ядро Шара уносились его мысли и мечтания.

– Слушайте, – говорил он и на НТС, и Пецу или другим руководителям, и в лаборатории MB (которая чем далее, тем больше становилась думающим клубом, куда каждый приносил суждения и идеи), – слушайте, но ведь Шар со всеми своими тысячами физических мегапарсеков внутри – все-таки шар. Компактное пространственное образование поперечником четыреста пятьдесят метров. Мы его уловили проволочными сетями, приволокли сюда, привязали канатами к трубам. Можем, если пожелаем, отвязать, таскать – как детки разноцветные надувные шарики на Первомай… Со всеми вселенными, что в нем, понимаете?

– Так уж и можем, – возражал Зискинд или кто-то из архитекторов, – а башня?

– А что башня? Аккуратно поднять Шар вверх – она и не шелохнется. Останется стоять дура дурой. Она принадлежит Земле. А галактика в ядре принадлежит Шару. А он принадлежит нам!

– Ты куда гнешь, скажи прямо? – не выдерживал Васюк-Басистов или кто-то еще.

– А туда и гну, Толюнчик, – (или Буров, Бармалеич, т. п.), – что раз мы по-настоящему открыли Шар, надо по-настоящему его и осваивать. Ускоренное строительство, всякие испытания и проекты в НПВ – семечки, пройденный этап. Этим мы доказали, что в неоднородном пространстве-времени работать и жить можно… в чем, кстати, никто особенно и не сомневался. Теперь надо внедряться в Шар!

– Как? – вопрошали. – Запускать в него спутники? Космонавтов?

– Здесь картина тяготения неблагоприятная для запусков, – замечал Мендельзон или кто-то из его отдела. – Запустить, собственно, не штука, только обратно не вернется.

– О чем вы говорите, товарищи? – тревожно озирал всех Альтер Абрамович. – Надо доставать космодромное оборудование? Пусковые ракеты? Космические корабли «Союз» и орбитальные станции «Салют»? Вы это всерьез?..

– Действительно, о чем вы говорите! – широко раскидывал руки Корнев. – Видите, какое у вас ординарное мышление: в самый обрез для однородного пространства – да и то на рядовых должностях. Ракеты, спутники!.. У нас должен быть свой путь к звездам – к нашим звездам!

– Какой?! – вопрошали.

– Ну вот. пожалуйста! – Теперь Александр Иванович вскидывал руки и воздевал очи горе. – Да если бы я знал, то зачем тратил бы время на неинтересные разговоры с неинтересными людьми, домогался бы от вас проблесков мысли!.. Надо думать, искать и найти этот путь! А для этого и мне, и вам, и даже Валерьяну Вениаминовичу, который вот сидит молча, но, я уверен, глубоко взволнован своим вторым открытием Шара, – всем необходимо перестроить свое мышление. В том именно плане перестроить, что Шар – и чепуховина размером в полкилометра вместе с сетями и башней, и необъятный мир чередующихся во времени вселенных. Должно что-то открыться, должно, я чувствую!

Даже на деловитых НТС после пламенных речей главного все затихали. Но – шли сообщения с уровней, звонки извне, на экранах разворачивались ситуации, требующие вмешательства и решений, – башня брала свое, жизнь брала свое.

Думали, делали… Отличился главприборист Буров, тот нерадивый в обеспечении НПВ специальной аппаратурой завлаб – молодой, толстощекий и скуластый. Его романтическую душу не могли увлечь поделки ради экономии бетона, погонных метров сварочного шва или его оптимизации, блошиных скачков вертолетов около башни. И только когда добрались до звезд, когда он сам поднялся в кабине и узрел голубые вселенские штормы, вихри и звездные вибрионы – душа его пробудилась, проблема видения в неоднородной вселенной встала перед ним в полный рост.

– Потрясно, фартово и лажа, – заявил он на современном языке, вернувшись на крышу. – Только это, ребята, все бодяга. Вы видите не то. Видеть – вообще проблема из проблем. Даже обычный мир мы не столько видим, сколько подсматриваем его в спектральную щелочку для волн от ноля целых четырех десятых до ноля целых восьми десятых микрона. А здесь у вас и в эту щелочку попадает, вы меня извините, туфта – радиосигналы. Ваши штрихи и вихрики – радиозвезды и радиогалактики. Не спорю, внутри их могут быть вещественные звезды и туманности, но их надо уметь обнаружить. Пока что их свет смещен в диапазон жесткого ультрафиолета. Не надо рыдать – я с вами, я за вас, я вам помогу.

И помог, построил электронно-оптический преобразователь: спектральная щель расширилась, смотреть через нее в Меняющуюся Вселенную стало интересней. На этом деятельный приборист не остановился, толкнул девиз: «Свет мало видеть – свет надо еще и слышать!» – и сочинил акустический комбайн, который превращал электромагнитные волны из MB в звуки разной силы и тона. В этот подъем Корнев намеревался его опробовать.

Но все равно – все это было не то, не то, не то…

VI

Кабина опустилась до уровня 15 000. Переждали вселенскую паузу (ночь Брахмо в терминологии древних индусов) – шесть минут по времени кабины, четыре секунды крыши, сотые доли секунды Земли, несчитаные миллиарды лет в MB. Когда в ядре снова голубовато замельтешило, тронулись помалу вверх.

«Мерцания» множились, крупнели, приобретали выразительность и накал.

Впечатление было такое, что не только кабину с наблюдателями несет к ним, но и сами первичные комковатые туманности, мощное движение объема ядра, вселенский выдох полной грудью, раздувает во все стороны, выносит сюда и закручивает в вихри разных размеров и вида, а их друг около друга.

(В какой-то статье я писал: «Как в сатире главный герой смех, так в фантастике – мысль». Не отрекаясь от этого, вынужден для данного романа внести поправку: здесь (и во всем сериале) главный герой – время. Мысль же маленько попятим; пусть она – главная героиня. Мысль выраженная. Время тоже мысль Вселенной, но не выраженная, ибо глубже всех слов. Оно мысль чувствуемая, воплощенная в дела, звезды и галактики.)

И было что-то первично мудрое в том, что пустяковое время в пустяковых местах ниже кабины и Меняющейся Вселенной почти остановилось, а здесь пёрло, неслось, низвергалось вселенским потоком бытия. Здесь жил мир, а там… так, не о чем говорить.

Здесь шла жизнь мира, и они были причастны к ней.

N = N0 + 332008141 шторм-цикл МВ

День текущий: 11,5671707 апреля,

или 12 апреля, 13 час 36 мин 43,54 сек

– Поток и турбуленция в нем – вот что это такое, – молвил внезапно Любарский. – Галактические и звездные вихри – будто водоворотики на реке в половодье.

Варфоломей Дормидонтович еще не знал, что высказал догадку, которая определит образное понимание космических (не только в Шаре) процессов, – догадку, которую они будут плодотворно развивать. Так, сказалось. Он произнес, другие запомнили, никто не отозвался: лица троих, освещенные светом рождающейся в Шаре Вселенной, были обращены вверх.

…«Не образумлюсь, виноват!» – эти слова Чацкого постоянно вертелись в уме доцента. Человек приехал на конференцию – не выступать даже, послушать других. Зашел почаевничать к давнему знакомцу. Увидел фотоснимки – и жизнь его переменилась. А жизнь была установившаяся, добротная, да и сам человек был не из тех двуногих бобиков, которые стремглав мчат на первый свист фортуны. Даже в лекциях Варфоломей Дормидонтович всегда держался основательного, несколько консервативного тона, излагал студентам устоявшиеся теории и хорошо проверенные факты астрофизики, а к модным новинкам типа квазаров-пульсаров, гравитационных коллапсов и «черных дыр» относился сдержанно.

И вот – все полетело кувырком. Его и здесь именовали доцентом (Корнев – так вообще как угодно, только не по имени-отчеству. «Жизнь коротка, – объяснил он, – ее надо экономить. Хватит с меня Валерьяна Вениаминовича и Вениамина Валерьяновича!») – а таковым он, вероятно, уже не был. Среди семестра отказаться от чтения курса на трех потоках, бросить университет – и не по-хорошему, с выдумыванием уважительных причин, а прямо: телеграмма ректору об уходе – такие вещи даром не проходят. На его имя в НИИ НПВ прибыл пакет с увещевательным письмом декана и копией направленного в ВАК ходатайства Ученого совета СГУ о лишении к. ф.-м. В. Д. Любарского ученого звания доцента.

И жене в телефонном разговоре ничего не смог растолковать. Здесь приютился у Пеца («Ради бога, Варфоломей Дормидонтович, хоть и надолго, Юлия Алексеевна тоже будет рада!»). Впрочем, время, проводимое им – как и Пецем, Корневым, другими сотрудниками, вне башни было настолько незначительным, что не имело большого значения, где и как его скоротать.

И в лаборатории было трудно. Работали на энтузиазме, себя не жалели – а добиться от человека, работающего на энтузиазме, чтобы он аккуратно или хоть разборчиво делал записи в журнале наблюдений, а в конце рабочего дня чехлил приборы и прибирал свое место, куда труднее, чем от работающего ради хлеба насущного. Да и характер был не командирский: когда после душевных колебаний делал замечание – в деликатной форме и неуверенным голосом, то ребятушки, закаленные общением с Корневым, чуяли слабину и заводили:

– Бармалеич-то наш – ух, грозен!

– Свире-е-еп! – подхватывал другой.

– Лю-у-ут! – включался третий. – У-уу!..

Так что у самого Любарского продольные морщины на лице неудержимо выгибались скобками: «Ну, ладно, ладно…»

Но все это было не важно – так, преджизнь. Самая жизнь для Варфоломея Дормидонтовича начиналась здесь, в кабине на предельной высоте. Именно благодаря проведенным в MB часам он пребывал все дни в не по возрасту восторженном, поэтическом состоянии духа. Потому что он видел.

…Человеческое познание развивается от малого к большому. В пространстве оно идет от знания своей местности к познанию материка, океанов вокруг, всей планеты; от нее – к познанию планетной системы, ближних звезд, галактики, множества других галактик и всей обозримой в телескопы части мира – Метагалактики. Во времени познание идет от эпизодов личной жизни к осмыслению человеческого существования в целом, к познанию жизни народов, возникновения, расцвета и исчезновения государств и цивилизаций; далее к представлению о геологических эрах в истории Земли, о возникновении жизни и, наконец, к представлению об образовании, существовании и возможном в будущем конце нашей планеты и других миров – до чего мы еще не дозрели. При этом если в пространстве мы наблюдаем – или, по крайней мере, можем наблюдать – любые крупные и далекие объекты, то во времени все интервалы событий, выходящие за рамки человеческой жизни (или, самое большее, исторической памяти человечества), существуют для нас чисто умозрительно. Большой мир для нас как бы застыл, колышется-меняется лишь в некоторых подробностях, вроде смены сезонов.

И теперь им открылся противоположный путь познания, от большого к малому. И начинался он с такого большого, что в нем даже галактики – и не мгновенные, видимые нами обычно пространственные образы их, а галактики-события во всей их богатой многомиллиарднолетней жизни – чиркают по пространству, как спички по коробку. Исследователи находились в самом начале, до подробностей предстояло долго добираться; однако для них сейчас стало различимым неразличимое, обозримым необозримое – мировой процесс в целом. И ясно стало, что именно в нем, в большом и едином, а не в мелких причинно-следственных цепочках с многими «потому что» и «так как», – заключена главная простая причина бытия всего, от миров до людей и до атомов. Настолько главная и настолько простая, что постигалась она более чувством ошеломляющего откровения, перехватом дыхания и мурашками по коже, нежели умом, в словах-понятиях.

Но и постигать MB только подсознанием, чувствами, ноздрей – без рационального мышления – Варфоломей Дормидонтович тоже не был согласен; без этого он не чувствовал бы себя человеком. «Обычно для нас объекты Вселенной, от астероидов и планет до галактик… – подступался он мыслью, – ну, вроде как для дикаря, нашедшего будильник, – его детали: шестеренки, зубчики, оси, пружинки. К чему они? Часы стоят – ничего не поймешь. Тряхнул – пошли. Время дикарь все равно определить не сумеет, но все-таки поймет, что перед ним цельный механизм. Так и мы. Впервые увидели, что Вселенная реально четырехмерна, время ее – поток материи, и главное в нем – не тела, а события. Всплески и круговерти времени…»

Однако и в рациональном выражении новые знания из MB оказывались настолько выше, значительней всего, что астрофизик Любарский знал прежде (да и еще преподавал это другим), что… короче, пренебрежением прошлой жизнью и нормальным устройством в нынешней Варфоломей Дормидонтович как бы отмежевывался от прежнего себя. Монахи в подобных случаях меняют имя; но в миру, из-за милиции и прописки, это не так просто.

VII

N = N0 + 332008141 шторм-цикл МВ

День текущий: 11,5671711 апреля,

или 12 апреля, 13 час 36 мин 43,58 сек

…они вернулись на предельную высоту.

Над головами, над кабиной набирал масштабы и накал новый объемный вселенский шторм: голубое клубление, волнение, вихрение.

Взгляд с трудом проникал за внешние его колыхания, они застили яркую область в глубине, откуда все и распространялось. Корнев включил буровский преобразователь. Экраны – вереницей слева направо – дали картины шторма в ближнем ультрафиолете, в дальнем, в мягких и средних рентгеновских лучах. Образы были скупее, но отчетливее, выделялось самое выразительное: огненно-переливающиеся вихревые воронки, искрящиеся эллиптические кольца с зыбкими сферами внутри, древовидно растекающиеся или, наоборот, стекающиеся – с турбулентным кипением внутри – многоцветно светящиеся потоки.

– Буров был прав, – сказал Любарский, – видимые глазу клубы и волны ничто, волнение почти пустого пространства, разреженного газа – чуть теплее абсолютного нуля. Вещественные скопления светят нам в жестком ультрафиолете, а то и в рентгене.

– Уже есть что-то? – спросил Пец. Астрофизик приложился к окуляру телескопа, повертел ручками поиска. Но нет, в рефлекторе все забивал голубой туман.

– Рано еще, Валерьян Вениаминович.

Корнев тем временем запустил свето-звуковой преобразователь Бурова. Из четырех динамиков, расположенных с расчетом на стереоэффект, на них сверху хлынула «музыка сфер»: плеск и рокот, перекатывающиеся над головами вместе с волнами яркости, неровное шипение, гулы, какие-то короткие трески… Теперь полностью, для глаз и ушей, бушевал в Меняющейся Вселенной творящий миры шторм.

Фаза «мерцаний» и в этом цикле близилась к максимуму выразительности: пространство очистилось от тумана, вихри и комковатые всплески разделились большими полями темноты; сами стали компактнее и ярче. Некоторые вихрики дыхание ядра вышвыривало к нижнему краю, сюда, к ним: они стремительно нарастали в размерах, в динамиках все покрывал звук, похожий на вой пикирующего самолета. Когда же в галактической круговерти возникали слепящие яркие игольчатые штрихи, то в динамиках от них слышались множественные «пи-у!.. пи-у!..» скрипичных тонов. Так звучали звезды.

И чем ближе подступал цикл миропроявления к своей выразительной кульминации, тем явственнее в динамиках хаотические шумы и рокот-грохот оттесняла – даже вытесняла – какая-то немыслимо сложная, для тысяч симфонических оркестров сразу, тонкая и прекрасная музыка.

Опять у Варфоломея Дормидонтовича немели щеки, гуляли по коже мурашки, а губы сами шептали:

– «…Моих ушей коснулся он – и их наполнил шум и звон. И внял я неба содроганье, и горний ангелов полет, и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье…» Вот оно – неба-то содроганье! Ай да Пушкин, ай сукин сын, молодец – еще в те времена проник!.. Потому что нет во Вселенной ни радиогалактик, ни звезд, ни планет – то есть наличествуют и они, но как детали, мелкие подробности. А главное – движения-действия единого. В нем гармония – и познание ее, когда удается прикоснуться. Чаще это дается поэтам и композиторам – но вот и я «внял неба содроганье». Хорошо!

VIII

Первым не выдержал Пец.

– Э, нет, – сказал он, – так работать нельзя. Александр Иванович, выключите, пожалуйста.

Корнев щелкнул тумблером преобразователя Бурова. Мир онемел – и будто несколько отдалился от кабины.

– Все это эффектно и впечатляет, – сухо продолжал директор, – но двигаться в эту сторону, полагаю, не стоит. И без «музыки сфер» обстановка располагает к самогипнозу и обалдению. Мы академические исследователи, давайте помнить об этом. Наука под ритмы и завывания не делается. Давайте выполнять намеченную программу наблюдений. Пункт первый – поиск объектов для съемки. Приступайте, пожалуйста.

У Любарского нашлось бы что возразить Пецу в защиту эмоций, познания мира посредством их – поэтического, художественного, музыкального. Да и Корневу не понравилось распоряжение директора. Но было не до споров: обстановка близка к боевой, Пец – командир.

– Есть, капитан! – выразил свое отношение Александр Иванович, включил систему слежения.

Варфоломей же Дормидонтович и вовсе без слов влип в окуляр телескопа: теперь он был глаз высшей квалификации. Работа пошла. Главный инженер по экранам рентгеновского диапазона обнаруживал перспективные «мерцания», подгонял к ним перекрестие искателя; моторчики привода, завывая на повышенных оборотах, поворачивали белый ствол телескопа с пришпиленным к нему астрофизиком, пока тот не произносил: «Нет, не то. Далеко, неразборчиво. Ищите еще!» Кабину слегка покачивало. Корнев нашаривал в ядре новое ближнее «мерцание».

– Вас не укачало, доцент? – сердито спросил он минут через двадцать.

N = N0 + 332008141

День текущий: 11,5671712 апреля,

или 12 апреля, 13 час 36 мин 43,59 сек

Любарский сказал сдавленным голосом: «Ага, есть. Вроде годится. Веду!»

Александр Иванович запустил видеокамеру.

Эту запись потом просматривали много раз – краткую, на девятьсот кадров, историю о том, как в глубине ядра рождаются, живут и умирают миры. Без телескопа это выглядело малым световым вихриком, рассеченным перекрестием на четыре дольки. Объектив выделил центральную часть его: бурлящий ком, в котором клубились, меняли формы, делаясь все четче и выразительней, светлые струи. Из самых ярких (остальные расплылись в ничто) свились волокна около колышущихся сгустков. В некоторых выделился сияющий овал-центр. Прочие волокна завились вокруг него рукавами. Так образовалось дозвездное тело галактики. И – в какой-то трудноуловимый миг размытое туманное свечение в ядре ее и в серединах рукавов начало свертываться в яркие игольчатые штрихи, разделенные тьмой. Это образовались и набирали накал звезды!

«Миг творения! – упивался зрелищем Любарский; сейчас и без динамиков в его душе звучал орган, какие-то хоры вели мелодии без слов. – Поток и турбуленция, звезды – турбулентные ядра в струях материи-действия. Творенция-турбуленция!.. Как просто. Но нет, не так все просто: эта искрящаяся гармоничная четкость, избыточная первичная живость – ведь в потоках жидкости картины турбуленции слабее, размытее, хаотичнее. Да, первичная избыточность – вот слово. От избытка действия возникают миры!»

Звезды-штрихи высасывают туманное свечение окрест. Теперь весь быстро вращающийся вихрь состоит из них. Ядро галактики набухает голубым вибрирующим светом. Рукава загибаются около него все более полого, касательно – и вот сомкнулись в сверкающий эллипс. Звездные штрихи меняют оттенки и яркость – эти переливы распространяются по эллиптической галактике согласованной дрожью. Видно: она целое, главный образ Вселенной.

Что-то ослабело, спало в пространстве – галактический эллипс опять раскручивается в вихрь. Рукава его расходятся, раскидывают во вращении своем звездные ошметья – в них по краям тела галактики звездные пунктиры накаляются, вспыхивают сверхновыми, а те расплываются в туманные блики. Они сливаются в волокна и струи теряющей выразительные формы субстанции. Процесс захватывает центральные области – все прощально вспыхивает, тает, растворяется во тьме.

Галактика жила восемнадцать секунд. Звезды в ней – от четырех до четырнадцати секунд.

А в двух соседних с ней вихрях звезды так и не возникли: эти вселенские образы прожили свой многомиллиарднолетний век круговертями сверкающего тумана.

IX

N = N0 + 332008142

День текущий: 11,5671713 апреля,

или 12 апреля, 13 час 36 мин 43,60 сек

От выхода в Меняющуюся Вселенную (несколько невпопад) минуло соток десять, время мигнуть веками, сиречь мгновение; здесь протекли все двенадцать миллиардов лет миропроявления номер N0 + 332008141. Оно сникло, воцарилась вселенская ночь.

Кабина возвращалась вниз.

– Все как у нас, – задумчиво молвил Любарский, отстегиваясь от кресла-люльки.

Пец вопросительно глянул на него.

– Я о тех двух соседних, – пояснил доцент. – В обычном небе из многих миллионов наблюдаемых галактических туманностей только десятка два на снимках расщепляются на звезды. Мы объясняем это так, что те, в которых звезд не различаем, слишком далеки. Но после увиденного здесь я склонен подозревать, что и в тех галактиках – если не во всех, то во многих – звезд нет. Мы полагаем звезды главными образами Вселенной потому, что считаем главным проявлением материи вещество. Но теперь мы видим, что это не так.

– Крамольный вы, однако, человек, Бармалеич! – молвил Корнев.

– Здесь станешь…

Кабина, колыхая аэростатами, ползла вниз. Вселенная в ядре Шара съеживалась, тускнела. Говорить не хотелось. Под стать увиденному были бы слова и фразы, доступные гениям, их испепеляющие сердца глаголы. Откуда взять такие им – обыкновенным, поистрепавшим речь в быту, на лекциях и совещаниях? Но и отмалчиваться не стоило: заниматься-то этим делом – им, уж какие есть.

– Смешение и разделение, – задумчиво сказал Пец, – разделение и смешение. Два акта в вечной драме материи-действия. Разделение – выделение образов из однородного… то есть для нас пустого – пространства. Выделившееся усиливает выразительность свою: четкость границ, яркость, плотность… Так до максимума, за которым начинается спад, смешение, распад, растворение в однородной среде. Возвращение в небытие – если нашу жизнь считать бытием… У этих процессов много подробностей, маскирующих суть, но она всюду одна: разделение – смешение. Все, что имеет начало, имеет и конец. Одно без другого не бывает.

Снова замолчали. Корнев хмыкнул, подоил нос:

– Бармалеич, прокамлайте теперь вы что-нибудь.

– Если позволите, Саша, я вместо него, – мягко и в то же время как-то величественно произнес директор. – Варфоломей Дормидонтович уже «прокамлал»: сказал слова, которые, хоть их и было всего три, перевешивают все, что мы с вами сказали и скажем: «Поток и турбуленция в нем». Вы, безусловно, герой дня сегодня, Варфоломей Дормидонтович, поздравляю вас. Это многообещающая идея, и даю вам задание исследовать ее. Там есть четкий критерий Рейнольдса для начала бурления – выжмите из него все. Доклад через пять дней. Но пока вы не погрузились в гидродинамику, подкину вам еще информацию. В стихах. Вот первая:

При наступлении дня из непроявленного все проявленное возникает.

При наступлении ночи оно исчезает в том, что непроявленным

именуют.

Имеется в виду день Брамы и ночь Брамы, стадии в цикле миропроявления.

Вторая:

В начале существа не проявляются. Они проявляются в середине.

И растворяются они в исходе…

Обе цитаты из Бхагаватгиты, «Божественной песни» в древнеиндийском эпосе Махабхарата. Ему более трех тысяч лет. «Существа» – в смысле «все сущее».

– Вы хотите сказать, – оживился астрофизик, – что этими словами описано миропроявление как вскипание турбуленции в потоке материи-времени?

– …И даже в соответствии с критерием Рейнольдса, Варфоломей Дормидонтович! Ведь и по нему турбуленция возникает в потоках не сразу, а когда они наберут напор и скорость. В какой-то из предшествующих цивилизаций это понимали.

– Занятно.

Корнев только переводил глаза с одного на другого. Наконец не выдержал:

– Ну, наговорили!.. Нет, граждане, как хотите, но я с вами сюда больше подниматься не буду. Это ж потом не уснешь. И вещества – то есть тела, то есть мы с вами! – ничего во вселенских процессах не значат, и вообще существует только мировое пространство да смешение-разделение в виде турбуленции… Ну и ну!

Варфоломей Дормидонтович поглядел на главного инженера – кажется, первый и последний раз в жизни – с сожалением и превосходством:

– А слабенек, оказывается, наш главный на философскую мысль, жидковат. Чем вы, собственно, огорчены и недовольны?

– Послушайте! – В глазах Александра Ивановича действительно были возмущение и растерянность. – Но если все так страшно просто… ведь это же просто страшно!

X

День текущий: 11,5672905 апреля, или 12 апреля, 13 час 36 мин 53,89 сек

На уровне К150: 12 + 85 апреля, 2 час 14 мин…

Только никто здесь не считает часы и минуты.

Для них снова значащим стало «нижнее» время: за долю минуты, пока они опускались, в МВ прошли сотни шторм-циклов.

Для зевак (коих всегда много толпилось около зоны) многочасовое путешествие троих исследователей к ядру выглядело так: колечко голубовато-белых баллонов с рафинадно-блестящей пирамидкой внутри скакнуло к темной сердцевине Шара, ринулось вниз, повисло на миг между тьмой и башней, опять рванулось вверх – и почти сразу шлепнулось на «наконечник», на крышу башни. «Ух черт! – подумал не один. – Авария! Никто, поди, и не уцелел…»

Для Васюка-Басистова и Германа Ивановича, дежуривших на крыше, впечатление было не столь сильным, хотя первый откат кабины и зависание ее посредине их обеспокоили.

Тем приятней им было увидеть выпрыгнувшего из пирамидки, едва она коснулась крыши, Корнева и затем приставить лесенку для директора и Любарского.

– Ну, – сказал главный инженер, беря сигарету из протянутой Толюней пачки и прикуривая ее от протянутой механиком зажигалки, – вот ты, Ястреб точной механики, технический Кондор, Орел смекалки, работающий от идеи… – Тот от комплиментов скалил стальные зубы, щурил калмыковатые глаза. – Давай как обычно: не надо чертежей, скажите, что эта хреновина должна делать. Сообщаю: она должна приближаться к ядру и входить в него. Желательно, не отрываясь от башни.

– Так вот же кабина и аэростаты, Александр Ива… – указал на сооружение механик. – Вместе строили. Вы же только оттуда, что вам еще?

– Мы не оттуда, мы с высоты два километра, на какой еще держат баллоны. А далее – пустота, космос, звезды, галактики. Вот к ним бы и надо!

– Какие звезды, ну что вы такое говорите! – Герман Иванович обиделся, не понимая, чего это главный вздумал над ними шутить. – Светлячки, мерцания – разве ж звезды такие! Что я, звезд не видел!

– Ну вот, не верит… – Александр Иванович повернулся к Васюку. – А ты, Толюнчик, веришь?

– Верю, – флегматично отозвался тот.

– Так ну?..

– Идею надо.

Корнев махнул рукой и направился к люку, размышляя, что вот есть в его распоряжении и разнообразнейшая техника, и средства, и умелые работники, и неограниченное время, которое тоже деньги… а без идеи все это выглядит так, что лучше бы ничего не было! Он испытывал сейчас что-то подобное мукам неразделенной любви.

XI

N = N0 + 332102834

День текущий: 11,5945700 апреля, или 12 апреля, 14 час 16 мин 10,84 сек

На уровне К24: 12 + 14 апреля, 6 час 28 мин

На уровне К2: 12 + 1 апреля, 4 час 32 мин

И Валерьян Вениаминович спустился вниз, в прозу. В приемной Нина Николаевна вручила ему стопку листов с типографским текстом:

– Верстка вашей статьи для сборника, просят скорее вычитать и вернуть.

– Это уж у них всегда… – буркнул директор, забирая бу-

маги.

В кабинете он разложил листы на столе, вооружился ручкой, начал читать. Это был его доклад на конференции, состоявшейся страшно давно, будто в другую геологическую эру – еще до открытия MB. «Что ж, кое-что придется исправить», – подумал Пец. И – глаза его зацепились за последний абзац на последнем листе, за свои заключительные слова, произнесенные неделю назад перед большой аудиторией: «Неоднородное пространство-время в Шаре изучено нами еще не до конца. Не совсем ясен, например, закон уменьшения кванта h в глубинной области; соответственно, шатки оценки ширины промежуточного слоя. Не в полном объеме исследовано еще и наблюдаемое в ядре Шара явление (по-видимому, атмосферно-ионизационной природы) «мерцаний» – быстро меняющихся короткоживущих свечений вихревой и штриховой конфигураций. Познание вышеуказанных явлений и их закономерностей, несомненно, усилит наше понимание физики неоднородных пространств и обогатит практику».

Сначала у Валерьяна Вениаминовича запылали щеки. По мере чтения жар от них перекинулся на лоб, уши, подбородок, даже на шею. Скоро вся неприкрытая сединами часть головы приобрела отменный багрово-свекольный оттенок. Лишь один раз в жизни ему было так стыдно, как сейчас: в Самарканде, когда встретил Юлю в сквере – после развода… Со страниц собственной статьи на Пеца глянула самодовольная физиономия ученого-мещанина, физиономия, которую он так ненавидел и которой боялся у других: с лоском фальшивой эрудиции и снисходительного разумения всего. Положитесь, мол, на мой авторитет, граждане, я все знаю-понимаю… Ну правда, некоторые незначительные вещи «не в полном объеме», «не до конца», «не совсем». Вот пока еще не разобрался с такой малостью, как «мерцания»… Но это все пустяки, граждане, третьестепенные детали в картине мира, которую я разумею и преподаю другим; будучи разгаданы, они займут надлежащее место в ней. Волноваться не из-за чего, граждане, ваше дело меня обеспечивать, возвышать и хорошо оплачивать. Неприятно было обнаружить в себе самодовольную ограниченность человека, который, зная лишь чуть больше других, уверен и убеждает прочих, что постигнул все. «А ведь конспектировали многие…» – сатанея, подумал Пец.

Он собрал оттиски и, бормоча с яростью: «Подпустить! Подпустить!?» – разорвал их пополам, потом еще и еще.

Глава 15

Дневник Любарского, или Ода турбуленции

Наша дружба переросла в любовь, как социализм сейчас перерастает в коммунизм.

Из заявления о разводе

I

…Более трети века, с самого начала работы в фантастике, автора упрекают, что он излишне научен. Слишком обстоятельно излагает нужные для понимания проблемы сведения. Излишне добросовестен в обосновании идей. И так далее.

Само то, что добросовестным можно быть излишне, определенным образом характеризует нашу фантастику. Упреки участились в последние годы, когда жанр этот, как мухи зеркало, засидели гуманитарии. Вот уж у них-то ничего не бывает слишком, за исключением одного – вторичности.

Автор не однажды объяснялся на этот счет с редакторами и рецензентами. Сейчас считает нужным объясниться публично.

Представим себе дерево, скажем – клен. После созревания на нем семян, соткнутых семядольками двух лопастей, он при малейшем дуновении ветра рассеивает их; и летят, красиво вращаясь, тысячи, десятки тысяч пропеллерчиков – чем дальше, тем лучше. Подавляющая часть их падает на асфальт, на мусор, на камни – пропадает без толку. Несколько приносит и на благоприятную почву. Но чтобы здесь проросло деревцо, мало почвы – надо, чтобы и семя было хорошим, плодотворным. А поскольку неясно, какой пропеллерчик куда упадет, надо, чтобы все семена были плодотворны, несли заряд будущей жизни.

Заменим дерево автором (в компании с издателями, разумеется), многие тысячи семян тиражом его книги, почвы – равно и благоприятные, и неблагоприятные – читателями… Дальше должно быть ясно.

Да, увы, в большинстве случаев мы сеем на камень. Читатели ждут от книг развлекухи, в крайнем случае – ответа на злободневные вопросы (так называемой «жизненной правды»), а иное не приемлют. Поэтому, если отвлечься от коммерции (а от нее надо отвлечься), книги выпускают большими тиражами – ради того единственного экземпляра, который попадет к читателю-почве; он примет новую идею, совпадающую с тем, что сам чувствовал и думал. Тогда она прорастет.

Для этого и бывают в книгах идеи-семена. Чем больше – тем лучше, чем обоснованнее – тем лучше. Обоснование суть удобрение.

Знать бы того читателя, прямо ему и послал бы, а остальное можно и не издавать. Но как угадаешь? Вот и переводим леса на бумагу.

По одному читателю-почве на идею – и цивилизация будет продолжаться. Не станет таких читателей или не станет авторов с идеями – все под откос. Ни кино, ни телевидение, ни иные игры в гляделки книжный интимный механизм оплодотворения идеями не заменят.

…Автор это к тому, что излагаемые ниже размышления Варфоломея Дормидонтовича Любарского на заданную Пецем тему, смесь гидродинамики и богоискательства, в сюжетную канву романа, в общем-то, не очень вплетаются. Их можно было бы и не давать. Даже, пожалуй, ловчее не давать, выигрышнее. Ну, подумаешь: объяснение тайн мироздания – сложно-простых недетективных тайн… что они супротив трупа в запертой изнутри комнате!

Но ради того единственного читателя – дадим. Прочие же все, если им этот раздел покажется скучным и трудным, могут пропустить его без ущерба для своего пищеварения.

II

198-й день Шара

N = N0 + 341577544

День текущий: 16,8360950 апреля, или 17 апреля, 20 час 3 мин 58,59 сек

На уровне К24: 17 + 20 апреля, 1 час 35 мин

На уровне К148: 17 + 123 апреля, 17 час 48 мин

Из дневника Любарского (не то чтоб это был всамделишный дневник. Сначала он назывался лабораторным журналом. Но от одиночества и неуюта Варфоломей Дормидонтович заносил в эту обширную тетрадь и посторонние мысли, свое житейское).

Заметки к докладу «Наблюдаемый мир как многоступенчатая турбуленция в потоке времени».

Почему издревле любят слушать журчанье ручья? Какой смысл в этих меняющихся звуках, веселых и печальных, звонких и глухих, сложных и простых, повторяющихся и новых?.. Наверное, тот, что ручей сообщает нам – полнее всех слов – главную истину о мире и о жизни. Имя этой истины – турбуленция.

…Кипенье струй, их сердцевин. Бурленье в «ядре потока», как это именуют в гидродинамике. Множество струй и потоков во вселенском океане материи-действия, которые сами порождены крупномасштабной турбуленцией и которые без кипения-бурления-вихрения в них и обнаружить невозможно.

Академические сведения о турбуленции (только сведения, наукой это не назовешь). Слово «turbulentia» по-латыни означает «бурный», «вихревой» (отсюда «турбина»), «беспорядочный». Большинство реальных потоков жидкости и газа, включая атмосферу, несут в себе турбулентную сердцевину; бывают турбулентны и целиком. Переход ламинарного (плавного) потока субстанции, имеющей определенную вязкость μ, в турбулентный происходит при увеличении его скорости v или возрастании сечения S – то есть так или иначе при возрастании явления потока. Характеризуют переход знаменитым, уважаемым даже В. В. Пецем (а на мой взгляд, все-таки изрядно дутым) критерием Рейнольдса, или числом Рейнольдса: Re = vS ÷ μ = const.

Дутость его в том, что даже в экспериментальных потоках, текущих в трубах или каналах заданного сечения, эта величина далеко не const, она меняется от двух до семидесяти тысяч. Было бы интересно, если бы моим коллегам-гидродинамикам с такой определенностью отвешивали и отмеривали то, что они покупают в магазинах!.. А для вольных потоков типа струй в реке, ветров в атмосфере или там Гольфстрима, Куросиво Re и вовсе неизвестно. Да и попробуй определи у таких потоков сечение или усредни их скорость. Так что это не формула, а скорее образ: в потоке при некотором напоре и размерах возникает неустойчивость – бурление-волнение-вихрение. А когда поток ослабевает, все постепенно успокаивается, возвращается к плавности-однородности – в ламинар.

Еще не все. Для начала турбуленции (и для образа ее) важна инициирующая флюктуация – какое-то случайное событие-возмущение. Например, если кинуть в гладкий поток камешек, турбуленция начнется при Re = 2300; если не кинуть – оттянется до Re = 60 000. Если тот же камешек не кинуть, а осторожно внести, тоже затянется. Если камень крупный – за ним пойдут крупные волны, если маленький – мелкие, и т. п.

…Это можно наблюдать на водосливных плотинах: переваливает через бетонную стенку во всю ее ширь тугая, насквозь прозрачная зеленая полоса – а ударившись о поддон, сразу делается пенистой, шумной, серой, в зыби и водоворотах; совсем другая вода.

Или на берегу моря: идет красивая гладкая волна, а как коснулась галечного дна – запенилась, забурлила…

«Не образумлюсь, виноват». А виноват я в том же, что и Чацкий, смысле: горе от ума… Прибыло решение ВАК о лишении меня по ходатайству ученого совета университета звания доцента. И как быстро-то! Бумаги о присвоении мне такого звания лежали в комиссии целый год. А здесь в неполные две недели – чик! – и готово. А еще говорят, что в ВАК сидят бюрократы.

Теперь я сам подскажу Александру Ивановичу, который любит именовать меня доцентом (подозреваю, что более под влиянием фильма «Джентльмены удачи»), уточнение: доцент-расстрига.

Но продолжим о турбуленции. Что существенного удается выжать-обобщить из всех источников? Какую квинтэссенцию?

…что полного математического описания турбулентных процессов нет и не предвидится: все они сложны, как… как сама природа. Теории описывают простенькие частные проявления турбуленции: гармонические волнения – нарастающие, убывающие, интерферирующие – и вихри.

О последних стоит подробнее:

– центральная часть, «ядро» вихря, вращается по закону твердого тела, как целое;

– за пределами ядра скорость вихря убывает пропорционально квадрату расстояния;

– вихревые трубки во взаимодействии завиваются друг около друга; тонкие, естественно, обвивают те, что толще, мощнее.

(Все это так и просится на аналогию с… но не спеши.)

…что при всем богатстве образов турбуленция не есть хаос – сложные, но устойчиво повторяющиеся картины пульсаций, колебаний, вихрений.

При этом опять выпирают замечательные свойства турбулентного «ядра» в потоке:

– во-первых, при нарастании скорости потока ядро стягивается, уплотняется; картина бурлений в нем становится более упорядоченной, периодической; а при уменьшении напора наоборот – ядро разбухает, рыхлеет, расплывается;

– во-вторых, запас турбулентной энергии в «ядре» пропорционален квадрату скорости потока.

Это опять ассоциируется с… но молчание, молчание!

…что – и это, пожалуй, самое важное – крупномасштабная турбуленция многоступенчата, и энергия в ней распределяется также многоступенчато:

– наиболее крупные пульсации (волны-струи) получают энергию от несущего потока; когда напор и сечения в них достигают критерия Рейнольдса, то в этих струях возникают свои зоны турбуленции – то есть первичные струи-волны сами оказываются для них несущими ламинарными потоками, питают вторичные ядра и вихри бурления своей энергией;

– самые выразительные и крупные пульсации в этом волнении оказываются несущими гладкими потоками для еще меньших зон турбулентного кипения третьего порядка… и так далее;

– и все это древовидно ветвится во времени и пространстве, дробится на заметные образы в «однородной» среде – до некоего предела. До какого?!

…что, наконец, в информационном смысле взаимоотношения между потоком и турбуленцией таковы, как, например, между магнитной лентой памяти и записанной на ней информацией. А содержание информации, как я отмечал, зависит от вида первичных возмущений потока. Они подобны генам в актах зачатия.

Но последнее я, пожалуй, в докладе не скажу – побьют.

Турбуленция в живом, турбуленция посредством живого… управляемая турбуленция. Это тоже тема. Возьмем, к примеру, духовую музыку: если дуть в мундштук валторны (трубы, кларнета) слегка, без напряжения, – никакого звука не будет. Шипение, сипение – ламинар. А поднаддать дыханием, да соответственно сжать губы, да нажать нужный клапан – и пошел музыкальный звук! Да-да: иначе сдвинуть губы, надавить иную клавишу – будет иной звук… но музыка пошла, прежде всего потому, что превзойден критерий Рейнольдса. И все выпеваемые дыханием звуки-ноты инициированы определенной флюктуацией-затравкой: движением губ, клавишей, клапаном.

Да и не только духовая музыка, а смычковая: скрипки, виолончели, контрабасы! Если вести смычком по струнам легко и слабо, звука нет; так же, если струны слабо натянуты. Ускорил движение смычка, нажал на струны – полился чарующий звук… Черт побери, а ведь и речь наша – турбуленция! Спокойное дыхание тихо, ибо ламинарно. Что мы говорим и как – это от инициирующих движений гортани и языка. Но сама речь, голос – оттого, что дыхание перешло за критическое число Рейнольдса.

Какое, однако, богатое явление!

…Да и храп наш во сне, милостивые государи, от него же. Ведь не зря сей звук исторгается из носоглоток спящих не в начале выдоха, а в самой сильной части его, при достаточном напоре.

Впрочем, это уже неуправляемая турбуленция.

Но главное – на размытость числа Re от 2000 до 60 000 не следует негодовать ни мне, ни теоретикам-гидродинамистам и аэродинамистам. Это дар божий для нас, в этой размытости содержатся все наши возможности управлять образами турбуленции. Вот так и получается вся «творенция-турбуленция». Не творение – великий созидательный акт, а именно творенция. Ничего особенного в ней нет.

III

202-й день Шара

N = N0 + 348504580

День текущий: 20,8404455 апреля, или 21 апреля, 20 час 10 мин 14,49 сек

На уровне К150: 21 + 126 апреля, 1 час

Подъемы в MB, наблюдения MB становятся нашим бытом. Сегодня поднимались с Валерьяном Вениаминовичем. Наблюдали и сняли замечательное зрелище: разрушение галактики от внедрения ее в переходный слой, в барьер неоднородностей. Она была спиральная, возникла в юго-восточной части Шара, развилась до звезд – и все время своей эволюции будто падала на нас. Было страшновато. В переходный слой галактика внедрилась всем ядром – оно разорвалось на клочья звездных скоплений. Дождь звезд падал на нас, как праздничный фейерверк… Но в возросшей неоднородности пространства они все размахрились в светящиеся кисточки, расплылись в туман, в ничто.

Картина уникальная: не просто кончина звездной системы в результате старения, ослабления напора ее времени-потока, а – катастрофическая гибель ее.

Зрелище для богов, цепенящее душу. И снова я смотрел, будто подсматривал, задавал себе вопрос: имеем ли мы, смертные, право видеть это? Не приличней ли нам заблуждаться-самообольщаться, нежели познавать такие истины?

…Ибо мир сей велик и страшен. Он велик и прекрасен. Велик и добр. Велик и беспощаден. И его краса, ужасность, беспощадность и доброта пропорциональны его величию. А оно – бесконечно.

А с турбуленцией – и натягивать особенно не надо, искать детальные соответствия. После того, что мы увидели в MB, как все различимые образы («проявленное») возникают в стремительном полете из пустого пространства, а затем растворяются в нем же, – нам от этого процесса и деться некуда. И не надо. Надо лишь преобразовать мысленно (и теоретически) все потоки из обычных трехмерных в четырехмерные, текущие по времени, – а себя, как наблюдателей, отождествить с ним.

А сейчас, милостивые государи, я весь во власти неуправляемой турбуленции. И почему, интересно, так бывает: когда вникаешь в идею, то вживаешься в нее и тем, чем надо и чем не надо? В бронхах скребет, щиплет и колет, температура за тридцать восемь, глаза слезятся, нос и того хуже. Хрипло шкварчу и кашляю. Прохватило на апрельских сквознячках, когда, разгоряченный, вышел из башни и прогуливался у реки с открытой шеей. Сижу на бюллетене, Юлия Алексеевна, спасибо ей, отпаивает меня чаем с малиной и медом; Вэ Вэ вечером по своей рецептуре добавляет в этот чай вина или коньяку.

Сижу, стало быть, на бюллетене и мудрствую.

Ведь что есть данная болезнь (вероятно, не только данная!), как не переход в турбулентное состояние моего организма от внешней зловредной флюктуации в виде сквозняка? Из здорового спокойного состояния организма, которое мы не ценим и не замечаем, ибо оно есть ламинар? Сколько сразу мелких, вздорных, неприятных изменений – в легких, носоглотке, во всем теле… Откуда что и взялось! Сколько ощущений, переживаний. Апчхи!.. Аррряяяпчхи!.. Чем не духовая музыка!

Нет, богатое явление.

И недаром, видимо, индусы лечат больных тем, что перво-наперво перестают их кормить – так снижая напор жизненных сил, напор праны. Болезни суть избыточность здоровья.

И еще одно родство – турбуленции и болезней: начинается легко и внезапно – тянутся, сходят на нет долго и трудно.

И еще, и еще: добро – ламинарно, зло – турбулентно. Мы обычно рассматриваем борьбу добра и зла на равных. И с неизвестным исходом, как в футболе. Но это потому, что мы не знаем, насколько всеобъемлюще и мощно то неразличимо прозрачное, ясное Добро, что держит, несет, обволакивает и пропитывает наш мир. Верующие догадываются об этом – и называют его Бог.

…Именно поэтому не следует платить злом за зло, отвечать ударом на удар, мстить: лучший способ борьбы с турбуленцией (сиречь прекращение ее) – отсутствие борьбы. Ненасилие. Тогда она сникнет, растворится в ламинарном первичном добре.

Но это я, пожалуй, также приберегу для себя.

IV

204-й день Шара

N = N0 + 350383111

День текущий: 22,3840020 апреля,

или 23 апреля, 9 час 12 мин 57 сек 77 соток

На уровне К10: 23 + 3 апреля, 20 час

Из доклада В. Д. Любарского:

– Мир пространственно четырехмерен. Время – тоже пространство. Только по этому – четвертому – направлению мы движемся-существуем. Разбегание галактик, заметное в обычной Вселенной по «красному смещению», как раз и подтверждает, что направление времени не всюду одинаково: существование дальних миров в своем времени мы видим как их движение в пространстве. По-видимому, и в нашей Вселенной, как и в MB, это разбегание породил вселенский вздох. Наивной механистической интерпретацией его является гипотеза вселенского взрыва – попытка утвердить первичность «тел» в материи. Ибо мы сами тела.

Между тем разбегание галактик допускает простой вывод: чем они дальше от нас, тем их время ортогональней к нашему. То есть по своему направлению времени все миры мчат-существуют – наращиваются спереди, сникают сзади – с наибольшей возможной скоростью, со скоростью света. Обычное относительное движение тел, которое мы видим, – это часть их движения-существования в своем индивидуальном для каждого тела времени, а если проще, то в своих несущих струях. Тела в них – турбулентные ядра.

Больше того, сам факт наличия предельной скорости может быть понят только в теории плотных сред и применительно к малым возмущениям в них. В самом деле, ведь эта скорость, которая нам, малым, кажется чудовищно огромной, – триста тысяч километров в секунду! – во вселенских… да что, даже в межзвездных масштабах просто мизер. А остальные, которые меньше ее, так и вовсе. Что ж громадная и могучая Вселенная с этим так сплоховала? А то и сплоховала, что в ней это скорость распространения малых возмущений в плотной упругой среде – ни они сами, ни скорость их для нее существенной роли не играют. Не то что для нас. И кстати, эти знаменитые лоренцевские, приписываемые Эйнштейну, множители 1 – v²/с², от которых в теории относительности укорачиваются стержни, удлиняется время и растут массы – поражающие наше воображение эффекты! – вы всегда встретите в учебниках по газовой и гидродинамике при описании движения потоков и малых возмущений в них. Только под «с» там разумеют скорость звука в газах и жидкостях, а не света в «пустоте».

…По своему направлению движения-существования мы воспринимаем только себя: в одну сторону – памятью, в другую – в будущее, – воображением-прогнозированием, уверенностью в продолжении себя и дальнейшем бытии. Для восприятия прочего мира остаются три измерения. Естественно, что в текущих рядом с нами струях времени мы в силу синхронности процессов видим не их и не пенно-бурлящие дорожки-сердцевины в них, а некие трехмерные образы в «пустоте». Это еще та пустота.

…Для нас различимый мир значителен и весом, а неразличимо однородная среда – ничто. На самом деле все наоборот: различимое есть малые, не крупнее ряби на поверхности океана, возмущения-флюктуации в очень плотной упругой среде. По представлениям Дирака и Гейзенберга – ядерной плотности.

…Теперь сообщу вам рецепт, как одним простым процессом, вздохом, сотворить Вселенную. Как известно, библейский бог с одной только нашей Землей провозился немало: сначала сотворил небо и землю, отделил свет от тьмы, воду от тверди, моря от суши, создал твари всякие, и траву, и светило дневное, светило для ночи… и так уморился, что весь седьмой день отдыхал. Старик суетился зря. Только необходимо подчеркнуть, что отдельную планету, даже звезду или галактику, – так нельзя, а вот Вселенную целиком – запросто. Речь идет о вселенском вздохе огромных масштабов и немыслимого напора, который мы наблюдаем в MB. Его можно сравнить со взрывом по скорости и напору, но разница в том, что взрыв – событие кратчайшее, а вселенская пульсация-вздох длится все время существования мира. Конец ее – конец времен. Но самое замечательное все-таки то, что этот простейший процесс породил все сложное, включая уникальных нас.

Итак, поехали. Вдох, выдох, йоговская пранаяма с раскачкой в масштабах мира. Начнем с экстремальной стадии охвата и напора: пошло растекание от какого-то центра в Меняющейся Вселенной – хоть в нашей, хоть и в той, что в Шаре. Растекание идет радиально, напор, скорость и сечение потока растут… И вот в каких-то местах достигнут и превзойден критерий Рейнольдса. Он, как вы знаете, довольно зыбок: где и какие возникнут образы турбуленции, зависит от местных инициирующих флюктуаций. Во всяком случае, нарушилась устойчивость-однородность в самых крупных масштабах, пошли пульсации, струи-волны, вытянутые всяк по своему времени, а в них вихрения, да и сами струи закручиваются друг около дружки. Все это первичные наметки будущих скопищ звездных вихрей – но звезд еще нет, до звезд надо дожить.

Напор выдоха между тем растет. Но, поскольку и он – малое возмущение среды, скорость света в порождаемых им потоках превзойдена быть не может. Естественно, энергия расходуется на дальнейшее турбулентное дробление и ветвление их. Разделение – в терминах Валерьяна Вениаминовича. При этом отдельные струйки галактической турбуленции теперь играют роль несущих потоков. В тех из них, где сочетание скорости и сечения выполняет «норму» Рейнольдса, возникают свои бурлящие и вихрящиеся ядра: где одно, где пара вьющихся друг около друга, а где и больше. При дальнейшем возрастании напора вселенского выдоха они уплотняются. Эти образы, понятно, несравнимо мельче галактических, даже деталей галактик – это протозвезды, двойные и тройные сочетания их, протопланетные системы.

Остальные же струи галактической турбуленции, где критерий Рейнольдса не выполнился, неотличимы от первичного потока между ними – остаются «пустотой».

…И так по мере роста напора реализуется ступень за ступенью вселенская турбуленция-творенция. Никто не создает звезд – они сами уплотняются, закручиваются в огненные шары в своих струях незримого времени-действия. Никто не создает и планет, никто не отделяет на них твердь от вод и свет от тьмы. Все это просто проявления турбуленции – самовыделения мира веществ из «пустоты» – и разделения-дифференциации всего на стадии максимального напора, наибольшей выразительности. Так все дробится до некоего предела, меньше которого уже нельзя, строение материи не позволяет.

Думаю, вы догадались до какого: до квантового, когда турбулентно-вихревые образы, несомые мельчайшими струйками времени, состоят из считаных квантов h. Эти образы – атомы, молекулы, атомные ядра, элементарные частицы; поэтому им и свойственна дискретность. В принципе же, разницы между галактическим вихрем, атмосферным циклоном и орбитой электрона в атоме нет. Природа видимого нами мира одна – турбуленция.

V

Из протокола обсуждения.

В. В. Пец. Я не согласен с вами в одном пункте, Варфоломей Дормидонтович: что все делает только напор вселенской пульсации. Общую картину – да, но не все. Давайте не забывать, что материя – это действие. Самореализация первичная. Попросту – жизнь. А она одинаково свойственна и метапульсации, и галактическим струям, и звездным, и планетным… вплоть до атомных. Поэтому так во Вселенной все и выразительно. Мертвая субстанция так не смогла бы.

Корнев. Вы что же, Вэ Вэ, стоите на ущербных позициях первичности жизни во Вселенной? Ай-ай-ай, почтенный ученый, крупный руководитель… тц-тц!

Пец. А Вселенная, между прочим, ни у кого разрешения не спрашивала, какой ей быть. В том числе и у философов-сановников.

Васюк-Басистов. Ваша гипотеза, Варфоломей Дормидонтович, помимо прочего объясняет и происхождение вихревого и вращательного движения во Вселенной. Гипотеза первичного взрыва перед этим пасует, после него все должно разлетаться прямолинейно.

Мендельзон (скептик и эрудит). По-моему, ничего нового, весьма напоминает теорию вихрей Рене Декарта. Я вот только не ухватил, на какой стадии у вас возникают атомы, их ядра – вещество?

Любарский (обаятельно улыбаясь; трубки под потолком озаряют его, острый нос и лоснящуюся лысину). Ну как же, Борис Борисыч, это очевидно – на самой крайней. Не забывайте, что вся энергия турбулентных образов происходит из одного источника, из потока времени. Другой в мире нет. Стало быть, чтобы дошло до предельного бурления-дробления – на то, что мы воспринимаем как тела с кристалликами, волокнами, молекулами, доменами, атомами, ионами… короче, как вещества, – надобны наибольший напор и наибольшая энергия. Что бывает далеко не всюду, не всегда – поэтому многие галактики в MB не дозревают до вещественных звездно-планетных стадий.

Корнев. То есть, Дормидонтыч, вещество, по-вашему, – вроде барашков пены, которые украшают гребни самых крупных волн на море?

Любарский. Да. Только квантовой пены.

Корнев. Да вы смутьян, доцент, карбонарий! Это что же вы с атомами-то сделали?! Сколько веков, от Изи Ньютона, все процессы объясняют через сцепления и расщепления атомов и первичных частиц… а вы о них – как о пене, как о дискретных мелких подробностях мировых процессов. Да вас за это на костер!

Любарский (польщенно потупясь). Так уж прямо и на костер!..

Мендельзон (вынув сигару из уст и утратив невозмутимость). Но постойте… если атомы последними образуются, то при спаде напора времени они первыми должны и распадаться?

Любарский. Ну а разве это не так, Борис Борисович? Из всех знаемых нами материальных объектов атомные ядра единственные, которые просто так, за здорово живешь, распадаются. Даже делятся. Ни планеты, ни кристаллы этого не делают. А атомы раз! – и нет. Лопаются, как пузырьки пены на воде.

Пец. А ваша мысль, Варфоломей Дормидонтович, что речь турбулентна и подчинена критерию Рейнольдса, имеет в Чхандогье-упанишаде такое обобщение: Вселенная есть речь Брахмо.

Любарский. То есть миры – звуки в дыхании Брахмо?

Пец. Может, звуки, может, слова…

Васюк-Басистов. Применительно к живому вообще критерий Рейнольдса можно отождествить с явлением пороговости. Допороговое раздражение не ощущается и не действует, а запороговое…

Корнев (грустно доит нос). И выходит у вас, ребята, что никакой принципиальной разницы между простой болтовней или сонным всхрапом и творением миров – нету?.. Но ведь, если на то пошло, можно унизиться и дальше: истечение газов с сопутствующими звуками у нас возможно не только через рот. И тоже бывает когда тихо, когда громко…

Любарский (мягко, но настойчиво). Александр Иванович, не увлекайтесь, прошу вас.

Толчея идей, смятение чувств и мыслей от них – тоже турбуленция.

Пена оседает – суть остается.

Глава 16

Последний проект Зискинда

В состав современного домашнего уюта так же входит кровавое насилие и голый секс на цветном телеэкране, как век назад керосиновая лампа с зеленым абажуром.

К. Прутков-инженер. Монография «Дизайн 2000»

I

24 апреля Зискинд представил наконец научно-техническому совету института долго вынашиваемый, всеми ожидаемый проект Шаргорода – седьмой и окончательный.

Исполнение всех предыдущих проектов башни было скомкано, спутано, не завершено – от «давай-давай», от проблем грузопотока и хозрасчета и, главное, от незнания физических масштабов Шара. Поэтому всегда всплывало, с одной стороны, непредусмотренное, а с другой – запроектированное напрасно. Теперь, когда узнали об MB, вроде и наступило время рассердиться и замахнуться на сверхпроект, который бы решил с запасом насущные проблемы и давал перспективы развития.

Вряд ли, впрочем, только насущность вдохновляла Юрия Акимовича на проектирование Шаргорода с постоянным населением в сто десять тысяч человек при среднем ускорении времени 600 (год за полдня). Он был художник – а для всякого художника, строит ли он здания, сочиняет симфонии или пишет картины, его работа есть способ дальнейшего постижения жизни и человека. И конечно, Зискинда, видевшего, как работа в НПВ влияет на людей, как меняет представления о мире и себе, не мог не занимать вопрос: а что, если они останутся жить в Шаре оседло, поколениями? Насколько люди изменятся сами, шкала их ценностей, взгляды на жизнь? Что рухнет, что уцелеет, что возникнет?

Архитектурно-конструкторское бюро под его началом трудилось над проектом земной месяц (три рабочих года) и на славу.

В это утро участники НТС усаживались не напротив экранов в новом зале координатора, а расставили свои стулья поодаль от боковой стены, на которой архитекторы крепили саженные листы ватмана и метровые фотографии компоновочных моделей. Зискинд был в черном парадном костюме, при галстуке, тщательно выбрит; даже в блеске его очков чудилось нечто горнее. Он стал с указкой у листов. Рядом, несколько превосходя главного архитектора всеми размерами, высилась хорошо освещенная модель из пенопласта. Она напоминала складывающуюся подзорную трубу, поставленную на окуляр. Возле нее сидел оператор.

– В данном проекте, – начал Юрий Акимович глуховатым от волнения голосом, – мы ставили себе задачей показать возможность длительного, устойчивого, ненапряженного функционирования в Шаре исследовательско-промышленного и житейского комплекса с числом обитателей до ста десяти тысяч человек – города, собственно. Он располагается – пока на бумаге – в диапазоне высот от нуля до шестисот или, при полной растяжке башни, восьмисот метров и в диапазоне ускорений времени от единицы до двух тысяч. При этом мы стремились учесть весь опыт работ и жизни в НПВ…

И опыт был учтен и охвачен, возможность показана. Ах, как он был охвачен, как она была показана!.. Стержнем Шаргорода, его коммуникационным стволом осталась нынешняя, только доведенная до шестисот метров, башня. От нее, начиная со ста пятидесяти метров (а не от земли, как прежде), отслаивались кольцевые ярусы: каждый предыдущий поддерживал последующий растопыренными пальцами бетонных консолей, каждый добавлял в поперечник сооружения свои две сотни метров, и, главное, каждое кольцо посредством уже проверенного зубчато-червячного механизма могло передвигаться вверх-вниз относительно соседнего на свои сорок метров. В сумме и получалось в необходимых случаях наращивание высоты до восьмисот метров.

Ярусы-кольца имели по тридцать этажей – и чего в них только не было! Жилые квартиры и общежития, бассейны и спортзалы, мастерские и лаборатории, библиотеки и видеосалоны, бытовые предприятия, магазины, кафе, поликлиники, родильный дом, ясли и детсады. Были кольцевые бульвары с велодорожками, спиральные подъемы и спуски, эскалаторы и лифты, оранжереи, где под лампами дневного света гидропонным или обычным способом ускоренно выращивались ягоды, фрукты, овощи; два стадиона – один закрытый, другой на вольном воздухе; водонапорная система с накопительным шаром наверху, вычислительные комплексы, автоматические прачечные, аэрарии. Короче, были запроектированы все условия, позволяющие людям в Шаргороде плодотворно и с удовольствием проводить в условиях НПВ месяцы, годы, а если пожелают, то и всю жизнь.

На самом верху находился «мозг города» – информационный и координирующий центр, начиненный ЭВМ и телеэлектроникой. Здесь же в самом центре крыши расположили «энергетическое сердце»: АЭС с уран-плутониевым циклом самообогащения и идеально замкнутой циркуляцией теплоносителя. Мощность станции была умеренной – восемьдесят мегаватт, но с учетом местоположения реально получались многие гигаватты.

Благодаря обилию энергий и замкнутым регенеративным циклам, Шаргород приобретал независимость космического корабля. Все пищевые и бытовые отходы, сточные воды перерабатывались, поступали удобрениями, комбикормами и очищенной водой на воспроизводство запасов пищи. Система вентиляции и кондиционирования очищала, увлажняла, в необходимых случаях обогащала кислородом воздух. Словом, для жизненно важных веществ получался замкнутый, мало зависящий от внешней среды кругооборот.

Но и проблема общения Шаргорода с планетой, доставки людей и грузов также была решена с блеском. Магистрали извне, включая и железнодорожную ветку, сходились, скручиваясь в спираль, под основание башни. Оттуда автоматические подъемники, ленточные эскалаторы, лифты, повинуясь сигналам координатора, распределяли грузы по ярусам, по складам, по магазинам, несли вверх и разделяли по слоям потоки людей. (Бугаев, командир грузопотока, даже руки потер, пробормотал: «Вот, давно бы так-то!»)

Но венцом разрешения проблем доставки было не это, а новаторское применение наиболее соответствующего ритмам НПВ транспорта – авиации. Двухсотметровая внешняя полоса на крыше, которая вся имела километровый радиус, представляла кольцевой аэродром, способный принимать пассажирские и грузовые самолеты всех типов, кроме сверхзвуковых. С учетом ускоренного времени (и возможности поднять аэродром в еще более ускоренное) пропускная способность здесь оказывалась намного большей, чем у крупнейших аэропортов мира: десятки тысяч самолетов в сутки! В случае опасности так можно было быстро эвакуировать весь Шаргород.

Комплекс в равной мере годился и для постоянного жительства, и для временного обитания тех, кому требовалось поэксплуатировать НПВ и ускоренное время. На отдельном листе Зискинд подал, как блюдо, рациональные «маршруты жизни» в Шаргороде. Сначала человек поселялся в верхних ярусах, что позволяло неспешно, с экономией времени освоиться со спецификой быта и работ, осмотреться. Затем спуск – в комфортабельное жилье на пятом ярусе, в лаборатории, КБ, мастерские, читальные залы четвертого и третьего; отдых и развлечения – на втором, приобретение нужных вещей – на первом… Для командированных предполагался в среднем шестимесячный срок проживания в Шаргороде, что соответствовало семи-восьми часам нулевого времени: можно отлучиться из дому на обычный рабочий день, выполнить в НПВ рассчитанную на полгода работу, вечером вернуться и поужинать в кругу близких.

Оператор в нужные моменты нажимал кнопочки на пульте: модель удлинялась или складывалась, от внутренних подсветок в кольцевых ярусах ее загорались окна этажей, освещались разрезы. По рукам членов совета ходили красиво переплетенные экземпляры проектной записки, в которой излагались расчеты материалов, денег, затрат труда (с числами, приводившими в оторопь), варианты перехода от нынешней башни к Шаргороду. Зискинд, дирижируя указкой, умело пудрил мозги.

II

…И, вполне возможно, запудрил бы, если бы перед ним сидела партийно-государственная комиссия – из тех, что одобрили проекты поворота северных рек, превращение Волги и Днепра в многокаскадные болото-моря или сооружение самых крупных АЭС около самых крупных городов; люди, вознесшиеся на показухе, державшиеся посредством нее и более всего уважавшие в проектах помпезную, масштабную, возвеличивающую их показуху. Они утвердили бы и египетские пирамиды. Но сейчас Юрия Акимовича слушали те, кого все это касалось непосредственно.

Частные решения в проекте командирам понравились, не могли не понравиться. Бугаев приветствовал вихревой вход. Люся Малюта даже зарумянилась, увидев, что координатор в Шаргороде будет выше всех: правильно, только там ему и место! Но… по мере вникания складывалось общее впечатление – и оно было таково: да, в далекой перспективе (до которой в Шаре еще надо суметь дожить) проект действительно решает все проблемы строительства, работы и жизни в НПВ; но в ближнем плане он куда больше добавит проблем и дел, нежели решит.

– Все, – сказал Зискинд. – Прошу задавать вопросы.

Сидевшие по сторонам сотрудники его АКБ впились ожидающими взглядами в лица членов НТС. Однако лица эти не выражали особого воодушевления.

– А что это у вас ВПП, взлетно-посадочная полоса аэродрома, на крыше вроде наклонена внутрь? – Командир вертолетчиков Викентий Иванов подошел к модели, закинул руку, провел ею. – Или мне кажется?

– Нет, не кажется. С учетом кольцевой конфигурации и несколько искривленного тяготения так и должно быть. Самолетам придется заходить на посадку на вираже. И взлетать так же… – Зискинд выставил перед грудью ладонь и, поворачиваясь, показал, как должны прибывать в Шаргород самолеты.

– Гм!.. – Иванов вернулся на место.

Поднялся Шурик Иерихонский – долговязый длинноволосый брюнет с мрачноватым лицом. Он не был членом совета, просто сейчас дежурил в координаторе и все слышал; а задавать вопросы не возбранялось никому.

– Юрий Акимович, – забасил он, – если помните, я в свое время сочинил диаграмму нашей башни в эквивалентных площадях, с учетом ускорения времени. Получилась расширяющаяся труба, которой местный фольклор присвоил название «иерихонской». Понимаете, понятие эквивалента применимо не только к площадям. Ваши сто десять тысяч жителей Шаргорода при среднем ускорении времени шестьсот равнозначны шестидесяти шести миллионам людей в земных условиях, населению довольно крупной страны. Так ведь?

– Да, – кивнул главный архитектор.

Иерихонский смотрел с вопросом, ждал, не скажет ли Зискинд что-нибудь еще; не дождался, пожал плечами, сел.

– А… зачем? – подал голос Бугаев. – Зачем такой город в Шаре? Что там будут делать сто десять тысяч людей, они же шестьдесят шесть миллионов в эквиваленте?

– То же, что и нынче: исследовать, испытывать, разрабатывать. Общий принцип: максимум информации в минимуме материала.

III

Многие выжидательно посматривали на Пеца и Корнева: в сущности, они должны задать тон обсуждению. Но те оба молчали. Потому что шел

205-й день Шара

День текущий: 23,4180700 апреля

И промелькнул в нем сейчас

N = N0 + 352228850 шторм-цикл МВ,

а в умах главного инженера и директора главенствовал один мотив: MB.

Меняющаяся Вселенная. Мимолетная. Мерцающая. Событийная… О ней, когда заказывали проект, не знали.

«И она игнорирована там, – думал Корнев. – Обыкновенно, как во всех земных начинаниях, даже самых крупных, игнорируют космичность нашего бытия. То, что мы на маленьком шарике-планете мотаемся вокруг горячей звезды и мчим вместе с нею черт знает куда со страшной скоростью. Окажись вдруг, что Земля плоская и стоит на трех китах, у земных архитекторов не изменилась бы ни одна линия в чертежах. А у нас можно ли так?..»

Александру Ивановичу, в общем-то, нравился проект. Он был созвучен его натуре своим размахом, лихой экстраполяцией того, как можно раскочегарить дела в Шаре на основе достигнутого. Он понял и то, что Зискинд рассказал, и то, о чем тот предпочел умолчать. Но… в сущности, и от проекта, от сегодняшнего доклада Корнев ждал-надеялся, что подскажется ему некая идея, как лучше, глубже внедриться в MB, забрезжит что-то от увиденного и услышанного, заискрит… Нет, ничего не забрезжило и не заискрило. Да, разумеется, и на крыше Шаргорода была стартовая площадка с аэростатными кабинами, станция зарядки баллонов, лебедки – странно, если бы этого не было! Но все это не то, не то, не то!..

А Валерьян Вениаминович и вовсе чувствовал себя неловко, избегал встречаться взглядом с Зискиндом. Ведь это он если и не инициировал, то, во всяком случае, понукал главного архитектора проекта Шаргорода – и чтоб на всю катушку, на полный разворот возможностей. Более того, это он, Пец, в своей «тронной речи» высказал великий тезис, что именно неоднородное пространство-время нормально во Вселенной, а следовательно, и жизнь в нем. Вот Юрий Акимович и разворачивает – в соответствии с его, Пеца, идеями и понуканиями – картину нормального бытия в Шаргороде. Ну, ясно, что бросать все и приниматься за реализацию проекта – невозможно в любых случаях; но если до открытия MB можно было хоть рассматривать это как перспективу, намечать пути перехода, то теперь… проект просто надо топить. Удушить подушками. Хорошо еще, что он пока на бумаге, не в бетоне. Нельзя дать этой «ереси» завладеть мыслями, пока не разобрались с MB.

«Не с MB, – поправил себя Валерьян Вениаминович, – а с местом в ней всех наших работ и дел, нас самих. Как ни мало мы в нее пока проникли, но увидели что-то такое… Как тогда Александр-то Иванович воскликнул: „Если все так страшно просто, так ведь это же просто страшно!“ А еще этот доклад Любарского о турбуленции… Проект Зискинда всем хорош, кроме одного: он построен – как и почти все в нашей жизни – на абсолютизации человеческой выгоды, человеческого счастья. Что хорошо и выгодно людям, то хорошо вообще. Вот с этим как раз и надо разобраться…»

IV

– Максимум информации в минимуме материала… – повторил, поднимаясь с блокнотом в руке, начплана Документгура. – То есть потребуются работники высокой квалификации, так, Юрий Акимович? А я вот что прикинул. Пусть в вашем Шаргороде половина – гости, командированные, а половина, так сказать, долгожители. Контингент первых сменяется примерно трижды в сутки – и прежде, чем снова забраться в Шар на полгода, люди эти хоть несколько дней проведут на земле. Многие и вовсе не вернутся. Для долгожителей, как ни странно, получается похоже: современный горожанин ежегодно покидает свой город на несколько недель. То есть как бы люди ни были привязаны к Шаргороду и НПВ, по земному счету они куда больше времени проживут не там. А это значит, что для загрузки Шаргорода стотысячным населением надо иметь в штате несколько миллионов работников высокой квалификации. Не объясните ли, где их взять? – И он сел.

– И как доставлять в наши места ежесуточно от трехсот до четырехсот тысяч человек? – снова включился Бугаев. – Да столько же вывозить? Нет, ввод в башню у вас прекрасный и все это пропустит – но Катагань?! Ведь это, я извиняюсь, побольше, чем осиливает Москва посредством восьми вокзалов, четырех мощнейших аэропортов и десятка автостанций. А, Юрий Акимович?

– Послушайте! – Зискинд начал терять терпение. – Я же говорил, что мы исследовали и доказывали возможность. Ваши вопросы выходят за пределы обсуждения проекта. В принципе, можно перепроектировать и Катагань.

– Ну ясно, – сказала Люся, – товарищи нулевой месяц занимались в свое удовольствие архитектурной фантастикой. Я так и предчувствовала.

– Нет, почему же, здесь есть выход, и я не понимаю, почему вы, Юра, темните, – сказал Корнев. – Атомное горючее регенерируется, стоки и отходы тоже… а демографические процессы в Шаргороде разве нельзя пустить на замкнутый цикл? Есть родовспомогательное отделение, ясли, детсады, школы… Нет проблем для организации техникумов и институтов – и при среднем ускорении шестьсот те миллионы специалистов, которые волнуют нашего начплана, можно наплодить, вырастить и обучить за земные месяцы..

– Ну знаете, товарищи! – нервно воскликнул Документгура. – Так мы договоримся…

– И опять вопрос: куда потом эти миллионы девать? – не унимался Бугаев. – Как в те же несколько месяцев обеспечить их жильем и работой?

– Никуда не девать, – вел свое Корнев, – в Шаре идеальные условия регуляции населения. Чем старше обитатели, тем активнее нужно их перемещать на жительство выше, где жизнь летит все быстрее… И так до крематория при АЭС на крыше. С выдачей пепла на оранжереи. Пятое поколение, десятое….надцатое – а далее людям Шаргорода и вовсе покажется диким, ненужным появляться на земле, в однородном мире, где все будто застыло, никакого движения мысли, где живы и здоровы друзья и родичи их прапрапрапра… и так далее бабушек и дедов. Какой интерес с ними общаться?! Ведь так, Юрий Акимович?

– В конкретных аспектах не совсем, – ответил главный архитектор. – Но в целом… логика освоения НПВ неизбежно приводит нас к нужде в людях, для которых Шар – нормальная среда обитания, а мир вне его – пустыня. Уверен, что вы, Александр Иванович, понимаете это не хуже меня.

– Да нет, бодяга какая-то! – главприборист Буров замотал головой, будто отгоняя мух. – Это же социально непредсказуемая ситуация. Они ведь после десятого поколения, а то и раньше, станут на нас смотреть, как на троглодитов!

– Н-да, действительно, Людмила Сергеевна, вы правы, – сказал начплана. – Сады Семирамиды. Нулевой месяц работы АКБ! – Он взялся за голову. – Тут распекаешь людей за потерянные часы…

– Это называется оторваться от жизни, – сказал Бугаев. – И людей за собой повели, Юрий Акимович!

– Не я ли говорила вам, Валерьян Вениаминович, – торжествующе повернулась к директору Люся, – что не следует так высоко помещать архитекторов. Ведь это действительно не проектирование, а научное рвачество какое-то: сотворить на чужих спинах роскошный проект – а там хоть трава не расти!

Это уже был перебор. Сотрудники АКБ возмущенно зашумели. Зискинд выпрямил спину, закинул голову, несколько секунд рассматривал собравшихся – будто впервые увидел.

– Если угодно знать, – сказал он, чеканя звенящим голосом слова, – если угодно знать, то данный проект сохранит свою непреходящую научно-художественную ценность независимо от того, хватит ли у вас таланта его понять и смелости и умения его реализовать! – Он дал знак помощникам снимать листы, затем бросил в аудиторию последнее слово: – Дел-ляги!..

Юрий Акимович никогда не ругался, не умел, но интонации, с какими он произнес это слово, соответствовали по крайней мере трехэтажному мату.

Так тоже не следовало говорить. Теперь завелся и Корнев. Он встал, держась за спинку стула:

– Юра, вы считаете, что вы один у нас умеющий и любящий творить, а другие так, исполнители, на подхвате? Мы здесь все такие, каждый при своем деле. Иные в Шаре и не удерживаются. И если дела у нас идут трудно, то не из-за отсутствия творческой инициативы, а, может, скорее из-за ее избытка. И еще из-за того, что вот такие, как вы, милый «катаганский Корбюзье», считают, что их идеи должны немедленно подхватывать и реализовать другие. Вам не кажется, что это не по-товарищески?

V

Пец поднял руку. Все стихли.

– Я согласен с Юрием Акимовичем, что проект Шаргорода будет иметь непреходящую ценность, ибо он не только квалифицированно, но и талантливо исполнен. Мне лично особенно понравилось решение ввода и въезда и, само собой, регенеративный цикл, автономная энергетика. Думаю также, что все мы должны быть благодарны разработчикам за то, что они показали нам полную и далекую перспективу нормального развития работ в Шаре. Не знаю, как другие, но я лично ее плохо представлял… – Он помолчал, взглянул на Бурова. – Лично меня не очень пугает встреча с представителями десятого или даже двадцатого поколения шаргородцев. Во-первых, как вы знаете, среди нынешних тенденций развития есть и идущие под девизом «Вперед, к троглодитам, вперед, к обезьянам!» – у определенной части молодежи. Они могут проявиться и в Шаре, так что это еще бабушка надвое сказала, кто на кого как будет смотреть. – (Оживление. Зискинд глядел на Валерьяна Вениаминовича с теплой надеждой.) – Во-вторых, в любом случае интересно бы встретиться и поговорить. Но дело не в том. Я подчеркнул, что это перспектива нормального развития: на основе нынешнего уровня знаний, представлений и идей. Но все вы знаете, что такого развития у нас ни одного дня здесь не было, нет и не предвидится – все время новые открытия, факты и идеи отменяют, перечеркивают предшествующие им проекты и начинания. И не только те, что на бумаге, но и воплощенные. А сейчас, когда мы обнаружили над своими головами в Шаре Меняющуюся Вселенную, – Пец указал рукой, – было бы крайне наивно полагать, что оттуда ничего такого к нам не придет и не изменит… – Он снова помолчал, взглянул в упор на Зискинда. – Так что, если бы у нас было два Шара, я был бы целиком за, чтобы в одном из них построить ваш Шаргород. Юрий Акимович. Но поскольку он один, то связывать этим проектом – пусть даже усеченным! – себе руки и головы, вкладывать в него силы и средства, лишать себя возможности исследований, маневра… это, поймите, нереально. Кроме того, полагаю, вам стоит подумать над упреками и недоумениями, которые здесь высказаны, – независимо от формы их выражения.

Последний и, пожалуй, самый чувствительный удар нанес Зискинду пилот Иванов. Когда совещание кончилось и все потянулись к выходу из координатора, он встал возле модели, выставил перед грудью ладонь, повернулся вокруг оси, изображая вираж, сделал губами: «Бжж-ж-ж…» – потом недоуменно поднял богатырские плечи почти к ушам. Все так и покатились. Юрий Акимович не произносил «Бжж-ж…» – просто показал; тем не менее именно это «Бжж-ж…» с соответствующим жестом и поворотом долго потом служило предметом веселья в Шаре.

VI

Столь сокрушительного разгрома Зискинд не ждал и перенести не мог. Самым неприятным было, что его не поняли и не поддержали Пец и Корнев, люди, которых он ставил наравне с собой.

В последующие два дня Юрий Акимович развил бурную деятельность: побывал на площадках, во всех бригадах монтажников и отделочников, разрешил – даже с походцем на будущее – их вопросы, недоумения, претензии. Он вникал и в другое: часами просиживал в кинозале лаборатории Любарского, где прокручивали первые ленты о Меняющейся Вселенной, разок поднялся с Варфоломеем Дормидонтовичем в аэростатной кабине, рассматривал в телескоп и на экранах колышущуюся сизую муть, которая порождала, а затем вбирала в себя галактические вихри и звездные фейерверки; прочел рукопись гипотезы Любарского и долго ходил задумчивый. А утром 27 апреля явился к директору и положил на стол заявление: «Ввиду расхождения во взглядах на развитие работ в Шаре, из-за чего был отвергнут мой последний, самый серьезный проект, не считаю возможным продолжать здесь работу. Прошу с 3 мая перевести меня на прежнюю должность заместителя главного архитектора города Катагань. Письмо главного архитектора с просьбой о переводе прилагаю».

Пец был неприятно поражен:

– Юра, это мальчишество. Поклевали вас на совете, вы и обиделись.

– Это не мальчишество, и я не обиделся, – возразил тот.

– Так зачем уходить? Ваш проект не отвергнут начисто. Я ведь говорил, что мне нравятся циклы регенерации, энергетика, вихревой ввод… Там куча интересных решений, дойдет дело и до них, дайте срок!

– Не дойдет дело до них, Валерьян Вениаминович, не будете вы ни АЭС наверху строить, ни зону реконструировать. И вообще, архитектор – во всяком случае, такой, как я, – вам теперь ни к чему.

– Это почему? – поднял брови Пец.

– Потому что… видите ли, я в самом деле, увлекшись проектом, оторвался от нашей быстротекущей жизни, много проглядел, а теперь наверстывал. Особенно мне хотелось понять, почему даже люди, напиравшие на то, что жизнь в неоднородном пространстве-времени нормальна и естественна, а обычная лишь частный случай ее… почему они отвернулись от проекта, который это и выражал? Другие – ладно, но вы, Валерьян Вениаминович, вы!.. – В голосе архитектора на миг прорвалась долго сдерживаемая обида; но он овладел собой. – Впрочем, все правильно. Это нам казалось, что мы осваиваем Шар для ускоренных испытаний, исследований и разработок. На самом же деле мы карабкались вверх, чтобы увидеть и понять эти… – Юрий Акимович мотнул головой к потолку, – звезды-шутихи и галактики-шутихи. До проектов ли теперь! Теперь башня лишь бетонная кочка, с которой можно, поднявшись на цыпочки, заглядывать в MB. Кому важна форма кочки? Держит – и ладно. Предрекаю вам, что скоро лаборатория MB подчинит себе все.

– Ну, это вряд ли – хотя новая, и особенно такая область исследований потребует изрядно времени и сил. Но какие масштабы открываются, Юра, какие перспективы! Вы ведь знакомы с нашей спецификой: наперед предсказать все трудно, но… может и так повернуться, что Шаргорода вашего окажется мало.

– Это масштабы не для архитектора. – Зискинд встал. – А перспективы… Вам, конечно, виднее, Валерьян Вениаминович, советовать не дерзаю – но мне от этих перспектив почему-то сильно не по себе.

И Корнев был поражен, узнав, что Зискинд увольняется, примчался в его кабинет в АКБ:

– Юра, что вы затеяли, верить ли слухам? О другом я бы подумал, что мало зашибает, стал бы совращать прибавками… но вы же человек идеи, я знаю. В чем дело? Неужели выволочка на НТС так вас сразила?

– Александр Иванович, только не пытайтесь на меня влиять, – поднял руки архитектор. – Вы правы, я человек идеи – и ухожу по идейным соображениям.

– Я и не пытаюсь, просто мне как-то грустно, тревожно: Юрий Зискинд, один из основателей и столпов нашего дела, бросает его… Что же тогда прочно в этом мире? Поделитесь вашими идейными соображениями, – может, и я проникнусь и уйду.

– Вы не уйдете, Саша, вам незачем уходить: все идет по-вашему.

– По-моему, вот как! А если бы шло не по-моему, я бы уволился?

– Александр Иванович, – Зискинд передвинул стул, сел напротив главного инженера, – мы с вами одного поля ягоды: мастера дела, любители крупного интересного дела, рыцари дела, можно сказать. Давайте напрямую: если бы вашим занятием было проектирование и строительство, разве вы не сочинили бы сверхпроект типа Шаргорода?

– Мм… не знаю.

– Не хотите согласиться, потому что ваше дело не проекты, а Шар и башня: гнать все вверх, осваивать, подчинить своей мысли и воле как можно больше. Валерьяна Вениаминовича судить не берусь, у него цель может быть обширнее, с креном в познание, – но у вас, Саша, именно такая. И мой совет (вы его не примете, но хоть запомните): не стремитесь туда, в ядро, в MB. Гоните вовсю прикладные исследования, осваивайте Шар… но к мерцающим галактикам вам лучше не соваться. Как и мне.

– Почему?!

– Да потому… не знаю, смогу ли передать чувства, какие вчера испытал, когда видел на экранах и в натуре эти светлячки, – и вдруг понял, что они такие миры, как и наш! – Юрий Акимович заволновался, говорил сбивчиво. – И… чирк – и нет, растворился в темноте. Понимаете, это знание не для нас!

– Вот тебе на! А для кого?

– Ну… может быть, для тех, из Шаргорода, из десятого поколения. А то и из сто десятого.

– А нам что же, почву для них унавоживать? Нет, хватит.

Они сидели друг напротив друга – два южанина, два крепких парня, знающих и любящих жизнь.

– И эта гипотеза Любарского, – продолжал Зискинд, – жизнь, мир – турбуленция, вихрение на потоке времени… и все?

– Юра, разве это первая гипотеза о происхождении миров?

– Нет, все прежние были не то: там через химию, излучения, поля, частицы… сложно. И всегда оставалась приятная уму лазейка, что оно, может, и правильно, но правильно в том смысле, чтобы выучить, сдать экзамен, получать стипендию – а к жизни мало касаемо. Планеты и звезды – одно, а мы, люди, – совсем другое. А здесь выходит, что все одно: и галактики, и атомы, и человек. Теперь ему не отвертеться.

– Ну, Юра, знаете!.. А надо отвертеться? Надо вилять, прятать голову в песок от факта, что мы – материя, что мир наш конечен, смертен? По-моему, это немужественно. И вы, получается, уходите… или, прямо сказать, даете тягу – от возможного разоблачения иллюзий? Пусть серьезных, но ведь все-таки заблуждений – так, Юра?

– Мне нравится моя жизнь, Саша, – помолчав, тихо сказал Зискинд, – такая как есть, со всеми ее иллюзиями. В этой жизни с иллюзиями я занимаю неплохое место. И вы тоже. Неизвестно, каково это место на самом деле, в жизни без иллюзий. И ваше – тоже. Вы напрасно храбритесь. Хотел бы ошибиться, но боюсь, это знание больно вас ударит.

– Возможно, и ударит, – согласился Корнев. – Но альтернатива-то какая? Дожить до пенсии, до хорошей пенсии, а потом ходить на рыбалку… и все?

Архитектор молчал.

Александр Иванович посидел еще несколько секунд, подоил нос, поднялся с широкой американской улыбкой, в которой на этот раз не было веселья:

– Нет, Юрий Акимыч, видно, не одного мы поля ягоды. А жаль, очень жаль!

Но ему не было очень жаль.

Начкадрами настаивал перед директором, что по законам перевод Зискинда можно оттянуть на недели, а с учетом его важного положения и на месяцы.

Но Валерьян Вениаминович вспомнил, как он выдворял из Шара нежелательных работников, и посовестился. Насильно мил не будешь. Да и чувствовал он в этой истории какую-то свою вину: не смог сопрячь одно с другим, MB с Шаргородом, уступил обстоятельствам, стихии… дал слабину.

И два дня спустя Юрий Акимович покинул институт. На прощание он подарил хорошую идею: есть Министерство строительных материалов и конструкций, которое много отдало бы, чтобы узнать в течение года (а лучше бы раньше), как их новые материалы и конструкции поведут себя в сооружениях лет через двадцать – пятьдесят – сто… Корнев, услышав, чуть не подпрыгнул: и как прежде не сообразил! Наилучшее решение строительных проблем: министерство не только обеспечит материалами и конструкциями, но и специалистов-разработчиков пришлет, денег даст, если надо.

– Юра, и теперь, когда рутинные дела посредством вашей идеи будут решены, когда развяжутся руки для творчества, вы?!

– Александр Иванович, пусть они развяжутся у кого-то другого, – ответил тот.

Толчея идей, толчея людей; один приходит, другой уходит… турбуленция.

Глава 17

Гора и магометы

Грешить, злодействовать, а равно делать добро и совершать подвиги надо без натуги. А если с натугой – лучше не надо.

К. Прутков-инженер. Мысль 77

I

213-й день Шара

N = N0 + 365902479

День текущий: 1,3745600 мая, или 2 мая, 8 час 59 мин 22 сек

На уровне К24: 2 + 8 мая, 23 час 44 мин

Войдя этим майским утром в приемную, Корнев заметил, как Нюся при виде его быстро задвинула ящик стола и выпрямилась.

– Та-а-ак! – зловеще протянул Александр Иванович, приближаясь к секретарше; та покраснела. – Читаем художественную литературу в рабочее время. Ну-ка? Про любовь, конечно?

– И вовсе не художественную и не про любовь. – Нюся открыла ящик, выложила книгу. – Не до любви.

– А!.. «Теория электронно-дырочного перехода в полупроводниках». Понимаю, вы ведь у нас вечерница. Ну, это можно и не прятать, Нюсенька, читайте открыто, разрешаю не в ущерб делам. Повышение квалификации сотрудников надо поощрять. Когда экзамен?

– Сегодня.

– Кровавая штука эта «теория перехода», как же, помню. Дважды сам срезался, пока сдал… а уж сколько я потом на ней невинных студенческих душ загубил – и не счесть! – День только начинался, настроение у Корнева было отличное, Нюся ему нравилась – он придвинул стул, сел возле. – Пользуйтесь случаем, Нюсенька, лучшего консультанта вы в Шаре не сыщете. Над чем вы корпели?

– Да вот… – Оживившаяся секретарша раскрыла учебник на закладке. – Это электрическое поле в барьере – не пойму, откуда оно там берется без тока?

– А… ну это просто: по одну сторону барьера высокая концентрация свободных электронов, по другую – «дырок». В своих зонах они электрически уравновешены с ионами, поля нет. Но концентрация свободных носителей заряда не может оборваться резко – вот они и проникают за барьер, диффундируют… ну, вроде как запах, понимаете? – Нюся старательно тряхнула кудряшками. – А проникнув, становятся скоплениями зарядов: электроны – отрицательного, «дырки» – положительного. Между ними и поле… Здесь, главное, надо уметь пользоваться этим соотношением, – главный инженер отчеркнул ногтем в книге формулу n × p = const, – означающим… что?

– Что произведение концентраций электронов и «дырок» в каждом участке полупроводника постоянно, – отрапортовала та.

– Истинно. Из него все и вытекает… – Александр Иванович вдруг с особым вниманием взглянул на это соотношение. – Похоже на соотношение Пеца, на его закон сохранения материи-действия, скажите пожалуйста!

– А почему это поле меняется от внешнего напряжения? – спросила Нюся. – То расширяется, то сужается…

– Это не поле меняется, а барьер сопротивлений. Барьер! – Корнев поднял палец. – Это запомните, Нюся, на этом часто горят. Когда к переходу приложено напряжение в «прямом направлении», толщина барьера уменьшается, когда в «обратном» – увеличивается, и весьма сильно… Постой, а ведь и в самом деле, – он сбился с тона, – при одной полярности барьер растягивается от напряжения, а при другой… уменьшается! Вот это да! Ой-ой! Как это я раньше-то не усек?.. – Он глядел на секретаршу расширившимися глазами. – Вон она, идея-то! Где Вэ Вэ?

– В координаторе. – Нюся смотрела на него с большим интересом.

– В координаторе… – в забытьи бормотал Корнев, поднимаясь со стула; он побледнел. – И соотношения похожи. У нас ведь тоже барьер, переходный слой с полями… Нюся, вы – гений!

Он взял голову секретарши в ладони, крепко чмокнул ее в губы, выбежал из приемной.

Нюся сидела, ничего не понимающая и счастливая, все еще чувствуя горячие губы Корнева и уколы от его щетинок.

II

Валерьян Вениаминович, сидя на повернутом спинкой вперед стуле перед экранной стеной, предавался необходимому по утрам занятию – вживался в образ башни. Все знали, что в эти минуты его отвлекать не следует.

– Вэ Вэ! – услышал он вдруг голос и почувствовал на плече руку Корнева – и по жесту этому, по обращению, позволительному только с глазу на глаз, да и то не всегда, понял, что главный инженер в необычном состоянии. – Вэ Вэ, кончайте смотреть на экраны, смотрите лучше на меня: я нашел! Та-ак… – Корнев огляделся. – Давайте-ка сюда! – Потащил директора и его стул к столу, за которым трудился над программами старший оператор Иерихонский. – Шурик Григорьевич, кыш отсюда! Чистую бумагу оставь. – Тот исчез. Они сели к столу, Александр Иванович нацелился авторучкой на лист. – Значит так… – Но передумал: – Нет, сначала вы, Валерьян Вениаминович: изложите-ка мне вкратце, но внятно суть вашей теории электрического поля в переходном слое Шара. Я читал, помню, но лучше, если вы освежите. Прежде всего – существование этого поля вытекает из вашего знаменитого соотношения, что произведение числа квантов на их величины в равных геометрических объемах постоянно?

– Вытекает.

– Вот и в полупроводниках вытекает! Из р × n = const! – Корнев смачно потер ладони. – Ну-с, объясняйте, я весь внимание.

Пецу очень хотелось объяснить ему не это, а неуместность, даже скандальность такого поведения на виду у сотрудников. Но – облик Александра Ивановича дышал уверенностью, довольством собой, какой-то счастливой озаренностью; видимо, он и вправду что-то нашел. И Валерьян Вениаминович придвинул лист бумаги, принялся чертить на нем графики, писать символы – объяснять. Сначала сухо, с оттенком вынужденности, но постепенно увлекся: нетривиальный вывод, что в неоднородном пространстве-времени появляется без внешних зарядов (от знаменателя формулы) электрическое поле, был, как мы отмечали, его тайной гордостью.

– Та-а-ак!.. – нетерпеливо приговаривал Корнев, ерзая на стуле. – Ага, значит, чем круче градиент, изменение величин квантов с высотой, тем сильнее поле. Вот и в полупроводниковом переходе – чем резче меняется концентрация примесей, тем сильнее напряженность…

– И что же? – не выдержал Пец.

– А то, майн либер Валерьян Вениаминович, что должно быть в НПВ справедливо обратное: чем сильнее поле, тем круче сделается градиент величин квантов. Ведь как в полупроводниковом диоде? Если приложить обратное напряжение, барьер расширится. Уподобим барьер неоднородности в Шаре такому р-n-переходу. Только нам надо наоборот: чтобы от приложения внешнего напряжения он сужался…

– То есть не как в диоде? – Валерьян Вениаминович ничего не понимал.

– Да… то есть нет… то есть… ага!.. – Корнев сбился, в недоумении поднял брови. – Гм… нет, диод здесь ни при чем.

– А что при чем?! – Пец начал сердиться.

– Э-э… мм… понимаете, Валерьян Вениаминович, я ведь, собственно, о том, что… ну, это поле Шара – оно ведь не космической напряженности, а так себе… – Александр Иванович окончательно утерял нить и мямлил, выкручивался, лишь бы спасти лицо. – Н-ну, как и у атмосферных объектов таких размеров… геометрических, я имею виду. Грозовая туча может нести такое же поле. А напряженности в них куда выше, молнии получаются.

– Так что?

– Ну и… – Корнев в отчаянии ухватил нос, отпустил. – Ничего. Мне показалось… – Вильнул глазами, уводя их от спокойно-негодующего взгляда директора. – Сорвалось. Я пойду, Валерьян Вениаминович?

– Минутку. – Тот огляделся, понизил голос. – Послушайте, Саша, вы только, пожалуйста, не повредитесь на этой проблеме. Я вас очень прошу. Вот и Зискинд ушел. С кем я работать-то буду?

– Хорошо, Валерьян Вениаминович, я постараюсь, – смиренно ответил увядший Корнев. – Так я пошел.

И он удалился, необыкновенно сконфуженный и раздосадованный: так срезаться! А ведь была идея, была! Рассчитывал, что по пути до координатора она оформится, а вышло наоборот: растряс. Надо же!

III

Пец после его ухода вернул стул к экранной стене, сел в прежней позиции, положив руки на спинку стула, – но глядел на экраны, ничего не видя. Он был расстроен: «Ну что это такое: главный инженер солидного НИИ, орденоносец… Страшнов недавно говорил, что надо на второй орден представлять, да и есть за что, – а как мальчишка! Примчался, нашумел, оператора с места согнал. И главное, не продумал идею как следует, а пытался внушать свое. Полупроводниковый p-n-переход… ну при чем здесь, спрашивается, то соотношение – произведение концентраций! – и это? Нашел сходство, эва… Да в теориях навалом случаев, когда произведение величин постояннее сомножителей, это основа взаимосвязи. И поле в диоде… что у него общего с полем в Шаре, оно ведь от совсем других причин! Объяснил: если приложить напряжение, барьер расширяется – это он барьер сопротивлений имел в виду. А нам надо, чтобы он сужался, в том вся и загвоздка, молодой человек… О господи!» – Валерьян Вениаминович едва не подпрыгнул на стуле. Мысль оформилась в мозгу так отчетливо, будто кто-то произнес ее громким голосом: «Да ведь потому тот барьер и расширяется, что там поле обычное, а твое, которое „от знаменателя“, будет сужать барьер!»

…Он влетел в приемную, спросил Нюсю голосом, каким кричат о пожаре:

– Корнев! Где Корнев?!

Та вскочила и с испугу – она вообще побаивалась директора, а сейчас лик его впрямь был ужасен – не смогла и слово молвить, только помахала рукой на дверь корневского кабинета: там, мол, там. Валерьян Вениаминович ринулся туда. «Чего это они сегодня как с ума посходили?» – подумала Нюся, оседая.

Главный инженер сидел на краю стола, болтая ногой, вспоминал: что же это мелькнуло в голове, заставило броситься к Пецу – и пропало, будто посмеялось. Когда в дверях появился Валерьян Вениаминович, то он – по лицу директора, торжественно-ошеломленному, по его резвым, молодым каким-то шагам – понял: есть, тот сообразил все. И возликовал. Но Корнев не был бы Корнев, если бы тотчас не взял реванш.

– Нет-нет, Валерьян Вениаминович, не надо так смотреть! – тревожно и предупредительно двинулся он навстречу. – Успокойтесь, все будет хорошо, не надо так переживать, увлекаться идеями и проблемами… а то еще осиротите нас. Позвольте-ка вас сюда, в кресло, не нужно ли воды? Не думайте ни о чем, расслабьтесь, сейчас это у вас пройдет…

– Э-э, злодей-мальчишка! – оттолкнул его тот. – Не пройдет, если мне что приходит в голову, так это прочно, не как у некоторых. Где у вас доска? – Корнев отдернул штору на боковой стене, обнажил черный прямоугольник. – Мел есть?.. – Валерьян Вениаминович снял пиджак, зашвырнул его в кресло, закатал рукава. Глянул на Александра Ивановича с видом человека, у которого перехватило дух. – Ну, Саша, если мы это сделаем… – Он не закончил, но у Корнева тоже перехватило дух.

…И не важно было, не имело значения, кто да какую фразу сказал, кто начертал на доске ту или иную формулу, линию, цифру. Они были сейчас будто один человек – одно мыслящее существо. Идея, когда ее четко сформулировали, оказалась настолько простой, что стало понятно, почему они долго не могли к ней прийти, кружили вокруг да около: если изменение величин квантов в пространстве создает поле, то полем можно перераспределять величины квантов. Четырнадцать слов – и лишние только запутали бы дело.

– Даю название: регулировка пространства-времени. Не приближение или удаление, не замедление – регулировка, невинное занятие.

– Неоднородного пространства-времени.

– Да-да… Давайте прикинем на местности. Имеется, стало быть, барьер неоднородности, отделяющий нас от MB, от ядра Шара, толщиной в физические мегапарсеки, а геометрически – сотня метров. Задача простая: чтобы он в нужном месте…

– …над башней.

– …утончился до… ну хотя бы до сотен физических километров. В сравнении с дистанциями в MB это ничто. Поскольку для физических расстояний важны не величины квантов, а их число, то его и надо уменьшить здесь…

– …создав более крутой градиент. Чтобы до величин, которые имеют кванты действия в ядре, переход здесь сделался куда круче и короче. Прокол.

– По данным Мендельзона, напряженность электрического поля во внешних слоях Шара доли вольта на километр высоты. Небольшая, мы ее и не замечаем…

– Очень большая! Мы можем манипулировать с напряжениями в миллионы вольт, самое большее – в десятки миллионов. Ну, сумеем так убирать… сокращать – дистанции в сотни миллионов километров? В космических масштабах это – тьфу!

– Не забывайте, что в глубинах ядра все выходит на однородность. Стало быть, чем ближе к MB, тем градиент кванта меньше… и теми же приращениями поля можно будет убирать-сокращать многие парсеки, а то и килопарсеки.

– Ага, в этом спасение! Значит, не попусту я молол языком, что по запасу электричества грозовая туча соперничает с Шаром?

– Да… и пустим через трансформатор.

– Не понял?

– Ну, анекдот такой: давится человек в московском ЦУМе в очереди неизвестно за чем, соображает: «Если это большое – ушьем, маленькое – растянем, электрическое – пустим через трансформатор…»

– Хм… ситуация похожая. Только мы знаем, что это электрическое и через трансформатор его нельзя. Поле-то постоянное!

– Как же мы добудем такие напряжения?

– Генераторы Ван дер Граафа. До миллиона вольт статического напряжения на каскад… То-то обрадуются в моем родимом Институте электростатики, когда мы у них закупим это старье!

– А каскадов может быть много?

– Сколько потребуется, лишь бы места хватило. Прикинем конструкцию. За основу берем нашу аэростатную кабину. Вообще, все будет висеть на воздусях, но, поскольку выше семисот метров атмосфера в Шаре идеально спокойна, аэростаты должны держать не хуже бетона, согласны?

– Мм… не знаю, но от них все равно никуда не деться. Не спешите с конструкцией, надо сначала хорошенько оседлать электрическую идею. Тогда, если и получится шатание в аэростатах или в чем-то еще, всегда сможем подрегулировать полями.

– Справедливо. «Чтоб решение простое дать техническим проблемам, относитесь к ним как к схемам из задачника по ТОЭ». Не слышали эти стишки? Профессор Перекалин начинал у нас ими чтение курса теоретических основ электротехники. Так и будем: нет никаких Событийных вселенных, галактик, Шара – схема из задачника по ТОЭ. Вот такая: генераторы на крыше, напряжение от них подается по разнесенным кабелям на… на электроды – с их формой придется экспериментировать – размерами эдак в десятки метров. Кольцевые, скорее всего, с сегментами… Они и будут убирать пространство перед поднимающейся кабиной… Два-три каскада по миллиону вольт, и…

– И чепуха выйдет.

– Кто это говорит?! Послушайте, Вэ Вэ, вы ведь не электрик.

– Все равно чепуха, хоть я и не электрик. Смотрите: этими электродами мы создадим перед кабиной предельно крутое распределение квантов, проколем барьер в пространстве. А время? Разница в течении времени будет определяться отношением величин квантов в MB и в кабине. А оно останется огромным! Звезды и галактики на уменьшенной дистанции будут проскакивать, как курьерский поезд перед носом стрелочника. Ничего не разглядишь. Стоит ли огород городить?

– А и верно… «Чтоб решение простое дать техническим пробле…» Ага, есть! Золото у меня директор, все замечает, пропал бы я без такого директора. Все просто: кабину надо помещать между двумя кольцами электродов! Нижние электроды выталкивают кабину в область микроквантов и тем регулируют темп времени, а верхние убирают пространство над ней. Слушайте, да мы сможем такой наблюдательный сервис навести, что лучше не бывает: отдельно время регулируем, отдельно пространство, а!

– Разорвет кабину между электродами, неоднородность же страшная. В пыль разнесет, на атомы…

– Не без того, что может и разнести, верно. Надо… надо предусмотреть вокруг кабины систему выравнивающих электродов. Такую, знаете, электрическую колыбельку. Капсулу…

– Не вокруг, а жестко связать их с платформой кабины.

– Да, пожалуй, так лучше… Но вы чувствуете, Вэ Вэ, к чему мы пришли: немеханическое перемещение тел! Пешеход приближается к городу Б, не удаляясь от города А.

– Гора идет к Магомету.

Внизу за время их диалога в зону въехали четыре машины. Вверху темное микроквантовое пространство-время не раз слепило из себя блистающие диски галактик, выделило из них огненные мячики звезд, поигралось и растворилось во тьме. А они все теснились у доски: «Нет, Вэ -Вэ, не так, вот дайте-ка…» – «Нет, лучше так…» – отнимали друг у друга мел. А когда получалось удачно, хватали один другого за плечо, толкали в бок, смеялись – два комочка материи, чрезвычайно довольные, что эту самую материю удается крупно облапошить.

Идея – была!

IV

Научный прогресс движет не только воображение, но порой и его отсутствие.

Если бы Пец и Корнев с самого начала могли представить, сколько от исходной идеи полевой регулировки НПВ возникнет сложнейших дел, сколько раз от кажущихся неразрешимыми частных проблем им будет мерещиться, что все рухнуло, работа делалась напрасно… да и сколько самой работы-то будет! – эта громада, несомненно, подавила бы их мысли и энтузиазм; и не бывать бы проекту ГиМ (Гора и Магометы), не воплотиться ему в металл. Только то и выручало, что последующие проблемы становились заметны с холма решенных предыдущих, – ничего не оставалось, как карабкаться на новый холм.

Это всегда выручает, движет всеми нами: больше пройдено, меньше осталось… Меньше осталось! Как будто может остаться меньше в соревновании конечного с бесконечным.

ТРИ АКСИОМЫ КОРНЕВА:

1) у нас достаточно места, чтобы сделать все как следует;

2) у нас достаточно времени, чтобы сделать все как следует;

3) (появлению ее предшествовал визит в Шар представителей Министерства стройматериалов и конструкций, во исполнение той прощальной идеи Зискинда: их она тоже пленила, они на все согласились, все обещали – уж когда везет, так везет) у нас достаточно средств, чтобы сделать все как следует.

…Прав оказался мудрый Зискинд, молодой, да ранний Юрий Акимович: не для архитектурных совершенств предназначалась башня, не для технической и коммерческой выгоды – хотя возводили ее, казалось, для этого. Но и не прав, скажем это, забегая вперед, оказался Юрий Акимович на все сто процентов: стоило, очень стоило ему не пороть горячку, дождаться возникновения новых идей в институте – хотя бы только этой одной.

Всю следующую неделю НИИ НПВ лихорадило как никогда. И Бугаев не мог пожаловаться на Альтера за сбои в грузопотоке или на Люсю Малюту за плохую координацию; равным образом и прораб монтажников товарищ Бражников не мог заявить протест, что прораб высотников товарищ Плотников при попустительстве начплана перехватил материалы, переманил людей и так далее. Претензии негде было высказать, так как научно-технические совещания не собирались; их и не имело смысла высказывать, ибо все делалось по распоряжениям сверху – в прямом и переносном смысле слова: директор и главный инженер всю эту неделю ниже двадцатого уровня не спускались.

Даже жене Пеца Юлии Алексеевне пришлось на эти дни перебраться в башню, на самую верхотуру, – кормить и обихаживать супруга, а заодно и всю честную компанию: Корнева, Любарского, Васюка-Басистова, Бурова, Ястребова – стихийно образовавшийся штаб проекта. Многие из часто сменявшихся монтажников и наладчиков не знали, что эта улыбчивая простая женщина – жена их директора, член-корреспондентша, думали, что она для того и находится на крыше, чтобы обращаться к ней по обиходным делам: «Мамаша, как насчет чайку?», «Мамаша, зашейте…» и тому подобное.

Толчея идей, толчея людей – турбуленция… Грузы неслись наверх. На экранах координатора, показывающих, что делается на крыше, в лаборатории MB и экспериментальных мастерских, искрилось расплывчатое, трудно поддающееся контролю мельканье. Проектировщики гнали чертежи для двенадцатого – уже! – варианта системы электродов и экранов. Лаборатория моделирования, спешно развернутая в конференц-зале, проверяла в ваннах-бассейнах конфигурации алюминиевых лепестков, отбраковывая девять из каждого десятка.

…Поднимался на крышу, распространяя аромат сигары, Бор Борыч Мендельзон, доказывал весомо, что одними полями они не совладают с барьерами неоднородностей, слишком широк диапазон величин квантов. Под влиянием его сочинили компромиссный вариант – с механическим перемещением наблюдательной кабины внутри «полевой трубы». Он погиб в расчетах, получалось слишком инерционно для того спрессованного до масштаба «год-микросекунда» времени, с которым предстояло работать.

– Все-таки самым безынерционным прибором является электронная лампа, – задумчиво молвил Толюня, когда мудрили-гадали, как быть.

И – сначала в воображении, затем в расчетах, чертежах и модельных прикидках – начал утверждаться образ полуторакилометровой «электронной лампы» с кольцами и лепестками выжимающих пространство, ускоряющих время, выравнивающих и управляющих электродов и экранов. Только вместо стекла ее ограничивали баллоны аэростатов. Кабина должна была, раз поднявшись, зависнуть в полутора километрах над крышей, а все регулировки времени и расстояний (они уже без содроганий употребляли эти понятия) будут делаться из нее поворотами ручек, нажатием кнопок и клавиш.

…То Варфоломей Дормидонтович начинал смущать народ, что-де они зря не предусматривают заранее возможность поперечной регулировки НПВ – для сноса, слежения. «Верно: и всего-то потребуется легкая система над верхними электродами, несколько дополнительных!» – поддерживал его Буров. «Нет, – осаживал обоих Пец, – сейчас могут пойти в дело только упрощающие предложения, а не усложняющие. Прекрасная идея, но… имейте терпение, мы к ней вернемся».

Валерьян Вениаминович старался держать вожжи как можно крепче – иначе обилие инициативы понесет, запутает, опрокинет все.

V

Наконец приступили к сборке. Громоздкие генераторы Ван дер Граафа не умещались на крыше; для них создали кольцевую галерею. Там же разместили станцию зарядки аэростатов. Смонтированные блоки электродов цепляли к баллонам, поднимали над башней, где – согласно 1-й аксиоме Корнева – места было достаточно. Издали верхушка башни теперь походила на малыша с шариками, собравшегося на первомайскую демонстрацию.

Точность монтажа проверяли пробными включениями, а возросшую неоднородность между электродами – бросанием туда разных мелких предметов. Последнее у работающих на крыше даже превратилось в не слишком корректную забаву: швырнуть вверх, в обведенное белым кругом электродов пространство чью-то (разумеется, не свою) туфлю или пластиковую каску – и в нескольких метрах над головами ее бесшумно разрывало в клочья, затем и клочья – в пыль.

Казалось невозможным, что там под напряжением в миллионы вольт уцелеет кабина и люди в ней.

За три земные недели, которые длилась эпопея создания системы ГиМ, для работавших наверху минуло примерно по году: для творческих работников побольше, для исполнителей поменьше. Биологически и по ЧЛВ – год, а психологически все-таки два десятка дней, в которые они выполнили громадную интересную работу. Никакими бухгалтерскими комбинациями, ни законными, ни сомнительными, невозможно было оплатить сделанное людьми. Да и счет шел не на заработок, не на производственные заслуги – все были охвачены порывом, чувствовали себя чудо-богатырями. Спроси самых рядовых монтажников, зачем они вкалывают во всю силу, выкладываются, они затруднились бы ответить, настолько само собой разумелось, что если у человека есть мозг и руки, знания и мастерство – то для исполнения таких проектов.

…Пошел последний этап: развертка и свертка. Вся система, увлекаемая аэростатами, вытягивалась на полтора километра вверх, к черному ядру, подернутому мутью «мерцаний». Выглядела она блистательно и дико – как в предутреннем сне интеллигентного пьяницы, по определению Корнева: сверкали в свете прожекторов конусами сходящиеся в перспективу алюминиевые дуги электродов, стеклянные чаши высоковольтных изоляторов растягивались между ними гирляндами, выстраивались в многоугольные фигуры керамические распорные балки, матово лоснились серые бока аэростатных баллонов, от натяжения капроновых тросов вокруг кабины веерами растопыривались выравнивающие пластины. Извивались, тянулись ввысь, как змеи у факиров, синие толстые кабели; пели лебедочные моторы, выпрастывая канаты; вблизи медных шаров генераторов Ван дер Граафа круто искажалось пространство, шипел тлеющий разряд.

Кабина ушла вверх без людей. Все стояли на крыше, задрав головы. Ястребов покрутил шеей, сказал: «Действительно, не дай бог приснится…»

И было пробное включение. По мере увеличения поля на нижних электродах кабина вместе с несущими ее аэростатами съежилась сначала до игрушечных размеров, затем вовсе сошлась в точку – и исчезла, не удаляясь. Когда поле ослабили, она так же внезапно, за секунды, возникла из ничего, разбухла до прежних размеров, оттесняя баллонами и прозрачными гранями во все стороны чистую черноту пространства.

Все выходило по расчетам.

Глава 18

«Девчонку звали Дездемона»

Пьянство – самая распространенная в России форма демократии и социального протеста. Самый распространенный в ней способ борьбы за экономическую справедливость – воровство.

Записки иностранца, XIX век

I

Цикл текущий: 765032095,798065043382014

По земному: 25 мая, 18 час 8 мин

Место контакта: то же, за пределом различимости

Все выходило по расчетам, все было правильно: к ядру должна протянуться «электрическая труба». Громадная – из тех, что порождают молнии, – напряженность поля в ней сделает распределение квантов очень крутым и, соответственно, дистанцию до MB короткой. Внутри «трубы» по пространству-времени будет сновать, не сдвигаясь с места, кабина с наблюдателями… И тем не менее в последний час приготовлений Пец и Корнев избегали разговаривать, даже смотреть друг на друга, чтобы не выдать своих чувств. Оба вдруг утратили уверенность. «Что за нелепость, как это можно убрать пространство – да еще исчисляемое килопарсеками! – подумывал Валерьян Вениаминович. – Теория теорией, но…»

Корнев суетился, что-то проверял, приказывал, прогонял с площадки лишних, шутил и – чего за ним прежде не замечалось – сам первый смеялся своим шуткам. А Пец стоял на краю, смотрел вниз, на дикий пейзаж вокруг башни – с навеки застывшим багровым солнцем, опрокинутыми домами и замершими машинами, – и желал лишь, чтобы все скорее осталось позади: успех – так успех, провал – так провал. Никогда он не думал, что может так тру-

сить.

– Ну, – произнес наконец Александр Иванович шатким голосом, – кто в Бога не верует, детей осиротить не боится… прошу! Карета подана.

Сказано это было так, для куража, потому что заранее решили, что в первую вылазку отправятся трое: он, Пец и Любарский.

На площадке у контрольных приборов остался Толюня. Возле лебедок с инструментами дежурили Ястребов и два его помощника. У оградки на краю крыши стояла Юлия Алексеевна. На кольцевой галерее похудевший, с опавшими щеками Буров хлопотал у генераторов.

II

Они поднялись в кабину (которая тоже изрядно усовершенствовалась со времени первых путешествий). Любарский занял кресло у телескопа – он, астрофизик, играл по-прежнему роль главного наблюдателя. Пец сел поближе к экранам – ассистировать. Корнев устроился у пульта ПВР – пространственно-временной регулировки; рядом с ним по правую руку была панель буровского светозвукового преобразователя.

За полчаса, пока развертывалась по высоте система и кабина выходила к верхней отметке, не было произнесено ни слова. Варфоломей Дормидонтович время от времени подавался туловищем к окуляру, смотрел, откидывался к спинке кресла.

Пец регулировал настройку на экранах, где клубились в разных участках спектра пятна и мельтешили точки нового цикла «мерцаний». Корнев следил, как по сторонам располагаются электроды и экраны системы ГиМ; вверху они очертили ребристым светлым кольцом круг тьмы с синевой и вихриками, по бокам огородили кабину стеной с продольными прорезями… но воспринимал все с оттенком нереальности, будто телевизор смотрел.

236-й день Шара

N = N0 + 406965439

День текущий: 24,7562035 мая,

или 25 мая, 18 час 8 мин 55 сек 98 соток

Наконец покачивания прекратились.

– Подъем весь? – молвил Корнев, вопросительно взглянув на астрофизика.

Тот нагнулся к окуляру: по известным ему признакам он хотел выбрать «вихрик», который бы дошел до крайней – звездной – стадии галактической выразительности.

Признаками были скорое нарастание яркости и смещение спектров на экранах вправо, к жестким лучам.

– Валерьян Вениаминович, – негромко сказал Любарский, – подстрахуйте меня на правых экранах. Если за секунды переходит от ультрафиолета на ближний рентген, это – кандидатура.

Минут пять сосредоточенного молчания. Только Корнев нетерпеливо поворачивался то к телескопу, то в сторону экранов.

– Эта подойдет? – спросил Пец.

– Мм… нет, – мотнул головой астрофизик, – велика скорость сноса, не угонимся. Надо такую, чтобы шла на нас.

– Долго вы еще будете возиться? – не выдержал Корнев.

– Но мы же не сами их делаем, Александр Иванович, – кротко заметил Любарский.

Пец хмыкнул. Напряжение в кабине спало.

– Ага! – изменившимся голосом сказал астрофизик. – Это, похоже, она. Как у вас, Вэ Вэ?

– Вижу на всех экранах, – сказал Пец. – Яркость нарастает.

– Давайте помалу, Александр Иванович. Старайтесь больше временем, чем пространством.

– Сейчас… – Корнев склонился к пульту. – Не ошибиться бы для начала. Включаю.

Он медленно вводил напряжение на верхних и нижних электродах. Валерьян Вениаминович почти чувственно представлял, как кабину с ними спрессовываемая полями неоднородность выталкивает, выносит наверх, в микроквантовое пространство, в MB. И точно: кольца электродов, смутно белевшие над куполом, стали быстро расширяться – и сгинули в темноте. Они остались, какими и были, понимал умом Пец, это съежилось пространство-время внутри; кольца теперь охватывают не десятки метров, а миллиарды километров.

Одновременно вверху Меняющаяся Вселенная в своем N0 + 406965439-м миропроявлении, вот только сейчас еще представлявшая собою обозримую взглядом область волнующегося светлого тумана с вихревыми вкраплениями, разрасталась во все стороны над куполом, разрасталась величественно и прекрасно. Туман таял, очистившееся пространство открыло головокружительные дали: мириады галактик мерцали и роились там, будто снежинки у фонаря!

Корнев наддал еще… – и вихревое «мерцание» в центре неба, на которое нацелил кабину Любарский, стало стремительно надвигаться и расти. Сначала это было вьющееся – блестящей воронкой в черной воде – переливчатое свечение; от него отделился и сносился влево завиток. По мере нарастания-приближения исчезало впечатление потока с круговертями – образ вихря становился трехмерным, застывшим. Вот сплошное свечение его разделилось, начиная от середины, на множество колышущихся и мигающих в сложном ритме черточек: пошла стадия звездообразования. Теперь сверху надвигался пульсирующий звездный шар с размытыми краями, который обнимали три далеко уходящих в черноту, искривленных и нестерпимо блистающих рукава.

– Временем больше, Саша, временем, – приказывал и молил Варфоломей Дормидонтович.

Корнев подбавил поля: черточки наверху из голубых стали белыми, сократились до ярких точек. Вращение вихря прекратилось. Галактика, трехрукавная спиральная галактика надвигалась на купол из тьмы несчитаными миллиардами звезд, необычным, ни с чем не сравнимым светом озаряя обращенные к ней лица троих.

III

– Стоп! – сказал Пец (у него сильно билось сердце). – Что на приборах, Саша?

– Еще не исчерпали и половины возможного: на электродах «Время» по четыреста пятьдесят киловольт на каскад, на пространственных – по пятьсот киловольт. Двинули дальше?

– Давайте, – поддержал Любарский.

– Только помалу, с паузами после каждой сотни киловольт, – дополнил директор. – И… не более восьмисот на каскад.

Корнев тронул рукоятки, стрелки киловольтметров поползли вправо. Электрические поля наращивали и напрягали незримый «пространственный шприц», который теперь прокалывал почти весь барьер неоднородности. Вне «шприца» физические расстояния от них до башни соизмерялись с галактическими. Кабина в верхнем кончике электрической «иглы» воткнулась в MB, в галактику.

Кабина входила в галактику – и та теряла образ цельного вихря, растекалась во все стороны необозримо. Унеслось влево ее звездное ядро, отмахнул за купол один рукав. Вошли во второй – и развернулось вверху звездное небо, на первый взгляд чем-то даже подобное видимому над Землей. Как и в обычном небе, здесь тьму разделяла наклоненная и размытая полоса из множества звездных точек: проекция плоскости вихря, здешний Млечный Путь. Яркие близкие звезды образовали характерные фигуры, хотелось даже поискать среди них Орион, Плеяды, Медведиц, Кассиопею – или, не обнаружив, дать название здешним созвездиям: вот Паук, вон Ожерелье, Ромб, Кленовый Лист, Профиль… Сходство было и в том, что звезды мерцали, меняли цвета от красного на зеленый, от голубого на желтый – будто во влажной послегрозовой атмосфере.

Но так представлялось лишь на первый взгляд. Уже при втором становилось заметно собственное движение звезд, скоплений их и целых участков галактики. Разрушались иллюзорные «созвездия»: выворачивался Ромб, рвалось на части Ожерелье, искажался Профиль; возникали новые характерные группы. Было в этих движениях миров что-то от половодья, от танца закручивающихся друг около друга водоворотиков на стремительной речной глади.

В ритме с движениями звезды меняли цвет и блеск, пульсировали. Точнее, это галактика пульсировала-играла частями своего громадного тела, только и видимого наблюдателям благодаря вкраплениям звезд, – изменения в них, как и движения их, распространялись ветровой рябью по темной воде пространства. Большинство звезд меняли яркость и цвета умеренно, немногие – беспокойно, резко; время от времени ликующими аккордами световой симфонии взрывались в рукавах галактики новые и сверхновые звезды.

Александр Иванович не удержался, включил звуковой преобразователь Бурова. Слышимое из динамиков гармонично дополняло видимое над куполом и на экранах: ближние звезды вели – каждая свою – скрипичные мелодии с переливами, мириады далеких создавали – комариными дольками писка – аккомпанемент; был в звуках MB и смущающий душу ропот пространства, и отдаленное аханье, и перекаты, контрабасовый рокот, шорох, гул… Не просто музыка, не оркестр из миллиардов инструментов – проявляла себя звуками другая сторона вселенского жизнедействия.

И соединение пространственного образа звездного вихря со сложноритмичной картиной изменений в нем, видимой и слышимой, давало впечатление простой, ясной и величественной цельности. Не мертвый поток нес и создавал в турбулентном кипении галактики вихри и струи: было во всех струях, всплесках и колыханиях MB нечто превосходящее любые течения и волны мертвой субстанции, что-то подчеркнуто резвое, стремящееся выразить себя – живое. Эти потоки могли течь и в гору, эти вихри сами могли вовлекать, закручивать в себе окрестную среду.

Да и то сказать: если материя не жизнь, значит она – мертвечина.

Середины нет.

IV

Они смотрели, слушали, чувствовали и думали – каждый свое.

«Мне повезло, – думал Любарский, – мне необыкновенно, свински, фантастически повезло. Я не фанатик науки, не жрец и не герой – ученый средней руки. Если кто-то, к примеру, попрет на меня с проработочной рогатиной: дескать, твоя теория вселенской турбуленции вредный вздор, а истинно то, что академики вещают, – я отступлюсь. Ради бога, вещайте… Но вот для того, чтобы не лишиться этих наблюдений, чтоб увидеть, как в пространство, будто луна из-за забора, выплывает новая галактика, закручивает в спиральный хоровод рождающиеся в ней звезды, а они накаляются, пульсируют, меняют «вечные» рисунки созвездий, – ради этого я дам отрубить себе руку. Потому что это не просто наука – гораздо большее. Это истина – не записанная и не сказанная, существующая вечно и просто: возникновением, жизнью и распадом миров. Это то первичное знание, ради достижения которого возникают цивилизации и живут, сами того не сознавая, люди».

«Я много знаю о материи, о мирах, – думал Пец, чувствуя сразу величие и ничтожество, покой и смятение, торжественность и восторг, – по этой части я, пожалуй, один из наиболее информированных людей на Земле. Но – насколько мало это выраженное в словах и уравнениях, снимках и графиках, воплощенное в статьи, монографии, учебники, энциклопедии комариное знаньице перед прямым видением жизни Вселенной! И – я не смят, не подавлен. Вот когда впервые понял, чтó находится в Шаре, был подавлен и унижен, – а сейчас ничего. Потому что мы – достигли: поняли и сделали, пришли сюда. Понять и посредством этого сделать – это и есть разумная жизнь. Теперь величие Меняющейся Вселенной – и наше величие.

…Эта истина жестока, как смерть. Потому что, подобно смерти, она может отнять у человека все иллюзии, а тем и привязанность к миру. Эта истина сильна, как жизнь. Потому что она и есть жизнь – часть от части которой наша.

И нам теперь надо… просто необходимо! – уметь встать над жизнью и над смертью».

«Пи-у, пи-у!.. – думал Корнев, слушая звучание звезд в динамиках. – Какой простор! Какой необыкновенный простор!..»

V

Он между тем все увеличивал нижнее поле, приближая время, текущее в кабине, ко времени галактики. Совсем замедлились собственные движения звезд, сникла голубая составляющая в их блеске, но сами они оставались далекими точками.

– Сколько еще в запасе? – спросил Пец.

– По четверти миллиона вольт на нижних каскадах, чуть поменьше – на верхних. – Корнев взглянул на него и астрофизика. – Попробуем? Есть что-нибудь обнадеживающее, доцент?

Речь шла о втором пункте программы: попытаться приблизиться к какой-нибудь звезде до различения ее диска в телескоп.

– Мм… сейчас-сейчас… – Астрофизик приник к окуляру, отсчитывал деления.

– Вот эта наискось идет к нам, но… ей еще надо двигаться к нашему, извините за выражение, «перикабинию» тысяч двенадцать лет. В пересчете на наш уровень поменьше, с тысячу.

– Тоже многовато, – сказал директор.

– Теперь для нас это не проблема, – кинул Александр Иванович. – Отступим на семь порядков во времени, через минуту вернемся.

– Только не промахнитесь, упустим, – сказал Любарский.

Повороты ручек на пульте… – и звездное небо свернулось в галактику, она удалилась, играя струйками звезд-штрихов, меняясь в очертаниях. Рукава вихря приближались к ядру, вытягивались вокруг него все более полого, касательно – и вот замкнулись в эллипс. Через две минуты Корнев тронул реостаты: галактика надвинулась, замедлила вращение, разделилась на звезды и темноту.

– Вот! – торжествующе сказал Варфоломей Дормидонтович. – Первая после Солнца!

В защищенном фильтрами окуляре телескопа виден был белый шарик. Шарик вращался, края его слегка колебались; по диску проходила рябь глобул. На левом краю возник огненный гейзер-протуберанец.

– Эх… нестабильно все-таки, нечетко, – жадно сказал астрофизик.

Валерьян Вениаминович смотрел на экраны, где плясала си-

не-белая горошина, без подробностей, потом взглянул вверх. Над куполом сияла, подавляя своим светом все окрестное, голубая

звезда.

«Как Венера после заката», – подумал он.

Это была первая после Солнца звезда, чей диск увидели люди.

– Есть запас в сотню киловольт, – сказал Корнев. – Придвинемся еще?

– Не вижу смысла: нечетко, шатко, – покачал головой директор. – Возвращаемся.

…И только когда кабина приблизилась к крыше, спохватились, что не включили ни кино-, ни видеокамеры. И в голову никому не пришло!

«Вот они, эмоции-то! – Пец недружелюбно покосился на буровский преобразователь. – Когда-нибудь я эту штуку сломаю…»

VI

Кабина опустилась на крышу, они вышли. Первой к Валерьяну Вениаминовичу подошла жена:

– В чем дело? Что-нибудь испортилось?

И он не сразу сообразил, почему она так решила: по времени крыши они отсутствовали две минуты.

Ястребов приблизился к Корневу:

– Ну, Александр Ива, все в порядке? И что ж оно там наверху?

– Как что? Что и предполагали: галактики, звезды, Вселен-

ная!

Механик недоуменно посмотрел на него, отошел.

Дело было исполнено – самое крупное из всех дел института. Настроение у всех стало легким.

– Послушайте, граждане, – Корнев обнял нос ладонью, исподлобья оглядел стоявших на площадке, – кто кого, собственно, держит канатами: мы Шар или Шар – нас?

– Правильно, Александр Ива, одобряю! – как всегда, с ходу понял идею Ястребов. – Грех не отметить.

– И расслабиться, – сказал Любарский.

– И вздрогнуть, – уточнил Буров.

И они всем штабом двинулись вниз, а оттуда двумя машинами в ресторан при интуристовской гостинице «Stenka Razin». Только Юлия Алексеевна уклонилась, ее подбросили домой.

…Оказывается, уже началось лето. Отцветала сирень в скверах, все улицы были в сочной зелени. И небо, которое они привыкли видеть у себя под ногами, мутно-желтой полосой вокруг зоны, оказывается, было голубым и огромным; в нем сияло, склоняясь к закату, жаркое неискаженное солнце. По тротуарам и бульварным аллеям шли загорелые люди; женщины были в легких платьях. Ветерок шевелил их волосы, ткани одежд, листья деревьев, воду в реке – ветерок! Они и не думали, что по нему можно так соскучиться.

Они были похожи на сошедших на берег после долгого плавания моряков – после полярного плавания, стоило бы уточнить, взглянув на их бледные лица. В ресторане все как-то сначала застеснялись блистающего великолепия сервизов, белых скатертей, сюрреалистического мозаичного орнамента вдоль глухой стены, величественных официанток.

– Ну, граждане, одичали мы, надо скорей поддать, – сказал Корнев. – Шесть бутылок коньяку, девушка, да получше. И все прочее соответственно.

И официантка сразу будто осветилась изнутри от доброжелательности.

И верно, когда поддали, закусили, еще поддали – захорошели, освоились, отошли.

Коньяк был отличный, едва вкусна, жизнь великолепна – ибо они создали и победили!

– «И внял я неба содроганье!..» – возглашал, подняв на вилке ломоть осетрины, порозовевший Любарский. И тут же, сменив тему, напал на Корнева: – Между прочим, драгоценнейший Александр ибн Иванович, тот маневр-отступление не понадобился бы, если бы послушались меня и сразу установили отклоняющие электроды. Тогда бы наша «полевая труба» изгибалась и достигала намеченного объекта сразу!.. А если сверху пристроить еще каскад электродов – на предмет образования ими «пространственных линз»… – он сделал паузу, поглядел на всех со значением, – то и видели бы мы все куда четче и крупней!

– Вот народ, вот люди! – весело качал головой главный инженер и наполнял рюмки. – Не успели одно сделать… и ведь какое одно! – им уже мало, подавай другое. Дайте срок, Бармалеич, сделаем отклоняющие и эти… кхе-гм! – на предмет «пространственных». Толюнчик, а? Буров? Сделаем?

Те поднимали рюмки, обещали.

– А что… – мечтательно щурился Буров, – раз там звезды, то при них должны быть и планеты. А на планетах и цивилизации, а?

– За контакт с братьями и сестрами по разуму! – возглашал быстро хмелеющий Любарский.

– Нет, но как же вы запись не включили?! – возмущался, отодвинув рюмку, Анатолий Андреевич. – Сами поглядели – и все. Эгоисты!

– Забыли, – горячо говорил Корнев, – просто затмение нашло. Да не огорчайся, Толюнчик, нашел из-за чего! Еще наглядишься и наснимаешь, сколько захочешь.

– Нет, но самое-то первое… это же история!

Выпили и за историю.

– Валерьян Вениами… – склонился на другом краю стола к директору раскрасневшийся Ястребов, – а помните, как вы меня с кабелем завернули? Как мне было стыдно, ой-ой! С тех пор, не поверите, гвоздя ржавого не тронул.

– Что ж, это хорошо, – похвалил его раскрасневшийся

Пец.

– Валерьян Вениами… – наклонился еще ближе механик. – Хоть вы мне скажите: что там такое наверху? Александра Иваныча спросил, так он какую-то, я извиняюсь, несуразицу сплел: звезды, говорит, галактики…

– Отчего несуразицу? Он правильно сказал.

Ястребов отодвинулся и очень выразительно обиделся:

– Нет, ну, может, мне нельзя-а!? Так прямо и скажите: секретно, мол. Я человек меленький, делаю, что велят. А зачем насмешки строить!?

Валерьян Вениаминович принялся доходчиво объяснять, что в ядре Шара именно галактики и звезды – как в обычном небе. Герман Иванович выслушал с недоверчивой улыбкой, спросил:

– Ну а это зачем?

– То есть как зачем? – опешил Пец.

– Ну, ускорение времени и большие пространства в малых объемах – это я понимаю: работы всякие можно быстро делать, много площадей, места… А звезды и галактики – их-то зачем?..

Из дальнейшего разговора выяснилось, что славный механик и бригадир был искренне уверен, что Шар не стихийное явление, а дело рук человеческих. Оказывается, среди работников башни эта версия популярна, расходились только в месте и характере предприятия, выпускающего шары: одни утверждали, что это опытный завод в Казахстане, другие – что СКБ в Мытищах под Москвой.

А потом разогретые эмоции перестали вмещаться в слова, потребовали песни.

Для начала грянули могучими (как казалось) и очень музыкальными (как казалось) голосами «Гей, у поли там женци жнуть…». Ревели, заглушая оркестр, который наигрывал для танцующих, про казацкую вольницу, про гетмана Дорошенко, что едет впереди, и про бесшабашного Сагайдачного, «що проминяв жинку на тютюн та люльку – необачный!».

– Мэ-ни з жинкой нэ возыться, – вел баритоном Корнев.

– …мээ-нии з жинкой нэ возыться-аа! – ревели все.

И все, даже смирный многосемейный Толюня, были сейчас убежденные холостяки, гуляки, сорвиголовы; и дымилась туманом вечерняя степь, загорались над ней, над буйными казацкими головами звезды – звезды, которые из века в век светят беспокойным людям. Подошел администратор, дико извиняясь, предложил либо прекратить пение, либо уйти. «А то интуристы нервничают».

– А, мать их, ваших интуристов, – поднялся первым Корнев. – Пошли, ребята, на воздух.

VII

…Они шли парком, по набережной Катагани: Корнев (баритон) и Витя Буров (молодой сексуальный бас) – посередине, Любарский со сбитым набок галстуком и Васюк – возле них, Пец и Ястребов – по краям. На воздухе всех почему-то потянуло на студенческие песни: «Если б был я турецкий султан…», «Четыре зуба», о том, «что весной студенту не положено о глазах любимой вспоминать». А был как раз конец мая, время любви и экзаменов; под деревьями смутно маячили пары. И они чувствовали себя студентами, сдавшими экзамен.

Ах вы, грусть моя, студенческие песни! Давно я вас не пел, давно я вас не слышал. Видимо, вытеснили, задавили вас шлягеры развлекательной индустрии. Наверное, и вправду вы не дотягивали, в сравнении с ними, до мировых стандартов – ни в ритмах, ни в оркестровке, ни в мелодиях: вас сочиняли наспех перед зачетами и исполняли натощак перед стипендией. Но все-таки – ведь было что-то в вас, песни мои, было, раз память о вас до сих пор томит сердце! Где ты, лефортовское общежитие, шестой этаж, бутылка наидешевейшего вина на фанерном столе, влажная ночь за раскрытым окном и вопли из корпуса напротив: «Да угомонитесь вы наконец, черти!..» Где ты, молодость?

Вот и Валерьяна Вениаминовича сейчас размягчили воспоминания о его студенческой поре. Жаль только, песни тогда пели иные, эти, поздние, их и не знают – ни «Гаудеамус игитур», ни «Сергей-поп»… А те, что они поют, не знал он. («У меня для этой самой штуки-штуки-штуки, – залихватски выводил Корнев, – есть своя законная жена».) Васюк, Буров и даже старый хрен Дормидонтыч – все подхватывали, бойко вторили. А Пец, не зная ни слов, ни мотива, маялся. Он подмугыкивал, подхватывал обрывки припева – но это было не то. Душа томилась, душа рвалась в песню, душа хотела молодости!

– Отелло, мавр венецианский,

один домишко посещал, –

завел новую Корнев. («Ага, – воспрял Валерьян Вениаминович, – эту я слышал, помню. Про папашу там…»)

– Шекспир узнал про это дело

и водевильчик написал.

Девчонку звали Дездемона,

лицом – как полная луна.

На генеральские погоны,

знать, загляделася она… –

голосили все, и Пец начал неуверенно подтягивать.

– Папаша, дож венецианский,

вел дальше Александр Иванович. («Вот оно, ага, вот!» – радостно затрепетало в душе Пеца.)

– …любил папаша…

И тут Валерьян Вениаминович хватил в полную силу медвежьим голосом:

– …г’эх – пожрать!!!

И несмотря на то, что дальше шли замечательные, свидетельствующие об интернациональных чувствах безымянного автора песни слова «любил папаша сыр голландский „Московской“ водкой запивать», – дальше уже не пели. Васюк-Басистов и Ястребов, отвернувшись (все-таки директор, неудобно), держались друг за друга, содрогались и только что не рыдали от хохота. Любарский аплодировал, кричал: «Браво, фора, бис!» Корнев висел на Бурове, глядел на Валерьяна Вениаминовича счастливыми глазами, просил, стонал:

– Папа Пец, еще… еще разок, а?

– Ну чего вы, чего? – озадаченно бормотал тот.

– Теперь я понял, почему он так взъелся на буровский преобразователь! – радостно орал астрофизик. – Вам же медведь на ухо наступил, Валерьян Вениаминыч, милый!

– Прямо уж и медведь!

Потом они спорили, пререкались. «Нет, но зачем это, зачем?» – кричал Герман Иванович. «А эти – зачем?» – возглашал в ответ Любарский, указывая на звезды над головой. «Эти понятно, природа. А в Шаре зачем?..»

– Валерьян Вениаминович, – доказывал Пецу Буров, – а этот способ стоит применить и к обычной Вселенной. Ведь если в ней есть области с НПВ…

– О нет, майн либер Витя, – ответствовал тот, – мало области с НПВ, надо иметь сильный барьер, где возникает электрическое поле от этого… от знаменателя. В нашей маленькой Галактике Млечный Путь… ин унзере кляйнхен Мильквеггалактик диезе нихт геен… это не пойдет. – Валерьян Вениаминович неожиданно для себя перешел на плохой немецкий и обращался не к Бурову, а к шедшему слева Корневу. – Диезе нихт геен!..

– Папа Пец, – отозвался тот, – ты меня уважаешь? Дай я тебя поцелую!

– Нет, но зачем!?.

– «Кому повем печаль свою?..»

Тянуло холодом от реки. Светили звезды. Где-то содрогалась в родовых схватках материя, мелькали эпохи и миры. Они шагали, смеялись, пели, спорили – люди, сделавшие дело, – и Вселенная салютовала им галактиками.

Глава 19

Отчаяние Толюни

Жил долго. Одной посуды пересдавал – страшное дело. Если бы всю сразу, то хватило бы на машину и дачу. Но поскольку сдавал малыми порциями, то всякий раз едва хватало на опохмелку.

К. Прутков-инженер. Опыт биографической прозы

I

Хроника Шара на начало июня.

1) На место Зискинда был принят весьма заслуженный строитель, действительный член Академии строительства и архитектуры, автор проектов многих административных зданий, лауреат и прочая-прочая Адольф Карлович Гутенмахер. Деятельность свою он начал с того, что отселил из смежных с кабинетами директора и главного инженера комнат наладчиков радиоаппаратуры из команды Терещенко, а на освободившейся площади создал роскошные туалетные комнаты с ваннами. За одну земную ночь, в порядке сюрприза. Когда же озадаченные руководители, явившись на следующее утро, заметили ему, что это он, пожалуй, перебрал, Адольф Карлович лирически склонил к правому плечу красивую, седую, с усами и бородой «а-ля Ришелье» голову:

– Ах, Валерьян Вениаминович и Александр Иванович! Вы по малости своего руководящего стажа и не представляете, насколько выигрывает авторитет руководителя оттого, что подчиненные не видят его у писсуара или, боже упаси, со спущенными ниже коленей штанами. Даже не говоря о быдловатых номенклатурниках от земли, от гущи, которые без этого и без персональных машин в принципе неотличимы от дворника Васи, – но и людям высокого полета: академикам, научным руководителям – тоже надо немного корчить из себя небожителей… – Житейский и строительный опыт Адольфа Карловича равнялся его словоохотливости; чувствовалось, что он многое мог бы порассказать на эту тему.

На Пеца же и Корнева со всех сторон напирали дела – они без лишних слов смирились. Впрочем, поскольку в течение земных суток в кабинетах обретались (с правом главнокомандования) не только они, но и Люся Малюта, Любарский, Бугаев, Б. Б. Мендельзон и сам Гутенмахер – все командиры, новшество не приобрело оттенок советской ясновельможности; к тому же твердо постановили, чтобы каждый убирал за собой. А практичный Корнев, поняв склонность нового архитектора, заказал ему соорудить при гостинице-профилактории «Под крышей» финскую сауну и римскую терму – с номенклатурным шиком, но и с хорошей пропускной способностью; за что тот с удовольствием и взялся.

2) Отдел кадров готовился к торжественным проводам в августе на заслуженный отдых первых своих ветеранов. Кандидатами были бригадир Никонов, очень уж вошедший во вкус работы наверху, и Герман Иванович Ястребов, который, поступив прошлой осенью на работу в институт, намотал к июлю пятьдесят девять с половиной зарегистрированных посредством ЧЛВ лет; реально же ему было наверняка за шестьдесят.

3) Варфоломей Дормидонтович, поддержанный Буровым, пробил обе свои идеи: о боковых смещениях «электрической трубы» в системе ГиМ и о «пространственных линзах». По их проекту мастерские изготовили дополнительные электроды, которые команда «ястребов» привесила к новым аэростатам, подсоединила к кабелям и изоляторным распоркам генераторов; теперь предстояло все это испытать.

А вверху, непричастное к обычному, земному, ядро Шара дышало в метагалактическом ритме, дышало глубоко и ровно.

II

251-й день Шара

N = N0 + 431334374

День текущий: 8,3074 июня, или 9 июня, 7 час 22 мин

На уровне К1: 9 июня 7 час 22 мин

Утро, будничное летнее утро в квартире Васюков-Басистовых.

Подъем-туалет-завтрак, толчея в прихожей, все спешат к своим делам; а тут еще погода испортилась, прохладно и сыро, надо все наперед спланировать… Расставание.

– Значит, договорились: Мишу ты и заберешь?.. И я тебя прошу, Анатолий: не дави мне на психику своей растительностью на щеках, что много работаешь и побриться некогда. Я тоже не гуляю. А на щеках у меня ничего не растет по понятным причинам.

Дети переглядываются, пересмеиваются: небритая мама, или даже с бородкой (Анатолий Андреевич, случается, иной раз появляется и таким), – это было бы интересно!

Жена Толюни Саша, Александра Филипповна, – врач-горловик, работает в поликлинике – красивая, уверенная в себе женщина. Анатолий Андреевич ее любит и благодарен, что она его на себе женила; сам бы он не решился. Саша его тоже любит и воспитывает. Правда, происшедшее в Таращанске несколько нарушило установившиеся отношения: для нее оказалось полной неожиданностью, что ее муж, которого она выбрала для нормальной семейной жизни, отважился на действия весьма рискованные и, главное, не в интересах семьи. Но – после переезда в краевой центр, в полнометражную комфортабельную квартиру, все восстановилось: получилось, что и это было в интересах семьи. Они никогда не говорят о том эпизоде.

…Не говорят – но Саша помнит. Особенно момент, когда она самым решительным образом преградила Анатолию путь к водонапорной башне, к скобам, схватила за рукав, повысила до крика голос. И – неожиданно получила затрещину. По левой щеке. При детях. «Ну ты!..» – сказал ей Толюня. (Или «Ну ты, сучка!»?.. Нет, для такого он, пожалуй, слишком интеллигентен, «сучка» осталось в интонациях. Но смысл был такой.) Более всего Саше запомнились не слова, не интонация, а лицо мужа, освещение сбоку багрово-пыльным солнцем: отрешенное и спокойно-гневное. Это был не муж, не в том состояло его назначение в жизни: какой-то совсем иной человек. Он будто носком ботинка отшвыривал ее и детей ради чего-то главного. Настоящего, первичного. И она на миг действительно почувствовала себя не то сучкой, не то рабыней, готовой все претерпеть и повиноваться.

Об этом не говорили, Саша и детям внушила, что ничего такого не происходило, им показалось. Толюня был прежним, тихим, покладистым, делал все по дому, ходил в магазин, отдавал зарплату. Но она знала, что он может быть совсем иным – и иногда, преимущественно к ночи, ей хотелось, чтобы Анатолий оказался тем, иным. Днем же Саша понимала, что это не для быта – разговаривала с мужем несколько покровительственно, наставительно: сохраняла позиции.

Прощальный осмотр: кто как застегнулся, завязал шнурки. Чмок-чмок – расходятся. Жена провожает в школу Линку – это ей по дороге. Номинальный глава семьи отводит в садик Мишку, это ему по дороге.

Они шагают по тихой улочке, соединяющей жилмассив с троллейбусной трассой; здесь, в трех кварталах, среди одноэтажных частных домов высится здание с Зайцем, Волком и Чебурашкой на кирпичных стенах – Мишкин детсадик. По случаю сырой погоды мама заставила Мишку надеть яркий плащ и новенький берет.

Миша – пятилетний румяный и красивый (в маму) мальчик; плащ и берет набекрень ему очень идут. Он с ревнивым вопросом посматривает на редких встречных: оценивают ли они, какой он симпатичный? Анатолию Андреевичу тоже приятно, что у него растет хорошенький и бойкий пацан, приятно чувствовать его теплую ладошку в своей руке – и держать ее покрепче, когда Мишке захочется проскакать на одной ножке или пройтись по бордюру.

Яблони за заборами гнутся от обилия плодов, вся улица напитана запахом спеющих яблок. Туман осел на листьях и ветках бриллиантовыми капельками.

– А вчера в мертвый час Витька, мой сосед справа, уписался, – сообщает сын. – Лариса Мартыновна потом поставила его в круг и сказала: «Смейтесь над ним, дети, он писун!» Было так весело!

– Что, и ты смеялся?

– Ага!

– А давно ли ты сам писал в постель? Если не ошибаюсь, на прошлой неделе?

– Ну, пап… – Мишка явно недоволен таким поворотом темы. – Это же было ночью!

– А какая разница?

– Как какая? Ночь же длинная.

На это Анатолий Андреевич не находит, что возразить. Помолчав, все-таки говорит:

– Ты так больше не делай. Ничего смешного здесь нет. Ваша воспитательница сглупила. Это… ну, неблагородно, понимаешь?

Путь короткий, вот и садик. Сыну направо, отцу прямо. Прощаясь, Мишка смотрит снизу вверх шкодливыми глазами:

– Па, а можно я скажу Ларисе Мартыновне, если она опять что-нибудь не так… что она – глупая?

– Мм… нет. Я сам с ней поговорю потом. Дети не должны делать замечания взрослым.

III

Все, интермедия обычной жизни кончилась. Последняя мысль по пути к троллейбусу, что зря он так отозвался о воспитательнице, еще ляпнет Мишка что-нибудь на свою же голову. Эта шкура Лариса Мартыновна благоволит к детям только тех родителей, которые дарят ей к календарным (а иные и к церковным) праздникам шампанское и коробки дорогих конфет; он этого не делал, не сделает, да и Саша тоже. Не те у них достатки.

Остановка. Троллейбус по-утреннему переполнен. Но все набившиеся в него едут в Шар – теснятся, находят место и для Толюни. Кивки знакомым, поскольку с рукопожатиями в такой давке не развернешься. И – начался, сперва в мыслях, переход от предметно-конкретного обычного мира к настоящему.

…Еще недавно он жил только в обычном. Хорошо, что теперь это не так. Да, у него там жена, дети, знакомые, связи и обязанности – но никогда, с самого детства, он не был там действительно своим.

Он всегда чувствовал себя маленьким, незначительным – меньше и незначительней всех знакомых и близких, уверенно-однозначных, точно знающих, чего они хотят и чего опасаются, а также способных достичь одного и избежать другого. Он уступал им в хватке, в напоре и активности. Да что о них – перед своими детьми он чувствовал себя не совсем уверенно…

«Смирный Толюня», «тихий Толюня», «Толюн не от мира сего» – эти определения следовали за ним с юных лет. Задумчивый худощавый подросток, который всем уступал, не ставил на своем, не доказывал своей правоты, ни тем более – силы. Он отдавал товарищам книги, которые хотел бы сохранить для себя, и отступался от девчонок, которые нравились ему. Родители, друзья-доброхоты, а позднее и жена – все журили его за покладистость-уступчивость, за то, что он пасует перед нахальными дураками, изворотливыми пролазами, что не использует для успеха свои способности и прилежание. Он огорчался выговорами, даже соглашался и обещал, но больше огорчался не течением жизни своей, а тем, что вынуждает волноваться и переживать за себя других. Для него самого было изначально интуитивно ясно: дело не в том. Не нужны ему житейские успехи. Не хотелось так жить, вот и все. И не потому, что слаб, робок, не способен, нет, – просто ощущал он за своей житейской малостью, незначительностью большой и мощный спокойный поток бытия. В этом была его сила – жертвенная, несделочная сила: готовность пойти туда и сделать то, куда не пойдут и чего не сделают люди, слишком уж знающие цену себе и своей шкуре.

Таращанская катастрофа, а затем работа в Шаре и в лаборатории MB все расставили по местам. Анатолий Андреевич понял то, что раньше только чувствовал: не он мал – это его окружающие велики и значительны для себя, лишь потому, что отграничили из бесконечно-вечного, глубинно-мощного мира свой, очень крохотный и поверхностный «мирок связей»; да и уверенность-то их держится на том, что они ничего сверх него знать не хотят… Или просто боятся узнать? И покой души его возрастал.

Конечная остановка. Все вываливающиеся из трех дверей троллейбуса и взгляда не бросят на апокалиптическую картину искаженного пространства окрест и над головами – скорей к своим проходным. Толюнина «А, Б, В» крайняя слева. Окошко табельщицы – показать пропуск – отбить на бланке в электрочасах время прихода – вернуть, получить и сунуть в карман запущенные ЧЛВ – турникет щелк-щелк – в зоне.

…Утренняя пульсация: втягивание Шаром и башней людей из конкретно-предметного мира в себя – их действий, сил, знаний, энергии, идей, чувств, мыслей. Вечером будет противоположная: откат, возврат. Все – как там, в ядре, в MB. Все события одинаковы, только кажутся разными.

Крытым переходом к осевой башне, сквозным лифтом до уровня К24, пересадка на высотный, до крыши. В нем Васюк поднимается один: из-за про́водов Мишки в садик он всегда опаздывает – внизу на минуты, вверху – на часы. Ничего, Шар своего не упустит; впереди очень долгий «рабочий день», за который успевает отрасти на щеках щетина, а когда и бородка.

IV

N = N0 + 431429760

День текущий: 8,335 июня, или 9 июня, 8 час 2 мин 24 сек

На уровне К2: 9 + 0 июня, 16 час 4 мин

На уровне К10: 9 + 3 июня, 8 час 23 мин

На уровне К48: 9 + 16 июня, 1 час 55 мин

На уровне К96: 9 + 32 июня, 3 час 50 мин

На уровне К144: 9 + 48 июня, 5 час 45 мин

В круговом коридоре последних этажей (двери вовне на галерею, к генераторам Ван дер Граафа, внутрь – в лабораторию MB и гостиницу-профилакторий) стены сплошь увешаны метровыми снимками галактик. Внизу фотографий размашистые надписи: «Правовинтовая Рыба-17», «Фронтальная Андромеда-7», «Малый Магеллан-21»… и так далее. Это проявил себя понятный только самим исследователям жаргон, возникший из необходимости экономить время.

«Рыба» была не рыба, а спиральная галактика, подобная той, что в обычном небе наблюдаема в созвездии Рыб: с небольшим ядром и обширными, далеко раскинутыми в пространстве рукавами. «Фронтальная Андромеда» походила на знаменитую «Туманность Андромеды» – только ориентирована была к наблюдателям не как та, со «страшным-страшным креном», а фронтом звездного вихря – так сказать, анфас. «Малый Магеллан» походил на бесформенное Малое Магелланово Облако, галактику-спутник нашего Млечпути.

На стенах красовались «Вероники» – видимые с ребра галактики, похожие на те, что с Земли наблюдают в созвездии Волос Вероники; «Треугольники» – рыхлые спиральные структуры, наподобие имеющейся в созвездии такого названия. А на иных снимках и просто указывали «81-А», «31-Л» и тому подобное – в соответствии с образами галактик, обозначенных в каталоге Мессье этими номерами. Буквы и дополнительные числа означали, сколько такого вида звездных вихрей довелось наблюдать и заснять в Меняющейся Вселенной.

…И это еще было ничего, если увиденное в очередной метагалактической пульсации, вздохе-шторме первичной материи (или во всхрапе?..) оказывалось похожим на объекты классической астрономии. А ежели нет, то припечатывали что-нибудь покрепче, лишь бы с маху охарактеризовать запечатленный образ из «Вселенной на раз». Нашли свое место на стенах бесформенные галактики с подписями «Коровья лепешка-8» или «Негатив кляксы» (типичные картины начальных и самых конечных стадий их жизни); напротив дверей просмотрового зала красовалась двойная галактика «Очки Любарского» (название дано Корневым, сам Варфоломей Дормидонтович протестовал): два почти эллиптических звездных вихря противоположной ориентации с туманной перемычкой между ними. (Еще одной паре галактик Александр Иванович присвоил гениальное, по общему мнению сотрудников лаборатории, название «Ягодицы в тумане»; но на снимок налетел Пец, прочел подпись, велел снять. Валерьян Вениаминович вообще не одобрял эту, как он выражался, «картинную галерею» и настрого запретил вывешивание снимков за пределами лаборатории).

Сам Анатолий Андреевич, хотя большинство снимков были делом его рук, названий им не придумывал: они его – а равно и номера или индексы при них – как-то не интересовали. Он держался взгляда, что для восприятия единого не только не надо присваивать названия новым образам, порожденным им, но невредно и позабыть названия для «Земли», для «Солнца», «времени», «пространства», «жизни»… Зачем этикетки первичному! Впрочем, мысль эту – как и большинство своих получувств-полумыслей – он пока не высказывал.

И жене своей Анатолий Андреевич до сих пор и словом не обмолвился о Меняющейся Вселенной, чтобы она не стала наставлять: что ему там делать и как себя вести.

Он совершил полный круг по коридору, чтобы пропитаться соответствующим настроением.

V

В просмотровом зале, куда он после этого вошел, настроение ему в два счета испортили, вернули в мелкость, в прозу. Здесь Любарский и Буров прокручивали вчерашнюю добычу в MB.

– Плохо, Анатолий Андреевич! – вместо приветствия встретил его возгласом завлаб. – Просто никуда не годится, зря поднимались. Смотрите сами!

Васюк посмотрел на экран – и почувствовал свою вину.

…Как-то так вышло, что в лаборатории на него сваливали все фото- и кинодела, включая и самые малопривлекательные, многочасовую возню в темной комнате над бачками и ваннами с реактивами, от чьих испарений потом болела печень. Одни напирали – не без улыбки – на историческую преемственность от его подвига в Таращанске: кому же, мол, как не тебе? – хотя, стоит заметить, после школьных лет то был первый фотоопыт Анатолия Андреевича (и аппарата не имел своего, пришлось позаимствовать в универмаге). Другие без всяких улыбок считали само собой разумеющимся, что Васюком-Басистовым можно затыкать любую дыру.

– Но ведь строго-то говоря, Анатолий Андреич, по вашей специальности «механизация животноводства» у нас здесь в самом деле пока ничего нет! – заявил на его робкий протест Буров, который благодаря своим электронным новшествам забирал все большую власть в лаборатории. – А кому-то ведь надо…

А сегодня как раз и выяснилось, что его неопытность и непрофессиональность в данном вопросе обернулись неприятностью: высокочувствительные – и в ультрафиолетовой части спектра, в которой наиболее выразительно проявляют себя вещественные образования в MB, – кинопленки с отснятыми во вчерашнем подъеме Буровым и Панкратовым галактиками и звездами (в процессе их эволюции!) дали вуаль. На экране сейчас мельтешило бог знает что.

Остановили проектор, включили свет, стали разбираться. И скоро выяснили, что качество обработки пленок Васюком в этой беде не повинно, что причина глупее и постыднее: забыли – и он забыл! – о сроке годности. У чувствительных пленок он короткий, менее года. И за трое суток, минувших с момента, когда Альтер Абрамович, гордый своим снабженческим подвигом, доставил сюда триста пятьдесят километровых кассет («И лучше не спрашивайте, ребята, как я их добыл: шестьдесят тысяч по безналичному расчету, так это, между нами, еще далеко не все!»), срок этот – при ускорении сто пятьдесят – с лихвой перекрылся. В первые подъемы на них сняли отличные фильмы об MB.

Самое скверное, что пропали и более трехсот неиспользованных кассет. Медленно привыкают люди к новому, косность где-нибудь да просочится: они давно усвоили, что за день наверху можно выполнить работу многих месяцев, что еще выше, в ядре, за секунды сотворяются и разрушаются вселенные… а применительно к хранению фототовара, к сроку его годности, трое суток в умах всех так и остались тремя сутками.

– И в холодильник не догадались сунуть кассеты-то, – раздраженно ворчал Любарский.

– А что мы теперь Альтеру скажем? – вступил Буров. – Эти надо списывать, просить у него новые… н-да!

Они злились сейчас друг на друга, на снабженца – и вообще на жизнь.

– Но главное: с чем мы сегодня вверх поднимемся? – расстроенно потер лысину Варфоломей Дормидонтович. – С пустыми киноаппаратами?

– Это-то как раз ничего, – сказал Буров. – Сегодня у вас испытательный подъем. Освоение боковых перемещений и слежение.

– А «пространственные линзы»? – спросил Любарский.

– Еще не готовы электроды… и схема.

Буров лукавил: с «линзами» и электрическим управлением ими у него все было исполнено. Но он сейчас вынашивал замысел, которым не хотел делиться, – и кое-что придерживал для себя.

Так они перешли к другому делу. Поднялись на крышу, Витя показал им новые приставки и изменения в управляющем блоке кабины.

– Вот, – говорил он с некоторой горделивостью, – теперь ведущий будет, как пилот в реактивном истребителе. Только ногой не газок выжимать, а пространство-время… Левая педаль – пространство: нажать – «вперед», отпустить – «назад»; а правая – время: нажать – «ускорение», отпускать – «замедление»… Это, понятно, в пределах одного диапазона неоднородности, а переключение диапазонов, как и было, на пульте…

– Надо бы и переключение диапазонов вывести на ручку, как в автомобиле скорости переключают, – вставил Любарский.

– Мелко плаваете, экс-доцент, – не без спесивости ответствовал Буров, – переключение скоростей!.. Вот вам не ручка, а ручища, штурвал боковых перемещений. Ею вы будете смещать кабину наверху… а верней, изгибать «электрическую трубу» в любую сторону, в какую отклоните.

Между педалей из пола кабины торчала теперь штурвальная колонка с сектором, добытая явно с какого-то списанного самолета. Варфоломей Дормидонтович забрался в кресло, понажимал педали, поворочал штурвалом, с одобрением поглядел на Бурова:

– Лихо! Это нужно освоить.

Тем временем на крышу поднялись еще двое. Сначала, собственно, из люка показались длиннющие, метров по шесть, сваренные из уголков штанги, а затем и те, кто их нес: Ястребов и его помощник. Они сложили ношу у ограды и, разминая сигареты, подошли к инженерам – перекурить, покалякать.

– И что это будет? – кивнул в сторону штанг Любарский, пожимая руку Герману Ивановичу.

– Эт-та?.. – Механик достал из кармашка в комбинезоне чертежик, развернул, прочел медленно: – «Координатный регистратор метапульсаций». Заказ и эскиз самого Валерьяна Вениами… На концах укрепим сейчас фотоэлементные счетчики, расставим от башни на четыре стороны.

– А! – мотнул головой Варфоломей Дормидонтович. – Давно надо.

– Последняя моя морока, – неспешно продолжал Ястребов. – И на крышу, может, последний раз вылез…

Герман Иванович уже выглядел стариком: погрузнел, поседел, в характере появилось созерцательное добродушие, стал разговорчив. Он все более настраивался на заслуженный отдых. «Пенсия у меня будет под верхний предел, очередь на „Волгу“ вот-вот… Эх, и поезжу по всяким местам! А вы тут дальше вкалывайте без меня».

Когда они отошли, Буров задиристо обратился к Любарскому:

– Что за «координатор метапульсаций», не могли бы вы мне объяснить?

– Они в ядре возникают всякий раз на новом месте. Со сдвигами. Вот и надо бы хоть по двум измерениям с нашей крыши засекать координаты «штормов», чтобы потом рассмотреть последовательность скачков.

– Хорошо, а почему идея Пеца и заказ Пеца? Для чего здесь вы и для чего мы? Это наша парафия, наше дело! В чем вообще состоит ваше заведование лабораторией? В поддакивании?..

Варфоломей Дормидонтович с минуту ошеломленно молчал. Идею этого регистратора они с директором обсудили вчера за вечерним чаем (он все еще обитал у Валерьяна Вениаминовича) – и если тот первым, пока не забыл, запустил ее в «металл»… ну так спасибо ему, да и все!

– Хоть вы, Витя, великий труженик, великий изобретатель и… великий нахал, – обрел наконец дар речи экс-доцент, – вам все равно не светит занять мое место.

– Я и не стремлюсь!.. – (Лукавил Виктор Федорович, лукавил – стремился. И не только завлабом MB видел он себя в мечтах. На все у него был свой взгляд – и уж он бы показал, как надо). – Раз это относится к электронике, то не должно проходить мимо меня. Вы там как хотите, но в своей специальности я поддакивать никому не согласен!

(«То, что мы сейчас делаем, – думал Толюн, – есть подготовка к космическому старту. Не на околоземную орбиту, не к соседней планетке – вглубь Вселенной. К межзвездному и межгалактическому старту. Мы принесем не меньше знаний, чем принесли бы на будущих суперзвездолетах чрез многие годы… Как это шикарно все описывалось в романах, как роскошно показывалось по ТВ даже для стартов на околоземную с Байконура. Были ли там склоки? Да наверно. И засвеченные пленки, и подсиживания – что угодно. Как легко все затягивает рутина, пошлость жизни. А у нас тем более, ибо все свели к электричеству и электронике, к кнопконажимательству…»)

VI

В таких слегка склочных отношениях все трое перебрались с крыши в зал тренажеров, который находился под гостиницей.

N = N0 + 431490240

День текущий: 8,3525 июня, или 9 июня, 8 час 27 мин 35 сек 99 соток

На уровне К148: 9 + 52 июня, 4 часа

Здесь, на интерпретаторе системы ГиМ, Любарскому и Васюку перед подъемом надлежало научиться делать ногами то, что прежде делали руками: педалировать неоднородность пространства и ускорение времени, – а руками то, чего прежде не делали вовсе: боковые перемещения. Упражнения длились шесть часов (с перерывом на обед и чаепитие), и, разумеется, «тренер» Буров согнал с обоих столько потов, сколько счел нужным. И то сказать: автоматическая точность всех движений и поворотов кабины наверху, в MB, была для них так же важна, как летчикам в сверхзвуковом полете.

Потом была обработка прежних наблюдений в MB, составление отчетов, проверка аппаратуры, исправление разладившейся за ночь… В подобных занятиях минула первая двадцатичетырехчасовая смена, после которой разрешался двенадцатичасовый отдых. За эти часы Анатолий Андреевич посетил новенькую сауну, поужинал, посмотрел видеомультики (жалея, что нет рядом Мишки и Линки, которые получили бы от них куда больше удовольствия) и хорошо выспался в своей комнате в профилактории.

Вторая смена началась с проверки навыков нового управления, отшлифовка шероховатостей – зачет, который принимал тот же Буров. К этому времени в лаборатории появились супруги Панкратовы, Миша и Аля – пара молодых, но уже изрядно обозленных действительностью специалистов-инфизовцев.

…Да и было отчего: к обычным трудностям жизни молодых специалистов – осваивание на новом месте, отсутствие жилья, малые заработки, бытовая неустроенность – прибавились еще и специфические, от НПВ. Аля забеременела месяц назад, сейчас ходила на шестом месяце. И поскольку ее – первоначально худенькую и миловидную – разнесло в считаные дни на глазах ошеломленной домохозяйки, та возмутилась и потребовала или двойную плату, или пусть освобождают комнату; а двойная плата – это сто двадцать рэ.

…Нет, не только Анатолия Андреевича ставила на место обычная, конкретно-предметная жизнь-житуха: куда вы суетесь, белковые комочки? Ваше ли дело постигать бесконечно-вечную Вселенную? Питайтесь-испражняйтесь, спаривайтесь, плодитесь, размножайтесь, заботьтесь о сиюминутных успехах – это ваше, а насчет прочего… зась! Не только его, Анатолия Андреевича, ставила каждого на свой лад.

Тем не менее, когда Корнев предложил Панкратовым поселиться в гостинице-профилактории хотя бы до рождения ребенка… впрочем, и на любой удобный срок, – они категорически отказались. «Такие опыты надо начинать с кроликов», – твердо сказал глава семьи Миша.

Пришла пора подниматься на крышу, снаряжаться и отправляться в MB. Но тут Васюк подошел к телеинвертору, включил, набрал нужный код и, когда на экране возник Приятель, рассказал ему о загубленных кассетах с чувствительной пленкой. Все время, пока он говорил маловыразительным голосом, завснаб спокойно писал – и только потом ронял ручку, замедленно (от чего возникал оттенок театральности) поднимал и поворачивал голову, расширял глаза, раскрывал рот, воздевал руки… Витя Буров тоже воздел руки:

– Зачем, о господи! Зачем вы это сделали, Толя?! Он же сейчас примчит сюда!

Верно, Альтер Абрамович примчался в лабораторию с той скоростью, какую позволили лифты.

– Рабочие кефир свой не забывают опустить на веревке на двести метров, когда наверху работают, а вы… ученые люди, называется! – кричал он, стоя в фотокомнате над грудой кассет, ради которых ему пришлось немало хлопотать, побегать и даже поподличать. – Ведь шестьдесят же ж тысяч! А сколько нервов?!

Буров выступил вперед, приложил руку к сердцу, заговорил грудным голосом:

– Альтер Абрамович, лично я вас понимаю, как гений гения. Это действительно…

– Он меня понимает, как гений гения… сопляк! – Старик возмущенно брызгал слюной. – Бросьте вы эти штучки! У вас когда-нибудь было в кармане шестьдесят тысяч, голодранцы?! Привыкли кидаться деньгами, потому что не свои… Нет, я этого так не оставлю. Сейчас же докладную Пецу – и пусть попробует не принять мер!

И исчез так же быстро, как и возник.

– Вот, пожалуйста, – сказал Витя с теми же неизрасходованными задушевными интонациями, люто глядя на Васюка. – Объясните мне, ради бога, Анатолий Андреевич, кто и зачем вас за язык потянул? Я же обещал все уладить – после вашего удачного визита в MB. Промахи уравновешивают достижениями, это извечный принцип. Показал бы ему новые видеозаписи, ля-ля-ля, то-се, Альтер Абрамович, а знаете, пленочка уже вышла… и было бы хорошо… А теперь…

Любарский тоже глядел на Толюню с недоумением.

– Ну как вы не понимаете, – проговорил тенорком Миша Панкратов, худой, сероволосый, с сощуренными синими глазами, – Анатолий Андреевич у нас такой человек. Он ведь отправляется в Меняющуюся Вселенную, а тут… словом, это все равно что умереть, не уплатив за газ и электричество.

– В прежние времена, я читала, – подхватила его супруга Аля, – в подобных случаях надевали чистую рубашку, писали письма родным или заявление: «В случае чего прошу считать меня коммунистом».

Васюк молча улыбнулся. Что говорить, по существу так и было.

– Ага… ну правильно! – Варфоломей Дормидонтович тоже раскумекал, что к чему. – Было бы отвратительно, пошло – подниматься к звездам, искать планеты ради того, чтобы потом Виктор Федорович с помощью этой информации смог ублажить Альтера Абрамовича. На предмет пленок… Тьфу! Правильно вы, Анатолий Андреевич, обрубили этот «хвост», присоединяюсь.

– Вам лишь бы к кому присоединиться, – буркнул Буров, чтобы хоть последнее слово оказалось за ним.

VII

N = N0 + 431572270

День текущий: 8.3762355 июня, или 9 июня, 9 час 1 мин 46 сек 74 соток

На уровне К148: 9 + 55 июня, 16 час 23 мин

И вот все остается внизу. Любарский и Васюк поднимаются в кабине ГиМ, по сторонам ее разворачиваются электроды и экраны, сиреневый свет над куполом колышется и растет.

Подъем сопровождался монологом Варфоломея Дормидонтовича, у которого всегда на этой стадии пробуждались большие мысли и светлые чувства. Толюня был идеальный слушатель: молчаливый, внимательный и все понимающий.

– Вы обратили внимание, Анатолий Андреевич, что все количественные замеры и съемки мы начинаем со стадии галактик, а события и явления – до них; вселенские штормы, полигалактические струи, весь первичный бурлящий вселенский хаос – не воспринимаем. Не принимаем всерьез. А знаете почему? От мелкости и недалекости нашей. На галактики и звезды наш ум натаскан школьными учебниками, популярными статьями, кое у кого вузовской подготовкой… да и то, впрочем, более как на вечные образы в пространстве. А здесь мы воочию видим, что изменения важнее объектов, что Вселенная – и не только в Шаре, всюду – событийна. А коли так, то в самом крупном в ней запрятаны все начала, все причины. Но – не в подъем это умам нашим, мелким и косным… Вот Виктор Федорович недавно вас поддел, что-де в лаборатории нет работы по вашей специальности. И я его уел сегодня на тот же предмет, что и ему здесь не очень по специальности. Эх, да все мы тут не по специальности: ни Пец, ни Корнев, ни ваш покорный слуга. Все мы телята, задравшие головы к вечности. Может, и лучше не знать, чем пробираться к сути через завалы специальных знаний. Я вот в астрофизических кругах слыву немалым авторитетом по астрометрии и звездным спектрам. Ну и что мне прикажете делать с этим багажом и авторитетом здесь, в MB, где расстояния между звездами меняются на глазах, а спектры пульсируют – либо сами по себе, или от шевеления ручек… простите, нынче уже педалей? Что?.. Вселенная – на раз, галактика – на раз, звезды – на раз…

Я вам сейчас притчу расскажу, Анатолий Андреевич. Даже не притчу… а попалась мне однажды книжица, «Особенности древнерусского литературного языка». И вот автор, кандидат филологических наук Козлов, сравнивает там текстовую достоверность записей в двух летописях известного приказа князя Святополка об убийстве своего брата. В одной сказано: «не поведуючи никому же, шедше убийте брата моего Бориса», а в другой: «где обрящете брата моего Бориса, смотряше время, убейте его». Действительно, не мог же князенька и так, и этак, где-то летописцы переврали. Я читаю, у меня мороз по коже – ведь это же «убейте брата моего»! А кандидат ничего: сравнивает написания, порядок расположения слов «брата», «шедше», «убийте» или «убейте» – и делает вывод в пользу первой фразы… – Любарский помолчал. – Я это к тому, Анатолий Андреевич, что, может быть, и мы такие кандидаты? И наша разнообразная квалифицированная возня соотносится с существом того, что говорит нам Вселенная, примерно так же? Да и все науки, может быть, таковы?.. Так что и вправду шут с ними, с этими пленками, съемками и прочими богатыми возможностями подменить расторопной деятельностью необходимость размышлять.

Аэростаты между тем выносили кабину на разрешаемую канатами высоту. Пора было гасить внутреннее освещение. Перед тем как повернуть выключатель, Толюня скосил глаза на разгорячившегося доцента, подумал: «Лет через двадцать я буду похож на него, такой же морщинистый и лысый. Разве что не столь разговорчивый. Почему он каждый раз на подъеме выступает, Бармалеич? Наверное, ему – как и мне – страшновато здесь. Или хочет хотя бы высказыванием мыслей компенсировать нашу малость перед миром?..»

– Признаюсь вам прямо, Анатолий Андреевич, – продолжал доцент, – не действий и результатов ради поднимаюсь я сюда. Да и не ради исследований остался в Шаре. Количественные знания можно наращивать до бесконечности – и ничего не понять, история цивилизации тому подтверждение… А вот запретное, крамольное понятие «религиозный дух» для меня ныне, как хотите, содержательно! Нет-нет, я атеист, усталый циник. Всегда, знаете, с усмешкой воспринимал сказочки, как кто-то – Будда, Христос, Заратустра – начали что-то такое проповедовать, и люди отринули богачество, семью, посты, пошли за ними. За человеком я бы никогда не пошел, чтобы он ни вкручивал. А вот за этим побежал, отринув все. Как бобик.

Индикаторные лампочки на пульте показали Анатолию Андреевичу, что электродная система развернулась целиком и готова к подключению полей.

– Что же касается количественной стороны, то, как вы знаете, Валерьян Вениаминович поручил мне составить вселенскую иерархию событий и образов. На основе своего – и удачного, должен сказать – понятия «объем события». Там любопытно…

– Все, – молвил Васюк-Басистов. – Начали работать!

И Любарский умолк на середине фразы.

N = N0 + 431572270

День текущий: 8,3762356 июня,

или 9 июня, 9 час 1 мин 46 сек 75 соток

Но он был прав: накаляющееся, растущее в размерах облако вселенского шторма над головой было для них облаком, а когда метапульсация вошла в стадию образования галактик, то и они – мириады размытых светлых пятнышек размерами со снежинки – выглядели в их восприятии снежинками у фонаря. Разум подсказывал, что разворачивается сверхкрупное вселенское событие, которое в нормальных масштабах распространяется на мегапарсеки и тянется сотни, если не тысячи миллиардов лет, что в обычном небе все это выглядело бы огромным, застывшим в неизмеримых далях… Но чувства и воображение начисто отказывались сочетать числа и наблюдаемое – с тем, что за время шторма можно затянуться сигаретой.

По совету Любарского Толюня полями устремил кабину в самый центр шторма, где более вероятно развитие турбулентного потока материи-времени до вершин выразительности; там он нацелился на «фронтальную Андромеду» (коей присвоили номер девятнадцать), включил видеомаг. Но и этот туманный вихрь воспринимался сначала как-то книжно; по размерам и виду он уступал развешанным в кольцевом коридоре снимкам.

И только когда размытая вихревая туманность вдруг (в масштабе миллионов лет в секунду это получалось именно вдруг) конденсировалась, начиная от середины ядра и глубин колышущихся рукавов, во множестве пульсирующих, набирающих голубой накал комочков, а те сворачивались в точечные штрихи, когда этот цепенящий души процесс распространялся до краев галактики, когда все вращающееся над куполом кабины облако будто выпадало дождем звезд, а они надвигались, распространялись во все стороны, становились небом, застывали во тьме пульсирующим многоцветным великолепием, – вот тогда они чувствовали, что находятся во Вселенной – огромной, прекрасной и беспощадной. Не было «мегапарсеков» – обморочно громадные черные пространства раскрывались во всю глубину благодаря точкам звезд. Не было «мерцаний», «штрихов», «вибрионов» – были миры. Понимание масштабов и прежние наблюдения прибавляли лишь то, что эти раскаленные миры – конечны.

Миры, как и люди, жили и умирали по-разному. Они мчались в потоке времени, метапульсационного вздоха, взаимодействовали друг с другом, разделялись или сливались, набирали выразительность или сникали. У одних звезд век был долгий, у других – короткий: они позже возникали-сгущались-уплотнялись, раньше разваливались в быстро гаснущие во тьме фейерверки. У одних характер был спокойный: они равномерно накалялись, ясно светили, величественно и прекрасно взрывались на спаде галактической волны, оставляли на своем месте округлую яркую туманность, иные неровно мигали, меняли яркость и спектр, размеры и объем – то вспухали до оранжево-красных гигантов, то съеживались в точечные голубые карлики.

Жизненный путь многих звезд на галактических орбитах протекал в спокойном одиночестве – они отдавали свой свет, никого не освещая, испускали тепло, никого не согревая. Другие коротали век в компании одной или двух соседок: завивали друг около друга спирали своих траекторий, красовались округлостью дисков и их накалом, протуберантными выбросами ядерной пыли, светили одна на другую: я тебя – голубым, ты меня – оранжевым.

На стадии звездообразования из светящегося прототумана возникало гораздо больше звезд, чем потом оставалось в зрелой галактике. Самые мелкие сгустки быстро отдавали избыток энергии в пространство и гасли; в двойных и тройных системах они превращались в темные спутники светил, в большие отдаленные планеты – и так жили незаметно до сникания галактической волны-струи, до финальной вспышки и расплывания в ничто.

Миры, как и люди, жили и умирали по-разному.

Миры, как и люди, рождались, жили и умирали.

Буровские новшества работали отменно. Любарский указывал цель, интересную чем-то звезду; Анатолий Андреевич, уверенно дожимая педали и поводя штурвальной колонкой, приближался к ней до различимого в телескоп и на экранах диска. К одной могучей, размерами, вероятно, с Бетельгейзе, но куда большей плотности, звезде он подогнал кабину так, что на них повеял ее жар. И сам Толюня, и Варфоломей Дормидонтович сейчас чувствовали себя не пилотами, даже не космонавтами – какие космонавты могут так переходить от звезды к звезде, листать галактики в пространстве и времени! – а скорее небожителями. Богоравными.

И мир для них, богоравных, был сейчас иррационально прост; без земных проблем, человеческой запутанности в них: поток и волнение-вихрение на нем. Да и сложность жизни приобретала простой турбулентный смысл: это была сложность виляний отдельной струйки бытия существа под воздействием всех других в бурлящем потоке. Такое нельзя увидеть в MB ни в телескоп, ни прямо – но они понимали это.

– Та-ак… держитесь этой толстухи, мадам Бетельгейзе, Анатолий Андреевич, – приговаривал Любарский, уткнувшись в окуляр. – Не нравится… а вернее – очень нравится мне ее траектория. Интригует. Следуйте за ней, сколько сможете. По-моему, мадам беременна планетами.

Действительно, было в беге расплывчатого бело-голубого диска над ними что-то чуть вихляющее. Васюк медленно вел штурвал влево. Диск звезды сплюснулся, выпятился одной стороной, завихлял заметнее.

– Флюс, флюс! – возбужденно шептал Любарский. – Животик! Ну, сейчас…

Огненный «флюс» оторвался от звезды (ее уменьшившееся тело сдвинулось в противоположную сторону), растянулся в пространстве сияющим кометным хвостом. Хвост разделился на три части: дальнюю, серединную и ближнюю к звезде. Каждый обрывок изогнулся, завился вокруг светила дугой эллипса. Эти дуги-шлейфы величественно поворачивались около звезды: ближняя – быстрее, дальняя – медленнее всех. Светящийся туман переливался и пульсировал в них, тускнел, уплотнялся… и вот в каждой наметился сгусток-смерчик.

Смерчики росли, наматывали на себя шлейфы тумана, втягивали его – и одновременно остывали, уплотнялись. Вскоре они были видны только в отраженном свете звезды. Так возникли планеты.

Васюк приотпустил правую педаль – «время»: миллионы лет снова спрессовались в минуты. Нажал, вернулся – теперь вокруг уплотнившейся звезды с четким и очень ярким диском мотались три шарика. Они оказывались то серпиками, то полудисками, а при прохождении между светилом и кабиной – черными пятнышками на огненном фоне.

– Ай да мы! – удовлетворенно откинулся в кресле Любарский. – Исполнили больше, чем задал нам Буров: запечатлели образование планет! Все, Анатолий Андреевич, можно отступать.

…Отдалялась, сникала до точки «мадам Бетельгейзе» с искорками планет. Затерялась среди звезд. И все звездное небо стянулось в галактику, теперь эллиптическую, с ярким ядром. Вот и она, голубея и съеживаясь, оказалась одной из многих; неразличимы там более звезды – да и во всех ли есть они?.. Мириады светлых вихриков, расплываясь на спаде метапульсационной волны, кружились над куполом кабины снежинками у фонаря. Мир снова был иррационально прост: поток и турбуленция в нем.

VIII

N = N0 + 431572271

День текущий: 8,3762359 июня,

или 9 июня, 9 час 1 мин 46,78 сек

Где-то далеко-далеко, на Земле, минули только три сотых секунды. Половина мгновения, если вспомнить, что слово это означает мигание век.

– Так я о вселенской иерархии событий, – продолжал Варфоломей Дормидонтович с того места, на котором его прервали; но говорил он теперь без напряжения, благодушно-спокойно. Работа сделана, кабина опускается, можно и покалякать. – Она любопытна не только тем, что в ней последующие события вкладываются в предыдущие, вмещаются в них по размерам и длительностям, но и тем, что предыдущие всегда – причины. Причина-поток. Подробно я об этом доложу на семинаре, а сейчас вот вам, Анатолий Андреевич, некоторые оценки масштабов… Ну, самое первое, метагалактическая пульсация, вселенский вздох. Количественные рамки события – порядка ста миллиардов световых лет в поперечнике и тысячи миллиардов лет по длительности – вам вряд ли что скажут, это далеко за пределами наших представлений. Просто примем этот событийный объем – десять в сорок пятой степени световых лет в кубе, помноженные на год, – за единицу. Тогда событие второй ступени, вселенский шторм, который вот сейчас гаснет над нами… он на порядок короче по всем размерам – составит по событийному объему одну десятитысячную от него. Отдельные волны-струи в этом турбулентном ядре, события третьей ступени, причины и носители галактик или скоплений их, составляют не более одной тысячемиллиардной доли от шторма, то есть порядка десяти в шестнадцатой степени от пульсации…

Любарский помолчал, усмехнулся сам себе:

– Нет, это без таблицы и указки невозможно. Не буду глушить вас числами, просто перечислю ступени. Следующая, четвертая, это галактики-события – турбулентные ядра в струях. Пятая – звездно-планетная струя, возможный носитель… да и создатель звездно-планетной системы, или просто звезды, или двойной-тройной системы звезд, как получится. Шестая – возникновение-существование-гибель… то есть просто жизнь звезд и планет, небесных тел. Далее все ветвится, но применительно к планете седьмая ступень – существование биосферы, восьмая – существование животных, девятая – существование человечества… и бог с ними, с промежуточными, – существованием народов, государств, эпох, пусть сразу десятая ступень – следствие десятого – всего лишь! – порядка от вселенской первопричины – жизнь человека. Наша с вами жизнь. Самое главное, главнее не бывает, – для нас. Так знаете, как количественно ее событийный объем соотносится с метапульсацией?

– Как? – спросил Толюня.

– Как единица просто и единица с девяносто тремя нулями. Десять в девяносто третьей степени.

– О!.. Это даже и сопоставить невозможно.

– Если поднатужиться, то возможно, дорогой Анатолий Андреевич, – с удовольствием возразил доцент. – Это соотношение событийного объема какого-нибудь искусственного атома… ну, там менделеевия, курчатовия, которые доли секунды живут… с существованием нашей Земли, шара размером в двенадцать с лишним тысяч километров, прожившего уже пять миллиардов лет и рассчитывающего еще на столько же. Как мал человек!.. Но и это не все: событие «познание человеком мира» еще порядка на три меньше – а у кого и на четыре, на пять, на шесть. Много ли, действительно, мы времени на это расходуем, бо́льшую ли часть организма этим загружаем? Слух, зрение, немного руки да кора головного мозга. И получается, что за малую долю своего события-существования человек, этот «короткоживущий атом», может узнать то, что узнали о мире и жизни другие такие же «атомы познания» – или «вирусы познания», а, Анатолий Андреевич? – добавить кое-что от своих наблюдений и раздумий… и объять мыслью всю Вселенную! Как велик человек!

– Это если правильно, – подумав, сказал Васюк-Басистов.

– Что – правильно?

– Если он правильно понимает мир и свое место в нем. Тогда это действительно событие.

IX

В МВ: N = N0 + 432734054 шторм-цикл МВ

День текущий: 8,7124 июня, или (в НИИ НПВ)

На уровне К2: 9 + 1 июня, 10 час 11 мин

На уровне К10: 9 + 7 июня, 2 час 58 мин

На уровне К24: 9 + 17 июня, 2 час 20 мин

На уровне К48: 9 + 34 июня, 4 час 41 мин

На уровне К72: 9 + 51 июня, 7 час 1 мин

На уровне К96: 9 + 68 июня, 9 час 22 мин

На уровне К120: 9 + 85 июня, 11 час 42 мин

На уровне К144: 9 + 102 июня, 14 час 3 мин

…а в Катагани 17 час 5 мин 51,35 сек.

Вся башня, которую покинул Анатолий Андреевич, была то ли воронкой, то ли взметнувшимся вихрем ускоряющегося времени.

И когда под вечер он возвращался домой, мир для него – спокойно-гневного, богоравного, со вселенской бурей в душе – был иррационально прост. Планетишка без названия моталась вокруг звезды без названия – да и не она, а смерчик квантовой пены, взбитой и закрученной бешеным напором времени. И город был лишь местом дополнительного бурления на планете, турбулентным ядром какой-то струи, все, что перемещалось по улицам, поднималось, опускалось, вращалось, звучало, испускало запахи и отражало свет, – все было искрящимся кипением в незримом тугом потоке.

И чувства все, которые обычно руководили им, как и другими, в делах житейских, сейчас обесцветились, обесценились: за ними маячил иной смысл – недоступный словам, неизреченный, но не такой. Он не переживал их сейчас – восходил над ними; делалась понятной содержательность молчания, многозначительность невысказанного, мощь смирения и стремительность покоя – сущности бытия. И все освещало отчаяние, великое космическое отчаяние того, кто знает, но изменить ничего не может.

Так было, пока не доходил до ворот детсадика, где его уже выглядывал Мишка, пока теплая ладошка сына не вкладывалась в его руку. Тогда Анатолий Андреевич замечал, что день во второй половине разгулялся, светит солнце, по-июньски жарко – плащ сыну ни к чему.

– Снимай, давай сюда.

Тот радостно снял, отдал и берет. Поглядел снизу на отца:

– Па, а тебе опять будет?..

Толюня потрогал щеки: да, действительно. И не то чтобы времени не было побриться, хватало наверху времени на все – в голову не пришло. «Если Саша не вернулась, успею дома».

Мишка был невесел.

– Пап, – спросил он, – а как в твое время дразнились?

Вопрос был неожиданный.

– А что такое?

– Да понимаешь… там у нас одна девчонка, она дразнится. А я ничего не могу придумать для нее.

– Как она тебя дразнит?

– Та-а… – Сын отвернулся, произнес мрачно: – «Зубатик-касатик, кит-полосатик»…

«Самое обидное в детских дразнилках – их бессмысленность, – думал Анатолий Андреевич. – Ну ладно – зубатик: у Мишки крупные, длинноватые передние зубы, их он унаследовал от меня. Но почему – касатик? кит? полосатик?..»

– Как ее зовут?

– Да Танька.

– А, тогда просто: «Танька-Манька колбаса, кислая капуста!»

– Ну, пап, ты даешь! – разочарованно сказало дитя. – Так в малышовке дразнятся, а я с сентября в старшую группу перехожу!

Толя почувствовал замешательство и вину перед сыном.

Глава 20

Триумф Бурова

«Люби ближнего, как самого себя». Для этого надо прежде всего как следует научиться любить самого себя. Эта наука настолько разнообразна и увлекательна, что осваивается всю жизнь – и на любовь к ближнему времени не остается.

К. Прутков-инженер. Мысль 222

I

267-й день Шара

N = N0 + 454620619

День текущий: 22,0453180 июня, или 23 июня, 1 час 5 мин 15,47 сек

На уровне К150: 23 + 6 июня, 19 час

Внизу была ночь – время, когда работы в башне сходили почти на нет. В зоне самых нижних уровней еще что-то шевелилось, делалось, а вверху было пусто. И выше, над башней, в ядре Шара была ночь, пауза между циклами миропроявления, – та вселенская ночь, во время которой, по древнеиндийской теории, все сущее-проявленное исчезает, чтобы затем турбулентно проявить себя снова при наступлении вселенского дня.

Посредине между ночью и ночью находился Буров. Он поднимался в кабине к ядру Шара, поднимался один и потаенно, даже выключив подсвечивающие прожекторы на крыше, чтобы не всполошить охрану. Ничего бы они там, внизу, не успели сделать, если б и заметили – едва хватило бы им времени на подъем. Ни с кем Виктор Федорович не желал делить ни радость победы, радость реализации выношенного замысла, ни горечь возможного поражения. (Когда идея пришла в голову, он больше всего боялся, как бы она не осенила еще кого-нибудь, скорее всего быстрого на смекалку Корнева. И необходимые заказы в мастерские выдал сам, и решил не откладывать опыт на завтра, после того как испытал сегодня – в компании с Мишей Панкратовым – «пространственную линзу».)

Не следовало бы, конечно, подниматься без напарника и страховки внизу – ну да ничего. Они здесь многое делали так, как не положено. В приборах он уверен, почти все они – его детища. Он лучше других знает, как из них побольше выжать.

Исследования MB разрастались; в последние дни кабину ГиМ приспособили для долгой работы наверху. В углу положили застеленный простынями поролоновый матрас, подушку – можно прилечь отдохнуть, расслабиться; рядом холодильничек для харчей и напитков. А в закутке стояла герметичная пластмассовая посудина для мочи. Живая тварь человек, что поделаешь, все ему надо. Сейчас все это было кстати. Кроме бутербродов, Буров прихватил термос с кофе. Виктор Федорович был полон решимости не возвращаться, пока не исполнит намеченного.

Главным, однако, был иной, совсем новый предмет в кабине: привинченная шестью винтами над пультом управления прямоугольная панель со многими клавишами, кнопками, тумблерами и рукоятками; провода от нее разноцветным жгутом тянулись за пульт. В схеме панели наличествовали электронные датчики и микрокомпьютер.

II

N = N0 + 454620621 шторм-цикл МВ

День текущий: 22,0453186 июня

Кабина вышла на предел, система ГиМ развернулась и застыла. Вверху разгорался очередной шторм, начинался вселенский день. Буров включил поля, но не спешил внедряться в MB; только, поглядев вверх, наметил цель: клубящуюся интенсивным сиянием сердцевину шторма, наиболее перспективное по обилию образов-событий место. Надо заметить, что Виктор Федорович и всегда-то (кроме, может быть, самых первых подъемов в MB) не был склонен впадать в экстаз-балдеж от развертывавшихся над кабиной космических зрелищ, а сейчас и вовсе он смотрел на них оценивающим, практическим или, вернее даже, техническим взглядом: Вселенная там или не-Вселенная, мне важно привести ее в соответствие со своей электронной схемой. В заглавных буквах пусть это воспринимают другие.

«Итак, первая ступень, первая остановка – шторм. Это будет клавиша „один“, левая… – Буров достал фломастер, склонился к панели, поставил над белой клавишей слева единицу, щелкнул тумблером. – Пространственно-временная сердцевина его, куда мы всегда стремимся, – клавиша „два“… – Он нарисовал над соседней клавишей двойку, щелчком тумблера задействовал и этот каскад. – Наметим сразу и остальные: галактика-пульсация – клавиша „три“, протозвезда или звездно-планетная пульсация – „четыре“, планетарный шлейф или планета около – клавиша „пять“. Пока все, теперь можно внедряться…»

Он вводил кабину в Меняющуюся Вселенную, сначала в сердцевину шторма, затем в избранную галактику – но вводил по-новому: нажимал клавиши, подрегулировал дистанцию и ускорение времени педалями, затем фиксировал положение поворотом рукояток на панели, пока стрелки контрольных приборчиков не возвращались на нуль; настраивал схему на MB.

После клавиши «три» (галактика-пульсация) остальные пришлось перенумеровать, иначе скачок от галактики к звезде в ней оказывался слишком уж головокружительным. Четвертую клавишу и соответствующий каскад схемы он назвал «участок галактики»; подумал, стер надпись на алюминии, дал проще: «небо». Вспомнил, как в детской игра «в классы» писали мелом на асфальте вверху всех фигур: «Небо не горит», – усмехнулся. Правильно, не горит – пылает звездами-солнцами.

Внедрился в такое «небо», перебрался к телескопу и заприметил по курсу рыхлую протозвезду с характерными – имени В. Д. Любарского – вихляниями траектории. Вернулся за пульт, подрулил к ней, пока диск на экранах сделался величиной в половину солнечного, зафиксировал положение. Но нет, не получилось: звезду сносило.

Виктор Федорович повел вслед за ней рулевую колонку, затем щелкнул еще тумблером на пульте – запел сельсин-моторчик, колонка пошла сама, а ему осталось, посматривая на звезду на экранах, подрегулировать приборы, чтобы смещение было в самый раз по направлению и скорости.

– Ну вот! – Выбрался из пилотского кресла, с удовольствием вздохнул полной грудью, потянулся; налил из термоса стаканчик кофе, добыл из пластиковой сумки кругляшок-кекс, пил и закусывал, поглядывая все время то на протозвезду, то на приборы; они вели кабину и «трубу», все делалось без него. Буров навинтил на термос пустой стаканчик, произнес, адресуясь, скорее всего, непосредственно к Меняющейся Вселенной: – Электричество, между прочим, может все!

III

«Электричество может все» – этот тезис Виктор Буров исповедовал, без преувеличения, с малых лет. Детство его прошло в старом доме, настолько старом, что там еще сохранилась внешняя электропроводка на фарфоровых роликах, а лампочки ввинчивались в допотопные металлокерамические патроны с выключателем на цоколе – ненадежные и опасные. Нет ребенка, которому не нравилось бы включать-выключать лампочки, но Вите родители строго-настрого запретили это делать. Естественно, пятилетний пай-мальчик ждал момента, когда родителей не окажется дома. Дождался. Стал на стул, с него коленками на стол – и взялся левой ручонкой за патрон свисавшей на шнуре лампочки, а правой за выключатель на нем, чтобы повернуть и зажечь.

И случилось чудо, хоть и не то, которое Витя ждал: красивая медно-белая штучка, неподвижная и холодная, вдруг ожила и так чувствительно стеганула его по пальцам, что он свалился на пол. Такое приключалось со многими детьми, в этом Витя не был исключением. Но то, что он предпринял дальше, несомненно, было для пятилетнего малыша делом исключительным, Буров потом не без основания ставил это себе в заслугу. Отхныкав и потерев ушибленные коленки, он снова взобрался на стол, снова – хоть и боязливо теперь – взялся за медный патрон, а другой рукой за выключатель… И его снова шибануло электрическое напряжение. Это был его первый грамотно поставленный исследовательский опыт – с повторением и подтверждением результата. Лампочку тогда он так и не зажег. Но с тех пор и поныне тяга ко всему электрическому, интерес к наукам, устройствам, материалам и деталям, имевшим в названии слово «электро-», наполняли ум и душу Виктора Федоровича. В зрелом возрасте первый тезис дополнился вторым: «Электричество, как и искусство, надо любить бескорыстно».

(А ведь и в самом деле: что это за сила такая, овладевшая за полтора века миром настолько, что исчезни электрический ток – и пропала цивилизация? Сила, с одной стороны, математически ясная, подчиняющаяся законам, которые по строгости соперничают с теоремами геометрии и механики, а с другой – весьма таинственная в универсальном умении облегчать, ускорять, даже упрощать все дела людские, которых она коснется…)

Во всяком случае, Виктор Федорович чувствовал свою причастность к ясности, мощи и универсальности этой великой силы. Став инженером, он осознал свои немалые возможности делать новое в этой области – и значительное: выразить себя в электрических и электронных схемах, как композитор в музыке, а литератор в словах и фразах. Работа в Шаре, в НПВ, давала такие возможности изобильно, поэтому Буров и не хватался за первую попавшуюся, не разменивался на мелочи, а искал и ждал большой идеи, большого дела.

…Когда Пец и Корнев объявили об изобретении полевого управления неоднородным пространством-временем и о проекте системы ГиМ, Виктор Федорович был огорчен ужасно, просто сражен. Ему, влюбленному в электричество, чувственно понимающему его, должна была прийти в голову эта идея, ему, ему! А не пришла. И казалось от досады, что вертелось что-то в голове, маячило; не поспеши эти двое, он бы дозрел и высказал… Ничего, он свое возьмет! Способ Корнева – Пеца был примером того, как можно развернуться в НПВ.

Как и Толюня, Буров чувствовал себя маленьким человеком в НИИ НПВ – только на иной лад: ему хотелось если не сравняться с такими гигантами, как Пец, Корнев и Любарский, которые нашли, сделали, открыли столько потрясающего (потрясного), то хотя бы приблизиться к ним. Да не только к ним – был и Зискинд, сотворивший башню и проект Шаргорода, а затем самолюбиво ушедший; даже за плечами рохли Васюка подвиг в Таращанске. А у него, Бурова, почти ничего – кроме устройств, которые в этих условиях сочинил бы любой квалифицированный смекалистый электронщик.

И вот час пробил. Сначала возникла проблема, а затем и разрешающая ее идея.

IV

Проблема выражалась одним словом: «планеты». Прав был Варфоломей Дормидонтович – даже более, чем сам бы того хотел: не только метапульсацию, шторм и полигалактические струи ум исследователей MB принимал спокойно, с прохладцей, но и – хоть и в меньшей степени – сами галактики, звездные небеса, даже приближенные до различаемого диска звезды. Во всем этом все-таки было многовато учебникового, к извечному опыту жизни людей мало касаемого. По теории Пеца, пространство-время есть плотнейшая среда и мощный поток, а для нас – безжизненная пустота. По гипотезе Любарского, вещество суть квантовая (вырожденная) пена в этом сверхпотоке материи-времени, а по опыту жизни – то, из чего состоим; по крайней мере, нам кажется, что мы из этого состоим. Иное дело – планеты. И не важно, что не только в теории, но и по прямым наблюдениям они едва различимые точки в пустыне мироздания – для нас это огромные миры, что нас породили, взрастили, на которых мы обитаем. Да и практика космонавтики (впрочем, и теория, и даже фантастика) нацеливает нас, что именно это самое важное: Луна, Марс, Венера, далекие планеты, астероиды, кометы – небольшие, несветящиеся, прохладные тела. Они для нас свои.

Именно это интуитивно продиктовало, что после описанного выше подъема Васюка-Басистова и Любарского, первыми заснявших планеты Меняющейся Вселенной, обнаружение и наблюдение планет далее как-то само собой стало главной целью. Но – даже после введения в дело «пространственной линзы» рассмотреть удавалось в основном начала и концы. Различные начала жизни планет одинаково впечатляли:

– и выделение шлейфов вещества из бешеного огненного вихря протозвезды (что наблюдали Варфоломей Дормидонтович и Толюня);

– и захват крупной звездой в свою круговерть окрестной остывшей звездной мелочи (планет типа Юпитер или Сатурн);

– и даже возникновение планетарных шаров как бы из ничего, путем аккреции, стягивания и слипания мелких метеоров.

Кончины миров были не менее интересны: иногда планеты поглощала и сжигала раздувшаяся в «новую» мамаша-звезда (обычно на стадии галактического спада), иной раз сама планета вдруг быстро разбухала, накалялась и расплывалась в облако – при полном благополучии светила и остальных тел. Нередко выбрасываемые звездой новые протопланетные шлейфы уничтожали миры на ближних орбитах. Во всем этом, если смотреть в крупном масштабе и ускоренном времени, проявляло себя единое для участка галактики (а то и для всей галактики) волнение пространства; мерцания яркости и вспышки звезд, выбрасывания шлейфов в нем были подобны бликам на воде. В самых выразительных и долгоживущих галактиках иные звезды много раз выделяли из себя свиту планет (а крупные среди них – и свиты спутников), поглощали их, выделяли снова иные…

Но все это было не то. Две крайние стадии соотносились с длительным существованием планет, их неспешной эволюцией, как рождение и смерть человека соотносятся с его жизнью. А именно картины формирования облика миров, подробности строения и изменений его оказывались малодоступны: уж больно юрко планетишки шмыгали по орбитам около светил, освещаемые ими то так, то этак, а то и вовсе никак; далекие, медленно плывущие в пространстве оказывались тусклы, да и вращались все, да и прикрывали лик свой атмосферой с облаками, а то и сплошь в тучах… С помощью «пространственной линзы» удалось ухватить у некоторых вид полушария, моментальный снимок; для далеких, «вечных» шаров Солнечной системы – Урана, Нептуна, Плутона – это было бы событием; а для «миров на раз» из MB – пустым, невоспроизводимым фактом из тех, которые наука отметает. Изменения объектов важнее объектов.

В том и был азарт проблемы, чтобы существам размерами в одну десятимиллионную от поперечника своей планеты, живущим в сто миллионов раз меньше ее, охватить подробными наблюдениями, постичь всю миллиарднолетнюю жизнь сложного громадного мира! Да и не за жизнь свою, а за малость, за часы. Да хорошо бы не одну планету так изучить, а сравнить десятки, сотни, тысячи… Сама постановка задачи как бы подчеркивала невозможность ее разрешения.

А теперь Буров знал, как ее решить: импульсной синхронизацией.

V

Он вернулся в кресло пилота и, перейдя на ножное управление, отпустил правую педаль – отступил во времени: чтобы из выброшенных протозвездой, пока он пил кофе, двух эллипсоидных шлейфов поскорее образовались планеты. Так и вышло, упрощенно и быстро, будто в мультике: ядро протозвезды уплотнилось в накалившийся до голубизны карликовый шар, шлейфы, быстро остывая, разорвались на дуги: ближний – на три куска, дальний – на пять, а те стянулись в закрутившиеся (тоже с мультипликационной быстротой) объемные вихри – комья. Вскоре они были заметны только в отраженном свете звезды и быстро уплотнялись – мечущиеся по орбитам, меняющие цвет и форму серповидные искорки.

«Какую выбрать? Ну, по аналогии с Землей – третью…» Вряд ли она окажется землеподобной, это невероятно. Может, марсоподобной или похожей на спутники Юпитера, на Меркурий, в конце концов? А если в густых тучах, вроде Венеры или Юпитера? В ускоренном времени инфралучи, которые проникают сквозь облака, дают видимый свет, что-то все равно увижу. Итак?..»

Нажатием педалей Буров приблизился во времени к звезде и намеченной планете. Но не слишком, чтобы последняя совершала годовой оборот вокруг светила за полминуты: так удобней оценить параметры ее движения. Планетка-искорка неслась в кромешной тьме, разрасталась до крошечного полудиска без подробностей, вблизи купола кабины становилась серпиком, который перекатывался слева направо через полярную область, – и юркала вправо во тьму. Виктор Федорович наметил место в правой части орбиты, куда он будет выходить на планету, там она хорошо освещена. Сделал необходимые подсчеты на компьютере, поворотами ручек и нажатиями клавиш перенес числа в свой прибор. «Ну?..» Он снова глубоко вздохнул; сейчас как-то само дышалось во всю грудь.

То, что Буров делал до сих пор, было присказкой; теперь начиналась самая сказка. Ткнул пальцем черную пипку на щитке, включил импульсный режим. Как раз в момент, когда планетка пришла в облюбованное им место.

Пошло импульсное слежение-сближение. Шмыгнул прочь «белый карлик», застыло звездное небо над куполом. Пинг-понговый шарик планеты вдруг замедлил бег по орбите, вяло пополз от намеченного места вперед, в область худшего освещения. Но Буров чуть шевельнул рукояткой «Частота»: планета остановилась, будто в нерешительности… и вернулась в намеченное место! Замерла там, отчетливо видимая над куполом кабины во тьме и на всех экранах.

– Вышло! – азартно выдохнул Витя.

Это был всего-навсего эффект импульсной синхронизации – того типа, что применяют в осциллографах и телевизорах, чтобы не дрожало и не плавало изображение. Требовалась изрядная дерзость, чтобы примерить идею, реализованную для электронного лучика в вакуумной трубке, к километровой электродной системе ГиМ, к ее мегавольтовым полям и, главное, к просторам и образам Меняющейся Вселенной. Труднее всего было преодолеть гипноз пространств, оторопь космического путешественника, внушить себе, что он, Буров, просто настраивает изображение на экране телевизора. Только находится с кабиной внутри «электронной трубки» ГиМ, всего и делов.

Импульс – пауза, импульс – пауза… Поля электродной системы в импульсе выбрасывали кабину максимально близко к планете – как в пространстве, так и по времени, а в паузу – откат кабины к малому темпу. За неощутимый для Бурова интервал в тысячную долю секунды планета совершала годовой оборот – и к новому импульсу оказывалась на том же месте, освещенная своим солнцем.

«Теперь – пространственная линза…» Виктор Федорович щелкнул другим тумблером на панели и поворотом рукоятки увеличил поле на самом верхнем, ажурном венчике электродов над кабиной; это и была «пространственная линза». Сам глядел вверх: планета разрасталась в размерах, на ее дневной стороне обозначились полосы с размытыми краями; граница между атмосферой и тьмой космоса была зыбкой.

«Планета еще формируется?.. Нет, дело не в том – не только в том. Она вращается… И ее сутки не укладываются в годовой оборот целое число раз. Она оказывается в моей точке орбиты всякий раз со сдвигом – вот и выходит видимость бешеного вращения, когда все сливается в полосы. Как быть?.. Ага! Надо задать с той же частотой импульсы бокового сноса кабины. Причем не в одну сторону, а то туда, то сюда по орбите… с интервалом в сутки планеты. А какие они?.. Это можно нащупать».

Устроился в кресле с закинутой вверх головой, левая рука на штурвале, правая на панели, расположение клавишей, рукояток и тумблеров он знал – принялся нащупывать. Сначала планета растянулась по орбите в ярко-желтую сардельку, боковые очертания расплылись. Но вот «сарделька» укоротилась, очетчилась в шар… – планета более никуда не удалялась, ниоткуда не появлялась, висела над кабиной; только теперь с заметным рельефом теней, с темными и светлыми пятнами, с контрастной линией терминатора посреди диска. Все это чуть дрожало: точной работой рукояток Виктор Федорович устранил и дрожания.

«Туда-сюда, туда-сюда!..» – мысленно приговаривал он, представляя, как кабина снует вверх-вниз и вправо-влево, как с каждым ее броском импульсно включается «пространственная линза». Это было не совсем так, сновала не кабина – «сновало», круто меняя свойства, пространство-время.

Для закрепления методики Буров повертел рукоятки. От изменения фазы «снований» планета медленно уплывала вперед или назад по орбите, менялось ее освещение и положение. А от шевеления рукояток суточной настройки вышло совсем чудесно: планета плавно поворачивалась в ту или иную, зависящую от сдвига ручек сторону, показывала невидимую ранее поверхность. Получалось, что легким движением пальцев Витя вертел, как хотел, огромным миром. Он чувствовал себя сразу и богом, и настройщиком цветного телевизора.

Напоследок он поорудовал рукоятками полей «линзы». На предельном увеличении планета имела размеры Луны; дальше начинались дрожания и искажения.

Буров записал положения рукояток. Включил свой старенький светозвуковой преобразователь: от планеты пошли шумы. Поднялся из кресла, лег на матрас в углу. Оттуда планета смотрелась неудобно; вернулся к пульту, подправил положение кабины рулевой колонкой. Снова улегся на матрас, закинул руки за голову, а правую ногу – на согнутую в колене левую. Вот теперь было хорошо: он в комфортных условиях смотрел и слушал уникальную «передачу». Самоутверждался.

…И посылаемое сюда планетой излучение было большей частью не обычным светом, а смещенными инфракрасными волнами: и в динамиках звучал не шум бурь, обвалов и иных происходящих на планете процессов, а преобразованный фотоэлементами тот же «свет не свет» из разных участков планетного диска. Тем не менее шла прямая трансляция жизни планеты – в четких картинах, в цвете и стереозвучании. Сто раз в секунду выхватывался суточный кадр из каждого годового оборота планеты; отметались кратковременные случайные события в атмосфере и на тверди, выделялось устойчиво повторяющееся из года в год.

Кадр-год, кадр-год – и ревела, грохотала, рычала формирующаяся планета. Кадр-год, кадр-год – все отчетливее вырисовывается рельеф за раскаленно-дымной оболочкой: пятна с рваными краями, овражные трещины. Там, где они уходят за терминатор, заметен в ночи бьющий из них огонь. Твердь зыбка и тонка.

Кадр-год, кадр-год… В считаные минуты (то есть за немногие миллионы лет) потемнела ночная сторона, не раскалывают ее огневые расселины. Мерцает еще там сыпь малиновых, алых, желтых пятнышек и точек – но и они редеют, гаснут (так сгорает соринка на раскаленной плите). Кадр-год, кадр-год… обездымливается, яснеет атмосфера, отчетливо вырисовываются под ней ломаные контуры пятен и грубых теневых провалов. Светлое большое пятно напоминает льдину; другое выгибается по низу полушария Африкой, край его уходит за горизонт. Неспокойны пятна, возникает на них рябь всплесков, пузырьков на пределе различения (то есть размерами порядка десятков километров). Но год от года мельчает и сникает эта рябь. Неспокойна и атмосфера, горячая муть ее искривляет рельеф на боках планеты; закручиваются на многие века-секунды пылевые вихри…

Буров смежил уставшие глаза, с минуту слушал только шум в динамиках. Он стихал – перешел в шорох. Что такое? Виктор Федорович открыл глаза… и понял, что надо подниматься, что-то делать.

Планета успокоилась: окончательно прояснилась атмосфера, контуры и расцветки выступов и плато, равно как и теневые провалы впадин, застыли, не менялись более за века-секунды.

Он вернулся в пилотское кресло. Шевелением ручки боковых сдвигов поворотил планету над куполом другой стороной: там тоже был установившийся рельеф выступов, плато и низин. Затем взялся за переключатель, который до сих пор не трогал; над клювиком его на панели шли по дуге числа «1:1 – 1:10 – 1:100». Его Буров предусмотрел в своей схеме только потому, что такой наличествует в осциллографе: уменьшать или увеличивать в десять и сто раз усиления по вертикали и горизонтали; а вот и пригодился.

Он повернул черный клювик от «1:1» к «1:10». Теперь импульс поля выносил кабину к планете один раз на десять оборотов ее вокруг светила: пауза, откат к еще меньшим темпам времени, неощутимо съедала и такой интервал. Пошел режим «кадр-десятилетие».

…И планета ожила. Твердь ее еще не твердь, она дышит, волнуется, ходит ходуном. Вспучиваются, вырастают из темных впадин свищи-вулканы – и опадают. Налезают друг на друга материковые плиты, вздыбливаются горными хребтами. Те еще не нашли своего места, ползут по материкам каменными ящерицами, перебирают лапами-отрогами. Морщат лик планеты ветвистые провалы-ущелья.

Вот за немногие тысячелетия-секунды полушарие покрывала, распространяясь от экваториальных широт, серая дымка. Очертания суши расплылись, темные впадины сглаживались, наполнялись ровно.

«Ага, – понял Буров, – планета охладилась, влага сконденсировалась в тучи – и тысячелетние дожди там сейчас наполняют моря!»

Кончился «сезон дождей», очистились небеса над планетой, отдав влагу. Во впадинах и низинах образовались моря и океаны – ровная темно-серая гладь. К ним с разных мест тянутся извилистые темные полосы, ветвятся древовидно речные долины. Снова картина стабилизировалась, мелькание тысячелетий-секунд мало что меняло.

Буров повернул клювик переключателя к «1:100»-режим «кадр-век», десять тысячелетий в секунду. По нашим меркам жутко быстро, а для планеты не очень: миллиард ее лет – если они сравнимы с нашими – растянется на тридцать часов, Виктору Федоровичу ни кофе, ни харчей не хватит.

И снова ожила поверхность застывшего, успокоившегося было мира: росли, отбрасывая все большие тени вблизи терминатора, новые горные страны, а в других местах твердь опускалась. Замкнутые «водоемы» (вода ли была в них?) переползали туда, как амебы, шевеля ложноножками-берегами. И един был во всем темп изменений, миллионолетний ритм дыхания суши.

Виктор Федорович поддался гипнозу MB, смотрел увлеченно и с удовольствием. Нет, слабы были по впечатляющей силе галактики и звезды в них – блестки на новогодней елке! – против зрелища творящей свой облик планеты, большого настоящего мира! «А ведь и наши моря когда-то так переползали-переливались, и Каспий, и Черное, и Балтика… А их бывшее дно выпирало Кавказом или Скандинавским хребтом».

…И этот ритм замедлился, сник за десяток минут. И звучание в динамиках опять стихло до шелеста, до шипения. Под стать звукам что-то чуть подрагивало в самых мелких деталях гор, берегов, островков на планете; то ли это было от дальнейшей жизни шара, то ли сказывались неточности импульсного снования кабины ГиМ.

VI

Буров решил не досматривать синхрорепортаж о жизни планеты. Отступил во времени и пространстве – и понял, что и не смог бы ее досмотреть: слишком далеко снесло звезду-светило вместе с планетами от оси «электрической трубы», дальше изгибать эту ось полями было рискованно. Он выключил свой импульсный режим, плавно опускал кабину. Уходила в черноту, уменьшалась до горошины, до голубой искорки, сникали в ничто планета с материками и морями, огромный живой мир; удалилось, сворачиваясь в яркую точку, и ее благодатное солнце, включилось в общий хоровод звезд. Вот и все звезды сблизились, небо из них свернулось в галактический рукав, а он впал в великолепно сверкающее шаровое ядро. Галактика удаляется, голубея, сближается с другими – и видно теперь, что все они не сами по себе, а искрящиеся метки-вихрики в потоке материи-времени.

Зрелище философское, отрешающее, грустное. Вспомнив о закончившей свой жизненный путь в глубинах Меняющейся Вселенной планете, своей первенькой, Виктор Федорович вздохнул.

N = N0 + 454620623

День текущий: 22,0453191 июня,

или 23 июня, 1 час 5 мин 15,57 сек

Он отступил вниз по «полевой трубе» как раз настолько, чтобы многие миллиарды лет новой вселенской ночи уложились в несколько часов – для отдыха. Включил в кабине свет – забыл, что надо конспирироваться. (Свет засекла охрана, была легкая тревога, происшествие попало в сводку.) Впрочем, теперь это не имело значения: он сделал, что наметил, достиг, победил. Буров добыл из холодильника бутерброды, бутылочку фанты, поел, запивая и расхаживая по свободной диагонали кабины из угла в угол. Погасил свет, растянулся на матрасе – рассчитывал поспать, но сон не шел – лежал и просто глядел, как над куполом кабины колышется сиреневая муть. Воображение вместе с памятью недавнего опыта подсказывало, что мир, который он синхронно наблюдал, равновеликий с земным, – точка в этом объемном волнении MB; а жизнь его – краткий миг, не дольше вспышки молнии. От таких мыслей не очень уснешь.

Отдохнул, встал. Зарядил видеомаг и кинокамеры, нацелил их объективы в центр купола. Сел к пульту, включил поля – кабину вынесло в начинающийся шторм, день Брахмо. Вошел в него, затем в формирующуюся галактику; выбрал беременную планетами протозвезду, включил импульсный режим – и сноровисто, без ошибок повторил опыт, снял жизнь планеты на пленку.

И в

N = N0 + 454620625 цикл миропроявления

День текущий: 22,0453197 июня,

или 23 июня, в 1 час 5 мин 15,62 сек –

да, собственно, в куда меньшую долю секунды случился эпизод, о котором Виктор Федорович потом вспоминал: когда планета над головой, над кабиной формировала свой самый выразительный и прекрасный облик – приспичило по малой. Пи-пи. Да так, что, подкручивая верньеры настройки, Буров пританцовывал. Наконец освободился, достал банку, с наслаждением помочился – и при этом не только умом, но и всей спиной, щекоткой в позвоночнике сознавал, что гремящий громадный мир над ним – точечка в миропроявлении номер такой-то пережил за этот интервал не одну геологическую эру…

VII

И был же триумф на следующее утро, когда Витя Буров, дождавшись, пока соберутся все, да пригласив еще Пеца, Александра Ивановича и Люсю Малюту (на которую имел особые виды), показал на экране отснятое ночью. Был восторг, аплодисменты и даже поцелуи – к сожалению, только мужчин. Такого никто не ожидал, об этом не думали и не мечтали: увидеть то, что невозможно нам, эфемеридам, прямо наблюдать ни для своей Земли, ни для иных миров Солнечной системы, – всю жизнь планеты. Да и услышать – потому что Виктор не забыл запустить в просмотровом зале и пленку со звуками от своего преобразователя: бурлила, шумела под аккомпанемент вселенского моря материи формирующаяся твердь: видимое и слышимое находилось в единстве.

Когда включили свет, Александр Иванович подошел к Бурову, торжественно выпрямился, одернул пиджак.

– Виктор Федорович, Витя, – сказал он проникновенным голосом, – я был к вам несправедлив: драил, шпынял и снимал стружку. Сознаюсь в худшем: когда вы не слишком удачно дебютировали в лаборатории приборов для НПВ, я подумывал от вас избавиться. Сейчас мне противно вспоминать, какую глупость я мог совершить! Так не понять вас, не понять, что вы человек исключительных идей – крупных и смелых, стремящийся действовать на главном направлении, не размениваться на поделки. И то, что вы сопротивлялись моему напору и напору других командиров, теперь не роняет вас в моих глазах, а напротив – возвышает. Теперь я вижу: это было потому, что вы шли впереди нас. Впереди – а мы, считая, что вы отстаете, дергали вас назад!..

Витя Буров тоже стоял выпрямившись возле проектора. Широкие щеки его (и уши, хоть и прикрытые шевелюрой, но заметно оттопыривающиеся) румянились, губы неудержимо растягивала довольная мальчишеская улыбка.

– Поэтому, Виктор Федорович, – продолжал так же проникновенно Корнев, – не держите на меня зла. То, что вы сделали (как, впрочем, и сделанное другими), несомненно, заслуживает Госпремии. Но, увы, это пока никому из нас не светит: по обычному счету наше НИИ работает только восьмой месяц. В метрополии рассмеются, если мы сунемся с такими претензиями… Поэтому мы почтим вас тем, что в наших силах: во-первых, снимем тот выговор… Сняли, Вэ Вэ? – повернулся главный инженер к директору. Тот кивнул. – Во-вторых, поскольку человеку без взысканий не возбраняется премия, то – двойной оклад. Даем, Вэ Вэ?

– Да, конечно, – подтвердил тот.

– В-третьих, когда будем кое с кого снимать три шкуры за загубленные кинопленки, – Корнев многообещающе покосился на Васюка и Любарского, – вас это не коснется. Ну и лично от себя… – Он сощурился, подоил нос. – В ближайшие три дождя обещаю переносить вас через лужи на закорках. Можете приглашать телевидение и фотокорреспондентов.

– Ну, Александр Иванович, – сказал Буров, обеими руками тряся руку главного, – вы сказали такое… дороже всяких госпремий!

Лукавил Виктор Федорович, лукавил: конечно, Госпремия была бы лучше. Ну да ведь все равно не светит.

Чествование окончилось, разговор перетек на дальнейшие проблемы. Раз успешно прошло испытание в импульсном режиме «пространственной линзы», то Любарский и Буров возжелали устроить над первой еще и вторую, тем создать сверхсильный «пространственный телескоп».

– Только на ручном управлении теперь мы там все не вытянем, – сказал Виктор Федорович. – Столько приборов, ручек, клавишей, переключателей… недолго и запутаться. Надо автоматизировать не только наблюдения, но и поиск объектов в MB. Возможно это, Людмила Сергеевна?

Та подумала:

– Ну… если ваш шквал новшеств в системе ГиМ уже весь… Весь или не весь, говорите прямо?

Буров ответил:

– Допустим, весь.

– Ох, сомневаюсь! – подал голос Любарский. – Надежнее исходить из того, что не весь.

– Вот видите. Тогда… тогда вам нужна очень гибкая автоматика. С возможной перестройкой схем… – размышляла вслух Люся, – с запоминанием новых образов, с учетом опыта – самообучающаяся! Персептронная. На микропроцессорах. – Она оглядела всех несколько свысока. – Заказывайте, но имейте в виду: это только очень состоятельным людям под силу.

VIII

…И все равно – это был еще один триумф на пути к поражению.

Как оно, право, бывает: Анатолий Андреевич Васюк-Басистов считал себя маленьким, будучи на самом деле человеком великой души. Витя Буров стремился вырваться из своего ничтожества, но каким был, таким и остался. Однако именно его изобретение закрутило в лаборатории MB, да и во всем институте такой вихрь новых дел, проблем, идей, открытий, мнений, переживаний, что для описания его автору впору самому изобретать какой-нибудь такой метод импульсного выхватывания – если и не «кадр-год», то хотя бы «факт-час», «реплика-совещание», «возглас-ситуация»… Но если стать на эту дорожку, в конце ее окажется ведический возглас «Ом!» или «АУМ!», в котором, по индуистским верованиям, заключена вся жизнь мира. Может, оно и так – но все-таки слишком уж кратко. Поэтому остановимся на проверенном со времен Карла Двенадцатого методе хроники.

Но доминанта и в ней – изобретение Бурова. С него, с импульсной синхронизации наблюдений MB началось самое драматическое время в истории Шара. Таков вклад в жизнь мира маленьких людей, но больших специалистов своего дела; вспомним, к примеру, атомную бомбу.

…И бысть в те дни обобщение Любарского. Выражаясь на старославянском: многожды, глубокожды и хрясь.

«Во всех образах-событиях, которые мы наблюдаем в MB, можно выделить пять четких стадий: возникновение (синонимы: появление, проявление, выделение из однородной среды…), дифференциация (формирование, разделение, выделение подробностей, набор выразительности…), экстремальная (максимальная выразительность, наибольшее разделение, устойчивость), смешение (спад выразительности, расплывание, размазывание подробностей…) и исчезновение образа как целого (распад, разрушение, растворение в среде).

При этом замечательно, что образы следующего порядка возникают на стадии дифференциации-разделения предыдущих: протозвезды – на стадии дифференциации галактик, планеты – на стадии разделения протозвезд на звезду и шлейфы, материки на планетах – после формирования в них твердой оболочки и газовой атмосферы и так далее. Соответственно исчезают и образы-следствия на стадии смешения образов-причин».

Это обобщение Варфоломей Дормидонтович доложил на семинаре в лаборатории – после многих подъемов в MB и импульсных наблюдений за планетами. Главным вопросом в них было: а насколько их-то, подобных нашим, миров жизнь отлична от прочего в Меняющейся Вселенной, в четырехмерно пульсирующем океане материи? И, несмотря на обилие живописных подробностей, оказывалось: по-крупному, для теории – ни насколько. Возникновение – исчезновение, разделение – смешение. Посредине между тем и другим стадия выразительного устойчивого существования в волне-потоке. Иногда более выразительного, чем устойчивого, иногда наоборот. И все.

Так хотелось, чтобы было свое, отличное, – а выходило, что только общие стадии Любарского и есть.

Обобщал не Бармалеич – обобщало само время. Всех и вся, включая и его.

Обобщала Вселенная.

С этого и пошел кризис познания. Хотели обогатить свое знание мира – а вышло, что обедняют. Но коли так, то знания ли это?..

Впрочем, не только сие было в умах. Люди начитанные в фантастике, они – правда, больше в перекурах, в сауне или после еды для пищеварения – обсуждали и возможности приключенческого плана. В духе серий «Детской литературы» и «Молодой гвардии». Вот-де они еще что-то изобретут для системы ГиМ – и смогут посредством ее сигать на планеты MB. Каким-нибудь таким импульсом, без ракет.

А уж там-то – о-го-го! о-ля-ля!.. И тебе встречи с низшими по развитию существами, которые на наших покушаются и пленяют, но наши освобождаются и тех благородно воспитывают. И тебе встречи с высшими цивилизациями, где наши сначала ни хрена не понимают, но потом усекают и всех благородно воспитывают.

И пикантные инопланетянки для порции здорового секса. И душераздирающие ситуации… Вот, на выбор, одна, сочиненная Мишей Панкратовым, по молодости своей более других увлеченным фантастикой: как после высадки на живописную дикую планету мужественного Васюка и энтузиаста поиска «братьев по разуму» Любарского в импульсной системе забарахлило реле, управляющее задними электродами, кабина отскочила в медленное время. Подгорел контакт. И за минуту, пока зачищают контакт, на планете протекают десятилетия, наши герои терпят невзгоды, но не теряют надежды. Раз в неделю они приходят на место, где их высадили, ждут: вот-вот в просвете багровых туч появится кабина… А ее все нет, зачищают контакт. Любарский теряет очки и гибнет, сослепу приняв за «брата по разуму» молодого носорога. Толюня питается кореньями и ходит к месту высадки. От мучительной жизни он забыл, зачем наведывается сюда, кто он, чего ждет от небес, – это превращается в дикарский ритуал. Наконец исправили реле, кабина рванула к планете. Ее встречает изможденный дикарь в плавках, с седыми патлами и бородой. Глаза его блуждают, он ритуально помахивает авоськой с черепом Любарского и поет «Если б был я турецкий султан…» Толюню моют, стригут и возвращают в лоно семьи.

Но, натрепавшись, навеселившись, докурив сигареты, они возвращались к приборам и расчетам, к проекторам и реактивам, к наблюдениям и съемкам – к нормальному исследованию Меняющейся Вселенной. Наибольшая фантастика и наибольшая драма заключалась именно в нем. Ибо оно не было нормальным.

Когда в Америке появился первый беременный мужчина, на него насели репортеры: расскажите об успехах генной инженерии, кого ждете и тому подобное.

– При чем здесь гены? – ответил он. – Все началось с мытья посуды.

Так и здесь: все началось с повышенного внимания к планетам. К своему мирку.

…И бысть-хрясь-ономнясь тако же еще обобщение Корнева: «В зависимости от режима наблюдений образы Меняющейся Вселенной могут выглядеть:

– наиболее заметными деталями (метками) пространственно-временного потока материи – в самом крупномасштабном и слитном режиме;

– самостоятельными меняющимися живыми цельностями в пустоте – в согласованном режиме;

– неподвижно застывшими мертвыми объектами – в обычном для нас восприятии мира».

В отличие от других Александр Иванович не спешил объявить о своем открытии на семинарах. Процесс познания мира, начатый им, как и всеми нами, сначала: для получения хороших оценок и похвал, затем для стипендии, диплома, повышения по службе, диссертации… – теперь все более становился необходим ему самому. И Корнев проверял, подтверждал свое открытие-обобщение в каждом подъеме в MB. Сидел в пилотском кресле, работал педалями, переключателями, штурвалом, рукоятками на пульте Бурова, смотрел на экраны и в небо за куполом – и видел: нажатие левой педали выносит кабину к облаку «мерцаний»; оно размахивается фейерверком ярких вихриков-галактик и псевдогалактик; подход к ближней – она разворачивается сверкающей воронкой над куполом…

Но нажать правую педаль «время» – и остановилась, застыла галактика, живет теперь сама по себе; скручивается, маша рукавами, во все более тугой вихрь, конденсирует свой светящийся туман в точечные сгустки звезд, в огненные дождинки; теперь они вихляют вихриками света на несущих их незримых струях…

Дожать еще педаль «время»… – замерли и они: над кабиной отдаленное звездное небо, в которое можно внедриться дожатием левой педали… дожать ее, переключиться на пульте Бурова: разбегается по сторонам звездная мелочь, нет галактики, есть участок тьмы с десятками ярких вихревых точек; они несутся в потоке пространства, кружат друг около друга, меняют яркости, вихляют – по недоступному для математического описания, но очевидному для глаз закону турбулентного волнения…

Переключениями на пульте максимально приблизить свое время ко времени того пространства – и очищается от блеклой мути тьма, гаснут радиозвезды, подлинные светила накаляются, уплотняются до точек, замедляют бег. Нет потока – есть небо в определенных фигурах созвездий, присыпанное сверху золотым песочком Млечного Пути; нормальное звездное небо, подобное тому, что наблюдаем мы, наблюдали наши предки и предки этих предков, когда поднимали воющие, чавкающие или рычащие морды вверх. И сразу спокойно-торжественно на душе – как и подобает при созерцании сделанного навсегда мироздания.

Новые повороты ручек, нажатия педалей, переключения, – выделилась звезда с планетами. Ее пылающий диск греет лицо, кабину чуть пошатывает гравитационное поле мечущейся по орбите большой планеты. Но нет, без синхронизации и звезда не звезда, и планета не планета: все погружено в туманный вихрь светящейся пыли, светило – лишь яркий центр этой воронки пространства; планеты, окутанные ионными шлейфами, водят хоровод круговертей около нее: ближние – быстро, дальние – медленно…

Но переход на согласованный импульсный режим Бурова: висит в черной пустоте солнцеподобный шар, застыла на орбите в нужном месте планета – и только живет, меняет свой облик, плотнеет, очетчивается выразительно… А переключиться на большую частоту снований «кадров» – и все мертво застывает: планета – неподвижный прочный мир-фундамент.

Повороты ручек, нажатия клавишей и педалей, щелканье переключателями… В одну сторону – от потока к убедительно неподвижным объектам-мирам, в другую – от мертвых миров через наблюдение их эволюции-жизни к простому и цельному потоку материи-времени. В одну сторону от единства к разнообразию, в другую – от разнообразия к единству.

И зыбок становился для Александра Ивановича обычный мир, когда он покидал башню; смотрел он на него все более тревожно и недоверчиво. Волна, меняющая под собой и в себе воду на пути к берегу, умеет выглядеть неподвижной. Воронка воды и пены над сливом в ванной тоже имеет определенный рисунок.

Истина одна? Да. Но она многолика.

Глава 21

Саша + Люся =?..

Как мы с милкой целовались,

целовались горячо.

Она мне шею своротила,

я ей вывихнул плечо.

Фольклор

I

Полилог типа «Они» (отрывки из июльских магнитозаписей в той введенной Пецем в башне системе «тотального архивирования»):

Голос Корнева:

– Куда летит Земля?

Другой голос:

– Ну?

– Что – ну?

– Ну дальше? Вы же хотите рассказать анекдот? Слушаю.

– Какой анекдот, мы живем на космическом теле, которое вместе с породившей его звездой движется во Вселенной. Между прочим, со скоростью, двести пятьдесят километров в секунду. С учетом массы это столь громадное движение-действие, что все остальные на планете против него ничто. Так вот: куда летим? Укажите направление или хоть сообщите ориентиры. Неужто не задумывались?

– Ах, Саша. Мне бы ваши вопросы.

* * *

– Может быть, вы, Витя: куда летит Земля?

– Если я заблуждаюсь, Александр Иванович, пусть меня поправят, но, по-моему, к чертовой матери. Скажите мне лучше, когда Людмила Сергеевна выдаст нам свой персептрон?

* * *

– Бармалеич, куда летит Земля?

– Детский вопрос: в направлении между Цефеем и головой Дракона. Это в общегалактическом вихревом потоке со скоростью двести пятьдесят километров в секунду. Кроме того, есть еще движение местной группы звезд, включающей Солнце, – к апексу, в созвездие Геркулеса. Правда, его скорость невелика, девятнадцать километров в секунду. А что?

– Укажите, где это.

– Мм… ну, так сразу я не могу в Шаре-то. Я отсюда вам и Полярную звезду не укажу. Если примерно, то вверх Земля летит. Северным полушарием вперед. А что случилось-то?

– Пока ничего. Скорость великовата, как бы не врезаться. Помните, у Маяковского: «Пустота. Летите, в звезды врезываясь…»?

* * *

Многоголосый спор:

– Мы называем это «ускорением времени», «коэффициентом неоднородности», «сближением в пространстве-времени»… но почему не назвать прямо: увеличение? Система ГиМ – пространственно-временной микроскоп, вот и все. Микробы видны при увеличении в сотни раз, вирусы – в десятки тысяч раз, планеты в MB – при увеличении в сотни миллиардов раз. А чтобы различить на них подробности наших размеров, придется нарастить увеличение еще в десяток тысяч раз, только и всего.

– То есть, по-вашему, человек даже не «вирус познания», а еще гораздо мельче?

– Турбуленция-бармаленция! Жизнь наша это «бжжж» на потоке времени. Больше того – наблюдаемая Вселенная есть такое же «бжжж…» на нем, только в крупных масштабах. Хуже того – все вещества и тела, из них состоящие, в том числе и наши, есть то же самое «бжжж…», но на квантовом уровне. Система ГиМ не пространственно-временной и не оптический, а – философский микроскоп. Каково?..

(Разговаривали в сауне между сменами. Участвовали Буров, Васюк, Любарский и Миша Панкратов. Попутно потели, хлестались вениками, пили чай и пиво.)

Солидный голос:

– Жизнь, уважаемые товарищи, не «бжжж» – а «способ существования белковых тел, и этот способ существования заключается по своему существу в постоянном обновлении их химических составных частей путем питания и выделения», вот так-то. Энгельс, «Анти-Дюринг», страница такая-то.

– Ррравняйсь! Смирррна! На крраул!

– Стиль не очень: «способ существования заключается по своему существу…»

– Ну, это претензии к переводчику.

– Постойте. Даю варианты. Например, такой: «Жизнь есть способ существования заводов, и этот способ существования заключается по своему существу в постоянном обновлении станочного парка путем ремонта, закупок нового оборудования и списания старого». Чем это определение хуже? Или: «жизнь есть способ существования автомобилей, и этот способ существования заключается по своему существу в постоянном потреблении бензина с маслом и выделении отработанных газов». Таких определений можно настрогать десятки.

– А в милицию? А в самый высокий дом, откуда Сибирь видно?!

– Да погоди ты! Я о том, что питание-выделение, ассимиляция и диссимиляция не определяют существо жизни. Любой цельный объект как-то соотносится с окрестной средой, что-то приходит в него, что-то уходит…

– А я читал, что все жизненные процессы определяет разница в коэффициентах диффузии ионов калия и натрия в нашей крови. Ну, через мембраны клеток. Не было бы разницы, не было бы и жизни.

– Черт знает что! Чувствами мы хорошо знаем, что есть жизнь и где ее больше, где меньше. Здесь, в MB, мы видим первичную жизнь-активность. А когда пытаемся выразить в словах, получается еле-еле смерть, объективистская мертвечина.

– Жизнь есть активность. А поскольку это слово синоним деятельности, то жизнь есть действие. Материя-действие…

– И выходит, что квант h суть элементарный носитель жизни? Да здравствует квантовая механика – прародительница биологии!

– Жизнь есть стремление к выразительности. Через рост, через силу, влияние, богатство, потомство, созидание – но выразить себя.

– Жизнь есть стремление… ну, знаете! Стремление суть чувство. Значит, вы уже договорились до первичности, первопричинности чувств, поздравляю! Еще шаг, и у вас получится, что сознание первичнее материи! А шаг влево, шаг вправо – считается побег.

– Ну вот, он опять многозначительно позвякивает наручниками в кармане!

– У Алексея Толстого в какой-то статье есть фраза: «Выхватив, как пистолеты, цитаты из Ленина и Сталина…»

– Хорошо, обсудим: «Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении», – так? В ощущении! А оно принадлежит субъекту. То есть материя есть объективная реальность, воспринимаемая нами субъективно. А коли так, то чем измеряется ее первичность и объективность, ее реальность, если на то пошло, – как не ощущением? Чем?!

– Ну, братцы, знаете… я пошел. Дозревайте без меня. За вами придут.

* * *

Голос Бурова:

– …свето-звуковой преобразователь нужен, чтобы ощутить невидимую составляющую излучений. Хоть ушами, если нельзя глазами! Если хотите – музыку Вселенной. А Хрыч не понимает.

Голос Иерихонского (бас):

– Да полно! От галактик шум – и от планет похожий. От звезд «пиу! пиу!..» – и от метеоров, попадающих в атмосферу, «пиу-пиу!» Псевдомузыка.

Голос Бурова:

– Во-первых, почему «псевдо»? Ею бы многие композиторы-полифонисты гордились. Во-вторых, откуда она берется в MB, в экстремальных образах галактик, звездных скоплений, даже планет? Музыка без композиторов, оркестров, дирижеров?..

Голос Любарского:

– А откуда вообще музыка в мире? И что такое музыка? Я имею в виду серьезную, не тум-ба, тум-ба. Симфонии, фуги, хоралы, скрипичные и фортепьянные концерты, реквиемы?..

– Из головы.

– До наших наблюдений можно было считать, что из головы. Но теперь… Ведь что такое наша «музыка сфер»? Звуковая – для нас – составляющая максимальной выразительности галактических образов. Звезды и туманности ведут мелодии, общность изменений задает ритмику. Музыка как максимальная звуковая выразительность мира!

– Что-то не то, Бармалеич. Почему же наилучшим образом музыку Вселенной понимали и выражали композиторы восемнадцатого и девятнадцатого веков: Бах, Моцарт, Бетховен, Гайдн, Чайковский, Шопен, Бородин… ну, прибавим еще пару из начала двадцатого века: Рахманинов, Шостакович?

– Объяснить нетрудно, только вы опять испугаетесь. Понимаете, восемнадцатый и девятнадцатый века замечательны тем, что, с одной стороны, развивалась музыкальная техника, открывала новые возможности, ну, как несколько позже теплотехника, металлургия или электричество, а с другой – в людях еще не угас религиозный дух.

– Ох, Бармалеич, не кончите вы добром! Мало вам, что вас расстригли как доцента, так ведь могут и остричь… Ведь если выразить вашу мысль на простом языке, то получается, что наши славные современные композиторы и замечательные современники деградируют в музыкальном отношении, потому что Бога забыли! Ну, знаете!

– Постойте, вы не о том! У меня что-то заискрило: музыка – это язык Вселенной. Да такой, на котором могут общаться не только существа разных миров, но и эти существа со звездами и галактиками, звезды между собой. Это универсальный язык Вселенной!

– Ух… ну, это уже наповал. Обоснуй.

– Конечно, речь не о поп-музыке, не о тум-ба, тум-ба с альфа-ритмами, а о настоящей, по Бармалеичу. Смотрите: во-первых, музыке не требуется переводчик. Это очевидный факт. Во-вторых, восприятие-понимание настоящей музыки – продукт не образования, не внешней культуры, а уровня духовного и интеллектуального развития. Духовно-интеллектуального прямохождения, образно говоря; девяносто девять процентов населения в этом смысле еще на четвереньках. В-третьих, и это главное, в широком смысле музыка – это не звуки, производимые разными инструментами, а сложные последовательности гармонических частот. Для нас они в диапазоне от тридцати до шести тысяч герц – но такой же эта гармония останется, если ее сместить в диапазон от тридцати до шести тысяч килогерц или даже мегагерц. То есть для восприятия, например, кристаллическими существами…

– На микросхемах, но с душой?

– Да. Более того, музыка останется музыкой, если одно колебание ее будет длиться не малые доли секунды, а – часы. Дни. Даже годы. Лишь бы времени хватило. А такое время есть, как мы знаем, у звезд и галактик. Вот и…

– …и у них есть шанс воспринять Чайковского и Баха? За века?

– Вот именно: вечное – за века!..

И не важно, где велись эти разговоры: в сауне, в лаборатории, в гостинице или в кабине ГиМ. Во вселенной они велись – в самой обширной из всех, во вселенной мысли.

Не так и важно, кто что сказал и что ему ответили. Главное, они не могли теперь не думать и не спорить о таком: потому что по мере совершенствования ГиМ и методов наблюдений проблема познания мира все более перемещалась по эту сторону от объективов, окуляров, экранов и пультов. Вопросы типа «что такое Вселенная? что такое материя, время, жизнь… и даже музыка?» – возвращались в измененном виде: что такое ты, человек?

II

304-й день Шара

N = N0 + 523960170

День текущий: 1,6088456 августа, или 2 августа, 14 час 36 мин 44,25 сек

На уровне К6: 2 + 3 августа, 15 час 40 мин

На уровне К150: 2 + 91 августа, 8 час

Люся Малюта и Корнев поднимались к ядру в кабине ГиМ. Первая – сдать, а второй принять систему автоматического поиска в MB заданных образов, от галактик определенного типа до планет и до частей планеты. Дело происходило во второй половине рабочих суток, после многих смен, в течение которых систему собирали, устанавливали, прозванивали и отлаживали.

Людмила Сергеевна была уверена в своем детище и сейчас, сидя рядом с главным инженером в откидном кресле перед белым параллелепипедом с выступом клавиатуры и экраном дисплея (взамен прежнего пульта и штурвальной колонки), спокойно объясняла, что создан не просто автомат, действующий по жестким программам, а персептрон-гомеостат с обобщенным распознаванием образов и самообучением: если чего он и не умеет сейчас, то, осмотревшись в MB и поднабравшись опыта, сумеет потом. По сторонам кабины во тьме разворачивались белые пластины электродов. Корнев слушал, вникал, кивал.

– Программы как таковой в нем вообще нет, вы задаете цель. Целевой образ – на что должно быть похоже то, что вы ищете. Можно ввести его клавиатурой; номер и индекс согласно каталогам знакомых нам образов MB. Можно – и даже лучше, наглядней – нарисовать на экране… Ну вот, – Люся поглядела вверх и по сторонам, затем на индикаторы, – система развернулась, можно включать поля. Какой образ будем искать?

– Давайте для начала планеточку, – сказал Корнев.

– Для начала… иголочку в стогу сена! – Людмила Сергеевна скосилась на Корнева иронически и несколько высокомерно. – Ах, Александр Иваныч, Александр Иваныч, жестокий вы человек! Вот Любарский или Валерьян Вениаминович никогда бы не позволили себе поставить даму в столь трудное положение. Сразу планету, шестую ступень вселенской иерархии, шутка ли!.. Хорошо, какую: марсоподобную, юпитероподобную, лунного типа, венерианского… какую желаете?

– Юпитеро.

– Полосатенькую, значит… – Люся сверилась с каталогом, поиграла пальчиками на клавиатуре: на экране дисплея электронный луч вырисовал зеленый размытый шар – чуть сплющенный и в широких полосах вдоль большей оси. – Подойдет?

– А почему размыто?

– Так это обобщенный образ. Эталон. Если показать в точности Юпитер, автомат будет искать именно его… пока не сгорит. Вряд ли в MB окажется точно такой образ. А машины – существа добросовестные. Конкретная планета не будет размытой, не волнуйтесь.

– Хорошо, давайте.

– Внимание! – Людмила Сергеевна нажала клавишу «Поиск»…

…И из тьмы над куполом кабины, оттеснив смутную клубящуюся синеву вселенского шторма, сразу возникла планета. Она была на три четверти освещена голубым светом незримой звезды. Планета была заметно сплющена между полюсами, полосы вдоль экватора – зеленовато-голубые, одни светлые, другие темнее – поуже, чем у Юпитера, но зато просматривались почти до полярных синих сегментов-нашлепок. Одновременно включился пульсирующий шум из динамиков, а на него накладывался женский голос – ее, Люсин, – повторявший с паузами: «Кадр-год… кадр-год…» Планета жила: приэкваториальные полосы ее пульсировали по толщине, белый вихрь газов, отчетливо заметный в нижней из них, в «южной», увеличивался в размерах и смещался к ночной части.

Корнев задрал голову; у него даже раскрылся рот.

– Здрасте! – растерянно сказал он планете.

Людмила Сергеевна развернула свое кресло, смотрела на Александра Ивановича блестя глазами; наслаждалась эффектом.

– Ну, Людмила Сергеевна, – главный инженер постепенно приходил в себя, – это уж слишком!

Это действительно было слишком: упрятать в неощутимую паузу отката в импульсных снованиях все маневры (сначала сближение со скоплением галактик, потом с одной из них, потом с ее участком, с протозвездой…) и поиски. Ведь наверняка персептрон-автомату довелось «перелистать» немало звездно-планетных систем, чтобы найти шар заданного облика. И все за нечувствуемый миг! А он-то рассчитывал смутить Малюту трудным заданием.

– Так ведь микропроцессоры, электронное быстродействие, – развела та руками. – В сотни тысяч раз быстрее, чем смекаем мы с вами. Могу так вывести и на следующие две ступени сближения: часть планеты типа «материк» и часть типа «горный хребет».

– Люся, вы сами понимаете, что это перебор, вы ведь человек со вкусом. Это уже не автоматизация, а, извините, какой-то кибернетический разврат. В обычной-то Вселенной пока только на Луну высадились, автоматические станции к дальним планетам ушли. Мало того что мы системой ГиМ выделываем в MB что хотим, сигаем в пространстве и во времени, так теперь совсем… Я знаете кем себя почувствовал? Будто сижу в подштанниках перед цветным теликом, левой рукой брюхо почесываю, а правой нажимаю дистанционный переключатель – перехожу с хоккея на «Лебединое озеро», с него на футбол, затем, позевывая, на МВ-планетку… и скучно мне, хоть вой.

Людмила Сергеевна расхохоталась звонко и от души, даже ухватила Корнева за плечо:

– Ой, Александр Иваныч, вы просто прелесть!.. Хорошо, этот кибернетический разврат… хи! – я устраню элементарно, вводом простой команды. – Она положила пальцы на клавиши дисплея, но выгнула в раздумье брови. – Вот только надо ли? Сразу на цель выходить проще, рациональней. Может, привыкнете – как привыкли граждане смотреть в подштанниках «Лебединое озеро»?

– Надо, Люся, надо. – («Что ей объяснять: что иррациональное первичнее нашего куцего рационализма, выведенного из пользы? Что надо постоянно держать в уме вселенские цельности, помнить, что мы – малая часть их, подробность? Поток, живой образ, застывшее мертвое – три облика одного и того же…»)

– Что ж, пожалуйста! – Малюта поиграла пальцами: исчезла заданная модель на экране и сразу вслед за ней – планета над кабиной. – Какую вы теперь заказываете?

– Давайте… что-то между землеподобной и марсоподобной. Кстати, Люся, я вас спрашивал, куда летит Земля?

– Спрашивали, Александр Иванович. – Она посмотрела на Корнева с ироническим любопытством. – И я тоже срезалась. Кстати – куда?

– Вперед – и выше.

– Кто б мог подумать!

И у Людмилы Сергеевны было немало своего в мыслях и чувствах, в подтексте. Этот ее стиль «запросто»… Она не чувствовала себя здесь запросто, нет.

Всякий раз при подъеме в Меняющуюся Вселенную душа ее съеживалась и трепетала; хотелось скорее обратно, вниз, в нормальный мир. Не такой он и там нормальный, тоже НПВ – но все-таки… И сейчас Люся старалась скомпенсировать эту, как она считала, бабью неполноценность не только демонстрацией наведенного ею в системе ГиМ электронного сервиса, но и кокетливой бойкостью. Звезды звездами, миры мирами, а она еще молода, хороша собой, женственна. Во Вселенной только тогда все в надлежащем порядке, когда мужчина – интересный, надо признать, мужчина! – это восчувствует. И оживет. И увлечется. И вообще…

Теперь автоматический поиск планет в MB выглядел приличней. Скопление галактик – галактика – ее развертывание в звездное небо – протозвезда или звезда с планетами (и та и другая имели характерные биения траектории) – все это появлялось и сменялось над куполом кабины хоть и быстро, подобно необязательным начальным кадрам в кинофильмах, идущим под титры, но все-таки наличествовало. Правда, придирчиво отметил про себя Корнев, импульсные основания кабины в пространстве-времени автомат подобрал настолько размашистые, настолько приближал наблюдателей ко времени объектов, что все они, от галактик до планет, приобретали привычный учебниковый вид: застывшие мертвые образы. Но говорить об этом Людмиле Сергеевне не имело смысла: повинен не автомат, а школярский взгляд на Вселенную ее и других разработчиков; перепрограммировать надо их. «Ладно, сообразим потом что-нибудь сами».

…Только в девятнадцатой попытке автомат нашел планету подходящего облика – четвертую от светила. Наверное, благоприятствовало то, что галактика вступила в своем развитии в экстремальную фазу, когда все космические образы приобретают наибольшую выразительность и устойчивость. Четкий, даже на взгляд плотный шар, слегка затуманенный по краям сизой пеленой атмосферы, повис над кабиной. По рельефу освещенной левой стороны он более походил на Марс и Луну, нежели на Землю: хребты с розово-белыми ребристыми спинами, серые плато все в округлых воронках цирков; их края отбрасывали неровные тени. Автомат сам изменил частоту синхронизации, прокрутил планету, показал шар со всех сторон: нигде не оказалось гладких пятен водоемов и белых циклонных вихрей в атмосфере. Только бело-розовые нашлепки на противоположных сторонах планеты стали понятней: это были приполярные области.

– Редки землеподобные-то, – сказал Корнев, – а нам их более всего и надо.

– Надеюсь, это претензии не ко мне?

– Не к вам, Люся, не к вам. Ко Вселенной.

В режиме «кадр-год» планета выглядела неподвижной. Автомат сам переключился на «кадр-десятилетие» (эти слова так же с паузами говорил из динамиков Люсин голос): поверхность чуть оживилась, но снова застыла. «А какой у нее год?» – думал Александр Иванович. «Может, меньше земного, а может, и больше – кто знает. Оборот вокруг светила, и все… И про ее сутки мы знаем не больше». Застывание повторилось и в режиме «кадр-век». И только когда пришпорили время до «кадр-тысячелетие», ощутимы стали миллионы лет-оборотов планеты по орбите – они неоспоримо увидели живое тело в космосе MB: рельеф шара дышал, то вздыбливаясь горными странами, то опадая, шевелился, будто под кожей планеты напрягались и расслаблялись бугры и свивы мышц, пульсировали потоки-жилы протяженностями в материк.

Темп оживления нарастал, автомат вернулся к «кадрам в век», затем к «кадрам в десятилетие» и к «кадрам в год». Утолщалась и мутнела атмосфера планеты, твердь ходила ходуном, пузырилась, в теневой части возникли и множились блики света… Затем и в годовом темпе все смазалось. Автомат отдалил кабину – планетный шар съежился в освещенную серпиком горошинку, в искорку, показалось бело-голубое светило. Последнее, что они увидели до полного отката, – как оно разбухает в сверхновую, охватывает всепожирающими выбросами ядерного огня орбиты планет.

И хоть далее снова пошли финальные «титровые» кадры звездного неба, удаляющейся галактики, но впечатление о виденной только что жизни и гибели большого мира, планеты не смазалось. Такое невозможно смазать, к такому невозможно привыкнуть.

Несколько минут они сидели молча, ошеломленные. Автомат продолжал отводить кабину, в ней становилось сумеречно; над куполом угасал очередной шторм-цикл.

III

– Так-с… – Александр Иванович первым овладел собой. – Надо продумать автоматическую синхронизацию чаще кадра в год. Это сложно, я понимаю, планета меняет места на орбите. Но… иначе мы много интересного упустим, особенно в максимальных сближениях.

– Хорошо, Александр Иванович, – со вздохом сказала Люся. – Дождемся сейчас нового шторма, попробуем. Ну а вообще-то, как?..

– Замечательно, Люся, о чем говорить! Если схватить первого попавшегося ученого-астронома, дважды лауреатного, трижды заслуженного… фамилию забыл, как говорит Райкин, – и поместить в нашу кабину, то он или умрет от черной зависти, или тронется рассудком. Только что пощупать звезды не можем, а так – почти все.

– Во-от!.. – удовлетворенно сказала Малюта; голос ее повеселел. – А не намекнула, то и не похвалил бы, не догадался. Ох, какие вы все затурканные!.. Вот у нас час времени до нового шторма – что нужно вам делать?

– Что, Люся?

– Ну, хоть поухаживать, что ли! Сидим как неродные… Не мне же за вами! Ну, мужчины нынче пошли – головастики!

Главный инженер повернул кресло, с любопытством посмотрел на Малюту. Рядом сидела красивая – и к тому же прелестно разгорячившаяся от своей храбрости – женщина. Сумерки в кабине скрадывали морщинки и тени, которые могли бы повредить ее облику, но зато выигрышно выделили профиль с прямым четким носиком, капризным изгибом губ, высокую прическу над выпуклым лбом; во всем этом колеблющийся, зыбкий полусвет MB как-то усилил женственную воздушность, недосказанность, интим. Александр Иванович вспомнил, что не раз при встречах любовался фигуркой главкибернетика, снизу умеренно обтянутой джинсами, сверху свитером, ее походкой («Идет, как пишет»), даже хотел подбить клинья, да все отвлекали дела. Вспомнил и про то, что с женой опять нелады, а замену ей – из-за той же предельной занятости, будь она неладна! – он не сыскал… короче, вспомнил и почувствовал, что он мужчина. Не головастик – или, точнее, не только головастик.

(Не в одном этом, если доискиваться до глубин, было дело. В кабине сейчас находился не прежний Корнев, научный флибустьер, хозяин жизни и всех дел в Шаре, а человек сомневающийся, несколько растерянный – ослабевший. Трудами, идеями и подвигами в освоении Меняющейся Вселенной Александр Иванович подсознательно стремился утвердить то же, что и в других делах, – свою исключительность. Не только, впрочем, свою, не такой он был эгоцентрист – и товарищей по работе, вообще умных, знающих и даровитых людей. Но получилось не так: Меняющаяся Вселенная в Шаре, заманив его сначала интересностью проблем и наблюдений, теперь больше отнимала, чем давала. Сокрушала – одну за другой – иллюзии обычного видения мира, обычной жизни; в том числе и такие, терять которые было больно и страшно… Поэтому утверждение себя – пусть самое простое – было ему позарез необходимо.)

– Люся, – с добродушным изумлением молвил главный инженер, – а ведь вы хорошенькая!

– Та-ак, уже теплее!.. – Людмила Сергеевна тоже повернула кресло к нему. – Что дальше?

– Дальше?..

Что могло быть дальше? Корнев перегнулся, сгреб женщину в объятия, перетащил к себе; с удовольствием почувствовал, что свитер и джинсы не обманывали – тело действительно было упругое, теплое.

– Александр Иванович, вы что?! – Люся ошеломленно уперлась в его грудь ладонями. – Я вовсе не это имела в виду!..

– А я это. – Он запустил правую руку под свитер, левой притянул к себе Люсины плечи, искал губами ее губы – и нашел. Потом поднял и понес ее в угол кабины, где лежал застеленный матрас; пол слегка покачивался под ногами.

Людмила Сергеевна вела себя достойно – сопротивлялась, отнимала руки. Но поскольку, кроме их двоих, теперь здесь присутствовал и некто третий по имени Взаимное Влечение, то получилось так, что ее суматошные отталкивания помогли Корневу быстрее и легче освободить ее от одежды, чем если бы она не противилась. Так бывает.

N = N0 + 523960171 шторм-цикл МВ

День текущий: 1,6088457 августа,

или 2 августа, 14 час 36 мин 44,26 сек

В черноте ядра тем временем голубовато накалился новый вселенский шторм. Персептрон-автомат прицельно и не спеша повел кабину вверх, выбрал среди множества новых вихриков-галактик одну, приблизился к ней – и она развернулась в обильное звездами небо.

…И под этим небом, под согласованно мерцающими, переливающимися звездами Меняющейся Вселенной послышалось то, что бесчисленное число раз слышали обычные звезды, луна, облака, кусты, деревья, берега рек, луга и поляны, слышали на всех языках человечьих, птичьих и звериных:

– Ну, Люся… ну, Люсь!..

– Ох, ну не нннадо… не надо, Александр Иваныч, миленький, Саша, Сашенька! О… аххх!..

Не было более главного инженера и главкибернетика, отмелись вместе с одеждами имена и различия. Осталось главное: Мужчина и Женщина, Он и Она – что было, есть и да пребудет во веки веков. И было хорошо весьма.

Во втором заходе Люся научилась (Саша научил) нежно оплетать ногами его мускулистые ноги.

Автомат между тем начал поиск планеты, целевая модель которой осталась в его памяти: приближал звезду, она увеличивалась до диска, в кабине ночь сменялась минутным днем. Звезда уплывала в сторону – опять сумерки, ночь, – возникала над куполом планета и светила, как ущербная луна. Но мир сей не подходил под заданный образец, автомат браковал его, а затем, просмотрев и показав всю звездную систему, устремлял кабину к иной… Они, отдыхая, лежали, смотрели: Люсина голова на плече Александра Ивановича.

– Нет, это не то! – Она поднялась, подошла к пульту, нажала несколько клавиш.

Звездное небо сгустилось в галактику – теперь весь косо накренившийся вихрь из миллиардов сверкающих точек помещался над куполом. Свет его – слабее дневного, но ярче лунного – волшебно лился на нагое стройное тело Люси.

Корнев глядел, любовался: нет, эта женщина не с Земли сюда поднялась – спустилась из Меняющейся Вселенной. Сгустилась из света звезд.

Она вернулась, легла к нему. Он склонился над ней:

– Ты чудная женщина, Люсь. Девушка со звезды. И как мы подходим друг к другу!

…Они все не могли насытиться. Чем-то их простое и радостное занятие, действие ради чувствования, было родственно делающемуся в MB. Корнев это ощущал спиной. И шорох их движений, звуки поцелуев, негромкие стоны Люси как-то очень естественно сплетались с ниспадающим на них из динамиков многоголосым ритмичным шумом вселенских процессов, временами переходящим в симфонические аккорды, – как первичное с первичным.

«Действие ради чувствования… – думал затем Александр Иванович, лежа на спине и глядя на галактику, которая все набирала накал и блеск выразительности, сворачивалась в ярчайший эллиптический диск. – А что, если и там все так? Ведь невозможно оспорить, что этот мир – живой, что жизнь-активность лежит в начале всех причин. Но раз так, то чувство существует в природе наравне с действием, это две стороны чего-то изначального. И мир, сам себя делая, выпячиваясь из небытия, сам себя и чувствует – с непредставимой силой воспринимает всю полноту бытия, созидания и разрушения, разделения и смещения… Поэтому и получается в нем такая выразительность: пустота – и огненные точки звезд. Сама материя-действие необъективна, поэтому каждое образование в ней стремится к долгому устойчивому бытию, к действию-существованию ради чувства своей жизни. Своей! Свет звезд – это и радость их, тысячеградусный накал ядерной страсти. И планеты они рождают-выделяют из себя в счастье и муке. И космический холод суть ужас, и вспышки сверхновых, происходят в экстазе самоотдачи… Но если эти чувства соразмерны объемам, массам, давлениям, скоростям и температурам, всем происходящим в звездах и галактиках процессам, какова же их мощь, глубина самопоглощения, масштабы, сила?! И что против них наше комариное чувствованьице – хоть плотью своей, хоть посредством приборов? Что есть наши попытки выдавать самих себя за единственных чувствующих и познающих объективный мир существ? Но если так… как же мы заблудились!»

Мысль была страшная. Она осела на другие трудные мысли, которые последнее время все больше одолевали Корнева, мешали работать и жить. Он вдруг почувствовал себя маленьким, слабым, напуганным – ребенком. И как ребенок, приник лицом к груди Люси.

Та почувствовала перемену, погладила, спросила тревожно:

– Что, Александр Иванович?

– Ох, Люсь, знаешь… я вроде перестаю понимать все. И если бы только я!.. Мы стремимся сюда, исследуем… Ну, ученье – свет, знание, стало быть, тоже. А если не свет – огонь? И мы бабочки, летящие на него?.. Ведь дело не в том, что почти никто не знает, куда мчит Земля и Солнце, а – никому дела нет до этого. И мне еще недавно не было дела…

Он говорил не столько ей – себе; чуял тот самый холодок истины, что искал Пец. Пусть здесь он был более жар. Смертный холод и смертный жар. «Именно так и надо бы во Вселенную, с беззаветной любовью и смертным отчаянием? А мы и здесь мелкачи, пошляки».

Людмила Сергеевна не все и поняла из его бормотанья, но – обняла, гладила, целовала:

– Ну, Саша… вы просто устали. Нельзя так влезать в дела – всеми печенками. Нужно уметь отвлечься. А то ведь даже о том, что он мужчина, забыл, бедненький, пока я не напомнила. Мой славный, хороший мужчина!..

И голос у Людмилы Сергеевны был не такой, как обычно, – резкий, с командными интонациями, а тонкий и немного детский от нежности. Она очень любила сейчас и хотела, чтобы ему – прежде всего ему, Сашеньке, – было хорошо и покойно.

И он снова воспрял, и утвердил себя, и почувствовал покой и уверенность.

А галактика над куполом плыла во тьме, упруго подрагивая краями. Колебания яркости цвета звезд распространялись по ней от ядра согласованными переливами. Она снова раскручивалась из эллипса в вихрь – только звездные рукава теперь простирались в другую сторону. И кто знает, шло ли это от несущего ее потока материи-действия, или образ сам выбирал свою форму и изменения, чтобы наилучше выразить себя и насладиться бытием; наверное, не без того и не без другого. И по краям галактики, в рукавах, все чаще вспыхивали и растекались светящимся туманом сверхновые.

Вселенский шторм стихал. Миропроявление N0 + 523960171 заканчивалось – и за ним следовало новое:

N = N0 + 523960172

День текущий: 1,6088463 августа,

или 2 августа, 14 час 36 мин 44,32 сек

– Послушай, я кое-что понял, – Александр Иванович лежал, закинув руки за голову. – Четвертая координата не время, а ускорение времени. И необъективность нашего взгляда на мир начинается с того, что мы видим все в своем темпе изменений… а что он для вселенских событий! Понимаешь, если так видеть в пространстве, то нам были бы доступны только предметы наших размеров. По вертикали – этаж, а не все здание, по горизонтали – опять-таки один балкон. Или окно. Не лес и не деревья в нем, а ствол одного дерева. Или ветка. А на далеких дистанциях и вовсе ничего: камень неразличим, гора необозрима… Во времени мы слепее кротов, понимаешь?

– Понимаю… – Люся приподнялась на локте, посмотрела на Корнева, вздохнула. – Я так понимаю, что нам пора вставать. Петушок пропел давно… – Она вдруг приникла к нему, обвила теплыми руками, целовала грудь, шею, лицо, глаза. – Послушай, почему мне так жаль тебя? Вот ты сильный, умный, а жалко до слез!

И верно, в голосе ее чувствовались слезы.

– Баба, вот и жалко, – отстранился Александр Иванович. – Так вы, женщины, устроены: чтоб вы жалели и чтоб вас тоже. Подъем!

Опустившись на крышу и выйдя из кабины, они сдержанно (поскольку на людях) распрощались. Корнев направился в профилакторий, Люся в координатор – и больше между ними ничего не было. Людмила Сергеевна была не шибко везучим в любви человеком, Александр же Иванович, пожалуй, напротив; но оба понимали, что с ними случилось самое сильное любовное переживание в их жизни: любовь, слившаяся с познанием мира. Повторить такое, уединяясь где-то еще, было невозможно; а подниматься снова в MB ради жалкого счастья физического обладания было бы и вовсе пошло. Не такие они люди.

Только встречаясь на совещаниях или по делам, они обменивались короткими взглядами – и чувствовали вдруг такую близость, что на секунды исчезало вокруг все.

IV

…Исследования, искания, споры.

В лаборатории MB всех заняла проблема дешифровки того, что можно увидеть при сближении с землеподобными планетами Меняющейся Вселенной. Натаскивали себя с помощью атласов фотографий, сделанных со спутников серии «Космос», орбитальных станций «Салют», пилотируемых кораблей «Союз». Заметнее всего отличались от суши моря-океаны, крупные водоемы – темные ровные пятна. Выразительно выделялись горные кряжи и массивы; даже рельефно-ветвистые очертания ледников на их спинах невозможно было спутать с облачными грядами. Легко узнавались серо-желтые пятна пустынь, сизо-зеленые лесов; ветвистыми прожилками, как в древесном листке, выделялись на равнинах долины рек – а на самых отчетливых снимках и крупные реки виднелись темными тонкими линиями; местами они разделялись на рукава, затем сходились.

Но вот самое-то самое, ради чего и вникали: объекты и особые признаки цивилизации, разумной деятельности – почти все оказывались за пределом различения. То ли они есть, то ли их нет. Это было даже обидно. Ну хорошо: Камчатка, Среднесибирское плоскогорье, район Байкала – относительно дикие места, претензий нет. Но вот юго-западная часть Крыма, участок сто на сто километров этого обжитого полуострова на снимке с масштабом пять километров на сантиметр – тот именно участок, где и стольный град Симферополь, и героический Севастополь, и Евпатория, и Ялта, и Алушта, весь берег в санаториях, домах отдыха, портах, виллах с военизированной охраной, миллионы отдыхающих и миллионы жиреющих на них местных жителей… и ничего! Севастопольская бухта есть – Севастополя нет. Крымские горы вдоль ЮБК есть, а ни Ялты по одну сторону, ни Симферополя по другую не видать. Облака же над Ай-Петри и по обе стороны от него, напротив, хорошо заметны. Только в степной части Крыма цивилизация обнаружила себя километровыми прямоугольниками сельскохозяйственных угодий – подобные таким же на снимках Кулундинской степи и Киевской области (где сам Киев, мать городов русских, незаметен).

Логически (и даже математически) все было понятно: предметы городской и промышленной цивилизации, в которых мы обитаем, работаем, среди которых мечемся с портфелями и хозяйственными сумками, имеют размеры в десятки, в крайних случаях немногие сотни метров; да и сделаны они из материалов, которых полно в природе. Но в плане психическом это выглядело издевательством.

– Послушайте, как же так? – волновался Витя Буров. – Вот я инопланетянин, я прилетел. Ищу место, где бы сесть и вступить в контакт. Я же в Кулундинскую степь сяду! На поле кукурузы, которую посеяли, чтобы отрапортовать, а потом забыли убрать…

– А если там еще не победил совхозно-колхозный строй? – поддавал Миша Панкратов.

– Где – там? – поворачивался к нему Буров. – Где это, по-твоему, мог не победить колхозный строй?!

– На планете, откуда ты прилетел. – Панкратов указывал вверх, в MB. – Или проще: у тех разумных существ евклидова геометрия не в чести, поля они разграничивают по естественным извивам рельефа – как у нас границы государств. Как тогда опознать их цивилизацию?

– Черт знает… – Варфоломей Дормидонтович задумчиво тер лысину ладонью. – Достигли такого могущества, что сто раз можем уничтожить самих себя и все живое. Грозим всей планете экологическим кризисом, потопом от таяния Антарктиды… А с минимальной космической высоты, с двухсот километров – и поглядеть не на что. Существует ли наша цивилизация? Существуем ли мы?!

…Они были разные люди: с разными характерами и жизненными обстоятельствами, знаниями, опытом, убеждениями; и дела они исполняли различные, взаимно дополняющие одно другое. Но при всем том чем далее, тем более работники Шара – если и не все, то, по крайней мере, ведущие – становились единым целым. Потому что в крайних обстоятельствах то, что отличает одного от другого и разделяет, отступает на задний план по сравнению с общим, объединяющим всех делом. Двойственность НПВ и системы ГиМ, где только километры пронизанной полями тьмы отделяют от мечущихся в непокое материи-действия вселенных, где легкие повороты ручек и касания клавиш на пульте равны путешествиям через мегапарсеки и миллиарды лет, интервалы вечности… и не пустые мегапарсеки и интервалы, а содержащие все акты мировой драмы: возникновение, жизнь и распад миров, – двойственность эта равняла и смешивала то, что равнять и смешивать нельзя: обычных людей – и вселенные, рассчитанный на тысячелетия путь познания – с одним актом наблюдения. Да, они наловчились мять неоднородное пространство-время, как пластилин, как глину. Но и Меняющаяся Вселенная силой своих впечатлений давила на их психику и интеллект, деформировала, испытывала, как ответственные узлы и детали ракет.

Они возвращались из трехчасового путешествия к ядру с остекленевшими глазами, осунувшиеся, психически напряженные – и отходили с трудом. У одних повышалась раздражительность; другие, наоборот, впадали в отрешенность, в транс. Впечатления от видеопленок, заснятых в автоматическом поиске и прокручиваемых потом в просмотровом зале, были не столь сокрушительны (спасибо вам, кино и телевидение!), но и после них требовались время и покой, чтобы прийти в себя.

И зыбок был мир, когда возвращались в город, домой. С сомнением глядели они на ровную степь за рекой, на застывшие на краю ее горы: не застыли горы-волны, катимые штормовым ветром времени, да и гладь степи может возмутиться в любой момент.

Скучно, невсамделишно как-то выглядело ночное небо над Катаганью – скупое звездами, к тому же в большинстве тусклыми, в застывших навсегда рисунках созвездий, не сверкающее радиозвездами, новыми и сверхновыми. Глядя на него, хотелось повернуть рукоятку системы ГиМ.

…Поверни такую рукоятку – и все оживет, заходит ходуном, заблистает, проявятся держащие наш мир мощные силы. А потом рукоятку обратно – и все застынет в новой обычной реальности.

Обычная реальность была теперь для них не только одной из многих, но и неглавной. Она не могла казаться им главной.

У Валерьяна Вениаминовича, бывалого человека, в те редкие минуты, когда удавалось смотреть на все отстраненно, их положение в этой стадии исследования MB ассоциировалось с июнем сорок первого года, с началом войны, которое для многих сразу и начисто отсекло проблемы обычной жизни, попятило неповторимые индивидуальности, объединило в одной цели: воевать и победить.

Только здесь было серьезней, чем на войне. Там люди противостоят людям – они столкнулись со сверхчеловеческим, беспощадным к иллюзиям вселенским знанием. Прямым и очевидным – без теоретических моделей. На войне ясно, как добиться успеха: числом, уменьем, техникой, отвагой, выносливостью, трудами, наконец. Здесь же неясно становилось, в чем успех их исследований, не к поражению ли ведет каждый новый результат, вывод и факт? На войне известно, что может потерять сражающийся: кровь, здоровье, жизнь. Здесь не было известно – что, но чувствовалось, что гораздо больше.

Укрепи свой дух, читатель! Ты будешь сражаться вместе с ними.

Часть IV

Особенность человека

Глава 22

Настройка на «наш мир»

Мы готовы согласиться с существованием во Вселенной разумных ящеров, рыб, гадов, пауков, если они занимаются тем, чем и мы: зарабатывают на жизнь, делают карьеру, борются за успех и блага… Это куда легче, нежели признать разумным человека, который раздает свое имущество или жертвует собой ради истины.

К. Прутков-инженер. Мысль 175

I

306-й день Шара

N = N0 + 527662083

День текущий: 3,680008 августа, или 4 августа, 16 час 19 мин 12,6 сек

На уровне К148: 4 + 100 августа, 15 час

Многоствольные деревья не то со сросшимися, не то со сплетшимися ветвями и извитыми, будто пиявки в судорогах, листьями сиреневого цвета. Слева – сизый полумрак зарослей, справа – опушка, за ней одинаковой формы холмы уходят в перспективу.

Перемена плана, вид сверху: деревья слились в массив с черной полоской тени. Далее волнистая сизая степь, длинное озеро, по берегу какие-то предметы размытых очертаний.

Приближение, наводка на резкость: грубо сделанная (но, несомненно, сделанная) изгородь из жердей и суковатых столбов; она охватывает изрядный пятиугольник степи между озером и лесом. В нем пятна сооружений – их равно можно принять и за оранжереи с двускатными крышами, и за погреба. Расположены они не без намека на планировку.

От крайнего «погреба» удалялось в глубину кадра существо.

Возврат, замедленная прокрутка: существо шествовало на двух тумбообразных ногах с впивающимися в почву темными когтями, волочило мощный, сходящийся на клин серый хвост; бочонкообразное туловище с острым хребтом наклонено чуть вперед и без плеч переходит в длинную шею, которую венчает приплюснутая голова.

Существо удалилось не обернувшись.

Пауза, за время которой порыв ветра там принял сплетшиеся кроны деревьев.

Из леса появились три существа, похожие на первое: двое крупных, до половины роста деревьев, третье поменьше и поюрчее. Они, плавно шагая на когтистых лапах-тумбах, направились к изгороди. Меньшее опередило, возле ограды огляделось, вытягивая жирафью шею и поводя сплюснутой головой с выпуклыми глазами и вытянутыми вперед треугольными челюстями…

– Ящер! – сказал Любарский.

…затем обернулось, коротко и изящно мотнуло головой.

У смотревших сильнее забились сердца: в изяществе этого движения чувствовалась высокая организация, не как у животных. Это был явный жест, сигнал тем двоим.

Двое других существ ускорили шаги, выступили из длинной тени деревьев. Небольшими верхними конечностями они тащили нечто похожее на волокушу с двумя оглоблями: одно за правую, другое за левую.

Эти двое направились за левый угол изгороди. Там одно существо, ловко оттолкнувшись ногами и хвостом, прыгнуло через жерди и, пригнувшись так, что шея оказалась на уровне длинных крыш, двинулось к ближнему сооружению, исчезло в нем – и тотчас вернулось, прижимая к чешуистой груди что-то светлое, похожее и на большую каплю, и на мешок… Шел сеанс в просмотровом зале. Присутствовали Корнев, Любарский, Васюк-Басистов, Миша Панкратов, Буров и даже Герман Иванович Ястребов, который наконец уверовал, что светящие из глубин Шара живчики – настоящие галактики и звезды, хотя так и не понял: зачем?.. Поскольку почти все по многу раз внедрялись в кабине ГиМ в Меняющуюся Вселенную, то для них все происходило как бы в натуре, на висящей над куполом, головокружительно приблизившейся пятой планете белого карлика в рукаве галактики типа Рыбы 89-562 на спаде ее второй пульсации. И казалось, что застыла Меняющаяся Вселенная, затаила порождающее звезды и сдвигающее материки дыхание, пока у леса, у изгороди эти существа совершали исполненные особого значения действия.

Смотрели пленку, снятую в замедлении почти один к одному (и от этого «почти» не было уверенности, что синее там действительно синее, а сиреневое – сиреневое), редкую по отчетливости картины. В натуре, из кабины, следует оговорить сразу, такое никто не наблюдал: для съемок в режиме максимального сближения кабину ГиМ запускали без людей, в автоматический персептронный поиск. Потому что режим этот, придуманный суперэлектриками Корневым и Буровым, сильно отдавал – это еще если оценивать деликатно – техническим авантюризмом: поля, импульсами выносившие кабину в MB, к звезде, к планете, к намеченной области ее и к намеченному малому участку этой области, были запредельными для материалов системы ГиМ. От них во всех изоляторах и воздушных промежутках мог развиться электрический пробой – с грозовыми сокрушительными последствиями. Такие же поля подавали на «пространственные линзы», гладко и круто выгибая их в максимальном увеличении. Единственное, что не давало развиться необратимому электропробою, – это краткость импульсов внизу, в устройствах на крыше и генераторной галерее; чем короче они, тем дальше за миллион вольт в каждом каскаде можно перехлестнуть. Вверху же, вблизи MB, они оказывались достаточно долгими для синхронизированного с движением светил и миров поиска автомата, даже для прямых натуральных съемок.

С учетом опасности этого дела Валерьян Вениаминович отобрал у всех причастных к исследованию MB подписку: не подниматься в таком режиме в кабине и не разрешать делать это другим. Только автомат мог искать в MB размыто заданные на экране его дисплея образы.

«Пойди туда – не знаю куда, найди то – не знаю что», – определял эту программу Любарский. «Автоматизированная рыбная ловля», – высказывался о данном методе Буров; Миша Панкратов уточнял: «…И не всех рыб, а только пескарей от пяти до шести сантиметров, и только самцов».

Аналогия с уженьем рыбы действительно позволяла понять изъяны способа: можно обучить автомат насаживать червяка на крючок, забрасывать удочку, следить за поплавком и даже дергать, когда клюет, но чтобы бездушная машина могла угадать место, где стоит забрасывать, или уловить момент, когда рыба повела, и подсечь ее… это уж извините! Человеческая интуиция не автоматизируема.

Трудность была еще и в том, что в максимальном сближении не только поля – все управляющие схемы работали на пределе возможного, на том пределе, когда сказываются (и, что хуже, складываются) их погрешности: неточности частот и потенциалов, даже «шум электронов». Поэтому близкие съемки, как правило, оказывались размытыми. Между тем даже при полной отчетливости угадать в чуждом мире что есть что – задача непростая; а уж коли нечетко… Человек в кабине смог бы, руководствуясь чутьем, точнее ювелирной, прецизионной работой с приборами, все подстроить – уловить миг отчетливой ясности. А автомат – хоть и самый сложный, обучаемый, универсальный – все равно электронная скотина, не умнее лошади.

И наконец, где – в пространстве и во времени – стоило на планетах-событиях выделять точечные, с булавочный укол, участочки, перспективные насчет того самого… ну, эдакого. Нашенского. То есть, конечно, не то чтобы людей узреть, об этом и мечтать не имело смысла (не фантасты, слава богу), – но все-таки чтоб живое чего-нибудь копошилось, с конечностями. А хорошо бы и с головой. А еще лучше, если высокоорганизованное. С предметами, с действиями, иллюстрирующими разумность. Так – где?

В наблюдениях более крупного плана, их обобщениях эмвэшники пришли к тому, что во времени это должно быть на спаде выразительности в преддверии конца жизни планеты. Либо – для планет, которые многими волнами-ступеньками набирают свой наиболее красивый и устойчивый (так называемый экстремальный) облик и так же волнами, с частичными возвратами его утрачивают, – на стадиях смешения: когда на тверди все оживляется, мельтешит и надо от режима «кадр-век» переходить к кадру в год. В пространстве же наиболее перспективными для поиска оказались участки вблизи свищей.

«Вы еще чирьями их назовите!» – брезгливо поморщился Пец, когда услышал впервые на семинаре это название.

«На чирья, уважаемый Валерьян Вениаминович, более всего похожи вулканы, – парировал Любарский. – В частности, и на Земле тоже, это видно на спутниковых снимках – Камчатки нашей, например. А их извержения с истечением лавы – на то, как чирей прорывается гноем. Свищи же подобны немного им, немного пузырям. И то и другое – ни то ни другое».

Если быть точным, то эти планетные образы-события заметили сначала на стадиях формирования тверди; даже еще точнее – сразу после этого: когда очертания и рельеф материков уже определились и застыли, только в отдельных местах что-то еще вспучивается, вихрится, колышется… и наконец опадает, застывает. Только на начальных стадиях эти свищи-вспучивания со временем все мельчали и редели, сходили на нет – на конечной же они, возникнув, росли числом и в размерах, соединялись какими-то трещинами (явно повышенной активности), пока все не завершалось общим смешением.

II

Что же выхватывал автомат ГиМ при максимальном сближении, когда побоку и галактики на всех стадиях своего закручивания-раскручивания, и звезды, и планеты в их цельной сложной жизни, а есть только чутошное, с булавочный укол, под наш масштаб «здесь-сейчас»?

N = N0 + 507704374 миропроявление в МВ

День текущий: 22,4052008 июля,

или 23 июля, 9 час 43 мин 29,34 сек

…Материк, контурами похожий на спящую кошку, зафиксированный вблизи перекрестия телеобъектива по повышенной активности (размытость в режиме «кадр-десятилетие», изменение цветов, тепловые излучения) свищ. Стремительное, как падение, приближение (полевая наводка пространственных линз) к бугристому плато, которое попутно меняет окраску от серебристо-голубого до серо-зеленого, – настройка на перспективу: поверхность и желтое небо над ней скошены градусов на сорок, горизонт затуманен, длинные закатные (восходные?) тени от холмов – но сориентироваться можно.

И блуждают, кружат между холмами и друг возле друга размытые фиолетовые смерчи – внизу пошире, вверху поуже – в форме гиперболоидов вращения. Одни вырастают, другие оседают, растекаются, затем снова набирают размеры, уносятся вдаль между холмами… Что это: существа? Атмосферное явление? Сами ли они размыты – или недотянул в резкости автомат? Какие масштабы, каково сближение по времени?.. Ничего нельзя определить в длившемся считаные секунды видении.

В персептрон ввели целевое уточнение, что туманно-пылевые смерчи «не то», что искать их не надо.

297-й день Шара

N = N0 + 511575116 шторм-цикл МВ

День текущий: 24,5252072 июля,

или 25 июля, 12 час 36 мин 17,9 сек

…Планета с сильным тепловым излучением и мутнеющей атмосферой: блуждают по накрененной серой равнине огни – большей частью локальные, подобные кострам, но местами извиваются между ними огненные змеи. Огни вспыхивают и тускнеют в общем сложном ритме – и так же согласно меняют цвет от сине-зеленого до оранжевого. Кто знает, истинные ли это цвета, да и вообще огни ли это – может, смещенные в видеоспектр источники тепла? Невозможно определить размеры их, темп движений – потому что ничто на равнине не годилось в эталоны. Огоньки приближались к ветвистым серым предметам, охватывали их, ярко разгорались – так, что освещали черный извилистый след за собой – неслись дальше. В перспективе все складывалось в плоское роение огненных мошек.

– Строго говоря, – сказал Любарский, когда смотрели и осмысливали эту пленку, – горение – такой же окислительный процесс, как и пищеварение. И там и там важны калории.

– А мышление тоже окислительный процесс?! – раздраженно повернулся к нему Корнев.

– Ммм… не знаю, – астрофизик был ошарашен, что его мнение приняли с таким сердцем, – не думаю…

– Конечно, Александр Иванович, – подал голос Миша Панкратов. – Творческое горение. Синим светом, ярким пламенем. Об этом все газеты пишут.

– А, да поди ты, трепач! – с досадой пробормотал главный.

Персептрону откорректировали, что и это – «не то».

N = N0 + 517730246 шторм-цикл МВ

28 июля, 19 час 20 мин 56,15 сек

…Была удача: после четвертой звездной пульсации, которая сформировала на планете землеподобные условия, прояснилась на несколько тысячелетий атмосфера над живописно менявшим краски, богатым растительностью и водоемами материком. Сближение, наводка пространственных линз, замедление во времени – и камера запечатлела какое-то существо. Среди зарослей чего-то. Резкость была недостаточна, чтобы разглядеть его формы: что-то продолговатое, серое, параллельное почве, сужающееся спереди и сзади, слегка изгибающееся при поворотах и остановках в своем движении; и еще раздвигало оно боками расплывчатые сизые заросли… Тем не менее это было свое, понятное, родное живое существо. Живое во всех чувствуемых с дразнящей очевидностью признаках, которые невозможно выразить ни ясными словами, ни тем более командами для автомата. И галактики имели вид живого в определенных режимах наблюдения, двигались, меняли формы; и планеты, звезды, материки, горные хребты, моря… но у них это было просто так. А у расплывчатого не то кабанчика, не то крокодила не просто так: существо явно куда-то стремилось, что-то искало, чего-то или кого-то остерегалось, останавливаясь и поводя по сторонам передней частью; оно двигалось по своим делам, обнаруживало невыразимое при всей своей интуитивной понятности целесообразное поведение. Здесь между наблюдателями и наблюдаемым возникал некий интуитивный резонанс.

Персептрону намекнули клавишами дисплея: это «то», что надо искать.

Улов стал попадаться чаще.

302-й день Шара

N = N0 + 520947778 цикл МВ

День текущий: 29,7372042 июля,

или 30 июля, 17 час 41 мин 34,44 сек

Центральное скопление галактик в шторме, звезда с единственной планетой, а на ней коровы. Может, и не коровы, четкость сильно играла, но из всего живого эти существа, с продолговатым, раздутым посередине корпусом на четырех подставках со склоненными мордами, более всего ассоциировались с ними. Морды были склонены к краю бурного темного потока – похоже, шел водопой (впрочем, может, и не «водо-»). И по другому берегу потока змеились, не пересекаясь, узкие желтые полосы – «коровьи тропы». Это, хоть и сильно дополненное воображением, тоже было свое, родное: есть существа, которым надо к чему-то (к ручью) склониться, чтобы «попить», и затем двигаться с целью дальше – «пастись».

N = N0 + 521549127 миропроявление МВ

День текущий: 30,4112058 июля,

или 31 июля, 9 час 52 мин 8,18 сек

Окраина скопления галактик в иной метапульсации, ядро «Андромеды-187», Желтая звезда, четвертая планета с повышенной против Земли сухостью, гористая твердь с редкими вкраплениями озер…

…И ползет по широкому ущелью нечто извивающееся, долгое, овальное в сечении, ребристое (или гофрированное?) – полосы играют в такт изгибам. Сдвиг в тепловой спектр – светится долгое, светится, зараза: впереди по движению и сверху – ярче, к хвосту и вниз – слабее.

Выходит, теплее среды – существо! За ним среди пятен-валунов остается гладкий след-желоб. Вот приблизилось к овальной, под свой размер, дыре в стене ущелья, втянулось туда целиком. Может быть, не змея это, не гигантский червь – транспорт?!

…А около другого свища на той же планете: огромное, уносящее ствол и ветви за кадр дерево впилось в почву судорожно скрюченными корнями. И продолговатые юркие комочки возле. Их что-то испугало – спрятались меж корней. По движениям ясно было, что от страха прятались.

– Как просто все, как глупо… – задумчиво прокомментировал Толюня эти кадры, когда зажгли свет.

– О чем ты? – спросил Корнев.

– О жизни нашей. И об ассимиляции-диссимиляции как ее основе. Знаете, почему мы различаем, где целесообразные действия, где кто питается, куда стремится и чего боится? – Анатолий Андреевич рассеянно оглядел всех. – Потому что живые существа нашего уровня не есть цельности. Они… то есть и мы сами – просто наиболее заметные… подвижностью, наверное? – части круговорота веществ и энергий в процессах большой жизни. Той самой, что видим в режимах «кадр-год» или еще медленней: материков и планет в целом. И звезд-событий, и галактик. Там тоже что-то от среды, от общего потока времени, что-то у каждого образа свое – но активность есть, а целесообразности нет.

– Жертвенность как альтернатива сделке, – вставил Пец, который присутствовал на просмотре.

– Может быть… – взглянул на него Васюк-Басистов. – Или свобода как дополнение необходимости. Эти круговерти веществ, тел, энергий объединяют все: существа, их стремления и страхи, объекты стремлений и страхов, действия по достижению целей, результаты действий, новые чувства и цели… – все! Во всех масштабах и временах. А мы, части, вообразившие себя целым, в иных мирах выделяем коллег по заблуждениям, чувствами понимаем их… то есть себя опять-таки! – и называем это «объективным восприятием мира». А намного ли оно объективней заботы о своей семье?..

Слушали, кривились, комментировали.

Корнев. Страшный ты, однако, человек, Толюня!

Буров. Растут люди…

Любарский. Вот видите, выходит, Энгельс таки был прав в своей уничижительной трактовке нашей жизни как процесса питания и выделения. Куда от этого денешься, раз мы не цельности, а части среды!

Панкратов. Да-да, главное, чтоб классик был прав, а что мы есть на самом деле – дело десятое!

Вникали, отметали, поправками «то – не то» и дополнительной информацией о земной жизни все более настраивали персептрон на поиск сложной целесообразной деятельности.

Ящеры – это была наибольшая удача.

III

…Оставшийся за изгородью ящер притянул вплотную к ней волокушу, перепрыгнул через жерди, легко двинулся навстречу первому, принял от него груз. Тот вернулся к двускатной крыше. А этот уложил на волокушу каплю-бурдюк, опять кинулся встретить товарища, который вынес еще более крупный бурдюк. Оба то и дело посматривали вдаль и на стоявшего на углу третьего.

Все было диковинно в съемке, экзотично, инопланетно: многоствольные деревья с листьями-пиявками на конических ветвях, розово-голубое освещение от невидимого за облачной мутью светила, лоснящиеся скаты неровных длинных крыш, облик существ и перламутровый блеск их чешуи. Но смысл их осторожных, с оглядками движений был целиком понятен. Наблюдателей роднил с наблюдаемым масштаб 1:1 во времени и пространстве. Если бы сотрудники лаборатории MB орудовали у той изгороди, они управились бы за такое же время, может даже малость быстрее.

– Воруют, подлецы, – негромко молвил Буров.

– А того малого на шухере поставили, – добавил Ястребов. – Во дают!

…Накидав в волокушу десятка два капель-бурдюков, два крупных ящера перескочили изгородь и взялись за оглобли. Третий подталкивал волокушу сзади. Процессия удалилась в лес.

И дальше пошло несущественное: материк с заоблачной дистанции, меняющийся-живущий в темпе «кадр-год», планета в сверкающем вихревом облаке ионосферы, изменившаяся в эллипсоидную галактика с огромным ядром, мерцающие вспышки сверхновых на ее краях… Пленка кончилась, зажегся свет.

IV

Некоторое время все молчали. Собирались с мыслями и пытались справиться с чувствами.

– Нет, ну что… – нерешительно потер лысину Варфоломей Дормидонтович, возвел брови. – Сложная организованная деятельность с распределением функций, животные так не могут. Наличествуют сооружения, изделия. Развито понятие собственности. Цивилизация?..

– «Собственность есть кража», как говорил Прудон, – добавил Миша Панкратов. – Так это или нет, но наличие собственности можно установить по факту кражи.

– Если бы не катаклизм миллионы лет назад, то, весьма вероятно, и на Земле разумной формацией сейчас оказались бы ящеры, – развивал мысль Любарский. – Гуляли бы с магнитолами по паркам, смотрели кино, пили пиво…

– Вы не о том… нет-нет! – Буров в волнении поднялся с кресла, принялся ходить вдоль стены. – Как хотите, но, по-моему, это апофеоз… или апогей? Словом, вершина, Маттегорн, Джомолунгма всей нашей деятельности. Нет-нет, Александр Иванович и все, не прерывайте, я должен высказаться – иначе я взорвусь и заляпаю стены! Смотрите: героическими действиями захватывают Шар, глыбу неоднородной материи – более общий случай пространства-времени согласно великой теории. Осваиваем, изучаем, героическим трудом сооружаем полукилометровую башню, геройским рывком – аэростатную кабину. Наблюдениями и страшным усилием мысли открываем Мерцающую Вселенную – первичную вселенскую Книгу бытия, написанную микроквантами в вечности-бесконечности… – Похоже было, что Виктор Федорович действительно разозлился: говорил сильным грудным голосом, к месту жестикулировал, сами приходили слова – гнев выливался в речь. – Новая героика мысли и инженерного труда: изобрели способ полевого управления барьером в НПВ, создаем систему ГиМ, затем и пространственные линзы, и метод синхронизации… можем в Меняющейся Вселенной исследовать и понять все!.. И как же мы используем потрясную возможность исследовать и понять мир?

Он оглядел всех.

– Вселенская метапульсация и ее турбулентный шторм – не то: нам бы что помельче, привычнее, начиная хотя бы с галактик… Хотя нету их самих по себе, лишь вихревая видимость на незримой галактической струе-волне! И звезды такие видимости, и планеты. Но и галактики «не то», и звезды, и звездно-планетные системы в целом… Пренебрегаем несчитаными миллиардами галактик, миров, листаем вселенные, как скучающий интурист проспекты: не то, не то… Нам бы планетку, да не всякую, а землеподобную – чтобы понять то, что у нас, через такое, как у нас!.. На этом уровне незачем держать в уме идеи Валерьяна Вениаминовича и Варфоломея Бармалеича о первичности метапульсаций, о несущих нас и все миры потоках материи-времени – ага, вот есть планетный шар с материками, атмосферой, скоплениями жидкости, суточным и годовым вращением… как у нас! Но и этого для нас много, мы записываем в «не то» жизнь планеты в целом, жизнь, выражающую себя движением материков и океанов, горных стран, полюсов, катаклизмами, оледенениями, – ищем проявления нашей органической жизни. Находим. Однако и биологические явления в полном масштабе – как ни жалки эти масштабы в сравнении с жизнью планет – «не то». Настраиваем «микроскоп» ГиМ еще тоньше, чтобы обнаружить знакомые нам формы животной жизни и целесообразного – то есть самого низменного, если прямо смотреть, сделочного, обменного «я-тебе-ты-мне»… но зато понятного нам всеми фибрами и печенками – поведения. Технику предельно совершенствуем, на риск идем. А вот если бы обнаружить разум, лелеем при этом мечту, самое что ни на есть высшее!.. И вот – раздайтесь во все стороны штормы, метапульсации, галактики, мегапарсеки, миллиарды лет, звездишки всякие, материки и океаны! – опушка леса, склад за изгородью, три перламутровых хвостатых жулика воруют не то вино, не то пшено. Ура, вот это то, разумная жизнь, цивилизация, все как у нас: двое перекидывают через забор, третий стоит на стреме! Потрясающее завершение усилий понять мир и себя!

Он замолк, достал платок, вытер разгоряченное лицо.

– Ты никак обвиняешь, прокурор Буров? – Сидевший согнувшись Корнев распрямился, взглянул на него исподлобья. – Кого и в чем?

– Что вы, Александр Иванович, могу ли я! – ответил тот, складывая платок. – Не я… это, как говорят газетчики, факты обвиняют. Вернее, разоблачают. И не кого, а что: нашу дурость и мелкость.

– Нет, ну… – Любарский опять погладил лысину. – Если так смотреть, то и системы ГиМ не надо было. Из аэростатной кабины на двух километрах мы – когда поняли, что к чему, – как раз и наблюдали все. А чем более внедрялись в MB, тем, по необходимости, отбрасывали все большую часть вселенского целого, чтобы докопаться… тут вы правы, Виктор Федорович, – до своих подробностей бытия.

Ястребов, который не вмешивался в разговор и, казалось, задремал в кресле (он уже был старик – седой, неповоротливый, добродушный), вдруг захмыкал, покачал головой, повернулся к Корневу:

– Высокоорганизованная разумная деятельность, хе-хе!.. Такую деятельность, Александр Ива, которая животным не по плечу, можно и без вашей системы наблюдать, без телескопов. Ночью около зоны прогуляйтесь, не в первый, так во второй заход что-то в этом роде увидите. Только подкатывают к ограде не волокушу, а мотоцикл с коляской. А то и грузовик.

– Да уж, по такому сорту деятельности ты знаток, что и говорить! – искоса взглянув на механика, сказал главный инженер, сказал жестко, с явным намерением обидеть.

– Эт вы… эт вы о чем? – опешил Герман Иванович.

– Да о том самом.

– Н-ну… раз такой разговор. – И без того красное лицо механика сделалось багровым. Он тяжело поднялся. – Раз уж такое поминаете, то… извините! – И вышел, сутулясь и шаркая ногами.

Все недоуменно смотрели на Корнева.

– Александр Иванович! – звучно заговорил Буров, и уголки рта у него дергались как-то независимо от произносимых слов. – Мы здесь все накоротке, запросто, высказываемся без околичностей… Но я лично сожалею, что не выработал еще столь короткое отношение к вам, чтобы влепить сейчас по физиономии!

– Ну уж это… – неодобрительно пробормотал Любарский.

Толюня смотрел на своего шефа и друга с грустным удивлением. Главный инженер поглядел на Бурова, затем на остальных как-то рассеянно-равнодушно, без эмоций, поднялся и вышел из зала. Несколько минут все думали, что он пошел догнать Ястребова, ждали, что они, помирившись, оба вернутся. Но Корнев, как потом выяснилось, поднялся на крышу, сел в кабину ГиМ, двинулся один в Меняющуюся Вселенную.

V

Заученные нажатия клавишей, повороты ручек… Сверхдальний план, дальний, средний, ближний, сверхближний, запредельный. Масштаб от миллионов лет в секунду до 1:1, синхронизация «кадр-век», «кадр-год», «кадр-декада», «кадр-сутки», непрерывное слежение; параметры орбит на экране дисплея, скорости, большая полуось, малая, поперечник планеты, сплюснутость. Но ведь что-то выражает Вселенная турбулентным кипеньем веществ в прозрачно-упругой плоти пространства-времени? Что-то хочет сказать галактика блеском ядра и рукавов, сверканьем звезд, взрывами новых и сверхновых? Что-то шепчет планета над куполом, шевеля потрескавшимися губами хребтов, какие-то знаки делает она растопыренными пальцами рек? Что? Какие? Кому?

Тревожно, страшно на душе Александра Ивановича.

Неподвижно чужое небо, застыли навсегда странные кляксы морей и горы около. Но измени масштаб – и побережье, ущелья, долины рек сминает вещественное волнение. Вот на равнине мелкие всплески собираются в крупные… Остановил время: теперь здесь горы. На лапах-отрогах свищи – беспокойные, излучающие, расплывчатые пятна.

Еще ближе к ним в пространстве и во времени – сверхближний план, запредельный, насчет которого подписку давал: мелкая рябь рельефа застывает и вырастает в крупные всплески. Смутные образы наводят в воображении их размытые контуры: не здания ли это со скатами крыш – если не на европейский манер, то на китайский, тибетский, индийский? Не пирамиды ли? Не улицы ли эти темные ровные ущелья?.. Но переход на крупный масштаб – и снова все ходуном нарастает, потом утихает шторм гор; они сникают за секунды-тысячелетия, выравниваются в волнистое плато, а оно опускается в гладь океана.

– Э, надоела! Следующая!

Нажатия клавишей – автомат послушно находит в MB другую «семейную» звезду, подходящий образ планеты около: повисает над кабиной, заслоняя небо, живой, бурлящий, дышащий шар. Нету еще материков и океанов – есть возникновение, уплотнение, набор выразительности. Шаровая волна самоутверждающего действия втягивает в себя пену веществ из окрестной «пустоты».

Синхронизация «кадр-год»… – смещаются по боку планеты размытые импрессионистские пятна, их разделяют грубые тени, сочные мазки красок. (Неотразимое впечатление, будто кто-то – сердитый и гениальный – по-крупному набрасывает сюжет будущего мира: здесь выемка для океана, здесь материк, тут водораздельный хребет…) Темп творения замедляется – сближение, проясняются со вкусом вымалеванные детали: речные долины растут вглубь материков плоскими многоветвистыми полосами, их дельты, впадая в моря, шевелят протоками, как пальцами; четки и проработаны в полутонах пятна озер и ледников, островов и равнин. Но – перемена режима – все смешалось. Дыхание общепланетных и звездных катаклизмов сотрясает твердь в ритме морского прибоя, меняет облик планеты. И страшно это сходство зыбких, обесцвеченных смещением спектра подробностей с рисунком пены, возникающим на воде после наката волн на пологий берег: рисунок всякий раз определенный, плавно и «закономерно» преобразуется он от колыханий воды, которые объединяют пузырьки в группы, смыкая или разделяя их… Но новая волна все стирает, оставляет после себя иную картину пены, которая преобразуется по новым «законам» – до следующего наката.

Перемены режимов не только от ускоренного до замедленного – от единства к разнообразию. Перемены, обнажающие нашу связь именно с разнообразием, с мелкими здешними и сиюминутными различиями на глубоком и ровном, огромном и спокойно-мощном.

Просмотрев так с десяток планет, понял Александр Иванович нереальность своих попыток – обнаружить в самом близком и рискованном режиме что-то хоть отдаленно подобное тому, что видел давеча на экране.

Черт знает, сколько персептрон-автомат пересмотрел миров в своих сверхбыстрых поисках, пока снял четко такие кадры: тысячи? сотни тысяч?.. Ему с его белковой неповоротливостью это за жизнь не осилить.

«Но ведь кто-то же там есть: возникает, развивается, живет?.. Пусть часть от части своей планеты – но живет! Кто? Что? Как?.. Что они? И что – мы?..»

Не было теперь для него разных звезд – всюду, во всех метапульсациях и галактиках, загоралось и светило, порождало или захватывало планеты Солнце. И не было разных миров – всюду уплотнялась, вращалась, выразительно изменяла облик и жила Земля. И не было разных существ – рождался там, боролся за жизнь, любил, страдал, мечтал, трудился, познавал, заблуждался, покорял природу и покорялся ей, умирал и снова рождался – человек. Он сам.

Глава 23

Над небом звезд есть небо галактик

(события вне Шара)

…Что-то есть в том, что в почитаемом нами античном мире не знали штанов. И Платон ходил без них, в тоге, и Аристотель; и Александр Македонский без таковых завоевывал мир. И Юлию Цезарю перейти Рубикон было все равно как бабе Параске: задрал тогу – и все. (А вот если бы галифе да хромовые сапоги со шпорами, как у Василия Ивановича… кто знает, как повернулась бы история! Пока стащишь, налетят галлы или казаки, как на того же Василь Иваныча…)

Есть в этом что-то от обычая сельских мамаш пускать малышей гулять по двору и саду в одной рубашке: штанишки обписают – стирать, сушить. Пусть совершают свои подвиги так.

Античный мир суть младенчество человечества. Милые античные писуны цицеронили, властвовали, шли походами на заросли крапивы. И оружие их против нынешнего – те же детские рогатки.

…Но мы-то уже в штанах.

К. Прутков-инженер. Размышление 5

I

308-й день Шара

День текущий: 5,9352058 августа,

или 6 августа, 22 час 26 мин

Место: улица Пушкинская, возле банка.

Разговор за вечерним чаем.

– Валерьян Вениаминович, во что вы верите больше: в Бога или в теорию вероятностей?

– А кто вам сказал, что я верю в Бога?

– Ну, разумеется, не в Бога из массовых религий, это современному интеллигентному человеку не пристало. Хотя ваши симпатии к индуизму… Но в Бога-Вселенную, например. В то, что Она не только нечто, но и Некто – с соответствующими атрибутами. А?

– Насчет индуизма вы не в курсе. Индуизм гораздо больше, чем религия, это мироощущение. Представление, что именно Вселенная одухотворена, разумна и активно деятельна – а не только микроскопические козявки вроде нас на поверхности планет. Это близко к тому, что вы сказали, но может быть и шире. Но меня насторожило сопоставление Бога и теории вероятий. Вы куда клоните, Варфоломей Дормидонтович? Давайте без обиняков.

Они редко совпадали вечером в квартире Пеца, где так и обжился Любарский. Но если совпадали, то непременно чаевничали.

– Почуяли, значит, – с удовольствием отметил астрофизик, отхлебнув из пиалы.

– Я вот куда клоню: то, что Шар со Вселенной внутри попал сюда… даже не непременно в Катаганский край, а на планету Земля, – не просто так. Не по теории вероятности. Не случайно.

– Ну-ну?

– Смотрите. Чтобы оказаться, как в ловушке, под ионизационными слоями атмосферы, ему подошли бы многие из планет. Даже в Солнечной их самое малое шесть: Венера, Земля, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун. Но при этом на любой другой Шар как пришел, так и ушел бы: рано или поздно нашлась бы прореха в экранном слое. Много ли ему надо, километровую дыру…

– Ага, а он угодил на такую, где оказались хитрецы, которые его сцапали. Накрыли сетями.

– Вот! – Варфоломей Дормидонтович отставил пиалу, поднял палец. – Хотя вопрос, кто кого сцапал, оставим на потом. Давайте оценим вероятность. Мы не только единственная планета такого сорта здесь; по Шкловскому – мы такие одни на всю галактику…

– Ну, это чепуха.

– Я тоже считаю, что он тут загнул. Но пусть даже таких тысячи – на двести миллиардов светил в галактике. По МВ-статистике около одних звезд нет ничего, у других много чего – в среднем по планете на светило. Теперь уже вероятность попадания к нам в гости… ну, не то чтобы к нам, к таким ушлым, как мы, как бы они ни выглядели и чем бы ни дышали, – одна стомиллионная. Но это еще не все. При всей быстротечности циклов миропроявления в Шаре сам он существует многие миллионы лет. И что б было, если бы он наведался к нам на Землю миллион лет назад? Или даже тысячу? Даже век назад, до воздухоплавания? Ничего. Не смогли бы люди его, по вашим словам, сцапать. Заарканить, стреножить и поставить на прикол… То есть и вероятность попасть в нужное время – не более десятитысячной. Перемножьте ее с предыдущей.

– Ага. – Пец тоже отставил пиалу, смотрел на доцента. – В нужное место и в нужное время… одна триллионная – или практически нуль. Действительно выходит, Бог послал? Бог-Вселенная? И зачем?

– Теперь разовьем тему, кто кого сцапал. – Любарскому явно нравился этот глагол. – Начать с того, что захватили Шар мы… ну, не мы, а более всего Александр Иванович, – обнаружив в нем ускоренное время. То есть ради открывшихся новых возможностей. И чем более вникали, углублялись в Шар, тем больше возможностей, больше интересного – вплоть до Меняющейся Вселенной. Сейчас мы себе жизнь не представляем без Шара. Не только мы с вами, все исследователи НИИ, тысячи людей – ведь так?

– Так… – кивнул Валерьян Вениаминович. – Согласен, не только мы сцапали, но – морем возможностей – сцапали и нас. Гоните дальше.

– Дальше все просто, даже если я не буду гнать, добежите сами. И очень быстро. Что такое был Шар до контакта с Землей, начавшегося в Таращанске? Начисто изолированная система. Его внешняя оболочка соотносится с метагалактическим объемом внутри знаете как?.. Я подсчитал: как один нуклон – даже не атом! – с объемом земного шара. Полная изоляция: там галактики и звезды возникают, развиваются, исчезают сами по себе, здесь, в Большой Вселенной они – физически такие же! – живут сами по себе. А теперь?.. Мы уже вон куда проникли башней, еще выше аэростатами, а уж системой ГиМ так и вовсе. Наш институт – это область Контакта, дорогой Валерьян Вениаминович, Контакта именно с большой буквы, между двумя вселенными.

Любарский помолчал. Поглядел на стол со снедью, самоваром, чашками – как на нечто неуместное. И Пец глядел так же; не для такого разговора, не для такого вывода была обстановка.

– Но ведь мы-то, Вэ Вэ, о Контакте вселенных и думать не думаем. Просто используем возможности, делаем свои дела. Микроскопические козявки, по вашему выражению, обделывают здесь свои делишки.

– Сильно… – молвил директор, поднимаясь из-за стола.

Они оба снесли все в кухню. Молча, обдумывая тему.

«Под видом одного другое, – вертелось в голове у Пеца. – Под видом одного другое… сколько было и есть этого в жизни!»

– Но если так, – сказал он, – если верны ваши подозрения, что Вселенная не только нечто, но и Некто, то… это должно как-то проявить себя и с другой стороны.

Он мотнул головой в сторону окна, за которым была ночь и звезды.

– Через нас и проявляется, – усмехнулся доцент. – Что вам еще?

– Так, да не так. Я просто додумываю вашу мысль. Понимаете, если мы не сами по себе, а часть Вселенной, которая кто-то, часть от частицы, но все-таки от цельности этой, то через нас она узнала наиглавнейший факт: в Шаре – звезды и галактики, в Шаре – Вселенная! Мы и без этого знания деяли и прожили бы дальше. А для Вселенной оно о-го-го!.. Что вы улыбаетесь?

Доцент действительно морщил щеки улыбкой.

– Как это, интересно, она узнала, если вы всеми способами противитесь любой утечке информации об МВ? Снимки – и те не пропускаете вниз. На Земле об МВ и то не знают. Даже в Катагани.

– А точно так, милейший Варфоломей Дормидонтович, – раздельно сказал Пец, поворотясь к нему, – как мадам Вселенная узнала, на какую планету в какое время запузырить сомнительный Шарик, чтобы там распробовали: что в нем? Ведь допускать, что она Некто, нельзя без допущения, что и по возможностям своим она далеко превосходит нас, не только по размерам. А?!..

– Ну, Валерьян Вениаминович… не нахожу слов! – И Любарский развел руками, показывая, что пасует перед интеллектуальной мощью директора.

Домашний разговор за чайком, немного похожий на шахматную партию. Оба умствовали; сначала вел-выигрывал Любарский, в финале вышел вперед Валерьян Вениаминович. Сквитал. В целом ничья.

…Но нет, этим не ограничилось. Пред сном Валерьян Вениаминович в пижаме наведался в комнату Варфоломея Дормидонтовича; тот лежал, читал.

– Меня почему задело ваше сопоставление божественно-вселенского с теорией вероятности, – без обиняков заговорил Пец. – Я сейчас развиваю ту свою теорию, нахожу время и место… точнее сказать, К-время и К-место…

– В «пецарии», что ли, – доцент отложил книгу, – на сто двадцать втором уровне?

– Ага… уже знаете? «Пецарием», значит, называют?.. – Директор поморщился. – На колумбарий смахивает. Ладно, дело не в том. Так вот, она получается куда более крамольной, чем прежде. Понимаете, нужно отбросить все априори: «время», «пространство», «вещество», «тела», «законы природы»…

– Даже их… ого!.. – Любарский сел на кровати.

– Вот и «ого»….Исходить из комбинаторики первичных микрособытий, квантов действия h, по принципу «все может быть». А из всего возможного происходит, как известно, наиболее вероятное. Вот и примат теории вероятий над законами природы. Теория же сия – чистая математика, сиречь счет, и комбинаторика – сиречь воображение. Хуже того, категория возможностей оказывается первичнее реальности. Но и то, и другое, и третье не существует вне мысли; это порождение мысли нашей, не физических процессов. Но коли так, значит первична мысль – обширнейшая, вселенская, комбинаторная…

– Мысль же невозможна без мыслящего, – завершил астрофизик.

– Да. Вот вам и вселенское «и мысли и дела он знает наперед»…

– Любопытно бы подробней эту теорию услышать.

– В октябре выдам доклад – закачаетесь, – пообещал Пец. И вдруг сменил тему: – Кто это у вас там высказал мысль, что музыка – язык Вселенной? Вы ведь в том разговоре участвовали. А я прослушал. Из-за К-искажений голоса в записи узнать трудно, но обращение «Бармалеич» я точно помню.

– А! Прекрасная мысль, верно? Миша Панкратов сказал.

– Он что, меломан, любит серьезную музыку?

– Да нет, просто парень с головой, очень самостоятельно мыслящий. А что?

– Понимаете… – Валерьян Вениаминович взялся за подбородок, в явном затруднении, как лучше сказать (что с ним случалось редко), потер лицо ладонями; взглянул на астрофизика. – Мысль не только прекрасная – она истинна. Чудовищно истинна. В этом действительно смысл музыки, который мы чувствуем, да выразить не можем. У меня впечатление… в этом нашем нынешнем разгардияше, когда мы не знаем, что исследуем и для чего… – эта мысль, может быть, весит больше многих наших результатов.

– Ну, это уж вы… – Любарский скривил губы. – Музыка как метод вселенского общения – может быть, допускаю. И человека с иносуществами, звезды со звездой, и даже существ со звездами. Но, простите, что́ вы так передадите, какую информацию – вне слов и чисел?

– А ту самую, – сказал Пец, – которая глубже слов, первее чисел и важнее всего. Вы меня насчет веры в Бога спрашивали. А разве серьезная музыка пошла не от богослужений? Хоралы, мессы, литании… Научные доклады не сопровождают хор и оргáн. Хотя это из той же области. Не только мы с вами здесь во тьме нащупываем истину…

В отличие от дискуссий, обсуждений и даже препирательств в НИИ, которые автоматически записывала аппаратура Бурова для архива и повторных прослушиваний, эти разговоры не были запечатлены и, соответственно, никем не были услышаны. Но важно, что они все-таки были. Ибо и за ними, как и за возвратом сверхзанятого Валерьяна Вениаминовича к своей крамольной теории, углублением ее, за размышлениями Любарского, за сомнениями Корнева, за спорами сотрудников НИИ стояло одно и то же: растерянность. Кризис познания.

…Главное дело, все получается. В руки дается. Не получалось бы, сосредоточили умы на злых проблемах, ушли бы в них, как в норку. Но уж коли галактики лабораторно доступны, звезды и планеты под пространственно-временным микроскопом, – здесь, как хотите, а от общего не отвертишься. Ладно бы еще, если по общему выходило, что мир не такой; так случалось не раз, к этому привыкли.

Но замаячило, что и они сами не такие. Совсем не то, что они о себе думают, какими представляют.

Как заявляет иная молодка на неудачные ухаживания мужчины: «Не думайте, что я такая, как вы думаете».

Вот то-то и оно.

II

317-й день Шара

По земному: 15 августа, 23 час 40 мин

Следующее событие также произошло вне Шара и института в нем. Событие самое простое: Варфоломей Дормидонтович Любарский встретил в Катагани старого знакомца студенческой поры, на одном курсе учились, на одном этаже в общаге жили, – Евдокима Афанасьича Климова. Ныне научный сотрудник обсерватории Катаганского университета. Не виделись четверть века, едва признал.

…Они и по характерам были подобны, даже по студенческим, что ли, судьбам. В общаге великолепное имя Любарского – Бартоломео! – переделали на Варю. А Евдокима на Евдококию, Евдокею, а там и на Явдоху, Дуню, Дусю, даже Домаху… весь набор, лишь бы потешиться. Обоих это, конечно, огорчало – но что тут поделаешь. Хорошо еще, что учились они в еще благопристойные времена, далее таких кличек дело не пошло: даже и мыслей таких, которые, автор знает, уже пришли в головы нынешних читателей, тогда в студенческих головах не было.

Но это, конечно, оттеснило их из первых рядов борцов за жизненный успех. Что, впрочем, может быть, и к лучшему, ибо тем приблизило к звездам.

Cад университетской обсерватории в Катагани. Чистое безлунное небо, в зените созвездие Кассиопеи, склоняется к закату яркий Юпитер, на востоке поднимается Орион. Шелест листвы от дуновений ветерка, ореховые и яблоневые деревья, павильоны. Тихо. Только иногда вдали проурчит ночная машина. Варфоломей Дормидонтович и Евдоким Афанасьевич на ступеньках у главного павильона с двадцатидюймовым рефрактором. На ступеньке и бутылка вина, закуска на газете.

Любарский, встретив забытого знакомца в центре города, едва узнал его; однако пришел, конечно, с бутылкой. Но если откровенно, больше к телескопам; их ему – при всей роскоши наблюдений через систему ГиМ Меняющейся Вселенной – все-таки недоставало. Прильнуть к окуляру, подкручивать, смотреть. И звезды, главное, все те же – старые знакомые. Поэтому и наведался в безлунную пору на ясное небо, ближе к полуночи.

Они уже посмотрели, что хотели, допивают бутылку, калякают – естественно, с креном в философию.

– Смотри, Варик: Юпитер, около Галилеевы спутники, четыре планеты почти земных габаритов: Ио, Европа, Ганимед, Каллисто – и все вместе с пятачок, угловые размеры меньше, чем у Луны. Распротакую мать!.. Четыре мира – каждый с наш.

– Они поменьше, вроде Марса.

– Зато ж четыре!

Любарский от Варика эволюционировал в НИИ НПВ в Бармалеича. Климова в университете за глаза именовали, как персонажа из романа «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова, Дусей Мечниковым – по склонности, которой не было.

…Если быть точным, то Климов наиболее смещался в сторону Акима из пьесы «Власть тьмы» Льва Толстого: таё, не таё. Особенность, что он так, примитивно-косноязычно, пытался выразить глубочайшие идеи о мироздании, которые и без «таё, не таё» не очень-то воспринимают (да большинству людей и в головы не приходят, и не нужны), лишь укрепляла взгляд на него как на неудачника и пьяницу. Хотя он пил в меру и только в компании, под хороший разговор. Просто такой наш общенациональный подход к людям: раз умен и даровит, но не продает это за успех и карьеру, значит пьяница. Или псих. Или извращенец. А бывало и так, что «враг народа». Само собой, что он остался в бобылях, в мэнээсах. Об этом тоже переговорили. Впрочем Дусика это устраивало; главным для него был не этот мирок, а доступ к большому, к звездам.

Поднялись в павильон, развернули щель и телескоп, посмотрели: Юпитер – диск с полосами, около – четыре горошинки. Планеты, миры.

Евдоким Афанасьич направил телескоп почти в зенит:

– Туманность Андромеды сейчас хорошо видна.

Любарский тоже приложился к окуляру. Слаб и блекл был в нем видимый образ знаменитой галактики против ее снимков, делаемых через многометровые рефлекторы; клочки светящегося тумана во тьме среди куда более ярких звезд.

Вернулись на крыльцо.

– А ведь такое же звездное небо, как наше, – Евдоким долил в стаканы, – такой же Млечный Путь, а то и ярче. Только далеко. Велик мир, а?

«Велик и страшен. Велик и прекрасен. Велик и добр. Велик и беспощаден…» – отозвалось в душе Любарского.

– Настолько велик, что в сущности есть только Он. А нам кажется, что есть только мы. Распротакую мать… мы! На математической точке в наполненной материей бесконечности.

– Давай-давай, сейчас не тысяча шестисотый год, на костре не сожгут. – Любарский поднял стакан.

– Дело не в том, Варик. Понимаешь… не держать в уме это – постоянно! – значит уклоняться от главного знания. Настолько главного, что без него прочие знаньица – во вред себе. Что и наблюдаем. Даже до звезд никому нет дела. А ведь звездное небо – малость. Главное – что?

Разгоряченный Афанасьич повернулся к экс-доценту:

– Ну что?

– А то, Варик, что за небом звезд есть небо галактик. Их не меньше, чем звезд. Каждая – пятнышко, едва различимое в телескоп, – звездное небо вроде нашего. Они составляют тело Вселенной. Даже не то слово «составляют». Понимаешь, они вроде пор в этом теле.

– Небо галактик – это хорошо, – одобрил Любарский. – И туманность Андромеды лишь близкая «звезда» этого неба. Пóра вселенского тела.

– Во! – Климов поднял палец и в другой руке стакан. – Ты меня понял.

Такая встреча и такой разговор. Чем-то – философствованием, наверно, – похож на чаепитие у Пеца. Любарский однако не рассказал ничего о МВ, о наблюдениях в Шаре – уважал «изоляционистскую позицию» Валерьяна Вениаминовича.

III

Последовавшее за этой встречей событие тоже произошло вне Шара и НИИ НПВ.

Настолько вне, что дальше некуда. И по масштабам оно было таково, что нельзя сказать «после этого – вследствие этого»; скорее, наоборот, здесь применима формула «грядущее отбрасывает тень на настоящее».

…Открытием Меняющейся Вселенной в Шаре Пец был обязан экс-доценту, вовремя взявшему в руки снимки «мерцаний». В открытии дрейфа М31 в небе галактик Евдоким Афанасьевич Климов обошелся без него. Даже понятие это сформулировал он сам. Тем не менее все это как-то взаимосвязано: и разговор Пеца с Любарским за чаем, и визит Варфоломея Дормидонтовича в обсерваторию…

Три дня спустя, в такую же безлунно-ясную ночь Евдоким Афанасьевич Климов, он же Дусик и Дуся Мечников, первым наблюдал явление, потрясшее вскоре астрономическую общественность планеты. Направив почти в зенит тот же двадцатидюймовый рефрактор, он увидел… вторую туманность Андромеды. Вторую такую спиральную галактику, М31 по каталогу Мессье, того же вида, невдалеке от первой. Ближе к острию звездной буквы W в Кассиопее, соседнем с Андромедой созвездии. Настолько ближе, что эту можно было называть туманностью Кассиопеи. Она целиком повторяла вид первой, но выглядела ярче.

Здесь нелишне заметить, что астрономия – самая демократическая из естественных наук; поэтому в ней довольно велик вклад любителей. В частности, ими открыты большинство новых (вспыхивающих) звезд. Немало внесли они в исследование астероидов и метеоров. Это единственная наука, где любителей не именуют дилетантами.

Однако всему есть предел. Открытие Климова настолько не лезло ни в какие ворота, что когда он (не любитель, профессионал!) сообщил о нем коллегам и руководству обсерватории КГУ, показал снимки, – те не стали даже всерьез проверять. Ну, приложились, конечно, к окуляру в ближайшие ночи, посмотрели… чего-то там маячило, светилось; да, вроде похоже на М31 по соседству. Но все равно. Мало ли что в небесах покажется… но чтоб еще одна галактика – да такая! – и никто ее никогда не видел – этого не может быть. Да и вообще двадцатидюймовые рефракторы мало пригодны для наблюдения галактик. Для них есть пятиметровый на горе Паломар в Штатах или наш шестиметровый, зеленчукский… Чего-то Дуся Мечников напутал. Или разыгрывает. Или был пьян.

Университетские острословы разнесли всюду: вот у человека двоится в глазах так двоится! Не люди, не стаканы – галактики. Хоть в Книгу рекордов Гиннесса заноси.

Когда же узнали, что Евдоким Афанасьич своевольно направляет телеграммы в крупнейшие обсерватории с этим сообщением – рядовой сотрудник! – и тем может нанести ущерб реноме университета и обсерватории, – его предложили уйти. По-хорошему, по собственному желанию. Телеграммы дезавуировали: мол, непроверенное частное мнение.

IV

Мы избавим читателя от рассказа, как эта научная новость продиралась сквозь джунгли научной косности. Главными, безусловно, оказались не факты наблюдения (они множились), а мужество сообщить о них, подтвердить и еще большее мужество принять это. Все как всегда, ничего нового.

Обойдем стороной и то, как эта тема стала сенсацией. Настолько, что слова «галактика», «туманность Андромеды», «туманность Кассиопеи» и тому подобные сначала обжились в мировых новостях, затем нашли достойное место в называниях новой бытовой техники, стиральных порошков и дамских затычек (как с крылышками, так и без), в рекламе товаров.

(Вершиной стало создание шлягера «Ах, туманность Андромеды!» Сочинил его одесский бард Боба Мировецкий; он же исполнял его с большим успехом своим характерным жлобским голосом, которым приличнее было бы кряхтеть на унитазе:

Ах, Туманность Андромеды,

приходи ко мне обедать,

я тебе не сделаю плохого!..

Хотя здраво подумать: что сей вирус мог бы сделать галактическому вихрю на триста миллиардов звезд?

А вот пел, другие аплодировали и перенимали. Пластинки расходились тысячами.)

Между тем новые факты накапливались быстрей, чем их пытались осмысливать. Не успели привыкнуть к факту, что есть туманность Кассиопеи, как оказалось, что она уже не в Кассиопее: прошла это созвездие, всю букву W, до границы с созвездием Цефея… и как же ее теперь называть? Точное сходство с туманностью Андромеды подтвердили снимки, сделанные самыми знаменитыми телескопами: на горе Паломар в США и на зеленчукском, в предгорьях Кавказа.

Галактика Цефея выглядела крупнее и ярче галактики Кассиопеи, как и та была ярче туманности Андромеды; но висела в космическом пространстве с тем же «страшным-страшным креном». И еще: около нее не было двух галактик-спутников.

Обнаружили, что в своем движении в небе галактик это образование как бы пульсировало: уменьшалось, росло, меняло яркость; иногда исчезало совсем. Это истолковали в том смысле, что наблюдают кажущееся образование, фантом, призрак, связанный с какими-то колебаниями полей в межгалактических просторах, что-то вроде преломления лучей в призме… и мерцания поэтому, пульсации, не может реальная галактика так себя вести, а тем более перемещаться в тысячи раз быстрее скорости света.

V

344-й день Шара

N = N0 + 592238151 миропроявление МВ

День текущий: 11,3652058 сентября,

или 12 сентября, 8 час 45 мин 53 сек 78 соток

24 день (26 гмксек)[1] дрейфа М31

(Мы обязаны на своем табло зафиксировать этот факт – хотя на настенных и наручных экранах НИИ этой строки еще нет и появится она не скоро. Об этом ниивцы будут вспоминать со смущением: прозевали.)

В НИИ НПВ:

На уровне К2: 12 + 0 сентября, 17 час 31 мин

На уровне К6: 12 + 2 сентября, 4 час 35 мин

На уровне К24: 12 + 8 сентября, 18 час 21 мин

На уровне К48: 12 + 17 сентября, 12 час 43 мин

На уровне К72: 12 + 26 сентября, 7 час 4 мин

На уровне К96: 12 + 35 сентября, 1 час 26 мин

На уровне К120: 12 + 43 сентября, 19 час 47 мин

На уровне К150: 12 + 54 сентября, 18 час 44 мин

В это утро Любарский, идя на работу, встретил Дусю Климова у проходной; тот его дожидался и был малость выпивши. «Варик, меня выгоняют. И знаешь за что? За происшествие в небе галактик – помнишь, мы толковали…» И рассказал все.

Потом Любарский не однажды с большим стыдом вспоминал, что и он принял эту сверхновость как блажь подвыпившего коллеги-неудачника. Он, человек НПВ-мира, наблюдающий Меняющуюся Вселенную!.. Во-первых (что тоже было стыдно), он смотрел на своего коллегу с сочувственным превосходством: он хоть и экс-доцент, но явно более удачлив, его никто не выгоняет; во-вторых, голова Варфоломея Дормидонтовича была полностью занята проблемами различения и понимания, что есть что в МВ. И главное: они же такого там не наблюдали – и уж тем более не ждали подобного в Большой Вселенной!

Да, он и его коллеги могут внедряться в кабине ГиМ – своими техническими ухищрениями и усилиями – в Меняющуюся Вселенную: малые существа с малыми, соразмерными им устройствами; пусть и глубоко, на физические килопарсеки, даже, может быть, мега… кто их мерил?! Но чтобы так вела себя галактика о трехстах миллиардах звезд – ну чушь же собачья! Что-то здесь Дусик напутал.

Тем не менее Варфоломей Дормидонтович поступил по-товарищески и в духе НПВ (кое, напомню, обязывает к быстрым решениям):

– Афанасьич, давай к нам. Считай, что ты уже на работе – и куда более интересной. Через пару дней думать о них забудешь. – (Он не уточнил, что имел в виду: гонителей из университета или призраки галактик.) – Нам таких надо.

Провел Климова через проходную, потом по зоне… и Дусик был готов. К арке Варфоломей Дормидонтович вел его, глазеющего во все стороны с раскрытым ртом, за руку. И в башне, при выходе на спираль или балконы – для обозрения НПВ-пейзажей и Шара, – рот у него закрывался для движения губ, чтобы произнести: «Ну и ну!.. Вот это да!.. Распротакую мать!..» и иные междометия.

Любарский поднял его лифтом на сто сорок четвертый уровень, к себе в номер, напоил кофе, дал отдохнуть – и сходу, третьим, в компании с Васюком (который сразу почуял в Дусике своего), взял в очередной подъем в МВ, в кабину ГиМ. Конечно же, от увиденного там Климов совершенно ошалел.

…Но и потом он все-таки не раз заводил речь: мол, раз здесь они (галактики) гуляют так, то и там (в Большой Вселенной) могут так… Красноречием он не блистал, настырностью тоже. Варфоломей же Дормидонтович уклонялся от обсуждения темы. Другие – тем более.

А фантом М31 продолжал плыть в небе галактик.

Глава 24

До упора

Когда у профессиональных убийц нет работы, они убивают друг друга. Критикам надо брать с них пример.

К. Прутков-инженер. Мысль 169

I

346-й день Шара

N = N0 + 596102285 цикл МВ

День текущий: 13,4833000 сентября, или 14 сентября, 11 час 35 мин 57 сек

На уровне К24: 14 + 11 сентября, 14 час

Мы подступаем к самым драматическим дням в истории института. К общей, что ли, интеллектуальной растерянности и разброду в мыслях прибавилось и то, что поведение людей стало меняться. Непредсказуемо.

Вот и сейчас Валерьян Вениаминович вышагивал в своем кабинете вдоль длинного стола, размышляя: что происходит с Корневым? С ним что-то делалось… Собственно, со всеми ими что-то делалось, не могло не делаться. Познание мира, познание Меняющейся Вселенной стало общей индивидуальностью; эта индивидуальность не ладила, а то и боролась с личностью каждого – с обычным, земным, человеческим – с переменным успехом. С Люсей Малютой, например, дважды после подъема в МВ от совершенно пустячных причин происходили истерики – с хохотом, переходящим в рыдания, с бросаньем предметов. Ее отпаивали коньяком и валерьянкой. Валерьян Вениаминович официально запретил ей подъемы.

Александр Иванович был более сильной личностью – и дурил он по-своему, по-корневски. Валерьяну Вениаминовичу со всех сторон жаловались, что он манкирует обязанностями, отказывается вникать даже в те проблемы башни, которые без главного инженера никто решить не в силах; спихивает все на референта Валю (ныне свежезащитившегося кандидата технических наук Валентина Осиповича Синицу), а то и вовсе ставит на бумагах хулиганскую резолюцию: «ДС»[2], насчет которой с ним уже был серьезный разговор.

Изменилось и его отношение к людям. Раньше Александру Ивановичу нравилось свойской шуткой, репликой, остротой расположить человека к себе; а теперь он, похоже, находил удовольствие в обратном: уязвить, обидеть, оттолкнуть. Только за последние дни он:

– охарактеризовал Б. Б. Мендельзона (в присутствии Б. Б. Мендельзона) как «человека-заблуждение» – в том смысле, что его титул «кандидат физико-математических наук» физики понимают так, что он хороший математик, а математики – что он хороший физик; у ошеломленного Бор Борыча выпала из уст сигара;

– оскорбил Ястребова, свою правую руку по всяческой механике; и человек, который еще мог и хотел работать, ушел на пенсию;

– сказал на НТС Адольфу Карловичу Гутенмахеру, распекая того за косность в решении строительных задач в НПВ, что правильная его фамилия не Гутенмахер, а Гутеннеммершлехтенмахер – то есть не «хорошо делающий», а «хорошо берущий и плохо делающий»… и почтенный академик архитектуры третий день носа не кажет в Шар: то ли захворал от огорчения, то ли, по примеру Зискинда, оформляет куда-то свой перевод; оно, правда, потеря не из больших – но скандально!

В этих выходках наличествовал прежний корневский артистизм, институтские доброхоты разнесли высказывания о Мендельзоне и Гутенмахере по этажам и отделам. Но было и другое: Александр Иванович будто вымещал на людях какую-то свою обиду.

А его подъемы к ядру без напарника, без страховки и работа там в запредельных полевых режимах! Ведь сам первый поддержал, что эти режимы только для автомата, первый подписал обязательство не использовать их вручную – и… куда ж это годится?

Пец последние дни искал возможность крепко поговорить с Корневым обо всем с глазу на глаз, да не получалось: то разминулись, то развели дела-неотложки. А сегодня, хотя шла вторая половина дня, главный инженер еще не появился и даже, что совсем было из ряда вон, не дал знать: где находится, до каких пор задержится, как с ним связаться. И такое он позволял себе не впервой. Видели его утром сотрудники, спеша на работу: брел по набережной с рассеянным видом, руки в карманы. Все это было странно.

II

На Валерьяна Вениаминовича менее, чем на других, повлияла Меняющаяся Вселенная, – скорее всего, потому, что он меньше в нее вникал и внедрялся. Некогда было. Он добросовестно тащил воз институтских проблем, воз, в который все больше подкладывалось, тащил без расчета на награды, признательность общества и личное удовлетворение, а просто: к тому приставлен. При этом он всюду, где только возможно, старался гнуть свою линию. Пец и сам затруднился бы выразить ее внятными словами; скорее всего, это были все те же изначальные, от характера и опыта жизни, стремления не поработиться (делами, обстоятельствами, отношениями, влияниями) и разобраться. Во всем. Чем глубже, тем лучше. Не поработиться, чтобы лучше, обширней, беспристрастней разобраться. А разобраться – чтобы благодаря знанию при новом натиске дел, людей и обстоятельств выстоять, не поработиться, не попасть впросак.

…Хорошей отдушиной в этом оказался тот помянутый в разговоре за чаем с Любарским «пецарий» – комната на сто двадцать втором уровне. Сюда он удалялся сначала просто для отдыха и уединенных размышлений, затем и для увлекательного дела: развивать свою теорию. Ту, что его вознесла, вывела в членкоры и директора… а он в «благодарность» за сие ее забросил – ради текучки. Притащил из дому те бумаги, просмотрел, вник заново – и почувствовал себя человеком. Забрасывать-то нужно было не это, не идеи свои.

В «пецарии» был компьютер, стол, тахта и все нужное для чая и работы. Название, данное сотрудниками, его сначала покоробило, похоже было на колумбарий, но не в названии счастье. Время, проведенное здесь в размышлениях, догадках и расчетах, в силу ускоренности, как бы не отнималось от служебного, директорского; но замечательно, что и силы не отнимались. Даже добавлялись с каждым новым выводом теории, с каждой идеей.

…Негромкое пиканье соток, на этом уровне следовавших реже секунд, напоминало об окрестном НПВ-мире. Смена последней цифры в многомиллионном числе на экранчиках ЧЛВ, лежащих на краю стола, напоминало о Меняющейся Вселенной над ним. Но главное, что и то и другое было в самый раз, больше не надо.

Валерьян Вениаминович не сразу постиг: это знание – особенно числа N миропроявлений в МВ – было крупнее знания самих миропроявлений; хоть с крыши их смотри, хоть из кабины ГиМ. Глядя на это растущее число и понимая, что за ним, можно было больше приобщиться к вечности-бесконечности, к первичному, нежели внедряясь в МВ, ведя там наблюдения, исследования, потом обрабатывая результаты в лаборатории, обсуждая их, споря до хрипоты и тому подобное. Потому что внедрение в МВ, всего лишь в одно миропроявление, такое же, как и окрест, в Большой Вселенной. В мгновенное состояние ее, длящееся миллиарды лет. А число напоминает о всех их. О масштабной мощи времени-цельности.

«Сначала было число… – вспоминал Пец тезис из тайной доктрины индусов, глядя на экранчик ЧЛВ. – Число, не Слово. Не это ли?.. Или у Лао-цзы, основателя даосизма: „Вселенную можно познать, даже не глядя в окошко“. Ну, положим, раз-другой не вредно и выглянуть – в той же кабине ГиМ. А потом уж действительно…»

«Внедряясь в МВ, мы поддаемся гипнозу квази-Большой Вселенной. Что все это значительно: галактики, звезды, планеты… Но число-то значительнее, оно весь океан – океан времени, в котором миропроявления вроде ряби над километровой толщей вод. Разве бывает значительной рябь?..»

Так он блаженствовал в своем «пецарии» – весь философский, теоретический и отрешенный, – как поросенок в луже. Балдел. Только врожденные добросовестность и ответственность возвращали его вниз, к делам и заботам института.

Но чувствовал себя Валерьян Вениаминович уже на пределе. Еще небольшая перегрузка – и он устало согласится признать видимость понимания, закамуфлированную терминами и числами, за понимание, движение по равнодействующей от давлений со всех сторон – за свои решения и действия.

Сначала в одном, потом в другом, третьем… и система утратит управляемость. В НПВ это просто, он знал. А тут еще Корнев отлынивает.

III

А тут еще эта сеть… Комендант Петренко, усатый мужчина, вернулся из контрольного осмотра ее с вертолета встревоженный. В двенадцатикратный бинокль он заметил множественные разъединения сварных перекрестий, сдвиги заплат, коррозионные дыры, а также и в местах крепления канатов. Налицо опасность, что в период приближающегося осенне-зимнего ненастья, гроз и ветров нарушения целостности экранных сетей могут принять аварийный характер.

После каждой фразы доклада Петренко замолкал: не скажет ли чего директор?

Но Пец только кивал, думал.

Увлеклись освоением Шара, башней, Меняющейся Вселенной – где тут помнить, что все это держится на тонких проволочках, к тому же ржавеющих. Сети были те же, наспех сваренные в Овечьем ущелье, битые грозами, латаные, едва спасенные шальной инициативой Корнева. Когда обосновались здесь, канаты намотали на барабаны электромеханических «балансирных устройств», чтобы те регулировали натяжение их при разных ветрах, гасили возможные смещения Шара. Балансиры работали хорошо, на том и успокоились. «Эк у нас все на авось: до сих пор держала – и дальше удержит! А если нет и в какую-то ураганную заварушку сместится Шар? Шар, в котором башня с тысячами работников, ценности на сотни миллионов… брр!»

– Новую сеть надо делать, Иван Игнатьич, – поднял он глаза на коменданта. – Назначаю вас председателем комиссии. В нее включите Альтера Абрамовича, подберите инженера-проектировщика потолковей, найдите ту корневскую документацию, по которой сети делались, – и с Богом. Те обе сети были изготовлены за три дня – вам на одну даю четыре. Предоставляю все полномочия по срочному привлечению материалов, установок и людей – вплоть до снятия их с других работ. Сегодня четырнадцатое сентября. Восемнадцатого сеть должна быть. Вопросы имеете?

– Имею. Подкрепление полномочий, когда нету вас и Корнева?

– Будет к сведению всех в утренней сводке завтра. О ходе работ докладывайте мне.

Петренко удалился, несколько, похоже, ошеломленный тем, как круто директор повернул вопрос с сетью.

«Он не все знает, бравый комендант и начохраны, – подумал Пец, придвигая к себе три рулона лент от самописцев. – Не знает, к примеру, что опасность грозит сетям и башне не только снаружи, но и изнутри, из глубин Шара. И может быть, куда более серьезная: блуждания центра метапульсаций».

Вынесенные на штангах на три стороны от крыши объективы третий месяц запечатлевали на пленку и ленты самописцев координаты максимумов свечения, каждые пять-шесть секунд. Сотни миллионов порождающих галактики и миры дыханий Шара. И центр каждого оказывался не там, где предыдущие; да и странно, если бы там же – пульсировал единый и необъятный океан материи-действия. Блуждания центра напоминали броуново движение, но с наложением трудно угадываемой закономерности.

Валерьян Вениаминович развернул рулоны, встал, чтобы лучше обозреть ленты с точками, примерился с одной стороны, с другой… нет, так не ухватить. А важно бы знать, не сместится ли какая пульсация так, что деформирует внешние слои Шара? Вселенскому вздоху все равно, для него объем этих слоев суть математическая точка, отчего бы ее и не задеть; а нам каково будет?.. Наверное, такие броски случались в Шаре – но пока он гулял свободно, это ничего не значило: шатнулся в пространстве, да и все. А теперь ему смещаться нельзя. Силы, какие передаст на сеть «вселенская деформация», окажутся посерьезней гроз и ураганов.

Он набрал код координатора. На экране появился Иерихонский в белом халате, в шапочке на длинных волосах.

– Александр Григорьевич, вам что-нибудь говорят слова «блуждания метапульсаций»?

– Почти ничего, Валерьян Вениаминович. Читал что-то в сводке неделю назад.

– Этого достаточно, с блуждающими токами или кометой не спутаете. Примите задачу… – Старший оператор на экране приготовил лист и ручку. – Проэкстраполировать закономерность «блужданий» на пятнадцать дней вперед. Данные за прошлые месяцы у меня, за последние дни – в самописцах регистраторов. Необходимые консультации – у Варфоломея Дормидонтовича.

– На полмесяца вперед – далековато, Валерьян Вениаминович.

– Задача важная, отнеситесь со всей ответственностью. Прогноз на первые пять дней с точностью до десяти процентов.

– Ох!..

– Срок – на послезавтра, шестнадцатого, не позже четырнадцати ноль-ноль Земли. Все!

Пец выключил экран.

…Этим наверху не приходится рассматривать метапульсации и вселенские штормы в таком утилитарном плане. А ему приходится. Они вообще оторвались.

IV

Еще этот Буров, пытающийся поставить перед фактом!.. Утром, войдя в вестибюль осевой башни, Валерьян Вениаминович заметил, что вместо плакатов по технике безопасности и цветных фотографий радужно искривленных пейзажей (времен Зискинда) на стенах красуется нечто другое. Он заметил, собственно, не это, а что у новых фотографий толпились люди; не спешили, как обычно, в лифты и по своим местам. Подошел: снимки галактик MB, которые прежде украшали кольцевой коридор лаборатории Любарского. На других этажах тоже висели снимки галактик; особенно впечатляли наборы их, снятые в ступенчатом приближении, где галактика разрасталась от светового пятнышка до звездного диска, а он – в обильное звездами небо. Еще выше Пец увидел метровые снимки планет MB, их средние и ближние планы: красочные миры с валами гор, диковинными фигурами материков, прикрытых циклонными вихрями туч, с морями, распустившими во все стороны незнакомые рисунки речных долин… В уголках фотокартин сохранились индексы, номера, числа масштабов и режима съемки.

Затем Валерьян Вениаминович обратил внимание, что и из динамиков на всех этажах слышится не обычный ритм «соток», изредка прерываемый объявлениями: того-то вызывают туда-то, просят связаться с тем-то, – совсем иное. Прислушался: музыка сфер! Все, что улавливал при разных наблюдениях и съемках в MB буровский светозвуковой преобразователь: плеск электромагнитного вселенского моря, нарастающее до рева переливчатое шипение падающих на кабину галактик, «пиу-пиу» возникающих в них звезд (или чиркающих по атмосфере планет метеоров), звонкие ноты бегущей по орбите планеты (признак синхронной настройки на «кадр-год»), прибойный грохот вспышек сверхновых и геологических катаклизмов – все низвергалось, интерферируя многоголосым электронным эхом, на головы сотрудников института. Мало кто из них знал значение звуков, не для всякого был ясен и смысл снимков. Но в целом впечатление получалось сильное, космическое.

Выражения лиц у смотревших становились какие-то особенные, в глазах возникал отсвет неземного. Пец на минуту и сам почувствовал себя в некоем космическом суперлайнере, летящем на штурм Вселенной.

Но звездное очарование быстро вытеснила из души директора озабоченность.

«Кто же это отличился? – гадал он, поднимаясь к себе. – Ведь договорились не распространять без необходимости информацию об MB, пока сами толком не разобрались. Зачем смущать людей?»

Из сводки он узнал, что отличился Буров, который вчера в вечерние часы осуществлял в Шаре высшую власть; употребил в дело фотографа из техотдела, радистов из группы Терещенко – и исполнил.

Валерьян Вениаминович намеревался сразу дать команду Петренко все фото снять, трансляцию «музыки сфер» прекратить. Но – навалились более важные дела, отвлекли. Потом снова вспомнил, снова отложил… а сейчас вот понял, что думает об этом и оттягивает решение не из-за дел, а – колеблется. Сомневается: может, он и вправду излишне консервативен, перестраховочен, не чувствует истекающего сверху дыхания вселенских истин? На чем основана его правота – правота, в силу власти чреватая окончательными решениями? Нелишне проверить себя.

…Он, В. В. Пец, ученый и руководитель, шестидесяти пяти биологических лет от роду, исповедует деятельное познание – посредством экспериментов, количественных, измерений и наблюдений, обобщаемых в математические теории (кои всегда позволяют уловить новые, недоступные поверхностному взгляду тонкости), посредством созидательного овладения явлениями природы… короче, исповедует способ познания, расширяющий человеческие возможности. А познание чувствами (к которым и взывают эти снимки и звуки) есть крен в созерцательность, в пассив. Пассивное же, созерцательное познание соседствует с религиозным признанием «Бога во всем»; раньше оно считалось единственно истинным, теперь не считается познанием вообще.

Насчет истинности пока отставим, но несомненно, что если первый способ познания освобождает человека, прибавляет ему уверенности и сил, то второй – психически порабощает. Заставляет чувствовать себя пылинкой перед Господом. Это не то. Да, но снимки – не иконы, а буровская «музыка сфер» не хоралы! Все по науке… так и пусть возбудят эмоции во славу науки? Вот! Вот это самое-то гадкое и есть: «во славу». Наука ныне предмет массового поклонения, так сказать, пятая мировая религия. Чем меньше люди ее понимают, тем больше в нее верят (как, кстати, и в религии). Верят бездеятельно и боязливо – опять-таки как в Бога. И не к чести науки, а только к выгоде «жрецов науки» – внешне жрецов, по существу спекулянтов – возбуждение таких чувств к себе.

«Словом, ясно, снимаю. И Бурову учиню разнос, чтоб неповадно было впредь. – Пец набрал коды телеинвертора, отдал соответствующие распоряжения. Хорошо бы с Дормидонтычем обсудить этот вопрос вечерком за чаем, поспорить. Он ведь держится иного взгляда… А кабинет директора не для того, здесь не размышляют – здесь решают».

V

Да, кабинет директора был не для этого, совсем для другого. Давно ли подключили к возведению внешних слоев башни то озабоченное испытанием своих материалов и конструкций министерство? И что казалось удачнее этой прощальной идеи Зискинда? Решение проблем строительства раз и навсегда. Только не хотят проблемы решаться навсегда.

И вот бегает по ковру вдоль длинного стола в кабинете растерянного Валерьяна Вениаминовича лысый широколицый коротыш – заместитель министра, академик строительства и архитектуры – и скандалит, шумит на полный голос:

– Ну, знаете, не ждал! Почтенный институт, солидные люди… И так обвели вокруг пальца! Ведь это… даже сравнить не с чем, разве что с тем, как прежде купцы рубль на гривенник ломали в фальшивых банкротствах.

– Вы объясните, пожалуйста, в чем дело? – недоуменно спросил Пец.

– Объяснить! В чем дело!.. – ядовито повторил замминистра. – Как будто вы с самого начала не понимали, не потирали руки: нагреем, мол! Они нам на десятки миллионов новейших материалов и изделий, монтажные машины, специалистов в подмогу – а мы им шиш. Шиш, шиш!.. Нет, формально все верно: ускоренное время, два месяца за сутки на высоте четыреста метров – но черт ли нам в таком времени! А климатика?! Ведь у вас здесь ни дождя, ни снега, ни зноя, ни ветра… комфортные условия с малыми колебаниями температур. Мы этого не могли знать: мы приехали в ясный день и уехали в ясный. Но вы-то ведь знали! А производственная загрузка помещений наверху? Это же курам на смех, пять-десять процентов! Только и того, что лифты бегают…

– Но… мы не представляли, что это для вас так важно.

– Ну да, они не представляли! Десятники у вас строительством заправляют, а не киты вроде Зискинда и Гутенмахера. И в договоре-то как ловко написали… – Замминистра раскрыл кожаную папку с монограммой в углу, прочел: – «Возведенные из материалов и конструкций Министерства сооружения эксплуатируются в открытых полевых условиях». – Закрыл папку, повторил с тем же ядом: – Эксплуатируются в полевых условиях! Формально верно, не придерешься.

– Ну… введите поправочные коэффициенты, – робко вякнул Пец.

– Эх, да какие теперь коэффициенты! – Посетитель уничтожающе глянул на него. – Я вам скажу не как ученый ученому, не как руководитель руководителю, а просто как пожилой человек пожилому: бесстыжие твои глаза, дядя! Все, до встречи в Госкон-

троле!

И вышел, хряснув дверью. А Валерьян Вениаминович сидел, моргал своими «бесстыжими» глазами и тяжело думал, что ему и отыграться не на ком: договор сочинили Корнев и Зискинд. «И за какие грехи мне суждено за всех отдуваться? Я же действительно не знал о климатике».

Он нажал кнопку, в дверях появилась Нина Николаевна.

– Корнев?

– Нету, Валерьян Вениаминович. И неизвестно где.

– Отправляйтесь на коммутатор… сколько у нас городских линий?

– Двадцать.

– Займите пятнадцать. Обзванивайте все и вся, пока не найдете. Что за легкомыслие: исчезнуть и не известить!..

VI

Секретарша управилась с розыском довольно быстро. Валерьян Вениаминович только прилег на диван, расслабился, прикрыл глаза, подумал, что устал он сильно – и от обилия дел, и от идей, от потрясающих наблюдений, от безграничных возможностей… хочется, чтоб ограничилось все и не трясло душу: «Какая-то, черт его знает, лавина!.. Нет, нужно скорее на сто двадцать второй – к себе…», – как Нина Николаевна заглянула в кабинет:

– Повезло, Валерьян Вениаминович, даже не по всем каналам прошлась. Возьмите трубочку.

– А где он? – Пец встал, подошел к телефону.

– В вокзальном ресторане. Телефон администратора.

Разговор получился скверный – и не только потому, что Пецу на каждую реплику доводилось четверть минуты ждать ответа; это было привычно при вызовах города. Корнев был как-то странно настроен. На упрек директора, что вот, оказывается, как подвели Министерство стройматериалов, обесцвеченный инвертированиями голос ответил:

– Наш общий знакомый, Вэ Вэ, древнеиндийский мудрец Шанкара о подобных ситуациях говорил: «Восприятие веревки как змеи столь же ложно, как и восприятие змеи как змеи». Мы не знаем, где начинается и где кончается обман или самообман.

– А ваш недавний подъем партизанский в MB в запредельном режиме, насчет которого сами дали подписку! – сердито переключился Пец на другую тему. – Хорошенький пример показываете…

– Подписки для того и дают, чтобы в случае чего освободить других от ответственности, – столь же бесцветно ответили на другом конце провода.

– А что вы делаете в ресторане среди рабочего дня? Пропали, никого не известив!..

– То, что все делают в ресторанах: пью и закусываю, – донеслось еще через четверть минуты. – Имею право на отдых, отпуск еще не использовал, отгулов накопилось на полгодика… Ладно, завтра с утра буду на месте. Обещаю, папа Пец. Я вас люблю, папа Пец.

«Неужели пьян? – директор медленно опускал трубку. – Вот это да… Нет, надо поговорить».

Он снова было направился к дивану – но за спиной окриком конвоира прозвучали сразу зуммер телеинвертора и телефонный звонок. «Нет, здесь я не отдохну, надо наверх. Кстати, и дельце есть».

VII

До комнаты на сто двадцать втором уровне было ближе и желаннее, но чувство долга заставило Валерьяна Вениаминовича нажать в лифте кнопку последнего этажа.

День текущий: 13,5633000 сентября,

или 14 сентября, 13 час 31 мин 9,11 сек

На уровне К148: 14 + 83 сентября 8 час

Выше его: N = N0 + 596378765

Эмвэшники сидели в просмотровом зале, который заодно был дискуссионным клубом. Слово держал Любарский:

– …Мы теперь четко выделяем «места оживления», а в них – быстро меняющиеся и движущиеся объекты, сиречь тела. Проблема такая… но давайте лучше сначала посмотрим. Прошу, Анатолий Андреевич!

Тот выключил свет, запустил проектор. Пец сел в крайнее кресло, вытянул ноги, без любопытства посматривал на экран: там выделился в среднем плане свищ на какой-то планете, от него распространились «трещины интенсивности», яркие благодаря своим излучениям… Валерьян Вениаминович более сейчас хотел бы подремать, чем вникать, соединяться мыслью с этими бескорыстно и недоуменно ищущими; но чуял, что ему не отвертеться.

На экране затуманивалась и прояснялась атмосфера, под ней светились и меняли формы сиреневые, желтые, лиловые, опаловые пятна, от них расходились паутинки-трещинки, они сплетались, на перекрестиях возникали и росли новые «места оживления». Но вот перешли на сверхближний план, в кадре осталась одна ветвящаяся «трещина». Она развернулась в длинную полосу, уходящую к накрененному ярко оранжевому горизонту среди холмов с цветными пятнами. По ней в обе стороны двигались размытые продолговатые тела серого цвета; одни темнее, другие светлее, попадались длинные, как бы составные, и короткие, некоторые совсем крохотные. Скорости у тел были различные.

– Достаточно, Анатолий Андреевич!

Толюня остановил пленку, оставил на экране кадр, на котором два тела, двигавшиеся в разных направлениях, сравнялись почти бок в бок, – и включил свет.

– На мой взгляд, мы видели сейчас нечто более значительное, – продолжил речь астрофизик, – чем эпизод с ворующими ящерами. Здесь из-за размытости нет деталей, живописных подробностей. Но скажите мне, можно ли истолковать эту полосу и двигающиеся по ней тела иначе, чем дорогу с двусторонним движением?.. Не все «трещины» у нас различаются до таких подробностей, как и не все свищи, «пятна интенсивности». То есть мы не можем утверждать, что такие пятна обязательно города, а «трещины» – дороги от них, коммуникации…

– Свищи можно толковать и как естественные вздутия, – вступил в разговор Васюк. – Как вулканические, например, или заработал природный урановый реактор – вроде найденного в Габоне.

– Да-да, а «трещины», соответственно, и как потоки лавы, или горячей воды, или расселины, в которых что-то парит и бурлит… – подхватил Любарский. – Но в эти признаки вписываются и образы цивилизации: города и дороги с интенсивным движением. Валерьян Вениаминович, что вы скажете: можно ли то, что мы видели, истолковать иначе, чем проявление разумной жизни?

– Что тела движутся навстречу, но не сталкиваются? – неохотно, включился тот. – Да… пожалуй, что и нельзя. Правда, надо бы знать размеры, массы, скорости… – Новая мысль пришла в голову и несколько оживила директора. – Знаете, это можно просчитать, правда, на машинах, не вручную. Множеству хаотически движущихся тел соответствует определенное количество их столкновений… ну, подобно соударениям молекул газа. А если статистика соударений отклоняется в меньшую сторону – чем это не признак разумности! Вы столкновения тел можете замечать на планетах MB?

– Даже лучше, чем сами тела, – подал голос Буров.

– А что!.. – прозвучал оживленный голос Люси-кибернетика; она тоже сидела здесь, хотя от подъемов в MB ее отлучили. – Мы это можем промоделировать, ввести результаты в персептрон – и он будет вам отбирать картины движений не сталкивающихся или редко сталкивающихся тел… по критерию Пеца. Браво, Валерьян Вениаминович, одобряю!

– Назовите лучше критерием гармоничности, – отозвался тот, прикрывая зевок ладонью, – или механической гармонии.

– «Когда бы все так чувствовали силу гармонии! – возглаголал вдруг Буров и поднялся с кресла, чтоб лучше декламировать. – Но нет, тогда б не мог и мир существовать. Никто б не стал заботиться о нуждах низкой жизни, все предались бы вольному искусству. Нас мало, избранных, счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов». Пушкин, «Моцарт и Сальери». Вы чувствуете, как мы зреем? Пренебрегаем презренной пользой, основой целесообразного поведения… ею, в частности, руководствовались и те ящеры-несуны – и определяем разумность по высокому критерию Пеца, критерию механической гармонии: чем меньше столкновений тел, тем больше разума. Так, Вэ Вэ?

Пец искоса смотрел на него: как меняются люди, как растут! Давно ли Витю Бурова взбутетенивали за нерадивость в разработке приборов, он смотрел на корифеев Корнева и Пеца снизу вверх щенячьими глазами и обещал исправиться. А теперь Виктор Федорович автор доброй половины воплощенных в систему ГиМ идей, накоротке с мирами и мегапарсеками – и может продекламировать грудным голосом перед директором не только отрывок из поэмы, но и всю поэму.

– Ну так, – сказал он.

– Ага! А теперь возьмем муравьев. Уверен, что вам доводилось наблюдать на природе, как они движутся по дорожке от своего муравейника к чужому и обратно, с награбленными яйцами – и ничего, не сталкиваются. А с другой стороны, возьмем хоккей, вид разумной игровой деятельности, часто показываемый по телевизору: как там люди-то сталкиваются, сшибаются – и друг о друга, и о забор, и о ворота. А?

– Витенька, но если бы они были слепые и дикие, – вмешалась Малюта, – то сталкивались бы чаще, а по шайбе попадали реже.

VIII

Пец тем временем вспомнил, зачем он сюда наведался, встал:

– Ну, в этом вы разберетесь сами. По-моему, критерии пользы и гармонии не противоречат друг другу, ибо какая может быть польза в столкновениях – даже в хоккее? А пока что, Буров, – он устремил взгляд на него, – за самовольное распространение информации об MB, выразившееся… вы знаете в чем – получите строгий выговор. Содеянное вами ликвидировал. Даже сегодняшняя дискуссия показывает, что вы здесь еще не разобрались, что к чему. А туда же, смущаете людей. Повторится – вылетите к чертовой матери в двадцать четыре часа, невзирая на заслуги. Много возомнили о себе. Усвоили?

– Да-а, Валерьян Вениаминович, – ошеломленно сказал Буров; щеки его как-то сразу опали, – усвоил… Понимаете, я ведь, собственно, потому… у нас здесь накопились новые снимки, а к тем привыкли, как к обоям. Я и распорядился переместить их туда, не пропадать же добру.

– А «музыка сфер»? – поинтересовался Пец.

– Она… ну-у… – Виктор Федорович смешался, – заодно.

– Между прочим, Валерьян Вениаминович, – поспешил на помощь Любарский, – я целиком поддерживаю решение Вити. Если бы вчера вечером была моя очередь дежурить, сделал бы то же самое.

– Значит, отнесите сказанное и на свой счет! – В голосе Пеца проступили раскатистые, рявкающие интонации. – Хотя от вас-то я не ожидал: солидный человек, не мальчишка…

(Любопытно, что Варфоломей Дормидонтович до сих пор обитал у директора; но время, проведенное обоими там, за вечерним чаепитием с разговором, каждый раз отдалялось на реальные недели – и получалось как бы не в счет.)

– Не угодно ли выслушать, почему я – солидный человек, не мальчишка – одобряю такое? – Экс-доцент тоже завелся: здесь не привыкли к разносам.

– Не слишком… – Пец поглядел на часы, потом на отвисшую в негодовании челюсть астрофизика. – Хорошо, давайте, только кратко.

– Ну, Валерьян Вениаминович, вы!.. Ладно. Кроме метода научного познания, которое опирается на внешние чувства, рассудок и количественную меру, существует, как вы, возможно, слышали, и образное познание мира, опирающееся на глубинные чувства…

– Слышал. Существует. Оно называется искусством.

– Да-с, именно искусством.

– Так это вы с Виктором Федоровичем изобрели еще одну музу, в компании к Мельпомене, Клио и прочим? И как ее имя? Муза Бурова? Варфоломиана Дормидониана?

Они как бы соревновались, кто кого скорее доведет до белого каления. У Пеца опыт был богаче, к тому же будучи недавно высечен замминистра, он жаждал отвести душу. Люся Малюта смотрела на обоих блестящими глазами; чувствовалось, что сцена доставляет ей удовольствие.

– Ну, знаете!.. Браво, Валерьян Вениаминович, фора, бис! Вы делаете успехи в сравнении с тем знаменитым «эх, пожрать!». А что говорить с человеком, которому медведь не только на ухо, но, вероятно, и на душу наступил?.. – Любарский отвернулся, махнул рукой.

– Уравнения Пеца, соотношения Пеца, вот критерий Пеца… – заговорил грудным голосом воспрявший за это время Буров. – Но вместе с тем существует и твердолобость Пеца, узость. Вы ретроград и консерватор, Валерьян Вениаминович, восемнадцатый век! Да, именно восемнадцатый, потому что уже в девятнадцатом было сказано «чувства добрые я лирой пробуждал». А живи Пушкин сейчас, он славил бы пробуждение в людях сильных чувств. Сильных, величественных и высоких. А вы…

– А я считаю, – повысил голос Пец, – что у вас в руках не лира, на которой бряцают, а наблюдательная система, посредством которой мы извлекаем из Шара знания, значения и смысл которых сами еще толком не понимаем. И сбиваться в такой ситуации с пути прямых исследований на окольные тропки, которые неизвестно куда приведут… а тем более сбивать на них других – преступно.

– Да почему?.. – начал было снова Буров.

– Все на эту тему! – еще укрепил голос директор. – О последствиях вас предупредил. Возвращайтесь к делам. Зарвались здесь… бряцатели!

Невысказанные, пока он шел к двери, сотрудниками лаборатории чувства были подобны беззвучному рычанию.

IX

347-й день Шара

N = N0 + 597698957

День текущий: 14,4453000 сентября, или 15 сентября, 10 час 41 мин 13 сек

На уровне К24: 15 + 10 сентября, 16 час

На уровне К148: 15 + 65 сентября, 21 час

На следующий день из-за затора на шоссе Пец опоздал на семь нулевых минут, которые НПВ легко превратило в часы. Из-за этого они с главным инженером снова разминулись, тот отправился пешком по объектам выше двадцатого уровня. Нина Николаевна обзванивала этажи, но Корнев оказывался все выше и менял места все быстрее. Наконец с крыши сообщили, что Александр Иванович только что поднялся в кабине в MB. «Проверять ваш критерий, Валерьян Вениаминович».

Пецу и самому было интересно, как оправдается его идея «разумного нестолкновения тел»; кроме того, он решил изловить Корнева и объясниться с ним, далее откладывать нельзя. Поэтому, наскоро отбившись от самых неотложных дел и подписав все имеющиеся бумаги, он посадил в кабинете референта Синицу, сам двинул наверх.

На пути к лаборатории Любарского Валерьян Вениаминович наведался в соседствовавшие с ней экспериментальные мастерские – и узнал о еще одной скверной выходке главного. Оказывается, вчера не только он жаждал встречи с Корневым, с ним хотели встретиться двое молодых инженеров, супруги Панкратовы, Миша и Аля – они сочинили что-то, дырявящее на расстоянии пластик и бетон, какое-то сочетание НПВ и сильных полей… из пересказа механиков Пец не уловил идею; собрали здесь установку.

Это очень немало: ждать день на сто сороковом уровне – спали по очереди в гостинице, по очереди ходили обедать, вылизывали свое устройство, демонстрировали его действие желающим… а Корнева все не было. К тому же Аля уже была в декретном отпуске и только ради этого дела явилась в башню. Наконец сегодня утром дождались: Миша изготовился с мелом у доски, чтобы рисовать и объяснять, Аля стала к установке, приятным голосом пригласила Александра Ивановича остановиться и заинтересоваться. А тот только скривился в их сторону:

– Слушайте, да отвяжитесь вы! Работаете – и работайте, что вам еще надо! – и с тем проследовал дальше.

– Ну… – сказал побледневший Миша, – зазнался наш Александр Македонский, дальше некуда! Лично я ему больше не сотрудник. – И так запустил в доску мелом, что тот разлетелся белыми брызгами.

– Ну зачем так? – возразила Аля, хотя губы у нее не слушались. – Это же Корнев… может, у него сейчас идея какая-то покрупней нашей, с планетами что-нибудь.

Установка стояла в углу, прикрытая пластиковым чехлом. Авторов не было, ушли домой. Валерьян Вениаминович только раз видел их обоих, когда принимал на работу, но помнил, с какой тихой гордостью посматривала черненькая и тогда еще стройная Аля на рослого синеглазого Мишу с уверенными манерами и голосом; да запомнилась еще та его записанная на пленку мысль о вселенской силе музыке… Совершенно исключительным образом наплевал им в души великий человек Корнев.

X

День текущий: 14,5033 сентября, или 15 сентября, 12 час 4 мин 45 сек

На уровне К148: 15 + 74 сентября, 11 час

В лаборатории главного инженера тоже не было; после подъема в MB он заперся в своей комнате в гостинице, отсыпался. В просмотровом зале находились Любарский, Толюня, Буров и Люся Малюта.

– Есть кое-что, Валерьян Вениаминович! – встретил директора возгласом завлаб.

Оказывается, кибернетики построили модель-программу для хаотических столкновений тел – и сейчас по ней проверяли старые пленки «мест оживления» на планетах MB. На экране показывали снятое в кабине ГиМ, эту картину тотчас оценивала моделирующая ЭВМ (количество движущихся тел, их скорости, массы, концентрация) – и выдавала на дисплее зелеными вспышками статистическую модель ситуации: как часто и с какой силой эти тела будут сталкиваться. Действительно, наблюдалась разница между моделями и реальностью.

Пец уселся в кресло, смотрел на экраны.

На главном было «место оживления» с ломкими контурами и пятнами теней. Видно мелькание фиолетовых живчиков: крупных мало, средних изрядно, мелких – на пределе различения, как мошкары. Они снуют, бегут наперегонки и навстречу друг другу по повторяющимся путям. И верно, редки фиолетовые вспышки столкновений там, не более десятка за всю прокрутку; в динамике, в шуме, записанном со светозвукового преобразователя, каждое выделяется легким щелчком. А на моделирующем экране вспышек тьма, все тела столкнулись не по одному разу.

Валерьян Вениаминович смотрел как-то отрешенно. Ему вспомнилось, как в старом координаторе, еще на уровне К7,5, он вживался в образ башни, глядел на экранную стену – и обнаруживал, что НПВ уже при ускорении времени в десять-пятнадцать раз стирает индивидуальный облик работающих наверху, превращает их в вибрирующие размытости; получалось, что облики работающих несущественны, существен и заметен только результат их труда. Здесь было что-то в том же духе. Транспортные ли машины эти фиолетовые размытые тела, самоперекатывающиеся ли шары, или, может, что-то в воздухе – на пневматике или магнитном поле… это несущественно; тем более несуществен вид и природа живых существ, которые там, в этих (на этих?) телах, спешат к своим целям и по своим делам. А существенно лишь, что эти тела движутся быстро, но не сталкиваются; в этом может проявлять себя разум. То есть – как и в верхних уровнях башни – пренебрежимым оказывается почти все, чему они там (как и мы здесь) придают в своей – и может быть, тоже разумной – жизни важное значение.

Пецу от этой мысли стало грустно.

– Между прочим, Вэ Вэ, – повернулась к нему Люся Малюта, – критерий может быть еще более простым: если движущиеся тела в данном месте наблюдаются долго и в изрядной концентрации, то это уже признак механической гармонии и разума. Ведь хаотическое движение от столкновений быстро прекратится.

– Да, пожалуй, – кивнул директор.

– А если число, размеры и скорости тел растут, – поднял палец Любарский, – то там, безусловно, наличествует прогресс!

– Хорошо, любители прогресса, – сказал сидевший сзади них Буров, – что-то вы скажете сейчас? Толь, прокрути-ка ту самую…

На этой пленке, на планете в окрестности растущего и излучающего тепло свища, несомненно наличествовал прогресс: размытые тела (все теплее своей местности, с самосвечением) набирали скорости, размеры, множились, прокладывали новые пути – «трещины»; они внедрились на соседний водоем, вышли в атмосферу, образовали трассы усиливающейся яркости и там… но затем вдруг столкновений на главном экране (и сопутствующих им хлопков в динамике) стало гораздо больше, чем в хаотической модели ЭВМ. Так длилось несколько секунд, потом столкновения и движения тел сошли на нет, вихревые контуры свища расплывались, исчезли в помутневшей атмосфере.

Картина была настолько выразительной и понятной, что с минуту все молчали.

– Н-да, что-то они там крупно не поделили, – молвил астрофизик.

– Не нужно эмоций, товарищи, – весомо сказал Буров, – поскольку они, как известно, уводят. Давайте по науке. Валерьян Вениаминович, как вы считаете: подтверждает увиденное ваш критерий разума, проявляющегося в механических движениях тел?

Тот подумал:

– Если академически – конечно подтверждает. Более того, обобщает. В первых случаях мы наблюдали отклонение статистики столкновений от естественной в одну сторону, в меньшую. В последнем случае увидели отклонение и в другую сторону – в большую. Но и в том, и в другом случае это – не стихия. То есть проявляется нарочитость, а раз так, что чья-то воля и разум.

За спиной Валерьяна Вениаминовича раскатился громкий, резкий до неприличия смех; затем знакомый голос с носовыми интонациями произнес:

– Браво, Вэ Вэ! Ну конечно, подтверждает и обобщает. Куда уж, действительно, разумней-то!.. Даже глупость великого человека содержит в себе отсвет его величия. Вот как надо ребята: поднялся снизу, уперся лбом и продвинул науку…

Пец обернулся, встал. Корнев сидел на краю стола возле проектора, ссутулившись и сложив руки между коленей. Мятый костюм, давно не стриженные взлохмаченные волосы с сильной сединой, осунувшееся до впалости щек лицо (из-за чего нос казался длиннее), красные веки, воспаленно блестящие глаза – таким Валерьян Вениаминович его еще не видел. Все они здесь свели заботы о внешнем облике до минимума, но выглядеть так…

– Александр Иванович, здравствуйте, рад с вами наконец встретиться. Вы не находите, что нам пора… поговорить?

Их окружило внимательное, с оттенком ожидания скандала, молчание сотрудников.

– Объясниться, хотели вы сказать, – поправил Корнев. – Нахожу. Пора. И наедине. Тет, так сказать, а-тет. Лучше прямо здесь. А вы, граждане, поищите-ка себе занятия в других местах. Здесь состоится встреча на высшем уровне. Папа Пец будет делать мне вливание.

И он пальцами показал – как.

Глава 25

Монолог Корнева

Она думала, что она красивая, хорошая: в медной круглой шапочке, на тонкой ножке с пояском бахромы.

А ей сказали, что она – бледная поганка.

Лесная драма

I

– Александр Иванович, – сказал директор, когда они остались одни, – что за тон?!

– И что за вид! – подхватил Корнев в той же тональности. – Что за манера поведения! И вообще!..

– Что с вами, Саша?

– Что со мной… ах, если бы только со мной! – Он передвинулся на столе, подтянул ноги, обнял колени руками – получилось неудобно, – опустил одну; его будто корчило. – Что со мной! А что с вами, со всеми нами, с миром этим?.. Так что в самом деле со мной? – Он приложил сложенную трубкой ладонь к носу, к губам, опустил – смотрел мимо Валерьяна Вениаминовича; голос был угрюмый и задумчивый. – Жил-был мальчик не без способностей и с запасом энергии. Кончил школу, вырос, стал инженером. Ему очень нравилась всякая техника: приборы, стрелки там, блеск шкал, схемы, конструкции, индикаторы, электроны проскакивают, реле щелкают, музыка играет, штандарт скачет… все как у Гоголя Николай Васильича, только на нынешний лад. Ему очень нравилось быть талантливым: изобретать, изыскивать, придумывать новое, до чего другие не доперли, делать это – чтоб восхищались, уважали, хвалили, завидовали, считали исключительным. Ему повезло, попалось занятие, в котором можно себя выразить, выплеснуть душу делами. Он был замечен, возвышен, достиг постов. И делал, творил – о-го-го!.. Постойте, как это у Есенина? – Главный инженер крепко провел ладонью по лицу. – Ну, в той поэме, которую он написал перед тем, как удавиться? «Черный человек», во! «Жил мальчик в простой крестьянской семье, желтоволосый, с голубыми глазами. И вот стал он взрослым, к тому же поэт, хоть с небольшой, но ухватистой силою…» Э, то, да не то: и не из крестьян, не с голубыми и не поэт – хотя сил-то, может, и не меньше. То, да не то… А! – Он поднял глаза на Пеца. – Что об этом? Хотите, Вэ Вэ, я вам лучше сказочку расскажу?

– Давайте сказочку, – согласился тот, усаживаясь.

– Даже не сказочку, а так… фантастику для среднего школьного возраста. С назидательным концом.

– Хорошо, давайте фантастику.

II

– Фантастика простая: пусть это наша Земля там, в глубинах Шара, в Меняющейся Вселенной. Но наблюдаем ее не мы, а какие-нибудь такие… жукоглазые. Не от мира сего. Общего с нами у них только механика, ну, еще зримое восприятие, можно и звуковое, раз есть преобразователь Бурова, а все прочее не совпадает. Дома, угодья, стада, заводы? Им это не нужно, они электричеством живы. Транспорт им тоже ни к чему, у них телекинез или такая, скажем, общая взаимосвязь, что перемещение информации равносильно перемещению существа и объектов… Сволочи, одним словом, ничего о нашей жизни, о насущном значении предметов и событий понимать не могут.

Александр Иванович немного успокоился, распрямил спину; сейчас он разрабатывал идею.

– И вот, значитца, наблюдают жукоглазые-электронные нашу родимую планету. Всеми способами своей системы ГиМ: и импульсные снования от «кадр-тысячелетие» через «кадр-год» до кадра в сутки, и ступенчатое сближение почти до упора. Даже добавим им то, что у нас нечасто получалось: четкое различение всех деталей в масштабе один к одному. Оно, если подумать, жукоглазым и не очень-то нужно: во-первых, в размытом видении легче выделить суть, общее – это мы уже оценили, а во-вторых, что им все эти тонкости-подробности – расцветки, линии, узоры, лепестки, закаты-восходы?.. Все одно как запонки для бегемота: что он ими застегнет! Но поскольку все это есть, наполняет и украшает нашу жизнь – пусть. Итак, что же они увидят в разных режимах и планах: общем, среднем, ближнем, сверхближнем?..

III

Он помолчал, поднял палец:

– Но сначала, Вэ Вэ, давайте суммируем, что мы-то узнали о жизни планет. Во-первых, что жизнь их – такое же событие, как и все в Меняющейся, то есть в подлинной, Вселенной: не было – возникло – побыло – исчезло. В самом общем режиме наблюдений мы видим, что таким событием, собственно, является струя-пульсация материи-времени, а турбулентное кипение и пена его, вещество – лишь самое заметное в ней. Критерий Рейнольдса, теория Любарского… все просто: напор струи усиливается – турбулентное ядро стягивается в вихревой комок, в плотный шар с устойчивым вращением и выразительным видом – держится таким, покуда струя его несет; ослабевает она – и он расплывается-рыхлится-растекается-разваливается. Переходит в ламинар. Но это не только страшно просто, но и просто страшно, да и очень быстролетно, событийно… Поэтому будем, как нас в школе учили: два пишем, сто в уме, – и вместе с жукоглазыми давайте ориентироваться на более приемлемое – образ планеты в пустоте. Она – весомый большой мир, а в режимах наблюдений, подобранных так, что впечатления от изменений облика сравнимы с впечатлениями от самого облика, еще и живой…

– Квазиживой, – уточнил Пец. – Как бы.

– Ну, поскольку мы ни одну планету MB не ущипнули за бочок и она не сказала «Ой!» – пусть «квази», – согласился Корнев. – Это нам все равно. Все – время, Вэ Вэ, только оно и живет, порождает и поглощает свои творения, образы. Из этого сделали жуткую легенду о боге Хроносе, пожирающем своих детей; даже рисуют – Гойя, например – чудище трупного цвета, которое хватает и тянет ко рту младенцев… А на самом деле все предельно просто: поток и волнение на нем. Или в нем. Но это в сторону. Малость занесло, извините… Вернемся к планетам, комьям вещества в пустоте. К такому – уже не первичному – восприятию их жизни (или, по-вашему, квазижизни) можно применить понятия физики. Но, что замечательно, более всего к начальному этапу формирования ее. Правда, происхождение вращения космических тел – и даже систем их вплоть до галактик – физика и астрономия не сечет. Не объясняет. Но в остальном концы с концами более-менее сходятся. Итак, поехали. Из выброшенного ли звездой шлейфа возник начальный сгусток вещества, или светило захватило его на стороне, – все равно дальнейший рост тела планеты идет за счет аккреции: гравитационного стягивания ближних комочков и пыли, опадания их, слипания. Важный процесс, для Земли он вроде бы еще не кончился. Поскольку слипшиеся комки отдают друг другу кинетическую энергию, из нее получается такое тепло, что первоначальный шар – все его будущие базальты, граниты, гнейсы – не только расплавлен, но местами даже кипит и пузырится. Косматая, дрожащая, сплюснутая, быстро остывающая звезда. И уменьшающаяся, плотнеющая. Так возникает твердь, кора – сначала раскаленная и с островами-«льдинами», затем и сплошная. Она хладеет, видна в отраженном свете; свое излучение сходит, как и положено для остывающих тел, ко все более низким электромагнитным частотам: к инфракрасным, субмиллиметровым, сантиметровым… затем и вовсе к радиочастотам. Это советую запомнить, Вэ Вэ.

«Я закон Вина со школы помню», – хотел откликнуться тот, но сдержался. Он сейчас не столько слушал Корнева (тот явно подводил к чему-то основательно, издалека, но пока говорил знакомое), сколько смотрел на него. Девять месяцев назад, когда они встретились, Корневу было тридцать пять, Пецу пятьдесят пять… а сейчас перед Валерьяном Вениаминовичем сидел пожилой человек. И в основном это произошло с ним за последнюю неделю, которую они не виделись. Похоже было, что Александр Иванович хватанул ускоренного времени, как хватают дозу радиации в сотни рентген. «Значит, обитал преимущественно здесь, часто поднимался в кабине ГиМ?»

Девять календарных месяцев, немало трудноподсчитываемых реальных лет, а встречи вот так, с глазу на глаз для откровенного разговора, все были наперечет. Первая – в декабре, когда гуляли по заснеженному эпицентру среди разрытых канав; потом в кабинете Пеца в день штурма Корневым ядра, визита зампреда и «поросячьего бума»; третья – в день идеи ГиМ… ну и еще общение при создании этой системы. А остальное все – на бегу, на совещаниях, по телеинвертору, а если и один на один, то для коротких деловых контактов – в заданном башней темпе. А так хотелось порой пообщаться, покалякать – не как с главным инженером, а как с симпатичным, чем-то даже родным человеком.

«Сволочеем мы от гонки…»

IV

– Согласно физике остывает планета, согласно ей уплотняется, – продолжал ровным голосом Корнев. – От закона тяготения идет на ней то, что вы некогда хорошо назвали разделением: самые плотные вещества уходят поглубже, сравнительно легкие образуют кору, а газы и испарения обволакивают Шар атмосферой. Правда, все стороны разделения веществ – например, что они не сплошь перемешаны, а в изрядной части образуют довольно однородные залежи (к которым мы потом прибавим слова «полезные ископаемые») – так просто не объяснишь. А тем более и замену первичной, «доменной» атмосферы, какая сейчас на Венере осталась, на кислородно-азотную. Здесь в дело впутывается органическая жизнь (природа которой нам, кстати, неизвестна): буйный расцвет растительности – а от него залежи угля, нефти, иных горючих материалов… животный мир – словом, смотри учебники. Это я, Вэ Вэ, как вы догадываетесь, переношу на иные планеты то, что знаем о строении Земли. В Меняющейся Вселенной мы наблюдаем самые поверхностные процессы разделения: первичной грязи – на сушу и водоемы с реками, вымораживание избытка влаги из атмосферы в приполярные и горные ледники. Это тоже стыкуется с наблюдаемым на Земле, а о ней ведь и речь… Еще раз отмечу, что все эти процессы горизонтального, не по вине тяготения, разделения веществ, а тем более образование – как, знаете, зарядов в обкладках конденсатора, – с одной стороны, горючих материалов в коре планеты, а с другой, в атмосфере, того, благодаря чему они отменно горят, кислорода… все это жутко не физично, антиэнтропийно. Нынче фонтан загоревшейся нефти или газа месяцами погасить не можем – а само по себе, невзирая на геологические потрясения, грозы с молниями, лесные и степные пожары, богатство это спокойно хранилось сотни миллионов лет. Потому что шло именно разделение, набирание планетой зрелой выразительности в структуре и облике (как и у всех живых существ бывает). А нарочитое оно или стихийное, живое или не очень – это пока что, пожалуй, и не нам судить. Но… но! – мы, великие скромники, рассматриваем этот процесс на своей планете как естественный – если и не по теоретической ясности, то, по крайней мере, в смысле «так и должно быть». Так и должно быть, потому что к завершению процесса: когда успокоилась твердь, очистились воды и атмосфера, образовались залежи, богато развилась органическая жизнь – появились разумные существа Мы, – и нам все это оказалось кстати. Нет, правда, Вэ Вэ, и в учебниках, и в монографиях всюду ведь явно или неявно проводится мысль, что вся миллиарднолетняя история Земли суть предисловие к нашей цивилизации, приготовление планеты к более высокой – ноосферной! – ступени развития мира. Мы-ста… Мы этой материи покажем, как надо! Ну а если академически, то свою цивилизацию мы рассматриваем как дальнейшее развитие и прогресс, так? «Океан впадает в реку, речка в тазик, таз в меня…» Это у Феликса Кривина есть такая «Басня о губке». Извините, Вэ Вэ, опять малость занесло…

Корнев опустил левую ногу, поднял и обхватил в колене правую.

V

– А теперь посмотрим на то же глазами жукоглазых, пропускаемых через трансформатор. В режиме «кадр в год». Последние триста лет, когда самый прогресс пошел, проскочат за несколько секунд… но поскольку снимать-то много мест можно, днем и ночью, со спектральными сдвигами, размыто для общности и четко для любования – набрать материалу возможно. И каково же, по -вашему, их впечатление?

– Да, вероятно, такое, как и у нас, – пожал плечами Пец, – раз у них исчерпывающие наблюдательные возможности.

– В том и дело, что нет, дорогой Вэ Вэ, в том-то все и дело! Возможности что – важно отношение к наблюдаемому. Мы как смотрели, что искали? Пока там движения гор и ледников, падения метеоров, вздутия вулканов, река извивается в ритме «кадр-год», – это одно; а вот если нечто эдакое в дыру вползает в масштабе один к одному, так это совсем другое: не транспортный ли состав в туннель въезжает? Размытые комки на размытой полосе движутся встречно и не сталкиваются – не дорога ли с двусторонним движением? Да что! Смешно сказать, но когда застукали через мегапарсеки и миллиарды лет в MB тех хвостатых жуликов у изгороди, я огорчался: и куды там охрана смотрит! А жукоглазым-то этим, холодно объективным, – им-то зачем выискивать наше, делать разницу между движением льдов и поездов, между дымами вулкана и мегаполиса? Не уловят они разницы, как ми вглядывайся, – потому что уловить ее можно только посредством наших «надо», а они их не знают. Надо везти чай из Индии, шелка из Китая, бивни и рабов из Африки – и движутся корабли. Льды в океане плывут по направлению течений и ветров, корабли – по направлению потребностей. Надо кровлю, стены и удобства для разумных существ – не животные же! – все больше обширных помещений для возрастающего числа их, для жизни, для развлечений, для управления, для труда – и перемещаются массы строительных материалов и машин, пузырится земная кора зданиями и сооружениями. Надо энергию, вещества для производства – и рыхлится планета рудниками, шахтами, скважинами, опустошаются через них объемы в литосфере, заполненные тем, что нам надо: углем, нефтью, рудами, водой, дорогими камнями, металлами… Все извергается на поверхность, перемещается по ней, плавится, горит, вздымается. И вот на планете не только газопылевая атмосфера, но и роение тел, газообразных тел – тех самых, Вэ Вэ, что не сталкиваются или сталкиваются с отклонениями от статистики. Разум, возникший из «надо», удовлетворяет «надо». Да с запасцем, да с разгоном… – Корнев опустил обе ноги, уперся руками в кромку стола, распрямился, взглянул на Пеца. – А если отвлечься от «надо», то увидишь глазами этих чудиков не прогресс и не развитие, а самый простой для Меняющейся Вселенной процесс.

– Какой? – настороженно спросил Пец.

– А мы его наблюдали многократно: для планет, для звезд, для галактик… для любых образов-событий в MB – потому что он всюду один, только в разных масштабах и с разными подробностями. Противоположный начальному, Валерьян Вениаминович. – Голос у Александра Ивановича стал мягкий; он будто щадил сейчас собеседника, давал возможность, не называя вещи прямо, дозреть самому, управиться с чувствами. – И не только противоположный, но во многом зеркально-симметричный с ним. Бог с ними, с жукоглазыми, давайте смотреть сами – как исследователи, многократно наблюдавшие в MB начала и концы. – Первое, – Корнев загнул палец на левой руке, – на начальной стадии, набирая выразительную устойчивость, планета уплотняется – на стадии развития нашей цивилизации начинает рыхлиться. Ведь что общее, Вэ Вэ, во всех произведениях ума нашего и рук: от глиняной утвари до автомобилей, от гитар до небоскребов? Все это с пустотами, средние плотности куда меньше, чем у исходных материалов, когда они лежали в земле: то есть просто пузыри разной формы! Иначе и не сделаешь, иначе не используешь… И ведь что замечательно: великая наука сопромат, после сдачи которой студенту жениться позволено, год от года доказывает, что прежние коэффициенты прочности были перестраховочными, с большим запасом, что при надлежащих расчетах и ухищрениях можно делать все тоньше, длиннее, ажурнее. И утоньшаются стены высотных домов, балки перекрытий, листы обшивки воздушных лайнеров – все выше и тоньше пузырится цивилизация! Добавьте к этому пустоты в земле от исчерпанных «залежей полезных ископаемых» да горы хлама, мусора, отходов. Второе, – он загнул еще палец? – На стадии разделения горючие вещества, уголь-нефть-газ-сланцы, оказались под землей, а атмосфера из «доменной» превратилась в азотно-кислородную. На стадии цивилизации интенсивно идет обратный процесс соединения-сжигания этих веществ, и атмосфера, набирая дымы, пыль и углекислоту, помаленьку сдвигается в сторону «доменной». Заодно – не буду на это отдельный палец тратить, а то не хватит – подобное происходит и с водами: на начальной стадии они максимально очистились: одни примеси выпали в осадок, другие адсорбировались твердью, третьи испарились; на нынешней идет помутнение-загрязнение, смешение воды и суши в первичную грязь. Прибавьте к этому оседание пыли на поверхность горных ледников, уменьшение их альбедо, из-за чего они начинают таять – для Альп в Европе это уже серьезная проблема. Третье. На начальной стадии твердь успокаивается, движение тел на ней уменьшается, рельеф стабилизируется. Происходит это неравномерно: в одних местах тишь да гладь, а в других еще вспучиваются лавовые пузыри (следы их на Луне хорошо видны), вздуваются и извергаются свищи-вулканы, перемещаются моря, обрушиваются лавины, растрескиваются на ущелья и овраги плато… но таких мест все меньше, сыпь вспучиваний и паутинки трещин там все мельче – и все застывает. На стадии нашего прогресса мы наблюдаем обратное. Нет, в усилении сейсмической активности человек пока еще не повинен – но города, их рост. Разве это не бурные – для режима «кадр-год», по крайней мере, – изменения рельефа в сторону вспучивания? Разве это не возрастание движения тел – и по числу, по массам, по размерам, – когда по «трещинам»-дорогам, по трассам в морях и в воздухе, а когда и мимо? А возникновение других – Аральского, например?..

– Температуры не те, – вставил Пец, – не те, при каких лава кипит и пузырится.

– Что температуры – важен конечный результат. Температура – это всего лишь физика, а о ней немного позже, Вэ Вэ… Но, раз вы затронули этот вопрос, четвертое. – Корнев загнул еще палец. – Начальная стадия сопровождается остыванием планеты, при этом уменьшается как число источников электромагнитного излучения, их мощность и яркость, так и средняя частота: от белого и желтого света к красному, к тепловому. Не раз и вы, и я видели это из кабины на ночной части планет: что там за огни – факелы ли газовые, лесные пожары, или что-то еще, установить трудно, но что сникают они год от года и век от века, редеют, тускнеют – это достоверно. На стадии же цивилизации все опять наоборот: концентрация и яркость ночных огней год от года растет – и в каждом городе и поселке, вместе с числом городов и поселков, и на дорогах, на стройках… всюду. Сначала это керосиновые и газовые фонари, затем лампочки накаливания, газосветные трубки – все для нашей безопасности и удобств, для ночной работы, для реклам, для праздничных иллюминаций… все надо. Добавим сюда тепловое излучение (кое при сдвиге спектра тоже сияет) от домен, конвертеров, ТЭЦ, ГРЭС, АЭС… да и газовых факелов сейчас стало побольше и нефтяных и лесных пожаров. Нагревается планетишка. А радиоизлучение? Слушайте, Вэ Вэ, здесь и умствовать не надо с жукоглазыми, данные из MB привлекать – у всех на глазах это за неполный век от изобретения радио! Сначала передавали на сверхдлинных и длинных волнах, в Первую мировую войну освоили средние, после нее диапазон за диапазоном прибрали к рукам короткие, во Вторую мировую пошли в ход – для радаров – метровые УКВ, затем дециметровые, сантиметровые, миллиметровые… И не просто так, а потому что надо передавать все больше информации на все большие расстояния. Ведь чем выше частота, тем больше в нее втиснется сигналов и двоичных чисел. А информация все обильнее: радиосводки, интервью, песенки, телепостановки, телемосты, глушилки, радиопривод и навигация, ретрансляторы, цветное телевидение, система ВНОС, космическая связь, правительственные ВЧ-каналы, шифровки, радиофантомы для обмана ракет, радиоселекторы… и все насыщенней, высокочастотней. Наша планетка в радиодиапазоне нынче сияет наравне с Солнцем и Юпитером. Сплетницы, которым недавно для общения хватало скамейки у калитки и каленых семечек, теперь перемывают косточки знакомым посредством междугородных телефонов и спутниковой связи. Миллиарды людей дряхлеют вечерами у телеэкранов, в уборную не сбегают до самого хеппи-энда, распро… их в!.. – Александр Иванович утратил ровность тона, выругался длинно, сложно, грязно – и похоже, что неожиданно для себя. Виновато взглянул на Пеца. – Извините, Валерьян Вениаминович, при вас не следовало бы. Я к тому, что этот нарастающий частотный сдвиг и накал – это же исполнение закона смещения Вина для нагревающегося тела! Все равно как для болванки в печи, для электроплитки под током. Что же такое эта радио- и телеинформация; без которой всем зарез, все эти новости, развлекательные программы, официальные сообщения, популярные передачи и прочее, если суммируется она в явление разогревания планеты? Вот вам и физика!..

Корнев поглядел на левую кисть, на которой незагнутым остался один мизинец, загнул и его:

– Пятое. На начальной стадии миропроявления возникли атомные ядра и атомы. Не будем сейчас вдаваться, получились ли они по турбулентной гипотезе Бармалеича, то есть самыми последними, или в первичном взрыве официальной физики – самыми первыми. Важно, что было время, когда они возникли. Нынче они – не все, но многие – распадаются. Не будем опять-таки уточнять, извечный ли это процесс или, по Любарскому, связан с ослаблением напора в потоке времени… Но несомненно одно: вклад цивилизации в это дело таков, что распадающихся и делящихся веществ на планете стало больше, чем было бы без усилий ученых, и средний темп распада и деления их возрос. Ну, и шестое, – загнул главный инженер палец на правой руке, оставив левую сжатой в кулак. – На стадии разделения на планете возникла и развилась – от мелких простейших форм до сложных, весьма крупных и выразительных – органическая жизнь. Цивилизация попятила ее – и преимущественно самые крупные и выразительные формы. Насекомым и крысам пока еще ничто не угрожает, а вот китам, мамонтам, слонам, зубрам, лошадям, вековым лесам, осетрам, львам… Из крупных животных сейчас размножается один человек. Но развивается ли? Ладно, – Александр Иванович распрямил все пальцы, – будет. Можно много перечислять, на руках пальцев не хватит, туфли снимать придется… но и так ясно, Вэ Вэ: по своим глобальным результатам цивилизация никакой не разумный процесс. Это стихийный космический процесс смешения и распада, всеохватывающего разрушения планеты, стихийный процесс, исполняемый через нас.

Он замолчал, слез со стола, прошелся по комнате.

VI

Вывод был сильный. Валерьян Вениаминович подумал, что от такого можно поседеть и состариться даже без сверхдозы ускоренного времени. Но судя по тому, как подготовлено, – хоть и с заметным борением в душе, как бы сам себе не доверяя, Корнев все изложил, это действительно стоило ему долгого времени, длительных наблюдений, трудных размышлений.

Сам Пец сидел, зажав коленями стиснутые ладони, закусив почти до боли нижнюю губу; ему было изрядно не по себе.

– А теперь о вашей реплике, Вэ Вэ, что-де температуры не те. – Корнев остановился напротив него, прислонился к стене. – Понимаете, когда мы видим эту стадию смешения на планетах MB, то замечаем, что там многое не по физике делается, не только вспучивание-пузырение. Взять роения тел – все обширнее, выше, быстрее, – оно ведь супротив Ньютоновых законов инерции и тяготения. А саморазогревание поверхности – почему, откуда, раз планета остыла и высветилась?.. Выходит, действуют какие-то дофизические законы и явления. И состоят они, например, в том, что в послеэкстремальной стадии на планетах одна из пород животных становится разумной, удовлетворяет свои растущие потребности… а дальше на нее спокойно можно положиться. Необязательно, чтобы гуманоиды, мы видели, что и ящеры по этой части не промах, могут образумиться еще какие-то, даже вовсе неорганические. Ничего себе явление природы? Явление, в котором участвуют города, правительства, институты, теории добра и зла, наука, политика, искусства, технологии, чиновники, трудящиеся, семьи, кланы, нации, религиозные течения, техника, литература, изобретения, и еще, и еще… и все заботятся о благе, о безопасности, о пользе (о вреде почти никто!), об удовлетворении потребностей на душу населения. «Человек создан для счастья, как птица для полета», – а другие твари, стало быть, лишь для того, чтобы обеспечить ему это счастье: мясную диету, пух-перо и дубленки.

Корнев снова прошелся вдоль стены, остановился, потер лоб.

– Я здесь много об этом размышлял, книги читал. Не по специальности это мне, не по складу ума – но коль скоро возникли сомнения в сути самого главного во мне, да не только во мне, надо остановиться и разобраться. «Закон возрастания потребностей» – он даже в политэкономии записан. Но почему он такой?.. Такова природа человека. А почему она такова? Почему у зверей нет возрастания потребностей? Да и у нас, если говорить об основных-то, животных, этого нет… ну разве полакомиться чем-нибудь дефицитным. Но как только удовлетворены основные, каждый начинает косить ненасытным оком: а как другие живут, что едят и носят, какая мебель, квартира, автомобиль, дача, пост, жена, любовница, электроника, записи, стиральная машина… Вот тут и подхватывает людей нечистая сила: хочу, чтоб не хуже, чтоб у меня больше и лучше было! И пределов этой жажде нет.

VII

Он подергал нос, усмехнулся:

– Как все-таки подла наука! Вот произнесли слова «закон возрастания потребностей» – и всем кажется, будто разобрались, закон открыли… Лепечем об объективном познании, а сами настолько субъективны, что боимся и подумать, что наши чувства, стремления, потребности могут иметь иной объективный смысл в эволюции мира. Удовлетворяем их, переживаем удовольствие, порой счастье, возникают новые стимулы, утоляем и их… И кажется, что в этом и есть смысл бытия, что все блага Земли запасены именно для нас, что так и должно быть. Действительно, «должно» – да только не в том смысле. Дрожжевые микроорганизмы тоже радостно питаются, что-то выделяют, размножаются – и не думают, что утолением своих потребностей создают процесс брожения в тесте в интересах хлебопека.

– Даже так?! – поднял брови директор.

– Что? А… нет, Вэ Вэ, не так: нет вселенского хлебопека, нет Бога, кроме потоков материи-действия, потоков времени. Это-то самое и обидное, самое смешное и постыдное: что наша, «венцов творения», психическая жизнь – самая сложнота, самая вкуснятина в романах и фильмах – суть множественное проявление чего-то очень простого, проще всех слов. И главный смысл наших чувств, наших страстей и стремлений – тот, что они есть связи со средой, связи, делающие нас всех частями крупных и тоже очень простых процессов в мире. Поскольку вы изучали индийскую философию, для вас это не должно быть новым.

– Изучать-то я изучал… – задумчиво сказал Пец. – Только, боюсь, нынешнее взрывное развитие мира и для индийских мудрецов составляет немалую загадку.

– А, ну в этом-то как раз я в своих размышлениях преуспел, могу, если желаете, просветить и вас. Дело простое.

– Давайте.

VIII

– Начнем с турбин, – помолчав, заговорил Корнев. – Это самый удачный тип двигателей, поршневые – паровые ли, внутреннего ли сгорания – только путаются у него под ногами, мешают окончательно завоевать мир. Идею его знали античные греки, а в ход она пошла всего два века назад. Возьмем электричество и магнетизм: основные эффекты – зарядовые, химические, магнитные – знали тысячи лет. Технологические возможности для постановки опытов Гальвани, Петрова и Фарадея – проволочки, лягушки, угли, кислоты и прочее – существовали столько же; а реализовалось всё два века назад. Я вам больше скажу: современная электроника – именно современная, полупроводниковая, на кристаллах – могла бы развернуться тысячу лет назад, в компании с электротехникой, разумеется. А химия? Огромное количество знаний, идей, технологий пылилось от времен ранних алхимиков до середины восемнадцатого века. А книгопечатание, известное еще древним китайцам? А медицина, которая валяла дурака тысячи лет – опять-таки до времен, когда всерьез началась борьба против эпидемий, за сохранение здоровья и продление жизни бесценных «венцов творений»?.. То есть два века назад пришло время. Мы толкуем это в переносном смысле: дескать, наступило время удовлетворения извечных потребностей людей посредством открываемых наукой и технологией возможностей… что, конечно, чушь собачья, потому что большинство потребностей современных людей порождены прогрессом, открывшимися возможностями, это круговой, вихревой процесс. А время пришло в самом прямом, простом смысле – и вы, Валерьян Вениаминович, знаете в каком.

– Вы все-таки скажите сами. Не вербуйте меня в сторонники, рано.

– Я не вербую, но что вы это знаете, уверен. Оно пришло в смысле спада напора несущего нашу планету потока материи, отчего и расплывается, размахривается турбулентная сердцевина – сиречь сама планета. И вы, и я такое видели многажды, так что не увиливайте. А то, что осуществляется все через нашу мощную деятельность по утолению все новых и новых – откуда только берутся! – потребностей и замыслов, означает лишь, что наша психическая и интеллектуальная жизнь есть время, овеществленное в нас. Или, точнее, в нас овеществлены градиенты растекания потока времени.

– Сильно! – крутнул головой Пец.

– Мысль, между прочим, не моя, я ее у Андрея Платонова нашел. Могучий был ум, не хуже древних риши. В «Котловане» у него сказано: «Дети – это время, созревающее в свежих телах». Кстати, это и к нынешним детям, и к молодым людям относится: они чувствуют в себе свое время и не могут – не не хотят, а не могут! – походить на нас.

IX

Оба помолчали. Густо было сейчас в воздухе просмотрового зала от больших мыслей, можно было долго молчать. Но Корнев еще не выговорился:

– Вовсе не обязательно, что это конец для планеты – наша цивилизация. Вы не хуже меня знаете, что у многих миров в MB набор выразительности идет не плавно, а с колебаниями, возвратами – и на спаде эти гармоники повторяются. Возможно, и для Земли так…

– Даже вероятно, поскольку слишком круто наш «прогресс» пошел, – кивнул Валерьян Вениаминович, – не для миллиарднолетней жизни мира эти перемены за века-секунды. Что-то должно притормозить.

– Что-то, да не кто-то. Не мы, дорогой Валерьян Вениаминович, – горько (так что у Пеца мурашки по спине прошли) рассмеялся Александр Иванович. – Через утоляющего свои раскаленные потребности человека может осуществляться только смешение. Развал планеты. А ежели он притормозится, время снова потянет планету на выразительность, то и человек – такой, как он есть, – не нужен.

– Ну, это вы слишком, – растерянно сказал Пец.

– Почему слишком? Вы не хуже меня знаете, что в будущем – то есть опять-таки во времени – на этот случай для нас кое-что припасено: не ядерная война, так экологический кризис… Да и в душе своей все мы, даже разглагольствуя о непрерывном росте потребностей и благосостояния, чувствуем: не может такая лафа продолжаться вечно: и тебе квартиры, и магазины, непыльная работа, поездки-полеты, полно развлекухи, шмотки, услуги… У других тварей ничего, а у этих – у нас– всё. В глубине души мы себе цену знаем, поэтому и глотничаем.

И объясните вы мне, Валерьян Вениаминович, ради бога… – продолжал Корнев с мучительными интонациями, повернув к Пецу худое лицо с лихорадочно блестящими глазами. – Ну ладно: потребности в еде, тепле, продолжении рода, страх боли и гибели – против этого спорить нечего, основное качество нашей и всех животных плоти. Но вот не потребности – проблемы, не пошлая суета ради чав-чав и самки – творческая деятельность… это-то что? Все эти мальчики с голубыми, синими, серыми, карими, черными… но непременно одухотворенными глазами, со способностями и мечтой, с энергией и умением, когда поэты в душе, когда деляги, чаще серединка на половинку, вроде меня… мы-то с вами что такое? С нас ведь начинаются экспоненты необратимого изменения мира: с того, что кто-то один придумал прямохождение, другой – рычаг, третий – колесо, четвертый – огонь… Без этого и человечества не было бы – осталось бы обезьянство. Но и мы, творческие мальчики, тоже далеко обычно не заглядываем: ну, замечаем проблемы, формулируем задачи, выдаем идеи, решения, изобретения. Тот – чтобы подзаработать, другой – остепениться, третий – ради Госпремии и славы; иным и вовсе просто интересно возиться с приборами и реактивами: что выйдет? И каждый выдает что-то новое, открывает дороги-возможности, по которым устремляются толпы жадных дураков. И получается, что их страсти подогревает, утоляя и дразня, наша слепая активность мысли. У свинца свойство тяжесть, у щелочей – едкость, а у нас активность мысли!

Корнев снова заходил по комнате, то удаляясь от Пеца, то приближаясь.

– Активность мысли, творчество, смекалка, инициатива, поиск, изобретательность, горение… какие слова! И все это вместе именуем познанием. Мы, комочки протоплазмы, существуем благополучно только в оранжерейных условиях нашей планеты, в узеньком диапазоне температур, в стабильном тяготении, в атмосфере с кислородом и достаточной влажностью… Посредством ухищрений, комфорта, приспособлений мы умеряем, гасим, отфильтровываем огромность мира, его просторы, энергии, скорости, температуры, силы, миллионнолетние длительности и взрывные скорости процессов – приноравливаем все к своей ничтожной сиюминутности, к слепоте и слабости и называем это познанием! Познание мира, ха! Да оно уничтожит любой такой комочек, если напрямую-то, без щелочек и фильтров… Лопочем: великие открытия, великие изобретения. Но что есть их величие, как не размер дистанции между истиной и нашими представлениями? Не вернее ли говорить о громадности наших заблуждений?..

X

Он остановился, посмотрел на Пеца заинтересованно:

– Давайте-ка обсудим этот вопрос, он того стоит. До теории Пеца и турбулентной гипотезы Любарского был некий Поль Адриен Морис Дирак, англичанин гасконского происхождения. Он предложил теорию вакуума, из которой следовало, что каждый объемчик физического пространства размерами в нуклон… уже содержит в себе этот нуклон. То есть «пустота» имеет плотность ядерной материи. А частицы и образующиеся из них вещества, которые мы воспринимаем, есть возбужденные состояния вакуума, редкие флюктуации его. В подтверждение он предсказал антиэлектрон – позитрон, антипротон… И только это и прижилось в физике. А главная идея была воспринята всеми как математический формализм с примесью сумасшедшинки: как это может быть, чтобы пустота имела ядерную плотность в миллиард миллиардов раз плотнее нас, весомых тел? Чушь!.. Так, Вэ Вэ, я ничего не переврал?

– Нет. – Тот смотрел на Корнева снизу вверх с любованием. – Вы, я вижу, здесь время не теряли.

– Эх, может, лучше бы я его потерял!.. Но дальше: вспомним – и это вы знаете лучше меня, – что в древнеиндийской философии главным является представление о Брахмо-Абсолюте, о чем-то таком, что наполняет все и вся снаружи и внутри, и абсолютно, совершенно категорически превосходит по всем параметрам различимый мир. У древних китайцев к этому близко понятие дао. Мы тем и другим по европейской спесивости своей пренебрегаем: азиаты, мол, да еще древние, ну их!.. – но с теорией Дирака-то в масть. И с идеей праматерии Гейзенберга – тоже. И главное, с тем, что наблюдаем в MB в самых обширных масштабах, в масть. То есть действительно так! Следовательно, суждение древних индусов, что только Брахмо и стоит знать-понимать, чувствовать, – правильное. Понимая, представляя, чувствуя это, мы тем самым знаем девяносто девять целых девять-девять-девять-девять… словом, после запятой еще шестнадцать девяток – процентов существенного содержания мира, – то есть практически все.

Но, Валерьян Вениаминыч, но!.. Это главное знание о мире настолько просто, что для восприятия его не надо сложных теорий, разветвленных умствований и выкладок. Да что – мозга человеческого не надо. Может, лучше без него спинным воспринять, промежностью, той самой Кундалини, или просто плотью живой… Птица, поющая в небе, греющаяся на солнышке змея, возможно, лучше понимают мир, чем мы с вами, терзаемые тысячью проблем!

Он замолчал, зашагал. Молчал и директор. Здесь стоило помолчать.

– Так что же против этого простого знания все наши сложные, множественные знаньица: от кулинарии до техники физического эксперимента и до теорий? – как бы сам с собой заговорил Корнев; голос его то затихал с удалением, то нарастал. – Знание, как достичь мелких удовольствий, или, в лучшем случае, мелких результатов, которые суммируются в… извините, «прогресс». И бурлит слепая активность мысли, навевает иллюзию власти над миром. Энергия подвластна нам: хотим – это включим, хотим – другое… но что-то непременно включим! Вещества подвластны нам: хотим – то из них сделаем, хотим – другое… но что-то непременно сделаем! А натуре все равно: лишь бы с пустотами и лишь бы включенное нами выделяло тепло… И все напористее, активнее, больше, чаще, сильнее, выше, дальше, ярче, громадное, лучше, чем у других! – Александр Иванович остановился, повернул к Пецу искаженное лицо. – А ведь что есть самоубийство, Вэ Вэ? Активная смерть. И скажите вы мне, Валерьян Вениаминович, объясните, бога ради, – проговорил он, помолчав, с прежними мучительными интонациями. – Вот в Таращанске Шар рвал дома́ и почву. А здесь я, расположив надлежащим образом экраны, использовал это для образования котлована под башню и погружения труб. Так если отвлечься от «для» – ведь то же самое делалось-то!.. Вот и растолкуйте вы мне: что такое мой ум, вся разумная деятельность наша? Наша ли она? Свои ли мы? Что такое мы?

Глава 26

Обсуждение

Мысли не деньги, лишними не бывают.

К. Прутков-инженер. Мысль 1

I

Пец стремился поговорить с Корневым – но если бы знал, какой выйдет разговор, то, пожалуй, повременил бы. А теперь приходилось принимать бой не будучи готовым, когда у самого мысли в смятении. И нельзя, как в иных критических ситуациях, по-быстрому подняться вверх, чтобы обстоятельно обдумать все в ускоренном времени, подобрать доводы, – потому что и так на крыше; не в кабину же ГиМ удаляться от Корнева, который стоит напротив, смотрит с болью и надеждой. Невозможно отговориться и неотложными делами – все дела покорно замерли внизу.

…Ситуация напомнила Валерьяну Вениаминовичу, знатоку индийского эпоса, сцену из Махабхараты: когда два враждующих родственных клана Пандавы и Кауравы сошлись для решительной битвы, а вождь Пандавов Арджуна, увидев в рядах противников родичей, близких, уважаемых людей, пришел в отчаяние и хотел отказаться от боя. Тогда его колесничий бог Кришна остановил время и в восемнадцати главах своей Божественной песни (Бхагаватгиты) обстоятельно объяснил ему неправильность, нефилософичность такого отношения к предстоящему сражению, к своему долгу воителя и властителя, а заодно и многие вопросы глубинной жизни мира. Поэму эту Пец знал на память. Сходство, впрочем, было лишь в том, что вопросы встали самые глубинные; да еще в том, что время замерло. Александр Иванович, хоть и в отчаянии, не походил на царевича Арджуну, а сам Пец тем более на бога Кришну. Куда!..

К тому же с надчеловеческих, вселенских позиций выступал сейчас Корнев, практик и прагматик, а не теоретик Пец. Немало из сказанного им сходилось и с мыслями Валерьяна Вениаминовича, с мыслями, возникшими не только от работы в НПВ, от исследования Меняющейся Вселенной, но и более ранними, знакомыми, вероятно, каждому много пережившему и много думавшему человеку: что под видом самоутверждения людей, коллективов, обществ, их борьбы за место под солнцем, за счастье, за свои интересы, за блага, за выживание – на Земле делается что-то совсем другое. И теперь становилось понятно – что.

И тем не менее Валерьян Вениаминович понимал, что поддаваться нельзя: обидно, нехорошо… нельзя, да и все тут.

– …И вот этот поиск таких же, как мы, в Меняющейся Вселенной, – завершал между тем речь Корнев, – братьев по разуму… Нас ведь на него повело не от большого ума, не от мудрости – просто от многовекового развития фантастки. Еще от Гектора Сарвадака, оказавшегося на Луне, от Уэллса… да пожалуй, что и от барона Мюнхаузена. Доминанта сосредоточения на таких же, как мы! Только от подобных нам существ всюду во Вселенной все блага, все зло и все опасности. Одни в чем-то нас выше и лучше, другие ниже и хуже… но главное, – он поднял палец, – по масштабу такие же. И по повадкам, по обмену веществ, шкале ценностей: богатство, власть… И таким – то есть завуалированым нам – все подвластно: планеты, звезды, галактики. Здесь мы воочию увидели то, что в Большой Вселенной в силу ее необозримости не так очевидно: в сравнении с реальными объектами, процессами и событиями мира мелкое шевеление на планетках того, что подобно нам… – он запнулся, – даже не просто дерьмо, а дерьмо под микроскопом.

Он помолчал, прошелся, остановился напротив директора.

– А это значит, Вэ Вэ, что все наши братья, сестры, кузены и племянники по разуму, какие бы они ни были и где бы ни были, хоть в МВ, хоть в Большой Вселенной, – никакие не хозяева своего мира, не говоря уж о звездных системах и галактиках. Пленочка их цивилизаций на планетах имеет тот же смысл переходного слоя в процессе разрушения тех миров. И смысл деятельности наших, так сказать, кузенов sapiens – хоть в МВ, хоть здесь – тот же, что и у нас: бактериальный. И не более того.

II

С минуту оба молчали.

– Прежде всего я горжусь вами, Саша, – начал Пец. – Я знал, что вы умница и талант… более, как думалось, по инженерной части. Но таких смелых, обширных, общих мыслей, когда и мне, так сказать, старому прожженному умнику, приходится глядеть на вас снизу вверх, я, признаюсь честно, не ждал. Сильно!

Корнев сделал нетерпеливый жест рукой, как бы отмахиваясь от этих слов: не надо, мол, давай по существу.

– Но… ведь вот что у вас выходит: города и поселения, все, с ними связанное, – свищи, болячки на теле планеты, горячечная сыпь. Сама цивилизация наша есть болезнь, от которой мир может исцелиться, но может и погибнуть… Хорошо, продолжим в том же духе: сами планеты, а тем более звезды и звездно-планетные системы – вихревые язвы на теле галактик. Они ведь тоже выделяются признаками повышенной температуры, загрязняют окрестную чистоту пространства излучениями, испарениями веществ, ведь так? И сами галактики суть свищи, чирья и прочие фурункулы на незримом теле Вселенной… Вы не находите, что здесь мы распространяем обычные понятия, пусть и в самом общем виде: смешение, упадок, разрушение – далеко за дозволенные для них пределы? Кстати, не ново это утверждение о жизни как болезни материи.

– Эх… эквилибристика это все, Вэ Вэ, милая академическая эквилибристика! Ну, не болезнь – повышенная изменчивость, брожение материи, а разум – фермент в этом брожении. Как ни назови, все равно выходит, что наши чувства, мысли и вытекающие из них дела имеют не тот смысл, какой мы этому придаем. Не наши они!

– Ну вот, не из медицины, так из кулинарии – брожение. Надо мыслить более строго, философскими категориями… – Пец все-таки более защищался, чем нападал. – Да, наши наблюдения в MB и даже, в известной мере, ваше рискованное обобщение их показывают, что мы объединены со вселенскими процессами гораздо плотней, чем представляем. Тем не менее невозможно согласиться, что мы в них марионетки и кажимость. В конце концов, как вещественные, интенсивно чувствующие образования, мы есть, во-первых, выразительная и, во-вторых, познающая форма материи. Ведь мы немало узнали здесь: и вы, и я, и другие. Для чего-то же люди исследуют мир. Не ради только презренной пользы!

Это вышло неубедительно, слабо – Пец и сам это понял. Корнев грустно улыбнулся. Скинул туфли, забрался на стол с ногами, обхватил колени; правый носок был с дырой, оттуда высовывался палец.

– Не знаете… – сказал он устало и уверенно. – И вы не знаете. Что же, я не в претензии, в конце концов, мы с вами одним миром мазаны, узкие специалисты. Да и не хочется, чтобы мы оказались марионетками, ох как не хочется, Вэ Вэ! И что жизнь наша – кажимость… Знаете, бывает, снится что-нибудь, ты целиком в этом сне, живешь наполненной жизнью. А потом… ну, приспичит по малой нужде – вскакиваешь, идешь в туалет, сделал дело, вернулся в постель – и не можешь вспомнить, что снилось. Даже смешно: только что переживал, потел, чего-то там добивался, оказался перед кем-то в чем-то виноват, влез в ситуацию всеми печенками… и как не было. C вами не случалось?

– Случалось, – усмехнулся директор.

– Неужели это модель нашей жизни и смерти, Вэ Вэ? Ой, не хочу!.. Вот – заметили, наверно? – я ввертывал то есенинское, то из Платонова, даже из древних индусов. Это я здесь поднабрался. – Корнев мотнул головой в сторону профилактория. – Искал ответы, изучал литературу – покрепче, чем для какого-то проекта или диссертации. Немало книг из библиотек перебрал, всех заново для себя открыл: Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, Чехов, Успенский… В школе ведь мы их проходили… да всё мимо. Когда преподаватели корявыми казенными фразами пытаются объяснить, что́ они, гиганты слова и мысли, хотели сказать, – это в сущности издевательство, признанное воспитать у детей стойкое отвращение к литературе, что обычно и удается. А теперь увидел: их мир не меньше нашей MB, хоть и на иной манер… – Александр Иванович говорил задумчиво и просто. – Но, знаете, только Толстой сумел углядеть в войнах французов волновые перемещения, всплески и спады, подобные тем, что мы напрямую наблюдаем. Это век назад, без техники – гением своим проник. Андрей Платонов тоже проникал в первичное – но у него оно отдельными фразами просвечивает, а то и просто в глаголе, в эпитете, обстоятельно не высказывался, хотя сказать-то мог, наверное, поболе графа. Опасался, вероятно: за мысли посадить могли, а то и расстрелять… А другие вникали более косвенными вопросами. Живешь, действительно все кажется нормальным и ясным, – а прочтешь, как Митя Карамазов, пристукнув пестиком взрастившего его старика, заказывает четыре дюжины шампанского, да балычку, да икорки, да конфет, едет кутить в Мокрое, ведет там себя собачкой… и начинает схватывать внутри: да что же мы такое – люди? И что есть чувства наши? Понимаете… – он в затруднении пошевелил рукой волосы, – там чувствуешь не как в обычной жизни – глубже, обще́е: не может быть, чтобы весь этот ужас и позор были только поступком, который можно сквитать казнью или сроком. Или – что движения войск и решения командующих, описанные Толстым, происходят лишь ради завоеваний, освобождения, победы или поражения. За всем этим иное, вне добра и зла. Просто – иное.

– Между прочим, и вы сейчас излагаете, что они хотели сказать, своими словами, – не без яда заметил Пец.

– Излагаю… но не навязываю. И оценок ставить не собираюсь. Я ведь к тому, что и в этом деле стремительный количественный прогресс при качественном регрессе… не знаю уж, по закону ли Вина или как. Число книг, журналов нарастает по экспоненте, а мыслей, чувств, вопросов они не вызывают. А ведь до тех пор и жив человек, пока задается такими вопросами, чует первичное бытие. Перестанем, сведем все к удовлетворению потребностей – хана: нет людей, есть руконогие желудконосители, нет человечества – есть миллиардоголовая коллективная вошь, облепившая Землю.

III

Корнев вдруг снова скорчился, притянул туловище к ногам, положил подбородок на колени:

– Да что на других пенять – и со мной вчера было такое, в духе Достоевского. Впрочем, не Достоевского: его Раскольникову понадобилось двух старух зарубить, чтобы себя понять, а мне… Нет, это даже не для Гоголя, не для Щедрина, великих сатириков. В самый раз для Зощенко, для его рассказа на страничку.

– Что было-то? – полюбопытствовал Валерьян Вениаминович.

– Да-а… и говорить не о чем. Ну, зашел там же на вокзале побриться, а за креслом Боря, – вместе в школе учились. Я его и не видел с тех пор, едва признал. А он-то меня узнал сразу, еще бы! Выяснилось, что и все одноклассники меня помнят, гордятся – так сказать, большому кораблю… И он сам был рад и горд, брея меня, так разговаривать: на «ты», с «а помнишь?..» – сыпал забытыми именами, бросал довольные взгляды, на коллег за соседними креслами. Я понимал, что произвел некоторое событие в его рутинной жизни, что после моего ухода он будет рассказывать, как мы с ним в школе и то и се, курили за уборной… а теперь такой видный человек! И вернувшись домой, он скажет жене: а знаешь, кого я сегодня брил?.. И я вел себя как подобает: демократично, но и сдержанно, с дистанцией, даже контролировал в зеркале выражение намыленного лица – чтоб и волевое, и одухотворенно-авторитетное. Как подобает, распро……! – На этот раз Корнев выругался совершенно чудовищно; Пец и бровью не повел. – А когда вышел, так стало тошно! Ладно, был бы я просто главинжем крупного НИИ или там академиком, министром – но подниматься каждый день в Меняющуюся Вселенную, наблюдать рождение, жизнь и гибель миров… да еще так тонко понимать великих писателей, как я вам сейчас вкручивал, – и оказаться в простом деле чванливым пошляком!

Александр Иванович скорчился еще более, напрягся телом, ткнул лицо в колени; распрямился, продолжал, тоскливо глядя мимо Пеца:

– И ведь не только это во мне. Стремление к успеху, к власти, к утехам, к победам над соперниками не уменьшилось от познания MB – временами распаляется еще больше, прикидываю, как и это сверхзнание употребить для того же. А ведь были и есть люди, куда меньше меня знающие, но с душой поглубже моей плоскодонки, – они живут, мыслят, соотносятся с другими куда лучше, светлее, опрятнее. Слова ничто, Вэ Вэ, образ жизни – всё. Этим и древние риши покоряли умы, вы знаете, да и недавний Махатма Ганди. И граф Толстой лет двадцать терзался несоответствием между своими идеями и образом жизни, наконец решился, дал деру из усадьбы… да вишь, поздно. И мы все, вероятно, спохватимся с образом жизни слишком поздно, так и будем до конца сотрясать воздух словесами, производить впечатление, какие мы умные и интересные.

– А вот я, между прочим, электробритвой пользуюсь, – сказал Валерьян Вениаминович. – У меня хорошая, японская.

Корнев поглядел на него без улыбки:

– Не надо иронизировать, Вэ Вэ: мол, мелкий факт и такие глубокие выводы. Это ведь как в том кризисе физики: все факты соответствуют классической механике, а один, постоянство скорости света, нет – и теории летят к черту. Так и здесь: если не в трудах своих, которые все от «надо», не в изобретениях и даже не в глубокомысленных речах сейчас, а там, в парикмахерском кресле, я обнаружил себя до самого донышка, то – чего же стоит остальное? Что весит мое огромное, но не прошедшее через сердце знание? Нуль.

– Но… ну-ну! Вы уж совсем… – Валерьян Вениаминович встал, прошелся, сунув руки в карманы, наклонив голову; собирался с мыслями. Больше всего ему было жаль корчившегося от душевных мук Корнева, хотелось как-то выручить. – Не надо так болезненно все воспринимать, Саша. Я понимаю, эти наблюдения навалились на нас сразу, в них много такого… не каждому по плечу. Но, понимаете, их исключительность не делает нас с вами автоматически интеллектуальными гигантами. В принципе, на нашем месте могли оказаться другие люди – и на вашем, и на моем. Давайте не считать себя самыми умными людьми в мире: если мы сейчас не поймем всего, то, как вы говорите, хана. Не хана. И кстати, давайте не забывать, что у нас здесь было-перебыло столько ошарашивающих, сногсшибательных открытий и идей… Это банально, но я призываю вас к скромности и смирению.

– Да не могу я так, Вэ Вэ, не умею! – сказал Корнев глухим голосом. – Если я вникаю в дело – да еще в такое! – я не могу не считать себя самым умным в нем. Или так – или я действительно бродильный фермент в процессах, которые мы ошибочно считаем «созиданием» и «познанием». Марионетка.

– Ну вот вы опять! Саша, все это не впервой: не раз и не два познание мира пребольно щелкало человека по носу, теснило его самоуважение, спесивый антропоцентризм. Считали Землю всей Вселенной, а себя созданным по образу и подобию Божию, никак не меньше. Выяснилось, что Земля – шар, люди, подобия Божьи, в противоположных местах ориентированы друг относительно друга самым несолидным образом. Шум, шок, скандал… «Но зато уж наша планета – самое большое тело. И солнце светит только для нас, и луна, и другие тела вокруг нас вращаются. А звезды и вовсе украшения небесной сферы – чтоб было приятно для глаз». Новый шок: не солнце всходит и заходит, а Земля вращается вокруг огромного светила в ряду всех планет, среди которых она – одна из малых. Снова шок, скандал, костры. А вскоре выясняется, что не Божьи мы подобия, а мерзких обезьян… опять негодования, обиды, «обезьяньи процессы». Смирились с трудом. «Но зато уж Солнце – самое. Единственное. Средоточие!» Оказалось, что и оно – рядовая звезда на окраине Галактики. «Но зато уж наша Галактика!..» Выяснилось, что и галактик во Вселенной навалом. – Валерьян Вениаминович перевел дух; давно ему не приходилось говорить так горячо и убедительно. – И всякий раз крушение иллюзий было болезненным – но в конечном счете полезной, здоровой встряской развивающейся человеческой мысли. Думаю, так будет и сейчас.

IV

Корнев, сидя в той же позе на столе возле проектора, следил за директором исподлобья с легкой усмешкой; в глазах возникли и исчезли искорки.

– Положительный вы какой-то, Вэ Вэ. Просто образцовый.

– А необязательно всем быть с декадансом, с червоточиной! – задорно парировал Пец.

– Да, конечно. Так мысль человеческая развивается? Прогресс наличествует? Музыка играет, штандарт скачет?

– Ну… это, на мой взгляд, даже не тема для спора. Подумайте сами; неужто природа с ее вселенским могуществом и размахом не нашла более простых способов разрушать, распылять планеты, чем через наши дела, изобретения, труды! Да у нее полно таких возможностей, и мы их видели в MB. Все они взрывные преимущественно…

– В темпе «кадр-век» развал через цивилизацию как раз и будет выглядеть взрывом.

– Да бросьте, Саша! Уж не говоря о всем наземном, как вы объясните в своей гипотезе развала космоплавание? Вы его почему-то обошли. Ведь там такое скопление идей, изобретений, достижений – сгустки мысли людской вылетают в космос, не просто тела!

– Я не обошел… просто я подумал, что вы и так поняли. Но раз нет – я вам это все покажу.

Александр Иванович слез со стола, выбрал из стопки кассет одну, вставил в проектор, протянул и заправил ленту, выключил свет в зале.

На экране пошли – с надлежащей переменой планов и ритмов, с переходом съемок с дневной части на ночную и обратно – импульсные кадры жизни одной из землеподобных планет MB. Сначала крупные: материки, моря, извивающиеся ветвистыми змеями долины рек; переползают цветными амебами водоемы и растительные покровы по суше, пульсируют год от года ледники у полюсов и на вершинах горных хребтов. Сначала только по легкому помутнению атмосферы да по новым очагам света в ночной части Пец мог угадать, что на планете шло послеэкстремальное смешение. Но вот в ближних и сверхближних планах показались первые, заметные более размытостью, тепловым свечением и точечными пузырьками сыпи, свищи.

– Вот они на верхнем берегу моря… на северном, если для Земли, ну а там-то кто знает, – вон у отрогов хребта, – указывал и комментировал главный инженер, стоя по другую сторону проектора. – Вон на нижнем берегу, при впадении реки. Можете толковать, как хотите, Вэ Вэ, но, по-моему, вы слишком легко отметаете: неужели, мол, природа ничего другого не нашла!.. Для газового или расплавленного состояния веществ найти способы изменений не штука. – А вот для твердого состояния: как ему пузыриться, рыхлиться и течь потоками? Вполне возможно, что, окромя «созидательной деятельности разумных существ», здесь ничего более и не изобретешь… Разрастается сыпь-то, тепловые «трещинки» соединяют ее скопления, лучатся от свищей – видите? Это, полагаю, там массовое производство пошло и «покорение природы». В соревновательном темпе: кто лучше, кто быстрее, кто больше. Давай-давай! Надо-надо!.. – Голос Корнева зловеще, саркастически как-то похрипывал. – Похоже, мы проскочили уже шесть секунд развития, соответствующие трем векам нашей НТР, теперь на той пленке прокручивается наше будущее. Видите: ледниковые шапки около полюсов уменьшаются, горные ледники тают, атмосфера мутнее, ночная сторона все ярче излучает… Думайте, как хотите, но, боюсь, это выгорают добытые в недрах там угли, нефть, сланцы, газы, переплавляются в нужные им металлы руды, выдавая в среду ненужный дым, золу, пыль, шлак. А свищей-то все больше, Вэ Вэ, а тепловых растрескиваний от них сколько ветвится – не дороги ли это с интенсивным движением? А то и воздушные трассы, и морские…

Пец стискивал зубы, сдерживал желание крикнуть «Не надо!» Он было воспрял, высказывая возражения и доводы, стремясь направить все по накатанному пути научного обсуждения – и тем успокоить не только Корнева, но и себя. А сейчас зримые факты, которые не Александр Иванович, нет – сама Меняющаяся Вселенная пригоршнями швыряла в лицо, испарили, превратили в ничто его ученую логику, профессиональную искусность. И чувствовал себя Валерьян Вениаминович просто щенком, которого взяли за шкирку, подняли высоко: гляди, кутенок, на большой мир! Щенок скулит и сучит лапками; ему не нужен, страшен этот мир, хочется на пол в прихожую, где пахнет ботинками, пылью и написяным в углу. И не помогали сейчас директору тепличные размышления в «пецарии».

– Обратите внимание на волнение в зоне этого большого свища, Вэ Вэ, – указал Корнев, – оно почти концентрическое, как от капли на воде. Между прочим, Москву в таком ритме снять, аналогичное увидим: сначала центр вырастает, потом откат жилищной индустрии на окраины, в Черемушки, или там в Теплый Стан – пятиэтажки, девятиэтажки, затем по шестнадцать… а потом опять накат к центру: снос малых домов, сооружение тридцатиэтажных, на проспекте Калинина, например. Ходи, изба, ходи, печь… По генеральным планам волнуются свищи, по проектам. А вот – ага, наконец! – и первые огненные смерчики выскакивают из мутной атмосферы. Стоп, это надо глядеть подробно.

Александр Иванович остановил катушку проектора на кадре, где – в ближнем плане на ночном участке планеты неподалеку от линии терминатора – вырисовалась длинная огненная загогулина. Нижний конец ее был ярок и толст, почти вертикально шел от тверди, а чем выше, тем он изгибался все более полого, утоньшался и тускнел.

– Первый «сгусток мысли» пошел в космос, – комментировал главный инженер. – Или это еще испытание стратегической ракеты, как вы считаете?.. Между прочим, если бы не военное противостояние систем, мы на Земле еще лет сто не имели бы космонавтики. Нынче слюни роняем от восторга: ах-ах, высшее достижение цивилизации… а с чего началось-то? С самых простых чувств, как и у всех животных: страх, жажда выжить. Только у животных это выражается оскаленными зубами, выставленными когтями… самое большее, испусканием неблагоуханной струи, как у хорька и скунса, – а у нас ядерными бомбами и ракетами.

Снова застрекотал пущенный им проектор. Теперь в затянутых кадрах на ночной части огненные линии и полосы с яркими нижними концами попадались все чаще: изгибающиеся в разных направлениях, круто или полого, а затем и почти прямые.

– Ага, это у них уже завоевание космоса пошло, – приговаривал Александр Иванович. – Нет, как угодно, недооцениваете вы это дело с точки зрения развала мира. Мысли в этих «сгустках» все меньше, как и в любой освоенной технике, а вещества, плоти планеты улетает все больше: носители, топливо. Обратно вернется спускаемый аппарат, да и то не всегда. Разве сравнишь с вулканическими извержениями: пальбы и грохоту куда больше, чем при запуске ракет, сотрясений почвы, выбросов лавы тем более… а в космос ничего не улетает. Не так это просто – раскрутить планету на разнос! И чего нас тянет в космос, вы не скажете? Знаем свою Землю в слое не толще кожуры яблока, а туда же…

– Хватит! – резко сказал Пец и сел, прикрыв глаза. У него ослабели ноги, тупо давило в голове. Все стало безразлично.

V

Корнев выключил проектор; переждал с минуту, затормошил Пеца:

– Эй, Вэ Вэ, вы что? Не надо отключаться… Ладно, то вы меня старались привести в чувство, теперь я вас буду. – Он включил перемотку, повернулся к директору. – Только уговор: не кидаться на меня с кулаками, не швырять предметы. Вот я ленточку отмотал, теперь демонстрирую снова, только со звуковым сопровождением. Хотите – смотрите, хотите – слушайте.

Звуковое сопровождение! В первый раз Валерьян Вениаминович, отвлеченный комментариями Корнева, не обратил внимания, что его нет. А теперь, когда тот запустил проектор, Пец не столько смотрел на экран, сколько вслушивался в бормотание автомата-синхронизатора, призванное напоминать зрителям масштаб времени. Оно было невразумительным: «Дог-рдак… дог-рдак… „Вон что! Так, значит?..“»

Директор перевел гневно-вопросительный взгляд на Корнева. Тот усмехнулся, остановил проектор:

– Да, Валерьян Вениаминович, мы смотрели не послеэкстремальную, а начальную стадию жизни планеты, ее формирование – только в обратном порядке. Я сам на таком не раз обжигался: забывают ребята после сеанса перемотать… Но эту я с умыслом так запустил. Чтобы показать, что наш научно-технический прогресс действительно зеркально симметричен с картиной формирования планет. Как конец с началом. И вершина его, выход в космос, так сказать, космический апофеоз разума – симметричен с явлением аккреции, метеорным дождем, в котором планеты набирают, нагуливают в околозвездном рое пыли и тел свой вес. Иначе сказать, космонавтика как вселенское явление природы – при всей своей научно-технической начинке, корифеях, героях, достижениях и мечтах о контакте – столь же проста, как и явление тяготения. Только с обратным знаком, в другую сторону… А отчетливых съемок, которые можно было бы недвусмысленно толковать как запуск космических ракет на планетах MB, на ихних Байконурах или мысах Канаверал, мы пока не имеем. Чего нет, того нет. Здесь можно ориентироваться только на то, что с Земли произведены уже многие тысячи запусков.

За время его речи Пец – он поднялся с кресла и стоял с приоткрытым ртом и таким видом, будто ему не кадры показали, а двинули в солнечное сплетение, – пережил много получувств-полумыслей. Самое первое и ужасное – симметрия начала и конца! Затем – ведь в самом деле, полет крупного метеора, снятый от конца к началу, трудно отличить от запуска ракеты – как он не догадался! И наконец, выходит: Корнев его разыграл?! Нанес не просто удар, а ниже пояса.

– Таким образом, Александр Иванович, окончательным фактом есть то… – только в подчеркнутой вежливости и чрезмерно внятном произнесении слов дал Валерьян Вениаминович проявиться своей ярости, – что показанное вами никакого отношения ни к цивилизации, ни тем более к запуску космических аппаратов не имеет?!

– К запускам – безусловно, – невозмутимо кивнул тот. – А насчет остального я бы с выводами не спешил. Как вы знаете, и посадка спускаемых аппаратов, когда у них плавится и горит теплозащита, не слишком отличается от падения метеоров. Может, мы и наблюдали что-то такое: космическое переселение или, скажем, нашествие? Мало ли романов на эти темы!.. И все прочее в том же духе.

– В каком духе?!

– Прогресс с точностью до наоборот, вот в каком, – сказал со вкусом Корнев. – Почему бы не считать эту сыпь и свищи не естественными лавовыми вспучиваниями, не вулканическими вздутиями, а все-таки поселениями каких-то там начальных жителей? Социальные процессы у них идут наоборот: от демократического общества к тоталитарному, от него – к феодально-крепостническому… прогрессивным считается закрепощать работников, чтоб не баловали, не бегали с места на место – чтоб был порядок! – затем к рабовладению, к племенному, к стаду. В технике прогресс идет от высотных зданий к домам пониже, более прочным, с толстыми стенами: лучше помельче, да больше, неладно скроен, да крепко сшит… а еще лучше и вовсе откопать пещеру в обрыве – безопасно и не дует. Прогрессивно и модно там обрастать шерстью – вместо заботы об одежде…

– А спиной вперед они не будут у вас ходить? И из гроба вставать?

– Ну-у, Вэ Вэ, реплика низкопробная, не по уровню вашего мышления! Вам ли, который ввел понятие «объем события», не понимать, что мелким-то событиям наплевать, в какую сторону текут мировые процессы. Будут тамошние существа обыкновенно спариваться и рождаться, дело нехитрое. А вот чуть не так накренился растянутый на тысячи и миллионы лет градиент потока времени – и прогресс превращается в регресс, а регрессивное признается передовым, полезным для общества. В науках, например, будет считаться передовым и полезным больше забыть, чем узнать. Сначала забыть о существовании иных галактик, затем об иных солнцах, потом – что их планета есть шар… и так до утраты членораздельной речи и перехода от «реакционного» прямохождения на «прогрессивные» четвереньки…

– Слушайте, Саша, вы же до ерунды договорились! – не выдержал директор. – Сами себя опровергаете. Ведь чтобы было, что забыть и утратить, сначала надо же это знать и уметь. Стало быть, необходимо допустить, что у ваших гипотетических изначальных сразу была высокая культура, огромные знания обо всем… а откуда это возьмется?

– Куль-ту-ра… зна-ни-е?.. – Корнев произнес эти слова с усилием, смотрел на Пеца, и в глазах за воспаленными веками все больше прибавлялось веселого и злого изумления. – О господи, Вэ Вэ, так вы… так вы ничего не поняли?! А я-то верил в вас больше, чем в себя. Куль-тура, зна-ние – надо же! Ха-ха!.. – Он лег на стол и даже ногами задрыгал от похожего на рыдание хохота. – Ха-ха-ха-аа! Какая культура, какое, к чертям, знание?! Ха-а-хаа-а-ха -ха!..

Это выглядело возмутительно. Пец осатанел.

– Встаньте! – рявкнул он, и Корнев сразу оказался на ногах. – Вот верить в меня не надо, я не бог и не претендую… а обязанности свои, равно как и мои распоряжения, извольте выполнять. Во-первых, займитесь делами, как подобает главному инженеру, у вас их накопилось более чем достаточно. Второе: приведите себя в божеский вид, общайтесь с сотрудниками корректно и по-деловому. Третье: рекомендую вам не подниматься сюда и не участвовать в исследовании MB, покуда не выправите крен в мозгах. Вот так!

– Слушаюсь, Валерьян Вениаминович! – Корнев стал по стойке смирно, свел вместе пятки в драных носках. – Бу сде. Исполню. Особенно насчет крена в мозгах.

Но в глазах его блестел упрек и насмешливое превосходство – превосходство человека, который понял то, что ему, Пецу, недоступно и о чем не имеет смысла с ним толковать.

Эта шутовская поза, этот блеск глаз и вообще весь разговор… Валерьян Вениаминович почувствовал, что с него хватит, и вышел, не сказав ни слова.

Бой – с Корневым за Корнева – был проигран.

Глава 27

Мертвец и протоплазма

Для людей важней всего активность: сначала они активно портят природу – потом начинают активно исправлять содеянное. Так и обеспечивается всеобщая занятость.

К. Прутков-инженер. Мысль 10

I

Мертвец неспешно шагал вниз, пролет за пролетом оставляя за собой лестницу осевой башни. Вокруг колыхались, искривлялись призрачно, растекались в стороны радужно размытые контуры и пятна, выделявшие из плотного пространства пенистое нечто, имевшее при его жизни значение и названия. Теперь названий не было, мир стал простым и единообразным – первичным. Только изредка он вспоминал: это «коридоры» (для перемещений комочков живого желе), а по бокам «лаборатории», «мастерские», «отделы» (пустоты, в которых они колышутся и вихрятся в том, что считают «своей деятельностью»). Ко всему этому он еще недавно имел отношение, взаимодействовал, колыхался-барахтался вместе со всеми. Он и сейчас делал вид, что имеет отношение, так было проще: когда кто-либо из живых подходил и заговаривал о том, что они считают «проблемами», «делами», он останавливался, выслушивал вежливо и, не вникая (ему не во что более было вникать), соглашался – когда ждали согласия, возражал – когда ждали возражения. Даже отдавал приказы – именно те, какие уже маячили (он видел!) на другом конце веревки-желания, – веревки, которой опутала всех, так называемая «жизнь», многомерная паутина связей. И тем ослаблял веревку, выскользал, отделывался – освобождался. Главным для этого было не нарушать окрестное колыхание-вихрение, внося в него свое.

Он так и делал. На двадцать восьмом уровне кто-то (неважно кто) протянул ему бумаги, втолковывая что-то (неважно что), и, разумеется: «Александр Иваныч, подпишите!» Он подписал к исполнению, хотя в их жизни это противоречило распоряжению, которое он таким же манером отдал двадцатью этажами выше. Но это в их жизни, в сложно дифференцировавшейся посредством собственных заблуждений протоплазме. Никаких противоречий не бывает в едином. Как нет в нем и названий. Как нет и связей.

Протоплазма… Она возникла в теплых мутных морях, чувствуя немо и слепо все воздействия среды либо как «приятные» (способствуют целости, росту, размножению), либо как «неприятные» (препятствующие тому же). Приятное было хорошо, к нему следовало стремиться; неприятное – плохо, его следовало избегать. Первичное, доклеточное добро и зло, из которого потом комочки усложнившейся протоплазмы, проповедники и философы, сочинили нравственные принципы. Первичное желе усложнилось от разнообразия сред и обстоятельств на планете, обзавелось органами, распределило по ним общее чувство, тем породило обилие качеств, а по ним на высшей стадии развития – и слов. Но природа ощущений, их крайний субъективизм и турбулентная вздорность – от этого не изменились и не могли измениться. И па-а-ашел расти, усложняться, ветвиться мир существ, их видов, свойств, качеств, действий, понятий, мир, проявляющий в множественном запутанном разнообразии одно и то же: усложнившиеся реакции протоплазмы на «+/–приятно».

Это протоплазма колыхалась и дрожала сейчас вокруг от забот и стремлений – не только в башне, всюду! – вспучивалась намерениями, замыслами, хлюпала и плескалась действиями, желеобразно вибрировала сигналами, которые расходились кругами от мест возбуждения, текла по «трещинам»-коммуникациям, завивалась круговертями обмена веществ, удовлетворенно чавкала-переваривала, заполняла пустоты. Она прикидывалась растениями, организмами, животными, людьми, семьями, коллективами, народами, человечеством, биосферой и ноосферой. Только его теперь не обманешь.

– Ничто не сотворено, – шептали бледные губы. – Деление бактерии неотличимо от родов ребенка. Ничто не сотворено!..

II

На шестнадцатом уровне мертвец вышел на перевалочную площадку внешнего слоя, стоял на краю, покачиваясь с носков на пятки, смотрел. Внизу, в красно-оранжевом сумраке зоны вяло шевелились механизмы, черепахами ползали машины. Слева, на загибающейся вниз, к горизонту, площадке собирали ангар (при жизни он помнил, какой и для чего); дуговая бетонная форма и стрела автокрана образовали фигуру, похожую на скелет звероящера. Стрела поворачивалась, смещала конец фермы – звероящер жил, поводил шеей и боками. Звуки зоны: басовитые рыки моторов, замедленные лязги и удары, тягучие возгласы – тоже вписывались в картину мезозойского болота.

– Ничто не сотворено, – шептали губы, – ничего не было и нет. Восприятие фермы и крана как звероящера не более ложно, чем восприятие их как фермы и крана. Ничто не сотворено!

Шел очередной день, трудовой сложный день большого НИИ. Всюду в помещениях его, на площадках около скоростных лифтов, даже во многих коридорах на стенах сияли табло времен – для ориентации, для взаимодействий верха и низа.

347-й день Шара

N = N0 + 598179686 миропроявление МВ

День текущий: 14,5844 сентября,

или 15 сентября, 14 час 1 мин 32 сек 15 соток

На уровне К150: 15 + 87 сентября, 15 час 50 мин

На уровне К144: 15 + 84 сентября, 3 час 41 мин

На уровне К120: 15 + 70 сентября, 3 час 4 мин

На уровне К96: 15 + 56 сентября, 2 час 27 мин

На уровне К72: 15 + 42 сентября, 1 час 50 мин

На уровне К48: 15 + 28 сентября, 1 час 13 мин

На уровне К24: 15 + 14 сентября, 0 час 36 мин

На уровне К6: 15 + 3 сентября, 12 час 9 мин

На уровне К2: 15 + 1 сентября, 4 час 3 мин

Но Корнев сейчас смотрел и на них иначе: если среда первична и плотнее нас, то именно эти числа, как их ни выразить… и проще-вернее как раз десятично, с дробями, не затуманивая себя «месяцами» и «секундами», – именно они выражают Главное, что происходит в мире. Количественно главное, самое крупное, большое: течет время, мощный поток – с малой турбуленцией, по Любарскому. Вот и все. А мы в этом малом бурлении и кажемся себе о-го-го только потому, что прочее не чувствуем, не замечаем и знать не хотим. «Такая же цена и моим сложным переживаниям. Да и всей жизни. Не я ее отрицаю – табло ее отрицает».

Когда человек вдруг поймет гораздо больше, чем понимал до этого, ему обычно кажется, что он понял все. Это опасный момент в процессе познания, с него может начаться заблуждение еще более глубокое, чем было до этого. Александр Иванович Корнев открыл и понял немало в изысканиях в Шаре – как вместе с другими, так и сам. Это новое впиталось в него, впиталось в натуру человека, который никогда не отделял рассудок от чувств, у которого, вернее сказать, рассудок и талант всегда служили достижению намечаемого чувствами. И новое это само становилось чувством – общим, преобладающим, подавляющим остальные, потому что касалось всего в жизни. И еще потому, что, начав исследовать что-либо мыслью, Корнев – на счастье свое и на беду свою – не мог, не умел остановиться, не додумав до конца.

И как безудержен, пристрастен был Александр Иванович в работе, в поиске, в увлечениях своих, так же безудержно страстен был он сейчас в гневном, горестном отрицании всего. Ну ладно – пусть бы другие так вляпались со своей «разумной деятельностью», пусть их усилия и результаты стихия складывает в простые до тупости мировые процессы рыхления, нагрева, спада выразительности… Но он сам-то, он, Александр Корнев, чей жизненный принцип был: никогда не оказываться марионеткой ни в чьих руках, использовать обстоятельства и людей для достижения своих целей! И выходит, что это его самоутверждение – как раз не «само», а именно те ниточки, посредством которых природа (поток времени? Вселенная?) ненавязчиво и мягко управляла им – наравне со всеми! – в процессе финального оживления-смешения, раскручивания планеты на разнос. Стремясь к творческому самоутверждению, выполнять чужую – и бессмысленно-стихийную – волю! Противостоя созиданием власти мелких природных явлений – тем только усиливать и ускорять крупные!

«Хо-хо-хо! Хаа-ха-а-хаа! Дзынь-ля-ля! Смотрите на меня, идиота! Смотрите на всех нас, смейтесь и показывайте пальцами. Никакой нарочитый манихейский дьявол не смог бы так изощренно и всесторонне одурачить умников, как это сделали они сами, приняв свое стремление к самоутверждению, к оригинальности за нечто высокое. О, дурни хвостатые и бесхвостые!.. Почему мы считаем, что мы вне мировых процессов, что планета – да что, вся Вселенная! – лишь подмостки для вечной человеческой «драмы», в которой отрицательных поймают, а положительные поженятся, сделают карьеру и наплодят детей? Смотрите: фейерверками метеоров рассыпаются миры, где всего наделали, всех поймали и наплодили, где одни доказывали другим, что они лучше, а те доказывали этим, что нет, они еще лучше, а эти: нет, это мы еще и еще, а на их еще – еще, еще и еще!.. Смотрите: не просто так вспыхивают сверхновыми звезды – от неудовлетворенности подобных нам разбухают и вспыхивают они. Потому что неудовлетворенность, порождающая стремления и замыслы, обнаруживающая все новые проблемы, чтобы их решить, – лишь темное наше название для простой глубинной энергии, высвобождающейся нынче в мире – высвобождающейся через нас! И все больше всем всего надо, все новее, современнее… Все быстрее стареет – и чаще морально, нежели реально – созданное: на свалку его, в кучи, под снос. Ходи, изба, ходи, печь! И все напряженней надо смекать, вникать, шевелить извилинами: разрушение планеты – дело непростое, требующее куда большего ума, чем создание ее. Пылай, бурли, клокочи в своей погоне за счастьем, протоплазма!.. Ха-а, ха-а, ха-а!.. О боже, зачем только я это видел?»

И не замечал Александр Иванович, что, разоблачая ложность движущих людьми чувств, он сам охвачен досадой, яростным злорадством, горечью, гневом – чувствами из того же набора, которой разоблачал; отрицая слова – мыслил словами и даже далеко преступал доступный словам предел, – предел, за который может вторгаться только искусство в самых высоких своих проявлениях (потому что в области этой действительно грубы и неточны слова, неуместны формулы и числа; здесь владычествуют мыслечувства и мыслеритмы – то, что еще предстоит осознать).

Странен человек в заблуждении.

III

Он спустился, через проходную вышел из зоны. Тотчас подкатила ожидавшая его черная «Волга». Главный инженер покачал головой, пошел в другую сторону, прочь от ревущего шоссе: захотелось вдруг отыскать тропинку – ту, протоптанную через чистое поле к Шару минувшей зимой, тысячу лет назад. Но где там, исчезла она под кучами строительного мусора, обломков, под штабелями кирпича и плит, разломанными контейнерами, какими-то трубами, перепахана канавами и ямами. Башня, вырастая в Шар бетонным деревом, взбулгачила землю у корней своих.

«Нас перло вверх, в обширное пространство и ускоренное время, а мы катились на нарастающей волне возможностей, принимали стремление стихий за свои замыслы, объясняли непонятное себе и другим, решали, действовали, планировали… самообольщались вовсю!»

Наконец он выбрался из кольца мусорных и строительных завалов, поднялся на бугор слежавшейся земли рядом с глубокой ямой – следом какого-то брошенного начинания. Позади был Шар, впереди домики Ширмы, сады со старыми ветвистыми яблонями за дощатыми заборами. А вдали, правее поселка, – нарастал серо-желтой волной ячеистых пузырей-зданий, выпирал в блеклое небо трубами и вышками, дышал дымами и промышленным теплом размытый от суеты город. Свищ, вихрь активности. Корнев остановился, глядел перед собою – как на чужое, инопланетное, из MB.

…и мир опрокинулся – все дома, деревья, шоссе с бегущими машинами, белые цилиндры нефтехранилища, трубы химзавода вдали свисали с покатого бока планеты, готовые сорваться с тонкой привязи тяготения, ухнуть в черное пространство за пеленой атмосферы. И сам он не стоял на земле, висел вниз головой.

Ослабели ноги, он опустился на колени. Снова накатило.

…Планета была больна: металась в горячечной суете транспорта, дышала жаром домен, мартенов, реакторов, ТЭЦ. Земля бредила, извергала в эфир множеством ртов, телетайпов, динамиков, экранов лживые, противоречивые, пустые образы и сообщения. Стригущий лишай вырубок и пожаров сводил волосы-леса с ее кожи. В других местах эта кожа гноилась свалками, нефтяными скважинами, мертвела пустынями, солончаками, испорченной неродящей почвой, вспухала волдырями цехов и ангаров. Самолеты роями мух слетались к болячкам-городам. Планета недужила, она была сплошная рана, истекавшая в космос деревьями.

ЗЕМЛЯ ИСТЕКАЕТ В ПРОСТРАНСТВО ДЕРЕВЬЯМИ!

Это было настолько ошеломляюще очевидно, что Александр Иванович вдруг припал лицом к коленям и затрясся от рыданий. Как он раньше не понял смысл этих объемных ручьев, замедленных фонтанов? Значит, все в одну сторону, от деревьев до ракет? Значит, такова природа жизни во всех проявлениях – растекаться?.. «Оо! Ооо!..» Много непереводимых в слова чувств было в этом плаче сильного человека.

Через минуту он справился с собой, встал, вытер лицо, очистил брюки от земли.

Что это он? Куда это он хотел идти? Куда убежать от себя, где спрятаться? Дома, отогреться в уюте? Не отогреется. Жена постыла, было что-то у них, да все вышло. Дочка? На миг его охватила теплая жалость к упрямой и умной, понимающей разлад в семье девочке. Нет, нельзя. Он и о ней подумает что-то такое, как о прочих. Это еще жило в нем.

«Некуда убегать. И незачем прятаться».

IV

День текущий: 14,6644 сентября, или 15 сентября, 15 час 56 мин 44 сек

На уровне К24: 15 + 15 сентября, 22 час 41 мин

…и где-то сколько-то в разных местах прибавилось этажей в строящихся зданиях – вспухает планета.

…где-то запустили новые моторы, ТЭЦ, сжигают добытые уголь и газ – нагревается планета.

…где-то в реакторах раздробились, выделяя тепло, атомы урана и плутония, – распадается планета.

Шла вторая половина дня, время, когда на верхних уровнях башни начинался отлив. Отработав десятки, а кое-кто и сотни часов, истощив запасы материалов и сил, сотрудники скатывались вниз.

Покойник поднялся к себе на 24-й уровень, никого не встретив.

В приемной скучала Нюся; она всегда старалась дежурить после обеда, ко времени, когда главный инженер чаще оказывался в кабинете. Он приветственно взмахнул рукой, послал ей ослепительную американскую улыбку, прошел к себе. В персональной туалетной комнате умылся, прошелся электробритвой по впалым щекам, избегая встретиться в зеркале со своим взглядом. Вернулся в кабинет, сел не к столу, а в кресло для посетителей, огляделся. Его кабинет… Стены, до половины обшитые пластиком под красное дерево, темно-вишневого лака столы буквой «Т», кожаные коричневые кресла, дорогой ковер на полу, информ-установка с экранами и пультом – все внушает вес, значимость, державность даже. А ванная комната личного пользования! Как Гутенмахер-то хорошо сказал насчет спущенных ниже колен штанов. Как маскируем мы свое животное, что мочиться и испражняться надо! В среднеазиатских кишлаках, ему довелось видеть, эту проблему решают куда проще: заворачивает человек полы халата на голову и садится посреди улицы – главное, чтобы в лицо не узнали… Черт побери! Как мы все себя дурачим!

И ведь как он стремился к такому… нет, не к персональному туалету, кабинету, «Волге» самим по себе, а к ним как к атрибутам высокого положения, признания, власти. Был заряжен, нацелен – кем?

…А по-настоящему только и был счастлив тогда, в Овечьем ущелье, кружа на чужом мотоцикле с лихой песенкой под Шаром, счастлив, что не сробел, вник и понял. Все дальнейшее было изгажено азартом гонки, боязнью оплошать, не успеть, оказаться обойденным, не получить намеченного сполна.

Его кабинет, место, где он «ворочал делами», «творил», «властвовал»… Он?

Нет, НПВ. Шар.

Корнев прикрыл глаза, вспомнил вчерашнюю встречу в городе с одним из тех, над кем «властвовал». Бригадир Никонов, строитель, который радовался крупным заработкам и что может ублаготворить молодую жену. Ныне худощавый старичок со слезящимися глазами на красном лице, сидел с удочкой у реки Катагани, где и рыбы-то нет, и набережная рядом гремит от машин. Сидел, чтобы убить время, не идти домой. Разговорились, зашли в вокзальный ресторан поблизости – плакался за рюмкой. Жена-то теперь действительно изменяет, стыд потеряла, скандалит, когда пытаешься унять, развода требует. Вот тебе и «молодожен»!

И Ястребов Герман Иванович, знаменитый Ястреб, паривший на монтажных высотах, ныне персональный пенсионер. Подавил обиду, позвонил – просил порадеть за него перед ГАИ. Машину-то он купил и освоил, права знает назубок, техосмотр миновал чин чинарем… а медкомиссию не прошел. Обнаружили врачи дрожание рук, слабость в ногах, какие-то парадоксальные реакции. Прав не дают. И гоняет пока в его малиновой «Волге» сын-лоботряс, катает девиц. «Выручите, Александр Ива!..» А как выручишь – молодость со склада не выпишешь. Время не обдуришь.

«И я так – объедался-обпивался интереснятиной, ах-ах, ускоренное время, „мерцания“, Меняющаяся Вселенная, полевое управление, гора идет к Магомету!.. Сколько мне сейчас лет при моих календарных тридцати шести? Биологических наверняка за пятьдесят – точно не учитывал, швырялся месяцами, как мелкой монетой. А настоящих, по пережитому и понятому, – тысяча, миллион, миллиард?.. Какой возраст у человека, многократно наблюдавшего рождения, жизнь и кончины миров, галактик, вселенных, видевшего начала и концы? Я старее этой волынки, Мерцающей Вселенной, старше и умнее ее, потому что не стал бы так суетиться с закручиванием галактик, выпеканием звезд и планет. А с биологией у меня все в порядке, здоров и ко всему годен. Вот только – можно ли быть здоровым, не будучи живым?»

V

Нюся неслышно вошла с папкой:

– Это на подпись, Александр Иванович, – положила на стол. – И еще: Никандров из отдела надежности звонил раз пять. Установку собрали, но без вас не запускают – ждут.

«Чего им меня ждать! – Корнев рассеянно переводил взгляд с лица секретарши на ее фигуру, снова на лицо, слушал не столько слова, сколько интонации. Та начала розоветь. – Ах да… что-то они там сочинили, чтобы годовой цикл испытаний укладывать в минуты. Посредством полей. Все давай-давай!..»

– Хорошо, Нюсенька, включите. Посмотрим… Секретарша подошла к информатору, потыкала пальцем в клавиши. Экраны не осветились.

– Наверное, у них еще телекамеру не поставили?..

– Вот видите, – главный инженер развел руками. – Не могу же я бегать на каждый объект. Не разорваться же мне. Пусть поставят и подключатся – тогда.

– Хорошо, Александр Иванович, я передам.

Как много было в ее интонациях сверх положенного по службе! И, направляясь к приемной, Нюся прошла близ Корнева очень медленно. Ей не хотелось от него уходить.

Он понял, взял ее за руку. Она остановилась:

– Что, Александр Иванович? – Хотя по голосу и тревожно-радостному взгляду ясно было: поняла – что.

Ах, как жива была ее теплая кисть – с пульсирующей жилкой под тонкой кожей! И как отозвалась на движение руки Корнева ее талия, когда он привлек ее, поставил между коленей, а потом и посадил на колени. Нюся положила руки на его плечи – с честным намерением оттолкнуться или хоть упереться. Но разве могла она оттолкнуть его, дорогого каждой чертой лица, каждой морщинкой, каждой складкой одежды? И руки сами оказались за шеей Александра Ивановича.

«Любовь… – размышлял тот, чувствуя щекой, как бьется ее сердце пониже маленькой тугой груди. – Любовь, название для чего-то тоже крайне простого. Проще всех слов. Потому что одинаково свойственна она всему живому. Наверное, и самка кузнечика, которую самец на время спаривания угощает приманкой, мнит, что этот – единственный, парень что надо… а он потом забирает недоеденное для другой. Вот – сердчишко бойчее стучит. – Он отстранил Нюсю, аналитически взглянул на лицо – порозовели щеки, блестят глаза, дыхание углубилось. И где надо набухает плоть, выделяются из желез секреты и слизь. Любовь!..»

– Ты бы не крутилась около меня, девушка, – рассудительно молвил мертвец, опуская руки. – Человек я семейный и на виду. Покувыркаемся – и никаких перспектив.

Короткий гневный не то всхлип, не то стон. Оскорбленно простучали каблучки по паркету. Хлопнула дверь. Корнев опустил голову в ладони. Вот и еще комочек жизни оторвался от него. «И пусть. Скорей бы уж».

Александр Иванович знал, что после понятого-прочувствованного в Меняющейся Вселенной он не жилец. Душа была отравлена, разъедена и мертва. Тугая струя, что несла от грандиозного замысла к еще более грандиозным, от идеи к идее, от дела к делу, – выбросила теперь его на кремнистый берег убийственного сверхчеловеческого знания. Зевай жабрами, бей хвостом, трепещи плавниками, вскидывайся – изранишься, но конец не отдалишь. И он понимал, что реальный конец теперь только вопрос времени и обстоятельств. «Скорей бы…»

Он пересел к столу, взял принесенную папку (а Нюся в это время, закрыв лицо ладонями и поскуливая от нестерпимой обиды, мчала по коридору к лифту: прочь отсюда, прочь скорей и навсегда! Она была готова для него на все, отдать себя… а он… а он!..), раскрыл авторучку и принялся, не глядя, не читая, выводить в углу каждой бумаги одну и ту же резолюцию: «ДС. Корнев» – и дату с указанием, как положено, часа К-уровня.

VI

Смерть открыла дверь в кабинет, вошла без стука, и Корнев ее не узнал. Да и мудрено было узнать: она явилась в облике пожилого кавказца с румяно-сизыми щеками, с крупным и также сизым носом, английскими усиками квадратом под ним и веселыми, все понимающими глазами.

– Дэ-эс! – кинул посетителю Корнев, подняв голову. И, поскольку тот приближался, повторил раздраженно и четко: – Я же сказал: дэ-эс!

– Дэсс?.. – не понял или прикинулся, что не понял, вошедший, остановился у стола. – Дэсс… нет, дэссертные не дэлаем. Коньяки дэлаем. Разрешите представиться: Нахапет Логосович Мальва, представитель коньячных заводов Закавказья.

Это становилось интересно. Корнев отодвинул бумаги, уставился на представителя.

– Важное дело привело меня к вам, очень важное, просто необыкновенно, – говорил тот, извлекая из пузатого коричневого портфеля бутылки. – Вот, изволите видеть, ординарный грузинский коньяк – и тот надо выдерживать три года. Но что для коньяка три года, младенческий возраст! Не только в смысле крепости – букет, аромат, вкусовая гамма… все не установилось еще, понимаете. Вот, не угодно ли сравнить, – (и на столе появились дегустационные стаканчики с делениями), – хотя бы с двенадцатилетним?

Корнев сравнил. Верно, двенадцатилетний коньяк «Мцыри» был куда лучше – и по букету, и по аромату, и по вкусовой гамме.

– Но ведь и это, можно сказать, коньяк-подросток, – продолжал Нахапет Мальва, вытаскивая темную бутылку без этикетки. – Настоящий коньяк – который нам, увы, недоступен, разве только министрам и миллионерам! – должен иметь возраст зрелого мужчины. Не угодно ли сравнить с этим?

– Только давайте вместе, а то и вкус не тот, – сказал Александр Иванович, принимая мензурку с ароматной солнечной влагой.

– С великим удовольствием! За процветание вашего замечательного, владеющего неограниченными запасами времени учреждения!

Этот напиток вообще был вне всякого сравнения. Через четверть часа дело было на мази. Главный инженер с сочувствием отнесся к идее организовать на высоких уровнях погреб для ускоренной выдержки многолетних коньячных спиртов – объемом тысяч на пятнадцать декалитров – в бочках поставщика.

– …потому что это же золото – выдержанные коньяки, валюта! – толковал Мальва, откинувшись в кресле с мензуркой в руке.

– Пр-равильно… – разнеженно глядел на него Корнев. – Верно излагаешь, Логопед… мм, нет, Мотопед? Все сделаем, Мотя.

– Паачэму мотопед? – выразительно оскорбился тот. – Пап твой мотопед, да? Зачем обижаешь!

– Извини, дарагой, что ты! – От сочувствия Александр Иванович сам заговорил с кавказским акцентом. – Ни в коем случае. Давай бумагу, я все подпишу. За милую душу.

– Какая бумаг, я не заготовил бумагу!

– Что ж ты, Мотя, такой умный и красивый, а не предусмотрел? К начальству приходят с готовой заявкой. Ну хорошо… – Он придвинул чистый лист, размашисто начертал слева вверху: «В отдел освоения. Исполнить. Корнев». – И протянул представителю. – Вот, дорогой, что напишешь, все сделают.

– О ввах! – умилился тот. – Вот это по-нашему, это по-кавказски!..

Смерть сделала свое дело – и ушла.

VII

Корнев поднимался наверх. Сначала лифтом, а последние этажи – для бодрого разгона – пешком. Он более не чувствовал себя мертвым. Нет, это другие, за которых материя-время шевелит их мозгами и конечностями, а они принимают болтанку за свою разумную деятельность, – это они покойники. Они и не жили никогда. А он – живее не бывает. Как, бишь, в той песенке? «А мы разбойнички, разбойнички, разбойнички, разбойнички. Пиф-паф – и вы покойнички, покойнички, покойнички!»

– А они… эти все, что юлят во все стороны, и лезут ко двору, и говорят, что они патриоты, и то и се, – шептали губы, перебивая учащенное дыхание, – аренды, аренды хотят эти патриоты! Пользы, связей, выгод. И не важно, как мой – мой, черт побери! – рассудок и талант выглядят объективно: бродильный фермент или еще как-то. Пусть бродильный – зато бродить-то я могу лучше других… Куда другим до меня, ого! О-го-го! Дзынь-ля-ля!.. Мама, ваш сын прекрасно болен, у него пожар сердца…

На последнем этаже башни возле лесенки на крышу на стене желто светилось табло времен: плоский экран, вмонтированный в бетон. Строки чисел: К-уровни, дни (+ дополнительные), часы, минуты, секунды, сотки; дни с дробью после запятой, по-любарски; числа шторм-циклов в условном отсчете от таращанской беды. Последние цифры в строках менялись – в нижних неразличимо быстро, в верхних неспешно. И также неспешно, медленнее секунд, здесь пикали сотки.

Все это было – время.

Корнев остановился, смотрел – будто впервые. Посетила мысль: эти цифирки, их мелькания и смена значат куда больше, чем он. Чем все. Чем все и вся. Индикация плотнейшего потока времени, в котором они кажутся себе значительными только из-за неразличимости его.

Поискал вокруг глазами: нет ли чего – камня, железяки, – чтобы поднять и разбить. Ничего не увидел, пол был чист. Усмехнулся: «Ну, разобьешь. Что ты этим докажешь: остановишь время?.. В координаторе на контрольной схеме башни вверху замерцает красная точка. Придут ребята, сменят экран. Только и всего».

Ноги понесли его на крышу.

Белели во тьме аэростаты, покоилась на телескопических распорках кабина, окруженная сложенными в гармошки секторами, лепестками и полосами электродов. Пульт системы ГиМ на краю площадки затянуло паутиной. «Вот это только ты и умеешь, стихия: паутины, ржавчины, плесень… и разум с творчеством норовишь свести к тому же. Но нет, дудки!» Он смел паутину, включил подзарядку баллонов, прогрев и коррекцию. Александр Иванович не знал, что сделает, но чуял, как внутри вызревает самоутверждающее намерение – какое-то очень простое.

Пока надувались аэростаты, он стоял, опершись об ограду, смотрел вверх. Лицо и предметы вокруг периодами озарял слабый свет накалявшихся и гаснущих в ядре «мерцаний», точек и пятнышек электросварочной сыпи: накал – пауза тьмы, накал – пауза. День – ночь, день – ночь. Теперь, когда он знал воочию, множественно и подробно, что внутри этого непродолжительного тусклого накала вселенского дня оказывается все, что только есть в мире во всех качествах, количествах и масштабах… то есть просто все, – этот мелко пульсирующий процесс показался ему издевательским, нестерпимо оскорбительным. Александр Иванович сначала принял его сторону и расхохотался саркастически – своим протяжным «Ха-а! Ха-аа! Ха-а!..» – над всеми прочими, дешево одураченными: ведь только и есть божественного в этом деле, что огромность масштабов, плотность среды и непоборимо мощный напор потоков материи-времени. Сила есть, ума не надо. «А ведь многие в мудрость веруют, о расположении молят всемогущего! А он не способен даже слепить планету в форме чемодана». Но потом почувствовал задетым и себя.

– Но если ты только и можешь, что суммировать все умное и тонкое в ерунду, в развал, в ничто… то ты и само Ничто. Ничто с большой буквы. Громадное, модное, вечное Ничто! Дура толстая, распро… – на вот тебе! – и постучал ладонью у локтя выразительно согнутой правой рукой.

Не Александр Корнев – работник, творец, искатель, пьяненький жлоб – в растерзанной одежде сквернословил и куражился пред светящимся ликом вечности.

VIII

Блестя в прожекторных лучах, разворачивались электроды, поднимались аэростаты, кабина несла Корнева в раздающуюся во все стороны черноту – туда, где океан материи-действия плескал волнами-струями, а в них кружили водовороты галактик, вспенивались мерцающим веществом звезды и планеты. Несла в убийственную огромность масштабов, скоростей, сил, в простое бесстыдство изменчивости, в наготу первичности, несла в самую боль, любовь, в отчаяние и проклятие на веки веков.

«Возлюбленных все убивают, так повелось в веках… успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе… не образумлюсь, виноват! – шептали губы все, что приходило в голову, –

…Ваш сын прекрасно болен… и достойные отцы их… аренды, аренды хотят эти патриоты!.. Ничего, ничего, молчание!..»

Кабина вышла на предельную высоту к началу очередного вселенского шторма.

Александр Иванович переключил систему на автоматический поиск… чего-нибудь. Образ цели – размытая планетка землеподобного типа – хранился в памяти персептрон-автомата и сейчас возник на экране дисплея. Сами собой наращивались напряженности верхнего и нижнего полей, убирая пространство и замедляя время; боковое смещение влекло кабину за ближайшей галактикой. Стремительно брошенным сюда из тьмы диском приблизилась заломленная набекрень сияющая спираль с рыхлым ядром и по-мельничному машущими рукавами; заслонила собой все великолепие шторма – и заискрилась мириадами бело-голубых мерцающих черточек. Переход на импульсные снования – черточки потускнели, пожелтели, стянулись в точки. Приближение к одной звезде… к другой… к третьей… автомат бегло просматривал-отбраковывал планеты около них. Наконец восьмая попытка удалась.

И повисла над куполом кабины планета – чем-то похожа на Марс, чем-то на Луну, но поскольку в кратерно-округлых морях темнела влага, то, пожалуй что, и на Землю. Зашумели в динамиках светозвуки ее жизни-формирования, сопровождаемые метками «кадр-год»… потом «кадр-десятилетие» и «кадр-век». Автомат сам знал, как и что показывать: ближний план – перемена частоты на «кадр-год», отход на крупный – снова «кадр-век». Перевал за максимум выразительности – изменения ускорились, делали облик планеты расплывчатым – автомат участил полевые снования.

Корнев сидел в кресле, смотрел почти равнодушно. Изменения объектов важнее объектов – а когда понимаешь, что к чему, то не важно и это. Не шибко интересно, какие там возникли смышленые жители – комочки активной плесени, деятельного тлена и праха. Ясно одно: все они страстно жаждут счастья. Чтоб им, именно им… ну, пусть еще и близким – было хорошо. Если человек рожден для счастья, то и завросапиенс тем более. А кремнийорганические электросапиенсы пластинчатые и вовсе нас не глупее.

…И все стремятся, и чудится им во всех влечениях глубокий смысл, и кажется, если их удовлетворить, то он откроется. А когда утолят, то открывается лишь, что никакого такого смысла и не было, надо стремиться и действовать дальше.

…И еще: натура, предельно ограничив их, разумников, возможности действовать и познавать своими законами и плотной связью со средой, не поскупилась, предоставила широчайшие возможности вольно толковать ощущения и действия, домысливать, воображать – заблуждаться.

…И то, что в повседневной нормальной жизни невозможно держать в уме вселенский набор образов, вселенский масштаб событий и причин, показывает, насколько глубоким заблуждением является нормальная жизнь. Мир сумасшедших, объявляющих сумасшедшими всех, кто с ними не заодно.

…И больше всего жаль тех, для кого жажда счастья первична, априорна: баб, детишек, людей ущербных. И у них там тоже так? И возникают там чувственные вихрики семей, супругов или любовников?

…И наверное, там тоже есть таланты, даже гении. И живется им, особенно тем, кто кладет свой дар на алтарь служения обществу, хреново. Век укорочен. Потому что бог гонки, бог раскручивания мира на разнос в иррациональном безумии своем не делает различий: талантлив ли ты, прост ли умом и духом – отдай свой импульс в космический процесс. Вынь да положь, а что будет с тобой – не важно. Потому что никакого Бога нет, а стихии не знают оптимальности. Талантливость суммируется в космический идиотизм. Психики и интеллекты, вся психическая и интеллектуальная жизнь – хоть тех существ, хоть здешних – просто колебания напора в потоке времени. Гидродинамика с точки зрения клочка пены.

Не был сейчас Александр Иванович заодно ни с теми, кто внизу, ни с теми, что наверху мутят и рыхлят свою планету. А был он над теми и другими, над всем. И понял он наконец, почему его так часто последнее время влекло сюда: не ради общения с Меняющейся Вселенной и дальнейшего понимания ее, нет. Здесь он – как и другие, но, пожалуй, что поболе их! – был на высоте. На высоте своих знаний и возможностей. Здесь он мог куда больше, чем эта раздувающаяся турбулентными штормами стихия: мог поворотом ручек вычеркивать из MB громадные участки пространства, просматривать выборочно или подробно миллиарднолетние события. Разве то, что он обозревает галактику, не означает, что он больше ее? Точно так же он и вечнее планет, звезд, галактик, даже вселенских циклов миропроявления. Черт побери, когда-то он, Корнев, призывал других не забывать, что все это в Шаре поперечником в полкилометра… а сам, оказывается, забыл! За весь мир расписываться не будем, но у этой Вселенной, в НПВ, есть Бог. Есть!

А раз так, то надо утвердить себя разумным божественным насилием. Нарочитостью, как выражается папа Пец. Как?.. Что, если поднапрячь верхние поля… в «пространственных линзах» и под ними – чтобы крутой градиент НПВ вытянулся в MB этаким ножом… или шилом? – и вошел в объект? В какой? В планету?.. Разрезать или разорвать этот комочек… а? Поглядеть, что там внутри, хо! Это будет следующий шаг.

…Да нет, чепуха. То есть – вполне возможно, но зачем? Те жители и сами справятся со своей планеткой, вон как распухает, им немного осталось. А вот… разорвать их звезду-светило круто деформированным пространством! Как дома в Таращанске, а? Как он… он сам! – рвал почву для котлована башни здесь. Ведь эти звезды рвутся на искры, когда входят в барьер, он видел. Вот тогда он докажет – и себе, и Вселенной!

Он отключил автомат, заработал рукоятками на пульте. Планета ушла в сторону, на ее месте над куполом возникла звезда – диск ее был почти как у Солнца, жар почти такой же.

«Давай, жарь! Поглядим сейчас, кто кого будет жарить. Возлюбленных все убивают… но я буду любить тебя обыкновенно. Без причитаний в стихах и прозе. Что ты можешь, Вселенная, почва, толстая баба, если не оплодотворять тебя мыслью! Сама ты никогда не забеременеешь новым, не родишь. Если не по Уайльду, а по жизни, то возлюбленных – оплодотворяют!»

Все реостаты были введены до упора, но звезда не приблизилась. Жар ее грел голову и руки Корнева.

«Ах да, там ограничители! Реле безопасности. Электронные презервативы… Как бы чего не вышло. А надо, чтобы именно вышло! Если желаешь оплодотворить, не заботиться о дозволенных пределах…»

Он отщелкнул затворы на задней панели пульта ГиМ, заглянул внутрь схемы. «Ага, это долой! И это!» – Пальцы умело выдергивали из гнезд коробочки электронных реле, прямоугольнички лишних микросхем. Сунул ноготь в прорезь в стержне дополнительного потенциометра, повернул, глядя вверх. Теперь звезда приблизилась. Над куполом поместился только край ее с опадающим протуберанцем – но край этот жег лицо, глаза, шею, нагревал все предметы в кабине.

«Давай-давай, грей, что ты еще умеешь!.. Так, теперь внедрим в тебя пространственные линзы… которые никакие не линзы, а выросты напряженного пространства-времени. Оно, знаешь, куда плотнее и первичнее тебя, теплая малютка-пышка. И крупнее. А я еще первичней и крупнее…» Пальцы между тем сами находили нужное в знакомых узлах схемы, вынимали, выламывали, скручивали оборванные концы, переставляли штекеры. Сделав, он вернулся к пульту, взялся за рукояти пульта «пространственных линз».

Поднял лицо с прищуренными от зноя глазами:

– Ну?.. – и начал скачками добавлять избыточное поле. – Наддай… еще, еще! Раздвигай-ка ножки, Вселенная!..

Нарастал жар, свет, звон. Все смешалось, все было едино: темь ли это вселенских просторов рядом с ядерным пламенем – осенняя ли ночь на морском берегу, штурмуемом волнами? Грохот ли миров в динамиках – шум ли прибоя и свист ветра?.. Мечется и рыдает, схватившись за голову, буря во вселенской ночи, в горячей огненной тьме. Земля дрожит от ударов сердца, белые от ярости волны поднимаются в атаку – и откатываются, скрежеща галькой: «Вода еси – и в воду отыдеши!»

Смешение – разделение. Разделение – смешение… Накаляются звездным сиянием метапульсации, нарастают галактиками-всплесками, звездами-всплесками, планетами-всплесками – мчат во времени – и сникают сверкающей пеной, тщетой усилий: «Среда еси – и в среду отыдеши!»

– Не среда!.. НЕЕЕЕ СРЕЕЕЕДААААА!!!

День текущий: 14,7021000 сентября,

или 15 сентября, в 16 час 51 мин 1,43 сек

На уровне К2: 15 + 1 сентября, 9 час 42 мин

На уровне К150: 15 + 105 сентября, 7 час 33 мин

…И в тысячах боеголовок таится до поры звездная энергия, в сотнях ядерных реакторов выделяется она – та самая, что и в светилах галактики.

Это был момент, когда все работавшие в зоне и на внешних площадках башни увидели, как в черном сгустке ядра накаляется ослепительная голубая точка, как она превращается в пляшущее пятнышко, чей сине-белый беспощадный свет заливает окрестность, затмевает прожекторы, лампы верхних этажей и склоняющееся к закату солнце. Поднялась паника, люди хлынули вниз и прочь из зоны, прыгали через заборы, убегали в поле, прятались в ямы, за отвалы земли и мусора или, не успев, кидались ничком – ногами в сторону вспышки. Завыла сирена общей тревоги.

Но вспышка тотчас и погасла. Ласковое тепло ядерного пожара звезды, приближенное «пространственными линзами», нагрело и вздуло до предела аэростаты системы ГиМ. Они потянули кабину, в которой находился Корнев, вверх, еще ближе к этой ласке и нежности Вселенной, лопнули все разом – и система, ее электроды, кабели, канаты, кабина, – все рухнуло с двухкилометровой высоты.

Глава 28

«Умер наш дядя…»

Профессионалы – не обязательно люди, которые умеют что-то делать лучше других. Чаще они все остальное просто вовсе не умеет делать, а здесь хоть что-то.

К. Прутков-инженер. Мысль 57

I

Хоронили Корнева. Все работники Шара, все, кто знал его по Институту электростатики, просто так, – сошлись проводить в последний путь Александра Ивановича, Главного, Сашу Корнева, Корня, Кореша, Корешка (и так называли его между собой), геройского и свойского парня, замечательного знаменитого человека. Именно его многие считали душой и фактическим воротилой всех дел в Шаре, а Пец – так, для красы, потому что у Саши тех званий не было.

Все работы были остановлены на часы, когда многотысячная процессия темной лентой змеилась по грунтовой дороге в сторону реки, все дальше от бетонного кольца зоны, от громады Шара, приплюснувшего ступенчатый холм-башню. Корнева решили похоронить не на городском кладбище, а на высоком берегу Катагани, откуда будет виден покоренный им Шар, город, далекие синие горы за степью, и поставить здесь обелиск.

Был теплый, по-осеннему ясный сентябрьский день, похожий на тот, в который год назад опустилась в этой местности и принялась чудить непонятная напасть, Шайтан-Шар. От реки веял легкий ветерок. Ноги шагавших поднимали желтую глинистую пыль. Лица всех были красны от духоты.

Хоронили Корнева. Никто ничего толком не знал. Утром у проходных появился траурный плакат, который извещал в надлежащей форме о трагической гибели главного инженера НИИ НПВ «при проведении эксперимента». Многие вчера видели, как метнулась, разворачиваясь и уменьшаясь с высотой, к ядру Шара аэростатная система, как засияла там синяя вспышка – и съежившиеся баллоны с кабиной сначала пулей, потом все замедляясь, упали на крышу; для смотревших снизу все произошло за считаные секунды. Говорили всякое: взорвался, сгорел, разбился… В кузове медленно двигавшегося впереди грузовика среди венков стоял намертво запаянный гроб, убранный красным. На нем установили снятый с Доски почета портрет Александра Ивановича. Некоторые высказывали сомнения, есть ли вообще в гробу останки.

Немалые толки вызвало и то, что среди провожающих не видели ни ближайших сподвижников Корнева: Васюка, Любарского, Бурова, ни самого Пеца. Шли за оркестром, неся на лицах подобающее случаю выражение, Мендельзон, Приятель, Бугаев, Документгура, Петренко, референт Валя; спотыкалась, ничего не видя зареванными глазами, Нюсенька (ему было худо вчера, Александру Ивановичу, как она не поняла – девчонка, дура! Ему было плохо, трудно, больно, поэтому так и сказал… а она… а она!..); шла рядом с ней постаревшая Люся Малюта. А этих, самых главных и близких, не было. Не случилось ли и с ними что?

Хоронили Корнева. Выводили печальные мелодии блестевшие под солнцем трубы оркестра. Поддерживаемая с двух сторон, шла за машиной безутешная вдова в эффектном трауре, с вуалью над заплаканными глазами. Немного позади важно и тяжело шагала беременная женщина, первая жена Александра Ивановича; ее поддерживал муж. Две девочки – одна постарше, другая меньше – шли сначала возле своих мам, обе напуганные, с одинаковым вопросом в глазах, не знающие, как себя вести; потом сблизились, взялись за руки.

Несли на подушечках ордена: Красного Знамени и Ленина. Второй Корневу еще не дали – представили месяц назад; не ясно было еще, дадут ли (впрочем, теперь посмертно – дадут). Но Страшнов – он тоже шагал в процессии усталой походкой мало двигающегося человека – отцепил свой, полученный за успехи катаганской промышленности: он был герой, Александр Корнев, и хоронить его подобало как героя.

Разные шли люди в толпе, разные были настроения. У большинства – искреннее огорчение гибелью человека, который мог бы еще жить да жить. У многих к этому примешивалась озабоченность и тревога: не усмирили, выходит, Шар, снова он потребовал жертву, неладно это. Но шагали и такие, у которых факт, что Корнев, с быстротой ракеты взлетевший вверх в своей карьере, так же быстро пал и гробанулся, вызывал затаенное похихикивающее удовлетворение, – те именно мелкие души, каким никогда не пережить штормовой накал чувств, не взлететь и не пасть мыслями и духом, но которые зато – ага, ага! – живы и здоровы.

Хоронили Корнева. Людмила Сергеевна внешне выглядела спокойной, подтянутой и сухой, как всегда, а сама пребывала в состоянии бессмысленного нежного отчаяния; то думала, что более в ее жизни ничего не будет, да и не надо, то мысленно называла Александра Ивановича, Сашу, Сашеньку всеми теми ласковыми словами, которые хотела сказать ему тогда, но так и не решилась – стеснялась.

Да, многими умами и душами, мыслями и чувствами владел, многих взбаламутил человек, чьи останки – если они были – везли сейчас в запаянном гробу к берегу Катагани!

II

Валерьян Вениаминович, хоть и был назначен председателем комиссии по похоронам, от комиссии этой начисто отстранился. И на похороны не хотел идти, не приехал на гражданскую панихиду у проходной. Ни слушать ему эти речи, ни говорить… И только когда процессия одолела половину пути, догнал на машине, вышел, плелся позади – не по дороге, в стороне, в тени дубков и акаций лесополосы, – сам не зная зачем. Вроде как не участник, а сторонний наблюдатель.

«А как выглядела бы такая процессия при наблюдении ее на планете MB? При ускорении хотя бы К5, смазанности и охвате одним взглядом степи, реки и города-свища?.. Быстро вьющаяся темная змейка мчит к реке, поднимая за собой пыль. Впрочем, из-за сдвига спектра не темная – самосветящаяся даже. Можно принять за транспорт или за живое существо. И вся ее медленная заупокойная торжественность – псу под хвост».

Не сама пришла в голову эта мысль, притянул силком, натужно развивал. Валерьяну Вениаминовичу очень хотелось быть сейчас сторонним наблюдателем, ему позарез надо было чувствовать себя таким наблюдателем!

…Он-то думал, что судьба уже истощилась в наносимых ему ударах. А она приберегла самый сильный напоследок, на край жизни его. Эх, да дело не в том, что для него, В. В. Пеца, это сильный удар, не его этот удар свалил. Хотя должен бы и его… или еще свалит? Да и не в кончине Корнева самый удар-то… или в этом?.. Путаница, смятение царили в голове.

Валерьян Вениаминович тоже не знал, что и как случилось с Корневым и системой ГиМ вчера через три часа после их разговора. Одно он знал определенно: это было самоубийство. Та самая активная смерть. Сведение – пусть в виде катастрофы, аварии после роковой оплошности – счетов с жизнью отчаявшегося, разуверившегося в жизни человека. И первой реакцией Пеца на узнанное (ему сообщили тотчас на квартиру, он приехал в НИИ) было чувство досады на слишком уж скорого на слова и действия Александра Ивановича. Потом пришла горечь и чувство вины, что не смог ни убедить его, ни успокоить, ни хотя бы понять его состояние: отправил бы вниз без всяких разговоров.

Теперь, задним числом, Валерьян Вениаминович догадывался, что в той лавине беспорядочных идей и горьких фраз, в самом вызове и сарказме, с которыми Корнев преподносил свои выводы, таилась надежда, что он, Пец, разрушит их, – и он обретет покой. «Великие открытия, великие изобретения! А что есть их величие, как не размер дистанции между истиной и нашими представлениями!» – сколько звонкой мальчишеской обиды было в этом восклицании Александра Ивановича. Да и в других… смех этот врастяжечку и упрек: «А я-то верил в вас больше, чем в себя!» Пец зажмурился и некоторое время шагал, ничего не видя.

И он не смог, не сумел! Сам растерялся. Блокировался академическими сентенциями, сводил все к логической игре суждений. Поэтому и вышло, что они – всегда с полуслова, даже с обмена взглядами понимавшие друг друга – говорили будто на разных языках. Поэтому и выручил себя начальственным гневом в ответ на оскорбительный, с дрыганьем ног хохот, дисциплинарным распоряжением и уходом… бегством, собственно. Ведь действительно же глуповато он ляпнул – хоть и казался ему тогда этот довод убедительным – насчет культуры и знания, не по уровню корневских суждений, тому было над чем горько смеяться. Все имеет иной смысл, в том и штука-то, все! И сама жизнь, и разум – целиком и полностью.

«Постой… это я так себя сужу, потому что он умер. Погиб. А если бы нет – все представилось бы в ином свете? Что – все? В каком свете?.. Вот в этом и надо разобраться. Здесь не смерть сама по себе, а довод в виде смерти. Довод крайней силы, и если Корнев прав, то ошибочно все остальное».

«Что весит мое огромное, но не прошедшее через сердце знание? Нуль!» – снова звучал в уме голос Корнева.

А прошло – и убило.

«У свинца свойство – тяжесть, у щелочей – едкость, а у нас – активность мысли. Слепая активность мысли…»

Активность, турбулентный избыток материи-действия в напористых потоках времени – он создает вихри, волны, взбивает пену вещества в кипенье струй. Валерьян Вениаминович вспомнил цитату из Бхагаватгиты, которую он сказал Любарскому и Корневу в том памятном подъеме в MB: «Вначале существа не проявляются, они появляются в середине. И растворяются они на исходе…» Тогда он оборвал на этом, ибо дальше следовал не слишком уместное риторическое восклицание: «Какая в этом печаль!» А почему, собственно, неуместный: в этом вопросе, в сущности, выражено соотношение между ничтожностью заметной нам турбулентной болтанки бытия и мощью несущего ее потока времени (по терминологии индусов – непроявленного). Хорошо вжился древний автор «Гиты» в образ вселенского бога Шри-Бхагавана, просто замечательно: какая в этом печаль – что вы есть, людишки, что вас нет! Слышите, миллиарды верующих на все лады, исполняющих заповеди и обряды, приносящих жертвы – с целью снискать Божью милость, урвать клок благодати: какая в этом печаль!.. В Божественной Гите есть и другие высказывания в том же духе: «Тщетны надежды, тщетны дела неразумных, их знания тщетны!»

Но все-таки: надежды? дела? знания? Или под видом одного – другое? Разве мало весит то чувство сопротивления, которое только крепло в нем от высказываний Корнева: не поддаваться! Пусть нет доводов и слов, но не поддаваться!.. Чувство это он теперь может выразить и словами: ты меня не обвела, природа. Я понял, я знаю – и это главнее того, что я понял и знаю. Неужели и это чувство иллюзорно?

Но если так, то и тот ужас, что он ощутил, когда обнаружилось, что пленка показывает симметричное цивилизации… миг крушения реальности, который он не хотел бы снова пережить, – тоже иллюзия, эмоциональный пшик?

III

Валерьян Вениаминович шагал, углубившись в мысленный спор с Корневым – потому что не мог быть окончен этот спор его смертью! – приводил новые доводы.

«Под видом одного другое… чтобы „открыть“ это, необязательно исследовать Меняющуюся Вселенную, – такого добра хватает в обычной жизни. Похоть под видом любви, карьеризм под видом служения обществу, тирания под видом демократии… мало ли! Вполне возможен и фальшивый прогресс, выражаемый в числах и графиках, при реальном осволочении, одичании людей, и „целесообразная“ цивилизационная суета, в реальности исполняющая непонятный нам космический закон. Но… есть же за этим что-то? За этим, над, вне – но есть, не может не быть, коль скоро мы осознаем. Бактерии не осознают, пчелы и муравьи, сотворяя свое, не сознают, а люди – осознают. Хоть и далеко не каждый. Но все-таки продвигаемся во Вселенную. Иначе – и в этой догадке ты прав – никто не знал бы, куда летит Земля в Солнечной системе, что в ней вокруг чего вращается. В том и отличие городов от роев и муравейников, что попадаются в них существа, которые знают… Школа жизни, закалка – в сущности, они у тебя были слабые. Не клевал тебя, Саша, жареный петух, не стреляло незаряженное ружье, не мытарила война, не обвиняли черт знает в чем, не предавали…»

«Ну-у, папа Пец, ну-у-у… – будто услышал он голос Корнева, носовой и иронический, – это уж совсем по-стариковски: мы пахали, мы мешками кровь проливали!»

«По-стариковски – не значит неверно, Саша. Пройти смерть, плен и предательства, но не разувериться в людях – это немало. Ты – правда, от сверхсильной передряги – разуверился и ослаб».

«Сопли это все, Вэ Вэ. Я – понял».

«А то, что ты мучился, постигая, – тоже сопли, самообман?»

«Конечно, Вэ Вэ. Протоплазма не может не мучиться, не страдать, как не может и не наслаждаться, не смаковать „блага“. Так она устроена… Но, кстати, о вашем, стариков, опыте и вашей закалке: это ведь первые, еще, можно сказать, дотехногенные, проявления космического процесса смешения…»

«Что именно?»

«Мировые войны с участием десятков, если не сотен миллионов „разумных“ существ. Особенно вторая. И то, что предшествовало и сопутствовало ей – лагеря уничтожения с обеих сторон. Одни в них истребляли „врагов рейха“, решали „еврейский вопрос“, другие вразумляли таким же способом „врагов народа“, „изменников родины“ – слова разные, сущность одинаковая. И политики-лидеры, посылая людей на смерть, произносили разные слова, будучи уверены, что они руководят и действуют, а не с ними все делается. А на самом деле реализовался затравочный процесс нагнетания взаимного страха: людей перед людьми, людей перед государством, государств перед государствами… Чувство деятельного страха. А после возникновения ядерного оружия можно говорить и о деятельном ужасе: перед ядерной войной, которой не будет».

«Не будет?»

«Ну конечно, Вэ Вэ! Раз у рода человеческого такое солидное назначение, главенство в процессе смешения и развала планеты, кто же допустит его самоистребление в ядерной схватке? Попробуй потом выведи снова такую прелесть, чтобы в самый раз ума и ограниченности, трусости и отваги, похоти и заботы о потомстве, жажды приобретать, соперничества, страха потерять… Вселенная – фирма серьезная, веников не вяжет. Воспитание деятельного ужаса – именно для активации „газа тел“, то есть первично средств наступления и доставки, повышения электромагнитного излучения от средств связи и наблюдения, ускорения распада и деления атомных ядер в реакторах и так далее. Без боязни ядерной гибели „прогресс“ нынче совсем был бы не тот. Так что не слишком прав автор Гиты, не целиком „тщетны дела неразумных, их знания тщетны“. За ними тоже кое-что есть».

Пец опомнился. Не было спора с Корневым, не с кем было теперь спорить. Это он сам, споря с собой, додумал и развил мысль, которая могла бы принадлежать Александру Ивановичу.

IV

А процессия приближалась к широкому извиву реки, в который выдавался мысом обрыв, к месту, где отвал глины у свежевырытой могилы и возле дощатый помост, обитый красным с черным. Валерьян Вениаминович брел в сторонке, смотрел на все с сомнением и растерянностью. «Человек живет для знания» – этот тезис он исповедовал всю жизнь. Но… если даже Корнев, интеллектуально мощный, деятельный человек, не выдержал напора знаний, хлынувшего из Шара, из MB – и ведь объективных научных знаний! – каково же придется другим, послабее, когда и до них дойдет?

«Вот они идут – встревоженные, озадаченные фактом смерти: был человек – и нет. Действиями и чувствами участвуют в ритуале, который, если взглянуть строго, лжив и фальшив от начала до конца. Санитарная, собственно, операция. „Зарыть, чтобы не воняло“, – как написал о своем теле Лев Толстой в первом варианте завещания. „Отдадим последний долг“, „от нас безвременно ушел…“, „придите, и отдадим последнее целование“, прощание с А. И. Корневым, – а что общего с настоящим Корневым у той запаянной в ящик червивой падали?!»

(В отличие от других, Валерьян Вениаминович знал, что находится в гробу, видел. Пока улеглась паника после вспышки, пока бойцы охраны вернулись к зоне, пока связывались с верхними уровнями, пытаясь узнать, что случилось, – а там никого не было по позднему времени; пока с многими предосторожностями и задержками поднялись на крышу, минул земной час. Шесть суток по времени крыши – где к тому же от накалившихся обломков и электропожаров аппаратуры было весьма тепло. Труп Корнева, исковерканный падением, с раздробленным черепом и костями, разорванными внутренностями – успел основательно разложиться. «Лопатами сгребали», – с некоторой виноватостью доложил Пецу комендант Петренко, указывая на содержимое гроба.)

«Идут – и всяк гонит от себя мысль, что и с ним может случиться такое. „Умирают другие, не я“, – тешит каждый себя иллюзией. „Тайна смерти – обратная сторона тайны жизни“. Не понимаем ни то ни другое (или боимся признать, что нет здесь ни тайны, ни смысла?), так хоть подменим „таинством погребения“, хороводом вокруг праха. И я к этой фальши руку приложил: „погиб при исполнении эксперимента“. Как же, все должно быть благопристойно…»

А процессия – юркая пыльная змейка при взгляде через НПВ – теперь сворачивалась в кольцо в нужном месте, втягивая волочащийся по дороге хвост. Снимали с машины гроб, возносили на помост. Оркестр после паузы заиграл марш из си-минорной сонаты Шопена – марш, который второе столетие играют на всех похоронах. Сдержанно-угрюмое начало его далеко разнеслось над притихшей степью.

Валерьян Вениаминович (он стоял в тени дубков, смотрел издали, сняв очки), который не хотел и не мог позволить себе раскиснуть, добыл из памяти песенку; ее распевали на этот мотив в детстве, ни во что и ни в смерть не верящими мальчишками:

Умер наш дядя –

как жаль, что нет его!

Он нам в наследство

не оставил ничего…

«Именно: он нам в наследство не оставил ничего. Даже хуже, чем ничего, – отрицание всего. Слышите, вы: нет ничего, ничто не сотворено, все только кажется нам. Вы скорбите – но нет скорби! Нет ни радости, ни отваги, ни страха, ни отчаяния, ни желаний, ни жизни, ни смерти – все это только ложное отношение живой плоти к себе самой, чувственные фантомы, с помощью которых натура делает с нами что захочет. Для усиления скорби оркестр наигрывает похоронный марш – но ускорение времени легко превратит его в твист!»

А тетя хохотала,

когда она узнала,

что дядя нам в наследство

не оставил ничего, –

драматически наяривали под Шопена трубы на холме.

«Хохочи, тетя! Он и сам посмеялся бы над этой церемонией, Александр Иваныч-то, над показушным самообманом. После покорения Меняющейся Вселенной, после наблюдения жизней многих миров, понимания их глубинных законов – удостоиться высокой чести погребения по первому разряду с музыкой и речами! Хохочи, тетя! Там, наверху, в эти минуты возникают и уничтожаются галактики, звезды, планеты с мириадами внешне разных, но одинаковых в своем заблуждении разумных существ, которым кажется, что микроскопические, микробные драмы их жизни, их горе и радости, их дела, победы и поражения – единственно важны, а прочий мир лишь фон…»

«А тетя ха-хххаа-та-ала… А тетя хах-хата-аала!..» – издевательски отдавалось в мозгу. Струилась по степи и над рекой скорбь – и не было скорби: нечто простое, от стихий. Соединяло толпу уважительное любопытство к тайне смерти – и не было ни уважения, ни любопытства, ни тайны. Высокими голосами пели трубы, глухо и грустно рычали басы, подвывали валторны, пробуждая печаль жизни, – и не было ни печали, ни жизни: пустое шевеление субстанции.

…И только когда музыка шопеновского марша, оторвавшись от пошлого напевчика, взметнулась в синее жаркое небо воплем неизбывной тоски и страдания – у Валерьяна Вениаминовича сдавило горло, сам по себе затрясся подбородок. Он, ничего не видя, отвернулся, шагнул, уткнулся лбом во что-то с шершавой корой; плечи его и спина заходили ходуном от долго сдерживаемых рыданий.

Была скорбь, была. Была боль: жизнь расставалась с жизнью. И было горе – чернее черного. Плакал старик, нашедший сына – и потерявший его.

«Гордый мальчик! Он не мог смириться, не мог простить себе, что так запутался, что не был хозяином жизни, а только казался. Он думал, что ум и труд делают его всесильным, – и не пожелал смириться с унижением… мой гордый страстный мальчик!..»

V

Кто-то тронул его за плечо. Валерьян Вениаминович вытер ладонью лицо, обернулся: Ястребов.

– Валерьян Вениами… – сказал тот. – А я гляжу с дороги: вы или не вы?

На проселке стояла малиновая «Волга». За рулем ее сидел парень, похожий на Германа Ивановича, рыжий, с маленькими глазами, скуластый. Сам же механик опирался на палку, был сед, брюзгл и толст.

– Смотрите, какая история получилась с Александром-то Иванычем, а? – продолжал он. – Выходит, это он вчера под вечер так красиво там вспыхнул, ай-ай… Мог оказаться и не один. Не пережил нас, стариков, надо же!.. А я вот, – он показал палку, – правая нога совсем забарахлила, отниматься вроде надумала, зараза. Сын в машине катает, все равно как вас шофер, а?.. Догоняли энтих, – он указал в сторону толпы, – глянул сюда: вроде вы…

Он говорил и говорил, понимая состояние Пеца и давая ему время прийти в себя.

– Батя, так мы едем? – баском спросил из машины сын.

– Ты катись, куда хошь, а мы с Валерьяном Вениаминовичем здесь в тенечке перебудем – верно, Валерьян Вениами? Чего мы туда потащимся, Александра Иваныча все равно не поднимем. Речи говорить? Так говори – помрешь, и не говори – помрешь, верно, Валерьян Вениами? – Сын тем временем завел машину, стал разворачивать. – Ты погоди, погребец нам оставь!

Тот вышел, открыл багажник, принес деревянный не то сундучок, не то чемоданчик на блестящих винтах, произнес ворчливо:

– Все бы тебе погребец – а потом хвораешь.

– Иди, иди! Невежа, не поздоровался даже. Не ты меня поишь, не ты лечишь, не в своей машине возишь. Давай отсюдова! – И механик замахнулся на отпрыска палкой – не всерьез, а так, побахвалиться, что отец и хозяин.

Сын укатил в сторону города.

– Мы сейчас с вами здесь преотлично устроимся, Валерьян Вениами, помянем Сашу, – приговаривал Ястребов, раскладывая «погребец». Из того получились два легких прочных стульчика, столик, на который выставились пластмассовые стаканчики, начатая бутылка коньяку, хлеб, помидоры, сыр, сухая колбаса… Даже удивительно стало: как много вмещалось в столь малом объеме!

«Сам, наверное, сделал?» – подумал, но не спросил Пец: он не был уверен в своем голосе.

– Видите, какое устройство сочинил. Руки скучают… – Механик разлил коньяк, придвинул Пецу стопку и закуску. – Барином живу, фу-ты ну-ты!.. Ну, вечная ему память от всех, а я так Александра Иваныча и в малом не забуду!

Выпили. Пец смотрел: щетина на щеках механика проступала не рыжая, а совсем седая; толстое лицо в склеротических жилках и складках дрябло обвисало. Тот перехватил взгляд:

– Смотрите, какой я стал? Так ведь и вы, Валерьян Вениами, не обижайтесь, не краше. Я лично не в претензии. Правда, со знакомыми как-то неохота встречаться: удивляются, охают, расспрашивают, даже жалеют – будто я инвалид какой! Разве им объяснишь, что жалеть-то меня стоило бы без этого десятка лет, прожитого за год. Пустая без этого получилась бы у меня жизнь. Я и сам это только теперь понял, Валерьян Вениами, честно. Раньше я как считал? Хорошая жизнь – это достаток, дом, здоровье свое и семейных, садик, одеться получше, вещи всякие… Ну не без того, чтобы и погулять в компании, и бабу на стороне поиметь – не шлюху, конечно, но лучше, если без хлопот, без осложнений, не слишком всерьез. А работа – только средство, чтобы укрепиться в этой хорошей жизни. Даже не она сама по себе – заработок… – Под разговор Герман Иванович снова наполнил стопку. – Так и наверху вкалывал, учитывал, какой наряд выгодней, где премия светит. И вот только лишившись, – он грустно взглянул в сторону Шара, – понял, дурень старый, что самый-то красивый, интересный кусок жизни прошел у меня там, наверху. Ведь какие мы дела творили с вами и Александром Ивановичем, угораздило его, земля ему пухом, берите, Валерьян Вениаминович!

«Слышишь, Саша, слышишь? – подумал Пец, опрокидывая в рот вторую стопку. – Это ведь какой-то ответ».

А Ястребов смотрел на него просительно, в хрипловатом голосе чувствовалась слеза:

– Вы возьмите меня снова наверх, Валерьян Вениами, а? Я еще сгожусь, сумею. Там у вас сейчас большая работа будет.

Глава 29

«И ты – одно с тем!»

«Родился – нажми кнопку».

Надпись в роддоме

самообслуживания

I

И надо было жить и работать дальше. Не ради счастья-успеха-признания, а – к тому приставлен.

На проходной комендант Петренко вручил ему акт осмотра сетей (с очень красноречивыми снимками), получил от директора визы на всех заявках и приказ развертывать работу, не теряя ни минуты. Упрочение экранных сетей требовалось неотложно: надвигалась осень, пора ненастья.

Да и все другие дела были неотложны. Вчерашняя авария и сегодняшние похороны многое нарушили в башне; начальники отделов, лабораторий, служб сопровождали директора, пока он поднимался к себе, а затем приходили, звонили, связывались по телеинвертору – каждый со своими вопросами. Все сетовали на постигшую утрату, многие попутно с большей или меньшей осторожностью выясняли кандидатуру нового главного инженера, а поняв, что ее нет, склоняли к определенному лицу, подчеркивали его нужные качества. Были названы Мендельзон и Любарский, Люся Малюта, Васюк-Басистов, Буров, Бугаев и даже референт (впрочем, ныне зам по оргвопросам) Валя Синица. Валерьян Вениаминович выслушивал, вникал, отмалчивался, разрешал, запрещал, откладывал… а в горле еще давил нерассосавшийся комок, в голове пошумливало от выпитого с Ястребовым.

Мысли соскакивали с проторенной колеи. Вспоминался разговор с Корневым и особенно, как он вставил ему фитиль, показав «космонавтику навыворот» – аккрецию, падение метеоров.

…Век назад автомобили были не меньшим чудом, чем сейчас космические ракеты. И легко можно представить сотни миллионов ракет: грузовых, пассажирских, такси, личных и даже номенклатурных (в черном лаке и со спецсигналами), наполнивших околоземное пространство. Главное – всем будет позарез надо: потому что у соседа аж две, потому что детям космос полезен для здоровья, чтобы провести отпуск на Марсе… да о чем говорить! Разве мыслима нормальная жизнь без своей ракеты – или хотя бы папиной? Таким и девушки не станут отдаваться.

…Давно ли люди – такие же, как нынешние, – жили без кино, телевидения, дисков, видеолент, компьютерных забав – и не чухались. А отними у них это сейчас, прерви поток искусственной занимательности, отвлекающей чувства, – ведь страшный суд начнется, массовая психопатия, пьянство, преступность! Человеческие чувства как фактор ноосферы. Психика, которая главнее физики. Или – психика как часть вселенской физики?..

II

И сидел напротив нестроевого возраста полковник-инженер Волков, главвоенпред Божьей милостию, доказывал немногословно, но весомо, что происшедшее вчера со всей очевидностью обнажило чрезвычайно серьезный характер развития исследований наверху, а посему надо, во-первых, зарежимить их, по крайней мере, под гриф «Совсекретно», а во-вторых, подключить специалистов представляемого им ведомства. Ведь не говоря о вышеупомянутом – сам способ полевого управления неоднородностью пространства, поскольку увеличение ее ведет к разрушению любых материалов, представляет собой оружие. Было бы легкомыслием закрывать на это глаза.

– Мы прикинули: страшное оружие может получиться, Валерьян Вениаминович. Пространственные бомбы. Выделенные из Шара объемы с микроквантами, электрическими полями, чего проще. То, что случилось с Таращанском, возможно для любого города Земли.

Пец хмуро рассматривал кряжистого полковника, ершик седых волос на красивой голове, следил за четкой командирской жестикуляцией. «Вот только этого еще не хватало».

– Минутку, – поднял он ладонь. – Вы сказали: выделить объемы с микроквантами. И вы знаете – как?

– Н-ну… – Военпред поднял и опустил широкие брови. – Это вопрос технический.

– Иными словами, ваше «чего проще» и преувеличенные опасения – с потолка, – жестко заключил директор. – Технические трудности, знаете, похоронили не одну тысячу эффектных идей. В том числе и о сверхоружии. Впрочем, хорошо, что сказали, изучим и эту возможность. Благодарю за предложение сотрудничества. Когда потребуется, пригласим ваших коллег для обсуждения. Все.

Волков побагровел по самую шею в тугом темно-зеленом воротнике. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Он больше привык сам так разговаривать с другими.

– Извините, товарищ Пец, – сказал он, – но я и до ваших слов понимал, что суюсь не в свое дело. Понимаю и то, что этот способ может стать оружием не завтра и не послезавтра. Но он может им стать! И очень скверным, массового уничтожения. Все мы за мир, я не меньше вашего – но ситуация требует принятия ответственных мер. Изучение изучением, но в качестве первой меры настаиваю на засекречивании. – Полковник поднял на Пеца светлые глаза в морщинистых веках; взгляд их был тверд. – Если не поддерживаете, направлю докладную сам.

«Ох черт, как со мной разговаривают!» Пец четверть минуты боролся с желанием выставить военпреда за дверь. Но миролюбие превозмогло.

– Как вам известно, способ полевого управления НПВ разработан покойным Корневым и мною. Право решать, засекречивать свою работу или нет и в каком направлении ее развивать, принадлежит в первую очередь авторам, а не…

Но разгорячившийся полковник перебил его:

– Извините, но в делах такого масштаба вопросы научной этики отступают на второй план. Когда речь о жизнях миллионов – не до миндальничанья!

– Вопросы этики никогда не отступают на второй план! – гаркнул Пец, хлопнул по столу ладонью; он тоже раскраснелся. – Не должны отступать! Их оттесняют, это совсем другое. Поэтому и живем в страхе и неуверенности, что различные… гм! политические жлобы и недоумки исключают этику из отношений между людьми и народами, заменяют ее силой, деньгами, властью, подлостью. Не выберемся так из дерьма. Миндальничанье!.. Словом, так: вы мне доложили – я вас выслушал. Вы знаете далеко не все, гораздо меньше, чем нужно, чтобы добиваться важных решений. Будем изучать вопрос. А ежели вздумаете действовать наобум и в обход, то – поскольку у нас с вами простой взгляд на этику – обещаю, что ваша карьера на этом закончится. Располагаю соответствующими возможностями. Все, идите. – Военпред продолжал сидеть, шевельнул губами с намерением возразить, но директор повторил с нажимом: – Идите!

Тот поднялся и, повернувшись не по-военному, вышел.

«Оружие. Засекречивание. Страх, доводящий народы и государства до нервных судорог. Подозрительность… Нет, именно в делах такого масштаба нельзя допустить, чтобы животные чувства возобладали – на уровне народов! – над человеческими… – В отличие от военпреда, Пец представлял – как. В принципе. – А может, и не в принципе? – Он вспомнил увиденные вчера образцы супругов Панкратовых в экспериментальной мастерской: листы стекла и пластмасс, бетонные плиты с дырами – крупными и малыми, ровными и рваными. – Похоже, это оно и есть?..»

III

Четыре листка бумаги с числами, символами и разлинованными в мелкую клетку графиками выскользнули из плоского зева пневмопочты по левую руку от кресла, веером легли на полированную поверхность стола. Пец взял крайний, прочел: «Экстраполяционный прогноз блужданий метапульсаций на 16–20 сентября». Это было решение задачи, которую он дал позавчера Иерихонскому; выполнено с задержкой на несколько часов – по понятной, впрочем, причине.

«Ну-ка?..» Валерьян Вениаминович, минуя расчеты, взял листы с графиками. Проекция блужданий на плоскость «север – вертикаль – юг»… проекция на плоскость «запад – вертикаль – восток»… на горизонтальную – при крайних точках указаны даты и время. Так-так… ага, вот самое крайнее смещение, самое-самое, отмеченное на всех проекциях. Когда его ждать?

Пец всмотрелся в цифры против голубого кружка на ломаной кривой – и сбилось с ритма сердце, кровь снова прилила к голове: «16.IX в 17.10–17.15 Земли». Сегодня.

Подавив паническое желание поглядеть на часы, он с минуту изучал графики и расчеты, надеясь, что ошибся, увидел не то. Нет, все было то. С расчетной погрешностью +/–4 минуты.

Валерьян Вениаминович взглянул на табло над дверью каби-

нета:

348-й день Шара

N = N0 + 599891443

День текущий: 15,5797 сентября, или 16 сентября, 13 час 54 мин 46 сек

На уровне К2: 16 + 1 сентября, 3 час 49 мин

На уровне К24: 16 + 13 сентября, 21 час 54 мин

Мысли залихорадило, рефлексы администратора толкали к немедленному принятию мер, рука сама потянулась к пульту телеинвертора.

«Спокойно, спокойно, – смирил себя директор. – Что будет-то? Может, ничего? Или, напротив, все?.. Дать команду Петренко ускорить… так ведь только что дал. Спокойно. Не надо свистать всех наверх – лучше самому подняться наверх. Прикинуть, обдумать не спеша».

Он взял листки, отчет о повреждениях сети и, пройдя пустую приемную, направился к лифту.

«Эк заштормило: то одно, то другое, то третье! Растерялся, папа Пец? Тут растеряешься…»

Выйдя из лифта на сто двадцать втором уровне, он успокоился: теперь от необходимости решать и действовать его отделяли не часы, а – если пожелает – многие дни. Думать, прикидывать так и эдак можно обстоятельно, без натуги. А думать есть о чем. Надвигалось – Валерьян Вениаминович это чувствовал – такое, что потребует напряжения всех душевных и умственных сил. Именно надвигалось, а не было позади.

«Теперь мне не отвертеться», – подумал он, отпирая дверь своей комнаты, «пецария», – и, осознав эту мысль-чувство, замер на пороге.

– От чего? – спросил сам себя. И сам ответил: – От ясности. От ясного, однозначного отношения к НПВ, Шару, Меняющейся Вселенной, новому знанию. Ко всему, что было, есть и еще может быть здесь… Выходит, я уворачивался?

Похоже, что так. Проблемы возникли не сейчас, они накапливались, и он думал над ними, вернее, помнил, что надо думать. Пытался не раз и не два собраться как следует с мыслями, все сопоставить, оценить… огорчался, когда отвлекали текущие дела (а они постоянно отвлекали), обещал себе: вот разделаюсь с этими, тогда все побоку и возьмусь!.. Ну вот еще отодвину в сторону эту проблему, которая загораживает обзор, и тогда…

А сейчас, стоя в дверях, Пец понял, что это он во внешних слоях психики огорчался, что текучка заедает, – ваньку перед собой валял. В глубине души он был благодарен текучке, что она заедает, с облегчением погружался во все новые дела, отвлекающие от трудных мыслей и долженствующих последовать за ними решений. Видно, чуял, что логикой, знаниями, даже талантом физика – всем, чем он был горазд, – эту проблему ему не взять; думай не думай… Вот и доотвлекался до того, что проблема стала настолько неотвлеченной, жизненной, злой, что просто бьет наотмашь. Одного уже свалила. И он не готов.

Поэтому, когда Корнев выкладывал все и возникало беспомощное детское желание забиться в угол, прикрыться ладошками от истин, – не надо! А затем и хуже: щенком себе показался.

«Прикрывался текучкой, как ладошкой. Да только хватит, не ребенок и не щенок».

IV

«…А что, если не броуново блуждание это?» Ему вспомнился тот разговор-чаепитие в начале августа с Дормидонтычем. Доказывавшим. Тот говорил убедительно: что бы они ни делали, они расширяют Контакт. Между двумя Вселенными. Шар не случайно здесь.

«Контактное выпячивние МВ из Шара? Мы начали его, сделали свое, дальше обе Вселенные обойдутся сами. Напрямую. А мы, а Земля?.. Что мы значим в таких масштабах?.. Как в индийской пословице: шип извлекают шипом, потом оба выбрасывают».

Эта мысль настолько сходилась с доводами Корнева, что Валерьяну Вениаминовичу стало жутко. Если в том космически элементарном процессе разбухания и развала планет Вселенная держит нас за «бродильных бактерий», то и здесь, наверное, так же? Главное, чтоб получилась большая НПВ-дыра – чего проще, как говорит военпред Волков. И чтоб в нее проскакивали вселенские пустячки – звезды. Какое может иметь значение, что станется здесь с тем, что мельче звезд!.. «Выходит, и смерть Корнева не случайна?..»

Воздух в «пецарии» был сырой и затхлый. Включив свет, Валерьян Вениаминович увидел, что на потолке, захватывая и стену, распространилось ржавое пятно, штукатурка там осыпалась. Люстру покрывала серая от пыли паутина, линолеум на полу покоробился, завернулся по краям полос. Это были проявления К-времени. Вчера он сюда так и не добрался, позавчера тоже – был здесь 13-го в эту примерно пору. При К122 здесь минул год – и вид у помещения был именно такой, какой бывает у оставленного без присмотра на год.

«Напрасно крыл меня этот из стройминистерства, – подумал директор. – Все-таки ускоренное время свое действие оказывает. Но работать здесь нельзя. Надо прислать ремонтников».

Запер «пецарий», двинулся в лабораторию MB. «Обсужу новость с ними».

V

Здесь тоже шел:

день текущий: 15,6023 сентября,

или 16 сентября, 14 час 27 мин 18,71 сек

На уровне К148: 16 + 89 сентября, 3 час

В МВ исполнялся:

N = N0 + 599969549

В лаборатории трудились четверо: Любарский, Толюня, Буров и Миша Панкратов.

Гибель Корнева для всех их была большим ударом. Но – если без соплей – разрушение системы ГиМ, сопутствовавшее этому, ударом еще большим. Чувства их можно сравнить – приблизительно, на популярном уровне – с переживаниями водителя, у которого в пустынной местности сломалась автомашина: вот только что он, разумный и могучий гомосамец, мчал со стокилометровой скоростью, ему было рукой подать до нескольких областных центров, множества районных городков и окрестных деревень, было наплевать с высоты своего сиденья на ночь и дождь. И вдруг выясняется, что это не он мчался, а машина, что это ей досягаемы областные и прочие города с гостиницами, – а ему, комочку плоти, дай бог добрести до ближайшего хуторка, чьи огни на горизонте, и при этом не заблудиться и не простыть.

Чувства обобранности и обездоленности у сотрудников лаборатории, пожалуй, были еще сильнее. Они привыкли, поднявшись на аэростатах, поворотами ручек устранять мегапарсеки, отделяющие их от галактик и звезд; привыкли в комфортных режимах просматривать жизни почти вечных миров, «листать» планеты, звездно-планетные системы, вселенные в поисках интересных объектов и событий… настолько привыкли, что поручили это автомату. Все это стало для них нормальным видением мира, нормальной жизнью во Вселенной. И сейчас они почувствовали себя глухими и слепыми ничтожествами. Любарский, чтобы хоть как-то скомпенсировать эти чувства, при помощи Панкратова в кинозале просматривал и сортировал видеозаписи объектов MB, отделяя то, над чем еще следовало помудрить. Васюк и Виктор Федорович, забыв прежнюю взаимную неприязнь, в соседней комнате обсуждали, как восстановить систему ГиМ.

Все они, кроме Миши, составляли комиссию по расследованию причин вчерашней катастрофы, формальным председателем которой был Пец. Стало быть, работали здесь с утра, восьмые сутки по здешнему времени; срок достаточный, чтобы разобраться, составить заключение и перейти к иным делам. Разумеется, в такой ситуации они и думать не могли: потратить несколько земных часов на участие в похоронах главного инженера.

Появление Пеца в комнате Васюка не вызвало у инженеров заметных чувств. Анатолий Андреевич только кивнул ему издали – может быть, несколько глубже и замедленнее, чем обычно, – и снова уперся руками в края кульмана, нахмурил лоб, устремил глаза на эскизы. Буров подошел, поздоровался и после немногословного мужского выражения чувства скорби сообщил, что заключение они как раз отправили вниз, на перепечатку. В основном ничего нового сверх выводов, к которым они вместе с Валерьяном Вениаминовичем пришли еще утром, в нем не содержится. Но… но! – некоторые повреждения в системе никак нельзя объяснить ни аварийным пробоем, ни падением кабины на крышу: во-первых, оплавленное оргстекло купола, во-вторых, снятые – обычным способом, путем отвинчивания винтов и отщелкиванием затворов – задние панели корпуса автомат-персептрона, и в-третьих, самое серьезное: из схемы автомата удалены предохранительные реле и блокирующие микросхемы – одни выломаны, другие вынуты из гнезд. Чего-то такое там Александр Иванович делал… В заключение они эти факты не внесли, будучи уверены, что Валерьян Вениаминович так решил бы и сам: Корнева это из гроба не поднимет, а малокомпетентным официальным лицам даст повод для придирок, которые ничем не помогут – и даже напротив.

Пец кивнул.

Что же до восстановления системы ГиМ, сразу перешел на другую тему Буров, то – с учетом опыта эксплуатации, всех последних усовершенствований – легче и дешевле сделать ее заново, чем ремонтировать. Там ведь нагромождали идею на идею, а теперь пойдет в дело только самое проверенное; так гораздо проще и быстрее. У Виктора Федоровича едва ли не вышло, что оно и к лучшему – выход из строя старой несовершенной системы. Прямо он это не сказал, но в интонациях проскользнуло.

Ничего не ответив на его вопросительный взгляд, Пец вошел в просмотровый зал. Увидев его, Варфоломей Дормидонтович остановил проектор (на экране замер кадр с оранжевой звездой, окутанной плоским, слабо светящимся шлейфом), подошел, душевно пожал руку:

– Его всем нам будет не хватать, Валерьян Вениаминович. Другого такого мы не сыщем… – Вздохнул, помолчал и заговорил деловым голосом: – Что же до состояния работ, то… мне лично оно напоминает состояние Европы после Второй мировой войны: масса разрушений – но тем самым и масса возможностей для реализации новых идей, новых архитектурных проектов, которые иначе бы остались на бумаге. Витя вам говорил о своих замыслах?

– Нет, – буркнул Пец.

– Ничего, еще расскажет… А вот, Валерьян Вениаминович, не угодно ли полюбоваться. – Любарский указал на экран. – Думаете, это планетообразующая звезда? Как бы не так, это планета, выбрасывающая из себя вещество! Только снята при сильно ускоренном времени, поэтому ее тепловое излучение выглядит светом. Понимаете, выходит, что между планетами и звездами в этом отношении нет принципиальной разницы! Не хотите ли посмотреть дальше?

– Не сейчас, – качнул головой директор. «Отрешен, наполнен Меняющейся Вселенной; не поворачивается язык сообщить ему о надвигающейся оттуда космической буре, напомнить тот разговор. Время еще терпит… Я должен решить сам. – Валерьяна Вениаминовича охватило раздражение и растерянность. – Энтузиасты науки, приносящие себя в жертву познанию Вселенной! Чем вы лучше военпреда Волкова, готового распяться в интересах обороны? Ограниченность, ограниченность – даже когда она прикидывается широтой и жертвенностью… Не лучше ли ничего не приносить в жертву: ни вселенскую отрешенность земной суете – ни ее вселенскому образу мыслей? Уметь охватить рассудком и чувствами все – от вечной бесконечности, в которой обитаем, до мелких забот о телесной жизни… И без натуги, главное, охватывать все в действиях и переживаниях. Это – легко сказать! Кто сумеет? Корнев не смог. Эти? Они, похоже, уже по ту сторону, что и Корнев, хоть и на иной лад. Я? Только в мыслях, а в делах, в жизни не лучше других. Выходит, не по силам это людям? Наш удел быть игрушками стихий и ни черта ни понимать? Или, что не лучше, драматизировать развенчание иллюзий, открытие истин – вплоть до самоубийства?..»

Взгляд Пеца упал на взъерошенного Мишу, который выходил и вернулся c кипой кассет. «У этого хоть была своя причина не участвовать в похоронах…» Директор подозвал его, извинился, что не помнит имени-отчества.

– Михаил Аркадьевич Панкратов, – сухо представился тот.

– Не родственник академика Панкратова?

– Нет. И самоубийцы Шиммеля тоже.

Малый дерзил, чтобы не потерять лицо: обжегся на Корневе. Самоубийца Шиммель – это из Ремарка? К таким выпадам Пец привык – наравне с подобострастием. «Все-таки книги читает, о музыке думает, молодец». Не познакомит ли его Михаил Аркадьевич со своей установкой?

– Познакомить с действием установки, – ответил тот, – сейчас невозможно, поскольку она паразитировала на системе ГиМ, которая разрушена. Можно только рассказать идею, показать, что получается.

– Пожалуйста.

Они перешли в комнату мастерской, где стояла установка. Основное – это концентраторы НПВ, объяснил инженер, достав из стола металлические цилиндрики с округлым керамическим дном и игольчатым электродом внутри. Их помещали вблизи нижней границы «полевой трубы» системы ГиМ; когда ее поле концентрировало крутую неоднородность, то и между электродами в цилиндре получалась такая же: по краям кванты в тысячи раз крупнее, чем вблизи иглы. Для сохранения этого после снятия поля ГиМ достаточно было удержать такую же напряженность внутри цилиндрика, для чего хватает батарейки. Далее концентратор, в котором оказывается физический объем порядка многих кубометров, можно вместе с батарейкой перенести куда угодно. Если потом убавлять напряжение, то микропространство как бы выходит вовне, в обычное, выпирает крутым градиентом неоднородности. А тот может разрушать любые непроводники. Направление и угол градиента регулируются вот этими и этими электродами установки… Затем Миша показал образцы с дырами, которые Пец видел вчера.

Валерьян Вениаминович вдруг поймал себя на том, что относится к молодому – пусть и даровитому – парню с каким-то повышенным почтением, как к равному, а может быть, и старшему. «Чего это я?.. А – его мысль о музыке как универсальной речи вселенской! Мысль, стоящую многих изобретений. Надо бы найти время с ним поговорить и об этом. Да когда же!..»

…Объяснения Миши он слушал вполуха, кивал, все поняв. И снова был – который раз за последние дни – потрясен до панического смешения мыслей.

– А что произошло бы, если б от вашего заряженного неоднородностью «концентратора» отсоединился провод батарейки?

– А с чего бы ему отсоединиться? – опасливо покосился на него инженер. – Клеммы под винты, схема без соплей.

– А все-таки? Выскользнула клемма, оборвался провод при переноске – мало ли что.

– Ну… разрушение предметов вокруг. Только это маловероятно.

Он и сейчас не понимал, что изобрел ту самую «пространственную бомбу», этот молодой, да ранний Миша, не состоящий в родстве с академиками и самоубийцами. Лишь почуял возможный нагоняй за рискованные опыты. Он и не думал ни о какой бомбе: способ концентрации НПВ, накопление больших физических пространств в малых геометрических объемах – интереснятина! Да и сам Пец, не наведи его сегодня бдительный военпред на эту тему, не в первую и не во вторую, а разве что в десятую какую-нибудь очередь задумался бы о разрушительных свойствах таких НПВ-концентраторов. Ведь здесь множество применений: не только стены дырявить, но и туннели сквозь горы… автобус в карман поместить можно… да что говорить! И в то же время: НПВ-бомба. При надлежащем заряде любой город в пыль обратит. Все верно.

Он поставил инженеру «недурственно», посоветовал провести теоретические расчеты, не тянуть с заявкой и статьей – и отпустил с миром. А сам поднялся на крышу.

VI

Здесь было прибрано, почти ничего не осталось от хаоса обломков, который он видел утром. Кабина и электроды, падая, снесли ограду, лебедку и западную часть генераторной галереи. На краю площадки в той стороне теперь торчала только лампочка на шесте, тускло освещала ближнюю часть крыши. Непривычной была пустота и первозданная темнота вокруг и вверху: не тянутся к ядру освещенные прожекторами канаты и кабели, не белеют в выси электроды и колбаски аэростатов… От кабины осталось лишь пилотское кресло, с которого так удобно было наблюдать делающееся в MB; его вырезали автогеном вместе с частью шасси, поставили в середине крыши.

Первые минуты Валерьян Вениаминович ходил по площадке, как по кабинету, ничего не замечая: приводил мысли в порядок. Вся история с изобретением Панкратова настолько быстро и слитно прошла перед его глазами, что он в самом деле почувствовал себя наблюдающим – наверху, в кабине ГиМ – слитный интеллектуально-эмоционально-вещественный процесс на какой-то планете. В этом процессе несущественно было наличие определенного специалиста – с фамилией, внешностью, беременной женой, обидой на главного инженера, как несущественно было конкретное воплощение оборонных опасений в полковнике-инженере Волкове, а административного начала в директоре по фамилии Пец. Все могло быть не так – и не только в деталях, а вообще у завросапиенсов или мыслящих крабов. Главным было утверждение себя – новой мыслью, ревностным исполнением служебного долга… А еще более главным – что не могла не реализоваться созревшая идея-возможность: сначала в изобретение, а затем, влекомая жаждой выгод и опасениями утрат, и в различные преобразующие мир действия. «И ведь в сторону рыхления опять-таки преобразующие, рыхления и образования пустот – мирные или военные применения, все равно. Действительно заложено это в нас, выходит?»

Ладно. Валерьян Вениаминович вспомнил, что поднялся сюда не для отвлеченных размышлений. Сел в пилотское кресло, разложил на коленях графики Иерихонского, приготовился работать. В ядре Шара тускнело фиолетовое зарево «мерцаний».

«Итак, блуждающая метапульсация в 17.10–17.15 по земному времени выпятится в барьер на северо-западе. Вон там. Может сместить нижние слои Шара – это допустить нельзя, в них башня. Хрупнет она, как сухая палка, несмотря на стометровую толщину и три слоя – для НПВ все равно: что бетон, что картон. Стало быть, в момент этих родовых схваток материи надо бы перетянуть сеть в противоположную сторону, на юго-восток. Или заранее?.. Нет, это нельзя, сами башню сломаем. А в каком состоянии сеть в месте выпячивания?»

Справился по снимкам: с дырами.

«Значит, первую заплату туда. А выдержат ли канаты, они и так натянуты струнами?.. Нет, держать и не пущать – это не то. Не лучше ли другой вариант, гибкий – сыграть с метапульсацией в поддавки? Перед ее выпячиванием осторожно поднять сети и Шар над башней аэростатами. Метров на пятьсот… на высоту башни то есть. Пусть Шар побесится в высоте. А потом опустить. Ох нет, это сложно: надо дополнительные аэростаты, чтобы поднимать ровно, не свалить башню, надо одну сеть перевести под него… а то ведь выскочит заволновавшийся Шарик и тю-тю. Не управимся в три нулевых часа… Постой… – Он всмотрелся в графики: ломаные кривые в опасном месте подходили к краю не одним выбросом, целой серией. – Плохо дело. Тут с одной метапульсацией не придумаешь, как управиться, а с каскадом их… Ведь это космические вздохи-всплески: чуть слабее дунет – ничего не произойдет, чуть сильнее – гнилыми нитками лопнут канаты, рассыплется башня. И Шар тю-тю… А расчет Иерихонского весьма приблизителен».

…И снова лик вечной бесконечности посветил на крышу, на сидевшего там человека сизо-голубым овалом вселенского шторма с яркими бело-синими вкраплениями.

Валерьян Вениаминович откинул голову к спинке кресла, поглядел, смежил глаза, улыбнулся устало и грустно. Ему не надо было смотреть – помнил.

Первоначальный туман разделяется на рябь вытянутых всплесков-струй; в них завиваются вихревыми светящимися кляксами с рваными краями протогалактические воронки:

– от усиливающегося незримого напора времени-действия ядро вихря бурлит протозвездами; затем и они разделяются на ядро-звезду и рукава протопланетного газа;

– кадр-год, кадр-год – и рукава стягиваются, сгущаются в пульсирующие лохматые горячие тела; они стынут-тускнеют-уплотняются, высасывают из окрестного пространства первичный туман и рои метеоров; на немногих планетах отделяется твердь от вод, воды от атмосферы, формируются материки и острова…

…и все это процесс-процессия.

Затем перевал через максимум напора струй и – под горку – процесс смешения. Красивое и яркое возвращение в Ничто.

«Боже мой, – думал Пец, – сейчас там возникают мириады существ, любящих более всего свою жизнь и оценивающих все с этой позиции. В миллионах точек пустоты теплится и разгорается разум – охватывает мыслью больше пространства, чем можно увидеть, больше времен и событий, чем можно прожить, больше возможностей, чем удастся реализовать. Что это, зачем? Возникают и рушатся цивилизации, миры, созвездия меняют свой вид… А я, туземный вождь мелкой шараги на третьеразрядной планетке, сижу и рассматриваю все с ничтожнейшей точки зрения: как бы от этих процессов не лопнула сеть и канаты».

Валерьян Вениаминович вдруг понял, что ему стыдно; даже погорячели щеки.

Свечение метапульсации между тем накалилось и стало сникать.

«Почему стыдно-то? От двойственности? Раздираюсь между великим и смешным, как корова на льду… Да нет же, все не так!

От одного только представления обилия миров – мерцающих точек в MB, эпох, цивилизаций существ, которые снуют-живут-плодятся-радуются-ужасаются-находят-теряют-познают-забывают и так далее… уже ясно, что не может быть это ничем иным, кроме как заблуждением. Мы – разумные подробности неразумных процессов, Корнев прав. Под видом одного – другое. Но тогда – мои заботы и действия тоже заблуждение? Какое же я вынашиваю «другое» под видом «одного»? А простое, почтенный Вэ Вэ: сохранить от разрушений вверенную тебе шарагу – откуда может хлынуть поток новых знаний, который взрыхлит, завьюжит и в конечном счете разрушит мир. Поняв первичную суть стремлений, ты все равно следуешь иллюзорнейшему из них: чтоб было хорошо. Счастье, порядочек и лафа. Заблудшим – простительно, знающему – стыдно».

Он сложил бумаги, поднялся, спустился в коридор – и направился прямо к лифту, не зайдя в лабораторию MB, не сообщив ее деятелям ничего.

«Успею».

VII

В приемной по-прежнему было пусто, только дверь корневского кабинета приоткрыта; оттуда доносились голоса. Директор узнал тенорок референта (он так именовал по старой привычке своего зама Валю), хотел проследовать дальше, но услышал слова: «…Пец будет против» – и задержался у тамбура. Интересно стало, против чего это он будет против.

– Да почему против? – басовито возразил другой голос. («Иерихонский», – узнал директор). – Ты в курсе всех дел и будешь вполне на месте, какого рожна ему надо!

«Действительно», – подумал Пец.

– А вот будет – и все, я точно чую, – снова мелодично отозвался референт. – Вроде не конфликтовали с ним, и все делаю… а не по душе я ему, и все.

«Разве? – мысленно усомнился директор. – А вообще говоря…»

– Ну, Валя, по душе не по душе – это, знаешь, из области тонкой химической психологии. Так кадровая политика не делается. Я считаю, что у тебя все шансы. Ты Корнева чаще других – особенно последнее время – заменял? Заменял. Справлялся? Вполне. Без тебя и Хрыч зашился бы, как миленький… Имеешь ученую степень, стаж, труды, партийность. Нет, я уверен, что место главного за тобой, только не теряйся. А на Хрыча, если станет ерепениться, и нажать можно. Слишком уж мы на него и Сашеньку молились. Да и не станет он… ну, поершится немного, а потом махнет рукой. Он же не от мира сего.

«Хрыч – это я, – понял Валерьян Вениаминыч. – Вэ Вэ, папа Пец, Хрыч… У меня кличек как у коммунальной дворняжки!»

– Ты потише, – приглушил голос референт, – его кабинет напротив.

– Нет его там, я заглядывал. И смотри, что получается, – увлеченно басил Иерихонский. – Ты – на вакансию главного. На твое место нашу зверь-бабу Малюту Скуратовну. Уж кто-кто, а она в оргвопросах и координации собаку съела – так?

– Ага, а на ее место – тебя? Понял. А я думаю, чего это Шурик заботится о продвижении начальства!

– Нет, а что же!

Оба рассмеялись.

Валерьян Вениаминович тихо прикрыл двери, направился к себе. На душе стало тускло. Не было космического отчаяния Корнева – освободившаяся вакансия. Люди-волны: родиться, выдвинуться и умереть. Мчат по времени мириады таких волн-жизней – из века в век, из мира в мир. Ничего впереди, ничего позади. Не время пожирает своих детей, они сами – друг друга.

Cел к столу, глянул на табло времен: прогулял он всего ничего. Однако пора решать, принимать меры, давать команды – начинать аврал. Спасать башню. А потом восстанавливать повреждения. А потом… потом будет еще один бесконечный год. И… Пец почувствовал вдруг такую свинцовую усталость, будто все недоспанное, все сделанное через силу, все нерешенное и недодуманное – как в минувший год, так и в предстоящие – навалилось на него.

Решение пришло – как озарило. В нем сложились усталость и гибель Корнева, их последний разговор и растерянность в мыслях, наблюдение «наркоманов MB» наверху, оружие полковника Волкова, изобретение Панкратова и даже подслушанный сейчас диалог. Оно было настолько простым, что не могло не быть гениальным.

Ничего не надо делать.

«А пусть Шарик отрывается. Даже если это контактное выпячивание, все равно скатертью дорога. Ну его, ну их всех. Кого? Не важно. Все и вся….А если не Контакт, иное? Все равно: пусть Шар тю-тю. Обратно в космос, какой бы он ни был: мудрый или тупой. Не нужно это сверхзнание о мире и самих себе. Если оно растоптало Корнева, сильного и умного парня, если оно меняет психику тем, кто наверху – тоже не слабакам! – то, что оно натворит в мире обычных людей, таких вот Валь Синиц и Шуриков Иерихонских? Не нужны ни эти откровения MB, ни тем более действия; настолько не нужны, что впору самому рубить канаты, а не хлопотать, чтобы они не оборвались. Пусть даже разрушится что-то и кто-то погибнет – это ничто в сравнении с крушением мира представлений людей. Ничего, что он иллюзорен. Общая суть этих иллюзий та, что, добиваясь «своего», мы исполняем закон природы – величественный, космического масштаба. А раскрыть людям глаза… да это все равно что показать ребенку, каким он будет стариком и как помрет. Так калечат психику. В том-то и дело, что нормальное протекание общепланетного процесса смешения – сиречь „цивилизации“ – необходимо включает наши заблуждения, наше непонимание его. Вот и пусть все развивается нормально.

Главное, как хорошо совпало: знаю о возможной беде от метапульсаций только я. Мог и не знать. Иерихонский? Он решил задачу – и все, далее озабочен карьерой… „Ах-ах, как это вы допустили, товарищ Пец?“ – „Вселенскую бурю проморгали, товарищ Страшнов. В следующий раз учтем“. В следующий раз, ха! Ищи-свищи… Можно даже соврать, что это Корнев своим шальным рывком нарушил шаткое равновесие в ядре Шара, вот и… Или напротив, что он героическими действиями пытался предотвратить и погиб? Поди проверь… Э, да не буду я врать! Или буду – для успокоения умов. Раз уж все иллюзорно. Восприятие веревки как змеи столь же ложно, как и восприятие веревки как веревки.

Так. Но это потом. А сейчас надо очищать башню и зону. Понапрасну губить людей нельзя».

VIII

Валерьян Вениаминович почувствовал такую жажду деятельности, что даже потер руки. Набрал код лаборатории MB:

– Вызываю Бурова. Любарскому присутствовать.

На экране тотчас возникли оба.

– Виктор Федорович, – объявил директор, – назначаю вас исполняющим обязанности главного инженера института. Пока временно. А там посмотрим.

Лицо Бурова не дрогнуло, только сразу как-то подтянулось и отвердело. Любарский глянул на него доброжелательно, всеми морщинами выражая, что одобряет выбор и поздравляет.

– Приказ издадим завтра, – продолжал Пец, – но к исполнению обязанностей вам лучше приступить немедленно. После вчерашней катастрофы нас справедливо упрекают в плохой организации техники безопасности. С этим, и верно, запустили, давайте подтягивать. Тем более что день все равно кувырком.

– Согласен, Валерьян Вениаминович, слушаю.

И голос у Вити стал гуще, тверже.

– Я сейчас объявлю учебную тревогу с эвакуацией всех помещений. Вы отвечаете за верхнюю часть башни – от крыши по десятый уровень. Ваша задача – проверить, все ли покинули помещения, в каком состоянии оставили: вырублен ли ток, перекрыли ли краны, газ… ну, не мне вам объяснять. Неполадки и виновных записывайте. В помощники можете взять Панкратова или Анатолия Андреевича – на ваше усмотрение. До пятнадцати ноль-ноль Земли наверху чтоб было пусто.

– Ясно. А низ?

– Низ я беру на себя. Там и встретимся.

– Но… поскольку мероприятие учебное, – вмешался Любарский, – я хотел бы остаться, не прерывать…

– Смешной разговор, Варфоломей Дормидонтович, – отчеканил Буров, повернув к нему лицо, – это же приказ.

Пец отключился. Наверху дело было на мази. Секунду он колебался: зайти в кабинет напротив или связаться? По телесвязи врать было сподручней. Набрал экранный код. В кабинете Корнева сидели те же двое.

– Валентин Осипович, вы назначаетесь исполняющим обязанности главного инженера института. – (Валя встал, лицо его на миг стало растерянно-глуповатым, но тут же подтянулось и отвердело. Иерихонский выпрямился в кресле, выразил на физиономии удовлетворение происшедшим.) – Пока временно. А там посмотрим… – И далее Валерьян Вениаминович, не утомляя себя разнообразием, повторил Синице слово в слово то же, что и Бурову, только ответственность на него возложил за низ баши и зону. – До пятнадцати двадцати ниже десятого уровня не должно остаться ни одного человека.

– Ясно, Валерьян Вениаминович, принято. А верх?

– Верх я беру на себя. – И Пец отключился.

«Кого бы еще назначить главным инженером? Впрочем, хватит и этих двоих. В том состоянии, в которое я их ввел (как это я удачно сказал: временно, а там посмотрим), люди проявляют чудеса усердия. Так, теперь общий аврал».

Он нажал зеленую кнопку общей связи. Сейчас его лицо под звуки сигнала внимания (удары гонга) повторилось на экранах в сотнях комнат, залов и вестибюлей башни.

– Внимание всем! – сказал директор. – Объявляю учебную тревогу, проверочную эвакуацию помещений института. Приказываю прервать все работы, кроме обеспечения внутреннего транспорта и связи. Контрольно-пропускной группе прекратить впуск людей и машин в зону. Диспетчерам – свернуть погрузочные работы, перекрыть впуск машин на спирали, очистить зону. Всем сотрудникам, за исключением служб низа, до шестнадцати ноль-ноль Земли покинуть башню и зону. Ночная смена отменяется. Начало работы завтра в восемь ноль-ноль Земли. Ответственность за эвакуацию сотрудников и соблюдение порядка возлагаю на моих заместителей Бурова и Синицу, а также на всех начальников отделов, лабораторий, мастерских и на старших групп. Связь с дирекцией с этого момента прекращается.

Но он не успел прекратить связь: вспыхнула лампочка экстренного вызова, на экране показался Петренко:

– А нам как быть, Валерьян Вениаминович?

«Да, в самом деле…»

– Где вы расположились со сборкой сети?

– Заняли вертолетное поле и площадку автостоянки.

– Так… – («Это вне зоны, их не тронет? Все-таки оттесним еще подальше».) – Ближнюю часть вертодрома не занимайте, аппаратам тоже надо где-то стоять. Расчистите себе участок за ним – и действуйте. На вас приказ не распространяется. Как дела?

– Дотемна управимся с тремя самыми крупными заплатами.

– Дотемна? Нет, медленно. Хорошо бы их засветло накинуть на сеть. Отберите среди покидающих сейчас Шар десятка два мастеров, подключите их. Оплата аккордно.

– Слушаюсь.

Экран погас.

«Вот теперь никакой суд меня не тронет – полное алиби. Даже скажут: как чувствовал папа Пец (он же Вэ Вэ и Хрыч), обо всем распорядился, форсировал. Но… не успели. Кто ж знал! Еще и поблагодарят за учебную эвакуацию».

Валерьян Вениаминович выдернул кабель телеинвертора, сложил по привычке бумаги в стол, вышел, запер дверь. Заглянул в кабинет Корнева (поймав себя на том, что все именует его так) – там было пусто. Запер и приемную, направился в координатор. Там находились Иерихонский и два оператора. Выдворил их: «Исполняйте приказ, я сам все выключу». Поставил стул в экранном зале – как всегда, спинкой вперед – сел, упершись подбородком в кулаки, и смотрел, как на экранной стене, в пирамиде осевой башни, развертках среднего и внешнего слоев и подвижного кольца расширялись и стекали вниз пятна темноты: гасли экраны. У Бурова из-за ускоренности времени дело шло спорее, чем у Синицы.

Гасли экраны – пятна интенсивности.

«Сейчас на меня работает весь отлаженный механизм иллюзорных чувств: исполнительности, ответственности, опаски, честолюбия… а у многих и просто стремление посачковать, школярское „Ура, учитель болен!“. Давай, выручай себя, реальность пены, реальность поверхностного кипения и мелких связей – та, которую писатели-реалисты именуют „жизнь как она есть“. Что они знают о жизни и какая она есть! И не будут знать. И не надо. Ведь сказано: не вкушай от древа познания добра и зла, человече. Не лезь на него. Живи, радуясь приятному, избегая неприятного, делай добро, если можешь, борись со злом, если в силах, – но не вникай в эти категории. Не исследуй природу своих чувств. Ведь это все равно как разобрать себя на части. Разобрать разберешь – а кто соберет?

Так нет, вникает: почему то, почему се? Бескорыстно, из любопытства. Кое-что узнает. А потом человеческая натура, замешанная на добре и зле, вреде и пользе, выгодах и убытках, радости и горе, приятном и неприятном, берет свое. И из бескорыстных знаний дискретных основ материи возникает атомная бомба, Хиросима, Чернобыль. Из знания, почему светят звезды, – термоядерное оружие. Из законов тяготения и небесной механики – ракеты с начинкой… Все возвращается на круги своя, к пещерной морали; не приближается к запретному древу изгнанный из рая человек, только мотается вокруг все быстрее, энергичней: на автомашинах, поездах, самолетах, ракетах… И кажется ему, будто так и надо.

…Получается так: от каждого малого, ничтожного семечка истинного знания, которое попадает на нашу почву (активность стремящейся к благоденствию протоплазмы), вырастает не то что дерево, а целый сыр-бор псевдознаний о том, как его употребить в своих целях. Это псевдознание – Книга о вкусной и здоровой пище, помноженная на все отрасли деятельности, – для людей наиболее ценно.

И у нас здесь начиналось так. Выросло древо – сто метров в обхвате, полкилометра высоты – да еще „ветви“ в виде аэростатов, кабины, электродов. Но в сочетании с Шаром оно оказалось (не по нашему хотению), так сказать, бетонным баобабом познания – мощным и изобильным, какой и не мнился тому еврейскому богу. Сколько ни приноравливай узнанное здесь под выгоды, сколько ни извлекай их, все равно беспощадных истин о мире оказывается несравнимо больше. Настолько больше, что человеческая натура этого вынести не может. (Корнев тогда толковал: человек существует в узком диапазоне температур, умеренных давлений, ускорений, излучений… теперь могу добавить: и при очень малой концентрации подлинного знания.) А раз так, то мы это дерево тюк под корень – и свалим. И все будет по-прежнему: плодитесь, размножайтесь и заселяйте Землю… а там уж что Бог-Вселенная даст».

Странно: приняв час назад решение, Валерьян Вениаминович почувствовал себя легко, уверенно, освобожденно. А сейчас поймал себя на том, что вроде как оправдывается.

А тут еще в динамике общей связи прервался метрономный стук – и на притихший зал полились шипения и рокот возникающих галактик, комариный звон танцующих созвездий, чистые звуки ввинчивающихся в пространство по спиралям планет… Не иначе как Буров проявил самостоятельность на новом посту, дал команду транслировать «музыку сфер». Она напомнила Пецу о том, о чем сейчас вспоминать не стоило.

«…Меня умилила мысль Панкратова о музыке – а ведь он ею продолжил разговор, начатый Буровым в защиту своих светозвуковых устройств – и что Хрыч не воспринимает. Тогда я не знал, кто – Хрыч. И верно, старый, заскорузлый в академизме хрыч. В этом деле я проявил косность.

…Если всерьез, то именно Бурова и надо бы ставить главным. Любарский стар и узок, Васюк слабохарактерен, Мендельзон силен только в критике. А этот молод, талантлив и развился – здесь, в НПВ, в институте – как личность. Какие у него гордые планы сейчас в голове роятся, какие устремления… бог мой! Как это в Гите: „Тщетны надежды, тщетны дела неразумных, их знания тщетны!..“ Никто не знает будущего, никто».

Гасли на стене экраны. Величественный шум Меняющейся Вселенной звучал как реквием башне, реквием порывам дел и мыслей людей, их взлетам и низвержениям.

Валерьян Вениаминович поднялся, решив не ждать, пока погаснет стена. Правило «капитан покидает корабль последним» – вряд ли относится к капитану, который губит свой корабль. Он вышел из зала, направился вниз.

Глава 30

«И ты – над тем!»

(Особенность человека)

Впереди стада идет круторогий баран с колокольчиком.

Овцы уверены, что он знает, куда их ведет. А баран лишь желает быть впереди: не пыльно и хороший выбор травы.

К. Прутков-инженер. Мысль 211

I

«Главное, делать ничего не надо, – с тайным удовлетворением думал Пец, опускаясь лифтами к основанию башни. – Красться под покровом тьмы к причальным лебедкам, перепиливать канаты или закладывать взрывчатку – это я не смог бы, устарел. Было время, рвал мосты, пускал немецкие эшелоны под откос… но силы не те, умонастроение не то. А так – пусть делается само. Я погублю свое учреждение по высшему бюрократическому классу, посредством попустительства и ничегонеделания…»

Внизу народ валил к проходным сплошным потоком. Тех, кто обращался с вопросами и заботами, Валерьян Вениаминович отшивал стереотипно: «Завтра, на сегодня все, эвакуация есть эвакуация». Но желающих уточнить обстановку было не много: у всех в памяти хранились вчерашняя вспышка и сегодняшние похороны.

Напоследок директор обошел владенья свои. Кольцевая площадка эпицентра была, как обычно, заполнена механизмами, автомобилями, приборными контейнерами, саженными катушками кабелей. Но на спиральную дорогу уже не въезжали. Одна за другой застывали стрелы кранов. В зоне еще работали человек двадцать. Да в башне, в нижних этажах, прикинул Пец, человек десять энергетиков и обслуги да охрана – всего с полсотни наберется. Ну, эти эвакуируются легко, – когда начнется, ноги сами унесут.

«Что начнется? – спросил он себя. – Как это будет выглядеть? Волны неоднородности, идущие сверху, сильные колебания засосанного в Шар воздуха… словом, весело будет. Самум, тайфун и землетрясение».

Лавируя между машинами и ящиками, Валерьян Вениаминович выбрался к краю зоны. У ограды на бетонном фундаменте стояла лебедка. От ее барабана уходили вверх сплетенные вместе канаты: металлический, для заземления сети, и капроновый – из тех, что удержат работающий всеми движителями океанский лайнер. Рядом прохаживался охранник в черной форме и с карабином. Увидев директора, он встал смирно, назвался, доложил, что на вверенном ему посту все в порядке. Пец осмотрел канат: пожалуй, выдержит. Тогда, вероятно, вырвет лебедку вместе с фундаментом?.. Скорее всего, еще до этого порвутся сети.

Молодцеватый блондин-охранник с таким уважением смотрел на Пеца, что тому захотелось сделать что-то приятное и ему. «Не назначить ли его с завтрашнего числа начальником охранотряда?» Но Валерьян Вениаминович вовремя понял, что это провор-резвунчик толкает его на выходку, удалился молча.

II

348-й день Шара

День текущий: 15,6485001 сентября, или 16 сентября, 15 час 33 мин 50 сек

На уровне К2: 16 + 1 сентября, 7 час 8 мин

У проходной его ждал озабоченный Буров. Он сообщил об осечке: в хозяйство Волкова его не пустили, поскольку право входа туда имели только директор и главный инженер по спецпропускам, а у него такого еще нет. Он связался с Волковым по телесвязи, потребовал выполнить распоряжения дирекции…

– …А он, понимаете ли, ни в какую: они не могут прервать испытания, да и с техникой безопасности, говорит, у нас порядок.

– Ага… – Пец заколебался.

«Они в середине башни, от десятого до двадцатого уровня. Успеют удрать?.. Ой, вряд ли! Эй, если ведешь крупную игру, не думай о пешках. На войне как на войне. Предупредили их, что еще? Нет, нельзя».

Вместе с Буровым он вошел в комнату табельщиков, вызвал по инвертору Волкова. Тот возник на экране, заговорил первым:

– Товарищ Пец, о таких вещах нас следует предупреждать заранее. Мы не можем прервать испытания, это ведь испытания на время непрерывной работы – именно! Если остановить, весь комплект устройств надо выбрасывать, ставить новые. А это миллионы и миллионы. И потом, вы ведь знаете: у нас за все время ни одного случая, ни одного ЧП.

– Дело не только в технике безопасности… – Пец, желая поладить миром, попытался даже вспомнить имя-отчество полковника, но не вспомнил, – товарищ Волков. Вы лучше меня знаете, что в армии о подъемах по тревоге заранее не предупреждают. Так и здесь. Не ставьте себя государством в государстве, выполняйте приказ!

– Я никем себя не ставлю, но ваш приказ выполнить не могу, поскольку он противоречит приказу моего начальства: срочно провести испытания. Снеситесь… вы знаете с кем, добейтесь отмены.

В упорстве, с каким это было сказано, Валерьян Вениаминович легко уловил подтекст: не заставишь, и про то оружие докладную напишу!

– Хорошо. А какие вам даны приказы на случай опасности?

– Какой еще опасности?

– Такой, когда можно и машины, и головы потерять. Скажем, землетрясение в семь баллов? – Пецу все-таки не хотелось говорить прямо.

– Что-то я не слышал о присоединении Катагани к сейсмической зоне, – быстро отпарировал Волков. – Во всяком случае, будем вести себя, как там: нет землетрясений – работают, есть – спасаются. Вот так!

– Так вот, – симметрично отозвался Пец; он сознавал, что отправляет себя на скамью подсудимых, и тем не менее сказал все весомо и четко: – Мы ожидаем сегодня, в семнадцать часов с минутами, нечто вроде землетрясения, только придет оно сверху, из ядра Шара. Какие формы оно примет, неясно, но возможны и самые катастрофические. Поэтому… – и учтите, наш разговор записывается на пленку! – к пяти часам будьте настороже, и при первых признаках опасности… она проявит себя изменениями неоднородности, почувствуете, – все вниз. И не рассчитывайте заработать медаль «За отвагу», полковник. И медали не будет, и головы.

Он отключил инвертор, вышел с Буровым наружу.

– Что-то вы его слишком натурально стращали, Валерьян Вениаминович, – заметил тот, – не понарошку.

– Так ведь геройские люди, их иначе не урезонишь, – ответил Пец, направляясь за проходные, в сторону вертодрома. Он был взбудоражен разговорами и очень хотел остаться один, успокоиться; и вообще – чтобы все поскорее кончилось. – Ну, Виктор Федорович, на сегодня все, отправляйтесь домой, отдыхайте, набирайтесь сил, завтра будет трудный день. – («Завтра не будет трудного дня, больше не будет трудных дней».)

– Нет, я хотел бы остаться, – заявил Буров. – Надо же кому-то из… из руководителей находиться здесь, присматривать.

«А оставь его, он тотчас утянется наверх. Вот еще морока!..»

– Не согласен, эвакуация есть эвакуация, – сказал директор. – Для поддержания порядка здесь достаточно комендантской команды. Но раз вы настроены работать, поедем вместе в город, обсудим по дороге проблемы дальнейших исследований. – Он не глядя почувствовал, как приободрился, даже просиял Буров, и вознегодовал, что снова и снова приходится врать. «Мир заблуждений, спасаемый ложью, – что ж, это естественно. Я за эти часы навру больше, чем за все время работы в Шаре». – Только сейчас помолчим, хорошо?

И зашагал по тротуару вдоль ограды, будто спешил. Врал и этим, озабоченной спешащей походкой. Куда теперь было спешить!

III

Поток машин на кольце иссякал. Люди разъезжались, расходились. Бетонный склон башенного холма за оградой светил внешними огнями, с высотой меняющими цвет от желтого до белого и голубого. Шар нахлобучивался на башню-гору грозовым облаком.

«Красивую махину сгрохали, – прощально думал Валерьян Вениаминович. – Доказали, что можно жить и работать в НПВ – и еще как! Могли и больше развернуться, да только черт догадал там оказаться этой MB? Зачем человеку Вселенная, да еще Меняющаяся?!. И конечно, исключительной сволочью выглядит директор, который отдает на уничтожение такой уникальный институт. Просто вредитель… Ну, суд так суд. Не боюсь. – Что могут мне сделать в сравнении с тем, что уже сделалось?»

Виктор Федорович посматривал на директора – растерянно спешащего, о чем-то напряженно думающего (с подергиванием плечами, с жестами, с гримасами наклоненного вниз лица) – с недоумением. Таким он его еще не видел.

– Валерьян Вениаминович, – сказал он, – а ведь это и в самом деле может быть. То, чем вы Волкова пугали. От метания метапульсаций, очень просто. А?

– Что? А!.. Ну, почему же… но почему бы и нет! Витя, я же вас просил!

«Ох, что-то темнит Хрыч!»

А Пец сейчас ненавидел не только себя, но и настырного Бурова. «Вот навязался!» Он глянул на свои ЧЛВ: было 16:14 – просто шестнадцать часов и четырнадцать минут по-катагански, без всяких К-подробностей; они теперь не имели значения. Секунды и сотки тоже: точное время выброса из Шара Иерихонский не мог рассчитать. Оставался примерно час.

Впереди стояли вертолеты с устало обвисшими лопастями. На дальней части вертодрома трудились люди: наклонялись, перебирали руками. Коротко вспыхивали огоньки электросварок. Заплаты на сеть собирают, понял Пец.

Оттуда к директору двигался широким шагом Петренко, на лице его выражалась готовность доложить. Но Валерьян Вениаминович взмахами рук остановил его, направил обратно на поле, сам поворотил назад. Он уже боялся новых встреч.

IV

Однако у проходной, когда они вернулись, его ждала еще одна встреча: возле директорской «Волги» маячила знакомая долговязая фигура – Юрий Зискинд, загорелый и худой.

– Я к вам, Валерьян Вениаминович, – сказал он грустно. – Только час как вернулся в Катагань…

– Рад вас видеть, Юра! – возбужденно (сам не понимая, почему его так будоражит встреча с уволившимся полгода назад – страшно давно! – архитектором) сказал Пец, пожал ему руку.

– …И узнал об Александре Ивановиче, о Саше… – Голос архитектора дрогнул.

– Ну-ну… – Валерьян Вениаминович похлопал его по плечу. – Не надо слов, Юра, не надо лишних эмоций. Он жил красиво и умер красиво. Садитесь с нами, едем в город.

В его словах и жестах была избыточная суетливость. Они сели в «Волгу»: Буров впереди, Пец и Зискинд сзади.

– В моем Киеве говорят: умрите вы сегодня, а я завтра, – так же невесело молвил Юрий Акимович. – Полагаю, это относится и к умирающим красиво. Я ему говорил, что это занятие не для него.

Валерьян Вениаминович скосил на архитектора глаза: оказывается, понимает. Ну да, он еще тогда понял, поэтому и дал ходу. Оно было не для него, это большое знание о мире. И не для Александра Ивановича, он прав. И не для него, Пеца. Они вообще не для людей, эти беспощадные истины вечной бесконечности о подлинных причинах нашего бытия, о напоре порождающего и сжигающего нас времени. Надо подняться над всем человеческим, чтобы согласиться с первичным смыслом наших чувств и возникающих от них дел: простые преобразования пены веществ в растекании потока времени. Мы не над этим, мы одно с этим: с планетой своей, с деревьями и животными, с воздухом и водой… И наши полуживотные (или на три четверти животные, или на девяносто девять процентов – а то и на все сто) представления нам дороги. Отнять их – отнять все, что у нас есть. «А посему, – Пец оглянулся: темная громада Шара с серой копной башни удалялась в рамке заднего стекла, – захлопнись, Книга Бытия! Может, ты и не вся там – но все равно в гораздо большем объеме, чем человеку надо прочесть для счастья. Ныне отпущаеши…»

– Да. Это занятие теперь для другого, – сказал он, чтобы поддержать разговор, – вот для Виктора Федоровича, которого проектируем на должность главного. Прошу любить и жаловать.

– Что ж, дай бог… – отозвался Зискинд.

– …Нашему теляти волка съесть, – задорно повернулся к нему Буров, – как говорят в вашем славном Киеве. Это у вас было на уме, Юрий Акимович?

– Нет, почему же? Поздравляю.

Зискинда отделяют от факта смерти Корнева часы, подумал директор, Бурова – многие дни; вот и разница настроений.

– Знаете, Юрий Акимович, – продолжал Буров, – я не раз поминал вас вот в каком плане: если не считать кольца-лифта, то слишком уж вы стационарно спроектировали башню. На века. А зачем ей на века? Стены держат, перекрытия держат, а морально устарела. Настолько устарела, что хоть под снос… да строить на ее месте тот же ваш Шаргород. Он гибче, перспективнее. Не запроектировали вы какой-нибудь слабины в фундаменте, а?

– Не-е-ет! – архитектор с живым вниманием глядел на Бурова.

– Жаль. Иной раз думаешь даже, – Виктор Федорович смотрел на Пеца с каким-то ожиданием, – а хорошо бы с ней что-то случилось?..

Валерьян Вениаминович не поднял на него глаза, напрягся: «Понял – или так спросил?..»

Машина ехала окраинными кварталами города.

– Одобряю ваш выбор, Валерьян Вениаминович, – сказал Зискинд. – Из Вити будет главный: свежий взгляд, прогрессивные идеи.

– Да-да, – рассеянно сказал Пец, – да-да…

Он наконец понял, почему его неприятно взбудоражила встреча с Зискиндом.

Зискинд – это было напоминание об ошибке. Даже не так, нет… отклонение проекта Шаргорода не было ошибкой тогда. Но теперь, когда больше прожито, узнано и произошло, Валерьян Вениаминович вдруг увидел, что мог быть иной, куда более благополучный путь познания MB, и путь этот начинался – и сейчас мог начаться! – с Шаргорода.

…Тогда их ошарашила сама идея о возможном выращивании в Шаре «НПВ-людей» – внедряющихся все выше и глубже в быстрой смене поколений, накоплении специфичного, не как в однородном земном мире, опыта жизни и исследований, обгоняющих нас по интеллектуальному и духовному развитию. Хоть идею эту на основе проекта развил Корнев, а Зискинд только согласился с ней, но инстинктивно все – и он, Пец, – отнеслись к ней с отвращением, как к предложению плодить в Шаре ублюдков. Конечно же ублюдки, раз будут отличаться от замечательных нас!

«Не поняли, объявили проект преждевременным. А может, все не так: преждевременен наш рывок в MB, к меняющимся мирам? Надеялись разрешить все проблемы познания инженерной смекалкой, лабораторными способами. А самая-то проблема оказалась по эту сторону окуляров, кнопок и клавиш автомата ГиМ – в нас самих, людях из однородного мира… да если уж совсем прямо, только-только из пещеры. Десяток тысячелетий нашей эволюции (штаны – и те носим лишь вторую тысячу лет) для Меняющейся Вселенной – тьфу, полторы минуты в режиме „кадр-год“. И – резкий мучительный скачок знаний. В таком как не сломить себе шею!.. А вот если бы к Меняющейся Вселенной в Шаре приблизились люди третьего или четвертого поколения Шаргорода, для которых мир НПВ был родным, а люди седьмого-восьмого поколения создали систему ГиМ, которую только к десятому-двенадцатому поколению довели до совершенства в наблюдениях – то, во-первых, они провели бы эти исследования куда более толково и полно, а во-вторых, куда спокойнее восприняли бы и быстро меняющееся небо над их меняющимся миром, и зримую конечность миров. Потому что по-настоящему добротен не технический и не теоретический процесс познания мира, а – интеллектуально-социальный. Когда множество людей понимает, что к чему. И лучше, ежели во многих поколениях.

…Вот эти многие поколения, быстрота их смены нас более всего и испугала: как с ними быть?.. А почему бы не доверить им самим их будущее? Что мы за умники такие – за всех наперед решать?

…И я тогда высказался: мол, вот если бы было у нас два Шара, то один можно отдать под проект Зискинда – в полной уверенности, что второго не будет. А что ты споешь теперь, папа Пец, после изобретения Миши Панкратова, которое позволит выделить из нашего Шара и второй, и третий, и десятый – в объемах, может, и не вселенских, но вполне громадных?.. То есть, выходит, этот путь не упущен?!»

От последней мысли Пеца заколыхало, начало кидать, как щепку в прибое, волнение мысли; неоднородное пространство-время, которое частенько перечеркивало их новые удачные решения еще более новыми и более удачными, настигло его и вне Шара.

«…да нет, все равно, опять надежда на техническое решение!»

«…да нет же, не техническое оно: воспитание людей, соответствующих большому знанию!»

«…да все равно, что гадать, сам в заблуждении: решаю проблемы института, которого через полчаса не станет!»

«…а какой стихийный процесс исполняю я сам своими действиями, решениями, сомнениями? А? Уф-ф…»

V

– Так что, Юра, – насильно заставляя себя отвлечься, обратился директор к Зискинду благодушным тоном, положил руку ему на колено, – как живете-можете? Где обретаетесь?

– Как могу, так и живу, – ответил тот. – Обретаюсь в крайисполкоме заместителем главного архитектора. Учитывая, что ему остались месяцы до ухода на пенсию, фактически уже главный.

– Да-да, – сказал Пец, – вы будете великолепным главным архитектором.

Шофер замедлил машину перед развилком, обернулся:

– Вас домой, Валерьян Вениаминович?

– Нет… нет-нет. Отвезите нас к парку, на набережную. Мы там погуляем, поговорим.

Они вышли из машины на высоком берегу Катагани, одетом в противооползневые террасы и нарядные лестницы. Неподалеку шла аллея, по которой шагали они победителями: Пец, Корнев, Буров, Дормидонтыч, Васюк, Ястребов – смеялись, горланили песни. С тех пор минуло три земных месяца, годы усредненного времени башни – жизнь.

Выходя, Валерьян Вениаминович взглянул на ЧЛВ (теперь они были просто часы): «16:40» – и подосадовал медленному течению времени.

– Мне в гараж, Валерьян Вениаминович? – спросил шофер.

– Мм… – (Отпустить машину значило оборвать последнюю ниточку. Любоваться Шаром отсюда, что бы там ни случилось. «Но… может, кого-то придется спасать? Потружусь последний денек. А там само НПВ меня уволит. И буду чувствовать себя легко и свободно… даже в тюрьме. Ныне отпущаеши…») – Нет, вы подождите нас, пожалуйста, здесь. Мы погуляем, побеседуем, потом вы развезете нас по домам.

Сказав это, Пец почувствовал на себе удивленные взгляды всех троих – и сам понял, насколько измельчал, сничтожился за этот час вранья. «Нет, ждите», – говорил обычно он, уверенный в своей правоте и власти руководитель.

Они не спеша двинулись по аллее. Отсюда открывался вид на три стороны: на жилмассив Заречный – нагромождение одинаково освещаемых солнцем, но по-разному поставленных параллелепипедов с матричной сыпью окон, на поселок Ширму с белыми домиками среди садов и на волнистую степь за ними; и на Шар с башней на ровном поле, вольно ограниченном излучиной реки. Солнце склонялось к закату – и странен, противоестественен был среди всех освещенных им предметов и пейзажей этот висящий в ясном небе сгусток голубоватой тьмы, не отражающий света. Лишь ограду зоны и низ башни золотили солнечные лучи.

В парке было людно. С набережной любовались видами гуляющие. Служилый люд и командировочные шагали к административным зданиям от остановок троллейбусов и обратно. Домохозяйки перли сумки с продуктами от рынка и магазинов; некоторые катили их на роликах. Мамаши прогуливали деток на свежем речном воздухе.

«Живите, плодитесь и размножайтесь, – смирял себя мыслями Пец. – Вон голуби клюют рассыпанные старухой перед скамейкой зерна и крошки – напористо, жадно, стремясь каждый склевать больше других, даже если и сыт. И мы одно с ними, ничего из себя строить…

…Вот у куста воробей и воробьиха распустили крылья, распушили перья, наскакивают друг на друга, отчаянно чирикая, – выясняют свои сложные воробьиные отношения. И мы – одно с тем, и для нас отношения к жене, к близким, к начальству куда важнее отношения ко Вселенной. Надо любить, заботиться, враждовать, зарабатывать на жизнь, покупать вещи, соперничать… Пусть гонит нас по жизни постоянная неудовлетворенность нынешним положением – и незачем знать ее первичный смысл.

…Конкурентов по разумности у нас нет: что решим считать истиной, то так и будет. Плодитесь, и размножайтесь, и населяйте Землю. Вначале существа не проявляются, они проявляются в середине… Какая в этом печаль!»

Зискинд что-то говорил. Валерьян Вениаминович вслушался.

– …плакался мне, что не нашел себя в НИИ НПВ, думает уходить. – («А, Гутенмахер!» – догадался Пец.) – Если есть нужда и ваше желание, я готов вернуться к делам в Шаре. Могу по совместительству, могу в полном объеме.

– Намек понят! – воскликнул Буров. – Лично я за!

– Это благородно с вашей стороны, Юра. Или… – Пец испытующе взглянул на архитектора. – Это не только благородство?

– Не только, Валерьян Вениаминович. – Тот выдержал взгляд.

«Вот ведь. Оказывается, и он отравлен неоднородным миром – как Ястребов, как Васюк, как многие. Ему пресно, скучно в обычном, несмотря на комфорт и преуспевание. Но – удрал ведь тогда, почуяв неладное, не только от обиды; хотя не видел и сотой доли того, что Корнев. Снова дрогнет?.. Человек и сам не знает, чего он хочет, страсти и любопытство швыряют его от обыденного к диковинному, от рутины к новизне; а когда пресытится или обожжется жаром первичного – обратно к рутине, к уютным заблуждениям. Людям не нужна вся истина, лишь малость – поиграться, потешиться. Психически вздрогнуть. Ну и играйтесь. А я пас.

…Но ведь шатания – все-таки к истине, а не от одного заблуждения к другому?

…И чего я напряжен так? Дрейфлю? Что будет-то?.. Может, ничего, вся паника зря? Я буду разочарован. Вот! Выходит, и ты такой, не лучше: важно потешить любопытство, психически вздрогнуть. Ядерная война – это, конечно, ужасно… но ведь и интересно. А экологическая катастрофа тем более, сколько всего произойдет, сколько будет сенсаций, леденящих кровь телерепортажей… вкуснятина. А полный разнос планеты – объедение! Так какого черта ты строишь из себя радетеля за человечество, сволочь старая, благостно причитаешь в душе? Чего ты хочешь-то по-настоящему?..

…Эти двое ждут, когда же я начну обсуждать с ними новые задачи и перспективы. Главный инженер и главный архитектор. Не было ни гроша, да вдруг алтын. Для них Шар еще долго есть».

VI

16 час 55 мин

«В ядре Шара то и дело вспухают метапульсации, беременные галактиками. Те рождаются, разрешаются в свою очередь звездами и планетами… Все сникает, возникает снова и на новом месте… И место это неотвратимо приближается к краю Шара. К тому, что хорошо виден отсюда. Еще шажок, еще, еще… И – ныне отпускаеши».

Не отпускало. Голова горела от клокотавших в ней противоречивых мыслей. В душе вызрело что-то, подобное тем переживаниям в последнем разговоре с Корневым и потом еще на его похоронах, – подобное по силе, не по смыслу.

«Не про Шар надо… а про что? Что-то упускаю. Принял – от усталости и страха – простое решение за истинное. А если пойму это истинное потом?

…А хорошо бы сейчас умереть. Тем йоговским способом: волевое кровоизлияние в область мозжечка. В плену один таджик-лейтенант объяснил мне этот способ; он так и покончил с собой, когда отобрали в группу подлежащих ликвидации: стоял и вдруг упал, глаза закатились – готов. Я тоже мысленно репетировал, очень вдумчиво ощупывал сосредоточением, что у меня где в мозгу, – и на случай, если будут измываться, пытать. После побега поймали, били, издевались в свое удовольствие – не воспользовался; была злость, хотелось жить и додраться… А сейчас не хочу, нету сил. Ну вас всех. И состояние подходящее, кровь прилила к голове. Как там в шастрах? „В межбровье направить всю силу жизни…“ И сразу никаких проблем.

…А эти двое все ждут разговора о делах. Не исключено, что через четверть часа они будут хлестать меня по физиономии».

Последняя мысль – точнее, сам переход от вселенских категорий к трусовато-мелкому – поразил Валерьяна Вениаминовича до головокружения. Начать с великолепно задуманного суперзлодейства – и так сникнуть: морду набьют. И ведь есть за что! И это мышиное нетерпение, чтобы все поскорее осталось позади… Значит, не прав?

– А скажите мне, Юра, – как-то горячо обратился он к Зискинду, не замечая, что тот и Буров с удивлением смотрят на его красное лицо, лихорадочно блестящие глаза, резкие жесты, – не было ли вам досадно, что ни вы и никто не видел по-настоящему вашего произведения? – Пец всей рукой указал на башню. – Ведь действительно видим бог знает что: не то муравьиною кучу, не то ту самую клизму с наконечником… Неужели не хотелось вам, чтобы исчез приплюснувший ее Шар, она выпрямилась в полный рост, до облаков, заблистала бы огнями этажей, а?

«Сейчас так и случится. И пусть все будет открыто, не боюсь!»

– Досадовал и хотелось, – вдумчиво ответил архитектор. – Только мне странно слышать это от вас, всегда утверждавшего, что именно НПВ есть общий и естественный случай существования материи. А раз так, то башня сейчас и выглядит нормально, разве нет?

– Да-да… – Пец снова не слушал, ушел в себя. – Да-да…

«Был мальчик… желтоволосый, с голубыми глазами. Был он изящен, к тому же поэт – хоть с небольшой, но ухватистой силою… Вот и я прохожу через это, Саша. Надо докопаться до сути в себе. А там пусть я окажусь по ту сторону, что и ты, или останусь по эту – не важно.

…Был такой ученый – я. Цвет волос и глаз несуществен. Немало он превзошел ступеней познания – но на каждую взбирался кряхтя, с натугой, каждая казалась последней. Не ступенькой, а вершиной – с нее можно обозреть все и не надо стремиться к более высокому знанию. Теория мира с переменным квантом действия казалась вершиной: ну еще бы, в ней все законы физики обобщаются! – пока не попал в Шар.

Практика работ в НПВ казалась вершиной познания и человеческой деятельности; но оказалось, что и это лишь ступенька, поднимающаяся к галактикам и звездам MB. Вскарабкался – вслед за другими! – и к ним, преодолев робость души и косность мысли. Картины бурлящих потоков материи-действия, в которых на мгновения просматриваются призрачные миры, цивилизации, существа… а их снова смазывает поток, порождающий новые миры и цивилизации, – представлялись безусловной вершиной, ибо никогда ум человеческий не постигал ничего более обширного и вечного. Но и они оказались ступенькой, ведущей к пониманию первопричин и сутей: сути нашего мира, сути жизни и разума.

Это знание и вовсе выглядит сверкающей ледяной скалой; с нее сверзился Корнев, не следовало бы карабкаться другим… Но похоже, что и оно – ступень к еще более главному знанию. Я не знаю, какое оно, только чувствую, что есть. Но хватит ли сил?..»

VII

– Да что с вами, Валерьян Вениаминович? Вам худо? – наперебой спрашивали встревоженные спутники. – Может, в машину, отвезти вас домой?

– А, да будь я проклят! – Пец повернул обратно, пошел быстро. – Конечно в машину. Быстрей!

Было семнадцать часов пять минут. Но ничто внешнее не имело значения в сравнении с тем, что делалось в душе Пеца. В нем будто рождался новый человек.

– К Шару! – приказал он водителю. – И гоните вовсю, сигнальте!

– Что все это значит, Валерьян Вениаминович, можете вы объяснить?!

Кажется, это спросил Буров.

«…Когда мы прикидывали столкновения тел на планетах MB, ты, Саша, меня сразил. Уел. Но понимаешь ли: раз человеку дано понять, что он физическое тело с массой, значит он не просто тело; и раз ему дано понять, что он животный организм, значит он не только организм; раз дано понять свое место в мировых процессах – значит он не слепой ингредиент этих процессов. Покуда не понял, то слепой: бактерия, червь, бродильный фермент… Но когда понял, он над ними, над стихией. И может исхитриться, овладеть ею. Ведь как просто! И для каждого понявшего обратно пути нет. Не знаю, горят ли рукописи, но знания – точно не горят».

И родился в муках души и ума новый человек, родился постижением! Ничего не изменилось – и изменилось все. Пока Валерьяна Вениаминовича заботило – не в рассудке, а в самой глубине самоутверждающего инстинкта – свое личное положение в сложившихся обстоятельствах, личное счастье (не серенькое, понятно, выражающееся в удовольствиях и успехе, а по масштабу натуры, которой важно не поработиться и вести, пусть даже к гибели дела, и себя)… пока им интуитивно руководило это свое, все было скверно; он был угнетен, подавлен бедами случившимися и возможными, не видел выхода. Огромный враждебный мир противостоял ему, мир иллюзий и непоправимых ошибок, страха жить и боязни умереть, бессилия перед временем и незнания будущего. Мир этот нависал над ним малым существом, опасностями, ловушками, тайнами и злым роком. Но как только он, шагнув в последнем отчаянном усилии за предел привычного круга мыслей и чувств, за предел своего, осознал извечное простое единство бытия, спокойно включающего в себя и его, каким бы он ни был, – все изменилось: он сам стал – весь мир!

Отчаянно сигналя, неслась машина, выбиралась из опутанного трещинами-улицами свища; мелькали дома, деревья, изгороди, люди; трясло и кидало на выбоинах. А Валерьян Вениаминович равно чувствовал себя сопричастным к этому мелкому движению – и к возникновению галактик, пробуждению жизни на планетах. Это он – не Пец, не ученый, не директор, а он, который одно с Тем, – силой своего понимания-проникновения собирал в великом антиэнтропийном порыве к выразительности сгустки материи-действия в огромных просторах. Он был этими сгустками – и сам нес их в потоках времени, завивал вихрями галактик, вскипал в них пеной веществ, загорался звездами, выделял планеты… жил и наслаждался всеми проявлениями жизни, от вспышек сверхновых до пищеварительных спазм протоплазмы! Всеми!

И странным, смешным казалось теперь ему недавнее решение уберечь людей от большого знания меняющегося мира – ради того, чтобы они остались такими, как есть и каким он был еще недавно. Будто кто другой принял это решение! Очевидным стало: познание мира плохим не бывает. И пусть людям кажется, что для выгод, для достижения близких целей проникают они во Вселенную, в суть мировых процессов; утратятся выгоды, окажутся позади достигнутые цели, – а Понимание останется. «…Мечтами и горем, радостью, крушением надежд и исполнением их, усилием, трудами, любовью и усталостью – всем познает человек мир, всеми переживаниями. Только боязнью он не познает ничего – и поэтому не вправе уклоняться от знания!»

– Скажите мне вот что, Юра, – игнорируя вопрос Бурова, обратился Пец к Зискинду, – вы не прикидывали, что будет, если Шар начнет смещаться относительно башни, ерзать?

– Таращанск будет, – без раздумий ответил тот. – Чем выше, тем страшнее. Смещения будут изгибать башню. А бетон, знаете, на изгиб не работает.

– Да что все это значит, Валерьян Вениаминович, можете вы объяснить? – отчаянно вскричал Буров. – Эвакуация и все?.. Значит, вы Волкова не на пушку брали? Метапульсации выпятятся, да?

– Да. И будет… шаротрясение. – Пец коротко усмехнулся: нашлось слово. – Сейчас, с минуты на минуту. Думайте, что делать.

– Сейчас?! А что же вы раньше-то!.. – так и взвился Буров.

– Спокойно, Витя, не надо о том, что раньше, – остановил его Зискинд, который чутьем художника немного проник в состояние Пеца. – В конце концов, вы и сами этого хотели.

– Что я хотел? Разве я так хотел! – не унимался тот. Повернул искаженное лицо к директору. – Валерьян Вениаминович, так это мое назначение – скоропалительное, с бухты-барахты… тоже туфта? Чтобы энергичней выгонял, да?

И что-то умоляющее скользнуло в лице его и в интонациях. Чувствовалось, что он очень хочет, чтобы ответили «нет», примет любое объяснение.

Но не чувствовал новый Пец ни вины, ни неловкости – потому что не он решил тогда, а тот не мог иначе. Так очевидна была для него микронная незначительность всех повышений и понижений в социальной иерархии – от арестанта до президента – в сравнении с основной должностью всех людей, что он и не ответил Бурову, только взглянул на него с жалостливым укором.

– Да, Витя, – сердито ответил за него архитектор. – Вы же поняли, что да. И хватит, не ведите себя как в пьесе или в фильме. Думайте лучше, что делать дальше.

– Хорошо! – Тот откинул голову к спинке сиденья; кровь отливала от его щек. – Я не буду как в пьесе. И как в фильме не буду. Хор-рошо… Что делать, что?

VIII

– Вот! – Пец тронул за плечо шофера. – Сейчас. Остановите!

Машина находилась в километре от Шара. Он и башня были видны громадиной на половину неба.

N = N0 + 600361114

День текущий: 15,7156 сентября,

или 16 сентября, 17 час 10 мин 27,84 сек

Метапульсация сместила Шар!

Они выскочили из кабины в момент, когда в ядре Шара возникла ослепительная голубая точка. Она озарила все на доли секунды, но настолько ярко, что, когда погасла, то и солнце, и освещенные им здания выглядели блеклыми тенями. Люди во всем городе остановились, тревожно глядели на Шар.

«Метапульсация вынесла в переходный слой одну из звезд, – понял Пец. – Как и вчера, когда Корнев метнулся к ядру – и обжегся».

– Как и вчера, слышите, Юра, как вчера! – Он схватил за руку архитектора, говорил не заботясь, поймет ли тот. – Таращанск – и котлован под башню, вспышка-звезда вчера, от действий Корнева, и сейчас… Ведь то же самое делается-то! Да и как иначе. А в Шаре уже все изменилось – с быстротой, обеспечиваемой ускоренным временем.

Ядро Шара и верх башни окутались мутью; там будто что-то взорвалось. Серая муть ринулась вниз, замедляясь в падении. Затем от земли плавно поднялось облако пыли.

– Что же вы наделали, папа Пец! – горевал рядом Буров. – Ведь если Шар оторвется, то конец всему, не только башне – изменению судеб человечества!

– О Витя! Чего стоит человечество, если судьба его зависит от прочности четырех канатов!

Конец слов Пеца заглушил налетевший со стороны Шара грохот, гром, рев.

– В машину!

Шар уцелел, удержался над башней. Только что-то вибрировало в нем, распространяя пыль, шум и сотрясения воздуха. Все это нарастало навстречу несшейся по бетонным плитам «Волге».

– Что делается, сколько добра пропадет! – приговаривал шофер, наклоняясь к рулю, будто под обстрелом.

– Надо канаты ослабить, вот что! Тогда сеть выдержит.

– А башня?

– Считайте, что ее нет. Есть стройплощадка для Шаргорода.

– Как канаты-то?

– Автоматический регулятор натяжения отключить. Он в координаторе, я знаю где!

– Ох, что там делается! Сколько еще будет ударов метапульсаций, Вэ Вэ? Вот опять…

– С десяток, сейчас должны кончиться. Но там, похоже, не только это…

Они говорили все разом, кричали, пересиливая нарастающий шум, и смотрели, думали, примеривались к катастрофе.

И тень Корнева незримо неслась над машиной, именно ему адресовал Пец свои мысли-чувства сейчас: «…Потому что все двояко, Саша. Один по внешним наблюдениям, процесс разноса, разрушения, даже вспышки – различен по сути. Он – бедствие, катастрофа, горе, если разумные существа там не поняли жизнь, не поднялись над ее явлениями, не овладели ими. И он же – победа, освобождение, переход к освоению более обширного мира, если поняли и овладели. Делаться все равно что-то будет – так лучше пусть по-нашему. Не выделяться энергия – психическая, интеллектуальная, от растекания времени – не может, как не могут не светить звезды.

…У цивилизаций все как и у людей, Саша. Человеку – настоящему – если и докажут, что поглотившая его ум большая цель недостижима – многие пробовали, не добились, только сложили головы, – то он, вникнув, все равно решит: „Да, их попытки неудачны. А попробую-ка я вот так…“ И пойдет, и станет делать. Возможно, добьется своего; скорее – нет, может и погибнуть. Но – найдутся другие, новые, которые скажут: а попробуем-ка мы, – и тоже пойдут.

Миллионы трусов останутся при здоровье, миллионы благоразумных скажут: „Мы же говорили ему (им), что он (они) напрасно прет(-ут) на рожон!“ Но не ими жив народ, не ими живо человечество. Народы и человечество живы, пока являются в них люди, стремящиеся за предел достижимого!

…Любарский давеча показал мне, что шлейф космических аппаратов, выводимых с планеты MB, неотличим от протопланетного шлейфа, выбрасываемого звездой, – как и сама планета при определенном ускорении времени неотличима от звезды. Так ведь естественно, что все это одной природы: какой же еще может быть природы труд и творчество в любом месте Вселенной, как не той же самой – звездной!

…И может быть, самой большой твоей ошибкой, сынок, было, что принял ты за конец начало неизведанного, за смертную муку – муку нового рождения, рождения в понимании».

Виктор Федорович прислушивался к этому полубезумному бормотанию, выхватывал отдельные фразы – сопоставлял, додумывал, постигал. И снова шептали, шелестели, шипели в ушах его пенные потоки вселенского моря, рокотали и пели, переплетаясь голосами, созвездия, светила, планеты, симфоническими аккордами завершали их бытие вспышки сверхновых. И отходило прочь так перекореживавшее его мечтание: закрепиться на посту главного – это да, а прочее все гиль. Он снова был на высоте – на своей, звездной.

IX

Когда Шар выдал вспышку, Герман Иванович Ястребов находился в гараже и ничего не заметил. Сын, вернувшись, сказал, что затвор багажника опять не держит, на ухабах открывается: «ехал обратно, как Анна Каренина в карете – с поднятым задом», – и после обеда механик решил починить. Был он сейчас сердит: на горьковчан (такие деньги дерете за «Волгу», так сделайте все путем!..), на сына, у которого он теперь, получается, за обслугу (мог бы сам поглядеть, раз катаешься, за бензин не платишь! Но зачем, если отец все умеет?..), и вообще на жизнь.

Он не обратил внимания и на последовавший гром; но в гараж влетел сын:

– Батя! Гляди, что это там у вас?

Герман Иванович вышел из гаража, взглянул на Шар – пыльно трепещущий, грохочущий, – сказал растерянно:

– Ё-ма… что ж там такое случилось?

– Таращанск сейчас будет – вот что случилось! – вскрикнул сын. – Сматываться надо отсюда, батя! Брать что поценнее – и драпать!

Они жили вдвоем, жену Ястребов схоронил два года назад. Хороших вещей у механика было немало. Сын завел и выкатил из гаража поближе к крыльцу «Волгу», потом они вдвоем – сын бегом, отец прихрамывая – выносили и укладывали в багажник и на заднее сиденье дубленки и шапки, кожаные куртки, японскую магнитолу, цветной телевизор, столовое серебро. Герман Иванович не забыл и припрятанные сберкнижки, деньги, ювелирные вещицы. Набили все полностью; свою дубленку и норковую шапку сын, невзирая на жару, надел на себя.

Оглядываться было некогда, но краем глаз Ястребов заметил суматоху и в соседних дворах: справа тоже вывели из гаража и набивали добром «жигули», слева – мотоцикл с коляской; там и в доме напротив уже голосили женщины.

– Давай скорей, батя! – подгонял сын, выруливая машину за ворота. – Медлить себе дороже, драпать надо!

Запыхавшийся Герман Иванович все-таки запер дом, ворота и калитку, плюхнулся на сиденье. Сын дал газ.

Директорская «Волга» подлетела к проходной, когда в ядре Шара как раз выпятилась последняя метапульсация. Ее сине-лиловое зарево на миг просветило висевшую в зоне пыль. Верх башни вблизи выглядел уступчатыми крепостными развалинами: не было более лаборатории MB, профилактория, экспериментальных мастерских вверху; рваными проемами, разлинованными арматурой, зияли бока кольца-лифта. На этот раз не выскочила к барьеру НПВ голубая точечная молния-звезда; только воздушный удар перекачки, грохот рвущегося бетона, треск падающих обломков.

Пец, Буров и Зискинд выбежали, стояли, задрав головы, ждали, что после удара все успокоится. Но нет, колыхания неоднородного пространства продолжались; волнисто изгибались контуры башни, расстояния между рядами окон (и размеры их) то уменьшались, то росли. Частично это были оптические искажения пространства – но новые трещины в стенах башни, выпадающие оттуда квадраты облицовки, стекла и целые рамы свидетельствовали, что НПВ по-прежнему корежит ее. Ревел тот же, что они слышали, подъезжая, орган перекачки, к нему добавлялся оглушительный басовый звук вибрирующих от предельного натяжения канатов сети: они то удлинялись, то сокращались. Ураганы и смерчи метались по зоне и около, раздували пыль и мусор, шатали и валили автокраны. А с высот покрывал все это вьюжный множественный вой сетей.

Шар бился в сетях огромной рыбиной, сотрясениями и ревом напоминал о своем умении крушить города и горы.

Шар снова давал концерт!

А получилось так. Автоматический регулятор, датчики которого управляли лебедками, как и всякая система с обратными связями, был хорош в определенных границах – не сильнее шквальных порывов смещающего сеть ветра. С ними он легко справлялся, вовремя перетягивая канаты, удерживал Шар строго над башней. Но когда возмущение – да еще страшной силы – пришло не извне, а изнутри, регулятор загенерировал; иначе сказать, с ним сделалось нечто близкое к паническим метаниям животного от боли и испуга. Он рывком дал обороты нужным лебедкам, чтобы выпустить одни канаты, подтянуть другие, тем компенсировать смещение сети, – по инерции барабаны прокрутились дальше, чем следует, – для выравнивания регулятор послал сильные противоположные импульсы – лебедки сработали с перетягом в другую сторону – снова исправляющий сигнал – снова перебор – и пошло! Две стихии, обычно противостоящие друг другу, – естественная и техническая – сейчас работали вместе, работали на разрушение.

…Они перешагнули защелкнутые турникеты на проходной – на этот раз некому было их открыть. Комендант Петренко что-то сбивчиво объяснял в телефон; увидев Пеца, протянул трубку ему:

– Это из крайкома, Страшнов. Ух… ну дела! – У него ходуном ходили усы на посеревшем лице.

– Ну… ну-ну! – Директор положил трубку на столик, тряхнул коменданта за плечи. – Вы же были на фронте.

– Так… так то ж на фронте! – Но подтянулся, доложил: – Заплаты готовы, на площадке все в сборе. Три вертолета можем задействовать, а с четвертого… вертолетчик сбежал. Умчал на мотоцикле.

– Ясно. Поднимайте тремя, навешивайте по известной вам схеме. Работайте быстро, но без паники: вверху, над сетью, спокойнее, чем здесь. Действуйте.

Петренко скорым шагом удалился в муть и грохот, к вертодрому.

Пец взял трубку:

– Виктор Пантелеймонович? Пец… Здесь шаротрясение. Ша-ро-тря-сение!.. Городу не угрожает, но все очень серьезно. Прошу употребить всю вашу власть и поднять с аэродромов два самолета легкой авиации и один средний, типа Ан-двадцать восемь например. С полной заправкой. Что?.. Сюда, к нам! Задача – слежение за Шаром, если сорвется и уйдет. Что?.. Извините, остальное не сейчас.

«Возможности… да вокруг нас океан возможностей!»

X

Все трое вышли в зону, смотрели из-под бетонного козырька над выходом. Башню трясло, как дерево; спелыми плодами осыпались с нее, появляясь вверху из сумрака и пыли, обломки, целые плиты, балки. На внешней стене, примерно на третьем уровне, искрил, трещал, сыпал сварочными огнями перебитый кабель. Слева из зоны несло маслянистым дымом, там что-то горело.

Даже под густым крымским загаром было заметно, как у Зискинда побледнело лицо.

– Что, Юра, каково вам после отпуска у нас здесь? – приблизясь к его уху и напрягая голос, спросил Пец.

– И не говорите! – прокричал тот. – Но внутренние слои будут держаться. И каркас, он же металлический.

– Энергетик, поди, удрал! – проорал им Буров. – Надо вырубить ток!

– Не выйдет, главный щит на кодовом замке! Код только Оглоблин знает!

– Значит, надо добраться в координатор, к регулятору! А может, просто разобьем датчики на лебедках, а, Вэ Вэ?! И застопорится!

– Нельзя, это надо на всех четырех одновременно, иначе хуже выйдет!

Несколько человек – смутные фигурки в пылевом облаке – выбежали из арочного проема внешнего слоя башни, метнулись, петляя среди машин и обломков, к ограде, перескочили ее и исчезли. Последний из них, прикрываясь перевернутым стулом, выбежал к проходной, прямо на них.

– Ба, полковник! – узнал Пец. – Вы очень кстати!

Волков был без кителя, в разорванной рубашке, весь усыпан серой дрянью. Он остановился, тяжело дыша.

– Вы?! – яростно выдохнул. Один момент казалось, что он трахнет директора поднятым стулом. – Вы знали – и… Да вас за это!..

– Сейчас не об этом, Петр Максимович. – Пец вспомнил наконец имя этого человека. – Прежде всего: как в башне, можно ли проникнуть наверх? Есть там еще кто-то?

– Из моих никого. – Полковник опустился на свой стул. – Установки только… такие машины! Да за одно это вас расстрелять!.. – Перевел дух, добавил понуро: – В башню сейчас только за смертью идти. В осевой еще ничего, хоть и штормит, а во внешних слоях все трещит и сыплется, не пройти.

– Но вот вы и ваши герои – проскользнули, – не без яда заметил Буров.

– Так! – Валерьян Вениаминович хлопнул в ладони. – Две минуты на выработку плана – и действовать!

Это был прежний Пец, даже помолодевший – с блеском расширившихся глаз, подтянутым одухотворенным лицом, уверенной речью и жестами. Зискинд подумал, что таким не видел его. Никто не видел его таким (разве что Корнев один раз, когда он ворвался к нему с идеей ГиМ) – потому что это был человек, достигший высшей ступени понимания. Валерьяна Вениаминовича не пугали сейчас ни грохот катастрофы, ни опасность, ни ответственность.

План выработали быстро: Бурову, который знал, где находится регулятор и как с ним управиться, подняться туда, отключить или усмирить; Волкову – собрать своих разбежавшихся помощников, сформировать четыре группы, которые одновременно, по сигналу – выстрелом из пистолета – разобьют датчики на лебедках. Две возможности удержать Шар.

– А мы с Юрием Акимовичем здесь, в резерве.

Все было решено под грохот и водянистые колыхания пространства. Волков убежал собирать своих.

– Теперь вы, Витя. Возьмите вот стул, прикройтесь.

Секунду Буров и Пец смотрели в глаза друг другу. Виктору Федоровичу было что крепко сказать директору напоследок («Тоже мне король Лир – папа Пец, Хрыч, куда к черту! Так напорол…» – мелькнуло в уме). Но вместо этого он вдруг шагнул к Валерьяну Вениаминовичу, обнял его – и они расцеловались, как друзья, которым больше не увидеться. Потом Буров через бомбардируемое обломками пространство пошел к арке.

Возможно, ему лучше было бежать – только он не мог бежать. Душа была охвачена восторгом и ужасом; но ужас этот не имел ничего общего с животным страхом боли и смерти, от него не смешивались мысли и не дрожали колени. Осколки бетона барабанили по днищу стула над головой, задевали бока, падали около ног. Вокруг творилось такое, что юлить не имело смысла: разбушевавшееся НПВ каждым своим шевелением могло скомкать его, порвать, стереть в пыль. И сознание того, что не имеет смысла предугадывать опасности, а надо просто идти и делать, что намерился, – придавало Виктору Федоровичу спокойствие и силу.

И он дошел – сначала до арки, а там и до входа в средний слой. Скрылся в нем.

– Может, и я пойду, подстрахую? – неуверенно предложил Зискинд. – Мало ли что…

– Не следует проявлять отвагу через силу, – спокойно и без желания обидеть сказал Пец. – Ничто не следует делать через силу. Вам ведь не хочется идти. И не нужно, он дойдет.

«А вы?» – вопросительно взглянул на директора Зискинд – но не сказал, поняв, что Валерьян Вениаминович снова отключился, думает о своем, глядит туда, куда ушел Буров.

«Когда люди многое делают через силу, стихии воздают им тем же. Мы живем в прекрасном и яростном мире, Платонов прав. Но, пожалуй, все-таки в куда более яростном, чем прекрасном. Не людям увеличивать его ярость – в этом они ничто перед вселенской мощью. Мир, природа ждут от них вклада другим – прекрасным. Тонким, возвышенным, продуманным, умным. Энергия и вещества, которыми, как нам кажется, мы владеем, у нас не свои, а это – свое. Этого, красоты-тонкости, без нас не будет – ни в местных процессах, ни в мировых. А объекты, даже и планеты – лишь мгновенные состояния процессов. Образы событий. Я немало ошибался, да ошибались и мы все, сомневались, искали, меняли мнения и решения, разочаровывались, переделывали. Вероятно, я нахомутал и сейчас, Витя. Прости… Мог бы ошибиться, поступив по-иному. Что поделаешь, нельзя нам ждать, пока в совершенное знание проникнет совершенный человек. Не дождемся. Надо самим, какие ни есть. Пытаться, искать, стре… ох! Что это?!»

XI

Вспышка света в глазах, но вместо грохота – боль в черепе. Это было не внешнее: удар, как и в Шаре, пришел изнутри. Все сверхчеловеческое напряжение последних часов, все прожитое и пережитое вложилось в этот удар в мозгу, в кровоизлияние. Пец слепо нашаривал, за что бы ухватиться, но руки не слушались. Тело само отшатнулось к стене проходной, оползало на подгибающихся ногах. Зискинд едва успел его подхватить:

– Валерьян Вениаминович, что с вами?

«Ох… а!.. вот оно что… вот что – чего сам хотел. Все как у Корнева, с точностью до плюс-минус желаний. Ооо! Ну и боль!.. Ничего, теперь можно… отпущаеши… ничего. Оох!»

– Любарский… – коснеющим непослушным языком прохрипел Пец склонившемуся над ним архитектору. – Любарск… напомнить… он знает.

Это были последние его слова.

Малиновая «Волга» Ястребовых катила по проселку, поднимая глинистую пыль. Сын выбрал направление, которое прямо уводило от Шара, и гнал, не жалея рессор. Герман Иванович все оглядывался. В башне народу… ой-ой! «Драпать надо, драпать!» – бился в уме энергически произнесенный сыном глагол.

…Герман Иванович отведал войны только в последний ее год, девятнадцатилетним младшим сержантом, технарем на аэродроме. Тогда драпали немцы. Впрочем, и в предыдущие годы этот глагол применяли исключительно к ним; наши – отступали.

– Да не гони ты так! – не выдержал он последнего толчка на ухабе. – Гляди, багажник опять распахнулся, зараза!

Сын оглянулся, затормозил, выругался. Он впервые при отце ругнулся по-черному; тот удивился: гляди-ка, осмелел.

– Говорил же тебе сколько раз!.. – выскочил закрыть багажник.

Дальнейшее произошло как-то неожиданно для самого механика: он переместился на сиденье сына, для пробы давнул правой, плохо слушающейся ногой педаль тормоза: будет работать! – включая сцепление, дал газ. «Волга» рванула с места. Отъехав метров сто, Герман Иванович свернул на сжатое поле, двинул по стерне обратно. Сын бежал наперерез, махал сорванной с головы норковой шапкой, что-то кричал. Но не успел, стал. Механик, проезжая, только покосился на рыжего, родного, похожего: вид у того – в дубленке посреди пыльного жаркого поля – был довольно дурацкий; пробормотал: «Ничего!..» – прибавил еще газу, вывел машину на проселок, обратно к Шару.

Удар. Боль. Вспышка в мозгу. Болевой шквал будто дробил тело Валерьяна Вениаминовича, он не слышал ничего, не видел клубов пыли и дыма, сверкания искр наверху. Но какие-то участки его мозга еще сохраняли ясность – и нельзя было поддаваться, надо что-то еще успеть додумать и понять.

«О чем я перед этим?.. Ага, пытаться и стремиться. Ну, конечно, в этом общий смысл:

– из всех движений материи лишь немногие, самые мощные, порождают галактики, а из них лишь редкие в напоре своем разделяются на звезды – но без прочих действий не было бы и их…

– и среди обилия живых существ лишь немногие выйдут за круг обменного существования, начнут мыслить – но не было бы всех, не появились бы и эти…

– и так во всем… ооо!»

Удар, боль, вспышка.

Юрий Акимович суетился, не зная, что делать: положил Пеца вдоль стены на спину, решил было перетащить его в комендантскую, кинулся туда – там явно не было места; принялся звонить в «Скорую». Умом он понимал, что директор кончается, ничем ему не поможешь (даже с Буровым так простился, ему сказал, что необходимо кому-то остаться здесь), но в таких случаях предполагается что-то предпринимать, бороться за жизнь.

На лебедке слева туго натянулся канат, распространяя контрабасовый гул; там лопнул кабель-заземлитель. В высоте с новой силой завыл ураган перекачки. Колыхался сумрак, извивались контуры башни: НПВ воочию доказывало, что именно оно, а не суетящиеся комочки, завитки материи – первичная реальность!

«Оох, боль! Бей, не жалей… Только врешь: я еще существую. Я существую! И так во всем, говорю я, во всех проявлениях бытия:

…из тысяч рассеянных ветром семян только одно достигнет плодородной почвы – но не будь тысяч, не продолжилась бы жизнь растения. Так и идеи, попытки разума продлить себя…

…и не прав был Любарский, что пена веществ суть нашей телесности. Пена эта, турбулентное кипение жизни, возникает только в самых мощных струях времени – вот они-то и есть суть наша.

…потому что все едино в Книге Бытия, волнующейся материи: вся она состоит из волн-попыток, струй-попыток, миров-попыток. Из них большая часть ниспадает втуне – но без всех не было бы и крайне выразительных, выплескивающих избыток действия-жизни к новому развитию. Пытаться и стремиться!..»

Удар-боль-вспышка. И вверху мгновенным сиянием выплеснулся из Шара метагалактический свет – знак того, что там состоялась еще одна вселенная-попытка, а в ней галактики-попытки, звезды и планеты-попытки. Свет озарил лицо Валерьяна Вениаминовича.

«Удар – свет… какой свет! Куда ты течешь, Вселенная? Что поют твои звезды, какую мелодию выводят: реквием или гимн?.. Ты сама не знаешь этого, Вселенная, только желаешь узнать. Для того и порождаешь мириады существ, которые воспринимают, изучают, постигают другое и других, а все вместе – себя. Тебя. Принимай же среди них и меня, мою жизнь-попытку. Стремиться…»

И смерть была как устье: ручеек жизни человека впал в спокойно-мощный, неразличимо-ясный и стремительный поток времени, растворился в нем и помчал далее в едином – в вечность.

…Многое еще было и будет в этом едином, прикидывающемся разным – как в МВ, так и в Большой Вселенной, где уже четвертую неделю плыл в небе галактик фантом М31. Увеличилась его яркость, что говорило о приближении. И настолько он был не призрак, что от движения его потревоженное пространство превращало устойчиво светившие звезды в сверхновые – и гибли, сгорали мошками в лесном пожаре вращавшиеся около них планеты.

Большой мир жил своей жизнью – первичной и главной.

Тек:

Цикл вселенский: 765032095,798065043382014

В месте Контакта, за пределами различимости – на выходящих из строя, гаснущих табло НИИ шел:

N = N0 + 600499354 миропроявление МВ

День текущий: 15,7556 сентября,

или 16 сентября, 18 час 8 мин 3,83 сек

Здесь, как и всюду, жило-бурлило время, а все подробности в нем лишь сами себе казались.

Гремел, гневался, грозил апокалиптическими бедами Шар. За оградой зоны Волков расставлял офицеров – ждать сигнала, выстрела. Мелово-бледный от боли в перебитой ключице, брел вверх с этажа на этаж Буров. Взлетели над пылью, сумраком и грохотом вертолеты со сваренными многометровыми лоскутами сети.

Спешно поднятые в воздух две «Пчелки» и Ан-28 разворачивались, ложились на курс к Шару. Механик Ястребов, то выжимая газ, то притормаживая немеющей правой ногой, мчал по бетонке на своей малиновой «Волге» к башне. Анатолий Андреевич, помогая ногами дохлому моторчику мопеда, давил на педали, подскакивал на ухабах. Катил в такси, ободряя перетрусившего водителя, Любарский.

По дорогам и прямиком через степь шли, бежали, ехали, летели к Шару – люди.

Что-то может быть далеко, что-то близко – но Вселенная всегда здесь.

Она всегда с нами. Она всегда в нас.

Время больших отрицаний

Прежде чем сотворить эти миры, Богу понадобилось создать Самого Себя.

Чтобы сохранить эти миры, Ему надо было поддерживать Себя в полном блеске выразительности: противостоять хаосу.

И только чтобы уничтожить эти миры, Ему не потребовалось никаких усилий: Он просто предоставил их самим себе.

Из Книги сутей

Пролог

Три происшествия во Вселенной

Происшествие в небе галактик

348-й день Шара

N = N0 + 599616000 шторм-циклов МВ

17 сентября, 0 час 00 мин

30-й день (33-я гмксек) дрейфа М31

…Космичны были их чувства.

Космичной становилась психика…

1

Ситуация в Большом космосе на 17 сентября (в ночь после Шаротряса в Катагани, через месяц после открытия Е. А. Климова) была такова: фантом М31, повторявший облик туманности Андромеды, находился в созвездии Кассиопеи, но уже в северной части ее; то есть приблизился к Цефею. При этом выглядел он вдвое ярче «основного» образа галактики, посылавшей свет из созвездия Андромеды. Если та в осенне-ясном ночном небе была видна только людям с хорошим зрением, то фантом доступен был невооруженному взгляду. А в бинокли и слабые любительские телескопы в нем различали то, что в «основном» видели только на снимках: вихревую структуру с ярким большим ядром, ориентированную с тем самым «страшным-страшным креном», который воспел поэт.

Но с другой стороны, около фантома не было галактик-спутников; все они остались при туманности Андромеды. Можно сказать, дома.

Все это, особенно удвоение яркости, если принимать его как физическую реальность, означало вещи чудовищные, просто невозможные: галактика-двойник ближе туманности Андромеды в полтора раза; если до той шестьсот-семьсот килопарсеков (два – два с половиной миллиона световых лет), то до галактики-фантома – всего четыреста с небольшим.

А это означало, что за четыре недели наблюдений она не только сместилась в небе, сменила созвездие, но и приблизилась на две сотни килопарсеков – то есть на семьсот тысяч световых лет! Дистанцию, которую световой луч проходил за семьсот тысячелетий (с приветом от питекантропов), огромная галактика прошла за неполный месяц.

(Стоит помнить, что признанной датой открытия фантома М31 в мире считали 20 августа, это на два дня – точнее, две ночи – позже наблюдений Евдокима Афанасьича Климова.)

Это не лезло ни в какие ворота. Такое нельзя было принимать всерьез.

– А если б мы не знали и не видели ту галактику в Андромеде, разве не принимали бы мы эту всерьез?! – драматически вопрошали одни.

– Эту или это?!.. – так же драматически уточняли другие.

– Но мы же ее видим, – резонно парировали ортодоксы. – Это какие-то фокусы мирового пространства. Блики на воде. Преломления. Так не бывает.

2

Наше естествознание с давних пор держится на невысказываемом в силу самоочевидности постулате: как бы ни был сей мир велик и сложен, разумны в нем только мы. Все, что не мы, – примитивная стихия; поведение всего в ней объясняется естественными причинами. (Иначе какое же это, в самом деле, естествознание.)

Лучше всех эту мысль выразил писатель и врач Антон Павлович Чехов: «Природные процессы ниже даже человеческой глупости. Потому что в глупости все-таки есть и сознание, и воля – в процессах же ровно ничего» («Палата № 6»).

В принципе допускается (и то больше в фантастике, чем в науке) наличие во Вселенной и других разумных существ. Но непременно подобных нам – если не по виду, то по масштабам бытия, по повадкам, жили чтоб на поверхности планет (желательно на суше), с техникой, социумом, взаимоотношениями и прочим – инопланетян. Слово-то какое выбрано; не «иносозвездян», не «инокосмян»… чтоб на планетке, вроде нас. И желательно, чтоб тоже кушали, часто совокуплялись, делали карьеру и деньги. Этим уж ладно, дозволим быть умными. А прочим ни-ни – у них ни сознания, ни воли, ни целевого поведения; ниже человеческой глупости – и цыц. Пусть это даже вся Вселенная.

На самом деле такой подход, конечно, реликт. Атавизм. Пещера. Под напором фактов рухнули верования, что Земля плоская, что Солнце вращается вокруг нее… и так далее вплоть до флогистона. А с этим никак: мы самые умные – и всё; хоть тресни. Ну не то чтобы все, но во всяком случае начальство, денежные люди и ученые; эти уж непременно. И наиболее упорствуют в этом действительно неглупые люди – ученые; ведь специфика их жизни такова, что в чем-то каждый из них должен быть непременно умнее всех. Хоть в узкой малости. Иначе какой же он, в самом деле, специалист? А тем более выдающийся?..

И вот теперь не получалось. Ладно, пусть бы просто фантом, мираж, голографические преломления пространства с мерцаниями и сдвигами по фазе, сорок бочек арестантов и беременный милиционер в упряжке… Но так точно повторить звездный образ галактики М31!.. И почему этой, не другой?! Пусть бы новая какая-то всплыла из тьмы небытия – смирились бы, истолковали: мол, два миллиона лет назад возникла там, вернее, возникает еще, потому и яркость нарастает… Свет только теперь дошел. Ну, не два миллиона лет, раз ярче, миллиончик годков – ближе, значит. Как говорил тот райкинский персонаж: «Пить стал меньше, но чаще».

Словом, притерли бы как-то с другими фактами, привели в соответствие (принцип соответствия важнейший – и губительнейший – в естествознании, важнее законов сохранения!). А тут на тебе: выперла и раздвоилась не другая, а та самая. Известная, знаменитая. Но новая, не совсем та, а со сдвигами. Крупнее той, ярче. Но опять же набекрень, и в ту же сторону. Как сказал тот же персонаж: пить стал реже – но больше.

…И вообще, что мы там видим-то, в небесах? Лучики, не ярче чем от свечки, поставленной на Луне. Которая свечка… то бишь галактика – настоящая-то? Может, вообще лучше не глядеть, не расстраиваться?..

По всем этим причинам к середине сентября астрономический мир Земли изрядно напоминал помянутую выше палату.

3

Последнюю мину под фундамент мирового естествознания подвели сообщения со вселенских зондов, запущенных много лет назад: «Пионера-3», «Навахи» и «Вояджера-4». Все они двигались в плоскости планетных орбит Солнечной системы – и уже покидали ее. В пределах орбит Нептуна и Плутона находилась только «Наваха»; «Вояджер» улетел на пятнадцать миллиардов километров от Солнца, «Пионер-3» еще дальше, на двадцать два миллиарда.

Радиоприказы, которыми телескопы трех зондов были направлены в сторону созвездия Кассиопеи, шли к ним несколько часов. Да обратно – после исполнения манипуляций и наблюдений – столько же.

Сообщения были таковы: «Вояджер» и «Пионер» не обнаружили в Цефее ничего. «Наваха», напротив, уверенно наблюдала фантом М31 и передала на Землю его цифровые снимки; они целиком совпали с теми, что наблюдали здесь.

Смысл факта дошел не сразу, но когда дошел, астрономов, равно профессионалов и любителей, во всем мире можно было действительно автобусами доставлять в психиатрические клиники.

Получалось, что свет от фантомного образа М31, сместившегося в другое созвездие, не просто распространяется во все стороны, как свет от Солнца, звезд, скоплений их, тех же галактик… то есть опять-таки естественно. Он идет пучком, направленным в Солнечную систему; а за пределами ее не виден. И если сопоставить размер нашей планетной системы с дистанцией, откуда он направлен, и с размерами того, что показывает небо галактик, то выйдет предельно точно сфокусированный в Солнечную систему игольчатый лучик с этим фантомом.

Луч фонарика пробирающегося во тьме человека… Этот образ действительно объяснял многое, в частности превосходство фантома М31 в яркости. Получалось, что изображение фантома М31 как бы адресовано сюда. Потому и приближается. Но почему, зачем?

Если это не целесообразные действия с сознанием и волей, то что они тогда такое?

В сопоставлении масштабов происходящего с размерами и физическими возможностями тех, кому, по нашим представлениям, позволено во всей Вселенной не быть стихией, действовать активно-разумно (а тем более в попытках вообразить применяемую аппаратуру, энергии) выходила такая целесообразность поведения (кого?!.. здесь ведь уже не скажешь: чего? разве лишь: чьего поведения?), что одна мысль о ней стирала в порошок прежние представления.

4

…Любопытна, кстати, судьба автора приведенного выше высказывания. Врач по профессии (специалист по здоровью!), преуспевающий писатель и драматург – хватало средств и на дачу в Ялте, и на любое лечение, – Антон Павлович в сорок четыре года умер от чахотки, болезни бедняков. Зачах.

Сболтнул, не подумав, не то, что следовало, – ну и…

Вот общий взгляд, которого стоит держаться читателю, пусть даже и в ущерб занимательности, неразгаданности читаемого (да и черт ли в них?!):

Вселенная превосходит нас во всех отношениях, не только по размерам, временам, плотностям, температурам и так далее. Но и по разумно-духовной глубочайшей цельности своего поведения. В этом исток всех религий.

В непонимании и неприятии этого изъян и надвигающийся крах всех так называемых «объективных» наук.

Из наших героев это первым начал понимать В. В. Пец – и незадолго до кончины даже пытался внушить В. Д. Любарскому.

Автоинспекторы с большой дороги

День текущий: 1,455 октября,

или 13 октября, 11 час 22 мин

Автотрасса Катагань – Гудриси

…Жизнь была чудом – и она была жизнь.

Между тем на Земле все было как на Земле.

Это произошло в середине катаганской осени, благодатной южной осени, времени плодов и урожая всяких продуктов, которые многие везут на рынок. Межреспубликанская автострада Катагань – Черноморск, неравнозначный перекресток с плохо асфальтированным местным трактом, с которого тем не менее часто выезжают легковые и грузовые машины, многие с прицепами, – на рынок. Утро.

Возле перекрестка в тени тополей немудрящий «запорожец» старого образца; кастрюля цвета беж. Машины с проселка выскакивают лихо, невзирая на предупреждающий об остановке знак; никого ж нет.

И – пред «фордом» с прицепом из «запорожца», как из засады, выскакивают двое в серой форме и офицерских погонах – автоинспекторы. Указуют жезлом – «форд» останавливается, водитель выходит.

– Нарушаете. Документики попрошу… – И так далее.

– Хлопцы, я же спешу. Та – нате ось!..

Молодцы в погонах суют кредитку в карман, прячутся в «запорожец». И так много раз.

В сотнях мест гаишники в целях простой наживы устраивают и еще будут устраивать подобные засады. Но здесь вышла осечка.

– Ай-яй-яй!.. – звучит с синего неба голос с благородными негодующими интонациями, когда автоинспекторы, как черти из табакерки, выскочили перед выехавшей на трассу «ладой». – Такие молодые и уже такие жулики!

Офицеры растерянно озираются. Водитель выглядывает из кабины.

– Езжайте, гражданин, я с ними сам разберусь.

«Лада» уезжает.

– Ходу, влипли! – Офицеры ГАИ метнулись к «запорожцу». Но их серенькая машина вдруг уменьшилась, поголубела, поднялась в воздух и быстро поплыла влево, в сторону заболоченного пруда с камышом и осокой – плюхнулась в него, подняв брызги.

Один автоинспектор расстегивает кобуру, достает пистолет.

– Это ты в меня думаешь стрелять?! – гремит с неба. – А ну, кинь пушку!

Тот бросает.

– А ну, лечь лицом вниз!

Оба кидаются ниц на щебенку на обочине.

– И смотрите: снова займетесь «засадами» на мирных граждан – пропадете еще на этом свете.

У одного офицера темнеют между ног намокшие форменные, с кантами, штаны.

– Гляди-ка, – говорит голос, – уписялся… А чего они так: одни обделываются, другие это?..

– По той самой причине: не сработал жупел власти. Они на этот жупел все бегут. Только что были о-го-го, короли перекрестка. И на тебе. Как не уписаться.

– Жрут и пьют много, есть чем какать и писать, хороший обмен веществ, – вступает третий, деловитый.

– Все. Хватит развлекаться. По тому облаку и этой трассе можем теперь выйти на таможенный переезд с Кецховели.

Происшествие в Ицхелаури

Прежде чем поковырять в носу, осмотрись:

не нацелена ли на тебя видеокамера.

Первая заповедь народного депутата

День текущий: 13,7362 октября,

или 14 октября, 17 час 53 мин

Восточная Теберда

Странно солнце среди незыблемых скал –

всякий день одно и то же…

1

Ицхелаури была старинная горная крепость на южной границе Катаганского края сразу с двумя соседними республиками Советского Союза, ныне независимыми странами. И с тех еще времен была приспособлена для встреч сановников всех трех сторон, начиная от секретарей райкомов и до самых высших. Это называлось «Дом отдыха И.» – и конечно же, далеко было домам отдыха трудящихся до экзотического великолепия и сверхщедрого обеспечения этого места. Не утратила она своего значения и в новое время, когда у трудящихся вообще не стало домов отдыха, а прежние сановники, борцы за идею коммунизма, превратились в крупных воротил и бизнесменов.

Крепость находилась в сотне с небольшим километров к западу от того Овечьего ущелья, где в свое время был найден и пленен – стараниями покойного А. И. Корнева – Шар.

Особым шиком съезжающихся сюда на пиршественно-деловые встречи было являться в «советском параде» (так это они называли) – не только при орденах и почетных знаках, но и если кто носил тогда мундир, то в таком мундире: в прокурорском, милицейском, кагэбэшном, военном, даже железнодорожном. Этим подчеркивалась преемственность.

Нынешнее время отличается еще и тем, что если в советское таились с показыванием номенклатурно-райской роскоши, то теперь – гласность же! – наоборот, ею забиты ТВ-экраны. Это избавляет от описаний ицхелаурского изобилия; что бы вы себе ни представили, там это было: розарий с беседками, площадка для гольфа, дендрарий, и икра на столах, и мраморный бассейн, и тому подобное. Так что перейдем прямо к происшествию.

2

– …Пусть нацбараны думают, что они национальнее других, как раньше совбараны доказывали, что они советскее других, – возглашал один за длинным столом на фоне гор и с бокалом (уже не первым) в руке, – пусть верят теперь в развитой рынок, как прежде в развитой социализм… ик! – мы как были на коне, так и остались!

– И будем! И бу… – поднимает бокал другой.

– Главное, держаться друг друга… – это уже третий, – как тады!

– Ну и сволочи же, а! Люди вам верили.

Это произнес не четвертый с бокалом, не пятый и не n-й. Голос – сверху и с выразительными обертонами. Застольники озираются.

– Кто это сказал?

– Ты?!

– Да боже избавь!

– Я это сказал. Не узнаете? Думали, выдумки? А это – Я. Сколько вот этот ваш прокурорчик посадил за расхищение народной собственности? А у вас-то сейчас – какая? Чья?..

Один властно щелкает пальцами начальнику охраны, кавказцу в бурке; тот подскакивает.

– Слушай, это, наверное, в горах засели с репродукторами? Посмотри, найди – и огонь на поражение.

Тот отправляется искать и исполнять.

– Ой, дывиться, сонце яке червоне! – Это катаганская сановная дама. – И горы велыки яки!..

Верно, за интересным разговором не заметили, что оказались вместе со столом и крепостным подворьем с бассейном и розарием как под уменьшительным стеклом. Или по ту сторону призмы, радужно исказившей всё. Окрестные горы, озаренные предзакатно, поднялись выше; но небо над ними не синее, а темно-бордовое. Солнце над западным хребтом многократно увеличилось и светит кроваво-багрово.

– Это солнце в день суда. Над вами, – поясняет тот же богатый обертонами баритон с неба. – Вы думали, вам все сойдет с рук?..

– Слушай, не ввязывайся, ну их, это же ближний бой с дерьмом… – вмешивается другой голос, быстрый и деловой. – Вот вертолеты Ми-шесть повышенной комфортности – это вещь. А? Возьмем?

Если пренебречь последней деловой репликой, то во всем этом есть что-то вселенское: багрово увеличившееся солнце на фоне возвышающихся окрестных гор, голоса с неба…

Но сидящие за столами чихали на вселенскость. ТВ тоже, грят, космично: его радиоизлучение от Земли, грят, как от Юпитера… и вообще там тысячи изобретений-открытий, в которых черт ногу сломит, фу-ты ну-ты, ё-моё… а все оно наше. Взяли. Ничего этого знать не надо, даже лучше не знать. Служить и выслуживаться, ловчить и давить, как в давние времена, когда не то что ТВ, а и этого… ик! – электричества еще не было. Держаться власти, держать власть, ловчить-крутить – и все будет наше.

– Ах тааак?!! – Пьяноватый сановник выхватывает у охранника автомат. – На испуг меня брать?!! Я сам кого хошь возьму на испуг!..

И палит очередями по горам и вверх, расстреливает весь магазин.

– Ай-яй-яй!.. Ты хоть думаешь, в кого палишь!

– Хватит выступать, – властно вмешивается третий голос. – Режим ОО-ЭрЭр. Подвижную технику в пропасть…

– Кроме Ми-шестых!.. – уточняет деловой.

3

День текущий: 13,7507 октября,

или 14 октября, 18 час 3 мин

Десять минут спустя

То, что происходит дальше, могло быть и страшным судом, и страшным сном. Горы еще возвышаются и чернеют, расширяется, темнеет солнце, чернеет небо. Каменистый двор под ногами и окрест пировавших собирается, как простыня, охватывает их всех вместе с обслугой и охраной. Все валятся с ног, тыкаются, мечутся на четвереньках.

– Бросьте оружие, а то еще перестреляете друг друга, – советует баритон с неба; не приказывает, а советует, даже сочувствует – но звучит теперь настолько мощно, так проникает в души, что совет нельзя не исполнить. – Отшвырните подальше!

И автоматы охранников летят прочь, исчезают в «простыне тьмы». А внутри ее какое-то месиво из жирного людского мяса, движений, столкновений, визга женщин (а там все молодки – и официанточки, и новые жены или любовницы старых сановников), стоны, рык и сопение мужчин.

Потом все враз кончается. Нет упругой «простыни тьмы». Горы на месте, и небо с солнцем тоже; на месте и башенки крепости, ее двор. Кошмар длился не более минуты.

Нет пиршественного стола, он обратился в труху; нет бутылок, лишь аромат вин в лужах; нет блюд, яства чавкают под ногами. И главное, все нагие и не могут узнать друг друга! Потому что пропали не только одежды вплоть до нижнего белья, но исчезли у всех, даже у женщин, волосы. Не только на голове: гривы, шевелюры, усы, бородки, брови, баки, ресницы – на всем теле, на всех телах ни волосинки, ни в паху, ни под мышками.

Младенчески голые похожие до одинаковости взрослые; отличить можно только мужчин от женщин да еще по размерам тел и частей их: бедер, животов, рук, ног, грудей. Все перепачканные; некоторые по-младенчески укакались от ужаса и непонятности случившегося.

– Саламандры Чапека! – рокочет негромко голос. – Слушай, почему они всегда обделываются?

– Засранцы, вот и обделываются, – отвечает тот, который скомандовал «режим ОО-ЭрЭр». – Сейчас на Земле власть засранцев. Засилье их. Они ведь и друг друга боятся. А держатся вместе только потому, что остальных боятся еще больше.

– Дело не в том, – вмешивается третий, – это ж номенклатура. Жупел власти. И когда он их не прикрывает, они сразу обнаруживают свою натуру… Это мне еще батя покойный рассказывал: когда Хрущев наезжал давать им накачку на совещаниях, на которых с постов летели и даже под суд шли, – так там столько врачей дежурило. И пилюли всем чинам, и укольчики. А уж что творилось в туалетах!..

– Смотри-ка! А когда в президиумах сидят, и не подумаешь.

– Отключаемся?

– Нет, подожди. И видеокамеру включи.

4

А поглядеть есть на что, записать на пленку тоже.

– Ой, Степа, уидем звидси, – голосит, бьется в истерике катаганская дама-хохлушка, припав к голому толстяку. – Нас тут попалят и зарижут!

– Да я не Степа, я Вася, – отдирает ее руки, отстраняется тот. – Фу, прилипла.

– Мои ногти! – верещит другая, смотрит на растопыренные пальцы. – Я два часа позолоту наносила!..

И ни позолоты, ни ногтей. Исчезновение всего прочего на себе до этой дамы как-то еще не дошло.

Многие лезут в бассейн обмыться. Кто-то в чавкающей жиже ищет свои регалии; нашел вместо них куриную ногу – остервенело гложет, чтобы прийти в себя.

– В гардеробе должны быть халаты, – гортанно говорит голый, молодой и стройный, с кавказским носом, видимо охранник, пышной молодке, прикрывающей руками то, что невозможно прикрыть. – Пойдем, хозяйка, я провожу.

– Пойдемте, Гиви… Ох, а что это у вас так поднимается! Ого… Вы, пожалуйста, ничего такого не думайте.

– Я и не думаю. У него своя голова, он сам думает.

– Ой, ну увидят же! – А сама в нетерпении уже переступает полными ногами.

– Мы пойдем другим путем.

Они сворачивают в розарий; теперь видны наблюдающим сверху и в иной позиции. В гардероб они придут не скоро.

5

Напоследок полетели в пропасть «мерседесы» и «вольво»; рухнул туда же подъемный цепной мост. Два вертолета Ми-6 на площадке вдруг съежились, поголубели, засияли – и голубыми искорками упорхнули ввысь, неизвестно куда. «Саламандры» во дворе крепости метались, заламывали руки, изрыгали ругань.

– И помните, – громоподобно обратился к ним голос с неба, – у вас нет ничего своего. И не было. Даже жизни. Оставляю их вам пока… Но знайте, что кроме режима ОО-ЭрЭр есть и режим ЭсВэ.

– Кстати, об этом режиме и жизнях, – вмешался деловой голос. – Не спеши оставлять. Одну все-таки следует отнять. У того, кто открыл огонь. Стрелял с намерением убить и с уверенностью, что ему за это ничего не будет.

– Поддерживаю, – вступил третий. – А то мы их все жалеем, жалеем… Они-то никого не жалеют. Сколько уже сгубили, миллионы. Вообще, самый прямой способ прекратить стрельбу на планете – убивать того, кто выстрелил первый.

– Да я не против, – пророкотал первый, – только как его теперь узнать. Эй вы, под микроскопом, кто из вас стрелял?

– Не я! Не я! Этот… – метались на дворе крепости нагие грязные тела, указывали друг на друга; некоторые пали на колени.

– Да какая разница, бери любого, кто пожилой и раскормленный – из начальства, – сказал деловой голос. – Я заметил, кто толстый. Они же все сообщники.

– И то, – согласился первый. – Да и пора закругляться, полчаса на них потратили. Эй! Смотрите, что бывает за необдуманную стрельбу.

Одного из голых, с покатыми плечами и вислым животом, выделил голубой прожекторный луч, упавший сверху; прочие овцами шарахнулись от него. Но тот решил не сдаваться – метнулся к куче брошенного оружия, схватил автоматик, начал палить вверх, по лучу. При этом он уменьшался, суча все быстрее ручками-ножками; и звучок автоматных очередей становился все более высоким, торопливо-коротким – игрушечным.

– Тц-тц… о, эта вера в силу огнестрельного оружия! – произнесли с неба. – Я с автоматом, палец на спусковом крючке… хозяин жизни.

Вот толстяк сник в светящийся комочек, тот съежился в электросварочно сиявшую, озарившую прочих точку. Исчезла и она. Пауза в несколько секунд.

Снова засияла точка, выросла в комочек… и на месте недавнего толстяка – скрюченный голубой скелетик; он вырос до нормальных размеров, перестал светиться. Вокруг костей, колышась, расползалось сизо-коричневое облако смрада. Все нагие «саламандры» со стонами, кашлем, чиханием кинулись прочь; некоторых рвало. Когда облако достигло розария, где развлекались уже три пары, те прекратили развлекаться, тоже бросились наутек.

– Н-да, – сказали наверху, – хорошо, что к нам вонь не передается. Все, отключаю.

– Как, интересно, они отсюда выберутся?

– Эти-то? Выберутся. Выкручиваться, выходить из любых положений их профессия.

Вне времени

Эти происшествия – одно в небе галактик и два поближе, на Земле, в наших местах, – внешне останутся не связанными друг с другом. Хотя, между прочим, в ту пору, когда за горный хребет к западу от Ицхелаури, от пировавших там, садилось солнце, с другой стороны, на востоке, в небо поднимались созвездия Андромеды и Кассиопеи; еще невидимые, но – были. И в одном из них сияла знаменитая Туманность, которая теперь неизвестно есть ли там, а в другом, в Кассиопее, – ставший еще более знаменитым фантом М31, которого не было, а теперь вот есть.

Как говорят в таких случаях: «Ну и что?»

Да нет, ничего. Не должно быть связи. Несолидно даже так думать. Действительно: где одно, где другое – и какое другое! Смешно.

…Но есть сверхзакон, который игнорируют. Все законы природы, что мы изучали в школе и в вузе, против него пустячки. Этот сверхзакон в силах менять даже величины мировых констант.

– А при чем здесь крепость, «запорожец» с гаишниками?

– Понимаете, мы с вами, как и те автоинспекторы с большой дороги, как и номенклатурные прохиндеи в «Доме отдыха И.», крупнее атомов и нуклонов, но поменьше галактик и Метагалактики. Попадаем в диапазон действия. С другой стороны, и галактика М31 (по каталогу Мессье), как бы она ни была велика и прекрасна в сиянии своих трехсот миллиардов звезд, тоже хоть и побольше атомов и нас, но меньше Вселенной. То есть и она попадает в диапазон великой связи.

– Ну и что?

– Ну… мы во всебытии, в том же потоке. Так почему не быть связи между всеми тремя происшествиями? Все они акты вселенской драмы бытия.

– Ага… так что?

– Да ведь это пишется, чтобы пробудить в вас – в каждом! – вселенское, читатель. Иной задачи автор просто не может теперь ставить. Воспринимайте с этих позиций. Тогда из пестрого калейдоскопа глав, идей, фактов и – да! – чисел вы извлечете нужное.

– Ага… А зачем?

Тьфу!

Книга первая

Время красть

Когда приходит воровской час, то и честный человек ворует.

Н. Лесков. Грабеж

Часть I

После Шаротряса

Глава 1

Совещание на проходной

Нет такого забора, в котором не было бы дыры.

1-й закон развитого социализма

1

Было что-то фатальное в том, что именно люди, на которых дрейф в небе галактик то ли фантома М31, то ли самой М31 не произвел бы столь оглушительного впечатления, как на прочих, работники Катаганского НИИ НПВ, ничего не знали об этом. Даже астрофизик Любарский, что уж совсем нехорошо; впоследствии ему будет очень неловко. В самом деле, во-первых, им было известно, что пространство может быть неоднородным, а благодаря этому качеству – управляемым полями; во-вторых, поднимаясь в кабине ГиМ в Меняющуюся Вселенную в Шаре, они видывали и не такое; могли приближаться к галактикам, смещаться в стороны, удаляться.

Тем не менее так. Не ведали. В самые последние дни это было чем оправдать, но до этого… Главным была заполненность их умов исследованием МВ плюс уверенность, что в Большой Вселенной ничего подобного быть не может; там все стабильно.

Да и вообще: много ли мы уделяем внимания тому, что выходит за границы прямых интересов и обязанностей? Будь то даже Вселенная. «Хватит и одной, зачем нам две!» Наш мир – то же корыто, хоть безусловно более обширное и затейливое, чем у хрюшек.

А в последние дни, после обрушившихся на институт бед: крушение системы ГиМ, гибель Корнева, Шаротряс, едва не обрушивший башню, и напоследок смерть Валерьяна Вениаминовича – сотрудникам и вовсе стало не до внешних событий. Теперь и в свою (!) Меняющуюся Вселенную они не могли подняться: не на чем.

(Впрочем, насчет внешних событий – не совсем верно. Одно происшедшее в эти недели было крайне важно и для института: крушение великой страны, в которой они жили. Важно в простом деловом смысле: какая она ни была, эта страна, на нее можно было положиться и в больших делах, и в большой беде. Помогла бы, поддержала. А теперь – это становилось все яснее с каждым днем и с каждым событием развала СССР – положиться было не на кого. Только на самих себя.)

И хоть прибыли на совещание «отцы города», в том числе и Виктор Пантелеймонович Страшнов, много ждать от них не приходилось. Во-первых, они были уже не в прежнем качестве; тот же Страшнов теперь частное лицо, обладавшее высоким авторитетом просто потому, что всюду находились его протеже и ставленники. Во-вторых, их явно больше, чем все иное, беспокоило, не грядут ли еще беды и неприятности от Шара.

2

348-й день Шара

День текущий: 16,4669 сентября, или 17 сентября, 11 час 12 мин

На уровне зоны: 17 сентября, 22 час 25 мин

…добела раскаленное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в ней мощно жила иная Вселенная:

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

В помещении коменданта Петренко на проходной стол стоял буквой Т, как у больших начальников; правда, был он из струганых досок и, скорее, напоминал топчан. Петренко, сидя во главе стола, давал накачку вахтерам, уборщицам, сантехникам – своей команде, раздавал инвентарь и указания. Углы помещения заполнял этот инвентарь: лопаты, швабры, совки. Единственное новое, что Петренко внес в интерьер, – это фотографии Пеца и Корнева в траурной рамке на стене.

Сейчас на шатких стульях здесь восседала элита НИИ и элита города. Друг против друга. Больше негде было, зона завалена обломками, искореженной, как после бомбежки, техникой; путь к башне закрыт.

Начисто смел Шаротряс и спиральную подъемную дорогу.

От города присутствовали мэр Катагани, еще недавно краевой комсомольский вождь, ныне банкир – румяный, пышноволосый; Страшнов был при нем вроде эксперта по Шару. По обе стороны от них расположились начальники краевых служб безопасности и охраны порядка – два генерала.

От института были Любарский, Буров с перевязанной, как у партизана, головой и левой рукой в косынке (он сам занял главное место под фотографиями Пеца и Корнева), Мендельзон (уже закуривший ароматную сигару), Юрий Зискинд, Валя Синица в строгом костюме, Анатолий Андреевич, Малюта, Иерихонский, начплана Документгура, сам комендант, военпред Волков.

Несколько позже, когда разговорились, вошел – через внутреннюю дверь, со стороны зоны – кудлатый рослый Миша Панкратов. На него не обратили внимания. Только Толюн удивленно поднял брови.

Совещание было долгим и сумбурным; выделим мы из него лишь важное для дальнейшего повествования. Наиболее значимо было разбирательство о том, что Бор Борыч, попыхивая сигарой, авторитетно определил как явления последействия – после Шаротряса то есть. Релаксация объема НПВ, взбудораженного этим событием. С выпячиваниями НПВ и звуками. Они наблюдались всю ночь.

И потом еще кадровые дела. Самые увлекательные.

– Но почему Шаротряс-то произошел? – наседали отцы города.

(Замечательно то, что главного о Шаре, что в нем Меняющаяся Вселенная, ни одни ни другие за пределами НИИ, включая и ученый мир, не знали. И в самом институте большинство людей тоже. Дело было не только и не столько в запрете Пеца – в натуре каждого человека. Даже вот Ястребов Герман Иваныч, который на крыше башни дневал и ночевал, сам аппаратуру для исследования МВ делал… а вот не воспринимал. И Бор Борыч Мендельзон, можно сказать, «ученый в законе», хоть и знал, но – не признавал.

Здесь был интеллектуальный водораздел. «Могий вместить да вместит». И оказалось, что большинство не смогли. Не вмещалось. Даже если и знали факты, воспринимали как-то так – приземленно, под свой размер: вот есть кинотеатр «Космос», пивная «Спутник», гостиница «Галактика»… ну и в Шаре что-то в этом роде. Вселенная в кавычках. Игрушечная. Даже то, что из этой «игрушечной» чуть не вырвалась звезда, которая испепелила бы все и вся, не прочистило мозги.)

3

Из сидящих здесь ниивцев только двое достаточно внятно представляли, что произошло вчера: Буров и Зискинд. И что могло произойти. Но и они глядели на значительные президиумные лица городских деятелей с сомнением: не стоит им правду говорить, не дойдет. На кой этим прожженным карьеристам еще одна Вселенная – да к тому же в зоне их ответственности? Им и обычная-то без надобности.

И Виктор Федорович изложил все обтекаемо. Мол, что ж,

и в обычном мире бывают тайфуны, смерчи. Глубины Шара изучены недостаточно, хотя делаем все, стараемся. Вот оттуда и пришло. Корнев первым обнаружил, пытался предотвратить. Валерьян Вениаминович тоже что-то знал, поэтому и объявил «учебную эвакуацию». Но специфика работ в Шаре такова, что все разнесены не только в пространстве, но и по времени, сутки ведь за тысячу часов длятся; собрать всех и объяснить все непросто…

– Да, – вступил Иерихонский. – Валерьян Вениаминович, видимо, это и имел в виду, когда задал мне три дня назад расчет блуждания метапульсаций. Так что расчетную дату крайнего выпячивания их он знал.

– Метапульсаций? – поднял брови Страшнов.

– «Мета» по-гречески значит «пере», то есть чрезмерные, – пришел на помощь Любарский. – Глубины Шара пульсируют, мы это наблюдаем. Бывают и чрезмерные пульсации… то есть метапульсации. Происходят они не на том же месте, смещенные, блуждающие. – («И пусть меня ударят, если я хоть что-то соврал», – подумал Варфоломей Дормидонтович.)

– Ага, – сказал Страшнов, поглядев на мэра.

– Ну так что? – спросил тот.

«Вот именно», – подумал Панкратов, наблюдая сцену из своего угла.

– Что – «что»? – в тон ответил Любарский.

– Есть ли гарантия, что это не повторится? – спросил мэр. – Получается, что от Шара, следовательно, и от вашего НИИ – опасность городу и его жителям. Моим избирателям. Оказавшим доверие.

Он со значением воздел брови.

– Сделаем все, что в наших силах, – баском пообещал Буров. – Ведь врасплох нас не застало. Вовремя эвакуировались, никто не погиб. Кроме… – Он поглядел на фотографии Пеца и Корнева в рамке, вздохнул. – Проникнем глубже в Шар, возьмем под контроль это явление.

– Как теперь в него проникнешь, – вздохнул военпред Волков. – Мы вон в зону и башню пройти не в силах, в свои помещения, – здесь сидим.

4

День текущий: 16,4829 сентября, или 17 сентября, 11 час 35 мин

В зоне: 17 + 0 сентября, 22 час 25 мин

На уровне К144: 17 + 69 сентября, 12 час

Миша Панкратов тоже посмотрел на фотографии в траурных рамках на стене.

– Пец, что с ним случилось? – негромко спросил он у сидевшего рядом Толюна.

– Нету. Кровоизлияние в мозг. Вчера в половине шестого. Здесь, в самый разгар событий, – глухо молвил тот. И в свою очередь поинтересовался: – Ты из зоны пришел, сверху? Пройти можно?

– Да… – рассеянно сказал Миша, думая о своем («Как там мои?»). Он здесь уже десять минут, на уровне К144 минуло больше суток.

Смерть Пеца – это была неожиданность и удар. К гибели Корнева (который оскорбительно пренебрег его новшеством) Панкратов отнесся спокойно, не пошел на похороны; а Вэ Вэ, который позавчера (господи, как давно, почти полгода физических!) вник в это дело, оценил и поддержал, – его Миша рассчитывал застать живым, рассказать о своих проблемах и о том, что у него получается. Ради этого и спустился, знать не знал ни о каком совещании.

Пеца нет, кругом разгром, рассчитывать не на кого – только на себя. Ну, еще на Алю… и Дусика Климова? «„Двое умерло, двое родится – а все в дело годится“, – вспомнилась вдруг Мише фраза из Гоголя. – Ничего, прорвемся».

Глава 2

С чего начинается цельность

Быть патриотами – удел провинциалов. Удел метрополий внушать им это чувство с выгодой для себя.

К. Прутков-инженер

1

День текущий: 16,4849 сентября, или 17 сентября, 11 час 38 мин 20 сек

На уровне К24: 17 + 11 сентября, 15 час

…сразу за проходной они оказывались не на Земле –

чем выше, тем космичней.

– А эти явления последействия долго еще будут продолжаться? – напирал, набычив на Бурова крутой лоб, генерал СБ. – Тоже хорошего мало, и людей нервирует. Особенно вой. Да и исчезновения, пропажи. Это, знаете…

– Обуздаем, – так же твердо пообещал Виктор Федорович (он понятия не имел, о чем речь и что они такое, но решил держаться тона всеведения). – Понимаете, ведь любая большая система после встряски долго релаксирует.

– А что было-то? – поинтересовалась Люся Малюта. – Я вчера ночь провела возле Шара, ничего не видела.

– Так это вы, наверное, не с той стороны находились… – Генерал достал блокнот, надел очки. – Было следующее. В двадцать три часа двадцать минут из нижней части Шара в сторону реки Катагань выпятился светящийся вырост, конец которого как бы шарил по местности. Попавшие в него предметы уменьшались и тоже начинали светиться. А когда вырост их оставлял, становились темными и нормальных размеров…

– Ну, это в НПВ в порядке вещей, – сказал Буров.

– Вырост был длиной триста-четыреста метров, – продолжал генерал, строго покосившись на него. – Явление наблюдали несколько минут. После полуночи, в ноль сорок три и в час двенадцать, были замечены еще два выроста. Эти были длиной до километра, светились ярко-голубым светом, как прожекторные лучи, но, – он поднял палец, – изгибались. Первый протянулся к дебаркадеру на реке, второй, что появился позже, в сторону поселка Ширма. У дебаркадера вырост накрыл пятитонный грузовик с мешками цемента; тот засветился, уменьшился и поднялся в воздух… – Генерал укрепил голос; в комнате стало тихо. – Так грузовик переместился в сторону Шара и вверх. Потом вырост погас, а машина упала на пустырь у ограды примерно со стометровой высоты. Натурально разбилась и загорелась… Появления и исчезновения выростов сопровождали взрывные и воющие звуки. Далее… – Он перелистнул страницу в блокноте. – Под утро, в пять двадцать две и в пять тридцать восемь, в ту же сторону из низа вашего Шара выскочили… воющие светлячки. Тройные. Звук был пронзительно-высокий, со скрежетом. Носились несколько минут, потом исчезли в Шаре. Есть еще заявление о пропаже в тех же местах мотоцикла марки «Иж», но не проверено. Может, просто угон. – Генерал закрыл и спрятал блокнот.

– В Таращанске Шар не такое выделывал, – сказала Малюта, чтобы как-то смягчить впечатление, и указала на Васюка. – Вот наш Анатолий Андреевич фотографировал тогда, какие он беды натворил и сколько. Объект серьезный.

– Насчет звуков это ясно – перекачка, – вступил Мендельзон. – А вот с выростами НПВ такой длины действительно интересно. Что-то новое там во взбулгаченном неоднородном пространстве. Это моя парафия, краевые явления. Я этим займусь.

– Против того, что творилось вчера, это пустяки, – добавил Зискинд. – И падало, и взлетало, и ревело, и рвалось. В жизни подобного не видел…

«Елки-палки, так это же…» – чуть не сказал Панкратов, но сдержался. Ему было что сказать о «выростах» и «явлениях последействия». Даже о воющих тройных светлячках…

Если бы выступал кто-то из своих, он бы так и сделал, внес ясность. Но речь вел генерал, глава местной службы безопасности – той, что в разные времена именовалась ВЧК, ГПУ, НКВД, МВД, МГБ, КГБ, – и здания, в которых эти учреждения размещались, все дружно считали самыми высокими – потому что из них завсегда Сибирь была видна.

Правда, времена не те – но охранка все равно охранка, люди с этого живут и этим самоутверждаются. Не тот случай, чтоб зря ляпать языком.

2

Разговор между тем свернул в иную сторону. Геройский вид Бурова, рука в косынке, поведение его как лидера – все это некоторых озадачило, других подзавело и повернуло присутствующих к животрепещущей теме – не то что какие-то «выросты», а кто теперь будет главным?

Этот вопрос прямо поставила Люся Малюта. И начался скандал.

– Как кто, – сказал Любарский. – Валерьян Вениаминович вчера назначил Виктора Федоровича исполняющим обязанности главного инженера. Это было при мне. Да и кому теперь, как не ему?

– Ну, здрасте! – пророкотал Иерихонский. – Валентин Осипович, вас же назначил Пец исполнять обязанность главного вчера… Это было при мне. Что же вы молчите!

– Да… – Лицо Вали Синицы пошло красными пятнами. – Это было в пятнадцать двадцать пять в кабинете Корнева… моем теперь, собственно. Видеозапись должна сохраниться.

– Какие теперь видеозаписи, доберись до них, – вздохнул снова Волков.

И пошло-поехало. Никто не остался в стороне.

– Значит, Валерьян Вениаминович уже тогда был не в себе, – молвил Мендельзон, пыхнув сигарой. – Назначил одного, потом забыл и назначил другого.

– Во-первых, нехорошо так о покойном, – строго взглянул на него поверх очков Документгура, – а во-вторых, на поверку-то выйдет, что Валерьян Вениаминович провидчески поступил, да! Видно, чуял кончину, это бывает. Ведь лишились мы двоих. И уважая волю Пеца, ясно, среди кого нам искать директора и главного инженера. Виктора Федоровича как человека авторитетного в научных и технических делах надо главным. А заместителя по общим вопросам кандидата наук Синицу – директором.

Малюта всплеснула ладонями:

– Ну, Василиск Васильич, вы сейчас тоже не в себе: Валю Синицу директором НИИ НПВ!

– Но он же заместитель, это нормальная практика! – сказал Иерихонский.

– Зам по общим вопросам это старший куда пошлют, – поддал военпред Волков с другого конца стола. – Это несерьезно.

Выделились два лагеря. Причастные к исследованиям стояли за Бурова и начисто отвергали Синицу. Деятели административно-снабженческие поддерживали Валю. Два претендента холодно и зло взирали друг на друга.

3

«Сидят среди развалин после непонятного сверхсобытия, ничего не понимая, делают вид… – и вот, набрели, о счастье, на тему, доступную с мезозоя. Вместо „ага!“ и „ну и что?“ могут произносить слова и фразы… Зло берет».

– Знаете, это такая пещера, что слушать тошно! – послышался из угла около двери молодой сильный голос; и было в нем столько уверенного возмущения, что все повернули туда головы. Это заговорил Миша Панкратов. – Руководство, единоначалие… оно и в обычном мире, в однородном, ныне отдает пещерой, а уж у нас… Вы все прекрасно знаете, что в силу нашей специфики, растянутого на тысячи часов дня и громадности дел, руководил не директор и не главный инженер, а тот, кто в это время находился на командном уровне К-двадцать четыре. Где кабинеты и координатор. Да и то, если честно, не руководил, а сводил концы с концами, принимал ответственные решения. Да и те выше уровня К-двадцать четыре часто перерешивали сами исполнители. Пец же и Корнев были не просто руководители, а естественные лидеры. Это разные вещи. Один как незаурядный теоретик, если хотите, мыслитель НПВ, другой как столь же незаурядный практик. Их на эти посты выдвинула сама жизнь. И направляли они дела не административно, не волевыми решениями, а идеями, знаниями и замыслами… – Он перевел дух, осмотрел всех. – Можно ли кого-то из присутствующих назначить или избрать Валерьяном Вениаминовичем Пецем и Александром Корневым? Ясно, что нет. Других таких не будет. По-моему, лучше вообще отказаться у нас от понятий «директор» и «главинж» – создать координационный совет. Обсуждать проблемы будем все вместе… а решать и делать будут те, кто наверху. Вот и все.

Речь произвела неприятное впечатление. Не резкостью – все говорили резко, – а правотой. И тем, что говоривший был молод.

– А сколько времени вы работаете у нас, молодой человек, – спросил Бор Борыч, – не знаю, к сожалению, вашего имени-отчества. Да и фамилии тоже.

– Я Михаил Аркадьевич Панкратов, – четко представился Миша. – Работаю в НИИ после окончания радиофакультета Ленинградского политеха с марта, в лаборатории МВ. Это пять «нулевых» месяцев. С учетом участия в эпопее ГиМ, которая отняла у каждого верхнего не один год… а вы, Борис Борисыч, кстати, поднимались к нам только критику наводить… мой реальный стаж побольше вашего. Это тоже специфика НПВ.

– Да-да, – Любарский решил поддержать своего подчиненного, – Михаил Аркадьевич много и успешно работает наверху.

– Ну все равно, – вступил Документгура, – скромней надо бы, здесь не мальчишник. И высокие гости.

Панкратов и сам досадовал, что влез в разговор, да и вообще что пришел сюда, тратит нижнее время. «У меня наверху дела куда важнее этого трепа. За полчаса здесь там прошли полтора суток. И как-то там мои?..» Он поднялся – рослый, кудлатый, плечистый. Поглядел на начплана, улыбнулся всем:

– Ну, по признаку скромности, конечно, нужно назначать директором Валю Синицу. А я зашел сюда так, посмотреть… Пойду, извините.

И вышел во внутреннюю дверь, в зону.

4

День текущий: 16,4891 сентября, или 17 сентября, 11 час 44 мин 15 сек

На уровне К144: 17 + 70 сентября, 10 час

…пока Миша сидел на совещании, там минули сутки.

– Ну и подчиненные у вас, Варфоломей Дормидонтович! – бросил Документгура Любарскому.

– А это тоже специфика верха, – огрызнулся тот. – Там у нас, знаете, самостоятельность в цене.

– Самое интересное, что он прав, – сказала Малюта. – Не только о руководстве в условиях НПВ, но и о Бор Борыче.

– Почему же вы не сказали это при нем? – спросил Любарский.

Под этот диалог поднялся со своего места Толюн – и тоже вышел через внутреннюю дверь. Без слов. Его проводили глазами.

Его поступок тоже отдавал чем-то вселенским.

– А ваше какое мнение, Виктор Пантелеймонович? – повернулся начплана к Страшнову. – Подбирали нам руководителей тогда, помогите и сейчас.

Тот прижмурил набрякшие веки, усмехнулся:

– Я нынче частное лицо, здесь вроде эксперта, какая от меня помощь. Да и тех не я подобрал, а сама жизнь, парень правильно сказал. И насчет совета тоже. Выбирайте на альтернативной основе, как сейчас принято, кого сочтете нужным.

На том и порешили. Главным инженером на альтернативной основе утвердился Буров. Директором избрали Любарского (несмотря на его протесты). Создали и предложенный Мишей координационный совет с правом для каждого члена его принимать самостоятельные решения наверху. Ни Панкратова, ни Васюка в него, разумеется, не включили.

Валя Синица как был, так и остался замом по общим вопросам; старшим куда пошлют.

…И был эпизод. Небольшой, коротенький, но многое определивший далее. Вновь избранные директор и главный инженер воспользовались ситуацией и обратились к присутствующим городским властям с просьбой о помощи. Сами, мол, видите, в каком мы положении. Неплохо бы и финансово-экономически поддержать, да и технику для разборки завалов прислать. Буров даже напомнил, как всем миром год назад обуздали Шайтан-Шар – при высоком содействии Виктора Пантелеймоновича Страшнова; вот и сейчас бы…

На что власть в лице мэра, выбираясь из-за стола, отреагировала так:

– Финансово… техникой… всем миром!.. Будьте благодарны, что на первый случай не наложим на вас штрафные санкции.

– За что?! – в один голос спросили Любарский и Буров; да, кажется, не только они.

– Найдем за что. Город переполошили, имущество исчезло и повреждено. Вот у меня где ваш Шар! – И румяный комсомольский вождь, ровесник Бурова, ныне банкир и мэр, постучал себя ладонью по полной белой шее.

Страшнов молча двинулся к двери; он более не был властью.

Впечатление было настолько сильным, что никто кроме коменданта Петренко не пошел провожать высоких посетителей к их лимузинам (что, конечно, тоже было ошибкой). Все остались в комнате и ошеломленно смотрели друг на друга.

– Сволочь какая… – растерянно сказал главинж Виктор Федорович; у него по-мальчишески кривились губы. – Вот у него где наш Шар!.. – Он тем же жестом постучал себя по шее. – Вошь сановная. Он даже не знает, что там!

– Н-да! – крякнул Волков. – Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят. А прощать-то нельзя. Да и допускать творить такое тоже бы…

Люся Малюта рассмеялась звонко и зло:

– Что, мальчики, получили… помощь?!

– Ясно. Полагаться нам надо только на самих себя, – сделал верный вывод новоиспеченный директор и озабоченно потер лысину. – М-да… Как говорил Людвиг ван Бетховен: «Человек, помоги себе сам!»

– Во! Предлагаю лозунг: «Ниивец, помоги себе сам!» – оживился Буров.

– И другим тоже, – молвил Мендельзон.

– Что другим тоже?

– Лозунг дополнить надо: «помоги себе сам – и другим тоже». Ничего, если это не по Бетховену.

На том и порешили. Но лозунги не развесили, забыли, заморочились. Было не до рекламы.

Впрочем, и без этого эпизода ниивцы, как избранные, так и обойденные, понимали, если не словесно, то чувствами: эти взаимодействия и налаженные отношения с властями, с внешним мирком – не то, мура. Лишняя трата нулевого времени.

Потому что незримо присутствовали – и на совещании, и вообще здесь – два покойника: Пец с его тезисом, что мир НПВ суть более общий и мощный, первичный случай действительности, и Корнев, который возглашал и делами утверждал необходимость решать проблемы именно так, используя ускоренное время, обширные пространства его – и поля. Это было посерьезнее любого начальства. Их мир был куда крупнее, чем у того «вождя».

И немногословный уход с совещания в зону, в мир неоднородного пространства-времени, в первичку сначала Панкратова, затем Толюна весил больше мелких решений здесь – на обочине, на проходной.

Нам с вами, читатель, так же придется применяться к этой НПВ-ситуации. Это ведь именно потому, что в медленном течении времени, на однородной обочине, удалось развернуть повествование о совещании в комендантской каморке. Едва ли не протокол: кто что сказал, да что ему ответили, какое у кого было выражение лица…

Потому что прочие дела в Шаре сейчас замерли. А дальше – нет, не выйдет. Урывками о крупном, эпизодиками про сложное, вплоть до одной фразы – иначе не охватим. И счет, счет времени.

Не времени – времен!

Да и замерло ли там все? Ну-ка вперед…

Глава 3

Старания молодого Панкратова

(Рождение в грозе и буре)

Самое близкое к Божественному творению мира – роды,

созидание и творчество.

Из Книги сутей

1

День текущий: 16,4905 сентября, или 17 сентября, 11 час 46 мин 22 сек

На уровне зоны: 17 + 0 сентября, 23 час 32 мин

На уровне К144: 17 + 70 сентября, 15 час

…сразу за проходной они оказывались не на Земле –

чем выше, тем космичней.

Космично светилось то,

что обычно темно.

Космично звучали

искаженные голоса, гул, лязги и рыки машин…

Но сейчас здесь ничего не звучало.

…Всего за полчаса участия Миши в этом совещании там прошло трое суток; да еще многие часы за время спуска и подъема. «Оно мне надо было – туда лезть!» – с досадой думал он.

Да, попыхивающий душистой сигарой Мендельзон принадлежал к элите, мог осадить; и те, что приехали в длинных черных машинах с охраной, тоже. И тем не менее сейчас от проходной к аркам башни пробирался по обломкам и завалам – где-то перепрыгивая, где-то даже подтягиваясь на руках, – подлинный хозяин ситуации в НПВ, в Шаре. Реальный лидер – хотя до самого конца без официального статуса. Главное – он знал это.

…Все началось с того, что их выгнала квартирохозяйка, Александра Владимировна.

Сперва то, что Аля за недели на ее глазах из стройной миловидной молодки разбухла в даму на последнем месяце беременности, подвигло ее потребовать двойную плату. А сегодня, когда Миша попросил отсрочить это до получки, нервы ее окончательно сдали:

– Ничего не надо, уходите. Идите в Институт акушерства и гинекологии, куда хотите, у меня сердце, у меня давление – я этого не вынесу. Так не бывает. Может, вы инопланетяне. Отправляйтесь обратно на свою тарелочку или в свой телевизор!

Александра Владимировна была остроумная женщина.

Собрали чемодан, ушли. Не в телевизор – сюда. Благо путь от поселка Ширмы близкий, через пустырь. Миша поддерживал Алю.

Верх башни был особой территорией. Сразу и Земля, и космическая станция, летящая в иной Вселенной. Главное, что здесь можно было исполнять космического масштаба дела – при надлежащем обеспечении. Надежность и обилие обеспечения раскрутили еще при создании системы ГиМ и дальше поддерживали. Коммунизм на четыреста мест, по выражению покойного Корнева.

Четыреста мест имела гостиница «Под крышей», сотворенная к первой и, увы, последней Всесоюзной конференции по проблемам НПВ. Затем стараниями Адольфа Карловича Гутенмахера в «Подкрышии» наполнили бассейн, возник и тренировочный зал с аппаратурой, сауна плюс римская терма, искусственный солярий. Компьютеры в каждом номере, библиотека. Автономная энергетика – ибо перебой электричества даже на малые доли секунды внизу мог обернуться бедой, гибелью для поднявшихся в кабине ГиМ.

Этаж над гостиницей занимала лаборатория МВ. Вместе с ней то, что именовали просто «верх» (а его обитателей «верхними», вкладывая в это понятие отнюдь не только геометрический смысл), охватывало пять последних этажей под крышей, от уровня К142 до К150. Здесь были мастерские, лабораторные стенды, чертежный зал – все для работы.

И всегда – запас продуктов для бесперебойного качественного питания. Бесплатного, только готовить самим. Пец и Корнев сломили сопротивление бухгалтерии и снабженцев: платить людям не можем по их трудам, так пусть сама работа-жизнь здесь – многосуточная, как правило, – будет им и удовольствием, и вознаграждением. Чтобы не отвлекались.

Так и было.

Секунда земного времени здесь составляла две с половиной минуты.

Коммунизм был и в незапираемых дверях всех помещений и отсеков. Правда, от иной специфики: при больших К, невзирая на все метрономные ухищрения, людям трудно было совпасть по времени – так пусть пришедший раньше хозяина гость не мается в коридорах.

Здесь могли наполненно жить и насыщенно трудиться. Единственное «но»: легко можно было отвыкнуть от Земли. И от того, частью чего она является, – от Большой Вселенной.

Поэтому Миша и отклонял прежние приглашения Александра Ивановича решить свои жилищные проблемы здесь. Отдыхать отдыхали, имели свой номер люкс. Но оставаться жить… А теперь вот пришлось.

2

347-й день Шара

День текущий: 15,5801 сентября, или 16 сентября, 13 час 55 мин

На уровне К148: 16 + 85 сентября, 20 час

…Жизнь была чудом – и она была жизнь.

Когда поднялись в номер, Аля прилегла. Миша ушел на два этажа ниже в мастерскую-лабораторию к своим НПВ-концентраторам. Там и застал его директор в свой последний подъем наверх.

Если бы знали эти двое, что встретились последний раз, они нашли бы, о чем поговорить помимо этого изобретения. Но будущее неведомо, даже близкое.

Когда была объявлена «учебная эвакуация», Миша поднялся в их люкс, запер дверь. Улыбнулся жене:

– Мы с тобой эвакуировались раньше всех. – Подсел к ней. – Как я тебя в роддом-то повезу? Никого не будет. Пока вызову машину, пока приедет… Нужно заранее спуститься вниз?

– Какой еще роддом! Там грязно, возможен сепсис, и плати всем за все… Здесь и рожу. Ты поможешь. Умел делать, сумеешь и принять. Интересный вы народ, мужики. То от этого места за ноги не оттянешь – а когда приходит самое-самое, для чего это природой и придумано, норовите в сторону. Роддом!..

– Ну, Алюнь, разве я против? Тебе видней. Как скажешь.

– Во! Я в воде рожу, в бассейне. Помнишь, мы видели. И я читала. Мишунь, это идея.

Аля в свое время пленила его сердце тем, что была заводная девчонка, студентка. Такой она, несмотря на брюхо, пятна на лице и тяжелую поступь, оставалась и сейчас.

3

День текущий: 15,4829 сентября, или 16 сентября, 17 час 35 мин 20 сек

На уровне К144: 16 + 105 сентября, 132 час

…добела раскаленное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в ней мощно жила иная Вселенная:

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

Они прожили наверху изрядно, освоились, работали и отдыхали; забыли о предупреждении…

…и тем оказалось неожиданней, что тревога, объявленная как учебная, была настоящей. Да еще какой!

Так и довелось Михаилу Аркадьевичу в самый разгар Шаротряса, среди колышущихся стен, осыпающихся с них плиток и штукатурки принимать роды. Аля стонала и командовала. Этих впечатлений Миша никогда не забудет и никому о них не расскажет; ничего неприличней он в жизни не видел. Но и в разверстом неприличии родов была святость.

…Особенно запомнились глаза Али, выражение муки от раздирающей тело боли и вместе – счастья. Она рожала, становилась Матерью – разделялась на две жизни. Вверху и за стенами башни колыхалось пространство, в Меняющейся Вселенной протогалактические облака свертывались в вихри, выделяли из себя звезды – тоже рожали их?.. – а здесь ее тело выделяло новое живое тело.

Первее материнства нет ничего во Вселенной. Недаром слово материя того же корня.

Это произошло на третий К-день после их подъема. Внизу шел все тот же восемнадцатый час 16 сентября – и неясным оставалось, чем он закончится. Поднимавшийся среди грохота к энергощиту с перебитой ключицей Буров спасал не только Шар с башней, но и их тоже.

Похоже было, будто и Шар намеревался что-то родить. Звезду.

Внизу вытянулся у стены на проходной холодеющий труп Пеца.

Роды в бассейне, в теплой колышущейся среде тоже были как-то соразмерны судорожным колыханиям пространства окрест от попыток Шара выделить из себя звезду. Сына – красный мокрый комок – Панкратов выхватил из воды сразу, не дал наглотаться. Сын заорал. Панкратов перенес Алю и его, завернув в одну простыню, в номер, уложил на кровать, облегченно думая, что все позади. И ошибся.

– Ой!.. Миш, Мишечка… опять! – Аля приподняла голову с мокрыми волосами; в глазах мука и счастье. Тело ее выгнулось. – Ох… снова. Ой, мамочки!..

Через четверть часа появился второй пацан. Этот на суше.

К такому повороту событий Миша не был готов.

– Все? – не слишком ласково спросил он жену, укладывая второй комок, скользкий и орущий, рядом с первым. – Ты уверена?

– Иди к черту, – прошептала та бледными губами. – Обмой.

Обмыв младшего, Михаил Аркадьевич включил на компьютере табло времен, выделил и зафиксировал нужные даты. Старший – для которого имя было давно придумано и согласовано: Димка, Дмитрий Михайлович – появился на свет в 17 часов 56 минут 34 секунды Земли 16 сентября (16 + 107 сентября, 15 часов 10 минут по уровню К144). Младший, имя которому еще предстояло выбрать и вписать в файл, родился на уровне К146 в 17 часов 56 минут 37 секунд Земли, или того же 16 + 107 сентября в 15 часов 20 минут по времени своего уровня.

По крупному, все произошло в триста сорок седьмой день Шара, между восемьсот восемьдесят первым и девятьсот шестидесятым шторм-циклами Меняющейся Вселенной на пятьсот девяносто девятом миллионе сто семьдесят девятой тысяче шторм-циклов от таращанской беды.

Теперь Миша и Аля иными глазами смотрели на табло времен, на числа, сопутствовавшие им всюду. Особенно на дни за знаком «+». На нижних уровнях к каждому земному прибавлялись единицы, на средних десятки, на верхних к вечеру до полутора сотен; пять месяцев.

…Конечно, наиболее полно они добавлялись к времени служения материалов и оборудования в башне. Оставленные невыключенными лампы или приборы могли сгореть. В испортившемся холодильнике пропадал весь запас. И так далее.

Что же до людей, то дни, недели и месяцы за знаком «+» для них оставались, как правило, в категории возможности. Можно было провести наверху земные календарные сутки, заниматься долгими исследованиями, выполнить большую работу – и, как на блюдечке, назавтра поднести коллегам могучий результат. Но жить, конечно, все предпочитали в «нулевом времени», на родимой Земле. В Катагани.

И вот теперь супругам Панкратовым и их детям предстояло жить эти «+»-дни, недели, месяцы всерьез. Наравне с материалами и оборудованием. Как на космическом корабле.

4

В 18:03 Земли Виктор Буров достиг уровня 7,5, взломал щит регулятора натяжения канатов, повернул пакетники – и все успокоилось. Рев перекачки сменился тишиной; оседала пыль.

На этом уровне (старом координаторном) было 16 + 5 сентября, 15 часов 11 минут.

Наверху, в гостинице, пришло условное утро 16 + 108 сентября, 7 часов. Новорожденные, впервые покормленные мамой, спали. Намаявшиеся Миша и Аля тоже – и не восприняли, что снизу перестал доноситься гул, прекратились скрипы и пошатывания стен.

Стоит заметить, что в сравнении с тем, что творилось внизу, воздействие Шаротряса здесь было очень умеренным. Колыхания пространства растягивались в К раз и во столько же ослаблялись. Разрушений не было. Даже освещение не мигало.

Но Миша решил осмотреть, все ли в порядке. Начал с мастерской на 146-м уровне. Прихватил там цилиндрик НПВ-концентратора, прибор для него. Поднялся на крышу, сел в пилотное кресло от кабины ГиМ – обдумать положение.

В этом кресле сутки назад сидел и размышлял Пец – для Миши он был еще живой.

Глава 4

Рождение Ловушек

Вечный вопрос: что лучше – быть непризнанным гением,

или признанной посредственностью?

К. Прутков-инженер

1

День текущий: 15,7545 сентября, или 16 сентября, 18 час 6 мин 35 сек

На уровне К150: 16 + 113 сентября, 4 час

…Жизнь была чудом – и она была жизнь.

Вверху, над головой, неспешно накалялся, проходя оттенки от буро-сиреневого до бело-голубого, вселенский шторм; он казался близким – да до недавних пор и был таким. Миша сам не раз поднимался в МВ. Но сейчас мысли и чувства его были далеко не горние, не вселенские – самые что ни на есть земные. Состояние как у молодого волка: его самка принесла детенышей, теперь надо бегать, искать, добывать и приносить им пищу, защищать их, свое логово. Лапы и клыки, клыки и лапы; пощады никому.

Только усилием воли Панкратов сдерживал себя, чтоб тотчас не броситься что-то искать и делать. Надо было все хорошенько обдумать.

Лампочка на шесте осветила какой-то темный предмет неподалеку. Он присмотрелся: дохлая ласточка. Жертва НПВ.

…Немало их устраивали себе гнезда в стенах башни – повыше, повинуясь инстинкту. Высиживали птенцов при К100-150 очень быстро. А далее ускоренное время столь же быстро все завершало. Пищу-то надо искать внизу, в зоне (К2) или на пустыре (К1). В однородном мире время поиска плюс доставка в гнездо соизмеримы со временем питания и переваривания пищи птенцами. А здесь – нет. Выбивающиеся из сил родители не успевают находить, приносить, кормить; птенцы дохли. Затем дохли надорвавшиеся ласточка-папа и ласточка-мама.

«И со мной так выйдет, если стану суетиться по животному отцовскому инстинкту. Затем и с выводком моим тоже, с Алей… Нет, надо иначе».

Но вот что: побоку это все. Громада материала подпирает, нависает и давит. Прочтите, пожалуйста, о подобных переживаниях персонажей в других книгах: как выжить в неблагоприятных условиях, выкормить детей и тэ дэ и тэ пэ. Об этом много пишут. Мы же здесь сосредоточимся на том, о чем в других книгах не пишут.

…Если без обиняков, то последовавшему вскоре созданию Ловушек и развитию соответствующего направления институт обязан (и будет обязан, как говорят в простом социуме, по гроб жизни) не столько Мише Панкратову, сколько родившимся близнецам. И еще, вероятно, квартирохозяйке Александре Владимировне. А вдобавок и общей ситуации: развалу великой страны, краху социализма с его, что ни говори, заботой о трудящихся – и заменившему все это повальному шкурничеству.

И может быть, даже той же дохлой ласточке.

Но главное, конечно: двойня родилась. На одного-то все было рассчитано на самом пределе. А тут на тебе…

Сам Панкратов как автор НПВ-концентраторов что – ну, ему нравилось незримыми лучиками К-пространства бесшумно дырявить куски бетона, доски, пластмассу. Что-то вроде гиперболоида инженера Гарина для непроводящих тел. Все и могло пойти по такому направлению, для строительных работ (выемки, туннели), даже для ваяния; удалять лишнее, чтобы выделить скульптуру.

Созидательное, словом, направление.

А вышло – в духе обстоятельств и времени – хватательное.

2

День текущий: 15,7552 сентября, или 16 сентября, 18 час 7 мин 15 сек

На уровне К150: 16 + 113 сентября, 6 час

Вверху были свет и быстрота,

внизу – медленность и сумрак.

Началось оно на крыше с того, что Миша взял один свой цилиндрик, в котором, он знал, еще сохранился НПВ-заряд, присоединил регулирующий прибор, задумчиво повернул рукоятку. Из цилиндрика выпустился незримый лучик, только и заметный тем, что шест с лампой за ним изломился да часть бетонного поля собралась линзой. «Хорошо бы с Хрычом обстоятельнее потолковать об этом… заодно и обо всем прочем». Он не знал, что Пец уже мертв.

Потом так же бездумно он направил цилиндр на трупик ласточки – и она будто встрепенулась. Что такое?.. Чуть крутнул рукояткой напряжение: трупик с раскинутыми крыльями уменьшился, сместился ближе… Миша еще чуть повернул регулятор. Трупик птицы еще более съежился, чуть засветился малиново – и таким малиновым крестиком пополз к нему, когда он повел цилиндриком чуть вниз.

Суть предельно проста, вдруг понял Панкратов. Она даже не физическая – геометрическая. Да, НПВ в форме шара – маленького шарика, упрятанного в цилиндрик, – может содержать большие физические объемы с высокими К, но толку от этого чуть. Вон и над головой Шар – с вселенными. Но если шарик сей… да и любой – полями или как-то еще вытянуть в веретено (по-ученому, в эллипсоид вращения), то он черт знает как далеко может протянуться. Если даже обыкновенный надувной взять, с молекулами воздуха, да расположить эти молекулы веретеном, в линию – и то хоть до Луны.

А в кончике НПВ-веретена то самое К-уменьшенное пространство. Оно же и в К раз ускоренное время. И его физически ой как много. И если дотянуться, им многое можно покрыть, уменьшить, втянуть в свой цилиндрик – взять. И вообще черт знает что еще наделать.

Зафиксированные катаганскими службистами «выросты» из Шара в роковую ночь, поднимавшие грузовик и что-то сделавшие с магазином в Ширме, были не «явления последействия» имени Б. Б. Мендельзона, а их, супругов Панкратовых, дальнейшая работа. С присоединившимся Климовым, но о нем позже. К ним многие потом постепенно присоединились.

3

…И как изменилось сразу их положение, когда Миша вернулся в номер, разбудил Алю, рассказал ей идею, подтвержденную открытием с ласточкой. Та тотчас включилась – и вперемежку с кормлением-купанием-пеленанием моталась с мужем то на крышу, то в мастерские, то к кульману в чертежном зале, то сидела за компьютером.

– Алюнь, тебе не рано? – придержал ее Миша. – Лежала бы, все-таки двоих произвела.

– Я из воронежских, Мишечка, – ответила жена. – У нас в роду баба, если родила не вовремя, например в жнива, чувствует свою вину и на следующий день с серпом и младенцем в подоле топает на поле. Вот и я так.

– А твоя-то в чем вина?

– В том и вина, что двоих. При наших достатках…

Миша ее обнял.

В сущности каждая Ловушка была та самая система ГиМ, но обращенная не во Вселенную, а к близким земным предметам: не те дистанции, не те размеры. Соответственно, и поля для регулирования неоднородного пространства требовались здесь не в миллионы вольт, а самые малые, батареечные. И электроды не на полкрыши, а тоже малюсенькие, как в электронной лампе или транзисторе. Миша их смастерил.

Аля помогла хорошо. Сразу обнаружилось: тот Мишин регулятор напряжения груб, таким только ломать да дырявить. А чтоб манипулировать пространственным веретеном да с большими К, нужна точнейшая дозировка напряжений. До микровольт.

– Мостовая схема! – подсказала Аля. И сделала. Теперь уверенно меняли дистанцию, длину НПВ-веретена (-языка, -луча, -иглы… не в названии счастье, оно придет потом) метр за метром. Можно было подкрадываться к намеченному месту и объекту малым поворотиком рукоятки на градус.

Теперь очень кстати пришлись «+»-дни, в обрез хватило их, чтобы сделать все как следует – в промежутках обхаживая близнецов, отдыхая, питаясь и любя друг друга. К 23 часам 20 минутам Земли 16 сентября, ко времени, когда зеваки окрест заметили первые «выросты» из Шара – будущие «явления последействия», по Бор Борычу Мендельзону, – услышали их рокот, таких дней для них минуло тридцать.

Главное же, Миша и Аля теперь были в своем праве: не прихлебатели, не бомжи, выселенные хозяйкой и приткнувшиеся здесь, – полноценные верхние НПВ-работники НИИ. Они делают такое, пред чем все ахнут, и вправе не только использовать все и расходовать все, но и опорожнять окрест доступные холодильники. Это тоже делали.

Глава 5

Приобщение Климова, Бурова и других

Если тебя вымочил дождь, радуйся, что не укусила собака. Если укусила собака, радуйся, что не бешеная. Если вымочил дождь и укусила бешеная собака – покажи себе пальчик и радуйся просто так.

К. Прутков-инженер, афоризмы на «Если»

1

День текущий: 15,8354 сентября, или 16 сентября, 20 час 3 мин

На уровне К2 (зоны): 16 + 1 сентября, 16 час 5 мин

На уровне К148: 16 + 123 сентября, 15 час

…На Земле были сумерки и ночь после Шаротряса; в городе продолжалось соответственное ему помрачение умов. А здесь, на уровне лаборатории МВ и прилегающих мастерских двое инженеров (потом трое) разворачивали работу. К утру за К-месяцы успели многое.

Миша, помня о проблеме дальнейшего выживания, в ночных, более совершенных испытаниях вторым после грузовика у дебаркадера «взял» продуктовый магазин в Ширме. Дотянулся, обволок… И не уронил, доставил на крышу. В этом магазине они, живя у Александры Владимировны, часто делали покупки, он знал, что там есть. Удобно брать, когда знаешь, что берешь. А то действительно, хватанешь коробку с вывеской, а внутри ничего.

Так что и холодильники восполнили, и морозилки. А помещение, деревянную коробку с толевой крышей, сбросили в зону, в завалы после Шаротряса.

Брали сей магазин, как и грузовик с мешками цемента пред ним, уже не первоначальными цилиндриками, их емкость оказалась мала, а новой Ловушкой-термосом. Вид был жуткий, серебристая колба от литрового термоса прибинтована клейкой лентой к неструганой доске, а поперек нее что-то вроде ружейного приклада… и от всего этого провода к схеме регулировки. Тем не менее это была целево и грамотно сделанное устройство. Даже не просто Ловушка-термос, а – термос с оптическим прицелом.

И действовали уже втроем. Потому что в этот первый «+»-месяц произошла встреча с Дусей Климовым, Евдокимом Афанасьичем, первооткрывателем дрейфа фантома М31 – его и в лаборатории МВ иногда называли Дусей Мечниковым (по тому персонажу из «Двенадцати стульев»).

Он и обогатил устройство оптикой.

2

Климов тоже решил не поддаваться на «учебную эвакуацию», затаился на двадцатом уровне. Когда начался Шаротряс, быстро понял, что вверху безопаснее, да и интереснее. Поднялся – и встретились.

(Об этом, даст бог, далее поведаю подробней… Впрочем, не даст, не будет подробностей, не стоит обманывать себя; не до них. Да и черт ли в тех подробностях, в живописании словесном? Это писательская натура тянет.)

Встретились – вот что важно; в НПВ-пустыне времен и пространств. И важно то, что, войдя в курс Мишиной затеи, он внес и свой вклад. Астроном и астрофизик, Климов не мог позволить себе шарить вслепую ни по небесам, ни по окрестным местам – в рассуждении, где что плохо лежит. Оказалось, что, если обволочь концентрированный НПВ-луч (для хватания) лучом слабым, размытым с К2-3, то он играет роль световода. Так открыли НПВ-оболочку. Осталось приспособить оптику.

– Слушайте! – разнеженно говорил Миша, когда они втроем за бутылкой кагора (из того магазина) отмечали первый успех в их люксе рядом с посапывающими близнецами. – Мой НПВ-язык, Алюнина мостовая схема и ваша, Афанасьич, К-оптика для Ловушек – это же как три источника и три составные части марксизма!..

– Всегда! – бодро сказал Климов, поднимая свой стакан.

3

День текущий: 16,0944 сентября, или 17 сентября, 2 час 16 мин

На уровне К150: 17 + 14 сентября, 4 час

Вверху были свет и быстрота,

внизу – медленность и сумрак.

Вскользь помянутый генералом СБ исчезнувший «Иж» тоже взяли они, нашарив НПВ-лучом у столба на пустыре. Это уже на второй К-месяц работы. Для проверки еще одной идеи: реактивный НПВ-транспорт. На основе эффекта «перекачки».

Сняли колеса, повыдергивали амортизаторные пружины, слили бензин из бака. В заднюю вилку с цилиндрами поместились две Ловушки-сопла да в передней вилке укрепили одну; все при К100 – внутри вмещалось в сто раз больше воздуха, чем полагалось по геометрическому объему. При надлежащих полях, естественно. А если их ослаблять, воздух вырывался вовне – вот и реактивная струя.

Михаил Аркадьевич был мотоциклист, хотя своей машины не имел. Только мечтал накопить на покупку. Сделали все на совесть: управление Ловушками на руль, регулировка полей теми же поворотами рукоятей газа и сцепления. Сначала проверили тягу на стенде, потом на крыше: Миша в седле, Климов и жена ассистируют… и уже там пришлось всем конопатить себе уши ватой. Потому что звук был жуткий: пронзительный вой на высоких тонах – это генерал правильно описал. Даже внутри сжималось.

«Как пять тысяч мартовских котов», – по определению Али.

Хотя он и повис над крышей на «Иже» без колес, потом полетал около башни и над пустырем – для самоутверждения и проверки, за ним это проделал и Евдоким Афанасьич… но на том и закруглились. Ясно, что с таким звучанием летать можно на реактивном самолете на больших высотах, но не на мотоцикле над городом. Собьют или арестуют.

«Тройные светлячки» это и были три реактивные струи из сопел; сжатый в сотни раз теплый воздух светился.

Устройство обозвали «ведьминой ступой», Ловушки сняли для других целей, остальное поместили в чулан при мастерских на сто двадцатом уровне.

4

Все это вспоминал сейчас Михаил Аркадьевич, пробираясь через завалы в зоне к входной арке, прыгая с обломка на обломок. От прихода вчера с беременной женой (даже не знали твердо, на каком она месяце, запутались в неоднородном пространстве-времени) по сей момент он провел в НИИ четыре месяца. Прожил, проработал, достиг – пока прочих отвлекал и морочил Шаротряс.

И близнецы – второму дали имя Сашка, Александр, в память Корнева; Аля настояла (ладно, пусть, в общем-то, мужик был что надо, дай боже и нашему Сашке таким стать) – настолько же выросли; узнают, тянутся, чтоб на ручки взял.

Теперь Михаил Аркадьевич Панкратов был другой человек.

«Что бы там ни решали, хозяевами в Шаре будут не они. Надо мною, во всяком случае».

День текущий: 16,4966 сентября, или 17 сентября, 11 час 55 мин

На уровне К144: 17 + 71 сентября, 12 час

Добела накаленная игла башни

при подъеме тускнела и ширилась,

но тьма над ней оставалась тьмой.

За четверо прошедших наверху за время отсутствия Миши «+»-суток произошло только одно интересное событие: Дуся Мечников, он же Евдоким Афанасьевич Климов, взял с луга за рекой четырех гусей. Домашних. Паслись там, щипали травку. Больше для того, чтобы проверить дальность и точность попадания НПВ-языком, но и ради гусятинки тоже.

Так впервые обнаружился эффект, впоследствии названный ОО-РР (остричь-обрить, разуть-раздеть) и используемый в определенных случаях как режим НПВ-воздействия. Применительно к бедным птицам это выглядело так, что из Ловушки они выпали будто ощипанными, без единого перышка. От их метаний барьерный слой НПВ-языка, своей крутой неоднородностью разделявший на крупицы, в пыль любой непроводник, так обошелся с их «одеждой», с перьями и пухом. Клювы тоже были раздроблены. Бедные ощипанные гуси не могли даже гоготать, хрипло стонали. Их пришлось поскорее прикончить.

– Гуси, между прочим, – это амплуа Паниковского, а не Дуси Мечникова в том классическом романе, – ворчал Миша. – И то проходит там как мелкое занятие. Что это вас потянуло на гусекрадство? Нам надо быть, самое малое, Бендерами, а уж никак не Паниковскими.

– Амплуа… какие мы слова знаем! Амплуа… – со вкусом повторил Климов. – Точность захвата в несколько метров на дистанции километр – вот мое амплуа. Там была целая стая, а я взял четырех с краю.

– Миш, значит, тушеную гусятинку есть не будешь – из этических соображений? – спросила Аля; она разделывала птицу. – С луковой подливой. И жареную печеночку с картошкой из принципа тоже не станешь, да?

– Ну, я этого не сказал… – Миша сглотнул слюну.

5

День текущий: 16,5050 сентября, или 17 сентября, 12 час 7 мин

На уровне К144: 17 + 72 сентября, 17 час

…огненное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в нем мощно жила иная Вселенная,

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

К этому времени наверх взобрался и Васюк-Басистов. Тоже по обломкам, пешком на стопятидесятиметровую высоту; лифты бездействовали. Труд немалый. Познакомился с близнецами, которые уже умели улыбаться, с похорошевшей после родов Алей; затем и с Ловушками. Наиболее его привлекла возможность, искривляя НПВ-луч, исследовать разрушения в стенах башни и в зоне.

Картина внизу, в полутьме, была жуткая: висящие на прутьях арматуры бетонные куски стен… завалы внизу… Институт выходил из строя надолго; в новых социальных условиях, может, и навсегда.

И Толюн прорек:

– Мы же теперь сможем расчистить зону.

Следующие земные часы, «+»-многодневные, трудились вчетвером. Главным было образовать НПВ-зарядочную станцию на крыше из остатков оборудования системы ГиМ и сделать Ловушки-хранилища, чтоб складывать в них все, что соберут, НПВ-схроны. Задачи были новые и интересные, никто не стоял над душой, все было под рукой, времени хватало – работа шла споро.

Во второй половине этого дня, текущего с крыши башни, в обезлюдевшую зону опустились светящиеся голубовато «выросты» – и принялись собирать, захватывать, втягивать также голубеющие от их прикосновения, уменьшающиеся в искорки обломки бетона и арматуры, искореженную технику.

Делалось это столь быстро и бесшумно, что единственный видевший все человек, комендант Петренко, думал: то ли ему это снится, то ли он сошел с ума; даже не стал звонить начальству.

Если бы сие наблюдали сотрудники отдела Мендельзона (краевых НПВ-явлений), то они, вне всякого сомнения, истолковали бы видимое в духе гипотезы своего шефа о «явлениях последействия Шаротряса». Но поскольку из-за завалов доступ в свое помещение в башне был труден, они сочли за благо на работу в сей день не выйти. И ничего не увидели. А жаль.

На следующее утро Петренко показал очищенную зону Бурову: так, мол, и так, на моих глазах все ушло вверх. Как, почему – не ведаю. Будто оправдывался.

6

349-й день Шара

День текущий: 17,3941 сентября, или 18 сентября, 9 час 27 мин 30 сек

На уровне зоны: 18 сентября, 18 час 55 мин

Так к новому направлению присоединился Виктор Федорович.

Хуже того, вышло, что вторым «подопытным» после гусей, на которых открыли и опробовали эффект – впоследствии названный ОО-РР, – оказался в освоении и испытании его именно новоиспеченный главный инженер.

Он – новая метла, которая чисто метет, герой Шаротряса и прочее – завелся, увидев очищенную без его ведома зону, взмыл наверх, чтобы узнать, распечь, снять стружку и привести в чувство. Новациями его не возьмешь, душу не тронешь, он сам мастер новаций. Хорошо, конечно, что расчистили, одной проблемой меньше. Но почему без него решили и действуют?! И куда все дели, там же много ценного…

На уровне К110: 18 + 43 сентября, 16 час

(мастерские для НПВ-схронов)

…Жизнь была чудом – и она была жизнь.

Показать, куда дели собранный в зоне хлам, можно было единственным способом: поместить Виктора Федоровича в ту же Ловушку типа «ящик». В НПВ-хранилище, НПВ-схрон с К50. Потому что выпростать все из него в комнате на 149-м уровне было некуда.

Повороты ручек – из «ящика» выступило прозрачное, заметное только по искажению предметов, облачко и втянуло уменьшающегося Бурова. Он там начал светиться и растерянно-быстро сучить ручками-ножками. А когда через полминуты выпустили (при К50 он провел там, мечась и брыкаясь во тьме и неизвестности, полчаса), он сел на пол – голый, беленький, без шевелюры и бровей, только на правой руке ЧЛВ на металлическом браслете, – смотрел на Панкратова и Климова широко распахнутыми глазами, блаженно улыбался и тянул:

– Ми-ишкааа… что-о-о это-о-о?

Потому что Буров все-таки был Буров: прежде всего инженер-исследователь, а уж потом главный или еще какой-то.

Дали прикрыться, одели во что нашлось, потом объяснили.

– Ребята, это же решение тысячи проблем!

Виктор Федорович сразу настолько включился в проблему, что за время пребывания наверху в этот же день 18 сентября успел обрасти волосами и бровями.

Так он стал пятым в этом деле. Впрочем, по вкладу своему скоро опередил других, сравнялся с Панкратовым. Буров был Буров.

Что же до криминальной стороны нового направления – а она отчетливо проступала за «явлениями последействия», – то Виктору Федоровичу хорошо запал в душу тот жест мэра. Да и что творилось вокруг, он видел и понимал. Не тот случай, чтобы чистоплюйничать и воротить нос.

И других присоединяли осторожненько, по одному и по мере необходимости.

…Создававших и испытывавших Ловушки и далее всегда можно было отличить от прочих по общему признаку: или вовсе нет волос на лице – даже бровей и ресниц, – или чуть отрастают. Тот самый эффект ОО («остричь-обрить»), но обращенный против них самих. Работать с крутыми барьерными НПВ без того, чтобы ловушечный язык не задел, не лизнул, невозможно – вот и… Спецодежду покрыли металлическими лаками, на головах каски – а с лицами просто беда. Сочинили экранные сетки, вроде противомоскитных, только из проволочек, но какая же в них работа! Вот «верхние» и выделялись безбровостью и тюремной стрижкой. А о такой роскоши, как усы и борода, им не стоило и мечтать.

Глава 6

Дневник Любарского за 18–20 сентября

От людей во Вселенной требуется ум и тонкость.

Грубости и безумия в ней и без них достаточно.

К. Прутков-инженер

Катагань: 18 сентября, 14 час 25 мин

I

Сегодня утром похоронили Валерьяна Вениаминовича. Рядом с Александром Ивановичем. И как-то наспех. Будто не всерьез…

Так уж получилось. То ли оттого, что вторая смерть последовала слишком быстро за первой, а там все израсходовались с эмоциями; то ли драма Шаротряса всех подавила… Из городской «элиты» прибыл один Страшнов.

Ну, бог с ними. У меня лично впечатление, что Валерьян Ве-

ниаминович как-то не совсем умер; телом – да, кровоизлияние в мозг. Но идеями своими, мыслями, всем сотворенным здесь, Шаром предсказанным, Вселенной открытой (при моем участии) – нет. И это надолго.

II

Для меня это тем более важно, что со вчерашнего дня я директор НИИ. Выбран на альтернативной основе, в конкуренции с Валей Синицей – в духе времени.

Никаких иллюзий, почему выдвинули и поддержали именно меня, Бармалеича, доцента-расстригу с мягким характером, у меня нет: чтоб каждый делал, что хотел. Ну-ну…

Наиболее прав все-таки Миша Панкратов: здесь хозяин не человек с титулом, не коллектив даже руководящий (создали и та-

кой: координационный совет) – а само НПВ. Мир неоднород-

ного пространства-времени с собственной Меняющейся Вселенной в глубине.

И Пец не был особенно хозяином; только и того, что мог завестись, круто обойтись, вышибить в двадцать четыре часа. И Александр Иванович при всей его активности и напоре тоже. Решения и дела навязывали проблемы, а они все шли от НПВ, от осознания возможностей неоднородного мира. Валерьян Вениаминович шел впереди по осмыслению. Этого надо держаться и мне.

Позаботиться о памятнике; лучше, наверное, общий. Основоположникам. Обсудить с Зискиндом.

III

Между тем положение настолько серьезное, что неясно: что я принял под свое руководство – институт или бывший институт, ныне бездействующие развалины?.. Башня парализована и полуразрушена, зона завалена. Помощи ждать неоткуда, финансирования тем более – нам уже преподали урок. Проникнуть в лаборатории и мастерские и то теперь проблема.

Система ГиМ, венец нашего творчества, разбита при падении Корнева.

Пец начинал с нуля, а я, похоже, с отрицательных величин.

Тут не до философских осмыслений, надо крутиться и выкручиваться. А я этого сроду не умел.

Катагань: 18 сентября, 16 час 35 мин

На уровне К24: 18 + 18 сентября, 15 час 40 мин

I

Предыдущую запись я сделал в своем номере в гостинице «Под крышей» на 144-м уровне; он у меня есть, как и у каждого, работающего на верхних уровнях, – «верхнего». И более обитаем, чем мое земное пристанище на Пушкинской, в квартире вдовы Пеца, Юлии Алексеевны.

Эту делаю в директорском кабинете.

По земному счету минуло 2 часа 10 минут. По верхнему, «подкрышному», – более десяти суток. Для меня, поскольку я мотался вверх-вниз и наружу, – меньше. ЧЛВ отсчитали четверо суток; по ритмам телесных отправлений: питание, сон, т. д. – тоже так.

II

Но главное: вскрылась глубинная причина гибели Корнева и Пеца (именно глубинная, не для следователей). Да пожалуй, что и Шаротряса. Тем более что Валерьян Вениаминович сам задал Иерихонскому рассчитать прогноз; тот сделал, указал время. И выдворил людей из башни Пец именно поэтому. Знал, знал!.. Так почему? Потому что приговорил. Институт свой приговорил. И Шар.

III

Вскрывает сие записанный ретроаудиоавтоматом Бурова разговор Пеца и Корнева 16 сентября в просмотровом зале моей лаборатории после той их малость скандальной встречи. В последние часы жизни Александра Ивановича. Особенно его монолог, откровение о первичном смысле цивилизации, да и вообще о разумной жизни – как разумно-безумной приправы космических процессов.

Эти записи дал мне Васюк, лучший друг Корнева; он их первый прослушал. Их многие еще будут слушать, вникать – для некоторых это будет духовный Шаротряс. Я сам еще прихожу в себя.

Под видом одного – другое, да еще какое другое-то! Не мы делаем – с нами делается. Разумная активная жизнь как согласованное помешательство на своих потребностях в масштабах планеты для исполнения мировых процессов… славно!

(Впрочем, я – астроном, астрофизик и причастен к этому меньше других. Мой предмет исследования – настоящий мир. Большой. Вселенная. Наша фирма веников не вяжет, как говорит Дуся Климов.

Так что, может быть, правильно выбрали именно меня директором; хоть и не из тех побуждений. Ничего.)

Эти выводы сразили их автора, Корнева. (Он был даровитый деятельный человек, но в плане философском – слабак, я это замечал. А глубокое мышление требует не меньшего бесстрашия, чем идти под пули.)

От них же – а еще больше, пожалуй, от смерти Александра Ивановича – растерялся и Валерьян Вениаминович. И в минуту слабости решил: да пропади он пропадом, этот Шар!

Так все и получилось: в самые критические минуты и секунды здесь не оказалось никого, кто бы знал, что делать.

Потом Пец все-таки овладел собой. Затем и ситуацией. Успел.

IV

Нашел Бурова, Зискинда – последних, кто был с ним, – расспросил. Да, примерно так и было. И этот финт с назначением двух главных инженеров – тоже от растерянности. Но Виктор Федорович вел себя молодцом; прощаю ему за это все прошлые выпады в мой адрес. И будущие.

Но главное, теперь мы это знаем. Болезни без диагноза не лечат.

А эту запись я делаю в «пецарии», кабинете 2 Валерьяна Вениаминовича на уровне 122. Сюда он уединялся поразмышлять вне времени (на 122-м уровне это так). Здесь компьютер, раскладушка, стол, кипятильник для чая, стакан, заварка (чай цейлонский), начатая пачка вафель и… и всё. Табло времен на стене; они у нас всюду. Сейчас оно темно, Людмила Сергеевна еще восстанавливает свою киберсеть.

А без табло – как при свечах или лучине.

Да и вид из широкого окна – во тьму, ни на что, как везде на верхних уровнях. На само пространство и немножко на время.

I

…И похоже, именно здесь я принимаю у Пеца настоящие дела. В глубинном плане: дела-мысли. Он мне говорил, что продолжил работу над своей теорией. «В октябре ахну докладище – закачаетесь». М-да… Здесь много дискет с текстами и формулами, надо вникать. Творческое наследие.

II

Теперь он мой, кабинет 2. Был «пецарий», стал «любарий». И компьютер мой. На нем, а не в тетрадке отныне поведу дневник.

Продолжение дневника на дискете:

350-й день Шара и 601.813.314 шторм-цикл миропроявления в МВ

День текущий: 18,5468 сентября,

или 19 сентября, 13 час 7 мин 23,73 сек в Катагани

На уровне К122: 19 + 66 сентября, 17 час 15 мин

I

Такая запись означает, что Малюта запустила координационную сеть времен и контроля. Засветились табло времен – и радуют глаз так же, как вспыхнувшие после перебоя с электричеством лампочки в домах.

НПВ-цивилизация продолжается. Оживаем.

II

В институте не так и много произошло за эти дни, не успело: верх пока почти вне игры. Но кое-что есть:

…чудесным образом расчистилась зона! Какие-то приспособления Миши Панкратова, я еще не разобрался, этим занимается Витя Буров… пардон, Виктор Федорович, главный инженер. (Он, если его не попросить, ничего не расскажет, мы и раньше не очень ладили.)

Главное, нашлось НПВ-решение проблемы. Свое. По Корневу. И не понадобится ваша техника, господин мэр. (Меня до сих пор жжет стыд за эту сцену: просили, унизились… мы, из более серьезного и мощного мира! Перед кем?.. И получили пинок в зад. И поделом. Впредь наука.)

Как бы то ни было, народ уже проникает в свои лаборатории и мастерские, начинает действовать, работать – в ускоренном времени и обширных пространствах. А коли так, то все наладится.

III

Зискинд рассказал о последних минутах и последних словах Пеца: «Любарск… он знает».

О чем, что? Я много чего знаю. Что он имел в виду?..

Что-то глубинное и очень важное, раз перед смертью вспомнил. Может, ответ здесь, в его дискетах?

IV

Вникаю в дискеты.

(…самое великолепное: В. В. Пец, директор многотысячного уникального НИИ, клокочущего небывалыми делами и проблемами, отметал их все, запирал кабинет, уходил сюда и занимался теорией. Да какой!

Главная работа была здесь.

Все правильно, Вениаминыч. Пока на вопрос Саши Корнева: «Все эти мальчики с голубыми, синими, серыми, карими, черными… но непременно одухотворенными глазами, со способностями и мечтой, с энергией и умением… мы-то с вами что такое? С нас начинаются экспоненты необратимого изменения мира… каждый выдает что-то новое, открывает дороги-возможности, по которым устремляются толпы жадных дураков…» – нет ответа, мысль должна быть впереди дел. Обязана!)

V

И все же, все же – это его «Любарск… он знает». Что знаю-то, Вэ Вэ?! Я много чего знаю.

День текущий: 18,5879 сентября, или 19 сентября, 14 час 6 мин 25,16 сек

На уровне 122: 19 + 82 сентября, 6 час 58 мин

603.253.223 шторм-цикл миропроявления в МВ

Через земной час от предыдущей записи.

I

Я ретрю, оглядываюсь назад, а в НПВ все делается быстро. Время вообще не склонно ждать копуш и тугодумов, а ускоренное в десятки и сотни раз тем более. Решениями мне за всем не угнаться. Остается мыслью. Директор-философ, он же летописец. Пимен в келье с компьютером и дискетами на 122-м уровне, милое дело!

II

Итак, вот что я прохлопал: НПВ-Ловушки. В чем они проявили себя. Только в деле, к которому я не знал, как подступиться: полной расчистке зоны от обломков и искореженной техники.

– Я ни при чем, это само вчера как-то… – сказал комендант Петренко, встретив меня утром на проходной для доклада.

Обломки и лом голубели, светлели и уносились, по его словам, ввысь. Как в небеса. А ведь там их было на сотню самосвалов, не меньше.

Это знак того, насколько это направление развилось и далеко пошло. И еще пойдет. Насколько далеко и куда?..

III

Но самая суть, по порядку.

Первое. Способ найден молодым да ранним Мишей Панкратовым: электрополевое сосредоточение НПВ с высокими К в малых объемах. НПВ-концентраторы, НПВ-конденсаторы. С последующим выпусканием неоднородного пространства-времени – с помощью регулировки полей – в виде луча или языка в нужную сторону.

Сначала луч/язык предназначался, чтобы дырявить бетон и прочие непроводники; это он исполнил еще до Шаротряса, я видел образцы. Но далее обнаружилось, что выпущенным НПВ-языком можно захватывать предметы и помещать их внутрь концентратора. Отсюда и слово «Ловушка»: раз – и дотянулся, раз – и взял, раз – и нет!

От них, от их работы произошли и все те «выросты» в ночь после Шаротряса, «явления последействия». А Бор Борыч-то!..

IV

…По теории, по замечательной теории Пеца, в которую я сейчас вникаю, – ничего особенного, пустяковый эффект. В основном есть Пространство – сверхплотная сверхупругая среда; вещественные тела в нем как пена на воде. Почему бы потоку или струе такой среды не делать с телами все то, что вода делает с пеной? А заодно и упаковка-уменьшение в К раз, если это НПВ.

…И полевое управление от той идеи Пеца – Корнева, от которой пошла система ГиМ…

(ДЕЛОВОЕ: Проверить, насколько восстановима система ГиМ! Срочно!)

…затем и мои пространственные линзы, синхронизаторы Бурова и поисковая НПВ-автоматика Люси Малюты. Можно сказать, что НПВ-Ловушки это система ГиМ, только обращенная не к звездам-галактикам, а к земным предметам.

Но вот в том-то все и дело, что к земным. На земле все – чье-то. Это такой поворот!

Второе. Миша и Аля Панкратовы в Шаротряс были здесь, наверху. И Аля, которая ходила на сносях, родила. Двойню. Мальчишек. Им уже по несколько месяцев (в «Подкрышии» же), и они умеют улыбаться. Сам видел.

Почему я написал «Второе»? Первое. Нулевое, черт побери! В НПВ родились люди, что может быть первичнее? Да еще в Шаротряс, в грозу и бурю.

И в силу обстоятельств они будут здесь жить. Шекспир писал: «Мир должен быть населен!» Уточню: НПВ-мир тоже. Так что я за.

И Зискинд, помнящий бурю споров вокруг его Шаргорода, из-за которой он ушел, а теперь вот вернулся, тоже за.

(ДЕЛОВОЕ: Миша – парень самолюбивый, благодеяний не примет; но все-таки предложить им занять «квартиру» на уровне К7,5, в бывшем кабинете Валерьяна Вениаминовича и приемной. Он пустует. А то на уровне К144 слишком уж круто.)

V

Аля, оправившись от родов, помогала Мише в создании Ловушек. К ним примкнул Дуся Климов, мой сокурсник и протеже. Он тоже вопреки приказу остался в башне.

Все это было в ночь после Шаротряса.

На следующий день примкнул Васюк, затем Буров… И дела у них пошли. Вовсю. Знать бы какие?

VI

…Но как хотите, здесь все глубинно завязано: Шаротряс, гибель Корнева, Панкратовы в Шаре (и Дуся), НПВ-Ловушки, рождение близнецов, смерть Пеца. Особенно последнее. Почти по Гоголю, великому проницателю: двое умерло, двое родится – а все в дело годится.

Глава 7

Кое-что об инопланетянах

Если у тебя вытащили кошелек, радуйся, что там было мало денег. Если там было много денег, радуйся, что избавился от хлопот и разочарований, связанных с покупкой дорогих вещей.

К. Прутков-инженер. Афоризмы на «Если»

1

Между тем и в ближайшей окрестности Шара и института также происходили дела и события. Хотя и иных качеств и масштабов.

Во второй половине сентября по Катаганскому краю загуляли слухи о пришельцах, которые все хватают, а сами невидимы. Захваченное иногда отдают, иногда нет. А если что не по ним, то хватают и людей; потом отпускают в чем мама родила… Ну то есть совсем без ничего, даже без волос на теле.

– А волосы-то им зачем?

– На парики. Своих, видно, нет.

– Да это не инопланетяне, просто спекулянты. Вон и объявления «Куплю волосы дорого»…

– Да нет, они такое делают. Скот захватывают, птицу. А то и автомобили. А если сам сидит внутри, то за таким авто не угнаться.

– Это еще что!.. Вон в горах одного прихватили – р-раз! – сперва совсем голый. Два! – и лежит скелет. Был человек, стал скелет.

– Тц-тц… даже не труп.

– Ага. Только по кольцу на руке и опознали.

* * *

– Звонят – мол, по объявлению. Согласны, мол, купить по вашей цене, выставляйте, сейчас приедем. Ну, те рады: выкатывают круглое, вытаскивают на площадку плоское – контейнеры, ящики… Ждут. А потом на их глазах – раз! – в небеса, и нет. Будто молния сверкнула, гром пророкотал.

* * *

И только претерпевшие в Ицхелаури держались более ясного взгляда.

– Не… то не инопланетяне. Они и про Хрущева знают. И вообще в курсе дела. То наши… и от них нам будет самая беда.

Две семьи быстро распродались, ликвидировали дела, укатили на Запад.

Пять офицеров-автоинспекторов и генерал, бывший с ними в доле, раздали награбленное на дорогах, ушли в монастырь.

Впрочем, это было позже.

* * *

– Насчет инопланетян – это хорошо, – одобрил Панкратов, узнав о слухах. – Это правильно. Кому же еще, как не им. Надо на всякий случай одеваться соответственно. Чтоб так и дальше думали. Надо раздобыть скафандры.

Но пока было не до маскировки, не до одежд. Главное было развивать, совершенствовать, испытывать. В сущности, нашли способ локальных преобразований неоднородного пространства-времени. Он включал в себя очень многое. Например, Буров внес свой вклад: слой, обволакивающий НПВ-язык (хватательный), мог теперь передавать не только изображения, но и, благодаря его приставке, – звуки.

Музыка сфер, звучание пространства-времени всегда были его пунктиком. Причем по ловушечному лучу звучать могло в обе стороны: как от них к объектам (заодно и субъектам) НПВ-посягательств, так и наоборот. Вонять так не могло, а звучать да. То есть возможен стал интересный диалог обслуживающих и обслуживаемых: такие мы слышали в прологе.

2

Но главным было то, что все обстоятельства: ситуация в стране, в Катагани и в институте – понукали к вполне определенному применению Ловушек.

День текущий: 19,7982 сентября, или 20 сентября, 19 час 9 мин 25 сек

На уровне 148: 20 + 118 сентября, 3 час

Лаборатория МВ

…Космичны были чувства,

космичной становилась психика.

Коротенький диалог:

– Миш, ты ведь начинал с того, что своими концентраторами дырявил пластик и бетон? Еще при Пеце. Я видел твои первые образцы.

– Да, а что?

– А то, что так и ведь стену можно раздвинуть. Без лишнего шума. И взять то, что за ней.

– Ну, это надо проверить сначала, подобрать режим. Главное, стенку найти потолще для отработки.

– Да ради бога, используй третий недостроенный слой башни. Никому он не нужен, дырявь – не хочу. Вверху, конечно, чтоб не завалился.

– Ага. Ты разрешаешь?

– Более того: предлагаю.

Мы не выдадим участников этой содержательной беседы.

3

В НПВ все делается быстро. Это знали еще при Корневе и Пеце, изначально. Но что и в окрестном однородном мире с НПВ можно все многократно ускорить, это поняли только теперь – благодаря монтажным Ловушкам. Их предложил Анатолий Андреевич, горячо поддержал Зискинд. Они были просты: размытый НПВ-луч из них при небольших К покрывал и обволакивал место работы (сборки, монтажа и так далее); большое уменьшалось, медленное ускорялось. Так удалось сильно ускорить всякие дела в зоне и на нижних уровнях; здесь всегда было узкое место, затор. И в дальнейшем только самое канительное: придумать, исследовать, воплотить в конструкции новое – делали наверху, в башне. При больших ускорениях. А в «шараш-монтажках» сборочные дела можно было развернуть везде – и тоже с изрядными ускорениями. Даже за пределами Шара.

Ловушки ШМ, они же «шараш-монтажки», – это был второй выход нового направления. Самый симпатичный, что и по названию видно.

Развили и третий: Ловушки-схроны. Склады. Большое в малом. Эти вообще были вроде ящиков, из которых выпускался НПВ-луч, втягивал в себя. Хронологически они как раз были вторые, Буров мог бы это подтвердить.

Но главным все равно оставалось первое направление, первый выход из Шара, из мира НПВ в однородный: «пространственная рука», которой можно было дотянуться и схватить. Взять. Цапнуть. Умыкнуть. Все что лежало на поверхности. Это было наиболее практично. И результативно.

В нем благородные ниивцы, как ни верти, тоже эволюционировали в надлежащем направлении, то есть оказывались и попросту НПВ-урками.

…Со временем и Варфоломей Дормидонтович дозреет до вывода, что из самой простоты и легкости создания (появления? возникновения?) все новых и новых видов Ловушек, совершенствования их, расширения применений (сначала они действовали через облака, потом появились «шараш-монтажки», НПВ-схроны, а затем и Ловушки-К-шлюзы, К-бункеры, различные конструктивные оформления их: в форме видеомагнитофона, фотоаппаратов, кинокамер, термосной колбы на доске, телескопа Максутова, чертежного футляра и так далее и тому подобное) и все более уверенного владения ими: и видеть могли чрез НПВ-оболочку, и слышать, только что, к счастью, не обонять, и вести диалог… и даже чувствовать по вибрациям ее массу уловленного небесного тела (впоследствии) – из всего этого следовало, что в действительности идет какой-то естественный процесс, слегка лишь припорошенный деятельностью изобретательных ниивцев. Мальчиков с одухотворенным взглядом, по Корневу. Да и не какой-то, вполне определенный: расширение Контакта.

Но это будет после. Сейчас же директору Любарскому было не до глубин. Еще со времен Корнева и Пеца работники НИИ привыкли не считаться с временем и силами, исполнять наверху огромные дела. Недаром установилось для «верхних» понятие «их среднее К12»: в среднем и по делам, по результатам, и по расходу жизни своей у них выходило за час – день, за месяц – год. Это еще если без авралов. Каждый работник стоил дюжины, самое малое. Но при этом само собой разумелись и надлежащие выплаты. Заработок. Премии. Сверхурочные. Высотные. Гроши. Бабки. Башли. Пети-мети.

Сейчас это прекратилось начисто.

4

Из дневника Любарского:

352 день Шара

День текущий: 20,4836 сентября, или 21 сентября, 11 час 36 мин

На уровне К24: 21 + 11 сентября, 13 час 58 мин

…От НПВ-философствования вернемся в наш мир, который весь вот такой. Распротакой, как сказал бы Дусик. Распротакейший. Словом, наш.

I

Где взять денег?!!

Сейчас вокруг научно-исследовательские институты и СКБ лопаются, как банки и фирмы в Великую депрессию в США. Вплоть до приватизации за бесценок. И люди, ценные специалисты, расходятся. Кто побойчее, «за бугор», кто в «челноки»… в спекулянты то есть, кто сникерсами на углу торговать, а кто и в огородике ковыряться… И наши разбегутся. А где потом таких, с опытом работы в НПВ, с уникальнейшими знаниями и умением прикажете искать? И как их готовить?

А в банках на счетах НИИ нет ничего и впредь не предвидится. Плановое общество приказало долго жить. Должники нам долгов не отдают, даже военные.

Черт знает… хоть банки грабь.

II

(Кстати, там около меня, на Пушкинской есть один – ЦДБ, Центральный державный… рядом. А?.. Мм?.. Морально я до этого дозреваю. Но технически – как?)

III

Это я записал час назад. В кабинете. Сгулял в координатор – по примеру Вэ Вэ посидеть у экранов. Работа в башне пока идет. Особенно на уровнях 90–100, где спецмастерские. Но надолго ли?

Да, в НПВ все делается быстро – но и разрушается, сникает еще быстрее.

Где деньги взять?.. Продавать что-то? Что? У нас все уникальное, а такое сейчас за бесценок пойдет.

IV

(…Стоило мне уклоняться от проблемы М31, чтоб завязнуть в этой! Здесь еще больше хочется увильнуть. Пусть бы как-нибудь без меня. И вот – припирает к стене. To be or not to be?)

V

Вернул меня к этой теме не кто иной, как благонамереннейший Юрий Зискинд, пришедший посоветоваться. По деликатному вопросу. Нет денег. А надо платить сотрудникам. И платить хорошо. Чтобы ценили свое место. И на закупку оборудования, компьютеров, продуктов для верхних уровней. И вообще.

Я смотрел на него во все глаза: он говорил о том, о чем я думал.

– Все так, но… какое отношение имеет к этому архитектура?

– Имеет. Деньги можно взять в банке «Комсомольском». Меня приглашают как эксперта. Как вы на это смотрите?..

– Почему вас? Разве вы финансист?

– Я – архитектор, строил это здание. Тогда еще крайком комсомола. Вы не местный, не в курсе. Поэтому и банк люди зовут «Комсомольским». На вывеске он «Славянский». Его учредители и хозяева – бывшие краевые комсомольские деятели. Я знаю там все, вплоть до толщины стен и перекрытий. Так как мне – идти?

…Только тут до меня стало, как до жирафы, доходить, что речь идет не о том, чтобы взять деньги в этом банке в кредит. В окошечке кассы, расписавшись в ведомости. А… НПВ-взять. Ловушечно. Как уже кое-что брали, списывая потом сановным дурням на «явления последействия». Та-ак-с!..

Я поднатужился, овладел собой – и сохранил невозмутимый вид.

– А вы сами-то как?

– Ммм… Я в некоторой растерянности. С одной стороны, вон с подачи Мендельзона аббревиатуру НПВ некоторые уже расшифровывают как неоднородно-пространственное воровство. С другой – вокруг такое творится! Ведь ныне как на войне, Варфоломей Дормидонтович: не мы, так нас. Только там было «не мы убьем – нас убьют», а сейчас «не мы украдем, так нас приватизируют»… С третьей, главной, – деньги ведь в самом деле нужны. Для работы и вообще… И наконец, – Зискинд мягко улыбнулся, – мне просто интересно: как вы, не только руководитель, но и человек высокого полета мыслей и соответствующего поведения… я почему-то уверен, что в детстве вы даже в чужой сад не лазили, – как вы смотрите на сложившуюся ситуацию? А вам ведь нужно не только смотреть, но и руководить. Решать.

Такой вот разговор двух интеллигентных людей на высокую тему.

Это выходит, что я теперь не только директор НИИ, но и «пахан». Н-да! Ведь о чем первоклассный архитектор Юрий Акимыч советоваться-то пришел?!

VI

…И ведь как хитры: привлекают по одному. Не просто соучастники, а творческие, у каждого свой вклад: Панкратовы, Климов, Толюн, Буров, Малюта, Альтер Абрамович… вот теперь Зискинд. Привлечен как архитектор, не кто-нибудь. Специалист. Эксперт-архитектор по НПВ-взлому банковских сейфов.

Равен ли вклад в виде озвучивания НПВ-луча Буровым или оптического наведения чрез него по Климову «работе» шнифера с отмычками и ломиком у сейфа?

Я по-прежнему заведую МВ-лабораторией, мне подконтрольны остатки системы ГиМ, НПВ-зарядочная станция (коей пользуются для зарядки Ловушек) – весь верх. Могу прекратить, власти достаточно. Закрыть доступ к НПВ с высокими К, к зарядке. Но пока лишь вникаю, расспрашиваю – и ничего. Они показывают, объясняют, смотрят с вопросом в глазах – и тоже ничего. Неопределенность.

…А все потому, что больше никак. Финансирования нет и не предвидится. Приходится смириться и поддерживать. А прихватизаторам – шиш!

«Прихватизация Шара no passaran!» – выдвину и я теперь лозунг. «Не пройдет!»

VII

В беседе с Зискиндом я наконец и определился.

– Ну-с, прежде всего, Юра, не только я здесь рафинированный интеллигент. И не только вы. Все ребята, наши коллеги, такие: и образование, и полет мыслей не ниже, чем у нас с вами, и работа в НПВ, в Меняющейся Вселенной… все они тоже далеко не урки. И мне самому, кстати, интересно, как они выйдут из щекотливой ситуации. Пока, я знаю, берут не для себя: для работы, для дел. Начнут и для себя? И сравняются с этими четвероногими, которые разрушили страну и обокрали народ?.. Какие бы у них ни были посты и миллиарды, это воры и жулики. Дерьмо. При всей моей воспитанности – и насчет чужих садов вы правы – иных слов не нахожу.

Я понял, что горячусь, замолчал.

– В этом я с вами солидарен, Варфоломей Бармалеич, – печально сказал Зискинд. – Полагаю, что наши «верхнебашенные» (да и не только они) не могут не понимать, что следовать по такому пути, НПВ-красть для наживы, для себя – это действительно уподобиться вышеупомянутым, переходить с прямохождения на четвереньки. Никакие миллиарды это не оправдают.

– Ну так в главном мы едины, Юрий Акимович! Меня более всего занимает не «брать или не брать», а вопрос масштабов. Понимаете, раз уж так – то нам важно не мельчить. Голодный мальчишка, залезший в карман, – вор; а прихватизировавший за бесценок и взятку алюминиевый завод, аэродром с сотнями самолетов, целое поле нефтяных скважин – не вор, а благородный реформатор и опора общества. И мы должны быть такими, как наша «элита»… Я это вот к чему, Юра: нет ли в Катагани здания с десятком банков? Как в Швейцарии. Много ли вы возьмете в одном-то? Хорошо, если миллион.

Теперь Зискинд смотрел на меня с большим интересом:

– А что, Ловушками можно взломать и такие здания?

– Даже взять целиком. Принцип позволяет.

Архитектор подумал.

– В Катагани таких нет. Это надо по столицам. Да и вообще такие дельца лучше проворачивать в иных городах.

– А может, вам нацелиться на ЦДБ, Центральный державный на Пушкинской. Я в соседнем доме живу. Внушительное здание. И сейфов там побольше, и в них, наверное, тоже…

– Так тот строил не я, его ставили еще в прошлом веке.

И проект вряд ли сохранился. А без него… И вообще, есть правило: не кради, где живешь, не живи, где воруешь. А вы там рядом обитаете.

– Юра, какие слова! Откуда это у вас?

– Варфоломей Дормидонтович, я тоже ни разу не залез в чужой сад; это позорное пятно и на моем детстве. Но телевизор-то я смотрю.

VIII

Словом, мы поняли друг друга. Напоследок я поинтересовался:

– Юра, вы прослушали тот последний монолог Александра Ивановича? И разговор с Валерьян Вениаминовичем?

– Да, конечно. Сильно. Меня особенно впечатлило «пузырение». Я как архитектор участвую в нем.

– Я о другом, о нашей жизни как бреде согласованном, по Корневу, активном помешательстве. Вы не находите, что и мы с вами сейчас такие? Вроде того пациента из анекдота с манией преследования. Который считал, что он зерно и любая курица его склюет?..

– Мм… напомните.

– Ну, врачи его подлечили, воспитали, успокоили. На консилиуме больной заявил, что больше не считает себя зерном, он человек, – пожал им руки, ушел… и через минуту вернулся с трясущимися губами. «Что такое?» – «Там во дворе петух!» – «Но вы же знаете, что вы не зерно». – «Я знаю, но петух-то не знает!» Так и мы: знаем, что действуем верно и из высоких побуждений, – но боимся, что «петухи» этого не знают. Ну и пусть не знают. Не их петушиного умишка это дело. Не склюют.

Зискинд посидел молча, встал, протянул руку.

– Вы меня успокоили и воспитали, Варфоломей Дормидонтович. И я, как тот пациент, пожимаю вам руку.

Глава 8

«Раз мы шли на дело…»

Бескорыстно заботясь о себе, мы освобождаем от этих хлопот наших близких – и тем помогаем им, а также обществу в целом.

К. Прутков-инженер

1

День текущий: 20,9928 сентября, или 21 сентября, 23 час 49 мин

Вверху были свет и быстрота,

внизу – медленность и сумрак.

Два НПВ-урки: Михаил Аркадьевич Панкратов, завлабораторией Ловушек, и Юрий Акимович Зискинд, до недавних пор зам главного архитектора Катагани, ныне снова архитектор НИИ НПВ и башни, – хряли на дело. Брать большой сейф. Во втором по величине в городе банке «Славянский» (в народе «Комсомольский»), находившемся в центре, в здании бывшего крайкома комсомола.

Хряли они в милицейском «бобике» (тоже недавно НПВ-похищенном и затем перекрашенном) – с задним отсеком, в каком возят задержанных. За рулем был Панкратов. Главной задачей было снаружи узнать участок стены, за которым находилась массивная бронированная камера. Внутри место изучили днем: комната пять на втором этаже в глубине коридора налево.

Зискинд все-таки грустил. Крайком комсомола – это был его дипломный проект. С отличием защитил. Настолько с отличием, что и выстроили с незначительными изменениями. С него он выдвинулся, был замечен, пошел в гору. И пожалуйста – наведывается к нему в таком качестве. Зарешеченный отсек для задержанных в «бобике» за спиной архитектора особенно давил на него.

Панкратов легко вел машину по пустым улицам, насвистывал. Обычно он напевал или высвистывал сложные мелодии классической музыки; но сейчас в уме вертелась бессмертная «Мурка» – отредактированная иронически: «Раз мы шли на дело: я и Юра Зискинд. Архитектор вытащил наган…»

– А как по фене «эксперт»? – поинтересовался вдруг тот; у него, похоже, тоже что-то такое вертелось в голове. – Наводчик, что ли? Стремщик? Скокарь? Шнифер? Сталкер?

– Не знаю, – пожал плечами Миша, – я ведь тоже не профессионал. Кажется, наводчик. Да не переживайте вы так, Юрий Акимович. Ей-богу, даже со стороны видно! Вы в комсомоле состояли? Взносы платили?

– Конечно. Пятнадцать лет.

– И я состоял, платил. Так все это наше. Вы же знаете, что во главе банка стоят бывшие крайкомовцы – те самые, что вели к бескорыстному светлому будущему, где денег не будет. Да так вели, что шаг вправо, шаг влево рассматривался как побег. И привели: теперь денег у нас нет, у них есть. Как по-вашему, откуда они у них? Таких потрошить, выражаясь в прежних понятиях, дело чести, доблести и геройства. Вот мы и приехали.

2

Трехэтажное здание кремового цвета с портальным входом и гипсовым гербом СССР на фронтоне стояло на краю площади с фонтаном; торцевой стеной (как раз той, за которой на втором этаже располагался сейф) оно было обращено к улице Христопродавцев (бывшей Коммунистической). Панкратов остановил машину метрах в ста от нее, опустил стекло.

– Отсюда определить сможете? Желательно с точностью до двух метров… Обидно будет, если выпотрошим не ту комнату. А?

Улица была слабо освещена.

– Далековато, темновато… ближе нельзя?

– Не стоит. Возьмите бинокль.

Зискинд приставил бинокль прямо к очкам, подкрутил резкость:

– Так… ага. Высота потолков там три и два… плюс перекрытия ноль четыре… плюс фундаментный выступ. Значит, отсчитываем четыре метра от асфальта – это полкомнаты. Высота сейфа?

– Два метра с небольшим.

– Итого по вертикали шесть.

– Теперь по горизонтали?

– Сейчас… от угла. Мужской туалет четыре метра. Кладовка уборщицы полтора… потом эта комната, ширина шесть с половиной. Он там где?

– Как раз посередине.

– Четыре плюс полтора плюс три с четвертью… плюс толщина стен. Девять с половиной. Итак, прицел: шесть по вертикали от асфальта, девять с половиной по горизонтали от угла дома.

– Класс, – с уважением сказал Миша. – Без чертежа все числа назубок… сколько лет-то прошло?

– Одиннадцать от сдачи дома… В этом я профессионал, Миша.

– Класс, – повторил тот, беря с заднего сиденья Ловушку.

3

Это была его первенькая, самая неказистая и проверенная. Приклад из плохо обструганной доски, к ней жестяными, из консервной банки, скобами присобачена литровая колба термоса зевом вперед; с боков – батарейки, электроды, провода, рукоятки. Все венчал «оптический прицел», тоже самодельный, из половинки бинокля.

Зискинд не раз видел Ловушки в действии; но сейчас с замиранием души наблюдал, как Панкратов уперся доской-прикладом в низ окна, поерзал на сиденье, чтобы удобней, приложился к прицелу. Левой рукой подправил доску, потом коснулся пальцем утопленной в доске кнопки…

И на стене в ста метрах от них, в нужном месте бесшумно очертилась овально-ломаная (по кирпичным швам) черная быстро расширяющаяся трещина. Около трех метров в диаметре, привычно оценил архитектор. Овальный кусок стены и намертво пришпиленный к нему металлический куб повисли на долю секунды в воздухе, понеслись, быстро уменьшаясь, к ним и шмыгнули в зев колбы. На последнем десятке метров эти предметы будто малиново накалились.

– Вот и все, – сказал Панкратов.

Но нет, это оказалось еще не все. Вышло осложнение: за сейфом к машине потянулись белые провода сигнализации. Они отделились вместе с крепившими их гвоздиками от стен и стометровым хвостом волочились за исчезнувшим в Ловушке сейфом.

Зискинда почему-то наиболее потрясло безмолвие происходящего:

– Почему… почему она молчит?

– Кто – она? – Миша тоже пребывал в растерянности.

– Сигнализация.

– Сейф заперт, проводка не нарушена… Что ж, придется нарушить. Черт, не отработано это у нас! – Панкратов достал из кармана перочинный нож, раскрыл, чиркнул по проводам перед зевом «термоса». Тотчас в здании кликушески взвыли сирены, в окнах вспыхнул свет.

– Все, ходу! – Миша дал газ.

Через несколько секунд они были далеко.

Зискинд вытирал со лба холодный пот. Все-таки, что ни говорите, в нравственных заповедях есть нечто абсолютное.

4

353-й день Шара

День текущий: 21,8872 сентября, или 22 сентября, 21 час 17 мин

…Космичны были чувства,

космичной становилась психика.

Михаил Аркадьевич уверенно вел машину через город; дорогу на станцию Катагань-товарная он знал, побывал там уже не раз. И не со щепетильным Зискиндом, а с людьми, с которыми было полное взаимопонимание, без лишних слов. Буров, Толюн, Дусик Климов. Один раз даже взял с собой Алю. Но сегодня вечером он ехал на дело один.

Станция находилась на отшибе, и автомобильная дорога к ней вела скверная, с выбоинами. Панкратову на ухабах приходилось придерживать рукой «дипломат» с тремя Ловушками К1000: все тот же «термос» (только теперь не на доске и с прицелом-визиром) и два «фотоаппарата», оба удлиненные увеличивающими насадками-«объективами». В них, в темных цилиндриках, был самый концентрат неоднородного пространства; а в корпусах «фотоаппаратов» только схемы управления.

Поставил машину неподалеку от выхода на пешеходный мост, взял чемоданчик, поднялся по бетонным ступенькам.

Пешеходный мост над двумя десятками путей был самым удобным местом. Под ним стояли составы, составы, составы. С вагонами, цистернами, платформами. А на платформах контейнеры, контейнеры, контейнеры – разных цветов и размеров, с надписями принадлежности, мест отправления и прибытия. Да и грузы, навалом лежавшие на платформах, тоже были интересны.

На нужное наводили Альтер и Бугаев; нередко и сотрудники других – разоренных, упраздненных, прихватизированных по цене автомобиля – НИИ, СКБ, КБ, мощных специализированных предприятий.

…Это было время тотального разорения и уничтожения громадного научно-технического потенциала побежденной в «холодной войне» великой страны. Главное – отсечь голову; а если она не одна, то и много голов – пусть потом обезглавленные безмозгло болтают о независимости, демократии и рынке.

Значительную часть грузов – и не только на Катагани-товарной – составляло то, без чего голове этой, тем более головам, не отрасти: уникальное научное и техническое оборудование. Ни во что другое не было вложено столько мысли, изобретательности, квалифицированного труда, чем в него; и оно в одночасье оказалось ненужным. Списанным. Для продажи за бесценок на лом. Под пресс. Или в переплавку с выделением драгоценных металлов.

…В историческом времени выяснится, направлял ли кто сей процесс или просто был он стихийно таким, проэнтропийным. Но это был замечательный отбор: новый хозяйчик листал толстыми пальцами документацию на измерительно-расчетный комплекс, на электронный микроскоп или на что-то еще, минуя все страницы с назначением, параметрами и тому подобным – зачем?! – в поисках того единственного раздела, где несколько строчек указывали содержание в изделии золота, платины, серебра. Во! Оно!.. И не важно, что счет там на доли грамма, для серебра от силы на граммы: здание НИИ, что пойдет под склад, набито такими штуками. Клондайк! Если выделить драгметалл, можно вставить себе золотые коронки, иметь среди знакомых солидный вид. А еще побольше окажется – можно сгулять с парой телок на Канары.

Взаимное понимание в действии куда важнее словесного. «Верхние» ниивцы видели: происходит интеллектуальное умирание общества. А со смертью надо бороться любыми способами. У них способ был.

Так применение НПВ-Ловушек нашло новое направление. На него в институте сначала не рассчитывали, как-то не ориентировались; но оно оказалось очень в масть. Не только для обеспечения работ, но и для самоутверждения. Антиэнтропийного, не воровского утверждения себя.

Брали не только нужное для своих дел, но и просто спасали от уничтожения. Для этого и наготовили достаточно Ловушек-схронов с К50–К100 – вроде ящиков; много места они не занимали. И чего в них только не было, от А до Я! Перечни взятого аккуратно заносили в компьютер с указанием, где что находится.

На сей раз наводка была на КОМО, Катаганское оптико-механическое объединение… или, точнее, от этого предприятия, от его бывших работников. КОМО разрабатывало и выпускало всякую оптику, от подзорных труб до простых микро- и телескопов. Создали его в Катагани ленинградцы со знаменитого ЛОМО; по уровню до него, конечно, продукция КОМО не дотягивала, поэтому шла с маркой «школьная». (В минувшую пору многое выпускали с штампом «школьное»: компьютеры, магнитную пленку, проекторы… чуть похуже качеством, но по половинной цене; вот и микроскопы-телескопы тоже.)

Ныне КОМО в виду полной недоходности было задешево приватизировано. Намерения новых хозяев были просты и очевидны: торговля и прибыль. С мелкой оптической продукцией расправились быстро; теперь пришла очередь самой крупной: менисковых телескопов Максутова. Продать их в частные руки было невозможно, слишком крупные и неудобные, не установишь ни в квартире, ни на балконе. И теперь, чтобы очистить помещение, их вывозили то ли в утиль, то ли на свалку.

День текущий: 21,9115 сентября,

или 22 сентября 21 час 52 мин

С середины моста Миша увидел этот состав, устроился над ним, теперь ждал, когда он тронется. Удобней всего было брать с пешеходного моста именно с состава, который только тронулся в путь. На выбор с любой проплывавшей внизу с лязгом платформы: одни – лучше на подходе, другие – наоборот, когда она удаляется, если нужный груз с той стороны.

Опустились сумерки, загорелись вверху звезды, а по краям товарной станции прожекторы на мачтах. На путях среди множества вагонов и тепловозов почти не было людей.

Состав внизу дернулся, грохот буферов передался от края до края его; пошел, набирая скорость. Когда приблизились ожидаемые платформы – их было три, – Панкратова наиболее поразило, что приборы, почти такие, каким вооружена система ГиМ, какими они внедряются и видят миры Меняющейся Вселенной, во-первых, собраны вместе в таком количестве, на десятки вселенных хватит, во – вторых, транспортируют так, навалом, даже не прикрытые пленкой; вместе и трехметровые белые стволы с боковыми телескоп-прицелами, и поворотные системы, и пульты.

«Ну явно на свалку. Что ж, раз страны, открывшей человечеству путь в космос, больше нет, так и незачем туземным школьникам глазеть на космос, пялиться на звезды и планеты, задумываться; а порнуху в телеящике или пустые бутылки в урне они увидят и невооруженным глазом».

Он раскрыл чемоданчик. Три заряженные Ловушки пошли в ход одна за другой: сперва «фотоаппараты», напоследок «термос». Миша забрал в них груз со всех трех платформ.

Потому что Вселенная, для которой предназначались телескопы, все-таки присутствовала здесь – в его лице. Потом эти приборы, хоть и школьные, очень пригодились.

Немало подобных грузов в этом сентябре не дошли от Катагани-товарной до места назначения. И в октябре тоже.

Глава 9

Конфиденциальность на грани анонимности

Поставили Дурака руководить Гениями. Он живо навел в этом деле порядок: всех Гениев разделил на три категории – с соответствующими льготами и ограничениями в правах.

И хотя все понимали, что Дурак он и есть дурак, но тем не менее Гении первой категории спесиво смотрели на Гениев второй и Гениев третьей категорий; а последние и думать больше ни о чем не могли, кроме как подняться в категории на номер выше.

В скором времени Дурак (он же дурак) наломал таких дров, что, хочешь не хочешь, встал вопрос о его снятии. Был шум, разоблачения, возмущенные голоса.

– Но постойте! – сказал кто-то. – Кто же теперь различит, кто из нас какой категории?

И все притихли.

Так Дурак сохранил место в науке. Ему даже присвоили звание Гения второй категории с правом занимать в общественном транспорте места для пассажиров с детьми и инвалидов.

К. Прутков-инженер. Басни без морали

354-й день Шара

День текущий: 22,5365 сентября, или 23 сентября, 12 час 52 мин

На уровне К24: 23 + 12 сентября, 21 час

…для поднявшего голову вверх мир светлел,

накалялся округлой стеной башни;

звуки там высоки и звонки,

движения быстры до неразличимости.

0

Добытыми деньгами и расплатились с ниивцами; частично даже валютой.

(По наивности своей никто из руководства НИИ не подумал, что кредитки эти могут распознать. Но все обошлось – по той причине, что новоиспеченные «комсомольцы»-банкиры даже не озаботились поставить на них какие-то метки, записать номера серий и тому подобное.

Впредь будут умнее. И другая сторона тоже.

Так и живем, развиваемся, прогрессируем и дальше будем еще и еще – вплоть до перехода на четвереньки.)

1

О том, как подружились

Вениамин Валерьянович и Альтер Абрамович

(разговор, попавший в информационную сеть)

– Так я вас душевно приветствую: вы теперь безработный! – сказал завснаб Альтер Абрамович начальнику грузопотока Бугаеву при встрече на административном уровне в осевой башне около лифта.

– Вот только не надо меня так пугать, Альтер Абрамович. Почему это?

– Но вы же ж знаете: Ловушки теперь работают в режиме «На!» – а то было только «Дай!» Это же ж совсем другое дело. Проблемы грузопотока больше нет. И внешнее кольцо вы мастерили напрасно. Как вам это понравится?

– Я в восторге от этого, Альтер Абрамович.

– Скажите пожалуйста, он прямо-таки в восторге. А почему? Вы же ж остались без работы. Ваш отдел теперь надо упразднить.

– Но ваш же не упразднили, Альтер Абрамович? Хотя он по сути был отменен еще «Дай!»-транспортировкой. Если метод «Дай!» не заменяет снабжение, то что же тогда его заменяет?!

– Но вы же ж не правы! Мало взять, надо знать – где. Взять и доставить – это и дурак сможет… хотя я, боже упаси, никого не имею в виду! А вот насчет где и что… да еще и сколько – здесь техника бессильна, здесь только голова. В частности, моя. А если теперь меня избавили от проблемы как взять, так спасибо им и больше ничего. Ведь сколько с ней было нервов! Сколько я одних коробок с шоколадными конфетами попередарил выдрам-секретаршам. Сколько я пил, когда не хотел, а мне же ж таки вредно…

– Но вы же теперь, получается, не отдел снабжения, а отдел наводок.

– Так я же ж и говорю: мы теперь «отдел где что взять». А вот вы какой отдел будете?!

– Доставку грузов упразднить невозможно, дражайший Альтер Абрамович. И если в части «Дай!» преуспеваете ныне, как я от вас слышу, вы, то в части «На!» по-прежнему буду король я, ваш покорный слуга. Как вы знаете где и что, так и я знаю откуда, куда, как и что – лучше всех, разве не так?

Разговор сей шел в темпе allegro с повышенной любезностью на повышенных тонах, как это принято у гонористых южан. Альтер Абрамович и Бугаев с давних пор были в изрядной мере соперниками на ниве обеспечения института.

Но приятель воспринял доводы, быстро понял, что к чему, – и перестроился:

– Так, значит, мы теперь взаимно дополняемся – можно сказать, созданы друг для друга! Я рад. Мы же ж своим участием в их делах затмим всех. Руку, товарищ!

Альтер Абрамович никогда не ходил в театр и вряд ли читал пьесу Островского «Лес». Но по натуре он был театрал и сам немножко актер.

И это было, я извиняюсь, аж в

357-й день Шара

День текущий: 25,3373 сентября, или 26 сентября, 8 час 5 мин

39-й день, или 42 гмксек дрейфа М31

(потому что она же ж тоже двигалась в небе галактик!).

А на уровне К4 так даже: 26 + 1 сентября, 8 час

(чтоб вы мне все так были здоровы!)

Подобные разговоры иллюстрация того, как перестраивался «нижний» комсостав НИИ НПВ в это сложное, интересное время. Да, они входили и в координационный совет, многое решали, ворочали делами, но все равно преимущественно внизу, на К1, от силы К2, в зоне – вне стен института. На грешной земле и в многогрешной Катагани с прилегающими многогрешными местностями. Но теперь и сюда внедрялся неоднородный мир – и для них стали реальны сильно уплотненное пространство и высокоускоренное время.

Но по склонностям натур и специфике своей работы они обсудили новые события и веяния с простой и ясной позиции: насколько это коснется их и как изменит их работу и положение.

Практичные люди подобны триггерам, они всегда решают: да или нет. «Вкл.» или «выкл.», «On» или «Off», за или против. Им иначе нельзя. Они обречены на это. Переброс был обеспечен. Триггер сработал, переключился в новое состояние. И не только у них.

Впрочем, разговор Альтера и Бугаева мог быть и позже. Дело в том, что классическое выражение «O tempora, o mores!» («О времена, о нравы!») в НПВ имеет свое воплощение. И времена бывают неоднородны настолько, что не понять что раньше, что позже; а о нравах и вовсе лучше не вспоминать.

Вообще все это происходит в плане пространственно-временного К-смешения.

– Ви меня понял?

– Чтоб нет, так да, чтоб да, так нет.

Ничего, до конца романа времени еще много.

2

День текущий: 25,7678 сентября, или 26 сентября, 18 час 25 мин

На уровне К24: 26 + 18 сентября, 10 час

…сразу за проходной они оказывались не на Земле –

чем выше, тем космичней.

Космично светилось то,

что обычно темно.

Космично звучали

искаженные голоса, лязги и рыки машин…

Далее полилог типа «Они», не попавший в информационную сеть института (конфиденциальность на грани анонимности). Позиция автора индифферентна. Он не станет ни раскрывать участников, ни особо усердствовать в засекречивании. Кого-то узнаете, кого-то нет; не в них дело, а в содержании разговора. Может, он был и не один. Что-то вызревало и выговаривалось в кулуарах, что-то в лабораториях, что-то на координационном совете.

Отметим только, что в этом полилоге в качестве ведущих участвовали и те, кого на недавнем совещании на проходной третировали, ставили на место. Жизнь заставила, всех по местам расставила.

Вообще же нужно иметь в виду, что все полилоги типа «Они» – здесь и далее – таковы, что могут быть произнесены даже иными существами на иных планетах; без озвучивания имен и оглашения мелких житейских подробностей, разумеется.

– Прежде всего вот какое предложение: отключить систему записи. Да, она хороша и полезна, но не для этого случая. Тема деликатная.

– Да все равно ж все всё знают.

– Знают и делают. В многотысячном коллективе такое не утаишь. Особенно после раздачи части зарплаты валютой… И о нашем разговоре постепенно узнают. Но постепенно! Не будем торопить события.

– Поддерживаю. Надо отключить. Руководство должно идти с опережением и иметь свободу маневра.

– И у меня предложение: давайте сохранять респектабельность. Хороший тон. Не называть все своими словами. Простыми, я имею в виду. Это как-то принижает. Все-таки мы ученые. Вот нашли же политики подходящие понятия: «приватизация», «ваучеризация», перераспределение собственности, передел имущества…

– Там, в политике, если называть вещи своими словами, то всем, включая министров и президента, надо носить челки, ботать по фене и сверкать фиксами. И поддерживающим их СМИ тоже. Вы нас с ними не равняйте. Дело не в фальшивой респектабельности: за этими методами, НПВ-ловушечными, есть большая глубина. Познание мира. В том числе и философское. А за делами политиков ее нет. Одно жлобство.

– Хорошо сказано! Даже жаль, что отключили информсеть.

– Карманник на рынке тоже перераспределяет собственность – в свою пользу. Но он подобных слов не знает.

– Теперешние, пожалуй, знают. Там есть и с высшим образованием.

– Слушайте, мы же договорились! Отвлекаемся от этого.

– Итак, обобщим. Сейчас в стране идет тотальное перераспределение имущества. Всенародной собственности. В особо крупных размерах. Еще недавно за такое давали пятнадцать лет с конфискацией, а то и высшую меру. А теперь нормально… Вот и происходящее у нас надо трактовать как НПВ-отчуждение и НПВ-перераспределение.

– Так какое понятие примем на вооруже: отчужде или перераспределе?

– Перераспределение – общее.

– Ну, пусть так. Его ведь делают и в судебном порядке, и вышеупомянутыми приватизациями-ваучеризациями, и многими еще способами, которым посвящены разные статьи уголовного кодекса: со взломом, без взлома, в том числе и с применением технических средств. Перераспределение – остановимся на этом.

– Уточняю: перераспределение с перемещением. Потому что бывает недвижимое имущество, которое перераспределяют на бумаге: появляется новый хозяин и все. А у нас всегда с перемещением. И довольно далеко.

– Да. Было там, стало здесь. Было ваше, стало наше.

– Ну вот вы опять!

– Вообще-то, и недвижимое нетрудно. Куда его только потом деть?

– Как куда? В К-схроны.

* * *

– Итак, сосредоточимся на своей специфике. Если выражаться обтекаемо и в духе времени, то наш институт – в лице прежде всего Михаила Аркадьевича и иных авторов – вносит вклад в протекающие в обществе процессы передела имущества…

– А тем и в реформы, гласность, плюрализм и демократизацию общества.

– Да. Серьезней, товарищи! Найден способ НПВ-перераспределения такового…

– Вышеупомянутого.

– Вот именно. И с учетом катастрофической ситуации в НИИ, после Шаротряса и вообще… этот способ уже начал работать. Самообеспечиваемся. Зарплату выдаем. Вопрос в том, как нам к этому отнестись. И как быть дальше?

– Ну, прежде всего как к блестящему опытному подтверждению теории НПВ покойного Валерьяна Вениаминовича…

– Отнестись спокойно. Дальше – развивать. В прежнее время я сам бы доставил за шиворот куда следует… ну, если и не авторов, то уж точно применителей такого способа. А сейчас-то… эге! Дурных нема, как говорится.

– Послушайте, вы упрощаете дело, съезжаете на примитив. Во-первых, никакой это не способ перераспределения, а тем более имущества. В физике таких понятий нет. Есть «вещество» и «пространство». Так вот, найден способ местного – не-вселенского в отличие от системы ГиМ – полевого управления НПВ, неоднородным пространством-временем. Пространством – подчеркну, – независимо от того, что в нем. Есть ли в этом месте, куда наведен управляемый НПВ-луч, вещество, нет ли… а тем более является ли это вещество чьим-то имуществом – это такая мелочь против сути самого процесса, что не о чем и говорить. Малое искажение среды.

– Для теории – мелочь, для владельцев – не мелочь.

– И для прокурора тоже.

Эти разговоры велись не только в разное время и разных местах, но и вообще по-разному. Не так, как обычные – деловые, научные, житейские даже; и тон не тот. То полушепотком и с оглядкой, то, напротив, излишне бойко и громко – как рассказывают в подпитии анекдоты. Тема-то и вправду скоромная, похлеще тех анекдотов.

А может, дело все в том, что это были честные люди, специалисты. Как для доктора наук, который с подведенным брюхом вынужден торговать носками на рынке, это безусловное падение, так – при всем их техническом могуществе – и для них.

В конце 1940-х был диалог маршала Берии с видным физиком, ответственным за проект атомной бомбы. Лаврентий Палыч распекал, требовал и грозил. Физик пытался объяснить. Но тот снова грозил и требовал. Ученый не выдержал:

– Знаете, нам не понять друг друга. Вы моих трудов по физике не читали, я ваших тоже. Только по разным причинам.

– Я тэбэ пакажу фызыку! Я тэбе пакажу!..

И показал. Вскоре и Берии показали – quantum satis[3]. Но главное, в этом диалоге, впоследствии преданном огласке, прорвалось превосходство интеллектуала, аристократа ума и духа над властвующим плебеем. Оно было всегда – даже над теми, вознесенными на немыслимую высоту, – есть и будет всегда: единственный подлинный аристократизм и превосходство познавших, проникших в природу вещей над прочими. Эти люди создали цивилизацию, а не шишиги с коронами, титулами и дворцами.

Но непременным условием такого аристократизма было оставаться честным; это было включено в технологию глубокого творческого мышления и поиска.

И теперь они сходили на тот же уровень. На уровень перевертышей, воров с красивыми фразами на устах, дрянь-людишек, сколько бы те ни нахапали и как бы себя ни вознесли. С прямохождения – на четыре лапы. И даже Виктор Федорович Буров, который недавно обсволочил – правда, за глаза – катаганского мэра, с грустью думал, что вот теперь он того обокрасть и даже разорить сможет, а сволочить, пожалуй, не вправе. Потому – сам такой.

Словом, верный, соответствующий духу времени тон еще предстояло найти.

– Слушайте, хватит вам вокруг да около! Мы все прекрасно понимаем, что к чему, не маленькие. Раньше наш институт обеспечивали различные договоры на работы и испытания в ускоренном времени. В частности с нами, военными. Сейчас договориться не с кем, даже получить за исполненные заказы нельзя: все разорены, обворованы… по официозу, пардон, перераспределены – в пользу «элиты». Как и мы. Недавно мой шеф, генерал-лейтенант инженерной службы, профессор Федосов, покончил с собой. Застрелился. Под впечатлением раскурочивания ракетных комплексов, уничтожения их электронной начинки, которую он творил… ради того чтобы заокеанские дяди снисходительно похлопали по плечу. Да… Я говорю, прежде сам бы таких куда надо отвел. А теперь шалишь. Ясно, что только в этом способе наше спасение. Важны два момента: первый этический – брать у жуликов… вы понимаете, кого я имею в виду; второй – чтоб не было шуму.

– Во! Это самое главное.

– «Добро, воевода, бери себе шубу, бери себе шубу – да не было б шума»…

– Природа такого шума двояка: от внешних причин – и от своих…

* * *

– …именно в качестве главного защитника всех нас от шума я хочу представить всем разработку нашего нового руководителя института. Благодаря его идее отражения НПВ-луча от ионизированных слоев атмосферы, а равно и таких же днищ облаков и туч… идею эту мы проверили и подтвердили хорошими опытами, – так вот благодаря ей радиус действия Ловушек расширился. Раньше можно было… мм… НПВ-перераспределять только в пределах прямой видимости – нескольких километров. Что было чревато. Теперь это возможно на расстоянии до нескольких сот километров. – (Одобрительный шум, возгласы: «Ай да Бармалеич!») – При подходящей погоде и состоянии атмосферы, разумеется.

Более того, если при работе Ловушками в пределах видимости всегда был риск, что заметят, откуда возник НПВ-луч и куда им что-то… мм… перераспределилось, почему и приходилось заниматься НПВ-перераспределением преимущественно в сумерках и ночью, то при отражении его от облака в небе, сами понимаете, это не так. Грешить теперь могут только на Господа Бога…

– …или наоборот.

– Что? Да, или на его антиподов. Впрочем, те ведь не из заоблачных высей вроде действуют?

– Нет, отчего же! «Печальный Демон, дух изгнанья, летал над грешною землей…»

* * *

– А раз так, то надо НПВ-перераспределять не из института, не из зоны, вообще не из нашего города, а удалиться. И уже потом, знаете, оттуда сюда. В радиусе, позволяемом последними идеями нашего директора. Вот тогда точно не будет повода для шума. Ни у каких, понимаете ли, воевод. И без всяких, понимаете ли, шуб…

– Поддерживаю. Это, между нами говоря, главная заповедь блатного евангелия: не укради, где живешь, не живи, где воруешь! Это ж любой приблатненный знает. Так что надо где-то за пару сотен километров отсюда организовать филиальчик. Лучше в предгорье. Там будет идеальная НПВ-«малина», «хаза» и схрон. Затырка.

– Вениамин Валерьянович! Я и не знала о вашем славном уголовном прошлом. Как раскрывается человек: ботать по фене, заповеди приблатненных… У вас была трудная юность?..

– А и знать нечего, не было у меня ничего такого. Я нормальный гражданин, смотрю телевизор. Там всему научат. У меня сорокаканальный «Панасоник» с двойным экраном.

– Да! Так что вы, Людмила Сергеевна, будьте довольны, что он пока еще не маньяк и не пристает с половым извращением!

* * *

– Филиал НИИ типа притон. Это славно!

– Товарищи, вы опять съехали. Мы же условились.

– Во! Овечье ущелье. Это исконно наше место. Исторически. Оттуда Корнев привел Шар.

– И командовать поручить Васе Шпортько.

– Почему?

– Он малый жох и из тех мест.

* * *

– Это обезопасит от шума внешних причин. Но есть и внутренние.

– Например?

– Например, стукачи.

– Но кто же у нас сам себе враг! Это ведь для людей делается.

– Найдутся. Присматривайте, к примеру, за signore comandante.

3

Пожалуй, хватит темнить. Как главного избавителя от шума-скандала и разоблачений в ловушечном бизнесе – а также как неявного «пахана» – представили Варфоломея Дормидонтовича Любарского заправилы ловушечных дел Буров и Панкратов. Нет, боже избавь, ни одного низкого слова не было употреблено. Перед высокоученым координационным советом были развернуты мощные научные идеи и решения в деле достижения Ловушками недоступных прежде мест на немыслимых расстояниях, предложенные высокоученым директором. Не обошлось и без изложения того, что и как удалось взять уже в тех местах этим новым высоконаучным способом, как легко это доставлялось в НИИ и упрятывалось в К-схроны…

И настоящие дела действительно развернулись после применения этого эффекта отражения НПВ-языка от облаков, предвиденного Любарским, развитого и воспетого Буровым и Мишей. Проверяли его они же и Дуся Климов.

Эффект выглядел замечательно даже в лабораторной проверке в башне.

Выпущенный из жерла Ловушки НПВ-лучик отражался от металлического листа почти так же четко, как свет от зеркала; но оставался невидим. Заметить его можно было, как всегда, по действию, по результату: например, из-за угла, из-за шкафа взять им какой-то предмет. Точно так можно было и увидеть сей предмет в оптику Ловушки, просмотреть через оболочку НПВ-луча.

– Вот и чудесненько, – потер руки приглашенный на финальный опыт в лабораторию Панкратова Любарский. – Теперь осталось заменить сей лист жести облаком в небе и проверить, далеко ли отразится.

– Варик, ты гений!.. – сердечно сказал Климов. – Ты открываешь нам дорогу за горизонт.

До горизонта, в пределах прямого видения, они и сами все могли взять.

…А на конфиденциальном совете Варфоломей Дормидонтович все равно сидел во главе стола как на иголках, время от времени розовел от похвал коллег вплоть до лысины. В уме вертелось: вот я и «пахан», эрудированный, интеллектуальный пахан. Мы делаем – с нами делается?..

Высказывания на тему «блатного евангелия» принадлежат Бугаеву; реплики Малюте и Альтеру.

Овечье ущелье как место для филиала НИИ предложил Буров.

Полковник Волков, который прежде был сама печатно шагающая государственность и оборона, после самоубийства своего шефа поначалу запил. «Эти мерзавцы с куриными мозгами и не осознают, что они наделали! Резать и взрывать такую технику – она даже на вес дороже золота! – чтобы похлопал по плечу западный дядя…» Но вот – собрался и внес конструктив.

(Позже он явится к Любарскому и вовсе с радикальной идеей – организовать НПВ-оборону института. Твердо глядя в глаза Варфоломея Дормидонтовича, четко скажет:

– Раз мы пошли по такому пути, то сколько веревочке ни виться, а концу быть. На нас налетят. Накатят, наскочат, накроют. И придется что-то делать. Может, даже отбиваться. Наверное, это тоже лучше делать НПВ-способами. Для этого нужны соответствующие разработки, люди, идеи – не мне вам объяснять. Берусь возглавить.

…Несколько недель назад полковник так же твердо глядел в глаза Пецу и столь же четко доказывал необходимость засекречивания в интересах государства на предмет возможного создания НПВ-бомб. Как меняется мир, так меняются и люди.

O tempora, o mores!)

– Заповедь из блатного евангелия, процитированная товарищем Бугаевым, правильная. Вообще, это нынче почти такое передовое учение, как раньше был марксизм-ленинизм. – Это было сказано полковником весомо и по-армейски четко.

Бор Борыч Мендельзон теперь смотрел на Мишу с уважением. Он предложил создать наверху лабораторию полевого моделирования; она поможет выжать из разных сочетаний полей в Ловушках оптимум. И сам вызвался возглавить.

– Разумеется, как и прежде, я буду исследовать все в плане чисто академическом, – пыхнув сигарой, уточнил он. На всякий случай.

И ортодокс Документгура, лысый, твердокаменно идейный, не только не изъявлял ныне намерения бежать доносить, но также определился вполне отчетливо.

– Воры, которые нас обокрали, навязывают теперь уважение к законам, по которым нам нельзя ничего вернуть! – высказался на совете Василиск Васильевич.

И насчет «синьора команданте» бросил реплику он. Ибо был в курсе.

Переброс и здесь был обеспечен. Триггер переключился в новое состояние.

4

N = N0 + 618147514 шторм-цикл МВ

День текущий: 26,7243 сентября, или 27 сентября, 17 час 22 мин

На уровне К2 (зона): 27 + 1 сентября, 10 час

…Жизнь была чудом – и она была жизнь.

Иван Игнатьевич Петренко, signore comandante, шел по Аллее Героев в сторону Катаганского управления СБ, того «самого высокого здания». Оно – не такое и высокое кстати, три этажа с мезонином – виднелось впереди. Аллею так назвали, потому что на ней были выставлены бюсты всех катаганцев, заслуживших в войну или в труде звание Героя; их было немало по обе стороны, среди кленов и лип, начавших желтеть. Иван Игнатьич и сам чувствовал себя немного героем, ибо шел исполнять свой долг; шагал бодро.

Его насторожило сопоставление новости о недавнем ограблении банка «Славянский» с тем, что сразу после этого работникам НИИ выдали зарплату – и даже, небывалое дело, частично валютой. В том числе и ему. Вот он и нес свои кредитки, равно отечественные и «импортные», в сей дом. Пусть проверят.

…Он опытный человек, недаром правую руку украшают именные командирские часы с гравировкой «Лейтенанту И. И. Петренко за безупречную службу в органах ВД», – и опытом этим, а также интуицией, спиной сейчас чувствует, что его ведут. От самого НИИ. Пасут. Но ничего, ведь не куда-то он идет, не в посольство иностранное, слава богу, не в лес и не в трущобы – а как говорится, куда следует. Так что пусть пасут. Он не слишком и таится. Долг есть долг; да и устроили его шефы из Управления комендантом в институт с непременным условием, чтоб он там посматривал и докладывал.

И вообще, сердцу не прикажешь. Самая его жизнь была в органах. Власть над людьми; полулюдьми, собственно зэками. Благодаря им и власти над ними можно было чувствовать себя ого-го!.. Там – и, в частности, в этом здании – свои для него ребята, а не в НИИ. Над этими, вольнонаемными, не очень-то повластвуешь.

Пасут его Люся (ей надо приобщиться) и Аля с двойней в коляске. Их высадили из машины, они следуют по той же аллее метрах в двухстах позади. Людмила Сергеевна одета под туристку, в руках видеокамера, через плечо сумка. Близнецы спят.

То, что ее Ловушка К100 была сработана под портативную видеокамеру для малых кассет, говорит, во-первых, о том, что взяли… или как там выше они выражались: перераспределили? – и такое имущество; контейнерок, а может, и автофургон; во-вторых, свидетельствует об изрядном прогрессе в этом направлении. Нашлось место и для баллончика с НПВ – для управляющих плат, при этом сохранилась и видеокамера. Правда, объем К-пространства был невелик, поместить в него спешащего исполнить долг Петренко не удалось бы. Но в этом и не было необходимости.

Его предполагалось лишь вразумить.

На Але, занятой ловушечными делами с первых минут, как говорится, негде пробы ставить; она теперь, можно сказать, энпэвэшная Сонька Золотая Ручка. На всех других из активных «верхних» тоже проба на пробе. А за Люсей Малютой еще ничего нет, ей надо приобщиться. У этого слова тоже есть блатной эквивалент, синоним, как и у «перераспределения», – но автор что-то никак его не вспомнит. «Замазаться», что ли? Ну, не важно.

Ловушка исполнена на славу. Очень удобно Людмиле Сергеевне через видоискатель следить за комендантом, а поскольку микрофон звуковой системы Бурова при этом приближается к ее устам, то и произносить приятным голосом:

– Иван Игнатьич, не ходите вы туда!..

Петренко на секунду замедлил ход, стал озираться – потом снова наддал.

…Был бы еще мужской голос, а то – бабий. Пасут, сучки, надо же. Знаем мы эти штуки с речью, направляемой через звуковые линзы, на курсах проходили. Нет уж, меня на шарапа не возьмешь. Раз пошел, то и дойду. Пусть там разберутся. А потом и с этими бабами тоже.

– Не ходите, Петренко, не надо! Себе хуже сделаете.

Это сказала Аля.

И снова вокруг все будто увеличилось и потемнело. И голос другой, но тоже вроде слышанный раньше. Это что же, бабы из НИИ? Кто? Там их не так много. Ладно, потом разберемся. А пока пошли вы… уже близко. Аллея кончилась. Осталось пересечь улицу.

Пересечь ее ему не дали. Все вокруг вдруг потемнело и стало громадным: не только вожделенное здание по ту сторону, но и столб рядом, светофор, дерево, пробегающие автомобили. А потом и сам Петренко несколько минут бился рыбиной в упругой тьме, чувствуя как с него все опадает.

Затем восстановился день, ясное небо, улица и размеры предметов. Петренко обнаружил, что сидит на тротуаре, упираясь спиной в шестигранный бетонный столб, и что он совершенно голый. Только часы с надписью «За безупречную службу в органах…» на металлическом браслете болтались на правом запястье. Ни трусов, ни носков – ничего. И блокнота с кредитками, что был в кармане брюк, не стало – как и брюк. Ухх-х!.. Вот это да… что же это такое?

Обнаружил свою наготу не только он, но и прохожие. Две женщины со словами: «Ничего себе!» – отпрянули в сторону. С противоположной стороны улицы глазели, указывали на него скопившиеся у перехода в ожидании зеленого света люди. Кто-то загоготал, кто-то свистнул.

Ивану Игнатьичу не оставалось ничего более, как, прикрывшись ладонью, бегом пересечь улицу и по ступеням ринуться в высокие двери того здания, в которое он и стремился. Дежурный вскочил ошеломленно:

– Эй, дядя, ты куда, здесь не баня!

Петренко узнал его, назвал по фамилии, по имени, назвался сам. Тот присмотрелся:

– Иван!.. Что такое?

– Та… пьяные хулиганы на аллее раздели.

– Среди дня! На Аллее Героев?!.. Погоди.

Дежурный тотчас связался с райотделом милиции, сообщил. Те сразу выслали наряд – прочесать окрестность, искать пьяных хулиганов с чужой одеждой.

Положил трубку, посмотрел:

– А усы твои, волосы где? Я ж тебя еле признал.

Петренко провел ладонями по лицу: нет усов. По голове: ни волосинки… Вот теперь ему стало страшно до озноба.

– Та… сбрил. От перхоти. Пусть новые растут… Слушай, дай мне что-то надеть.

– Иди вон туда. Сейчас поищу. – Указал ему на каптерку под лестницей.

– Ну вот, Людмила Сергеевна, теперь вы наша.

– Я и до этого была ваша, – сухо сказала Малюта, укладывая в сумку «видеокамеру»; лицо у нее было напряженное, губы кривились. Все-таки увидеть, как от твоих действий, наводки, прицеливания и нажатия кнопок рослый одетый мужик с усами и шевелюрой (чем-то ей, холостячке, и симпатичный) враз превратился в мечущуюся по людной улице нагую «саламандру», не слишком приятно; испытание для нервов немалое. Даже стало жаль Петренко.

И не вразумить его было нельзя; все правильно.

– Теперь можем спокойно отправляться на базар и по магазинам. – Аля развернула коляску со спящими близнятами. – Тратить деньги. Люблю тратить деньги – когда они есть… Не так и часто это бывает!

– Как думаешь, он там не расколется? – Люся Малюта указала в сторону здания СБ.

– Не расскажет, хотела ты сказать, – с некоторым упреком поправила ее Аля. – Мы же условились… Уверена, что нет. Во-первых, он ничего не сможет показать. Улики-кредиточки тю-тю, в пыль и прах. Во-вторых, ничего не сможет объяснить. И в-третьих, сейчас ему очень страшно.

Так и было. Даже когда кое-как, вскладчину одетого Ивана Игнатьича препроводили к начальству, а то стало выспрашивать, что нового «хе-хе, под куполом Шара», комендант – впервые – никакой информации не дал. Сказал, что работа НИИ после Шаротряса парализована, и, похоже, надолго, денег нет, платить нечем.

Петренко в «бобике» доставили домой. Там он, чтобы прийти в себя, достал из холодильника бутылку водки и выглотал ее всю, как воду, не чувствуя ни крепости, ни вкуса. Хмель пришел, когда погляделся в зеркало в ванной – и не узнал себя: безволосое лицо с безумным взглядом, ни мужское, ни бабье. Трахнул бутылкой по стеклу; зеркало дало трещину, бутылка разбилась.

Из двенадцати тысяч работников НИИ он был единственный, кто попытался донести властям. В силу долга и привычки – или просто долгой привычки?

Видеопленку, снятую Людмилой Сергеевной, ему потом показали. Наверху, в гостинице-профилактории, куда он на следующий день поднялся с целью провести столько времени, сколько надо, чтоб отросли хоть какие ни есть усы. И отдохнуть, потренироваться, поплавать в бассейне. Он комендант, ему можно. Имеет право.

Занял номер. Давненько здесь не появлялся; отметил, что все комнаты теперь с импортной видеотехникой, с «двойками». «Криминального происхождения, конечно», – отметил в уме для рапорта в СБ и реванша.

Но в нужное время, когда он, умиротворенный, вернулся из бассейна, сам включился спаренный телевизор-видеомагнитофон. Петренко увидел себя – идущего по аллее, оглядывающегося по сторонам… потом голого и «обритого», безусого. Сидящего, скрючившись, у столба. Бегущего в управление. И рядом вывеска с разборчивыми буквами.

Потом был телефонный звонок.

– Иван Игнатьич, ты все понял? Ты сознаешь, что с тобой произойдет, если эту пленку увидят, например, монтажники? Или «верхние» сборщики? Или НПВ-мастера?

Ответить было трудно, поэтому голос Петренко прозвучал сипло:

– Да…

К обязанностям внизу он вернулся на следующий земной день, малость обросший, с пробивающимися усиками. Но Катаганское управление СБ навсегда потеряло одного информатора.

5

Все равно главным была работа. И прежде, и ныне, и присно и во веки веков.

Воздвигнуть в Шаре башню и наладить в ней исследования – работа многих людей с головой и руками, знаниями и умением.

Продвинуться выше в открытую ими Меняющуюся Вселенную – еще работа.

Восстановить деятельность НИИ после Шаротряса – снова работа.

И так далее, и постоянно, все время земное и на К-уровнях.

Творческая и рутинная, интересная и такая, от которой хорошо бы отвертеться, а делать надо; изматывающая и вдохновляющая. И всегда – созидательная; то, в чем человек ближе всего к Богу.

Впрочем, и ремонтная тоже; с учетом стремительности К-времени на верхних уровнях ее всегда хватало. Время созидает посредством людей, а разрушает и портит само. Ремонтные работы – при всей их занудности, они антиэнтропийны наравне с созидательными и творческими. О приключениях этого не скажешь.

И хорошо, что так. Что ситуация, в которой оказались не только персонажи повествования, но и планета между двумя Вселенными, породила не катастрофы (кроме мелочовки в начале), а дела, задачи, проблемы, которые надо решать головой и руками.

И решают. Это обнадеживает.

На пяти этажах за уровнем К90 десятки людей готовили по чертежам детали, собирали, отправляли вверх на зарядку…

И даже восстановленная благородная система ГиМ служила преимущественно теперь не для наблюдения за галактиками, звездами и планетами МВ, а для забора там пространства с высоким К в Ловушки-цистерны. Из цистерн это НПВ шло во все прочие. Как балонный газ-конденсат для дачников.

Сначала, впрочем, вообще просто обозревали с помощью далеких и высоких облаков еще более отдаленные пейзажи. За горами, за хребтами. От одного этого можно было почувствовать могущество.

Облако-отражатель высоко в небе позволяло заглянуть через Тебердинский хребет в различные, ныне независимые державки. Но лучше просто было глядеть на склоны гор, на шапки льда и снега на вершинах, на темные извивы ущелий, на блеск и белую пену водопадов в них… и при этом можно было взять вершину скалы, отделив ее от основания, от утеса, даже от далекого хребта… и заодно склад чего-то (не имеет значения чего) в горном или равнинном городке. Но как спокойно-величественно происходило это в первом случае, на природе, и как суматошно-мелко во втором случае. Даже стреляли, поднимали вдогонку милицейские вертолеты. Фи!

361-й день Шара

День текущий: 28,4113 сентября, или 29 сентября, 9 час 51 мин

На уровне К110: 29 + 45 сентября, 5 час

Вверху были свет и быстрота,

внизу – медленность и сумрак.

Взяли в сей день еще контейнер с японскими видеомагнитофонами «Панасоник» – плоские, черные, вроде чемоданчика-дипломата без ручки. Подняли в мастерские на сто десятом уровне. Рассмотрели, включили – и мысли потекли в нужном направлении.

– Вот так и Ловушки надо делать – для плоских предметов! Где кассету вставляют – выброс плоского НПВ-языка и захват. Справа окошко светоиндикации…

– Нам необязательно его справа, можно сверху. И плоский экранчик. И все кнопочки, клавиатуру управления. А сбоку этот паз захвата расширим на весь размер…

– И то. Делаем чертежи.

И снова пошла работа. Что бы ни задумывали, кого бы что бы ни осенило, – за них никто это не исполнит.

«Хочешь жить, умей вертеться» – это чепуха, девиз для дегенерирующих городов и юрких людишек с потными ладонями.

Хочешь жить – умей работать. Это не подведет никогда.

Глава 10

Филиал НИИ типа притон

Если есть Бог, хорошо. Если нет, еще лучше: никто не накажет за грехи.

К. Прутков-инженер. Афоризмы на «Если»

1

В катаганских массмедиа все подобные происшествия освещались двусмысленно: то ли это небывалые кражи, то ли «Операции „Ы“». Печатали образчики слухов.

1) Сама советская номенклатура, оставшаяся у власти, использует тайное «оружие захвата». Его готовили в оборонных целях, а теперь они с его помощью гребут все под себя.

2) Просоциалистические Робин Гуды не смирились с раскрадыванием народного достояния – и изымают, сохраняют. Чтобы вернуть. «И вообще, скоро начнется…»

3) Западные страны и США так все забирают за долги Международному валютному фонду и Всемирному банку.

4) «Да бросьте, это же инопланетяне с НЛО. Я сам видел!»

5) …Ныне все воруют – и все молчком. Где-то в городе и крае что-то исчеза, а где-то появля. Закон сохране. Кто знает, помалкивает. Прочие принима это как само собой разуме.

(В этх фрзх тож кое-чт укр. Ну и что? Понятно же. Глвн – молчок. Видел – гри; не видел, слышал – гри не слышал. И все бу хор. Млчк. Тсс-с.)

Единственно, каких слухов и допущений не было, – это что в Катагани или в крае наличествуют умные люди, толковые исследователи, знатоки и умельцы, владеющие новыми способами, мировой науке неведомыми. Что?!. В Катагани? У нас, в Стране Дураков, – и чтоб наши?!. Да что вы. Даже неприлично так думать. Наших умных не бывает – кроме начальства и хапуг. И то лишь в смысле хапнуть.

Все дураки, все. А кто еще нет, так будет. Не умеешь – научим, не хочешь – заставим.

Главное – и благоприятное для НИИ НПВ – было то, что такого взгляда держались чиновники и руководители, в том числе и в «правоохранительных» органах. На инопланетян могли грешить, на Запад – но чтоб свои здесь были умнее их?!. Это же подрыв всех основ.

2

Филиал НИИ в Овечьем ущелье открыли (без лишней помпы) 29 сентября. Оркестр и «отцов города» не приглашали. Массмедиа тоже.

Место это действительно было романтическое, разбойное. В прошлые века здесь не грабили просто потому, что поблизости не проходили ни большая дорога, ни караванный шлях. Некого было.

За местностью укрепилась дурная слава после того, как там побывал Шайтан-Шар; особенно запало в память жителям, как его, сердешного, влекли с танками и вертолетами через половину края, и он страшно ревел, глотал тучи, а попутно и стога сена-соломы. Овец около ущелья больше не пасли, форель в ручье Коломак не ловили.

Ниивцы облюбовали ущелье и прилегающую часть степи сначала как полигон для крупных Ловушек. И схрон самого крупного. Оттуда необходимое перемещали в зону.

Какая здесь вскоре пойдет наука и фантастика, они не предполагали.

При создании за считаные дни филиала основная работа легла на Ловушки типа ШМ, на «шараш-монтажки». Роль их была огромна.

– Гномики строят домики! – пустил кто-то шутку.

Действительно, когда накрывали К10-пространством участок с собранными материалами, оборудованием и монтажниками, все там становилось похоже на какой-то мультфильм. Уменьшившиеся фигуры, ускоренные движения, смещенные к коротким и звонким трудовые рыки машин; даже бамканье копров превращалось в тиканье гигантских часов. Все предметы, обычно темные, светились – голубой и сиреневый отсвет волшебства. Добавлял сказочности окрестный горный пейзаж.

И главное, все быстро: работа многих недель за несколько дней. Не только домики – коттеджи для обитания с лабораториями и мастерскими, но и энергоподстанция, площадки для ЛОМов на срезанных верхушках окрестных скал; вертодром, подъездная дорога, система управления.

Начальствовать там стал Василий Давыдовыч Шпортько.

…Когда человек замечен, для карьеры его не так и важно, как и в чем он был замечен. Вася Шпортько прославился в НИИ в апреле довольно сомнительным, если прямо смотреть, образом: той историей с выкормленными за десять дней хряками. Впрочем, в наступившие времена именно такого сорта предприимчивость была, что называется, в цене.

Во всяком случае, на сей раз с отцом своим, Давыдом Никитичем, он не делился ни заботами, ни успехами. А когда при встречах тот заводил разговор о таинственных пропажах, о которых все кругом толкуют, Василий отмалчивался или бросал реплики: а может, и вправду инопланетяне с НЛО. Или американцы.

Но хозяином филиала ОУ (так назвали для конспирации) он стал классным, инициативным, напористым и рачительным.

И главная работа тоже пошла сразу.

…Зарядив камеры ЛОМов в верхотуре башни НИИ пространством с очень высоким К, их вертолетом доставляли в филиал ОУ. Там вставляли в белые цилиндры, подсоединенные к системе электронного управления, – и ставили на «метеодежурство».

(«Метео» – это опять-таки было для конспирэ. Раз используют облака, а для этого и метеосводку, чтобы знать, когда они здесь будут и какие, – конечно же, «метео». А вы как хотели – «крими»? «Ловушки на кримидежурстве»? Ха-ха.)

На «метеодежурстве» все тоже было тиресно и сложно: приметить облако в нужном направлении, и не над головой, а лучше почти у горизонта – для хорошей дальности НПВ-обслуживания (чтоб без лишних претензий со стороны обслуживаемых); пустить «пробник» – слабый К-луч наблюдения (у него действительно К2-4, лишь бы направляло и преломляло) – и точной регулировкой его подстроить, чтобы от облака под тем же углом шел вниз, на интересные территории с городами, базами, автостоянками и тому подобным.

А еще эти облака, заразы, не стоят на месте, плывут… надо регулировать установки, менять настройку… масса хлопот.

И поэтому дежурят у каждого ЛОМа по двое, по трое. В случаях вроде описанного в прологе есть кому и наблюдать, и нравоучительные замечания НПВ-обслуживаемым за горизонтом сделать, и главное средство, К-луч захвата, вовремя выпустить и вобрать с весомой добычей.

3

363-й день Шара

День текущий: 0,7604 октября, или 1 октября, 18 час 15 мин

Облака, от белоснежных кучевых до темных предгрозовых, теперь стали частью их устройств – красивые отражатели, экраны.

Первое, чем отличился филиал ОУ, – это открытием эффекта СВ, «скелет-вонь». Мы уже видели его страшное применение.

Открытие было нечаянное.

Предшествовавший ему парикмахерский, можно сказать, щадящий эффектик ОО-РР (обрить-остричь, попутно и разуть-раздеть, пустить в чем мать родила) обнаружили сразу, если помните, в первый день, на гусях и на главном инженере Бурове. Этот же потребовал развития данного направления и куда больших К.

То есть не он требовал, понятно, раз об этом эффекте и не знали; таких К требовали все большие цели и все большие дистанции. Чтоб сконцентрировать в малом объеме, типа трубы телескопа или чертежного футляра, не говоря уже о камере «фотоаппарата», физические К-пространства, в которых можно поместить уже не автомобиль, а автостоянку, не дом, а целый поселок, даже город (хотя не нужны им были ни автостоянки, ни города, требовалось лишь знать свои возможности), – так вот, для этого электрического поля от батареек недоставало. Надо было что-то с высоковольтными изоляторами и трансформаторной подстанцией, на тысячи вольт. А это не портативный прибор, в чемоданчик не упрячешь; даже на грузовике не увезешь.

Словом, переход количества в качество… но если точнее, то в отсутствие такового. И снова проблема, надо думать дальше. Так исхитрились с двухступенчатостью: Ловушку можно поместить в Ловушку. При этом если внешняя имеет К100 и помещенная в нее тоже, то во внутреннюю теперь идет пространство К10000.

– А если три ступени, то будет К-мильончик, чтоб вы мне все так были здоровы! – мечтательно сказал Альтер Абрамович. – Тогда всюду все возьмем.

На три ступени, впрочем, не замахивались. Обходились двумя.

И для регулировки достаточно батареек; только два комплекта в две схемы.

«Обычный усилительный эффект, – скромно сказал Буров, когда его поздравляли с результатом, – вся электроника на них держится».

Восхитились, собственно, тем, что суммарное К10000 – это упаковка ста физических метров в сантиметре, а если по объему, то миллиона кубометров в кубическом сантиметре. Выпрастывая такое пространство, далеко можно дотянуться и крупно взять.

О том, что заодно так упаковывается и время, упустили из виду; для мертвых предметов это роли не играло.

Но оно само напомнило о себе.

И вот по горам окрест Овечьего тяжеловесно карабкается Викентий Иванов, командир вертолетчиков и завзятый охотник. Обычно только ему доверяют доставку людей в филиал; он в курсе всего – но держит язык за зубами. На плече у него Ловушка типа «ружжо». Вместо ствола у нее метровый цилиндр, вроде того, куда прячут свернутые чертежи; но все прочее как положено: приклад, оптический прицел, спусковой крючок-контакт. И главное, двухступенчатая; правда всего К100 на К50 – но и это немало. В пределах прямой видимости можно взять валун тонн на пятьдесят, ни в один грузовик не влезет… только зачем он ему! Можно и дерево на гриве сопки, хоть и всю рощицу в красно-золотой листве… но и она ни к чему.

А нужен Викентию горный баран, он же джейран; или горный винторогий козел. Они есть здесь еще, обитают. Очень осторожны, хорошо видят и на ружейный выстрел не подпустят. Но от этого «ружжа» не уйдешь!.. Главное, заметить, найти.

И заметил в шестидесятичетырехкратный бинокль на двухкилометровом расстоянии – на скале на фоне синего неба около снегов Дашука. И взял вместе с верхушкой скалы; камень – изолятор, что поделаешь. Так и понес в «ружже», как в рюкзаке; легко и не тянет. Два часа добирался обратно, предвкушал, как вывалит около ручья, покажет ребятам, похвалится.

…И вывалил – кучу серой кремнистой пыли, шерстяного пуха и скелет козла. А сверх того из жерла «ружжа» изверглось такое облако смрада, что все собравшиеся полюбопытствовать бросились, зажимая носы, плюясь и кашляя, прочь; сам Иванов тоже.

Потом посчитали: за эти два часа труп козла пролежал в Ловушке год и два месяца. Вот и…

Этого не учитывали, упускали из виду – что К-пространство, оно же и К-время. Теперь пришлось учесть.

Винтовые рога, впрочем, Викентий в своей комнате укрепил над ковром.

Как не нужны были им чрезмерные НПВ-захваты больших объемов чужого имущества (наиболее благоприятные для Ловушек), так тем более не требовался и сей эффект СВ. Описанное в прологе применение его было едва ли не единственным; там работали с Ловушкой-миллионником, поэтому для превращения в скелет и вонь того открывшего стрельбу паршивца хватило десятка секунд.

Но – всегда надо знать свои возможности.

4

Автор понимает, что многие читатели аж приплясывают на стуле в нетерпеливом ожидании еще и еще описаний фактов НПВ-краж. Да покруче, чем с банком «Комсомольский» или с той крепостью. Да со смаком, чтоб сопереживать и вожделеть:

– Эх, вот мне бы такое!..

– Вот уж я бы!..

Но, знаете, не пишется. Что-то оно не то. Мелковато. Это, наверное, сказывается эффект присутствия над головами людей, работающих в Шаре, Меняющейся Вселенной.

В обычном мире люди, создающие себе успехи и достаток путем краж, афер, мошенничеств, не думают о Вселенной, не вспоминают о галактиках и звездах; для них безразлично, круглая Земля или все еще плоская и стоит на трех китах. И вообще лучше бы она заканчивалась в Шепетовке, о гранитные берега которой пусть разбиваются волны Мирового океана.

А вот здесь так нельзя. Она есть, окрестная Вселенная, – да еще и МВ, Меняющаяся Вселенная, над ними. Никуда от этого не деться.

Поэтому лучше про иное. Про переживания директора Любарского, например.

Если успех своей идеи отражения НПВ-луча от облаков Варфоломея Дормидонтовича как-то не очень радовал, то в другом важном – архиважнейшем! – направлении все равно он шел впереди всех.

И не слишком даже гнался за признанием и пониманием. Была попытка найти общий язык с Панкратовым, затронул эту тему в беседе с Зискиндом – и все.

Это направление было навеяно предсмертными словами Пеца, предсмертным же монологом Корнева. Что происходит здесь на самом деле? Что мы делаем – и что с нами делается? Как и в чем выпирает под видом одного другое? Трудные вопросы. И какие-то интимные. Философски интимные.

Есть что-то пугающее, – запишет он в своем дискетном дневнике, – в том, как идеально, будто на заказ переделались в дальнобойные Ловушки-ЛОМы те спасенные Мишей Панкратовым менисковые телескопы. «Максутики». Из приборов наблюдения – в устройства НПВ-хватания (телескопические и действующие на больших расстояниях).

В остроумной идее и конструкции таких телескопов (что снискало им популярность) все оказалось кстати для превращения из оптики в электрополевое устройство. Даже ртутная амальгама нижнего сферического зеркала пошла как концентрирующий электрод. А?..

И вот теперь они, ЛОМы, стоят на площадках Овечьего филиала. Так же смотрят ввысь. Так же легко навести и нацелить… только не на звезды, а через облака на земные предметы.

Как хотите, в этом тоже отблеск современности. Как в обществе сейчас наиболее респектабельны воры, аферисты и предатели, так и в технике. Как там не подумаешь, на что способен данный субъект при галстуке, садящийся в лимузин с мобильным телефоном у уха, – так вот и про наши модифицированные, с белыми оболочками и точной регулировкой «максутики».

Да, пока они нацелены не на звезды, не на планеты. Пока.

Пожалуй, не менее пугающим было и то, как быстро многие люди НИИ приноровились к новой раскованной деятельности. Вот другая запись из дневника Любарского:

День текущий: 1,3701 октября, или 2 октября, 8 час 53 мин

На уровне К4: 2 + 1 октября, 11 час

…Альтер Абрамович так даже помолодел. Человек положил свою жизнь на то, чтобы доставать. И даже не понимал, что действует – то есть достает – в переносном смысле. А теперь можно в прямом: протянул ловушечную или там НПВ-руку и взял. Достал. Откуда угодно что угодно, ибо эта рука всех длиннее и сильнее.

Этим утром я наведался к нему на 4-й уровень в кабинет. На стене «лозунг» на двух листах ватмана – почерком начснаба:

«СОБСТВЕННОСТЬ – ЭТО КРАЖА. Карл Маркс» – алым фломастером.

– Альтер Абрамович, это не Маркс сказал, Прудон.

– Прудон? Из Одессы? Я там знал одного Прудона, тоже по снабжению, большой дока. Он мог такое сказать.

– Нет, француз из Парижа. Анархо-синдикалист.

– А Маркс что, был против?

– Мм… да, пожалуй, нет.

– Так пусть будет Маркс. Все-таки свой человек. Знаете, еврей еврея всегда поймет.

Он встает из-за стола, расхаживает бодрой походкой.

– Вообще, вот Веня Бугаев считает, что мой отдел теперь стоит переименовать в отдел НПВ-краж и наводок имени Карла Маркса. Нет, а что?

– Вы даже помолодели, Альтер Абрамович, будто после отпуска, отлично выглядите.

– Конечно, я должен иметь отличный вид, чтоб не стыдно было показаться перед знакомыми на скамье подсудимых!

– Да не будет никакой скамьи. Никто ничего не докажет.

– Вы уверены?.. Слушайте!.. – Он блестит выкаченными глазами в кровяных белках. – Вы последнее время прославились работой через облака. Так я тоже хочу.

– Что, Альтер Абрамович?

– Прославиться. Я теперь тоже буду работать через облака. По объявлениям. Как вам это понравится?

И он изложил свой лихой замысел. По газетным объявлениям звонить в нужные фирмы: мол, нам требуется столько того-то. Цена подходит. Пусть выкладывают и выкатывают свой товар на открытом месте. Мол, сейчас приедем, заберем… А затем, вместо того чтобы приехать, забираем через облака. Вашим способом. А?!

Дался им этот мой способ. Как вам, действительно, это понравится?

Завснаб в возбуждении выхватывает из кармана пухлый блокнот, листает.

– Слушайте, мы уже обсудили все с Веней Бугаевым. Так мы сможем взять пару вагонов цемента – нам же ж всегда нужен цемент!.. А вот тут трубы разных диаметров… линолеум типа паркет… высокоточные станки по металлу…

Глаза его блестели, голос звучал увлеченно. У него большие списки, где что можно взять. НПВ-достать. И большие аппетиты…

Н-да!

5

На полилог типа «Они», достойный инопланетян, эта беседа не тянет: слишком много земного. А вот нижеследующий (происшедший в Овечьем ущелье и поэтому не запечатленный Буровской информационной сетью), пожалуй, да.

Полилог о захвате власти:

– Слушайте, а ведь можно захватить власть.

– Где? Как? У кого?..

– Над кем?

– В крае. В стране – и вообще. Над всем и всеми. Отнять у мафий, у этих ничтожеств.

– И, главное, зачем?

– Нет, ну… я вообще. Просто так. Интересная тема. И тенденция развития. Глобального интеллекта, я имею в виду. В двадцать первом веке. Интеллект-действие, как и капитал или имущество, концентрируется у немногих. И транснационально. Идет время интеллектуального владычества… Только оно будет еще круче банков, ибо так выпирает мировая воля-мысль.

– Концентрация мысли и нового знания?

– Не в том дело, что нового – правильного. И потому мощного…

– Знание прямого действия?

– Ну, может, и не совсем прямого, это для йогинов. Но достаточно легкого в применении, чтоб обойтись самим. Не продавать за бабки и премии… даже за успех и признание. Черт ли в них, если так можно взять больше!

– А у нас это есть. И мы это помаленьку делаем.

– Не только мы. До нас компьютерщики, хакеры, интернет-взломщики. Я ж говорю, это тенденция: миром овладевают знающие.

– Ладно, вот мы владеем таким знанием. И способом. Но ограничиваемся тем, что не подносим его на блюдечке ни правящей сволочи, ни тузам… Но ведь можем и расправиться с теми и другими.

– Вполне. По крайней мере, навязать свою волю.

– А что! Мы же можем взять любую военную базу как автостоянку.

– …Любой правительственный комплекс как магазин. Со всеми охранными помещениями и техникой.

– Ведь никто этим не владеет, только мы.

– Милые! Да ведь потому никто не знает и не владеет, что мы в эту кашу не лезем. Это спасибо покойному Хрычу, земля ему пухом, что не пускал. А как только полезем… да еще с захватническими намерениями, так и привет. Сразу кто-то переметнется, кто-то кому-то что-то выдаст, что-то разведают. И далее пойдет борьба на равных. А с неоднородным пространством-временем это может оказаться страшнее ядерной войны.

– Подожди. Хорошо, захватили. Ну а дальше? Ты будешь крутиться там вместо этих, с комплексами неполноценности, возлагать венки? Властвовать над бандой подчиненных, которые будут глядеть на тебя с выражением: позвольте для вас подлость сделать? Восседать в президиумах среди тебе подобных…

– …С номенклатурными лицами: многозначительными и похожими на задницу.

– Чем едят пошире, чем думают поуже.

– Боже избавь! Оно мне надо!

– Вот видишь. Интуитивно сам понял, что влезешь в дерьмо. А вылезти из него будет ой как непросто. Еще Толстой показал, что люди власти, включая царей-императоров, куда больше рабы своего положения, чем те, кто им подвластен.

– А ведь тогда еще не было телевидения. И СМИ.

– Нет, постойте, но… а во благо народа?

– Не надо «во благо народа», нет больше народов – есть телезрители-потребители. Девяносто девять из сотни этих «выходцев из народа», оказавшись наверху, гребут под себя за милую душу.

– Да, пожалуй. «Люди народа» – это властители, которым не подфартило, вот и все.

– Ребята, мы уже все захватили. Издавна. Нет больше власти над миром, чем в интересной работе. Разве правящие жлобы дали миру электричество, вакцины, компьютеры… и даже штаны!

– Верно. А эти… никакие они, по сути, не правители; просто то, что поверху плавает…

– …Под объективами видеокамер.

– В том и дело, что мы с Шаром, набитым Вселенными, да даже с Ловушками – в эту пещеру вместиться не можем. Нечего туда и лезть.

– Нужно не лезть, а идти. Своей вселенской тропой…

6

Так – в делах и разговорах – нащупывалось главное: осознание возможностей. Они были настолько огромны, что требовалось выбирать – чтобы не смельчить, не съехать в болото проэнтропии. Например, тем же дурацким захватом власти.

Это было не просто: уйти от политических страстей. На видимое вокруг у них зрел гнев. На все, что творилось в стране. На верхи – и на народ, который дал себя околпачить, ограбить, унизить; не народ, собственно, – скопище обывателей, которые скулили, вымирали, но не объединялись для борьбы. Быдло.

И было понимание, что время, которое грядет, – их время, разгневанного интеллектуального пролетариата. Орудием его будет отнюдь не булыжник: компьютеры, стенды в лабораториях, формулы и препараты. Новые способы, новые знания – и не из тех, что отдают за бабки, за звания, за награды.

И знание, что не у кого-то, а у них это есть. Такое, что нельзя, просто не имеет смысла отдавать в руки сановных жлобов, скудоумных прохвостов, выдающих свои интересы за народные и отечественные. Их-то бы и прищучить.

Но это делали редко, только наряду с самообеспечением. Разорили пару «царских аулов» за хребтом. Накрывали НПВ-лучом охотничьи пирушки жирненьких в горах и возле заповедных катаганских плавней, богатых птицей и кабанами… Но наблюдали они за обнаженными, обделавшимися, раскормленными «саламандрами» брезгливо, можно сказать зажав нос.

Правда, от них не воняло в силу удаленности (да и обходились в таких акциях преимущественно без крайнего режима СВ), но все равно пси-смердело. В конечном итоге все оказывалось мелко, противно, не то. Против «саламандр» достало бы простого гнева без высоконаучных затей, вооруженного подполья и партизанских отрядов, как у недавних предков.

И конечно, ловушечные кражи, как их ни назови: НПВ-перемещениями, НПВ-перераспределениями, хоть НПВ-приватизацией, – были не то. Психологически, если не притормозить, это получался высоконаучный способ перехода с прямохождения на четвереньки – вместе с обществом и его «элитой».

…Потому что в душах «верхних» звучал неслышный шум Вселенной. Это ничего, что он не включал буровские преобразователи. Они были в ней. Она была в них. Ловушки из Овечьего смотрели – Варфоломей Дормидонтович был прав – вверх. Пока на облака. Но были нацелены в космос.

Гнев со знанием – их знанием – требовал больших целей.

7

И всего-то минуло от Шаротряса, от гибели Корнева и Пеца, от переселения в Шар супругов Панкратовых – две недели. При среднем К15 для работающих в башне их надо возвести в квадрат, это уже около года; для изобретавших наверху, делавших там Ловушки, пожалуй, значительно больше года. А по земному все равно две недели. Еще и осень не поджелтила листву южных парков.

Только на венках, наваленных на могилы Александра Ивановича и Валерьяна Вениаминовича, все пожухло, запылилось. Любарский иногда наведывался сюда, на мысок над Катаганью, – особенно после изучения в «пецарии» тех дискет с теорией; смотрел на фотографии на пирамидках. Вэ Вэ ему сейчас особенно не хватало: поговорить, поспорить. Подумывал и насчет памятника – но дела все отвлекали. Мертвые подождут, куда им спешить.

А живое – росло. Близнецам Сашке и Димке скоро сравняется по годику; у них прорезаются зубки и характеры. Для Панкратовых помимо «люкса» в «Подкрышии», где время мчало слишком уж стремительно, выделили в качестве нижней квартиры бывший кабинет директора на уровне К7,5; соответственно переоборудовали его. Тем более что новый директорский – вместе с приемной и координатором – обосновался на уровне К24. Очень практично: на Земле час, здесь двадцать четыре, сутки. Работай не хочу.

Время шло, время текло, мчало, летело – единый вселенский поток, рябь на котором прикидывается от неразличимости главного сложной, важной и многоликой.

(Кстати о времени: автор не уверен, что уже описал, как возникла «На!»-транспортировка Ловушками. Кажется, нет. Даже человек, который ее предложит, появится в институте несколькими главами позже.

Возможно, разговор Альтер Абрамовича и Вениамин Валерьяныча Бугаева, «антитезки» Пеца, на эту тему произошел позже. А может, все дело в том, что они снабженцы: по блату могли и кусок будущего достать, шут их знает. Главное, разговор их сблизил, теперь они не разлей вода.

Но важнее всего другое: в сериале соперничают последовательность мысли и последовательность времен. Уже одно то, что время здесь во множественном числе (см. разноуровневое табло), – свидетельство того, что общепринятое толкование времени как последовательности причин и следствий, вряд ли подойдет.

Да что там! Такое, знаете, выходит смещение времен, смешение их, смешение и смещение тем, идей, народов, состояний… шарики за ролики заходят. Автор сам не рад. Особенно из-за ускоренных времен и уплотненных пространств. Ведь страшная же ответственность: что-то упустил, а это что-то – причина; и далее события ускоренно и на больших К-пространствах за большое К-время развиваются как следствия ее, этой причины, хотя самой причины еще и нет! Поэтому и лучше кое-что наперед выставить, чем упустить.

К тому же автор уже в том почтенном возрасте, когда, бывает, человек идет куда-то с серьезными намере… и бац! – забыл куда и зачем. И поворачивает домой. Если, конечно, вспомнит свой адрес.

Но в этом есть особый интерес. Известный фантаст в стадии прогрессирующего склероза – что же у него получится?.. На сериал замахнулся, туда же.

Во всяком случае, читатель должен быть готов к К- и НПВ-несообразностям. А если что не так – перескочил за причиной вперед, нашел нужное место: ага! – и обратно к следствиям. Путешествие во времени туда-сюда.

Мысль первичнее времени. Развитие ее, соответственно, главнее. В ней все причины, не в нем, все начала и концы.

Самый простой подход: и автор, и персонажи сериала, начиная с первого романа и с первых, ныне откинувших копыта, героев – вплоть до Варфоломея Дормидонтовича и других, – чем далее, тем ясней осознают, что наш мир суть заблуждение, что его не стоит принимать всерьез. А коли так, то и описывать всерьез тем более. Чего тужиться-то!

«Ура, учитель болен!»

Словом, ви меня понял.)

Часть II

Вселенная напоминает о себе

Глава 11

Любарский и галактики

Если встретиться нам не придется,

как уеду в чужие края,

пусть на память тебе остается

Неподвижная

Личность

Моя.

К. Прутков-инженер.

Надпись на фото

Дневник Любарского:

361-й день Шара

N = N0 + 621154517 шторм-цикл МВ

День текущий: 28,4644 сентября,

или 29 сентября, 11 час 8 мин 45,88 сек в Катагани

На уровне К122: 29 + 56 сентября, 15 час

42-й день (46 гмксек) дрейфа галактики М31 в Большой Вселенной!

Теперь в сводку обязано войти и это.

Сорок второй день! Как выражается Дусик Климов: распротакую мать!..

Вот прохлопал так прохлопал. Даже записывать неловко. И главное, находился у истоков, рядом. А более главное: кому, как не мне, квалифицированному астроному, с одной стороны, а с другой – знающему об НПВ, Шаре и Меняющейся Вселенной в нем, было принять это всерьез. Или хотя бы выслушать со вниманием. Ан, профессионализм-то и подвел.

I

В небе галактик перемещается самая близкая из крупных галактик, М31 по каталогу Мессье, знаменитая Туманность Андромеды. Уфф… написать и то страшно; мурашки по коже.

II

…Само понятие «небо галактик» я услышал месяц назад от человека, который, судя по всему, первый все это и наблюдал. И запечатлел. От Дуси Мечн… тьфу! – от Евдокима Афанасьевича Климова. В тот визит к нему в обсерваторию КГУ в середине августа.

Два дня спустя он это на своем телескопе и засек: фантом М31, как его теперь называют. И пошло-поехало.

Теперь в небе вроде как две галактики М31. Одна где положено, в созвездии Андромеды; другая, и более яркая – сейчас она туманность Кассиопеи – скоро будет туманностью Цефея… и похоже, что на этом ее путь не кончится.

III

Дусика за его наблюдения, снимки и особенно за попытки привлечь к ним внимание мировой астрономии выперли из Катаганского университета и обсерватории. У нас это просто. Когда он пришел ко мне – растерянный, осунувшийся, обиженный, – рассказал, я большую часть – наиглавнейшее! – просто не воспринял. Пропустил мимо ушей. Воспринял лишь – мелкач позорный! – что он не поладил с начальством, потерял работу, а специалист отличный, нам такие нужны. Быстро согласовал с Валерьяном Вениаминовичем, взял Климова в штат лаборатории МВ. Мол, раз поднимется в кабине ГиМ – такое увидит, что и все обиды забудет, и этот бзик у него пройдет. Бзик!..

Да, с ним так и получилось. Но разве в этом дело!

Это было 12 сентября. В астрономическом мире уже стон стоял, психоз. Да не только в нем, сенсации выплескивались в газеты, на ТВ, на радио. Ведь не просто галактика, а самая популярная, по ней романы и супермаркеты называют – и тронулась. В прямом смысле. А за ней очень многие специалисты, но уже в смысле переносном.

Но нам в НИИ было не до того. Да и что там может произойти – в медленном однородном мире! Вот у нас…

Нам и сейчас не до того – после Шаротряса, гибели естественных лидеров (умница Миша!), разрушений, да еще в условиях краха государства. Еще более не до того. И то, что нам не до такого, говорит, что мы – невзирая на работу в мире НПВ и в Меняющейся Вселенной – такие же слабаки и мелкачи, как и все.

…Единственно, что я «воспринял», – подцепил, как заразу, песенку «Ах, туманность Андромеды…» – новый шлягер. Сенсация выплеснулась и на эстраду. В шашлычной на базарчике неподалеку от НИИ ее регулярно крутят:

Ах, туманность Андромеды,

приходи ко мне обедать…

И я несколько дней ее мурлыкал. Альфа-ритмы мозга сами подхватывают такое. Пошляк! Тьфу!

IV

Странные, небывалые снимки прокрутил нам сегодня Климов в просмотровом зале, как фильмик. Небывалые для обычного мира, для Большой Вселенной, для ее неба галактик – но не для нас. Такое я видел в МВ еще в первый подъем в кабине ГиМ. Кто-то опоздавший так и спросил:

– Что, уже восстановили систему ГиМ?

Небывалое для Большой Вселенной в них вот что: в фильмике, длившемся две неполные минутки (еле наскреблось на них снимков-кадров) и снятом за две ночи, галактика М31 прокрутилась на два миллиона лет вперед. На несколько градусов. Вся; внутренние же области гораздо больше. Яркое ядрышко-керн вообще сделало сорок оборотов. Обтекающие его богатые звездами области ядра отставали во вращении чем далее от него, тем заметней. Огромное ядро М31 сделало почти полный оборот.

Это пришло из Большого космоса, где даже звезды мы именуем «вечными»! Туманность Андромеды крутнулась так за две ночи.

Не она сама, конечно, ее изображение. В тянущемся два с лишком миллиона лет оттуда световом луче они все нанизаны на него, как шашлык на шампур. Но как они могли спрессоваться в дни и часы, во вселенский миг? Будто в нашей МВ.

…Климов снимал через свой двадцатидюймовик, ухитрялся делать по 30–40 снимков в ночь (благо «фантом» ярче и голубее туманности Андромеды). Качество, понятно, далеко не то, что от пятиметровых рефлекторов – но это была она, М31. Со страшным-страшным креном – по Пастернаку, – блистающая сотнями миллиардов звезд. Я, астрофизик, астрометрист, затаив дыхание, смотрел на то, что нам, микроскопическим однодневкам Вселенной, не было доступно, мы определяли по спектральным сдвигам расчетами: как живет-вращается звездный вихрь, целая вселенная.

И сверхновые в ней вспыхивали соразмерно спрессованному в дни миллионнолетнему интервалу; то есть буквально одна за другой, а то и несколько сразу. Галактика жила – от кадра к кадру.

На ребят из моей лаборатории это не произвело сильного впечатления; разве лишь то, что виденное ими снято не в Шаре, не в МВ, а случилось в Большой Вселенной.

«Что, уже восстановили систему ГиМ?..»

V

Но самое то, черт побери, в этой прокрутке вот что: именно в «фантоме» галактика М31 такова, какая она сейчас. А ту, что в созвездии Андромеды, мы наблюдаем такой, какая она была два миллиона лет назад. Столько времени идет от нее свет.

…И еще два миллиона лет он будет сюда приносить ее образ, даже если ее там давно нет. «Или как свет умерших звезд доходит». Господи, у меня в голове как зонтиком помешали. А ведь я закален наблюдениями МВ. Каково же пришлось присяжным астрономам? Им можно сочувствовать.

…Рубите мне голову, но именно фантом М31 – настоящий, «сейчасный» облик этой галактики. И где мы его видим, там она и находится. В созвездии Андромеды как раз нынче фантом. Призрак. Свет оттуда приносит воспоминание, что М31 там была.

Уфф… даже жарко стало.

VI

Cнимки Климова уникальны еще и тем, что все другие в мире снимали позже, эту стадию пропустили. А в них самое-самое, как раз для смирительной рубашки.

…Да, здесь, в Институте Шара, Институте неоднородного пространства-времени, мы, малые, но хитроумные существа в маленьком хитром устройстве – в малюсенькой такой кабине ГиМ, – приближались в Меняющейся Вселенной к громадным скоплениям галактик (тому же небу галактик, но в МВ). Наблюдали, проскакивая импульсами, физически почти вечные против нас, однодневок, звездные небеса, жизнь пылающих светил, планет… Это уникально, но в то же время и нормально: малое суетится и суется, лезет к чему-то гораздо большему. Как муравьи к дереву.

А здесь получается как бы с другого конца. Не с нашего. Не мы ухищрялись (за исключением разве Дусика и немногих первых астронаблюдателей в других странах). Мы, если честно-то, морды воротили. А нам сии изображения, прокрутку М31 – навязывают. Кто!? Зачем!?.. Да и нам ли?

VII

…Сопоставим с фактом (тоже оглушительным), что межзвездные зонды – «Вояджер», «Наваха», «Пионеры» – подтвердили: фантом М31 светит именно сюда, в Солнечную систему. Ее поперечник, 8 миллиардов километров, против размера той галактики меньше точки, – но посылает она свой образ в эту точку Вселенной. Стало быть, и ее информация о «сейчасном» облике – тоже только сюда направлена. Во всех иных местах галактики Млечный Путь, как и в прочей Вселенной, видят туманность Андромеды, и ничего больше. Все, кто способен видеть. Со сдвигом во времени где на два миллиона лет, где и больше. А вот здесь не так… здесь, где мы!..

Нет, не могу. Рука не пишет… не набирает на клавиатуре. Ведь я все-таки профессионал. Тем, кто песенки сочиняет или романы, легче было бы сделать вывод. Но я знаю, что такое галактика М31: все звездное небо вокруг нас слабее и тусклее ее. И чтобы… нет, я не готов. И Дусику Климову ничего не скажу.

Отложим.

VIII

…Мир не такой.

Мы это видим в Шаре. Вообще, теория Пеца начиналась с того, что области НПВ должны быть в Большой Вселенной. Да Шар оттуда и пришел.

В этом же русле и моя турбулентная гипотеза, кстати.

Не такое представление развито и в дискетной теории В.В. – настолько, что всем формулам и уравнениям физики дано иное толкование. Антифизика Пеца.

Но в том и дело, что, даже зная числа и формулы, трудно, почти невозможно осознать, насколько мир не такой.

Вот этот не такой мир, подлинный мир и проявил себя движением М31 в небе галактик. Реальным движением, не кажущимся.

…Из сопоставления межзвездных расстояний с невозможностью одолеть их за жизнь человеческую, даже летя в космосе с субсветовой скоростью; да и из того, что свет-то так медленно движется во Вселенной, возникает оправданное подозрение, что сия скорость – далеко не главная в мире. И не наибольшая. Не зря же те формулы Лоренца, прославившие Эйнштейна, списаны с учебников гидро- и аэродинамики. Со скорости звука они списаны, со скорости малых возмущений в упругих средах.

И кстати, скорость-то сия в воздухе уже далеко превзойдена. Не для малых его возмущений, а покрепче: для снарядов, самолетов, ракет.

Сама же среда – особенно если она есть тело некоей вселенской цельности, тело Метагалактики, тело Вселенной – вольна двигаться с той скоростью, какая ей подобает, естественно-соразмерно. Муравей не может скакать, как конь, – но конь-то может.

IX

После такой философской артподготовки в духе теории Пеца – все-таки запишу. Приблизюсь к не-такому миру хоть отвагой мысли своей.

Раз фантомный луч направлен в Солнечную систему…

Раз в нем изображение М31 прокрутилось на два миллиона лет вперед, до нынешнего состояния…

…Это сама галактика дает о себе знать. Как живое разумное существо. Со своими возможностями двигаться и действовать. С целевым поведением. «Я здесь и сейчас я такая».

И цель (Цель!) должна быть соразмерна ее действиям. Должна быть вселенски огромной.

…Само собой, что там должно быть и используется НПВ и полевое управление им. Я изначально считал, что неоднородного пространства-времени во Вселенной не меньше, чем однородного. А то и больше. А о наличии больших электрических полей в ней давно известно.

А впрочем… что мы знаем на своей точке?

Само собой и то, что такой размер фантомного луча для Галактики поперечником в 60 кпс, в миллиард раз больше Солнечной системы, есть ее предельно точная фокусировка. Из двухсот миллиардов звезд нашей Галактики найдена и выделена именно эта. Наше Солнце, вернее весь наш СПВ, солнечно-планетный вихрь. А уж тут сами гадайте, кому именно галактика М31, знаменитая туманность Андромеды (вне созвездия Андромеды) дает так о себе знать.

Вот то-то: кому?

Меняющейся Вселенной?

Нам?..

Или это имеет иной, не постигнутый мною смысл?

…Судя по нарастанию яркости, М31 приближается.

Между тем и шлягер «Ах, туманность Андромеды» распространялся по нашей планете как… не сказать, вселенское, но уж точно глобальное явление. Он был переведен на многие языки, и всюду, на всех континентах, как на заказ, для исполнения его подобрались «певцы с унитаза». Все они рычали, завывали, тужились и кряхтели в микрофоны, звали блуждающую галактику к себе пообедать, как заблудшую девку с подбитым глазом, обещали не сделать ей плохого:

Diffusanto Andromedo,

coman et e la dinerе…

Или на эсперанто:

Nebulozo Andromedo,

gee komo gastronomo!..

На немецком:

Nebeligkeitus Andromedus,

gehen komm zum mir ferstecken.

Ich nicht machen für deine verschlehte!..

И так далее, und so weiter, et cetera.

В этом тоже была современность, терпкая наполненность времени. Мировое жлобство кривлялось, самоутверждающе завывало и хрюкало, подняв морды к Вселенной, к вечности, – точно так, как и их предки в каменноугольном периоде, но теперь с участием развлекательной техники.

Глава 12

К-Атлантида в расчетах и устремлениях

В начале было число.

Гималайские веды

Конечно, компьютеры не умеют мыслить.

Если бы умели, то складывали числа так: «Сто да сто – двести, провались на этом месте!»

К. Прутков-инженер

0

Главным и направляющим в дальнейшей работе НИИ с последней недели сентября стали не замыслы и свершения, а то, что над ними: провозглашенная Буровым доктрина опережающего мышления. Суть ее была проста и известна каждому исследователю, вообще каждому думающему человеку: хорошая мысля приходит опосля. И часто, когда уже все сделали, не дождавшись ее.

И у них так было – с издевательским оттенком из-за высоких К-уровней. Внизу осенило, на средних уровнях быстро исполнили, а потом выясняется, что если бы поднялись выше и еще помозговали, то и делать этого вовсе не надо было бы. Новые идеи перекрывали и перечеркивали сделанное. Приходилось отбрасывать, переделывать.

– А раз так, – провозгласил Виктор Федорович на координационном совете, – разрешается сдвиг всех проектов в сторону, так сказать, научной фантастики. Как это ни несолидно звучит…

– То есть? – настороженно вопросили сразу Мендельзон и Любарский.

– Да. И именно в крупных замыслах и проектах… в сложных. Пусть незрелость и ведет… Ведь незрелость суть молодость, а молодость всегда права. – Похоже было, что и у главного инженера в голове эта мысль не очень еще созрела; впрочем, может, это была игра, может, именно так ее и следовало сказать. – Ну, может, и не всегда… Пятьдесят на пятьдесят, fifty-fifty…

– Да не томи ты! – не выдержал Панкратов.

– Неужели неясно! – Похоже, Буров огорчился, что такой гениальный вывод не воспринимают телепатически, не ловят на лету. – Если есть сложный крупный замысел… или проект, в котором только половина решений ясна наперед, а другую половину еще надо додумывать, то мы все равно вправе начинать и двигать это дело. Зная по опыту своему, что и вторую половину проблем к нужному времени решим.

– Авантюра! – пыхнул Бор Борыч. – А если нет?

– Почему? – повернулся к нему Толюн. – Опыт-то у нас действительно такой. К-опыт.

– К-мышление с опережением, – со вкусом произнес Миша Панкратов. – Я – за. Ускоренное время бросает нам вызов – мы его принимаем.

– Доктрина Бурова… – сказала Малюта; сказала неопределенно, констатируя. Неясно было, за она или против.

Присутствовали и Шурик Иерихонский с Климовым; они и сидели рядом – но помалкивали. Только смотрели на остальных как-то углубленно, просветленно. Они были за, а почему, о том речь ниже.

Взгляды всех устремились на Любарского: в конце концов он директор, его слово окончательное.

Варфоломей Дормидонтович как раз приходил в себя после переживаний, связанных с тем, что прозевал – позорно, от мелкости мышления – дрейф галактики М31. Сейчас он просто не мог снова проявить мелкость – пусть даже под названием «разумная осторожность».

– Я поддерживаю, – твердо сказал он. – Мы ни от кого не зависим, никому на блюдечке обоснованные проекты подносить не обязаны – за разрешение и финансы. Конечно, если что-то подобное поднести экспертной комиссии, зарубят на первом заседании. Но мы сами себе эксперты, давайте. Может, хоть так получится, что наилучшая мысля и новое знание придут не опосля, а в самый раз.

– Ну, Варфоломей Дормидонтович, – прочувствованно пробасил Буров, – вы выразили проблему лучше меня.

– «Безумству храбрых поем мы песню…» – не удержался Мендельзон.

Тем не менее так и порешили.

Виктор Федорович сказал не все. Он не сообщил, что у него уже есть замысел, который требует именно такого подхода. Сверхкрупный и fifty-fifty с неизвестностью; половина решений маячила в тумане.

В доле были Иерихонский и Климов.

Скоро сей замысел стал достоянием всех.

1

Шурик Иерихонский любил считать. Он был бескорыстным рыцарем компьютера в первоначальном его смысле: ЭВМ, электронно-вычислительная машина. Электронные счеты.

И если честно, то ведущими в замысле, перед которым отступили все иные, были не идеи, не слова даже, а – числа. (Помните: «В начале было число». Вот и здесь.)

Чисел было два, схожих, но различающихся на порядок: 86 400 и 8640. Первое – это число секунд в сутках: 3600 на 24. В К-пространстве с таким уменьшением кванта h за одну земную секунду протекают сутки. Соответственно и расстояние в 8640 километров там уложится на ста метрах. Да еще поперек сто метров – и на гектаре, на площади футбольного поля с боковыми дорожками уложится (8640 × 8640) почти семьдесят пять миллионов квадратных километров территории.

Обыкновенное математическое перекабыльство; благо компьютер, как и бумага, все выдержит.

«Нет, это я хватил, – думал Шурик, откинувшись в кресле и глядя на экран. – Таких дистанций и на планете нашей почти нет. Только в Советском Союзе были… Да и сутки в секунду слишком уж круто. А свободное место размером сто на сто метров у нас ныне есть: в расчищенной, но еще не занятой ничем части зоны. Между высоковольтной подстанцией и мусорными контейнерами, в самом удалении от подъездных путей. Интересно примериться… Во! Берем К8640. Это сутки в 10 секунд, 360 суток за земной час – то есть К-год в час. И К-дистанции в примерке к тому гектару в зоне более приемлемые: от девятисот до тысячи кэмэ…»

– И по высоте впишется на уровне первого этажа башни, – говорил он позже в тот же день Бурову в тренировочном зале; оба упражнялись рядом на снарядах. – Даже со слоем атмосферы километров на двадцать.

Тот слушал, качал пресс и мышцы, передвигая грузы на никелевых рейках: вверх-вниз, вправо-влево… Молвил:

– Если бы да кабы росли бы во рту К-грибы. А освещать как, электрическими лампами?

– Ну, солнц-то там, – Иерихонский боднул черными лохмами в высь, – навалом. Даром пропадают.

– Там же ускорения не те. Совсем не те!

На том и разошлись: один – в бассейн, другой – в сауну.

2

Виктор Федорович не подал вида, что идея ему запала в душу. Завела.

Действительно, на хоздворе можно – и нужно! – чего-то такое НПВ-обустроить и К-организовать, пока не заняли место всякой ерундой: контейнерами, машинами… И высоковольтная подстанция там рядом, это удобно. (Инженерная мысль его сама воспряла, как застоявшийся конь.) И с солнцами из МВ что-то можно смикитить… «Их, как и планеты, мы ведь могли синхронизировать с наблюдениями из кабины ГиМ… это надо посмотреть на месте и прикинуть. Давненько я в Меняющуюся Вселенную не наведывался, давненько».

НПВ-хищения уже набрыдли. Да и мелко. Сначала интересно было, пока задача не решена. А теперь… И результаты ерундовые, прихватизаторы куда больше умыкают – и без всяких новаций, старым, как жизнь, способом: взятки и связи.

А здесь есть над чем поломать голову.

И спустившись к себе в кабинет на К24, Буров тоже включил компьютер. Сидел, считал, строил графики. Потом вернулся в выси, на крышу.

3

В НПВ все делается быстро, особенно вверху. В конце сентября система ГиМ уже действовала. Теперь не отрываясь, так сказать, от почвы. От башни. Новый вариант, новый проект – ГиМ-2. Использовали наработки от ловушечной техники, новый опыт и знания – и не понадобились аэростаты. В центре крыши воздвигли решетчатую вышку, наподобие буровой или высоковольтной; сходство с последней ей придавали тянущиеся вверх кабели на фарфоровых изоляторах – от генераторов Ван дер Граафа. Внутри была подъемная люлька, сбоку, как водится, лесенка из железных прутьев.

Новая кабина ГиМ жестко стояла вверху вышки в окружении раскинутых во все стороны многометровых лепестков-электродов – как пестик гигантской алюминиевой розы. Электроды были и под ее днищем, и между ее куполом и Шаром светились в высоте белым кольцом, над ним и второе – пространственные линзы. Все заново рассчитано и проверено.

Это была иная система ГиМ – ГиМ-2.

– В такой бы и Александр Иванович не погиб, – вздохнул, выходя из нее после проверочного «квазиподъема» в МВ Любарский.

Да, теперь и «подъем» именовали в кавычках, все делалось полями. Сверзиться с двухкилометровой высоты было невозможно. И в то же время подъемы-внедрения были вполне всерьез:

– точно так замедлялся и расширялся необозримо над прозрачным куполом лиловато-сиреневый шторм…

– разделялся на множество снежинок-галактик; а они по мере приближения к ним полями в пространстве и преодоления огромных интервалов времени росли на глазах, распространялись…

– потом вдруг (всегда «вдруг») из облака-туманности превращались в облака звезд; а те закручивались вихрями вокруг воронки-ядра, многие окраинные замыкали свои рукава в эллипсы…

– раскрывались звездным небом над головой…

– и можно было приблизиться к намеченной звезде, разглядеть около нее шарики планет…

– синхронизировать наблюдения в импульсных режимах Бурова; от самой большой скважности (кадр-год, кадр-век, даже кадр-тысячелетие…) до кадр-сутки при максимальном сближении к ним. Даже стало надежнее, четче, поскольку не пошатывало.

И все это не отрываясь от крыши!

(Действительно, досадно стало, что сразу, при живом Корневе, до такого не додумались. К тому шло после идеи полевого управления НПВ-барьерами; но гипноз – и от космонавтики, и от фантастики, – что во Вселенную непременно надо путешествовать, а не приближать ее к себе, превозмог, взял свое.)

Но… то ли от увлечения Ловушками, то ли потому что вместе с рискованными аэростатными подъемами сгинули остатки космической романтики в этом деле, поднимались… пардон, внедрялись в кабине ГиМ-2 в Меняющуюся Вселенную в эти дни редко. Даже Любарский. Исключение новичок Климов.

Гораздо чаще – увы, увы и позор, позор! – взбирались на вышку не в кабину ГиМ, а чуть ниже, на такой же решетчатый зарядочный аппендикс, приваренный сбоку. Там тоже с помощью тех же приближающих галактики и звезды МВ полей – увы-увы, позор, карамба, вах-вах, бешбармак и тьфу! – и тех же электродов можно было рвануть из Шара клок сильно концентрированного К-пространства, чтобы зарядить ими Ловушки – и ими после этого красть.

«Валерьян Вениаминович и Александр Иванович в гробах ворочаются, когда мы это делаем», – ворчал Бармалеич.

«Насчет Александра Ивановича лично я сомневаюсь, – ответствовал Панкратов. – Может, даже аплодирует».

4

И Буров, хоть и внедрился сейчас в шторм-цикл МВ, дождался стадии образования галактик, а потом и звезд в них, – сделал это тоже, в общем-то, ради земного (и уже тем более не возвышенного) дела. Даже и не дела, его еще не было, – ради диковинного замысла. Надо было высмотреть запаздывающие галактики. Такие наблюдали на окраинах шторма миропроявления, ясно было, что это от меньшего К… но прежде ими особенно не интересовались.

Теперь такие были важны практически.

Высмотрел: да, есть. Не запаздывающие, это неудачно назвали, они возникали вместе со всеми в турбулентной стадии шторм-цикла… Затянутые, вот слово. Ибо оказывались на такой периферии, где время текло медленнее, чем в глубинах: на порядок, а то и на два. Такие были очень редки (да и места для них в смысле физическом оказывалось маловато) – и как бы сами по себе. Породивший их шторм МВ давно сник, а они живут, развиваются до звездной стадии, потом сникают. За этот интервал из глубин распространяются новые шторм-циклы – и выносят сюда, на край Шара, еще такие вихрики, те тоже развертываются в спиральные, неправильные и даже эллиптические круговерти звезд. И – накладываются друг на друга во времени! Это было совсем хорошо.

Так что в целом они наличествовали вроде бы в достаточном – для замысла Бурова с подачи Шурика – количестве. Но в числах за один заход это не исследуешь. Нужно посадить в ГиМ-2 кого-то со специальным заданием.

Этим кем-то стал Дусик Климов. А чтоб усердней и дотошней исполнял («Каждый солдат должен понимать свой маневр» – сей принцип Виктор Федорыч всегда применял к подчиненным), поделился с ним прикидками Иерихонского и своей задумкой. Климов восхитился:

– Распротакую мать! – и, конечно же, не пожалел времени и себя.

Так что он и в этом замысле стал третьим.

5

Так, начавшись с трепа в тренировочном зале, эта идея обрастала сторонниками и нужными сведениями.

…Виртуальную Атлантиду вычертили на экране. Смотрели, прикидывали. Самое пленительное было, что можно не только вместить тысячекилометровую территорию на полутора гектарах заднего двора зоны, но и с временем выходило очень уютно, по-домашнему как-то: за один земной час там будет протекать год.

Час Земли – там год, пять минут – месяц… Десять секунд – сутки. Еще десять – еще сутки. Час меньше чем за полсекунды. Тик – час, так – час… тик-так, тик-так, хочу – я человек, хочу – я чайник.

В Меняющейся Вселенной за доли секунды проскакивало куда больше, многие миллиарды лет с шторм-циклами миропроявления – но то было не свое, да и слишком уж много. А здесь как раз выходило доморощенное, свое – и в самый раз. Свой материк, Атлантида на хоздворе, а?..

Климов, поднимаясь в Меняющуюся Вселенную – точнее, теперь внедряясь без отрыва от башни, – любил опережать галактическое время. Тем, открытым Варфоломеем Любарским еще в первые подъемы с Пецем способом: приблизиться к галактике в стадии звездообразования, потом отступить, попятиться как в пространстве, так и во времени – и она снова дозвездная туманность, еще приблизиться, в ней опять сконденсируются-родятся звезды в тех же местах, снова отступить… Балдежное зрелище и балдежное чувство божественного надвременья своего; и все достигалось поворотами нескольких рукояток в кабине ГиМ-2.

Но и порученным ему делом он тоже занимался.

Окраинные галактики были загадкой: породивший их шторм давно погас, а они есть!.. По физическому счету времени все правильно: в краевых слоях Шара меньше К, те же восемь-десять миллиардов лет растягиваются дольше и для наблюдателя в кабине. Но все же, все же… ведь цикл миропроявления вселенски цельное событие – и вот выходят за его пределы.

Климов этого не понимал.

С технической же стороны, для замысла Бурова это было кстати: как ни мал против вселенских глубин Шара краевой слой, как ни редки в нем соответственно и возникновение галактик и звезд, но из-за этого затягивания они будто накапливались.

Так что сведения Афанасьич дал обнадеживающие: запаздывающих, затянутых в «геометрическом времени существования» МВ-галактик было предостаточно, звезд в них, естественно, тем более – и ко всем можно выходить через ГиМ-2 и пространственные линзы и синхронизироваться. Даже легче, чем с глубинными.

Последнему Буров придавал особенное значение.

– К-Материк покуда виртуальный, на компьютере, но солнца к нему будут реальные, – твердо сказал он. – Солнца я беру на себя.

6

…Как ни воротили нос ретрограды типа Мендельзона, как ни хмыкали скептики, идея «Атлантиды на заднем дворе» пленила умы и души. Не могла не пленить. Для какого черта, спрашивается, у них такие возможности? Магазины тырить? Платформы чистить?.. А вот ради такого дела можно и вкалывать наверху без счета времени. А понадобится, то и НПВ-красть.

…И ненавязчиво-незаметно главными стали четыре проблемы:

– К-полигон для будущего Материка;

– «пульт управления» к нему;

– солнца для него же;

– НПВ-добыча вещества. В очень больших количествах.

В этом была самая загвоздка.

Вроде бы достигли такого ловушечного могущества, что могли К-взять все и вся. Тем не менее было совершенно неясно, откуда добыть такую пропасть вещества. Прикидки Иерихонского выдавали такие умопомрачительные числа с четырнадцатью-пятнадцатью нулями – хоть в тоннах, хоть в кубометрах, – что он просто не решался их оглашать, пересчитывал еще и еще. Так что из-за этого не делать все остальное, что само просилось в руки: солнцепровод, «пульт», не осваивать К-полигон?.. Вперед!

Осознание проблем, как известно, торит путь к их решению.

Мысль да прирастает во времени.

Для того ж и принимали доктрину Бурова.

Но теперь перед Любарским забрезжило, ради чего наращивали НПВ-язык до длины в сотни тысяч километров, почему наиболее удачными Ловушками, ЛОМами (хорошо хоть не «фомками») оказались нацеленные в небеса – пока, впрочем, еще в облака – телескопы-«максутики». Они ли делали, с ними ли делалось – но совершенно точно, что делалось нечто крупное.

Глава 13

Телескоп, украденный телескопом

Главный изъян цивилизации: среди созданных ею устройств нет ни одного, которое мог бы пустить в ход только честный человек.

К. Прутков-инженер

1

Евдоким Афанасьевич Климов уклонялся от НПВ-акций. Выдать идею, сконструировать, собрать, испытать Ловушку – это пожалуйста. Всегда. Но чтобы самому ею что-то, как они говорят, перераспределить-переместить – нет. Даже в визитах с Панкратовым на Катагань-товарную он брал на себя вторую роль (не менее, впрочем, важную, чем первая): стоял на стреме. Посматривал, не идет ли кто, не наблюдает ли за ними.

Тот факт с гусями утром 17 сентября был единственным; да и его он более рассматривал как экспериментальный: проверял оптику наводки НПВ-луча, заодно открыл эффект ОО-РР… и хорошо все-таки, что на гусях, а не сразу на Викторе Федоровиче.

И не то чтобы он боялся; если бы так, то вообще отошел бы от этих дел. Хватило бы для него, астрофизика, в этом НИИ других занятий. Удерживали воспоминания детства.

…Само собой, что, как и большинства мальчишек, он относился к окрестным садам, огородам, баштанам как к своим, которые непонятно почему опекают другие люди, иной раз и с собаками. В этом была своя логика: там растет и созревает то, что уродилось. А это, как говорится, от Бога, от природы. Не уродится – не достанется и им, утратят гораздо больше, чем возьмут с огородов и садов мальчишки. А коли уродилось, зачем глотничать?

Это возрастное, и это проходит. Но было у него кое-что и посерьезней. В том проклятом 1946-м, когда всюду не уродилось. Год сей, если смотреть широко, наилучшее доказательство, что никакого Бога нет и никогда не было. Люди страшным напряжением сил и страшной ценой отстояли себя в навязанной им войне. Вдов и сирот десятки миллионов; инвалидов, калек столько же. Страна в развалинах. И в первый послевоенный год по тем самым местам, которые опустошила война, прошла «награда» от Бога: засуха, голод, новые смерти.

Киму (так его звали в детстве) двенадцать лет; на детскую карточку давали двести граммов хлеба. И приварка к этому хлебу почти нет. Котлетки из картофельных очисток чуть ли не лакомство. А двенадцать лет – это возраст, когда растут. Расти совершенно не из чего. От голода шатало. Поднимал из тротуарной грязи рыбий хребет – пожевать.

И стал красть. Нашел свою, как сейчас сказали бы, нишу, узкую специальность: гирьки. В магазинах – то есть у продавцов, людей далеко не нищих, которым было что взвешивать и что продать. Их он сбывал спекулянтам с весами на базаре. За 3–5 рублей. С учетом того, что на том же базаре буханка хлеба шла за 100–120 рублей, – не деньги. Но можно купить кусочек «макухи»: жмыха подсолнечника, из которого отжато масло. Кусочек сей можно было долго сосать, обманывая голод; а когда размокнет, то и съесть.

Климов не любил вспоминать тот год; только в нынешней ситуации, когда вокруг прибавилось голодных и нищих, ассоциативно вспомнилось. Как-то оказавшись на катаганском базаре, увидел и ту «макуху»: ее, мелко покрошенную, продавали ведрами – для скота. Для пробы взял кусочек, положил в рот – и тотчас выплюнул: вкус был отвратительный. А тогда слаще ее ничего не было.

…Однажды его поймали. Повели в милицию. Он вырвался и убежал. Это было весной сорок седьмого, страшная зима с опухшими и трупами в домах минула. Пошел щавель на лугах, съедобные корни тростника, крапива, какие-то пойманные в реке рыбешки… выжил. Уцелел, как до того в бомбежках.

Но на всю жизнь осталась память, как вели. Если б не вырвался и не убежал – колония. И получился бы из него не астрофизик, близкий к звездам человек, а вор. Может быть, даже «в законе». И уж наверняка с применением технических средств.

…И даже мастерски наведя НПВ-луч – своей же оптикой – на цель, не мог нажать нужную кнопку на пульте. Чувство омерзения дрожью проходило по спине. Нет. Тогда он был голодный щенок, а сейчас… нет.

2

При всем том именно Климов оказался первозачинателем, можно так сказать, душеспасительных диалогов по НПВ-лучу, отражаемому от облака. На прямых лучах они такое вообще не практиковали, брали без лишних разговоров.

Это произошло в первый же день отработки идеи Любарского по отражению НПВ-луча от облаков, в институте, между зоной и башней, на выносной площадке внешнего слоя, которая теперь называлась громко Внешнее кольцо, или попросту Внешкольцо. Здесь, на краю, над проволочной оградой, было К4 – и окрестный мир заваливался вниз. В том числе и кучевые облака в синем небе. Климова это смутить не могло, он через Ловушку-«максутик» из спасенных от свалки телескопов направил пробный обволакивающий НПВ-луч на ближайшее крупное облако, темноватое в середке со снежно-белой окантовкой…

И понял, что попал в его заряженное дно и что идея Варика блестяще верна: в прицельной трубке «максутика» увидел с самолетной высоты излучину реки Катагань, глинистый берег с тальником. Сориентировался: это выше города по течению. Поворотной системой повел трубу и луч к городу, потенциометрами подкручивал на «сближение», на крупный план. Было ощущение бесшумного полета и снижения, как на посадку. Берег реки плыл в окуляре, одеваясь по мере приближения к центру Катагани в бетон и гранит набережной.

Так «приплыл» в городской Парк культуры и отдыха имени Тактакишвили, в отдаленную и запущенную его часть, где, по выражению местного сатирика, «культуры поменьше, зато отдыха побольше». По прямой от НИИ до него было километров пять, по лучу через облако все двенадцать.

И там Климов увидел нечто, что изменило ход его мыслей и намерение мирно завершить опыт. От спектрального сдвига зелень парка и трава на лужайке были красновато-лиловые; и человек на скамье отсвечивал теми же колерами. Тем не менее Евдоким Афанасьич его безошибочно узнал: декан физфака (в ведении которого была и обсерватория университета) Самсон Самсонович Бугай, он же «виконт де Бугай», «Самсунг де Бугай». Так его переиначили за аристократизм и снобизм университетские остроумцы – те самые, что ославили и Климова, когда он объявил, что наблюдал вторую М31: мол, это у него спьяну в глазах двоилось.

Их остроту Самсон де Бугай принял вполне серьезно, взял, можно сказать, на вооружение – и пускал в ход, когда добивался скорейшего ухода Климова из КГУ. Сейчас он проводил досуг в компании таксы; та, тоже красновато-лиловая, подметала ушами пыль на аллее, обнюхивала столбы. А Самсон Самсоныч читал журнал; рядом на скамье лежала еще стопка. Можно было различить название «Астрофизический вестник Академии наук». И на странице развернутого журнала, над которым склонил лысину «виконт де Бугай», Евдоким Афанасьич разобрал крупные литеры шапки «Наблюдения фантома М31».

– Распротакую мать!.. – сказал он, от обиды забыв, что говорит в микрофон Ловушки. – Теперь он читает. Вникает и верит. Что ж ты, сволочь такая, тогда не верил. Потому что у своего, у Ваньки, фамилия не иностранная…

И только заметив, что де Бугай стал замедленно озираться, поднялся со скамьи, он осознал ситуацию. Тогда Афанасьич подкрутил регуляторы мостовой схемы так, что лиловый отлив в раскраске де Бугая, его таксы и предметов исчез и вернулись нормальные цвета и размеры; зато теперь для Самсон Самсоныча, оказавшегося в НПВ-луче, все окрест увеличилось, багрово потемнело.

– Да, это я, Самсон Самсоныч, – произнес Климов скорбным, максимально загробным голосом. – Да-да, с небеси, не откуда-нибудь, вы правильно подняли голову вверх. Здесь у нас несть ни болезни, ни печали, ни воздыхания, Самсоныч… Не выдержав гонений и обид, наложил на себя руки, и взят вот сюда как многострадальный мученик науки… А вот ты куда посмертно попадешь, паршивец, – сменил он тон, – это еще вопрос. Наверное, на самую горячую сковородку. И будешь ее лизать. Ведь в твоих руках все было: признать, заинтересоваться, подключиться… Нет, выжили, выгнали. Приоритет же свой выгнали, всемирную славу!.. Эй! Куда же вы, виконт!

Но виконт де Бугай, колыша животом, мчал по аллее. Такса устремилась за ним. Журналы остались на скамье.

Если бы Самсон Самсоныч уходил медленно и достойно, не произошло бы его вминание в НПВ-барьер, который Климов не успел убрать (будем считать так). Посему он там, в парке, остался без штанов, куртки и очков в пластмассовой оправе. На голове его, и без того идеально лысой, впрочем, ничего не изменилось. О бесновавшейся, кидавшейся в визгливой истерике из стороны в сторону таксе и говорить нечего: она целиком лишилась шерсти.

3

День текущий: 29,4167 сентября,

или на уровне К1 (Овечье ущелье): 30 сентября, 10 час

Странно небо с неподвижными звездами

над застывшими скалами.

Странно солнце – каждый день одинаковое…

Наверное, сей эпизод подогрел Евдокима Афанасьича и на дальнейшее.

…Эти Ловушки называли кто «зенитными установками», даже «зенитками», поскольку двигательная основа их – повортная площадка с быстрым подъемом или опусканием ствола вращением рукояток на нужный угол – такой и была (обеспечил военпред Волков); кто «максутиками» – по основной части. Постепенно укрепилось более грамотное название Ловушка-монстр, сокращенно ЛОМ – и далее число: ЛОМ-1000, ЛОМ-20000; оно указывало, во сколько раз спрессовано в ней пространство и время. Известное нам К.

С такими устройствами в НИИ не развернешься: в башне, даже в зоне мешал Шар, а около, на пустыре, было слишком заметно. Расчистили на низких скалах около Овечьего ущелья площадку (также НПВ-способом, плоскими лучами «фрезерных» Ловушек), расставили их по углам, обратив белыми стволами на четыре стороны света. Вначале ЛОМов было четыре.

Наклоненная на восток, в сторону краевого центра, белая трехметровая труба называлась ЛОМ-1200.

…И Климов устремил через облако, плывшее со стороны города, ее НПВ-луч на окраину Катагани. Увидел сначала поселок Ширму, за ним пустырь с высоковольтными мачтами, свой институт, Шар, башню – «клизьму с наконечником». Все в раскраске и по очертаниям искажено, но узнать можно. Будто летел на планере над иной планетой. Далее вышел в центр, к тому же парку Тактакишвили, но в культурную его часть, к набережной, административным зданиям…

И так добрался до университета на Большой Владимирской, затем до сада университетской – своей! – обсерватории.

И вот перед глазами Евдокима Афанасьевича – точнее, перед правым глазом, приникшим к видоискателю Ловушки, – его павильон. Пусть из-за спектрального смещения в НПВ-оболочке не серый, а сизый, и кирпичи ступенек не красные, а сине-зеленые, с радужной окантовкой, но все равно его павильон, в котором Евдоким Афанасьич провел лучшие ночи своей жизни. Особенно те, в которые наблюдал дрейф фантома М31, ныне туманности Кассиопеи.

«И вот он там, мой прибор, а я здесь. И они меня… Так какого черта?!.. Это не будет кражей. Это мой телескоп, моее не бывает: на нем я открыл удивительное явление, такое никто и представить не мог. И не поверили. А мне его не хватает. Работать на „максутике“, который из приборов наблюдения космоса так легко превратить в Ловушку… не то. Да еще ширпотреб, „школьные“. Мне, классному астрофизику, работать на „школьных“! А тот мой – рефрактор, Ловушку из него не сделают. А?..»

На сей раз не было дрожи отвращения в спине.

Это был далеко не первый опыт НПВ-перемещения через облако, изломленным отражением от него пространственным лучом-языком с высоким К. Но важна была ювелирность. Одно дело наблюдать, созерцать, искать, выпростав в атмосферу незримый ствол подзорной НПВ-трубы (которая только и давала себя знать негромким, похожим на далекий гром, рокотанием при выпрастывании да искажением вида того, что за ней), затем просто схватить НПВ-жалом и унести, не заботясь о целости и сохранности изъятого (потом разберутся на площадке возле ущелья). И совсем иное взять НПВ-трубой на дистанции в десятки километров точнейший астрономический прибор и в нем ничего не повредить; иначе не было смысла и брать. Климов провел в коттедже у ручья несколько часов за расчетами.

За эти часы после ясного утра, как часто бывает, небо покрылось белыми подушками облаков – высоких, кучевых, очень удобных благодаря хорошему отрицательному заряду своих днищ. Выбрав подходящее по направлению и дистанции облако, Дуся развернул к нему свой ЛОМ-1200, подрегулировал – снова заглянул в сад своей обсерватории. В нем было пусто. Павильоны освещало солнце.

4

Но отвлечемся. В детективах так положено.

…Здесь нелишне отметить, что главное, с чем возились и что тщательно отработали в Ловушках, – это была автоматика мгновенного выброса НПВ-жала. И столь же мгновенного втягивания. Внешняя оболочка – для наблюдений – имела К2-3 и выпрастывалась почти бесшумно, с легким рокотанием. Но внутренний концентрат НПВ, распространяясь, давал эффект перекачки воздуха силы взрыва (их и слышали в ночь после Шаротряса как «явления последействия»). Единственным выходом было выбрасывать НПВ-язык со сверхзвуковой скоростью; и настолько сверх, чтоб воздух окрест шевельнуться не успел и не зазвучал. Тогда получалось идеально быстро и идеально тихо. «Будто молонья сверкнула…» – как выразился тот рассказчик. Молния сверкнула, а грома нет. И предметов нет.

Так лягушка завтракает. Сидит на кочке, высматривает выпученными глазками жучков и мошек вблизи. Высмотрела – мгновенный выброс длинного тонкого языка с липким кончиком: ам!.. Никто ничего не увидел, не понял – и меньше всех бедная комаха – и снова ничего нет: ни языка, ни мошки. Лягва снова сидит, пучит глазки.

Автор налегает на техническую сторону НПВ-дел, в частности Ловушек, не только по своему неравнодушию к инженерии, но и вот почему… Далее будет довольно строго показано (в докладе Любарского о рентген-источниках, см. главу 21), что неоднородное пространство-время реально существует в природе и во Вселенной. Наличествует, есть; это не фантастика. А коли так, то недалек день, когда его откроют, найдут – эта тема перейдет из фантастики в науку и технику. Начнется применение НПВ. Так почему не развить заранее эту сторону. Не подсказать кое-что будущим изобретателям – если не систем ГиМ (для которых все-таки нужна своя Вселенная, а ее обещать нельзя), то уж наверняка Ловушек. Только пусть назовут их по-другому, удачнее; здесь действительно слишком уж в духе времени.

(А вообще, если совсем откровенно, автор уверен, что из всех высказанных им за полвека работы фантастических, научно-фантастических и научных идей эта, о неоднородности пространства-времени, выражаемой через величины кванта действия, наиболее верна. Вселенский, можно сказать, верняк. НПВ есть – и вероятно, не только в космических далях, но и под носом. Добыть НПВ и овладеть им можно способами, близкими к описанным в этих романах. И могущество от овладения будет именно таково; наверняка больше, чем от электричества.

…И вот в силу того, что науки, как мухи зеркало, засидели, засрали серяки, которые никого вперед себя не пропустят, костьми лягут, изволь на эту тему писать беллетристику. Где непременно надо ввертывать, как отрицательных поймают, а положительные поженятся. Да и то еще вопрос, возьмут ли сие при такой насыщенности наукой, без трах-бахов и холодящих кровь злодейств издатели. Ну, не возьмут, пущу в Интернет.

До думающих дойдет, а прочие – пусть живут на плоской Земле.)

5

Глядя в видоискатель и привычно манипулируя рукоятками, Климов настроил обволакивающий луч на наибольшую резкость; павильон на самом перекрестии, виден каждый кирпичик, заклепки на круглой крыше; а вокруг размыто. Это было главное в его расчете: чтобы ЛОМ выделил цель, как жабий глаз мошку.

Нажал кнопку, сработала автоматика…

И ему даже жаль стало, что все произошло так сверхбыстро: павильон сверкнул бело-голубой искоркой и исчез. Вместе с кирпичным фундаментом, судя по оставшейся в саду яме. И хорошо, что мгновенно, иначе удар перекачки разнес бы в саду остальные павильоны, обрушил деревья и здание обсерватории.

Но все равно было досадно, что там никто ничего не увидел; и он сам здесь. (Тоже хотел посмаковать. И чего нас на это тянет?)

Теперь павильон был внутри Ловушки. Поворот рукояток – НПВ-луч чуть выдвинулся, показал маленький светящийся цилиндрик, не более гильзы пистолетного патрона, внутри себя. Еще поворот рукояток: опустить его на металлический поддон, убрать медленно НПВ – и стоит, родимый, хоть и с перекосом из-за вырванного с землей фундамента.

Главное – здесь.

Дальнейшее: выбрать площадку среди скал, расчистить ее дробящими Ловушками-фрезами, сделать выемку под фундамент, установить, выровнять и так далее – было делом техники. При участии «шараш-монтажек», которые все покрывали и все ускоряли, управились до вечера.

6

Из дневника Любарского:

День текущий: 29,6818 сентября, или 30 сентября, 16 час 22 мин

43-й день, или 47 гмксек дрейфа М31

На уровне К122: 30 + 83 сентября, 4 час

Я не знаю, как это происходит: ни как движется галактика, ни как идет сфокусированная сюда передача через миллионы лет ее нынешнего образа… но в том, что это четко связано с Шаром, со Вселенной в Шаре, а тем самым и с нами, неразличимыми для галактик микросуществами, как это ни дико звучит, – я уверен…

Чуть позже, в пределах К-часа, к нему в «пецарий-любарий» наведался Толюн; попасть наугад в «пустыне времени» в нужную точку четырехмерного континуума было непросто, но ему это удалось.

– Помните, летом мы с вами поднимались в МВ, и вы излагали иерархию вселенских событий, – без обиняков начал он, – в числах. У вас выходило, что событие-человек соотносится с событием-Вселенной как единица просто и единица с девяносто тремя нулями…

– Помню, Анатолий Андреич, как же.

– Так в свете движения М31, – Толюн мотнул головой ввысь, – эти ваши умствования приобретают смысл вполне практический. Шар, его внешняя оболочка, соотносится с нашей Вселенной не так круто, дробь крупнее на четыре, на пять порядков. Но все равно единица с восьмьюдесятью девятью нулями в знаменателе тоже не густо. Особенно в сравнении с куда более богатым, чем наше, внутренним содержанием Шара. Знаете, какое выходит соотношение для Меняющейся Вселенной с ее внешней оболочкой в сто тысяч квадратных метров?

– Какое же? Да вы присядьте.

Присесть в «пецарии-любарии» было некуда, разве что на застланную раскладушку; единственное кресло занимал директор.

Толюн огляделся:

– Ничего, постою… Как поверхность Земли с поверхностью нуклона.

– Ого!

– Да. То есть полная изоляция. Так было миллионы лет его блужданий, пока Шар не оказался здесь и не попал в руки Саши Корнева, а затем Пеца и всех остальных. Изоляция была такая, что Вселенная не знала, не могла знать, что в этой маленькой области пространства происходит…

Васюк помолчал. Он был неразговорчив, длинная речь ему давалась нелегко. Варфоломей Дормидонтович ждал.

– С этой позиции стоит теперь оценивать этот информлуч от М31, который фантомом назвали. Он адресован сюда и только сюда… Вселенная – узнала.

– Вы тоже так полагаете? Значит, нас уже двое. А было трое…

– Значит, Вэ Вэ тоже понимал?

– Да. Он первый.

Оба снова помолчали. Потом Васюк продолжил:

– Конечно. Куда же еще… Но охватывает луч всю Солнечную. Тоньше, локальнее никак. Не только участок пространства в сотни метров, но и планеты для… – Толюн снова мотнул головой вверх, – галактик-существ неразличимы. То есть изоляция и неведение. А от нашей работы, от башни внедренной, от подъемов в кабине ГиМ в МВ и, главное, от последующих выходов в обычный мир, в Большую Вселенную – и с новой информацией потрясающей – изоляция нарушилась. Неведение превратилось в ведение. Большая Вселенная узнала об МВ – и приняла это очень всерьез. Приняла какое-то важное решение… Знать бы какое?

Он замолк.

«Замечательно, – думал Любарский, – иная трактовка того нашего разговора с Вэ Вэ покойным, темы его. И моих умствований о Контакте».

– Так я пойду. – Васюк повернул к двери.

– Минутку, Анатолий Андреич: а как? Узнала-то?

Тот повел плечами, подумал:

– Да через нас и узнала. Если один человек от другого что-то может узнать… в том числе и внечувственным восприятием, телепатически, – почему это не может Вселенная?! Не дурее же она нас.

Он ушел. Сказал свое и удалился. Чего рассусоливать!

А Варфоломей Дормидонтович почувствовал себя бодрее. Вскочил, разгуливал по комнате, потирая руки.

7

Надо ли говорить, что вечер и ночь с 30 сентября на 1 октября Евдоким Афанасьич провел здесь, возле родимого двадцатидюймовика? Прежде всего тщательно отер всюду пыль; потом отнивелировал, проверил поворотные штурвалы и рукояти, все шкалы настройки – подготовил. Точно так он повозился и с механикой купола павильона: погонял в поворотах на триста шестьдесят градусов, раздвигал щель. Все работало исправно, ничего его НПВ-перемещение-похищение не повредило.

Следует ли упоминать, что первая ночь (кстати, отменно ясная) была для него как брачная для молодожена? Что из всех объектов космоса он выбрал именно дрейфующую галактику М31 – пусть ее другие называют фантомом! – на краю созвездия Цефея?

И – такова была злосчастная (хотя за такое «злосчастье» многие отдали бы все свое серенькое благополучие) доля Дусика, не принимаемого этой жизнью всерьез, – он снова сделал открытие. Одни впоследствии называли это «затяжными мерцаниями фантома», другие, посмышленее, вхождением. Но так или иначе, увидел это первым снова Климов. Увидел он это в

День текущий: 0,0507 октября, или 1 октября, 1 час 13 мин,

то есть в ночь на 1 октября.

М31 уменьшалась, трепетно голубела, вытягивалась с одного края – по направлению дрейфа, – еще уменьшалась… и исчезала. Действительно будто во что-то входила. Точнее, втекала.

«Куда же это она? Насовсем, что ли? В иные измерения?.. – соображал Евдоким Афанасьич, глядя на черноту со звездами в окуляре; потом вышел из павильона, задрал голову, смотрел так, глазами; не нашел в небе фантома М31. – Опять никто не поверит».

Вернулся в павильон, посмотрел по шкалам и записал точные координаты точки небесной сферы, где такое произошло, сам факт и время. Сел ждать. То в телескоп посматривал, то, выходя, прямо в небо.

Так провел ночь, на востоке начало чуть светлеть небо.

И в

День текущий: 0,2375 октября, или 1 октября, 5 час 42 мин

засек!

Наиболее замечательно было, что заметил Климов появившуюся снова «Туманность не-Андромеды» помимо своего прибора – невооруженным глазом. Потому что она возникла, будто вынырнула из тьмы не в том месте, куда был нацелен рефрактор. Теперь она была вне границ созвездия Цефея. И ярче стала.

Климов направил телескоп в новое место, наблюдал: М31 была та, да не та – малость деформированная и с иным углом своего знаменитого крена.

«Никто же опять не поверит. Не буду и соваться с сообщениями, ну их! Варику только покажу, обсудим. Но главное: что это?..»

Глава 14

Приказ о течении времени

Если действие равно и противоположно противодействию, зачем нужны они оба?

К. Прутков-инженер

Сейчас пойдет трудная глава. Этот роман, как успел, наверное, заметить читатель, вообще не из легких; но в этой будет особенно много неразвлекательного и не в подъем уму. Лучше сказать прямо, без сюжетных завитушек: наиболее важным в данной истории оказываются – хотя это и для автора неожиданность – не события всякие, а духовно-интеллектуальная эволюция В. Д. Любарского, Бармалеича – доцента-расстриги и нового директора НИИ НПВ. Именно эволюция, не просто прозрение. Прозрения истинного смысла вещей были у Корнева и Пеца, они их и сгубили. Любарский их информацию усвоил, опыт учел – и вынужден был двигаться дальше.

А человек он не сильный, Варфоломей Дормидонтыч, можно сказать прямо: слабак. Но уж если понял, что к чему, то его с этого не сдвинешь, к прежнему заблуждению не попятишь.

Забегая вперед, опять таки в нарушение всех сюжетных заначек, скажу, к чему это приведет: впервые не только в реальной истории человечества, но и в фантастических ее вариантах этот человек попытается переиграть вселенские процессы, в которых он и его коллеги, сотрудники НИИ (как и мы, все человечество), участвуют почти на бактериальном уровне. И поведет за собой других.

Именно потому, что понял, что к чему.

Итак, вперед.

Дневник Любарского

I

Я унаследовал от предшественника нерешенную проблему: насколько нам надо взаимодействовать с внешним миром? Вэ Вэ держался принципа: пока не разобрались сами, других лучше не смущать. Но вот разобрались настолько, что решаем и действуем на свой страх и риск. И крупно. В юриспруденции это именуют «в особо крупных размерах».

Но речь теперь не о том, чтобы не смущать. (И уж тем более виниться… перед кем!)

Мы настолько продвинулись в понимании мира, что искать общий язык с официальным естествознанием – это переходить с прямохождения на четвереньки.

II

А если круче, то на четвереньки теперь переходит все общество. Мы ныне Страна Дураков. Были авангард человечества, а теперь такие, крыть нечем. Великая страна с отменной обороноспособностью, с богатствами, с интеллектуальной мощью, отлаженной экономикой и жизнью дала себя разгромить небывалым в мировой истории, позорнейшим способом: информационно. То есть враньем, пропагандой. Брехней. И волей нескольких мерзавцев наверху.

Так дать себя облапошить демагогам, обокрасть, обессилить, унизить могут только они. Вышеупомянутые Дураки с заглавной буквы.

Все страны нынешнего СНГ таковы. Поэтому и главенствуют в них жлобы.

Да, в этом обществе все еще есть академики, профессора, лауреаты, светила и корифеи – реликты гибнущей интеллектуальной среды, приватизируемых под склады НИИ и СКБ… Но и они (те, которые не разъехались) ныне академики, лауреаты, корифеи и прочие светила Страны Дураков. Велика ли честь!

Постой, а ведь, может, и хорошо, что так все получилось на грани веков? Ведь XXI век по уровню могущества знаний – могущества знающих – настолько же превзойдет XX, как тот XIX. И именно в канун этого произошел, можно сказать, исторический эксгибиционизм великой страны с великой идеей, к которой потянулась было угнетенная половина человечества. Исторический эксгибиционизм so genannten[4] «элиты» этого общества: каждый думающий человек увидел, какие это серые сволочи – без собственных мыслей – за пределами темы «как удержаться, подняться и стяжать». Нельзя таким отдавать новые знания, позволить распорядиться и ими, как они распорядились ядерной энергией и телевидением, массовой информацией… вообще всеми крупными отраслями науки и техники. Смертельно опасно. И коммерческой шпане, которая с ними рука об руку, тоже нельзя.

«Вот где у меня ваш Шар!..» Такому «комсомольскому» деятелю, ныне банкиру, богачу от членских взносов доверчивых ребят, сообщать жизненно важное новое, да еще о Вселенной в Шаре, – ха-ха!

Наверное, так уже и не будет. Спасибо за науку. Люди, группы людей с новым вселенским знанием сами будут решать как и что. А если что им надо, то сами и возьмут. Как мы.

Так что не взаимодействовать нам надобно с сим обществом, а отстраняться. Делать свое.

III

Мы-то мы, да, собственно, кто – мы? Есть ли мы?

Отделил в файл свои размышления и выводы по поводу дрейфа М31. А главный из них такой: активное взаимодействие галактики М31 с нашим местом. Не с нами, это смешно и невозможно, а именно с этим местом Большой Вселенной, где Шар с МВ внутри. И с его окрестностями, где что-то происходит… с этим активно разумным участком Вселенной. Именно посему сосредоточен, нацелен сюда НПВ-луч от нее – и показывает он нынешнюю М31. Это здесь-сейчасное вселенское взаимодействие, без задержки на миллионы лет. Нормальное.

И делается оно, скорее всего, тем же способом, как НПВ-вытягивание «пространственного языка» в Ловушках Панкратова.

А сие значит, что изобретение-открытие Миши Панкратова по значению своему – вселенское. Оно далеко превосходит свое нынешнее применение. А мы им крадем-с! НПВ-тырим!

Ну-с вот-с, сбросил файл на дискету, дал ее Панкратову – прочесть, подумать и сказать, до чего дозрел. Свои выводы.

– Здорово, Бармалеич! – сказал он мне через пару К-дней. – Ну и голова у вас… светлая не только снаружи. До такого додуматься!..

И… и все. Вернул дискетку и отправился в мастерские, совершенствовать новую модель ЛОМа. Двуступенчатую Суперловушку.

То есть применительно к себе и к своему детищу мои выводы не воспринял. Может быть, и не дочитал?..

А ведь М. А. Панкратов, если реально, не по должности, сейчас третий человек в институте – по вкладу, по влиянию, по авторитету. Может, и более: это я номер три против него.

И – не дошло. И до Бурова вряд ли дойдет. (Их отношение к тому монологу Корнева, предсмертному спору с Пецем: да, Александр Иваныч последние дни был не в себе, это замечалось, дурил. И все.)

Так что думай, Бармалеич, за всех, решай за всех. А прочие то ли есть, то ли мне кажутся. Раз с ними делается. С нами. Но что? Как?.. Ведь под видом одного – другое.

Существуете ли вы, Михаил Аркадьевич Панкратов? Существует ли Буров – да и все другие, что около? Или так выглядит активно колышущаяся среда?

Одиноко…

IV

Каждый гнет свою линию. Буров, помните, как только его Пец назначил главным (да и так, несерьезно еще), сразу запустил в трансляцию «музыку сфер». И это укрепилось, прижилось: ее, напоминание о живой динамичной Вселенной, включали ежечасно на несколько минут. Просто так – и немало чувств и мыслей пробуждалось в эти минуты у сотрудников НИИ.

Варфоломей Дормидонтович еще при Пеце гнул линию, что не нужно кланяться сложившейся в древнеримские времена системе счета времени с ее дурацкими «часами» и «минутами»; добился, чтобы на табло времен указывали – пусть и в параллель с обычным счетом – день текущий с многозначной дробью после запятой, которая обеспечивала ту же точность, что и знание минут-секунд-соток. Но поскольку параллельно шел обычный счет, его новшество не очень-то праздновали.

Ныне его никто укоротить не мог – и 28 сентября новый директор (новая метла, которая чисто метет) издал нижеследующий приказ. Разгулялся.

Приказ № 12

по НИИ НПВ

Исходя из подтвержденного всем опытом нашей работы положения теории В. В. Пеца, что мир НПВ есть общий и естественный случай материальной действительности (в сравнении с обычным внешним миром), и учитывая важность для работы и пребывания в НПВ точного согласования времен,

ПРИКАЗЫВАЮ:

1. С 00 часов 1 октября ОТМЕНИТЬ на всей территории НИИ в табло времен, часах личного времени, компьютерных программах, а также в любых планах и графиках согласованных действий употребление обычной системы счета времени – с «месяцами», «неделями», «часами», «минутами», «секундами» и их долями – как явно устарелую и неудобную для неоднородного пространства-времени. Она пещерна и для однородного ПВ, но там мы отменить ее не в силах.

Астрофизически – то есть вселенски – реальны две единицы времени: год – оборот планеты Земля вокруг Солнца – и день, или сутки, – оборот Земли вокруг своей оси. Только ими надлежит измерять время.

Астрофизический же год начинается в день солнцеворота, 23 декабря. Замечаемое без приборов – и поэтому празднуемое – прибавление дня отстоит от него на 9 дней, то есть новогодний праздник происходит из той же пещеры.

2. Счет будет такой: целая часть числа времени – количество прошедших от начала года дней; часть после запятой заменяет то, что обозначалось «часами», «минутами» и «секундами». При этом 7 знаков после запятой достаточно для применяемой в институте точности счета времени до сотых долей секунды (соток).

Пример 1: 1 октября 12 часов 39 минут 11,97 секунд это 282,5265275-й текущего года – и все. Приближенно это число означает, что от начала года (дня солнцеворота) минуло 282 оборота Земли (суток), идет вторая половина 283 суток.

Для счета до секунд достаточно пяти знаков после запятой; для счета до минут – четырех; до часов – двух. Таким образом, в меру своих задач работники НИИ могут руководствоваться числами 282,5; 282,52; 282,526… и так вплоть до самого точного 282,5265275 – но ни в коем случае не отмененным на территории НИИ земным времяисчислением.

Пример 2: представим взаимодействие или сотрудничество с инопланетянами. «Ино» означает, что у них свой оборот планеты вокруг оси (иносутки) и вокруг своего светила (иногод). Для них наши «часы-недели-месяцы-минуты» и т. п. та же дичь, как для нас их «сепульки». Единственный способ согласовать с ними время и интервалы совместной работы это десятичные (или двоичные) дроби нужной точности для текущего года и текущих суток.

2а. Приказываю также постоянно иметь в виду, что во Вселенной-цельности существует единый счет времени, подобный предлагаемому; единица его – цикл миропроявления (см. МВ). Это значит, что наши целые числа лет и суток там идут как знаки от девятого до двенадцатого порядка после запятой. Например, цикл вселенский текущий 765032095,798065044082014, где выделены меняющиеся для нас числа, от лет до секунд.

3. Временно разрешаю также именовать день текущий целым числом, на единицу большим вышеуказанного (283), а дробную часть начинать с нуля (0,5265…).

Все мы оснащены компьютерными ЧЛВ. Для них такой счет очевидно точнее и удобнее, он разрешает в принципе любую точность. Еще удобней он для вычисления интервалов.

4. Принятые сейчас на табло указания времени К-уровней типа «2 + + 23 марта» создают неверное впечатление, что находящиеся там люди прожили или проработали на этом уровне 23 дополнительных дня. Все мы знаем, что это не так. Сотрудники поднимаются на высокие К-уровни, чтобы взять сколько нужно ускоренного времени для исполнения работы; то есть на определенный ИНТЕРВАЛ. Его и следует учитывать.

Таким образом:

– интервалы пребывания на К-уровне от t_1 до t_2 в ЧЛВ или компьютерах считать так: К (t_2 – t_1); интервалы перемещения от уровня К1 до К2 за время от t_1 до t_2 считать: (t2 – t1) (K2 + K1) ÷ 2 – все в этих же десятичных дробях.

5. Бухгалтерии и отделу кадров взять это за основу расчета рабочего времени, трудового стажа и зарплаты.

6. Для отношений с однородным внешним миром применять параллельно наш новый счет времени и обычный.

7. Я понимаю, что перейти от привычной с детства системы счета времени к новой, пусть и гораздо более простой и рациональной, трудно. Поэтому в первые 10 дней, от 282-го до 292-го, разрешаю параллельный счет – на усмотрение каждого отдела, лаборатории и всех сотрудников института. Но за путаницу, ошибки и несогласованность действий спрос будет с каждого, исходя из того что в новой системе счета все это можно избежать.

8. Настоятельно также рекомендую всем работникам НИИ постоянно иметь в виду, что они находятся и действуют в неоднородной плотной упругой среде.

Директор НИИ НПВ В. Д. Любарский

Дано в

362-й день Шара

N = N0 + 622944017 шторм-цикл МВ (от Таращанской катастрофы)

День текущий: 282,500000, или 29,50000 сентября,

или 30 сентября, 12 час 00 мин 00,00 сек

На уровне К24: 30 + 12 сентября, 0 час 0 мин

43-й день, или 47 гмксек дрейфа галактики М31

…И это был последний раз, когда Варфоломей Дормидонтович использовал старую запись времени; требуя от других, не щадил он и себя.

V

Приказ – скорее, собственно, это был вызов (его Любарский и не подумал вынести на координационный совет, обсудить сперва там: понимал, что освищут) – произвел сенсацию. Даже двойную. Во-первых, от Бармалеича такой прыти не ждали.

– Мы его выдвинули, чтоб царствовал, но не правил, – высказалась Малюта, – чтоб каждый делал, что ему интересно, а он глядите-ка!..

«Шашлык по-карски, время по-любарски, – пустил в оборот хохму Мендельзон. – Была турбуленция по-любарски, а теперь взялся и за время!..»

Шокировал и тон приказа – непреложный, однозначно повелительный – главное, совершенно несвойственный Варфоломею Дормидонтовичу; он и разговаривал, и докладывал на семинарах в мягкой интеллигентной манере – может быть, даже излишне мягкой. Большое впечатление произвел на Любарского дрейф М31 в небе галактик (да еще узнанный с таким позорным опозданием), раз он так изменил тон и поворотил – вернее, попытался повернуть – всех ниивцев лицом к Вселенной. К актуальной Вселенной, живущей здесь и сейчас – всюду.

Поэтому, когда его начали клевать на координационном совете, заявил прямо:

– Мы не земляне более, хотите вы того или нет. Мы НПВ-миряне, жители неоднородного мира, более общего случая в материи, и нечего нам на внешнюю частность-планету… да-с!.. оглядываться.

Будем откровенны: мир не знал более нелепого приказа.

«Приказываю постоянно иметь в виду» – так мог написать только приезжий человек, северянин, который не ведал, насколько популярен у южан-катаганцев сей оборот и его варианты, какой он лихой имеет смысл. «Я вас (его, их, ее и так далее) имею (имел) в виду!» А уж после произносимого с непередаваемым изыском «Я вас много раз имел в виду!» и ответа «А я так вас еще больше!» – вообще дальнейшие слова излишни, начинался взаимный мордобой. Так что этой фразой Бармалеич лишь обогатил местный фольклор: теперь будут говорить и «Я вас постоянно имею в виду!» – «А я еще постоянней!..» И в морду.

А ссылка на иномирян! Ну где вы найдете в административном приказе ссылку на таковых – с их «сепульками»?!

Или вот там последним пунктом ни к селу ни к городу помянута среда – ее тоже приказано иметь в виду. Постоянно и много раз. Ведь другая же тема, в огороде бузина, а в Киеве дядька! Так не только в бюрократических бумагах, в которых всегда должен чувствоваться лязг суставов административного механизма, – в вольной прозе художественной не делают. Но помянул, а уж кстати – некстати, уклюже – неуклюже… Все прочее может быть некстати, а это да. Потому что сие первично и так есть.

Чтоб думали. Думать тоже первично. Первичней, между прочим, чем питаться.

Да, это был вызов.

А что поделать! Он был убежден, что прав, что дальше видит и больше знает, что об этом нужно сказать – поймут не поймут… Словом, похоже, что Бармалеич шел на этот приказ, как в Средние века еретики за правду шли на костер.

Это была еще одна реакция его на то, что он с таким позорным опозданием узнал о дрейфе.

VI

…И помешал зонтиком в головах.

Людмила Сергеевна была уязвлена более других; расчеты К-времени это была ее парафия, форма их тоже. Она немало гордилась тем, что нашла столь удачную запись – с «+» дополнительными днями. Поэтому примчала к Любарскому на сто двадцать второй уровень:

– Варфоломей Дормидонтович, как все это понимать?! Как мне теперь перестроить табло?!..

– Очень хорошо, Люся, что вы застали меня именно здесь. – Тот поднялся ей навстречу. – Здесь вы сможете получить ответы на многие вопросы.

И усадил ее к компьютеру, запустил дискеты Пеца.

– Варфоломей Дормидонтович – мудрый и мужественный человек, достойный преемник Валерьяна Вениаминовича, – объявила она после чтения их в координаторе. – Переделывать все без разговоров!

Вникнув с принципиальных позиций в приказ номер двенадцать, другие математики и кибернетики, ее «мальчики» не могли не признать, что Любарский на сто процентов прав: в нынешнее время ходовая система счета дат, хоть она и вошла во все отрасли знаний и дел, безнадежно отдавала пещерой. Еще больше она была неудобна в расчете интервалов: попробуй повычитай – отдельно по секундам, отдельно по минутам, по часам, по дням, по месяцам – и не запутайся, сведи все вместе; тут и из компьютера дым пойдет. А по Любарскому – элементарно.

Но не все восприняли так. Многие топорщились: да что это, да как?!. И месяцев стало жалко, и дней недели. «Понедельник – день тяжелый», «После дождичка в четверг», «Семь пятниц на неделе», ономнясь, анадысь… все такое родное!

VII

– Нет, ну… я не все понял, но поддерживаю, – солидно сказал на очередном координационном совете главинж Буров. – А то распустились, черти. Часы вам подавай, минуты, секунды… До нашей эры, после нашей эры…

– Вместо нашей эры… – поддал кто-то.

– Вот именно. Ничего. Правильно, Бармалеич, так нам и надо. Мы в самом деле не вполне на Земле. Уже, между прочим, год… то есть целый оборот вокруг Солнца.

А когда остались одни, спросил:

– Варфоломей Дормидонтович, объясните, ради бога: зачем вы это сделали? Ведь трудно до нелепости с дробями этими. И мне трудно. И координаторщикам работы прибавится. Ну на кой черт!..

– Потому и трудно, что жизнь наша сама по себе нелепа… до несуществования, Витя.

– Ого!

– Да, так. Поэтому и Корнев свихнулся. И вас достанет, хоть вы и толстокожи, как носорог. И главное, понимать обязаны: что делаем, что с нами делается – под видом одного другое. В том и дело, что эти числа… или в виде дробей, или неких минимальных порций, квантов времени… да просто квантов h в толковании Пеца – понимаете, они существуют более реально, чем мы все.

– Даже?!

– Да. Они – поток. Поток времени. Мы же лишь мелкая рябь в его течении.

– А… эта ваша гипотеза турбуленции!

– Ах, если бы это была только гипотеза. Помните, был рассказ такой Лема «Существуете ли вы, мистер Джонс?»? А существуете ли вы, главный инженер Виктор Федорович Буров, ежели не понимаете все до конца? До самых глубин. Существует ли вообще наш институт?..

Буров ничего не сказал, удалился возмущенный. Это он-то не существует, это он-то толстокож, как носорог! Сам-то он знал, что не такой: впечатлительный, тонкий, влюбчивый… Поделился впечатлением с Панкратовым.

Миша вспомнил тот подсунутый ему Бармалеичем файл, ска-

зал:

– Знаешь, наш Бармалеич, наверное, маленько не в себе. Чокнутый. Но может, нам такого лидера и надо?

При всей своей даровитости Михаил Аркадьевич не мог принять идею, что движение фантома М31 во Вселенной – то же самое, что и перемещения краденых грузов по лучу в его Ловушках. Ну никак.

Если смотреть прямо, приказ сей был неисполним в полной мере. Способом, каким выносят выговоры, повышают-понижают, тому подобное – отменить времяисчисление! Ха!.. Заменить весь извечный набор (он в миллиардах часов по всей Земле – от наручных до башенных – в металл воплощен, в шестеренки; куранты бьют, колокола бамкают, пушки палят…) какими-то десятичными дробями. До седьмого знака после запятой. Ну, знаете…

Так в итоге и получилось. Но Варфоломей Дормидонтович, что называется, дрался до последнего. Он чувствовал то самое, что почуял незадолго до смерти, во власти откровения своего, Александр Иванович Корнев при взгляде на табло времен: время важнее различимого бытия. Эти числа от мира первичного. Они сами – среда.

Так что приказ выглядел странным просто потому, что заблуждения нашей жизни – в частности, со счетом времени – на много порядков более странны, нелепы и противоестественны.

VIII

Из дневника Любарского

Ситуация после приказа № 12 напоминает рассказ Марка Твена «Как я редактировал сельскохозяйственную газету». Там при появлении героя-редактора кто-нибудь восклицал: «Это он!..» – и люди разбегались, некоторые вскарабкивались на дерево или на забор. У нас не восклицают и не вскарабкиваются, некуда – но странные взгляды на себя я ловлю постоянно. Жаль, м-ра Клеменса нет в живых, это же тема для его рассказа «Как я руководил научно-исследовательским институтом».

«Шашлык по-карски, время по-любарски». Вот именно.

Для их, чертей, пользы стараешься – а они…

Я чую, что это крайне важно. Есть вселенский часовой механизм. Множество вихрей-шестеренок – и все зацепляются, чтобы вращаться. Все миры такие шестерни. Но чтобы зацепиться, надо нашей шестеренке иметь соответствующий шаг. Не Вселенной же ради нашего мирка менять свои числа, не ей к нам подлаживаться.

А зацепиться, синхронизироваться – это значит получить свою долю энергии от всевремени, от завода вселенской пружины, вращающей галактики и атомы.

Но кому я, скажите на милость, все это объясню! Сам еле пырхаю.

IX

Но кое-что все же пошло. Начали пересчитывать, перенастраивать свои ЧЛВ и программы-графики (тон задавали та же Людмила Сергеевна и координатор), уславливаться о встречах на К-уровнях, о взаимодействиях по этим числам… привыкать. И убедились, что так действительно проще и точнее. Вечная проблема: попасть в нужное К-место в обусловленное К-время с точностью хотя бы до часа исчезла; она была, потому что ленились вычислять К-интервалы, добирались на авось… и маялись часами на диванчиках в коридорах башни. А теперь неловко было не решить эту задачку для младшеклассников по формулам из приказа номер двенадцать. Ай да Бармалеич!.. «Наш-то директор-то – о-го-го!..»

У Любарского возрос авторитет.

Даже пошла мода среди молодых работников института и вне его, в Катагани или еще где-нибудь, уславливаться о встречах, пусть и о любовных, в новом своем счете времени; в 295,7658 у парка Пушкина и так далее.

X

Из дневника Любарского

364-й день Шара

…и 44-й день (или 48 гмксек) дрейфа галактики М31 в Большой Вселенной

День текущий: 0,4647 октября,

или 1 октября, 11 час 12 мин 25 сек в Катагани

На уровне 24: 29 + 11 октября, 15 час

«Шашлык по-карски, время по-любарски».

Времен много – время одно. Время-хозяин. Главное вселенское существо – само h-бытие-возникновение (по теории Пеца), которым просто распирает всю Вселенную. Поэтому и разлетаются галактики.

Кажется, понял, что имел в виду умирающий Валерьян Вениаминович: что я знаю. Тот наш разговор за чайком вечерним в начале августа. Тогда я непринужденно – и более, чтобы поумствовать, – обосновал, что Шар с Меняющейся Вселенной внутри оказался у Земли, затем и на Земле не просто так. И что любые наши действия в нем в конечном счете расширяют Контакт МВ/БВ – малой, да удалой Мини-вселенной с застывшей окрест Большой. Физически они равноправны. Да пожалуй что в Шаре-то сила, сменяющая циклы миропроявлений каждые пять сотых секунды, позначительней.

Но дело не в них, а в нас. Мы расширяем Контакт?..

Он расширяется посредством нас.

Поговорили, попили чаек – и разошлись. Вэ Вэ потом еще пришел ко мне в комнату, рассказал о теории. И все.

…Потому что еще не было ни монолога Корнева, ни его смерти. Убийства первичным знанием, раскрытой тайной: что мы на Земле всеми своими потребностями, возникшими из них техникой и прикладными науками – просто разрушаем планету. Как термиты деревянный дом. Даже не мы, а время разрушения, работающее через нас.

А мы теперь так расширяем Контакт. Все тем же манером, по Корневу, утоляя свои потребности и замыслы все новыми открывающимися НПВ-возможностями. Например, Ловушками – при всей сомнительности некоторых акций. Уже расширили зону Контакта в Овечьем ущелье – и, думаю, это не все.

Но все-таки это более почтенное дело, чем потребительски крушить родную планету. И более интересное.

…Да, и здесь будет (и есть) под видом одного другое, под видом «мы делаем» – с нами делающееся. Но все же, все же, все же… так, да не так. Нет, поспешили Александр Иванович и Валерьян Вениаминович – и с выводами, и с летальной драматизацией их.

А мы еще поживем-с. Потому что уже кое-что поняли-с.

Отсюда следует простой и ясный принцип моего руководства институтом: я должен поощрять самые крупные замыслы и дела. Не мельчить. Чем крупнее, тем вселенскее.

Мы ли делаем, с нами ли делается… но ведь помогаем Вселенным вступить в невиданный доселе Контакт. Вселенным! Фирмам, которые веников не вяжут.

Осознание Любарским факта: что бы они ни творили, в конечном счете они расширяют Контакт Меняющейся и Большой Вселенных, или, более четко, делая свое, делают Контакт, – произошло в два этапа. В августовское чаепитие с Пецем и вот сейчас, после приказа-вызова номер двенадцать, терзаний и передряг. Но главное, оно произошло. Это важное событие.

Глава 15

Спуск от Атлантиды к Аскании

О, эта магия иностранных имен!

Знаменитая очаровательнейшая Айседора

Дункан – она же Isidora. Сидор женского рода.

А мы-то!.. А Есенин!..

К. Прутков-инженер

Файл 1: «Бригантина поднимает паруса»

1

Так это назвали, обозначили файлы в компьютере. Так их прогоняли потом, через неделю, от конца к началу и от начала к концу, просматривали: как все возникало.

День текущий: 5,7774 октября, или 6 октября, 18 час 39 мин 26 сек Земли

На уровне К2 (зона): 6 + 1 октября, 13 час

…для поднявшего голову вверх мир светлел,

накалялся округлой стеной башни;

звуки там высоки и звонки,

движения быстры до неразличимости.

До сотворения Аскании-2 два К-века, восемь обычных дней. 310 К-лет до ее оживления. 18 лет до пуска cолнцепровода – завтра днем.

…Еще и названия-то Аскания-2 не знали, в умах маячила К-Атлантида. И было в намеченном месте над зоной Внешкольцо имени командира грузопотока Бугаева. Решетчатое ажурное начинание, сваренное из уголков и двутавровых балок и выпятившееся на уровне К5 от внешнего слоя башни в сторону пустыря. Для грузопотока вверх. Шаротряс его сильно порушил. Ловушки эту идею вообще упразднили, сооружение хотели снести, ан пригодилось. Под ним и опуская с него застелили полтора гектара зоны листовым титаном: несостоявшиеся обшивки несостоявшихся ракет НПВ-спасли от продажи за бесценок в Китай. Несколько вагонов – на них вывел полковник Волков – упрятали в Ловушку-схрон. Больше с целью разорить ловчил, дорвавшихся до стратегических материалов. А для новой идеи получился антикоррозионный и жаростойкий поддон-экран.

Полтора гектара – размер стадиона в райцентре.

Для барж, взятых с реки, с западной и восточной сторон «стадиона» поставили Ловушки-гаражи с К310 – размером меньше находившихся поблизости контейнеров для сжигания мусора. Они затем превратились в НПВ-причалы. Потом и в НПВ-шлюзы. По углам Внешкольца – которое было сначала, как сказано, лишь решетчатым квадратом на опорных мачтах – укрепили главные Ловушки-8640, плоскозевные; в них возможная концентрация пространства-времени была намного выше этого числа – чтобы нужные объемы рассчитанного Шуриком Иерихонским К-пространства вместились с гарантией.

Это были все те же «максутики», только верхние части их белых труб были сплюснуты на овал, на плоский зев («улыбка монстра», по замечанию Бурова).

Металлические баржи с реки, от ближних грузовых дебаркадеров, НПВ-взяли – в нарушение, увы, той блатноевангельской заповеди: не укради, где обитаешь… Но очень не терпелось проверить идею. «А не получится, так сразу вернем». Летом эти баржи перевозили когда щебенку и песок, когда арбузы и помидоры, а сейчас все равно попусту ржавели, болтались на речной волне.

Да и негде было больше взять. Из-за них еще будут потом неприятности.

Это все накануне, 5 октября.

2

В 19 часов 9 минут напрудили в «титановое корыто» (так назвали полигон-стадион) теми плоскозевными ЛОМами пространство К200; это не много, почти как на крыше. Но на «стадионе» стало темно и обширно. И с гулом перекачки со всех сторон сюда ринулся воздух. Пробу пришлось немедля прервать, вернуть в Ловушки избыток пространства, восстановить нормальное зонное К2.

Так поняли первую ошибку: К8640-пространствво должно сразу быть со своим воздухом. Его надо набрать. Вобрать. Пусть хоть для тоненького слоя метров на 50–100, прикрытого сверху «НПВ-капустными листьями» (совместная идея Мендельзона и Панкратова, о ней еще речь будет).

ЛОМы повернули жерлами ввысь. И над пустырем среди бела дня потянулись в разреженные высокие слои атмосферы (там не столь звучала перекачка) невидимые игольчатые НПВ-жала. Воздух пока еще никто не приватизировал – брали у природы, у планеты.

3

19 час 29 мин Земли

На уровне К6: 6 + 4 октября, 20 час

Мини-полилог типа «Они» (на будущем Капитанском мостике сразу над Внешкольцом главными закоперщиками – Буров, Иерихонский, Панкратов, Климов – было сделано существенное уточнение).

– Не надо трусливых проб с К-двести и прочим. Работаем сразу только с пространством К-восемь тысяч шестьсот сорок. Мельчить нет ни времени, ни смысла.

– А это значит, что и воздух набираем в Ловушки для такого объема здесь. Под завязку. Как над материком.

(И снова всплыла проблема НПВ-транспорта. Как перемещаться? Над ними – НПВ-простор, под ними – пустой НПВ-океан! Но сразу и решилась. Баржи-то, блин, металлические! Между ними и корытом-полигоном двойной НПВ-выталкивающий барьер. Это проверили в лаборатории моделирования по идее Миши, давнего, еще с Шаротряса, энтузиаста такого транспорта. Должны, блин, скользить!)

В этом «блин» был оттенок лихой авантюры. Как с первыми Ловушками.

Заполнили сей геометрически пустяковый объем К8640-пространством из Ловушек-монстров с засосанным впрок воздухом. (Физически это было громаднейшее событие: над экранными листами напрудили Ловушками ни много ни мало миллион квадратных километров… непонятно самим чего. Но со стометровой толщей воздуха, с атмосферой, а в ней можно дышать и вообще обитать. Физически, повторю, громадное дело, но поскольку при К8640, то внутренние полгода уложились во внешние полчаса, километры в метры – не о чем толковать, можно в скобках, привыкайте.)

4

В первый рейс на барже, кое-как на живую нитку оборудованной электродами и полевой системой, светя прожекторами во тьму, пошли Панкратов и Буров.

Сначала осторожно, на привязи – с двухкилометровым канатом, закрепленным на причальной тумбе у НПВ-схрона. Понимали, что рискуют отчаянно: если унесет вглубь, вдаль, во тьму, то, пока найдут и вернут, от них, как от Викентьева козла, останутся скелеты и вонь; да и последняя успеет выветриться.

Бегали по железной палубе, громыхая ботинками, от кормы к носу, поворачивали так и этак пластины электродов, подавали и меняли напряжения – выясняли, куда их несет и как. Выяснили. Если на кормовые подать больше поля – баржа идет вперед; если его больше на носовых – пятится; если вровень – остановится. Для поворотов понадобились такие же пластины между днищем и бортами. Рули.

Накрутили канат на лебедку, причалили. Вышли в белый свет, в зону – в сумерки, собственно. Вечерело. Но заканчивать на этом не хотелось. Для экономии времени взяли харчи и ушли снова через НПВ-шлюз (бывший К-схрон) на баржу. Там поели, отдохнули, полежали, пытаясь увидеть сквозь тьму и дымку вверху решетки Внешкольца. Не увидели.

Любопытно было, что баржа слегка покачивалась – вне воды, в воздухе, на НПВ-барьере, будто на воде, на медленной пологой волне.

– Блуждающие токи в почве, – предположил Виктор Федорыч.

– Атмосферное электричество, – покачал головой Панкратов. – Мы засосали столько воздуха, что и оно непременно есть.

– Этак нам еще и компас понадобится для путешествия… по своему хоздвору.

– И не только.

Они не были особенно близки между собой, Виктор Федорыч и Михаил Аркадьевич. Даже в совместной работе над Ловушками преобладало соперничество: один придумает одно, другой расстарается – и переплюнет. Деятельность по НПВ-перемещениям-перераспределениям тоже как-то не очень объединяла; наверное, из-за блатного привкуса. Невелика радость творческим интеллигентным людям сблизиться в таком. (В подобных акциях – на том же путепроводном мосту на Катагани-товарной, да и в иных местах – они, даже зная, что никто заведомо не услышит, переходили почему-то на шепот.)

Сейчас было иначе. Не НПВ-урки, не сообщники – путешественники в новый – создаваемый! – мир. И риск другой, и интерес другой. НПВ-флибустьеры и авантюристы, колумбы и магелланы. Буров даже запел песню:

– Надоело говорить, и спорить,

И любить усталые глаза.

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина подымает паруса.

Капитан, обветренный, как скалы,

Вышел в море, не дождавшись дня.

На прощанье подымай бокалы

Золотого терпкого вина!

Миша песни не знал, с удовольствием слушал. Басок Виктора Федорыча звучал приятно, звучал в местах первозданных, где еще никто не пел.

(Вот он какой, Буров-то: пылкий романтик. А Бармалеич о нем: толстоко-о-ож. Как носоро-о-ог! Обидно.)

5

В первый глубокий рейс, отвязавшись от причала, ринулись без компаса в

368-й день Шара

День текущий: 5,8417 октября, или 6 октября, 20 час 12 мин Земли

На уровне К5: 6 + 4 октября, 5 час

Теперь внизу были свет и быстрота,

вверху – медленность и сумрак.

С этого уровня, с Внешкольца, за ними следили Климов и Мендельзон. Но разница темпов была такая, что они едва не прозевали весь момент путешествия; увидели внизу лишь ярко-голубую риску без подробностей.

Спутниковые объективы полковника Волкова риску-баржу увеличили в продолговатое расплывчатое пятнышко.

Все наблюдение при К5 длилось секунды. Записать на видео ничего не успели.

…Баржа, что мелькнула там риской, мчала Бурова и Панкратова два часа вглубь тьмы, затем полтора обратно. Бесшумно – и слишком быстро. Скорость ощутили по сильному встречному ветру.

– Как в самолете, – сказал главный инженер.

– Придется делать обтекатели, – добавил Панкратов.

– Поворачиваем!

Это говорили, укрывшись от холодного шквального ветра в будке баржевого матроса, ныне пультовой. Всматривались во тьму слезящимися глазами; ясно было, что ничего не увидят, но все равно. Покрутили рукоятки потенциометров – развернули. Теперь впереди чутошной красной точкой светил прожектор с НПВ-причала, его стотысячесвечовый бело-голубой луч. Четыре часа, которые они провели в этот заход на НПВ-барже «Бригантина» (назвали так – и на реку ее, конечно, не вернут), внешне были ничто, секунды.

…Как сразу все стало по-другому в институте, когда взялись и втянулись в сей проект. В нем были крутые задачи, требовавшие блистательных решений, во все можно было вложить интересную, квалифицированную и мастерскую, радостную, как любовь, работу. Душу, собственно. Во всем было познание мира через нее и через мысль. В этом был и неслышный шум Вселенной; даже сразу двух. Прежние применения Ловушек казались просто болотными, навозными.

(Но и от них воротить нос не стоило: сначала ведь обеспечились под завязку, досыта. Накрали. На навозе все хорошо растет – если его в меру.)

Во всем есть шум Вселенной; не всегда и не всем он слышен, еще реже – понят.

6

Начиная с утра 7 октября им нужно было мотаться по К-полигону резво: то, что снаружи занимало полтора гектара, 120 на 125 метров, внутри распространялось на 970 километров с севера на юг и 1040 – с запада на восток. Размеры и дистанции как раз утонувшей некогда Атлантиды.

Но от нее их отделяло много дней и еще больше проблем.

Пульт управления стадионом-полигоном сам был размером со стадион: то же Внешкольцо; да уровнем выше у стены башни собрали Капитанский мостик – с экранами, компьютерами, системами управления и связи… с тем, с чем можно связаться. С К-полигоном связь оказалась невозможной, в этом убедились: слишком чудовищна разница в темпе времени.

Внешкольцо – сегмент на сто двадцать градусов, на высоте седьмого этажа в северной стороне башни – еще доработали, и выглядело оно внушительно.

Металлическая внешняя дуга-рельс его на опорных мачтах нависала над оградой зоны. Внутренняя такая же дуга влита в бетон башни. Между дугами радиусы-штанги с отсеками наблюдения. Это сложные устройства. Там и изоляторы, и спускаемые кабины К8640, и синхронизаторы Бурова.

Отсеки с высокой точностью движутся от внешней дуги к внутренней. Сами же радиусы, восточный и западный, по дуге столь же точно гуляют влево и вправо. На внешней дуге Внешкольца пространство имело К4, на внутренней – К5. Из-за этого вся система кажется ниспадающей – хотя на самом деле плоска, строго горизонтальна.

Такого «пульта» не имели никакие устройства в мире, даже космодромы. Геометрически он был соразмерен с будущей Атлантидой, К-Материком. Внизу – километры, по штангам Внешкольца это сантиметры – точно по вертикали.

Файл 2: Эпопея солнцепровода

(От лампочки Ильича к солнцам Бурова)

1

Но в сей день решили самую важную задачу. Библейскую: да будет свет! И стал свет над полигоном. Его дали солнца из МВ.

Для них западнее Внешкольца по крутому боку осевой башни монтировали, ввинчивали, выстраивали держатели, и шли по ним с самого верха, от крыши и далее, электроды: овалы и лепестки – МВ-солнцепровод Бурова.

Многие дни и ночи работы, К100-дни и К100-ночи, – и вот от башенной «иглы» низверглись к Внешкольцу, прошли сквозь него к полигону многометровые алюминиевые круги на ввинченных в стену башни штангах. По обе стороны их ниспадали гирлянды фарфоровых высоковольтных изоляторов. Шипел и озонировал воздух тлеющий разряд. Между электродами набирало грозовую мощь электрическое поле в миллионы вольт.

Внутри же кругов был МВ-канал, спрессованное микроквантовое пространство; оно связывало глубины Шара с полигоном. Внешне – метры, в середке – сотни километров.

…Хоть Буров всегда Буров (как говорится, человеку дано), но его устройство все-таки не было солнцепроводом; название оказалось неудачным, как и слово «Ловушки». Оно не проводило солнца из Меняющейся Вселенной, лишь передавало их изображения (и свет, и тепло). Собрали всего лишь систему пространственных линз с импульсной синхронизацией.

У Юрия Акимовича, который как архитектор участвовал в проектировании всего, вообще, впечатление – по размаху делаемого – было таково, будто сооружали и оборудовали некий стадион для крупных, может быть международных, матчей. И с такой спецификой, чтобы наблюдать сверху, а не с амфитеатра трибун.

По внешним масштабам все и вписывалось в такой стадион. Даже не в Шаргород его зарубленный, мельче. Ничего вселенского. И на живую нитку.

Соответственно, и солнцепровод – ну, освещение, вроде прожекторных мачт. Только «прожекторами» были солнца из иной вселенной. Каждое не хуже нашего.

2

В этот день намотались: то на НПВ-барже на полигон – поглядеть на МВ-солнышко. То в зону и на Внешкольцо. Потому что дать знать о ситуации внизу при К8640 – ни по радио, ни звуками, ни так как-то просемафорить – не удавалось: полная немота, размытость и неразличимость даже в полуметровые спутниковые объективы. А еще недавно на этом месте все было видно и слышно – хоть сверху вниз, хоть снизу вверх; с искажениями звуков, оттенков цвета – но все-таки общались.

Намотались и вымотались.

День текущий: 6,5425 октября, или 7 октября, 13 час 1 мин 10 сек Земли

На уровне зоны: 7 + 1 октября, 2 час

18 К-лет от образования полигона

(то есть неполные сутки, см. первую дату)

…и светит уже пятое МВ-солнце!

Первые четыре были просто крупными звездами в выпятившемся над полигон-корытом МВ-небе; на секунды Земли, на часы для находившихся на «Бригантине» Панкратова и Толюна. Буров с помощниками орудовал наверху, отлаживал управление с Капмостика.

Пятое солнце выпятилось диском, светило и грело: сиренево-желтый свет его был странен.

3

…Только Любарский понимал, какой это страшный, чудовищный, кощунственный даже вызов существующему миропорядку: подбирать во Вселенной и проецировать сюда солнце за солнцем для освещения и сугрева какого-то пустячка в зоне с консервными банками-баржами. Это ведь только мы так считаем: есть большая планета Земля, ну, и еще другие. На самом деле в этом месте космоса есть только Солнце; в нем 99,9 % всего здешнего вещества. И не одно это: то, что все планеты, да и спутники их вращаются и по орбитам в довольно строгой плоскости, и вокруг себя в том же направлении, что и светило, означает, что реальная цельность здесь – созданный и заданный солнцем вихрь поперечником в десяток миллиардов километров. Его можно именовать солнечно-планетным вихрем – хотя что в нем те кочки-планетки, освещаемые наравне с пустотой. И как все, что, как нам кажется, мы творим и вытворяем в «цивилизации», есть лишь местный природный процесс, так и движение планет – движение не их, а вращение солнечного вихря.

Покуситься на такой вселенский миропорядок, выделяя в МВ воронки светил-вихрей – одну за другой каждые десять земных секунд, – это был вызов. Это не могло быть исполнением задуманного проекта К-Атлантиды – под видом одного другое: расширение Контакта.

А растолковать сие, чтоб вразумить других, было некому: все или увлечены, или просто мелки. Прекратить, притормозить… но зачем? Принципом Варфоломея Дормидонтовича теперь было: да здравствуют крупные дела! Чем крупнее, тем лучше. Это было заведомо крупнее, нежели орудовать Ловушками с целью переплюнуть Гейтсов и Соросов или даже захватить владычество на этой мотающейся во тьме крупице вещества.

4

Пятиминутный интервал посещений полигона оказался приемлем. И то главное время в нем уходило на отчаливание и потом причаливание НПВ-баржи. Сам выход в К8640-пространство внешне отнимал секунды, от силы десяток их.

Для путешественников же на барже – многие часы, а то и сутки. Потом наверх. В гостиницу «Под крышей» («Подкрышие»). Отсыпаться. Было это в

День текущий: 6,5461 октября, или 7 октября, 13 час 6 мин

Еще через 5 минут…

– А там, между прочим, прошел месяц! – уточнил Иерихонский.

Теперь участвовали все кто мог: солнца же запускаем! Первые двадцать были тусклы и малы. Почти не грели. Но осветили К8640. С середины «корыта» краев не видать. И вверху Внешкольца тоже. Стометровая атмосфера тонка, «небо» темное, как в космосе; и как там, роились звезды около МВ-солнц.

Светит над полигоном тридцать шестое МВ-солнце.

Спектрального класса F, голубовато-белое.

Освещать ему пока нечего.

…Внедрялись в полигон теперь и на НПВ-глиссерах (моторках без мотора; притарабанили свои с причалов, у кого были, приспособили электроды и схемы. Сделали обтекатели – как и для барж).

Работа и морока – особенно мотаться вверх-вниз. Но и романтика. Бороздили НПВ-море без воды (но с пространственными волнами, которые колыхали). Над головами всякий раз сверкали новые солнца и звезды, созвездия… Внедряясь в К-полигон на глиссере, оказывались не на Земле, в мире иных солнц – создаваемом ими.

И в иной Вселенной? В какой? В промежуточной, контактовой?..

Так провели немало К-суток – почти вне времени; наблюдали, прикидывали: что дальше?

5

День текущий: 6,5566 октября, или 7 октября, 13 час 21 мин Земли

На уровне К6 (Капитанский мостик): 7 + 3 октября, 7 час

18 К-лет от образования полигона

…добела раскаленное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в ней мощно жила иная Вселенная:

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

Светит шестьдесят пятое МВ-солнце.

Считать их начали сразу – датчик, встроенный в автоматику солнцепровода. Любарский настоял, чтоб фиксировали спектральный класс и температуру.

…Он смотрел на лица сотрудников: скажи им сейчас, что «с ними делается», – рассмеются в лицо. Они делают, они! От всей души. Работают во Вселенной. Даже у стареющей Люси Малюты глаза блестели, щеки румянились, как от хорошей любви.

Считать МВ-солнца – это было новшество, и для ее табло времен тоже. Это возвышало. Считать умеем – уже умные.

(Интересна, действительно, эволюция этих табло и экранов: сначала на них были только времена К-уровней башни, они все добавлялись с ростом ее; ну, затем еще дни с дробью, по-любарски.

После открытия Меняющейся Вселенной прибавились шторм-циклы миропроявлений в ней. Потом присоединили дни (и галактические микросекунды, примерно равные суткам) начавшегося дрейфа М31. Теперь пошли МВ-солнца, их будет навалом.

Что-то на табло появится дальше?..)

От седьмого десятка наладились наконец стабильные светила, крупные и яркие.

6

Странны были и звездные МВ-небеса над полигоном – каждую ночь новые. Они, с одной стороны, были прекрасны – куда роскошнее привычного неба над Землей; а с другой – таковы, что трудно было принять их всерьез. Созвездия менялись на глазах, все звезды перемещались со скоростями спутников в земном небе.

Так происходило оттого, что импульсной синхронизацией солнцепровод передавал сюда не просто свет солнц и звезд из Меняющейся Вселенной, а, образно говоря, сжатый репортаж о многомиллиарднолетней жизни этих шаров в ней, в окраинной галактике. Вместе с их собственными движениями и изменениями вида за их долгую жизнь.

Но вот линии, проходящие через диски, сперва не поняли. Некоторые солнца пересекали дуги; всегда по краю – снизу, сверху, сбоку. Чаще одна, иногда две.

Климов догадался первый:

– Растакую маму, это же планеты там! Вычерчивают свои орбиты.

Да, это были они. Синхронизировать их обороты вокруг своего светила невозможно, да и не нужно – вот и «вычерчивали», оказываясь всякий раз на новом месте, учебниковые, предсказанные Кеплером эллипсы.

Это тоже был вызов. Так в темном небе над полигон-корытом блистательно, в полный разворот демонстрировала себя вечность.

День текущий: 6,5949 октября, или 7 октября, 14 час 16 мин Земли

На уровне зоны: 7 + 1 октября, 4 часа

Минул первый К-год работы солнцепровода.

Светит четыреста пятьдесят пятое МВ-солнце.

На пятой сотне солнц все стало привычно, нормально. Система работает. Ну и ладно. Что дальше?

7

Мендельзон (дважды посетив К-полигон, на «Бригантине» и на НПВ-глиссере, выкурив там сигару под бело-фиолетовым четыреста двенадцатым солнцем с яркими звездами в окрестной тьме – по возвращении). Как это у классика-то сказано: «Жомини да Жомини, а о водке ни полслова!»?

Буров (настороженно). Вы это к чему?

Мендельзон. Так ведь и у нас здесь почти так: солнца да звезды, звезды и солнца… а землицы-то там нет! Нету. Нетути! А ведь по ней, грешной, все ходим, на ней все обитает. Ее-то бы и освещать, и согревать. А пока что наличествует жестяная… титановая, простите, – туфта. Металлическое корыто с баржами.

Буров (не слишком уверенно). Добудем и землицу. Должны.

Так, будто трава сквозь асфальт, пробивалась основная проблема. Тоже библейская, из той же главы первой.

8

7 октября, 16 час 21 мин Земли

На уровне К122 («пецарий»): 7 + 83 октября, 2 час

3 К-года (три земных часа) солнцепровода;

21 год от образования полигона;

…не прошли еще сутки,

как застелили сей гектар с гаком,

«стадион», металлическими листами.

Но в башне проведены многие К-дни, на полигоне прожиты недели и месяцы. Соразмерное вечности время своего не упустит.

Вскоре на НПВ-баржах, перемещаясь внутри К-полигона на сотни километров, исследователи и наладчики начали загорать под солнцами из Меняющейся Вселенной. Светили все они странно, непривычно да еще в компании со звездами – но загорать под ними было можно. Вполне.

Это тоже был эксперимент.

Итак, «верхняя», солнечная проблема была решена. Самое хлопотное исполняла поисковая автоматика Малюты и Бурова: всегда находила системой ГиМ-2 подходящую окраинную галактику, жизнь которой растягивалась на десяток земных секунд. Одна галактика обеспечивала одно МВ-солнце. Углубленные же в ядро Шара жили доли секунды.

(Было и осложнение: некоторые «вечные светила» менялись за день, на глазах: одни тускнели, другие накалялись, третьи меняли цвет – будто медленно мерцали. Некоторые угасали, иные вспыхивали.

Так получалось, когда фотоэлементы солнцепровода ненароком выбирали переменную звезду-светило. Пришлось подключить Любарского и Климова; они ввели в персептрон-автомат дополнительные признаки для отбора. И с пятой тысячи пошли только стабильные, ровно и устойчиво светящие солнца.)

Впрочем, меняли свой свет-спектр и они.

…И над Землей нашей светящее и греющее нас Солнце меняется от утра к вечеру: утром восходит желтое и большое, днем в высях малое и белое, на закате алое и снова большое… но это проделки атмосферы и оптический обман. Солнце наше, какое было в неолите, таково и сейчас. Солнца же Бурова из МВ меняли вид свой над полигоном, потому что изменялись в течение своей вселенской жизни, от младости к старости. И в следующий К-день уже светило другое, новое.

Солнца были на раз. «Вечные» звезды на раз. Полигон-корыто, баржи, ящики НПВ-шлюзов, телескопы-Ловушки – и, главное, сами люди, работники института – были вечнее светил.

9

Так протек день пуска солнц. Один-единственный день 7 октября.

Отсчет их – с единственным перерывом на восемь часов в новогоднюю ночь – сохранится до конца. Даже когда на полигоне исчезнет еще не созданный Д-Материк.

А весь проект, если считать от идеи и первых расчетов, сделался за последние дни сентября и первую неделю октября; помножьте на среднее К24 для нескольких тысяч увлеченных и хорошо обеспеченных работников высоких квалификаций – и вы представите себе их труд.

Проблема – и какая! – была блестяще решена. И тем внушала надежду на решение остальных.

…Пусть там светит уже и тысяча двести шестое МВ-солнце – а Любарский сошел с ржавой НПВ-«Бригантины» с обтекателями, поднялся в «пецарий» отвлечься и размышлять. О Контакте, его расширении. Все возвращалось на круги своя, на проблемы своя.

Казусы с меняющимися солнцами породили дискуссию о сверхновых; ее затеял Мендельзон. Но об этом позже.

Мне должно после долгой речи

И погулять, и отдохнуть:

Докончу после как-нибудь[5].

Глава 16

Лунотряс из Овечьего ущелья

Если наши ощущения иллюзорны, то вполне возможно, что мир переживаний дождевого червя богаче нашего. Если, к примеру, человека перерезать пополам, все его ощущения сразу сойдут на нет; у червя же они удвоятся.

К. Прутков-инженер. Афоризмы на «Если»

0

Расчет Иерихонского, к которому он – в противоположность своим предыдущим изысканиям – не спешил привлечь внимание, был прост. Школярский расчетик, компьютера не надо.

Для К-Материка нужно вещество – камни таких же примерно размеров и толщины, как плиты нынешних земных материков, гранито-базальтовые; со средним удельным весом 3 т/м³. Площадь миллион квадратных километров да толща должна быть худо-бедно хотя бы с километр; это и объем с тем же числом, миллион кубических километров. В пересчете на массу 3 × 10^15 тонн. Три миллиарда миллионов тон. Чтоб вы мне все так были здоровеньки!

Это с одной стороны. С другой – вокруг нас не так и мало вещества; и как раз такого, каменистого, гранито-базальтового. Наша планета содержит 6 × 10^21 тонн его. Три миллиарда миллионов тонн – это десятимиллионные доли ее массы, пустяк.

Но где взять, как?..

С третьей стороны, есть неподалеку Луна. Для нее это количество – стотысячная доля, тоже мелочь. Но опять же: как взять?

Правда, Ловушки нового поколения могут дотянуться. Неловко, конечно, там брать на виду у всех – но по нынешним хапежным временам можно.

«Да ну, буду я голову сушить!.. – сказал себе Шурик. – Мое дело считать, а не изобретать».

Он потому и решил не делиться ни с кем этими расчетами-сомнениями, что они были столь просты. Каждый мог сам прикинуть – без компьютера. Не дураки.

Подобные расчеты проделал и Варфоломей Дормидонтович; и именно не включая компьютера, даже без бумажки, в уме. Тем более что нужные числа он знал на память.

И тоже решил пока ничего никому не говорить. А то еще руки опустятся. Может действительно взыграет к нужному времени у кого-то спасительная «мысля».

Прикинул – и тоже в уме – сии комбинации чисел и Климов, астрофизик не хуже Любарского. И он – молчком. Решил не поднимать тревогу – может, до чего-то еще дозреет сам. Или кто другой. Время пока терпело.

1

369-й день Шара

N = N0 + 635846017 шторм-цикл МВ

День текущий: 6,9664 октября, или 7 октября, 23 час 11 мин Земли

50-й день (54 гмксек) дрейфа М31

Странно небо с неподвижными звездами

над застывшими скалами.

…И вот снова они вдвоем, Бармалеич и Климов, Варфоломей Дормидонтович и Евдоким Афанасьич, Варик и Дуся, сокурсники (это молодит) и соратники – в Овечьем ущелье. Почти как тогда в саду обсерватории КГУ. Тот же павильон с двадцатидюймовым телескопом, но на фоне скал. Есть и бутылочка, закусь.

Сейчас все-таки не август, а октябрь, ночью прохладно; оба в фуфайках и беретах. И напиток в бутылке покрепче, за сорок градусов – для сугреву.

И телескоп сей в окружении ЛОМов-ДС, двухступенчатых «многомиллионников»; через них черт знает куда можно дотянуться и черт-те что там сделать. Максутовские белые жерла их направлены в разные стороны.

Однако пространственных линз над Овечьим ущельем, о чем подумывает Любарский, пока нет; этот проект столкнулся с трудностями.

У них большая программа на эту ночь, ради которой и остались в Овечьем филиале. В первую очередь, конечно, наблюдать дрейф М31. Там было что наблюдать, и прежде всего ее, движущейся галактики, вхождение. Сперва деформации и мерцания – вплоть до временных исчезновений; появляется она потом всякий раз на ином месте. Это открытие, сделанное Климовым, но не объявленное им, уже подтверждено другими наблюдателями. То есть просто сделано заново.

Но главное, что это – есть.

Любарский такого еще не видел; а если вообще увидеть в сто раз лучше, чем слышать, то для астронома – в тысячи.

…И вообще, им понятен и даже как-то родствен луч сей незримый, информирующий и показывающий, что делается в М31 сейчас. Он ведь вытянут и направлен сюда примерно тем же манером, как они вытягивают НПВ-оболочки и НПВ-жала Ловушками. Если малые существа так исхитрились и могут, почему это не суметь разумному вселенскому существу М31 – соразмерно своим галактическим масштабам!

Неслышный шум Вселенной – не в ушах, в умах.

2

День текущий: ночь 7,0221 октября,

или 8 октября, 0 час 31 мин Земли

Сейчас, за полночь, под обильными звездами и двумя М31 они обсуждают все ту же тему. Перемывают косточки коллегам из однородного мира. По одной уже выпили.

– Видишь, Дусик, это подборка со Второго Всемирного конгресса тумандроведов.

– Туман… чего?

– Тумандроведение. Ведение туманности Андромеды и об ее фантоме, новая наука.

– Распротакую мать!.. Второй конгресс. Когда успели? А нас и не позвали. Ну-ну, продолжай.

– Ну-с, во-первых, там все наблюдаемое трактуют именно как происшедшее два миллиона лет назад…

– А что, это успокаивает: мол, все произошло, все уже позади… Извини, Варик, не перебиваю более. Твое здоровье! Просвещай.

– Но главное, они даже эту сфокусированную сюда направленность вида М31 ухитряются объяснять с позиций вселенской стихии. Пусть более сложной и мощной, чем мы представляли, но все равно неразумной стихии; чтоб цыц и никаких! Вот слушай… это из доклада лидера отечественных наших тумандроведов профессора К. К. Семипятницкого, прочитанного в Гааге неделю назад.

Варфоломей Дормидонтович увлечен и растолковывает все не столько Климову, сколько самому себе; читает и смакует:

– «…Да, установлено, что этот голографический образ фантомов М31 находится в луче, сфокусированном на Солнечную систему, а за пределами ее нет и его. Но насколько далеко за пределами? У нас ведь не имеется – и, увы, не предвидится – сведений даже с соседних звездно-планетных систем: сфокусировано ли такое на них или нет? Полагать, что только нам (иных разумных существ в Солнечной ведь нет) это адресовано, – самообольщение. Антропоцентризм антропоцентризмом, но всему надо знать меру: что мы – и что галактика! Тем более такая.

А при альтернативном взгляде вырисовывается величественная естественная картина некоего вселенского голографического ежа: каждая его «иголка» с фантомами направлена не в пустоту, не в божий свет как в копеечку, а именно на определенную звезду или даже именно на звездно-планетную систему как на некую особенность в галактическом пространстве. И главное, на естественную опять-таки особенность.

Тогда естествен и интервал в два миллиона лет. К нам это протянулось через два миллиона световых лет в пространстве и столько же просто лет во времени, к иным мирам на миллион лет раньше или позже; во вселенских масштабах это пустяк. Представив дело так, представим и поймем вселенского голографического ежа…»

– Поймем – или поймаем? Голыми руками.

– Поймем-с!

– …И даже взаимопроникновение двух их, – вдруг дополнил Климов. Любарский вопросительно глянул на него. – Того оттуда иголками сюда, а нашего отсюда туда, – пояснил тот. – Чем наша тетя Галя хуже! Так и обнимаются… ежами. Жуть. Просто и естественно. По мне, такая естественность вселенского голографического ежа ничуть не большая, чем фразы запорожцев в их знаменитом письме турецкому султану: «Який же ти в биса лыцарь, коли ти голою сракою йижака не вб’еш!» И у тех «голо…», и у профессора Семипятницкого «голо…»

Варфоломей Дормидонтович вежливо посмеялся, потом все-таки сказал:

– Варик, а тебе пока хватит.

– Как скажешь, начальник. – Тот отставил бутылку, которую взял было на изготовку. – Могу и не пить… «Андромеда, вся дрожа, так и села на ежа». – Помолчал и заявил: – Но хоть ты ставь меня на место, хоть не ставь, а сегодня все равно я здесь главный человек. Я тебе вхождение показывать буду.

– Ну-ну… давай.

3

День текущий: 7,0935 октября, или 8 октября, 2 час 14 мин Земли

…Космичны были их чувства,

космичной становилась психика

К третьему часу ночи W-образное созвездие Кассиопеи поднялось на макушку неба. Около него отчетливо, не напрягаясь можно было рассмотреть фантом М31. Он светил не в пример ярче своего, что ли, первоисточника в созвездии Андромеды. И выглядел крупнее, с Луну.

– Вот! – уверенно сказал Климов. – Начинает, распротакую мать! Поголубела. Пошли в павильон.

…Они немало повидали в Меняющейся Вселенной, поднимаясь туда в кабине ГиМ или теперь приближая МВ к ней: как вихревые пятнышки галактик развертываются в необозримо громадные звездные круговерти, в небеса, как на глазах происходит эволюция галактик, звезд и планет.

Но такого они там не видели:

– вихрь М31 поголубел и уменьшился…

– вытянулся в светящуюся сигару, в веретено…

– По направлению движения вытягивается-то, а! – отметил Климов. – По траектории своей.

– Ну в точности как в НПВ входит. И с изрядным К, не менее сотни… – приговаривал Любарский.

Далее они видели нечто совсем редкостное, что со времени открытия туманности Андромеды наблюдали в ней не только не ежечасно, но и не каждый день – раз в две-три недели: вспышки сверхновых. За час они насчитали их четыре! Ускоренно электросварочным огоньком взбухали там, в теле М31, точки – и сникали так же повышенно быстро. Это в фантоме… собственно, в галактике М31 – взрывались звезды.

Затем веретено вытянувшейся М31 еще поголубело, утоньшилось – и нет его.

– Ничего, появится, – уверенно сказал Климов. – Я первый раз-то испугался, думал, насовсем.

– Да, сейчас она двигалась-жила ускоренно…

– Слушай, а ведь это галактические эффекты ОО-РР.

– Как в Ловушках, что ли? Ну, ты уж совсем… – Любарский шокирован. – Кого на таком уровне можно остричь-обрить, разуть-раздеть?!

– В смысле переносном найдется кого и что. Для махины М31 звезды все равно как волосинки в шевелюре Вити Бурова. А ведь деформируется пространство со звездами, со звездно-планетными вихрями. Вот и… – настаивает Климов. – Нельзя сваливать участившиеся сверхновые только на К-пространство. Как ни верти, но это М31 вошла во вселенскую Ловушку!

– Ловушки… – недовольно скривился Варфоломей Дормидонтович. – Мы много теряем и еще будем интеллектуально претерпевать из-за этого неудачного названия. Чуть ли не «мышеловки». Кому это в голову пришло, кто пустил в оборот?

– То ли Мишке, то ли Але, то ли мне, уж не помню, – беспечно отозвался Климов. – Поначалу так и было: можно гуся ухватить, или собаку. Или мотоцикл… А теперь вон как оборачивается: Ловушки для галактик.

– Не Ловушки, другое слово надо… уже по одному тому, что неясно: кто кого во что втягивает. И как? Но несомненно, что области неоднородного пространства и времени с высокими К. И по ним М31 движется…

– Теперь она появится ближе к Цефею, – сказал Климов.

Они много распознали и поняли. Не понимали одно: зачем? Что несло сюда звездную сверхтучу М31, какие устремления?

Все увиденное в телескоп и прямо в небе зафиксировали на пленку – и тоже нетрадиционно для исследования вечных звезд в вечном небе: видеокамерой. В динамичном режиме. Варфоломей Дормидонтович и Евдоким Афанасьич были более готовы вести репортаж о дрейфе М31, нежели все астрономы мира.

Под разговор и манипуляции с аппаратурой еще по разику приняли; ночь была холодная, пробирало.

4

День текущий: 7,1366 октября, или 8 октября, 3 час 16 мин Земли

Дрейф М31 – это были только наблюдения. Обсуждай не обсуждай, спорь не спорь – от них ничего не зависит.

…Так наступила очередь поднявшейся достаточно высоко над скалами ущербной, в последней четверти Луны. Относительно нее замышлялось действие. Сначала на ночное светило оценивающе посмотрели в рефрактор.

(Действие, космическое действие, вселенское – это был новый пунктик Любарского в осмыслении ситуации с позиций «мы делаем – с нами делается». Так ли, этак – но чем крупнее, масштабней, тем соразмерней миру. И тем более мы есть мы.)

Дело практическое же заключалось в проверке дальности НПВ-луча. Земля стала тесна: даже от самых высоких (перистых) облаков у горизонта можно было протянуть НПВ-руку от силы на восемьсот-девятьсот километров; от верхнего из ионизационных слоев атмосферы луч уходил за горизонт на тысячу двести, тысячу четыреста километров. Для практических дел – вполне, для осознания инженерных возможностей – не то. Расчеты показывали, что К-заряд в ЛОМе может вытянуться на миллионы километров. А до ночного светила было лишь триста шестьдесят тысяч километров.

(Неявно у того и у другого зудел в душе интерес, связанный с теми простыми расчетами и вытекающими из них вопросами: где взять уйму вещества для К-Материка? А даже и взяв, как переместить и доставить?.. Опыта-то выше «перераспределений» вагонов и коттеджей нет.

Обоим – астрофизики же! – ясно было, что брать надо из космоса; больше неоткуда. Вот и захотелось «потрогать» Луну.

Результаты этих расчетиков они тем не менее даже меж собой до сих пор не обсуждали. Выжидали. Надеялись на опосля.)

Итак, во второй половине ночи Климов направил белое жерло ЛОМа-2 с восточного квадранта площадки в сторону повисшей над черными зазубринами Тебердинского хребта Луны. Половинка ее диска с неровным обрезом была ярка и отчетлива в звездной тьме.

Как действительно быстро все делается и развивается в НИИ НПВ! Трех недель не прошло, как Евдоким Афанасьич гордился достижением… тогда еще на первой Ловушке из термоса на деревянном прикладе: что смог с дистанции в километр взять гусей; и «не всю стаю, а четырех с краю». И пожалуйста, нацелился на Луну. Объем К-пространства второй ступени (то есть во внутренней полевой камере) был таков, что хватило бы и вобрать сей шар размером в несколько тысяч километров.

Точнее, обволочь – брать не собирались.

Наиболее сомнительно было: удастся ли вытянуть НПВ-полями на такое расстояние? Это прежде всего требовало проверки. И поэтому электрические поля в этом ЛОМе были не от батареек; в глубине Овечьего ущелья негромко тарахтел электрогенератор, от трансформаторной подстанции провода несли надлежащий вольтаж. Все честь честью, почти система ГиМ.

Как и во всех других ловушечных акциях, сначала к ночному светилу потянулся цилиндр НПВ-оболочки с небольшими К – для наблюдения.

…Климов и Любарский много раз в своей жизни направляли на Луну самые различные телескопы, какие только попадались им в их астрономической деятельности. И сейчас, когда приникли к поисковым окулярам «максутика», впечатление было почти такое же: смотрят в телескоп. Только неисправный, неотрегулированный: светлые места с радужной окантовкой.

Так просмотрели область терминатора: слева блеск, справа тьма, а посередине ломаные овалы лунных кратеров и «морей». Даже увеличение было почти такое же, как в их двадцатидюймовике, ну несколько меньше.

– Но ведь это еще не доказательство, что мы дотянулись до Луны, – распрямил спину Климов. – Доказательство может быть только одно… – Он вопросительно глянул на директора. – Почти как в той драме: To take or not to take?[6]

5

День текущий: 8,1609 октября, или 8 октября, 3 час 51 мин Земли

…Жизнь была чудом – и она была жизнь.

«Шашлык по-карски, время по-любарски… И турбуленция по-любарски. А сейчас вот будет лунотряс по-любарски?..» – бегло подумал директор.

В первый момент, когда голубоватый (незримый днем), несколько расширяющийся конус пошел сквозь тьму в сторону серебристого полудиска, Варфоломей Дормидонтович почувствовал некоторое беспокойство. «На что замахнулись-то!» И еще мелькнуло в памяти, в уме, но как-то под сурдинку: «Приливные явле…». Но спокойная обстановка и предыдущие успехи всех работ и начинаний навевали эйфорию. «Главное, ночь ясная, небо спокойное, ионизационные слои сникли – не помешают».

Он понимал, что имел в виду Дусик. Ловушка не телескоп, она достает, как рука. Берет, хватает. Значит, для уверенности надо оттуда что-то взять… ну или хотя бы там что-то переместить, поворошить.

– Не брать, но вобрать. Обволочь, подержать в К-луче. Попробуй, только осторожненько… Дистанция очень уж велика. Да и объект у всех на виду.

– Да-да… перелет-недолет. Пока что у нас недолет.

Климов на сиденье, целясь в поисковый телескопик, поворачивал рукоятки, играл клавишами на пульте. Ныли, подвывали поворотные моторчики.

– В перекрестии центр диска, – молвил он. – Помалу вывожу луч…

Теперь НПВ-стержень, тончайшая голубая «нить» с большим К (физической толщиной в тысячи километров), выходил-выстреливался из цилиндрического зева ЛОМа с рокотанием, похожим на отдаленный гром. Он и был отдаленным, но более потому, что перекачка уходила от края прожекторного конуса внутрь, в необъятные физические просторы ЛОМа.

Варфоломей Дормидонтович следил в бинокль: нить ушла ввысь, там не было свечения (нет воздуха, космос). «Если Дусик промажет, просто ничего не произойдет…» – в этой мысли было некое облегчение. И снова лейтмотив: «Но приливные явления…»

Отнял от глаз бинокль, чтобы проморгаться, – и увидел глазами, просто так, как Луна над ними голубеет, радужно искажается, уменьшается, ярчает…

Это был тот же самый эффект размытости, из-за которого на дальних расстояниях через облака приходилось брать не автомобиль, а всю автостоянку или автобазу. На четырехстах километрах дистанции ЛОМ легко вбирал большую коммерческую автостоянку, или комплекс складских помещений, или «царское село». Сейчас, на дистанции в тысячу раз большей, – соответственно и объект в тысячу раз больший.

(В том и дело, что все происходило однотипно, одинаково и для исчезающего на короткое время в небе галактик фантома М31, и для похищаемого Ловушкой автофургона, и вот для Луны. Все едино во Вселенной, но мы придаем происходящему разные смыслы.)

…И не стало Луны!

В кратчайшую долю секунды Варфоломей Дормидонтович понял смысл лейтмотива подсознания – о приливных явлениях. В школе, потом в вузе он проходил о приливных явлениях, которые бывают на Земле от движения Луны, отвечал об этом на уроке и на экзаменах, чтобы получить оценку. Затем сам преподавал сие знание студентам, выслушивал их ответы, ставил им оценки и получал за это зарплату. Познавательный идиотизм мира, о котором знают не для того, чтобы знать, а чтобы получать или ставить оценки.

И только сейчас до астрофизика-профессионала дошло: если от перемещения Луны по ту или другую сторону Земли возникают приливы и отливы в океане высотой до десятка метров… это так ночное светило гравитационно покачивает нашу планету, – что же произойдет с Землей, если оно вдруг исчезнет?..

Еще не додумав, Любарский почувствовал холод ужаса в спине.

– Отбой! – скомандовал не своим голосом. – Отведи луч! Выключай к черту!

Климов успел. Автоматика ЛОМа была настроена брать, втягивать оказавшийся в НПВ-луче предмет – ей все равно какой. Предметов вообще не бывает, есть только пространство-время и в нем немного квантовой пены. Но Дусик успел. Отвел. Не вобрал.

Луна восстановилась тотчас. Только чуть вибрировал ее светлый полудиск – или это им казалось?

Они смотрели друг на друга ошеломленно. Честно говоря, оба не ждали, что Ловушка сможет с первой пробы дотянуться до Луны. Поэтому и не продумали четко, что делать, если дотянутся.

– Варик, я к этому не был готов… – растерянно сказал Климов.

– Ну мы с тобой авантюристы! – отозвался тот.

6

Всего на секунду исчезло ночное светило – меньшее тело в системе Земля – Луна. Меньшее в восемьдесят раз. Собственно, не исчезло, просто, оказавшись в НПВ-луче с миллиардным К, оно как бы удалилось, перепрыгнуло безынерционно на более далекую орбиту. И тотчас вернулось. Но, похоже, не точно на то самое место. Гравитационное поле системы было взбудоражено.

…Был ли, нет ли на Луне лунотряс, установят потом. Но что из-за этого в последующие дни творилось на большем (в восемьдесят раз) теле этой системы, на Земле! Новости сообщили о цунами в Тихом океане, от него пострадало южное побережье Японии и Филиппин, многие острова. Несколько землетрясений в разных местах, оползни, сели, прорванные плотины.

Тумандроведы приписали сие «приливным действиям» фантома М31. «Вот видите!..»

Защитники природы, «зеленые» – начавшейся экологической катастрофе. «Вот видите!..»

Только два человека знали причину.

Глава 17

Так материки не делают

Популярность сведения всего к половому вопросу в том, что тех, у кого хорошо работает половой аппарат, гораздо больше на Земле, нежели тех, у кого работает аппарат мыслительный.

К. Прутков-инженер

0

День текущий: 7,4611 октября, или 8 октября, 12 час 4 мин Земли

Странно, солнце – каждый день одинаковое

над застывшими скалами…

В этот день с утра были облака над Овечьим филиалом, над предгорьем, и начали брать в горах утесы под острова. Работали все четыре ЛОМа на площадке; всех их повернули на юг. Выискивали в горах места повыше, за три тысячи метров, и поглуше, где заведомо никого нет.

Под острова. Так наперед назвали опорные пункты на полигон-корыте: пару в центре и четыре-пять по краям. На них требовалось установить различные датчики, приборы наблюдения, чтоб знать, какая здесь температура К-днями и К-ночами, какая влажность, далеко ли видно вверх, в стороны – и что именно. И причалы для НПВ-барж и глиссеров, места выхода и отдыха. Словом, обживать.

С первым утесом, взятым у Тебердинского хребта – размером метров в сорок, с шестнадцатиэтажный дом, – выяснилась приятная сторона: и взять НПВ-лучом можно легко, отделить от скалы, срезать, как кусок масла ножом (поскольку камень, не проводник), и поставить на полигоне можно легко и прочно. Нижняя часть утеса, оседая на крутой НПВ-барьер над титановым поддоном, сама дробилась, выравнивалась, подравнивалась… и он будто здесь всегда и стоял. Осталось подровнять НПВ-фрезами верх, склоны, – это не было проблемой.

Первый камень поставили на востоке полигона; внешне – у Восточного входного овала и НПВ-шлюза, в четырнадцати метрах от него по прикидке с Внешкольца, в двадцати метрах от опорной мачты высоковольтной линии, что подходила с пустыря. По внутреннему же счету он был в ста километрах от того шлюза.

Так и назвали: Первый камень.

Более хлопотно оказалось с доставкой. Внутреннюю камеру ЛОМа, вторую ступень – полуметровый металлический цилиндр с «многоэтажным» вложением, – извлекали из Ловушки, вертолетом доставляли в НИИ, поднимали на Внешкольцо; там строго в нужном месте опускали жерлом вниз в пространство К8640 полигона – и высвобождали Ловушку, сбрасывая поля и сам камень.

Пока не вошли во вкус, брала оторопь, что утесом в десятки метров манипулируют так, будто его внутри, в цилиндре, и нет, несут его, как бочонок; а потом он виден с кольца на К-полигоне крупицей, светящейся во тьме. Точкой. Звездочкой.

– Созвездия вверху, созвездия внизу… – задумчиво молвил Толюн, глядя вниз сквозь штанги кольца.

– Будут! – уточняюще поднял палец Буров. – Будут созвездия внизу, когда наберем достаточно островов. Созвездия-архипелаги. Так что полетели в Овечье.

В целом занятие оказалось канительным. Дождаться подходящего облака, через него направить НПВ-поисковый луч в горы, найти подходящий утес – это все при К1, в «нулевом времени»! – взять, доставить на Ми-4 (час лета!) и еще возиться на нижних уровнях башни, при К2-5. Труд был как на всех уровнях, но время расходовали самое дорогое.

В этот день установили только три островка: еще один – с западной стороны, один – в центре полигона. Три светящиеся крупицы среди океана тьмы при взгляде с Внешкольца.

– Слушайте, этак мы состаримся и ничего не успеем! – обеспокоился Буров.

– Хорошо еще, хоть там их оборудовать можно практически сразу, вне времени, – заметил Панкратов.

– Вне времени, но не вне жизни нашей, – буркнул Васюк-Басистов. – Ее тоже надо бы беречь.

Он знал, о чем говорил; хлебнул К-трудов еще при Корневе.

Оборудовали.

Центральный назвали «Вэ Вэ», западный «Александр Корнев». На Вэ Вэ поставили телескоп (все тот же «максутик» из спасенных). В него – да и просто так – наблюдали МВ-солнце с «обручами». А вот решетку Внешкольца не рассмотрели – из-за спектрального сдвига ее в холодную тьму.

Но наряду с тем, что что-то делалось медленно и плохо, немало было и того, что делалось быстро и хорошо: в руки давалось. В НИИ НПВ много людей много всего делают, – это уж точно.

И в сей же день измерениями на островах за многие К-дни и К-месяцы разобрались с тепловым режимом на полигоне. Выяснили, что запас тепла, забранный вместе с воздухом Земли, уже исчерпался, рассеялся. Теперь все зависело о МВ-солнц: светят – жарко, не светят – лютый, почти космический холод. Слабо светят – тоже не позагораешь.

На островах еще оставался запас тепла от самих камней.

Ясно стало, что на окраинных камнях всегда будет прохладней, чем в центре, где МВ-солнца возникали почти в зените.

Так наметились очертания климата будущей К-Атлантиды.

1

Под это дело Иерихонский предложил материковый К-календарь, спроектированный им на компьютере (уж это-то всегда легко ему в руки давалось). Во-первых, обосновал он, раз там появились опорные пункты с приборами, нужен и свой счет времени. Реального. Кто-когда-где-чего-что – работал, жил-был, сколько часов и дней. По свойствам и специфике будущего Материка.

Специфика была та же, от его первой идеи: час – это год, пять минут – К-месяц, десять секунд – сутки; только теперь все было красиво конкретизировано:

– все К-годы имеют по 360 дней; високосных не надо;

– все месяцы тоже ровно по 30 дней;

– согласование с земным временем: К-год заканчивается с последним пиканьем ежечасных сигналов точного времени на Земле, в частности в Катагани; этим там завершается К-декабрь (только не 31-е, а 30-е число);

– как только обрывается последнее удлиненное «пииии…», пошел новый К-год. 1 января.

День текущий: 7,8421 октября, или 8 октября, 20 час 1 мин Земли

На уровне К144: 8 + 121 октября

(когда это обсуждали в сауне)

А на полигоне 5 К-января неизвестного года:

– …А лучше бы не января, а пеценя, – продолжал он свой доклад в сауне на уровне К144, на средней полке – розовый, голый, с налипшими на спине листьями от веника, при пристальном внимании бывших тут же Бурова, Климова, Панкратова, Толюна, бригадира связистов Терещенко. Любарский отсутствовал. – Раз уж мы камешки эти по-своему называем, по историческим, так сказать, именам НИИ, надо бы и здесь. Пока что у меня три названия: вместо января пецень, вместо февраля сашень, вместо марта шарень… – Он выразительно указал вверх. – А далее пусть пока будет обычно: К-апрель, май и так далее.

– Пока кто-нибудь еще героически копыта не откинет, – добавил Миша.

– В самом деле, – произнес, помахивая веничком, багроволицый Буров, – что нам тут Юлий Цезарь, Октавиан Август, двуликий Янус! Найдем свои имена.

Собственно, эти реплики означали принятие идеи. Чего ж ее действительно отвергать: все правильно рассчитано.

– А годы как будем считать?

– От образования полигон-корыта, как еще! У нас зафиксирован день и час.

– Нет, лучше от пуска солнцепровода. Как в Библии: да будет свет!

Поспорили. Не сошлись. Решили давать и так, и так, через дробь.

– Сейчас у нас восьмое октября, двадцать часов четырнадцать минут пять секунд Земли… – провозгласил Иерихонский, глядя на экранчик своих ЧЛВ (он уже ввел там эту строку), – а на полигоне и на островах двадцать третье сашеня сорок девятого-дробь-тридцать первого К-года!

– Это введем и в табло времен на Внешкольце, – скрепил Буров.

– Бармалеич не утвердит, – сказал Миша, помахивая около спины веником. – Он же сторонник дробных «дней текущих». И Малюта взвоет.

– Шашлык по-карски, время по-любарски, – добавил кто-то. – А теперь вот еще и по-иерихонски.

– Осилим, ничего, – пообещал Виктор Федорович. – Убедим.

…От частого упоминания встреч, диалогов и даже важных решений, принятых в сауне или в тренировочном зале на сто сорок четвертом уровне может возникнуть впечатление, что «верхние» ниивцы постоянно там околачивались; только и делали, что хлестались вениками или качали мышцы. Какое там! Между такими посещениями проходили многие дни, а то и К-недели, наполненные делами, работой. Просто здесь были общие, хорошо согласованные во времени, точки встречи.

Сначала просто парились, хлестались вениками, окатывались и поддавали молча; наслаждались теплом, привыкали к уточненной К-реальности.

Терещенко – он с подручными обслуживал автоматику солнцепровода наверху – вдруг встал на средней полке в полный рост – широкий, плечистый, черноволосый:

– Так… Виктор же Федорович! Раз пишло таке дило: мисяцы, кварталы, сезоны – тобто зима й лито, весна й осинь… так треба ж и це организовать!

Все обратились к нему.

– Це дуже просто… це ж синусоида. Мы зараз МВ-солнца приближаем-удаляем по такому закону… – связист показал дланью как: – туда, сюда, туда-сюда… А на нее треба накласты синусоиду с периодом в час, и все. Ничого бильш не треба. И буде зимой… ну, К-зимой – солнце пизднише приближатыся, раньше удаляться, а литом навпакы. Га?..

Это действительно была такая простая и очевидная мысль, что на лицах многих – прежде всего самого Бурова – выразилась досада, что не им она пришла в голову.

– Что ж, – помолчав, сказал главный. – Ты придумал, ты и сделаешь. Сам там знаешь, где что, – отрегулируй.

Для Терещенко это была наивысшая награда.

– Сьогодни й зробымо, – радостно сказал он.

Так – небрежно, походя – было решено нечто гораздо большее, чем К-календарь: сезоны и климат будущей К-Атлантиды. Календарь сам по себе всего лишь умствование.

Хорошо делать то, что в руки дается. А мы ли это делаем, с нами ли творится – какая разница.

…Людмила Сергеевна не очень противилась, заинтересовалась. (А тем более месяц «сашень»…). Утром следующего дня табло времен на пультовом экране Капитанского мостика над Внешкольцом выглядело так:

371-й день Шара

День текущий: 8,3632 октября, или 9 октября 8 час 43 мин Земли

636531617 шторм-цикл МВ от Таращанска

На уровне К6: 9 + 3 октября, 7 час

На полигоне: 18 К-сентября 61/43 года

…для поднявшего голову вверх мир светлел,

накалялся округлой стеной башни;

звуки там высоки и звонки,

движения быстры до неразличимости.

А годы для какой-то местности, даже если самой местности почти не видно, искорки при взгляде с Внешкольца, – это, конечно, солидно.

…Варфоломей Дормидонтович потом улыбался, крутил головой, вспоминая, как его, автора приказа номер двенадцать о новой, точной и предельно правильной вселенской хронометрии, в этом деле, в счете времен для полигона 8640 (а тем более и для будущего большого Материка) действительно «осилили». Положили на лопатки. Почти изнасиловали.

– Как для Земли-матушки естественные единицы сутки и год, – доказывал ему, щуря синие глаза, Миша Панкратов, – так для МВ-солнц естествен интервал в десять отмененных вами секунд: жизнь окраинной галактики. И извольте далее считать сами, – продолжал Миша. – Десять секунд – это К-сутки с разовым солнцем. Год же естествен не только как оборот по орбите, но и как набор сезонов, цикл, вошедший во все: зима-весна-лето-осень. На Земле он триста шестьдесят пять суток, здесь округлим до трехсот шестидесяти… по десять секунд. Вот жив и отмененный вами час Земли как естественная единица: час это К-год. Так или нет?

– И то на пределе, – включился предавший своего институтского товарища Климов. – Окраинных-то в МВ маловато.

– Да в них еще успей автоматически найти, выбрать и приблизить, – поддавал Буров.

– Так или нет, Бармалеич? – наседал Миша. – Нет, вы скажите!

– Ну так…

– А где год, там и времена года, сезоны – по четверти часа, а где сезоны, там и месяцы, – подал голос Иерихонский. – По пять земных минут… если, конечно, не мудрить, а брать те же двенадцать.

– А почему же их не брать! – снова вступал главный инженер. – Почему это наш Вэ Дэ Любарский умный, а Петр Ильич Чайковский, который написал замечательную сюиту «Времена года» из двенадцати пьес по месяцам, – нет!?

– А поэты! – воздевал руки изменник Дусик. – «Это май-чародей, это май-баловник веет свежим своим опахалом…», «Октябрь уж наступил…», «В тот год осенняя погода стояла долго на дворе. Зимы ждала, ждала природа. Снег выпал только в январе…» – как там дальше, Варик?

– «…На третье в ночь», – закончил Любарский. – Демагоги вы. И нахалы.

– Ну, раз уж мы такие, – сказал Панкратов, – раз признали, что на полигоне естествен час Земли, то и в НИИ от него открещиваться рано!..

Так они своим нахрапом-сопротивлением «спасли» часы, заодно и минуты, на всех табло башни.

2

День текущий: 8,468056 октября, или 9 октября, 12 час 14 мин Земли

На уровне К6: 9 + 3 октября, 1 час

На полигоне: 22 шареня/марта 65/47 года

Светит 17004 МВ-солнце.

…Хотя под этим номером в этот К-день на полигоне и светило не солнце, а шаровое скопление из миллионов звезд. Такие выскакивали один раз в несколько К-лет. Но это совпало с визитом и наблюдалось впервые.

Заметили, устанавливая очередной – четвертый – опорный пункт. Доставили из рассветных туманных гор пятидесятиметровую красно-серую скалу. Установили в северной части полигона; внешне – вблизи проволочной изгороди и пустыря, под той частью Внешкольца, где было К4. Внутренне – в трехстах километрах на север от острова Вэ Вэ, центрального валуна для наблюдений. Внешне – неподалеку от лаза в проволочной ограде для идущих на работу в институт из Ширмы.

– Что вам надо: светит и греет! – отбился Буров от упреков. – Между прочим, общее название всех солнц – «светило». А по-старославянски и вовсе «ярило».

Да и верно, грело это шаровое скопление – размытый звездный ком тех же квазисолнечных размеров – одинаково с обычными МВ-светилами. И в других казусных, сюрпризных эпизодах МВ-освещения полигона для будущего Материка посредством его техники так было; объекты-образы МВ извлекались всякие, но световой и тепловой режим не нарушался. Что вам, действительно, еще надо!

…Потом, месяц спустя, летя в вертолете, в своей жалкой попытке спасти мир, Любарский вспомнит, подумает: уже тогда стоило насторожиться, что МВ-мир в Шаре и в плане прикладном богаче наших куцых представлений. И что эта богатая реальность пролазит в каждую щель. Переигрывает их усилия. Именно ему, поставившему себе цель вникать в первичное, следовало насторожиться.

А тогда он лишь умилился: деловой торопыга Буров удачно сделал наспех то, что он, строгий профессионал, наверняка бы отсек.

Это и видно из соответствующей записи в дневнике:

Как хотите, но науку – а тем более технику – движут дилетанты. Вот если бы я был причастен к проекту солнцепровода, разве допустил бы такое «безобразие», чтоб не солнца, а редчайшие объекты Вселенной, шаровые скопления, светили и грели!? Конечно нет: раз солнца, так пусть только они и светят. Ввел бы дополнительные признаки: четкость и округлость диска, что-то еще – и привет шаровым скоплениям. А тем более светилам-галактикам.

Виктор же Федорович наш поступил не мудря, примерно так, как жэковцы, заботящиеся об отоплении домов. Главное, чтоб было тепло, чтоб люди не мерзли и не жаловались; для этого надо побольше топлива запасти. А будет ли это уголь-антрацит, или бурый, нефть или мазут – дело десятое. Важно, чтоб батареи в квартирах грели.

Так и он: настроил фотоэлементы, чтоб поскорее выхватили из окраинной очередной галактики то, что ярче других; чтоб оно светило и грело. А что оно там, как называется – дело десятое.

И спасибо ему. Я подобное шаровое скопление даже в подъемах в кабине ГиМ в Меняющуюся Вселенную ни разу не наблюдал.

Все-таки МВ-небо над полигоном – это было главное. Оно привлекало внимание всех. Оно было настоящее их суетной возни.

Лишь немногие из тех, кто работал в средних уровнях башни, а тем более в зоне и в Овечьем филиале, поднимались в кабине ГиМ в Меняющуюся Вселенную в Шаре. Большинству это было не по специальности и ни к чему. А теперь, обслуживая полигон, устанавливая там острова и оснащая их, перемещаясь – непонятно даже по чему, по упруго покачивающемуся воздуху, что ли? – на НПВ-баржах, все они видели иную Вселенную. Меняющуюся. Днями – солнца в фиолетово-темном овале в окружении звезд; ближе к сумеркам, к вечеру, К-ночами – эти звезды в невероятном изобилии (насыщенная ими, обычно центральная область «окраинной» галактики): перемещающиеся, меняющие цвет и яркость, живые. А К-утрами одна из них, самая яркая, приближалась, накалялась, росла – становилась солнцем. Работала светилом.

…И «нормальные» МВ-светила давали больше, чем от них ждали. Особенно с эллипсами «плането-орбит». (В таком наблюдении неясно было, что же более четкая реальность там: планета – или образованная ею в миллиардах оборотов около светила орбита; таким названием и примирили.) Не только темные дуги этих плането-орбит перечеркивали солнца-звезды, но и – утром, приближаясь, а иной раз и вечером, удаляясь, они показывали не то ореол, не то нимб – светящиеся эллипсы вокруг. Утренние огневые эллипсы Любарский и Климов понимали: это были размытые допланетные шлейфы, раскаленные, только отошедшие от протозвезды. А что означало превращение темной дуги орбитального эллипса планеты также в раскаленную, лучше было не задумываться.

Интересно выглядели МВ-солнца – двойные звезды. Массивная большая была размыта, ибо колебалась от шатаний около нее малой, голубой; та и вовсе размазывалась в сияющий обруч.

Дважды в МВ-небе роль солнца исполняла… соседняя МВ-галактика с ярким ядром, ближняя к окраинной; ее простоватая буровская автоматика выделяла и приближала пространственными линзами. Более того, и она засчитывалась на табло времен в «рядовые» МВ-солнца с теми же порядковыми номерами.

Но разве в этом дело?! Все работавшие на полигоне чувствовали себя и на Земле, и в иной Вселенной сразу. Это не могло быть просто работой – ради успеха, заработка, даже долга. Это была иная жизнь. Совсем иная.

Неслышный шум Вселенной проникал в души. И они становились Они.

3

В этот день из гор в Овечье ущелье, а из него вертолетом в НИИ доставили только два камня, сорокаметровых валуна. Хотели и третий, но возле горы вовремя заметили людей: не то туристы, не то геологи. Нельзя! Атас! Шухер! Полундра!

И под вечер разыгрался скандал. Тот же простой сакраментальный расчетик проделал Мендельзон, да еще сопоставил с «темпом», с позволения сказать, наполнения К-полигона веществом. Ни темпа не было, ни наполнения.

И уж он-то молчать не стал.

Собрали срочный координационный совет в узком кругу в трензале на К144, у бассейна. И хоть обстановка была патрицианской, древнеримской: расположились вокруг бассейна, кто в простыне, как в тоге, кто в халате, кто в плавках – остроты ситуации это не убавило. Резкости суждений тоже.

Александр Григорьевич Иерихонский теперь также выдал на-гора свои расчеты, наиболее полные; но слушали небрежно, знали. Для К-Атлантиды требовалось миллион, ну, самое малое полмиллиона кубических километров.

– Это если сравнять до уровня плато все горные хребты Евразийского материка, и то будет мало, – популярно объяснил он.

– А и кто же нам позволит их сравнять?!..

Варфоломей Дормидонтович изложил ситуацию с веществом с позиций астрофизики. По ней выходило, что вещественные тела вообще редчайшая штука во Вселенной, средняя плотность вещества убийственно мала: 3 × 10–31 грамма в кубическом сантиметре…

– Это один атом на несколько кубометров мирового пространства. Да и атом-то, как правило, самый пустяковый, водородный или гелиевый. А те, что нам нужны, те, которые в камнях и рудах, – их не во всяком кубическом километре найдешь.

– А ближе, в Солнечной?

– Что же в Солнечной! Поднимите ночью голову вверх, увидите несколько планет – искорки в океане пространства. Вот и все. В Солнце, между прочим, в сто раз больше вещества, чем во всех планетах.

– А еще поближе: Юпитер со спутниками, астероидный пояс, Марс?

– До этого «поближе» десятки и сотни миллионов километров.

– А Луна, наконец? До нее-то точно дотянемся.

– Забудьте и думать! – с несвойственной ему резкостью жестко сказал Любарский. – Забудьте и думать!

Климов вздохнул, добавил:

– Земля и Луна – одна сатана. Это целое.

Оба хорошо помнили тот свой «опыт».

– А если вглубь Земли? Ловушки это могут. Сквозь всю мантию даже. Брать оттуда, откуда его больше никто все равно никогда не возьмет. Устроим сверхшахту в горах. За Овечьим…

– Так ведь миллион кубокилометров. Дебит нефтяных скважин от силы несколько таких кубов. Из шахт и рудников берут того меньше…

– Это нужно сотни ловушечных шахт по всей планете. Нереально.

– И что мы в итоге возьмем? Вспомните о геотермальном градиенте: тридцать градусов на километр… Псевдоученые сейчас чирикают о потеплении от парникового эффекта, озонового слоя. Все проще. Мы, наша цивилизация – тараканы на раскаляющейся сковородке. В форме шара. Накаляет ее усиливающийся радиоактивный распад. От него и этот градиент. Так что возьмем мы из глубин планеты раскаленную радиоактивную лаву… и что мы с ней будем делать?

– Еще и вулканы оттуда забьют, извергнутся. Уничтожат все живое.

Так выявилась главность и неразрешимость проблемы вещества.

Все наличествовало:

– МВ-солнца, возможность отрегулировать их не только по «дням», но и по сезонам; обеспечить на будущей Атлантиде зиму и лето, времена года;

– Внешкольцо с прецизионным слежением за всем, что под ним;

– Ловушки-монстры К8640 по углам полигона, обеспечивающие соответственное сжатие физического пространства-времени;

– тысячекилометровые пространства с сумеречной дымкой вдали и солнцем в окружении звезд, всякий день новых;

– даже К-календарь с «пеценями», «сашенями» и «шаренями».

Все было – ничего не было. Внутри К-полигона это великолепие обслуживало две НПВ-баржи (ржавые, речные, тяп-ляп приспособленные), несколько утесов с аппаратурой да титановый поддон, «полигон-корыто». И все.

Атлантида не вышла. Делали то, что в руки давалось, самообольщаясь вовсю: мы-ста! То, что дозволено было.

Не пришла в головы к нужному времени нужная идея, как надеялись. Хуже того, вместо нее явилась иная. Хоть это и не вошло в поговорку, но и самая плохая мысля тоже приходит опосля. Та, что пришла сейчас, была не мысля, а просто сволочь: «Если б заранее знали весь масштаб проблемы вещества, знали, что столкнутся с такими сложностями-медленностями (при всей-то их К-технике), то не начинали бы это дело вообще; оно не имело смысла».

– Ваша доктрина опережающего К-мышления, Виктор Федорович… – медленно сказал Мендельзон; он сидел в плетеном кресле-качалке у самой воды, – или точнее, может быть, слепого К-действия, опережающего мышление, на поверку оказалась простым старорежимным русским авось… – Откинулся в кресле и со вкусом добавил: – Лапотным.

Буров побагровел, но смолчал. Что он мог сказать?

Молчали и другие. Одно слово, один эпитет – а как ёмко обрисовалось все. Так оно и есть, при всей их технике и псевдознаниях.

…Бредут мужички с котомками и в лаптях. Неведомо куда. То ли дойдут, то ли нет. Авось там будет удача, добыча, заработок… а может, и нет. Смерды. До сих пор не выяснено, что от чего происходит: слово «смердеть» от «смерды» или наоборот.

Все есть – ничего нет. Растерянность, усталость.

Они были крепко ушиблены проектом К-Атлантиды. Видели и чувствовали, как иная Вселенная дает свет и тепло на полигон; свет и тепло, источник жизни. Только оживлять там было нечего: несколько островов-камней да куча металлолома.

Трехглавие о НетСурьезе

Глава 18

День эшелона

Политизация общества суть форма социальной психопатии. Осложнения ее – «митингит» и «демонстрит».

К. Прутков-политик

1

372-й день Шара

N = N0 + 642163417 шторм-цикл МВ

День текущий: 9,6215 октября, или 10 октября 14 час 55 мин Земли

53-й день (57 гмксек) дрейфа галактики М31

22657 МВ-солнце над полигоном

На уровне К24 (приемная): 10 + 14 октября, 22 час

…Добела раскаленное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в ней мощно жила иная Вселенная:

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

История с радиоактивным эшелоном замечательна более не сама по себе, а тем, что привела в НИИ НПВ человека, без которого, вероятно, события здесь (а затем и в местах куда более обширных) развивались бы совсем иначе. Гораздо скромней и умеренней, честно говоря, развивались бы они. Как бывают поворотные (и даже переворотные) события, так бывают и поворотные люди.

Слухи о необыкновенных исчезновениях в Катагани и окрест росли и ширились. Правоохранители отказывались открывать дела «по факту хищений» в силу немыслимости такого факта: чтоб склад товаров, например, или вагоны с рельс улетели за облака. Страховые общества соответственно отказывали в выплате страховок.

Визит Страшнова показал, что есть и среди краевой верхушки человек, который понимает, что к чему. Явился Виктор Пантелеймонович как частное лицо; он нынче был в тени (хотя и с авторитетом среди своих выдвиженцев), состоял в правлении энергетической компании; пришел представлять ее интересы.

Уклонился от посещения директора Любарского, разыскал Бурова и Панкратова (коего, опытный человек, приметил еще в том совещании на проходной как вероятного лидера, заводилу), заговорил прямо:

– Не знаю, как вы это делаете, но в том, что работа ваша, от НПВ – уверен. В своей фирме я порекомендовал прикрыть все ценное металлическими листами и сетками, а их заземлить.

– О! – сказал главный инженер Буров. – Грамотно.

И больше ничего не сказал. Молчал и Панкратов, понимая, что в этой ситуации каждое слово тот самый «не воробей»: вылетит, а потом тебя поймают. Речь продолжил Страшнов.

В обмен на непредание огласке требовалась вот какая услуга. На Катагани-товарной стоит небольшой, всего на десяток платформ состав. В нем, в контейнерах, груз отходов от работы оборонных реакторов из центральной России; точный адрес неуместен. Обычно такие составы следовали в Среднюю Азию, груз захоранивали в пустыне на надлежащей глубине. Но теперь среднеазиатские братские республики суть суверенные державы – и не хотят. То есть соглашаются, но за немыслимые деньги; а денежки теперь не казенные, а свои. Фирмы.

Состав стоит вторую неделю – и журналисты что-то уже пронюхали, знают. У них даже фотографии его откуда-то взялись; когда нагрянут – и вместе с экологами – с другим составом не спутают. Потребуют немедленной проверки, замеров дозы, радиоактивного фона… ну, всего, чем людей пугают. Виктор Пантелеймонович прижмурил набрякшие веки. И это назревает вот-вот, не сегодня завтра. Так не мог бы этот состав таким же вот «инопланетным» способом срочно исчезнуть? Если трудно весь сразу, расцепить вагоны – и по вагончику. А? Иначе будет страшный скандал, демонстрации протеста – позор для Катагани. И вообще. Об интересах представляемой им энергетической компании Виктор Пантелеймонович умолчал, – это подразумевалось.

– Интересная задача, – молвил Панкратов.

– Да, – согласился Буров. – Мы подумаем, как ее решить. Завтра, значит, уже может быть поздно?

– Может.

– Тогда сегодня. Кто на станции в курсе и поможет?

Страшнов дал телефон и имя.

Они расстались без лишних слов.

В НПВ все делается быстро. Это обязывает к быстрым решениям и действиям в однородном мире.

2

372-й день Шара

День текущий: 9,7755 октября, или 10 октября, 18 час 36 мин

54-й день (58 гмксек) дрейфа М31

Странно солнце над землей – каждый день одно и то же.

На Катагань-товарную отправились втроем: Буров, Миша и Дуся Климов, второй человек по части сложных ловушечных задач после Панкратова, – прикинуть все на местности. А возможно, сразу и исполнить. Прихватили протяженную, сделанную в виде футляра для чертежей, Ловушку-миллионник.

Михаил Аркадьевич уверенно вел машину через город; дорогу на станцию знали, бывали там не один раз. С немалой выгодой для института и человечества.

На станции нашли человека, чьи координаты дал Страшнов; это был помощник диспетчера в форменной фуражке. Он кликнул какого-то сцепщика, проговорил несколько фраз, повернулся к ниивцам:

– Вот он вам все покажет. А если нужно, то и расцепит… – И сам с видимым облегчением удалился.

Сцепщик, парень лет тридцати, в замасленной стеганке и кепке, привел их на край рельсового поля, к двум тупиковым колеям. На предпоследней стоял этот состав, десять металлических платформ с металлическими же контейнерами без номеров и фирменных знаков; последняя колея была свободна. Далее шел пустырь.

Осмотрелись. Вечерело – и это предрасполагало покончить с делом сегодня; не тратить «нулевое время» (самое ценное) еще и завтра.

Далее был небольшой спор и обсуждение вариантов.

Расцеплять вагоны и вбирать их в Ловушку по отдельности – не то в ней выйдет навал, свалка. Климов предложил втянуть в «футляр» пустую колею на длину состава, а потом вкатить платформы на нее.

– Да зачем? – возразил Миша. – У нас же миллионник, он все возьмет сразу: и состав, и колею под ним. Там сантиметры на это пойдут. И будет все покоиться на барьерной НПВ-подушке…

– Хорошо, а потом что нам с этим добром делать? – недовольно молвил Буров. – Положить футляр с составом Страшнову на стол?

– Состав – пожалуйста, – сказал Панкратов. – Хоть два. Футляр – ни в коем случае. Подарить Ловушку-миллионник, вы что?! Она серьезней атомного поезда.

– Ну а куда деть-то? – настаивал Буров.

– Унесем, потом переправим в Овечье ущелье.

– В Овечьих схронах нам только железнодорожных платформ недоставало. Да еще с радиоактивным «добром».

Разговор шел при сцепщике. Тот слушал, с интересом посматривал на инженеров небесно-голубыми глазами.

Приняли вариант Панкратова; благо погода стояла сухая, и почва под рельсами состава тоже была суха. Непроводящая. Велели сцепщику пойти в конец состава и разъединить стыки рельс; Дуся Мечников отправился с ним.

Буров и Миша тем временем расположили Ловушку в конце колеи, за тупиковыми белыми столбиками с перекладиной, метрах в сорока от передней платформы.

Через полчаса вернулись Дуся и сцепщик. Развинтили.

Стемнело. В небе загорелись звезды; но на вышках станции еще не зажгли прожекторы.

И когда Панкратов откинул крышку «футляра» и поворотами рукояток на тыльной стороне начал неспешно, чтоб без лишнего шума, выдвигать НПВ-язык, под звездами это тоже выглядело красиво, фантастично и поэтично:

– сначала пространство с малым К охватило весь состав и приподняло его вместе с рельсами, отделив от земли;

– шумок перекачки при этом был умеренный, как от тронувшегося в путь тепловоза; а поскольку их немало сновало на товарной, внимания это привлечь не могло;

– потом Миша коснулся кнопочки для втягивающего НПВ-языка с высоким К; он выбросился мгновенно на двести метров – мгновенно же состав с рельсами стянулся в белую линию-молнию… и состава как не было. Только на промасленной земле остались вмятины от шпал, уходили в перспективу.

Сам состав был виден теперь на узком экранчике на боку цилиндра; внутренний сканер вычерчивал зелеными линиями его контуры и расположение. Панкратов поглядел: расположился правильно, как раз по оси «футляра»; отключил экранчик.

– Ух ты! – сказал за его плечом сцепщик. – Красиво.

– Во, парень, как техника может: раз – и там! – сказал Миша, закрывая «футляр» спереди. – Будешь рассказывать – не поверят.

Потому и не таились, что не поверят.

3

– Это точно: не поверят, – согласился сцепщик; у него был чистый тенорок. – Но знаете что, вам не нужно с собой уносить – ни футляр, ни состав. Оставьте все здесь. Нет, серьезно…

– Почему?!

– Понимаете, там ведь «осколочные» материалы. Ну, продукты деления урана и плутония, осколки их ядер… – Речь у сцепщика была внятная, культурная. – У них короткие периоды полураспада. Не более двухсот лет. У многих и вовсе годы, даже месяцы…

На разговор подошли Буров и Дуся Климов. Все ниивцы смотрели на развитого сцепщика с живым интересом.

– Так что при вашем К-миллион в Ловушке к завтрашнему утру, когда сюда нагрянут корреспонденты, экологи и телевизионщики, в контейнерах все начисто высветится. Распадется. Ведь пройдет несколько тысяч К-лет. И составчик с рельсами будет на месте – и радиации в нем нет никакой. Нет, серьезно. Вместо сенсации – пшик.

– Так вы не сцепщик? – спросил Буров.

– Почему? Сейчас сцепщик. Живу вон в том общежитии… – Он указал рукой на двухэтажный барак правее пустыря. – До этого – пациент клиники при Институте судебной психиатрии имени Сербского. А еще до этого старший научный сотрудник ядерного центра, откуда прибыл этот состав. Нет, серьезно…

– А почему вы уверены, что утром нагрянут массмедиа и экологи? – спросил Панкратов.

– Так я ж им и звонил. И фотографии передал. Завтра в одиннадцать обещали быть.

– Отблагодарить, значицца, захотелось? – сразу вник в суть Дуся Климов; он почуял в сцепщике близкую душу. – Родимому ядерному центру? Не иначе как за Институт Сербского?

Тот кивнул.

– Но теперь выходит, что вы их подвели, репортеров-то? – уточнил Панкратов. – Примчат на пшик.

– А вам что, их жалко? Подвели по-настоящему-то их вы, я только рельсы развинчивал. Да и что мне они! – При свете дня Миша заметил, что глаза у сцепщика голубые; сейчас, в сумраке, он разглядел, что они у него бедовые, злые. – С вами-то тиреснее. Но в самом деле лучше, если состав утром окажется на месте – с высветившимися до нуля отходами. Нет, серьезно. Они ведь с приборами приедут, с добровольными экспертами с физфака университета… А не окажется – рыскать начнут, выспрашивать: кто был, что да как, где состав?..

– Он прав! – поднял палец Буров.

– А как с благодарностью родимому центру… за Институт Сербского? – спросил Миша; он был наслышан о крутых нравах в ядерных организациях.

Сцепщик отмахнулся, как от мухи:

– Да бог с ними. С вами мне тиреснее. И вам со мной тоже будет, вот увидите. Нет, серьезно.

– Степень есть? – поинтересовался Буров.

– Кандидатская. Физмат. Докторская диссертация лежит.

– Как это вы нас так с ходу вычислили? – спросил Панкратов.

– Не с ходу. После вашего Шаротряса. Сгулял в центральную библиотеку, собрал и прочел все материалы об НПВ. Когда слухи о пропажах, об «инопланетянах» пошли, понял, что к чему. Я бы и сам так сделал. Нет, серьезно… Догадаться не трудно – доказать трудно. Но еще долго никто ничего не докажет.

– Растакую мать, я за! – горячо сказал Дусик. – Нашего человека сразу видно – он просто создан для НПВ.

– Вы сами-то еще без году неделя наш человек, – буркнул Буров, недовольный тем, что решают без него.

– Не неделю, а целых три, Виктор Федорович, – парировал Климов. – В НПВ это очень много. На целую неделю больше, чем вы главный инженер. И уже давите!

Они стояли вокруг темного цилиндра на двух треногах; футляр как футляр – только около скобы-ручки рдели два индикатора, зеленый («К-заряжен») и желтый («Загружен»). Вверху накалялись во тьме звезды обычного неба. Зажглись на мачтах прожекторы станции.

– Как вас зовут? – спросил Панкратов. – Меня Миша.

– Зовите НетСурьезом. Так везде, с вуза. По речевой привычке.

– Хм… ладно, это вместо фамилии. А имя?

– Имярек Имярекович. Не придавайте значения пустякам. Я муни. Знаете, кто это?

– Ну, наш человек, пробы негде ставить! – снова горячо вступил Климов. – Что те имена, в самом деле! Я вот Евдоким Афанасьевич, так меня, знаешь, в Дусю переделали. И фамилию даже присобачили от того монтера Мечникова из «Двенадцати стульев» – хотя я вовсе не алкаш.

– Но и своего не упустит, – поддал Панкратов.

– А какой русский человек свое упустит!.. Так что теперь нас двое! – И протянул руку сцепщику.

4

Так в жизнь НИИ, в жизнь странного НПВ-мира вошел странный – под стать ему – человек.

В НПВ все происходит быстро, и в НИИ НПВ все решают быстро и неординарно. Ловушку-монстра с десятью платформами опаснейшего груза внутри (о котором и речи не было, чтоб передать ее заинтересованному и хорошо знакомому человеку, Страшнову) оставили на Катагани-товарной под присмотром сцепщика, с которым встретились впервые. И с полной уверенностью: свой человек, наш.

…А сами направились одни в Овечий филиал, другие в НИИ – возиться с полигоном, решать головоломку: как наполнять его, где взять вещества и так далее.

В десять утра на Катагань-товарную подскочил опять на машине Панкратов. Сцепщик ждал его у колеи без рельс. Миша аккуратно выпростал из «футляра для чертежей» состав с рельсами – даже шпалы легли в свои выемки.

Протекшие в Ловушке века отразились на металле колес и боках контейнеров ровными пятнами сухой ржавчины. И нигде не осталось следа смазки.

– Класс… – сказал НетСурьез, когда вернулся с инструментом от конца состава. – Даже стык свинтил без усилий.

– Не «класс», а кибернетика, – ответил Миша. – Процессор Ловушки запомнил все манипуляции ввода, для вывода дает их зеркально, в обратном порядке.

«Сцепщик» забрал в пристанционном бараке-общаге скудные пожитки, книги, и они уехали в НИИ.

В одиннадцать часов на товарной появилось много людей с видеокамерами, фотоаппаратами, магнитофонами, приборами и даже плакатами. Все получилось, как предсказал НетСурьез: ни радиации, ни сенсации – пшик.

Глава 19

Гений из подворотни и ученые в законе

«В спорах рождается истина»? Да – но не в спорах со жлобами. Для тех главное – поставить на своем.

К. Прутков-философ

0

День текущий: 10,55139 октября 6.454968E + 08 шторм-цикл МВ

11 октября, 14 час 14 мин

На уровне К6: 11 + 15 октября, 13 час

На полигоне 25 марта/шареня 115/97 К-года

35004 МВ-солнце

…Под этим номером также сияло не солнце-звезда, а МВ-галактика: соседняя, за найденной окраинной, более отдаленная. Но не слишком – вот фотоэлементы автоматики Бурова и приняли ее за самую яркую звезду, – немудрено. Сфокусировали полями пространственные линзы, начали по sin-закону приближать.

Утром она была «неправильной», светящейся кляксой. Ближе к полудню из нее сформировался звездный трехрукавный вихрь; наиболее ярко светило округлое ядро. В полдень рукава вихря свернулись и сомкнулись – галактика стала эллиптической. Потом снова вихрь расширяющийся, к вечеру – клякса иной формы. Ядро растеклось.

Но это между прочим. Антураж, от которого у знающих цепенела душа, а не знающим было все равно.

Далее следует вставное эссе. Оно вставное и эссе, потому что не очень сюжетно. Однако на нем, точнее, на его герое висят сюжеты всего последующего, еще трех с половиной романов[7]. Речь о НетСурьезе. Потому что его идеи затмевают любые, даже самые крутые, коллизии.

1

…У каждого есть своя личная жизнь. У вас, читатель. У меня, автора. У персонажей, разумеется, от чьих передряг и переживаний мы особенно склонны поронять слюни. У собак и кошек тоже своя личная жизнь – каждый, кто наблюдал их, этого не оспорит. Наверняка она есть и у земноводных, наших предшественников по владычеству на планете, например у лягушек – особенно весной, когда они томно воют и ухают на болотах: ведь от всей же души, во имя любви и долгого личного счастья. И у стрекоз, жучков-мотыльков она есть… и так, наверное, вплоть до бактерий и вирусов.

Уже из этих экстраполяций ясно, какая это, извините, мура. Хоть ей и посвящена бо́льшая часть художественной литературы. Литература сия – так называемая «реалистическая» – суть простой фокус, что первым заметил юный еще Максим Горький, который рассматривал на просвет страницы романов: буквы, закорючки на бумаге, а читаешь – и все живет… что за черт?! И я не читатель, а вроде сам этот храбрый рыцарь, или умирающая дева… Фокус сей в том и состоит, чтобы потеребить вас за чувства. Лучше за самые простые: чем они проще, тем массовее, тем больше тираж и выручка за бестселлеры. Отсюда, в частности, неугасимая популярность и доходность порнухи.

Если глубже, то все искусства, включая литературу, присоединяют нас – через образы и звуки, слова и мысли – к индивидуальности мира. Она одна на всех, непредставимо громадная. И для мошек тоже, для любой твари – а то, что они присоединяются не через чтение, глядение и слушание, так, вероятно, еще прямее. Но фокус в том, что каждому существу представляется, что только он индивидуум и о-го-го, а все прочее – гиль.

И уж если в этом сплошная иллюзия: не-мое, все-общее есть мое – что говорить о прочем.

Мы отдали дань личной жизни наших героев еще в первом романе: у Пеца было одно, у Корнева другое, у Толюна третье и так далее. Не смогли увернуться от этого и здесь: у Панкратовых вон завелись НПВ-детишки, Валю Синицу директором не выбрали… ай-ай! Будет и дальше, обойти невозможно, о людях пишем. Но лишь в той мере, в какой автору не удастся сей предмет обойти, увернуться от него, проскочить мимо – как он и в жизни, кстати, уворачивается от этого – и довольно успешно – последние годы: надоело.

Потому что все это, повторяю, чепуха. Сопли. (Кстати, наши предки – особенно из славян, а среди них особенно из дворян и казаков – это лучше нас понимали; потому и крупнее жили, размашистей, шире.)

Главным в жизни людей и человечества, цивилизаций и вселенных были и есть идеи. (Один мой знакомый вопрошал: «Да зачем людям идеи?..» Не та постановка вопроса. Зачем идеям – люди? А ежели кто и оказался им нужен, то это для него – честь.)

Сверхсюжет этих романов посвящен возникновению и развитию новых идей и знаний о мире. А от них – и сверхчудовищных событий и дел (пока только чуть затронутых вначале), против которых все личностные штучки-дрючки просто неразличимы.

Наиболее примечателен в этом – наш новичок.

Из личной жизни его приведу лишь одну подробность (да и ту, пожалуй, смог без моей помощи уже подметить вдумчивый читатель). Он говорил нормально: «Нет, серьезно» или «Нет, я серьезно…» – речевая привычка, вполне уместная в устах человека, чьи высказывания неординарны и, как правило, действительно весьма серьезны, значительны; настолько, что неподготовленному собеседнику трудно бывает, как говорят, врубиться, принять их к размышлению. А коли так, то проще поднять на бу-га-га. Вот и пересобачили на жлобское «Нет, сурьезно», сделали кличкой – еще в институте.

О прочем в его жизни только и остается нам судить по тому, что человек сей отрекся даже от имени-отчества своего, да и от фамилии тоже. Принимайте, мол, меня таким – вне имен и названий. Муни. Отшельник.

В его отшельничестве было спокойно-усталое: да пошли вы все.

2

Как жизнь обычных людей измеряют в годах, так жизнь Имярека Имярековича НетСурьеза можно измерять в идеях. Мы не станем тревожить те, которые довели его до изгнания из НИИ п/я такой-то, затем до психушки и завершились пребыванием на Катагани-товарной в качестве сцепщика. Начнем с тех, какими он утвердил себя… попутно и восстановил многих против себя – в НИИ НПВ.

Он слонялся везде, покуривал, посматривал, послушивал – не спеша ни подключиться к какому-то делу, ни присоединиться к чьему-то замыслу. Побывал в зоне у «полигона будущего Материка», на НПВ-баржах внутри его, на Внешкольце и на Капмостике, на верхотуре – от трензала по обновленную ГиМ-2.

2а

Он заглянул в лабораторию Ловушек на уровне К110, как раз когда Миша Панкратов и Дуся Климов развивали только что родившуюся идею транспортировки по многим площадкам. ТМП, сразу и аббревиатуру дали.

Предложил ее Миша взамен перевозки взятых в горах утесов вертолетами в Ловушках-схронах, – и право, она была неплоха.

– Раз мы берем что угодно через облака на дистанции в сотни километров, значит это взятое, вышеупомянутое… будь то валун, банк или железнодорожный состав, не играет роли, – единым духом выдавал Михаил Аркадьич, стоя с мелом возле доски, – ну а вывалив его из Ловушки, точно так можно взять другой Ловушкой с расстояния в сотни километров через облака…

– Если они будут где надо, – вставил Климов. – Между этой площадкой и той Ловушкой.

– Естественно, – согласился Миша. – Но сейчас осень, октябрь. За облака и тучи можно не волноваться. И тогда смотри… – Он принялся рисовать мелом на коричневой поверхности зазубрины слева, круг на палочке справа, извив в середине внизу, два облакоподобных овала вверху; соединил через них двумя дугами левую и правую части. – Вот горы, вот Овечье с ЛОМами, вот НИИ… а вот подходящие облака. Берем камень… кладем на площадку в Овечьем… Ловушка около НИИ чрез свое облако берет его…

– Зачем около – прямо на краю Внешкольца ее и ставить!

– Правильно! Тогда та же Ловушка и опустит взятый валун на полигон. Никаких схронов, главное, никаких вертолетов… А!

Это победное «А!» было адресовано не столько Климову, который уже внес свой вклад в идею ТМП, сколько НетСурьезу. Тот стоял, смотрел, покуривал сигарету, потом усмехнулся:

– Вы те самые два тонущих ростовщика. Нет, серьезно.

– Какие ростовщики, где тонут?

– В пруду. Нет, ну, там был один. Все тянут руки, кричат: «Давай!» – а он не дает. И тонет. Насреддин понял его натуру, протянул руку со словами: «На, бери!» – и тот сразу ухватился.

– Ага… – скучно взглянул на него Климов. – Мы тонущие ростовщики, ты Ходжа Насреддин. Возмутитель спокойствия. Ну, валяй, протягивай руку и говори «На!» Я не гордый, я возьму.

2б

Стоит заметить, что такому повороту разговора – с явным вниманием к реплике только что пришедшего человека, да еще и новичка – кое-что предшествовало. НетСурьеза, вопреки его кличке, уже принимали всерьез. Миша Панкратов так наверняка.

Ну, прежде всего то его «рацпредложение» на Катагани-товарной: не таскать радиоактивный эшелон, а оставить на месте, сам высветится. Так и вышло. Затем последовало еще более крупное – в первый же день работы в НИИ (он, правда, длился для Имярека более пяти суток… человек, что называется, дорвался); настолько крупное, что оно, если говорить прямо, породило Ловушки следующего поколения, ЛОМДы – Ловушки-миллиардники.

– Надо это… двадцатиметровые цистерны, – сказал он раздумчиво Панкратову, понаблюдав в мастерской сотого уровня за сборкой ЛОМов. Там в жерла «максутика» как раз вставляли и крепили метровой длины цилиндр, вторую ступень; его потом и заряжали самым крутым К-пространством, чтобы потом упрятать туда пятидесятиметровый утес. – На сто двадцать тонн бензина, они же сто двадцать кубов… на восьмиосных платформах. Ну, платформы, понятно, долой. Видел такие?

У него была скверная манера говорить не слишком доходчиво и не совсем внятно – будто всем наперед должно быть понятно и известно то, что ясно ему и что он знает. С полуслова.

– Может, и видел, не припомню, – отозвался Панкратов. – Так что?

– Так… сколько в нее, цистерну, влезет, во вторую ступень-то… против этих цилиндриков. Только вставлять в «максута» придется не так. Засовывать К-языком.

Миша смотрел на него с не меньшим интересом, чем тогда на станции, когда сцепщик в замасленной фуфайке начал изрекать насчет «осколочных» изотопов и их ускоренного высвечивания. Ну, тип, ну, башка!.. Панкратову вполне хватило этих невнятных фраз: все верно. Да, они помещали эти цилиндры в трубы «максутиков» потому что так было привычно и удобно: меньшее в большее. Но возможность поместить большее в меньшее осталась неиспользованной – а на то и НПВ, на то и Ловушки! Ведь этот цилиндр после введения К-пространства в первую ступень Ловушки обращался там в светящуюся иголочку. Так что места там явно хватит и для цистерны. А они пренебрегли. И вот, пожалуйста, свежий человек со свежим взглядом ткнул его носом.

– Там на Катагани-товарной я видел на крайнем запасном, – продолжал НетСурьез как ни в чем не бывало, – в другую сторону от нашего эшелона… составчик таких. Цистерн пятнадцать, все восьмиосные… Вроде порожняк. Так, может, съездим?

– А то!.. – сказал Миша.

И в сумеречную пору этого дня они вдвоем снова посетили те же пути, прихватив тот же «футляр для чертежей» и треноги. Отыскали на тупиковом крайнем пути и этот эшелон, шестнадцать белых двадцатиметровых цилиндров высотой с дом, на четырех двухосных катках каждый.

…Когда дошло до дела, Панкратов замешкался. Тормознул.

– Слушай, а ведь они же чьи-то, эти цистерны. Чьи?

– Там на боках написано. А что?

Миша посмотрел. В сумерках ничего нельзя было разобрать.

– Но мы же кого-то разорим.

До сих пор Панкратов более «спасал» обреченную на переплавку, а то и на свалку научную аппаратуру; брать чужое добро не слишком ему нравилось.

НетСурьез смотрел на него с усмешкой:

– Не распускай сопли. В стране, где народ нищает, богаты только жулики, взяточники и воры. Разорим тех, кто нас разорил. А то и вовсе страховую компанию. Не медли.

«В общем-то, он прав», – подумал Миша.

Далее повторили те же манипуляции, втянули цистерны вместе с участком рельс под колесами в «футляр». Увезли.

Конечно же, Миша не успокоился, пока один такой цилиндр не вставил в «максута» в сборочной мастерской К-языком из другой Ловушки. И цистерна там после К-зарядки превратилась в светящуюся иголочку.

Объем цистерны был раз в триста больше; соответственно, во столько раз можно теперь удлинить НПВ-луч. Если теми дотягивались до Луны, то с цистернами хоть до Марса.

Так что и у него были веские причины внимательно слушать сейчас невнятную речь НетСурьеза.

2в

И у Климова тоже.

После совместного подъема-внедрения в МВ, в котором Евдоким Афанасьич был, понятное дело, гидом, когда вернулись, вышли из кабины ГиМ, он рассказал Имяреку о своем недоумении: почему окраинные галактики, порожденные длящимся долю секунды вселенским штормом, живут аж по десять секунд?

Тот помотал головой, будто отгоняя мух:

– Объясни еще раз.

– Что?

– Что здесь можно не понимать? А галактики Большой Вселенной и вовсе живут миллиарды лет. А вы вот здесь живете свои месяцы и годы соответственно К-уровням. И окраинные в своем К-уровне.

– Так порождены ж там…

– А дети тоже сплошь и рядом переживают тех, что их породил. Что здесь можно не понимать? Первичны события, вот и все.

И Дусик отошел от него, чувствуя себя частично идиотом, частично мячом, по которому наподдали, и он теперь далеко летит. Ему самому показалось странным свое недавнее недоумение. В самом деле, что здесь можно не понимать – если охватить умом весь диапазон бытия! И он, много раз поднимавшийся в МВ, с упоением вникавший в миропроявления ее, не охватил. А этот – сцепщик с Катагани-товарной, сразу. «Вот гад, как он меня!»

3

Но вернемся к ним у доски.

– Так уже… – сказал Имярек. – Для умных достаточно. Нет, серьезно.

– Хорошо, – склонил смиренно выю Климов, – я не только негордый, но и неумный. Так ну?..

– И я тоже, – добавил Миша. – Не дай нам утонуть.

– Может, лучше сами? Время здесь навалом, неделькой позже, неделькой раньше. Больше уважать себя будете, меньше злиться… в том числе и на меня. Нет, серьезно.

– Да брось ты! Не видишь, я уже пузыри пускаю! – произнес Дуся.

– Ну, как хотите. Ростовщики не вы, а ваши Ловушки. И назвали же! Себя заморочили: поймать, схватить, спрятать… А эти устройства одинаково могут и «Хватай!», и «На, бери!». Пространству все равно.

НетСурьез полюбовался лицами этих двоих, заплевал окурок, кинул в урну:

– Ладно, вы уже на берегу. Обсыхайте. – И ушел.

Панкратова озарило в ту же минуту:

– А и верно!

– Швырнул, как кость… – дозрев, с восхищением и злостью молвил Дуся. – Ну и тип, а? Осчастливил – а хочется морду набить.

– Гениально! – У Панкратова сам раскрывался рот. – Нет, правда – симметрично же все: что туда, что оттуда. Сейчас считаем, пробуем… А мы-то! Это же тот самый К-язык в монтаже. Еще вчера мог дозреть – вместо этой ТМП… тьфу! И облака ждать не надо. «Дай!» – «На!»-транспортировка, ДНТ. Метод встречных Ловушек!

– Вот именно: мы-то! – не успокаивался Климов. – Назвать эту идейку гениальной – это, Миш, чтоб нам с тобой не называть себя кретинами. Идея очевидная. Мы в самом деле зашорились – два придурка. Можно не глядеться в зеркало, достаточно друг на друга… пока не сделаем. А ну, давай прикинем.

И тряпкой стер нарисованное Мишей. Идея ТМП – новорожденная и окрещенная аббревиатурно – приказала долго жить.

Новый рисунок на доске, вскоре, в тот же день, воплотившийся в жизнь, был таков: Ловушка, захватившая предмет (в режиме «Дай!»), поворачивалась в другую сторону, выбрасывала НПВ-язык с этим предметом в режиме «На!» на ту же – или большую – высоту, где гуляют облака-экраны. Но вместо облака там его просто встречает надлежаще раскрытый НПВ-язык другого ЛОМа – в режиме «Дай!». НПВ-языки скрещиваются, как лучи прожекторов; первый отдает второму свою добычу. И все. Не надо ни облаков, ни тем более вертолетов. На тех же дистанциях.

Проверили в лаборатории, все вышло предельно просто. Потребовалось слегка перестроить схему для режима «На!» – управление полем.

Да, это было решение проблемы НПВ-транспортировки надолго, навсегда.

И подарил «зубрам НИИ» его новичок, хмырь с невнятной речью. Сцепщик, пациент Института судебной психиатрии имени Сербского, кандидат физматнаук.

Самое обидное, действительно выходило именно так: зашорили себя этим хватательным неудачным названием – и не доперли. Только поэтому. А хитрости никакой.

И хотя в окончательную схему вошла и идея Евдокима Афанасьича: ЛОМ-приемник расположили именно на краю Внешкольца, повернув в сторону Овечьего – чтоб сразу брать камни и опускать на полигон, – тот долго не мог успокоиться.

– Но мы-то, мы-то… как кость нам кинул, а? – изливал он душу Панкратову. – Я ведь на подначку работал, позабавиться хотел. Полная уверенность, что коли мы не знаем решения, то никто. Слушай, дураки мы или умные?

– Как когда.

– А как когда?!.. Ведь это жизненно важно: в критический-то момент кто мы окажемся?

Вечный вопрос бытия. Цивилизация не дает на него ответ.

(Вот, оказывается, почтенные читатели, к какому моменту надо было привязать тот искрометный диалог Альтера Абрамовича и Вениамина Валерьяныча о «На!» – «Дай!»-транспортировке и прочем. То-то у меня были сомнения.

Склероз, склероз… этак я и Валерьян Вениаминыча Пеца из гроба подниму.

Но ничего не поделаешь: написано пером – не вырубишь топором. Вперед!)

4

Но проблему вещества для Материка это, увы, не решило. Она была не в способе перемещения.

Ускоренно доставили в этот день и первую половину следующего еще семь «островов» тех же примерно размеров, опустили в намеченные места К-полигона. Получился сверх тех поименованных четырех архипелаг Большие Панкраты – камни Михаил, Алефтина, Димыч и Сашич (так население башни прозвало двух годовалых НПВ-бутузов, очень серьезных ребят) в северо-восточной части, камень Нюсеньки (чтоб порадовать безутешную после кончины Корнева секретаршу) и еще два: Большой Бармалей и Малый Бармалей; эти так назвали больше из озорства.

В НПВ все делается быстро. К этому времени под Внешкольцом натянули координатную сетку из тонких проволочек – с делением по градусам, угловым минутам и секундам. Соответственно географическим координатам Катагани и тому, что на сотни километров прилегало к ней с запада и востока, севера и юга; только обращено это было теперь внутрь, на хоздвор НИИ. Создаваемая там территория простиралась с севера на юг на шестнадцать угловых градусов, от 55-го до 41-го северной широты; и на двадцать градусов с востока на запад, от 52-го до 36-го восточной долготы. Для перемещавшихся там на НПВ-«бригантинах» это были вполне серьезные координатные числа, важные вплоть до минут.

Центр будущего Материка имел координаты города Катагани: 48 градусов северной широты, 44 градуса восточной долготы. Большие Панкраты находились на 50 градусах северной широты и 40 градусах восточной долготы.

(Але Панкратовой эта самодеятельная «география» сначала страх как не понравилась. Она стеснялась своего старомодного имени-отчества; действительно не повезло: Алефтина Ермолаевна – не модерная НПВ-дама, а старая хрычовка из позапрошлого века. Но когда назвали остров – с координатами 50 градусов 31 минута 20 секунд северной широты, 47 градусов 33 минуты 50 секунд восточной долготы, – постепенно смирилась.

– Чудачка, – втолковывал ей Миша (он это и устроил), – это же вроде как в Сибири есть станция Ерофеич – по отчеству Хабарова, исследователя и покорителя Дальнего Востока. Тоже отчество не дай бог, только алкаша обрадует. Зато ж на карте. Одним этим ты превзошла всех Алл, Алин, Алис, Александр… и даже Анжелик!)

5

Тем не менее это был предел. Более в горах того, «что плохо лежит», не осталось; все остальное лежало, стояло и высилось хорошо: вблизи населенных пунктов, аулов, сейсмостанций, овечьих отар и всего, что есть в южных горах. Обшарили НПВ-оболочками через облака все в окрестности в радиусе полтысячи километров. Брать больше там было ничего нельзя.

Полилог типа «Они» (где? В координаторе, в трензале, в лаборатории МВ – не важно; присутствовали многие; в информсеть не пропустили):

– В Северном Ледовитом вот есть совершенно безжизненные острова… Организовать цепочку Ловушек по схеме «Дай!» – «На!»

– И мы еще будем Россию разворовывать. Ну, знаете!..

– Небольшие островки дела не решат. А материк и оттуда не возьмем.

– Вы опять зашорились, как с Ловушками: хоть через облака, но чтоб непременно с Земли… есть же Солнечная система. Нет, я серьезно…

И было ясно, кто это произнес.

– А! Это мы обсуждали еще до тебя.

– До него-то до него… но тогда у нас не было ЛОМДов. Миллиардников с цистернами внутри. Теперь есть. Если К-миллион, к чему мы привыкли, дает километр в геометрическом миллиметре, то К-миллиард вмещает его в одном микроне! Разница. Так что Имярек снова в масть.

Это сказал Панкратов. У него были оправданные надежды на НетСурьеза.

– Так что, другие планеты будем курочить?

– Там тоже все под наблюдением и на учете, даже их спутники мелкие… Названы и всюду записаны. Фобос, Деймос…

– Нет, зачем. Есть и такое место, где не все: астероидный пояс. Там все даже заранее подроблено. Только что не расфасовано. Астероидный пояс. Нет, серьезно.

– Обсуждали мы и про этот пояс!..

– Позвольте, я внесу ясность, – вступил Любарский. – В астероидном поясе на расстоянии от двухсот до пятисот миллионов километров от Солнца вращается в самом деле большая туча-шлейф обломков – то ли развалившейся планеты, то ли не состоявшейся. Подобные мы наблюдали в МВ. По разным оценкам там от пятидесяти до ста тысяч обломков. Зарегистрированы и описаны, с известными орбитами, тысячи две – размерами от сотен километров… ну, Церера, Веста, Гермес и так далее, малые планеты – до десятка километров. У них, как правило, и названия есть. А то, что мельче, можно сказать, пока бесхозное…

– Если по десять километров поперечником, нам бы для Материка таких хватило бы с тысячу, – деловито заметил Иерихонский. – От силы – полторы.

– Ну-с, во-первых, десятикилометровые все на учете. Так что ориентируйтесь на меньшие. Во-вторых… расстояние до них с Земли, из нашего Овечьего филиала, до ближайшей части астероидного пояса – от девяносто миллионов километров до двух сотен с лишком. Да-да, знаю: дотянемся! – поднял руку директор на протестующие жесты сразу Климова и Панкратова. – Новыми ЛОМДами дотянемся. Но этого же мало. А раствор НПВ-луча? Если на дистанции до Луны он расширяется так, что захватывает Луну… это выходит один процент, – то в астероидном слое развернется на сотни тысяч, а то и миллионы километров. Представляете, что мы таким НПВ-неводом можем наловить – не глядя?! Ту же Цереру в компании с Вестой… или тучу зарегистрированных малых планет помельче. Это космическая авантюра, как хотите. Это нельзя.

– И нам такие крупные не нужны, – опять деловито вставил Шурик. – Это перебор, слишком много. При К8640 их полигон просто не вместит.

Все замолчали.

– Но это ж вы просто не умеете… – медленно сказал невнятным тенорком НетСурьез. – Не освоили еще. Потому и раствор велик. Можно вполне прицельно сужать луч. Нет, серьезно.

Бор Борыч Мендельзон потом долго менялся в лице не только при встрече с НетСурьезом, но и при упоминании о нем. Это ведь он и его лаборатория полевого моделирования должны были уметь, знать и освоить. И не придя посоветоваться, не проверив свою идею на стендах, в компьютерных моделях, в ваннах… шарах сразу при всех!

И Буров Виктор Федорович после того весьма настороженно посматривал на него. Должность главного инженера молча подразумевает, что ты главный по идеям и решениям. А он оказался тут уж настолько не главным!.. И ладно бы вставляли ему фитиль люди вроде Пеца, Корнева или хотя бы Бармалеича. А то – никто. Сцепщик. Вот с цистернами это было ему в масть и в самый раз. И достаточно бы. Так нет!

И Варфоломей Дормидонтович не раз вспоминал об этом эпизоде. Дать глубочайшую, переворотную для всего проекта К-Атлантиды идею (да, как показало будущее, и не только для него) под соусом «вы это еще не умеете» – будто это валенки подшивать! – более издевательски, пожалуй, и нельзя. Такого унижения ученые мужи не забывают. И как это у него, Имярека, просто выскакивает! Так что понятно, как ты, мил человек, загремел в психушку.

(Любарский, работник самой демократической из наук, знал немало и о нравах в закрытых учреждениях «самой гэбистской из наук». Сетовали: ах, там ядерными делами ведал Берия, он насаждал тюремные порядки! Но каждый руководитель «почтового ящика» в компании с завкадрами и начальником первого отдела тоже был маленьким Берией, так же мог распорядиться судьбами подчиненных. И это длилось еще лет двадцать после того, как маршала Берию расстреляли.)

«Но откуда же ты такой к нам явился, человек, чувствующий истину: из того НИИ п/я номер такой-то? Из палаты номер такой-то? С Катагани-товарной? Или прямо оттуда?.. Мы делаем – с нами делается. В том числе и через новых людей?»

Глава 20

Последний астероид и последняя идея

Умные люди отличаются от глупых вовсе не тем, что не совершают ошибок. Это невозможно. Но они не повторяют их. Они делают новые. Все новые и новые. Отсюда непрерывный прогресс мира – до самого его конца.

К. Прутков-философ

1

Тем не менее Имярек Имярекович определил верно: не умели ниивцы пользоваться тем, что сами заложили в идею и конструкции Ловушек. Перед глазами было, да не видели. Застила им все тонкости оторопь от своих дел и достижений. Вот со стороны и оказалось видней.

Не пришлось даже новые кнопки и регуляторы на пультах Ловушек ставить; подогнали полевые режимы теми, что там наличествовали. Подгонка состояла в том и только в том, что ежели прежде они выбрасывали из зева Ловушки «оболочечный» НПВ-луч для разведки и наблюдений и, только найдя цель, выстреливали в нее хватающий игольчатый К-язык, – то теперь следовало и эту иголочку импульсами, толчками высовывать в поиске цели… Но не до конца. В этом «не до конца» была вся тонкость: оболочка самоконцентрировалась, стягивалась вокруг К-оси. Нет расплывания, расширения, раствора НПВ-луча размерами с Луну и более. Никакого нет. Точечная наводка.

А когда навелись – ам! – и взяли. Втянули.

Это – после лабораторной проверки, понятно – и опробовали 14 октября на пировавших в Ицхелаури. Раньше бы так избирательно точно не смогли: или всех, или никого. Заодно убедились и в том, как быстро К-луч-миллиардник превращает напроказившего жлоба-номенклатурника в СВ, в скелет и вонь.

Это тоже было вроде лабораторной проверки. А может, и примерки. Через облака.

Главным теперь – и в тот же буквально день – стала исходная нацеленность «максутиков» на площадке в Овечьем ущелье вверх. Мимо облаков, теперь они были помехой. И намного дальше. В космос. На астероидный пояс. Неспроста эта их нацеленность с самого начала блазнилось директору Любарскому как некий намек.

2

День текущий: 10,6112 октября, или 11 октября, 14 час 28 мин

На уровне К1 (Овечий филиал)

Планеты были неинтересны – соринки в околосолнечной

круговерти пространства.

Да и Солнце тоже –

комок светящейся пены в центре вихря.

Интересно там, как и на Земле, было то, что можно взять.

…Здесь уж побоку пошли все симпатии-антипатии, интеллектуальные обиды. Подключился Буров, привлекли, привезя в Овечий филиал вместе с детьми, с Димычем и Сашичем, Алю как главную по мостовым схемам. И при первых проверках идеи НетСурьеза обнаружили чудесную вещь.

– Заброшенный на десятки миллионов километров в космическую высь, в астероидный пояс самостягивающийся НПВ-луч начинал вибрировать, когда в кончике его оказывалась «добыча». Так вибрирует туго натянутая леска, если на уду попадается серьезная рыбина. Это заметили сперва по приборам, затем Буров быстро перевел эффект в звучание. И оказалось, что по высоте тона этого звучания можно как бы «взвесить» попавшийся астероид: чем он крупнее и тяжелее, тем выше звук.

Внешне, геометрически протянувшееся за орбиту Марса из Овечьего ущелья неоднородное пространство-время (чужое, добытое, это стоит помнить, из МВ в Шаре) и представляло собой леску, тонкую струну. Но внутри, физически, оно было многотысячекилометровым в поперечнике; пространственная труба, сравнимая по диаметру с планетами. И то, что оказывалось около НПВ-острия этой «иглы», отнюдь не насаживалось на нее, а легко и свободно входило внутрь. Далее жабье втягивание НПВ-языка – и добыча на Земле.

– Подобно тому как сначала Ловушками брали у владельцев то, что плохо лежит.

– И потом в окрестностях Овечьего хватали то, что неаккуратно лежит в горах (именно неаккуратно, небрежно – и посему под угрозой схода лавин или оползней).

– А равно, впрочем, и то, что уже оползло, завалило ущелье или проход между горами… то есть для пользы человечества, конечно, не корысти ради; специально находили такие места, обозревая отраженным от облаков НПВ-лучом… нет, серьезно!

– Так вот, подобно этому и в космосе брали соответственно то, что, по мнению двух наибольших авторитетов, Дусика и Бармалеича… ну, не сказать, чтобы плохо лежало (там ничего не лежит), но, во всяком случае, плохо, ненадежно вращалось на орбитах; с большим, например, эксцентриситетом.

– …Если еще эксцентриситет увеличится, то астероид, того и гляди, перейдет с эллиптической орбиты на параболу, уйдет в кометы – ищи-свищи… так лучше давайте мы его заберем. «Пока не пропал», – довод Климова, с которым с кривой улыбкой соглашался и Варфоломей Дормидонтович.

Разровняли Ловушками-фрезами выше филиала площадку-котлован в несколько километров, устроили здесь «плоский схрон» при К20; помещали туда для оценки и просмотра первые уловленные космические глыбы. Глыбы километрового размера при захвате давали себя знать низким шмелиным гулом в динамике ЛОМДа.

Оптимальны были именно километровые астероиды. Со всех позиций: во-первых, не зарегистрированы астрономами, бесхозны; во-вторых, их много; в-третьих, легко узнать-«взвесить» по характерному гулу НПВ-луча и, наконец, удобны, в самый раз для дальнейших манипуляций. Они хорошо садились на титановое корыто, также распыляясь и дробясь снизу: самопритирались. И выходила примерно равная высота выстраивающегося на полигоне каре таких валунов (среди которых уже затерялись первые «острова», опорные пункты недавних наблюдений).

Да и откровенно сказать, брать еще более крупные, по нескольку километров в поперечнике, было просто страшно. И от километровых-то пробирала жуть.

…Снять плоское НПВ-поле К20 – и даже такая глыба сразу возвысится над скалами, разворотит окрестность, сотрясет почвы. Боже упаси, его снять! А если несколько километров!..

Поэтому, оценив, прикинув: куда ее и как, глыбу снова вбирали в ЛОМ и освоенным уже «На!» – «Дай!»-способом пересылали на Внешкольцо, опускали в полигон.

…Но все равно по мере накопления и таких небесных глыб на полигоне (внешним размером, напомним, со стадион), выстраивания их там, в центре, в изрядное каре – возникал, не мог не возникнуть, зудел в умах и душах вопрос: что будет, если аварийно сбросится это сконцентрированное плоскозевными Ловушками, поддерживаемое ими же пространство К8640? Аварийно. Мало ли что?.. Даже если не всеми сразу, а только одна выйдет из строя: упустит контроль над своей частью полигона. Все ж разворотит.

Пока там был только засосанный воздух, это грозило взрывной ударной волной, которая, ладно уж, обрушила бы башню. А сейчас… эти камни наверняка распространятся на добрый десяток километров – и сотрут с лица земли то, что здесь есть. То есть институт, поселок Ширму и ближнюю часть Катагани.

А?..

Эти опасения обсуждали, но тоже не пропустили в информсеть. Ниивцы «верхние» уже многое не пропускали туда.

Оставалось надеяться, что не сбросится. Не было такого факта. Тем не менее Буров распорядился срочно изготовить второй комплект таких Ловушек.

Дублирование – основа надежности.

То есть лучше бы, безопаснее – еще мельче. Но тогда утрачивается производительность.

– Послушайте, – уныло сказал Шурик Иерихонский, – но если брать такие километровые крохотулечки, то для Материка их понадобится, я извиняюсь, добрый миллион! Это ж на сколько лет работы? На века?..

Работа шла в «нулевом» времени. За день успевали взять десяток-полтора астероидов.

Иерихонский сделал соответствующий пересчет этого миллиона небесных валунов на дни работы в Овечьем, на пересылку, упаковку на полигоне… Да, получилось на век с гаком.

Выходило, что и эта мысля – не та. Не наилучшая.

3

День текущий: 13,6512 октября, или 14 октября, 15 час 26 мин Земли

В этот день случилось открытие, без которого они могли бы обойтись.

С размытой шлейфовой орбиты за Марсом был добыт Сорок девятый астероид. Очередная километровых размеров глыба рваных очертаний была выужена Ловушками и доставлена на площадку-котлован выше Овечьего ущелья. Назвать космический камень с прописной буквы пришлось вот почему: когда опустили его на смотровую площадку, обратили внимание, что зазубрины на стороне его, оказавшейся вверху, странно периодичны: выступ – впадина, выступ – впадина… по огибающей, по дуге. Равных размеров и высот.

– Шестеренка, – сказал Панкратов.

– Без часов, – добавил Климов.

Действительно, на фоне искаженного розово-синего неба вырисовывался как бы краешек гигантской шестерни.

– Никакие это не часы, не шестеренка, – выразил мнение Шпортько, любитель фантастики. – Просто признак разумности. Искусственная структура.

Они втроем добывали эту глыбу.

– Вот что, на полигоне ее ставим в середке и этим местом вверх. Там и рассмотрим.

Там и рассмотрели. Сперва с Внешкольца, потом с «Бригантины», потом, когда вскарабкались, – вблизи. Да, это была часть не то сооружения, не то изделия. Не сооружения, потому что не сооружали, не собирали – удаляли лишнее из каменного монолита. Есть в Индии, в Гималаях, храмы, вытесанные в цельной скале подобным образом – с колоннами, алтарем, скульптурами. На этой глыбе таких подробностей не оказалось; каждый выступ – «зубец шестеренки» – был размерами с крепостную башню. Внизу все они переходили в отвесную стену, вдоль которой шел также вытесанный в монолите ров.

Все это располагалось на выпятившемся утесом краю глыбы и со всех сторон оборвано сколами; по ним легко угадывался материал: гранит и базальт. Осадочных пород, как и признаков наличия морей, воды, не было.

Поверхность же всего, что не попало в сколы, была оплавлена. В том числе и грани зубьев «шестерни». Так что если и имелись на этих башнях фигуры или письмена, они все пропали.

Открытие, без которого они вполне могли бы обойтись. Обескураживающее, руки от него опускались. Одно дело таскать астероиды просто как небесные бесхозные камни – мало ли их, кому они интересны! – и совсем другое, когда это вон, оказывается, что.

…Крепость ли это была, храм ли, что-то еще – дело второе. Десятое, собственно. Главное же – да, между Марсом и Юпитером жила, вращалась под Солнцем планета. На ней была жизнь, обитали разумные существа. И судя по тому, что в итоге осталось облако обломков – да и по оплавлению поверхности, признаку многотысячеградусных температур, – она бабахнула, как осколочная граната. Раз – и нет. Как? Почему?..

А если судить по размерам и формам «шестерни», то создавшие ее и трудились долго, и работали явно на века, на тысячелетия – то есть были уверены в надежности, прочности своего мира. Как мы – в надежности и прочности своей планеты.

И… горячий привет! Очень горячий, тысячеградусный. Даже фигур, скульптур не осталось, оплавились; не угадаешь, какие они были.

Знание, без которого лучше бы обойтись. Живешь так действительно живешь – и…

4

Разговор с глазу на глаз.

– Послушайте, Витя, а в этом что-то есть, – сказал Варфоломей Дормидонтович.

– Что и в чем?

– Ну, что внешние факты и обстоятельства притормаживают нас, слишком быстрых на мысль и решения. Придерживают за штанишки, как зарвавшихся детей. Вот и Сорок девятый этот астероид с шестеренкой… Может, нам пора остановиться с небесными заготовками?.. Мы вправду разактивничались сверх меры. Вы знаете происхождение слова «халтура»?

Вопрос был неожиданный и с подтекстом.

– Ну… наверно, «плохая работа».

– Нет. «Халтурой» у воров именовалось обворовывание могил – со свежими покойниками, на другую ночь после похорон. Таких воров, соответственно, звали «халтурщиками». Это были последние люди в блатном мире.

– Так вы что, аналогию, что ли, проводите?!.. С нами, берущими из космоса!

– В какой-то мере да. Мы орудовали не в астероидном поясе, а на астероидном кладбище.

– Ну, знаете!.. И что же вы предлагаете?

– Остановиться, притормозить, подумать. Разобраться с тем, что мы набрали, наворотили на полигоне. Освоить как-то. И думать, думать дальше.

– Вы еще скажите: в этом и есть сермяжная правда – как Васисуалий Лоханкин, – мрачно буркнул Буров.

Разговор шел с ним. В кабинете директора.

– Не кукситесь, Витя, – мягко, вразумляюще, как старший сказал Любарский. – Сорок девятый с шестеренкой получился от катастрофы там. А здесь?.. Вы по карте не прикидывали, на какую территорию раскинулась градусная сетка нашего полигона – и насколько распространятся все камни… особенно если мы наполним «корыто» под завязку, под Материк… в случае чего? Ведь на реальные сотни километров. Сметая всё.

– Нет. Но страхующие Ловушки К8640 готовы, можно подвесить.

– Это хорошо. А все-таки давайте остановимся. И пусть то, что есть, окажется… ну, первой примеркой к Материку, что ли?

5

Полилог типа «Они» (сначала на зазубринах-башнях, под МВ-солнцем – слепяще-голубоватым и маленьким на сей раз, электросварочным каким-то; потом в башне, в сауне).

– Слушайте, как это может быть? Все гипотезы конца света, какие я читал, саму планету щадят. Поверхность, мол, пострадает, жизнь на ней уничтожится… но шарик будет летать дальше. Ведь здоровенный же, на тысячи километров!.. Как он может взорваться?

– Так разнести огромный шар, целую планету, мог только ядерный взрыв. Изнутри.

– Значит, такие они там творили дела.

– Никто там ничего не творил, все произошло природным путем. Нет, серьезно. Вы о радиогенном тепле слышали?

– Что идет из глубин Земли от распада урана и тория? Конечно.

– А знаете, какой от него геотермический градиент? Три градуса на сто метров в глубину. Тридцать на километр. Проверено до пяти-шести километров, там под сто пятьдесят, двести градусов по Цельсию. Вы хоть представляете, что это такое? Если перенести на поверхность, то в десяти километрах отсюда, в станице Глинской, на триста градусов жарче; там все сварятся и изжарятся. А в Катагани температура как на поверхности Солнца…

– Ничего себе! Выходит, мы живем на раскаляющейся сковородке?

– Если экстраполировать этот градиент линейно, то на глубине в тысячу километров под землей за тридцать тысяч градусов, на пяти тысячах кэмэ, около ядра, сто пятьдесят тысяч градусов…

– Но это же внутризвездные температуры!

– Выходит, и наша планета так может шарахнуть? На куски?.. В любой момент?

– Наверное, не в любой. Сначала сильно повысится сейсмическая активность: землетрясения, оживут старые вулканы, появятся новые… Ведь действительно шар здоровенный, он не может так вдруг рвануть.

– Так что не спеши надевать чистую рубаху.

– А чистые рубахи и для жизни, между прочим, хороши. И для работы.

– Постойте, но почему мы такого не наблюдали в МВ?

– Взрыв – это краткий миг. Попробуй выйти на него. То, как планеты саморазогреваются, начинают интенсивно излучать и затем расплываются жарким облаком, мы видели не раз. А уж что там: пар, пыль или обломки, – дело второе.

– Постойте-постойте! Но тогда тот драматический вывод Корнева, что от активности нашей разрушаются миры, от творчества… вообще, от цивилизаций, – неверен. Не от нас и не от нее они разогреваются и разрушаются. Есть процессы мощнее и глубиннее.

– Пожалуй, да.

– То есть цивилизация лишь признак приближения конца. Вон и у тех она явно была.

– Вам от этого легче, Бармалеич?

– Знаете, да. Все-таки не мальчики с одухотворенными глазами виноваты.

– Но это означает, что и активничать сверх меры не надо. Просто глупо. Ведь натужную активность с жаждой подняться и далее таким всегда быть подпирает уверенность в стабильном бытии. Но раз мы обитаем в резко нестационарном мире…

– …И цивилизация лишь одно из проявлений этой нестационарности…

– …Так какое уж тут «всегда»! Жить надо спокойно.

– И работать тоже.

– Жаль, Корнев этого не видел и не знал. Жил бы сейчас.

* * *

Знание, без которого они могли обойтись.

Впечатление от Сорок девятого астероида на «верхних» ниивцев было грустным и отрезвляющим.

Там же, на полигоне, осмотрели остальные выловленные на замарсианских орбитах камни: нет ли и на тех подобных примет? Ничего не увидели: сколы, трещины, разломы планетного монолита блистали, искрились под МВ-солнцем. Каре этих глыб занимало добрый десяток километров в центре титанового корыта.

Уплыли посуху на НПВ-«Бригантине» в НИИ, наверх – думать дальше.

* * *

– Послушайте, а не захватываем ли мы с этими камнями еще кое-что? Пси-поле бывшей планеты, ныне тучи астероидов, ее судьбу?

– Между прочим, температура Венеры – признак, что там еще более все подогрелось. И может рвануть. Температура раскаленного утюга! Никакими «парниковыми эффектами» такую не объяснишь.

– А у Марса видик, будто там все уже произошло.

– Так что наша Земля – последняя планета из этой четверки?..

– Значит, у нас все впереди. В будущем, которое началось.

– Слушайте, бездоказательно все это: про Марс да Венеру… да и про Землю. И с четвертой планетой мы, если честно, не знаем, что случилось.

Помолчали.

– Но главное, брать-то все-таки оттуда нехорошо. С планетного кладбища. Бармалеич прав.

– Не только поэтому. Ясно, что теми астероидами мы полигон не заполним, там работы на сто лет…

– …если не на тысячу. Нулевого времени.

– Но если не оттуда, то откуда еще? Из кольца Сатурна?

– Да оно совсем далеко. Миллиард километров.

– Брать или не брать – вот в чем вопрос. To take or not to take?

– To steal or not to steal? Красть или не красть?

– Словоблуды…

– Так что, сворачиваемся? Зря трудились, зря МВ-солнца проводили…

– Нет, почему же! Из того, что набрали, можно создать хоть и не Материк, но все-таки что-то.

– Островок. Островок по-любарски…

– Под названием Пшик.

– А такой был замысел, такой размах! Н-да…

И снова воцарилось молчание. Хлестались вениками, потели – и думали.

– Как это Чичиков-то говорил, – прозвучал с верхней полки медленный голос Имярек Имярековича. – «Эх я, Аким-простота! Ищу рукавицы, а обе за поясом». Нет, серьезно.

– Ты это к чему? – встрепенулся Климов. – Это ведь он сказал, когда сообразил, как мертвыми душами промышлять… А где у нас мертвые души? И какие у нас рукавицы за поясом? Давай, не томи… Чичиков, он же Ходжа Насреддин!

– Мертвые души там по сюжету. Здесь неуместно. Хотя, может, и витают – с той планеты, вместе с астероидами. А рукавицы… вон ваши рукавицы. – НетСурьез мотнул мокрой головой вверх. – Залежи. В МВ того вещества греби не хочу – звездного, планетного, астероидного… и даром пропадает. Каждые пять сотых секунды Земли, между прочим. А извлечь – оно на века здесь останется. Нет, серьезно. Вся беда в том, что работаем в «нулевом времени», а ускоренные К-времена башни вынуждены равняться и ждать. Но наверху-то, на крыше, на К150! А выше еще больше. Нет, серьезно…

В сауне снова воцарилась тишина. Кто-то вздохнул:

– Ну, мы доехали.

Кажется, это сказал Панкратов. Не совсем понятно, что он имел в виду. Разве лишь: вот, мол, все начиналось с дохлой ласточки, с гусей… а теперь!

Тем не менее взгляд свежего человека на привычный предмет (несмотря на всю необъятность его), Меняющуюся Вселенную в Шаре над их головами, сработал и здесь. Как-то так получилось, что с этой стороны – как резервуар запасов вещества, постоянно возрождающийся их источник и залежь, – МВ не рассматривали. Уж слишком громадны физические – то есть реальные – масштабы в ней. Видно, сначала нужно было примерить подобное захватническое намерение к своей Вселенной, а уж потом…

Сейчас все осознали, что это действительно – мысля. Та самая. Работать наверху, при К150 и более, можно споро. И НПВ использовать не только в Ловушках.

6

На собранном координационном совете почти все согласились: да, с наполнением полигона астероидами из нашего космоса пора остановиться. Осваивать то, что взяли, и думать, как брать из МВ. Буров при голосовании воздержался.

Это было в

377-й день Шара

N = N0 + 650404217 шторм-цикл МВ

День текущий: 15,3913 октября, или 16 октября, 9 час 22 мин Земли

59-й день (64 гмксек) дрейфа М31

63861 МВ-солнце

(над «полигон-корытом» с украденными астероидами)

В координаторе (К24), где шел совет, было

16 + 9 октября, 9 час 6 мин

…сразу за проходной они оказывались не на Земле –

чем выше, тем космичней.

Космично светилось то,

что обычно темно.

Космично звучали

искаженные голоса, лязги и рыки машин…

Жизнь была чудом – и она была жизнь.

И сей день и момент стали считать впоследствии днем Сотворения Аскании-Нова-2, сокращенно Аскании-2, даже Аск-2. Отсюда пошла ее хронология. Хотя слова сии в тот день еще не были произнесены. Да и творения еще не было.

Потому что путь к Аскании начали не ловцы астероидов.

Любарский был не так прост, разговор о приостановке добычи астероидов он затеял с главным инженером после того, как ему приоткрылись иные горизонты. А приоткрылись они вот как: в кабинет к нему в приемные часы пришли зав Овечьим филиалом старший инженер Василий Шпортько и его папа, Давыд Никитич, председатель пригородного колхоза. Оба были при галстуках, выглядели официально.

– Варфоломей Дормидонтович, – сказал Вася, – мы хотим вас познакомить с очень интересным человеком. Нужным нам. С Геннадием Борисовичем Иорданцевым.

– Пожалуйста, зовите, – откликнулся директор, думая, что тот, кого они представляют, ждет в приемной.

Шпортьки переглянулись. Старший, помявшись, сказал:

– Та нет… не тот случай. Это, понимаете, такой человек, что к нему нужно поехать. Там познакомиться с ним, у него дома.

– Мы вам все расскажем, – вступил Вася.

Они поехали в город.

Но об этом позже.

Всего ушло времени на описанные в части второй события такие же две земные недели, как и для первой: от начала октября до его середины.

Книга вторая

Время создавать

L’ignorance est moins éloignée de la verité que le préjudice[8].

Французская пословица

Часть III

Люди и сверхновые

Глава 21

Бармалеич на вселенской стреме

Общественный деятель суть не просто человек, а усредненный коллектив. Поскольку же общество наполовину состоит из женщин, то в этом смысле деятелю особенно сложно жить: то он, то его.

К. Прутков-инженер

1

407-й день Шара

N = N0 + 700899217 шторм-цикл МВ

День текущий: 14,6129 ноября, или 15 ноября, 14 час 42 мин Земли

88-й день (95 гмксек) дрейфа М31

На уровне К10 (конференц-зал): 15 + 6 ноября, 3 час

…добела раскаленное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в ней мощно жила иная Вселенная:

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

Из доклада В. Д. Любарского

«Рентген-источники во Вселенной как области НПВ»

– …И снова уместно вспомнить изначальную идею покойного Валерьяна Вениаминовича, что неоднородное пространство-время есть общий случай мира. Тогда мы без натуги согласимся с тем, что области такого пространства должны быть не только в Шаре, но и в обычной Вселенной. И даже как-то себя проявлять.

Так вот, они действительно есть, довольно обильны, мы давно видим их проявления – но не понимали. Хуже того, толковали, притягивая за уши черт знает что, – и делали вид, что понимаем.

Участки пространства с уменьшенными квантами h – это… ни за что не догадаетесь, как говорил один райкинский персонаж, – это места, где обнаружены источники рентгеновского излучения. Я не без стыда сознаю, что сам мог понять это еще полгода назад, после первых наблюдений за звездами МВ, которые при больших К-сдвигах давали максимум излучения именно в рентгеновском диапазоне, а уж по мере сближения смещались в ультрафиолетовый и в оптический. Ведь проще пареной репы – а понадобилось такое немыслимое событие, как дрейф М31, чтобы сообразил!

Но по порядку. Источников рентгеновского излучения, «рентгеновских звезд» и «пульсаров», открыто в небесах за последние полвека многие сотни. Преимущественно в нашей Галактике, но есть и в ее спутниках: Большом и Малом Магеллановых Облаках – и (это заметьте особо!) в ядре туманности Андромеды, которая ныне уже не в Андромеде.

Вы знаете, что рентгеновские лучи на Земле получают куда более сложным способом, чем оптические, те, что дают и спичка, и лампочка, и костер, и что хотите. Поэтому и с толкованием рентгеновских звезд (Х-солнц!) также вышло непросто. Тем более нормальное, по законам излучения, толкование: что это звезды с температурой в миллионы градусов, – явно не проходило. Для многих требовались сотни миллионов градусов; и оптически в этом случае они должны пылать ярче сотни Сириусов – а этого нет.

Ну и наплели кто во что горазд. Я это говорил студентам на лекциях – и вам скажу. Все эти нейтронные звезды, «черные дыры», гравитационные коллапсы в них межзвездного газа – высосаны из пальца. Если точнее, то не из пальца, а из писаний зловредного хохла-фантаста Владимира Савченко. В конце пятидесятых и в шестидесятых годах была весьма популярна его повесть «Черные звезды»: в ней обыгрывалось фантастическое вещество «нейтрид» (у нас в СССР, он же «нейтриум» – у янки). Сплошь из нейтронов, ядерной плотности, термоядерный изолятор – и даже от аннигилятной вспышки – и так далее. Ну, фантаст, что с него возьмешь! Впрочем, расписано было очень убедительно, наукообразно.

Разумеется, ученая братия, физики, астрофизики, не подали вида, что им подарена мощная «кормушечная» идея. Наука питает фантастику, а не наоборот. Тут же как раз вышло наоборот. Тем не менее отсюда пошло суеверие, что нейтроны могут собраться в плотное тело, даже в звезду с небывалыми свойствами. И со второй половины шестидесятых такие звезды стали обнаруживать в небе… ну, если точнее, истолковывать в таком духе непонятные наблюдения; особенно для этого подошли рентген-источники.

Между тем сие как было фантастикой, так и осталось; факт скопления нейтронов в тело – то есть в количествах огромных, еще больших, нежели атомов и молекул в любом предмете, – экспериментально не подтвержден. Физики знают совершенно противоположное: ядра атомов с большим количеством нейтронов, где-то за сотню-полторы, неустойчивы и распадаются. Или делятся. Какие уж из них звезды! Так что эту фантастику перенесли в честную науку астрофизику от беспомощности.

И еще, само собой, от неприятия нового взгляда на квант h как на событие – а особенно на то, что величины его во Вселенной могут быть самые разные.

…Вот три общих особенности наблюдаемых рентген-источников. Ну, первая ясна из названия: вместо обычного света – Х-лучи; их частоты в тысячи и десятки тысяч раз выше, чем у видимых лучей. Вторая: когда пересчитывают уловленную приборами плотность излучения – с учетом вероятной дистанции до рентген-звезды, – сплошь и рядом выходит светимость в тысячи и десятки тысяч раз больше, чем у обычных звезд – у Солнца, например. Третья: у переменных рентген-источников периоды пульсаций составляют от сотых долей секунды до полутора часов. Если сопоставить с обычными переменными звездами, периоды изменения яркости которых имеют величины от часов до лет, выйдет опять, что у рентген-пульсаров периоды в тысячи и десятки тысяч раз короче.

Занятное единообразие, не правда ли? Нам, внедрявшимся в Меняющуюся Вселенную, где излучение всех светил, начиная даже от туманностей, смещено в К раз именно в рентген и ультрафиолет, не нужно далее много толковать. Но примерим это к обычной Большой Вселенной: возьмем переменную оптическую звезду – или несколько разных – и поместим в область пространства с К от тысячи до десятков тысяч. (Кстати, у нас это самые рабочие пространства в Ловушках Михаила Аркадьевича.) И как мы воспримем приходящие от них лучи в обычном пространстве?

Первое: вместо светового излучения – рентген. В МВ мы это наблюдаем всегда.

Второе: поскольку фотон имеет энергию Е = hv, а частота возросла в тысячи и десятки тысяч раз, то во столько же возрастает энергетическая светимость.

Третье: периоды пульсаций переменной звезды уменьшатся соответственно: если были часы, станут доли секунды; у каких были месяцы – минуты.

И никаких нейтронных звезд под соусом гравитационных коллапсов не надо.

…А теперь я снова возвращу вас к тезису В. В. Пеца об НПВ как общем случае мира. Да, наблюденных рентген-источников не так и много: тысячи, от силы десятки тысяч. Что они против мириад обычных звезд и обычных галактик, детищ однородного мира! То есть привычная картина мира вроде не слишком искажается даже новым толкованием их. Но вспомним, что открыты-то первые рентген-источники только после запуска астрофизических спутников и наблюдаются, как правило, ими же… и за немногие десятилетия их уже насчитали десятки тысяч. Звезды же мы видим глазами и многие века. Если б и эти видели глазами, а не со спутников, то счет бы шел тоже на миллионы и миллиарды.

…Существенная деталь: рентгеновские источники обнаруживают не рентген-телескопами, таких нет, а ячеистыми датчиками. С довольно невысоким разрешением. Определить, одна там звезда или несколько, если излучение одного направления, лучи идут из компактной области, эти датчики не в состоянии. Между тем прибавьте, что сложные картины спектров рентген-источников проще всего истолковать тем, что в этой глобуле не одна звезда, а много. Множество – и каждая вносит свой вклад.

И мы неизбежно придем к тому, что неоднородного пространства-времени во Вселенной в смысле физическом – то есть реально! – гораздо больше, чем однородного. Соответственно, больше и того, что находится в областях НПВ: звезд и галактик, чем видимого нами в оптическом диапазоне. Так сказать, глазками.

Потому что при скромных внешних размерах эти области огромны физически. Может, не такие, как наш Шар, но в них могут вместиться не только звезды, но и шаровые скопления, и галактики.

Само собой, что между обычным (для нас) пространством и областями вселенского К-пространства также есть переходной слой, барьер, неоднородное пространство-время. Как и в Шаре. В нем тоже поле – и он управляем полем. Деформируем. Вместе с К-глобулами внутри и тем, что в них есть.

Этим, в частности, можно объяснить особенности движения М31…

Реплики при обсуждении:

– Наш Любарский второй человек в науке после Джордано Бруно. Того спалили за идею множественности миров – а у этого она уже в квадрате: множество миров во множестве пространств.

– В квадрате спалить невозможно.

– Время по-любарски, турбуленция по-любарски… теперь уже и пространства по-любарски. Что дальше?

– Отбивные по-любарски.

Им было все нипочем.

Сердитый ответ Любарского:

– О подробностях казни Джордано не осведомлен – в квадрате там его жгли или в первой степени. Но вот ваше отношение напоминает мне поведение той старушки, сторонницы и поклонницы Яна Гуса, которая принесла вязанку хороших дров из своих запасов в его костер. Для такого человека, мол, не жалко.

На эту реплику реплик не последовало.

Их тоже можно было понять. Защитная реакция на новое и необычное – легкое отношение к нему. «Ну и что?» Ведь со всех же сторон: и МВ, и дрейф М31, и Ловушки, и проект Материка, и Пояс астероидов… А они в конечном счете просто люди. Ну, знают и умеют больше. Ну и что? Всему должен быть предел, и новому, необычному тоже.

Примечание автора. В первом разделе этой главы дано строгое обоснование наличия неоднородного пространства-времени во Вселенной; областей с уменьшенным (а равно и увеличенным) квантом действия h и, соответственно, с иными свойствами. Советую читателям это запомнить, в скором времени это подтвердится.

Авторство на открытие, скорее всего, присвоят рекламно-шустрые янки или западноевропейцы, включая Израиль. СНД – странам неодураков – такие открытия, конечно, не по рангу.

2

День текущий: 14,8852 ноября, или 15 ноября, 21 час 14 мин Земли

На уровне К1 (филиал НИИ в Овечьем ущелье)

Cтранно небо с неподвижными звездами,

Странно солнце – все то же каждый день.

Время Любарского – живое и сознательное, вне сна – теперь распределялось в равных примерно долях между четырьмя местами: кабинетом директора, «пецарием-любарием» на сто двадцать втором уровне, К-полигоном в зоне и Овечьим ущельем. Последнее, впрочем, отнимало больше всего: час лету туда, столько же обратно, пребывание – и все в нулевом t; но только здесь можно было наблюдать за М31. Поэтому прилетал сюда обычно Варфоломей Дормидонтович к ночи и, разумеется, не для того чтобы спать.

…Он не был особенно в претензии на прохладную реакцию ниивцев на его доклад. С давних пор у него была привычка: объяснять другим, чтобы понять самому; на манер того школьного учителя. И это его сообщение, в сущности, пока оставалось гипотезой. По-настоящему понять-убедиться можно было единственным способом – прямым наблюдением.

…«Шашлык по-карски, пространство по-любарски». Берите шире, ребята: мир по-любарски. Мир, который совсем не такой, в нем наш, различимый, – лишь рябь и пена на поверхности океанских волн бытия. (Ну, если честно, то это мир Пеца, а он только присоединившийся, примкнувший. Но Вэ Вэ нет, а надо идти дальше…)

Мир был не такой – и он сам становился не таким. Временами находило: он поток – и вместе с тем турбуленция в нем. По-любарски, не по-любарски – не в этом дело. Но главное: живым, активно-разумным было и движение потока времени, и его в нем; таким было и бурление-действие, такова и вещественная, телесная пена: зримый В. Д. Любарский, он же директор и Бармалеич, и так мог многое осознать, понять – а поняв, и изменить.

Это было сильное ощущение. От него Любарский становился сильнее и в этом мире-мирке.

Сегодня Варфоломей Дормидонтович рассчитывал сам окончательно разобраться с тем, что объяснял другим в докладе. Для этого прихватил с собой новейшую звездную карту со всеми обнаруженными рентген-источниками.

Месяц с днями назад Дусик Климов открыл вхождение фантома М31, то есть реальной галактики М31, – во что-то. Другие наблюдатели подтвердили эффект. Это были многократные вхождения, после которых М31 (для одних фантом, для других галактика) появлялась в другом месте – и так вселенским пунктиром двигалась по своему курсу. Месяц без дней назад сам Варфоломей Дормидонтович вместе с Дусиком видели это. Это явление мудрено было не заметить, не изучать, когда половина телескопов планеты нацелена на фантом; но для подавляющей части наблюдателей-тумандроведов оно стало еще одним доводом в пользу нереальности фантома. Их можно было понять.

Любарский надеялся этой ночью утвердиться в противоположном выводе.

3

Однако настроение было не академическое; не отпускала озабоченность.

Месяц назад – это по земному счету. Если помнить о среднем К12 для «верхних» ниивцев, то есть и для него, выйдет год назад. Насыщенно прожитый биологический год, на который стареешь. А если по сделанному, то вообще черт знает сколько; одни ловушечные дела тянут на немыслимый срок – отсидки; жизни не хватит. А ловля астероидов (про Сорок девятый с шестеренкой… от одного его можно поседеть и запить), а поворот от проекта К-Атлантиды к Аскании-2, семь К-веков этой Аскании… И все могло получиться или не получиться, или получиться не так.

Что, как правило, и было. И это тоже была их жизнь, когда то ли они делают, то ли – по недомыслию – с ними делается. Если четче, то посредством их делают.

…После нечаянного Лунотряса, который отозвался по всей планете, Любарский как-то особенно остро почувствовал цену недомыслию. Замешкайся тогда они с Климовым чуть дольше – и могли разрушиться от двенадцатибалльных землетрясений большие города, изменить свое течение реки, свой вид побережья морей. Наводнения, потопы, гибель людей.

Это становилось актуальным в новой раскрутке проекта К-Атлантиды – наверху. Все более и более.

«Сакраментальность в том, что, обладая теперь мощью глобальных и космических масштабов, мы не обладаем соответствующим разумом. Мелкачи, как и все на Земле. А это значит, что не мы делаем, а с нами делается. Кто-то (что-то) решает за нас.

И безусловно, все это для расширения Контакта БВ/МВ. От времени причаливания Шара именно к планете с цивилизацией, к Земле. Но ясно, что сама эта цивилизация для космоса существует по Корневу, как процесс активного саморазрушения планетного комочка, а не как то, с чем связаны судьбы и история миллиардов людей. Какие еще люди, что это?!.. А коли так, то и разрушение, даже полное уничтожение может входить в программу Контакта. В любой момент, когда без этого опорного комочка дальше можно обойтись.

Рой мошек на стыке Вселенных. Сотрут и не заметят.

…Вспомнить хотя бы Шаротряс 16 сентября: грубую попытку МВ-звезды выйти из Шара. Вырвавшись, она мгновенно испепелила бы Землю.

…А с другой стороны, безумно же интересно. И выйти из вселенской игры нельзя. Корнев и Пец вон пытались… Отпустим Шар – ну, переместится в ионосфере в иное место планеты, там изловят, все начнут по новой».

Такие и подобные им мысли Варфоломею Дормидонтовичу не было нужды заносить на диск или в дневник, они были в его уме постоянно. Он сам представлял себя точкой-мошкой, на которой фокусируются вселенские мысли и даже вселенские намерения. Но, увы, без ее возможностей. Даже при владении Суперловушками.

«Прочие мошки все в рое. Так сказать, в коллективе. А я одинокая мошка. Поговорить не с кем, обсудить».

Наибольшая потеря в смерти Пеца была та, что не осталось в НИИ людей его уровня мышления. Самые крупняки, «верхние», были уровня прагматика Корнева; да и то, пожалуй, в части изобретательности и деловой хватки (ныне с креном в НПВ-криминал); то его откровение к ним вряд ли пришло бы. (Оно, может, и к лучшему, если вспомнить, чем оно обернулось для Александр Иваныча.)

4

Середина ноября, в горах догорает южная золотая осень. Тихий вечер в Овечьем ущелье. В соседней комнате добродушно похрапывает Викентий Иванов, вертолетчик, могучий мужчина, герой нечаянного открытия эффекта СВ. Он, как прилетели на закате, сразу завалился спать – в расчете подняться рано и уйти в горы поохотиться. С нормальным ружьем на этот раз; прихватил с собой тулку-двустволку. Но и Ловушечку-фотоаппаратик тоже; как же без нее!

По пути сюда Викентий обучал директора водить свой Ми-4, уже не первый раз. Любарский сам напросился – запоздалое исполнение мальчишеской мечты «в летчики пойду»; у кого ее не было, такой мечты. В полете Варфоломей Дормидонтович провел за штурвалом минут тридцать, один раз поднимал вертолет, дважды посадил. Не ахти как, косо, с ударом колесами о грунт, но все-таки сам; второй раз – здесь, в Овечьем – лучше. Удалось.

– А что, можете, Варфоломеич, – басовито одобрил Викентий, когда они вылезли; он почему-то называл Любарского так. Тот не возражал, не поправлял: все-таки не «Бармалеич». – Если уволят из директоров, я вас возьму в резерв. Без работы не останетесь.

Сам же Варфоломей Дормидонтович в ожидании полуночи, удобного времени работы в павильоне, сидел за компьютером: очки на кончике носа (на клавиши сквозь них, на экран дальнозоркими глазами поверх них), просматривал файлы, размышлял, вспоминал.

Филиал-притон в Овечьем – это расширение Контакта МВ – Большая Вселенная или нет? С одной стороны, они отсюда НПВ-щупальцами распространяются на сотни километров во все стороны. Это по земной суше – по кривой, с отражением от облаков и ионизированных слоев; а по прямой, в космос уже на десятки миллионов километров. В Пояс астероидов за Марсом… Могут и на Марс, на Юпитер со спутниками – но зачем? Там все под строгим наблюдением. Даже Фобос и Деймос… С другой стороны, не Шар, не Меняющаяся Вселенная в нем дотянула сюда свое НПВ-тело; они сами доставляют К-заряды в Ловушках.

(Вот через это – «сами», «мы сами» – все и происходит. Через нас.)

5

Филиал НИИ НПВ, филиал-притон… даже он сам в уме именует его так. А другие и вслух, с оттенком молодечества. Да и как не именовать, если не далее чем позапрошлым вечером на красивом горном закате с золотистыми, подрумяненными снизу скрытым за скалами солнцем облаками, используя эти облака, они снова взяли банк – за хребтом, в соседней республике, ныне независимой державке. Причем если тот, в Катагани, они «взяли» в смысле переносном – точнее, в блатном, – то это здание в самом прямом: выдернули, как морковку с грядки. На такой дистанции, двести тридцать километров по кривой, простым ЛОМом иначе не получалось.

…Подобрали режим так, чтобы выглядело немного землетрясением, немного акцией экстремистов. Для колебания почв НПВ-оболочкой при К2 малость поколыхали эту финансовую цитадель на углу центральных улиц (банк и в самом деле был сработан по виду под горный замок, только с зеркальным фасадом и витражами); из него при первых колыханиях стремительно выскочили несколько человек – вероятно, охрана. Потом выбросили НПВ-язык чуть замедленнее обычного – для грохота перекачки на его конце. Под сей гром, не то земной, не то небесный, здание, голубовато засияв, взмыло вверх – и нету.

Его аккуратно поставили на площадку для малых астероидов. Вошли, изъяли сейфы – а сам «замок» снова в ЛОМ и в режиме «На!» обратно. Часа не прошло, как оно низверглось с небес на место. Правда, с перекосом и сильно поврежденное, без стекол и витражей, стены в трещинах, даже с провалами. Но все равно: нам лишнего не надо. Восстановят, ничего. А уж как там истолкуют происшедшее, как отнесутся те, для кого это важно, что банк вернулся с небес без сейфов… это их проблемы. Здешние, наши, на какое-то время снова решены: есть чем платить людям, есть за что покупать, командировать. А при все возрастающей интенсивности дел и дорожании презренных денег надо все больше.

По этому случаю – правда, после него – было обсуждение с переходом в полемику.

Полилог типа «Они» (в самом излюбленном месте – в трензале на сто сорок четвертом уровне, потом в сауне, в обусловленное время сбора. Из него Варфоломей Дормидонтович сейчас вспоминал отдельные реплики):

– …Международное право – ах-ах! Во-первых, мне эти мандариновые иностранцы и посейчас как родные. Я их люблю и рад был доставить им развлечение. Ты представь, сколько там будет сказано «вах-вах!», сколько поцокиваний языками, возведенных вверх широких бровей, выкаченных глаз и вскинутых рук…

– А сколько бедняков там будут рады, что жирненьких грабанули!

– Столько же, как и у нас. Я ж говорю, мы с ними как родные… Во-вторых, наиболее международны сейчас не державки всякие, это отживает, а транснациональные корпорации. Это самые бандитские образования. Им все нипочем. Ради своей выгоды и правительства меняют, и разбомбить могут.

– …Ты спроси себя: если бы те, кого мы выпотрошили, имели наши Ловушки – удержало бы их международное право или там принцип священной частной собственности?..

Общий смех.

– A corsair est corsair et demi! – как говорят французы. Что в переводе значит: на корсара – корсар с половиной. Или: на бандита – полтора бандита. Как угодно.

Это вступил в разговор новый человек в институте, Геннадий Борисович Иорданцев, восьмидесяти семи лет, академик ВАСХНИЛ и прочее, и прочее, и прочее – замечательная личность. В просторечии он ГенБио. В силу своего содержательного прошлого старик одинаково безукоризненно изъясняется на французском и ботает по фене.

– В крупных делах в этом мире мы всегда оказываемся в мире бандитов, – продолжал он. – И даже куда менее благородных, чем Наполеон, более подлых, чем Талейран… хотя, казалось бы, куда уже. Единственно, что вызовет уважение, – если на каждого из них вы будете полтора бандита. А мы ведь можем не только полтора – а в К раз…

Любарский улыбнулся. Иорданцев ему был очень симпатичен. Человек, привлеченный для будущей К-Атлантиды. Еще один новый. И непонятно – откуда.

Мысли приняли другое направление.

«…К-полигон в зоне с Асканией-2 (теперь уже без нее): Контакт или нет? Ничего же вроде не прибавилось, как было место под Шаром, так и есть. Хоздвор НИИ, задняя часть у пустыря – самая удаленная и свободная от разгрузок/погрузок и прочего. Выделили там гектарчик под увлекательную идею. Что было, то и есть; но теперь туда светят солнца из МВ. И физическая территория, хоть пока почти пустая, – полтора миллиона квадратных километров (как добавил бы Альтер Абрамович: „Чтоб вы мне все так были здоровеньки!“)».

Сами влезли во вселенскую игру. Но может быть, так и надо? Не мы играем, так все равно с нами играют. Так пусть хоть будет интересно. Тиресно, как говорят мальчишки.

Трехглавие об «Открытке»

Глава 22

Эпопеи Аскании-2

«Любви все возрасты покорны…»

Возрасты да, вот только органам не прикажешь.

К. Прутков-пенсионер. Мысль со вздохом

1

Эпопеи Аскании… их было несколько. И то, что это были эпопеи, думал сейчас Любарский, что в создание этого островка на полигоне, а тем более в оживление, образование на нем флоры и фауны – куцой флоры и чепуховой фауны, – затем и в обживание его они вкладывали душу и все силы, как раз и означало «под видом одного другое». Не души они вкладывали, а мелкость своих душ, – теперь, когда все позади, это ясно видно.

Потому что всю их суету на полигоне издевательски освещали МВ-солнца, каждый день новые и разные; солнца, проживающие в этот К-день всю свою жизнь. Освещала иная Вселенная – меняющаяся.

Да и эта менялась, наша: в ней плыл фантом М31. Из неба галактик к их Шару.

Варфоломей Дормидонтович потер лицо ладонями. Нет, это все было не зря и не просто так. Но что было главное во множестве их усилий и дел?

…Прекратили ловить астероиды. Начали осваивать, обживать собранное на полигоне. Легко сказать: обжить космические километровые глыбы. Горная страна, Альпы без ледников и почв, вообще без ничего. Нетронутые ни ветрами, ни дождями земными, с острыми изломами граней и трещин. Они принесли и космический холод; пришлось для сугрева их изменить режим МВ-солнц не только на летний – на «африканский».

По мере того как остров-«открытку» собирали, прогревались под МВ-светилами небесные камни, и она при взгляде сверху, с Внешкольца, то есть из в тысячу четыреста сорок раз более медленного времени (минута – сутки), все ярче пылала: обычное для земли и камней тепловое излучение смещалось в яркий свет с ультрафиолетовой составляющей. Вниз нельзя было смотреть незащищенными глазами. Не хладные камни, а будто озеро расплавленной лавы. От ультрафиолета даже озоном веяло.

Наверху все операторы Внешкольца были в очках-фильтрах, а при выходе из отсеков на штанги обязаны были надеть шлем типа сварочной маски. Но делали это не всегда и не все. Поэтому лица у операторов загорелые.

Чтобы обезопасить работающих в зоне, Миша Панкратов и Мендельзон неоднородность пространства полигона перераспределили так, чтобы излучение шло только верх. Незримое искажение электрических полей было подобно тому, как баба заворачивает в капустные листы помещаемые в печь пироги – чтоб не подгорели; отсюда и название.

С боков защитили электродами три овальных входа на полигон. Они же «поддувала», они же приовалья: Западное, Восточное и Центральное.

2

Из кабин Внешкольца смещались вниз в пространстве и по К во времени. Тогда сама кабина с оператором уменьшалась, начинала светиться. Под прозрачным днищем ее вещественный участочек Аскании площадью десять на одиннадцать К-километров выглядел не как красочная открытка на дне металлического корыта, а как вполне солидная территория.

На ней те сорокаметровые камешки, взятые с окрестных гор, острова наблюдения, архипелаг Большие Панкраты и другие затерялись среди новых гор; какие уж теперь они большие!

…Это была одна стотысячная от того, что требовалось для задуманной в конце сентября К-Атлантиды. Но все-таки не пустое место, не «корыто» и не баржа.

3

Первая сложность: как на сии осколки планеты взбираться? Километр высоты – это гора. НПВ-баржи и НПВ-катера скользили вблизи титанового дна полигона на крутом барьере, то есть совсем внизу. И причаливали к камням внизу. На валуны с Теберды еще как-то карабкались; фрезерными Ловушками проделали ступени, тропки. Но на километр ввысь это надо быть альпинистом. Да еще тащить технику.

Принялись мудрить с НПВ-лифтами – развитие той же «На!»-транспортировки. Это было шатко и опасно; мало того что все работавшие с крутым НПВ ходили безбровые, безусые и всегда будто стриженные наголо, но ведь еще есть эффекты РР (оставляющий без одежды и обуви) и даже СВ…

4

Тут, спасибо ему, вмешался Геннадий Борисович. Он имел свои виды на эти камни:

– Нет-нет, cher ami, мне Альпы не нужны, надо все разровнять. Чтоб было как у нормальных островов: берег низкий, а вглубь можно и повыше. Вообще, мне эти валуны ни к чему, дробите их к чертям. На камень не сеют. Что, трудно? Ну-ну!.. Ах-ах!.. Смогли вон откуда добыть, а теперь им трудно!..

Верно, смогли и раздробить. С Внешкольца НПВ-лучиками. До щебенки и пыли. Срезали все выступы и верхушки, разровняли. Получился настоящий остров в середине полигона, размером десять на одиннадцать километров. Низменные берега у НПВ-моря без воды, далее плато с холмами.

…Кроме МВ-солнц на все их усилия и достижения издевательски (пророчески?) смотрел Сорок девятый астероид с гребнем-шестеренкой. Его не тронули, так и оставили в центре.

– Теперь другое дело, можно работать. Площадь как раз как у знаменитой Аскании-Нова, – подытожил ГенБио. – Так давайте и назовем: Аскания-Нова-2. И сделаем не хуже той!

Он начинал в Аскании-Нова, в степях Херсонщины, молодым зоотехником до войны.

– Атлантида на «А» и Аскания на «А», – покривился Миша Панкратов. – Хай будэ.

…Но еще до того выпятился снова Вася Шпортько, который добыл необходимого человека-идею почти так, как в свое время добывал поросят для ускоренного откорма: через папу. Именно к Иорданцеву повезли они тогда директора, явившись к нему при всем параде.

5

Впрочем, уподоблять эти их действия тем, а равно и эту проблему той – профанация. Просто оскорбительно. Все было возвышенней и глубже.

Вася Шпортько, ныне начальник филиала в Овечьем, был любителем фантастики. В частности, писаний того самого зловредного хохла Савченко (возможно, из-за одинаковости окончания фамилий); в частности же, дважды прочел его роман «За перевалом». Этот роман оказался особенно близок его сельскохозяйственной душе.

Да и сверх того, душой этой он чуял неладное, неудовольствие – особенно когда начали загребать Ловушками природные тела. Из горной местности и вообще. Пока так брали имущество, ценности у других людей, это ладно – время такое, чтоб не плошать, все так делают. Но у безответной природы брать… как-то оно не того. Люди, особенно многоимущие, конечно, сволочи, но природа-то нет – зачем ее обижать?

Ладно, сейчас пока еще берут камни, но дальше-то на эти камни надо, как масло на хлеб, класть слой подпочвы, а на него почву, чтоб все росло и жило – иначе ж никак. Никакой Атлантиды не получится. И что же, начнем хапать так благодатный катаганский чернозем с тысяч гектаров? Подобно немцам, которые, батя рассказывал, вагонами под охраной автоматчиков перли его в свой суглинистый Дойчланд? Ой, не то делаем, не то!..

(В уме у Васи маячил именно проект К-Атлантиды, обширного Материка; он не во всех разговорах участвовал и не знал, что путь к нему чем дале, тем сложнее – можно не дойти. В воображении рисовалось, как стаскивают отовсюду на полигон плодородные почвы. Обдирают, оголяют степи, поля и луга…)

– …А вот у Савченка в том романе почвы – и даже начальную живность на них – создают микробиологически. Из пробирок, из ничего. Из мертвой породы на пустых планетах – все равно как на астероидах. Была бы энергия.

– …А энергии-то у нас тут предостаточно.

– …А у бати есть знакомый ученый-микробиолог, перед которым он благоговеет.

И Вася, старший инженер Василий Давыдович Шпортько-младший, человек от земли, от природы, понял: его час снова пришел.

…Именно так в порядке действий с опережением по подмоченной доктрине Бурова (чтоб не опосля) был привлечен в Институт НПВ еще один необычный человек. Его прозвище ГенБио можно было расшифровывать как по имени, так и как «генеральный биолог», а то и как «гениальный биолог» – последнее тоже шло в масть.

Привлекли для оживления Материка, которого еще не было и не ясно, создадут ли его вообще. Отец Васи знал Иорданцева со студенчества, он преподавал им микробиологию в Катаганском сельхозинституте. Это было еще до войны. Знакомство возобновилось после переезда ГенБио в Катагань.

6

В родной город Геннадий Борисович вернулся к концу века, и календарного, и своего, – доживать. Вернулся после работы во Франции, в Пастеровском институте, у знаменитого соотечественника-микробиолога, автора хемосинтеза, С. Н. Виноградского – после участия в Сопротивлении, после многих открытий, книг, дел, перемещений и мытарств. Вернулся академиком ВАСХНИЛ, героем соцтруда, лауреатом, почетным членом Французской академии, Лондонского Королевского общества и прочая, и прочая.

Все это пришло отнюдь не сразу… В конце 1940-х, когда он прибыл в Советский Союз помогать Родине подниматься из руин после войны, то попал как раз на самую лысенковскую «охоту на ведьм» в биологии. Понятно, что его – с зарубежным прошлым и свободными взглядами на развитие наук – оставить на свободе было нельзя. Никак. Да к тому еще кавалер ордена Почетного легиона – не Красного Знамени, не Ленина… «Нас не поймут». Шесть лет он провел под конвоем в «шарашке» за Уралом, участвовал в разработках биооружия и мер защиты от него, не слишком, впрочем, усердно.

Потом реабилитация, восстановление доброго имени и званий, работа в Подмосковье – на сей раз успешная, увенчанная премиями и наградами. Когда после крушения СССР началась под видом «демократии» эпоха свинства и отупения, перехода с прямохождения на четыре лапы (его определения и его отношение к этому делу), многие умы потянулись на Запад, Геннадию Борисовичу поздно было везти свои мозги обратно в Пастеровский институт. Он вернулся в родную Катагань.

Жил уединенно с двумя родственницами и своим «вечным лаборантом» Витюшей, шестидесяти лет. В колхозе Давыда Никитича, отца Васи Шпортько, он был вроде почетного агронома-зоотехника – наезжал порыбалить, осматривал все, что растет и пасется, давал дельные советы.

Как настоящий, каких не бывает, врач – специалист не по болезням, а по здоровью, так и подлинный биолог – специалист по жизни. Прежде всего по собственной. Таков был Павлов (1849–1936), еще более таким был учитель Иорданцева Сергей Николаевич Виноградский (1856–1953). Таков был биохимик академик Владимир Энгельгардт (1894–1984, включая годы отсидки). Таков был и сам Геннадий Борисович.

В свои восемьдесят три года он выглядел на неполные шестьдесят; даже еще не пенсионер. Правда, весь седой: и шевелюра, и усы, заостренные на французский манер, – но прямая спина, крутые плечи, вообще фигура зрелого мужика, живой взгляд, живая речь, быстрые движения. Его родственницы… а может, и не родственницы, просто перевел их на свою фамилию, – молодки Надя и Лариса любили его не только всей душой, но и телом. Об этом догадывались, об этом судачили. Они не слишком и таились; тем более что громкое имя уберегало от высоконравственного вмешательства катаганской общественности. Да и нравственность, кстати, вскоре сильно подупала.

Вася знал о ГенБио от отца Давыда Никитича, потому что после рыболовецких его визитов на ставки колхоза, конечно же, всегда было хорошее южное застолье с интересными разговорами. И даже песнями. Он, наезжая в гости, раз-другой попал на такой пир.

И Шпортько-старший после истории с поросятами уверовал в НПВ и в НИИ НПВ, рассказал об этом Иорданцеву. Тот заинтересовался.

После этого и произошел тот официальный, при галстуках, визит двух Шпортьков к Любарскому. Тот тоже заинтересовался, без колебаний – человек не гордый – отправился с ними в гости к академику.

Так и состыковались.

В НИИ НПВ ГенБио пришел легко и охотно, не набивая себе цену, не упираясь; в работы же на полигоне, в оживление Аскании-Нова-2, просто ринулся.

…Главным для него было, что остались нереализованы два самых крупных открытия; да и не просто открытия, больше – разработки, биотехнологии. Первое он сделал в той «шарашке» при участии лаборанта Витюши; второе – позже, в Подмосковье.

Первое – это был Чистильщик; именно так, с большой буквы. («Людей… точнее сказать, ментов, что этим занимаются, с большой буквы не называют. А у нас – бактерии!..» – и лаборант Витюша, ныне названный ниивцами – за значительность вида и тяжелую походку – Статуя Командора, возводил кустистые брови, поднимал палец…)

Второе – микробиологическое оживление, развитие метода хемосинтеза Виноградского.

Нереализованы они остались, во-первых, потому, что на Земле, слава богу, не произошла ни ядерная, ни биологическая война. А чтоб их использовать или хотя бы проверить в мирных обстоятельствах, – требовалась отдельная планета.

Вот в НИИ НПВ как раз и замаячила… ну, хоть и не планета, но все-таки свой Материк. К тому же ускоренный и на изолированном полигоне. А когда выяснилось, что вместо Материка едва наскребли вещества на остров, душа Геннадия Борисовича уже разгорелась. Старик увлекся. Биологические процессы в природе медленны, многолетни, а то и многовековы. А здесь, главное дело, он результат увидит, доживет.

– Ладно, cher ami, сделаем, что удастся.

– В качестве первой примерки, – добавил Варфоломей Дормидонтович. – От замысла мы не отказываемся.

Если бы Варфоломей Дормидонтович был жизневед, то непременно придал бы значение тому, что за короткое время, два месяца конца лета и начала осени, нагромоздились столь крутые и интересные перемены: мало того, что тронулась со своего места в небе галактик Туманность Андромеды, а в НИИ НПВ произошел катастрофический Шаротряс, погибли два лидера – но и пришли в институт три отчетливо необыкновенных человека: Дуся Климов, НетСурьез и ГенБио – с лихими знаниями, мыслями, идеями. Да еще быстро развился Панкратов, без которого теперь невозможно и представить все дела. На лидерство никто из них не претендовал, выпячивали их сами наработки. Ими если и не восполнялась утрата Пеца и Корнева, то дополнялся и развивался далее их вклад.

Но поскольку он был не жизневед, а астрофизик и плохой директор, то значения этому не придал.

– Галактики вращаются в свое галактическое удовольствие. Вся Вселенная живет так! – тезис ГенБио; именно на этом было замешано и его творчество, и долгожительство. – И М31 прет сюда в свое удовольствие, будьте уверены. Это всегда нужно учитывать. Как? Жить в свое удовольствие. Мир живет не для нас – для себя. Бог тоже.

Это высказывание он произнес, уже основательно познакомившись с НИИ, с Меняющейся Вселенной в кабине ГиМ-2, даже с глобальной катавасией вокруг дрейфа галактики М31. И оно свидетельствует, насколько этот человек верил в жизнь. Во всежизнь, первичную жизнь, часть от малой части которой – наша.

У него не было сомнений, что Вселенная – жива, одухотворена и высокоразумна. Живая цельность, необозримо огромный живой организм, в котором все взаимосвязано и взаимодействует.

«Галактики – лишь поры тела Вселенной, поры Универсума» – еще его высказывание; может, и с перехлестом, но показывает натуру.

И именно – да! – Вселенная, ее существо-время, живет насыщенно и полнокровно во всех своих проявлениях, от шторм-циклов и вспышек сверхновых до желудочных сокращений ползущего червя. В свое удовольствие во всем.

Эта несокрушимая вера в бога-жизнь пропитала его; она заменяла Геннадию Борисовичу диеты и режим, поддерживала его во французском маки и в заключении.

И кстати, высказывания эти, как и многие иные, были произнесены им в хорошем застолье с «верхними». И в сауне на сто сорок четвертом уровне. Или на мчащейся НПВ-«Бригантине» под МВ-солнцами среди мечущихся звезд.

Ему особенно понравилась организованная на верхотуре К-жизнь с обеспечением и комфортом в свое удовольствие – для высокосложной плодотворной работы так же в свое полное удовольствие. «Ну, cher ami, вы сами все поняли давно!»

7

Пробирки Иорданцева были не менее серьезны, чем у Ило и Эоли в помянутом выше романе.

Если точнее, то наличествовали не столько пробирки, но автоклавы строгой герметизации, хранившиеся всегда при отрицательной температуре, в морозилке; и наборы сложных препаратов, и закодированные на полную нерасшифруемость рецепты.

Все это предназначалось для ядерно-биологической войны; впрочем, годилось и для ликвидации последствий такой войны. В два приема: чистка и биооживление.

(Чистильщик – это было его задание в той биошарашке п/я №… Не только его, объявили конкурс: победителю светила немедленная свобода, орден, квартира в Москве, своя лаборатория, членство в Академии – всё. Он вывел породу кремнийорганических хлоробактерий. Под герметичными стеклянными колпаками они, будучи выпущены из пробирки, поедали, превращая в газ, воду и оксиды все органическое и живое: древесину, насекомых, почву, мышей… А прикончив это, принимались друг за друга. Самоуничтожались.

В сочетании с ядерной бомбардировкой чистильщиком можно было покорять сразу материки, а то и иные планеты: все живое, что уцелело бы от огня и радиации, выедалось до последней клетки. Да и зачем оно, действительно, нужно – покалеченное радиацией, мутировавшее. Лучше начать с чистого листа.

Иорданцев вывел культуру чистильщика, проверил – и не сообщил. Знал только лаборант Витюша, которого ему затем пришлось из-за этого таскать с собой всю жизнь. Держать при себе. Благоволить. Закрывать глаза на его пристрастие к лабораторному спирту – и так далее.

И герметические контейнеры с культурами и препаратами тщательно хранить, перевозить всегда с собой, при себе, не спуская глаз – с места на место.)

Для «с чистого листа» у него была идея оживления. Оживления убитого ядерной войной мира, природы. Или не ядерной, биологической, тем же чистильщиком, если его изобретут другие.

Микробиологическим оживлением Иорданцев занялся позже, в Подмосковье, в Биоцентре в Пущино; снова потому, что маячила ядерная война, радиоактивные пустоши после нее. Их следовало потом как-то возвращать к жизни. Но опыты требовались масштабные, с затратами – развернуть их не дали.

Эти контейнеры-автоклавы содержали не менее активные (хоть и направленные в другую сторону, в жизнь) бактерии, препараты и культуры; за ними тоже нужен был глаз да глаз.

8

Впереди были сто К-лет, век до Оживления (с большой буквы) Аскании-2, четыре земных дня с часами. И шесть веков до ее гибели – двадцать пять дней.

…В принципе для территории Аскании хватило бы упаковки с К100 на полигоне – тогда собранная порода заполнила бы его до краев. Но в это не вписывались МВ-солнца; они наибольше могли сиять десять земных секунд – таковы оказывались К-сутки, а за час набегал К-год; к этому режиму на самом пределе подходили окраинные МВ-галактики. На это была настроена электроника, автоматика и вся техника солнцепровода. То есть на К8640 – сутки за десять земных секунд.

Если честно, то для такого пятачка и МВ-солнца были необязательны; обошлись бы искусственным освещением. Но солнца-то уже были, работали.

…В замыслах и душах ниивцев все-таки жил, трепыхался Материк. Атлантида. Тоже на «А», но гораздо романтичнее, вселенскее.

В следующие дни пошли вылазки НПВ-баржей и катерами на «открытку». Тоже с Ловушками-фрезами: дробить, мельчить до крупиц, до пыли слишком крупные валуны – увеличить поверхность контакта для оксибактерий ГенБио. И – пожарче МВ-солнца; знойное лето с жарким звездным небом.

В работе участвовал и Геннадий Борисович. Он именовал НПВ-фрезы «плугами»; они и вправду пахали по камням.

Теперь пригодилось подлинное К-времяисчисление по-иерихонски, приобрели смысл отрегулированные Терещенко сезоны. До сей поры это были математические и астрономические забавы над грудой мертвых камней.

…Далее я адресую читателя к соответствующим страницам романа «За перевалом» и не стану здесь повторять уже развитую однажды идею.

К тому же К-Материка не было – и в первом применении ГенБио смог развернуться на «пятачке» в сто десять квадратных километров далеко не в полном масштабе своей разработки и блеске замыслов (как и Ило в том романе, кстати). Так что если смотреть с этой, чисто практической стороны, то его исследовательский подвиг и вправду был, пожалуй, сравним с ловушечно-снабженческим подвигом Альтера Абрамовича при участии Венчика Бугаева, чтоб он так жил: добыть соответствующее количество пленки, чтобы ею накрыть всю будущую Асканию-Нова-2, – это вам не жук начхал. Надо знать, где взять и суметь взять эти два вагона ее; на удалении шестьсот километров через облако вблизи горизонта – в перевальной фирме соседней республики.

И без провоцирующих объявлений.

Во всяком случае, Альтер Абрамович так считал. Что он сравним с ГенБио. Раньше он считал, что и с Пецем-Корневым сравним: а Любарского заведомо превосходит. Нет, а что же!

Итак, НПВ-«вспаханные» валуны раздробили, разровняли в холмистое плато; прикрыли той пленкой – сто десять квадратных километров, чтоб вы мне все были здоровеньки и не кашляли!.. Если бы не пленка, ничего дальше не получилось бы! Под нее и высевал Геннадий Борисович в компании с Витюшей и лаборантками/любовницами свои культуры, которые превращали кремнистую пыль и щебень в кишащий микроорганизмами студень.

Немалым оказался вклад и Бурова с Панкратовым. Не такой, как у снабженцев, но все-таки тоже наличествовал. Они организовали над полигоном, точно над «открыткой» в центре отверзание хлябей небесных – в нужной дозе в нужные моменты. Небольшая такая Ловушка-ЛОМик с К300 с внешнего края кольца устремляла свое жерло на плывущие в небе около Шара облака подходящих размеров и плотности. Ам! – и нет; только рокот, короткое громовое ворчание. Это назвали облакопроводом (когда что-то сделано, раз плюнуть – назвать это сделанное).

9

Хроника Оживления:

День текущий: 17,471 октября, или 18 октября, 11 час 17 мин Земли

На уровне К (зона): 18 октября, 22 час

На полигоне: 13 апреля 72 К-года от Сотворения Аскании-2

262 К-лет солнцепровода

280 лет от образования полигона

94421 МВ-солнце

Внизу были свет и быстрота,

вверху – медленность и мрак…

Сконденсированное облако выжималось губкой над камнями и пылью Аскании-2, проливалось дождем. Благодатным ливнем. Это было особенно кстати, когда бактерии ГенБио заработали, начали творить из камней почвы; пленку можно было снять.

Само собой, что и МВ-солнца в эти К-дни и К-годы пришлось регулировать – пожарче, поярче, чтоб забродило все в первозданной бактериальной смеси поинтенсивнее; вспучивалось, пузырилось, лопалось с неблагоуханным выделением болотных миазмов.

В эти дни/секунды К-апреля кончилось самое долгое и трудное: работа бактерий над безжизненным камнем; они покрылись лишайниками, затем стали раскисать, разлагаться. Сперва атмосфера была болотно-метановая. Постепенно очистилась. Воздух подавали извне: стометровый слой над всем К8640-пространством.

В итоге сначала получилась непролазная грязь и вонища. Но затем все лишнее быстро – К-быстро – поглощали и осушали модифицированные СЗВ (сине-зеленые водоросли) и ярко-зеленые кислородообразующие мхи Иорданцева.

19 октября, 11 час 55 мин Земли

На уровне К24: 19 + 11 октября, 22 час

1 декабря 96 года от Сотворения Аскании-2

103289 МВ-солнце

Блекло светящийся туман закачанного воздуха,

и в середине электросварочно-яркая «открытка».

К этому времени образовалась почва-грязь и травы. В них зажужжали насекомые. Далее надо было засевать и заселять. Солнца перевели на нормальный режим; до этого на полигоне царила знойная Африка.

Буров гордился:

– Сто тысяч светил, сто тысяч новых небес – ни пропуска, ни сбоя!

Как будто обеспечивал солнца он сам, а не Меняющаяся Вселенная.

Отрегулировали приближение солнц по сезонам – и все месяцы календаря Иерихонского теперь были настоящие; хоть по внешнему счету длились пять минут.

Наиболее часты были визиты-снования на Асканию-2 ГенБио с Витюшей и помощницами. На барже и на катере. С семенами и саженцами. С сельхозмашинами и инструментом. И со Шпортьками. Старший, Давыд Никитич, даже сетовал, что запустил дела в своем родном колхозе. Но и он кое-что затаил в уме.

День текущий: 18,672 октября, или 19 октября, 16 час 8 мин Земли

(через 4 часа)

19 сашеня/февраля 101 года от Сотворения Аскании-2

104807 МВ-солнце

– Вот теперь пошел полноценный биос! – заявил ГенБио. – Скоро не отличим Асканию-два от ее оригинала на Херсонщине.

Запущены и пасутся на возникших травах первые скоты: овцы, козы. Летают птицы – прибыли сами, нашли дорогу. Растут высаженные кусты, ореховые деревья. Есть ставки, в них уже тина и квакают лягушки.

– Как хотите, Борисыч, но Аскания будет не та. Все здесь обречено на животноводство: чтоб пахать – надо жить тут… – дополнил шефа Витюша Статуя Командора; возвел и опустил брови. Он любил выражаться несколько драматически – правда, без мата.

19 октября, 17 час 8 мин

18 сашеня 102 года от Сотворения Аскании-2

105167 МВ-солнце

В Катагани прошел час, на полигоне минул год.

Поскольку сашень – февраль, то прохладно. Но зима имени Терещенко умеренна и бесснежна – да и откуда взяться снегу!

Для скотины запасли копёшки. Даже силос. Подсолнухи. Жуют, дают навоз.

По своей доминанте обетованности – раз за дело взялся человек, все должно быть лучше, чем у природы! – ГенБио создал и мхи-белки для скота.

– Все! – распорядился он. – Никаких саженцев более: просто швыряем в поля, на почву всякие семена. Чья возьмет, та и прорастет.

Это он сказал на Внешкольце, видя «открытку» на экранах Капитанского мостика – крупно – и ее же в виде яркого прямоугольничка через светофильтры – под штангами и градусной сетью. Гораздо меньшей самого Внешкольца, «пульта».

– Если просто швырять, то посеете на титан, на поддон, – возразил ему Буров. – Видите, какая она. Промахнетесь. Нужно прицельно, координатно, по градусам, по минутам-секундам. Или из кабины.

Высевали и по градусам, и из кабины.

Все это было в К-годы-часы 19 октября, с восемьдесят пятого по сто девятый от Сотворения. Годы оживления, годы становления.

Дело пошло.

Глава 23

Дни и ночи Аскании-2

Если женщине нечего больше терять, она вправе потерять всякую совесть.

К. Прутков-инженер. Афоризмы на «Если»

0

К-даты с «сашенями-пеценями», числами МВ-солнц и прочего вместе с краткими сводками дел были на диске и здешнего компьютера в комнате Любарского. Он поигрывал пальцами на клавиатуре, листал земные дни, полигонные К-годы, десятилетия и века; это помогало вспоминать. Но мыслью старался подняться над всеми подробностями, выискивал главное. А главное было: где, когда и как они, начав так хорошо и крупно, съехали в болото, в мелкость?..

1

Итак, дело пошло.

Если быть честным, оно не совсем пошло.

Получилось не то, что по своей полной программе Иорданцев мечтал и хотел (и мог) создать: сперва из бактериальных газовых выделений кислородо-азотно-углекислую атмосферу, а в ней влагу, облака, тучи; отверзнуть свои хляби небесные, не одалживаться извне, так наполнить свои реки и озера… а уж потом бактериями вывести почвы и растения, насекомых, мелкую живность.

– Главный изъян, cher ami, – сетовал он Любарскому, – нет круговорота воды в здешнем тихом омуте. Заимствовать из облаков – не то!

– Но для такого дела вам требуется если и не планета, то крупный материк, – замечал Любарский.

– Вот именно! Старайтесь же, черти. Думайте дальше.

Не изъян – приговор. Вода была постоянной проблемой. Год – час. Чтобы оросить такую территорию, облака было мало, туча была нужна. А где их, туч, напасешься? А вода это жизнь.

Да, Ловушками-фрезами они сделали на острове две выемки, на порядок обширнее и глубже обычных прудов; наполнили их водой из облаков над Катаганью, проходивших около Шара. Получились Северное озеро и Восточное озеро. В них развели рыб, а лягушки и камыш завелись сами. Скот приходил сюда на водопой. Ниивцы в свои визиты здесь купались, загорали под диковинными солнцами – со звездами и тьмой вперемешку. Воды хватало – без дозаправки из облаков – лет на двадцать пять, тридцать. То есть на сутки с небольшим.

Но почвам нужен дождь – такая простая штука. По крайней мере, несколько раз в сезон, а хорошо бы и в месяц. Ничего лучше не придумали дачного варианта: натащили сюда множество резиновых и пластиковых труб с дырочками, они змеились по всем лугам и рощам, подсоединенные к насосам в озерах; насосы автоматически – от солнц, от фотоэлементов – включались, подкачивали, вода из дырочек лилась, орошала – на этом держалась в Аскании жизнь.

Пока в озерах была вода.

А когда однажды не «дозаправили» озера: два ясных дня подряд, ни облачка, нечем было, – те высохли почти до дна, до грязи. Почти вся живность Аск-2 передохла. В силу отсутствия ветров над островом стоял тяжелый смрад. Пришлось привезти ЛОМДы, отсосать этот воздух, заполнить свежим, опять из верхних слоев земной атмосферы. Потом снова наполняли озера, засевали луга травами, завозили на развод «семь пар чистых, семь пар нечистых» – почти по-библейски.

Это и был приговор: нежизнеспособность. Аскания-2 не имела своего круговорота вод, не самоочищалась атмосфера. Да и куда ей, «открытке», пятачку в океане К8640-пространства, развернутого под Материк, потянуть глобальный круговорот.

– Да, для этого нужен по крайней мере тысячекилометровый Материк! – подтвердил ГенБио. – Со своими горами-конденсаторами влаги, со своими реками, текущими с них… и, между прочим, в настоящие моря. То есть окрест Материка обязана быть не ваша интересная НПВ-пустота, а океан-с. Да-да, выньте да положьте, раз наобещали!..

«Выньте да положьте» – это Геннадий Борисович явно зарвался. И помог Любарскому спохватиться: его требовательность ведет. Но куда, собственно? Ведь в мирок…

Именно что «мирок». Не мир. В этом был главный изъян.

…Любарский почти все дни Аскании-2 ругал себя за поспешность, с какой он от захвата астероидов с прицелом на Материк повернул институт в сторону «освоения» нахватанного. Создания островка без названия. Потому и свернул, что при всей той декларативности насчет вселенски крупных дел в душе его зрела робость и оторопь: куда прём?!!

Еще и эта шестеренка на Сорок девятом астероиде впечатлила – образом конца, катастрофы, тщеты замыслов и усилий. Именно долгих замыслов, крупных усилий; чем крупнее, выходит, тем бессмысленнее. Живи одним днем и не загадывай далеко.

«Мне бы надо именно переть, быть, как Корнев, который засунул даже грозу в степи Шару в задницу. Да характеру не прикажешь!»

…Тем более что самая хорошая мысля таки пришла опосля! Когда уже свернули «астероидозаготовки» в Овечьем, принялись обустраивать Асканию, а наверху мудрили по идее НетСурьеза об «МВ-добыче». И пришла не от него, а от Бурова. Он ворвался с ней в кабинет Любарского:

– По несколько же можно было брать! Тоже зашорились: НПВ-леска, уда… а почему не невод? Тоже улов по вибрациям и звучанию могли бы определить. Сразу брали бы десятки, сотни миллиардов тонн. И делали бы Материк, не «открытку».

Только воспитанность Виктора Федоровича удерживала его в монологе перед рохлей-директором Бармалеичем, черт бы его взял, от крепких выражений.

Спросили потом и Имярека: а чего ж эту идею он не подсказал?

– Да в голову не пришло.

– Неправда!

– Верно, неправда, пришло, – без смущения согласился тот. – Но МВ-идея все равно лучше. Быстрее. Самое малое в сто пятьдесят раз. В Овечьем всё в «нулевом времени». И потом, в МВ можно все взять из молодого времени.

– Из молодого?

– Да… – НетСурьез светло глядел на собеседников своими синими глазками. – У нас ведь старое, поэтому и проэнтропия. А если молодое – о-го-го! Оно само все сделает.

Он был начисто увлечен новым проектом, ему в нем было все ясно, чего ж много толковать. А собеседникам, в том числе и Варфоломею Дормидонтовичу, напротив, ничего не было понятно – старое время, молодое… Как о живом существе говорит. Да ну его! Оставили в покое, вернулись к асканийским проблемам.

2

Между тем то, что далее пошло на полигоне, не могло не вызвать у Варфоломея Дормидонтовича – да и не только у него – ощущение, что первичны не бактерии Иорданцева, даже не МВ-солнца и не с трудом добытые вещества, а именно само время. К-время, К8640-время – ускоренное. Молодое ли оно, старое, существо ли, нет ли, – но именно в нем содержалась самая К-жизнь.

Так выходило и по наблюдениям из кабин Внешкольца, и еще более – при посещениях. Канитель посещений Аскании на НПВ-баржах была громоздка и длительна. Само НПВ-путешествие быстрое, почти как в самолете; но вот причалить-отчалить… Баржи, они и есть баржи: полчаса как минимум. Внутри, при причаливании к краю «открытки», протекают всего полчаса жизни каждого НПВ-пассажира; но вне Аск-2, в приовалье (пошли такие названия), за полчаса причаливания миновали три асканийских месяца. Квартал. Сезон.

Не менее канительны – и чреваты последствиями – были сборы в путь. На полигон, на «открытку». То самое открытое еще вначале Бугаевым время доставки в НПВ, которое превосходило время использования доставленного.

Отправлялись туда с серьезными целями, надолго: редко на дни, чаще на недели – то есть с багажом, который надо собрать, с техникой. И не по одному. А совпасть у причала приовалья с точностью до пяти земных минут (то есть К-месяца)… ну, это для славян вообще немыслимо, фантастика. Хорошо, если в пределах десяти – то есть К-месяца в Аскании. Хотели попасть в май, на весенние работы, – прибыли в июнь, когда все произросло само или засохло само.

А страховаться с опережением – вместо того же мая попадешь в холода, в шарень/март. А то и в лютый сашень.

Да и потом не будет никто постоянно сновать туда-сюда; у всех есть и другие дела. В итоге получались посещения даже не каждый К-год. Иной раз и через десятилетия, на следующий день. И местность: поля, луга, рощи Аскании – трудно было узнать.

Тридцать дней существовала Аскания-Нова-2. Семь с четвертью веков. От часа Оживления на век меньше…

Сотни визитов и пребываний длительностью от светового дня (5–6 земных секунд, «в зоне за это время выругаться не успеешь», по определению Климова) до К-года. Первая неделя с прихватом двух дней второй: от Оживления по заселение крупной живностью – была созидательная. 170 К-лет, они же 9 дней и 2 часа.

Эти четыре недели, если помножить на среднее К20, – полтора года возни «верхних» с Аск-2, – сравнимы с временами длительных экспедиций в неизведанные края в парусные эпохи. А с учетом того, что не плыли по волнам, а созидали жизнь и обживали, – прикипели душой куда больше.

«Открытка»-доминанта все более увлекала ниивцев.

Утоляли любопытство. Интересно было все новое – и пока новое.

Самого Варфоломея Дормидонтовича в его визиты на «открытку», разумеется, наиболее занимало небо над ней. Оно тоже выглядело малость невсамделишным, открыточным, экранным. Небо с овчинку, а в нем МВ-солнца, на раз днем возникающие, накаляющиеся и растущие в определенном месте темно-синего (иное не получалось из-за скудости атмосферы) неба со звездами. Вместо восхода и заката приближение и удаление солнц (эти термины прижились). Подвижные звезды ночью, всякий раз иные и в иных сочетаниях – и тоже локальная россыпь их вверху, на юго-востоке, в том же месте, откуда накалялись-приближались солнца. Оно и понятно: там был выход солнцепровода.

Солнца всегда стояли на юго-востоке, всегда на высоте около шестидесяти градусов – не восходили, не садились, а возникали из сонма утренних звезд. Выделялись. Таковы были утра в Аскании-2, рассветы. И тени всегда и от всего падали на северо-запад; здесь, в центре полигона, были всегда короткие. Менялась только их отчетливость.

К середине дня МВ-солнце расширялось-накалялось до максимума; затем начинало как бы удаляться (как бы – потому что оно и не приближалось, все делали пространственные линзы системы ГиМ-2). Все тускнело, наступали сумерки; а когда солнца уменьшились до яркости крупной звезды и в почерневшем небе разгорались другие, приходила К-ночь.

Как утром не было восходов, так вечерами закатов МВ-солнц: удаление-угасание.

С непривычки это раздражало, действовало на нервы. Потом перестали замечать.

Соответственно сезонам – когда жарче, когда прохладней – прогревалось и все пространство полигона, будущего Материка; но в пустых окраинах тепло не держалось, там лишь замеряли температуру в разных местах «корыта» для прогноза будущего климата.

Часто диски солнц оказывались перечеркнуты чуть изогнутыми штрихами – от орбит мечущихся около них, где-то в физически очень далекой галактике МВ, планет.

…Интересно, диковинно, глаз не оторвешь и рот не закроешь, но была в этом некая… Любарский не находил иного слова – чудовищность; вселенская чрезмерность. На раз, на здешний К-денек, на земные несколько секунд привлекали из чужой Меняющейся Вселенной не просто солнце как предмет, объект, – солнце-событие, всю его жизнь от возникновения до конца; с зарождением, формированием, развитием и финальной гибелью планет, если они там были. Все это проскакивало в паузы между импульсами синхронизации; свет сюда проникал лишь в них, в узенькие щелочки во тьме времен.

Вечное за секунды и для практического использования. От этого робела душа Бармалеича, снова и снова возникал мотив: «с чем играемся-то», «сотрут в пыль и не заметят»…

Именно там, в небе над полигоном, шла подлинная жизнь. А здесь – постольку-поскольку. Важно было лишь то, чем их дела в НИИ и в Аскании-2 вписываются в ту жизнь. Чем?..

3

Климов порывался перетащить сюда телескоп, понаблюдать за МВ-солнцами. Но быстро понял, что ничего стоящего не увидит: раз даже планеты в мгновенных кадрах синхронизации накладываются друг на друга, выстраиваются в «орбиты», так же смазаны и солнца. Светят и ладно.

Планетные орбиты видны были и в дальних частях, за солнцами. В самых отдаленных областях вырисовывались блестящие дуги.

– Если наложить все положения Юпитера или Венеры в нашем небе друг на дружку, такое увидели бы и здесь, – сказал Климов Любарскому.

– Кто и откуда, Дусик? – уточнил тот. – Для этого нужна супервселенная с К, равным один дробь восемь тысяч шестьсот сорок.

– А может, и такая есть. И там свое Внешкольцо, откуда нас наблюдают.

Варфоломей Дормидонтович не ответил, подумал: напрямую вряд ли. Но вот в смысле переносном…

Да, это было расширение Контакта – но не столько в пространстве, как во времени. На тверди Аскании-2 все было как на земле, но эволюционно пришпорено в галоп: первозданная грязь, мхи и лишайники, затем травы, кустарник и деревья, насекомые, живность от самой мелочи до крупного рогатого скота; и безрогого тож. Экологическая катастрофа от безводья, новое оживление. При посещениях это все проходило, как мелькание отрывочных кадров. Но одного взгляда вверх, днем ли, ночью – было достаточно, чтобы почувствовать себя не то что на иной планете – в иной вселенной. В Меняющейся. И тоже отрывочными кадрами.

4

Интересны были и новые проблемы – пока они новые, нерешенные.

Замечательной оказалась НПВ-баллистика Аскании-2. И в башне давно знали, что там ничего никуда бросать не следует: или не долетит, или забросишь не туда, а если хотел во что-то попасть, не попадешь. Во что угодно, только не в то, во что хотел. Но в Аскании-2 они создали вроде бы однородный мир.

Оказалось, он квазиоднородный. Это обнаружилось при попытке первых отстрелов одичавших овец, коз и быков (как им было не одичать, если людей не видят годами!). Прибыли кто с двустволкой, кто с мелкокалиберным ружьем, а полковник Волков так даже со снайперской винтовкой. И… мазали все подряд. С позорно близких расстояний, с десятка метров. Даже не ранили ни одно животное. Не помог Волкову и оптический прицел.

– Э-э-э… здесь что-то не так! – сказал Миша Панкратов, человек с исследовательской жилкой.

Оставили бедных скотов в покое, нарисовали на глухой стене фермы огромную мишень – в нее вместились контуры быка; принялись прицельно палить в бок, как в «яблочко» с перекрестием, каждый из своего ружжа. И… на побеленной стене образовалась картина попаданий, немыслимая на Земле: широкий круг точек, а в середине пусто. Метровое пустое «яблочко»!

– Флюктуации, – смекнул Миша. – Малые НПВ-флюктуации. Размером с пулю или чуть больше. Они и отклоняют. Хорошо еще, друг в дружку не попали!

– Распротакую мать! Вот это обетованность так обетованность! – умилился Дусик Климов. – Мир без огнестрельного оружия. Ничего больше не надо, лишь бы этой гадости не было…

И грохнул свою мелкокалиберку стволом и затвором о камень.

– А как же нам со скотиной быть? – спросил полковник. – Отстреливать-то нужно. И на мясо, и больных…

– Лук и стрелы, – сказал Панкратов. – Они попадут, длинные. И арбалеты.

Разрешили благодарным тварям пастись, жить своей жизнью и умирать своей смертью. В башне наверху, вернувшись, изготовили, собрали по старинным рисункам арбалеты, наготовили длинных стрел. Вернулись через три часа-года.

Да, эти стрелы попадали, били наповал или ранили с сотни метров. Асканию наполнили предсмертные блеяния, мычания; полилась кровь. Заготовили мясо.

– А хорошо бы и для Земли обустроить такое пространство, – сказал потом полковник Панкратову, – с НПВ-флюктуациями. Нельзя это, Миш? В Шаре его вдоволь…

– Не-е-ет. – Миша помотал головой. – Планета наша открыта со всех боков в однородный космос. Не удержится. Да и как заменить?

От той же неполной однородности пространства в Аскании были зыбки цвета. Устойчиво держались только самые яркие и плотные краски; полутона менялись. Глаз переставал их замечать. Мелкие предметы-горошины и мелкие детали крупных как бы оставались вне раскраски. В итоге выделялись луговые травы, рощи, кроны деревьев – особенно в золотую осень, воды в прудах, отблескивающие в свете МВ-солнц.

– Рерих!.. – приговаривал с удовольствием ГенБио, озирая свой мир. – Рерих и Ван Гог!..

– Ван Гог и Гоген здесь есть, – возражал Любарский. – А для Рериха горы надо.

– Не понимаете вы Рериха, Варфоломеич. Не в горах его сила, в цветах и линиях. Вспомните его монгольский цикл. Да и старорусские тоже. А поглядите туда! – Иорданцев указал на километровую гору Сорок девятого.

Да, блеск спектрально смещенного МВ-солнца в зубьях шестеренки на фоне фиолетового неба со звездами – это был Рерих. Пророческий, беспощадно космичный Николай Рерих.

Новым был вид крон выросших здесь деревьев. Ореховых, хвойных, фруктовых – всех. Как и всюду, они тянулись к солнцу. Но здесь солнце всегда светило с одного места и одного направления; и они тянулись туда, гнали в ту сторону листву и ветви. От этого и стволы, особенно высокие, изгибались немного дугой – в ту же сторону.

Таков был пейзаж в третий век Аскании-2, когда выросли большие деревья: все кроны с солнечной стороны были гуще, ветви длиннее. Орехи, клены, тополя, даже сосны склонялись все в одну сторону, будто под сильным ровным ветром.

Хотя ветров-то в Аскании как раз и не было.

И плодоносили растения с этой стороны раньше – и крупнее, сочнее, спелее. И падали деревья, когда приходил их срок, под тяжестью крон и ветвей в ту же сторону.

Для Зискинда, зачастившего сюда, его впечатления оформились в интересную задачу: архитектура зданий при постоянном направлении света солнц. Особенно для жилых. С одной стороны нужны навесы и лоджии, с другой – ничего, хватит окон.

Практически это воплотилось в большие навесы с МВ-солнечной стороны для всех зданий усадьбы. До лоджий дело не дошло.

– А как выглядел бы здесь ваш проект Шаргорода, Юрий Акимыч? – поинтересовался Любарский. – Не примеряли к Аскании?..

– Тот проект рассчитывался для среднего ускорения К600… и то раздолбали, мол, не наберут столько людей. А здесь тем более – кто жить-то будет?

Желающих переселиться и жить действительно не находилось. Побывать да, отбою не было.

Новой была и проблема НПВ-транспорта на полигоне и в Аскании-2.

Если смотреть прямо, то не было здесь с этим вообще никаких особых проблем: десять на одиннадцать километров, в любую сторону пешком за пару часов дойдешь прогулочным шагом. А еще удавалось приручить полудиких коней, поскакать на них. Шпортько-старший и вовсе тряхнул стариной: выложил с помощью сына пяток молодых бычков – и в следующий заезд через К-год были в их распоряжении волы, серые, черные и пятнистые. Могучие и флегматичные. Сработать ярмо, дышло да телегу на скрипучих колесах-дисках и вовсе им было одно удовольствие.

– Цоб, чалый! Цабе, серый!.. – Везли на НПВ-причал свежее мясо или корзины грецких орехов. Там грузили все на баржу.

Но оставалась нерешенная проблема НПВ-транспорта вообще – для людей, для живого. Было несоответствие: мертвые-то предметы вон откуда можем переместить, из астероидного пояса; не говоря уже о земных – через облака. А для себя вот только НПВ-баржа да такие же катера в полигоне. Но и то специфично, привязано к крутому барьеру у поддона. Это не решение.

Миша Панкратов вспомнил о своей первой попытке, доставил на остров тот похищенный в ночь после Шаротряса Иж-350, переделанный тогда в нечто НПВ-реактивное. Почистил, смазал, опробовал. Летать было можно – вытерпеть звук нельзя. От воя трех сопел разбегалась, пряталась под деревья, в кусты и даже в ставки скотина; потом переставала есть, стояла, сбившись в кучи и дрожа всей кожей.

Любарскому этот сверлящий душу вой реактивного Ижа напомнил детство: как немцы бомбили такими завывающе-улюлюкающими бомбами с мессершмиттов его окраину в Саратове; он едва сдержался, чтобы, как тогда, мальчишкой, не броситься наземь.

Тем не менее эта затея – не сказать, исследование – нашла сторонников. Нашли и выход: летали не над Асканией, удалялись в пустые К-просторы полигона – а их было гораздо больше. Там пробовали на дальность и длительность полета.

Особенно отличилась Людмила Сергеевна. Она в танкистском шлеме и джинсах, сидя на этом Иже без колес, пересекла полигон по воздуху под солнцем и МВ-звездами, высадилась на НПВ-причальной площадке в Восточном приовалье (неподалеку от контейнеров для сжигания мусора). Шуму, конечно, наделала на всю зону; настолько, что потом долго вспоминали, как с неба сюда опустилась Люся Малюта в «ведьминой К-ступе с НПВ-помелом».

В целом это было, скорее, соревнование, игра: кто дальше залетит да быстрее обратно прилетит. Для нее изготовили еще пару мотоциклов и один велосипед – без колес, с НПВ-дюзами. Но и все.

5

Еще более отличилась Людмила Сергеевна, главкибернетик Люся, она же «зверь-баба Малюта Скуратовна» (по Иерихонскому), по своей женской части. Когда даме под сорок (а может, и за, в НПВ это размыто…), это непросто, но ей удалось. Все произошло 24 октября, в первую «годичную высадку» в Асканию-2.

…Задержаться там на год оказалось предельно просто: надо только не успеть на посадку или отпустить НПВ-баржу. «Бригантину» с обтекателями. Пока она домчит до края полигона, пока причалит, пока там сгрузятся, погрузятся, соберутся, потом снова «Кормовые отдать!.. Носовые трави!» – в зоне пару часов, на островке Аскании год. Годичный отпуск, К-«зимовка», НПВ-робинзонада – называй как угодно.

И вот через пару зонных часов, через земной единственный – с 13.23 до 14.27 этого дня – Люся вернулась оттуда с дитем. Загорелая, располневшая, с материнским сиянием в лице и глазах.

Естественно, в Аскании она сей К-год провела не одна.

Днем позже, 25 октября, там получился «медовый год» секретарши Нюси с Васей Шпортько.

Наибольшее впечатление он произвел, конечно, на Давыда Никитича. Он только перед этим наведался в институт, виделся с Иорданцевым, тот сказал, что надо химикалии для опрыскивания плодовых деревьев в Аскании, а то гусень листья жрет. У Шпортько старшего это было, он обещал привезти. На ходу пообщался и с сыном. Сел в «газик», смотался в станицу, привез. Всего времени потратил не более полутора часов. А его Василек преуспел за них куда больше: отлучился на часок на «открытку» – и вернулся с женой и готовой дочкой. Галинкой.

Она сейчас царственно улыбалась с пеленок, одаривала всех счастьем своего появления на свет.

– А что мы матери-то скажем?

– Скажем, что я с ней, с Нюсей, давно гулял. Потом расстались – а она взяла и родила. Найдем что сказать. Та ма як на Галинку подывыться, ничого и выспрашивать не станэ.

…И вот только когда произошли эти великолепные события длительностью для участников в год, для прочих в час: безутешная по Корневу Нюсенька утешилась с Васей, а Людмила Сергеевна также раздвинула свои прелестные – увы, уже немолодые – ножки неизвестно кому под МВ-звездами; может, и не одному (по старославянски это вообще звучит великолепно: отверзла ложесна…), когда весь институт засудачил об этом: оживленные лица, блестящие глаза и скоромные смешки (главное дело, кто с Людмил Сергевной-то управился, отличился, со «зверь-бабой Малютой Скуратовной»; там трое оставались: Дусик Климов. «Да неужто он?! Ни за что не поверю!..» Зискинд Юрий Акимыч. «А он на нее глаз положил, это замечали…» – «Да не может быть!» И тот же проворный Вася Шпортько. «А, ну этот своего не упустит, парень-жох, поверьте слову!..» – «Тц-тц-тц!» – «Н-да!..» – «О-хо-хо»).

Любарского стала не просто тяготить, но и раздражать растущая интереснятина происшествий на Аск-2. Он осознал, что дело надо сворачивать.

Стоило действительно выискивать в Меняющейся Вселенной окраинные галактики, вылавливать на трансмарсианских орбитах астероиды (несшие с себе драму гибели той планеты), стоило их искусно оживлять – ради шашлычков из своей баранинки, вина со своих виноградных лоз; ну, и этого самого, естественно… Как же без!

Вскоре и другие «верхние» начали думать, что надо бы как-то закруглиться с Асканией-2.

Поскольку автор не уверен, что дальше представится возможность сказать что-то о сыне Люси Малюты неизвестно от кого (подозреваемых претендентов было трое: Зискинд, тот же шустрый Вася и Дусик Климов), а сказать все-таки надо, то вот прямо здесь.

Она назвала его Игорем, Игорьком, Игреком, Игреком Люсьеновичем, растила с помощью Али на верхне-средних уровнях башни по рассчитанному ею (кибернетик же!) графику так, что в течении трех последующих месяцев он сравнялся с Сашичем и Димычем Панкратовыми. Всем им стало по три года – условно, конечно, примерно, точно контролировать нельзя, дай бог за ними уследить – по внешнему виду, весу, росту и развитию. Дальше эти трое были неразлейвода, вместе жили и росли в башне. Аля и Люся тоже сблизились.

С Васей Шпортько, Нюсей и их девочкой вышло совсем иначе. Но об этом позже.

6

Тянули время более всего из-за проблемы различения с Внешкольца, которая никак не желала решаться. Она оказалась принципиальной. А нерешенные проблемы заводят, раззадоривают.

Цвет К-времен, всех сезонов Аскании при виде с Капитанского мостика был огненно-жаркий. Приходилось отфильтровывать.

…Наиболее хотелось с него увидеть своих: ведь рядом же, в двадцати метрах под ними, все равно как с крыши шестиэтажки. Нельзя напрямую, даже через фильтры, так пусть хоть на экранах. Пусть не в отраженном свете, а сами светятся – ладно. Пусть маленькие и юркие. Разберем, где кто какой.

И ничего. Точнее, никого. Мертвые камни, даже угодья, ферму и усадьбу – могли. Все неподвижное видели, хоть и псевдораскаленное. А живое в силу подвижности – нет. Тот, открытый еще Пецем «эффект исчезновения». При К8640 он давал полную размазанность.

И скотину тоже. Спутниковые объективы, ультрафиолетовые и рентгеновские фильтры позволяли выделить только – как резво движущиеся, меняющие формы световые пятнышки – стада на десятки голов. То есть коллективы (которые всегда правы), толпы – если перенести на двуногих. Отдельное же животное или человека нипочем не различить.

А уж управлять с Внешкольца, с Капитанского мостика, как сначала думали, происходящим в Аскании, даже связываться с ней, передавать или принимать сообщения при разнице в темпах в полторы тысячи раз – не стоило и мечтать.

…А в том темпе в Аскании-2 шли годы и века, интервалы для серьезных событий. Почти к каждому визиту ниивцев (через их часы и дни) здесь от высеянных семян вырастали яблоневые сады, виноградники и ореховые лесополосы. Нагуливали тело и множились отары овец. Снаружи залетало немало птиц: вороны, голуби, воробьи – они обживались и плодились.

Повторялись ежечасно в «открытке» времена года по методике Терещенко: зима (с морозцами и когда с инеем, а изредка и снегом – если удавалось запустить такие облака извне), весна с оживлением растительности, с ливневыми дождями из тех же НПВ-украденных облаков, с хорами лягушек в каждом пруду и каждой луже, жаркое лето и осень. По четверти земного часа на сезон.

Почвы ГенБио создал отменные, черноземные; ливни разводили в них непролазную грязь.

Привыкли и к тому, что солнца на раз – всякий день, как правило, иного спектрального класса – и освещали все по-разному. Тусклее, ярче, голубее, оранжевее… Это вроде как входило в погоду, в метеосводку Аскании.

…МВ-солнце в окружении звезд в темно-синем небе было подобно Луне. Но глядеть в упор на них не рекомендовалось; разве только на утреннем приближении и вечернем удалении.

И даже пирамидальные тополя в двух аллеях возле усадьбы – одна с севера на юг, другая с запада на восток, различимые с Внешкольца как перекрестие (использовали для поиска места усадьбы) – выгнулись саблями, остриями зеленых верхушек в сторону МВ-солнц. Будто под ветром – в полном безветрии.

В основном же обитал здесь полудикий скот. Одичал виноград высших сортов. Но лакомиться и давить вино было можно – главное, угадать в подходящие пять минут, в К-август, месяц созревания и сбора – от тридцать пятой минуты до сороковой каждого часа.

Оставаясь надолго, заводили огородики для себя, птицу: курей, утей, гусей – на раз; битой набивали потом морозильники в башне и дома.

Разрослась, расстроилась усадьба «Под шестеренкой»; так назвали из-за расположения вблизи того астероида.

Путешествие на барже с обтекателями или на НПВ-катере было подобно бесшумному полету с средней самолетной скоростью. Достигали причала в Аскании за один-два часа. При наблюдении с Внешкольца это был мгновенный огненный штрих от края полигона к «открытке», как падение метеора в небе.

…Вообще же, дела в Аскании к концу второй декады ее существования постепенно превращались в игру и дачу. С самообеспечением мясом, орехами, виноградом – и изделиями из него, хорошо выдержанными.

Между посещениями проходили когда часы (меньше редко: причаливание длительней путешествия), когда дни – а это двадцать-тридцать К-лет. Бывает, что наведывались утром и вечером. Подгадывают к нужной поре, но не всегда удается. Замешкаться при отчаливании на несколько минут, равно как и поспешить – сдвиг на К-месяц. Вместо августа благодатного попадаешь в прохладный сентябрь. А уж о том, чтобы попасть в намеченный К-день, не стоило и мечтать.

Давыд Никитич Шпортько переправил НПВ-баржами, затем из зоны доставил в свой колхоз два табуна лошадей, отару овец, стадо мясных телок и бычков. Так что оправдал свои труды и потерянное время.

…В последние свои два века «открытка» не только бесплатно кормила весь институт, но и позволено было уносить говядину, баранину домой. Только чтоб не торговать. И зря не трепать языками. За последним работники НИИ следили сами, это было в их интересах.

Кое-кто из живших в Ширме и овцу себе во двор пригнал из Аск-2, и не одну. Или коз.

(Замечательно, что сведения о мясном и животноводческом изобилии в Шаре все-таки дошли до сыскных органов – тем более что те, обеспокоенные многими заявами, начали зыркать в сторону НИИ. Уж больно много людей знало, всем на роток не накинешь платок. И… сведения не сработали, потому что заяв о пропаже вагонов-рефрижераторов с мясом или там отар овец, гуртов коров и лошадей как раз и не было.)

А какие груды орехов высились на каждой прибывшей из Аскании-2 барже! Берите хоть мешками. И брали. Орехи – грецкие и лесные, волошские – были пунктиком ГенБио; он был убежден и расчетно доказывал, что засадив ими поля, занятые хлебными злаками, можно прокормить втрое больше людей – и куда более вкусно, калорийно, белково. Поэтому в Аскании-2 такие деревья и кусты преобладали.

Расстаться с такой лафой, прекратить ее, пресечь – было непросто. Особенно на фоне окрестного обнищания жителей благодатной Катагани.

А летом – то есть в середине каждого часа Земли – облакопровод/дождепровод обеспечивал ливни, а после них радуги от похищенных туч. Наполнялись пруды, превращались в озерца ложбины. От воды поднимался разноцветный пар. Купались и загорали – под странными солнцами обычным загаром.

…Нет, славный был мирок. Созданный из ничего, из бросовых камней в космическом пространстве и в горах. С помощью разума и знаний. И в то же время чувствовали: все, исчерпались. Набрались опыта, немало достигли… но дальше не продвинутся.

– Что ж нам здесь, волам хвосты крутить?!

Неслышный шум Вселенной не совмещался с «Цоб, серый, цабе, чалый!..» Становилось все ясней: не то, тупик. Примерка к Материку. Иного смысла Аскания-2 не имела. И возвращались наверх, включались в проект НетСурьеза: залезть за веществом в МВ.

(Тот изначально был холоден к Аск-2, ворчал:

– Норку создали. Для ам-ам в уголке. Быстро и много, пока не отняли.

Многие из тех, кто слышал это, говорили про себя: «Вот гад!..» или «Вот сволочь!..». А потом, подумав: «А ведь правильно».

Он был прав и еще в одном, тот Имярек Имярекович: в таких делах лучше избегать «нулевого» времени. Даже зонного, с К2; вон из-за этого какие несообразности, опоздания/опережения выходили при посещениях Аскании!)

И Дусик как-то раз посетовал за бараньим шашлычком на костре, за бутылкой – и не первой – доброго К-многолетнего самодельного вина под МВ-небом:

– Почему это, Варик, высокие помыслы и усилия людей так быстро обращаются в дерьмо? Взять, к примеру, тэ-вэ, или идеи коммунизма. Да и нашу затею. Как красиво задумано-то было: К-Атлантида!

– Потому что сами барахло, мелкачи, – сердито ответил Любарский.

Глава 24

Новый год в Аскании-2

Вчера ночью в районе Аркадии лопнулъ меридианъ. Земной шаръ началъ расползаться. Мировая катастрофа была предотвращена героическими усилиями городовыхъ и пожарной команды.

Из газеты «Большой Фонтанъ», Одесса, 1903

1

Варфоломею Дормидонтовичу вспомнилась последняя встреча Нового года в Аскании-2. Это было вчера утром, 14 ноября. Но в их растянутых, наполненных делами и событиями часах как бы очень давно. Прибыли в 9.59:25, встретили в 10.00:00, убыли в 10.00:19 Земли; прожили там напоследок почти неделю.

Аскании-2 исполнилось к этому моменту тридцать дней без двух часов: 718 К-лет от Сотворения, 619 от Оживления.

Растерзали ее в тот же день в шестом часу вечера. Итого просуществовала сия «открытка» 725 лет.

Новогодия происходили в Аскании-2 ежечасно – был ли кто, или нет; только последним днем года оказывалось 30 декабря. Последние полсуток этого К-дня как раз попадали на пять секунд пиканья сигналов точного времени на Земле – и Виктор Федорович Буров в соответствии с этим и своими наклонностями озвучивать мир развил это в предновогодний концерт.

Его система вырабатывала вот что: земные полсекунды первого «пи-и-и» здесь длились час и двенадцать минут. На каждое из пятисот колебаний тысячегерцного сигнала приходилось около девяти секунд – приличное время. Первые такие интервальчики были наполнены вьюжными пиканьями, шорохами межзвездных полей, космической пыли и водорода – напоминали о Вселенных; вперемешку – также по девять секунд – с сигналами «Маяка»: «Не слышны в саду даже шорохи…»

В саду, может, и не были слышны, зато здесь – о-го-го!

Потом шла «музыка сфер» в прямой трансляции: буровские светозвуковые преобразователи делали ее из движений звезд и МВ-солнца, из орбит пересекавших диск планет. Потом просто хорошая классическая музыка: Моцарт, Чайковский, Бетховен, Шопен, Брамс… – записей хватало. Снова «музыка сфер», переход на торопливое пиканье – и семьдесят две минуты тишины: полусекундная пауза между первым и вторым «пи-и-и» на Земле.

Все это лилось стереофонически из динамиков на столбах центральной усадьбы, и в комнатах ее тоже.

(Усадьба была получше, чем у самого зажиточного колхоза; они ее конфиденциально НПВ-переместили из «царского села» катаганских нуворишей. С пристройками, фермой, сараями для техники. И технику тоже. НПВ-приватизировали.)

Затем второе «пи-и-и» – подобное, но с иным музыкальным наполнением. Час и двенадцать минут тишина. Третье «пи-и-и». Четвертое… В темно-синем небе тем временем удалялось, свертывалось в яркую точку МВ-солнце, опускались сумерки, выделялись и светили хороводно плывущие звезды.

Был морозец, иней. В воздухе реяли редкие снежинки, причудливо обозначали места НПВ-флюктуаций. Они находились сразу и на Земле, и в иной Вселенной.

В полночь завершалось звучание последнего удлиненного «пи-и-и», – и они в усадьбе сдвигали бокалы с вином из здешних виноградников – старым, хорошо выдержанным «Вчерашним»: кагор «Вчерашний», алиготе «Вчерашнее»… А коньяк был позавчерашний, пятидесятилетней выдержки в своих бочках из выросших здесь вековых дубов. Рецепт его ГенБио привез из Франции.

Так было часто, так было и в последний раз. Участвовали Буров, ГенБио, Миша и Аля Панкратовы (их близнецы спали в соседней комнате), Иерихонский, полковник в отставке Волков, Толюн, Зискинд, Малюта (ее Игрек Люсьенович был в той же детской) – верхушка. Даже НетСурьез напоследок удостоил «открытку» своим посещением.

Подвели итоги. Главный был ясен: можем! И К-Атлантиду сможем образовать и оживить. Было бы из чего.

Особенно распалил аппетит на Материк факт: не только биологически земля обетованная, но еще и такая, что стрелять нельзя. То есть можно, но не попадешь.

– НПВ-реализация заповеди «Не убий», а?! – возглашал раскрасневшийся Васюк.

– Найдут, как убить, не волнуйся, – осаживал его Волков. – Смекнут. Дурное дело нехитро.

– Ну все-таки. Нигде этого нет… – вступала раскрасневшаяся Малюта, мечтательно щурила глаза. – Может, и понравится так жить, не будут смекать.

– Слушайте, а может, все-таки давайте не надо? – с присущим ему красноречием вступил Дусик Климов. – Ведь жалко же. Впервые мы вместо НПВ-этих самых… ну, перераспределений по статьям таким-то Уголовного кодекса… сделали свое имущество. Имение. Поместье! Создали. Пахали, растили. Как нормальные трудовые люди, а не НПВ-, я извиняюсь, шпана. Семь веков это же геральдика. Дворянский герб можно прибить на воротах усадьбы. А вы в распыл… А!

И он огорченно долил себе в бокал.

Все примолкли, смотрели на него. Иорданцев так даже с нежностью. Никто не уточнял: что «не надо»; знали о чем речь. Судьба Аскании-2 уже была решена.

Лишь полковник Волков смотрел на астрофизика-неудаху холодно и твердо. Он нынче ведал безопасностью института – от врагов и от стихий, включая случай; равно внешней и внутренней. Расставил всюду где надо охранные Ловушки с охранными же программными автоматами (от Люси Маюты); сработают когда надо и на ОО-РР, и на СВ, на выброс, на переброс. Все опробовали его офицеры (также ныне отставные и без работы) на неодушевленных предметах и бродячих собаках. Все было продемонстрировано, опечатано и охранялось. А когда с этим покончили, полковник принялся тормошить начальство, начиная с Бармалеича, насчет Аскании-2: что будет, если?.. На то он и военный человек, чтоб смотреть опасностям в глазад. Даже будущим. И лучше, если будущим: есть время приготовиться. Сегодня это и произойдет. И никаких сопливо-слезливых «не надо».

– Надо, Федя, надо, – процитировал известный фильм НетСурьез. – Она только зря место занимает.

– Не Федя я…

– Я знаю, Дусик, что ты не Федя. Мы здесь насыплем горы МВ-вещества с молодым временем.

– И не Дусик я, а Евдоким Афанасьевич Климов. А ну вас всех!..

Климов обиженно ушел. А другие вернулись к теме: как взять необходимую уйму вещества из Меняющейся Вселенной?

– Там много вопросов еще, не так просто залезть в иную Вселенную, как в свой карман, – доказывал Панкратов, – или хотя бы как в астероидный пояс за Марсом.

…И вот сейчас эти вопросы решают уже не в Овечьем и не в зоне. Наверху, при К100 и выше. И получается, делают. Не сегодня завтра закончат.

«К сегодня завтра! – поправил себя Любарский. – То есть, может быть, уже сейчас».

2

Итоговый семинар по Аск-2 затем продолжили на Внешкольце и Капитанском мостике. Несмотря на ноябрьский ненастный день с холодным ветром, там было довольно тепло: жаром пыхала «открытка». На ней жил-доживал последний год.

В зоне, в Западном приовалье хлопотали, сновали на «Бригантине» и катерах в Асканию и обратно Шпортьки: спасали скот. Его забрал Шпортько-старший. Для того, с разрешения Любарского, соорудили «шараш-монтажками» в его станице фермы.

Сюда явился присмотреть и ГенБио. Он внизу предупредил Шпортько-старшего:

– Дэви, mon cher, это племенной фонд для будущего Материка. У них иные гены. Все надо сберечь до лета. Боже упаси, пустить на мясо или на продажу!

– Конечно, Геннадий Борисыч, разве я не понимаю!

А сам Давыд Никитич думал: будет ли еще тот Материк ваш, нет ли, а скотинка вот она…

Панкратов и НетСурьез прибыли с «открытки» с последним рейсом баржи. Там они помогали заводить коров и телят на «Бригантину». А здесь согнать в зону их нельзя, некуда. Вася Шпортько подруливает очередной грузовик с высокими бортами впритык. Коров подхватывают двумя веревками под живот: под титьки и под передние ноги; стрела башенного крана вздымает их и переносит в кузов. Подъятые в воздух, они в ужасе мычат и дрищут.

– Как те, в Ицхелаури, помнишь? – говорит Панкратов Имяреку.

– А велика ли разница, – роняет тот.

3

…И как доказали, что могут сделать, так необходимо пришлось доказывать и обратное: могут убрать, уничтожить; владеют ситуацией.

Это тоже была работа на будущий Материк.

Красивую «открытку» с оставшейся на ней живностью и растительностью требовалось теперь разорвать в клочья. Плоскозевными Ловушками-монстрами по углам полигона. Для отработки аварийного режима. В порядке того же дальнего, на грани фантастики, проектирования опасностей. Для ответа на вопрос:

– А что будет, если…

Вопрос требовал не просто ответа типа «да» или «нет», как в экспериментах. «Да» и только «да»! – гарантированно безопасное решение. Никаких «нет». Для этого требовалась проверка-моделирование. Панкратов и Мендельзон сначала проиграли все в лаборатории.

А уж потом перенесли на полигон – как аварийную ситуацию.

Уничтожали Асканию-2 строго расчетно. Сначала перестали приближать солнца. Погасли они на год/час, с 15:50 до 16:50. Этого было вполне достаточно (островок невелик, запас тепла тоже) для наступления космической зимы. Брошенная там живность вымерзала во тьме, воя, мыча, блея, отчаянно, заливисто ржа, скуля, глядя угасающими глазами с надеждой вверх, на сыпь холодных звезд.

Это записали спущенными с Внешкольца многими видеокамерами; потом их подняли, смотрели пленки.

Четыре дублирующие плоскозевные Ловушки Бурова – Волкова подвесили на штангах Внешкольца по углам. Управляли ими с Капитанского мостика. Оттуда все и видели:

…как «аварийно» – то есть простым отключением пакетников на щите – нижние рабочие Ловушки утратили контроль над пространством Аскании-2. В них стало падать напряжение на электродах и К: К8600… К8000… К6000… К3000… – за минуты. С громовым рокотом начал расширяться над полигоном воздух (даже облака в нем возникли). Все это сперва сияло в бело-желтых тонах, как и «открытка», но вот стало на глазах темнеть, багроветь и, самое страшное, быстро разрастаться.

К1000… К700… К200… К100… – полигон-«корыто» полон до краев. При дальнейшем ослаблении поля благоприобретенное в космосе и горах вещество необходимо займет свои реальные сто десять квадратных километров. То есть сметет к чертям и Ловушки, и институт, и город Катагань. Это и будет то самое «а что, если…».

…и тут по ним ударили НПВ-кинжалами плоскозевные ЛОМы Волкова – Бурова с Внешкольца. Сразу внизу все заголубело, поярчало, съежилось – одновременно пошло трещинами, разделилось на неровные куски, а те – на клочья.

– Землица ты моя обетованная… – приговаривал ГенБио, глядя сквозь фильтры с Капмостика. – Ведь как там все росло и зрело.

За его спиной сопел грустно Витюша Статуя Командора.

– Ничего, Геннадий Борисыч, – ответствовал ему Буров. – Это был лишь эскизик, черновик земли обетованной. Сама-то она будет о-го-го какая! Не «открытка».

– Да что вы ее все: «открытка», «открытка»!.. – окрысился тот. – Сто десять квадратных километров, плодороднейшие почвы, регулируемый климат. Кормила ваш институт, обеспечила скотом станицу, могла прокормить и Катагань. Ей еще бы жить да родить…

Четыре подвесные Ловушки порвали десятикилометровый остров, действительно как лист ватмана с эскизным проектом: бесшумно и быстро поделили куски вещества между собой, поглотили.

Внизу стало темно и пусто.

У Али Панкратовой, которая тоже была на мостике и которая немало времени провела в исчезнувшей Аскании – и как инженер, и с малышами, – на глазах стояли слезы.

Собирали вещества для Аскании-2 многие дни, выводили ее в обитаемую территорию с живой средой того дольше: по внешнему счету недели, по внутреннему пять веков… А растерзали в клочья за минуту.

4

Потом переключили ЛОМы в режим «На!» – и они выплюнули поглощенное мертвое вещество: щебенку, пыль, мелкие камни (крупных не осталось) на полигон. Снова в центр, но четырьмя кучами.

Включили подачу солнцепровода – и наблюдали, как, вбирая тепло МВ-солнц, кучи начали накаляться, светиться: сперва вишнево, малиново, потом оранжево… через полчаса добела. Как тогда. Понадобилось надеть темные очки.

– Можно разровнять и начинать все сначала, – сказал Панкратов.

– Ну нет уж! – в сердцах отозвался Иорданцев.

Вопрос был решен. Положительно. Теперь всегда так смогут. Запросто. Хоть островки, хоть материки.

– Надо поставить аварийные датчики расширения, – деловито подытожил Буров. – Чтоб эти ЛОМы в случае чего включались автоматически.

«Что ж, – подытожил в Овечьем ущелье Варфоломей Дормидонтович свои размышления-воспоминания, – разорвать так десятикилометровый остров – это было крупно. То я все опасался: сотрут в пыль и не заметят, – а теперь мы и сами так умеем. Но все же, все же, все же… крупно разрушать это совсем не то, что крупно созидать».

Глава 25

«Шашлык по-карски, Вселенная по-любарски»

Объява на столбе: «К кому залетел зеленый говорящий попугай Кеша, просим вернуть за приличное вознаграждение».

Приписка ниже: «К нам тут залетел зеленый – но он уверяет, что он красный. И не Кеша, а Василий Иванович».

1

Вопрос сей, вопрос безопасности работы на полигоне, был решен – и тем подстегивал решение главной проблемы: добыть вещества для полноценного Материка. Со своим круговоротом вод, ветрами, климатом. Это требовало объема не меньше девятисот семидесяти на тысячу сто километров при средней высоте/толщине хотя бы в два с половиной километра. А лучше бы в пять, сравнимо с литосферой Земли. То есть минимум два с половиной миллиона кубокилометров, «чтоб вы мне все так были здоровеньки», в понятиях Альтер Абрамыча. То, что осталось от Аскании-2, «открытки», был мизер.

Бесспорно наилучшим решением была перекачка вещества из Меняющейся Вселенной. Больше так быстро такое количество небесных камней взять было негде.

…И Дусик Климов не полетел сей раз с Любарским сюда, к своему родному телескопу, глядеть на М31, потому что засел с Панкратовым и Буровым на верхотуре: проектировать, делать, собирать суперловушечную систему для импульсных снований-внедрений в МВ с контактным захватом.

– Это уже будет ГиМ-три! – объявил он. – Первая система ГиМ была чисто наблюдательная, ГиМ-два – наблюдение плюс зарядка Ловушек. Для известно каких целей на Земле. А теперь переходим к взаимодействию с МВ!

«Взаимодействие блохи со слоном, – думал сейчас в Овечьем ущелье Любарский. – Даже не блохи – вируса».

2

В первом часу ночи Варфоломей Дормидонтович перебрался в павильон. Под полосу хорошего звездного неба в просвете его раздвинутой крыши. Фантом в ней был заметен невооруженным глазом, теперь он в Драконе, близко от Малой Медведицы и Полярной звезды.

Сейчас Любарский сосредотачивался, собирался, сводил в уме вместе прежние наблюдения картин вхождения М31 во что-то – с последующим исчезновением. То, что это вхождение в К-пространство, он голову мог дать на отсечение. Признаков было несколько:

– фантом снова деформировался, вытягивался, белел;

– то, к чему он приближался, обнаружило себя ускоренными вспышками сверхновых: ярко-голубыми точечками;

– подобные вспышки давал фантом, и именно в части своей, что наиболее близка к тем вспышкам; рябь сверхновых, уникальная картина…

Невозможно, немыслимо в двадцатидюймовый телескоп, да еще визуально, увидеть звезды другой галактики, удаленные на два миллиона световых лет. Только взрывы их.

И там, в сотнях килопарсеков – но благодаря фантомному игольчатому информационному лучу как будто здесь и сейчас, – взрывались звезды. Намного чаще обычного. Астрофизик Любарский, для которого далекие точки звезд были зачастую большей реальностью, чем окрестный мир, хорошо представлял, что там творится.

Вспышки сверхновых – звездный взрыв непредставимой силы, при котором звезда короткое время светит ярче миллиардов окрестных спокойных. Порой как целая галактика. Если около нее планеты, они сгорают, как мошки над костром.

3

Но сейчас это наиболее занимало его в свете собственного доклада.

«И не только! – поправил себя Варфоломей Дормидонтович. После истории с Луной он стал уважать свою интуицию. – Мы ли делаем, с нами ли… но за этим что-то есть. Ведь подсказывала же интуиция-Вселенная, когда замахнулись на ночное светило, о приливных явлениях. Шепотком. Намекала: неладно делаете».

Теперь интуиция что-то нашептывала о вспышках. «Вижу искорку – но ведь это там чье-то солнце взорвалось. Но мы-то в этом никак не участвуем?.. Почему же тревожно?»

Новые и сверхновые звезды… И в МВ они их наблюдали частенько. Особенно на завершающей стадии шторм-циклов, под занавес. И чаще на окраине галактик, чем в ядре.

…На проблему возможной вспышки МВ-сверхновой над будущим Материком – обратил внимание Мендельзон, главный критик. Это было 18 октября.

– Послушайте, – сказал он, – каждое МВ-солнце за К-сутки, за десять земных секунд, проживает почти всю свою жизнь. А в жизни, как известно, бывает всякое. Тем более в жизни светил. Как в смысле переносном, так и в прямом. Даже за наше красно Солнышко нельзя поручиться, что оно завтра или через пару лет не пыхнет новой или сверхновой. И все здесь испарит. И это вероятно только для одной нашей звезды!.. Из Меняющейся же Вселенной для освещения и обогрева полигона привлекаем триста шестьдесят солнц каждый земной час, более восьми тысяч за сутки… И каждое может вспыхнуть. Так что умножаем вероятность триста шестьдесят в час на восемь тысяч шестьсот сорок каждые сутки… а всего на счетчике МВ-солнц уже за сотню тысяч. Хорошо, если какое-то, вспыхнув, испепелит ваш игрушечный полигончик. Но ведь может выпятиться и далее. Прецедент был: Шаротряс. Слушайте, сворачивайте-ка вы это дело. Со звездами шутки плохи.

Выпад был серьезный. Все задумались. Но Буров не дрогнул.

– Чепуха. Эффектная лажа, – горячо сказал он. – Вы или не разобрались, Бор Борыч, или нарочно смущаете людей. Ведь импульсная же синхронизация с громадной скважностью! На каждую секунду свечения годы паузы. Иначе и нельзя, это нужно для нормального спектра. То есть в конечном итоге каждое солнце светит на Асканию-Нову и будет светить на Материк ровно столько, сколько его видят: световой день. От шести до восемнадцати часов. А все миллиарды лет его жизни останутся в паузах. То есть вероятность совсем не та. Пусть в тех паузах вспыхивает хоть новая, хоть сверхновая – успеет за физические годы в ней высветиться и погаснуть… Понимаете, – он авторитетно поднажал своим баском, – сколько бы ни было МВ-солнц: сотни в час, тысячи в сутки, миллионы за месяцы, – суммарная вероятность того, что какое-то из них вспыхнет сверхновой над полигоном, точно так, как если бы его освещало в это время наше, по простонародному выражению Борис Борисыча, красно Солнышко.

– Да ведь мы ни разу пока такого не наблюдали, – поддержал Панкратов. – Статистика в сто тысяч солнц против вас работает, Борис Борисыч. Это же очень редкое явление – сверхновые.

– Вероятность мала, согласен, но не равна нулю, – не отступал Мендельзон. – Знаете поговорку: сапер ошибается только раз. Одна-единственная вспышка сверхновой достаточна, чтобы других нам здесь не понадобилось… и не только нам, не только здесь: всем живущим окрест. – Он пыхнул сигарой, повторил весомо: – Со звездами не шутят.

Все вопросительно смотрели на Любарского.

– Причин для паники особых не вижу, – сказал астрофизик. – Это действительно крайне редкое явление. Настоящая сверхновая вспыхнула в нашей Галактике почти тысячу лет назад. Следующие две, в шестнадцатом веке, были уже не «сверх», многие их относят к просто новым…

– Если Солнце станет новой, то подогреет Землю не до миллиона градусов, а всего до ста тысяч, – сказал Бор Борыч. – Вам от этого легче? Так и солнца над полигоном.

Это верно, – согласился Варфоломей Дормидонтович; повернулся к Бурову. – В самом деле, Виктор Федорович, надо какой-то контроль с возможным отключением. Перестраховаться. Чтоб на душе спокойней было.

– Сделаем, – нехотя согласился тот.

– В фантоме сейчас часты новые и сверхновые, – подал голос Климов, – Каждую ночь можно видеть. А то и не одну. А в нормальной Туманности Андромеды их за год засекали не более двадцати – двадцати пяти… Это из-за дрейфа, движущаяся галактика колеблет пространство. И время тоже.

Тему не поддержали; большинство собравшихся (дело было в трензале на сто четырнадцатом уровне) к фантому М31 и ажиотажу около его дрейфа относились сдержанно.

– Это тебя тревожит, об этом скулишь? – вопросил Любарский свою душу, по-научному – интуицию. – Нет, там вроде все чисто. С тех пор число МВ-солнц перевалило за три сотни тысяч – и ничего. Во всяком случае, – подумал он, – солнцепровод работает теперь на проверку этого; больше пока не для чего. Нарабатывает статистику. Так что же?..»

Между тем пришло время наблюдать: М31 была почти в зените. Он смотрел в окуляр. Соответственно переменились и мысли.

«…То, что изображение фантома все ярче и растет в разме-

рах, означает, что галактика М31 не только перемещается по маршруту Андромеда – Цефей – Дракон… но и приближается. (Это было ясно с самого начала, интуитивно ясно: к нам, к Шару. Раз светит сюда.)

Как она все-таки движется? Ну, если по представлению, что Вселенная живое тело, то и мудрить не надо – просто нормально; с нормальными для такого масштаба скоростями (против них скорость света, скорость распространения малых возмущений – ничтожна) и ускорениями перемещаются части всетела. Как мы движемся. Как у меня, например, палец. Небольшие ведь это, кстати, части всетела – галактики. Геннадий Борисович вон и вовсе аттестует их как поры в нем.

Если углубиться в физику, то действительно похоже на наши манипуляции в Шаре системой ГиМ. Мы там приближались, убирая пространство; и время тоже. Или на манипуляции Ловушками. Но… но! – в таком случае там, около М31, должно быть достаточно неоднородного пространства. Просто залежи его, изобилие!.. А если примерить принцип Пеца, что НПВ общо и нормально, то оно должно быть просто присуще телу галактики. Ух черт!..»

В этой догадке было вдохновение. Любарский почувствовал прилив энергии. Он будто стоял на горе над морем: понимал, что проник далеко, только не знал еще – насколько.

4

День текущий: 15,051 ноября, или 16 ноября, 1.12 (ночи) Земли

(Овечье ущелье)

90-е сутки (97 гмксек) дрейфа М31

703384617 шторм-цикл миропроявления в МВ

328763 МВ-солнце (над пустым полигоном)

…Космичны были чувства,

космичной становилась психика.

В окуляр между тем он увидел новую быстро, на глазах накаляющуюся точку в съеживающемся накрененном вихре М31. В нем – или около?.. Да, скорее, около, по направлению движения фантома. И он как раз вытягивается этим краем туда, к бело-голубому проколу в пространстве – будто иголочкой. Вблизи окраины вихря, что впереди по движению…

Он справился по звездной карте. Да, в этом месте находился недавно открытый мощный рентген-источник VX-345/90. Со сложными спектрами. Еще не определились, как его толковать: то ли это рентген-звезда, то ли рентген-галактика.

…И дальше можно было не смотреть – ни в телескоп, ни на карту.

Варфоломей Дормидонтович откинулся в кресле, прикрыл рукой воспаленные глаза, расслабился. Не нужно было никуда смотреть – только разумом и душой воспринимать новую картину мира. С благоговейным трепетом.

Да, он был прав. И те, что считали рентген-источник VX-345/90 галактикой, тоже. Только не «рентген», а обыкновенной… даже более обычной, чем другие, ибо в области более общего, по Пецу, пространства. С К100.

Только… как мелка эта куценькая правота земных исследователей против написанной звездами, галактиками и прочим, от чего идет когда свет, когда Х-лучи или радиоволны, в космосе вселенской истины!

…вспомнилась реплика Валерьяна Вениаминовича в том их разговоре после конференции – за чайком за пять минут до открытия МВ; в ответ на его какое-то суждение: «Истинная картина мира какой была, такой и останется. Наши представления приближаются к ней…»

«Наши представления, мои представления… представления мошки. Как же они изменились с тех пор! Ничего от прежних почти не осталось.

Сначала – шашлык по-карски, турбуленция по-любарски; о различимом мире как пенном бурлении времени (тогда еще этой хохмы с шашлыком не было, но дело не в том.)

Шашлык по-карски, время по-любарски – после приказа номер двенадцать.

Сегодня днем обновили после моего доклада: шашлык по-карски, пространство по-любарски… (Кстати, что за шашлык такой? Я подобного вроде никогда и не ел. Из какого-то романа Булгакова, что ли? Или Ильфа и Петрова… ах, да не в том дело! Прибаутка для маскировки нашей мелкости.) И еще про отбивные по-любарски добавили, паршивцы.

А теперь, не угодно ли: не шашлык и не отбивные, даже не время – Вселенная по-любарски. Состоящая в основном – в основном! – из областей НПВ с уменьшенными квантами… впрочем, наверное, и с увеличенными в той же мере! – и насыщенная, набитая мирами – галактиками, звездами, планетами – в тысячи раз более плотно против наших, моих недавних, минуту назад рухнувших представлений. Они рухнули, а истинная картина какой была, такой и осталась, Вэ Вэ прав. Ей хоть бы хны».

Он вышел из павильона в ночь, смотрел, сунув зябнущие руки в карманы, на небо. Россыпи звезд по краям его обрывали ломаные линии гор.

…Мир сей не пустота, нет. Он не только в тысячи, а может, и в сотни тысяч раз плотнее нашего вещественного, не только более его населен и полон жизнью, но и непредставимо разнообразен.

«А ведь и в МВ так. Там куда больше всего, чем мы различали в узенькую спектральную щелочку.

…Дусик приобщил меня к небу галактик. Я его приобщу к небу НПВ-галактик. Многие из них – те сложные рентген-источники! – должны быть внутри нашей…

…Постой, но все это внешнее! Глубинно же вот что: Вселенная жива, разумна и одухотворена. Соразмерно своим масштабам, плотностям и движениям. И каждая ее выделяющаяся, выразительная и поэтому заметная нам частица – такова.

А коли так, то движение-дрейф М31 целево и очень серьезно даже на галактическом уровне. Не просто такой громадине стронуться с места, двигаться в небе галактик – обдирая себе бока вспышками сверхновых, образно говоря. (Мы утешаем себя, что из трехсот тысяч МВ-солнц ни одно не пыхнуло сверхновой; а что эти сотни тысяч для цельности на сотни миллиардов звезд!..)»

Варфоломей Дормидонтович смотрел, как над головой галактика – не фантом! – М31 вытягивалась, голубела и втягивалась во что-то. (Во что-то с индексами VX-345/90… а как это там называется?) Смотрел, чувствуя сразу и величие свое, величие постигшего, и ничтожество маленького существа. Это было его уже привычное состояние, постоянная раздвоенность: здешний – и вселенский, ничтожен – и велик.

Он почувствовал озноб.

«Вот и к новой картине мира надо привыкать, возвращаться в мыслях снова и снова. Приводить в соответствие с ней. А не так, чтобы раз подумал и забыл, по-студенчески… Не в подъем уму все это – и надо поднять. За „не моего ума дело“ теперь не спрячешься. Моего. Моего, как части вселенского. Ибо если вторичен и мал, используют, сотрут в пыль – и не заметят… Что для галактик мошки – пусть и со вселенскими мыслями».

Глава 26

Бабочка, летящая на огонь, знает,

что она делает

Тот, Кто постижим только умом, неосязаемый, невидимый, вечный, заключающий в Себе все существа, появился Сам, по Собственной воле. Все это и Себя создав, Он, чье могущество непостижимо, погрузился в Себя, неоднократно выжимая время временем: сотворяя и разрушая.

Законы Ману, глава первая, III тысячелетие до н. э.

0

Цикл текущий: 765032095,798065043082014

Направление: угол А 5,675432109, угол В 2,0894563853

Дистанция от Центра: 0,3178438243081

Место: между глобулами Д-345/К150 и В-87/К110

Да, небо галактик сплошь неоднородно. Где-то на малой планетке, как до великого бесстрашия, додумались, живя в однородном мирке, что неоднородный более общ. А он просто естествен: как всего неодинакового гораздо больше, чем одинакового, так и неоднородного пространства-времени гораздо больше, чем однородного.

И для галактики М31 (самоназвание АУМ-Я) такой мир был извечно нормален.

…Крупнейшие образы Вселенной, галактики воспринимают века и тысячелетия, как мы – мгновения. В этом их всесчетность – высший вид всеинтеллекта. Сосчитать – знать точно, что есть сейчас (в этом миллионолетии, в этом миллиардолетии, секунде, квантовом миге), значит знать будущее. Пусть приблизительно, но достоверно.

Особенность ситуации в том и состояла, что все происходило галактически мгновенно, даже звездно мгновенно. И приходилось действовать соответственно. В суете и спешке.

Чтобы оказаться ближе всех, раньше всех. Успеть. («Успеть» – от него важное для мелких вторичных существ, но постыдное для первичных понятие «успех».)

В галактических мгновениях, за числом 0,79806504408 дробной части всецикла, М31 – туманность Андромеды тогда еще – увидела новый облик своей соседки – Млечного Пути. Галактика АУМ-Я захотела того же – и потому сместила свой вихрь, перемещалась. Вселенская сумятица, она же и вседраматизм, сопровождали ее перемещения.

Особенно драматичны эти вхождения!

Вседраматизм первочисла 10^41, взаимосвязи великого с малым, сверхогромного с микроскопическим, всего со всем, взаимосвязи чувствуемой и непонимаемой – пронизывающей пси-тело мира. Непонимание входит в состав драматизма. Где все всем понятно, там драмы нет.

Или как говорил тот алкаш: «К-к-когда понятно, п-п-пчему п-плохо, это ж почти то же самое, как захорошеть».

1

Мыслеобмен в небе галактик

– О великолепнейшая АУМ-Ты! Вселенная будет славить твой путь и твой подвиг. Ты подлинная мать для своих миров. Твой замысел образовать цельность из самых перспективных миров прекрасен. Он непременно удастся. Он преобразует Большой мир…

– Это не мой замысел. Я только исполняю. Готовьcя при-

нять и пропустить меня. Это произойдет между 765032095,7980650430835014-й и 765032095,798065043083673-й долями цикла текущего. Не мешкай.

– Я не готова, великолепнейшая. На твоем пути перспективный мир у окраинной звезды. Я не сумею втянуть его, переместить, как это делаешь ты. Я еще молода – мне не дано. Они погибнут, эти смышленые… очень-очень смышленые. Они уже вышли в космос, владеют музыкой – языком Вселенной. Нам, галактикам-матерям, не дано знать, какие они, как выглядят; это неважно, да и ненужно. Важно, что они есть, что разумны и одухотворены…

– Разумных не опекают, как несмышленышей. Они во Вселенной, активная часть ее. Они должны понимать большой счет Вселенной и ее подлинную жизнь.

– Еще не разумеют, только подходят к этому… Умоляю тебя, прекраснейшая, всемудрейшая, всесильная, как мать! Повремени одну стотриллионную долю. Ведь стотриллионная же! Что тебе стоит! Они знают о надвигающемся, поняли – и успеют уйти вглубь меня сами. Для них это десятки оборотов-лет. Они успеют спастись. Умоляю тебя! Они единственные такие у меня… Всего одна стотриллионная доля цикла – 1/100.000.000.000.000 – и они уцелеют, будут жить и славить твою милость.

– Нет. И ты знаешь, что нет. Там, куда я спешу, все меняется куда быстрей. За триллионные части триллионной доли. Мне надо успеть. Нет! Готовься принять меня и пропустить меня. Хочешь ты или нет – я здесь пройду. Если они разумны, приобщатся и – поймут.

2

Для галактики М31, чье тело – пространство-время, а звезды в нем вроде пор кожи или веснушек на лице красавицы, чьи поля упруго-мощны, вращение стремительно, цель осознана и прекрасна, – К-глобулы между нею и ближайшей окрестностью Млечного Пути лишь пунктир ее дрейфа. Поэтому она смещалась, мерцала, менялась в размерах в состоянии деятельной всезадумчивости – вселенской задумчивости плотности атомных ядер и той меры обширности, когда будущее, как и прошлое, суть – настоящее. Внешне деятельная всезадумчивость могла проявляться меняющимся пространством и физическими процессами, полями, вещественными барашками пены на волнах времени. Глубже этого она была всезамыслом нового развития – всемыслью такой плотности-непреложности, что та превращала h-хаос в направленное действие.

…Замысел нового развития – и стремление к некой точке на Млечпути. Посылка своих лучей, своего облика туда – в неразличимость, в которой сейчас, однако, больше всемысли и непреложной деятельной всезадумчивости, чем во всех различимых образах Метагалактики.

408-й день Шара

N = N0 + 703424217 шторм-цикл от Таращанска

Цикл текущий: 765032095,7980650430821814

День текущий: 17,0742 ноября

97 гмксек дрейфа АУМ-Я

(по земному, в той неразличимой точке)

Но «пунктирами» ее пути были пространства, наполненные всежизнью.

…Лучше, конечно, если бы НПВ-глобулы на пути были пусты. Но где их столько наберется – путь обширен и долог. (Да в пустых не сразу поймешь, велико ли в них К.) Поэтому приходилось проходить по занятым, по живым. Лавируя, с зигзагами.

Такого в Метагалактике не бывало давно, множество циклов.

Как движутся амебы, так и галактики. Живое по живому, ибо весь мир жив, все пространство-время. Что-то/кто-то противится кому-то, кто-то страшится, кто-то радуется и переживает подъем. Что-то, бывает, и гибнет, не без того – но не останавливать же из-за этого свое время-действие. Вперед!..

У самой галактики АУМ-Я (М31) необычный подъем-экстаз; впервые такой за много ее рождений-миропроявлений. Метагалактический замысел нового развития – ради исполнения его можно подвергнуть себя и других не только любым деформациям, но и аннигиляции.

Найти К-глобулу впереди (если К – тысяча, достаточно сотни парсеков), наметить место входа, выпятить полями свой край, дотянуться – деформировать – притянуть входной край К-глобулы, втянуться – вытянуть ее и себя по пути на десятки килопарсеков в направлении к следующей…

Население многих К-глобул встречало ее с пониманием. Стоически. Претерпеть, лишь бы сохранить свою цельность. Понимали: важна цельность, не форма. Цельная наполненность собой.

И вытягивалось там в сигару, в веретено, в нить звездное небо.

Хуже всего приходилось светилам и планетам там, в местах контакта громадины М31 и К-глобул, выпячивания и слияния их звездных ложноножек; все равно чьим – с той и с другой стороны, окраинным.

Тяготение суть искривленное пространство. Больше искривление – сильнее поле тяготения. И наоборот. Нетрудно догадаться, каково приходится телам, пусть даже и небесным, их плавным траекториям и округлым формам, ежели пространство окрест – да и в них – начнет кривляться, как мартышка перед зеркалом.

Немало светил утрачивали миллионолетнюю сферическую устойчивость, взрывались.

Предыдущая глобула Д-345/К150 с шаровым скоплением внутри при внешне пустяковом размере двести тридцать парсеков имела физический внутренний размер тридцать четыре килопарсека; в половину от галактики Млечный Путь, галактики-цели.

Для пропускания М31 ей пришлось сильно вытянуться (коэффициент вытягивания – двести двадцать). Сейчас это скопление миллионов звезд (воспринимаемое всеми наблюдателями Большой Вселенной как мощный и сложный рентгеновский источник) было далеко не шаровым – эллипсоидным, сигароподобным. Шаровая форма восстановится – с колебаниями – через миллионы физических лет, то есть через многие тысячи обычных.

От прохождения в ней М31 прожила-постарела стопятидесятикратно против обычного времени, но это ничего – важно успеть.

Из-за деформаций пространства в Д-345 потеряли устойчивость десятки окраинных звезд. Пять из них стали новыми, две сверхновыми – взорвались. Двадцать две планеты около них – в том числе две, находившиеся на вселенском учете как перспективные, – исчезли.

…Спокойные солнца в небе этих планет, дарители жизни – какой бы она там ни была! – вдруг накалялись, из желтых карликов разрастались в бело-голубые гиганты. Само небо, атмосфера – любая! – превращалась во все сжигающее пламя. Как лужицы на раскаленной плите, вскипали и испарялись моря – если они там были. Не успев ничего понять, гибло все живое. Затем и планеты становились раскаленными газовыми шлейфами, которые поглощал взрыв звезды.

В самой М31 при прохождении Д-345 вспыхнули две окраинные сверхновые; планеты там также сгорели. Но перспективных среди тех не было: М31 загодя все свои звездо-планетные вихри (ЗПВ) такого рода переместила вглубь, к ядру. Это входило в замысел.

(Любарский и Климов о таком ведать не могли. Они просто суммировали наблюдения за фантомом. Прокручивание снимков показало, что и внутри М31 идут какие-то преобразования: определенные группы звезд от краев стекаются внутрь, к ядру. Как соринки к сливу в круговерти воды в раковине.)

На неразличимо-мелком уровне бытия это, вероятно, были драмы. Драма – одна из чувственных форм незнания. Надежда на судьбу и боязнь ее. Упования на милость Божию и боязнь кары его… О-хо-хо, планетные мошки-козявки-вирусы! Какое у вас, однако, самомнение. Чтобы карать или миловать, надо же заметить. А чтобы не покарать тех, кого следует миловать, надо еще и отличить одних от других!

Объясните как – при моих масштабах?

Это ложная субстанция счастья, погони за ним, жажды его – равно вихрит, сбивает с пути и галактики, и тем более всю живую космическую мелюзгу.

Простая первичная истина всежизни: не тела – комки квантовой пены при сверхнизких температурах, а огненная многотысячеградусная плазма – основное состояние вещества в Метагалактике. Еще основнее – среда.

Мельчайшие на планетах тоже считают себя телами. Заблуждение ограниченных – как к нему снисходить при таком замысле и на таком пути!

Мой дрейф – простое напоминание: кто хозяин в мире. Тело хозяина суть пространство-время; вся энергия в нем. В звездочках-точках она лишь выступает, как пот из пор. Чуть-чуть выделяется. И они пылают, согревают планетки.

Просто новые разбухали медленней, не вдруг: ширились протуберантные гейзеры на поверхности такого светила, выбросы, колыхания яркости. Наверное, обитавшие около успевали по-

нять, пытались спастись, хотя бы спрятаться. Конец все равно был тот же.

3

Все просто: развивается Контакт «Большая Вселенная – МВ». Пока без меня, далее будет со мной. Развивается сейчас, в удобном месте Млечпути, где есть полуразумный навоз планетной цивилизации. Из него все необходимое для расширения Контакта и произрастет. Далее – посмотрим.

А с какими там неразличимо мельчайшими «сложностями», «дрррамами» и «трррррыагедыямы» – это их дела, их жизнь. Кому интересна судьба мошек при пожаре леса. Пусть и мыслящих. Мысли во Вселенной много и без них.

(Вселенская политика кнута катастроф-потрясений и пряника новых возможностей. Важно кнутом не зашибить микроразумников насмерть – или хотя бы не всех, чтоб было кому активничать дальше, – а потом взбадривать, понукать и манить новыми возможностями.)

«Разве я двинулась бы так, если бы не необходимость успеть?.. Мир моих звезд подвижен – он весь во внимании, понимании и служении. Постижение, плотнейшее, всенаполняющее – вот подлинная жизнь. Таково тело мое.

…разумных не так жаль. Разумные сумеют постичь – и приобщиться».

Пронзительно жаль было несмышленых, гибнущих в непонимании: как это – кончается их мир. Особенно юнь, только вкусившую жизнь и жаждущую еще. Мир так нов, впереди много вкусной пищи, забав, игр, любви – счастья. И вот – сгореть в боли и ужасе…

О, эта абсолютная жажда жить, одинаковая у всего сущего, от звезд до мошек. И жалость, жалость – прийдись ничтожнейшая доля ее на человека, он грянулся бы оземь, бился бы головой, рыдал от раскаяния, даже не понимая, кого жалеет и в чем раскаивается.

М31 некуда было грянуться.

Мыслеобмен с пси-релаксацией, круги, будто на воде – от камня новой мысли. Как и все мыслеобмены, мгновенен и всепроникающ. Но круги расходятся.

Гидродинамика постижения – вне масштабов и измерений.

Так пришло в Большую Вселенную знание об МВ – по озарению микроразумных в этой неразличимой точке Млечпути. Никто во Вселенной не увидит и не узнает, какие они – но они там есть. Поэтому туда направлен мой луч.

Мысль надфизична: осознанная категория возможностей. Реальный мир – лишь реализация их, реализация всемысли. Поэтому мыслеобмены проникают всюду, распространяясь тем далее, чем необычнее новая информация и чем больше вложено в нее чувства.

…Такова трактовка М31-существом (АУМ-Я) открытия В. В. Пецем и В. Д. Любарским Меняющейся Вселенной в Шаре. В Метагалактике узнали о нем в цикл текущий 765032095,7980650430835014 (0,0000000000000057 цикла назад); еще до подъема Вэ Вэ с заезжим доцентом в аэростатной кабине, в момент озарения их за чаем; самый сильный всплеск чувств был тогда.

Сейчас М31 приближалась к глобуле В-87, небольшой недавно сформировавшейся в пространстве с К110 спиральной галактике.

На карте Варфоломея Дормидонтовича она и значилась как рентген-источник VX-345/90.

За этот ЗПВ, звездо-планетный вихрь и просила-молила глобула-мать.

4

Цикл текущий: 765032095,7980650430835084

Направление: угол А 5,675432109, угол В 2,0894563853

Дистанция от центра: 0,3178438243835

Место: окраина глобулы В-87/К110, ЗПВ Одариан

Перспективных планет там было две – родная и освоенная. Двадцать три миллиарда разумных существ – и не важно, каковы они были внешне, чем дышали, что пили и ели. Их мир был самый логотонистый с семблем, мелюкее не бывает. Только их седрявки так глико стрептали по крексам. Лишь они на всех планетах вихря мезонансно корреляли любой вект.

Опасность почувствовалась сперва неосознанно, в камланиях и причитаниях бродячих преклов, заблужденно. Через век – тягой к чужим солнцам, в иные миры.

Но в последний век – и осознанно. Вышли наблюдениями в Большую Вселенную (что непросто из НПВ-глобулы с К110), засекли приближение черно-багрового галактического монстра. Осознали, где они в глобуле, которая меньше и слабей.

…Все было брошено на создание космоковчегов. Ясно знали, что улетят, самое большее, миллионы; погибнут миллиарды. Но семя мира сего сохранится, знания, индивидуальность, память о нем – это немало для Вселенной.

Старты длились три года-А и два года-Б, по числу оборотов каждой из обитаемых планет вокруг своего, пока еще спокойного бе-

ло-желтого светила. Веером уходили космокорабли всех мыслимых конструкций к многим звездам с разведанными планетами. К многим и разным, но все в одну сторону – противоположную той, где грозово накалялся край глобулы от чужих обильных звезд внедряющейся-вторгающейся М31.

Родное светило Одариан, отец-даритель жизни, уменьшалось за дюзами, тускнело и багровело в скоростном смещении спектра. Оставшиеся на планетах жили себе обычно и обыденно, не слишком веря прогнозам: как это – их мир не вечен и вдруг может пропасть!

Но вот светило стало увеличиваться. Накаляться до слепящей белой голубизны. Разрастаться клубами и выбрасываемыми облаками огня.

И поняли, что не успеют. Не уйдут.

Тогда – не по команде, не могло быть команд, по единому порыву – все одарианские корабли развернулись и пошли – не к планетам своим, уже пылающим и плавящимся, а в сторону расширяющегося кома ядерного пламени, еще недавно бывшего благодатным животворным солнцем. В первичную среду.

Разворот космоковчегов, разбросанных в пространстве на миллиарды километров, произошел согласованно, единообразно: траектории всех их изогнулись, как струи бьющего вверх фонтана, когда их одолевает тяготение. Они – космоковчеги и те, кто в них, – теперь нормально, естественно стали частью явления конца их мира.

Таково отличие творцов от тварей: не бежать от погибели с поджатыми хвостами в смертном страхе, безумной надежде спастись, – лицом и взглядом вперед, к понятой огненной гибели. С открытой грудью и открытой душой. Теперь и для них не имело значения, как они выглядели, кто был красив и силен, а кто нет. В эти последние часы они узнали о жизни и о себе больше, чем весь их мир за прожитые тысячелетия: есть только одно существо-цельность – Вселенная, только одна жизнь – ее, только одно всетело – ее, огненно-жаркое. И все они – части от части ее.

– Только ты! Только ты – индивидуальность, и мы части тебя. Только ты!

И звучала музыка, язык Вселенной, ее прямая, понятная всюду речь. Реквиемы и гимны, симфонии и хоралы…

Четыре вещи надфизичны во Вселенной, первичны: мысль, чувство, музыка и математика. А над ними: сознание и решение.

Физично действие (оно же событие, акт, факт) – как реализация всемысли, всезамысла бытия-становления; с него начинаются время, пространство и вещество.

…И каковы бы они ни были, одариане, – органические, кремниевые, гуманоидны, от земноводных или кристаллоиды, – но коли они разумны и духовны, музыка у них – была.

Потому что музыка – синтез мысли и чувства – в самом деле язык Вселенной. Этот тезис не требует доказательства, только уточнения: под музыкой понимаем не только гармонические звуки – сотрясения воздуха от вибраций инструментов и гортаней, – но любые подобные колебания в любых средах, от кристаллической до межзвездной.

…и кристаллоидам окажутся доступны симфонии и концерты Чайковского и Моцарта, Бетховена и Шопена; только воспримут они ее в ином диапазоне частот и в тысячи раз быстрее. И галактикам, разумным, одухотворенным существам Вселенной, доступно высокое наслаждение воспринимать их, растянутое на многие наши века.

Уместно прервать даже описание конца света, чтоб повторить эту мысль Панкратова. Миры гибнут – мысль остается. Чаще в виде музыки, чем слов.

(Миша подумал, высказал и забыл. Мало ли какие мысли возникнут в голове толкового парня. Пец оценил, но умер. Тем не менее всю судьбу Михаила Аркадьевича, прекрасную и страшную, задала эта мысль; ею он больше всех своих дел отмечен во Вселенной.)

…Между космоковчегами поддерживалась связь – до сгорания каждого. На экранах их вырисовывались траектории всех: от момента, когда они слитно, толстой струей из фонтана, брызнули от своих планет в сторону ближайших звезд (с разведанными похожими планетами) – и вот теперь разделенными фонтанными же струйками заворачивали обратно к истоку.

Эта картина красноречивее любых доводов философских доктрин показывала, насколько они были частью единого. В нее вошла и суета снаряжения экспедиций, постройки и запуска кораблей – все это были просто части, подробности, завитки вселенского события-финала; движения-звуки в финальных аккордах симфонии первичного бытия.

И от понимания-присоединения к подлинной жизни мира каждый становился сильнее, ярче, счастливее – до вспышки. Они не гибли, нет – входили в первичное.

Бабочка, летящая на огонь, знает, что она делает. Огонь – это жизнь, и она влетает в жизнь.

Облаками пара и раскаленной пыли стали планеты. Спичками вспыхивали космоковчеги. Но существа, индивидуумы в них, одариане гибелью своей присоединялись ко всеиндивидуальности.

– Только ты есть! Мы – ты!..

Во всем, в накале и грохоте расширяющегося Одариана, в малых вспышках и круговертях огня, была музыка всечувства, задумчивой всемысли – музыка постижения.

Разумные не погибали. Они соединялись с потоком первичного бытия, впадали в него, сгорая. Так лопающиеся пузырьки пены становятся водой.

5

Таково было вхождение, наблюдаемое Любарским. Ускоренное в десятки раз в барьерном НПВ той К-глобулы с галактикой. И вспышка сверхновой была та, окраинной звезды Одариана. Около нее произошла ненаблюдаемая на такой дистанции, столь же К-ускоренная гибель двух цивилизованных планет. Впрочем, и остальных, нецивилизованных, тоже.

Вот и фантом-призрак. От фантомов звезды не взрываются.

…Сейчас и для самого Варфоломея Дормидонтовича было не важно, какой он: белковый, земноводный, кремнийорганический. Он был – постижение.

6

Мыслеобмен во Вселенной

Цикл текущий: 765032095,798065043083673

– Будь ты проклята! Чудовище, мать-погубительница моих детей!

Пожирательница миров! Будь проклята!

– Они не погибли. Разумные не погибают, они соединяются.

– У меня таких больше никогда не будет. Будь проклята! Проклята!!

Проклята!!!.. Мать-убийца детей! Проклинайте ее все!

…Чувства не уменьшаются в К раз: психика первичней физики. Поэтому проклятие глобулы В-87 от всей ее галактической души долго преследовало фантом М31.

В галактике АУМ-Я от многих прохождений тоже поубавилось светил, точек-пор ее тела (понятно, что и того, что обращалось около них) на концах спиральных рукавов. Тысячи. Укоротились рукава. А путь еще немалый.

Кто ей это восполнит?

Часть IV

Стремительный полет в Авидье

Глава 27

Четвертый феномен Пеца

Свиньи распространены по Земле так же повсеместно, как и люди. Но им это все равно, их мир – корыто. Наверно, поэтому понятие «свинство» так отлично от понятия «человечество». Но поскольку все больше и больше людей рассматривают мир потребительски, это различие стирается.

К. Прутков-инженер

1

Все это, как мог и умел, Любарский наблюдал через телескоп в

День текущий: 15,137, или 16 ноября, 3,17

90-е сутки (98 гмксек) дрейфа М31

Потом фантом съежился и поголубел, точечки вспышек в нем тоже. Сник. Теперь он объявится в небе галактик, сместившись на несколько градусов.

Вскоре небо затянули облака.

Варфоломей Дормидонтович вернулся в коттедж. Спать не хотелось. За два часа в павильоне Любарский много увидел, еще больше понял и был очень собой доволен.

Все стало на места: мир энпэвэен, вот и все; соответственно то, что мы умеем здесь, отнюдь не диковина и там. Сообразно масштабам. В частности, движение М31, ее дрейф это та самая наша «На!» – «Дай!»-транспортировка, только управляемая изнутри. (Кстати, нам тоже стоит это опробовать, надо подкинуть идею ребятам…)

«…Сверхновая-то голубая, явно К-смещенная. Поэтому так коротка ее вспышка». Он все еще был там. В уме, как будто перед глазами, жила-менялась новая карта мира.

…Если мы в силах вытянуть ком К-пространства из Ловушки в нить длиной в десятки миллионов километров, перемещать сверхсветово по ней… ибо скорость света ограничитель для движения в пространстве, но она ничто для самого пространства! – схваченный астероид… если мы, малые (хотя и шустрые) это можем, – почему же отказывать в таких возможностях и умении галактике? Она ведь знает об НПВ не годик с днями, как мы, а извечно обитает в нем. Она не «пена» в турбуленции по-любарски. Напротив – то пространство-время управляемо субьект-объектом – ею. М31 не просто перемещается, а изволит так себя перемещать. Царственно. И сообразно своим размерам – на килопарсеки, десятки килопарсеков. Они для нее как для нас шаги. При этом происходят жуткие деформации пространства, вызывающие вспышки сверхновых? Пожалуй, про деформации пространства это по воде вилами… Газово-плазменный шар, капля – причем и так ядерно пылающая во всю. Что ему от пространства сделается…»

2

«Почему все-таки вспыхивают сверхновые? Количественная сторона мне понятна: весь запас энергии звезды, от которого она должна пылать и греть миллиарды лет, выделяется сразу. За дни, может быть, за часы. Вот и выходит в сотни миллиардов раз ярче и жарче. Всеуничтожающе… Похоже на ядерный реактор АЭС, вдруг перешедший в „чернобыльский“ режим. Даже „сверхчернобыльский“, поскольку там все же остановили… (вот тоже „сверх“).

Но вселенская разница в том, что нормальное горение звезды само по себе ядерный взрыв, причем не от деления ядер, а от их синтеза – на порядок сильнее. А ненормальное, ненормально быстрое? Взрыв сверхновой похож… да, собственно, на полное выделение Е = МC². Но как, почему, какой механизм? Такие выделения мы знаем только для аннигиляции вещества с антивеществом. Откуда ж там возьмется столько антивещества?..»

«Что-то я читал у Вэ Вэ про антивещество. Найти?..»

Сел к компьютеру, но так и не включил. Устал. Думал. Но и думалось как-то сбивчиво. В душе стало смутно.

…Надо подготовить еще доклад – об НПВ-глобулах в космосе. О новой картине мира. Жаль, Пец не узнает, насколько он был прав.

…реплика Валерьяна Вениаминовича в том разговоре в августовский вечер за чаем (как давно это было – а помнится!): «Если это так, то должно как-то проявиться и с другой стороны…» – оправдалась. Проявилось, Вэ Вэ, – да как! Дрейфом галактики М31, приближением ее – с участившимися вспышками сверхновых.

…если около той звезды были планеты, они просто испарились. Как капелька, упавшая на раскаленную плиту. И безжизненные, и планеты с жизнью и разумом – одинаково. Как зыбок мир, который кажется нам прочным и вечным!

А мы, как будто ничего этого нет, делаем свое… свое, ха! Потому что не в подъем умам и никто не хочет думать. Отвлекаться. Отвлекаться на какое-то там вселенское от своего микроскопического «главного»…

…НетСурьеза бы привлечь, Имярековича, муни; он крупно мыслит. Да больно взъерошен, зол, не подступиться.

В соседней комнате сладко всхрапывал на раскладушке вертолетчик Иванов.

Любарский тоже прилег на диван, накрылся одеялом, смежил глаза. Осенняя ночь и большой трудный день располагали ко сну. Хотя отсыпаться в нулевом времени для него была роскошь.

Проснулся от того, что тормошили за плечо. Раскрыл глаза: пилот. В окнах серел рассвет.

– Варфоломеич, так я могу несколько часов поохотиться? Может, какая птица попадется или горная коза… Не этим, так этим возьму.

Он показал на ружьишко и на Ловушку типа «Зенит». Прихватил и то, и то. Любарский взглянул на часы: 6.25.

– До десяти ноль-ноль, – буркнул. Снова закрыл глаза. Но сон больше не шел.

3

День текущий: 15,24604 ноября, или 16 ноября, 6 час 23 мин Земли

Планеты были неинтересны –

соринки в околосолнечной круговерти пространства.

Да и Солнце тоже –

комок светящейся пены в центре вихря…

И вдруг Варфоломей Дормидонтович отчетливо осознал, почему его все уводит на катастрофичность ситуации, ум возвращается к вспышкам сверхновых в далекой галактике – и от этого по коже озноб. Опасность была не в тех далеких искорках в телескопе, не в приближающейся М31 – гораздо ближе, реальней, неотвратимей. Рядом. «Что же там у него было про антивещество-то?..»

Встал, включил компьютер. На жестком диске и здесь были файлы с теорией Пеца. Нашел нужный: «Объяснение феноменов физики». Валерьян Вениаминович насобирал с десяток необъяснимых феноменов, один другого загадочнее; поэтому номер четвертый с довольно простым истолкованием его в первом чтении не показался Любарскому очень уж важным.

А сейчас на директора от сиреневых строк на экране повеяло сразу и ядерным жаром, и лютым космическим холодом.

«4) Феномен барионной асимметрии. Существо и загадка его в том, – писал В. В., – что, несмотря на физическую равновозможность протонов и антипротонов, электронов и позитронов, вообще вещества и антивещества, реально есть только первое. А античастицы и антиядра получают с очень большими затратами энергии в ускорителях; и живут они краткий миг.

Так не только на Земле. Можно уверенно говорить, что все звезды, планеты, межзвездный газ и пыль во Вселенной из вещества. Если бы где-то было антивещество хотя бы в виде разреженного газа, оттуда шло бы интенсивное жесткое излучение от аннигиляции его с веществом.

Объяснение барионной асимметрии надо начинать с соотношения масс протонов и электронов m(p) ÷ m(e) = 1836. Это тоже феномен: заряды частиц равны, а массы вон как различны. На этой асимметрии держится вещества: ясно, что при равных, или хотя бы близких массах нуклонов и электронов атомы просто не существовали бы.

Это смещение масс из-за противоположности знаков зарядов задано знаком вселенской флюктуации. Ибо – по Максвеллу – она тоже заряд. Сейчас она +Δ, избыток. По мере ее опадания массы протонов будут уменьшаться, массы электронов расти. При Δ = 0 m(p) и m(e) сравняются – естественно, атомов к тому времени не останется.

А когда вселенская флюктуация по закону волнения перейдет в – Δ, частицы с отрицательными зарядами станут тяжелее положительных. Они станут нуклонами. При достаточном – Δ-смещении снова образуются атомы – но с отрицательно заряженными ядрами и позитронными оболочками – атомы антивещества. Тогда нынешнее вещество станет редкостью. А в следующую +/Δ-волну миропроявления опять все сменится».

«Распротакую мать! – мысленно повторил Бармалеич излюбленное выражение приятеля студенческих лет; он даже ослабел. Встал, ноги не держали, сел. – В нашей Метагалактике такая смена произойдет через миллиарды лет и покуда неактуальна. Но в МВ шторм-циклы-то следуют каждые пять сотых секунды… так это там вещество и антивещество сменяются каждые пять соток! Как же это я?.. Как это мы?!»

Вот теперь все, что рассеянно и сбивчиво перебирал в памяти, выстроилось в отчетливую картину надвигающегося всепоглощающего Контакта Вселенных:

– с начала октября, когда осознали мощь и возможности ловушечного метода, когда опротивели НПВ-кражи, когда вышли на проект К-Атлантиды в зоне; под него организовали полигон с титановым поддоном и НПВ-баржами, собрали и запустили солнцепровод из МВ, создали Внешкольцо с Капитанским мостиком для монтажных работ в полигоне, расположили по углам Ловушки 8640… словом, масса дел; доминанта интересности их для ниивцев, особенно «верхних» – через солнцепровод каждые десять секунд новые МВ-солнца освещали то НПВ-баржи с изыскателями, то груды валунов вперемешку с астероидами под Асканию-Нова-2, то саму эту Асканию – оживляемую, обрастающую лесом и травами, «землю обетованную», «открытку»… то – ее аварийно-экспериментальное растерзание снова в груду безжизненных камней размером сто на сто десять физических километров;

– Все это делалось с нами, ибо распаляло сочетанием больших достижений и недостижением конечной цели. Распалялись, вошли в азарт, в раж. И дошли, дозрели, осенило. Ясно стало всем, как надо решать проблему вещества для К-Атлантиды. Через МВ, конечно. Брать оттуда, из Шара.

(Аббревиатурка-то эта, МВ, еще большая сволочь, чем Ловушки. Ведь Вселенная же. Да еще Меняющаяся! И как!.. А нам даже неохота полностью эти слова произнести.)

…ради решения этой проблемы побеспокоили неосторожно Луну, хапали с орбит астероиды, из Тебердинских гор валуны, утесы и скалы. И во всем проверяли свои силы и наращивали свое («ха-ха!») умение: все дальше, выше, все больше… И в итоге все это, лишь бы убедиться в своих (еще три «ха-ха!») возможностях брать вещество издалека;

– раз смогли из астероидного пояса за сотню миллионов километров от Овечьего ущелья, то поднатужимся и одолеем физические килопарсеки НПВ-барьера, взять что хотим из МВ…;

– и «открытка» Аскания-2 поманила тоже, особенно Оживление: и Материк сможем оживить, К-Атлантиду; словом, больше сделали, меньше осталось. Осталось взять сколько нужно вещества, какие-то там жалкие 3 × 10^15 тонн; если в виде десятикилометровых кусков, то всего-то тысчонку их…

…взять из Меняющейся можно каждые пять соток этой Вселенной – быстро, споро при К150-200 – и с полной убежденностью, что там всегда и всюду такое вещество, как и у нас, какое нам нужно. Ну разумеется! Мы же видели, какое оно там: планеты, звезды, а на планетах – материки и пейзажи…

Вот это и будет Контакт – и конец. Дальше мы не нужны. Ладно бы еще – мы, НИИ НПВ, не нужны; но как таким махинам, которые луч-то свой фантомный могут сфокусировать только на Солнечную систему, в эти подробности входить. Вся эта „точка“ с микроразумниками более не нужна». Как это в индийской пословице: шип извлекают шипом, потом оба выбрасывают.

4

День текущий: 15,25104 ноября, или 16 ноября, 7 час 1 мин Земли

На уровне К150: 16 + 3 ноября, 21 час

…добела раскаленное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в ней мощно жила иная Вселенная:

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

Все это Любарский додумывал на бегу к вертолету, одевая фуфайку и не попадая в рукава.

…и связаться с институтом нельзя! Так и не сделал этот щекастый молодчик (Буров) ни радиосвязь, ни спутниковую, ни НПВ. Увлекся Материком, как и все, – и нету. Разгильдяйство!

(С институтом связывались Ловушками через облака. Оболочечным К-лучом можно видеть и слышать. И сам Любарский так не раз. В этом был свой НПВ-шик. Но для этого требовались, помимо прочего, облака – и в нужном направлении. А сейчас… Варфоломей Дормидонтович выглянул в окно: чистое небо, те облака, что были ночью, тоже растаяли. Когда не надо, их полно!)

…и вертолетчика отпустил охотиться, он раньше десяти не вернется, а то и позже!

…вот почему тема вспышки томила душу, как навязчивый мотив. Не там, не в М31 или около вспышка может обратить планету в пар – здесь. Ведь наверху башни все на финишной прямой…

И опять от недомыслия. Не в телескоп нужно было смотреть, а внимательней на файлы Пеца эти – и самому думать.

…что же Хрыч-то, покойничек чертов, сам к такому повороту дела не привлек внимание?.. Объяснил феноменчик – и все. Да господи, он же знать не ведал про Ловушки и что мы с ними полезем в МВ. Система ГиМ-3 имени НетСурьеза и Дуси Климова… Пока внедрялись для наблюдений, какая разница, из чего там планеты: из вещества или антивещества – через вакуум все выглядит одинаково!

…надо лететь самому. Хорошо, хоть подучился у Викентия. (Это тоже со мной делалось? Ох, если бы!..)

На вертолетной площадке засомневался на минуту: не подождать ли? Вернется Иванов, или кто-то еще прилетит?.. Ах, нельзя ждать: там выше К150, на крыше и вышке сейчас собирают Ловушку захвата в ГиМ-3. Мой час ожидания – несколько их суток. Команды энергичных ребят. Могут завершить и запустить в любой момент – брать первые болиды из МВ. Для пробы. Для первых опусканий на К-полигон. В счастливой уверенности, что НПВ-язык (сам по себе тот же нейтральный вакуум) доставит именно вещество, никакое не «анти».

…а фазы вещества и антивещества в Шаре сменяются каждые пять соток Земли. Каждые пять соток Земли – и что из того, что это физические десятки миллиардов лет.

Глава 28

В вертолете по маршруту Шара

За многие тысячелетия охоты люди так и не додумались вывести породу охотничьих собак, лазящих по деревьям. А всего-то и требовалось скрестить их с кошкой. Этому несомненно препятствовала расхожая поговорка «живут, как кошка с собакой».

К. Прутков-инженер

1

Это Варфоломей Дормидонтович соображал уже за штурвалом Ми-4 в кресле пилота.

«Главное, завести». Припомнил движения Иванова, повторил их над пультом: затарахтел двигатель, завертелись лопасти. Поднял вертолет, выровнял, прибавил высоту – повел в сторону алеющего в степи перед восходом неба.

«Другие на ночь домой отправляются, а Панкратовы в башне и обитают. Да и Дусик, хоть квартира есть в городе… энтузиаст. И НетСурьез. Они и сейчас там возятся. Время их течет в сто пятьдесят – двести раз быстрей. Здесь два десятка секунд – там час…»

В вертолете было устарелое табло, оно показывало не 310,29545 день текущего года, как полагалось по приказу номер двенадцать, а…

День текущий: 15,25451 ноября, или 16 ноября, 7 час 6 мин Земли

Но Варфоломею Дормидонтовичу сейчас это было все равно. Он сжимал полукруг штурвала. Главное табло было в уме, и оно было вот какое:

«…в башне, на уровне К150 сейчас 16 + 44 октября, 9 часов условного утра (на сборочной площадке ГиМ-3 и вовсе 16 + 59 ноября); за время пребывания его в Овечьем там минуло добрых два месяца жизни и работы „верхних“ над ГиМ-3, доведением ее ювелирной настройки и идеально точной прицельности ради возможности брать из Меняющейся Вселенной надежно километровые астероиды – небесные тела, собственно. И главным было не то, что МВ-счетчик там, на крыше, фиксировал N = N0 + 707463841 шторм-цикл… а какой он по теории Пеца: „про“, то есть вещественный, или „анти“? Нечетный, потом пойдет четный; какой из них какой? Чет – нечет, орел – решка. Меняющаяся Вселенная сейчас подбрасывала монеткой судьбу планеты».

Вертолетное табло показывало и это число – и последние две цифры в нем просто мелькали, возрастали на двадцатку каждую секунду.

Каждое из этих мелькающих чисел означало турбулентное возникновение Меняющейся Вселенной в Шаре; там появятся звезды и планеты, туманности и метеоры-болиды. Где-то будет и жизнь, а где-то даже с начатками разума. Эта стадия продлится свои восемь-десять миллиардов физических лет, благополучно окончится… Но если из нее захватят, как наметили, болид для будущей К-Атлантиды, то выйдет очень неблагополучно. Планета Земля, начиная от Катагани, вспыхнет и испарится.

Чувства Любарского, вся душа его протестовали: как это, планета, спокойно жившая столько времени, с людьми и природой – вдруг исчезнет, сгорит, как спичка. Ум же его, напротив, принимал этот вариант как очень вероятный, потому что всего несколько часов назад он наблюдал в телескоп даже более крупную катастрофу; от вспышки сверхновой сгорела не одна планета, а все, сколько их было. Почему там такое может произойти, а здесь нет?!

2

…Иванов ушел еще не слишком далеко от Овечьего ущелья – и услышал треск вертолетного двигателя, который он не мог спутать с другим. Быстро вскарабкался на верхушку утеса, увидел улетающий его Ми-четвертый. От огорчения разрядил свое ружье в воздух: вот те на!.. Ну, Варфоломеич! Какая муха его укусила? И чего он решил, что сможет лететь? Одно дело – под присмотром, а другое – самому.

Глядел вслед удаляющемуся вертолету: курс держит, хоть и неровно. Ну, дай тебе боже, Варфоломеич, долететь и сесть, а я не виноват.

Почесал в затылке, перезарядил ружье, пошел дальше в горы.

3

На уровне К7,5, некогда самом главном, с приемной, кабинетами директора и главинжа, всего лишь 16 + 2 ноября, 5 часов.

Теперь в бывшем кабинете Пеца находилась нижняя квартира Панкратовых; бывший кабинет Корнева занимали НетСурьез и Климов; у последнего имелась однокомнатная квартира на Кобищанах, в спальном районе за рекой, но там Афанасьич, увлеченный НПВ-миром, показывался теперь не часто. Приемную они переоборудовали в общую кухню, где господствовала Аля.

Сверх того все они имели свои номера в гостинице «Под крышей» на сто сорок четвертом уровне; у Панкратовых был люкс, тот самый.

Не было ни гроша, да вдруг алтын.

…Вообще, к концу осени верхние уровни башни повсеместно были обустроены под девиз «Пусть там внизу строят капитализм с рыночной мордой – у нас здесь будет интеллектуальный коммунизм». Дополнительных тезисов для исполнения такого замысла нашлось достаточно: от «Грабь награбленное, кради уворованное!» (для обильного оснащения и роскошных интерьеров) до «Старит не время, старит спешка и гонка» – для режима работ и НПВ-обитания. Последний был особенно актуален. Отдых в обычных оздоровительных комплексах, даже дорогих, у занятых людей всегда отравлен мыслью о времени: я, мол, здесь нежусь, расслабляюсь, а в эти часы мои недоброжелатели, конкуренты, соперники, жена, дети, любовница и т. п. В «Подкрышии» не было «а в эти часы»: время – то, что текло ниже, деловое, служебное, производственное – не расходовалось. Можно было не спешить ни из Сауны, ни от тренажеров, ни из МВ-солярия с бассейном двадцать на двадцать пять метров и с морской водой, ни тем более из Столовой (с большой буквы).

Поэтому время физиологическое, которое, как известно, может и старить, и омолодить, здесь порою даже текло вспять.

Для Али, во всяком случае, было так. Или это ей казалось?

Сейчас она спала – и спала после визита Миши очень хорошо. Когда муж вкалывал наверху, для нее получался дополнительный почти медовый месяц.

В соседней комнатке – детской (отделили перегородкой в длинном кабинете) – сладко посапывали три бутуза, Димка и Сашка, они же Димыч и Сашич (им уже сравнялось по два года, точно, впрочем, не знали, в НПВ это непросто), и годовалый Игрек Люсьенович, Игорек. Его оставляла Люся Малюта. За детьми здесь был нужен не просто «глаз да глаз», а непрерывный визуальный контроль. Особенно чтоб не утащились – или кто-то не увел – наверх, в большие К. Поэтому и Але, как она ни бунтовала, что погибает как специалист, приходилось обитать постоянно не выше К7,5. Муж и соседи больше обитали в «верхних» квартирах.

4

На уровне К6 (Капмостик): 16 + 1 октября, 18 час

Ниже, на Внешкольце

(обслуживавшем полигон, Асканию-2, а теперь опустевшем; на стороне вблизи башни):

16 + 1 октября, 11 час

На внешней стороне (уровень К4): 16 + 1 октября, 4 час

(раннее условное утро того же дня)

В Аскании-2

(бессмысленно показывал числа и слова отдельный экран на Капмостике):

10 февраля 740 года от Сотворения ее

639 К-лет от Оживления

930 К-лет солнцепровода

948 от образования полигона

334839 МВ-солнце

Все это было ни к чему, прошло девятнадцать К-лет от гибели ее. Раз – и нет. Просто не перепрограммировали счетчик. Пусть, напоминая о прошлом, зовет в будущее.

Как трудно и долго все создается, думал Любарский в вертолете, как легко и быстро уничтожается. Отключили на часок МВ-солнца – пленочка жизни на камнях Аскании-2 вымерзла в ничто. Рванули НПВ-языками – и острова нет.

Работы на Внешкольце замерли, табло и экранчики в нужных местах сооружения, его кабин показывали эти числа… никому. Только на Капмостике у пульта солнцепровода дежурил техник Олег, двадцатилетний симпатяга с бородкой. Он следил, чтобы МВ-солнца отбирались в окраинных галактиках очередного шторма и проецировались в полигон в строгом синусоидальном режиме, с чередованием «зим» и «лет»: то есть подавали то поближе, то подальше по синусоиде с периодом в земной час. Есть там что, нет ли – автоматам все равно; для наработки и надежности. Так постановил Буров.

А на случай внезапной вспышки новой/сверхновой из МВ Буров хоть и нехотя, но все-таки поставил схему аварийного отключения – с фотоэлементами. Зря, конечно, вот уже четвертая сотня тысяч МВ-светил – и ничего. Но пусть.

Сам же Виктор Федорович в эту раннюю пору находился вне НИИ, дома. Он только собирался на работу.

5

«Надежда более всего на то, что Буров ночует дома. Без него не начнут. Без меня, черти, могут, а без него – нет. Но он нетерпелив, может припереться раньше. И сразу, конечно, наверх… А пусть бы с ним что-то случилось: заболел (не болеет, здоровяк!.. ну, пусть мама его занедужит… нет, врачей вызовет, а сам все равно в НИИ) – или дорожная авария… Я должен успеть раньше!»

День текущий: 15,25799 ноября, или 16 ноября, 7 час 11 мин Земли

На уровне К24 (координатор и приемная): 16 + 7 ноября, 4 час

7.054698E + 08 шторм-цикл МВ –

и в каждый миг, в каждую неразличимо мелькавшую в крайнем окошке на экранчике табло сотку он мог, это знал Любарский, оборваться. Мир мог кончиться. Если точнее, то в каждую пару циклов миропроявления в Шаре, а они длятся по пять соток: один – вещественный, наш, другой – анти; то есть в каждую десятую долю секунды.

«Не быстрому достается успешный бег, не храброму победа, не умному богатство, а время и случай для всех них», – вспомнил Любарский строку из Екклезиаста. Да, сейчас так: хозяева – время и случай.

Место, где неровно шел Ми-4, было началом «маршрута Корнева» с Шаром по степи год назад. Тогда, распугивая население, вели эту громадину, спеленав экранными сетями, шесть тяжелых танков – и тоже в сопровождении вертолетов. Сейчас внизу желтые квадраты жнивья чередовались с черными – хорошо распаханным черноземом.

6

В этот момент на сто сорок четвертом уровне, в мощном отдыхооздоровительном комплексе «Профилакторий» (бассейн, трензал с обилием снарядов и устройств, игровой зал, бани многих видов), было 16 + 43 ноября, 1 час.

И шел интересный разговор в сауне, полилог типа «Они».

– Послушай, а ведь за полтора года от появления Шара мы здесь, начиная с покойных Вэ Вэ и Корнева, наоткрывали, поняли и сделали без преувеличения в тысячи раз больше, чем за такое – а то и большее! – время деятели в любом ином исследовательском центре на Земле. А? Даже и в гораздо больших нашего НИИ НПВ, с лучшим обеспечением и оснасткой. Там столько за века не постигнут и не сделают, как мы за полтора года!..

– Ну, Пец-то раньше начал.

– Ага. Шаечку еще плесни… во!.. Раньше, не спорю. Но был ли толк от его брошюры, пока не прикатили Шар? Ее ж никто всерьез не принимал. Я это вот к чему: означают ли наши достижения, что мы, начиная от безвременно ушедших Пеца и Саши до тебя, меня, Толюни, Бармалеича, Малюты… а равно и примкнувших к нам НетСурьеза, ГенБио, Дусика… что мы все в тысячи раз умнее, даровитее прочих исследователей в мире? Дурее других я считать себя не согласен – но чтобы в тысячи раз талантливей!.. И главное, не только я – это бы еще ничего…

– От скромности ты не умрешь…

– Да-да. Я умру от инсульта после семидесяти, у нас в роду все мужчины так дают дуба, мы гипертоники. Не отвлекайся, это важно. Не только я, не только ты – каждый, кто берется за крупный замысел, достигает его. Значит, дело не в замечательных нас, а в предмете исследования – в НПВ, неоднородном пространстве-времени. Уу… гах! – о хорошо-то! Жаль, не ледяная.

– Гипертоникам из парной в ледяную не рекомендуется.

– Ничего… Не зря Пец все напирал, что это более общий случай материального мира. А я скажу: и не материального тож. Трансцендентного, духовно-интеллектуального… словом, того самого. Во всех делах здесь открывается не только первичность категорий пространства-времени, но и первичность наполняющей их мысли.

– Ого!

– И вовсе не «ого». Вспомни, что лучше всего получается, когда не мельчим, вовсю раскручиваем идею. А сколько раз нас вели, буквально за шиворот тащили к глобальным выводам и космическим результатам расчеты? То есть числа, перед которыми оторопь брала – и надо было только не струсить перед ними. Не мелкачить. Это ведь выходит, что не только мысль, но и числа, математика – первичны. Математика первичней физики, а?

– Давай-давай, резвись. Нынче за это не посадят.

– Скажи, разве тебя не корежит до сих пор, что свои Ловушки… НПВ-конденсаторы – ты впервые применил для кражи гусей? Как Паниковский.

– Не я их так применил, а Климов.

– Все равно. Название-то какое за ними укрепилось – Ловушки. Почти фомки. НПВ-фомки, НПВ-отмычки. Только что пишем с заглавной буквы…

Умствовали и блаженствовали Панкратов и Шурик Иерихонский.

Обычай начинать заглавными буквами понятия, предметы и объекты, которые благодаря использованию НПВ во всех отношениях превосходили свои аналоги в однородном мире, пошел с Ловушек и закрепился. Но данная Сауна имела право на заглавность не только из-за местонахождения под крышей, при К144, благодаря чему даже многочасовое блаженство в ней не отнимало у сотрудников реального времени, – но и сама по себе. Римская терма в ней вся из мрамора. Финская сауна обшита благоуханно-смолистым кедром. Бассейн двадцать на двадцать пять – в таком можно и соревнования устраивать – тоже выложен плитами из мраморной крошки. Все это должно было ублажать нуворишей Нью-Тарантеевки, «царского села» за рекой; но они не успели воспользоваться, даже залить воду в бассейн. Миша и Климов разок пролетели над поселком на малой скорости, осмотрелись – наметили удобный холм, и в следующий прилет оттуда Ловушечкой – ам! – и нету его. Вместе с неподсоединенными трубами и вязанками свежих эвкалиптовых веников из Закавказья. Осталась кляксовидная воронка в глинистой подпочве.

Иерихонский с Мишей обычно корректен. Но сейчас они нагишом, розовенькие, потерли друг другу спины – субординация неуместна; и он, старший по возрасту, держится даже несколько поучительного тона.

Оба сильно отличаются по внешнему виду от того, как выглядели в начале нашего повествования: нету ни кудрей у Миши, ни лохм у Иерихонского, сильно уменьшились брови – острижены почти как новобранцы, а брови не успевают отрастать. Все это признаки экспериментов с новыми видами Ловушек. Шурик, хоть и теоретик по натуре, тоже увлекается, присутствует при всех опытах.

– Ты «Анну Каренину» читал? – интересуется Панкратов.

– Мм… проходил. В девятом классе.

– Там есть место, где эта Анна, Вронский и еще пара аристократов обсуждают, талантлив или нет какой-то актер… или скрипач? Не важно. Толстой не без яда пишет: «Они не понимали и не могли понимать, что такое талант, – но хотели об этом говорить».

– Ну? – встрепенулся Шурик. – Ты это к чему?

– Нет-нет, не к тому, не пугайся. И не к другому – насчет первичности мысли, а значит, и сознания, а значит, и духа, а значит, и Бога. И даже не к третьему, не к защите материализма. Валите вы с вашими -измами. Просто раз затеяли такой разговор, надо определиться с понятиями. Я не Анна и не Вронский, но рискну. «А», – Миша загнул палец, – то, что НПВ – общий случай мира, означает вселенскую нормальность такого состояния. «Б», – он загнул еще палец, – и то, что мы, не будучи гениями… за исключением, может быть, Пеца и НетСурьеза, – достигаем здесь гениальных, по земным меркам, результатов, означает, что и гениальность есть нормальное состояние человека во вселенски нормальных условиях его бытия. Гениальность нормальна, а не посредственность и не тупость.

– Постой, я сформулирую четче: ГЕНИАЛЬНОСТЬ – НОРМАЛЬНЫЙ ОБРАЗ МЫШЛЕНИЯ И ДЕЙСТВИЙ ЛЮДЕЙ С ПРАВИЛЬНЫМИ ПРЕДСТАВЛЕНИЯМИ О МИРЕ. А?!..

– Ну. Так мы с тобой превзошли не только Анну с Вронским, но и графа Толстого! Пошли работать.

Разговор длился минут десять – четыре секунды полета Любарского. Отдохнув, Панкратов и Шурик вернулись на крышу, доводить дальше до ума ГиМ-3.

На уровне К150: 16 + 44 ноября, 20 час 6 мин

(только здесь не считают минуты)

От стартового момента Любарского минуло полсуток. На вышке ГиМ ускорение К200, но туда поднимаются только для монтажа. По нижнему времени там все происходит в молниеносном мелькании с «эффектами исчезновения», какие наблюдал еще Пец.

…для поднявшего голову вверх мир светлел,

накалялся округлой стеной башни;

звуки там высоки и звонки,

движения быстры до неразличимости.

А на Капмостике все еще дежурит Олег с бородкой.

Бело-голубое маленькое 334869 МВ-солнце пылало над пустым полигоном – над титановым корытом с грудой камней в середине, светящейся при взгляде с Внешкольца, – над несостоявшимся Материком.

День текущий: 15,26146 ноября, или 16 ноября, 7 час 16 мин Земли

На уровне К90

(где собирают самые НПВ-сложные блоки для новой ГиМ-3, встраивают большое в малое)

16 + 27 ноября, 6 час

Над башней: 7.054758E + 08 шторм-цикл МВ

Вертолет десять минут в воздухе – ничего, идет устойчиво. Летит он сейчас над станицей Широкой. В ней как раз хозяйки выгоняют коров, они привычно бредут в одну сторону к околице, собираются в стадо. Все одной породы, черно-белые.

У Варфоломея Дормидонтовича этот мирный вид почему-то ассоциировался с той вспышкой в М31: там тоже, если были разумники, то жили с такой самой будничной уверенностью в прочности бытия – пока солнце не взорвалось. Там гибель мира длилась часы – здесь хватит секунд.

…И «шестереночники», жители той, четвертой, планеты, которая превратилась в астероиды, тоже, наверное, так. Это ведь делается не постепенно, враз.

«Господи, которого нет, Вселенные, которых аж две, мать вашу растак, успеть бы мне, успеть!..»

7

На уровне К150 идет 16 + 45 октября, 8 часов условного утра; здесь прошли сутки от момента осознания Любарским опасности и вылета из Овечьего ущелья. И за эти сутки сделано на крыше немало.

На решетчатой вышке рядом с кабиной ГиМ собрали уникальную Суперловушку с многомиллиардными К; триллионными, собственно, но это держат в уме. В ее белый, от максутовского телескопа, ствол можно упрятать и Луну, и планеты.

Осталось ювелирно настроить, строжайше вертикально нацелить в МВ. Потому что малейшее отклонение вбок – и НПВ-луч соскользнет в барьер Шара, там и останется; вглубь, в МВ не пойдет. С этим уже столкнулись.

Для этого там же на площадке собирают точнейшую электронно-мостовую схему. В нее, в частности, входят блоки «взвешивания планет» по методу НетСурьеза. Так что в Меняющуюся Вселенную отнюдь не прут дуриком; все хорошо продумано, спроектировано и спланировано.

МВ-счетчик на краю крыши зарегистрировал очередной шторм-цикл от таращанского Контакта. Каждый второй антивеществен, но об этом пока никто не знает ни здесь, ни на Земле. Могут и не узнать…

8

Края крыши с другой стороны от штанги счетчика: там, где внизу полигон и куда низвергается по стене башни электродная «труба» солнцепровода, – выглядит все живописно. Широченные алюминиевые лепестки «пространственных линз» образуют параболоиды типа локаторных антенн – и будто белыми ладонями поддерживают над собою темный сгусток, сердцевину Шара. Там работает автоматика – и от нее…

Шесть секунд – это три тысячи таких синхроимпульсов приближения, между которыми в МВ проскакивают многие миллионы лет жизни этого светила и всего, что около него. Бело-желтый диск этого солнца над полигоном пересекают две темные тонкие дуги; они продолжаются в виде тонких эллипсов в темно-синем небе. Так вращаются вокруг него в МВ две планеты, движение которых синхронизировать со светилом нельзя, да и не нужно; вот они и распределились по своим орбитам в миллиардах обращений, размазались в нарисованные в небе эллипсы. Неизвестно, каково это светило и каковы планеты: вещественные или «анти».

9

День текущий: 15,26493 ноября, или 16 ноября, 7 час 21 мин Земли

На уровне К6: 16 + 1 ноября, 20 час

7.054818E + 0 шторм-цикл МВ

– на вертолетном табло. Это четверть часа полета Любарского.

Внизу плавни реки Катагань в верхнем течении, рыжие камыши с проблесками воды.

Вспугнутая треском двигателя взлетела стая уток – и в двух местах из камышей раздались щелчки выстрелов, показался дымок.

«Пока в вакууме, даже в НПВ-луче, все будет спокойно. Астероид из Шара пойдет по цепочке: Ловушка ГиМ – Ловушка-передатчик на краю крыши – Ловушка-приемник внизу. Только когда третья нежно выплюнет МВ-подарок на те валуны на полигоне – тогда обнаружится: вещество это или что…»

10

На уровне К150: 16 + 45 ноября, 21 час –

условный вечер следующего К-дня.

…добела раскаленное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в ней мощно жила иная Вселенная:

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

Ловушка-передатчик уже смонтирована на краю, готова. Это тоже ЛОМД-миллиардник, но попроще; ее функция – перехватить НПВ-лучом тело-астероид, которое верхняя Ловушка возьмет в МВ и приблизит, потом развернуться вниз, открыть свой зев для Ловушки-приемника внизу, возле полигона. Метод «На!» – «Дай!»-транспортировки. А уж тот ЛОМД положит многомиллиарднотонную МВ-массу в центр «корыта», к камням бывшей Аскании.

Астероид за астероидом – так, глядишь, и наберут на Материк.

Вертолет шел как-то неровно, даже штурвал трясло в руках Любарского.

«…на Хиросиму сбросили килограммовый шарик урана-235 – в цепной реакции деления в энергию переходит ноль три процента массы, то есть три грамма урана. При аннигиляции антивещества с веществом все переходит в энергию, то есть достаточно полутора граммов антивещества для Хиросимы, а килограмм его это двести процентов, или шестьсот хиросимских бомб, шестьсот Хиросим. А возьмут не килограммчик, а триллиончик… тонн. Это… даже и считать не стоит, сколько в нем экви-Хиросим. Просто конец Земле».

Это были расчет и бред, все вместе.

11

На уровне К6 (Внешкольцо): 16 + 1 ноября, 20 час

На календаре-экране Иерихонского – Бурова светилось:

«В Аскании-2: 10 мая 740 года от Сотворения

334929 МВ-солнце».

Аскании-2 нет – но время есть и идет. Время всегда есть.

В эту пору земного часа МВ-солнце приближалось к «корыту» по-весеннему: раньше, чем зимой (в первые десять минут), ближе, светило жарче. И удалится позже. В недавней Аскании-2 в эту пору все зеленело и расцветало, а у живности, от мышей и лягушек до крупного скота, начинался гон. Самцы взбирались на самок под разноцветными яркими дисками в окружении звезд в темно-синем небе точно так, как делали это под обычным солнцем; исполняли свое, зачинали новые жизни.

Все там было как на Земле.

12

День текущий: 15,2684 ноября, или 16 ноября, 7 час 26 мин Земли

На уровне К2 (зона): 16 ноября, 14 час 50 мин

Двадцать минут полета.

Внизу снова какая-то станица, ряды домов, распаханная степь, лесополоса из молодых желтых кленов. Взошло солнце – клены будто запылали в его лучах.

Любарскому показалось на миг, что они в самом деле вспыхнули огнем.

«…Нет, я увижу не такую вспышечку. Если не успею, воспылает, станет стеной света весь небосвод впереди. Ярче тысячи солнц – в том числе и того, которое взошло. Огонь аннигиляции. И уж это будет Контакт так Контакт. Во всю космическую ширь. Активно-самоуверенные недоумки сделали свое – и больше не нужны. Вместе со своей кочкой… Или нет, нужны? Далее Контакт-то некому будет поддерживать! Ах, что я знаю! Что мы знаем о целях и возможностях Вселенной!..»

13

На МВ-счетчике:

N0 + 705487822 шторм-цикл

На уровне К150: 16 + 46 ноября, 9 час

Здесь минуло двое К-суток и два часа от старта Любарского.

На уровне К200, на вышке ГиМ-3, К-суток прошло еще больше. Там – наладка и монтаж Ловушки захвата, а сейчас перекур.

– Я бы на месте Метагалактики… – заявляет, сидя на ступеньке, НетСурьез между двумя затяжками – и это звучит под накаляющимся над их головами штормом, проявлением миров МВ, так весомо и к месту, что двое других, Климов и Терещенко, повернулись к нему. – Я бы на ее месте встревожился, узнав о Шарике с такой начинкой, со вселенными внутри. Очень. Ведь эта маленькая МВ – мощнее нашей из-за быстродействия. Нет, серьезно.

Климов стоял выше и сказал мягко и убедительно – так вразумляют тяжелых психов:

– НетСурьезик, Имяречек милый, ну как можно так говорить: «Я бы на месте Метагалактики»… Ты бы! Мы-ста… Всему ж должна быть мера. В Метагалактике сотни миллиардов галактик, в каждой сотни миллиардов звезд-светил. А мы с тобой около одной из них, около Солнца – на малюсенькой планетке, малюсенькие существа. Таково наше место, а не…

– А ты со мной так не разговаривай! – окрысился НетСурьез. – Со мной так в Институте Сербского разговаривали. Не таково наше место, раз над головой Меняющаяся Вселенная, раз мы это поняли и что-то здесь делаем. Для мысли-постижения нет ни великих, ни малых; не она при выражающих ее, а они при ней. В этом все равны: и галактики, и вселенные, и мы.

– Ух ты!.. – сказал Терещенко. – Сильно. Це за отакэ вас сажалы, Имярек Имярекович? И в психушку повъязалы?

Климов ничего не сказал, махнул рукой и склонился – что-то довинчивать.

14

У основания башни на полигон-«корыте» между ящиками для сжигания мусора и проволочной оградой…

Исправно пылает 334959 МВ-солнце. Оно спектрального класса F, небольшой лилово-белый диск его перечеркнут двумя дугами-рисками планетных орбит.

…сразу за проходной люди оказывались не на Земле –

чем выше, тем космичней.

Космично светилось то,

что обычно темно.

Космично звучали

искаженные голоса, лязги и рыки машин…

В зоне теперь есть приовалья и НПВ-шлюзы: они втискивают в себя и сквозь себя НПВ-баржи и катера, подобно библейскому верблюду – как через игольное ушко. В царствие небесное так нельзя (не верблюду – богачу), а в полигон-«корыто» можно.

Больше сделано (проверено, изобретено, испытано и так далее), меньше осталось. Надо доделать самый пустяк.

На Капитанском мостике Олега, симпатягу с бородкой, сменил техник Микола.

15

День текущий: 15,27188 ноября, или 16 ноября, 7 час 31 мин Земли

7.054938E + 08 шторм-цикл МВ

Двадцать пять минут полета Любарского.

Под вертолетом пригородное «царское село» Нью-Тарантеевка; это по нему Панкратов и Климов прошлись Ловушками, взяли сауну-терму и мраморный бассейн.

Справа и дальше в утренней дымке розовели от солнечных лучей параллелепипеды спального жилмассива Кобыщаны. В одном из домов его – из вертолета не различишь в каком – на четвертом этаже на кухоньке под присмотром старухи-мамы завтракает главинж НИИ НПВ Виктор Федорович Буров. Торопливо поглощает омлет с ветчиной, запивает жидким кофе. Слышит в форточку сигнал своей машины. Поднимается:

– Все, ма, спасибо. Я поехал.

– А сырнички?.. – Мама с тарелкой, наполненной свежепожаренными сырниками, политыми сметаной и вареньем, застывает у стола. Она ошеломлена: любимое блюдо Вити, от которого он никогда не уклонялся.

– Ой, ма, какие сырники! Сегодня пусковой день.

И исчезает.

– А-а…

Покойный отец Бурова, Федор Андреевич, был крупным инженером, строил заводы и электростанции. Что такое «пусковой день», в этой семье знают хорошо.

16

На уровне К150: 16 + 46 ноября, 22 час

(условный «вечер»)

…Жизнь была чудом – и она была жизнь.

Лаборатория МВ (формальный шеф ее все еще Любарский). Стенам ее идет второй век; они выдержали Шаротряс, но кое-где заметны плохо заштукатуренные трещины. Аппаратуре тоже второй век, но она не устарела. В кольцевом коридоре вокруг нее метровые снимки МВ-галактик; вот они точно устарели, потому что тех галактик в помине нет.

Здесь Панкратов, Дусик Климов, НетСурьез, Людмила Малюта, Мендельзон, Иорданцев, Иерихонский. Идет второй итоговый семинар по проблеме: как наилучше разместить уловленное в Меняющейся Вселенной на полигоне. Теперь целятся на десяти-пятнадцатикилометровые глыбы – правда, как на верхний предел.

Мендельзон….Слушайте, это же выше Гималаев! В МВ им просторно и хорошо. Но на полигоне тесно! И потом, их надо как-то укладывать. Резерв физической высоты под Внешкольцом километров двадцать – двадцать пять А если мы его зацепим… с Ловушками-то?!

НетСурьез. Ошибка. Там двадцать метров геометрических. Помножьте на восемь тысяч шестьсот сорок – под сто семьдесят километров высоты. Не зацепим никак.

Миша. Бор Борыч прав: нам Гималаи там ни к чему. Средняя высота Материка – один километр. Ну, по краям ниже, в центре можно выше, до двух. За счет низких краев.

ГенБио. В центре необходимо повыше! До трех километров, то есть хоть и не Гималаи, но Альпы или Карпаты. Это основа климатического круговорота вод.

Климов. Но все равно не десять-пятнадцать кэмэ. Нужны ли такие?

Иерихонский. Если хотим все-таки дожить до Материка, то – да! Восемьсот… ну от силы тысяча таких глыб – и все. А как смельчим, то счет пойдет на сотни тысяч. Зависимость-то кубическая!

Панкратов. Слушайте, может вернуться к той идее Бурова: не уда, не леска, а НПВ-невод? Загребем кучу мелких… их и рассеять по полигону легче, а?

Мендельзон. Михаил, но мы же не в астероидный пояс забираемся, в МВ, в иную Вселенную. Что там? Где? Как?..

Малюта. Но это вы сами сможете выбрать. Вплоть до перелистывания…

ГенБио. Перелистывания чего?

Малюта. Всего, от звездо-планетных систем до галактик и до вселенских циклов. Персептрон этому обучен…

ГенБио (ошеломленно). Ничего себе!

Климов. Драгоценная моя Людмила, не кажить «гоп», пока не скажут «доп»! Ваш персептрон натаскан на наблюдения в МВ, а мы там действовать намерены. НПВ-руку на килопарсеки протянем. Знаете пословицу: видит око да зуб неймет?

Малюта. Ну, это проблема точной настройки, попадания – ваша проблема. Мой персептрон вроде оптического прицела. А уж какова будет винтовка и какие из вас окажутся стрелки – ваши

дела.

В этом был фокус, этого не понимали без НетСурьеза и до него. Хотя и здесь все довольно очевидно на простом рисунке: надо устремляться в МВ по идеальной вертикали, без отклонений; любое отклонение уводило НПВ-луч в сторону, практически назад, вниз.

И на это сейчас наиболее уповал Любарский. Пусть у них не получится ювелирная настройка; тогда игольчатый НПВ-луч хоть и проколет барьер и устремится в МВ, но – соскользнет в бок, искривится. Не дотянется до глыб антивещества. «Пусть еще возятся и возятся с этим…»

Глава 29

«Против лома нет приема…»

Если женщина кажется умной, она вполне может оказаться и глупой. Если же выглядит глупой, то это так и есть. Но будем справедливы: критерий применим не только к дамам, но и к политикам, чиновникам и военным.

К. Прутков-инженер

1

День текущий: 15,27535 ноября, или 16 ноября, 7 час 36 мин Земли

На уровне К148: 16 + 46 ноября, 22 час

7.054998E + 08 шторм-цикл МВ

Вид с вертолета: вдали город, утренняя дымка большого свища – Катагани. Правее города – размытая темная копна почти до облаков – Шар. Со Вселенной, в которой все меняется за каждые пять сотых секунды.

«…Никакой игры в „орел-решку“ не будет: если первый раз не попадут в антивещественный цикл, угодят со второго или с третьего. Не знают же. Ни черта не знают. Ненужными псевдознаниями маскируют глубинное незнание. Вот так оно все и делается с нами, придурками. И пыхнет, как тополиный пух».

У Варфоломея Дормидонтовича сохранилось мальчишеское увлечение: в мае, когда после цветения тополей оседает и накапливается в укромных местах пелена такого пуха, бросить (сперва оглядевшись, не видит ли кто, как пожилой человек балуется) в него горящую спичку. Вжик!.. – и пошло пламя.

И сейчас представилось это. Только применительно к городам, полям, всем земным обжитым просторам.

В зону через пропускные ворота въехали первые машины с контейнерами. В металлических мусорных ящиках там же – вблизи полигона с МВ-солнцами – подожгли вчерашний мусор; от них валил черно-сизый дым.

В НИИ НПВ начинался трудовой день.

2

День текущий: 16,321 ноября, или 16 ноября, 7 час 42 мин Земли

90-й день (97 гмксек) дрейфа М31

На уровне К7,5: 16 + 2 ноября, 9 час

(в нижней квартире Панкратовых)

…И Миша снова дома, в этой квартире.

На крыше время в двадцать раз быстрее, чем здесь. А при монтаже установки на башенке ГиМ-3 ускорение где К200, а где и более. И работы невпроворот. Так что там Михаил Аркадьевич очень быстро – по меркам низа – нагуливал аппетит, даже голод. В том числе и половой.

Вот и на сей раз Аля проснулась под ним – с раздвинутыми ногами.

– Мишечка, для меня прошел только час… – ошеломленно и сонно пролепетала она, держась за мужа.

– Так что? Не хочешь, что ли?

– Ну, я этого не сказала… Только пылкости особой не жди.

Но пылкость все равно была. Она его любила.

Потом все-таки устроила сцену:

– Ты из меня проститутку делаешь! Подстилку. Помесь гарема с рестораном. А я тоже инженер. Вы там моими мостовыми схемами все регулируете-настраиваете. Я наверх хочу, работать. Погрязла здесь. И еще готовь на вас всех… прорвы!

– Ну, Алюнь, ты ж знаешь, как я тебя люблю.

– Люблю… Не приголубил, не разбудил даже – полез. Самец!

– А ребята очень уважают твои пирожки и сэндвичи…

– А я бы и сама им принесла. Или наготовила вверху. И делом бы занялась. Думаешь, мне не хочется?

– А как быть с этими? – Миша мотнул головой в сторону другой комнаты, отгороженной части бывшего кабинета Пеца – детской.

Аля примолкла, вздохнула, отвернулась к стенке.

Миша не хотел уходить от расстроенной жены. Обнял, приголубил:

– Ну, Алюнь, ты же все понимаешь. Такая у нас жизнь, такая работа. Нет, ну правда ж мы интересно живем?..

– А, ну тебя. Это тебе интересно…

Она поотстранялась, попротивилась, отдергивала бок и плечо от его ладони – но больше с целью распалить. Стало любопытно: неужели Мишка сможет еще?

Он смог. Да еще как!..

И сразу засобирался.

– Полежи, отдохни…

– Отдохну наверху. – Чмок в щечку, исчез.

Аля лежала, заново переживала всем телом воспоминание о том, что было. Мишечка, Мишуня, Мишаня… Потом сильно смазала себя по щеке:

– Шлюха! – Поднялась, пошла к детям.

Осмотрела всех троих, раскинувшихся в постельках; близнецы были в порядке, у Игорька мокро; меняя простынку, размышляла с улыбкой.

Действительно интересно живем. Конец октября, полтора календарных месяца, как родила, – а Сашичу и Димычу по два годика. Может, даже с месяцами; точно знать нельзя, ЧЛВ на них не нацепишь. Она и сама-то их не всегда носила. И она прожила здесь два года, не меньше. Миша, пожалуй, заметно больше, он чаще наверху…

И ей-богу, неплохо устроились. Обеспеченно, просторно (две квартиры!), вольно – и интересно. Не очень-то даже тянет в Катагань. Так, погулять с малышами в сквере, что-то купить на базаре.

…Вот в Асканию тянуло, там нравилось. И близнятам тоже. Они там свежели, загорали, резвились. Земля обетованная под МВ-солнцами. Налаживались туда с каждой экспедицией, оставались вместе со всеми на несколько К-дней. Даже и без Миши. Им все были рады, особенно малышам. НПВ-малышам, «детям Надземелья». Но Мишаня узнал, вник, провел с ней разъяснительную работу:

– Алюнь, ты что себе думаешь? Там ведь К-восемь тысяч шестьсот сорок. Время мчит в шестьдесят раз быстрее, чем на крыше, в тысячу двести раз быстрей, чем в нижней квартире. Имей в виду, ты мне нужна молодая и симпатичная. Обгонишь, постареешь – брошу, заведу другую. Так и знай.

Тогда, конечно, пришлось визиты на «открытку» сократить… Жаль, что Асканию раскурочили. Но ничего, это ведь для К-Материка – и место освободили, и наверху сейчас возятся. Скоро сделают. В НПВ все делается быстро… и жизнь течет быстро. Ну и пусть.

…Она вдруг вспомнила, что не спросила мужа о Мурчике. Там, в верхней квартире, в люксе гостиницы, обитал кот. Доставили неделю назад котенком, но теперь уже кот. В нижней квартире сгубили трех кошек: они по своему инстинкту отправлялись гулять сами по себе – и, конечно же, вверх. Попадали в «пустыню времени», где, никого не встретив и не найдя пропитания, подыхали. Или сваливались с башни. После этого последнего Мурчика поселили вверху. Там ничего, можно. Вот только не забывает ли Миша его кормить? И вообще, домашнее животное без присмотра…

(А насколько Мишка ее обогнал? Он вдвое-втрое больше находится наверху, чем она. Ему уже, пожалуй, под сорок. Ничего. Мужчина в самой силе. На нее хватит, а другим нечего и зариться… Миша, Мишечка, Мишуня!.. Опять?!)

– У-у-у, профура, разтак тебя так! – и снова хлестнула себя по щеке. Аля была современной женщиной, умела выражаться круто. Помогло. – Всё! – Она хлопнула в ладоши. Близнецы враз приоткрыли глазки. – Подъем, туалет, зарядка, завтрак!..

А потом, когда объявила, что они отправятся в гости к папе и к Мурчику, было ликование и торопливые сборы.

3

День текущий: 15,27882 ноября, или 16 ноября, 7 час 41 мин Земли

На уровне К110: 16 + 35 ноября, 6 час

7.055058E + 08 шторм-цикл МВ

…Если четные вещественны, то нечетные «анти». И наоборот.

Внизу магистральное шоссе с машинами.

Варфоломей Дормидонтович припоминал напряженно: какая там у них последовательность, какие были планы?.. Это если их еще не переменили.

…Главным до пуска-захвата был пробный пуск «на взвешивание». Метод НетСурьеза: «взвешивать» то, что не глядя ухватили, по вибрациям боковых полей в НПВ-оболочке. Его улавливали Алиной мостовой схемой с гальванометром. Если возмущение чрезмерно велико, «добычу» отпускали.

На расстояниях до астероидного пояса это работало – но теперь ведь физические килопарсеки, а то и десятки их; расстояния даже не межзвездные – галактические.

И чрезмерно велики теперь – это когда тело массой за триллион тонн.

«Стало быть, они должны это проверить в МВ, – соображал Любарский. – Или уже проверили?.. Намерения были – сначала на планетах, совсем грубо. Дистанции-то огромные, да еще через барьер. Но это пусть: планеты сюда они вытаскивать не станут».

На уровне К150: 16 + 47 ноября, 23 час

7.055118E + 08 шторм-цикл МВ

Из мастерских девяностого уровня на крышу подняли НПВ-блок-шлюз для боковых Ловушек: перепасовывать в них уловленное в МВ для передачи нижним ЛОМам. Он выглядит как изогнутая короткая труба с двумя расширениями.

В лаборатории МВ идет первый в этот день итоговый семинар. Как раз по этой проблеме. Да, они настроили систему ГиМ-3 на приближение планет, синхронизировались с ними.

Уже трижды выпускали НПВ-луч, «взвешивали» то, что в него попадало. Не видя – только слышали звучание оболочки, оценивали на приборах величину возмущения по отклонениям стрелок.

Само собой, что не знали, из вещества или из антивещества захваченный НПВ-языком объект. Не знают, значит и не важно, не существенно, не имеет значения. Главное, взвесить можно.

Они снова обсуждают и спорят. Панкратов, Толюн, Климов, НетСурьез (автор метода). Весь вопрос в точности «взвешивания».

– Точность оценки масс планет всюду невелика, с погрешностью до плюс-минус нескольких триллионов тонн. Это грубо, им захватывать-то надо малые обломки, астероидные типа – а в них счет на миллиарды тонн.

…Не важно, кто что сказал да какие числа написал на доске, раз они думают об одном и том же. От одной такой темы и величины чисел все чувствуют себя небожителями.

– …куски желательны все-таки многокилометровых размеров из МВ. Тогда обойдемся несколькими сотнями. Ловушки это позволят, нужно только побольше выжать из полей, более крутой режим.

– Но каждый такой подарок Эм Вэ потянет на сотни миллиардов тонн. До триллиона. Перенеся на полигон при К-восемь тысяч шестьсот сорок, их надо нежно уложить, потом Ловушками-фрезами дробить, укладывать и компоновать.

– Короче! Точность «взвешивания» до миллиона тонн приемлема или нет?

– По-моему, да. На пределе, но… Главное, почувствовать, что что-то серьезное уловили. Если чуть-чуть есть, то камешек наш. Если отклонения больше, отпускаем.

– Як тады. С астероидами.

– Да. Тогда, начав сегодня, управимся в приемлемые строки. Не состаримся.

Это был полилог типа «Они».

Под МВ-небом, где сменялись циклы миропроявлений: вещественный, антивещественный, снова вещественный, – их заботило, что они могут состариться.

4

День текущий: 15,28229 ноября, или 16 ноября, 7 час 46 мин Земли

На уровне К150: 16 + 48 ноября, 14 час

7.055118E + 08 шторм-цикл МВ

Сорок минут полета Любарского.

Внизу плыл город, заброшенный парк на берегу реки; он тоже в тумане, над водой клубы.

«Господи боже мой! – думал-маялся Варфоломей Дормидонтович, сжимая штурвал. – Конечно, они попробовали, получили результаты, обсудили, уточняют методику – все идет по плану. Потом появится Буров, они расскажут, он одобрит, ну что-то подправит, без этого ж нельзя – и приступят к главному опыту. И это все, пока я плетусь-лечу. Они же все там умеют, могут рассчитать, сделать, измерить… Иллюзия всезнания и всемогущества, которая сейчас гибельно вспыхнет».

…В дискетах Вэ Вэ, которые он изучал, были экскурсы в индуизм, в частности материал про майю как всеохватывающее заблуждение и про незнание-авидью как главную часть ее. Все это Варфоломей Дормидонтович раньше не без интереса прочел, да кое-что и сам знал. Но только сейчас, в сумасшедшем своем полете и подъеме – с ожиданием всеуничтожающей вспышки от незнания, – он понял, что такое незнание-авидья, какая это страшная сила и энергия.

Науки – а еще более сановитые ученые – внушают себе и другим приятную иллюзию, что мы не знаем пустячки, самую малость. Меньше того, что знаем. Это не так. Мы не знаем гораздо больше. Неизмеримо. И если даже из наших куцых открытий возникла энергия цивилизации: электрическая, тепловая, ядерная… – то в незнании-авидье энергии уничтожения содержится несопоставимо больше.

Любарский сейчас находился в двух мирах: в здешнем, где неумело вел вертолет, и в том, где пространство лишь экран с игольчатыми проколами звезд – точек, через которые только и виден бурлящий за ним всеокеан ядерного огня.

«И всюду на планете так. Миллионы ученых… точнее, узких специалистов, – преподают, пишут статьи и учебники, участвуют в конференциях и защитах, принимают экзамены, ставят оценки. Внушают себе и другим уверенность, что они знают мир, а если чего и не знают, то малость; чего уж там говорить о своей и нашей погибели… Хотя ведь был звоночек: Чернобыль. Если бы те ребята, пожарники и летчики, не положили жизни, не сбили огонь, не засыпали бором – и реактор рванул бы по-настоящему, на все сто девяносто тонн урана… и конец человечеству. Планета уцелела бы – да. Но людям и цивилизации настала бы крышка. А теперь и планета не уцелеет…»

…Снова припомнился тот жест мэра-«комсомольского вождя» («Вот где у меня ваш Шар!»), не знающего и не желающего знать ничего, кроме своих интересов. Такие лезут наверх, подличая и выслуживаясь, обманывая направо и налево. Потом, достигнув высот, они произносят скудоумные «Ага!» или «Ну и что!», когда им что-то объясняют, но при всем том распоряжаются деньгами и людьми, решают – и всегда с целью удержаться у власти, выделиться.

…как стремились выделиться киевские деятели самого высокого ранга, добиваясь, чтобы в Чернобыльской АЭС было не четыре, а восемь, а еще бы лучше двенадцать, черт побери, реакторов РБМК. Потому что Киев же столица Украины, так пусть будет и атомной столицей! Не будем спорить.

Как эта французская пословица-то? «L’ignorance est moins éloignée de la verité que le préjudice» – «Невежество не столь далеко от истины, как заблужденье». Лучше ничего не знать, чем лезть во Вселенную с полузнанием. Сколько еще всего там для таких припасено?.. Чего я спешу, куда лечу: этот мир приговорен. Не так, так иначе…»

Он даже смежил глаза. Много разных опасностей подстерегало мир – но ни одна из них не была такой крутой. Ведь сразу все, в сотые доли секунды!..

«Все в масть, сыграно как по нотам: и то, что избрали ниивцы себе руководителем мямлю-меня, чтобы каждый делал, что хотел… Да и НПВ-специфика всегда такова, что нужно действовать, нельзя ждать, масса времени пропадет. И даже вот то, что унесло в Овечье: не оказался на месте единственный, кто знает. А пока был там, еще не знал… Вот это и есть „под видом одного другое“ в чистом виде. Как по нотам!»

«Я – третий, – понял вдруг Любарский. – Первым понял вселенскую игру Корнев – и умер. Потом Пец – и тоже… Я третий. А четвертый будет ли?.. Поэтому мне нельзя умереть. Мошка…»

Представилось: распространяющееся бело-голубое зарево, и в разных городах, столицах мира, в самых шикарных местах и учреждениях – на незаконченной уверенной фразе лекторов-ученых, на рассчитанном на запечатление видеокамерами жесте видных политиков, – обрывается все, поглощается этим огнем. Наравне со всеми прочими, на историю не претендующими… Так что же это, если не пена! И ее спасать?..

Но – встрепенулся, взял себя в руки.

«Успеть, уже немного осталось. Там так уверены, что все удастся. Еще бы – всегда удавалось. И какие дела!.. Против лома-незнания нет приема… Я – третий, и я знаю. Вот и вперед!»

5

День текущий: 15,28576 ноября, или 16 ноября, 7 час 51 мин Земли

На уровне ГиМ-3 (К200): 16 + 65 ноября, 11 час

Под вертолетом Ширма, за ней пустырь.

Видны Шар, институт, башня – уже близко, можно успеть.

…сразу за проходной они оказывались не на Земле –

чем выше, тем космичней.

Космично светилось то,

что обычно темно.

Космично звучали

искаженные голоса, лязги и рыки машин…

К проходной НИИ подкатил черный лимузин, из него быстро вышел Буров и через крайнюю левую секцию А-Б-В проследовал в зону. Он сегодня досадовал на свой принцип: ночевать дома. Конечно, там старенькая мама, она волнуется, когда его нет, не уснет – и ничего ей не объяснишь. Материнский терроризм, из-за которого он до сих пор не женат. Надо освобождаться. Поэтому – а не только из-за «пускового дня» – и прикатил на добрый час раньше. Совесть замучила: там, наверху, вкалывают без него. Об этом помнил все время дома. А если закончили – ждут опять-таки его. Приказал строжайше: без него ни-ни! Так что наверх, мимо кабинета и координатора, сразу наверх!..

6

День текущий: 15,28924 ноября, или 16 ноября, 7 час 56 мин Земли

На уровне К2 (зона): 16 ноября, 15 час 50 мин

(вертодром)

Любарский криво-косо посадил вертолет, ударился шасси о площадку, сбросил газ и, не дожидаясь, пока остановятся лопасти винта, ринулся вниз; ему чуть голову не снесло. На проходной Петренко, спасибо, оказался на месте, в своей комнатке в секции К-Л-М.

– За мной! – на ходу бросил Варфоломей Дормидонтович; комендант рысцой пошел рядом. – Кто наверху?

– В координаторе Малюта, начплана Документгура…

– На самом верху!

– На крыше Панкратов, Климов, Терещенко… этот, как его… Имярек. Сейчас проследовали Виктор Федорович. Сказали, что туда…

«Ох!..»

– Бегом к себе, свяжитесь с крышей. Передайте: я запрещаю начинать и включать. Категорически!

– Что?

– Они знают. Бегом!

Комендант исчез – тоже рысцой. Любарский прошел под аркой – успел в нижний лифт. Там было человек шесть.

– Всем выйти!

Таким его еще не видели.

– А что случилось, Варфоломей Дормидонтович?..

– Следующего ж пять минут ждать…

– Да выходите, о господи! – Он выталкивал их в спины.

Нажал кнопку прямого подъема. Голова работала, как компьютер.

«Будет еще средний, потом верхний… паузы там еще более. Время перехода от К2 до К150 умножается всего лишь наполовину меньше, то есть на тридцать семь с половиной… а если они уже на вышке, на пятьдесят. Все равно много, пройдут верхние К-часы… Они там, и Буров там… Всего-то и надо сбить настройку трубы, прицел ее в МВ…»

Под эти мысли вышел на сорок седьмом этаже. В долгую минуту ожидания среднего лифта поколебался: вернуться в координатор, попытаться связаться с крышей?.. Нет, тоже долго. И Петренко может не успеть, он только еще взял трубку. Вперед.

Этот лифт доставил на сто двадцатый. А там верхний только ушел, это показало мелькание полоски сбоку. И вверху его могут задержать, так часто делают – ведь там он появляется через часы.

7

Здесь сотки пикали неспешно, почти как секунды. Меняющаяся Вселенная развертывала свои циклы в три-четыре секунды – а это один пролет лестницы. Даже если шагать через ступеньку. Он так и шагал. Пролет – миропроявление, еще пролет – еще миропроявление… которое из них вещественное, какое «анти»?.. Пролет – миропроявление. Пиканье соток еще замедлилось, 90-й уровень. Сердце колотилось, но не отказывало. Теперь два пролета – миропроявление. И из каждого могут взять пробный камень. Камешек из МВ на миллиард тонн (Варфоломей Дормидонтович не знал, что переиграли на многомиллиарднотонные «камешки»)… Аннигиляция и есть физическое «против лома нет приема». Против ЛОМДа даже – заглавными, трехступенчатого – тем более…

Вверх, вверх! Пиканья еще реже, теперь на три пролета – миропроявление.

«…Так они и происходят, сверхновые. В тех К-глобулах могут быть свои режимы метапульсаций с переходом от вещества к антивеществу, свои частоты – а уж устроится необходимый Контакт пространств одного с другим от естественных причин или от дури-незнания тамошних разумников, дело второе. Прокол пространства доставит антивещество из смещенной фазы куда надо – и…

Вот сейчас здесь и выйдет такой прокол. И Контакт.

А то, что вспыхнет не Солнце, а Земля, так нам от этого не легче.

…И никто ничего не знает. Незнание как космический фактор, космическая сила. А сразу и не объяснишь. Если бы не вникал полтора месяца в дискеты Пеца, сам бы не дошел, не знал. А против лома нет приема. Никто ничего не успеет понять. Придется самому. Я единственный… Успеть, успеть!.. И без объяснений, без разговоров. Все прервать сразу!»

А на площадке сто двадцать первого уровня, оказался очень кстати (или очень некстати) кем-то забытый лом. Увесистый и ржавый. Верно, еще от ремонтников после Шаротряса; сбивали куски бетона с рваной арматуры. Любарский его подхватил – и опирался, как на палку, прыгая по ступеням, греб, будто веслом, в бурном НПВ-море. Пёр вверх под пиканье соток.

«Они сами там все знают и все сумеют, что им меня ждать!.. Захваченный в МВ ком запросто „взвесят“ по напряженной вибрации НПВ-оболочки. С точностью до миллиона тонн, точнее и не надо. По мере приближения к барьеру, к зеву Ловушки ГиМ-3 они смогут и увидеть, если не в цвете, то хотя бы форму: округлый этот ком-болид или с острыми углами, продолговатый или шаровой; это важно оценить заранее, чтоб аккуратно положить его среди других комьев и камней на полигон. Положить! Такой же среди таких… Они будут действовать споро, спокойно и уверенно, потому что все рассчитали наперед и много знают. Кроме одного. Того самого. А против лома нет приема…»

8

Уфф… отвлечемся, переведем дух. Поговорим об ином, обычном, о всяком. О том, что по телику показывают. Или в кино.

Надо сказать, что Варфоломей Дормидонтович, как человек уравновешенный и высокоинтеллигентный, терпеть не мог подобных сцен, когда их показывали по телевизору. Погони, драки – это было не для его взыскательного взгляда. Особенное отвращение вызывал у него показ драк, побоищ, даже перестрелки в научно-техническом антураже: в лабораториях, космических кораблях, заводских цехах – с порчей сложного оборудования. Он хорошо знал, что в таких местах утверждают себя и побеждают не кулаком, не пистолетом – знанием, умением, высокой квалификацией. И как только нарывался на что-то подобное, тотчас переключал канал.

С особенным презрением он отстранялся от ТВ-триллеров с взрывными устройствами, на которых было крупное, демонстрационное, явно для зрителей, «табло времен», отсчитывавшее минуты, секунды и доли секунд до взрыва. И спасали положительных героев, ловили или убивали отрицательных тютелька в тютельку в последнюю секунду. Нет таких «табло» на взрывных устройствах.

…А вот завела человека обстановка, сделанные им самим выводы – верные! – и поднимается он по этажам руководимого НИИ с ломом в руках, полный решимости. Лицо раскраснелось, дыхание прерывистое, мышцы напряжены – просто лысый Шварценеггер или Сталлоне, а не астрофизик и экс-доцент.

Табло времен на каждом этаже пикали, отщелкивали сотки. Не триллерное у них было назначение, для удобства работы – и вот, пожалуйста. Отмеряли шторм-циклы по 5 сотых секунды – последние перед вспышкой.

9

Вышка ГиМ-3, К200:

День текущий: 15,3342 ноября

(329,3342 от начала года астрофизического)

В Катагани по старинке текла вторая минута пятнадцатая секунда девятого часа. Будет ли за ней третья минута, неясно: на уровне К150 пошло 28 + 50 октября, а от старта Любарского из Овечьего истекли шестые К-сутки работ с ГиМ-3 по подготовке к захвату МВ-астероидов. Даже от посадки Любарского на вертодром, от начала его подъема, здесь минули семь часов.

Миша Панкратов раздал Климову, НетСурьезу и Терещенко принесенные бутерброды. Открыли большой термос с кофе, разливают по стаканчикам.

Бутерброды эти для всей честной компании Аля приготовила уже в «верхней квартире».

У каждого свои дела, свои события. У нее их наверху оказалось немало.

Ну, во-первых, кот Мурчик. Он действительно отощал, запаршивел, даже малость одичал. Мишке было явно не до него. Пришлось кормить, мыть в ванной при участии Димки, Сашки и Игорька. А поскольку их ликующего визга и стремления подружиться Мурчик активно пугался, то получились и царапины, и замазывание их зеленкой, и неизбежное хныканье с переходом в плач. Пристыдили, напомнили, что они мужчины.

Во-вторых, уборка. В люксе был тихий ужас с разбросанной одеждой, немытой посудой и засохшими объедками. Два часа – и надо будет еще помыть пол.

В-третьих, осложнились снова отношения близнецов с котом, в результате чего Димку пришлось поставить в угол, а Сашка сам стал в другой из солидарности. Так у них было заведено с одного года, никто их этому не учил. Димка был старший и ведущий, соответственно и проказил больше; сейчас он из угла обличал семейные порядки, при которых ребенок не имеет права взять кота за хвост:

– Я только взял и почти не тянул!.. Если бы Мурчику было неприятно, он сам смог бы за себя постоять! Он умеет царапаться – и еще как! Вот и вот… А раз он меня снова не поцарапал, ему не было ни больно, ни неприятно. Он тебя не просил за него заступаться, даже не мяукал. А ты!..

Логика была безукоризненна, почти как у адвоката в суде. Речь тоже – с правильным выговором звука «р» и всех прочих. (Аля и Миша никогда не сюсюкали с малышами и не позволяли этого другим.)

Аля смотрела, прислонясь к двери. «Неужто им по два годика, не больше ли? Я в два года так не могла…»

Наиболее осознал несправедливость содеянного над ним сам Димыч. Дальнейшие эмоции уже не вмещались в слова, и в «А ты!..» звук «ы» сам по себе растянулся в «ы-ы-ыыы!..» и затем перешел в «э-э-эээ!..» К нему присоединил свое такое же мнение и Сашич из другого угла.

Годовалый шатен Игрек Люсьенович участия в распре не принимал. Зубки у него уже прорезались, но личность еще нет; права не качал. Сейчас он поочередно смотрел на всех Панкратовых блестящими глазами и сосал палец.

(– Люсь, а от кого он? – допытывалась Аля у его матери.

– Ко мне все трое наведывались, я никому не отказывала, – лихо созналась та. – Когда еще так подфартит: одна на всю «открытку» целый год.

– И Дусику Климову?

– А что, он еще вполне. Он мне стихи читал, про звезды рассказывал… А Игорек, наверное, все-таки от Васеньки. От Шпортька. С ним было лучше всего. Недаром его Нюська теперь на меня волчицей смотрит…)

Ну, далее было умывание, обед – в компании с привыкшим уже к ним Мурчиком (но без папы, заработавшегося наверху… так и дети от него отвыкнут). Мертвый час, приготовление бутербродов и большого термоса с кофе. Выход со всеми троими на крышу – пообщаться.

Конечно, все им были рады: и Димычу, и Сашичу, и Люсьенычу. Скоро должна была появиться и его мама для участия в пусковом опыте. Даже Буров, выбравшись из люка, задержался около близнецов; он их особенно любил.

Вскоре лифт доставил ГенБио с верным ассистентом Витюшей Статуей Командора. Иорданцев частенько сюда наведывался, особенно после разрушения Аскании; не скрывал нетерпения: ну, черти, скоро вы что-то смикитите с Материком-то?.. Сейчас они оба нацелились подняться прямо на вышку. Но Виктор Федорович подошел поприветствовать академика.

10

N = N0 + 702145580 шторм-цикл МВ

День текущий: 15,33425 ноября, или 16 ноября, 8 час 01 мин 19 сек

На крыше: 16 + 50 ноября, 3 час 12 мин

(здесь он длится 6–7 секунд)

Мир внизу болотен: сумрачен, беспомощен и темен.

«Чудище обло, озорно и лайяй» (из Радищева).

Сигнал-запрет от Петренко между тем на площадку пришел. У видеоинвертора оказался Миша, принял он. Запрет вызвал у Панкратова недоумение. Белый широкий ствол Ловушки ГиМ-3 отнивелирован строго по вертикали, прицелен в центр накаляющегося в МВ очередного шторма.

– Кого еще ждем? – спросил НетСурьез, откусывая и жуя. – Настройка держится. Буров здесь. Пора начинать.

– Да Бармалеич что-то бузит. Чего-то он невразумительное передал, чтоб без него не включали… Надо повременить, неудобно, директор же.

…И дождались.

16 ноября, 8 час 01 мин 22 сек 12 соток Земли

На крыше: 16 + 50 ноября, 3 час 18 мин

Варфоломей Дормидонтович, одинокая мошка со вселенскими мыслями и увесистым ломом, выскочил из люка на площадку на крыше, как черт из табакерки. Промчал мимо дружелюбно шагнувшего навстречу с протянутой рукой Бурова: «О, Варфоломей Дормидонтович! А что случи?..» – ринулся к вышке. Люлька была поднята, загремел ногами по железным ступеням.

На пределе сил он поднялся на площадку ГиМ – там были трое: Миша и Климов у перил, запивали бутерброды кофе из стаканчиков, Терещенко склонился над клавишами скошенного куба пульта, что-то выверял – метнулся к нацеленному в МВ белому стволу и что есть силы шарахнул по нему ломом. Гул пошел, как из пустой бочки, – и перешел в неутихающую реверберацию. Ствол двухступенчатого ЛОМДа сместился. Это у Любарского было четко продумано: прежде всего сбить прицел, тогда НПВ-луч отклонится, не пойдет в МВ, ничего не захватит.

– Растакую мать!.. – только и успел произнести Климов.

Пси-заряд у директора был еще не весь. Он повернулся с поднятым ломом к пульту – и гахнул им во всю мощь прямо перед лицом ошеломленного бригадира по индикаторной панели, по рукоятям точной настройки, по табло времен, по каре клавиш… Тоже гул, звон, что-то лопнуло, заискрило, погасло, загорелось, дало дым и запах.

После этого Варфоломей Дормидонтович уронил свое орудие спасения мира, против которого нет приема, опустился на железные листы, рванул на груди застегнутую еще в Овечьем не на те пуговицы фуфайку, лег на бок. Ему стало плохо.

Шел:

408-й день Шара

День текущий: 15,33425 ноября,

или 16 ноября, 8 час 1 мин 22 сек 49 соток Земли

89-й день (96 гмксек) дрейфа М31

На уровне К150 (крыша): 16 + 50 ноября, 3 час 20 мин

На уровне К200 (площадка ГиМ-3): 16 + 66 ноября, 20 час 16 мин

Над ними сиренево накалялось МВ-небо очередного шторм-цикла, 702145648-го от Таращанской катастрофы.

Внизу перечеркнутое эллипсами плането-орбит разгоралось над полигоном новое 325171 МВ-солнце из окраинной галактики.

Позже установили: 702145648-й действительно был антивещественный цикл. Как и все четные.

11

Автор просто не знает, что и сказать.

Это как раньше в общественных банях вывешивали объявления: «Администрация не несет ответственности за содержимое ваших карманов», так, наверное, надо и мне: «Автор не несет ответственности за поступки своих персонажей». Ну что это такое!

…Будем откровенны: не повезло все-таки НИИ НПВ с новым директором. Видел ведь обоими глазами: едят люди. Кушают. Не могли они это делать при включенной вертикальной установке. Не исполняли они захват.

И депешу его снизу Петренко успел передать. Не поняли, но притормозили. Не было необходимости крушить ломом труд многих дней. А он…

Но с другой стороны: когда ж ему тут было вникать и разбираться. Надо успеть спасти, вот и все. И спас – как смог.

И приказ свой нелепый о времени написал, как умел… а тоже надо было. Потому что понимал то, чего другие не понимали. Криво-косо, с натугой и сомнениями, но понимал. Чуял. Другие-то ведь совсем ничего.

Глава 30

Первый контрольный

– Чем отличается юридическое лицо от физического?

– Юридическому лицу нельзя набить морду.

Диалог потерпевших

1

Потом не однажды довелось Варфоломею Дормидонтовичу кривить лицо в виноватую улыбку при встречах с Климовым. А тот чувствовал – и всякий раз восклицал:

– Распротакую мать!.. Такая была установка!..

Реальным фактом для всех оскорбленных создателей ГиМ-3, энтузиастов проекта, оставалось то, что Бармалеич где-то чего-то прочитал – пусть даже и на дискетах «великого Хрыча», взвился на дыбы и понес. Пеца начитался. И – железякой по точной технике, как американский жлоб из телесериала, это ж надо! Поэтому наседали на него разгоряченные Панкратов, Буров и другие:

– Бармалеич, что вы себе думали: шарахнуть ломом по предельно заряженной Ловушке! Там вторая ступень – цистерна со сконцентрированным межпланетным пространством… Вы же сбили центровку поля! Там же были точно выставленные электроды под высоким напряжением. Представляете, как мог рвануть «триллионник». От башни бы ничего не осталось… да не только!

На что Варфоломей Дормидонтович мог ответить одно:

– Ну… в этом случае погибли бы мы. От силы институт. Самое большее – разрушилась бы Катагань. Но и все.

А Бор Борыч Мендельзон в доверительных разговорах с членами координационного совета, то с одним, то с другим, прямо и нелицеприятно поднимал вопрос о немедленном снятии Любарского.

– Слушайте, нельзя его оставлять директором, опасно! – гудел он. – Уж лучше Валю Синицу. Так что давайте. Как сказано у классика, чем мы его породили… голосованием то есть, тем и снимем.

Конечно, он не думал, что вернутся к кандидатуре Вали Синицы. А вот к его собственной…

2

Лишь проверочный опыт реабилитировал Варфоломея Дормидонтовича.

День 18 ноября ушел на то, что восстановили установку и перенастроили всю схему: ЛОМ-«триллионник» на вышке в паре с двумя Ловушками – внизу и на краю крыши. Теперь эта цепочка должна была действовать в обратном порядке: пересылать камни с полигона на крышу, чтобы отсюда – в МВ. После того как Асканию пустили на распыл, там мало осталось крупных; но подобрали несколько – тонн по двадцать-тридцать.

…Перед опытом НетСурьез заупрямился, просто шел на скандал:

– Не то делаете, не то! Неграмотно. Вы проверяете сейчас не теорию Пеца, а обоснованно ли Бармалеич навалил в штаны. Это разные вещи.

Даже Буров поморщился:

– Фу, как грубо!

Такому его поведению предшествовало основательное знакомство Имярека с теорией Пеца. Еще неясно было, правильна ли идея антивещества в МВ – но за сам вселенский размах он ее зауважал.

Почти весь день 19 ноября (то есть, собственно, несколько месяцев) он приходил в «пецарий-любарий» на сто двадцать втором уровне, садился за компьютер, читал, просчитывал все формулы. Находил Варфоломея Дормидонтовича, выспрашивал у него, что непонятно. Попутно выяснилось, что НетСурьез не слушал монолог-диалог Пеца и Корнева предсмертный: даже не знал о нем. Теперь здесь же послушал запись… Так Любарский выводил и его на высший уровень осознания-различения: что мы делаем, что с нами делается – и где под видом одного другое.

Впрочем, для Имярека это было не откровение. Он был четвертый. Но так он проник глубже и шел дальше. Поэтому директор даже после реплики насчет штанов стоял и молчал. «Может, в самом деле я опять не то, не так? Главное, не форма выражения».

Дело было на вышке, на площадке возле кабины ГиМ-3, перед первым контрольным пуском.

– Да нет, я серьезно! – настаивал Имярек. – Вы истину хотите знать или что? По теории надо установить, действительно ли там, – НетСурьез боднул головой вверх, – сменяются вещественные и антивещественные циклы. Может, там еще что-то, откуда мы знаем! А для этого нужно… что? – Он оглядел всех.

– Ну что? – спросил Панкратов.

– Не забрасывать туда наше вещество… оно третье в этом деле! – а взять в МВ астероид из одного цикла, придержать в Ловушке – и перебросить в следующий цикл. К чему-то поближе. Чтоб соприкоснулись. Если аннигильнёт – все правильно. А уж после этого опыта можно соваться с нашим валуном. Нет, серьезно. Так ведь оно по строгой логике-то.

– Нет, не серьезно, – помотал головой Буров. – Брать оттуда что-то в Ловушку… вы меня извините!

– Не в Ловушку же, не в предмет – в К-пространство. К-вакуум. Ведь в ней, в «трилионнике», все равно как в космосе, ты же знаешь. Стенок не коснется. Ничего не будет. Мы уже так брали, когда «взвешивали»! Можно не втягивать в Ловушку, подержать в пространстве вблизи барьера при меньших К – пока там цикл сменится. Нет, ну серьезно же!

– Вообще-то, идея толковая, – задумчиво сказал Миша. – Как вы, Варфоломей Дормидонтович?

– Академически – да, – помолчав, сказал тот. – Но любая истина, даже академическая, подразумевает, что постигающие ее должны уцелеть. А тем самым – осторожность. Иначе кому ж она понадобится. Когда вы «взвешивали», не знали – что. Теперь знаем. При альтернативе: вспыхнуть, аннигилировать всей планетой – невредно и навалить в штаны. Так что сначала проверим с нашим веществом.

– Во! Вот к сему и я присоединяюсь. Впервые! – Буров поднял палец. – Ребята, у Бармалеича прорезается характер.

3

Они перешли в кабину. Рядом с ней целилась жерлом в начавший накаляться вверху шторм-цикл очередного миропроявления белоствольная Ловушка.

Все действия были подобны тем автоматическим, которыми добывали – точнее, приближали и синхронизировали – светила для Аскании: сиренево-голубой туман МВ-неба, расширение шторм-цикла, приближение окраинной галактики, выделение в ней звезды с пятью планетами около – тоже какой поближе.

…И все это не отрываясь от башни, от крыши ее, от мачты с площадкой. Только чувства были иные: все сознавали, что внедряются в чужую Вселенную, от которой ох как много сюрпризов, в том числе и смертно опасных – и не только для них – еще может быть. А то, что прежде входили в Меняющуюся Вселенную запросто, был слепой оптимизм летящих на огонь мошек.

Затем пошла специфика: полевое удаление лишнего НПВ-расстояния, синхронизация: кадр/год, кадр/сутки… Персептронная настройка один в один на самую дальнюю планету. Она величиной с Луну, да и видом похожа: кратеры-цирки, пустые темные «моря»; явно безжизненна.

– Нет-нет, – запротестовал Любарский. – Слишком близко. Удалите на дистанцию Марса. Пятьдесят-сто миллионов километров.

– Да у нас фотоэлементная автоматика, – возразил Буров. – В случае чего сама отодвинет.

– …Если успеет! Удалите, – упрямо и внятно повторил директор. У него после недавних передряг в самом деле окреп характер.

– Снова перенастраивать… – бурчал главинж, склонясь над пультом. – Не так часто удается, чтоб близко и четко… сразу нужно было…

4

Опыт удался – применим ли только такой глагол (да и слово «опыт») к тому, что произошло? Но поскольку других нет, подкрепим этим: удался с первого раза.

Зеленовато-белую горошинку во тьме сначала охватили оболочечным лучом ЛОМа: она чуть уменьшилась, посветлела – признак, что достали. Далее проявило себя удобство (тоже вот словцо) того, что система ГиМ-3 не отрывалась от башни; на первой, аэростатной, с вытравливаемыми на два километра вверх канатами, так бы не смогли.

Затем осевые НПВ-стержни всей системы Ловушек (скорее, языки, жала, поскольку боковые поля их отклоняли-изгибали куда надо) поочередно взяли и передали наверх трехметровый валун из южной полигонной кучи; то есть весом тон на тридцать-сорок. Нижняя Ловушка верхней, верхняя по дуге, с отражением от экрана в ГиМ-3 – и голубая искорка пошла по вертикали в МВ-небо, к той звезде, а затем и к пятой планете ее. По собственному физическому времени того мира, это длилось долго, вероятно многие дни-обороты той планеты, поскольку НПВ-луч выбросил асканийский валун довольно далеко от нее; лишь бы его объяло и потянуло ее поле тяготения.

Но для находившихся в сравнительно медленном времени, в кабине ГиМ-3, пятерых все произошло за мгновения: к видимой зеленым серпиком горошинке устремилась светящаяся – и только поэтому заметная – точка. И вот они сошлись.

Вспышка была такая, что на мгновенье все, глядевшие вверх, ослепли.

Когда проморгались, планету более не увидели. Ее не стало. В том месте расплывалось облако зеленовато светящегося тумана; внутри оно было поярче и клубилось.

Такой вот «удачный», в комфортных условиях кабины ГиМ-3, опыт.

В умах у всех было одно: это могло произойти с Землей.

…и Климов сказал:

– Варик, ты снова гений. А я дурак.

– У нас с тобой это через раз, Дусик, – ответил тот.

Это произошло в

411-й день Шара

N = N0 + 709905928 шторм-цикл МВ

День текущий: 19,8251897 ноября,

или 20 ноября, 19 час 48 мин 16,39 сек Земли

93-й день (99.789 гмксек) дрейфа М31

20 + 165 ноября, 13 час (по времени ГиМ-3)

Хочешь жить – умей работать.

Точно установили, что антивещественные циклы МВ на том штанговом счетчике – четные.

5

Только это было не все, методика есть методика.

21 ноября следующий контрольный валун с полигона, примерно той же массы, приготовили для нечетного шторм-цикла. Снова собрались в кабине ГиМ, регулировали полями пространство и время, персептрон нашел подходящий ЗПВ, звездо-планетный вихрь. Синхронизировались с обращением в нем самой дальней – холодной, мерзлой, еле видимой в лучах далекого светила – планеты. Режим «На!» Ловушки-«трилионника» – и валун стронулся.

И там вышло нормально. Приблизясь к планете, валун – точечка на фоне белесой атмосферы с полосами – изменил траекторию на дуговую, влетел в верхние слои, стал искоркой, световым штрихом… и в том месте, где он упал, что-то на недолгое время засветилось, заалело, но локально. И всё. Так, раскаляясь от трения о воздух, падают болиды и на Землю-матушку. Вещество соприкоснулось с веществом, малое небесное тело столкнулось с большим – всего и делов.

Четвертый феномен теории Пеца был теперь доказан достаточно строго. У них над головами, над башней, над Катаганью и всем миром была не просто иная Вселенная, но и самая сильная взрывчатка, какую только могли обеспечить законы физики; такая, от какой нет ни защиты, ни спасения. Во вселенском изобилии.

…На той и на другой планетах не было ни цивилизаций, ни жизни. Никто не выгонял коров за околицу, не шли по шоссе машины, не росли там рощи, не текли реки. Но все равно впечатление о гибели первой, о гибели целого мира от пустячка в несколько тонн оказалось настолько сильным, что начисто пропала охота что-то брать из МВ.

А вторая планета что ж… Ну, уронили на нее болид. Если потом там возникнет разумная жизнь, это объяснят естественными причинами.

Сам же Варфоломей Дормидонтович потом мучительно думал: а что было на самом деле? Сидел в кресле перед компьютером на сто двадцать втором уровне, прикрыв лицо ладонями, вспоминал. Вот он смотрит в телескоп на вхождение М31, доволен, даже торжествует, что угадал насчет рентген-источников – они области НПВ! Вот наблюдает вспышку сверхновой; это напоминание о том, что пространство предельно заряжено энергией, оно и есть энергия… Вот возвращается в коттедж, включает компьютер, находит тот файл Пеца, ту запись. Постигает. Неумело летит в Ми-четвертом к Шару… Поднимается лифтом, потом пешком… Тут еще лом этот… И он, час назад присоединявшийся мыслями и знанием к Вселенной, как нетрезвый жлоб лупит ломом по белому корпусу Суперловушки, нацеленной в МВ, в другую Вселенную.

Что на самом деле было-то? Какую он роль сыграл в этой вселенской драме расширяющегося Контакта?.. Ладно, с ломом действительно вышло не очень чтобы того, перебор. Но ведь если бы не прилетел вовремя, не поднялся, не остановил – всё! Через десяток-другой верхних К-минут (то есть через нижние секунды) включили бы, запустили в МВ сквозь барьер «язык»… не с первого, так со второго раза ухватили бы миллиарднотонный ком антивещества – и конец. Их нет, Земли нет.

И что, это был бы Контакт МВ/Большая Вселенная?

В том-то и дело, что вряд ли: Шар сразу закрылся бы. Закуклился. И полетел дальше.

«Э, да что я об этом знаю?! Может, и про Контакт придумал зря?.. Если бы не вспомнил о том файле Валерьяна Вениаминовича. Если бы не постиг. Если бы не прилетел… впрочем, поняв, я уже не мог не прилететь. А вспомнил от наблюдения той сверхновой, вспышки, уничтожившей свой мир; от подспудной какой-то тревоги, ассоциации… То есть вроде бы не мог и не вспомнить?!.. Со мной делалось от самого начала? С нами всеми?..

Но этот лом, черт бы его взял, который нелегкая мне поднесла на каком-то этаже. И навязавшаяся в уме поговорка „против лома нет приема“. Кто-то будто подстроил эту сцену – и наслаждался ею. Вот, мол, твое место, мыслящая мошка».

Это наиболее жгло ему память. Поэтому стоически принял от НетСурьеза и насчет «навалил в штаны». Навалить не навалил, но был весь во власти очень сильного чувства. Его будто возносила в башне некая пси-волна… сопротивления, что ли? Ведь ясно же, что рациональней было не переть так наверх, а с проходной по монитору связаться с крышей самому. Это вышло бы и куда быстрее того подъема. А если не с проходной, а с пятого-шестого уровня, с Внешкольца, где всегда связь и дежурный, так и вовсе. И строго, категорически запретить. Остановить работу. А потом уж подняться, объяснить: так, мол, и так.

Нет, понесло. Чувство это и понесло. Так, может, оно и было главным, главнее рациональных соображений?

«Не знаю… Может быть, вообще не я спас, а Буров, привыкший ночевать дома. Если бы он был там – с его умением пришпорить работу… В какой мере мы существуем? В какой кажемся себе?..»

И снова Варфоломей Дормидонтович чувствовал себя одинокой мошкой со вселенскими мыслями. Только теперь без лома.

(И не понимал бедный Бармалеич в академической испорченности своей, что сама мать-первичка далеко не бесстрастна, что чувства в мировых процессах весят не менее законов природы, выражаемых формулами.

Это вообще наилучше разумеют политические и религиозные демагоги. Отсюда их речи с разжиганием страстей, факельные шествия, молебенные завывания, публичные процессы и шоу перед телекамерами. Чтоб со взрыдом матерным, с «ыыы!..», как при совокуплениях… и вообще, чав-чав и хрясь-вдрызь всей эмоциональной ряшкой. Заодно и промежностью, и задницей. Счастьишко, главное, за всем этим светит. Фальшивой субстанции «счастья» сколько было, столько и останется, зато мировые процессы – в частности, понятые Корневым – исполнятся.

А с ломом, конечно, было смачнее, чем без него.)

6

С этого дня в табло времен «верхних» включили еще одну отсчетную дату:

Момент-0 текущий 15,3347 ноя…, или 16 ноября, 8 час 2 мин –

со всеми дополнительными К-причиндалами по уровням как дату вероятного конца мира.

Если точнее, то планеты Земля и, возможно, Солнечной системы; но для нас это все равно. И отсчетик пошел; каждый мог нажать кнопочку на ЧЛВ и увидеть на экранчике, сколько прожил дней и часов после – можно по земному, можно в К-усреднении… Но главное, столько дней, часов и минут их уже могло не быть, а раз есть, дарованы, то спасибо Вселенной, случаю и Любарскому с ломом.

С секундами не уточняли, но что вторую минуту могли не пережить – опоздай Любарский на эту единственную, длящуюся наверху два с половиной часа. Начали бы опыт – и не с первой, так со второй-третьей попытки схватили в Меняющейся Вселенной не то.

Наиболее выразительно выглядел этот момент именно с десятичной дробью, «по-любарски». Привыкли и к ним, к тому, что они наращиваются до нескольких девяток после запятой, потом с нулей начинается следующий день текущий; а этот мог на этой дроби, на первой трети суток оборваться – как на незаконченной фразе лектора, на вздернутой в церемониальном парадном шаге ноге – и далее не было бы ничего. Оборванное «ноя…» тоже несло в себе этот оттенок.

– Раз такое дело, – сказал Толюня, – давайте впишем еще один Момент-ноль. Предыдущий.

– Какой это? – повернулись к нему.

– Двадцать шестое апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года, два часа пятьдесят минут, когда вышел из режима четвертый реактор Чернобыльской АЭС. Если бы сто девяносто тонн урана в нем рванули по-настоящему, тоже все кончилось бы на Земле.

– А что, – поддержал Иерихонский, – и ту дату легко пересчитать. Это будет «Момент-ноль: двадцать пятое точка сто восемнадцатое апре…». А?

– Если на то пошло, – вступил полковник Волков, оказавшийся здесь, – тогда надо и от Карибского кризиса шестьдесят третьего года. Там тоже были Моменты-0.

– Нет, не надо, – сказал Буров, – в тех мы не участвовали.

Эта дата, повторю, появилась только на часах «верхних»; в табло времен массового обозрения на этажах и в помещениях она не попала. И в информсети института об этом происшествии также ничего не сообщалось. Тоже был небольшой спор, который также погасила реплика Бурова:

– Сообщить такое – это то же самое, что самим обрезать канаты и отпустить Шар с миром. Или даже помочь ему удалиться за атмосферу, в космос. Нам же житья не будет. Вы этого хотите?

Этого не хотели. Невзирая ни на что.

Крупны, даже громадны были действия ниивцев в эти два месяца. И Земля оказалась для них мала и тесна, поэтому естественно, что они вышли в космос: сначала в околосолнечный за астероидами, потом в МВ в Шаре. Была в их размахе некоторая соразмерность вселенским событиям, дрейфу М31 например. Но открытие Пеца – Любарского было неизмеримо крупнее, огромнее, вселенскее.

Наверху была не МВ, залежь НПВ и МВ-светил, откуда это можно черпать для всяких интересных дел, – а Вселенная. Еще более мощная и страшная в своей изменчивости, с размахом от вещества до антивещества, чем та, что окрест.

Громадность этого факта спускала их кувырком вниз.

…И получалось, что МВ-солнца светят зря, что вся гигантская работа по проекту К-Атлантиды была напрасна.

«Тема исчерпана и закрыта».

Часть V

Сотворение, оно же соучастие

(…поскольку назревают претензии, что автор мало уделяет внимания личной жизни и особенно лирическим переживаниям своих героев, то мы сейчас не просто восполним недостаток этого дела в романе, но эпиграфами к главам этой части ахнем по любовной лирике в галактическом масштабе. Так сказать, по площадям. Для выполне плана.

Побоку надоевшего К. Пруткова-инженера с его сентенциями! За основу берем знаменитые стихи раннего Евтушенко:

Со мною вот что происходит:

Совсем не та ко мне приходит,

Мне руки на плечи кладет

И у другой меня крадет… –

и так далее.

Даже если кто и не читал стихов, то все равно знает их по фильму «Ирония судьбы, или С легким паром», где они исполняются под гитару. (Главное, они созвучны душам большинства мужчин: он-то тот, а вот она не та… о-хо-хо. Особенно если не глядеться в зеркало.)

В связи с развитием межзвездного Интернета и стихи эти, и фильм приобрели галактическую известность. Сейчас будут даны их инозвездные вариации в обратном переводе на русский, но с сохранением местной специфики; каждая последующая глава будет увенчана одним лирическим вариантом для иномирян.

Автора удовлетворит, если у читача после этого возникнет обобщенный, космичный взгляд на лирические переживания.

Глава 31

Второй контрольный:

овладение или самозащита?

Со мною вот что происходит:

Совсем не та ко мне подходит,

Мне хобот на спину кладет

И у другой меня крадет…

Цивилизация слоноподобных,

седьмая планета Антареса

0

Нина Николаевна, секретарша, после смерти Пеца и Корнева как-то все не могла найти себя. Она старательно и квалифицированно исполняла обязанности в приемной, выручала и подменяла порой заматеревшую Нюсеньку – но все было не то. Точнее, люди, которым она служила, были не те; далеко им было даже до Александра Ивановича, не говоря уже о Валерьяне Вениаминовиче. Даже новому директору.

…Любарский как-то застал ее убирающей могилы Пеца и Корнева на мысу над рекой. У него была потребность после вникания в дискеты, в теорию Вэ Вэ постоять там, мысленно пообщаться. Но на сей раз, завидев издали склоненную фигурку, он сконфуженно развернулся – и назад. Вспомнил свои записи в дневнике – неоднократные! – насчет памятника. И что ничего не сделал, дела отнимали время и мысли. Вспомнил, что и вдова Пеца, в квартире которой он все еще обитал по той же причине – сверхзагруженности – стала с ним как-то более холодна. «И поделом мне!..»

Наконец Нина нашла – если не себя, то предмет привязанности, предмет души. Поднялась как-то в нижнюю квартиру НетСурьеза (бывший кабинет Корнева) – и застала его там. Тот лежал на раскладушке, глядел в потолок. Она и раньше наведывалась сюда, в прежнее место своей работы у Валерьяна Вениаминовичва, но больше к Але и ее детишкам; а сейчас свернула из бывшей приемной в другую дверь – решилась.

Сказала без обиняков:

– Давайте мне, что там у вас есть постирать, подшить, погладить… И если позволите, приберу я у вас. А то глядеть на ваши хоромы тяжело.

Тот растерянно поднялся. Но быстро овладел собой:

– Да… пожалуйста, там, в шкафу, что-то в ванной. Только я импотент.

Нина рассмеялась, зарумянилась:

– Вот тебе на, имя свое не открываете, а такие интимные тайны сразу… В краску меня вогнали. Ничего, обойдемся. Можно, я буду звать вас… ну, хоть Иваном Ивановичем? У нас здесь нет ни одного Ивана Ивановича. А то Имяреком как-то… неблагозвучно.

Тот посмотрел на нее. Коротко усмехнулся:

– Называйте. Я в самом деле бываю Иван-дурак – и довольно часто. Только не из сказки, а настоящий, высшей пробы. Вы уже, наверное, заметили.

– Ничего… ничего, Иван Иваныч… – Она запнулась. – Ваня. Вы можете позволить себе это. И гораздо чаще, чем другие.

Так они поняли, почувствовали друг друга.

1

413-й день Шара

N = N0 + 712624800 шторм-цикл МВ

День текущий: 21,3986 ноября, или 22 ноября, 9 час 34 мин Земли

95-й день (102 гмксек) дрейфа М31

На уровне 24: 22 + 9 ноября, 13 час

…и 6.0639 суток от Момента-0, вероятного конца мира

…огненное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в нем мощно жила иная Вселенная,

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

Возможно, эти личные перемены прибавили ему сил и упорства – но, идя против всех, НетСурьез не считал, что четвертый феномен Пеца доказан. Он все возвращался к идее «обслужить МВ из материала заказчика» – так он это называл. Тем более собирались же, хотели. Он все напоминал – а прочие уклонялись. До Бурова и Панкратова, до прочих «верхних» медленно, но все более полно доходило, какой ужас мог выйти из непродуманной игры с Меняющейся Вселенной. Ну его!.. Хватит.

– Слушайте, но это даже проще того, что мы делали! Не нужно ничего брать с «корыта», кидать на крышу, а оттуда в ГиМ и МВ. Все есть там, нам надо только поиграть НПВ-пальчиками…

– Иди гуляй! И так наигрались чуть не до смерти.

– Хуже. До возможного уничтожения планеты. А то и Солнечной.

– Есть дела поактуальней.

– Засранцы вы!.. – коротко резюмировал Имярек и уходил в «пецарий-любарий» вникать далее в теорию Пеца. Любарский дал ему вторые ключи.

А поднахватавшись, дозрев до новых идей, поднимался на

сто сорок четвертый уровень и, если заставал там кого-то в трензале, в бассейне, в сауне, начинал снова. В бане он даже не считал нужным раздеться, сидел на средней полке среди розовых, нахлеставшихся вениками, разнежившихся от жара-пара в куртке и брюках – и уже этим портил им настроение.

– Но нечетные-то циклы все наши! Что же мы, единицу от двойки отличить не сможем, орла от решки? Нет, серьезно.

– При таких числах сбиться недолго, – возражал Иерихонский. – Главное, подумай: что мы в этом случае доверяем электронному счетчику?!

– Дело не только в этом. Мало знаем, – вступал Панкратов. – Ладно, попадаем в «нечет», берем вещество… а потом обнаружится, что опять чего-то не знали и не учли…

– …В последний момент, когда будет поздно, – завершил Буров. Помотал головой. – Нет, нельзя. Чужая душа и то потемки, а уж чужая Вселенная…

Имярек Имярекович поднимался, уходил, от дверей произносил прежний вердикт:

– Засранцы!

Если зрелым мужикам не раз и не два повторять такой «довод», он рано или поздно подействует – сильнее логики и расчетов. Или побьют, или согласятся.

2

414-й день Шара

N = N0 + 714963622 шторм-цикл МВ

День текущий: 22,752 ноября, или 23 ноября, 18 час 3 мин Земли

96-й день (103 гмксек) дрейфа М31

На уровне 200: 22 + 150 ноября, 10 час

7.417 суток от Момента-0

НетСурьез попытался подбить на это дела Мишу Панкратова.

Они вдвоем заправляли впрок, заряжали крутым НПВ обоймы уменьшенных в первой ступени цистерны для ЛОМов. Имярек предложил, мотнув головой в сторону кабины ГиМ:

– Не хочешь исполнить со мной второй контрольный? На ура.

– Это как?

– Ну как-как! Что вы все какаете… Очень же просто, я объяснял. И у нас все под рукой: ГиМ-3, НПВ, время при К200, когда никто не остановит, просто потому что не успеет. Еще не опомнились, а мы уже сделали. Без пустых разговоров. А?

– А зачем – так?

– Да хоть для своего удовольствия. Зажечь не просто звезду – сверхновую. Какие не каждый век в галактике вспыхивают – и затмевают все остальные. И это сделаем мы вдвоем, вселенские мошки. Может, они вообще так и взрываются – кто-то им помогает. Ну?..

Миша молча выслушал, плотно завинтил, где нужно, все вентили, вывел регуляторы напряжений на нули, отключил схему. Потом взял НетСурьеза за грудки, приблизил к себе. Он был выше ростом, тому пришлось подняться на цыпочки.

– Вот что. Я тебя уважаю больше, чем подвыпивший Дуся Климов своих собутыльников. Больше того, я преклоняюсь пред твоим интеллектом; он у тебя, по-моему, чем-то даже сверхчеловеческий… А теперь запомни: если я тебя одного здесь застану – даже не в кабине ГиМ, не возле, а просто на вышке, на зарядочной площадке, – сразу убью. Не выясняя, зачем ты здесь. Никого еще не убивал, но думаю, что смогу. От тебя, гада, больше опасности, чем… – он дернул головой вверх, – от четных циклов. Ты уже забыл, кто нас втравил в эксперимент захвата из МВ – не зная!.. А теперь просветился, кое-что разок получилось, так уже все знаешь и снова понес!?..

Он перевел дух. НетСурьез смотрел на него снизу, но так, будто и не снизу, с затаенной усмешкой.

– Я понимаю, – продолжил Миша, – что тебя, психа, а тем более Психа с большой буквы, угроза смерти может и не остановить. Но подумай вот о чем: ты лишишься жизни – и дальнейшие интересные дела и события здесь произойдут без тебя.

Он отпустил НетСурьеза. Тот оправил куртку и брюки. Потом сказал:

– А что, это довод.

Позже, когда отдыхали, зашел к Панкратову в люкс. Тот лежал, читал. Сел напротив.

– Знаешь, в том ядерном гадючнике «п/я № 1», где я начинал… и где плохо кончил, деятели, которые проектировали сверхреакторы, понимали, какую услугу они оказывают отечеству, да и человечеству в целом, продвигая ядерную энергетику. Да и как не понять, не дураки: та же цепная реакция, которая взрывает бомбы, – и пустить ее в массовую долговременную эксплуатацию. Но – с ядерными бомбами уже тогда исчерпались, сверх тех страшил, что, подвешенные к спутнику, могут испепелить полушарие, ничего не придумаешь, не предложишь… а стало быть, не подсуетишься ни на Героя Соцтруда, ни на Ленинку. А им не хотелось уходить из первого ряда.

Миша отложил книжку, слушал. НетСурьез помолчал, невесело усмехнулся:

– И вообще, оседлать цепную реакцию!.. Научное честолюбие – это как зараза. И я в этом отношении малость псих… а может, и не малость, как они. Правильно ты меня одернул. Хорошо, что ты не такой. Но только я исцеляюсь, раз от них отошел и понимаю. Так что если и окажусь ненароком возле ГиМ, ты меня не убивай, пожалуйста: не полезу я дуриком в МВ. Буду дальше всех убеждать.

– Ладно, – ответил Миша.

3

День текущий: 23,442 ноября, или 24 ноября, 10 час 36 мин Земли

На уровне 122: 22 + 53 ноября, 21 час

8.107 суток от Момента-0

В этот день НетСурьез напрямую вышел на Любарского. Ждал его в «пецарии» на сто двадцать втором уровне, потом, не дождавшись, заявился в кабинет. Сел на край длинного стола.

– Так я все о том же, насчет опыта «из материала заказчика». Будем делать?

– А как?

– Да почти так, как прошлый раз. Только берем ЛОМДом на вышке тело не с полигона, а из нечетной пульсации МВ – и зашвыриваем его в четную. К тому, что поближе. Поувесистей, не в десяток тонн, в миллиарды. Чтоб было хорошо видно, что получится при столкновении. Или наоборот, из четной – антивещественное то есть, по-нашему, – в нечетную. Не имеет значения. Нет, серьезно. Так как?

– Я все-таки не понимаю: зачем?

– Да просто потому, что мы этого не делали. Освоить. И еще потому, что это будет именно мы сделали, а не с нами.

– Почему?

НетСурьез помолчал, сделал попытку улыбнуться.

– Что вы все райкинские интермедии разыгрываете: зачем да почему! Как сговорились… Нет, я понимаю, что после высказывания, что вы навалили в штаны, мне особенно рассчитывать на взаимопонимание не следует. Но нельзя же, извините, снова с того самого начинать. Почему? Очень просто: ежели что сделано с умом и умело, то это я сделал – и никто другой.

Он был невелик мастер убеждать.

– Ведь мы с вами первичники. Не то чтобы совсем, но все-таки больше других. Смотрите: первая ГиМ была чисто наблюдательной, да еще с аэростатным подъемом. ГиМ-два такая же, но уже без отрыва от вышки плюс НПВ-зарядка Ловушек. То есть Контакт уже шире и ближе, и с креном в действие… но поскольку ради выгод, то явно с нами делается… А теперь мы сделаем. Хоть и пользы отечеству никакой, но жахнем по МВ как следует. Нет, серьезно. Вы же сами понимаете, какая она опасность. Потому и таимся. А в этом случае лучшая защита – нападение. Активность. Нет, я серьезно!

Примечательно, что оба друг друга никак не называли. Варфоломей Дормидонтович избегал «имярекства», не хотел участвовать в игре, которая ему не нравилась; а НетСурьез вообще никого никак не называл. Раз у него нет имен, другим они тем более ни к чему.

«У него есть то, чего маловато у меня, – думал Любарский, – гнев сильного человека. Пожалуй, даже слишком. На все и вся. И понимает: мы с вами, говорит, первичники… а?»

– Нападение на что? На кого? – добивался ясности директор. – И следует ли?.. А если сдачу получим? От Вселенной-то. Не шутка.

– Не примитивничайте вы, не виляйте. Смотреть тошно. Мы оба все-таки знаем… про Контакт. И что он через нас. С одной стороны, не хочется, чтоб даже вселенные нами… подтирались, а с другой, вы вот опять: следует ли?.. Контакт все более переходит из умозрительности в область событий и действий, это же ясно. А действовать надо уметь. Единственной альтернативой «с нами делается», «под видом одного другое» и так далее – это действовать самим. Крупно и ново. Нет, серьезно. Иначе в самом деле надо отпустить Шар в космос с миром. От греха и опасности подальше. Потому что – не мы, так нас!..

НетСурьез слез со стола, повернулся к окну; но смотреть там было не на что – синеватая мгла.

Нелицеприятный разговор с неприятным человеком, думал Варфоломей Дормидонтович. И ведь это от НетСурьеза, от Имярек Имерековича, чтоб ему неладно, пошла идея брать вещество для К-Атлантиды из Шара. Вот теперь он снова. Все не успокоится.

«А с другой стороны, я, пожалуй, в самом деле слишком того… трушу. После полета из Овечьего и ломика. И этим опытом вроде как боюсь прогневить… вселенные? Бога? Просто зарваться?.. Ведь действительно очень уж сильно. Но бояться-то, милый Бармалеич, имеет смысл лишь того, кто нас замечает. И сдачи ждать тоже. А пока что в расширении Контакта этого нет: явно используют нас как некую слепо-активную среду. Что ж, пусть заметят, что и мы не слепы…»

– Хорошо. Изложите подробности опыта, – сухо сказал директор.

4

416-й день Шара

День текущий: 24,371 ноября, или 25 ноября, 8 час 53 мин 4,88 сек Земли

98-й день (106 гмксек) дрейфа М31

На уровне 200: 25 + 74 ноября

9.035 суток от Момента-0

(дарованных этому миру Вселенными, случаем и Любарским с ломом)

717759697 и 717759698 шторм-циклы МВ

от Таращанской катастрофы

В этот день поставили опыт: из 717759697-го шторм-цикла переместили в 717759698-й небесное тело. Планету. Маленькую и даже не очень круглую.

Опыт в самом деле вышел проще и безопаснее затеи с захватом МВ-тел. Безумие его заключалось в самой идее; поэтому ее так долго не хотели принять.

На этот раз на площадку, кроме необходимых участников дела – Бурова, Толюна, НетСурьеза, Миши… ну и, понятно, надзиравшего за ними Варфоломея Дормидонтовича – поднялись и те, без кого здесь вполне могли обойтись: Мендельзон, полковник Волков, Иерихонский и даже, что было особенно поразительно, Иорданцев. Его не посвящали в последние дела и открытия в Меняющейся Вселенной, это не относилось к его специальности; более того, после разрушения Аскании-2 он снова обитал дома, а сюда лишь иногда наведывался – не каждый день на часок-другой. А сейчас – на тебе, явился не запылился. Хорошо хоть без подруг и Витюши Статуи Командора. Со всеми душевно поприветствовался и далее ничего не спрашивал, только смотрел, слушал переговоры, блестя очками и глазами.

«Почуял, что ли? – глядел на него Любарский. – Кроме путей земных, какие прошел и он, и НетСурьез, и я, и все другие – каждый свой, есть и другие. Кроме физического Контакта МВ/БВ возможен и иной, куда более обширный, только не чувствуемый нами. Он себя обнаруживает нацеленным сюда лучом фантома М31. Но коли так, то и ГенБио, как и Имярек… вполне могут быть полпредами Вселенных. Каждый на свой лад. Какой именно: той? Этой?..»

Впрочем, кабина третьего варианта системы ГиМ была достаточно просторна, кресел хватило всем.

Поднялись в 717759697 шторм-цикл – наш, вещественный, – не отрываясь от крыши. Как и в прошлый раз, снова приблизили полями к куполу кабины ГиМ-3 окраинную – из тех, что обеспечивали солнцами «полигон-корыто» (а они обеспечивали его и сейчас) – галактику. Снова подобрали персептроном в ней подходящий ЗПВ, звездо-планетный вихрь на стадии формирования планет, то есть с обильными комьями свертывающегося вещества.

НПВ-лучом из ЛОМДа-«триллионника» взяли один такой ком; небольшой, размером чуть поменьше астероида Цереры, то есть километров на четыреста в поперечнике…

Все это делалось на удалении в сотни миллиардов километров в глубинах МВ за барьером. Теперь и такие дистанции им были доступны.

(Это ввел в методику опыта Варфоломей Дормидонтович: чтобы манипулировать все-таки веществом; поэтому и начальный шторм-цикл был нечетный.)

…и даже не втянули в Ловушку, в этом не было необходимости, а лишь оттянули в барьер к меньшим К – и придержали до следующего шторм-цикла. На той, физически тысячекилометровой, дистанции не было уже ни галактик, ни звезд – рукой подать. НПВ-рукой.

(А эту особенность опыта – не втягивать взятый ком в Ловушку – отстоял Имярек. С далеким прицелом, ибо так можно на весу в космическом вакууме взять и держать и ком антивещества. Планетку, астероид. Мало ли для чего, в хозяйстве сгодится…)

Сбросили поля и К. МВ-небо отпрыгнуло и съежилось в яркий кулачок. Ждали.

Сотые доли секунды мелькали внизу, в Катагани; десятки секунд прошли на крыше и на площадке ГиМ; десятки минут в кабине – и многие немеряные миллиарды лет в Меняющейся Вселенной, пока взыграл новый шторм. Вселенская пульсация шарахнулась в другую крайность: было вещество, стало антивещество – но и из него точно так сформировались-вспенились галактики, а в них звезды и планеты.

Далее прицельный поиск, персептронная наводка – и «На!»-транспортировка в найденный ЗПВ. Это было еще дальше, на самом пределе, – так что и не разобрали, куда пошел ком: в планету или в звезду. Но там, в опасной близости от них, вспыхнула сверхновая!

Впрочем, фотоэлементная аварийная схема Бурова в самом деле сработала четко: сразу исказила ближнее пространство, будто закрыла шторкой барьер – вспышка ушла в сторону. Ослепнуть не успели.

…Потом просматривали, прокручивали в проекторном зале лаборатории МВ молниеносные видеокадры. На них различили, что ком попал именно в светило, желто-белый карлик класса G, типа нашего Солнца; оно сразу разбухло, засияло электросварочно, потом и вовсе шаровой молнией; и планеты, которые до этого были неразличимы, стали хорошо заметны – точечные вспышки. Те, что дальше, позже ближних. Их насчитали двенадцать.

Этот ЗПВ был молод, прожил только первый миллиард лет; вряд ли на тех планетах успела развиться жизнь.

5

…сразу за проходной они оказывались не на Земле –

чем выше, тем космичней.

Космично светилось то,

что обычно темно.

Космично звучали

искаженные голоса, лязги и рыки машин…

416-й день Шара

День текущий: 24,3785 ноября, или 25 ноября, 9 час 5 мин 0 сек Земли

98-й день (106 гмксек) дрейфа М31

На уровне 144: 25 + 54 ноября, 12 час

9,0434 сутки от Момента-0

В этот день осмысливали, думали, приходили в себя. В трензале и около бассейна. Не спеша и со вкусом. Обычный трензал и обычный бассейн – только на стене светило меняющимися на глазах числами шторм-циклов, К-времен по главным уровням, дней Шара и дрейфа М31 большое табло; внизу его были указаны и девятые с дробью сутки от Момента-0, только без пояснений словами, чтобы не вызывать лишние вопросы у посещающих это хорошее место непосвященных: что за момент такой?

Они были у себя – и они были во Вселенных. Двух сразу.

Полилог типа «Они» (не попавший в информсеть):

– …Безумие опыта в том, что мы запросто нарушили ход естественных процессов на немыслимом прежде уровне: звездном. И – просто так, попробовать.

– Это все Имярек. Не нужно было его с Катагани-товарной забирать. Пусть бы сцеплял вагоны.

– А то бы вы сами не дозрели! До всего того же, а то и больше. Смешно слушать. Нет, серьезно.

На сей раз и Имярек был здесь в плавках, сидел на краю бассейна, спустив ноги в воду. Он был блекл и худ, лопатки торчали.

* * *

– Мы зажгли сверхновую. Так ли они возникают, а, Бармалеич? От аннигиляций?

– Не знаю. Этого никто не знает и не узнает…

– А кто узнает, тот не скажет. Не успеет.

– Слушайте, мы же исполнили то, чего никакие вселенные никогда не делают: переместили вещество из одного миропроявления в другое! Через десятки миллиардов лет.

– Не делают, потому что вселенным это не нужно. Что им те вещества!

* * *

– Ведь двенадцать же планет. Система побольше Солнечной.

– Да на них еще ничего не было. И вообще, там все прочие миры давно кончились, сменились уже сотни шторм-циклов. Вон видишь…

– Так то без нас.

– Помните, месяц назад мы гутарили здесь о возможности захвата власти на Земле. Теми еще Ловушками, слабенькими. И о том, на кой черт она нам нужна. Так теперь ведь мы можем покорять и иные миры. Даже не только в Солнечной, где и покорять нечего, по всей ближнезвездной окрестности. То есть все, что видим как яркие звезды, – наше…

– Ого!

– Не «ого», а точно, он прав. Ты разве не понял: раз можем так держать в НПВ-луче ком вещества, то ведь и антивещества тоже. А раз так, то и некасаемо к стенкам Ловушек вывести его из МВ в нашу Вселенную. И направить куда хотим, как на ту звезду с планетами. Шару теперь мы это сделать не дадим, раз поняли, – но сами-то можем. Такой вспышкой, уничтожив один ЗПВ, можно привести в ужас и покорность целую звездную область галактики.

Это говорил Миша Панкратов, сидя на велостанке; качал ноги. НетСурьез глядел на него с интересом и большой симпатией:

– Ты сказал.

– Ну и на кой черт, скажите на милость, нам это надо? – вступил Буров, вылезая из бассейна и обтирая свое несколько полноватое тело полотенцем. – Воевать с альдебаранами из-за прекрасных альдебаранок, сиречь альдеовец?

– Альдебаранесс!.. – вставил кто-то.

– Да не один черт, ведь их нет, скорее всего, ни тех ни других. Мы же обыкновенные люди. Вот у меня старенькая мама, она очень не любит, если я дома не ночую, сама не уснет до утра. У Мишки здесь дети – и они важней для него любой власти, разве нет? Бармалеича вот из доцентов расстригли…

– …к нам в директора!

– Зачем нам такая благодать?! Лично мне не нужна власть не только в галактике, но и в пределах нашего района Катагани. А никуда не денешься: есть.

– …Бессмысленное могущество. Ненужное могущество.

– Нелепое могущество…

– Вы напрасно считаете, что первые в таком интересном положении, – вмешался полковник (ныне шеф безопасности института) Волков; он, несмотря на седины не только на голове, но и на груди, был мускулист, поджар, широкоплеч; упражнялся на коне, а теперь сел на него. – Нет. Ведь так и накопили с двух сторон, в Штатах и блаженной памяти Советском Союзе, ядерных зарядов на двадцать пять уничтожений всего живого на планете! Вот такие же обыкновенные люди: тот семьей озабочен, тот карьерой, тот заработком… Те знали, что мы производим, мы знали, что те производят, – и гнали. Понимали, что нескольких сотен боеголовок с такой начинкой вполне достаточно, – а делали тысячи. Смысла никакого, гатили в это многие миллиарды… И ни у кого не хватило ума и смелости сказать: вы что, очумели? Куда столько, зачем? Хватит!

– Нда-с, сравненьице! Обыкновенными-то, значит, быть не очень, чтобы того… – высказался Климов, лежа на краю бассейна.

– И вот этот ваш тезис «Нам это не надо, значит ерунда, значит никому не надо», – продолжил Волков. – Явно это не сказано, но подтекст такой. Да, вам это не надо. Вы даровитые ребята, делаете интереснейшее – ваша жизнь полна. Но есть страшное количество серяков, чья жизнь без власти или без денег… или, на худой конец, известности – пуста. Им все это ох как надо. Так что эти знания необходимо беречь от чужого глаза. Чтоб нигде и никому!.. Иначе те серяки подомнут, отнимут – и таких бед «во имя не важно чего» наворотят!.. – Полковник помолчал, оглядел всех. – Я в последний день жизни Валерьяна Вениаминовича даже поругался с ним, настаивал: мол, надо сообщить о свойствах НПВ по начальству, засекретить… мол, пространственная бомба может быть, и так далее. Это перед Шаротрясом и еще до Ловушек Михаила Аркадьевича. Такой верноподданный дурак был. Верноподданный предателям. Пец, спасибо ему, меня крепко осадил. Понимал, чуял. Вот и нам так надо. Чтоб нигде никому.

Помолчали, обдумывая, – и в память о Вэ Вэ, Папе Пеце, Великом Хрыче, чье знание продолжало жить здесь.

* * *

– Бессмысленного могущества не бывает – бывает бессмысленное использование его. Нет, серьезно. Мы овладели возможностью – соразмерной объектам. Режим знаем, теперь во всеоружии.

– Для чего?

– А хотя бы на случай вторжения. Оттуда. Мало ли что. Нет, серьезно. Этот Контакт… откуда мы знаем: с добром или напротив? А выбросом антивещества из одного цикла МВ в другой можно уничтожить не только звезду, но и галактику.

– Вот-вот… двадцать пять раз, – покачал головой Волков. – Опять двадцать пять!

* * *

– А что? Если б у нас были Ловушки такого уровня до шестнадцатого сентября, – вдумчиво сказал Виктор Федорович, – и эта методика, не допустили бы мы ту звезду к НПВ-барьеру. Пых – и нет. И никакого Шаротряса.

– Витя, так до Шаротряса мы вообще знать не знали о Ловушках.

* * *

– Понимаете, mon cher ami, – вступил Иорданцев; он плавал медленным брассом, слушал всех, а теперь стал на дно, чтобы жестикулировать. – Этим могуществом Вселенные бросают… швыряют, если точнее – нам какой-то вызов. Перчатку. Вызов в форме вселенских возможностей. Своего уровня, не нашей мелочовки. Мол, вы строите из себя умных – так вот нате. А?

– Ты сказал. – Теперь НетСурьез смотрел тепло на ГенБио.

«Два полпреда», – снова подумал Варфоломей Дормидонтович.

6

Важен был уровень. Теперь они могли орудовать в Меняющейся Вселенной; не только наблюдать. А стало быть, со временем и в Большой тоже. Не на уровне кражи астероидов, даже межпланетных путешествий. Крупнее, гораздо крупнее.

Важен был уровень и важен был гнев.

Глава 32

НетСурьез принимает вызов

Со мною вот как пребывает:

Не та хвостом моим играет,

На лапы задние встает –

И у другой меня крадет.

А той, скажите, Хропта ради,

Каким хвостом и с кем играть?..

Цивилизация диплодоков Зикры,

Плеяды

1

– Мне нравится ваш образ пены, – говорил Любарскому НетСурьез, окончив в N + 1 раз вдумчивое чтение дискет Пеца в «пецарии-любарии»; они стимулировали его мысли. – Пена возникает во взбаламученной воде. Недаром и в МВ наблюдаем шторм-циклы. Шторм!.. Вот и надо взбаламутить как следует. Покруче, чем там.

После второго контрольного НетСурьез почувствовал: это место для него во Вселенной. Утвердился.

419-й день Шара

День текущий: 27,7674 ноября, или 28 ноября, 18 час 25 мин Земли

101-й день (109 гмксек) дрейфа М31

На уровне 150: 28 + 115 ноября, 2 час

12.4324 суток от Момента-0

НетСурьез создал новую лабораторию – внешним размером с гараж на одну легковушку. Он расположил ее на краю крыши под прицелом тех самых Ловушек-монстров, которыми хотели передавать взятые из МВ обновленной «деятельной» системой ГиМ-3 вещества на полигон… и которыми потом вместо этого наоборот забрасывали пробные комья в нее, а оттуда в глубины МВ – для проверки и выделения антивещественных фаз.

Есть такие, четные. Увы, есть.

Да почему «увы»? Здорово, что есть: миропроявления в полном диапазоне веществ и энергий. От края к краю.

Но хорошо, что вовремя заметили.

Ему и теперь следовало страховаться. Даже пере. Мало ли что. И не от четных циклов. От своей новой идеи. Нет, серьезно. Уж больно крута.

Поэтому бетонный параллелепипед, к которому ответвились гирлянды фарфоровых изоляторов от генераторов Ван дер Граафа, был вынесен за стену башни на выдвижных штангах, как раз под зевы тех НПВ-монстров. Чтоб в случае чего сразу туда – и в пыль. Со всем, что там есть, и всеми, кто там есть. «В случае чего» – это если спрессованное до триллионных К пространство-время со стенда начнет неконтролируемо высвобождаться; оно распространится не только по НИИ, но и на славный город Катагань. Последствия понятны.

…А антивещество, что ж. Брать это К-триллионное из нечетных циклов – и Вася. Нет, серьезно. (Хотя при таком замысле – кто знает, кто знает; могло на стенде возникнуть и оно. Впрочем, вряд ли. По теории Пеца не должно.)

Поэтому НетСурьез решил работать там сначала один.

Деликатным моментом было то, что Имярек Имярекович снова никого не поставил в известность ни о замысле своем, ни о намерении, ни даже о созданной лаборатории. В какой-то мере эта «свобода нравов» в институте допускалась; во-первых, она соответствовала свободному обращению посредством НПВ-Ловушек с чужим имуществом – чего ж тут, в самом деле, крохоборствовать со своим – заявки всякие, накладные, сметы… слава богу, не бедные, хватает, и знаем, где взять. Во-вторых, в «пустыне времен и пространств» на поиск нужных начальников и согласование с ними можно было потратить куда больше «нижнего» времени, чем на исполнение самого дела наверху.

Так что в мастерских – и общих экспериментальных, и ловушечных – заказы НетСурьеза приняли, не задавая лишних вопросов. И монтажники наверху все обустроили как ему надо. Мол, для того мы и есть; а за К-часы платят, как за «нижние».

Вообще, при Любарском НИИ НПВ стало не НИИ, а какая-то интеллектуальная Запорожская сечь.

Внешне лаборатория НетСурьеза была размером с гараж, а внутри – о-го-го! Несколько залов с тепловозное депо каждый. Эта техника – большое в малом – также была хорошо освоена в тех мастерских и монтажниками.

Но всему должен быть предел, такой замысел следовало обсудить и согласовать. Здесь сработала повышенная мнительность НетСурьеза; не напрасно за ним укрепилось прозвище Псих.

2

422-й день Шара

День текущий: 0,5399 декабря, или 1 декабря, 12 час 43 мин Земли

104-й день (112-я гмксек) дрейфа М31

На уровне 144: 1 + 76 декабря

15.205 суток от Момента-0

728403600 шторм-цикл МВ

Страховку себя (и института?) НетСурьез организовал тоже по-партизански: попросил Панкратова, которого легче всего было найти наверху, быть у пульта Ловушек, нацеленных на бетонный бункер, пока он в нем работает.

– Я там подолгу не буду, в нем дополнительное К нарастает к центру… И в случае чего сразу поглощай и передавай в ГиМ-три.

– Что поглощать-передавать?

– Ну, бункер.

– Вместе с тобой?

– Ага. Но меня уже не будет.

– А в случае чего? – все пытался уточнить задачу Миша.

– Деформирования. Свечения. Пожара. Взрыва, может быть… откуда я знаю! Сам увидишь. Если будет. А может, ничего и не будет. Скорей всего. Так что не бздо.

– Да я-то не бздо… А что ты будешь там делать?

(«А расскажи ему, снова за грудки возьмет… Нет, серьезно».

За себя он не слишком боялся. Он уже познакомился с тем предсмертным монологом Корнева: все так, Имярек это в понятиях не озвучивал, но чувствовал. Все так, и нечего делать из этого драму. Нормальный вселенский процесс, всежизнь, в которой наша обычная – лишь индикация ее.

И если с ним что-то случится в первых опытах, это тоже индикация того, что Вселенная не разрешила; она против реализации этой идеи.

Идейка-то в самом деле выходит за все рамки, нет, серьезно. И тиресно: а может, и позволит? Перетаскивать комья «пены» из цикла в цикл позволила же…)

– Потом расскажу. Когда что-то окажется. Сейчас это на уровне мычания. Нет, серьезно… Ну, если уклоняешься, я могу и фотоэлементную систему заказать и поставить. Она автоматику включит в случае чего. Но человек надежней. А то… ворона на мой бункер сядет – и автоматика сработает. Так как?

Миша задумался на минуту.

…Они соседствовали в «нижних квартирах» и здесь, в гостинице, немало вместе потрудились (даже одно полезное открытие сделали, наблюдая с Внешкольца за сияющей Асканией-2, – ДСА, дистанционный спектральный анализ) – и вообще были родственны по судьбам, «пленники Надземелья». Но если у третьего такого, у Дусика Климова была, что называется, душа нараспашку, то у этого нет. Замкнут, немногословен, всегда только по делу и на дистанции. Сейчас он впервые о чем-то просил.

После успеха второго контрольного Панкратов смотрел на Имярека снизу вверх. И сотрудничать с ним хотелось. Пусть хоть так, раз он хочет.

– Ладно. Начальство, я так понимаю, не в курсе?

– Ага. До него далеко, а до всего прочего близко. Успеется. Ну, начали: я туда, а ты к пульту.

3

…Как сказано выше, после того подтверждения предсказанного В. В. Пецем чередования фаз вещества и антивещества в Меняющейся Вселенной, Имярек Имярекович сильно зауважал его теорию. Просиживал многие К-дни в своем номере у компьютера, снова и снова проверял расчетами все формулы Пеца.

«Толковый был мужик этот Пец, даром что с такой фамилией; жаль, не довелось познакомиться…»

…Идея же, что во Вселенной царит h-хаос, h-бардак, – вообще была созвучна душе Имярека Имярековича. Ясно, откуда все это в нас берется. Нет, серьезно.

Вообще-то, у него было легкое отношение к теориям и гипотезам. Мир не такой, это ясно; а раз так, то приемлем любой не такой взгляд на него. Отрицание важнее утверждения – из него могут вылупиться не такие эксперименты и не такие результаты. А последние сами утвердят новую правоту. Вот и.

И заискрило.

(Другим фактом, вдохновившим НетСурьеза, было нашумевшее в 80-х годах открытие «холодного термояда» Флейшманом и Понсом. В самом-то деле: нормальный – такой – подход к проблеме включает в себя работу крупнейших институтов с сверхускорителями, «токамаками», многомиллиардные ассигнова, конфере, симпо, сотни дутых светил, даже с Нобелевками – и за полвека ни хрена. А у этих – игольчатые электроды опустить в электролит, дать толчок… и дело пошло.)

И ему надо начать с подобных электродиков. Только вместо электролита под ними очень крутое НПВ с К от триллиона и выше. Поля в миллионы вольт; а чтобы они не ушли в пустой разряд, в молнии, – чистейший межзвездный вакуум из той же МВ. Даже межгалактический, чище не бывает.

И непременно из начальное стадии шторм-цикла. Молодое время.

А под остриями будут комочки материалов. Всяких. По клеткам таблицы Менделеева: легкие, средние, тяжелые. Какие-нибудь да отзовутся на не такое. Надо чтоб не какие-то, а все.

Теоретическая идея была проста. Сумасшедше проста. Такую и высказывать опасно, могут упрятать. Рвать ядра во времени. Еще короче: рвать ядра временем. Три слова. Выскажи – и психушка обеспечена. Отделение для особо опасных. Со спецодеждой и уколами. Было дело, было.

Нет, серьезно. Главное, все известно, рядом, близко – только надо иначе смотреть.

…Тот, открытый еще до него, в эпопею создания системы ГиМ, эффект-фокус: если швырнуть предмет в крутой НПВ-барьер, его разнесет в пыль. А пыль на атомы. Позже он и проявил себя в Ловушках как эффект «остричь-обрить» (ОО); даже с расширением «раздеть-разуть-остричь-обрить» (РРОО). Метания попавших туда приближали к барьерному слою – и он дробил, разделял на атомы все непроводящее и малопроводящее: от штанов до волос; даже неподстриженные ногти.

«Почему так дробить туфли и волосинки можно, а атомы нельзя? Но атомы – на что?.. Вот то-то и оно-то: на что?»

Крутое НПВ-дробит. НПВ-дробление, вот слово. И не доказано, что оно ограничится атомами.

Это в пространстве. А во времени? Ведь отдельно нет ни того ни другого; а в единстве и время не совсем время, и пространство не совсем пространство. Пространство временно – время пространственно.

Нет, серьезно: по тому же Пецу атомы довольно обширны в пространстве, но суть мгновенные образы-события во времени. А ядра их (кои математицки то же самое, Δ-уклонения) напротив: насколько меньше в пространстве, настолько более вытянуты во времени. В этом и основа прочности такого образования: миллионы оболочек-событий («электронных орбит») нанизаны на длинное и плотное ядро-событие, как жемчужинки на нить.

Отсюда, кстати, распады-деления, когда нити рвутся. Где тонко, там и рвется. И размахриваются. В оборванный конец иголку не вставишь… Нет, серьезно.

По Пецевой теории каждое ядро-событие и нуклоны-события имеют длительность по 10^16 секунды; это очень мало, одна десятимиллионная одной миллиардной. Но в то же время и очень много, потому что в сей интервал укладываются десятки миллионов h-квантов-событий, из которых и состоит ядро, – мгновенных Δ, «дельт». Десятки миллионов! То есть в принципе ядерную «нить», вытянутое во времени событие, можно разделить на много-много обрывков-событий. H-фактов.

Иллюзия же бесконечности таких нитей – длительного, на века и миллиарды лет, существования ядер, их «частиц», а потому и атомов, и всего вещественного – в том, что от напора времени к каждому ядерному Δ-событию в следующий интервал пристраивается такое же. К нему в следующий еще, затем еще… Исходное состояние Вселенной h-газ, h-хаос – тьму этих «дельт» нужной величины всегда обеспечивает.

…А раз так, то, ежели разделить ядерную ниточку-событие на много обрывков, каждое окажется Δ-затравкой (в h-турбуленции по Бармалеичу, тоже занятная идея), к которой в потоке материи-действия присоединятся последующие; h-хаос их тоже обеспечит, а время куда надо направит. Главное, чтоб выполнился критерий Рейнольдса; для него и будет К-триллионный барьер.

Аналогично и с событиями-«электронными оболочками», – это вообще пустяк, говорить не о чем.

Из одного атома получится много. Из каждого так размахренного. Так они когда-то, наверное, и завелись-развелись. Размножились из непроявленного, из ламинара. (Гита вообще сильнее всех физических теорий!)

А если потом еще и те так порвать во времени, то и от них будет много в квадрате. А ежели и те, так и вовсе много в кубе, атомов девать будет некуда. Потому что в вакууме – по Дираку ли, по Пецу, в пракрите Гиты… – всего этого хватает. Активный плотнейший h-хаос. Важно уметь взять. Выделить.

А законы сохранения? А!.. Зачем они мне, знающему начала: откуда что берется и откуда что взять. Нет, серьезно…

Полагаю, что читатель с посоловевшими от прочтения этих абзацев глазами поймет, почему Имярек Имярекович никому ничего не объяснял.

«…Идея дробления-умножения вещества, а тем более в таких количествах, чтобы образовать Материк, конечно, безумна, – запишет в своем компьютерном дневнике в очередное посещение „пецария-любария“ Варфоломей Дормидонтович, когда узнает об этой затее; разумеется, с таким опозданием, что отменять уже поздно, нужно со вздохом соглашаться. – Хуже того, она плохо предсказуема: невозможно предвидеть всех осложнений, турбулентных поворотов темы. Сам Бог далеко не все предвидел, когда создавал мир. Наверное, Ему просто было интересно. Тиресно, как говорят мальчишки.

Но мы сплошь и рядом выбираем не между разумием и безумием, а между двумя безумиями. Между безумием обывателей, сексо-баксовым (у некоторых и властно-сексобаксовым) – и безумием вселенским. Последнее явно предпочтительней: от него происходит любое творчество“».

Глава 33

Работа в Лабдробдрибе

Мне вовсе в жизни не везется:

Совсем не та со мной пасется –

Рогами в бок наподдает

И у другой меня крадет.

А той, скажите, сена ради,

Кому рогом наподдавать?

Та, у которой я украден,

Вполне другому может дать…

«Цивилизация говживов»,

4-й роман сериала

1

426-й день Шара

День текущий: 4,546 декабря, или 5 декабря, 13 час 6 мин 0 сек Земли

108-й день (116 гмксек) дрейфа М31

На уровне 150: 5 + 81 декабря, 21 час

19.211 суток от Момента-0

735343200 шторм-цикл МВ

Только когда у него стало получаться, Имярек пригласил Панкратова.

…И потому еще, что их способ дистанционного спектрального анализа сейчас был нужен. Оба ценили, чтоб в экспериментах все было зримо или слышно (школа супругов Кюри). А куда уж зримее, когда образец светится, будучи смещен в большие К1, – нетронутый, холодный испускает те же лучи, которые обычно выдает при сжигании в вольтовой дуге и по которым определяют его состав. Состав ясен, примеси известны и материал цел – и сжигать ничего не пришлось.

Так они с Внешкольца анализировали состав глыб «открытки». Еще до Оживления ее.

В начальных опытах Имярека и состав-то был не важен. Весило иное: исходно под остриями и лезвиями электродов (НПВ-молотов) за толстым стеклом вакуумного колпака лежит и светится немного вещества, крупинка – не важно даже какого. Твердого. Затем полевой удар в миллионы вольт, на всю катушку – верхний предел: метровый молниевый разряд через все изоляторы в гирляндах и штырях, ясно, что больше не выжмешь.

И потом, после возврата в нормальное для крыши К150, в интервал зримого свечения… там сияет уже не крупица, а кучка; во много раз больше. Или лужица – в неудачных опытах, где Дробление давало настолько сильную радиоактивность, что от ее тепла сами вещества плавились. Вот эту кучку нового вещества требовалось дистанционно анализировать.

(«Неудачные» – по взыскательному определению того же НетСурьеза. Сколь многие физики душу бы черту продали за такие «неудачи».)

Дробление с большой буквы – он так назвал процесс. («А то у них, видите ли, Сауна с большой, Столовая, где вкусно и помногу накладывают и платить не надо, тоже с большой… хе!»)

Соответственно, и бетонный ящик под прицелом ЛОМов – лаборатория Дробления. А если короче и в духе Свифта, то Лабдробдриб. Заглядывал Гулливер во что-то похожее. Нет, серьезно.

2

К этому времени НетСурьез понял, что опасения преувеличены, страховать опыты в бункере нацеленными Ловушками не было нужды. А тем более держать там человека. Вселенная не против: валяйте.

Первые результаты он и показал освобожденному от «стремы» Панкратову.

– Ну? – сказал тот.

– Гну, – ответил НетСурьез. – Ты еще вякни: ну и что?

У него теперь выработался такой стиль общения. Он стал гордый.

– Объясни, – сказал Миша.

– Что объяснять! Кладем мало, получаем много. И не надо будет в МВ лезть за веществами, или за Марс, или в горы, сами наделаем.

– А законы сохранения?

– Чего?

– Да всего: энергии, вещества, импульсов…

– …носорогов во Вселенной… – НетСурьез сощурил голубые глазки.

– Может, и их. Вселенная велика. Так как с ними?

– Да-да, конечно! Как говорил великий помор Ломоносов: ежели где чего ковды прибудет, товды в другом месте стольки убавится. Академическое «держать и не пущать».

– Вот именно. И наоборот.

НетСурьез постучал ладонью у локтя выразительно согнутой руки, показав, что для него все эти «ковды-товды».

– Хватит выпендриваться, расскажи толком.

– Понимаешь, главное дело, мы воспринимаем мир неправильно. Пространство – не пустота. Настолько не, что там всего куда больше, чем в зримом мире. И частиц, и атомов. Дирак доказал восемьдесят лет назад, а до сих пор не дошло. Важно уметь взять. Взять можно всяко: можно по Дираку, можно по Пецу…

И рассказал, как рвать «ядерные нити» на многие кусочки трилионным сверхкрутым НПВ.

Пока рассказывал, это были словеса. Но затем подвел к стенду, показал.

Извлекли образцы, смотрели, взвешивали. Впечатляло.

Хоть и впечатлило, но Панкратов вида не подал; критически осмотрел стенд.

– Электродная система многоступенчатой, до триллионных К, концентраций пространства-времени… моя, от ЛОМов, от ГиМ-3?

– Ага.

– А ты меня на шухера ставил.

Теперь НетСурьез сказал:

– Ну и что?

– Да нет, ничего. Используешь мои идеи, а меня на шухера…

– Вспомнил, спохватился! Весь институт эти идеи гонит, пора привыкнуть.

Миша поднес к кучке под электродами счетчик Гейгера: тот сильно затрещал.

– Радиоактивны, куда они годны! Создашь – и распадутся.

– А ты хотел сразу стабильность, тишь да гладь после такого НПВ-удара! Надо искать режим. Взялись!

3

429-й день Шара

День текущий: 7,367 декабря, или 8 декабря, 8 час 5 мин Земли

111-й день (120 гмксек) дрейфа М31

На уровне 24: 8 + 8 декабря

22.032 суток от Момента-0

740166000 шторм-цикл МВ

Они четыре К-месяца искали этот режим.

…Клали под колпак все новые образцы. Обеспечили вакуум (с ним, самым идеальным, межзвездным из МВ было просто: все рядом). От К100 к триллионным – яркая точка сникала в ничто. НПВ-удар полевым «молотом» – возврат к К100: светится изрядная кучка. Проверили и ее – снова радиоактивна.

В исходной крупице была глина. В финальной кучке смешались спектры многих веществ, от углерода (больше всего) до ванадия. И все никуда не годилось, только в свинцовый контейнер. Даже в канализацию спустить нельзя.

– Слушай, теперь важна количественность, – сказал Панкратов. – Режимы с числами. Все фиксировать, все считать. Иначе стабильные не выделим.

– Компьютер нужен.

– Конечно. Даже два. Это мы мигом. Считать будем отдельно, на совпадение.

…Они в Лабдробдриб ходили голые и медленно, с экран-очками на глазах. Настолько круты барьеры на стенде с НПВ-молотом, что, невзирая на экраны, даже малые просачивания К-триллионного пространства оттуда, К-утечки, могли скрутить в бараний рог. Носить одежду, даже плавки, просто не имело смысла: все рвалось в клочья от каждого чуть ускоренного движения тела; даже от перемещения рядом металлического – то есть проводящего и тем искажающего поля – предмета.

«Эдак одежды не напасешься!» – решили оба, снимая с себя очередные клочья.

Наиболее чутка к просачиваниям была область глаз: в них начинало давить, двоиться, возникала расплывчатая радужная окантовка предметов. Поэтому и наскоро сочинили и нацепили довольно громоздкие очки с электронными приставками.

В лаборатории было холодновато, об отоплении не позаботились: как включенные приборы нагреют воздух, так и ладно. Но и это их бодрило.

Тот, кто удалялся от края бункера в центр, к стенду с нависающими остриями электродов, уменьшался; движения его становились суетно-быстрыми.

И понятно, постоянно оба они, Миша и Имярек, были начисто «выбриты», без бровей и ресниц, без волосинки на груди, подмышками и внизу. Младенцы неопределенного возраста.

Но Але Миша был дорог и такой, может даже более.

…И ему не надо вниз, в ту квартиру. Спуститься на сто сорок четвертый, в гостиницу, в свой люкс, поесть, поспать, приласкать жену (она, спасибо ей, всегда подгадывала в нужное время), обсудить и проверить дела семейные – и отослать вниз. К детям. Нечего здесь расходовать зря жизнь.

– А через часок снова сюда? – звонким, чуть вибрирующим голосом уточняет Аля; она снова распышнела, груди торчком. – Или не надо?

– Еще и как надо! Чтоб была здесь как штык. Пока!..

И опять на крышу с харчами и термосом для НетСурьеза, который вообще забыл обо всех иных территориях НИИ и мира. Миша чуть не силком водил его в профилакторий на сто сорок четвертый уровень: поплавать в бассейне, покачать мускулы на тренажерах, попотеть в Сауне – с пивком или чаем.

– А то ж загнешься раньше времени, раньше, чем сделаем. От тебя и так половина осталась.

– Слушай, отвяжись! – наконец не выдержал тот. – Тебе, благополучному поросенку, это не понять: после всего, что было, я работаю. И могу.

– Это я-то благополучный поросенок?! – опешил Миша. – Ничего себе.

А потом раздумался: если он, вышвырнутый из обычной жизни в НПВ-мир, как в ссылку или эмиграцию, выглядит в глазах Имярека благополучным поросенком, то… какова же у него-то была жизнь? Даже имя свое сообщить не желает – все равно как саньясин.

…Миша не воспринимал НетСурьеза ни по внешности, ни по голосу даже. Ему это было как-то неинтересно, как тот выглядит, неважно. Глыба мысли. Это ощущалось, было и обликом, и сутью.

Но после этого обмена репликами как-то более присмотрелся.

…Затюканный славянский гений, гений в народе, тысячи лет живущем по принципу: каждый должен быть таким дерьмом, как все. Не умеешь – научим, не желаешь – заставим. И учат, и заставляют. В школе, в армии, в Академии наук – везде.

Cлавянский гений, довольный уже, если его идеи и знания не оборачиваются для него тюрьмой или психушкой; а в прежние времена, бывало, что и казнью.

И все равно он не мог быть иным.

4

Сами опыты на стенде были мгновенны и ненаблюдаемы. Все съеживалось до сверкающей искры, до математической точки – и возникало. С прибытком: из образца в граммы – коническая кучка в сотни грамм; из кучки – целая куча. Можно было и по второму разу, тоже получалось.

Проблему стабильности решили неожиданно просто: надо забирать системой ГиМ в глубинах Меняющейся Вселенной то самое «молодое время». Из начала циклов миропроявления. И в нем работать. И все. Даже естественно радиоактивные на Земле вещества и изотопы: торий, уран, калий-40, – возникая на стенде под ударами НПВ-молота, первое время не обнаруживали признаков распада. Лишь потом, через К-дни и К-недели, счетчики около этих образцов начинали потрескивать. «Приходили в себя», по выражению НетСурьеза.

Но эффекты «молодого t» этим отнюдь не исчерпались. Работали без сна и отдыха десятки часов кряду (точно не фиксировали, не до того было) – и не чувствовали ни усталости, ни сонливости. Питались в эти интервалы мало, но не были голодны. Более того, их тела как-то подтянулись, стали выразительнее, мышцы налились силой. И самое интересное: оба заметили (сначала у напарника, потом и у себя, что у них набухает и торчит член. И не вожделенно, а как-то иначе, просто от наполненности жизненной силой.

Панкратов совсем разгулялся; когда заставал Алю в люксе, валил ее на пол прямо в прихожей. Он первый и завел разговор об этом в Лабдробдрибе.

– Слушай, что это у нас с тобой так торчит? Ну, у тебя еще понятно – но я только отпустил Алю. После трех раз. Я ее, бедную, совсем заездил…

– По ней не скажешь, что бедная и что заездил. Между прочим, у африканских бушменов всю жизнь торчит. С малых лет. Даже после соития не опадает. Нет, серьезно.

– Знаешь, давай и тебе кого-то организуем. Снизу лаборанточку. Или крановщицу, монтажницу. Это ж просто. За удовольствие и честь сочтут с тобой в сауне попариться на сто сорок четвертом. Чего ж монашествовать, раз торчит! А то мне даже как-то неудобно.

– Тебе не поэтому неудобно. Тебе неудобно, что ты сам так раскобеляжничался. Нет, серьезно.

– Ну, почему – я же с женой…

– Так и что, что с женой. У всех живых тварей это для зачатия, продолжения рода. Только люди да их братья по происхождению, обезьяны, так жируют. Даже на собак я зря, на кобелей – хотя и они около человека развратились. А нам с тобой тем более есть на что тратить эту силу… нет, я серьезно.

– Ага… сублимировать, значит?

– Вот именно. Возгонять. Ближе к голове. И рукам…

– Ба! – перебил его Панкратов. – Зачем крановщицы – поимей тетю Нину, Нину Николаевну. Она хоть и под сорок, но еще вполне. Обрадуй ее, она же к тебе неровно дышит… – Тут он увидел направленный на него кинжальный какой-то взгляд Имярека, сбился с тона, отступил, даже поднял руки. – Все-все, ни слова больше. Не буду. Забыли.

– И чтоб кобелиных разговоров здесь у нас больше не было, – очень внятно закрыл НетСурьез тему.

«Вот гад, как он меня!.. – думал потом Миша. – То я ему поросенок, то кобель. А как поглядел, когда я про Нину-то… Во псих, никого в душу не пустит. Но ведь если по крупному – он прав, а?.. Здесь явная добавка жизненной силы от „молодого времени“, которое черпаем из начал шторм-циклов в МВ. Из начала творения миров! Что же, Меняющаяся Вселенная мне это дарует, чтобы я на бабе сопел?..»

431-й день Шара

День текущий: 9,716 декабря, или 10 декабря, 17 час 11 мин Земли

113-й день (122 гмксек) дрейфа М31

На уровне 150: 15 + 107 декабря, 21 час

744277361 шторм-цикл МВ

В следующий визит Али снизу он не отправился с ней в люкс, а прямо на крыше взял сумку с харчами, сказал:

– Все, мотай вниз. Вывези детей на природу. И не появляйся, пока не позову.

– Миш, ты не заболел? – обеспокоилась та; она приготовила себя к иному и вообще была эти дни как в любовном чаду – привыкла. («Ну и что, что он груб со мной, валит на пол. Значит, желанная. И он мой желанный – Миша, Мишечка, Мишаня…»)

– Не заболел, не заболел! – Он крепко стиснул ее, от души шлепнул всей пятерней по надлежащему месту – чтоб усвоила, что не заболел, – и направил той же дланью к люку. – Как в той песне, знаешь: «Мени с жинкой не возыться…» А еще в народе говорят: «у молодки розсвербылося». Так что – брысь!

– Ну и пожалуйста! – Аля отстраняюще повела сперва головой, потом плечом, потом бедром, повела так, что Миша едва не устремился за ней. Но сдержался.

И далее было строго: пост, одиночество, сублимация, никаких утех. Аскеты древнеиндийские, безволосые вселенские йогины. И немного саламандры Чапека.

В этом была какая-то странноватая естественность: что почти не надо им пищи, что голые среди сложной аппаратуры – и что работают без устали. Все это не имело значения. Главное, тиресно и получается. Наполненность «молодым временем» – точнее, таким пространством-временем, творящим вверху, в Шаре, миры, – была упругой, одухотворенно-чувственной и самоудовлетворяющей.

Не было странности. Они прикоснулись к первичному, все отпавшее было просто лишним, вторичным.

Главное же – такая работа: Дробление. Многократное умножение вещества! В сущности сотворение его. Постепенно и Миша дозрел до значимости ее – даже, выходя из бункера на крышу, на Меняющуюся Вселенную над головой посматривал несколько спесиво: похоже, мы додумались до того, чего там еще нет; вообще нет в природе. Ну, не совсем «мы», в основном Имярек НетСурьез – но и я при этом деле. Там шторм-цикл за шторм-циклом одно и то же – а мы множим. А? Вот вам и «товды-ковды», законы сохранения.

5

Поиски режимов в Лабдробдрибе длились долго. Но для них времени почти нисколько не прошло – биологического; если и вовсе не наоборот. А по наработанному, по понятому и даже по чувству первички – ого!

…Поморочиться пришлось еще с выделением энергии, с ее избытком, который непонятно откуда возникал при Дроблении-2. А поскольку на этой ступени под НПВ-молотами на площадке стенда возникали из кучек кучи, да еще раскаленные, то в Лабдробдрибе теперь было жарко и голым. Приходилось продувать бункер.

Цель была создать Материк – и ясно, что такими способами это никуда не годилось. Там, под Внешкольцом, даже небольшая холодная «открытка» пышила огненно.

Режим нашли почти идеальный, когда вспомнили о ядерном магнитном резонансе. Электроды снабдили надлежащими катушками-соленоидами. С ними полевой НПВ-молот дробил, рвал во времени «ядерные нити» на 1700–1800 «обрывков» – и каждый становился затравкой для новых нуклонов, новых ядер, новых атомов. Теперь не только стабильных, но и даже очень холодных. Ядерный резонанс забирал лишнюю энергию Дробления настолько, что финальные кучки оказывались при температуре около абсолютного нуля.

437-й день Шара

День текущий: 14,377 декабря, или 16 декабря, 9 час 3 мин Земли

119-й день (128 гмксек) дрейфа М31

На уровне 150: 16 + 56 декабря

29.042 суток от Момента-0

754059600 шторм-цикл МВ

Поиск режимов был завершен.

…огненное острие башни

вонзалось в тьму Шара,

в нем мощно жила иная Вселенная,

рядом – и недостижимо далеко,

в их власти – и властвовала над ними.

– Теперь там нужно строить что-то такое же. – НетСурьез мотнул головой в сторону стенда, электродов, изоляторов. – Соразмерно.

«Там» и «Соразмерно» – значило: под Внешкольцом и для Материка.

Глава 34

Ночь Сотворения

Со мною вот что верепует:

Совсем не та мне трансгрессует –

Контакты в мой разъем введет

И у другой меня крадет…

Электронные кристаллоиды

Проксимы Центавра

1

452-й день Шара

День текущий: 30,995 декабря, или 31 декабря, 23 час 53 мин Земли

134-й день (144 гмксек) дрейфа М31

На уровне 6: 31 + 5 декабря, 23 час

717078 МВ-солнце над полигоном

45.66 суток от Момента-0

781047600 шторм-цикл МВ

То есть, собственно, в новогоднюю ночь текущую, на Капитанском мостике Внешкольца находилось необычно много людей. Гораздо больше, чем надо, по мнению НетСурьеза: Любарский, Буров, Мендельзон, Васюк-Басистов, Волков, Климов, Шпортько-младший… и еще другие из верхушки намеревались прийти.

В то же время ни одного лишнего человека не оставалось ни в башне, ни в зоне. Даже Алю с близнецами Панкратов спровадил к Васюкам – встречать Новый год; благо малыши, которым пошел пятый год, сравнялись с их Мишкой. Туда же Людмила Сергеевна Малюта отправила с ними своего Игорька, который по возрасту и развитию догонял Сашича и Димыча. Сама она была в координаторе. Анатолий Андреевич во встрече Нового года также не участвовал.

Потому, собственно, и выбрали для эксперимента время новогодия.

Люди, для которых не существует Вселенная, не существуют сами по себе. Они только часть мировых процессов, микроскопическая их часть. Для ниивцев Вселенная существовала, жила; даже не одна. В Большой, в небе галактик перемещалась бывшая туманность Андромеды, посылая сюда свой образ-фантом. В малой, Меняющейся, чередовались турбуленция и ламинар, штормы и паузы-штили, дни и ночи циклов миропроявления. Из них светили на полигон МВ-солнца, каждые десять секунд новое.

Оставшиеся в эту ночь в институте (одни делать, другие страховать, третьи наблюдать и сопереживать) находились и в той и в другой; точнее, между той и другой. А тем самым в двух Вселенных сразу. И сейчас они исполняли особо первичное: во Вселенной делали вселенское.

Они создавали Материк.

2

Теперь внизу были свет и быстрота.

Вверху тоже – а они посередине.

Главным устройством теперь стала система подвесных подвижных электродов в центральной части Внешкольца, над серединой полигона: электроды Дробления. Управляли ими дистанционно, перемещая по штангам от стены башни до внешней дуги и вместе со штангами по дуге, с Капитанского мостика, опуская и поднимая. Напряжение к ним подводилось самое что ни есть высочайшее, от генераторов Ван дер Граафа, перемещенных для этого случая на кольцо с крыши башни.

…При всем том с полигоном, созданном три земных месяца назад под замысел К-Атлантиды, так и соседствовали до сих пор земные предметы:

– ржавая изгородь из колючей проволоки с дырами в ней, проделанными работниками НИИ, жившими в Ширме, для удобства прохода в родной институт (а то и для выноса кое-чего не через проходную);

– пустырь с коровьими тропками (но и высоковольтной линией, несшей в НИИ НПВ нужную энергию);

– а справа, если глядеть с Капмостика, и вовсе – два железных контейнера для сбора и сжигания мусора, хозяйство Петренко.

Михаила Аркадьевича эти контейнеры особенно раздражали. Он добивался и от коменданта, и от главинжа Бурова, чтоб их убрали, переместили. Оба разводили руками: некуда! Особенно обидная, даже оскорбительная для их замысла картина сложилась в последние дни перед опытом: они монтируют свои устройства – а рядом палят весь собранный в зоне мусор. От него дым и вонь. А что вы хотите: на носу Новый год, не оставлять же хлам. У каждого свои дела.

НетСурьез же, напротив, относился к ситуации терпимо, смирял Мишу:

– Странно, что ты не чувствуешь смак контраста. Нет, серьезно. Мы с тобой – да и не только мы, это справедливо для многих, для большинства, – мусор, который невредно бы для спокойной жизни сжечь. Бывало, что и сжигали. Или превращали в лагерную пыль. Но идеи-то осеняют наши головы. Самые крупные дела в мире начинаются от них… И вообще, это по-нашему, по-славянски. Среди разорения и нищеты после страшной войны первыми вышли в космос. И еще, и еще… Мы, восточные славяне, ваньки-встаньки: нас кладут – мы поднимаемся. И сами кладем – или кого-то, или на кого-то. Нет, серьезно. Так что воспринимай мир со всеми его ароматами.

Редкая для него длинная речь.

Внизу, на «корыте», под лезвиями электродов расположили собранную в коническую, наподобие вулкана, кучу весь каменный фундамент бывшей Аскании-2. Ничего к ней не прибавили ни из гор, ни с астероидных орбит, ни, понятно, из МВ. По расчетам НетСурьеза того, что есть, для двух Дроблений должно хватить.

Виктор Федорович и здесь остался верен себе: во всех местах Внешкольца и под ним около новых устройств (которые будут так или иначе колебать и искажать неоднородное пространство и все, что в нем) расположил датчики своих свето-, вибро-, пневмо-, полевых и каких-то еще преобразователей – чтобы был звук. И вывел динамики, стереопары их на Капитанский мостик. Даже укорил НетСурьеза и Мишу, что они не сделали это около стенда в лаборатории:

– Чудилы, у вас бы быстрей дело пошло, и веселей. Уши-то у вас не работали.

– Нет, почему: мы ими как раз это дело и прохлопали, – отшутился Панкратов.

– Вот именно!

Буров несколько досадовал, что они и от него таились, даже чувствовал обиду. Ну, от Бармалеича и прочих Мендельзонов – понятно… но от него! Разве он не поддержал бы. Впрочем, ладно, главное такое дело своротили, как гору. Теперь вышло бы в окончательном замысле!..

3

Аля Панкратова и жена Васюка Александра Филипповна сдружились в эту ночь. Проводили старый год с малышами, встретили новый у елки (для Сашича, Димича и Игорька первой в их жизни), потом уложили детей, сами перебрались на кухню – и разговаривали обо всем. Для Саши была не слишком понятна, но крайне интересна семейная жизнь Панкратовых в башне; Толюн-молчун мало ей об этом рассказывал.

Дети Надземелья тоже сблизились с ровесником Мишкой Васюком. Он, собственно, был постарше и ростом повыше, сначала показывал свое превосходство и снисходительность к малявкам. Но когда дело дошло до компьютерных игр, его превзошли все трое; и наиболее самый младший Игрек Люсьенович – по понятной причине. Далее было взаимное уважение и согласие, перешедшее в дружбу. Даже спали потом в обнимку.

И на Александру Филипповну произвели впечатление трое малышей из Шара:

– Ох, Аля, какие они у вас развитые! Не со всяким взрослым так интересно поговорить, как с ними.

(Забегая вперед, сообщим, что Анатолий Андреевич впоследствии, используя интерес и новые симпатии жены, своего сына тоже перепасует в НПВ-мир. Будет брать с собой на работу – и Мишкино время жизни потечет почти так, как у близнецов, у Игорька и у самого Толюна, вообще у «верхних», со средним К12. Когда же Александра Филипповна спохватится, будет поздно.)

Но вернемся в НИИ, на Капитанский мостик.

4

На Внешкольце под ним орудовали Толюн, бригадир Терещенко, техники Олег и Микола из его команды (предупрежденные об опасности и согласившиеся быть добровольцами); в зоне оставался Петренко; даже охрану удалили. В координаторе за всем по экранам следили Люся Малюта и Иерихонский.

Впрочем, Шурик в половине двенадцатого убедил свою «зверь-бабу Малюту Скуратовну», что она справится сама, – и тоже прибыл на мостик. Он же все это первый рассчитал и предложил, как же без него!

Через четверть часа после полуночи (ее, хоть и новогоднюю, пропустили без внимания, было не до того) неожиданно заявился ГенБио с верным ассистентом Витюшей.

– С Новым годом! В Аскании мы с вами их несколько встречали, а вот здесь еще ни одного.

Но все понимали, что это сказано, чтобы что-то сказать. Дело было не в новогодии. Любарский счел необходимым все-таки напомнить ему об опасности, которой не стоит себя подвергать без нужды.

– Это мне-то в мои почти девяносто еще чего-то бояться! – улыбнулся ему Геннадий Борисович. – А если понадобится медпомощь, я вам первый пригожусь.

5

457-й день Шара

День текущий: 0,0173 января, или 1 января, 0 час 25 мин Земли

139-й день (150 гмксек) дрейфа М31

На уровне К5: 1 января, 2 час

787998012 шторм-цикл МВ

Отключили солнцепровод. Впервые со времени пуска в ок-

тябре.

Над полигоном погасло МВ-солнце, 717270 по счету. Светила были необходимы для тех, кто высаживался с баржи на «открытку»; они никому не мешали, когда сияли попусту, для наработки срока надежной службы системы. Но теперь они занимали канал, по которому на полигон пойдет из Меняющейся Вселенной «молодое время». Вообще, энергетика башни, все ее высокие напряжения и мощности должны работать только на Дробление.

А ночь текла и вправду новогодняя: умеренный морозец, снежинки порхали в свете прожекторов; внешний край зоны и пустырь за ней были белы. Но полигону, который держали при К8640, от внешней природы не перепадало ничего. Под штангами Внешкольца серо-туманно светился расплывчатый выгнутый многоугольник – полтора гектара, стадион, футбольное поле с дорожками и периферией. В центре его сияло овальное пятнышко.

6

Главными на мостике, как и в Лабдробдрибе, были снова Имярек и Миша. Сейчас оба были не голые и гораздо ближе к Земле, чем в бункере на крыше; но заряд «молодого t» в них сохранился. Действовали споро и точно.

НетСурьез был в той самой серой замасленной фуфайке, в какой прибыл в НИИ с Катагани-товарной после операции с радиоактивным эшелоном. Это отметил про себя Панкратов, да не он один; Любарский тоже. В башне не было проблем с одеждой, а когда и возникали, то знали, где и как взять; так что и курток – удобных, красивых, на молниях и с фигурными застежками – было предостаточно, всех размеров. Но в «пусковые дни» Имярек был всегда в своей фуфайке: в Овечьем, когда ловили астероиды, на крыше при втором контрольном, во всех иных опытах. И вот сейчас.

ГенБио приблизился к ним, стоял над душами:

– Старайтесь, хлопцы, mes chers amis, выкладывайтесь, черти! Чтоб до донышка. Без этого и молодое время не сработает. Как сделали из космического хлама Асканию-обетованную, так должны сейчас: лучше, чем стихии, лучше, чем природа. Иначе и смысла нет.

– Мы и то стараемся… – Оба смотрели на экраны и шкалы, поворачивали рукоятки.

– Геннадий Борисович, вы их отвлекаете, – попытался вмешаться Буров, – они же настраивают систему.

– Ничего-ничего, они систему, а я их. Тоже надо. Мой идеал знаете какой, хлопцы? Ни за что не догадаетесь!

– Ну, какой?

– Проволока. Обыкновенная проволока. Можно в эмали, можно в оплетке, какую выпускает «Катаганькабель», – и чем тоньше, тем идеальнее. Знаете почему?

– Ну, почему?

– Потому что природа так сделать не может. Не умеет. В ней самые длинные нити – это водоросли или паутина. Несколько метров, от силы десяток – и все. А «Катаганькабель» выпускает такую километрами, может и сотнями километров – без обрывов и даже утолщений. А?

Разговор действительно был на пользу, прибавил уверенности.

«Верно, – подумал Миша, – раз уж действуем во Вселенной – так надо лучше ее».

Ему до сих пор это как-то в голову не приходило. Он с симпатией взглянул на красивого старика с вдохновенными глазами и покрасневшим от холода крупным носом над седыми усами-стрелками.

– А что? – молвил НетСурьез. – У нас ядерно-магнитный резонанс в К-триллионных НПВ-барьерах. Природа так тоже не умеет. Не хуже проволоки.

– Во-от! Вы все поняли. Время, которое в нас, – время творцов и работников. Оно всегда молодое. На то мы и люди, чтоб превзойти. Так что вперед! Всё-всё-всё!.. – защитительно поднял академик руки в направлении приблизившегося с решительным лицом и сжатыми губами Бурова. – Я их завел. Теперь у них все получится.

Он отошел.

Время разговоров действительно кончилось.

7

Все было как в лаборатории. Той же формы заостренные электроды нависали над пятнышком Аскании-2, исходной кучей вещества. Только гораздо крупнее, чем на стенде. Те же напряжения подавались на них. Только еще выше. В автоматику, в компьютерные программы был записан найденный режим Дробления.

Все было так, да не так – из-за иных количеств. Количества имеют склонность по известному закону переходить в качества, причем далеко не всегда в те, какие хотелось бы иметь; чаще наоборот.

Опасностей было три; все знакомые, со всеми работали – но теперь они многократно усилились. Внизу был не стенд, а полигон, пространство под тысячекилометровый Материк – и на нем Дроблением, по НетСурьезу, этот Материк был должен образоваться. Седьмой для этой планеты.

Опасность 1

Одну сторону экспериментального риска: что возникший Материк вдруг неконтролируемо распространится на все свои тысячу двести физических километров с запада на восток и на девятьсот пятьдесят с севера на юг, сотрет с лица Земли все, что находится на этих пространствах сейчас, начав с самого института и города Катагань, – они предусмотрели и отработали. Ради этого пожертвовали Асканией-2.

С четырех краев Внешкольца на полигон целились плоскозевные ЛОМы-миллионники, растерзавшие «открытку» монстры; при первых признаках такого расползания они автоматически выпустят плоские НПВ-языки с высоким К, захватят каждая свою четверть всего, что будет на полигоне, – и нету. Потом их поднимут на крышу, где и выплюнут с содержимым через систему ГиМ в Шар, в МВ. Как на свалку. Теперь они были заряжены К-пространством под верхний предел.

О том, что в этой операции НПВ-искажения теперь не пощадят и сектор Внешкольца, и Капмостик над ним, находящиеся там старались не думать.

Опасность 2

Опасались и неконтролируемого выброса энергии. Ведь твориться будет то, что содержит ее, можно сказать, под завязку, mс². («Если уж точно, то не mс², а mс², поделенное на 8640³! – возражал, осаживал всех НетСурьез, который очень ревниво воспринимал и скепсис, и преувеличенные опасения. – Это почти в триллион раз меньше!») Но ведь и этого, если честно, хватало для загробной жизни. Вполне.

Решение было то же: Ловушки-монстры. Мир они спасут, экспериментаторов нет.

Опасность 3

Не исключали, что Д-Материк (теперь его стали именовать так) из-за отклонений в режиме если не первого, то второго Дробления, окажется сильно радиоактивным; такой тоже никому не нужен. Да, в лаборатории подобное одолели, а здесь – кто знает. На этот случай угловые Ловушки-монстры были запрограммированы на автоматическое включение по датчикам радиации. Автоматическое – должны сработать, даже если не уцелеют экспериментаторы.

В

457-й день Шара

День текущий: 0,1336 января, или 1 января, 3 час 12 мин 25 сек Земли

139-й день (150 гмксек) дрейфа М31

На уровне 5: 1 + 0 января, 19 час

45.0 суток от Момента-0

788198902 шторм-цикл МВ

Имерек Имярекович НетСурьез (Любарскому вдруг пришло в голову, что это, ей-богу, неплохое противопоставление иностранным именам, пред которыми любит склоняться научный обыватель: всяким Ландау – Лифшицам, Фихтенгольцам, Ребиндерам, Бернардосам… Это как-то действительно более по-славянски; мудрые у нас, как и у индусов, немного муни, молчальники, на глаза не лезут) включил на пульте свою автоматику. Миша ассистировал у контрольной панели. Всем остальным на мостике и до того делать было нечего, только болеть, сопереживать, а сейчас из соображений безопасности лучше было убраться подальше, в укрытие; но как это уйти – от такого! Стояли, смотрели, затаив дыхание.

…Хоть на Капмостике время было ускорено в шесть раз против земного, все равно на уловление нужного – чтобы взять системой ГиМ-3 и верхними Ловушками «молодое время», из первого миллиарда лет шторм-цикла, в распоряжении людей, приборов и автоматов было две десятых секунды. И необходимо было попасть в эти две десятых, да еще не из любого шторм-цикла, какой начнется там, в немыслимых физических киломегапарсеках отсюда, над их головами, – а из нечетного. Ясно, что справиться с такой задачей могла только электронная автоматика. Людям оставалось следить, чтобы она была включена и защищена от внешних неожиданностей.

А над тем, что произойдет в этом К-триллионном пространстве-времени под электродами НетСурьеза на полигоне, уже не была властна и автоматика. Просто должен был произойти сам собою многократно исследованный и проверенный процесс. Правда, соотносящийся с тем, как он протекал на стенде, как горение спички с пожаром бензохранилиша.

И все это – только первая ступень.

Рациональное безумие исследователей: не делать задуманное – будешь чувствовать себя серяком и слабаком, исполнить – можешь пропасть сам и погубить других. Впервые чувства, которые сейчас охватили собравшихся на Капмостике, пережили летом 1946 года в пустыне Аламогордо наблюдавшие первый атомный взрыв: не было уверенности, что пробудившаяся цепная реакция не пожрет все вещества Земли.

8

Продвинувшийся по каналу из кольцевых электродов К-триллионный объем из МВ сверкнул молниеподобно, сине-бело озарил сверху и справа все предметы и лица людей. И – вместе с ним из буровских динамиков прозвучал гром! Даже вроде чуть раньше и даже не гром, во всяком случае не тот, что мы слышим за тучами в грозу – музыкальней. Для знатоков музыки это было что-то подобное началу фортепианного концерта Грига: нарастающий крещендо грохот литавр и барабанов – и над ними возносится звонкий вскрик фортепьяно. Но по громкости звук был ближе к грозе, чем к концерту; децибел на шестьдесят.

Пятачок кучи веществ на полигоне бывшей Аскании-2 уменьшился, одновременно голубея и накаляясь ослепительно, в точку. И нет его; от точки и света более нет, только воспринимаемый кристаллическими детекторами рентген – все излучение сместилось в него. Сначала мягкий, потом, судя по резкому треску, и жесткий. Они готовы к этому, знают, что не облучатся, не успеют.

И… из динамиков, но более из тех, что по периметру Внешкольца, а не верхних, снова пошла музыка. Высокая, даже торопливая скрипичная вязь мелодий, ритмы скрипичных же альтов – что-то моцартовское, от его «Ночной серенады», и мендельсоновское.

Этого не ждали. Они слышали, как звучит Меняющаяся Вселенная, именовали это «музыкой сфер», хотя там было куда больше шумов и тресков в перемешку с редким невнятным пиликаньем, чем мелодий и ритмов. А теперь звучала подлинная музыка – едва ли не более гармоничная, чем у великих композиторов.

К скрипкам присоединились какие-то голоса, тоже высокие, дисканты; настолько высокие и проникающие в душу, что непонятно даже, человеческие ли, птичьи… или ангельские?

Далее прибавились и звуки фортепьянные, тоже в самом высоком регистре – дробно-рассыпчатые трели. Все на высоких тонах.

Концерт Дробления-Творения для голосов с всеоркестром!

Варфоломей Дормидонтович, который более других размышлял об этом, первый и понял, что все означает. Не они делают. Но и не с ними теперь, под видом одного другое. Они допущены, участвуют.

…Они могли приписать себе, своим умам, трудам, знаниям и смекалке многое: создание Ловушек и К-полигона, добычу астероидов в замарсье и идею Дробления, даже перенос комьев вещества из цикла в цикл, в антивещественную фазу. И еще, и еще: мы-ста!.. И Буров, который своим нововведением в эксперимент оказался причиннее других к этой музыке, мог приписать себе и только себе все свето-звуковые преобразователи (а как из-за них в свое время претерпел, Пец грозился выгнать в двадцать четыре часа!). Но это звучание, эту музыку творения мира ни он, ни все другие себе приписать никак не могли. Любители серьезной музыки среди них были, но композиторов – нет. Это всезвучание, аккомпанемент Дробления-Творения могли создать лишь композиторы сильнее Моцарта, Бетховена и Чайковского.

…Да и те, как и все другие великие, просто переводили в нотные знаки, в звуки инструментов звучавшую в них (в некоторых, как в Моцарте, с малолетства) речь Вселенной. Позже, в XX веке, когда человечество начало возвращаться на четвереньки, оно стало глухо к первичному смыслу музыки; от той речи воспринимало только простые обезьяньи ритмы.

А в этом эксперименте, понимал Любарский, не просто так зазвучала Вселенная – она направляла его. Она делала, формировала что-то глубинное – может, структуры, может, судьбы; они лишь соучаствовали. Как мелодии или, скорее, аккомпанемент.

Да, это была речь Вселенной – музыка, относимая ветром, порывистая, в чем-то скрипичная, местами фортепьянная в верхних регистрах, с высокими голосами – торопливая, в ритме происходящих внизу процессов, и невнятная, как они же. И понятная еще более, чем они. Сразу и Чайковский, и Моцарт, и шопеновская нежная боль жизни… Ее нельзя было перевести в слова, да и незачем. Главное, что она была – не придуманная никем, не сочиненная, неожиданная и прекрасная. Это весило страшно много, больше всех их дел и открытий, вместе взятых.

…Даже цифры на пультовом табло, на всех табло башни мелькали в ритм с музыкой Творения.

Виктор Федорович подошел к дублирующей панели, где стоял Панкратов, буркнул ему: «Извини» – нажал красную клавишу на краю ее.

– Ты чего? – встревожился Миша, но увидел там слово «Запись». – А… ну, правильно.

– Такой симфонии цены нет, – молвил главный инженер, отходя.

9

Но сверх Музыки – произошло? Не произошло? Получилось? Не получилось?

– Что-то ничего не видно, – сказал Любарский.

– И хорошо, и не должно быть видно, – сипло молвил НетСурьез. – Ни света, ни цвета, ни звука, значит в самый раз. Теперь туда светить надо. Миш, направь.

Панкратов общей рукоятью повернул и направил вниз прожекторы по краям мостика. Прожекторы были с фильтрами, инфракрасные – но уже в нескольких метрах под Внешкольцом дали внедрившиеся в К-пространство водопадно-яркие голубые снопы света.

Да, теперь было видно. На экранах и под ногами, за оградой мостика, штангами и градусной сеткой. Холм и груды чего-то с резкими изломами и тенями от них.

Подробности воспримутся потом. Главным было то, что холм заполнил место куда большее прежнего, для «открытки», и даже стал как-то ближе, то есть выше. Подрос. От него на Внешкольцо потянул такой лютый холод, что новогодний мороз окрест показался теплом.

– В яблочко, а?! – повернулся Миша к Имяреку. Он лучше других понимал, насколько первое Дробление вышло «в яблочко»: раз нет свечения при К8640, то там не испускаются даже далекие инфракрасные лучи. Нечему их там испускать, почти абсолютный температурный нуль. И радиации тоже нет, раз нет радиогенного тепла.

Произошло. Раздробленные умело ядерные h-«затравки» дали долго длящиеся во времени стабильные вещества.

День текущий: 0,1503 января, или 1 января, 3 час 36 мин Земли

На уровне К6: 1 + 0 января, 21 час (с минутами)

Так исполнили первую ступень Дробления. Скрипично-фортепьянную.

– Давай сразу второе, это же идеальная удача, – предложил Панкратов.

– Да… хотя… – НетСурьез стоял в задумчивости; он колебался. – Впрочем, что ж…

И включил автоматику на второй заход.

10

Настолько было глубоко резонансное охлаждение созданных Дроблением атомов, что, только съежившись опять в малое пятнышко в центре полигона, это скопление новорожденного вещества замерцало – сперва алым и желтым, потом голубым светом. И снова все там снова исчезло, собравшись в яркую точку под заострившимися в незримые НПВ-иглы электродами.

Начало второй ступени узнали по тому, что все гирлянды высоковольтных изоляторов от самого верха башни снова окутали голубые нити перегрузочных разрядов – ярче и обильнее, чем первый раз; от них пошло яростное шипение, трески, грозовой запах озона.

Но это означало, собственно, что второй акт Дробления завершился, там внизу все произошло: НПВ-молоты-электроды своим сверхполем и сверхкрутым К-триллионным барьером во времени раздробили, порвали «ядерные нити-события» всех атомов там, в центре полигона, – всех до единого, сколько их было в К-точке, – на тысячи событий-обрывков. Процесс этот был еще в тысячи раз короче той определенной Пецем длины-длительности ядра-события в 10^16 секунды; мгновеннее не бывает.

Время рвало ядра. Три лихих слова, которые Имярек так и не сказал никому, опытный псих, колотый, вязаный и битый, – опасался. Тот поток времени, который несет все плавно, обеспечивает устойчивое бытие, он же, будучи сейчас переведен в крайнюю неоднородность, круче тысячи Ниагар, – делал противоположное. Рвал все и вся на события-флюктуации…

…И НетСурьез в это кратчайшее мгновение на свой манер постиг, почему первой ступени сопутствовала музыка. Не самому Дроблению, грубому акту насилия над материей, она сопутствовала, а тому, что после него.

– От каждого раздробившегося обрывка, от затравочной флюктуации потянется новая «нить во времени». Новое, долго существующее ядро и электронные оболочки вокруг: новый атом. И они все должны, как это и в обычной природе есть, взаимодействовать, образовать или не образовать молекулы, цепочечные или циклические связи, кристаллы… и так до монолитов, до скоплений глыб, до залежей чего-то. Образовывать структуры.

– Вот это и звучало. Потому что не просто кучей, не холмом был результат первого Дробления, а сложной, выразительной, во многом гармоничной структурой.

«Музыка будет, если второе Дробление удалось. А если нет – шумы, трески, грохот. А то и хуже. Что – хуже-то?»

По первым признакам это Дробление прошло не столь гладко; да и немудрено: от него возникал не холм, а большое место на картах мира, космически значимое образование – Материк.

Сбросили поле… внизу сначала электросварочно запылала звезда…

– Берегите глаза! – крикнул Панкратов, прикрылся рукой.

…стала расплываться-растекаться, утрачивать яркость…

…теперь снизу – прямо и через динамики – пошли и звуки: сперва высокие, скрежещущие, как давимые сталью осколки стекла, потом все ниже, с переходом в шум прибойной волны по гальке, в грохочущий рокот. Он перешел в раскаты грома – и завершился первым титаническим аккордом всемузыки! Иной, мощной. То был Первый концерт Дробления-Творения, сейчас пошел Второй.

Теперь звучал не Григ, скорее, Бетховен; что-то близкое к началу Девятой. Только по мощи и высокой сложности музыки этой хватило бы на десяток тех вступлений, на десяток Бетховенов.

…был и низкий ритмичный гул барабанов, переходящий в инфразвуки, от которых захолонуло в душах, и гром гигантских, как облака, литавр в руках гороподобных великанов; к ним присоединились низким ревом струны контрабасов и виолончелей. Подхватили ликующие ноты мелодии валторны, тубы, рожки; взяли верх над ними скрипки; покрыл все нарастающий по высоте октавами звон фортепьяно. И затем вступили голоса.

Ах, какие это были звуки, какие голоса лились из динамиков на стоявших на Капитанском мостике! Ода «К радости» вперемешку с «Реквиемом» Моцарта, с его «Лакримозой», вселенским вздохом полной грудью; и еще что-то незнакомое, но не менее гениальное. Да и не важно, на что похоже или непохоже было это – главное, всемузыка была. Она означала: не они сделали, не с ними – они соучаствовали. Постигли. И получилось.

Скрипичные мелодии и стакатто вперемешку с напевами высоких голосов вызвали у находившихся на Внешкольце воспоминания о быстро менявшихся звездных небесах, которые наблюдали ночами в Аскании-2. Не было сейчас над полигоном такого неба, отключили и заняли канал под другое; но каждая нота музыки была как звезда летящая, каждая мелодия или аккорд – ее путь и жизнь в небе Меняющейся Вселенной.

Между тем внизу, под Внешкольцом с градусной сеткой, передвижными штангами и рейками с кабинами, прочей техникой, – ярко-голубая точка расширилась в пятно, сдвинулась по свечению к белой желтизне – от этого стала еще ярче. Там тоже в ритме и согласии со всемузыкой переливались, менялись тона и оттенки цвета.

Вместе со свечением сюда хлынул жар от полигона, как от доменной печи.

Одни надели защитные очки, другие смотрели на экраны, которые передавали отфильтрованное; но и там менялся в очертаниях, разрастался какой-то раскаленный негатив.

Музыка и согласованные колебания света подтверждали: внизу не просто снова образовались вещества – там возникают структуры, от мельчайших до географического рельефа.

…Мелодиями и светом звучали русла будущих рек на Материке, линии горных хребтов; протяжными хоровыми речетативами разворачивались, расстилались внизу долины и плато.

Мелькание цифр в хвостах длинных чисел на табло времен – здесь, на Капмостике и в иных местах, – тоже вписывалось во всемузыку. И это прочищало мозги собравшихся на Внешкольце: да, важнее их действий, событий были эти числа, сменяющиеся в четких ритмах счета. Музыка сродни математике, тем и выше мысли, ближе к высоким мыслечувствам… к простому, как дыхание, творящему миры мышлению-чувствованию.

Его частью они теперь были. А до сего были слепы. Активно слепы. Активны, как роющиеся кроты, и слепы, как они.

11

…Вселенная лишь слегка приоткрылась в этом эксперименте; чуть-чуть и осторожно, чтоб не зашибить своим откровением микроразумников до смерти. Они еще будут нужны.

…И еще они почувствовали-поняли другое, яснее музыки: Вселенная-мать любила и жалела их, несмышленышей-микроразумников, которым бы жить да жить своей малой жизнью, добиваться малых успехов и малого счастья. Не хуже они других, многое так могли бы достичь в своих полуживотных жизнишках.

А вот встали на дыбки и тянутся к ней, к подлинной матери мира. Как таких не любить и не жалеть, даже не приголубить осторожненько – музыкой этой хотя бы, она язык Вселенной (один из них постиг это), язык ее чувств.

…Жалеть их стоит хотя бы за то, что, отринув иллюзорное счастье обычной жизни, они надеются обрести что-то подобное здесь. Где уж им: вселенское счастье не греет – испепеляет. Некоторые из них к нему уже прикоснулись – гибельно. И этих ждут трудно переносимые, непосильные для малых существ драмы.

И пожалела Мишу Панкратова, который вдруг почуял – смутно, размыто, – что скоро он останется один, лишится Сашича, Димыча и Али. А потом снова обретет… кого? их? не их?.. И всемузыка будто гладила его, мальчика в горе, по взъерошенной голове (хотя нечего было сейчас там ерошить, не осталось волос из-за работы с НПВ), утешала просто, как в детстве когда-то реальная мама: «Давай подую, вава пройдет». Вава не пройдет оттого, что на нее подуют, – а все равно легче.

И Геннадию Борисовичу Иорданцеву, ГенБио, старому, все повидавшему и пережившему, битому жизнью сильному умнику – и поэтому неизбежно скептику и цинику, – вдруг захотелось уткнуться в теплый мамкин подол и под поглаживание и уговаривание выреветь обиду на непонимание этим окаянным миром величия порывов его мальчишеской души. Во всяком случае, глаза у него покраснели, губы дергались; и сморкался он явно не от холода.

«Дай подую на пальчик, вава пройдет».

…И хоть недавно они по-патрициански, у бассейна и термы, патякали о возможности своего всевластия на Земле и в Галактике, – сейчас все они были как малые дети. Малые дети Вселенной, вставшие на дыбки, тянущиеся к огонькам звезд несмышленыши.

Вселенная жалела их всех; но совсем не за то, за что люди жалеют себя и других – скорее, напротив: что они в слепой тяге к счастью придают значение тому, что его вовсе не имеет; и что нельзя их утешить, не соврав: мол, все будет хорошо. По-вселенски – да, конечно, только так и не иначе, а вот для них… нет, не будет хорошо. Слишком все крупно. Но все равно жалела и любила – каждой нотой, каждой мелодией музыки своей необъятной души.

Никто из них, даже наблюдавший вспышку той сверхновой Любарский, не знал и не мог знать об одарианах, сгоревших в космолетах, в которых они сначала улетали от взорвавшегося светила, а потом согласованно развернулись и пошли к нему… мировая драма в далекой искорке, что Варфоломей Дормидонтович видел в телескоп в Овечьем ущелье в ночь на 16 ноября. Но в умах и в душе каждого, стоящего на Капмостике, сейчас повторялся тот их последний мотив:

– Ты! Только ты есть! И мы – ты!..

12

…И вот это заполнило полигон до краев. Все титановое «корыто» в полтора гектара. Стадион. Футбольное поле с периферией. Седьмой материк Земли.

Впрочем, когда отшипели последние разряды, погасли индикаторы на пульте НетСурьезовой автоматики, увидели: свечение внизу по накалу и спектру ничуть не сильнее того, что посылала сгинувшая в Дроблениях Аскания-Нова-2. Даже, пожалуй, слабее, тусклее – при том же К8640. Просто его стало гораздо больше; не пятачок, а вся площадь полигона сияла, заполненная новорожденным – сотворенным, созданным людьми! – веществом.

– Думаешь, радиоактивность? – негромко спросил Панкратов НетСурьеза.

Тот поднял и опустил брови:

– Вряд ли. Если и есть, то на уровне земных пород. От нее радиогенное тепло, от него и свечение.

От прямого гляденья (а глядеть хотелось непременно прямо, в упор) у всех слезились глаза. Перешли на экраны, которые давали изображения каждый в своей части спектра.

И так увидели гораздо больше:

– горная область в центре с ветвящимися хребтами и ущельями;

– высокое плато кольцом вокруг нее;

– холмистые равнины, нисходящие к краям полигона.

Все в дымке первозданной атмосферы. Из чего она? Это узнают потом. Подобное они видывали только в Меняющейся Вселенной из кабины ГиМ: начала жизни планет.

…даже по времени Материк исполнился как симфония или фортепьянный концерт с оркестром: за сорок восемь минут. Только не в четырех и не в трех частях, а в двух, по ступеням Дробления. Дробления, возникновения и нового образования.

Глава 35

Утро, день первый

Меня раздвоенность терзает:

Совсем не та ко мне вползает,

Мне лапки на хитин кладет

И у другой меня крадет.

А той, скажите, Стрепта ради,

Пред кем покровы раскрывать?

Та, у которой я украден,

В отместку яйца станет класть.

Цивилизация жукокрылых

кремнийоргаников Оберона-2

1

И было четыре часа утра, день первый. Не только нового года. Нового Материка. Седьмого материка Земли.

Снова включили солнцепровод. Иерихонский отрегулировал компьютерный К-календарь (Д-календарь?) с учетом паузы. Календарь Атлантиды?.. Атлантиды 8640?.. Теперь было плевое дело – подобрать названия. Путь в К-Атлантиду, начатый в октябре, семьдесят три дня назад (восемнадцать К-веков полигона, включая семь веков Аскании-2), был завершен.

Или еще только начинался?..

457-й день Шара

День текущий: 0,169 января, или 1 января, 4 час 3 мин 8 сек Земли

139-й день (150 гмксек) дрейфа М31

На уровне К6: 1 + 1 января, 0 час 18 мин

Через 42.606 суток, дарованных Вселенной и Любарским этому миру, от Момента-0 зажгли 717271 МВ-солнце над полигоном. Пошел первый год Материка, 19 января-пеценя по календарю Иерихонского.

Теперь и эти строки надлежало включать в табло времен. Хотя – какие там пока могли быть сезоны, какие месяцы!

Имярек Имярекович сидел в своей замасленной фуфайке у перил на полу из листового железа, опустив голову в колени и закрыв лицо руками. Миша подошел, осторожно отнял руки. Тот поднял на него худое, в темной щетине лицо; оно было залито слезами.

– Ты чего? – спросил Панкратов. – Радоваться же надо, все получилось.

– Слушай, отвали. – НетСурьез крепко прижмурил глаза, согнал с них слезы. – Отвали, говорю. Я же псих, ты знаешь: это я так радуюсь. Отвали, а то укушу.

Миша пожал ему руки, мягко вернул их на место, к его лицу; отошел. У него вдруг тоже перехватило горло. Вот только теперь он понял смысл одеваемой Имяреком на главную работу фуфайки: это было второе, после уклонения сообщать свое имя, выражение позиции: да пошли вы все!

Иорданцев тряс за плечо главного инженера:

– Где ж ты был раньше, Витюша Два? – (Для ГенБио Витюшей-1 был его престарелый лаборант, Статуя Командора: Буров уже махнул рукой, не обижался, равно как и на тыканье – за то, что он молод и румян.) – Где ж ты был раньше со своим озвучиванием?! Ведь Оживление Аскании тоже могло так звучать. Вот когда за Материк возьмемся – чтоб было!

Старик все гнул свою линию:

– Хорошо, Геннадий Борисович, хорошо.

2

…На Капмостике при К6 прошли сутки – но не было усталости. Только опустошенность: выложились. У ГенБио в чемоданчике оказались две бутылки шампанского и три коньяка – асканийского, из винограда, зревшего под МВ-солнцами, давнего разлива; и стаканы из тонкого стекла.

– После увиденного, услышанного и пережитого сейчас нами это немножко пошло, – сказал он, – но и от традиции отступать грех. Даже костюм новый обмывают, чтоб хорошо носился, или ботинки. А тут новый Материк… Знаете, mes chers amis, я предлагаю сразу тост – за Оживление. Вот тогда – и только тогда! – эта terra incognita будет хорошо «носиться». Жить да поживать.

– Нет, – вступил Буров, взял бутылку, – сперва за него. За них обоих, но больше все-таки за него. – Он указал на сидевшего на своей фуфайке, облокотясь на край пульта, серого, без кровинки в лице НетСурьеза. – Не хочешь объявлять имя свое для истории, дело твое, но все равно теперь ты для меня не НетСурьез, а ДаСерьез! Только так!

Выпили за него (все равно даже сейчас уклонившегося сказать свое имя, как к нему не приставали); за Мишу тоже; за Оживление Материка – пусть и на нем вырастут виноградники не хуже асканийских! Не забыли и про Новый год. Опустошили бутылки.

– Счастье и проклятие разумной жизни, – сказал Варфоломей Дормидонтович, допив шампанское, – в том, что, решая проблемы, мы порождаем новые проблемы. Ведь его же, черта, теперь исследовать надо. А это все-таки материк, terra incognita, Австралия на полигоне, К-Атлантида… без атлантов. С Внешкольца там немного разглядишь, это ясно. Экспедиции придется посылать. Требуются Магелланы и Пржевальские!

– Ну, с этим не спешите. Сначала его, черта, оживить надо! – в тон ему снова произнес ГенБио; но в глазах было больше мечты, чем озабоченности. – И чтоб лучше, обетованнее, чем земные места. Музыкальнее! На том стоял и стоять буду!

– Может, солнцепровод отрегулировать, чтоб поярче-пожарче? – деловито спросил Буров. – Пусть прогревается, освещается. Какие-то природные процессы пойдут… Посмотрим, а что не так, то и поправим, направим.

– И вместо часов там будут солнца тикать, – добавил Климов. – Солнце-маятник на Атлантиде-Австралии. Десять секунд – и сутки, еще десять – еще сутки… и в каждые новое солнце. Земля о такой роскоши и мечтать не может. Конечно, на том Материке должно быть всё лучше.

…И еще вот что было. Час назад Буров, практичный человек, не упускающий своего, включил запись всемузыки. А теперь подошел к панели, перемотал пленку, включил на воспроизведение: послушать снова. Посмаковать после шампанского. И – ничего. Не записалось!

«Эффект привидений»: видеть можно, записать нельзя.

Может, она и не из динамиков звучала, всемузыка, – в душах?..

3

Панкратова так обеспокоило то предчувствие – предначертание? – под всемузыку, второй концерт, что он раньше других ушел с Капитанского мостика, вышел за проходную, достал мобильник (под Шаром он не работал), набрал номер квартиры Васюков, где встречало Новый год его семейство. После многих гудков ответил протяжно, почти зевком сонный женский голос:

– Да-а-а… ну что ты, Анатолий, в такую рань!

– Это не Анатолий, это Панкратов. С Новым годом, Александра Филипповна. – Они были знакомы только чуть, виделись раз или два. – Ну как вы там? Как там мои?

– Спят… – Голос оживился. – Гуляли, проводили, встретили, плясали, хоровод водили, теперь спим без задних ног. Разбудить Алю?

– Мм… не надо. – («Всё в порядке, чего я паниковал?»)

– А вы там как? Управились?..

– Да. И тоже выпили.

– Михаил Аркадьевич, – голос Саши стал приглушеннее, интимнее, – ваши парни – это что-то. Я тоже хочу таких. Согласна на двойню.

«Мне Аля голову открутит. И не только», – чуть не ответил Миша, но сразу спохватился; ответ «Но мы же ей не скажем» можно было предвидеть. Сказал:

– Ну… я расскажу Анатолию Андреевичу, как это делается. Поделюсь опытом.

– Да-а? И всё?.. – В дальней трубке звучало сплошное разочарование.

«Во бабы пошли! – крутил головой Панкратов, возвращаясь в зону, в башню, домой. – Но что же это было?..»

– Ты что не весел? – спросил Миша НетСурьеза, когда они вдвоем поднимались в лифте к себе, на седьмой с половиной уровень, отсыпаться. – Такое дело удалось, а ты не ликуешь. Даже не улыбнулся ни разу, я наблюдал.

– Сразу удалось, потому и не ликую. Не доверяй успеху, приходящему сразу, – тем более такому громадному. Не обнаружились слабины, темные места. Потом еще всплывут…

– Всплывут, так разберемся. – Миша обнял его за худые плечи; к нему снова вернулось состояние счастливого изнеможения, будто после хорошей любви; в голове звонко и пусто, хотелось смеяться и плакать. – После такого дела мы с чем хошь разберемся. Слушай, это же поболе того, что делается во Вселенной: творение вещества!..

– Она его творит каждый цикл. Наверное, так же.

– Так ведь не в начале цикла и не где-то там и ковды, а в заданном месте в заданное время! Где мы захотели. Ты Бога когда-нибудь видел?

– Не пришлось.

– Придешь к себе, посмотри в зеркало.

НетСурьез наконец слабо усмехнулся:

– Ну, это завтра, когда бриться буду. Сегодня и я до ванной не доберусь.

– Ничего, – проницательно заметил Миша. – Подопрет плечом, доведет до ванной, искупает и спать уложит…

– Кто?

– Ладно придуриваться-то – «кто». А то сам не знаешь. Наверняка ждет тебя сейчас Нина Николаевна… на что спорим?

Тот промолчал. Хорошо бы, чтобы в пустой комнате, бывшем кабинете, его ждала та, для которой он – Иван. Просто Ваня.

4

Варфоломей Дормидонтович трясся в первом утреннем троллейбусе, пустом и холодном, к себе – верней, в квартиру Пеца – на Пушкинскую. Перед этим он все-таки сгулял в полумраке на речной мыс к занесенному снегом холмику с двумя пирамидками, постоял там, мысленно отчитался перед Вэ Вэ и Корневым.

«Вот и произошел Контакт. Даже не то слово, он произошел еще в Таращанске. И не в том дело, что теперь область Контакта Вселенных расширилась, не считая башни и Овечьего ущелья, только на полигоне она теперь миллион с лихвой физических квадратных километров; и вещественных. Но он отныне – настоящий. Разумный».

Мутнел за замерзшими окнами поздний январский рассвет; вырисовывались в нем домики окраины и бетонные столбы.

«А всемузыка означает, что мы замечены. Неразличимый Контакт был и до сей поры – обширней и мощнее различимого. Именно от него пришли сюда Иорданцев и Имярек Имярекович, Дусик Климов… да, пожалуй, и я – раньше их всех. Зашел к Валерьян Вениаминычу попить чайку. Люди с земными судьбами, но глобальными, а то и вселенскими идеями и знаниями. Да и Миша Панкратов с его Ловушками тоже, ведь с них все пошло. Но коли так… коли так!.. – У Любарского вдруг дух перехватило от блистательного завершения этой мысли. – Коли так, раз все оттуда, то наши дела и действия равновелики с дрейфом М31! А!.. Рубите мне голову – равновелики! Да может быть, и тот мой сумасшедший полет из Овечьего, обезьяньи прыжки по этажам с ломом наперевес – тоже.

…Тот страшный Контакт, который я, как сумел, предотвратил, мог исполниться. Мог. Вполне. По-дурному. Допуская вселенский Ум, мы тем самым допускаем и возможную вселенскую Глупость – в заглавных буквах в силу ее масштабов. Как и у людей. Одно без другого не бывает, это как свет и тень.

…Далее во Вселенной в этом месте все образовалось бы. Конструктивно, по-умному, „дыра с Шаром“ наполнилась бы новым содержанием. Но только без нас. Без Земли и без Солнца. Обошлись бы как-нибудь две Вселенные без „незаменимых“ людишек… Но нынешний Контакт, как хотите, гораздо настоящее того. Контакт не в разрушении и уничтожении, а в созидании. Да еще и настолько гармоничном, что в музыку творение Материка выплеснулось!.. Как хотите, но это выше. И мы есть и дальше будем. Теперь-то уж точно, мадам, вы без нас не обойдетесь!..»

И он подмигнул вверх. Давно Любарскому не было так покойно и уютно, как сейчас – в промерзшем и тряском троллейбусе.

«От смерти Корнева и Пеца, от разрушительного Шаротряса, от начала моего директорства минуло три с половиной месяца, пятнадцать недель. Это по земному счету. Даже по счету для „верхних“ ниивцев со средним К12 тоже не так и много, три годика. А произошло – мы сделали! – столько, сколько не втиснешь и в геологическую эру. Мы сделали? Ой ли! С такой легкостью все давалось. А если что и не выходило, ошибались, – то именно так, чтобы раззадориться на еще более крупное. Вот и Дробление это – после моего жуткого открытия на дискете и полета. Как-то оно все волново: то вниз, то вверх. Как в старой песне:

Судьба играет человеком,

она изменщица всегда:

то вознесет его высоко,

то бросит в бездну без стыда.

А ведь тут не человеком играет Вселенная-судьба, мирами…»

Любарский откинулся к спинке сиденья.

«Ясно, что далее развернутся еще более крупные дела и события. И драматические – для нас, малых. При таком всеразмахе от этого не увернешься… Жаль, конечно, обидно. Постой, но почему – обидно? Почему не обидно быть крохотными тельцами на глиняном шарике в космической пустоте, а вот быть частью чего-то – или кого-то? – несравнимо более мощного, огромно-мудрого, цельного, ему, понимаете ли, обидно?! Мы-ста. Я-ста. Пусть даже обдирая себе бока местными драмами».

Варфоломей Дормидонтович улыбнулся. Он с удовольствием чувствовал, что освобождается. Утратил для него драматизм и философский накал вопрос: мы это делаем или с нами делается? Ясно стало, что и то и другое, и так и эдак. Так было и будет. Главное, делать свое, делать крупно – и чтоб получалось.

«Если пространство – разумно-одухотворенное тело Вселенной, если время – разумное действие ее, то что в нем разумные мы? Неужто мошки?..»

5

А что же Вселенная, о которой все помыслы: «верхних» ниивцев, галактик, К-глобул… и даже автора? Из-за которой все страсти и драмы.

Она танцует вальс.

В нем даже вспышки сверхновых – а где-то и квазаров, столкновения галактик – это литавровый удар tutti, после которого мелодия оркестра взмывает в небо и хочется только кружиться, кружиться…

«Я не обеспокоил вас, дорогая?»

«Ах нет, что вы!..»

Вселенная танцует вальс.

…Где-то это шопеновский вальс тонкой души, вальс для фортепиано в исполнении великих мастеров, где-то немецкий медноголосый примитив с тявком альтов и похрюкиваньем тубы, где-то под аккордеон, под трехрядку из звездных клавиш, но все равно – вальс! вальс! вальс!.. Танец, в котором всё кружится, все кружатся, грациозно покачиваются… В нем все иррационально, беспечно и мудро.

«Ис-та-та!.. Ис-та-та!.. Раз-два-три!..»

«Вы так милы».

«Не отвлекайтесь, прошу вас! Ис-та-та!..»

Вселенная танцует вальс.

И кружат соразмерно своим ритмам галактики (тур за многие миллионы лет), шаровые скопления звезд, кружат звезды (иные за дни, иные за века), планеты возле них и вокруг себя… Ис-та-та!.. Ис-та-та!.. – и так до циклонов, смерчей и торнадо на них, до кружащих в синеве ласточек, до ловящего хвост свой котенка, до разумных существ в помещениях с выпивкой… Ис-та-та!.. Иста-та!.. – до электрогенераторов и турбин, пропеллеров и вентиляторов, до молекул в кристаллах и атомов в молекулах.

Между прочим, помянутые выше знаменитые стихи тоже можно переложить на вальс, на три такта:

Со мною вот что происходит,

ах, происходит,

да, происходит,

совсем не та ко мне приходит,

опять приходит,

увы, приходит!..

Это у классика. А у нас… то бишь в иных мирах еще кудрявей:

Со мною вот что протекает,

ах, протекает,

да, протекает,

опять не та все подплывает,

блин, подплывает, дрын, подплывает,

мне ласты на плавник кладет,

опять кладет,

еще кладет

и у другой меня крадет,

едрит, крадет,

тудыть, крадет!..

(Цивилизация дельфинов на планете где-то там, на планете, которая тоже вальсирует по орбите вокруг своего светила.)

Почему мы вообще поем, граждане? Ведь проку никакого. Особенно если дурными голосами на подпитии:

…серррые воооооолки

съели козла!

Ага! Ага-а!

Сожраааалии козлааааааааааа!!!..

Как писал классик: с одной стороны, пользы отечеству никакой; а с другой… и с другой – нет пользы. А все равно – наяриваем. И чувствуем себя о-го-го! Какая-то близость к истине. Может, и не к истине, а к ы-ыстынэ, – но все равно в этом что-то есть.

Вселенная танцует вальс.

Ис-та-та!.. Ис-та-та!.. – главное соблюдать ритм. Точно. Иначе фальшь в музыке и в движениях. Знает ли почтенный читатель точные числа частот семи нот? А терций и частей их? А ведь они точны до сотых долей герца – иначе фальшь, ошибка: танца не получится.

Вот так-то-с. Ис-та-та!.. Ис-та-та!..

Цикл текущий: 45027518012,76107193256702533164208249153285295363626

Слева от запятой это сорокапятимиллиардный двадцатисемимиллионный пятьсот восемнадцать тысяч двенадцатый цикл; затем сорок один знак после запятой обозначают долю его с точностью до кванта h. И она все растет.

Цикл текущий – вальс текущий. Каждая цифра справа вкладывается в предыдущую, подобно матрешкам. Каждая означает свой такт и свой оборот. Малое кружится в большом, а то еще в большем – теория вихрей Декарта и турбуленция по-любарски, время по-любарски, Вселенная по-любарски. Незримые шестеренки-орбиты согласно его приказу номер двенадцать зацепляются, маятники космических вспышек и катаклизмов тикают – все на три такта:

– Ис-та-та!.. Ис-та-та!..

Вселенная танцует вальс – увлеченно и наполненно. С кем? Может быть, с Господом Богом, может – сама с собой. Такой, с мириадами круговращений, можно и самой.

И конечно же, посторонни, окраинны, мелки против этого всякие там проявления целесообразной суеты. Даже вихрецелевые движения М31 к той странной микроглобуле в ничтожной звездо-планетной системке всего лишь пируэт длиной в какие-то семьсот килопарсеков. Два миллиона световых лет – подумаешь!

– Ис-та-та!.. Ис-та-та!..

Ведь что главное в танце?

Что, уважаемый читатель? Подумайте, напрягитесь.

«Ни за что не догадаетесь», – как говорил тот райкинский персонаж (и как любит повторять академик Иорданцев).

Станцевать хорошо.

Иного смысла нет и не предвидится.

6

Вселенные танцуют вальс. Каждая свой. Каждая по-своему – но в полном размахе кружений и колыханий. Свободно, плавно и прекрасно. В этом их индивидуальность.

Что-то может быть далеко, что-то близко – но Вселенная всегда здесь. Она всегда с нами. Она всегда в нас.

Сноски

1

Гмксек – галактическая микросекунда.

2

Деликатная расшифровка «ДС»: для использования в качестве туалетной бумаги.

3

По полной мере (лат.).

4

Так называемой (нем.).

5

А. Пушкин. Евгений Онегин.

6

Брать или не брать? (англ.)

7

Цикл «Вселяне», по планам автора, должен был состоять из шести романов. За первыми двумя, что представлены в этой книге, должны были последовать романы «Гениальность – это так просто», «Опережающие миры», «Заговор против Земли», «Люди-звезды». К сожалению, смерть писателя оборвала работу над циклом.

8

Неведение не столь удалено от истины, как заблуждение.

Content

Владимир Савченко
Должность во Вселенной. Время больших отрицаний (сборник)

Должность во Вселенной

Книга первая Покорение

Часть I Шайтан-Шар

Глава 1 Таращанская катастрофа

Глава 2 Расследование (подвиг Васюка-Басистова)

Глава 3 Охота за Шаром

Глава 4 Захват Шара

Глава 5 Концерт для Шара с грозовым оркестром

Часть II НИИ НПВ

Глава 6 Пец приближается

Глава 7 Толчок в определенном направлении

Глава 8 Три месяца спустя

Глава 9 Образ башни

Глава 10 Пецу Пецово…

Глава 11 …Корневу Корнево

Глава 12 Великий поросячий бум

Глава 13 Разгадка «мерцаний»

Книга вторая Не для слабых духом

Часть III В прекрасном и яростном мире

Глава 14 Наблюдения издали и поспешно

Глава 15 Дневник Любарского, или Ода турбуленции

Глава 16 Последний проект Зискинда

Глава 17 Гора и магометы

Глава 18 «Девчонку звали Дездемона»

Глава 19 Отчаяние Толюни

Глава 20 Триумф Бурова

Глава 21 Саша + Люся =?..

Часть IV Особенность человека

Глава 22 Настройка на «наш мир»

Глава 23 Над небом звезд есть небо галактик (события вне Шара)

Глава 24 До упора

Глава 25 Монолог Корнева

Глава 26 Обсуждение

Глава 27 Мертвец и протоплазма

Глава 28 «Умер наш дядя…»

Глава 29 «И ты – одно с тем!»

Глава 30 «И ты – над тем!» (Особенность человека)

Время больших отрицаний

Пролог Три происшествия во Вселенной

Происшествие в небе галактик

Автоинспекторы с большой дороги

Происшествие в Ицхелаури

Вне времени

Книга первая Время красть

Часть I После Шаротряса

Глава 1 Совещание на проходной

Глава 2 С чего начинается цельность

Глава 3 Старания молодого Панкратова (Рождение в грозе и буре)

Глава 4 Рождение Ловушек

Глава 5 Приобщение Климова, Бурова и других

Глава 6 Дневник Любарского за 18–20 сентября

Глава 7 Кое-что об инопланетянах

Глава 8 «Раз мы шли на дело…»

Глава 9 Конфиденциальность на грани анонимности

Глава 10 Филиал НИИ типа притон

Часть II Вселенная напоминает о себе

Глава 11 Любарский и галактики

Глава 12 К-Атлантида в расчетах и устремлениях

Глава 13 Телескоп, украденный телескопом

Глава 14 Приказ о течении времени

Глава 15 Спуск от Атлантиды к Аскании

Глава 16 Лунотряс из Овечьего ущелья

Глава 17 Так материки не делают

Трехглавие о НетСурьезе

Глава 18 День эшелона

Глава 19 Гений из подворотни и ученые в законе

Глава 20 Последний астероид и последняя идея

Книга вторая Время создавать

Часть III Люди и сверхновые

Глава 21 Бармалеич на вселенской стреме

Трехглавие об «Открытке»

Глава 22 Эпопеи Аскании-2

Глава 23 Дни и ночи Аскании-2

Глава 24 Новый год в Аскании-2

Глава 25 «Шашлык по-карски, Вселенная по-любарски»

Глава 26 Бабочка, летящая на огонь, знает, что она делает

Часть IV Стремительный полет в Авидье

Глава 27 Четвертый феномен Пеца

Глава 28 В вертолете по маршруту Шара

Глава 29 «Против лома нет приема…»

Глава 30 Первый контрольный

Часть V Сотворение, оно же соучастие

Глава 31 Второй контрольный: овладение или самозащита?

Глава 32 НетСурьез принимает вызов

Глава 33 Работа в Лабдробдрибе

Глава 34 Ночь Сотворения

Глава 35 Утро, день первый

Сноски