Эме Марсель

Клавель Бернар

Шаброль Жан-Пьер

Вивье Колетт

Грипари Пьер

Бютор Мишель

Как запело дерево

БЕРНАР КЛАВЕЛЬ

Как запело дерево

Перевод М. Зубкова

Было январское утро. Чудесное утро — морозное, белоснежное, похожее на старых горцев с заиндевевшими усами и солнечными искорками в глазах. Всю ночь густыми белыми хлопьями падал снег. Потом, когда рассвело, сильный северный ветер расчистил небо. За домом, у подножия горы, крепко спал под снегом лес. От деревьев ложились голубые тени. Ели еще гнулись под снежными шапками, потому что ветер на рассвете не сдунул их — он только разогнал облака.

Там, на опушке леса, и жили у бабушки с дедушкой Изабелла и Жерар. Их серый домик с зелеными ставнями стоял в стороне от деревни, едва видневшейся в это утро на берегу замерзшей реки. Даже дороги, что вела в деревню через поле и луг, нельзя было различить. Дети пытались разглядеть ее из окна. Она была хорошо видна до первого поворота. Там стоял старый клен — он засох два года назад, и дедушка все никак не мог собраться его срубить. А дальше все сливалось.

Изабелла и Жерар смотрели, прижавшись носом к стеклу. Вдруг пролетела птичка, потом еще одна, а потом налетела целая стая и уселась на виноградные лозы. Посыпались комья снега.

— Им холодно, — сказала Изабелла. — Надо дать им зернышек или хлеба.

Она взяла горсть зерен; Жерар открыл окно.

— Закрой сейчас же, — крикнул дедушка, — стужа в дом заберется!

Дети засмеялись: ведь стужа не живая!

Изабелла бросила зерна на дорожку, которую дедушка расчистил, чтобы ходить за дровами. Бабушка раскашлялась, сняла с печки конфорку и сунула туда большое полено.

Когда окно закрылось, две птички слетели с винограда и стали клевать зерна. Остальные как будто побаивались, но все было тихо, и они тоже слетели, а те, что сидели на крыше, так и упали с нее камнем.

— Их всех ни за что не накормишь, — сказала Изабелла. — Вон их сколько летит.

— Ничего, накормишь! — крикнула бабушка. — А то ты им всё отдашь, а нашим курам что же останется?

— И если так дальше пойдет, — добавил дедушка, — ты к нам вообще всех птиц из леса приманишь.

Изабелла послушалась и опять подошла к окну. Некоторое время она стояла рядом с братом, протирая стекло, когда оно запотевало. Вдруг она схватила Жерара за руку и прошептала:

— Смотри, что там на дороге!

Жерар посмотрел вдаль. Там, за сухим кленом, по снегу шел странный зверек. Он был очень похож на заводного кролика, которого несколько лет назад принес Жерару Дед Мороз: так же подпрыгивал, так же раскачивался из стороны в сторону и то и дело останавливался. А еще у него была серая шерсть, тоже как у кролика, и длинные уши, сходившиеся над головой.

Это было так удивительно, что дети забыли про птичек. Разинув рот, они молча смотрели на странного зверька, у которого поблескивали глаза.

Кролик — а шел он только на задних лапках — подошел к садовой ограде, и видна осталась только его голова.

— Вроде к нам идет, — шепнул Жерар.

— Ага, обходит сад!

Кролик скрылся из виду; воцарилась долгая томительная тишина. Дети прислушивались, затаив дыхание. Вскоре на каменном крыльце послышались шаги. Птицы вспорхнули с таким шумом, что дети даже вздрогнули.

— Вы что-нибудь слышали? — спросил дедушка.

Дети кивнули.

— Кто бы это мог быть? — спросила бабушка. — Почтальону еще рано.

Бабушка и дедушка ничего не видели, а дети не знали, что ответить. Не могли же они сказать: «Это заводной кролик в человеческий рост пришел к нам сам по себе и топает ногами на крыльце».

На крыльце послышалось шарканье, и в дверь постучали. Бабушка и дедушка переглянулись, посмотрели на дверь. Постучали громче, и только тогда дедушка крикнул:

— Войдите!

Дверь медленно открылась. В кухню ворвался холодный ветер. Стужа все-таки забралась в дом: ее принес кролик на своей серой шкурке. Ведь это он стоял на пороге, остолбенев от тепла и запаха горящих дров в печке, на которой варилась похлебка из настоящих кроликов.

Бабушка бросилась закрывать дверь. И вот кролик заговорил человечьим голосом:

— Здравствуйте, здравствуйте. Я слишком рано к вам пришел, я понимаю, извините, пожалуйста…

Серая шкурка распахнулась, показались большие очки, потом красный нос, потом жесткие, как щетка из конского волоса, усы, потом лицо, заросшее седой щетиной — такой же, как у дедушки.

— Да это же Венсандон! — воскликнул дедушка. — Это Венсандон!

И правда, это был Венсандон. Но только когда он снял шапку с поднятыми ушами и шубу с воротником, закрывавшим почти все лицо, дети окончательно убедились, что это не заводной кролик, а человек. Они никогда его раньше не видели, но дедушка часто говорил им о своем старом друге.

Венсандон протирал очки, утирал слезы и бормотал:

— Я ничего не вижу. Я всегда плачу, когда вхожу в тепло с мороза. И очки запотели.

Но хотя Венсандон ничего не видел, зато мог говорить и слушать. Он сел у камелька рядом с дедушкой и стал вспоминать молодость. Дедушка тоже что-то рассказывал. Они перебивали друг друга, никто их не слушал, но видно было, что им очень хорошо.

Дети опять стоят у окна. Несколько упрямых птичек пытаются искать зерна на снегу, хотя там ничего больше нет. Вот по снегу проплыла тень: большая черная птица садится на сухое дерево. Жерар оборачивается:

— Дедушка, дедушка, на мертвом дереве орел! Скорее, дедушка, иди посмотри!

Дедушка и ухом не ведет, зато Венсандон встает и подходит к детям. Его круглые очки наконец-то высохли, и он может их надеть.

— Это не орел, а ворона, — говорит он. — А дерево это — клен, только оно не мертвое.

— Да уже два года, как мертвое! — кричит дедушка со своего кресла. — Все хочу его срубить — руки не доходят.

— Говорю тебе, не мертвое, — настаивает Венсандон. — Деревья никогда не умирают.

— Что ты мне сказки рассказываешь! — удивляется дедушка. — Ей-богу, уже два года на нем не было ни листочка. Говорят тебе: оно мертвое, годится только на дрова.

Венсандон смотрит на хозяев, но кажется, будто он их не видит, а видит что-то совсем другое — далеко-далеко, за краем снежной равнины.

— Я же вам сказал: деревья никогда не умирают, — говорит он. — И я вам это докажу. Да, докажу: я заставлю петь ваш старый клен.

Дедушка как будто не верит, но молчит. Конечно, Венсандон ему друг, он не хочет с ним спорить.

Дети смотрят друг на друга. Может, они ослышались?

Венсандон опять сел в кресло и продолжает свои рассказы. Он остается обедать и потом сидит дотемна.

Когда он уходит, дедушка провожает его до клена. Они ходят вокруг дерева, как будто в прятки играют. Оба маленькие-маленькие: ведь в сумерках все кажется меньше, а вид из окна похож на новогоднюю открытку.

Дедушка возвращается; дети кидаются ему навстречу:

— Ну что он сказал?

— Он уверяет, что дерево не умерло. По крайней мере, обещает, что оно запоет.

— Но как же, дедушка?

— Посмотрим. Пока это его секрет. Я ничего не могу вам сказать: он и мне ничего не объяснил. Поживем — увидим.

И как дети ни пристают к дедушке, тот молчит.

Прошло несколько месяцев. Снег растаял, а весенние дожди смыли со склонов последние следы зимы. Дети совсем забыли о Венсандоне, но однажды вечером, возвращаясь из школы, заметили: чего-то возле дома не хватает. Не было старого клена. От него остался только огромный пень, щепки, кусочки коры да опилки, похожие на забытую солнцем кучку снега.

— Это, наверное, дедушка срубил дерево, — сказал Жерар. — Как же так, ведь Венсандон обещал, что оно запоет!

— И ты поверил? — спросила Изабелла.

— Конечно, ведь это сам Венсандон обещал.

— А бабушка говорит, что сухое дерево поет только в огне.

— Не надо его жечь! — сказал Жерар. — Скорей! Бежим!

Они помчались домой, на бегу скинули ранцы у лестницы и кинулись к сараю — маленькому деревянному домику, который дедушка построил в саду.

Дверь была широко распахнута. У входа стояла тележка. Дети неслись сломя голову, раскраснелись, запыхались, пока прибежали. Из сарая вышли дедушка и Венсандон. На тележке еще лежал обрубок ствола. Дети взглянули на Венсандона с укоризной, но старик только улыбнулся в усы. Подойдя к тележке, он стал гладить дерево, словно собаку.

У Венсандона большие руки, широкие толстые пальцы и необычные выпуклые ногти. Он гладит дерево, будто наждаком по стволу проводит — такие у него шершавые ладони. А когда он пожимает вам руку, то кажется, что он в железных перчатках, как средневековый рыцарь.

Так вот, он погладил дерево, подмигнул и сказал:

— Не бойтесь, оно запоет. Ведь я вам обещал, а я всегда держу слово.

— Конечно, запоет, — усмехнулся дедушка. — В печке, как любое сухое дерево. Это проще простого, чтобы оно так запело.

Дедушка, верно, шутил, но Венсандон сделал вид, что сердится.

— Замолчи! — крикнул он. — Что ты понимаешь! Я тебе говорю, что оно запоет еще лучше, чем раньше, когда стояло на земле, а макушку его пригревало солнце, когда на ветвях его распевали птицы, а листва шумела под ветром.

Дети слушали эту странную речь. Все-таки они еще сомневались, поэтому Венсандон взял их за руки и сильно сжал в своих больших жестких ладонях — очень сильно, почти до боли, но сила его почему-то успокаивала. Он опять подошел к тележке и стал ощупывать бревно. Он наклонялся, стуча по нему пальцем, слушал, выпрямлялся, качая головой, — совсем как доктор у постели больного с высокой температурой. Только Венсандон совсем не волновался. Он все выслушивал свое дерево, и только время от времени повторял:

— Хорошо… Отлично… Оно здорово… Оно будет петь… Вот увидите, оно будет петь еще лучше, чем в те дни, когда все было усеяно птицами!

На следующий день в сарае ничего не осталось, только несколько сучьев да большая куча опилок. Дети стали искать дерево и наконец нашли — на чердаке. Но они только больше огорчились. Дерево было не узнать: его распилили на большие доски и теперь оно, казалось, совсем умерло.

— Этот Венсандон просто пошутил над нами, — сказала Изабелла. — Не запоет у него дерево. Да и кто же может заставить петь мертвое дерево? Только волшебник, а он же не волшебник.

— Откуда ты знаешь?

Изабелла испуганно посмотрела на брата:

— А ты думаешь, он волшебник?

Жерар напустил на себя важный вид и ответил:

— А что, может быть. Я такое знаю!

Он просто хвастался перед сестрой, что больше знает и вообще умнее, а на самом деле знал про Венсандона не больше нас с вами.

Но весной жизнь такая кипучая, что дети скоро забыли о старом дереве. Пока не налились почки, дедушка принес из леса два молоденьких клена и посадил у дороги, по обеим сторонам от старого пня. Теперь эти деревца зазеленели и сами начали петь, когда из-за горизонта прилетал ветер и гнал в синем небе большие белые облака.

Прошла весна, и однажды, в июле, дедушка выкатил из сарая тележку и достал с чердака самые большие кленовые доски.

— Ну, — сказал он, — поедем в мастерскую к Венсандону.

Изабелла забралась на тележку, дедушка впрягся впереди, а Жерар толкал тележку сзади. Они шли до деревни целый час — целый час под палящим солнцем.

Венсандон жил на самом краю деревни в домике с окнами на реку. Услышав скрип железных ободьев по гравию во дворе, он вышел на порог, шутливо поднял руки и воскликнул:

— Черт возьми, наконец-то настоящие клиенты объявились! А я их жду не дождусь!

На нем была светлая рубашка и синий полотняный фартук до самой земли. Из-под засученных рукавов видны были худые локти, от чего руки его казались еще больше.

Венсандон помог дедушке перенести доски в длинную полутемную комнату, куда дети войти побоялись. Они чувствовали какой-то странный запах — и так и остались стоять, взявшись за руки.

Венсандон провел их в другую комнату, посветлее. Солнце, отражаясь в реке, разбегалось зайчиками по потолку.

— Разрешите, я кончу работу, — сказал Венсандон.

Дедушка не возражал, и Венсандон взялся за прерванное дело. Хотя его огромные руки казались такими неуклюжими, они ловко управлялись с самыми мелкими и хрупкими вещами. Венсандон объяснил, что шлифует колесико для замка шкатулки с секретом. Он все делал из дерева, даже замки и петли. Металл для него был только помощником.

— Дерево, — говорил он, — материал благородный. Оно живое, всегда живое. Металл только на то годится, чтобы делать инструменты для работы по дереву. А дерево…

Когда он так говорил, у него даже глаза становились другие.

Венсандон был человек необыкновенный — он был влюблен в дерево.

Он говорил о нем как о живом существе, как о родном человеке, с которым прожил долгие годы. Из дерева он мог сделать все что угодно. И шкатулочки с инкрустацией из слоновой кости и затейливой мозаикой. И столики на таких тонких ножках, что на них и дохнуть страшно — как бы не упали.

Всюду по стенам мастерской лежали на полочках, висели на крючках разные инструменты. Здесь были рубанки всевозможных размеров и формы, ножовки, стамески, долота, фуганки, лобзики, циркули и еще всякие другие инструменты, о которых дети и слышали-то впервые. А еще были банки с клеем, бутылки с лаком, круги воска — и повсюду дерево. Дерево всех цветов, всех видов, всех пород.

Изабелла из любопытства подошла к маленькой дверце и взялась было за ручку, но Венсандон подбежал и сказал:

— Нет-нет, сюда нельзя. Это у меня секретная комната.

Изабелла вспомнила про комнату Синей Бороды, но только засмеялась: она уже давно ничему такому не верила.

— Секретная, — повторил Венсандон. — Вот запоет твое дерево — тогда все узнаешь.

Промелькнуло лето, каникулы; кончились чудные прогулки по полям и лесам. Дедушкины деревца росли хорошо. На них уже садились птицы. К концу каникул листья на деревьях пожелтели, и скоро осенние ветры унесли их вдаль. Казалось, маленькие клены умерли, но Жерар с Изабеллой знали: они только уснули на зиму.

Надо было учить уроки, а они были трудные, и дети забыли про большой клён и обещание Венсандона. Однажды утром, в выходной день, незадолго до рождества, дети проснулись и поняли, что опять выпал снег. На дворе было тихо-тихо, а свет, пробивавшийся сквозь щелочки в ставнях, был яснее обычного. Было холодно, но они сразу вскочили.

— А как же птички? — сказала Изабелла. — Надо их покормить.

Она побежала открыть окно, чтобы насыпать зерен, и вдруг увидела: по заснеженной тропинке идет, покачиваясь, заводной кролик.

— Венсандон! — закричала она. — Венсандон идет!

Это в самом деле было он, и на нем была та же серая шуба и шапка с ушами, только теперь он нес под мышкой большой сверток в коричневой бумаге. Старик шел медленно, с трудом отыскивая дорогу среди сугробов. Он прошел мимо двух маленьких кленов, чуть заметных в сероватой дымке, шапка его мелькнула над забором и пропала.

— Он, — шептали дети. — Правда, он!

Они не знали, что несет Венсандон, но сердце у них в груди заколотилось сильнее. Как только на каменном крыльце зашаркали подошвы старика, Жерар побежал открыть дверь. Множество крохотных снежинок ворвалось вслед за Венсандоном. Огонь в печке зашумел сильнее — и снова все стихло. Все четверо молча глядели на Венсандона, на его туго перевязанный сверток. Тот положил сверток на стол, снял очки, долго их протирал, опять надел, высморкался и подошел к огню, шумно потирая большие, шершавые, как терка, руки.

— Хорошо у вас… Тепло… Не то что на улице, — сказал он.

Дети умирали от нетерпения. Они стояли по обе стороны от стола, глядели на сверток, но дотронуться до него не решались. Старику, похоже, нравилось томить их ожиданием. Он посматривал на них краем глаза и хитро улыбался бабушке с дедушкой. Наконец он обернулся и сказал:

— Что же вы стоите? Ведь не я должен его развязывать?

Четыре ручонки взметнулись разом. Узлов было много — и всё тугие.

— Бабушка, дай ножницы!

— Нет, — сказал Венсандон. — Надо учиться терпению и бережливости. Развяжите все узлы и ничего не порвите: веревка и бумага мне еще пригодятся.

Пришлось еще потерпеть, поломать ногти, даже поссориться. Бабушка и дедушка — им тоже не терпелось — следили за каждым движением внуков. Наконец бумагу развернули. Внутри оказался длинный полированный деревянный футляр. С одного конца он был шире. Венсандон не спеша подошел и открыл его.

Там, на зеленом бархатном ложе, покоилась скрипка.

— Вот, — тихо сказал старик. — Только и всего. Кроме струн, бархата и конского волоса для смычка, все это я взял в вашем клене.

— Боже мой! — всплеснула руками бабушка. — Боже мой, какая красота!

— Вот это да… — шепнул дедушка. — Я всегда знал, что руки у тебя золотые, но такое…

Старый мастер улыбнулся, разгладил усы и сказал:

— Теперь понимаете, почему я не пустил вас к себе в сушилку? Вы бы увидели там скрипки, гитары, мандолины, всякие другие инструменты — и сразу бы догадались. Да, я скрипичный мастер, делаю скрипки. А клен, знаете ли, поет лучше всех деревьев.

Он медленно потянулся к скрипке и с трепетом погладил ее своей огромной рукой.

— Ну, — сказал он Жерару, — хочешь поиграть? Хочешь, чтобы твое дерево запело? Возьми, не бойся, она тебя не укусит.

Мальчик вынул скрипку из футляра, взял ее, будто настоящий музыкант, и провел смычком по струнам. Раздался страшный скрип. Бабушка зажала уши. Мирно спавший кот с перепугу вскочил и удрал под буфет. Все рассмеялись.

— Ничего себе запело! — сказал дедушка.

— Ему еще надо поучиться, — ответил Венсандон, взял скрипку и прижал подбородком к плечу.

И вот старый мастер с большими руками заиграл. Он играл и медленно шел по комнате к окну. Дети смотрели и слушали, затаив дыхание.

Нежная-нежная музыка, казалось, рассказывала какую-то старинную легенду, прилетевшую из давних веков, как ветер и птицы прилетают из дальних стран.

Венсандон играл, и в его скрипке пела душа старого дерева.

МАРСЕЛЬ ЭМЕ

Павлин

Перевод Н. Мавлевич

Как-то раз Дельфина и Маринетта сказали родителям, что не желают больше носить сабо. А началось все вот с чего. Недавно у них на ферме целую неделю гостила Флора, их взрослая кузина из города. Флоре скоро должно было исполниться четырнадцать лет. Месяц назад она сдала выпускные экзамены, и папа с мамой купили ей часы, серебряное колечко и туфли на высоком каблуке. Одних только нарядных платьев у нее было целых три. Одно розовое с золотым пояском, другое зеленое с шелковыми оборками на плечах, а третье кружевное. Флора никогда не выходила без перчаток. Она то и дело смотрела на свои часы, изящно оттопыривая локоток, и все время болтала о нарядах, шляпках и прическах.

Так вот, как-то раз, когда Флора уже уехала, девочки и завели этот разговор, подталкивая друг друга в бок для храбрости. Начала Дельфина:

— Ходить в сабо не так уж и удобно, — сказала она. — Во-первых, все пятки отобьешь, во-вторых, вода заливается. Туфли куда надежнее. Да и красивее все-таки.

— Между прочим, это и платьев касается, — сказала Маринетта. — Чем ходить каждый день в старье да надевать фартуки, не лучше ли почаще доставать из шкафа наши нарядные платья?

— Между прочим, это и причесок касается, — сказала Дельфина. — Гораздо удобнее, когда волосы не болтаются, а зачесаны наверх. Да и красивее.

Родители ахнули, сердито посмотрели на дочек и сказали страшным голосом:

— Это еще что за разговоры! Сабо им не годятся, нарядные платья им понадобились! С ума вы, что ли, сошли? Ишь выдумали — подавай им каждый день туфли и хорошие платья! Да на вас все горит, этак не останется ничего приличного, и не в чем будет пойти к дяде Альфреду. Ну а высокие прически — это еще почище! В вашем-то возрасте! Попробуйте только заикнуться о прическах…

Что ж, больше девочки не смели заговаривать о прическах, платьях и туфлях. Но как только они оставались одни — например, шли в школу или из школы, пасли коров на лугу, собирали землянику в лесу, — они тут же подкладывали под пятку камешек, будто ходили на каблуках, надевали платья наизнанку и воображали, что они новые, или стягивали волосы на затылке веревочкой. И то и дело спрашивали друг друга: «А талия у меня тонкая?», «А походка у меня изящная?», «А нос, как по-твоему, не вытянулся в последнее время? А рот? А зубы?», «Как ты думаешь, что мне больше к лицу, розовое или голубое?»

Дома они без конца смотрелись в зеркало, мечтая об одном: быть красивыми и носить красивые платья. Порой они даже краснели, ловя себя на мысли о том, какой чудесный воротник выйдет из шкурки их любимца белого кролика, когда его съедят.

Однажды Дельфина и Маринетта сидели перед домом в тени плетня и подрубали платочки. А рядом стояла большая белая гусыня и глядела, как они работают. Это была степенная птица, любительница обстоятельных бесед и здоровых развлечений. Она спрашивала, для чего подрубают платочки и как это делают.

— Мне бы, наверно, понравилось шить, — сказала она задумчиво, — особенно подрубать платочки.

— Нет уж, спасибо, — сказала Маринетта, — по-моему, куда лучше шить платья. Ах, будь у меня, скажем, метра три сиреневого шелку, я бы сшила платье с круглым вырезом, присборенное по бокам.

— А я, — сказала Дельфина, — сделала бы такое красное, вырез мысочком и белые пуговицы в три ряда до самого пояса.

Слушая их, гусыня качала головой и приговаривала про себя:

«Вы как хотите, а по мне, лучше всего подрубать платочки».

В это время по двору трусила толстенная свинья. Родители — они как раз вышли из дому и собрались идти в поле — остановились перед ней и сказали:

— Она жиреет с каждым днем. Красота, да и только!

— Правда? — спросила свинья. — Я так рада, что вы считаете меня красивой. Я и сама так думаю…

Родители слегка смутились, но промолчали и пошли своей дорогой. Проходя мимо дочек, они похвалили их за усердие. Дельфина и Маринетта склонились над лоскутками и с головой ушли в работу, они шили молча, словно забыв обо всем на свете. Но как только родители отошли подальше, они снова принялись болтать о платьях, шляпках, лакированных туфлях, прическах, золотых часиках, и иголки то и дело замирали у них в пальцах. Они стали играть в гости, и Маринетта, поджав губки, как настоящая дама, спрашивала Дельфину:

— Ах, сударыня, где вы шили этот прелестный костюм?

Гусыне все это было мало понятно. От их трескотни она совсем одурела и уже было задремала, но тут прямо перед ней остановился праздно разгуливавший по двору петух и сказал:

— Не в обиду тебе будь сказано, но до чего же у тебя дурацкая шея!

— Дурацкая шея? — удивилась гусыня. — Почему это дурацкая?

— Она еще спрашивает! Да потому что слишком длинная! Вот посмотри на мою…

Гусыня оглядела его и ответила, качая головой:

— Что ж, у тебя и в самом деле шея коротковата. И ничего красивого в этом, на мой взгляд, нет.

— Коротковата! — закричал петух. — Выходит, это моя шея плоха? Ну уж, во всяком случае, покрасивее твоей будет.

— Не думаю, — возразила гусыня. — Впрочем, что тут спорить? У тебя слишком короткая шея, это всякому ясно.

Если бы девочки не были так увлечены нарядами и прическами, они бы заметили, что петух страшно обиделся, и постарались бы все уладить. Петух же усмехнулся и язвительно сказал:

— Ладно, не будем спорить. Да и не в шее дело, я все равно красивее тебя. Взглянуть хотя бы на мои перья: синие, черные, даже желтые есть. А главное, у меня на голове роскошный султан, а у тебя и посмотреть не на что.

— Сколько я на тебя ни гляжу, — отвечала гусыня, — вижу только какой-то пучок растрепанных перьев и больше ничего. А уж что до этого красного гребня у тебя на голове, так любому, у кого есть хоть капля вкуса, на него и смотреть-то противно. Впрочем, тебе этого не понять.

Тут петух рассвирепел. Он подскочил к гусыне и заорал во все горло:

— Старая дура! Я красивее тебя! Ясно? Красивее тебя!

— Врешь! Фитюлька несчастная! Это я красивее!

Наконец шум отвлек девочек от беседы о платьях, и они уж было собрались вмешаться, как вдруг свинья, услышавшая этот спор, примчалась с другого конца двора к гусыне с петухом и сказала, отдуваясь:

— Да вы что? В своем уме? Самая красивая — я!

Девочки и даже петух и гусыня покатились со смеху.

— Не понимаю, что тут смешного, — сказала свинья. — Но теперь-то вы сами видите, кто красивее всех.

— Ты шутишь, — сказала гусыня.

— Бедная свинья, — сказал петух, — если бы ты только могла видеть, как ты безобразна!

Свинья сокрушенно взглянула на них и сказала со вздохом:

— Мне все понятно, да-да, все понятно. Вы оба просто завидуете. Нет никого красивее меня. Вот и родители так говорят. Ну, не притворяйтесь. Признайтесь, что я красивее всех.

Спор был в самом разгаре, когда в воротах появился павлин, и при виде его все замолчали. Его крылья отливали медью, сам он был синий, а длинный зеленый шлейф весь усыпан синими пятнышками с золотым ободком. Он гордо вышагивал, высоко держа увенчанную хохолком голову. Павлин мелодично рассмеялся и, повернувшись боком, чтобы предстать во всей своей красе, сказал, обращаясь к девочкам:

— Я слышал их спор из-за плетня, и, не скрою, он меня безумно рассмешил. Просто безумно… — Он снова сдержанно засмеялся и продолжал: — Да, вот вопрос так вопрос: кто из этой троицы самый красивый. Взять хотя бы свинью: как хороша ее гладкая розовая кожа! Недурен и петух со своим огрызком на голове и с перьями, которые торчат во все стороны, как иголки у дикобраза. А с какой непринужденной грацией движется наша почтенная гусыня, с каким достоинством держит голову!.. Ох, сил нет, как смешно! Но шутки в сторону. Скажите-ка, барышни, не кажется ли вам, что тем, кто так далек от совершенства, следовало бы поменьше говорить о своей красоте?

Девочки покраснели от стыда за свинью, петуха и гусыню, да, пожалуй, и за себя тоже. Но упрекать павлина в бестактности они не решились, к тому же им было так приятно, что он назвал их барышнями.

— Впрочем, — продолжал павлин, — разумеется, если не имеешь представления о настоящей красоте, это вполне простительно.

И он стал медленно поворачиваться на месте, принимая разные позы, чтобы каждый мог вдоволь на него насмотреться. Свинья и петух, онемев от восхищения, глядели на него во все глаза. Гусыня же, казалось, не слишком удивилась. Она спокойно окинула павлина взглядом и сказала:

— Что ж, вы, конечно, недурны, но мы видали красавцев не хуже вас. Вот, к примеру, я сама знала одного селезня с таким же красивым опереньем. И он не важничал. Правда, у него не было ни хохолка, ни этого длиннющего хвоста, которым вы сгребаете всю пыль с дороги. Но к чему, скажите на милость, порядочной птице такие украшения? Только представьте себе меня с кисточкой на голове и с метровым хвостом! Нет-нет. Вздор.

Пока она говорила, павлин еле сдерживал зевоту, а когда кончила, даже не дал себе труда ответить. Тут и петух снова расхрабрился и уже открыл было рот, чтобы сравнить свои перья с павлиньими, но в ту же минуту у него захватило дух: павлин распустил длинные перья своего хвоста и раскрыл его огромным веером. Даже гусыня была ослеплена этим зрелищем и невольно вскрикнула от восторга. А изумленная свинья шагнула вперед, чтобы получше рассмотреть перья, но павлин отскочил от нее.

— Пожалуйста, не подходите ко мне, — сказал он. — Я птица исключительная, я не привык якшаться с кем попало.

— Простите, — пробормотала свинья.

— Нет, это вы меня простите за то, что я высказался столь резко. Видите ли, для того чтобы быть таким красивым, как я, приходится прикладывать немало усилий. Сохранять красоту почти так же трудно, как и приобрести ее.

— Как? — удивилась свинья. — Разве вы не всегда были красивы?

— Конечно, нет. Когда я родился, мою кожу покрывал только жалкий пушок и ничто не обещало, что когда-нибудь все будет по-другому. Лишь постепенно я изменился и стал таким, как сейчас, и это стоило мне большого труда. Я шагу не мог ступить, без того чтобы мать не напомнила мне: «Не ешь червяков: хохолок будет плохо расти. Не прыгай на одной ножке: хвост покривится. Не объедайся. Не пей за едой. Не ходи по лужам». И так без конца. Мне не разрешали водиться с цыплятами и с другими животными в замке. Я ведь живу в замке, вон там — видите? Да, было не очень-то весело. Только иногда хозяйка замка брала с собой на прогулку меня да еще борзую, а все остальное время я был один. А стоило матушке лишь заподозрить, что я развлекаюсь или думаю о чем-нибудь веселом, как она принималась в отчаянии кричать: «Ты с ума сошел! Смеешься, развлекаешься, посмотри на себя: ведь у тебя уже и в походке, и в хохолке, и в хвосте появилось что-то вульгарное!» Так и говорила. Ох, туго мне приходилось! И даже теперь, поверите ли, я все еще соблюдаю режим. Чтобы не потолстеть и не утратить яркость оперения, я должен придерживаться строгой диеты, делать зарядку, заниматься спортом… Не говоря уж о том, сколько часов отнимает туалет.

По просьбе свиньи павлин стал подробно перечислять все, что нужно делать, чтобы быть красивым, и, проговорив целых полчаса, не рассказал еще и половины. Между тем с каждой минутой подходили все новые животные, и все толпились вокруг павлина. Сначала пришли волы, потом овцы, за ними коровы, кот, куры, осел, лошадь, утка, теленок — все, включая даже мышку, которая проскользнула между лошадиных копыт. Все напирали друг на друга, чтобы лучше видеть и слышать.

— Не толкайтесь! — кричал то теленок, то осел, то баран, то еще кто-нибудь. — Не толкайтесь! Тише! Да не наступайте же мне на ноги… Кто повыше, станьте сзади… Подвиньтесь-ка… Тише, вам говорят… Вы у меня дождетесь…

— Успокойтесь, — говорил павлин. — Повторяю еще раз: утром, как встанете, съесть семечко райского яблочка и выпить глоток воды. Поняли? Тогда повторите.

— Семечко райского яблочка и глоток воды, — хором сказали все домашние животные.

И хотя Дельфина и Маринетта постеснялись повторять вместе с ними, но ни один школьный урок не слушали они так внимательно, как этот, преподанный павлином.

Следующее утро принесло родителям одни неожиданности. Началось это в хлеву, когда они принялись, как обычно, наполнять ясли и чаны. Лошадь и волы вдруг недовольно заявили:

— Не надо, не надо, зря стараетесь! Если уж хотите угодить, дайте нам семечко райского яблочка и глоток воды.

— Что, что? Семечко? Какое еще семечко?

— Ну да, семечко райского яблочка. Ничего другого мы в рот не возьмем до самого обеда, и так будет каждый день.

— Ждите, как же! — сказали родители. — Так вам и станут подавать семечко райского яблочка! Нечего сказать, сытная пища! Самая подходящая для рабочего скота! Ну, хватит. Вот сено, вот овес и ботва. Извольте есть. И не морочьте нам голову.

Из хлева родители пошли во двор задать корму курам и прочим птицам. Корм был отличный, но никто к нему даже не притронулся.

— Мы хотим, — сказал родителям петух, — семечко райского яблочка. Ничего другого нам не надо.

— Опять это семечко! Что это вам всем вдруг приспичило питаться яблочными семечками? Послушай, петух, в чем дело?

— Скажите-ка, родители, — отвечал петух, — хотите видеть меня с хохолком на голове и с пышным веером длинных разноцветных перьев?

— Нет, — мрачно ответили родители. — Мы хотим тебя видеть в супе. Суп — это да. А он от перьев вкуснее не станет.

Петух отвернулся и громко сказал птицам:

— С ними вежливо разговариваешь, а они вон как отвечают!

Родители пошли кормить свинью. Но, едва учуяв запах мятой картошки, она закричала из своего закута:

— Уберите сейчас же это месиво! Я хочу только семечко райского яблочка и глоток воды!

— И ты туда же! — сказали родители. — Да что случилось?

— Просто я хочу быть красивой — такой стройной, такой ослепительной, чтобы каждый встречный останавливался и говорил мне вслед: «Посмотрите, как хороша! Как бы я хотел быть такой бесподобной свиньей!»

— Бог с тобой, свинья, — сказали родители, — понятно, что ты заботишься о своей красоте, но только зачем же отказываться как раз от самого главного? Разве ты не понимаешь, что быть красивой — это значит быть жирной?

— Расскажите это кому-нибудь другому! — сказала свинья. — Ну так как же? Дадите вы мне семечко райского яблочка и глоток воды?

— Ладно. Мы подумаем об этом и, может, когда-нибудь…

— Не когда-нибудь, а сейчас же. И это еще не все. Каждое утро меня надо выводить на прогулку. И еще следить, чтобы я занималась спортом, следить за моим рационом, сном, за моими знакомствами, за моей походкой… в общем… за всем…

— Ладно. Вот наберешь еще килограммов десять — и начнем. А пока ешь, что дают.

Наполнив чан свиньи, родители вернулись на кухню и увидели, что Дельфина и Маринетта уже собрались идти в школу.

— Уже уходите? Но… но ведь вы еще не завтракали?

Девочки вспыхнули, и Дельфина, запинаясь, пробормотала:

— Что-то не хочется. Наверно, объелись вчера вечером.

— Нам лучше выйти на воздух, — прибавила Маринетта.

— Ну и ну! — сказали родители. — Такого еще не бывало! Что ж, как хотите…

А когда девочки были уже на полдороге к школе, родители заметили в кухне на столе разрезанное пополам райское яблочко, в котором не хватало двух семечек.

Обитатели хлева недолго соблюдали предписанную павлином диету. Яблочное семечко в желудке вола или лошади — это все равно что ничего. И, отказавшись от погони за красотой, они на следующее же утро вернулись к своей обычной пище. Дольше продержались обитатели птичьего двора, и какое-то время казалось, что такая жизнь им очень подходит. Несколько дней кокетство превозмогало колики в животе. Куры, цыплята, петух, утка, даже гусыня только и говорили, что о посадке головы да цвете перьев, а кое-кто из молодежи, возомнив о себе бог весть что, стал сетовать на ужасные условия, в которых приходится жить птицам такой необыкновенной красоты. Услышав эти бредни, гусыня сразу опомнилась и заявила, что скудная пища, которой довольствуются птицы, уже довела некоторых из них до умопомрачения, а скоро спятит и весь птичник. Что же до обещанной красоты, то она, гусыня, видит пока только запавшие глаза, поникшие перья да тощие шеи. Одни птицы, поразумнее, тут же согласились с гусыней. Другие сдались не сразу. Самым стойким сторонником павлиньей диеты остался петух да с ним кучка его обожателей-цыплят. Они крепились до тех пор, пока однажды петух не свалился от голода посреди двора и не услышал, как родители сказали: «Надо его поскорее, пока не поздно, зарезать». Перепуганный петух вскочил и бросился поедать зерно и кашу, да так объедался, бедняга, несколько дней подряд, что у него расстроился желудок. Та же участь постигла цыплят.

Через две недели от павлиньей диеты отказались все, кроме свиньи. Тем, что она съедала за день, не насытился бы и крохотный цыпленок, а она к тому же совершала долгие прогулки, делала зарядку и занималась разными видами спорта. За неделю она похудела на тридцать фунтов. Остальные животные уговаривали ее поскорее вернуться к сытной пище, но она как будто и не слышала и только спрашивала:

— Ну, как я выгляжу?

И животные грустно отвечали:

— Ты совсем отощала, бедная свинья. Кожа на тебе так сморщилась и обвисла, что просто смотреть жалко.

— Вот и хорошо, — говорила свинья. — Вы еще не так удивитесь! — И она хитро подмигивала и продолжала, понизив голос: — Да, кстати! Сделайте одолжение, взгляните мне на макушку… Видите?

— Что?

— Там что-то растет, что-то наподобие хохолка.

— Да ничего там нет.

— Странно, — говорила свинья. — Ну а шлейф? Его-то вы видите?

— Ты имеешь в виду свой хвостик? Хорош шлейф! Он у тебя еще больше стал похож на штопор.

— Странно. Может, я мало занимаюсь спортом?.. Или все еще слишком много ем… Ну ничего, я подтянусь.

Глядя, как свинья все худеет и худеет с каждым днем, Дельфина и Маринетта потеряли охоту быть красивыми. И уж во всяком случае, решили не голодать. Павлинья диета, которую они пытались соблюдать тайком от родителей, уже не соблазняла их. Тут помогли и советы гусыни. Когда девочки при ней обсуждали, какие у них талии да сколько граммов им надо сбросить, она твердила:

— Поглядите, до чего дошла несчастная свинья из-за того, что не ест досыта. Вы что, хотите, чтобы и ваша кожа повисла складками, а ваши славные ножки превратились в дрожащие прутики? Нет, поверьте мне, все это глупости. Уж я-то, кажется, недурна собой, и перья у меня отличные, так вот что я вам скажу: красота не главное в жизни, куда важнее подрубать платочки, чем щеголять пестрым хвостом.

— Конечно, — отвечали девочки, — вы совершенно правы.

Однажды свинья отдыхала после гимнастических упражнений у колодца; рядом, на краю сруба, лежал и мурлыкал кот. И вот, когда свинья стала спрашивать его, не видно ли еще ее хохолка, коту стало жаль ее, и, притворившись, будто что-то пристально разглядывает, он ответил:

— В самом деле, кажется, что-то заметно. Чуть-чуть, но заметно.

— Наконец-то! — вскричала свинья. — Растет! Уже заметно! Вот счастье… А шлейф… Ну-ка, котик, шлейф тоже виден?

— Еще и шлейф! Ох ты, господи… Нет, мне очень жаль, но…

— Не может быть! Не может быть!

Свинья пришла в такое отчаяние, что кот не выдержал.

— Честно говоря, — сказал он, — до шлейфа еще далеко, но уже пробивается этакий хорошенький маленький веничек.

— Ну да, он еще должен вырасти, — согласилась свинья.

— Вот именно, — подхватил кот. — Но чтобы он вырос, тебе надо побольше есть. Это и к хохолку относится. Павлинья диета была очень хороша для начала, но теперь, когда хохолок и хвост уже прорезались, им необходимо питание.

— А ведь верно, — сказала свинья. — Об этом я и не подумала.

И она тотчас же понеслась к своему чану, съела все, что в нем было, и побежала к родителям за добавкой.

Наконец, наевшись, она принялась скакать по двору и горланить:

— У меня хвост и хохолок! У меня хвост и хохолок!

Животные пытались образумить ее, но она говорила, что все они ей завидуют и что у них глаза не на месте. На другой день она долго спорила с петухом, пока, измученный ее упрямством, он не отступился, сказав со вздохом:

— Да она ненормальная… просто ненормальная…

Свидетели спора, а их было немало, громко расхохотались, и от этого смеха свинье стало не по себе. Целый час за ней по пятам ходила орава цыплят и пищала:

— Ненормальная пошла! Ненормальная! Держите ее! Держите!

Да и другие птицы не могли устоять, чтобы не захихикать или не отпустить ей вслед какое-нибудь обидное словечко. С тех пор свинья ни с кем не говорила о своем хохолке и шлейфе. Но ходила по двору, высоко задрав голову и выпятив грудь, будто аршин проглотила, а если кто-нибудь проходил у нее за спиной, пусть даже на некотором расстоянии, она сейчас же отпрыгивала, словно боялась, как бы ей не наступили на хвост. В таких случаях гусыня указывала на нее девочкам и говорила:

— Вот что бывает с теми, кто слишком занят своей красотой. Они сходят с ума, как наша свинья.

А девочки при этих словах жалели бедную кузину Флору — уж она-то, верно, давно свихнулась. И все-таки Маринетта, та, что посветлее, в глубине души восхищалась свиньей.

Однажды погожим утром свинья пошла гулять и забрела довольно далеко. На обратном пути сгустились тучи и прямо над головой у свиньи засверкали молнии; ее это ничуть не удивило — она решила, что это трепещет на ветру и поблескивает ее хохолок. И только отметила, как он вырос: таким большим стал, что лучше и не надо. Между тем дождь все усиливался, и свинья укрылась под деревом, пригнув голову, чтобы не повредить хохолок.

Скоро дождь и ветер поутихли, и она пошла дальше. А когда она подходила к ферме, падали уже последние капли и сквозь тучи пробивалось солнце. Дельфина и Маринетта вместе с родителями вышли из кухни, птицы выбрались из сарая, где пережидали дождь. И в тот самый миг, когда свинья показалась в воротах, девочки закричали, указывая пальцем в ее сторону:

— Радуга! Какая красивая!

Свинья обернулась и тоже вскрикнула. Она увидела у себя за спиной развернутый громадным веером хвост.

— Глядите! — сказала она. — Я распустила хвост!

Дельфина и Маринетта печально переглянулись, а животные зашептались и закачали головами.

— Ну, довольно кривляться, — сказали родители. — Ступай на место, в свой закут. Уже поздно.

— На место? — сказала свинья. — Но вы же видите, что я не могу. Мой хвост так широк, что и во двор-то не влезает. Никак не пройдет между этими деревьями.

Родителям это надоело, и они уже поговаривали, не взять ли палку, но тут девочки подошли к свинье и ласково сказали ей:

— Да ты сложи хвост. И он легко пройдет.

— В самом деле, — сказала свинья. — А я и не догадалась. Знаете, с непривычки…

Она напрягла спину, так что хрустнули кости. И в тот же миг радуга исчезла с неба и заиграла на ее коже такими нежными и яркими красками, рядом с которыми померкли бы даже павлиньи перья.

МАРСЕЛЬ ЭМЕ

Волы

Перевод Т. Ворсановой

Дельфина получила похвальный лист, а Маринетта почетную грамоту. Учитель расцеловал обоих сестричек, стараясь не измять их нарядные платьица, а специально прибывший из города супрефект в мундире, расшитом серебром, произнес речь.

— Дорогие мои дети, — сказал он, — образование — вещь хорошая, и те, кто его не имеют, достойны сожаленья. По счастью, к вам это не относится. Вот, например, здесь две девочки в розовых платьях, на их белокурых головках я вижу золотые короны. Это значит, что они хорошо поработали. Сегодня девочки вознаграждены за свои труды. И посмотрите на их родителей, они горды не меньше детей. Да, да… Вот еще что: взять, к примеру, меня, не хочу хвалиться, но если бы в свое время я не делал как следует уроки, то никогда не был бы супрефектом и не носил бы этого мундира. Вот почему надо прилежно учиться, а невеждам и лентяям внушать, что без образования не обойтись.

Супрефект поклонился, ученики спели песенку, и все разошлись. Вернувшись домой, Дельфина и Маринетта сменили свои выходные платьица на будничные. Но вместо того чтобы играть в лапту, в чехарду, в кошки-мышки или в дочки-матери, в классики или в прятки, они принялись обсуждать речь супрефекта. Им очень понравилась эта речь. Они даже расстроились, что под рукой нет ни одного невежды, которому можно было бы внушить, какие блага несет образование. Дельфина вздохнула.

— Только подумай! У нас два месяца каникул, два месяца, которые мы могли бы провести с такой пользой. Но что поделаешь? Никого нет…

В хлеву у них на ферме было два вола одного роста и возраста, один белый, другой в рыжих пятнах. Волы как туфли — их всегда бывает пара, потому и говорят: пара волов. Маринетта подошла сначала к рыжему, погладила его и спросила:

— Послушай, вол, а ты не хочешь научиться читать?

Сначала большой рыжий вол не ответил. Он решил, что это просто шутка.

— Образование — вещь хорошая! — поддержала сестренку Дельфина. — Нет ничего приятнее, сам увидишь, когда научишься читать…

Рыжий еще некоторое время двигал челюстями, пережевывая эту мысль, хотя у него уже было свое мнение на сей счет.

— Зачем мне учиться читать? Повозка моя, что ли, от этого станет легче? Что, мне еды больше дадут? Разумеется, нет. Стало быть, я буду надрываться попусту? Благодарю покорно, не такая уж я глупая скотина, как вы считаете, милые. Нет, учиться читать ни за что не буду, боже упаси!

— Подожди, — возразила Дельфина, — ты, Рыжий, рассуждаешь неразумно и даже не представляешь себе, сколько теряешь! Подумай только!..

— Все обдумано, красавицы, я отказываюсь. Вот если бы вы предложили мне учиться играть, тогда дело другое.

Маринетта, у которой не только волосы были чуть-чуть посветлее, чем у сестры, но и ум чуть поживее, заявила, что тем хуже для него, пусть прозябает в невежестве и на всю жизнь останется дурным волом.

— Неправда, — сказал Рыжий, — я не дурной вол. Я всегда хорошо делал свое дело, и упрекнуть меня не в чем. Ну и смешны же вы мне со своим образованием. Будто без него не проживешь! Заметьте, я не против образования вообще, я просто говорю, что оно не для волов, вот и все. Вам нужны доказательства? Да кто когда видел образованного вола?

— Это вовсе не доказательство, — быстро нашлась Маринетта. — Волы ничего не знают только потому, что никогда ничему не учились.

— Уж я-то, во всяком случае, учиться не буду, можете быть спокойны.

Дельфина опять попыталась заставить его внять голосу разума, но тщетно: он не желал ничего понимать. Девочки отвернулись от него, удрученные его постыдной нерадивостью и равнодушием. Когда они обратились к белому волу, тот, казалось, был тронут их вниманием. Белому нравились девочки, и он очень не хотел огорчать их своим отказом.

К тому же его самолюбию льстила мысль, что со временем он сможет выделиться среди своих жвачных собратьев. Это был славный вол, даже очень славный, ласковый, кроткий, работящий, но немного заносчивый и честолюбивый.

Его надменность проявлялась даже в том, как он поводил ушами, когда хозяин в поле делал ему замечание. Но у всех волов свои слабости, идеальных нет, а у Белого, несмотря на некоторые недостатки, был очень хороший характер.

— Послушайте, — сказал он, — в общем, я бы ответил, как Рыжий: зачем мне читать? Но мне хочется сделать вам приятное. И в конце концов, если образование волу не приносит пользы, то и вреда от него не будет, а иной раз оно, может, и развлечет. Если это не очень хлопотно, я согласен попробовать.

Девочки очень радовались, что удалось найти вола-добровольца, и хвалили его за благоразумие.

— Мы уверены, что ты будешь хорошо учиться и добьешься блестящих успехов.

Он гордо втягивал голову, слушая эти комплименты, отчего шея его собиралась в складки, словно мехи аккордеона, ну, почти как у нас с вами, когда мы пыжимся, важничая.

— В самом деле, — бормотал он, — пожалуй, у меня есть способности.

Дельфина и Маринетта пошли уже было за букварем, когда Рыжий остановил их своим серьезным вопросом:

— Скажите, девочки, а вы не хотите научиться пережевывать жвачку?

— Пережевывать жвачку? — прыснули они. — А зачем?

— Вот то-то и оно, — сказал Рыжий, — зачем?

Дельфина и Маринетта решили хранить в тайне занятия с белым волом, чтобы устроить родителям сюрприз. Зато потом, когда вол станет ученым, то-то отец удивится!

Девочки и не мечтали, что первые шаги окажутся такими легкими. Вол и в самом деле проявлял незаурядные способности, а кроме того, был страшно самолюбив.

Из-за насмешек Рыжего он притворялся, что ему доставляет несказанное удовольствие повторять буквы. Меньше чем за полмесяца он стал узнавать их и даже выучил алфавит. По воскресеньям, в дождливые дни и почти каждый вечер после возвращения волов с поля Дельфина и Маринетта тайком от родителей занимались с Белым. У бедняги из-за этого ужасно болела голова, а иногда он просыпался посреди ночи и громко повторял:

— Б, а — ба; б, е — бе; б, и — би…

— Ну и надоел же ты своими «б, а — ба», — ворчал рыжий вол. — С тех пор как из-за этих девчонок у тебя мания величия, и поспать спокойно нельзя. Добро бы еще знать, что потом об этом не пожалеешь.

— Да ты и представить себе не можешь, — возразил белый вол, — какое блаженство знать гласные и согласные, читать слоги. Это украшает жизнь, и теперь я понимаю, почему так расхваливают образование. Я себя чувствую совсем другим волом, не то что три недели назад. Какое счастье учиться! Ну да ничего не поделаешь, это ведь не каждому дано. Нужны способности.

Видя, как счастлив Белый, рыжий вол порой сомневался, разумно ли с его стороны так упорствовать в своем невежестве. Но в тот год у корма был чудесный вкус лесного орешника, солому подстилали не колкую, и он легко обошелся без духовной пищи.

На первых порах Дельфина и Маринетта могли гордиться своей затеей. Их ученик делал поразительные успехи. К концу месяца он начал считать, читал довольно бегло и даже выучил маленькое стихотворение. Белый вол столь усердно занимался, что в кормушке перед ним всегда стояла раскрытая книга, страницы ее он переворачивал языком. То это была «Арифметика», то «Грамматика», то «История» или «География», а иногда даже и сборник стихов. Любознательность Белого была под стать его прилежанию: всякое печатное слово казалось ему интересным.

— Как только я мог жить, не ведая об этих прекрасных вещах! — бормотал он каждую минуту.

В поле или на пастбище, просто по дороге — везде и всюду не переставал он размышлять о прочитанном. Надо сказать, что ему было шесть лет, а волы в этом возрасте столь же разумны, сколь иные люди бывают лет в двадцать пять, а то и в тридцать. Только, к несчастью, учеба его очень утомляла: во-первых, он был чересчур старательным; во-вторых, эти новые занятия не избавляли его от работы в поле, а, наоборот, добавлялись к ней.

Ужаснее всего было то, что, постоянно погруженный в свои мысли, он сплошь и рядом забывал попить и поесть. Девочки, видя, как он отощал и осунулся, как запали и потускнели его желтые глаза, не на шутку тревожились.

— Мы очень довольны твоими успехами, — сказали они. — Ты теперь знаешь почти столько же, сколько мы сами, а может, еще больше, если это возможно… Так что ты заслужил отдых, да и для здоровья твоего он необходим.

— Плевать я хотел на свое здоровье. Я думаю только о духовной красоте.

— Но послушай, будь благоразумным. Если бы ты ходил, как мы, в школу, то увидел бы, что всегда заниматься нельзя, всему свое время. Недаром же есть переменки, чтобы передохнуть, и, наконец, каникулы.

— Ах, каникулы? Что ж, давайте поговорим о каникулах, я вовсе не прочь о них поговорить!

Девчушки, не вполне понимая, к чему он клонит, исподтишка толкали друг друга локтями и словно спрашивали: «Что это с ним? Какая муха его укусила?»

— Я вас насквозь вижу, — сказал вол. — Нечего друг друга в бок пихать. Я вовсе не спятил и отдаю себе отчет в том, что говорю. Вы тут про каникулы толкуете, про то, про се, дескать, мне нужно отдохнуть. Могу ответить, что и я того же мнения. Каникулы — это прекрасно, но тогда уж настоящие каникулы, чтобы можно было заниматься тем, чем хочешь, сообразно своим вкусам и склонностям. О, иметь возможность посвятить свой досуг поэзии, познакомиться с трудами ученых… вот это настоящая жизнь!

— Но поиграть когда-то ведь тоже нужно, — сказала Маринетта.

— С вами невозможно разговаривать, — вздохнул вол, — вы же дети. И он вновь погрузился в учебник географии, помахивая хвостом, чтобы дать понять девочкам, что их присутствие его раздражает. Дальше разговаривать не имело смысла: вол уперся на своем.

— Раз уж ты отказываешься от каникул, — сказала Маринетта, — по крайней мере постарайся, чтобы тебя не застигли врасплох за учебой. Когда я думаю, что ты не расстаешься с книгой и что наши родители могут застать тебя врасплох…

Нетрудно догадаться: давая такой совет, наши беляночки теперь вовсе не были уверены, что их затея так уж хороша. Во всяком случае, своими успехами они не хвастались.

Разумеется, хозяин не мог не заметить перемен в поведении белого вола. Однажды под вечер он ахнул, увидев его сидящим на пороге хлева. Было похоже, что вол созерцает природу.

— Вот еще новости, — сказал хозяин, — что это ты здесь делаешь? И почему это ты сидишь?

Вол, раскачивая головой и полуприкрыв веки, отвечал нараспев:

Присев у двери, как всегда,

Любуюсь я, как луч заката

Святит последний час труда.[1]

Хозяин не знал или забыл, что это стихи Виктора Гюго, и сначала только удивился:

— Складно этот вол говорит. — Но заподозрил, что за такой красивой речью что-то таится, и добавил: — Гм, не знаю, в чем тут дело, но в последнее время он какой-то странный, очень странный.

Он не видел, как смутились и покраснели Дельфина и Маринетта, присутствовавшие при этой неприятной сцене. Но когда отец закричал: «Ну-ка, пошел в стойло! Не хватало еще, чтобы вол ломался!» — они совсем залились краской и чуть не заплакали.

Вол поднялся, бросив на хозяина взгляд, полный грусти и гнева, и встал на свое место рядом с рыжим собратом. Вскоре ученые бдения Белого сказались и на работе в поле. Голова его была настолько забита стихами, историческими датами и афоризмами, что он весьма рассеянно слушал приказания хозяина.

Иногда и вовсе их не слушал, и плуг заносило к самой меже, а то и прямо в нее.

— Будь внимательней, — шептал ему на ухо Рыжий, толкая его плечом, — нам же влетит из-за тебя.

Белый гордо встряхивал ушами и, едва выровнявшись, тут же снова тащил упряжку вбок.

Как-то утром посреди борозды он вдруг остановился, хотя хозяин ничего такого не приказывал, и принялся рассуждать вслух. Вот что он говорил:

— Цилиндрический резервуар высотой семьдесят пять сантиметров наполняется из двух кранов со скоростью двадцать пять кубических дециметров в минуту. Зная, что один из кранов наполнил бы емкость за тридцать минут, тогда как другой сделал бы это втрое быстрее, чем если бы оба крана были открыты одновременно, определите объем резервуара, его диаметр и время заполнения. Интересно… очень интересно…

— Что это он там лопочет? — спросил хозяин.

— Ну-ка, ну-ка, допустим, что оба крана закрыты. Что же тогда происходит?

— Да разъясни ты мне наконец, о чем ты?

Но вол так глубоко ушел в поиски решения, что ничего не услышал и продолжал, не сдвигаясь с места, бормотать цифры. Во все времена волы славились кротостью, не в пример мулам и ослам. Видано ли, чтобы вол не сходил со своего места? Хозяин был на редкость удивлен подобным капризом. «Должно быть, животина заболела», — подумал он. Оставив ручку плуга, он подошел к упряжке и очень дружелюбно спросил:

— Тебе, кажется, нехорошо. Скажи мне честно, что с тобой творится?

Но вол, топнув копытом, злобно ответил:

— Что, право, за несчастье, нет никакой возможности хоть минутку спокойно подумать! Сам себе не принадлежишь! Будто на их плуге у меня свет клином сошелся. Да мне это ярмо поперек горла!

Хозяин застыл в оцепенении, решая, не рехнулся ли вол. Рыжий очень расстроился из-за этого случая, однако виду не подал. Он-то знал, чем вызвана эта вспышка, но был хорошим товарищем и не хотел выдавать друга, выслуживаясь перед хозяином. Наконец белый вол опомнился и уныло извинился:

— Ладно, я был рассеян. Не будем больше об этом, вернемся к работе.

В тот день за обедом девочки всерьез испугались, услышав слова отца.

— Наш белый вол совсем спятил, — говорил он, — сегодня я опять чуть из себя не вышел из-за его выходок. Он и в упряжке плохо идет, и отвечает, как последний нахал. Я, видите ли, и замечания ему сделать не могу. Как вам это нравится, а? Если он не перестанет валять дурака, продам его мяснику…

— Мяснику? — переспросила Дельфина. — Зачем это?

— Что за вопрос! Да чтобы его просто-напросто съели!

Дельфина зарыдала, а Маринетта запротестовала:

— Съесть белого вола? Но я не согласна.

— И я, — заявила Дельфина. — Не есть же его за то, что у него плохое настроение, или за то, что ему грустно…

— Может, его надо было утешить?

— Конечно! Во всяком случае, есть его никто не имеет права!

— И его не съедят!

Поняв наконец, в какую опасную историю они втравили своего друга, девчонки разбушевались: стали топать ногами, кричать и подняли такой рев, что отец сердито заорал на них:

— Тише вы, болтушки! Такие дела девчонок не касаются. Упрямый вол годится только на мясо. Если наш не исправится, его съедят, как он того и заслуживает!

Как только девочки вышли, отец сказал матери, смеясь и уже совсем беззлобно:

— Послушать их, так пусть вся скотина подыхает от старости… А что до белого вола, так его еще долго не продашь: он сейчас такой тощий, что за него много не возьмешь. Кстати, не худо бы узнать, с чего это он все худеет. Тут что-то не так.

Тем временем Дельфина и Маринетта побежали в хлев предупредить несчастного о том, что ему грозит.

Белый вол как раз зубрил грамматику. Увидев их, он закрыл глаза и без единой ошибочки выпалил очень трудное правило образования причастий.

Но Маринетта отобрала у него учебник, а Дельфина бухнулась перед ним в солому на колени:

— Миленький, похоже на то, что, если ты не перестанешь борозду кривить и папе дерзить, тебя продадут.

— Какая разница, девочка? На этот счет я совершенно согласен с Лафонтеном: «Хозяин — вечный враг наш».

Малышки нашли, что это неблагородно с его стороны. Уж с ними-то ему должно быть грустно расставаться.

— Видите, какой он стал, — заметил Рыжий. — Что ему теперь родственники, что друзья!

— Какая мне разница? — снова заговорил Белый. — Может, на новом месте меня даже будут больше ценить.

— Бедный, — сказала ему Дельфина, — тебя же продадут мяснику.

— И съедят, — добавила Маринетта, обиженная его неблагодарностью. — Тебя съедят, а мы будем виноваты, потому что дали тебе образование, а оно — тут никуда не денешься — тебя испортило. Если не хочешь, чтобы тебя съели, немедленно забудь все, что выучил.

— Я же говорил, что волам это ни к чему, — вздохнул рыжий вол, — но меня и слушать не стали.

Белый посмотрел на своего напарника сверху вниз и сухо ответил ему:

— Да, сударь, я презрел ваши советы, как презираю их и сегодня. Знайте, что я ни о чем не жалею и забывать что бы то ни было отказываюсь. Мое единственное желание, единственное стремление — учиться еще и учиться всегда. Лучше погибну, но не отступлю.

Рыжий вол вовсе не рассердился на него, а дружески сказал:

— Если ты умрешь, знаешь, мне будет очень грустно.

— Да, да… Все так говорят, а на самом деле…

— Не говоря уже о том, — продолжал Рыжий, — что и тебе несладко придется… Однажды в городе я проходил мимо мясной лавки и видел там быка со вспоротым брюхом, подвешенного за ноги. А голова его лежала отдельно на блюде. С него содрали шкуру, и мясник ножом отрезал куски мяса от его окровавленной туши. Вот до чего и тебя может довести образование, если вовремя не спохватишься.

Белому совсем расхотелось умирать, и он уже был вполне согласен с девочками, хотя для виду все еще артачился.

— Понимаешь, — говорили они ему, — супрефект не имел в виду волов. Если бы мы толком подумали, то научили бы тебя играть в разные игры: в горелки, в кошки-мышки, в салочки, в куклы, в прятки…

— Ну, знаете!.. — возмутился белый вол. — Игры — это для детей.

— А по-моему, — сказал Рыжий, громко смеясь, — мне, по-моему, понравится играть. Например, в салочки или в прятки; не знаю, что это такое, но наверняка что-нибудь очень веселое.

Девочки пообещали научить его разным играм, а Белый поклялся, что отныне будет прилежно работать в поле и в присутствии хозяина не позволит себе отвлекаться.

За целую неделю вол не прочел ни строчки, но был так несчастен, что похудел за это время на двенадцать килограммов и двести граммов, а это даже для вола не пустяк. Дельфина и Маринетта сами поняли, что так он долго не протянет, и принесли ему несколько книжек, выбрав, по их мнению, самые скучные: научный труд о производстве зонтов и очень старый трактат о лечении ревматизма. Волу обе книги показались такими замечательными, что он не только перечитал их несколько раз, но и выучил обе наизусть.

— Дайте еще, — попросил он девочек, когда покончил с этими двумя, и им пришлось уступить.

С тех пор его вновь захватила пагубная страсть к учению, и ничто не могло ее истребить: ни опасность угодить в мясную лавку, ни хозяйский гнев, ни дружеские предостережения Рыжего, который тоже сильно изменился в последнее время.

Дельфина и Маринетта, в надежде, что ученый вол не устоит против соблазна сыграть в салочки, в прятки или в жмурки, научили всем этим играм Рыжего. Тот очень увлекся ими, даже чуть-чуть больше, чем пристало взрослому волу; он стал легкомысленным и смешливым. Так что теперь напарники оказались вовсе не парой и ссорились на каждом шагу.

— Не понимаю, — строгим голосом говорил белый вол, печально поглядывая на товарища, — не понимаю…

— Погоди, дай отсмеяться, — перебивал его Рыжий. — Ой, как смешно! Сил моих нет!..

— Не понимаю, как можно быть настолько несерьезным и совсем потерять достоинство. Когда знаешь, что площадь прямоугольника равна произведению его сторон, что Рейн берет свое начало в горах Сен-Готарда, что Карл Мартелл разбил арабов в семьсот тридцать втором году, тебя охватывает отчаяние при виде взрослого шестилетнего вола, который целиком отдался каким-то идиотским играм и сознательно отказался приобщиться к чудесам…

— Ха-ха-ха! — веселился Рыжий.

— Дурак! Если бы хоть тихо играл и не мешал моим занятиям. Замолчи ты!

— Послушай, старина, отложи-ка ты свои книжонки и давай-ка сыграем во что-нибудь!

— Он совсем с ума сошел! Будто у меня на это есть время…

— В «колечко, колечко, выйди на крылечко», ну хоть полчасика, ну пять минуток!

Иногда белый вол поддавался на уговоры, вырвав у Рыжего обещание, что тот даст ему потом спокойно позаниматься. Но, вечно поглощенный своими мыслями, он играл плохо и, как правило, сдавался. Случалось даже, что это выводило Рыжего из себя и он очень злился, говоря, что Белый нарочно проигрывает.

— Всякий раз ты сбиваешься, и с первого же раза. Ты что, не знаешь, что такое крыльцо, ты, такой ученый? А если знаешь, почему говоришь: «Крылечко, крылечко, выйди на колечко»? Не очень-то ты хорошо соображаешь, как я погляжу.

— Не хуже твоего, — отвечал Белый, — только я не способен принимать всерьез всякие глупости и этим горжусь.

Игры их по большей части заканчивались взаимными оскорблениями, если не пинками.

— Ну и манеры! — сказала им Маринетта, застав их однажды вечером в разгар ссоры. — Вы не можете разговаривать повежливее?

— Это он виноват, вынудил меня играть с ним в «колечко, колечко, выйди на крылечко».

— Да нет, это все он! С ним и пошутить нельзя!

Дошло до того, что они не могли больше выносить друг друга и упряжка стала из рук вон. Белый вол, день ото дня все более рассеянный, пятился, когда надо было идти вперед, тянул направо, когда надо было налево, а Рыжий на каждом шагу останавливался и хохотал во все горло или оборачивался к хозяину, предлагая разгадать какую-нибудь загадку.

— Две ноги на трех ногах, а четвертая в зубах. Что это такое?

— Пошли, пошли, мы здесь не для того, чтобы глупости болтать. Н-но!

— Да, — хохотал рыжий вол, — вы так говорите, потому что не знаете ответа.

— И знать не хочу. За работу!

— Две ноги на трех ногах — это совсем не трудно.

Хозяину приходилось бить его кнутом, чтобы заставить работать, но тогда останавливался другой вол, раздумывая, верно ли, что прямая линия есть наикратчайшее расстояние между двумя точками, а Наполеон — величайший полководец всех времен (случались дни, когда он решал этот вопрос в пользу Цезаря).

Фермер огорчался, что его волы теперь совсем не работники, и грустно глядел, как один тянет вкривь, а другой — вкось. Иногда целое утро они прокладывали одну борозду, а после обеда вновь принимались за нее.

— Эти волы с ума меня сведут, — говорил он, приходя домой. — Ах, если б можно было их продать, но ведь о продаже Белого нечего и мечтать, он все худеет и худеет. Ну а если я избавлюсь от Рыжего, который тоже стал никудышным, что мне делать с одним-единственным волом?

Дельфина и Маринетта испытывали угрызения совести, слушая все это, но очень радовались, что ни одного из своих волов мяснику не продадут.

Они и не знали, что Белый, не умевший держать язык за зубами, все испортит.

Однажды вечером, вернувшись с поля, Рыжий играл с девочками в «выше ноги от земли» во дворе фермы. Вообще-то он не взбирался ни на дно перевернутой кадки, ни на верхнюю ступеньку лестницы во дворе, ни на бельевой бак. Для этого он был слишком большим. Но его — по уговору — уже нельзя было осалить, если он успевал поставить копыто хотя бы на краешек. Хозяин неодобрительно глядел на эти забавы.

Когда большой рыжий вол коснулся копытом края колодца, изображая, что забрался на него, хозяин грубо потянул его за хвост и сердито сказал:

— Кончил валять дурака? Нет, вы только посмотрите, как этот болван развлекается!

— Ну и что, — сказал вол, — уж и поиграть нельзя?

— Я разрешу тебе играть, когда работать будешь как следует. Иди в хлев.

Потом он увидел белого вола, ставившего опыт по физике в чане, из которого только что пил.

— И тебе тоже советую быть поприлежнее, — сказал хозяин. — Я уж найду средство заставить тебя работать! А пока и ты иди в хлев! Ну на что это похоже — возиться в воде? Проваливай отсюда!

Белый вол, раздраженный тем, что прервали его опыты, а еще более того оскорбленный хозяйским тоном, решил дать отпор:

— Я еще допускаю, что вы могли так грубо разговаривать с волом невежественным, вроде моего коллеги, — эти существа другого языка и не разумеют. Однако с таким волом, как я, с ученым волом, следовало бы обращаться иначе.

Подошедшие поближе девочки делали знаки, чтобы он прикусил язык, но Белый продолжал:

— Так вот, говорю я, с волом, сведущим в науках, изящной словесности и философии…

— Как? Вот уж не знал, что ты такой образованный…

— Тем не менее это так. Я прочел больше книг, чем вы прочтете за всю свою жизнь, мсье, и знаю гораздо больше, чем вся ваша семья, вместе взятая. Неужели вы считаете, что столь выдающемуся волу к лицу заниматься полевыми работами? И полагаете, что место философии — у плуга? Вы ругаете меня за плохую работу в поле, но ведь я создан для дел более важных!

Хозяин слушал внимательно, время от времени качая головой. Девочки думали, что он очень сердит и, конечно, когда Белый расскажет все, рассердится еще больше, и им было очень не по себе, но вдруг они услышали, как отец сказал:

— Что же ты раньше мне ничего не говорил? Если бы я знал, то уж, будь уверен, не заставил бы тебя заниматься такой тяжелой работой: я слишком уважаю науку и философию.

— И изящную словесность, — добавил вол. — Вы, похоже, забыли про изящную словесность.

— Разумеется, и изящную словесность тоже. Кончено, пусть будет так: отныне ты остаешься дома для завершения образования в полном покое. Я больше не хочу, чтобы ты отрывал от сна часы для чтения и раздумий.

— Вы замечательный хозяин, чем отблагодарить вас за великодушие?

— Заботой о своем здоровье. Наука, философия и изящная словесность хороши, когда они пышут здоровьем. Теперь твое дело — учиться, есть и спать. А Рыжий будет работать за двоих.

Вол не уставал восхищаться таким редким хозяином и нахваливал его за ум, а девочки гордились отцом.

Только рыжему волу радоваться было нечему.

Впрочем, он тоже приноровился к новым порядкам, и, хотя работал он не безупречно, ему все-таки легче было тянуть лямку, чем прежде, когда его собрат по рассеянности или просто назло портил ему всю работу.

Что до белого вола, то он, можно сказать, зажил совершенно счастливо.

Решительным образом он сосредоточился на философии, и, так как свободного времени у него было хоть отбавляй, а корм был преотличный, мысли его текли безмятежно. Он нагуливал все больше жира и выглядел отменно. Как раз к тому времени, когда вол создал очень стройную философскую систему, хозяин заметил, что он прибавил семьдесят пять килограммов, и решил продать его мяснику вместе с рыжим волом. По счастью, в тот день, когда он отвел быков в город, большой цирк разбил свой шатер на центральной площади. Владелец цирка, проходя мимо, услышал, как белый вол разглагольствовал о науке и поэзии. Подумав, что ученый вол пригодится ему в цирке, он предложил за него хорошую цену. Вот тут-то рыжий вол и пожалел, что не стал учиться.

— Возьмите и меня, — сказал он, — я, правда, не ученый, но знаю забавные игры и смогу смешить публику.

— Возьмите его, — попросил белый вол, — это мой друг, я не могу с ним разлучаться.

После некоторых колебаний владелец цирка согласился купить и Рыжего, и жалеть об этом ему не пришлось, потому что волы имели большой успех.

Назавтра девочки пришли в цирк и хлопали своим друзьям, показавшим замечательный номер. Им было чуть-чуть грустно думать, что они видят волов в последний раз, и даже Белый, который раньше только и мечтал о путешествиях для расширения кругозора, едва удержался от слез.

Родители купили другую пару волов, но девочки уже не собирались учить их читать: теперь они знали, что волам грамота и к чему (разве что посчастливится устроиться в цирк!) и что самые прекрасные книги сулят им самые ужасные беды.

ПЬЕР ГРИПАРИ

Кукла Скубиду, которая знает все

Перевод Е. Лившиц

Жил-был мальчик по имени Башир. И была у него резиновая кукла по имени Скубиду, и еще папа по имени Саид.

Саид был просто добрым отцом, ну совсем как ваш и мой, но вот Скубиду была необыкновенной — она была волшебной куклой! Представляете себе, Скубиду ходила и разговаривала, как живая, и к тому же умела узнавать прошлое и будущее, а все тайное становилось для нее явным. Стоило только завязать ей глаза.

Скубиду частенько играла с Баширом в домино. С открытыми глазами она всегда проигрывала, потому что Башир играл лучше. Но с завязанными глазами выигрывала она.

Однажды утром Башир сказал отцу:

— Папа, мне очень хочется велосипед.

— У меня нет денег, — ответил папа Саид. — И потом, если я куплю тебе сейчас велосипед, через год он станет тебе мал. Подождем год-другой, а там видно будет.

Башир не стал больше просить отца, но вечером он сказал своей кукле:

— Скубиду, ты знаешь все, скажи, когда у меня будет велосипед?

— Завяжи мне глаза, и я тебе отвечу.

Башир взял полотенце, завязал кукле глаза, и она тотчас заговорила:

— Да, я вижу велосипед… Ты его получишь… но не сейчас, а через год-другой.

— Не раньше?

— Не раньше.

— А я хочу сегодня! — завопил Башир. — Сегодня! Послушай, ведь ты волшебная кукла?!

— Волшебная, — сказала Скубиду.

— Ну так заставь папу купить велосипед!

— Могу попробовать, но, боюсь, ничего у меня не выйдет.

— Ну и пусть! А ты все-таки попробуй.

— Ладно, я попытаюсь. Только оставь мне повязку на всю ночь.

И вот ночью, пока все — папа, мама, Башир и его старшие сестры — спали, Скубиду в своем уголке тихонько напевала:

Дай мне, кожа тапира,

Велосипед для Башира.

Седло удобное нужно,

Шерсть верблюжья,

И два колеса быстрых,

Шкура рыси,

И блестящие спицы,

Пух синицы,

И фонарь, чтоб светить на дорогу,

Рог носорога,

И звонок, чтобы всех оглушить,

Паучья нить.

Купит Саид сыночку

Велосипед. Это срочно.

Всю ночь Скубиду пела свою волшебную песню. На рассвете она замолчала: все слова заклинания были пропеты.

Наутро папа Саид отправился за покупками на улицу Муффтар. Прежде всего он заглянул в булочную.

— Добрый день.

— Добрый день, папа Саид. Что возьмете сегодня?

— Велосипед, — сказал папа Саид.

— Как вы сказали?

— И правда, что это я говорю? Я хотел сказать: большую буханку. Потом папа Саид пошел за мясом.

— Добрый день, папа Саид. Что вам угодно?

— Хороший кусок велосипедятины, фунта в полтора.

— У меня есть говядина, баранина и телятина, — сказал мясник. — Но вот велосипедами я, к сожалению, не торгую.

— Ну конечно, что это со мной?! — спохватился папа Саид. — Я хотел сказать: кусок говядины для жаркого!

Папа Саид взял мясо, заплатил и пошел покупать фрукты.

— Добрый день, папа Саид. Что пожелаете?

— Килограмм велосипеда, только спелого, — сказал папа Саид.

— Килограмм чего?

— Да что это на меня нашло сегодня? Килограмм винограда, нет, пожалуйста, не черного.

И так целый день. Стоило папе Саиду переступить порог какого-нибудь магазина, он тотчас просил велосипед. Слова выскакивали у него сами по себе, помимо его воли. Точно так же он попросил в бакалее коробку тонких велосипедов, в молочной — хороший кусок велосипеда, не от корки, и пачку стирального велосипеда в хозяйственном магазине.

Наконец, не на шутку встревожившись, он зашел к знакомому доктору.

— Привет, папа Саид. Что вас беспокоит?

— Да вот не знаю, что со мной сегодня такое. Стоит мне зайти в какую-нибудь лавку, как я сразу прошу велосипед. Это у меня само получается, уверяю вас, я не нарочно! Что это за болезнь? Я очень встревожен… Не могли бы вы прописать мне какой-нибудь велосипед… Вот видите, опять! Я хочу сказать, какое-нибудь лекарство, чтобы это прекратилось!

— Так-так! — сказал доктор. — Любопытно, весьма любопытно… Вот что, папа Саид, нет ли у вас сыночка?

— Есть, доктор.

— А не мечтает ли ваш сыночек о велосипеде?

— Как вы догадались?

— Хе-хе! Это моя профессия! А нет ли у вашего сыночка куклы? Резиновой куклы по имени Скубиду?

— Все точно, доктор.

— Я так и знал. Ну так вот, папа Саид, остерегайтесь этой куклы! Если она останется в доме, она заставит вас купить велосипед, хотите вы этого или не хотите. Три тысячи франков!

— Нет, что вы, он стоит много дороже!

— Я говорю не о велосипеде, а о плате за консультацию. С вас три тысячи франков.

— Да-да, пожалуйста.

Папа Саид заплатил врачу, вернулся домой и сказал Баширу:

— Сделай одолжение, выгони свою куклу, а не то я сам брошу ее в печку!

Как только Башир и Скубиду остались одни, Скубиду сказала:

— Видишь, я ведь тебя предупреждала, что ничего не выйдет… Но не огорчайся. Я уеду только на год. Когда я вернусь, ты получишь велосипед. Но понимаешь, я не могу так уехать, мне нужно…

— Что? — спросил Башир.

— Когда я останусь одна, некому будет завязывать мне глаза… Поэтому я бы хотела, чтобы ты сделал для меня очки с деревянными кружками вместо стекол.

— Но я не умею!

— Попроси папу.

Ради того чтобы кукла уехала, папа Саид согласился сделать ей деревянные очки. Из листа фанеры он выпилил два кружка, из проволоки сделал оправу.

— Ну-ка, примерь, — сказал он Скубиду.

Скубиду надела очки, они пришлись ей впору.

— В самый раз, хозяин, благодарю вас.

— Ладно, а теперь отправляйся! — сказал папа Саид.

— Ухожу, ухожу. До свидания, хозяин. До свидания, Башир.

И Скубиду пустилась в путь.

Долго путешествовала Скубиду — шла она только по ночам, а днем, чтобы никто ее не заметил, пряталась. Через три недели она добралась до большого порта на берегу Ла-Манша. Была глубокая ночь. У причала стоял большой корабль, который с наступлением утра должен был отправиться в кругосветное плавание.

Надев очки, Скубиду посмотрела на корабль.

«Это то, что мне нужно», — подумала она.

Она спрятала очки в карман, подошла к сходням и стала ждать.

Ровно в три часа ночи к сходням нетвердой походкой подошел матрос. Он совсем было собрался подняться на корабль, как вдруг услышал тонкий голосок. Звали откуда-то снизу:

— Господин матрос! Господин матрос!

— Кто здесь?

— Это я, Скубиду! Осторожно, не наступите на меня ненароком. Матрос нагнулся.

— Смотри-ка, говорящая кукла! Вот чудеса! Ну, чего тебе?

— Возьмите меня с собой на корабль!

— А что ты умеешь делать?

— Я умею предсказывать будущее и погоду.

— Вот это да! И какая же погода будет утром?

— Подождите минутку. — Скубиду достала очки, надела их и тотчас заговорила: — Завтра утром будет буря. Такая буря, что вы не сможете выйти из порта.

— Ха-ха! — захохотал моряк. — Ничего ты в этом не смыслишь. Утром будет прекрасная погода, и мы выйдем в море на рассвете.

— А я говорю, что вы не сможете выйти из порта.

— Ну что ж, поспорим? Если мы отплывем, я оставляю тебя здесь. Если ненастье задержит нас, я беру тебя с собой.

— Договорились.

И в самом деле, на следующее утро с первыми лучами солнца на северо-западе появилась туча, которая стала расти так быстро, что через пять минут все небо почернело. Поднялась страшная буря. И корабль был вынужден задержаться в порту.

— Ничего не понимаю, — сказал капитан. — Метеосводка обещала ясную погоду!

— А вот я лично, — сказал матрос, — знаю одну куклу, которая все это предвидела.

— Кукла? Ты что, хватил лишку?

— Ну да, я выпил, не отрицаю, но дело не в этом. Бурю предсказала маленькая резиновая кукла по имени Скубиду.

— И где же она, эта твоя Скубиду?

— Вон там, на набережной.

— Позови мне ее.

Матрос перегнулся через борт и крикнул:

— Эй, Скубиду! Давай поднимайся! Капитан хочет тебя видеть.

Когда Скубиду поднялась на корабль, капитан спросил ее:

— Что, собственно, ты умеешь делать?

— Я умею узнавать прошлое и будущее, а все тайное становится для меня явным, — ответила Скубиду.

— Только и всего! Ну-ка расскажи, какая у меня семья.

— Сию минуту. — И, надев очки, Скубиду затараторила, словно по книге читала: — В Гавре у вас есть жена и один белый ребенок. В Сингапуре у вас есть жена и двое желтых ребят. В Дакаре у вас есть жена и шестеро черных ребятишек…

— Хватит, хватит! — закричал капитан. — Дальше не надо! Я беру тебя с собой!

— А сколько вы будете мне платить? — осведомилась Скубиду.

— Право, не знаю. А сколько ты хочешь?

— Пять новых франков в день, чтобы хватило Баширу на велосипед.

— Идет. Оплата по возвращении.

Вот так Скубиду отправилась в кругосветное плавание. Капитан подвесил ее на розовой ленте у себя в каюте и каждое утро спрашивал:

— Какая будет сегодня погода?

И благодаря своим очкам Скубиду ни разу не ошиблась.

Корабль проплыл вдоль берегов Испании, обогнул Италию, побывал в Египте, Индии и Сиаме, пересек Тихий океан, через Панамский канал попал в Атлантический и взял курс на Европу.

Однажды, это было уже вблизи Франции, корабельный кок зашел в капитанскую каюту. Скубиду спросила его:

— Зачем ты сюда пришел?

— Угадай, — ответил кок.

Скубиду достала очки, надела их и в ужасе закричала:

— Ты хочешь украсть мои очки!

— Совершенно верно, — ответил кок.

Не успела Скубиду и пальцем шевельнуть, а кок уже сорвал с нее очки, выскочил из каюты и швырнул их в море.

Следом за ним, как нарочно, в каюту вернулся капитан.

— Скажи-ка мне, Скубиду, какая погода ожидается завтра утром?

— Не знаю, что вам ответить, — вздохнула кукла, — кок украл мои очки.

Капитан нахмурился:

— С очками или без очков — ты взялась предсказывать погоду. Хочешь получать денежки, так изволь работать. — Капитан только делал вид, что сердится. На самом деле кока подослал он сам, так как ему очень не хотелось платить Скубиду за службу. — Делай как знаешь, — сказал он, — но, если не скажешь, какая погода будет завтра утром, я собственноручно выброшу тебя за борт!

— Раз так, предположим, что завтра будет ясно, — сказала Скубиду наугад.

Увы! На рассвете следующего дня на горизонте показалась большая черная туча, и разрасталась эта туча с такой быстротой, словно собиралась поглотить все небо. Поднялась буря, корабль заплясал на волнах. Капитан разгневался (или притворился, что разгневался) чрезвычайно.

— Ты обманула меня! — крикнул он и, не слушая никаких возражений, выбросил Скубиду за борт.

Море и небо поменялись местами в глазах оглушенной куклы, потом она упала в воду. И тотчас гигантская пасть, полная острых зубов, распахнулась перед ней: ее проглотила акула, много дней подряд плывшая вслед за кораблем.

Прожорливая акула проглотила Скубиду, не разжевывая, и Скубиду оказалась у нее в животе хотя и несколько потрясенная, но целая и невредимая. Она попыталась ощупью исследовать обстановку.

«Что же теперь со мной будет? — сетовала Скубиду. — А бедняжка Башир ждет обещанного велосипеда!»

Тут Скубиду нащупала в темноте что-то очень похожее на маленький велосипед: два деревянных кружка, соединенных между собой проволокой.

«Ура, это мои очки!» — обрадовалась она.

И действительно, это были ее очки — акула проглотила их накануне. Скубиду схватила очки, нацепила их себе на нос и тотчас стала видеть в брюхе акулы так же хорошо, как при солнечном свете. «О, да здесь скрыто сокровище!»

И Скубиду уверенно обратилась к большой устрице, сладко зевавшей в одной из складок акульего желудка.

— Здравствуй, устрица!

— Здравствуй, кукла!

— Сдается мне, что у тебя внутри большая жемчужина.

— К сожалению, ты права, — вздохнула устрица. — Большая, очень большая жемчужина, и она мне ужасно мешает! Хоть бы кто-нибудь освободил меня от этой гадости.

— Хочешь, я тебя от нее избавлю?

— Ты окажешь мне большую услугу.

— Так раскрой пошире раковину, я мигом.

Устрица открыла створки так широко, как только могла, Скубиду крепко ухватилась за жемчужину обеими руками и оторвала ее.

— Ай! — вскрикнула устрица.

— Пустяки, уже все прошло.

Скубиду вынула жемчужину. Большую, прекрасную жемчужину. За нее можно было выручить столько денег, что хватило бы на пять, а то и на шесть велосипедов! Скубиду спрятала жемчужину в карман и вежливо сказала устрице:

— Спасибо!

— Это тебе спасибо! Чем я могу тебя отблагодарить?

— Дай мне совет…

— Какой?

— Как мне вернуться домой!

— Очень просто. Ведь у тебя есть две ноги! Переминайся с ноги на ногу. Рыба почувствует себя плохо и сделает все, что ты пожелаешь.

— Спасибо, милая устрица!

И Скубиду принялась переступать с ноги на ногу. Через минуту акуле стало не по себе. Через две минуты ее начала мучить икота. Через три минуты с ней приключилась морская болезнь. Через пять минут она заорала во всю глотку:

— Эй, там, внутри! Прекратите немедленно! Вы что, не можете перевариваться спокойно?!

— Отвези меня в Париж! — прокричала в ответ Скубиду.

— В Париж? Еще чего! Моя собственная пища будет мне приказывать!

— Тогда я продолжаю!

— Нет-нет! Остановись! Где это Париж?

— Вверх по Сене.

— Что? Подняться по Сене? Мне, морской рыбе? Да я стыда не оберусь! Мои предки плавали только в соленой воде.

— Тогда я продолжаю!

— Нет-нет! Сдаюсь! Я поплыву, куда скажешь. Только сиди смирно.

И акула пустилась в путь. Она доплыла до Гавра, поднялась по Сене, миновала Руан и добралась до Парижа. Она остановилась у каменной лестницы, спускающейся прямо к воде, открыла пасть и завопила что есть мочи:

— Конечная! Просьба освободить помещение! Ну, давай проваливай! И не попадайся мне больше на глаза!

Скубиду сошла на берег и поднялась на набережную. Было около трех часов ночи. Город спал. Ни одного прохожего, ни единой звезды. Скубиду надела очки и, пользуясь темнотой, быстро добралась до улицы Брока. Наутро она постучалась к папе Саиду и отдала ему жемчужину. Папа Саид поблагодарил ее, отнес жемчужину ювелиру и на полученные деньги смог купить Баширу велосипед.

Если вас интересует судьба корабля, на котором плавала Скубиду, то могу сообщить вам, что с тех пор никто его больше не видел. Наверное, он потерпел крушение.

ПЬЕР ГРИПАРИ

Фея из водопроводного крана

Перевод А. Бахмутской

Давным-давно в роднике неподалеку от одной деревни жила славная маленькая фея. Вы, конечно, знаете, что Галлия не всегда была христианской страной и наши предки, галлы, поклонялись феям. Этой маленькой фее и поклонялись в те времена жители деревни. Они приносили к роднику цветы, сладкие пироги и фрукты, а в праздники, принарядившись, приходили туда поплясать.

Но вот Галлия стала христианской страной, и священник запретил жителям делать приношения и танцевать вокруг родника. Он утверждал, что они погубят так свои души, ибо фея — это дьявольское отродье. Крестьяне отлично знали, что это неправда, но они боялись священника и не смели перечить ему. Самые старые все же приходили тайком и приносили свои дары к роднику. Когда священник это заметил, то весь побагровел от ярости. Он велел поставить у родника большой каменный крест, устроил крестный ход и произнес по-латыни длинное заклинание, чтобы прогнать фею. Люди поверили, что это ему и вправду удалось, и в последующие полторы тысячи лет никто больше о ней не слыхал. Поклонявшиеся ей старики умерли, молодые понемногу про нее забыли, а их внуки уже и не подозревали о ее существовании. Даже враги феи — священники — перестали верить в нее.

А между тем фея никуда не исчезала. Она по-прежнему жила в роднике, только не показывалась, потому что крест мешал ей выйти. К тому же она отлично понимала, что никому больше не нужна!

«Терпение! — думала она. — Наши времена прошли, но пройдут и времена христиан. Когда-нибудь этот крест развалится на части, и я снова буду свободной…»

Как-то раз мимо родника проходили два человека. Это были инженеры. Они заметили, что из источника бьет чистая, прозрачная вода, и решили использовать ее для водоснабжения ближайшего города.

Через несколько недель появились рабочие. Они убрали крест, который мешал им работать, заключили воду в трубы и провели их до самого города. Так в один прекрасный день фея очутилась в водопроводе; долго, километр за километром, продвигалась она по нему наугад, не понимая, что произошло. Труба становилась чем дальше, тем уже и все разветвлялась и разветвлялась. Фея поворачивала то вправо, то влево и наконец добралась до большого медного крана над раковиной.

Ей, конечно, повезло, потому что с таким же успехом она могла попасть в бачок для спуска воды в туалете, и тогда наша сказка называлась бы совсем иначе… Но этого, к счастью, не произошло.

Кран и раковина находились на кухне, а кухня в квартире, где жила семья рабочих — отец, мать и две дочки. Долгое время они не подозревали о присутствии феи, ведь днем феи не показываются: они выходят только после полуночи. А так как отец и мать уставали на работе, а девочки ходили в школу, все ложились спать не позднее десяти часов вечера — и до самого утра крана никто не открывал. Но как-то раз старшая дочь (она была непослушная девчонка и к тому же лакомка) встала в два часа ночи, чтобы стянуть что-нибудь из холодильника. Она достала куриную ножку, обглодала ее, закусила мандарином, сунула палец в банку с вареньем, облизала его, и тут ей захотелось пить. Она взяла из буфета стакан, подошла к раковине, открыла кран… и вдруг из него выпорхнуло крошечное существо — в сиреневом платье, с крыльями, как у стрекозы. Фея (а это, конечно же, была она) держала в руках палочку с золотой звездой на конце. Она опустилась на край раковины и заговорила мелодичным голосом:

— Здравствуй, Мартина.

(Я забыл сказать, что девочку звали Мартиной.)

— Здравствуйте, мадам, — ответила Мартина.

— Мартина, ты ведь хорошая девочка, угости меня вареньем, — попросила фея.

И хоть Мартина была невоспитанной девчонкой и к тому же лакомкой, но, когда она увидела, что фея хорошо одета, что за спиной у нее стрекозиные крылья, а в руках волшебная палочка, она смекнула: «Не зевай, Мартина! Судя по всему, это знатная дама, и с ней не мешает быть повежливее».

Фальшиво улыбаясь, она сказала:

— Ну конечно, сударыня. Сию минуту, сударыня.

Она взяла чистую ложку, зачерпнула из банки варенье и протянула фее. Фея взмахнула крылышками, полетала вокруг ложки, лизнула несколько раз, потом опустилась на буфет и сказала:

— Спасибо, Мартина. Я награжу тебя за твою доброту. Отныне при каждом твоем слове изо рта у тебя будет падать по жемчужине.

И фея исчезла.

— Вот это да! — сказала Мартина.

И пока она произносила эти слова, изо рта у нее выпало три жемчужины. Когда на следующее утро она стала рассказывать родителям о случившемся, жемчужины так и сыпались.

Мать отнесла жемчужины к ювелиру, и он сказал, что они настоящие, только не очень крупные.

— Может, если она будет произносить длинные слова, жемчужины будут крупнее… — предположил отец.

Они спросили у соседей, какое слово во французском языке самое длинное. Одна из соседок, женщина образованная, сказала, что самое длинное слово — «противоконституционный». Родители велели Мартине повторять его, та послушалась, но жемчужины крупнее не стали. Разве что получались вытянутыми и какой-то неправильной формы. А так как слово это очень трудное, Мартина выговаривала его плохо, и жемчужины выходили худшего качества.

— Ну и ладно, — сказали родители. — Все равно мы теперь обеспечены на всю жизнь. С сегодняшнего дня девочка перестанет ходить в школу, мы посадим ее за стол перед салатницей и заставим целый день говорить. И пусть только попробует замолчать!

Сначала Мартине страшно понравился этот план, ведь, вдобавок к прочим своим недостаткам, она была еще ленива и любила поболтать. Но уже через два дня ей надоело сидеть на одном месте и разговаривать с самой собой. Через три дня это стало для нее мукой, через четыре — пыткой, а на пятый день за ужином она пришла в ярость и крикнула:

— К черту! К черту! К черту!

Если уж говорить всю правду, она кричала не «К черту!», а кое-что похуже. И сразу же три огромных жемчужины покатились по скатерти.

— Что такое? — удивились родители, но сразу же поняли, в чем дело.

— Все очень просто, — сказал отец. — Я мог бы и раньше об этом догадаться. Каждый раз, когда она произносит обычное слово, она выплевывает обычную жемчужину. А когда сыплет отборными ругательствами, и жемчуг получается отборный.

С этого дня родители заставляли Мартину произносить над салатницей только отборную ругань. Сначала это приносило ей облегчение, но скоро родители стали бранить ее всякий раз, когда ей случалось обронить неругательное словечко. Через неделю такая жизнь показалась ей невыносимой, и она сбежала из дому. Целый день бродила она по улицам Парижа, не зная, куда ей деваться. К вечеру, голодная и усталая, она присела на скамейку. Проходивший мимо молодой человек, увидев, что она одна, сел рядом. У него были такие волнистые волосы, такие белые руки и такое милое лицо! Он так ласково заговорил с ней, что она обо всем ему рассказала. Молодой человек внимательно слушал ее, собирая в фуражку жемчужины, которые она роняла во время рассказа, а когда она замолчала, нежно посмотрел ей в глаза и сказал:

— Говорите еще! Вы восхитительны. Если бы вы только знали, как приятно мне слушать вас! Хотите, мы всегда будем вместе? Вы будете жить у меня, и мы никогда больше не расстанемся. Мы будем счастливы.

Мартина, которой было некуда пойти, охотно согласилась. Молодой человек отвел ее к себе, накормил, уложил спать, а на следующее утро, едва они проснулись, сказал:

— Теперь, малютка, поговорим серьезно. Я не намерен тебя кормить за красивые глазки. Сейчас я уйду и запру тебя на ключ. А вечером к моему приходу вот эта супница должна быть наполнена крупными жемчужинами, и, если она не будет полна до краев, берегись!

Мартина осталась сидеть взаперти и должна была наполнять супницу жемчужинами. И так было день за днем… Милый молодой человек каждое утро запирал ее на ключ, а сам возвращался только вечером. И если к его приходу супница не была полна до краев, он бил Мартину.

Но оставим на время бедняжку Мартину и вернемся к ее родителям. Младшая сестра Мартины, добрая и послушная девочка, не могла опомниться от всего, что случилось, и не испытывала ни малейшего желания встречаться с феей из водопровода. Но родители, огорченные бегством старшей дочери, каждый день повторяли младшей:

— Знаешь, если ночью тебе захочется пить, можешь пойти на кухню выпить стакан воды…

Или:

— Ты уже большая. Пора бы тебе что-нибудь сделать для родителей. Ведь ты нам стольким обязана…

Но Мари (я забыл сказать, что ее звали Мари) делала вид, будто не понимает, о чем они говорят.

Однажды вечером ее мать сообразила, что надо сделать. Она подала к обеду гороховый суп, селедку, солонину с чечевицей, а под конец — овечий сыр. В ту ночь Мари так хотелось пить, что бедняжка не смогла уснуть. Два часа она промучилась в постели, повторяя: «Не пойду на кухню. Не пойду на кухню…»

Но в конце концов все же пошла, надеясь, что фея не появится.

Как бы не так! Едва Мари отвернула кран, фея выпорхнула и опустилась ей на плечо.

— Мари! Ты такая добрая, угости меня вареньем!

Мари, конечно, была доброй, но не глупой и потому ответила:

— Благодарю покорно! Мне не нужны ваши дары. Довольно того, что вы сделали несчастной мою сестру. К тому же мне не разрешают лазить в холодильник, когда родители спят.

Фея, которая уже полторы тысячи лет не общалась с людьми, была задета таким ответом и обиженно сказала:

— Раз ты так неучтива, отныне с каждым произнесенным словом ты будешь выплевывать змею.

И действительно, когда на следующее утро Мари захотела рассказать родителям о случившемся, с первым же произнесенным словом у нее изо рта выскользнул уж. Пришлось ей молчать и написать обо всем на бумаге.

Перепуганные родители повели ее к доктору, который жил в их же доме, двумя этажами выше. Он был молодой, симпатичный и славился на всю округу как хороший, подающий блестящие надежды врач. Он выслушал рассказ родителей и обратился к Мари с обворожительной улыбкой:

— Ну-ну, не стоит отчаиваться. Может быть, все не так страшно. Пройдемте со мной в ванную комнату.

Все последовали за ним в ванную. Врач сказал Мари:

— Наклонитесь пониже над ванной. Вот так. А теперь скажите что-нибудь. Любое слово.

— Мама, — сказала Мари.

И в ту же минуту у нее изо рта выскользнул здоровенный уж и шлепнулся на дно ванны.

— Очень хорошо, — сказал врач. — А теперь попробуйте произнести какое-нибудь грубое словечко. Посмотрим, что будет.

Мари густо покраснела.

— Ну давай же! — подбодрила ее мать. — Ругнись разочек, видишь, доктор тебя просит.

Мари робко прошептала какое-то ругательство. И тут же в ванну, извиваясь, упал молодой удав.

— Какая прелесть! — восхищенно сказал доктор. — А теперь, милая Мари, сделай еще одно маленькое усилие и обзови меня как-нибудь.

Мари понимала, что нужно послушаться, но она была такая хорошая, что оскорбить кого-нибудь, даже для виду, ей было очень тяжело.

Все же она сделала над собой усилие и произнесла еле слышно:

— Дурак набитый!

В тот же миг две гадючки, свившись в клубок, выпрыгнули у нее изо рта и мягко шлепнулись на других змей.

— Так я и думал, — с удовлетворением сказал доктор. — Из простых ругательств получаются просто большие змеи, а из оскорблений — ядовитые.

— Что же делать, доктор? — спросили родители.

— Что делать? Да все очень просто: я имею честь просить руки вашей дочери.

— Вы хотите жениться на ней?

— Да, если она согласна.

— Зачем это? — спросила мать. — Вы полагаете, что замужество излечит ее?

— Надеюсь, что нет, — ответил врач. — Видите ли, я работаю в институте Пастера, мы делаем сыворотки против змеиных укусов. Но нам не хватает змей. Такая девушка, как ваша дочь, для меня сокровище.

Вот как получилось, что Мари вышла замуж за доктора. Он был к ней очень добр и сделал ее такой счастливой, какой только может быть девушка с подобным недугом. Время от времени по его просьбе она говорила ему что-нибудь ядовитое, снабжая его то гадюкой, то коброй, то коралловым аспидом, а все остальное время молчала, что, к счастью, было для нее не очень обременительно, потому что она была по натуре простая и скромная.

Спустя некоторое время фее из водопровода захотелось узнать, какова судьба обеих сестер. Как-то раз в субботу, после полуночи, она явилась к их родителям, которые только что вернулись из кино и сели ужинать. В ответ на ее расспросы они рассказали ей обо всем. Каково же было ее смущение, когда она узнала, что не только наградила злую сестру и наказала добрую, но что по чистой случайности для Мари несчастье обернулось счастьем, а для Мартины жемчужины стали проклятьем, и бедняжка была наказана куда страшнее, чем того заслуживала.

Бедная фея так расстроилась, что решила: «Лучше бы я ни во что не вмешивалась. Ведь я совершенно не знаю людей, сужу обо всем неправильно и даже не могу предвидеть последствия своих поступков. Надо мне найти какого-нибудь волшебника, который был бы мудрее меня. Он бы женился на мне, а я бы во всем его слушалась. Но где его отыскать?»

Размышляя об этом, она вылетела из дому и, пролетая над улицей Брока, заметила освещенную витрину кафе при магазинчике Саида, у которого был сын по имени Башир. Сам папаша Саид переворачивал стулья и ставил их на столы, перед тем как лечь спать.

Дверь была закрыта, но фея сделалась совсем маленькой и проскользнула в щелку под ней. Дело в том, что на подоконнике она заметила толстую тетрадку и коробку карандашей, которые Башир забыл положить на место.

Когда папа Саид ушел, фея вырвала из тетради чистый листок. (Вы, наверное, замечали, что в тетрадях Башира часто не хватает одного листа?) Потом она достала из коробки цветные карандаши и начала рисовать. Разумеется, уходя, папа Саид потушил свет. Но у фей хорошее зрение, они различают цвета даже в полной темноте.

И вот фея из водопроводного крана нарисовала волшебника в остроконечном колпаке и широком черном плаще. Потом она дунула на него и пропела:

Черный волшебник,

Волшебник ночной,

Хочешь, я буду

Твоею женой?

Волшебник скривился:

— Нет, не хочу, — сказал он, — ты слишком толстая.

— Ах так! Тем хуже для тебя! — Фея дунула второй раз, и волшебник опять застыл. Она вырвала еще одну страницу (не зря в тетрадях Башира часто не хватает нескольких листов) и нарисовала простым карандашом другого волшебника — в сером плаще. Потом дунула на него и спросила:

Серый волшебник,

Волшебник простой,

Хочешь, я буду

Твоею женой!

Но серый волшебник отвернулся от нее:

— Нет, не хочу, ты слишком худая!

— Ах так! Тем хуже для тебя. — Она дунула второй раз, и он тоже стал простым рисунком.

Потом фея порылась в коробке и нашла там только один карандаш — голубой. Все остальные Башир потерял.

«Ну уж этого волшебника мне никак нельзя упустить», — подумала она.

И фея очень старательно нарисовала на третьем листке третьего волшебника — в голубом плаще. Закончив, она посмотрела на него с любовью. Действительно, он был самый красивый из всех.

«Только бы он меня полюбил!» — подумала фея.

Она дунула на него и снова запела:

Милый волшебник,

Такой голубой,

Хочешь, я буду

Твоею женой?

— Хочу, — сказал волшебник.

Тогда фея дунула еще три раза. Нарисованный волшебник стал объемным, потом отделился от страницы, встал перед феей и взял ее за руку. Вместе проскользнули они под дверью и вылетели на улицу.

— Прежде всего, — сказал голубой волшебник, — я расколдую Мартину и Мари.

— По-твоему, надо это сделать? — спросила фея.

— И чем скорее, тем лучше, — ответил он и произнес волшебное заклинание.

На следующий день Мартина перестала ронять жемчужины. Сначала милый молодой человек, обнаружив это, стал ее бить. А потом, увидев, что этим ничего не исправишь, прогнал ее. Мартина вернулась к родителям, но эта история послужила ей уроком, и с тех пор она стала хорошей и послушной.

В тот же день Мари перестала выплевывать змей. Это было ударом для Пастеровского института, но не для ее мужа, потому что теперь он получил возможность разговаривать с ней и с радостью убедился, что его жена так же умна, как и скромна.

А волшебник с феей исчезли. Я знаю, что они по-прежнему живут на свете, только не знаю где. Им не хочется привлекать к себе внимание, и поэтому они очень осторожны и почти не совершают чудес.

Да, еще забыл добавить: на следующий день после той памятной ночи мадам Саид, мама Башира, открывая лавку, заметила на подоконнике разбросанные карандаши сына, раскрытую толстую тетрадь и три вырванных листа — на двух из них были нарисованы волшебники. Рассердившись, она позвала сына и строго спросила:

— Это что такое? И тебе не стыдно? Для этого тебе, что ли, тетради покупают?

И как ни уверял Башир, что он здесь ни при чем, никто ему не поверил.

ПЬЕР ГРИПАРИ

Пара туфель

Перевод М. Зониной

Жили-были туфли — муж и жена. Правую туфлю — это был муж — звали Николя, а левую — это была жена — Тина. Они жили в красивой картонной коробке, завернутые в тонкую шелковистую бумагу. Чувствовали они себя там совершенно счастливыми и надеялись, что так будет всегда.

Но вот в одно прекрасное утро продавщица достала их из коробки и дала примерить какой-то даме. Дама надела туфли и сделала несколько шагов; туфли были ей в самый раз, и она сказала:

— Я их беру.

— Вам завернуть? — спросила продавщица.

— Не стоит, — сказала дама, — я пойду прямо в них.

Она заплатила и вышла в новых туфлях.

Вот так и получилось, что Николя и Тина проходили весь день, не видя друг друга. Только вечером они встретились в темном шкафу.

— Это ты, Тина?

— Да, Николя, это я.

— Какое счастье! Я боялся, что больше не увижу тебя.

— Я тоже. А где ты был?

— Я? На правой ноге.

— А я на левой.

— Я все понял, — сказал Николя. — Каждый раз, когда ты была впереди, я был сзади, а пока ты была сзади, я был впереди. Потому-то мы и не могли видеть друг друга.

— Что ж, так теперь и будет? — спросила Тина.

— Боюсь, что да.

— Но это ужасно! Целый день не видеть тебя, милый мой Николя! Нет, я к этому никогда не привыкну.

— Слушай, — сказал Николя, — я придумал. Ведь я всегда справа, а ты всегда слева. Так вот: на каждом шагу я буду чуть-чуть отпрыгивать в твою сторону. И мы сможем поцеловаться. Ладно?

— Ладно.

Николя так и сделал.

И весь следующий день дама, владелица туфель, не могла и шагу ступить, чтобы ее правая нога не задела за левый каблук, и — бац! — каждый раз она шлепалась на землю.

Очень встревоженная, она в тот же день отправилась на прием к врачу.

— Доктор, я не понимаю, что со мной. Я сама себе даю подножку!

— Подножку? Сама себе?

— Да, доктор. Стоит мне сделать шаг, как правая нога задевает за левый каблук, и я падаю!

— Это очень серьезно, — сказал доктор. — Если так и дальше пойдет, придется отрезать вам правую ногу. Вот возьмите рецепт: получите по нему лекарств на десять тысяч франков. Приходите завтра. С вас две тысячи за консультацию.

В тот же вечер, в шкафу, Тина спросила Николя:

— Ты слышал, что сказал доктор?

— Слышал.

— Но это ужасно! Если ей отрежут правую ногу, она тебя выкинет — и мы больше не увидимся. Надо что-то предпринять.

— Да, но что?

— Слушай, я придумала. Так как я на левой ноге, то завтра не ты, а я буду на каждом шагу чуть-чуть отклоняться вправо.

— Давай.

Так она и сделала, и весь следующий день левая нога задевала за правый каблук, и — бац! — бедная дама оказывалась на земле. Еще более встревоженная, она снова отправилась к врачу.

— Доктор, мне становится все хуже. Теперь уже левая нога цепляется за правый каблук!

— Да, ваше состояние ухудшается, — сказал врач. — Если так будет продолжаться, придется отрезать вам обе ноги. Вот возьмите рецепт: вы купите лекарств на двадцать тысяч франков. С вас три тысячи за консультацию. И непременно приходите завтра!

Вечером Николя спросил Тину:

— Ты слышала?

— Слышала.

— Если ей отрежут обе ноги, что будет с нами?

— Мне и подумать об этом страшно!

— А я тебя так люблю, Тина!

— И я тебя люблю, Николя!

— Я бы хотел никогда с тобой не расставаться!

— И я бы этого хотела, Николя!

Так они беседовали в темноте, не подозревая, что купившая их дама бродила в тапочках по коридору, потому что слова доктора лишили ее сна. Проходя мимо шкафа, она услышала их разговор и все поняла, ведь она была очень умна.

«Вот оно что! — подумала она. — Вовсе я не больна, просто мои туфли любят друг друга! Как трогательно!»

Она тут же выбросила в мусорный ящик все лекарства, купленные на тридцать тысяч франков, и на следующий день сказала своей прислуге:

— Видите эти туфли? Я их больше не надену, но тем не менее мне хочется оставить их у себя. Поэтому начистите их и следите, чтобы они всегда блестели, ухаживайте за ними, а главное, ставьте их всегда рядом.

Оставшись одна, прислуга сказала себе: «Мадам сошла с ума — держать такие туфли и не носить их! Через две недели она про них забудет, и я их стащу».

Через две недели она унесла туфли и надела их. И тут же стала сама себе давать подножку. Однажды вечером на черной лестнице, когда она выносила мусор, Николя и Тине захотелось поцеловаться, и — трах-тарарах! — бедняжка опомнилась только сидя на площадке, волосы ее были полны всевозможных очистков, а одна картофельная кожурка спиралью свисала ей на лоб, словно локон.

«Эти туфли заколдованные, — подумала она. — С меня хватит. Отдам-ка я их своей племяннице-хромоножке».

Так она и сделала. Ее племянница и правда была хромой и чуть ли не весь день не вставала с места. Если же ей случалось выходить из дому, то она шла так медленно, что ее ноги никак не могли зацепиться одна за другую. И туфли были счастливы, потому что даже днем они почти всегда были рядом.

Так продолжалось довольно долго.

К несчастью, хромая племянница изнашивала одну туфлю быстрее, чем другую.

Однажды вечером Тина сказала Николя:

— Моя подошва стала тоненькой-претоненькой. Скоро я совсем протрусь.

— Будь поосторожнее, — сказал Николя. — Если нас выбросят, мы опять расстанемся.

— Я знаю, — сказала Тина, — но что поделаешь? От старости не уйти.

И действительно, через неделю ее подошва продырявилась. Хромоножка купила новые туфли и выбросила Тину и Николя в мусорный ящик.

— Что же с нами будет? — спросил Николя.

— Только бы знать, что мы не расстанемся!

— Подвинься ко мне, — сказал Николя, — зацепись за мой ремешок, и нас не смогут разлучить.

Так они и сделали.

Вместе очутились они на помойке, потом вместе попали в мусоровоз, который выбросил их обоих на свалку. И они лежали там до тех пор, пока их не нашли мальчик и девочка.

— Смотри, туфли. Они держат друг друга под руку!

— Значит, они муж и жена, — сказала девочка.

— Ну что ж, — сказал мальчик, — раз они муж и жена, пусть совершат свадебное путешествие!

И мальчик взял туфли, поставил их рядом на дощечку и прибил гвоздями. Потом пошел к ручейку и пустил дощечку по течению, к морю.

Они уплывали все дальше и дальше, а девочка махала им вслед платочком и кричала:

— Прощайте, туфли! Счастливого пути!

Так Тина и Николя, которые уже ничего не ждали от жизни, отправились все же в веселое свадебное путешествие.

ПЬЕР ГРИПАРИ

Ведьма из чуланчика

Перевод А. Маркевича

Меня зовут господин Пьер, и эта история случилась лично со мной. Однажды, шаря по своим карманам, я наткнулся на монетку в пять новых франков. И подумал: «Вот это да! Я богач и, пожалуй, могу купить дом!»

И тотчас побежал к нотариусу.

— Здравствуйте, господин нотариус. Нет ли у вас на примете дома франков за пятьсот!

— За пятьсот франков? Каких — старых или новых?

— Старых, разумеется!

— Нет-нет, — говорит мне нотариус, — весьма сожалею! У меня есть дома за два миллиона, за пять миллионов, за десять миллионов, но не за пять сотен франков!

Но я знай настаивал на своем:

— В самом деле? А если хорошенько поискать?.. Хоть совсем фитюлечку…

И тут нотариус хлопнул себя по лбу:

— Ну да, как же я раньше-то не подумал! Погодите-ка!..

Он порылся в ящиках стола и вытащил какую-то папку:

— Вот то, что вам подойдет: маленький особнячок на главной улице — со спальней, кухней, ванной, пригожей прихожей, ночным горшком и чуланом для веников.

— И сколько стоит?

— Три с половиной франка. Со всеми издержками это составит ровно пять новых франков.

— Отлично, покупаю.

Я гордо выложил на стол монетку в сто новых су. Нотариус взял ее и протянул мне контракт:

— Подпишите тут. А здесь поставьте ваши инициалы. И еще разок. И там тоже.

Я все подписал, вернул бумагу и говорю:

— Все в порядке?

А он в ответ:

— Как нельзя лучше! Хи-хи-хи!

Я очень удивился:

— А что это вы смеетесь?

— Просто так, просто так… Ха-ха-ха!

Мне как-то не понравился этот смешок. Так хихикают, когда сыграют с вами дурную шутку. Я снова спросил:

— В чем дело? Дом вообще-то существует?

— Конечно! Хе-хе-хе!

— Он хотя бы прочный? На голову мне не обрушится?

— Хо-хо! Конечно нет!

— Так что же здесь смешного?

— Ничего, уверяю вас! Да вот и ключ. Идите поглядите своими глазами… Счастливо! Гы-гы-гы!

Я взял ключ и пошел осматривать дом. Это был, ей-богу, премиленький домик, удачно расположенный, со спальней, кухней, ванной, пригожей прихожей, ночным горшком и чуланом для веников. Завершив осмотр, я подумал: «А не заглянуть ли к новым соседям?»

Сказано — сделано! Стучусь в дверь соседа слева:

— Здравствуйте, сосед! Я ваш сосед справа! Я только что приобрел вон тот домик со спальней, кухней, ванной, пригожей прихожей, ночным горшком и чуланом для веников!

Смотрю, а он побледнел как смерть. Глядит на меня с ужасом и, ни слова не говоря, захлопывает дверь перед самым моим носом!

«Ну и оригинал!» — думаю я, не чуя подвоха.

И стучусь в дверь соседки справа:

— Добрый день, соседка! Я ваш сосед слева! Я только что купил вон тот домик со спальней, кухней, ванной, пригожей прихожей, ночным горшком и чуланом для веников!

Смотрю, а старушка всплескивает руками, глядя на меня так жалобно, что и не передать, и принимается причитать:

— Ой-ой-ой, и как же это вас угораздило! Вот горе-то приключилось, да еще с таким молоденьким!.. Ну, ничего, бог даст, может, и обойдется… Как говорится, пока мы живы — есть надежда, было бы здоровье…

Услышав эти речи, я разволновался:

— Да объясните мне в конце-то концов, мадам… Все, с кем ни заговорю об этом доме…

Но старушка сразу оборвала меня:

— Уж извините, милый мой, у меня жаркое в духовке. Надо поглядеть, как бы не пригорело… — И тоже как хлопнет дверью перед моим носом!

Тут уж я разозлился. Вернулся к нотариусу и говорю:

— Сейчас же выкладывайте, что в моем доме такого особенного, над чем мы могли бы вместе от души посмеяться! А не скажете, так я вам голову проломлю!

И без лишних слов хватаю тяжеленную стеклянную пепельницу.

Тут уж этому типу не до шуток:

— Эй-эй, полегче! Успокойтесь, мой дорогой! Положите-ка эту штуковину на место! Присаживайтесь!

— Сперва скажите!

— Сейчас, сейчас скажу! Все равно контракт уже подписан, отчего бы и не сказать… В этом доме нечистая сила!

— Что? Какая еще нечистая сила?

— Ведьма из чуланчика!

— А раньше сказать не могли?

— Э, нет! Скажи я раньше — черта с два вы бы купили дом, а я так хотел сбыть его с рук. Хи-хи-хи!

— Прекратите смеяться, а не то сейчас пепельницей огрею!..

— Ладно, ладно…

— Но позвольте, я же только четверть часа назад заглядывал в тот чуланчик… И не видел никакой ведьмы!

— Днем ее там не бывает. Она только по ночам приходит!

— И чем же она занимается по ночам?

— О, ведет себя смирно, не колобродит и преспокойно сидит в своем чулане… Но берегитесь! Если вы, на свою беду, споете:

Очень, очень буду рад

Ведьме дать пинка под зад! —

она тут же вылезет… И вам придется худо!

При этих словах я вскочил и заорал:

— Чтоб вам пусто было! Черт вас дернул мне это пропеть! Мне бы такая чепуховина никогда в голову не пришла! А теперь как от нее отвяжешься?

— А я нарочно! Хи-хи-хи!

Но как только я бросился на него с кулаками, он удрал через потайную дверь.

Делать нечего. Возвращаюсь домой и размышляю: «Вообще-то говоря, надо просто быть повнимательней… Постараемся забыть эту дурацкую песенку!»

Легко сказать! Попробуйте-ка забыть такие слова! Само собой, первые месяцы я был начеку… А со временем, года через полтора, когда уже знал дом как свои пять пальцев, привык к нему и обжился, я начал петь эту песенку днем, в часы, когда ведьмы не было… Или на улице, где ничем не рисковал… А потом принялся петь дома по ночам — но не до конца! Я лишь начинал:

Очень, очень буду…—

и останавливался. И тогда мне казалось, что дверца чулана поскрипывает… Но так как дальше я не пел, ведьма ничего не могла поделать. И я, поняв это, начал добавлять всякий день по словечку: «Очень, очень буду рад…», затем: «ведьме…», а потом: «дать…» — и наконец: «…пинка…» — и вовремя закруглялся.

Сомнений не оставалось: дверца скрипела, дрожала, еще чуть-чуть — и распахнулась бы настежь… Как же ведьма, должно быть, бесилась в чулане!

Так я развлекался до рождества. Сочельник я отпраздновал у друзей и часа в четыре утра возвращался к себе немножко под хмельком, распевая по дороге:

Очень, очень буду рад

Ведьме дать пинка под зад!

Стоит ли говорить, что я ничем не рисковал, потому что был не дома. Выхожу на главную улицу: «Очень, очень буду рад…», останавливаюсь у своей двери: «Ведьме дать пинка под зад!..», вынимаю ключ из кармана: «Очень, очень буду рад…» — все еще безо всякого риска… Вставляю ключ в скважину: «Ведьме дать пинка под зад!» Поворачиваю ключ, вхожу, закрываю за собой дверь, иду по коридору к лестнице…

Очень, очень буду рад

Ведьме дать пинка под зад!

Черт! Сорвалось-таки! На этот раз я проболтался! В ту же секунду совсем рядом писклявый, пронзительный, злой голосок произнес:

— Ах, вот как! Чем же тебе так досадило мое мягкое место?

Она, та самая ведьма! Дверца чулана была открыта, и ведьма стояла, упершись правой рукою в бок, а в левой держала одну из моих швабр. Естественно, я попытался принести извинения:

— Ах, простите меня, мадам! Это я по рассеянности… Я зазевался… То есть я хочу сказать… Я пропел это, не подумав…

Она кисло ухмыльнулась:

— Не подумав? Враки! Второй год ты ни о чем другом и не помышляешь! Разве ты не издевался надо мной, когда недоговаривал последнее словцо, последний слог! Но я-то была уверена: погоди, голубчик! Когда-нибудь песенка вырвется у тебя целиком, и уж тогда придет мой черед позабавиться… Вот видишь, так оно и вышло!

Я упал на колени и принялся умолять:

— Пощадите, мадам! Не причиняйте мне зла! Я не хотел оскорбить вас! Я обожаю ведьм! Я с подружками-ведьмами на короткой ноге! Да и покойная матушка моя была ведьмой! Будь она жива, сама бы вам подтвердила… И к тому же нынче рождество! Родился младенец Иисус… Вы не имеете права погубить меня в такой день!..

А ведьма в ответ:

— Тары-бары-растабары! И слушать ничего не хочу! Но раз у тебя так здорово подвешен язык, вот тебе испытание: за три дня ты должен попросить у меня три вещи. Такие, которых не бывает на свете! Если я тебе их дам, заберу тебя с собой. Но если хотя бы одну не достану — уйду навсегда, и впредь ты меня не увидишь. Ну, я слушаю!

Тут я, чтобы выиграть время, и говорю:

— Гм-гм, не знаю… Что-то в голову ничего не идет… Надо подумать… Дайте мне время до вечера!

— Будь по-твоему, — говорит ведьма, — я не спешу. До вечера!

И исчезает.

Большую часть дня я выдумывал невозможные вещи, ломал над ними голову, прикидывал так и сяк в уме — и вдруг вспомнил, что у моего друга Башира в банке живут две рыбки, а рыбки те, по его словам, волшебные.

Не медля ни секунды, я мчусь во весь дух на улицу Брока, прибегаю к Баширу и спрашиваю:

— Рыбки живы-здоровы?

— Да. А что?

— А то, что в моем доме обитает ведьма — старая, злющая ведьма! Сегодня вечером я должен попросить у нее нечто такое, чего не бывает на свете. Иначе она утащит меня с собой. Может, твои рыбки посоветуют что-нибудь дельное?

— Конечно, — сказал Башир. — Сейчас я их принесу.

Он удалился в комнату позади лавки и вернулся, неся банку с водой, где плавали две рыбки: одна красная, а другая желтая в черную крапинку. И на вид действительно волшебные.

— А теперь поговори с ними! — попросил я Башира.

— Э, нет, — ответил Башир. — Сам я с ними говорить не могу, они не понимают по-французски. Нужен переводчик. Но не волнуйся, за этим дело не станет! — И Башир запел:

Мышка-норушка,

Шепни мне на ушко,

Что скажут рыбешки, —

Получишь, подружка,

Колбаски немножко!

Едва лишь он кончил петь, как на прилавке, откуда ни возьмись, появилась хорошенькая серая мышка. Семеня лапками, она подбежала к банке, присела возле нее и трижды пискнула:

— Пи! пи! пи!

Башир перевел:

— Она говорит, что готова. Расскажи ей, что с тобой приключилось.

Я нагнулся к мышке и выложил ей все про нотариуса, дом, соседей, чуланчик, песенку, ведьму и испытание, которое она мне устроила. Молча выслушав меня, мышка повернулась к рыбкам и заговорила по-своему:

— Иппи ипипи рипитипи…

И так целых пять минут.

Рыбки так же безмолвно все выслушали, переглянулись, посовещались, пошептались, и наконец красная рыбка поднялась на поверхность и зашевелила губами, издавая тихие, еле слышные круглые звуки:

— Буль-буль-буль-буль…

И булькала таким образом с минуту.

Как только она умолкла, мышка повернулась к Баширу и вновь заверещала:

— Пипири пипи рипипи.

Я спросил Башира:

— Что она говорит?

— Сегодня вечером, — ответил он, — когда увидишь ведьму, попроси у нее резиновые драгоценности, которые сверкают, как настоящие. Она не сможет их тебе дать.

Я поблагодарил Башира, Башир дал щепотку дафний рыбкам, ломтик колбасы — мышке, и на этом мы расстались.

Ведьма уже поджидала меня в коридоре:

— Ну? Так что же ты просишь?

Я уверенно отвечаю:

— Дай мне резиновые драгоценности, которые сверкают, как настоящие!

Но ведьма только расхохоталась:

— Ха-ха-ха! Затея вовсе не плоха! Хоть и не ты это придумал, ну да ладно — держи!

Она пошарила за пазухой и вынула пригоршню драгоценностей: два браслета, три кольца и ожерелье; они блестели, как золото, переливались, как бриллианты, всеми цветами радуги — и при этом были мягкие, как школьный ластик!

— До завтра! — сказала ведьма, — придумай вторую вещицу. И в следующий раз постарайся быть похитрее!

И — гоп-ля! — как сквозь землю провалилась.

Наутро я отнес драгоценности одному своему другу — химику и спросил:

— Из чего это сделано?

— Дай погляжу.

И он заперся в лаборатории. Через час выходит и говорит:

— Просто невероятно! Они резиновые! Ничего подобного не видел! Можно я их возьму себе?

Я оставил ему драгоценности и вернулся к Баширу.

— С драгоценностями не получилось, — говорю. — Ведьма тут же мне их выложила.

— Придумаем еще что-нибудь, — говорит Башир.

Он сходил за банкой, поставил ее на прилавок и вновь запел:

Мышка-норушка,

Шепни мне на ушко,

Что скажут рыбешки, —

Получишь, подружка,

Колбаски немножко!

Прибегает мышка, я ввожу ее в курс дела, она переводит, получает ответ и передает его Баширу:

— Пипи пиррипипи ипип ипип ип!

— Что она говорит?

И Башир мне переводит:

— Попроси у ведьмы ветку макаронного дерева, да такую, чтобы она принялась в твоем саду.

В тот же вечер говорю ведьме:

— Хочу ветку макаронного дерева!

— Ха-ха-ха! Затея вовсе не плоха! Хоть и не ты это придумал, ну да ладно — держи!

— И — хоп! — достает из-за пазухи великолепную ветвь цветущих макарон, с побегами спагетти, с продолговатыми листьями из лапши, с цветами из рожков и даже с семенами в виде букв алфавита!

Я прямо опешил, но все же попытался к чему-нибудь придраться:

— Это не настоящая ветка, она… она не примется!

— Ты так думаешь? — говорит ведьма. — Что ж, посади ее в своем саду — сам увидишь! До завтрашнего вечера!

Не откладывая в долгий ящик, я тут же вышел в сад, выкопал на грядке ямку, посадил макаронную ветку, полил и пошел спать. На следующее утро иду в сад — и что же вы думаете? Ветка стала преогромной: почти как целое деревце с настоящей кроной, да и цветов на ней распустилось видимо-невидимо. Я вцепился в нее руками, постарался вырвать… Не тут-то было! Разрыл землю вокруг ствола и обнаружил, что макаронное дерево пустило сотни вермишельных корешков… Я совсем отчаялся! И даже к Баширу идти расхотелось. Брожу я по улице взад и вперед как неприкаянный и вижу, что добрые люди перешептываются, когда я прохожу мимо! Знаю я, о чем они судачат!

— Несчастный молодой человек! Поглядите на него! Близок его последний час, сразу видно! Вечером ведьма утащит бедолагу!

Ровно в полдень позвонил Башир:

— Ну как? Вышло?

— Нет, ничего не вышло. Я погиб. Сегодня вечером ведьма утащит меня. Прощай, Башир!

— Да нет же, еще не все потеряно, не болтай ерунды! Приходи сию же минуту, расспросим рыбок!

— Что толку? Уже ничего не попишешь!

— Тебе и не надо ничего писать! Приходи быстрей! Стыдно вешать нос!

— Ладно, приду, если хочешь…

И я пошел к Баширу. Прихожу, а все уже наготове: и банка с рыбками, и мышка возле нее.

В третий раз пересказываю свою историю, мышка переводит, рыбки долго-долго совещаются, и на этот раз на поверхность выплывает желтая и ритмично позевывает:

— Буль-буль-буль-буль-буль-буль-буль..

И так почти четверть часа.

А потом мышка поворачивается к нам и произносит целую речь, которая продолжается добрых десять минут.

Спрашиваю Башира:

— Что они такое рассказывают?

Башир говорит:

— Слушай очень внимательно, потому что дело не простое! Когда придешь вечером домой, попроси у ведьмы волосатую лягушку. Это поставит ее в тупик, так как волосатая лягушка — это она сама. Она, ведьма, и есть волосатая лягушка, только в человеческом обличье. Так что одно из двух: или она не сможет тебе ее дать — и тогда ей придется уйти насовсем или все же решит показаться тебе в виде лягушки и для этого должна будет в нее превратиться. Как только она станет волосатой лягушкой, поймай ее и свяжи покрепче толстой веревкой. Больше она уже не сможет раздуться так, чтобы снова обернуться ведьмой. Потом сбрей ее волосы, и она станет самой обыкновенной, совершенно безвредной лягушкой.

В меня снова вселилась надежда. Я спросил Башира:

— В твоей лавке продается веревка?

Башир продал мне моток толстой веревки, я сказал спасибо и ушел. Вечером ведьма тут как тут:

— Ну, голубчик, сразу тебя уносить или как? Что ты у меня попросишь в этот раз?

А я, проверив, не спуталась ли веревка в кармане, отвечаю:

— Дай-ка мне волосатую лягушку!

Ведьма явно приуныла… И как заголосит с пеной у рта:

— А? Что? Это не твоя выдумка! Проси чего-нибудь другое!

Но я стою на своем:

— Зачем же другое? Не хочу ничего другого, хочу волосатую лягушку!

— Ты не имеешь права ее просить!

— Так ты не можешь мне дать волосатую лягушку?

— Могу, но мы так не договаривались!

— Значит, не хочешь?

— Не хочу!

— Тогда убирайся вон! Я здесь хозяин!

— Ах, вот ты какой! — взвыла ведьма. — Что ж, раз так — получай свою волосатую лягушку!

И на моих глазах она съеживается, сморщивается, скрючивается, сдувается, как проколотый мяч, и расплющивается, будто тает, да так быстро, что через пять минут передо мной самая настоящая зеленая квакушка, только с густыми лохмами на голове. Она волочит лапки по паркету и истошно квакает, словно на нее напала икота:

— Ква! Ква! Ква! Ква!

Я тотчас прыгаю на нее, прижимаю к полу, вытаскиваю веревку из кармана и раз-раз! связываю и перетягиваю ее! Она дергается, задыхается, пытается раздуться… Но веревка затянута слишком туго. И лягушка только свирепо выпучивает глаза да вопит что есть мочи:

— Ква! Ква! Ква! Ква!

Не теряя ни минуты, несу ее в ванную, намыливаю, брею, а потом развязываю и оставляю на ночь в ванне, налив воды на самое донышко.

Назавтра я посадил лягушку в банку и опустил туда маленькую лесенку, потому что перед дождем лягушки в банках забираются на верхнюю ступеньку и квакают. И отнес этот барометр Баширу. Он поблагодарил меня и поставил банку на полку рядом с рыбками.

С тех пор лягушка и рыбки беспрерывно переговариваются. Лягушка говорит: «Ква! Ква!», а рыбки ей: «Буль! Буль!» — так и общаются друг с другом, не переставая.

В один прекрасный день я попросил Башира:

— Не позовешь ли ты мышку? Интересно узнать, о чем это они там болтают?

— Что ж, можно, — сказал Башир.

И вновь пропел:

Мышка-норушка,

Шепни мне на ушко,

Что скажут рыбешки…

Когда пришла мышка, Башир попросил ее послушать и перевести нам. Но мышка на этот раз наотрез отказалась.

— Почему? — спросил я.

А Башир ответил:

— Потому что это сплошная ругань!

Такова история ведьмы. И теперь, когда бы вы ни зашли в мой домик — днем ли, ночью, — можно сколько угодно распевать:

Очень, очень буду рад

Ведьме дать пинка под зад!

Ручаюсь, что ничего не случится!

КОЛЕТТ ВИВЬЕ

Набор «Юный химик»

Перевод Е. Болашенко

Четверг, 6 сентября

Живу я в Бервиле. У нас тут море, пляж и летом яблоку негде упасть — на каникулы приезжает уйма народу, и все то плещутся в воде, то лежат на песке, или попивают аперитив в открытом кафе отеля, или едят пирожные в кондитерской Компена. В общем, чувствуешь себя каким-то потерянным из-за этой толпы. Лично я, кстати, никогда не купаюсь, наверно, потому, что привык к морю: я-то его вижу круглый год и уже внимания не обращаю, а на пирожные у меня нет денег.

Надо вам сказать, что папа мой работает почтальоном, а мама в курортный сезон нанимается приходящей прислугой. Этим летом она работала у Элиоттов — ну, у которых дом с деревянными балконами и красной геранью. У них двое детей, да их двое, правда стирки мало — мама говорит, они обычно ходят полуголые, — но зато посуды всегда горы, и всюду ужасный беспорядок, особенно в комнате у ребят, Макса и Мануэля, у них игрушек девать некуда: штук тридцать машинок, электрический грузовик, коробка с красками, набор «Юный химик» и еще много всего…

Набор «Юный химик»… Мы химию еще не проходили (я учусь в лицее Онфлер, перешел в пятый класс), но, должно быть, это страшно интересно. Как раз такой набор я видел в витрине магазина на улице От — большая желтая коробка, на крышке написано: «Юный химик — 100 простейших опытов» — и цена стояла: «62 франка», куча денег! Интересно, что там внутри? Наверное, разные трубочки, спиртовка, пробирки… Как-то я спросил у мамы:

— Ты не знаешь, в коробке Макса и Мануэля много пробирок и трубок?

Мама посмотрела на меня сердито.

— Я коробки не открываю! Ты что, думаешь, мне делать нечего?! Да с них пыль стереть чего стоит! И зачем люди столько всего тащат с собой, когда едут поплескаться в море? Ну ладно, это их личное дело.

— Такая большая желтая коробка. Ты не видела?

— Да тебе-то что за дело? Чего ты всюду суешь свой нос?! Чем приставать с глупостями, лучше пойди купи мне жавеля для стирки!

Выходя из магазина, я заметил Макса и Мануэля, они шли с пляжа, в руках несли корзины и сачки для ловли креветок. Собственно говоря, эти загорелые толстяки мне вовсе не нравились, но ведь у них был «Юный химик»… Эх, пригласили бы они меня в гости…

— Как улов? — крикнул я им с самым приветливым видом.

Мануэль легонько подтолкнул брата локтем:

— Это Лоран, сын женщины, которая у нас убирает, — прошептал он.

— Ах, это Лоран! — пробурчал Макс, смерив меня взглядом. — Какой там улов! Всего три креветки…

— Здорово! — сказал я.

— Ты что, издеваешься? Пошли, Мануэль, обедать пора.

Ничего не вышло… Откуда я мог знать, что эти два балбеса не могут даже креветок наловить, — это с такими-то снастями! Надо было мне как-то по-другому подойти. Ну да ладно!

Понедельник, 10 октября

Холодно, ветрено, штормит. Пляж сразу обезлюдел, виллы пустеют одна за другой, и в отеле скоро никого не останется.

Папа вздыхает с облегчением — почты меньше, мама хмурится — ведь она теряет заработок, но я думаю, что в душе она тоже довольна, особенно теперь, после тяжелого дня в субботу: Элиотты уезжали и она помогала им укладывать вещи. Сегодня утром я видел их отъезд: бесконечные чемоданы, сумки, узлы. Месье Элиотт с трудом запихивал все это в багажник и на сиденья. Мануэля зажали с двух сторон коробками, а Макса и вовсе не было видно из-под кучи плащей.

— Хорошо, если они благополучно доберутся до Парижа! — вздохнула мама. — А ведь часть вещей они еще оставили… Так, ничего ценного, тряпки, кое-какие игрушки… Завтра придется сходить туда, еще раз проверить, хорошо ли закрыты ставни. Я говорила мадам Элиотт, что это пустая трата времени, все в полном порядке, но такой уж у нее пунктик…

Пунктики мадам Элиотт меня совершенно не интересовали, и я смылся при первом удобном случае. Занятия в лицее начинаются в пятницу, значит, у меня еще целых четыре дня впереди, можно погулять вволю, ведь в городе теперь пусто, делай что хочешь. Я шел по улице От и увидел, что магазин игрушек закрыт, железные занавеси опущены, так что уже не посмотришь на желтую коробку! Впрочем, у меня были другие планы, и я направился на плотину. Мои друзья Феликс, Симон и Этьен были уже там.

— Ну, наконец-то! — сказал Симон. — С чего сегодня начнем?

— С пляжных кабин! — сказал Симон.

— С теннисного клуба! — предложил Феликс.

Я жестом отмел всё это.

— Надоело. Помните, в прошлом году мы лазили по садам пустых вилл, вот это было здорово! Сейчас все разъехались, выбирай любую. Вот с этого и начнем, а, ребята?

Мы долго спорили, куда идти, и наконец выбрали Рош Брюн: там мы еще не были и место безлюдное. Там много вилл: «Голубые волны», «Баклан», «Белла виста», «Мои грезы» (ну и дурацкое название!). Оказалось, что в сад «Моих грез» попасть невозможно, то ли дело «Голубые волны» — через живую изгородь перелезть совсем нетрудно, а как здорово пробираться сквозь густые заросли ползком, рассказывая друг другу истории про индейцев «дикого Запада». В «Баклане» был шикарный грот, а в «Белла виста» мы задержались минут на пятнадцать у спортивных снарядов. Потом мы стали перелезать из одного сада в другой, даже не выходя на дорогу. У восьмой виллы я спохватился.

— Стоп, ребята. Здесь моя мать работает!

— Мы ничего плохого не делаем, — возразил Этьен. — А вообще-то здесь все равно ничего интересного, даже качелей нет, одна герань полудохлая. Вот, погляди, Лоран!

Я не ответил. Я смотрел на дом: комната с игрушками была, должно быть, на втором этаже, под самой крышей. Что, если «Юный химик» все еще там? Эх, знать бы наверняка! А что, если… Как это я раньше не подумал? Я крикнул ребятам, что иду домой, и через десять минут уже влетел в кухню, где мама гладила белье.

— Хочешь, завтра я пойду с тобой к Элиоттам?

Мама выпрямилась и взглянула на меня с раздражением.

— К Элиоттам? Это еще зачем? Вечно у тебя глупости на уме!

Я понял, что лучше не мозолить ей глаза, и вышел из кухни. В комнате я принялся ходить вокруг стола, ворча и проклиная все на свете, и чем больше я злился, тем больше мне хотелось увидеть ту комнату. Я сходил с ума, чуть не плакал от досады. И вдруг проходя мимо буфета, я увидел блестящий ключ, высовывавшийся из-за стопки тарелок. Тот самый ключ… Я остановился перед ним с раскрытым ртом: казалось, он мне подмигивает. Злость моя мигом улетучилась, и я сразу понял, как надо действовать: взять ключ и сегодня же проникнуть на виллу. Вся операция займет не больше часа, и, если выбрать подходящий момент… Может, часа в четыре? Или в пять? Ладно, после обеда видно будет.

9 часов вечера

Вот удача! Ничего не скажешь, мне действительно везло: как раз в четверть шестого маму позвала галантерейщица мадемуазель Муш: нужно было посидеть с ее больной теткой, — уж не знаю, что с ней случилось. Папа разносил вечернюю почту, значит, никто мне не помешает. Я взял ключ, фонарик и помчался так быстро, что через пять минут был уже на месте. Конечно, когда я поднялся на крыльцо, сердце у меня бешено колотилось, и я никак не мог попасть ключом в замочную скважину, но я взял себя в руки и вошел. В доме было темным-темно, я зажег фонарь и осмотрелся. Ага, вот и лестница… Я взбежал наверх. На лестничную площадку выходило три двери. Приоткрываю первую — там спальня с большой кроватью, вторую — полупустой чулан, зато третья — та, что мне нужна. Дверь вела в комнату с двумя узкими кроватями, сдвинутыми почти вплотную, в углу валялись роликовые коньки, а справа от окна — те самые полки, заваленные всякой всячиной, и среди прочего — ура! — желтая, сияющая, как солнце, коробка. Я схватил ее обеими руками — она была тяжелая — и осторожно опустил на кровать. «Юный химик — 100 опытов». Да, это была та же коробка, которую я видел в магазине, та, что стоила шестьдесят два франка! Я задыхался от радости, смеялся, и уже хотел было снять крышку — наконец-то! — как вдруг услышал странный шум и застыл на месте. Шум доносился снизу — кто-то ходил, открывал двери, поднимался по лестнице… Мама? Нет, не может быть… А если вернулся кто-то из хозяев? Как мне быть? Куда спрятаться? Дрожащей рукой я погасил фонарь и не без труда протиснулся под кровать. И вовремя: совсем рядом скрипнула дверь, раздался шепот, возня, снова скрип, и вот на полу в каком-нибудь метре от моего убежища скользнул луч света. Я успел разглядеть две пары ног в брюках и грязных сандалетах. Мужчины, двое… Мне сразу вспомнились фильмы вроде «Ограбления в Сингапуре»… А что, если это гангстеры? Я лежал на животе, носом в пыли, и старался не дышать.

— Говорю тебе, Джо, тут детская, ты глянь на эти ролики, — послышался голос. — Пойдем лучше посмотрим, что в другой комнате.

— Лучше всего сматываться, — пробурчал другой. — Дом не заперт… И ключ в двери… Говорю тебе, Артур, тут кто-то есть.

— Если б здесь кто-нибудь был, то давно надавал бы нам по шее, — ответил Артур. — Просто эти идиоты забыли запереть дверь, нам повезло, вот и все! Гляди-ка, электрический грузовик, весь во вмятинах, у меня был такой же, когда я был пацаном. А машинок-то сколько: «фиат», «ситроен», «мазетт» — целая коллекция!

Потом они замолчали. Должно быть, свет был направлен на полки. Что же они не уходят? Левая нога у меня затекла, а пошевелить ею я, конечно, боялся. Ой, свет снова приближается ко мне! Один из воров присвистнул от удивления.

— Вот это коробка! — воскликнул Артур. — «Юный химик». Чего только у них нет, у этих мальчишек! А что там внутри?

— Мы сюда пришли не в игрушки играть! — возразил Джо.

— Да ладно тебе, почему бы не посмотреть. Поставь-ка эту коробку на стол и не ворчи.

Они взяли желтую коробку! Тут мне кровь в голову бросилась, и, забыв всякую осторожность, я завопил:

— Не смейте трогать!

Послышалось «ох, ах!», потом грохот.

— Там… Под кроватью… — пробормотал Джо.

Тут чья-то рука ухватила меня за волосы, потом за шею, за плечо, и я очутился на ковре, согнутый пополам, ослепленный ярким светом фонаря прямо в лицо.

— Мальчишка! — воскликнул Джо. — Этого еще не хватало. Ну что я тебе говорил? Я знал, что тут кто-то есть!

— Ладно, ладно. Что ты здесь делаешь — пробурчал Артур.

Это были два рыжих бородатых парня в джинсах и водолазках. Но мне было не до них, я смотрел только на коробку. Она упала рядом со мной, к счастью, при этом не перевернулась и не раскрылась. Я положил руку на крышку.

— Что ты здесь делаешь? — повторил свой вопрос Артур.

— Я… я… Мама убирает здесь, и она послала меня… закрыть ставни, — изворачивался я. Потом добавил другим тоном: — А вы кто, гангстеры?

Артур хмыкнул:

— Ого! Ну и сказанул! Да ты, я вижу, силен!

— Хитрюга, это точно, — заявил Джо с мрачным видом. — Надо же забраться под кровать, чтобы за нами шпионить…

Я так и подскочил:

— Неправда, я вовсе не для того спрятался! Просто, когда я услышал шаги, я испугался, что вернулся месье Элиотт.

— А кто такой месье Элиотт? — с ухмылкой спросил Джо.

— Хозяин, он живет здесь летом! Ясное дело, увидев меня здесь без мамы, он мог бы рассердиться… В общем, лучше уж вы, чем он, тем более что я еще никогда не видел живых гангстеров и мне интересно!

Джо стукнул кулаком по столу.

— Каково! Ему, видите-ли, интересно! И ты сейчас же разболтаешь об этой истории всем своим дружкам, чтобы похвастаться перед ними! Ну, нет, приятель! Что мы с ним сделаем, Артур?

— Возьмем с собой, — ответил Артур.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но тотчас же закрыл его. В «Ограблении в Сингапуре» гангстеры связали сторожа банка и так его треснули по голове… Лучше уж помалкивать.

— Ну, как хотите! — сказал я. — Пошли?

Они, кажется, удивились, но Джо все же ответил:

— Д-да, пожалуй. Мне этот магазин игрушек и так осточертел.

— Тогда я сейчас приберу, — сказал я.

Я поднял коробку, придерживая ее снизу, и осторожно поставил на полку, на старое место. Прощай, «Юный химик»!

Мы гуськом спустились по лестнице. Выйдя на крыльцо, я старательно запер дверь, а ключ положил в карман.

— Я должен вернуть его маме, — объяснил я им.

На улице стало еще ветреней — начинался прилив, и волны шумели громче обычного. Неподалеку стояла голубая машина.

— Это ваша? — спросил я. — Машинка что надо! Это «ДС»?

— Точно, — буркнул Джо. — Ну, давай залезай!

Мы с Артуром расположились на заднем сиденье, а Джо сел за руль, и мы рванули вперед со страшной скоростью. Вот промелькнули теннисный клуб, отель, пляж, потом машина выехала на дорогу, которая ведет в Ложерский лес. Когда мы проезжали мимо церкви Сент-Арно, я взглянул на башенные часы: было двадцать минут седьмого. Папа, наверное, уже кончил работу, и мама должна скоро прийти от галантерейщицы. Вот будет дело, если я не вернусь к ужину! А мы все ехали и ехали… Я весь отдался мрачным мыслям и вздрогнул от неожиданности, когда услышал голос Артура:

— Слушай, парень! А чего это ты так вцепился в эту коробку? Свистнуть ее хотел?

Краска залила мне лицо.

— Нет, конечно, — сухо ответил я. — Просто в ней много стеклянных предметов, я боялся, что вы все перебьете, а ведь она… — Я хотел добавить: «Стоит шестьдесят два франка», но вовремя спохватился. Если они узнают, какая она дорогая, то, чего доброго, вернутся и возьмут ее!

— Там одни склянки, — добавил я, — они интересны только детям до десяти лет. А вы уже раньше кого-нибудь грабили или это первое ограбление?

— Ты что, думаешь, ты в кино? — бросил Джо, не оборачиваясь. — Ограбление! Ох уж эти детки! Просто мы хотели развлечься, вот и все, и это легко доказать: мы же ушли с пустыми руками. Ясно тебе?

Я ответил «ясно», а сам подумал, что, если б я не подал голос из-под кровати, они, может, и не ушли бы с пустыми руками. От этой мысли я возгордился. Ведь я помешал настоящему ограблению, хотя Джо и не согласен с моим определением… Жаль, что нельзя рассказать ребятам о таком подвиге, ведь тогда пришлось бы признаться, что я проник в чужой дом. А Феликс — страшный болтун, так что вся история быстро дойдет до мамы. Если она узнает, что я взял ключ, мне не поздоровится!

Мы въехали в Ложерский лес, здесь, под большими каштанами, было уже совсем темно. Джо резко затормозил, затем открыл дверцу и дал мне такого пинка, что я вылетел прямо на обочину. Дверца тотчас захлопнулась, мотор взревел, и машина скрылась за поворотом.

Я довольно долго просидел на сухих листьях и все не мог опомниться. Еще бы, когда тебя вышвыривают вот так, вверх тормашками, и оставляют одного в лесу. Эти гангстеры сыграли со мной злую шутку. Как я теперь попаду домой? Я пытался вспомнить, сколько километров от леса до дома: шестнадцать? Восемнадцать? Двадцать два? Если двадцать два, то это четыре часа ходу, даже если идти кратчайшим путем. Темнело, и начал накрапывать дождь. Ну и прогулка мне предстоит! Я побрел по дороге. Как только я вышел из лесу, дождь полил вовсю, он хлестал мне прямо в лицо, я шел против ветра. Да еще меня окатил с ног до головы промчавшийся мимо грузовик, вода текла с меня ручьями. Ох, еще один грузовик! Но этот, наоборот, притормозил.

— Эй, малыш, куда топаешь? — звонко крикнул водитель. — В Бервиль? Ну так залезай скорее, мне как раз в ту сторону!

Я влез в кабину и вздохнул с облегчением.

— Спасибо вам, месье. Мой папа работает почтальоном, и он…

— Ладно, ладно, — сказал водитель, — помолчи-ка лучше! У меня дворники не работают, и, если я буду отвлекаться, мы очутимся в канаве.

Всю дорогу я сидел тихо как мышь и через двадцать минут уже входил в нашу столовую. Слава богу, всего десять минут восьмого! Телевизионная передача в самом разгаре, папа смотрит на экран и покуривает трубочку, а мама сидит на табуретке и вяжет бесконечный шарф.

— А мы с…

Мама знаком оборвала меня.

— Не мешай, папа смотрит новости!

Что ж, мне же лучше. Я быстро поднялся к себе в комнату, переодел брюки и свитер. Потом мы сели ужинать, я выбрал момент, когда в комнате никого не было, и положил ключ обратно в буфет. И вот я лежу в постели, голова у меня чуть не лопается, как только подумаю о том, что со мной только что произошло. Я вспоминаю тот счастливый миг, когда я собирался открыть крышку желтой коробки. А теперь я никогда не узнаю, что же в ней было, никогда… Эх, уснуть бы скорей!

Вторник, вечер

Спешу записать все как было. Часа в два мы встретились с Феликсом и Симоном (Этьен был в Сент-Арно) и чуть не поругались, потому что я больше не хотел лазить по садам, это мне слишком напоминало бы о вчерашней истории. Мы бродили по пляжу, а потом я пошел домой и совсем забыл, что мама, наверное, уже ходила к Элиоттам. Я столкнулся с ней в коридоре, когда она снова собиралась уходить.

— Хорошо, что ты пришел, — говорит мне она. — Еще минута, и ты меня уже не застал бы. Я иду за мясом! Пойди погляди, что я тебе принесла от Элиоттов! Конечно, ничего особенного, просто мадам Элиотт хотела избавиться от барахла, велела мне все ненужное выбросить, а я все же кое-что отобрала, вдруг тебе понравится…

Я иду за ней в столовую, и что же я вижу?! На столе между красным грузовиком и тремя полинявшими пижамами желтая коробка.

— Это… это… — заикаясь проговорил я, показывая на нее пальцем.

— Ну да, это та самая коробка, — ответила мама. — Разве ты не о ней мне говорил? Она все время простояла у них в углу, мальчишки ее не любили, говорили, будто бы она им слишком напоминает школу. Правда, однажды они до нее добрались, это было в тот день, когда бушевала та страшная гроза, ну четырнадцатого августа, помнишь? Макс зажег спиртовку, хотел делать опыты — и чуть весь дом не спалил. Мадам Элиотт отняла ее у него и больше об этой игре слышать не хотела, и правильно: от этих шалопаев всего можно ждать… Ты меня слушаешь?

— Да, мама, — ответил я. — Мне… мне… можно ее открыть?

— Ну конечно, дурачок! Открывай, открывай, скорее!

Я приподнял крышку дрожащей рукой, и что же? Все разбито вдребезги, все-все… Тут я вспомнил глухой звук, который раздался в тот момент, когда Артур и Джо обнаружили меня под кроватью, и от неожиданности уронили коробку.

— Ну и натворили! — вздохнула мама. — Я знала, конечно, что Макс и Мануэль всегда все ломают, но чтобы так… Избалованные оболтусы, ничего не ценят. Ладно, пойду выкину. А грузовик тебе оставить?

— Нет, мама — сказал я, отвернувшись, — выкидывай все.

МИШЕЛЬ БЮТОР

Маленькие зеркальца

Перевод Н. Кулиш

Жерар скучал на уроке. За окном шел дождь. В классе читали допотопный текст из хрестоматии, и учительница пыталась убедить ребят, что это смешно. Но никто не смеялся, даже она сама.

В старой, подержанной хрестоматии Жерара полным-полно было всяких каракулей и помарок. На странице, которую читали в классе, между строчек Жерару удалось разобрать слова: «Если тебе станет скучно — сдери с обложки чернильную кляксу». Книга была переплетена заново в толстый картон; на внутренней стороне обложки действительно красовалась огромная клякса, и Жерар принялся аккуратно сдирать ее. На самом-то деле это была не клякса, а наклеенный кусочек бумаги; под ним оказалось квадратное углубление, на дне которого Жерар увидел надпись: «Вставь сюда маленькое зеркальце».

Учительница заметила, что он не слушает, и спросила:

— Где мы остановились?

К счастью, урок уже кончался и раздавшийся звонок избавил его от позора. Жерар просиял, и, увидев это, учительница улыбнулась ему в ответ: все-таки она была милая.

Придя домой, он перевернул квартиру вверх дном в поисках зеркальца. Но все, что ему попадались, были намного больше, чем нужно. Кроме разве что того маленького, которое он однажды видел в маминой сумочке.

После ужина он послушно лег спать и, когда мама пришла поцеловать его, сказал ей на ухо:

— Мамочка, пожалуйста, одолжи мне твое маленькое зеркальце!

— Мое зеркальце? А зачем?

— Учительница придумала какой-то опыт.

— И она всем велела принести зеркальца?

— Нет, только тем, кто найдет дома.

— Хорошо, я поищу в старой сумке. Спи!

Утром, за завтраком, Жерар спросил:

— Ну?..

— Что «ну»?

— Забыла?

— О чем?

— О зеркальце.

— Да, верно, совсем из головы вылетело. А разве это так срочно?

— Ужас как срочно!

Это и вправду было срочно: на уроке опять должны были читать отрывок из хрестоматии.

Заметив, как Жерар расстроен, мама сказала:

— Ладно, возьми вот это. Только сегодня же верни. И смотри не разбей, оно хрупкое, а я им очень дорожу.

— Тогда найди мне какое-нибудь другое.

— Так они продлятся долго, эти ваши опыты? Что же вы будете делать?

— Не знаю, учительница еще не сказала, но вдруг потом опять понадобится…

Зеркало как раз поместилось в углублении переплета. Жерар спрятался за спиной соседа и с бьющимся сердцем взглянул на свое отражение. Оно стало уменьшаться. Теперь Жерар видел свою голову целиком, как на фотографии. А отражение все уменьшалось и уменьшалось. И вот он увидел себя во весь рост посреди парка. Какой-то мальчик подошел к нему и сказал:

— Проходи, проходи сюда.

— Как мне пройти?

— Сперва просунь руку — палец, другой… нажмешь — и вся рука пройдет. Потом локоть, плечо… Теперь наклони голову… Другую руку, плечо… Теперь туловище и ноги.

Жерар очутился в освещенном солнцем парке. Раскрытая книга лежала на траве. В зеркальце он увидел себя сидящим за партой и слегка прозрачным.

— А сейчас открой книгу на той странице, где вы читали, — и все в порядке.

— Но если учительница заметит?..

— Не беспокойся, отражение сумеет ответить.

— Вы здесь не ходите в школу?

— Вот еще! Нас учат наши звери.

— А сколько вас тут?

— Пока нас десять братьев. Гляди, вон идут остальные. Я Леон, у меня здесь лошадь, она нас учит арифметике. А это Клод, у него ворон, он учит нас географии. Вот Эжен, у него бобер, он нас учит строить дома. Вот Пьеро, у него попугай, он учит нас музыке. Вот Габриель, у него лиса, она нас учит садоводству. Вот Барнабе, у него ящерица, она учит нас рисованию. Вот Никола, у него белка, она нас учит гимнастике. Вот Клотер, у него пингвин, он учит нас плаванию. Вот Огюст, у него рой пчел, они нас учат геометрии.

— Выходит, тут нет никого, кто бы учил вас водить машину и делать телевизоры?

— А зачем? Разве у вас в классе этому учат?

— Нет, но вам было бы интересно…

— Знаешь, мы ведь только начали…

— Что-то я не вижу вашего дома.

— Дом здесь ни к чему. Когда мы хотим, мы строим его себе сами.

— Где же вы живете?

— Вечером мы возвращаемся домой.

— Так, значит…

— Ну да, и ты вернешься. Когда в классе прозвенит звонок, пойдешь обратно. Мы попадаем в парк только во время уроков французского.

— Откуда вы все?

— Из разных лицеев, из колледжей; ведь так больше продолжаться не могло!

— А как вы сюда добрались?

— Нам помогла старая хрестоматия.

Они пошли к пруду, покатались на лодке, и лошадь научила их, как сосчитать стебли тростника вокруг пруда. Потом Жерару вдруг показалось, что гаснет свет, — и он снова очутился за партой…

— Мамочка, оставь мне зеркальце, оно мне просто необходимо!

— А я что буду делать?

— Ты и без него обойдешься!

— Обойдусь? А как же я буду губы красить?

— Ну, я тебе подарю другое!

— Почему же ты сам не купишь другое?

— А вдруг оно будет хуже работать?

— Значит, опыт у вас удался? Мог бы и рассказать.

— Это очень трудно. Я не уверен, что уже все понял как следует. Ты не бойся, зеркальце я куплю, всю копилку вытрясу…

— Да нет, милый, не надо, раз ты ему так радуешься…

— Но я хочу тебе сделать подарок!

— Подари мне рисунок.

— Хорошо. Я нарисую тебе лошадь.

— Интересный, однако, у вас опыт!

— Как я рад, что он тебе нравится!

Назавтра в парке братья спросили, не может ли он привести с собой зверя, который научил бы их чему-нибудь новому.

— Вся трудность в том, как привести его в класс…

— Ты же можешь взять совсем маленького зверька. Научить нас водить машину — это мысль.

— Но какого же зверя мне взять?

— Это уж твое дело. Придумай сам.

Они пошли к заснеженному холму, покатались на санках, и ворон рассказал им о лондонских больших магазинах.

Ночью Жерару приснился сон. По автостраде, ведущей на юг, мчалась машина, в которой сидели он сам и на редкость добродушный тигр.

— Не могли бы вы завтра прийти со мной на урок французского?

— С удовольствием, но я не совсем представляю, как это сделать.

— А вы спрячьтесь между страницами книги.

И действительно, в хрестоматии нашлась замечательная картинка, где был нарисован тигр. Может быть, ее нужно было вырезать? Но нет, она принялась скользить со страницы на страницу, пока не оказалась на последней.

Появление Жерара с тигром вызвало восторг.

— Теперь мы с тобой братья. Нашего полку прибыло. А твоим одноклассникам разве не скучно на уроке?

— Да они были бы счастливы попасть сюда!

— Тогда пусть достанут себе подержанную хрестоматию — вот и все. Только не забудь про чернильную кляксу.

Они дошли до гряды багровых скал, взобрались на них, и бобер объяснил им, как строить подвесную дорогу.

Вскоре Жерар завел разговор со своим соседом по парте Альбером, который уже начал удивляться, видя его неизменно прилежным и слегка прозрачным.

— Нет, я больше не скучаю на уроках. Сказать по правде, я знаю один фокус…

— Как, самый настоящий фокус?

— Но для него нужна подержанная хрестоматия.

— Папа мне в жизни не купит! А если я скажу, что потерял свою книжку, он такое устроит!..

— Давай найдем магазин, где продают старые книги. Там наверняка согласятся поменять подержанный учебник на новый.

На поиски ушло несколько дней. Жерар приходил домой все позже и позже, и мама иногда даже беспокоилась:

— Где ты был?

— В школе.

— Так поздно?

— Мы после уроков ходили в магазин, искали старые учебники.

— Опять тебе нужна книга! Да это просто разорение! Уж не знаю, что скажет отец. Вашим учителям не мешало бы подумать…

— Нет-нет, это книга не для меня, а для нашего опыта.

Наконец они отыскали маленький магазинчик совсем рядом с новым универсамом, в квартале, где старые домишки уже начали сносить, чтобы построить на их месте роскошный многоквартирный дом. В магазине оказалась целая стопка подержанных хрестоматий для третьего класса, и все с одинаковыми чернильными кляксами на внутренней стороне обложки. Жерар сосчитал книги. На весь класс хватит, и даже останется одна лишняя. Хозяин магазина как будто не обращал внимания на всю эту кутерьму, а когда ребята спросили, согласен ли он обменять старую книгу на новую, пробурчал что-то в рыжую бороду и протянул слегка прозрачную руку к новенькой, чистой книжке.

Альберу удалось привести с собой великолепного африканского слона, который стал учить их всех телевизионному делу.

Они пошли в джунгли, покачались в гамаках, и попугай сыграл им на органе.

Они пошли на равнину, покатались взад-вперед на трехколесном велосипеде, и лиса поведала им, как выращивать голубые тюльпаны.

Они пошли к прибрежным утесам, совершили несколько прыжков с парашютом, и ящерица научила их рисовать портрет родителей.

Они пошли в корабельную рощу, попрыгали с ветки на ветку, и белка объяснила им законы планирующего полета.

Они пошли к альпийскому леднику, съехали на лыжах по склону, и пингвин показал им диапозитивы про эпоху неолита.

Они пошли к Тихому океану, поплавали на пирогах, и тюлень проводил их в пещеры, полные раковин.

Они пошли в горную долину, переправились вброд через водопады, и пчелы доказали им теорему тридцати шести перпендикуляров.

Они пошли к соляному озеру, покружились на коньках, и тигр открыл им секрет, как выжать из машины более трехсот километров в час.

Когда последний одноклассник Жерара присоединился к остальным, взяв с собой муравьеда, который стал учить искусству теневого театра, учительница удивилась наступившей тишине. Ей захотелось пристальнее вглядеться в своих учеников, и тут она заметила, что все они стали слегка прозрачными.

И она подумала, не пора ли ей заказать очки.

Тем временем Жерар собрал своих товарищей на склонах поющего вулкана.

— А каково сейчас учительнице? Наверное, очень одиноко!

Перед закрытием магазина им удалось получить последний экземпляр старой хрестоматии в обмен на лучшие марки из коллекции каждого, и на перемене они подложили книгу учительнице. Результат не заставил себя ждать.

В самом деле, в классе стало так спокойно! Учительница прошла сквозь зеркало в сопровождении венценосного журавля, который стал учить всех делать прически.

Однажды в класс явился инспектор. Его глубоко поразило, что все вокруг были слегка прозрачными, но, так как чтение вслух и объяснения учительницы шли гладко, а в классе царил образцовый порядок, инспектор крепко заснул. Когда звонок разбудил его, в классе никто уже не просвечивал. Инспектор пришел к выводу, что виной всему чересчур плотный завтрак.

Учительница, казалось, молодела с каждым днем. В парке гиппопотам Робера так забавно учил ребят читать стихи наизусть, что можно было помереть со смеху. Когда наступили каникулы, Жерар принялся вздыхать:

— Ну вот! Каникулы!

— Что же, в школе веселее?

— Это все наш опыт, мама, все он!

— Очевидно, реформа среднего образования приносит свои плоды. Недаром за последнюю четверть ты так замечательно загорел!

ЖАН-ПЬЕР ШАБРОЛЬ

Титан и Шельмочка

Перевод И. Истратовой

Было на свете море, которое называлось Средиземным, потому что оно лежало как раз посреди окружавших его земель, словно большущее озеро. И был на берегу этого моря поселок, который назывался Порт-у-Моря, потому что это и вправду был порт и стоял он у моря — у этого самого Средиземного моря. И был в этом поселке, который назывался Порт-у-Моря, человек, которого называли Титаном. То есть на самом деле у него было другое имя, но все звали его Титаном.

Школьный учитель месье Пике говорил, что Титаном этого человека называют потому, что он великан.

— В старых книгах, — говорил месье Пике, — великанов называли титанами.

Так-то оно так, да не только в этом дело. Что и говорить, Титан был настоящим великаном: роста в нем было добрых два метра, веса — добрых полтораста килограммов! В поселке говорили, будто он силен, как слон. На самом-то деле он был силен всего-навсего как бык, но зато как здоровенный бык, из тех, что участвуют в корриде. Еще говорили, что Титан кроток, как овечка. Но на самом-то деле он был кроток, как ягненок.

Но если хотите знать всю правду до конца, вот она: Титан стал Титаном из-за Шельмочки. Надо вам сказать, что Шельмочкой звали одну девчушку… Но вот тут-то и начинаются секреты… Ведь у Титана с ребятами были свои секреты — такие сверхсекретные секреты, что почти никто их не знал. И даже те, кто знал, не знали, что это секреты.

Итак, Шельмочкой звали одну маленькую девочку… бедную маленькую девочку. Почему бедную? Да потому, что не богатую. А еще потому, что у нее не было папы. Мама ее целыми днями работала то у одних людей, то у других, и девочка у всех путалась под ногами. На нее кричали:

— Ах ты, шельма! Убирайся, шельма ты этакая!

А ведь это плохое слово! Но бедняжка еще не умела как следует говорить, и у нее получалось хорошее слово, ласковое. Когда ее спрашивали: «Как тебя зовут?» — она так и отвечала: «Шельмочка».

Шельмочка подружилась с великаном, и они стали неразлучны — крохотная Шельмочка и огромный Титан. Девочка помогала ему, как маленькая рыба-лоцман помогает акуле. Это сравнение Шельмочке очень подходит, ведь без нее наш великан и шагу не мог ступить. Да, Шельмочка — точь-в-точь маленькая трепещущая рыбка, зато Титан на акулу не похож ни капельки. Акулы большие и сильные, не спорю, по они ведь злые! А Титан — самый славный из всех великанов, какие еще встречаются в наши дни.

— Титан? Да он добр до глупости! — говорили в Порту-у-Моря.

Да, Титан с Шельмочкой были, что называется, два сапога пара: ведь великан, как и эта девчушка, всем только мешал.

Где бы он ни появлялся, ему со всех сторон кричали:

— Эй, ты там, убирайся прочь!

Шельмочка и стала звать его этим именем, только у малышки получалось «Титан». Новое имя здорово подошло такому великану!

Умела эта Шельмочка придумывать меткие прозвища! И поддразнивать тоже любила…

* * *

— Наши отважные земляки добывают себе пропитание в морской пучине! — говорил месье Пике.

Этим он хотел сказать, что многие мужчины в поселке были рыбаками. Титан тоже. Но продавал он рыбы очень мало, потому что очень много съедал сам. Он был хорошим рыбаком, но рыбачил как-то чудно: то возвращался в порт как раз когда шла рыба, а то и вовсе сетей не замочив! Другие рыбаки только диву давались.

А дело тут было вот в чем. Круглый год Титан возвращался в порт в один и тот же час: зимой в это время уже смеркалось, летом еще светило яркое солнце… Да, не повезло рыбам с таким рыбаком!

Титан всегда пришвартовывал свою лодку как раз в ту минуту, когда раздавался звонок, возвещавший о конце занятий. Школьники Порта-у-Моря налетали на великана, как стайка птиц, и повисали на нем, как на дереве. Одни устраивались прочно, как важные галки, другие цеплялись сбоку, как дятлы, третьи качались на руках Титана, как ласточки на телеграфных проводах… Некоторые, представьте себе, даже висели вниз головой, будто летучие мыши!

Из Титана получалось какое-то фантастическое дерево. Оно громко вопило, щебетало и пело. Настоящая птичья столица!

И вот это дерево начинало шагать: Титан должен был донести свою «листву» до «Морского кафе». Иногда дети даже заставляли его бежать.

А что до тех случаев, когда Титан возвращался в порт, даже не начав ловли, так это все из-за Шельмочки. Подняв корзину, под которой лежали сети, он обнаруживал там эту плутовку: она пряталась, чтобы тайком выйти с ним в открытое море.

Титан тут же разворачивал лодку и брал курс на Порт-у-Моря. Наш великан так боялся за свою подружку, что даже не бранил ее.

Кроме игры в щебечущее дерево, по вечерам бывало еще много разных событий. Но тут уже начинаются те самые секреты Титана с ребятами — секреты, о которых я говорил, такие сверхсекретные секреты, о которых знали только они одни и о которых никто ни разу не проболтался.

Зовет, например, великана Туссен:

— Эй, Титан! Пойдем ко мне, поболтаешь с моим отцом!

Титан раздумывает: что из этого получится? Ведь отец Туссена — сердитый таможенник Фураччи! Но мальчик уже силой тянет Титана за собой. Да-да, силой! Ведь свою-то силу наш великан тут же теряет, стоит только детской руке коснуться его огромной лапы.

— А-а, да это же Титан! — восклицает таможенник, глядя на гиганта снизу вверх.

— Доброго вам здоровья, месье Фураччи!

Фураччи не такой уж и злой, разве только в ярости, черт возьми! Но и тогда он недолго злится: бах, трах! — окрик, затрещина, и делу конец.

Пока мужчины разговаривают, Туссен достает свой дневник и протягивает отцу. При виде отметок сына на лице у таможенника сменяются все цвета радуги.

— Ах, так! ДВОЙКА ЗА НЕВЫУЧЕННЫЙ УРОК! — орет он. (Взглянув на Титана, успокаивается.) — Ну, зубрежка — это не самое главное… КОЛ ЗА ДИКТАНТ! (Смотрит на Титана, успокаивается.) Что ж, диктант… диктант… Кто сейчас не делает ошибок! НЕТ, ЭТО ВЫШЕ МОИХ СИЛ! «РАССЕЯННЫЙ И НЕВНИМАТЕЛЬНЫЙ УЧЕНИК»! (Смотрит на Титана, успокаивается.) Гм… Все дети такие непоседы!.. Им нужна разрядка! Месье Пике должен бы это понимать…

Таможенник быстро подписывает дневник, Туссен быстро прячет его в ранец: ура, больше отец не скажет ни слова!

Мальчик шепчет на ухо Титану:

— Спасибо, можешь идти. Если хочешь, конечно…

Титан чувствует: что-то произошло. Но что именно, он не знает — как раз потому, что эти секреты с ребятами такие сверхсекретные: ведь даже зоркий таможенник их не замечает!

Титан любил сидеть в «Морском кафе» и смотреть на людей, знакомых и незнакомых. Особенно на незнакомых. А летом в Порт-у-Моря приезжает отдыхать множество народу, даже из очень далеких мест.

Посетителям тоже нравилось, когда Титан заходил в «Морское кафе»: ведь он был такой здоровенный и такой добродушный! Над ним можно было подшучивать, сколько душе угодно… Приятно подшутить над великаном, когда он не страшнее плюшевого медведя!..

— Эй, подвинься! Ишь сколько места занял! — кричал Титану один.

А другой со смехом дергал его за нос:

— Такой хобот, а не трубит!

Ну а Титан был только рад: пусть люди повеселятся, разве ему жалко? Ведь гора не сердится, если грузовик ей отдавит палец…

Благодаря Титану отважные парни из Порта-у-Моря спасали королевских дочек. Едва к стойке кафе приближалась заморская принцесса, какой-нибудь Баярд[2] или д’Артаньян был уже тут как тут:

— Не бойтесь этого чудовища, благородная чужестранка, я спешу к вам на помощь!

И рыцарь без страха и упрека прогонял Титана хорошим пинком. А великан даже не замечал его. Приезжие, которых Титан поначалу приводил в ужас, скоро убеждались, что в нем столько же добродушия, сколько и силы. Тут и они начинали этим пользоваться: на то ведь и отдых, чтобы поразвлечься!

Однако именно так и произошли в Порту-у-Моря две катастрофы, о которых все долго будут помнить, особенно владелец «Морского кафе» папаша Горжон. Ведь ему дважды пришлось отстраивать здание кафе. Дважды! И это в самый разгар туристского сезона!

Сейчас я вам все объясню. Жители Порта-у-Моря (кроме месье Пике, конечно) знают всего три исторических даты: 5 июля и 20 августа прошлого года — два Титановых «трах-тарараха» и 1515 год — великую битву при Мариньяне[3].

Героем 5 июля, если можно так выразиться, был месье Мюревер, владелец гаража из Азенкура. Он приехал в Порт-у-Моря отдохнуть с женой и двумя детьми, Филиппом и Брижиттой. Говорили, что гараж у Мюревера огромный. И значит, он важная персона!

Да-а, это было видно за версту! Филиппа и Брижитту наряжали, как принца и принцессу. Конечно, им не разрешали играть около лодок вместе с рыбацкими детьми. И конечно, этого-то им и хотелось больше всего на свете. И вот 5 июля мадам Мюревер, как на грех, одела детей во все новенькое, во все беленькое — шляпки, башмачки и даже маленькие перчатки! В такую жару! Детские перчатки! Да здесь о таком и слыхом не слыхали!

— Идите поиграйте, пока я одеваюсь, — сказала мадам Мюревер, — да не испачкайтесь, ведь мы приглашены на обед. А ты, Мюревер, присмотри за детьми!

Но этому самому владельцу гаража слишком нравилось издеваться над Титаном, и он так увлекся своими злобными насмешками, что совсем забыл о собственных детях. И Филипп с Брижиттой умчались к Шельмочке и другим ребятам, которые будто бы случайно бегали среди свежевыкрашенных лодок. За игрой время летит так быстро… Короче говоря, мадам Мюревер сама притащила детей в «Морское кафе», громко призывая мужа полюбоваться, на что они похожи.

Да, вид у них был что надо! Прощайте, белые воскресные наряды!.. Теперь эта белизна разукрашена цветами всех портовых лодок…

Немудрено, что месье Мюревер пришел в ярость. А тут еще жена надрывается вовсю:

— Лучше бы за детьми смотрел, а не корчил из себя умника!

И это при всем честном народе!

Тогда владелец гаража ка-ак размахнется да ка-ак влепит сыну затрещину!..

Добрая половина присутствующих тут же бросается к выходу, прячется под столами, за колоннами, за стойкой бара, потому что жители Порта-у-Моря прекрасно знают, что сейчас произойдет. Приезжие недоумевают. Воцаряется глубокое молчание… Титан не видел первой затрещины. Но молчание заставляет его обернуться. Как раз в этот момент вторая затрещина со всего размаха обрушивается на бедную Брижитту.

И тогда… И вот тогда-то…

БАХ! ТРАХ! ТАРАРАХ!

Титан выпрямляется, растет на глазах, становится огромным. Грудь его надувается, словно парус, глаза округляются и начинают сыпать искры. Титан разжимает челюсти, трубка его падает на пол, и только тут все замечают, какие у него страшные зубы… Он рычит, он ревет. Титан сейчас как лев из сказки, который прятался под ослиной шкурой. Да какой еще лев: громадный и сильный, как носорог.

Титан бросается на владельца гаража, хватает его за ногу и раскручивает, как полотенце, которым из комнаты выгоняют мух. Центральная опора здания обрушивается, окно и стеклянная дверь разлетаются на куски. Месье Мюревер вращается, крутится, вертится, как пропеллер, и разносит все кругом, как настоящая палица. Наконец Титан выбрасывает вон щедрого на затрещины отца, но великан плохо прицелился, и в стене образуется огромная дыра, а потом раздается звонкое «бултых!». Это месье Мюревер плюхнулся прямо в море, рядом с портовыми лодками. На развалины кафе спускается тишина… Туристы и отдыхающие с воплями разбежались по своим автомобилям и мчатся кто куда: домой, в аптеку, к доктору, к знахарю.

И пока они ставят себе компрессы, мажутся йодом, принимают успокоительные ванны, жители Порта-у-Моря вылезают из-под столов, из-за стопки бара, отряхиваются и оглядываются в поисках хотя бы одной целой бутылки вина.

Титан переводит дух и озирается по сторонам. В чем дело? Он ошеломлен. Он не понимает, что тут произошло. Но остальных он об этом не спрашивает, потому что им-то, кажется, все ясно… А Титану не хочется выглядеть дураком, хоть он ничего и не понял. Однако по доброте своей он сочувствует хозяину кафе, ласково похлопывает его по плечу и говорит:

— Не расстраивайся, Горжон! Я тебе помогу все это привести в порядок…

* * *

Но все это чепуха по сравнению с тем, что случилось через полтора месяца. Горжон даже не успел еще закончить ремонт кафе.

Все началось 20 августа со спора между двумя ребятами, Шельмочкой и Норбером.

— Видала моего отца? Во какой высокий, здоровый! — без конца твердил Норбер. — Он сильнее всех!

— Титан еще сильнее!

— При чем тут Титан? Разве он твой отец?

— Нет, а что?

Норбер пожал плечами:

— Как что? Пусть он самый большой, самый сильный, но тебе-то что, раз он не твой отец?

— Всё равно Титан самый большой и самый сильный! — настаивала бедная Шельмочка, у которой отца никогда не было.

— А ты знаешь, кто мой отец?

— Нет.

— Мясник. Он быков забивает.

— Уй-юй-юй! — засмеялась девочка. — Мясник! Тоже мне силач! Вот если б это были такие быки, как на корриде…

— Они такие и есть!

— Как это? Что же, твой отец их убивает на арене?

— Да нет, дурочка! На бойне!

— Ой, Норбер, а разве твой отец… матадор?

— А сколько быков убивает за день твой матадор?

— Ну… двух!

Норбер расхохотался.

— А мой отец — целых сто!

Шельмочка просто остолбенела от такой наглой лжи. Врет и не краснеет!

— Все равно, — запальчиво повторила она, — Титан самый большой и он сильнее всех!

— Ну, что он больше всех — не спорю, но уж никак не сильнее! Все из него веревки вьют…

— Если только он захочет…

— Подумаешь, вот я, если захочу, буду водить собственный грузовик!

— А почему грузовик?

— Почему грузовик? Сразу видно, что ты девчонка и ничего не понимаешь в мужских делах!

— Почему, Норбер?

— Да потому, что у тебя даже отца нет, старушка!

У Шельмочки на глаза навернулись слезы. Она шмыгнула носом и сказала:

— Спорим, что Титан швырнет твоего отца прямо в море!

— Спорим, на что хочешь?

— И даже на твой перочинный ножик?

— Швейцарский? У него ведь целых шесть лезвий!

— Ага, сдрейфил!

— Ну вот еще! Чего мне бояться? Но как ты это сделаешь? Ведь твой Титан не любит драться, он просто шляпа!

— А это уж мое дело… старик!

Итак, Норбер с Шельмочкой вошли в «Морское кафе».

Отец Норбера беседовал с булочником Крусте. Шельмочка подошла к ним и вдруг испустила ужасный вопль, растянувшись у ног мясника. Титан обернулся: девочка указывала на отца Норбера.

— Это он! Он ударил меня!

Булочник Крусте тут же юркнул за стойку бара.

БАХ! ТРАХ! ТАРАРАХ!

Мясник и вправду был очень толстый и очень тяжелый! Три лодки потонули, когда он плюхнулся в воду…

* * *

Тем же летом в один прекрасный день Шельмочка торжественно объявила ребятам:

— Знаете, что я придумала? Нам нужен грузовик!

Все девчонки и мальчишки — и Туссен, сын таможенника, и Перрина, дочка булочника Крусте, от самых больших до самый маленьких, от Валентина, сына мэра, до Сабины, дочки почтальона, — все-все с восхищением посмотрели на Шельмочку. Как это они сами не додумались до такой простой вещи! Конечно, им просто необходим грузовик! Ребята были настолько потрясены, что даже не могли говорить. Так и разошлись, недоумевая, как они могли раньше жить без грузовика.

В эту ночь ребятам снились одни грузовики…

На рассвете жителей поселка разбудил громкий шум моторов: грузовики прибывали со всех сторон! Маленькие, большие, новые и старые… Грузовики с платформой, с кузовом, фургоны… Множество фургонов!

Они медленно проезжали по улицам, вдоль набережной и теснились на маленькой площади Порта-у-Моря, рыча и лязгая: на следующий день в поселке должна была начаться традиционная ярмарка.

Ребята не могли оторвать глаз от грузовиков, которые, будто дразня, проезжали мимо них. Грузовики были такие красивые, они так восхитительно громыхали, что шоферам и торговцам то и дело приходилось останавливать свои машины и расталкивать ребят, которые так и лезли под колеса.

Самый старый грузовик был красивее всех: на своих высоких колесах он стоял, как на ходулях, фары у него были с медными ободками, шины толстые и прочные — такие уж не лопнут!

— Одной заботой меньше! — как солидно заметил сын таможенника.

Но этот грузовик был несравненно лучше других еще и потому, что на нем красовалась табличка «Продается».

На переговоры отправили Бастьена: во-первых, он выглядел намного старше своих лет, а во-вторых, знал толк в коммерции, потому что был сыном управляющего Средиземноморскими доками, где продавалось все, кроме рыбы.

— Так это ты хочешь купить у меня грузовик?

— М-мм… нет… Я слышал… что одному здешнему рыбаку, Титану кажется, нужен грузовик… Только не очень дорогой!

— Ну что ж, скажи своему Титану: если он выложит пятьсот франков, пусть берет грузовик себе, и дело с концом!

Пятьсот франков!

В эту ночь никто из ребят не мог уснуть. Все ворочались в кроватях, ломая голову над тем, где бы раздобыть такую кучу денег…

На следующий день ребята отправились на площадь, чтобы посмотреть на открытие ярмарки. Они слушали, как зазывают в свои балаганы хозяин зверинца, шпагоглотатель, раджа Марапур, владелец беспроигрышной лотереи…

Но интереснее всего было у балагана борцов.

Зазывала превозносит геркулесову силу непобедимого Бизона Попокатепетля, который и вправду больше походил на зверя, чем на человека. А рыжий мальчуган, стоявший рядом с зазывалой, сопровождал его слова барабанным боем.

— Всем известно, что Попокатепетль — это знаменитый мексиканский вулкан… (Трам-там-там!..) Он наводит страх на всех! Его извержение в один миг может погубить целый народ!.. (Трам! Там-там! Там!..) И наш Бизон родом из Мексики!.. (Трам! Там!..) Кто из вас настоящий спортсмен, любитель борьбы, славный храбрец, кто примет наш вызов?.. (Трам-там-там!..) Победителю Бизона Попокатепетля назначается приз суммой в… (Трам-там!..) пятьсот франков!.. Запрещенных ударов нет!

Все ребята поглядели на Шельмочку: всем сразу пришла в голову одна и та же мысль. Они тут же умчались, и Шельмочка осталась на площади одна. Она задумчиво смотрела на зазывалу, на рыжего мальчика, который бил в барабан, и на Бизона Попокатепетля.

А ребята уже плелись обратно, понурив головы.

— Он не хочет драться! — вздохнул Туссен.

— Кто? — спросила Шельмочка, чтобы их позлить.

— Титан, кто же еще, черт возьми!..

Шельмочка знала заранее, что так просто ничего не получится.

— Давайте-ка я сама попробую… Я кое-что придумала! — сказала она.

Шельмочка проскользнула за палатку борцов. Там она завела разговор с рыжим мальчиком, который убирал свой барабан на место. Девочка узнала, что он умеет не только дробь отбивать. И борцов знает лучше всех: ведь он секундант.

— А кто это — секундант?

— Тот, кто стоит в углу ринга с полотенцем. У него там еще тазик с водой, бинты, йод… ну, все, что полагается…

— Смотри, какой у меня ножик! — похвастала Шельмочка.

— Покажи-ка! Ого, швейцарский!

— Шесть лезвий! Хочешь, я тебе его отдам?

— Правда, отдашь?

— Да, только не даром! За это ты кое-что сделаешь!

— Ну, ясно. А что именно?

— Получишь оплеуху.

— Оплеуху? Всего одну? За такой нож? Вот здорово! Какая же это должна быть оплеуха?

— Внушительная!

Маленький секундант с видом знатока медленно открыл все шесть лезвий перочинного ножа одно за другим и наконец сказал:

— Да, нож стоит оплеухи, но только одной, ладно?

— Провалиться мне на этом месте! — подтвердила Шельмочка.

— Ну, давай рассказывай, в чем дело!

* * *

В воскресенье вечером посмотреть на борцов собралось столько народу, что все еле-еле поместились в балагане, а когда Титан чихнул, то десять зрителей, пришедших последними, так и вылетели на улицу.

Весь первый ряд у самого ринга занимала местная ребятня. Шельмочка восседала рядом с Титаном, который не мог взять в толк, зачем он все-таки сюда пришел: ведь борьбу он ненавидел больше всего на свете.

Но накануне ребята обхаживали его, как могли. Особенно старалась Шельмочка. Она попросила великана:

— Титан, вот было бы здорово, если б ты всех нас пригласил на борьбу! Мы очень любим борьбу, особенно я…

Сначала Титан немного поворчал. Но потом сообразил, что если съесть рыбы поменьше, а на продажу оставить побольше, то можно купить билеты на весь первый ряд, при этом не разорившись…

— Ого, вот и Бизон! Смотри, Титан! Сейчас начнется!

Все затаили дыхание.

— Титан! Видишь мальчика за спиной у Бизона? Это Жозе, мой приятель. Он секундант и свое дело знает!

— Шельмочка, а что будет делать этот… секундант, как ты его называешь?

— Не знаю… Посмотрим!

Титану стало интересно: что же будет дальше?

Конечно, ребята не зря настаивали: глупо было бы пропустить такое представление! Ведь нельзя сказать, любишь ты борьбу или нет, если ты ее никогда не видел.

Борец-мастодонт в коротком трико в это время разминается, повернувшись к Жозе спиной.

А мальчуган между тем сует руку в карман, достает швейцарский перочинный нож, выбирает острое, как шило, лезвие и колет Бизона Попокатепетля в зад.

Раздается жуткий рев. Бизон бросается на своего секунданта и отвешивает ему долгожданную оплеуху.

Всего несколько человек остаются на своих местах. Коренные жители Порта-у-Моря уже залезли под скамейки…

БАХ! ТРАХ! ТАРАРАХ!

Все же не стоит слишком жалеть Бизона Попокатепетля! Потом о нем столько говорили, что он стал знаменитостью.

Только он сменил свое ужасное имя — Бизон Попокатепетль — на новое, куда красивее: когда он вышел из больницы, его стали называть Спутником из Порта-у-Моря.

Отныне все лето Порт-у-Моря может любоваться веселым зрелищем, которое редко встречается даже на берегах Средиземного моря. А уж оно-то чего только не повидало с тех пор, как подражает цвету небесной синевы!

Это зрелище — лучший в мире грузовик, вылизанный до блеска грузовик-любимчик, наперекор всем правилам набитый детьми до отказа, с дрожащим от страха Титаном за рулем и Шельмочкой у него на плечах. Девочка смотрит вперед, как моряк с каравеллы Христофора Колумба, который вот-вот крикнет с верхушки мачты: «Земля!» Только Шельмочка кричит: «Море!» — и Титан тут же круто сворачивает, чтобы грузовик не упал в воду.

Бедняга Титан! Он не умел водить машину, но никому не говорил об этом. Впрочем, никто его и не спрашивал. Правда, скорость у чудесного грузовика была такая, что Зиновия, столетняя черепаха отставного моряка торгового флота, капитана Поднять-Якоря, не задумываясь начинала переползать дорогу, когда видела, что грузовик выезжает на главную улицу поселка.

Солнце весело сияло, глядя, как вместе с ребятами даже уличные кошки и собаки играют и носятся вокруг грузовика, — ведь это общий грузовик!

Вот что случилось в одном маленьком поселке на берегу моря, которое называлось Средиземным. Говорят даже, что некоторые люди знают, почему этот поселок называется Порт-у-Моря и почему одного тамошнего рыбака прозвали Титаном, а одну бедную девчушку — Шельмочкой.

И уж наверное, люди, которые все это знают, знают и такие сверхсекретные секреты, что и сами не знают, что это — секреты…

ЖАН ОЛИВЬЕ

Мой друг Пик-Квик

Перевод О. Смолицкой и М. Зониной

Жан-Иву и Жилю на память о нашем друге Пик-Квике

Тетрадь

для записи домашних заданий

ученика 4-го класса

Танги Гильома

Число, месяц и год рождения: 14 апреля 1968 года

Адрес: Порт-Блан, шоссе Семафор.

Так подписана моя тетрадь.

Мне десять лет, но на вид я старше и хоть ростом не очень высок, но крепкий и коренастый, как положено настоящему бретонцу из Трегора. Трегор лежит на самом севере Бретани, на берегу Ла-Манша, между Пемполем, Трегье и Ланьоном. Не знаете? Ну так возьмите карту. Нас легко найти: отыщите сначала бухту Сан-Бриё, потом возьмите чуть повыше… еще выше… курс на северо-запад! Вот и Пемполь, уж его-то все знают, потому что есть такая песенка: «Ах, Пемпольские утесы». Еще выше на карте будет остров Бреа, рядом выдается в море мыс Сийон дю Тальбер, а западнее, в открытом море, Ле-сет-Иль — Семь Островов. Наш Порт-Блан расположен примерно посередине между устьем Триё и Перрос-Гиреком, но на школьной карте его нет, да и на карте из большого атласа вряд ли вы его найдете. Уж слишком мал Порт-Блан, всего триста жителей. Те, кто составляет карты, не отмечают таких захолустных уголков. Но все-таки у нас в Порт-Блане здорово, да что там — просто отлично! А уж красота какая — вам и не снилось!

Нашу бухту замыкает цепь островов: Срединный, Сен-Жильда, Замковый и остров Женщин — уж не знаю, почему он так называется. Острова как острова: скалы, песок у берега и галька, но на них растут каштаны, сосны и ели, а папоротники и вереск покрывают землю настоящим ковром.

Скалы у нас белые, серые и розовые. Море летом бывает то синим, то зеленым, смотря по тому, солнечный день или пасмурный. Туристы так и ахают: «Ах, как красиво, ну прямо как на открытке!» Это еще что, посмотрели бы они, как хорошо у нас зимой, когда дует ветер и море переливается всеми цветами: оно и зеленое, и желтое, и серое, и даже черное — чернее ночи. Просто лоскутное одеяло! А в непогоду море как бушует — на это стоит поглядеть! У Рибенских скал бьются о берег волны — огромные, как дом, и пена на них как взбитые сливки. Но в бухте, как всегда, тихо, в нее ведет неширокий — всего двести метров — вход. Он обозначен двумя «сахарными головами» (так у нас называют бакены). То-то радуются моряки, как их завидят. В нашей бухте судно как в гнездышке!

Есть еще и другой вход в бухту — Черное Масло — чудно́е название!

Через Черное Масло в бухту можно попасть только во время прилива, потому что там мелко и торчат камни, — в отлив можно застрять или пропороть днище.

Раз уж мы говорим о бухте, назову тамошние острова — я их очень люблю. Остров Баранов, остров Морских Свинок, острова Рун Глейс — Розовый Холм, Рун Глас — Зеленый Холм, Рок Лус — Серая Скала, Рун Авель — Холм Ветра да еще остров Лентяй. Не знаю, кто и почему их так назвал, но уж, верно, неспроста.

У прибрежных скал тоже есть имена: Козочка, Вор и Часовой. У подножия Часового сохранился домик, сложенный из больших валунов, с черепичной крышей, поросшей папоротником. Давным-давно, когда была война с англичанами, здесь находился сторожевой пост. Дозорный должен был со скалы следить за входом в бухту и трубить в рог при появлении вражеского корабля.

Неподалеку стоит часовня, наполовину вросшая в землю. Она очень старая — тринадцатого века, пол в ней выложен огромными каменными плитами, к потолку на тросах подвешены модели шхун и трехмачтовиков. А на стенах высечены фигурки — святой Ив между богачом и бедняком. До того как стать святым, этот Ив жил в Трегье и был адвокатом. Говорят, он защищал бедных и поэтому стал святым. Может, так оно и было, только почему же остальные адвокаты защищали только богатых? Или им не хотелось стать святыми?

С одной стороны покосившаяся крыша почти касается земли. По стертым каменным ступеням можно сойти на маленькую площадь перед входом. Наша часовня — памятник старины и так известна, что в Порт-Блан приезжают венчаться даже из Парижа. После службы фотограф расставляет молодоженов и гостей на ступеньках и давай щелкать аппаратом, а в это время вовсю звонят колокола.

Невесты всегда такие хорошенькие — в белых платьях.

Часовня обнесена стеной, а внутренний дворик совсем зарос травой и клевером.

В Порт-Блане есть даже древности. Недавно в равноденствие, как всегда, была буря, она разметала песок в дюнах и обнажила каменные надгробия. Месье Фюстек, наш учитель, целую лекцию нам о них прочитал. Оказывается, ученые — а они тут же к нам понаехали — считают, что эти надгробия относятся ко временам Меровингов, этих королей-бездельников, которые только и знали, что разъезжать в повозках, развалясь на перинах. А сами гробницы называются «саркофаги». Такое словечко не так-то просто запомнить, но оно у меня засело в голове.

В Порт-Блане есть две гостиницы: «Острова» и «Гранд-Отель». Еще у нас есть две бакалейные лавки и лавочка мадам Сибьель, где продаются веревочные тапочки-эспадрильи, рыболовные сети, стеклянные поплавки для сетей и разные сувениры.

Я мог бы еще долго говорить о Порт-Блане, но боюсь, что все это не так уж и интересно. Лучше я наконец начну рассказывать о себе и о том, что со мной однажды приключилось, но сначала надо вам представить нашу семью.

Мы с моим семилетним братом Пьером и маленькой Мари-Франсуазой (ей всего четыре года) самые младшие в роду. Меня, как я вам уже сказал, зовут Гильом, и так же зовут отца и дедушку. Вот сколько Гильомов получается! И чтобы как-то различать нас, Гильомов из Кер-Гуона, отцу и деду соседи дали прозвища. Дедушку зовут Танги-Коц (старый Танги) или еще Льом — Льом Танги. А папу зовут Танги-Брац (большой Танги): он высоченный — метр восемьдесят пять — и очень сильный. Ну а меня зовут иногда Танги-Бьенн (маленький Танги) или чаще Льомик — маленький Гильом.

Вы, наверное, поняли, что прозвища у нас бретонские. В Порт-Блане старики и рыбаки еще говорят по-бретонски. А из ребят никто не говорит, разве что Кентрики с фермы на Гоусплат. Дедушка считает, что очень плохо, когда молодежь забывает свой родной язык. В его время все дети сначала говорили по-бретонски, а уж потом по-французски. А папа считает, что французский — общий язык, а бретонский коверкать незачем.

Коверкать — это значит говорить на нем плохо, смешивать французские и бретонские слова, как будто это рыболовные крючки в корзинке. Я и мои приятели говорим по-французски, но иногда вставишь и бретонское словечко, особенно если хочется выругаться, хоть это, конечно, нехорошо.

Папа ходит в море. Он моряк на танкере — большущем судне, в котором нефть перевозят. Папин танкер ходит по заливу. Это трудное и долгое плавание: целыми неделями в море и всегда по одному и тому же маршруту.

Папа бывает месяц дома и три в море.

Дедушка, Льом Танги, списался на берег лет семь-восемь назад, а до этого он тридцать лет ходил на разных, как он говорит, «посудинах» — на пассажирских судах, на грузовых, на каботажных и на судах дальнего плаванья, а перед тем как списаться на берег, он был боцманом на банановозе. Начинал он юнгой на трехмачтовике — последнем клипере парусного флота, возившем шерсть из Австралии, потом два года отслужил в королевском флоте артиллеристом. Кто не знает, объясню: королевским называется военный флот. «Военные — не моряки, — говорит дедушка. — Настоящие моряки — в торговом флоте. Только там можно свет повидать, и я насмотрелся на него, мой мальчик! И на Старый свет, и на Новый. Чего только я не повидал на своем веку! Азию, Африку, Океанию, обе Америки, не говоря об Англии, Норвегии и России!»

Географию в учебнике я не очень люблю, но дедушкины рассказы — совсем другое дело! И не заметишь, как все запомнишь. Про каждый порт у него есть своя история. Пепите, Нумеа, Ванкувер, Монтевидео, Одесса, Кейптаун — спорим, вы не знаете, где они находятся! А мне дедушка показывал их на глобусе, и я знаю, на какой они широте и долготе. А Большое Южно-Экваториальное течение, холодное Лабрадорское течение, Саргассово море! Послушаешь — замечтаешься… А слышали вы о проклятых кораблях-призраках? О Большом Буревестнике, Летучем Голландце? У них нет обшивки — голые шпангоуты, паруса, канаты. И все это невидимо. Они обречены вечно скитаться по свету от Индийского океана до полярных льдов и от мыса Горн до Фуражирского моря. Дедушка не раз встречался с ними в открытом море и лишь чудом ускользал от них: мало ли чего можно ждать от кораблей-призраков.

Наш учитель месье Фюстек прочел много книг и очень много знает. Он сказал нам, что Ла-Манш, который отделяет Францию от Англии, образовался в результате вулканического извержения или трещины в земной коре. Я ничего не имею против, я это выучил, но у дедушки есть другое объяснение.

Однажды Большой Буревестник должен был пройти севернее Шотландии курсом на Гренландию. И вот при развороте его так занесло, что он накренился, зачерпнул воды, сбился с курса на целый румб и оказался у берегов Бельгии со стороны Фландрии. Там был небольшой проход по руслу речки, футов сто в ширину, но для Большого Буревестника он был слишком узок. И тогда капитан приказал укрепить на носу гигантский лемех, поднять все паруса и рвануться вперед. Так и образовался тот самый пролив, который все теперь знают как Ла-Манш. В скалах по берегам Ла-Манша до сих пор видны следы лемеха, а от того, что борта Большого Буревестника были смазаны китовым жиром, скалы стали белые.

Дедушкины рассказы никогда мне не надоедают. Моя мать, Луиза Танги (все зовут ее Луизетта), иногда даже ругает его:

— Льом Танги, вы забиваете мальчику голову небылицами, и, вместо того чтобы учить уроки, он витает в облаках.

Мама у меня белокурая и нежная. Она похожа на свежую золотистую булочку. Дедушка (он мамин свекор) смотрит на нее и посмеивается.

— Милая Луиза, мальчик хорошо учится, и это прекрасно, но он бретонец, а бретонец должен знать морские легенды. Я где-то читал, что народ, у которого нет легенд, замерзнет и погибнет. А море — это и есть наша легенда.

И тут мама перестает сердиться, взгляд ее меняется, и кажется, что она видит что-то такое, что бывает лишь по ту сторону горизонта, каких-нибудь диковинных существ: морского змея с коралловыми кольцами или золотую рыбу с огромными плавниками, что поднимается из морской глубины лишь в полночь на рождество и летом, в полдень на Иванов день, или птицу Баравель с серебряными крыльями и изумрудными глазами — эта птица видит все, что творится на море и предвещает кораблекрушения.

Дедушка живет вместе с нами в Кер-Гуоне на шоссе Семафор. Семафором называется наш маяк, он стоит высоко над бухтой и островами.

В саду у нас цветут гортензии, камелии и мимозы. Мимозы такие большие, что задевают провода. У нас в Бретани мимозы ничуть не хуже, чем на Лазурном берегу. А послушать эти дурацкие прогнозы погоды по телевизору, так выходит, будто в Бретани вечно идет дождь. Врут и не краснеют!

Я уже говорил вам, что дедушка сейчас списался на берег. Каждые три месяца он получает пенсию, но без моря все равно жить не может и поэтому заказал плотнику в Плугрескане лодку. Вышел настоящий бретонский баркас: шесть метров в длину, с крышей, ладный и глубокий, а на воде как держится!

Мы назвали его «Пенн-дю», потому что нос у него выкрашен в черный цвет и по белому борту идет черная полоса, а «Пенн-дю» по-бретонски означает «Черная голова». Наш «Пенн-дю» самый красивый баркас в бухте — точно вам говорю! Дед здорово им управляет; между Плугресканом и островами он каждый камень знает, а сколько их там — одному богу известно. Видели бы вы, как дедушка сидит за рулем, — в куртке механика, в старом голубом свитере, в морской фуражке и с трубкой в зубах. На «Пенн-дю» стоит мотор «12 л. с. Бернар-бортовой» (так он называется) — просто загляденье и работает четко, как хорошо смазанная мельница… Но вы не знаете моего деда Льома Танги! Если мы выходим из бухты или входим в нее при попутном ветре, он ставит парус, и не столько ради экономии горючего, сколько потому, что в нем говорит гордость моряка.

В лодке у нас есть корзины для омаров, сеть для ловли крабов и всевозможной рыбы, удочки для окуня и мерлана, удочки для плоских рыб: морских языков, лиманд и скатов.

Крабов ловят в июне и в июле.

Окунь и мерлан ловятся почти круглый год, дорада — с августа, а барабулька — в октябре.

С конца июня по сентябрь дедушка ловит омаров, с 15 сентября наступает очередь креветок, но не просто креветок, а больших, толстых, тех, что называют «розовыми букетами». Таких креветок ловят специальными корзинами густого плетения, куда кладут приманки — кусочки зеленых крабов, насаженные на прутья.

Ловить этих крабов — моя обязанность. Я знаю разные приемы, как вытащить сразу побольше, но об этом в другой раз. Сейчас мне некогда, да и к тому же, как говорит месье Фюстек, мы уклоняемся от темы. А вообще, конечно, я еще многого не умею, но я смотрю на дедушку и учусь…

Ну вот, теперь, кажется все. То, что я собираюсь рассказать, было бы неинтересно, если бы вы ничего не знали о моем городке, моей семье, о нашей бухте и островах. Я люблю наш маленький Порт-Блан, мне здесь нравится. А о дедушке я так много рассказал потому, что мы с ним никогда не расстаемся, за исключением школы, конечно, да и туда он частенько меня провожает.

Ну и напоследок я рассказал вам о нашем «Пенн-дю». Это не случайно. Все началось как раз на борту «Пенн-дю», когда мы с дедушкой были футах в ста от западного мыса Рузика.

Да, тогда-то и началась наша с Пик-Квиком дружба.

Рузик называют еще островом Птиц. Если плыть от Порт-Блана на северо-запад, Рузик — второй из семи островов. На Рузике заповедник морских птиц, и приставать к берегу там запрещено. На «Пенн-дю» можно дойти до острова за час. Если вы подходите к нему с восточного берега, то примерно за милю вам видится скала, как будто покрытая белыми ромашками. Все сначала думают, что там цветы, но на самом деле это птицы. Там сидят тысячи чаек, глупышей, крачек, поморников, тупиков и кайр.

У каждой стаи свое место, и горе тому несчастному, кто отважится перейти границы своих владений. Ему зададут такую трепку, что он вынужден будет отступить.

Вот уже два года, как глупышей становится все больше и больше. Из-за них часть чаек переселилась на другой остров.

Дедушка — а он наблюдает за птицами — говорит, что между чайками и глупышами происходят настоящие схватки.

— Понимаешь, малыш, чайки жили здесь издавна, им не хотелось уступать место. Их можно понять. Представь, что тебя стали бы выгонять из дому. Ты бы сопротивлялся, а?

— Еще бы! Да мы бы все сопротивлялись, даже полицию позвали бы.

— У птиц нет полиции, у них действует право сильного. Глупышей прилетело так много, что чайкам в конце концов пришлось собрать пожитки и переселиться на Боно. (Боно — это соседний остров.)

Дедушка озабоченно покачал головой:

— Поморники пока держатся, но дойдет и до них очередь. Глупыши займут весь остров, помяни мое слово.

Правда, глупыши самые большие и красивые птицы на Рузике. У них крылья метра два в размахе, а посмотрели бы вы, как они летят, словно косые паруса-кливеры, а шею с мощным клювом вытягивают вперед. Но особенно хороши они, когда заметят косяк рыбы и с высоты сорока — тридцати метров сотнями стремительно бросаются вниз. На это стоит посмотреть. Глупыши сыплются с неба дождем и пронзают воду, словно стрелы.

— А как они ныряют, Льомик! Могут уйти на двадцать метров в глубину и никогда не упустят добычи. В охоте с ними разве что бакланы сравнятся.

Мне нравятся глупыши. Они живут, полагаясь только на себя, и отважно охотятся. А поморников и чаек я не люблю. Эти попрошайки вечно крутятся вокруг лодки; стоит только отвернуться, как они выхватывают рыбу из корзины и удирают, как воришки.

Ну а тупик — самая забавная птица. Посмотришь на него — просто умора: черный толстый клюв, а под глазами белые с красным мешки, как будто ему кто-то фонарей наставил. В воде тупики вертятся как волчки: ныряют, кувыркаются назад — прямо клоуны!

Ну вот, опять я заболтался, а пора бы и до Пик-Квика добраться.

Итак, «Пенн-дю» шел в ста футах от Рузика. Стоял нестерпимый гам.

Глупыши все время кидались вниз, а чайки кричали, будто глухие. Все шумели, галдели, словно ругались друг с другом, хлопали крыльями и дрались.

«Ну и глотки у этих чаек! — подумал я про себя. — Вот уж где не поспишь, так это на Рузике».

Я сидел у руля, а дедушка ловил омаров.

И вдруг: «Пик-квик! Пик-квик!»

Птица с черной головой, черной спинкой и белым животом плыла за «Пенн-дю», хлопала короткими крыльями и кричала: «Пик-квик! Пик-квик!»

Я решил, что это пингвиненок. Он щелкал клювом, будто просил о помощи, и метался вокруг лодки, не решаясь отплыть от нее.

— Дедушка, этот пингвин, наверное, ранен.

— Это не пингвин, Льомик, а кайра.

Дедушка спокойно погрузил корзину в воду, я запустил мотор, и только потом он перегнулся через борт и стал разглядывать птенца: тот рвался вперед, орудуя крыльями, как веслами.

— Да не ранен этот Пик-Квик. Он совсем еще маленький, родился в этом году. Наверное, упал со скалы и потерялся.

«Пик-квик! Пик-квик!»

Птенец, казалось, выбивался из сил. Временами он заваливался на бок, исчезал в волнах и тут же, как пробка, выскакивал на поверхность. Он цеплялся за нас, как утопающий за спасательный круг. Почему — не знаю, может быть, на его птичий взгляд, «Пенн-дю» был похож на утес.

— Дедушка, если он будет так метаться, его надолго не хватит. Может, посадим его в сачок и довезем до острова?

— Только нам и дела, что потерявшихся птенцов развозить, — проворчал дедушка в усы.

— Дедушка, у него такой несчастный вид, что я сам сейчас заплачу! — Я знаю, что после этих слов дедушка согласится на все.

— Ну ладно, если уж ты так хочешь, сажай этого беспризорника в сачок. Колония кайр — по ту сторону мыса, мы подойдем к кромке берега, и ты сразу же выпустишь своего Пик-Квика в воду.

— Дедушка, а родителей своих он найдет, как ты думаешь?

— Я ничего не думаю, малыш, но я слышал от одного ученого из института океанографии в Роскофе, что у кайр не бывает сирот, и, если птенец отбился от родителей, о нем заботится вся стая. А это значит, что кормильцев у твоего Пик-Квика будет достаточно.

Все это время Пик-Квик кричал во все горло, вертясь и ныряя у самой кормы, как будто понимал, что его не оставят в беде. Круглые глаза его блестели, как два уголька. Как только я опустил сачок в воду, он сделал кувырок и оказался в сачке. Вот потеха! Ну прямо заднее сальто. По-моему, птенец нарочно выкидывал всякие клоунские штучки, чтобы понравиться нам. Мне ничего не стоило втащить его в лодку, а дедушка взялся за руль.

«Пик-квик! Пик-квик!» Он вертел клювом направо и налево, вытягивал шею и бил крыльями, стряхивая капли воды. Вид у него был вполне довольный.

Кайры — это что-то вроде пингвинов. Они так же переваливаются на своих перепончатых лапах и шевелят крылышками — наверное, чтобы удержать равновесие.

Пик-Квик подпрыгивал, выпятив белую грудь и подбрасывая вверх кругленькое брюшко. Черный фрак, белая рубашка — настоящий нотариус, сантиметров тридцати ростом.

«Пик-квик! Пик-квик! Пик-квик!» Ну прямо серенаду завел!

Дедушка вел баркас вокруг мыса, а я кормил Пик-Квика кусочками макрели. Он широко разевал рот, и я засовывал туда полоски рыбы. Пик-Квик пожирал их с жадностью проголодавшей целую неделю вороны.

Колония кайр — дедушка называет ее птичьим базаром — разместилась по всем уступам скал. Целое племя! Повсюду — на камнях и на воде — были кайры, черно-белые, сидящие вплотную друг к другу, как редиски в пучке. Кайры плавали, ныряли, кувыркались… Миллион Пик-Квиков, и все кричат так, что хоть уши затыкай. Ну, может, я преувеличиваю, не миллион, по уж не меньше тысячи.

Дедушка развернул лодку, и мы вплотную подошли к большому плоскому камню. Это была вышка для прыжков в воду, терраса и вестибюль замка кайр.

Наш Пик-Квик не обращал на сородичей никакого внимания. Он с такой скоростью заглатывал ломтики рыбы, что я еле успевал их нарезать.

— Спусти его в воду! — прокричал дедушка.

Он почти что проревел эти слова, так как шум стоял невыносимый. У меня защемило сердце, когда я выбросил Пик-Квика за борт. Он шлепнулся в воду, как резиновый утенок, и стал качаться вправо и влево, пытаясь сохранить равновесие.

«Пик-квик! Пик-квик! Пик-квик!»

Я думал, что он обрадуется своим, будет прямо ликовать при встрече. Что бы вы почувствовали, если бы затерялись среди чужих, а потом вас вернули бы в семью? Конечно, подпрыгнули бы от радости и бросились в объятия родственников. Ну а с потерявшимся Пик-Квиком вышло совсем по-другому. Пока дедушка отводил «Пенн-дю» от скалы, стая взрослых кайр — их было десять или двенадцать, если не больше, — окружила Пик-Квика и давай лупить его клювами. На родственные объятия это было как-то не похоже.

Помните историю про слоненка, жившего на берегу реки Лимпопо, которого все родственники колотили за неуемное любопытство? Не знаю уж, что натворил Пик-Квик, но взбучку он получил основательную.

Бедный сиротка, как нелюбезно встретили его сородичи! Пик-Квик изо всех сил бил крылышками по воде, и ему удалось вырваться из круга. Он подплыл к «Пенн-дю», а взрослые кайры преследовали его, выкрикивая какие-то угрозы.

Потрясенный дедушка потирал себе нос большим пальцем — он всегда делал так, когда был чем-то озадачен. А сейчас он также, как я, не понимал, что происходит с Пик-Квиком.

— Они прогоняют его, как нечестивца; черт меня побери, если я понимаю, в чем здесь дело!

Да, плохо пришлось бедному Пик-Квику. Вместо того чтобы приютить своего собрата, кайры гнали его прочь.

Пик-Квик на минуту заколебался и остановился. А эти взрослые негодяи тут же окружили его и устроили ему новую головомойку. Другие кайры, рассевшись на разных ступенях утеса, словно зрители на трибунах стадиона, кричали и хлопали крыльями, как будто приветствовали удар центрального нападающего. А Пик-Квик был для них, видимо, вместо футбольного мяча.

— Дедушка, они же забьют его насмерть!

— М-да, пожалуй с них станется! Если кайры хотят прогнать кого-то из своих, но злости с ними никакие птицы не сравнятся. Хотел бы я, чтобы тот самый ученый из Роскофа объяснил мне, что здесь творится… Пик-Квик твой вроде как зачумленный… этакий козел отпущения.

Я не совсем понял, что значит зачумленный и козел отпущения. И что общего между птицей и козлом? Но тогда мне было не до расспросов. Мне было ясно, что Пик-Квику не повезло и что дело может обернуться для него совсем плохо… Но Пик-Квик молодец! Он рванулся, оторвался от преследователей и вот уже подплыл к нам с подветренной стороны.

— Дедушка, что же нам делать?

— Что делать, что делать… Жалко тебе кайренка?

— Ну конечно, дедушка! Они же разорвут его на кусочки!

Пик-Квик плыл футах в четырех-пяти от лодки, а преследователи гнались за ним по пятам. Это нечестно! На одного малыша — целая банда. Он был как мальчик с пальчик среди людоедов, он рвался вперед, но долго бы не выдержал, и в конце концов палачи его бы прикончили.

— Черт возьми, — выругался дедушка, — нельзя же позволить этим кровопийцам разделаться с ним! Ну и раз тебе его жалко…

Он перестал грести, чтобы лодка замедлила ход.

— Лови скорей своего Пик-Квика. — Дедушка помолчал, закурил трубку… — Там видно будет, что делать с этим злосчастным пингвином!

Я понял, что дедушка поступил так, чтобы доставить мне удовольствие. Но будьте уверены, ему и самому не очень-то приятно было глядеть на расправу.

Я накрыл Пик-Квика сачком как раз тогда, когда его уже нагоняли, и втащил кайренка в лодку. Бедняжка рухнул у основания мачты. Его сердце стучало у меня под ладонью, как колотушка. Странно, но я чуть не заплакал.

— Ну-ну, Пик-Квик, успокойся, теперь тебе нечего бояться.

Он смотрел на меня своими блестящими и круглыми, как вишенки, глазами. Преследователи остались позади и пусть себе орут — нам с Пик-Квиком наплевать на их ругань.

Дедушка выпускал большие клубы дыма и смотрел вдаль.

— Дедушка, а можно его у нас оставить?

— Хм, оставить. Это дело непростое, малыш. Кайры созданы, чтобы жить в воде и ловить рыбу. Я видел, как приручают поморников, по поморнику хорошо: захочет — улетит, а захочет — прилетит обратно. Ну а кайра существо хрупкое: по суше ходит переваливаясь, а летает не дальше курицы. — Тут дедушка опять потер нос большим пальцем. — Да и не знаю я, как на это твоя мама посмотрит. Кайра в доме вряд ли это ее обрадует.

Пик-Квик прижался к моей ноге, я почувствовал тепло его тела.

— Дедушка, а если его в курятнике держать?

Дедушка усмехнулся.

— Петуху не очень-то понравится эта хромая утка. Ну а кормить его чем будешь? Ты об этом подумал, Льомик?

— Ну уж чего-чего, а рыбы я ему всегда наловлю сколько угодно.

— Все равно сначала надо поговорить с мамой. Ну и дети пошли — на все у них готов ответ. — Дедушка натянул матросскую фуражку на самые глаза, как будто ему мешало солнце, хотя солнца видно не было. — Кайра в доме! Неслыханное дело — кайру приручить, даже если ее и прикармливать рыбой.

— Дедушка, но нельзя же его бросить!.. Это слишком жестоко — сначала спасти, а потом выкинуть, как старый хлам!

— Ладно, ладно, дома решим на свежую голову.

Все в порядке, дедушка сдался.

Пик-Квик чувствовал себя на баркасе как дома: расхаживал взад и вперед, смотрел, где что лежит, — прямо таможенник.

«Пик-квик! Пик-квик!»

Он уже вполне освоился.

Над «Пенн-дю» с пронзительным голодным криком пролетел поморник. Пик-Квик спрятался за мою ногу. Я подумал, что мы скоро подружимся.

Мама была на кухне и чистила крабов. Я тихонько вошел с Пик-Квиком на руках. Он, к счастью, молчал — видно, решил сделать передышку — и терся грудкой о мои руки.

— Ты только посмотри, мама, кого мы тебе принесли. Бедненький, остался без родителей, а сородичи его прогнали. Эти злюки чуть его не убили. Мама, посмотри, он, кажется, уже привык ко мне. Ты ведь любишь меня, несчастный бездомный сиротка? Мама, он такой ласковый, такой милый. Его зовут Пик-Квик.

Как будто в ответ на это обращение «несчастный бездомный сиротка» вдруг распрямился, как пружина, вырвался у меня из рук, прыгнул на стол и запустил свой длинный клюв в миску с очищенными крабами. Ой-ой-ой, какое неудачное начало для знакомства с мамой! Этот бесстыдный обжора не устоял перед соблазном. А мог бы и сообразить, что сейчас не время для проказ. Мама живо смахнула Пик-Квика со стола, он спланировал и шлепнулся на кафельный пол. Пик-Квику это не понравилось. Вскочив на лапы, как чертик на пружине, он вытянул шею и гневно заверещал: «Пик-квик! Пик-квик! Пик-квик!» — как будто пластинку заело. Он был похож на Вуди-Вуд — сойку из мультфильма, которая рассердилась на белку за то, что та выдергивала у нее перья из хвоста.

Пик-Квик очень рассердился на маму. Ох и честил он ее на птичьем языке, наговорил, наверное, кучу дерзостей! И мало того, он вдобавок пустил лужу. Вот грязнуля, а я-то старался, защищал его.

(Ведь когда мы вернулись в порт, дедушка сказал: «Сам разбирайся с мамой, сам защищай своего пингвина — посмотрим, какой из тебя адвокат получится. А я пошел к Пьеретте купить табаку». Попросту говоря, дедушка улизнул.)

Адвокат! Каково быть адвокатом, когда сверкающий чистотой пол украсила лужица.

— Мама, я сейчас уберу за ним. Помнишь, когда Чемпион был маленький, он тоже всюду лужи оставлял.

Чемпион — это наш кот. Я подобрал его и принес, голодного и тощего, домой. А сейчас он толстенный рыжий котище, настоящий чемпион по ловле мышей.

Пик-Квик понемногу успокоился. Ах, если бы он понял, что надо замолчать и стать совсем-совсем незаметным. Мама вздохнула. Лучше бы уж рассердилась. Когда мама вот так вздыхает, у меня слезы к горлу подступают.

— Ну мам!

— Вспомни, Гильом, ты принес домой Чемпиона, когда он был еще котенком. Хорошо, Чемпион у нас остался, а сколько еще зверей перебывало в доме! Сорока с перебитым крылом, две морские свинки, белые мыши — целый выводок, и кот всех их съел. А еще ежи, которые разворошили грядки с салатом, и крот, которого ты вытащил бог знает из какой норы, ему у нас так понравилось, что он разрыл весь сад.

— Крота поймал не я, а Жан-Пьер Беллен. Но я ведь не знал, что…

— А хомяк? Ты тоже «не знал, что…»? Уж и намучились мы с этим твоим сокровищем.

Я опустил голову. Ну конечно, опять о хомяке вспомнили. В самом начале зимы он внезапно исчез. Уж я искал его, искал — нигде найти не мог… А знаете, где его через два месяца обнаружила мама? В кожаном кресле в гостиной. Он прогрыз снизу обивку и устроил там себе теплое гнездышко среди пружин и конского волоса. Но мама больше ничего не сказала про хомяка.

— Я не говорю о черепахах, о больном кролике и об уже в ванной, а ведь это могла быть и гадюка. Короче говоря, в нашем доме побывал целый зверинец, и вот теперь еще какой-то наглый пингвин…

— Мама, это не пингвин, это кайренок, бедный бездомный птенец. На моем месте, мама, ты бы поступила так же.

Я убирал за Пик-Квиком, а он пил тем временем воду из кошачьей миски, постукивая клювом о дно.

— Гильом, морская птица должна жить в море. Я согласна оставить его на день, но завтра ты унесешь его. И чтобы я не видела его больше на кухне и вообще в доме.

Уф, полдела сделано! Если Пик-Квик не очень напроказничает сегодня, он, может быть, останется у нас. Что же, придется мне быть начеку.

— Спасибо, мама! Ты такая добрая! Обещаю держать Пик-Квика только в саду или во дворе.

Я поцеловал маму, а она улыбнулась:

— Опять ты меня разжалобил, Гильом. Только пусть твой Пик-Квик не кричит у меня над ухом. И кормить его будешь ты сам.

Я все обещал. Сейчас я бы пообещал и луну с неба достать. Тут вошел дедушка с моим младшим братом Пьером и сестренкой Мари-Франсуазой.

«Пик-квик! Пик-квик!»

— Что здесь происходит? — спросил дедушка с невинным видом. — Откуда здесь эта птица? И почему от нее столько шума?

— Не притворяйтесь, Льом Танги. Вы прекрасно знаете, откуда здесь эта птица, и, как всегда, во всем потакаете Гильому.

Дедушка подмигнул мне.

— Луизетта, ну это же на день-два. Дождемся прилива и отвезем его обратно на остров. А пока пусть детишки позабавятся — и Гильом, и малыши.

Пьер и Мари-Франсуаза уже играли с Пик-Квиком и называли его утеночком.

Пик-Квик позволял себя погладить. Он ничуть не дичился, как будто всю жизнь прожил у нас в доме.

— Кыш отсюда, не топчите пол! — прикрикнула мама. — Идите в сад и не тискайте пингвина, а то задушите его.

Ну вот, мама уже защищает Пик-Квика! Дедушка подмигнул мне: «Все идет как по маслу. Наша взяла».

Только мы собрались уйти, как на бархатных лапках вбежал Чемпион. Я уже говорил вам, что он рыжий, а глаза у него желто-зеленые. Он похож на благодушного дядюшку, но это только на вид. Он частенько обманывает воробьев; те беззаботно роются в пыли, дурачатся, как только могут, и не обращают внимания на большого рыжего кота, спящего на пороге. Спящего? Как бы не так! Этот толстый притвора все видит. Прыжок! Хлоп! Точный удар, и воробей у него в лапах, прижат к земле и сейчас будет проглочен.

Мы любим Чемпиона, но он не позволяет себя ласкать. По натуре он скорее бродяга, чем домашний кот. Все время где-то шатается, часто пропадает на несколько дней и сам кормится. А когда он возвращается после своих подвигов, ему не нравится, если в доме что-то изменилось. Дедушка говорит: «Хоть Чемпион и гуляка, в душе он консерватор». Так это или нет, но только Чемпион сразу уставился на Пик-Квика своими желто-зелеными глазами и застыл как вкопанный — только усы подрагивают да торчит кончик розового языка.

Ну а Пик-Квик запросто подскакивает к коту чуть не вплотную — он любопытен, как сорока. Что теперь будет?

Чемпион весь подбирается, втягивает голову в плечи — дурной знак. «Фр-фр», — шипит он злобно, глаза его сузились и превратились в щелочки.

Точно так он встречает собачонку наших соседей Биканов, когда эта пустолайка, на свое несчастье, забредает к нам во двор.

— Оставь, Чемпион, не трогай!

Только я собираюсь вмешаться, как Пик-Квик бросается прямо на кота:

Флаф-флаф — его крылья хлопают, словно паруса на ветру.

«Пик-квик!»

Его боевой клич, пронзительный, как сирена, летит прямо в усы Чемпиону.

Кот в ужасе отпрыгивает.

Пик-Квик повторяет прием.

«Пик-квик!»

Побежденный Чемпион несется прочь и взлетает на сливовое дерево с такой скоростью, будто за ним гонятся все кайры семи островов.

Дедушка ликует. Он не очень-то жалует кошек.

— Все, Чемпион больше сюда носа не покажет.

Дедушка больше привык к морю, чем к земле, и поэтому все морское для него важнее сухопутного. Даже малютка кайренок. А я горжусь своим другом Пик-Квиком — он обратил в бегство противника в десять раз больше себя.

* * *

Так Пик-Квик поселился у нас.

Мы играли с ним до самого обеда.

Он всюду следовал за нами, не оставляя ни на секунду.

Мы шли — он шел. Мы бежали — он бежал. Уморительный, как заводная игрушка.

И по-моему, развлекался ничуть не меньше нас.

«Пик-квик… Пик-квик… Пик-квик…»

Иногда он спотыкался о бугорок и терял равновесие, но тут же снова вставал на ноги.

Я порезал ломтиками рыбу триглу, и Пьер с Мари-Франсуазой накормили его. Он и не думал привередничать!

На время обеда я запер его в пристройке, где дедушка хранил свое рыбачье хозяйство: сети, буйреп — это такой канат, к которому привязывают стеклянные поплавки, — растянутый невод, плетенные из ивняка верши для ловли креветок и омаров, да еще банки с краской и старые, уже негодные тросы. В пристройке приятно пахло солью, водорослями и смолой, как будто вместе со снастями, принесенными с «Пенн-дю», дедушка запирал здесь все ароматы моря.

Я подумал, что Пик-Квику будет хорошо среди родных запахов. Когда я выходил, он потерся о мои ноги, что-то тихо попикквикивая. Наверное, благодарил меня на своем языке…

— Я постараюсь, чтобы ты остался у нас насовсем, Пик-Квик, но только не хулигань, а то нам с тобой попадет…

За обедом малыши не переставая говорили о Пик-Квике, особенно Пьер. Дедушка сказал, что Пик-Квик — самая хитрая кайра на свете, раз ему удалось подружиться с людьми.

— В море ему пришлось бы попотеть, чтобы что-нибудь выловить, а тут все на блюдечке подносят… Тоже мне паша!

Мама подняла глаза.

— Не учите детей лентяйничать, Гильом Танги. Все должны трудиться, даже кайры.

Я ничего не сказал, потому что за столом дети не должны влезать в разговор взрослых, но в глубине души я скорее был согласен с дедушкой.

Пик-Квик сумел постоять за себя… Он показал себя мужественным и сообразительным — спасся от гнева больших кайр и проучил Чемпиона, пожирателя воробьев.

Это не так уж мало. И потом, ведь Пик-Квик мой друг…

На следующее утро я пошел в школу. Ребята уже знали, что я подобрал на островах птенца кайры, и только об этом и говорили. Как сказал бы дедушка, прачечное радио работало на всю катушку. В его времена все деревенские новости — и правду, и выдумки — разносили прачки, про которых недаром говорят, что они болтливы, как сороки. Целый день они били вальками и мололи языком.

— Говорят, ты его удочкой на палтуса поймал?

— А мамаша Ле Коз болтает везде, что морская птица в доме приносит несчастье.

— Скажи, Льомик, а ты не стащил своего пингвина на Рузике?

Ненавижу вранье, сплетни и вообще всякое свинство. Я рассказал, как все было на самом деле. Так что хватит.

— Мы, Танги, не разорители гнезд. А кто станет всякую ерунду болтать, будет иметь дело с моим дедом Гильомом Танги. И точка.

Потом все стали рассказывать истории о морских птицах — кого можно приручить, а кого нельзя.

Лойк Кадью вырастил птенца чайки, но тот исчез через полгода.

— Твой Пик-Квик рано или поздно удерет. У этих дикарей никакой благодарности нет, даже за еду. Как только они смогут сами прокормиться, поминай как звали! И уже навсегда.

Пьеро Кере, сын автомеханика, сказал, что его дядя выдрессировал баклана для рыбной ловли. Тут все недоверчиво загудели, а он сказал:

— Провалиться мне, если я вру. Дядя привязывал баклана к буйрепу, надевал ему на шею кольцо и отпускал в воду. Когда баклан хватал рыбу, дядя тянул за канат, кольцо сжимало баклану горло, и он не мог эту рыбу проглотить. Тогда дядя ее подбирал. Пьеро — всем известный врунишка, но это уж было чересчур.

Тити Массон здорово его поддел:

— Ну ты даешь, Пьеро! Это же китайцы придумали. Я сам по телевизору видел месяца три-четыре назад, да и ты тоже…

Пьеро замолчал, но покраснел как рак.

А Франсуа Козанне, как всегда, уперся:

— Будь уверен, месяца через два твой кайренок сдохнет. В одно прекрасное утро он околеет, и придется тебе копать могилку.

— Ну, ты, приятель, — сказал я ему, — повтори-ка еще разок, и я тебе врежу.

Трусишка Козанне спрятался за ребятами.

— Все равно твой пингвин сдохнет — вот смеху будет!

Ну и вредина этот Козанне! Я погнался за ним, но он дал деру, а Жан-Пьер Ле Галль, мой лучший друг, остановил меня. Да и звонок на урок прозвенел, и месье Фюстек уже стоял в дверях.

Жан-Пьер прошептал мне:

— Гильом, ты не оберешься неприятностей. — Жан-Пьер — парень с головой. Он лучший ученик в классе и вечно сидит за книжками. — Да-да, старик, это пахнет полицией! Ты же знаешь, что Рузик — заповедник. Там и перышка нельзя тронуть. Правда ты выловил Пик-Квика в море, но около самого острова. Это все равно что ты украл его.

Об этом я как-то не подумал.

— Ну-у, — ответил я, — я не сделал ничего плохого, и вообще — дедушка знает все законы. Пик-Квик тонул в открытом море, как потерпевший кораблекрушение.

А тут еще мама… Она дала мне двадцать четыре часа, чтобы выпустить Пик-Квика обратно в море. Маму я боялся больше, чем полицию. Вдруг она его выгонит, пока я в школе? Уроки тянулись бесконечно. Хорошо еще, месье Фюстек меня не вызывал!

Математика. Чтение. И напоследок — стихи наизусть:

Как только пеликан, в полете утомленный,

Туманным вечером садится в тростниках…[4]

Наверное, кайра и пеликан родственники… Мои мысли все время возвращались к Пик-Квику… Только бы Мари-Франсуаза не впустила его в кухню! Только бы он не очень напачкал в дедушкиной пристройке! Только бы он сам не нашел дорогу к морю… Между шоссе Семафор и бухтой Пелинек всего три поля да дюны. Я представил себе, как Пик-Квик бежит по пляжу, хлопая крыльями. Я был уже как на иголках, когда в половине двенадцатого наконец прозвенел спасительный звонок.

У булочной я встретил дедушку. Он был совершенно невозмутим.

— Дедушка, как там Пик-Квик?

— Может быть, ты сначала поздороваешься, паршивец? Или тебе теперь пингвин дороже деда?

— Здравствуй, дедушка, здравствуй… я так беспокоюсь.

Щека у деда шершавая, как наждачная бумага.

— Да в порядке твой Пик-Квик! Я накормил этого обжору и чуть не оглох от него утром, пока чинил сети.

— А что мама…

— Она уже не собирается его выгонять, но послушай моего совета: держи своего кайренка взаперти. Лучше бы он вообще в доме не показывался. Ты же знаешь, мама любит, чтобы все блестело. Хватит с него двора и пристройки. Он прекрасно расположился там на куче старых канатов.

Я крепче сжал дедушкину руку. Огромную мозолистую ручищу с крепкими, как клешни омара, пальцами.

Хотите верьте, хотите нет, но едва я толкнул калитку во двор, как Пик-Квик радостно бросился мне навстречу.

«ПИК-КВИК! ПИК-КВИК!» Он вился вокруг меня и ласково поклевывал в ноги.

— А говорят, у зверей нет сердца, — проворчал дедушка.

Мы с дедушкой понимаем друг друга с полуслова. Он тоже полюбил Пик-Квика.

На пороге появилась мама. Она улыбнулась, и я почувствовал, что у меня словно камень свалился… этак килограммов в десять весом. Я понял, что мама не прогонит Пик-Квика обратно в море. Она догадалась, о чем я думаю, и ее поцелуй был еще нежней, чем обычно. Мама засмеялась и погладила меня по голове.

— Дурачок, я и не собиралась прогонять твоего бедного сиротку, но послушай меня, малыш… — И она сказала уже серьезно: — Если Пик-Квик все же уйдет от нас к своим, для тебя это будет большим горем.

— Но свои отказались от него. Они сами его прогнали.

Мамина рука соскользнула мне на плечо.

— Он уйдет, Гильом. В один прекрасный день его заставит уйти неведомая сила — сила, которой он не сможет не подчиниться, ибо так устроена природа. Его позовет голос моря и морских просторов, и никто не удержит его, даже ты…

Мама говорила о серьезных вещах, как все взрослые. Удивительно, до чего они любят все усложнять. Я-то уверен, что Пик-Квик счастлив и любит меня. Я его уже приручил, и ему совершенно незачем покидать наш дом. Почему это он вдруг уйдет, почему его позовет какой-то там голос?

Вечером я спросил у дедушки, курившего трубку, о каком таком голосе моря говорила мама.

— Я никогда не слышал в море никаких голосов — разве что голос норд-веста, и все…

Дедушка постучал ногой об ногу, затянулся и сказал:

— Как тебе объяснить, Льомик… Мы не можем услышать этот голос, как гром, например. Он ни на что не похож. Это великое дыхание жизни. Иногда еще говорят — голос крови…

Голос крови… Час от часу не легче.

Лучше пойти поиграть с Пик-Квиком, который ходит за мной как тень. Я погладил его нежную черную шапочку на голове.

— Ты ведь не уйдешь, правда, Пик-Квик? Мы всегда будем друзьями. Подумаешь, голос крови…

Это почти как на уроке закона божьего, когда приходский священник говорит нам: «Внемлите гласу божьему». У меня никогда это не получается, может быть, потому, что господь бог слишком далеко.

* * *

Что понадобилось любопытному Пик-Квику в глубине сада? Наверное, услыхал кудахтанье кур и победное кукареканье нашего петуха Турка. Пик-Квик уже несколько дней бродит вокруг курятника, который дедушка построил между шпалерами яблонь и забором, отделяющим наш сад от соседского.

У нас есть петух Турок и шесть кур — мама обычно называет их несушками, хотя они и не всегда несутся. Бывает такое время в году, когда несушки не несутся.

Турок — огромный тощий петух великолепной черно-красно-зеленой расцветки, надзирает за тремя белыми и тремя рыжими курами.

— Деспот, — говорит дедушка.

Наверное, деспот — это что-то вроде короля или турецкого султана. Английские матросы королевского и торгового флота называют так своего командира.

Меня, если хотите знать, курятник совсем не интересует. Куры ужасно глупые — вечно копаются в земле и как-то по-дурацки кудахчут. У петуха, хоть он и воображала, мозги тоже куриные.

Однажды в курятнике послышался страшный шум. К тому времени Пик-Квик жил у нас уже неделю, но в эту минуту я о нем даже не подумал. Петух, не переводя дыхания, испускал возмущенные крики, и привычное «кукареку» застревало у него в горле. Он, видно, здорово бесился.

Куры квохтали и летали как оглашенные — я слышал удары крыльев о решетку. Схватив палку — во дворе лежала целая куча подпорок для артишоков, — я пулей помчался к курятнику.

Там происходило что-то не то. Странно. Может быть, ястреб нацелился на цыпленка или на яйца? Ястреб камнем падает с неба и редко промахивается, но Турок, хоть и задавака, всегда настороже — так уж положено у петухов, такой обычай. А может быть, это не ястреб, а сорока или ворона, а то и лиса забрела из Керпуассона.

Но что я вижу? Мой Пик-Квик столкнулся лицом к лицу с Турком. Он словно бросает ему вызов, бешено мотая взад-вперед своей черной головкой и не издавая при этом ни звука. Взъерошенный петух, выпятив грудь, исполняет перед моим птенцом дикарский танец, но атаковать не решается. Видимо, не может понять, к какой расе принадлежит этот язычник. Нет, но каков Пик-Квик! Как он умудрился проникнуть в курятник? Решетка слишком высока, чтобы он мог перелететь через нее, а дыры я там что-то не замечал… Я снова вспомнил любопытного слоненка, но больше всего я думал об опасности, которой подвергался мой друг.

— Пик-Квик! — закричал я.

Но мой крик послужил сигналом — так на ринге по знаку арбитра боксеры бросаются друг на друга… Только здесь тяжелый вес выступал против наилегчайшего.

Этот негодяй Турок красовался перед курами и всем своим видом будто говорил: «Сейчас увидите, я из него дух вышибу…» Он подпрыгнул, поджав одновременно обе ноги, и спикировал вниз, клювом вперед, грозно взмахивая крыльями, — этакий Джо-Мщу-За-Всех из мультфильма. Но не говори «гоп», пока не перепрыгнешь — он со всего маху шлепнулся на землю! Потому что Пик-Квик, приплясывая, словно танцовщик, чуть посторонился — я не нахожу другого слова, — и дурень петух, распластав крылья, растянулся вверх ногами в пыли.

«Пик-Квик!»

Мой кайренок, недолго думая, переходит в наступление и давай клевать Турка в бок. А тот просто захлебывается от ярости. Вот он встал и закружился на одном месте, как волчок. Он так оскорблен своим падением, что, похоже, спятил от расстройства.

«Пик-квик! Пик-квик! Пик-квик!»

Мой наилегчайший Пик-Квик хитрит, крутится, отскакивает — ни дать ни взять танцор! А петух все время промахивается — смех, да и только!

Пик-Квик ударяет редко, но больно. Храбрый маленький Пик-Квик старается вовсю.

Несушки, зарывшись в пыль, смотрят большими глупыми глазами, как их хозяин и повелитель получает взбучку. Здорово пообщипали гордеца Турка!

Похоже, Пик-Квик увлекся игрой. Он перебегает, размахивая крыльями, из одного конца курятника в другой, ехидно раззадоривает петуха, во всю прыть несется обратно, внезапно замирает и в последнюю секунду ускользает от бешеного натиска Турка.

Впечатляющее зрелище, как говорит по телевизору футбольный комментатор.

Но все-таки я боюсь, как бы Турку не удалось загнать Пик-Квика в угол и, прижав к земле, вонзить шпоры ему в спину. Тогда он ударами клюва размозжит Пик-Квику череп. От Турка пощады не жди!

— Пик-Квик! — кричу я и открываю дверцу курятника.

В эту секунду совсем обезумевший Турок — перья у него стали дыбом, словно на головном уборе вождя племени сиу, — устремляется на Пик-Квика, чтобы покончить с ним. Но Пик-Квик не теряет самообладания. Хлопая крыльями, он снова увертывается.

Петух с разгона врезается в решетку. Голова его застревает между железными прутьями. Он бьет крыльями, царапает землю, орет не своим голосом, но все напрасно. Теперь он в плену. Хорошенький же вид у этого хвастуна! Пусть немного поостынет.

Пик-Квик с достоинством покидает поле битвы и трется о мои ноги. Куры кудахчут как бешеные, а петух начинает задыхаться. Я раздвигаю прутья, освобождаю Турка, и он трусливо убегает.

— Ты чемпион, Пик-Квик, настоящий чемпион, — говорю я и глажу его.

И действительно, ведь он победил Чемпиона и Турка. Кота положил на обе лопатки, а петуха нокаутировал. Неплохой дебют для морского гостя.

А что было потом? Потом случилось самое замечательное. Пик-Квик покинул дедушкину пристройку и взял себе в привычку спать на насесте в курятнике. Вечером он проскальзывал между прутьями, пробирался вдоль стены к насесту и пристраивался там среди кур, словно нанизанных на перекладину.

Турок покорился. Он больше не паша в своем курятнике.

С каждым днем Пик-Квик все прочнее входит в нашу семью. Море ему вроде бы и не нужно, только приходится его кормить три раза в день кусочками свежей рыбы.

Наступили каникулы. Два долгих свободных месяца простирались передо мной, как золотой пляж, как безоблачное небо. Каждый день в прилив мы с дедушкой выходили в море. Между Рибеном и Терро мы спускали в воду корзины для омаров, а на обратном пути на отмели возле Гозера и Ле Фура забрасывали с лодки сеть на мерланов.

Пик-Квик всегда ходил с нами. Он подрос, крылья у него стали сильные, суставы крепкие. А выпяченная грудка напоминала щит.

Пик-Квик облюбовал себе местечко на «Пенн-дю». Он устраивался на носу перед мачтой и наблюдал своими круглыми подвижными глазами за корзинами с рыбой. Он следил за ворами-поморниками и прожорливыми чайками, которые все время норовили схватить с палубы макрель или бычка. Как только грабитель начинал описывать круг над лодкой, Пик-Квик поднимал адский шум, осыпая непрошеного гостя угрозами и оскорблениями, пока тому не становилось ясно, что лучше поискать счастья где-нибудь в другом месте.

Тогда Пик-Квик победно щелкал клювом вслед противнику. Часами стоял он словно изваяние на носу корабля, переминаясь с ноги на ногу под плеск моря, и не обращал ни малейшего внимания ни на крачек с раздвоенными крыльями, задевающих на лету гребешки волн, ни на облепивших скалы бакланов, которые, словно каменные часовые, подстерегают косяки сардин или тюлек.

Казалось, Пик-Квик начисто забыл о своем прошлом.

Я угощаю его всякой мелочью из корзин с креветками, крохотными безымянными рыбешками, которые водятся у скал и в водорослях, — они блестят, словно серебряные лезвия, или переливаются всеми цветами радуги, скользкими угорьками и колючими морскими чертями с ярко-красным воротником.

Пик-Квик стал уже не так прожорлив, как в первые дни. Он изящно берет рыбу, которую я выбираю для него. И смакует, словно знаток.

В порту Пик-Квик выходит из лодки последним. Следуя за мной по пятам, он поднимается на пирс, и клюв его достает до моей корзины. Туристы смотрят на нас с величайшим удивлением. Они ничего не смыслят в морских птицах. Им приходится по сто раз повторять, что Пик-Квик — кайра. Кайра! Они никогда не слыхали о кайрах и требуют объяснений.

— Понимаете, кайра — это такой пингвин, который обитает у нас на Семи Островах.

Я, конечно, знаю теперь гораздо больше о кайрах, но мне неохота заводить с ними разговор, а то их расспросы никогда не кончатся.

Я прочел книгу о перепончатолапых. Я узнал, что такие кайры, как мой Пик-Квик, водятся в северных морях и устраиваются тысячными колониями по берегам Лабрадора и Гренландии — это те самые знаменитые гнездовья, о которых рассказывал дедушка. Летом они пролетают наши места по пути на материк. Несколько сотен обосновалось как раз в заповеднике, на Рузике, где есть подходящие для них условия. Птенцы, которые рождаются здесь, уже никуда не улетают. Должно быть, Пик-Квик — уроженец островов.

Наш рыжий кот Чемпион смирился с пребыванием Пик-Квика. Во всяком случае, он не осмеливается выпускать когти и шипеть на пего.

Все идет прекрасно!

* * *

Однажды в июле дедушка собрался за дорадами в Шемине — так называются скалы за Рузиком. Он потер нос большим пальцем и сказал:

— Возьмем с собой Пик-Квика. Интересно, как он поведет себя рядом с гнездовьем кайр.

Мне тоже было интересно. На мгновение у меня сжалось сердце, но я убедил себя, что Пик-Квик не удерет. Он ведь уже привык к миру людей. Все вышло так, как я и думал.

Пик-Квик, стоя на своем посту, уделил некоторое внимание стае глупышей, охотившейся за рыбешками, но, когда дедушка подошел к скалам, где гнездились кайры, Пик-Квик даже не ответил на призывные крики собратьев. Он и головы не повернул на их оглушительное пик-квиканье.

Дедушка краем глаза наблюдал за ним.

— Он делает вид, что не узнает своих. Они ведь что-то рассказывают ему на своем наречии, и Пик-Квик все понимает! Чертов пингвин! Я-то думал, что он начнет трещать еще громче, чем они.

— Он бросил у нас якорь, дедушка. И потом, Пик-Квик, наверное, помнит, как его преследовали взрослые кайры.

— Может, и так. И все же удивительно, что он так себя повел…

Но я был рад, что Пик-Квик не обратил внимания на своих сородичей. Теперь я убедился, что он никуда не уйдет.

Июль… Август… Сентябрь…

Последние отдыхающие складывают чемоданы. Из бухты исчезают прогулочные яхты. Через несколько дней мне идти в школу.

В воздухе разлита какая-то печаль, но дни стоят чудесные. Утром легкая дымка окутывает море за Сен-Жильда и цепочку островов. К десяти часам жаркие лучи солнца рассеивают туман и освещают вересковые заросли на Срединном острове, каменистые отмели Зильека и песчаные берега острова Край Света. Стрелка барометра не сходит с пометки «ясно». Море спокойно, словно озеро, а к вечеру поднимается легкий ветерок. Дедушка почти все время ловит креветок — такого изобилия я не помню. И только «королевский букет»! Настоящий триумф! Иногда мы поднимаем по два килограмма за день.

— Давно в сентябре не было такого улова, — говорит дедушка.

Пик-Квик, как всегда, на носу. Мы так привыкли к его присутствию, что почти не замечаем его…

Дедушка поднимает корзину, открывает крышку и точным движением снимает латунную проволоку, к которой крепится приманка. Креветки копошатся по углам. Дедушка опрокидывает корзинку над ведром, и оттуда падает целый поток креветок.

— На первый взгляд граммов двести, дедушка.

— Тогда порядок, малыш.

Я протягиваю ему прут с зелеными крабами. Он насаживает приманку и снова закрывает корзину. «Пенн-дю» возвращается к зарослям ламинарий. Дедушка знает это место как свои пять пальцев — не ошибается и на двадцать сантиметров.

— Давай!

Я спускаю корзину за борт, и она, вращаясь, погружается в зеленую воду. На трехметровой глубине, словно волосы великанов, колеблются огромные водоросли.

В эту среду, 14 сентября, накануне начала занятий, мы были в проливе Черное Масло и в защищенном от ветра месте вытряхивали сети. Мы наловили массу барабулек, но начинался отлив, и в сети занесло много водорослей.

Не так-то просто было все это вычистить.

Мы с дедушкой стояли друг против друга и, выбирая из водорослей барабулек, складывали сеть на корму. Вдруг Пик-Квик встрепенулся, забил крыльями — сначала тихо, потом все быстрее и быстрее — и стал как-то по-особенному вскрикивать. Я никогда не слышал, чтобы он так кричал. Что-то вроде «пи-и-и-к-вик-вик-ик». И так жалобно, словно ему было больно. Он бегал по палубе, не останавливаясь ни на секунду, вытягивал шею, и крики его становились все пронзительнее. Они были похожи на протяжный, режущий слух свист. Мы прекратили работу.

— Что с ним, дедушка?

Дедушка пожал плечами.

— Не знаю… Может, ему взгрустнулось…

Мне показалось, что дедушка что-то недоговаривает. Он затянулся и задымил трубкой, как паровоз.

Беспокойство Пик-Квика росло с каждой минутой, и вдруг он застыл на носу, раскрыл крылья, словно собирался нырнуть.

— Пик-Квик! — закричал я. В горле у меня пересохло.

Он чуть повернулся и посмотрел на меня круглыми глазами. Не знаю почему, но в этот момент я понял: он сейчас уйдет. Сердце мое разрывалось на части.

— Пик-Квик!

Я бросился, чтобы удержать его. Я почти коснулся его крыльев, но он уже был в море.

Он плыл очень быстро, прямо вперед и стремительно удалялся, наполовину высунувшись из воды. Я следил за его черной шапочкой и темной спиной, которые, словно две шайбы, скользили по морю.

— Пик-Квик, Пик-Квик, вернись!

«ПИК-КВИК!»

Он мне ответил, клянусь вам. Он ответил, но не остановился. Дедушка положил руку мне на плечо.

— Он ушел, Льомик, он ушел, и так даже лучше. Вспомни: мама предупреждала тебя, что в один прекрасный день Пик-Квик уйдет на свободу, и ничто в мире не сможет удержать его. Я тоже знал это, но боялся тебе сказать.

Слезы текли у меня по щекам.

— Дедушка, это же нечестно. Нечестно. Пик-Квик мой.

— Пик-Квик — кайра, малыш, морская птица. Инстинкт заставил его уйти. Он послушался голоса крови и присоединился к своим. Настало время, когда кайры готовятся к ежегодному перелету в ледяные земли Арктики.

Мне совсем не стыдно плакать. Дедушка делает вид, что не видит моих слез.

— Он ушел, потому что должен был уйти, Гильом. Его горизонты шире наших. Он подчиняется законам своего племени. Такова жизнь, малыш. Ты поймешь это, когда вырастешь.

У меня в глазах все расплывается. Я вижу искаженные очертания Пик-Квика — он словно качающийся буек. Вот он пересекает вход в бухту и плывет все дальше, дальше и дальше…

— Пик-Квик, Пик-Квик… Почему ты ушел, почему?..

— Может быть, ты его еще увидишь, — говорит дедушка, — в будущем году, в Рузике. Твой Пик-Квик подплывет к «Пенн-дю».

Но я знаю, что больше никогда его не увижу. Прощай, Пик-Квик, прощай… Мы дружили целое лето…

Когда «Мой друг Пик-Квик» должен был уже вот-вот выйти в свет, на северный берег Бретани обрушился «черный прибой», вызванный крушением гигантского нефтяного танкера на скалах Портсаля. Порт-Блан и все острова, окаймляющие бухту, — Плугрескан, Ле-Сет-Иль — и отмели, там, где обычно рыбачил «Пенн-дю», сильно пострадали от этой катастрофы.

Бухты и скалы, окружающие острова, покрылись клейкой пленкой мазута.

Двадцать пять тысяч птиц жили в заповеднике на Ле-Сет-Иль. Теперь тысячи из них погибнут. По телевизору нам показывали страшные картины: трупы бакланов, глупышей и хохотушек-чаек, выброшенные на берег черной волной. Больше всего пострадали тупики и кайры.

Услышим ли мы еще в тихое летнее утро симфонию диких птичьих голосов? Увидим ли далеко в море колонии белоснежных птиц, похожие на гигантские букеты ромашек?

Птицы не исчезнут из Рузика! Надо сделать все возможное, чтобы не было больше черных прибоев ни в Бретани, ни в другом месте.

30 марта 1978 г.

МОРИС ЖЕНЕВУА

Два эльфа

Перевод Е. Спасской

Давным-давно в одном маленьком лесу было волшебное королевство, и правили им два славных короля.

Это было в те времена, когда на земле еще оставались нетронутые уголки, которые люди не успели опутать сетью дорог и телеграфных проводов; небо над ними было голубым, не исчерканным белыми полосами от сверхзвуковых самолетов.

Тишина в маленьком лесу нарушалась только стуком дятла на сосне, щебетанием болтливой малиновки да торжественной песней ветра в ветвях деревьев.

Какой благословенный, сладостный покой! Все звери жили там счастливо, в мире и согласии благодаря двум славным королям.

Они управляли королевством по очереди: один — днем, другой — ночью. Первый был голубоглазый, с золотистыми вьющимися волосами, румяный, как сама заря. Звали его Антальцидор. Второй был черноволосый, с лицом бледным и свежим, как лепесток белой розы, с глазами темными и ясными, как родниковая вода в тени ветвей. Его звали Галадор.

Я назвал их так, потому что у них и вправду были такие имена, и тут уж ничего не поделаешь. Конечно, было бы проще придумать им фамилии — например, Белов и Чернов. Но фамилии бывают только у людей, а Антальцидор и его друг Галадор были эльфами. Эльфом дневным и эльфом ночным.

А теперь послушайте, как протекала жизнь в их королевстве. В общем-то, все было очень просто. Каждое утро, когда рассеивался ночной сумрак, небо над Тропой Эльфов медленно розовело и жаворонок выводил свою первую трель, на опушке маленького леса появлялся Антальцидор.

Это был красивый молодой человек лет шестнадцати, но ростом с локоток. Одет он был в розовый атлас и белый шелк с синими лентами, на боку блестела тонкая серебряная шпага, воротник и пояс были расшиты золотом, и весь он сверкал под лиственным сводом, как маленькое солнце. Антальцидор шел, едва касаясь земли. Он ничуть не торопился: тут наводил глянец на листок ландыша, там вдыхал аромат первоцвета. Время от времени он останавливался, оглядывался по сторонам, хлопал в ладоши и запевал утреннюю песенку эльфа:

Вставай, вставай! Горит восход!

На смену эльфу эльф идет.

Ты ночью царствуешь во тьме,

А утром мой настал черед.

Трон, Галадор, уступишь мне.

Вставай, вставай! Горит восход![5]

Так он бодро шагал и пел, прерывая иногда свою песенку, чтобы весело распорядиться:

— Прыгай, бельчонок! Растопырь лапки, распуши хвост и лети вместе с ветром с сосны на граб… А ты, малиновка? Чего ждешь, щебетунья? Щебечи!.. А ты где, дятел? Что-то я не вижу твоей пестрой шапочки. Стучи!.. А ты, сизый голубь? Воркуй!.. А ты, певчий дрозд? Пой!

И он хлопал в ладоши, чтобы разбудить каждую травинку, каждый цветок, каждую капельку росы на листьях; в ответ раздавались щебет малиновки, воркование голубя, стук дятла на сосне и радостная трель дрозда.

— Это ты, Антальцидор? Я засыпаю.

— Уже?

— Я почти заснул. Тебе давно пора быть здесь.

Сонный, со слипающимися глазами, Галадор встречал друга. Это происходило всегда в один и тот же час, под самым красивым деревом в лесу, на Королевской Поляне, к которой вели все дороги и тропинки.

Дерево стояло посреди поляны, и его было видно отовсюду: огромное, просто гигантское, оно покрывало все вокруг трепещущим лиственным куполом. Это был граб с серебристой корой, его сильные корни приподняли почву так, что образовался круглый, покрытый мхом холмик. Именно там, между двумя огромными, узловатыми, но красиво изогнутыми корнями, находился королевский дворец. И конечно, ни одно человеческое жилище не могло сравниться с ним по прочности, великолепию и красоте. Ни шелк, ни парча не могли соперничать с густым, красновато-коричневым, отливающим золотом мхом. Отполированные корни не уступали лучшим изделиям краснодеревщиков. А утренний и вечерний туман развешивал во дворце очаровательные занавески, прозрачнее самого тонкого батиста. Ткачихи-паучихи плели свои сети — в них дрожали жемчужины росы, но ни разу не попалась ни одна мошка.

А что может быть нежнее и приятнее на ощупь, чем темно-коричневая шляпка молодого боровика? Ни у одного короля на свете не было такого мягкого, бархатистого трона великолепного шоколадного цвета — Трона-Гриба-Боровика, подобного тому, на котором восседали лесные эльфы.

Но разумеется, они никогда не сидели на нем вместе. Как только появлялся Антальцидор, Галадор вставал и уходил. Друзья едва успевали обменяться приветствиями. У ночного эльфа слипались глаза, он зевал и поглаживал свой черный бархатный камзол. Склонившись над чашечкой цветка, он пил утреннюю росу.

— Все в порядке? — спрашивал Антальцидор.

— Все в порядке.

— До вечера?

— До вечера, — отвечал Галадор. — До первого полета козодоя.

И он тут же уходил. Никто не знал куда. Должно быть, эльфы отдыхали ближе к опушке леса, в каком-нибудь другом, никому не ведомом дворце.

Но это тайна, и я не вправе рассказывать об этом.

Каждый день в одно и то же время царствующий эльф видел, как его друг появляется на Тропе Эльфов. Он встречал его в королевском дворце между корнями граба, галантно уступал место на троне, отпивал из чашечки цветка несколько глотков ароматной росы и исчезал на двенадцать часов — один на рассвете, другой с наступлением темноты.

Вот так и шла жизнь в их королевстве. Порядок был установлен раз и навсегда, и это был прекрасный порядок, лучше не придумаешь. Не было ни ссор, ни столкновений — словом, никаких происшествий. И мне не о чем было бы вам рассказать, разве что придумать сказку ни о чем (но все же прекрасную, как бег лани или полет ласточки), если бы не…

* * *

Все произошло по вине шмеля, толстого, мохнатого и полосатого. Не то чтобы этот шмель был очень злым, но он слишком много жужжал, как, впрочем, жужжат все шмели на свете, а кроме того, был самодовольным и обидчивым.

История эта случилась в тихий весенний день, а надо вам сказать, что в маленьком лесу всегда была весна. Сквозь листву кое-где виднелось синее небо, щебетали птицы, о которых я уже говорил (забыл только упомянуть зеленую пеночку), а на коленях у Антальцидора трепетала крылышками красавица бабочка. И тут — увы! — появился шмель.

Он прилетел вместе с солнечным лучом, стукнулся о граб, сказал «жжуть», отскочил назад, ударился о лоб эльфа, сказал «ужжас», жужжа, рванулся вперед, завертелся вихрем, натыкаясь на все вокруг, спугнул бабочку и так долго и громко трещал крыльями, что оставалось только заткнуть уши, настолько этот жужжащий и кружащийся шмель заполнил дворец своей персоной.

— Улетай, шмель, — строго сказал Антальцидор.

— А что я такого сделал? — захныкал шмель, продолжая метаться. — На полянке светло, а здесь вон какая темнотища! Поэтому я и стукнулся… и гораздо больнее, чем ты думаешь. Ужасно твердые стены у тебя во дворце.

— Не тверже твоей головы, — ответил эльф. — И каким это ветром тебя сюда занесло? Теперь у меня будет шишка на лбу… Улетай, шмель. — И он нагнулся, чтобы взять свою волшебную палочку — ветку крестовника с золотыми цветами-звездочками. — Раз… Два… Сейчас скажу «три»…

Внезапно наступила тишина. Ни шмеля, ни шума больше не было. По мановению волшебной палочки солнечный луч унес нарушителя спокойствия так же быстро, как и принес. Но шмель обиделся до глубины души и страшно разозлился.

А славный Антальцидор этого даже не заметил. Он заслушался щебетом малиновки, бабочка снова вспорхнула к нему на колени, и ясный день вновь обрел покой под взглядом короля-эльфа.

Снова радость засияла в его глазах, радость мира и согласия со всем, что его окружает, с чистым воздухом, деревьями, травой, со всеми зверюшками, с теми, кого он видел, и с теми, кого не видел, но знал, что они находятся на своем месте в его маленьком лесном королевстве; с ночными зверями, которые в ожидании Галадора спят в своих норах и дуплах; с большими зверями, которые никогда не приближаются к маленькому эльфу, чтобы его не испугать, но все они — и косуля, и олень — Ветвистые рога, и кабан — счастливы, что в их мире царит такой прекрасный порядок и никакой шмель не нарушает больше его гармонии.

И жизнь в лесном королевстве продолжалась, как прекрасный сон наяву. Антальцидор чувствовал себя достойным доверия, которое оказал ему и Галадору Великий Король Эльфов. «Не знаю, как там ночью, — думал Антальцидор, — но днем, во всяком случае, все идет прекрасно. Конечно, в этом нет большой моей заслуги: достаточно время от времени напоминать о порядке. Мне даже не нужна волшебная палочка. Мои подданные хорошо воспитаны, послушны…»

— Хи-хи-хи! — раздался пронзительный голосок. — Хи-хи-хи!

— Что такое? — пробормотал маленький король. — Кто-то смеется надо мной? Но кто посмел? Неужели я размышлял вслух? Да нет, наверное, это дятел перелетел с дерева на дерево. Ну и ладно, лишь бы он продолжал стучать. Стучи, дятел!

И тут же дятел снова застучал клювом по сосне. Белочка бесшумно спрыгнула с бука и проскользнула у самых ног Антальцидора, держа в зубах орех. «Дятел на сосне, жаворонок в вышине, — подумал эльф, — все в порядке».

И Антальцидор стал напевать считалочку лесных королей:

Корова на лугу,

Сорока на суку,

Крот в норе,

Свинья во дворе,

Выдра в речке,

Курица на крылечке,

Чертополох для осла,

На цветке пчела,

Для белки орешки,

Для ежа сыроежки,

В гнезде синица,

Для мышки пшеница,

Травка для зайки,

Лань на лужайке,

Мокрица в колодце,

Жаба в болотце…

И так далее, и так далее, на одном дыхании, без единой ошибки и не пропустив ни одного слога (а иначе ему пришлось бы начинать все сначала).

…Дятел на сосне,

Жаворонок в вышине, —

закончил, наконец, Антальцидор. — Уф!.. — И, довольный собой, перевел дыхание. Теперь он мог быть спокоен: еще один день в его королевстве пройдет без происшествий.

Берегись, Антальцидор! Ты забыл про толстого злопамятного шмеля, которого ты выгнал и обидел и который в это самое время…

Но чем же занят полосатый шмель? Можно подумать, что он тоже забыл о нанесенной ему обиде и мирно собирает мед. Но тогда почему же он старается спрятать в тени свое толстое золотое брюшко с черными полосками, которыми он так гордится? Почему этот хвастун, любящий, чтоб его жужжание слышали все, теперь летает совершенно бесшумно, стараясь проскользнуть незамеченным? Он перелетает с цветка на цветок перед самым входом во дворец и садится то на один, то на другой. На Королевской Поляне много цветов, и они самые красивые во всем лесу. Но два цветка, облюбованные шмелем, самые прекрасные из всех. Это цветок аквилегии, фиолетовый, как вечернее небо, и колокольчик — голубой, как небо утром. (На языке эльфов первый цветок назывался Коломбиной, а второй так и звали Колокольчиком.)

Шмель без устали летал от Коломбины к Колокольчику и от Колокольчика к Коломбине, стараясь производить как можно меньше шума, а Антальцидор улыбался своим мыслям и ничего не замечал.

День медленно клонился к вечеру. Дневной эльф уже начал, как обычно в этот час, поглядывать в сторону Тропы, под лиственным сводом которой вот-вот должен был появиться другой, не менее очаровательный эльф, одетый в черный бархат и ростом с локоток.

А вот и пунктуальный Галадор. Его изящная фигурка четко обрисовалась на фоне темнеющего неба. Над его головой уже блестит первая ночная звезда. Антальцидор посмотрел на него с нежностью: «Какой хороший друг! Какой прекрасный король! И как это он справляется в темноте со своими ночными зверями? Ага! Вот и козодой пролетел. Не нравится мне его бесшумный полет. Поторопись, Галадор!»

Наконец он услышал звонкий голосок своего друга. Опять зазвучала песенка эльфа, но на этот раз, разумеется, вечерняя.

Вставай! Вечерний пробил час!

Спи до рассвета, день угас.

Когда царит Антальцидор.

Я сплю, но с первою звездой

Всем лесом правит Галадор.

Вставай! Уж пробил час ночной!

Антальцидор зевнул и улыбнулся.

— Все в порядке? — спросил ночной король.

— Все в порядке.

— До завтра?

— До завтра, — ответил Антальцидор. — До первой трели жаворонка. — И добавил, потягиваясь: — До чего же спать хочется! Пожалуй, сегодня мне даже не понадобится пить росу из Колокольчика.

— Ты осмелишься нарушить закон? — в испуге воскликнул Галадор.

— Конечно, нет, — успокоил его друг. — Если мы сами не станем соблюдать законы, то чего же требовать от других?

И, переступив через поросший мхом порожек, Антальцидор склонился над Колокольчиком, выпил свежую вечернюю росу, скопившуюся в чашечке, и пошел по Тропе Эльфов в другой дворец.

Ни он, ни Галадор не услышали совсем рядом с Колокольчиком треск чьих-то крылышек. Это спрятавшийся в траве шмель не смог сдержать своей радости, увидев, как дневной эльф выпил цветочную росу. Чему же он так обрадовался? Посмотрим, что будет дальше.

* * *

Удобно устроившись на троне-грибе, Галадор хлопнул в ладоши и стал отдавать распоряжения на ночь:

— Летучие мыши, взлетайте повыше!.. Открой глаза, сова — Большая голова!.. Дома, ежик, не сиди, на прогулку выходи!.. Жаба, ночью под луной песенки в болотце пой!

И все повиновались: вспыхнули золотым светом глаза совы, высоко взлетели летучая мышь и козодой, вышли на прогулку ежики всей семьей — папа впереди, мама сзади, ежата посредине; а жаба из болотца, невидимая в наступившей темноте, начала мелодично вызванивать свою песенку.

«Отлично, отлично, — подумал Галадор. — Не знаю, как там днем Антальцидор справляется со своими шумными зверями. Но ночью, во всяком случае, все идет как надо. Мой народ послушный и скромный. А как прекрасны тихие ночные часы, когда тьма окутывает лес черным бархатным покрывалом!»

В просветы между ветвями Галадор смотрел на звезды. В траве у его ног, словно изумруд, засверкал светлячок, потом другой, и вот уже десятки светлячков, повинуясь движению рук Галадора, ритмично раскачиваются в темноте, то повисая гирляндами, то рассыпаясь светящимися искрами. Тихо стрекотал кузнечик, и ему вторило кваканье жабы.

А сам Галадор покачивался на троне и напевал вполголоса считалочку эльфов, ту самую, что пел Антальцидор, и так же быстро, как он, ни разу не запнувшись и не переводя дыхания:

Корова на лугу,

Сорока на суку,

Крот в норе,

Свинья во дворе…

Выдра в речке,

Курица на крылечке…—

И так далее, до самого конца:

Дятел на сосне,

Жаворонок в вышине.

Уф, — вздохнул он наконец с облегчением. — Все в порядке. А теперь будем спокойно ждать жаворонка.

Он говорил сам с собой. Но кто-то его подслушивал. Кто? Ну конечно, противный шмель, спрятавшийся на этот раз под Коломбиной. Ликуя, он потирал свои толстые лапки и злорадно думал: «Да, дружок, подождем жаворонка. Когда он запоет, вот будет потеха!»

* * *

Один за другим погасли светлячки. Одна за другой померкли звезды. Замолкли кузнечик и жаба. Небо над Тропой Эльфов стало медленно розоветь. Утомленный Галадор уже мечтал о том, как сладко он выспится днем. «Пожалуй, мне тоже нет нужды пить росу из моего цветка. Но нет. Закон нельзя нарушать».

В Колокольчике роса — для Антальцидора.

Белокурый эльф, усни, наступила ночь.

В Коломбине вся роса — лишь для Галадора.

Черноглазый эльф, усни, ночь уходит прочь.

«И потом, — добавил он, улыбаясь, — у меня самый красивый цветок и самая вкусная роса».

Напрасно звон чарует твой,

О, Колокольчик голубой!

Лишь Коломбине предан я,

Цветок мой синий, грусть моя.

Галадор встал, медленно подошел к Коломбине, наклонился над глубокой чашечкой цветка и большими глотками стал пить утреннюю росу. Какая она свежая и почему-то более душистая, более пьянящая, чем обычно. Еще один глоток, еще один… Но куда же запропастился Антальцидор? Ему давно пора быть здесь.

А утро между тем вступало в свои права. Вот уже, кажется, и жаворонок запел. Да, это его трель приближается, раздается на опушке леса, как раз там, где кончается Тропа Эльфов. Но напрасно Галадор всматривался в противоположный конец лиственного туннеля, откуда лился яркий свет: никакого эльфа там не было.

Дневной свет струился уже отовсюду, он залил всю полянку широким потоком. Сизый голубь заворковал на грабе. Огненно-рыжая белка прыгнула с ветки на ветку, вытянув длинный пушистый хвост. Галадор вздрогнул при виде летящего, как птица, неизвестного мохнатого зверька.

— Антальцидор, Антальцидор, — позвал он.

Все вокруг двигалось, фыркало, пищало и щебетало. Толстые пауки раскачивались на своих паутинах, как на качелях. Жужжали, собирая мед, пчелы.

— Антальцидор! — снова позвал несчастный покинутый эльф.

Но все напрасно. Антальцидор не появлялся. А беспорядок вокруг нарастал с каждой минутой. Сойки трещали, сороки яростно ссорились в ветвях граба. Какой ужасный крик! Солнечный свет становился все ослепительнее, и Галадор, теряя самообладание, застонал:

— Я ничего не вижу, я сейчас оглохну! О, что же со мной будет?

И куда девалась чудесная ночная тишина, дрожащее стрекотание кузнечика, мелодичная песенка жабы? Где свежая, шелковистая, полупрозрачная темнота, еще так недавно царившая на Королевской Поляне? Все вокруг яркое, грубое, ранящее. Напрасно несчастный эльф закрывал глаза руками — перед глазами у него мелькали большие красные, зеленые, фиолетовые и снова красные круги. В последний раз дрожащим от слез голосом он позвал:

— Антальцидор! Дневной эльф! Друг мой, брат мой, на помощь!

Но в ответ раздавались только крики сорок да насмешливая трескотня соек.

— Спать! Спать! — простонал Галадор. — Уже целый час, как я должен спать…

И при этой мысли его отчаяние и страх усилились. Он не только покинут другом, но первый раз в жизни не спит днем; и не только не спит, но даже и не хочет спать.

Он спрыгнул с трона и бросился к Коломбине.

— О, Коломбина, неужели ты тоже меня предашь? Я хочу уснуть.

Склонившись над лиловой чашечкой, он погрузил в нее свое пылающее лицо. В глубине осталось несколько капель росы. Закрыв глаза, Галадор жадно выпил их, ожидая, что его веки вот-вот начнут слипаться. Но вместо этого его глаза широко открылись, а кровь быстрее побежала по жилам. Почему? Почему?

Он так удивился, что повторил вслух:

— Почему?

— А я зззнаю! А я зззнаю!

Кто это говорит?

— Взззаправду зззнаю, да-да-да!

Что-то вертелось вокруг его головы, кружилось, прыгало — справа, слева. Галадор вгляделся, но ничего не увидел. Он пошарил рукой в воздухе. Что это еще за дневной зверек, вездесущий и невидимый?

— Кто ты? Говори, летающий зверек.

— Я шмель, шмель! — жужжал кружащийся голосок. — Ты хочешь спать? Нет, нет и нет! Ни сна, ни отдыха, ха-ха, низззачтонизззачтонизззачто.

— Но почему? — взмолился бедный эльф. — Раз ты знаешь, скажи мне.

— Потому чччто… — прошипел шмель и, взмахнув крылышками, растворился в солнечном свете.

Повсюду вокруг Галадора царили беспорядок и смятение. Неужели этот писк, визг, скрип и свист, всю эту ужасную какофонию дневной эльф называет щебетом птиц? Все голоса звучали вразнобой, они скрипели, стрекотали, свистели, ухали, терзая тонкий слух маленького короля-эльфа, который так хотел бы уснуть!

Галадор снова устроился на троне-грибе, в самом удобном месте прекрасной коричневой шляпки. Чтобы успокоиться, он стал раскачиваться и тихо напевать: «Закрой глаза, день золотится». Как бы не так! Ничто не помогало. Дневной свет не золотился, он пылал ярким пламенем сквозь прозрачные занавеси, сотканные паучихами.

— Лентяи! — крикнул паукам Галадор. — Ну-ка, быстро устройте мне тень! Мне нужны очень плотные занавески.

Но круглые паучки, удобно расположившись в центре своих паутин, блаженно спали на солнышке, широко растопырив лапки. При каждом крике Галадора они только слегка вздрагивали во сне и снова неподвижно замирали. Да и знали ли они Галадора? Да знал ли сам Галадор, как их зовут? Его приказания их не касались.

Бедный Галадор, он один-одинешенек, и, хотя время близилось к полудню, глаза его широко открыты, несмотря на то что он выпил росу из чашечки Коломбины, эту волшебную воду ночного эльфа, от которой спят днем. В отчаянии он заплакал. Страусовое перо на его берете сломалось и повисло перед самым его носом. Охваченный внезапным гневом, Галадор резким движением головы откинул перо назад и вскочил. Он стоял между корнями граба, весь красный от напряжения (а ведь всегда он был такой бледный), и вопил:

— Гадкие звери! Тише! С меня довольно! Эй ты, как тебя зовут, да-да, ты, с острой мордочкой, острыми ушами и рыжим хвостом? У тебя четыре лапы, а ты летаешь, как птица… А ты еще откуда взялась — такая черная?.. Может быть, ты из моих подданных? Но нет, я тебя не знаю, да и клюв тебя выдает, он желтый, как солнце. Толстая, противная, дневная птица!

Дрозд, к которому так невежливо обратились, вывел длинную насмешливую руладу:

— Сссмешно! Чертовски сссмешно!

А белка — Рыжий хвост, перепрыгивая с ветки на ветку, спустилась с граба и, выглядывая то с одной, то с другой стороны ствола, своей маленькой худенькой лапкой показывала Галадору самый уморительный на свете нос.

— Глуп! Глуп! Страшно глуп!

Стая синиц с растрепанными сине-желтыми перьями окружила Галадора крылатым хороводом, от которого у эльфа прервались голос и дыхание.

— Кто здесь правит? Кто? Кто?

— Не ты! Не ты! — проворчала белка.

Галадор попятился назад во дворец и упал на трон. Он нарочно повернулся спиной к полянке. Понемногу он успокоился и попытался взять себя в руки. «Надо собраться с мыслями, — подбодрил он сам себя, — будем хладнокровны. Итак, Антальцидора нет, в королевстве все идет вверх дном, значит, будь то днем или ночью, править должен я, Галадор. Я должен восстановить порядок и дисциплину, а когда мой товарищ соизволит появиться, я передам ему счастливое лесное королевство, достойное нас обоих. Итак, за дело!»

Галадор помнил, что каждое утро, идя по Тропе Эльфов, Антальцидор хлопал в ладоши и весело отдавал приказания. Но какие именно? Надо вспомнить слова, потом произнести их так же, как он, смело и весело. Обхватив голову руками, эльф сделал невероятное усилие, чтобы вспомнить хотя бы несколько волшебных слов. «Да, это не просто. На рассвете мне всегда так хотелось спать, что сквозь сон я едва слышал голос Антальцидора. Ну-ка, ну-ка… Я как будто припоминаю… Так! Ну, теперь держитесь, безобразники».

Галадор вскинул голову и хлопнул в ладоши. Его голос зазвенел над поляной, полетел над аллеями и тропинками, разносясь по всему лесу:

— Прыгай, косуля! Лети вместе с ветром с сосны на граб!.. А ты где, жаворонок? Что-то я не вижу твоей пестрой шапочки… А ты, сизый дрозд, чего ждешь? Воркуй!.. Нет, не то… Стучи, стучи! Тоже не то… Вот так история…

После минутного замешательства смех и крики раздались с новой силой. Большая косуля, раздувая ноздри, прыгнула, оттолкнувшись всеми четырьмя ногами, как будто хотела пролететь над полянкой, но упала, покатилась по мху, поднялась и исчезла, брыкаясь и фыркая.

— Он сумасшедший! Просто сумасшедший!

— Фьююю! — просвистел ветер. — Как же это я подниму косулю? Он сошел с ума!

— Может, он выпил? Может, он выпил? — засвиристел жаворонок. — Моя пестрая шапочка? Ха-ха-ха!

— Тише! — завопил Галадор. — Расходитесь по домам. Все! Слышите? Все! И сидите там до вечера!

Голос эльфа прервался. Его руки горели — так сильно он хлопал в ладоши. Ему было страшно и становилось все страшнее от той ужасающей неразберихи, которую он невольно вызвал.

Отовсюду появлялись звери, летающие, прыгающие, катающиеся, они исполняли на полянке какой-то фантастический танец. Зайцы, фазаны, кролики; толстые, полосатые, красноглазые слепни; проворные ласки, юркие ящерицы с изумрудной чешуей вылезали из каждой щели, из стволов деревьев и гущи листвы, появлялись на всех тропинках, а Галадор в отчаянии ломал руки и умолял дрожащим голосом:

— Оставьте меня, я же вам ничего не сделал, я просто эльф, ночной эльф… Ой-ой-ой! Сжальтесь надо мной!

Огромный косматый кабан с горящими глазами и белыми клыками, торчащими из черной пасти, как сабли, смотрел на эльфа, пытаясь просунуть голову между корнями граба. К счастью, его голова была слишком большой и не пролезала. Он шумно пыхтел, вертел хвостом, наконец хрюкнул и, подпрыгнув на месте, удалился трусцой.

Собрав последние силы, почти теряя сознание от шума, Галадор забормотал слова волшебной считалки. Но и тут бедняга запутался и все произнес шиворот-навыворот:

Мокрица на лугу,

Корова на суку,

Для сороки трава…

Нет! Не те слова!

Крот на сосне…

О горе мне!

Дятел в болотце…

Кто там смеется?

Смеялись все звери, смеялся ветер в ветвях деревьев, мушки, танцующие в лучах солнца, и пауки на своих паутинах, смеялся весь лес от земли до неба.

Но кто смеялся громче всех, кружась и жужжа над полянкой? Конечно, он, толстый полосатый шмель.

И Галадор умолк. Он сдался. Теперь у него была одна мысль. Одно желание: дождаться конца этого ужасного дня, забыть скандальный беспорядок, при мысли о котором маленький эльф сгорал со стыда.

Заснул он наконец? Или просто забылся? Очнувшись, он заметил, что солнечные лучи, ослеплявшие его днем, теперь мягко струятся из-под ветвей. Шум немного утих. А в конце Тропы Эльфов Галадор с неописуемой радостью услышал знакомую песенку:

Вставай! Вставай! Горит восход.

Все было не так, горел не восход, а закат. Но как ни нелепа была песенка, пел-то ее Антальцидор. Вот он появился на полянке в наступающей темноте, нарядный, чистенький, одетый в розовый атлас и белый шелк, со своей серебряной шпагой на боку.

Галадор зевнул, попытался улыбнуться, пробормотать обычное приветствие, но внезапно упал как подкошенный и заснул.

* * *

Антальцидор увидел, как его друг покачнулся и безжизненно соскользнул с трона на мох. Встревоженный, он подбежал к нему, крича:

— Галадор! Галадор!

Но все напрасно. Он наклонился над ним и потряс его за плечо, умоляя:

— Ответь же мне! Проснись! Разве ты не видишь, что наступает ночь? Что же мне делать, что со мной будет без тебя?

Антальцидору тоже казалось, что все на свете перевернулось вверх дном. Он растерянно объяснил:

— Прости! Это не моя вина. Я почему-то не проснулся утром и проспал до самого вечера. Как будто… Как будто я выпил вместо тебя росу из Коломбины, от которой спят днем. Я торопился, я так бежал… А сейчас темнеет, и ты спишь, спишь, спишь, как будто… Ты меня слышишь, Галадор?.. Как будто ты выпил вместо меня росу из Колокольчика, от которой спят ночью!

Галадор молчал: он спал. А темнота сгущалась. У самого входа во дворец вспыхнули огромные глаза совы. Пронеслась летучая мышь, и ветер, поднятый ее крыльями, обдал холодом бедного Антальцидора. Его светлые волосы встали дыбом, а слова застыли на губах. Ах! Что это? В нескольких шагах от него зашевелился колючий кустарник. Кто там? Что за длинная вереница движется в темноте? Что-то оцарапало ногу эльфа. Он протянул руку к больному месту и тут же с криком отдернул ее, уколовшись об острые колючки. Только он вскрикнул, как что-то похожее на кучу мокрого тряпья подпрыгнуло и тяжело шлепнулось ему на ногу. Антальцидор невольно дотронулся до этой кучи и снова закричал от ужаса: куча была ледяная, немного липкая, вся в пупырышках… Откуда же бедняге Антальцидору было знать, что жаба из болотца и вся семья ежей испугались куда больше, чем он сам.

Вокруг все было черным-черно. Правда, то тут, то там вспыхивали маленькие зеленые огоньки. Но они рассыпались и вскоре гасли. Галадор спал глубоким сном, вытянувшись на мху. А сами светлячки, конечно, не могли повиснуть по стенам дворца светящимися гирляндами.

Молчал малютка кузнечик, молчала и жаба в болотце. Но вся ночь наполнилась шорохами, шепотом, странными криками и воплями, от которых замирает сердце. Ухала сова, стонала выпь, рычала рысь, скрежетала неясыть, а олень — Ветвистые рога так громко трубил в ложбине, что эхо разносилось по всему лесу. Внезапно пролетел сыч и испустил жалобный крик протяжный и жуткий. Антальцидор заткнул уши, думая, что настал его последний час. «Наверное, это волк, — подумал он. — Конечно, это волк. Он меня съест…»

От страха Антальцидор позабыл про свою волшебную палочку, лежавшую рядом с троном, да и все равно, разве в такой темноте ее найдешь? Он вздрогнул. Песня наконец смолкла. И тут над головой эльфа зазвенел голосок, похожий на шелест крылышек:

— Считалка! Считалка! Ах, как жжжалко! Считалка!

«А ведь верно! — обрадовался Антальцидор. — Как же я об этом не подумал? Теперь я спасен!»

И, набрав полную грудь воздуха, чтобы не переводить дыхание до самого конца, Антальцидор начал:

Для курицы орешки,

Для выдры сыроежки,

В речке синица,

Для лани пшеница,

В норе свинья…

Все спутал я!

В небе осел…

Я спутал все!

И Антальцидор со слезами на глазах умолк. Что с ним происходит? Что это за путаница?

— Как жжжалко! Считалка! Как жжжалко! Считалка! — преследовал его насмешливый голосок.

Казалось, что звенят маленькие цимбалы, исполняющие победную песню. «Жжжуть! Ужжжас! Жжжуть! Ужжжас!» — звучало со всех сторон, как будто какой-то злой дух радовался шуму, гаму, всему этому ужасному беспорядку, сотрясающему ночной лес.

— Всю ночь, жжжуть! Всю ночь, ужжжас! Всю ночь!

— Перестань, — простонал Антальцидор. — Кто ты, злой дух?

— Хочешь знать? Я шмель, я тот самый шмель. Ты меня прогнал, а я тебе отомстил, я мохнатый, полосатый шмель. Считалка! Жжжуть, ужжжас! Считалка! Ах, как жжжалко! Всю ночь! Всю ночь! Всю ночь!

Увы, это правда. То, что пришлось испытать днем Галадору, сущая ерунда по сравнению с тем, что ждало несчастного Антальцидора.

Как и Галадор, он сначала пытался бороться, хлопал в ладоши, выкрикивал приказания, но путался, сбивался, а от этого беспорядок становился только еще ужаснее. Ну и ночка! Все фыркало и хрюкало, толкалось и бодалось, ползло и извивалось, скрипело и стелилось, скользило и крутилось вокруг Антальцидора, трогало его, толкало, приближалось и отступало, и все это в кромешной тьме, так что Антальцидор не мог различить ни одной фигуры, ни одного силуэта, ничего, кроме этого ужасного мельтешения и жутких звуков.

Но хуже всего было безжалостное жужжание шмеля, похожее то на пение флейты, то на звон цимбал. Он был страшно доволен и от радости потерял голову. Вполне возможно, что вся эта история для него плохо кончится. Будем надеяться, ведь он вполне это заслужил.

И когда наконец наступило утро, Антальцидор и шмель были почти одинаково измучены. Что касается эльфа, то это не удивительно: он дрожал от страха и холода. А шмель слишком много летал, жужжал, кружился, подпрыгивал, радуясь осуществлению своего гнусного замысла. Всю ночь он твердил: «Ах, какой я умный! Я самый хитрый из шмелей!» Не правда ли, это уж слишком? Ну, конечно. И теперь я почти уверен, что эта история кончится для него плохо.

Наконец первый солнечный луч проскользнул по Тропе Эльфов и добрался до королевского дворца. Он погладил по щеке спящего Галадора, и ночной эльф улыбнулся, а его веки дрогнули.

Луч поднялся выше и осветил шатающегося, всклокоченного шмеля, который тут же стал на все натыкаться. Он захотел вылететь, бросился в просвет между корнями. И…

* * *

И внезапно его жужжание изменилось. Из торжествующего оно превратилось в жалобный, звенящий крик. Галадор проснулся, приподнялся на локте, улыбаясь другу и машинально напевая вечернюю песенку эльфа:

Вставай! Вечерний пробил час!

— Ну, нет! — вскричал Антальцидор. — На дворе день, день, день!

И, спрыгнув с трона, он протянул Галадору обе руки, помогая ему подняться. Тем временем треск шмелиных крыльев стал просто душераздирающим.

— Шмель, ты где? Где ты? — спросили одновременно оба эльфа.

— Ззздесь я, ззздесь, — горько заплакал шмель.

Друзья обернулись к входу, откуда доносились звуки, но никого не увидели.

А ведь на дворе уже совсем светло, и рыже-черный шарик должен быть хорошо заметен.

— Где здесь?

— В паутине. Я попался!

Наконец в углу над входом эльфы заметили какое-то шевеление. Это шмель, запутавшийся в паутине, со связанными лапками и парализованными крылышками, отчаянно пытался вырваться.

— Освободите меня! — взмолился шмель. — Я признаюсь! Это я, я виноват! Развяжите меня, я вам все расскажу.

— Сначала расскажи, — сказали эльфы. — На этот раз ты действительно попался.

Вместо тончайших, прозрачных кружевных сетей, которые могли задержать разве что капельки росы или цвета радуги, этой ночью пауки сплели крепкие канаты, которые связали самого толстого и сильного из всех желто-полосатых шмелей. Конечно, когда все теряют голову, когда день путается с ночью, те, кто должен спать, бодрствуют, а те, кто должен бодрствовать, спят, — случается и не такое, даже в самом тихом и самом счастливом лесу на свете.

— Расскажи-ка, расскажи, — повторили эльфы.

И несчастный шмель, преисполненный раскаяния, поведал, раскачиваясь наверху, как маятник:

— Своим хоботком я перекачал росу из Коломбины в Колокольчик.

— Ну и?.. — спросили одновременно оба эльфа, задыхаясь от волнения.

— Ну и потом, конечно, я перекачал росу из Колокольчика в Коломбину.

— Так, значит, ты поменял росу в цветках? — воскликнули в один голос Антальцидор и Галадор.

— Увы, да, — сказал шмель.

— Ха-ха! — рассмеялся Антальцидор. — Значит, я выпил из Колокольчика росу, от которой спят днем! Вот почему я не проснулся на заре.

— Ха-ха-ха! — расхохотался Галадор. — А я выпил из чашечки Коломбины росу, от которой спят ночью! Вот почему я заснул в тот час, когда должен был править.

— Ну что ж, шмель, — хором сказали эльфы. — Поздравляем, ты ловко все это проделал. А если мы теперь так и оставим тебя здесь висеть?

— Нет! Нет! — взмолился шмель. — Я больше не буду. Пощадите, милые, благородные, великодушные эльфы! Подумайте, ведь сейчас все уже приходит в порядок. В чашечке Коломбины скопилась утренняя роса. Она ждет тебя, Галадор. Смело пей ее, иди отдыхать и спи весь день, пока Антальцидор будет царствовать. А с наступлением темноты Антальцидор выпьет из Колокольчика вечернюю росу и будет спокойно спать всю ночь. И все пойдет как в прежние счастливые времена.

— Ну, что ж, — улыбнулись эльфы. — Мы тебя прощаем, шмель.

Галадор влез на трон и подставил спину Антальцидору, чтобы тот мог взобраться наверх.

Маленькой серебряной шпагой Антальцидор одну за другой перерезал нити, высвободил лапку, крылышко, остановился.

— Ты раскаиваешься? Ты правда больше не будешь? Клянешься?

— Клянусь! — ответил шмель.

Еще несколько легких взмахов шпаги, и лапки шмеля зашевелились, а крылышки задрожали.

— Лети к нам! — приказал Антальцидор. — Вылетай на свет, чтобы тебя было видно. Садись прямо перед троном.

И шмель послушно приземлился на мох.

— Сядем же вместе на королевский трон, — продолжал Антальцидор. — Так, хорошо! А теперь, друзья, считалку! Вместе, я и Галадор. Я уверен, что все получится… А ты, шмель, аккомпанируй нам, ритмично, звучно, чтобы все звери в лесу, дневные и ночные, услышали нас. Все готовы?

— Да, — ответил Галадор.

— Да, — сказал шмель.

— Тогда — раз, два, три…

Антальцидор подобрал свою волшебную палочку с золотыми цветками и взмахнул ею, подавая сигнал. И оба эльфа в полный голос, на одном дыхании запели лесную считалку. А шмель на своей трубе, на цимбалах и большом рокочущем барабане аккомпанировал песне эльфов.

И конечно, все звери беспрекословно повиновались ей. Белка прыгнула с сосны на граб, растопырив лапки и распушив хвост; защебетала болтливая малиновка; заворковал сизый голубь; застучал по сосне дятел; черный дрозд начал ритмично выводить свои рулады; а все ночные звери — козодой, летучая мышь, сова, вся семья ежей и жаба из болотца — тихо держались в тени, зная, что их время еще не пришло; большие звери остановились поодаль. Косуля с острыми рожками грациозно вытянула свою гибкую шею, олень — Ветвистые рога высунул морду из зарослей папоротника, кабан спрятался в кустах так, что видны были только его горящие глаза. И все они, затаив дыхание и замерев, слушали двух друзей.

Корова на лугу,

Сорока на суку,

Крот в норе,

Свинья во дворе,

Выдра в речке,

Курица на крылечке,

Чертополох для осла,

На цветке пчела,

Для белки орешки,

Для ежа сыроежки,

В гнезде синица,

Для мышки пшеница,

Травка для зайки,

Лань на лужайке,

Мокрица в колодце,

Жаба в болотце…—

И так до конца, ни разу не запнувшись и ни разу не переведя дыхание, до — вы помните? —

…Дятел на сосне,

Жаворонок в вышине!

Звонкие голоса эльфов взмыли ввысь, как трели жаворонка. Колокольчик и Коломбина выпрямились на своих стебельках и засинели ярче обычного.

— Ну а теперь наша очередь! — сказал шмель.

И все звери, а также Колокольчик и Коломбина хором запели хвалебную песню эльфам:

Кто видел на свете таких королей?

В каком королевстве найдете милей?

Под солнцем лучистым, под бледной луной

Нигде вам не встретить таких королей,

Да здравствуют эльфы, веселые эльфы.

Правители чащи лесной!

ЖАН ЖУБЕР

Превращения Пилу

Перевод Г. Шумиловой

— Что такое яблоко? — спросил отец.

— Яблоко? — переспросил Пилу.

— Да, яблоко.

Перед сном Пилу еще должен был выучить урок. Он положил локти на стол и уставился в потолок. Отец позевывал, на краю блюдца дымилась его сигарета. Из носа у него торчали три волоска. Ровно три. Пилу много раз их разглядывал.

— Ну же, не тяни! Что такое яблоко? — сказал отец.

Его терпение явно подходило к концу. Пилу взял со стола яблоко и откусил от него.

— Яблоки я люблю.

— Я тебя не о том спрашиваю! Что такое яблоко? Ну, отвечай! Ф… Фр… Фрукт, балбес!

— А-а, фрукт! — протянул Пилу. — Но ведь банан — тоже фрукт. А бананы я не люблю: они холодные и противные, как слизняки. Бабушка все время пичкает меня бананами. Говорит, что они такие же вкусные, как бифштекс. Ну уж неправда! Вот яблоки я люблю. Яблоко-это-то-что-я-люблю.

— Не морочь мне голову. Яблоко — это фрукт. Вот и все!

Правое ухо у отца покраснело. Пилу не отрываясь смотрел на него и сосал яблочное семечко.

— Ты мне надоел, — сказал отец. — Иди спать! Мама, уложи его в кровать да отшлепай хорошенько. Он себя плохо вел, очень плохо.

Мама подошла к нему. Руки у нее покраснели от мытья посуды, они были такие же красные, как папино ухо.

Пилу с достоинством удалился из комнаты. Краешком глаза он увидел, что отец поднялся. Теперь он был большой, как шкаф — большой, сердитый шкаф. Он закурил сигарету и о чем-то задумался.

Вдруг Пилу чихнул, и последнее яблочное семечко выскочило у него изо рта на пол, а он-то думал, что сможет сосать его в кровати.

Мама молча раздевала Пилу. Вот он поднял правую ногу, левую ногу, правую руку, левую руку, поднял голову, высунул под рубашкой язык. Молния зацепила волосы. Мама тоже рассержена — это ясно с первого взгляда, но все же не так, как папа. Она шлепнула его разок, совсем не больно, почти погладила, но как бы там ни было, Пилу это показалось унизительным для мужчины — а ведь он мужчина.

Потом мама уложила его в постель. Простыни были чистые и жесткие. Мама поцеловала его кое-как, совсем не по-маминому, сказала: «Спи, негодник!», погасила свет и вышла.

Пилу остался один. Стоял июнь. В открытое окно с улицы проникали разные запахи, влетала пыль, доносился шум автобуса. С кровати Пилу не было видно неба и вообще ничего, кроме стены дома напротив с маленьким светящимся окошком и бельевой веревкой, протянутой от этого окошка к его окну.

Пилу было грустно, и он громко сказал, чтобы не чувствовать себя таким одиноким:

— Яблоко — не фрукт. Яблоко — это яблоко! — И ему представилось большое — с осла — яблоко с красными щечками, которое грелось на солнце. Сам он стал облаком, и красивыми голубыми зубами кусал яблоко. А превратившийся в муху папа летел прочь.

И тут окошко напротив раскрылось.

Из него выглянула дама. Пилу прекрасно видел ее при свете луны. Она подула на веревку, завязала ее покрепче, потом повесила носовой платок и закрепила двумя прищепками. Наконец вздохнула с облегчением и подняла глаза. Пилу смотрел на нее, она — на Пилу. Они долго молчали. Ветер трепал платок. Пилу никогда раньше ее не видел: обычно окошко было закрыто.

— Ты спишь, Пилу? — спросила дама.

— Нет, — ответил Пилу. — Я грущу. — И спохватился: — Так вы знаете, как меня зовут?

— Да, я часто смотрю на тебя, когда ты спишь.

— Надо же! — удивился Пилу. — А я вас никогда не видел.

— Это потому, что у меня много работы.

— А! — сказал Пилу. — Это тоже грустно! А что вы делаете?

— Я делаю птиц.

— Птиц? Вот смешно!

— Это еще и трудно. Нужно много терпения.

— А каких птиц вы делаете? Птиц на тарелках, пряничных птиц для ярмарки или птиц на шляпки?

— Всяких. И настоящих тоже, тех, что на деревьях.

— Ой, покажи мне их, пожалуйста! Покажешь, и тогда я перестану грустить.

Тут он заметил, что обратился к ней на «ты», а ведь папа строго-настрого запретил ему говорить так со взрослыми.

— Ой, я хотел сказать: «Покажите, пожалуйста».

— О, мне можешь говорить «ты».

— А папа говорит…

— Ко мне это не относится. Постой, я иду к тебе.

Она вскочила на подоконник.

— Осторожно, не упади, — сказал Пилу.

Звонко рассмеявшись, она раскрыла большой черный зонт и пошла по веревке, изящно отставив пальчик, как дама за чашкой чая. При этом она постаралась не наступить на платок.

Войдя в комнату Пилу, она закрыла зонтик и прислонила его к стене.

— Вот и все!

— Вот и все! — восхитился Пилу. — А где же птицы?

— Видишь ли, сегодня я мало работала. Я стирала платок… Но кое-что я тебе принесла.

И она положила ему на ладонь крохотное розовое яичко.

— Понимаешь, это только для начала, для пробы. Вот уж завтра, хоть три часа потрачу, а покажу тебе настоящих птиц.

— Красивое, — немного разочарованно сказал Пилу.

Пилу сидел на кровати и держал яичко в руке. Ему уже почти не было грустно. Он взглянул на даму. Нет, конечно, он видит ее впервые. На ней серо-голубое платье, у нее светлые и легкие, как паутинка, волосы и румяные, налитые, как яблочко, щеки, которые так и хочется расцеловать.

Пилу находил, что она красива, как картинка, и даже гораздо красивее. У нее были тонкие, длинные пальцы, и на одном — кольцо с красным камнем величиной с вишню.

— Тебе по-прежнему грустно? — спросила она.

— Немножко, — ответил Пилу.

— Почему?

— У меня семейные неприятности. (Эту фразу он где-то слышал.)

— Неужели? — сказала дама. — Бедный котик!

— Я не котик, я человек, — сказал Пилу. И добавил: — Но по правде говоря, я бы не прочь стать котом. Вот было бы здорово! В школу не ходить! Ни тебе задачек, ни диктантов. Хочешь — спи целый день, хочешь — играй со спичками.

— Ну да, а ночью можно гулять по крышам.

— Это очень высоко! — возразил Пилу.

— Да нет! И потом, у котов никогда не кружится голова. Когда-то я и сама была кошкой. Если бы ты только знал, как прекрасны луна и звезды… Ну так как? Хочешь стать котом?

— Хочу, — сказал Пилу. — Я люблю звезды. А кот может их потрогать?

— Конечно! И я могу превратить тебя в кота. Обожаю превращения, превращ-щ-ения, превра-щ-щ-щ-ения. Погоди, сейчас увидишь.

Она сидела в кресле возле кровати и жужжала, как муха. Потом повернула кольцо-вишню и внезапно исчезла.

Пилу вытаращил глаза.

— Ты где?

С кресла послышалось какое-то мяуканье. Пилу нагнулся и увидел младенца.

— Ну и ну! — сказал Пилу. — Я же говорил маме, что не хочу сестренку!

У малыша были крошечные круглые глазки, широко раскрытый рот и реденький пух на голове.

— Я не люблю маленьких: они орут во все горло, все время просят есть, все пачкают. А ну, катись отсюда!

Но в кресле уже сидела светловолосая девочка с косичками.

— А так я тебе больше нравлюсь?

Пилу было намного приятней видеть перед собой девочку.

— Поиграем во что-нибудь? — спросил он.

— Балбес! Ты все испортишь! — сказала девочка.

— Папа мне уже сказал, что я балбес, — обиделся Пилу.

— Ой, прости, я не знала, — сказала девочка.

Он собрался было дернуть ее за косичку, но никакой косички уже не было: перед ним сидела красивая девушка, похожая на продавщицу из молочной лавки за углом. Пилу так и застыл с протянутой рукой. Не успел он прийти в себя от удивления, как перед ним в кресле снова оказалась улыбающаяся дама.

— …Превращ-щ-ения, превра-щ-щ-щ-ения, превращения… Видишь, я все могу.

— Да, это правда, — согласился Пилу. — Вот только маленький мне не понравился. Не превращай меня в маленького, ладно?

— Значит, ты хочешь быть котом?

— Да, — сказал Пилу.

Она еще раз повернула вишню. Пилу исчез, и тут же с кровати, мурлыкая, спрыгнул кот. Дама убрала пижаму Пилу под подушку, бережно взяла кота на руки и посадила его на водосточный желоб.

— Ну, беги! — сказала она. — К звездам — налево!

Пилу вовсе не удивился, оказавшись в новом обличье, он давно хотел стать котом. Он шел, задрав нос, по самому краю крыши. Все небо было усеяно звездами: одни звезды были желтые, маленькие, как блошки, другие белые, и только одна — красная. (Если только это не был огонек самолета.)

Несколько звезд сорвались с места и прошмыгнули по небу, тихонько шурша, точно мышь пробежала на цыпочках.

«Есть хочется!» — подумал Пилу.

Он остановился на самом краю неба. Внизу он увидел улицу и — подальше — школу под платанами. Посреди улицы неподвижно стоял еще один кот.

«В школу я больше не пойду! — подумал Пилу. — Вот повезло!» Другой кот мяукнул, Пилу ответил. Потом он растянулся на черепичной крыше. Было тепло, легкий ветерок ласково гладил его по шерстке.

«Интересно, узнала бы меня мама? — подумал он. — Вот бы посмотреть на себя в зеркало! Но на крыше наверняка нет никаких зеркал».

Он поиграл хвостом и ушами, пригладил усы, глубоко вздохнул. Замяукал во все горло и на все лады, так что вокруг стали открываться окна. Потом он зевнул.

По правде говоря, тут, на крыше, не так уж весело. Вот если бы тот кот пришел с ним поиграть.

Пилу наклонился и посмотрел на улицу.

Тут он услышал за спиной тихие шаги, обернулся, и вот, у самой трубы, он увидел огромную неподвижную тень и два горящих во тьме глаза.

«Что это?» — подумал Пилу и похолодел от страха.

Тень зашевелилась, оторвалась от трубы и медленно направилась прямо к нему. Это был старик с длинной бородой, в длинном пальто.

«Вот уж не думал, что по крышам гуляют старики. Чего я только сегодня не узнал!»

А тень все приближалась. Изо рта у нее вырывалось какое-то бульканье. Пилу встал и немного отступил назад. Чуть-чуть. Он был на краю крыши. Позади гулял по улице свежий ветер.

— Ах ты мой маленький, ах ты мой хорошенький! Ну иди ко мне! — позвал старик.

В руке у него был сачок, каким ловят бабочек, а за спиной — мешок. В мешке копошилось и мяукало, да-да, мяукало! Пилу задрожал.

Он не мог с собой справиться. Вдалеке он увидел знакомое окошко, совсем крошечное. Он хотел позвать на помощь, но вместо этого истошно замяукал.

Он увидел, как в окошке показалась дама, и услышал, как она закричала:

— Боже мой! Это Артур-живодер! Он засунет его в мешок и продаст аптекарю. Скорей, Пилу, пора превращаться. Кем ты хочешь стать? Колибри, бабочкой, крокодилом? Решай скорей!

Тень от сачка нависла над Пилу.

— Крокодилом! — закричал Пилу. — Крокодилом!

Он опять обрел человеческий голос. Услыхав, как кот кричит «крокодилом», старик чуть не свалился с крыши, едва успел ухватиться за трубу.

Пилу почувствовал, что становится мягким, тягучим. Он растягивался, как жевательная резинка. Небо перевернулось.

Он зевнул. Когда он закрыл рот, раздался стук — так хлопала крышка сундука, того, что стоял у них на чердаке.

«А я, оказывается, скрежещу зубами! А где же город? Кошки его, что ли, съели?»

Он был в пустыне. Посреди пустыни росла пальма. К счастью, в небе еще светила луна. С ней было не так одиноко.

Он было двинулся вперед, но что-то тянуло его назад. Он обернулся и увидел кусок города, который обрывался как раз в том месте, где начиналась пустыня. И в этом куске города он увидел кусок кота — лапы и хвост.

«Ну вот! Теперь я наполовину кот, наполовину крокодил». Половина кота тянула в свою сторону, половина крокодила — в свою. Никто не хотел уступать. Что делать? Из глаз Пилу потекли крокодиловы слезы.

— Брысь! — закричал Пилу коту. — Брысь! Я хочу быть кроко… — Окончание потонуло в слезах. Но половина кота все равно ничего не могла услышать.

В этот момент прибежала запыхавшаяся дама.

— Ничего страшного, Пилу, произошла небольшая ошибка! — В руке у нее было два листа бумаги. — Вот посмотри, я принесла тебе карты страны, куда ты скоро попадешь. — И она показала Пилу первую карту.

— Это что, волос? — сказал Пилу.

— Нет, это река в пустыне. — И она показала вторую карту.

— А это муравейник?

— Нет, это остров посреди реки, крокодиловый остров. Черные точки с лапками — крокодилы.

— Когда же я стану кокодрилом?

— «Крокодилом» ты хочешь сказать?

— Ну да, крокодилом, если тебе так больше нравится.

— Сию минуту, — ответила дама.

Она дотронулась до кольца. Полгорода и полкота да и сама она исчезли.

Пилу был на острове. Крокодилята играли в прятки, река лизала корни пальмы.

— Привет! — сказал один крокодил. — Ты кто?

— Я Пилу, — сказал Пилу.

— Странное имя для крокодила, — сказал крокодил.

После пряток все играли в чехарду, потом в салочки. Потом заснули на песке. А когда проснулись, Пилу сказал:

— Что-то есть хочется! Что тут едят?

Ему ответил голубоглазый крокодил, которому Пилу сразу понравился.

— Обычно мы едим негритят.

— Шоколадных?

— Шоколадных? — сказал с презрением голубоглазый. — Нет, самых настоящих.

— Фу! Какой кошмар! — сказал Пилу. — А бутербродов тут нет?

— Ты что, смеешься? Еще есть черви, рыба, птицы. Выбирай!

Пилу был очень голоден. Он съел несколько рыбок. Оказалось довольно вкусно.

Потом он подремал вполглаза. Второй половиной он смотрел на своих приятелей — крокодилов, которые спали на песке. Сотни зеленых чешуйчатых крокодилов. Они были глуповаты и не умели поддержать разговор.

Хорошо еще, что небо было по-прежнему ясное. Пилу мог купаться, нырять, греться на солнышке. Потом он научил крокодилов играть в шарики, но с ними просто невозможно было иметь дело: они все время жульничали.

Так прошло несколько дней, и Пилу все это порядком надоело.

Однажды утром, не сказав никому ни слова, он спустился к реке и поплыл по течению. Какая-то птица полетела за ним. Время от времени она садилась ему на спину и щекотала его так, что он хохотал до слез.

Вечером он приплыл к деревне и спрятался в камышах. Много маленьких негритят танцевало голышом на траве. Пилу совсем забыл, что он крокодил. Ему захотелось поиграть с ними, и он высунулся из камышей. Но, заметив его, негритята с громкими криками бросились врассыпную, и Пилу опять стало очень грустно. Он уже собрался заплакать, но тут из хижины выскочили люди с копьями. Наконечники их копий блестели в лучах заходящего солнца. Он был окружен. Теперь ему уже не спастись!

Что-то оцарапало его. Он был всего-навсего маленький, беззащитный крокодил.

— Ой! — вскрикнул он.

У него над головой закружила птица.

— Пилу, пора превращаться!

— Я хочу быть большим! Я хочу быть китом, чтобы постоять за себя, когда нужно, — сказал Пилу, опять заговорив человеческим голосом.

— Ладно! — сказала птица.

В клюве она держала кольцо-вишню. Услыхав ее голос, все негры разбежались.

Подул сильный ветер. Солнце застыло в небе, и земля заскользила у Пилу под лапами.

Как быстро скользит земля под лапами у крокодила, когда он превращается в кита! Это невероятно! Летит земля, песок, вода, опять земля. И вот, наконец, море — холодное, как детская постель декабрьскими вечерами.

— Холодно, — сказал Пилу. — Вот бы сюда грелку!

— Ничего не поделаешь, — ответила птица (только это была уже совсем другая птица — белая, с черными глазами). — Ничего не поделаешь. Море грелкой не согреешь!

— Жалко, — сказал Пилу. — Смотри, у меня уже зуб на зуб не попадает.

— А ты попрыгай! — посоветовала птица.

Пилу подпрыгнул.

Выскочив из воды, он от удивления широко раскрыл глаза и тогда увидел целиком все море, бледно-голубое при свете луны, и волны, которые бежали друг за другом, словно маленькие девочки. Поодаль Пилу заметил черные горы. Тут он снова плюхнулся в воду, пуская огромные пузыри. Стало намного теплее. Он подпрыгнул еще раз и увидел, что горы шевелятся.

— Ой! Горы шевелятся!

— Это не горы, это стадо китов, — сказала птица.

— Значит, я совсем маленький кит? Но я же сказал тебе, что хочу быть большим!

— Подожди! Сейчас вырастешь.

И правда, Пилу начал расти. Спина его поднималась, как лифт. Он так пыхтел и фыркал, что самому стало смешно.

Когда Пилу подплыл к стаду китов, он был почти такой же большой, как и все они. Киты уставились на него. Похоже, они не очень-то обрадовались этой встрече.

— Здравствуйте! — сказал Пилу и расплылся в трехметровой улыбке.

— Здравствуй, — буркнул в ответ один из китов. — Ты откуда?

— Из Афр…

— Скажи, что ты оттуда, — подсказала птица.

— Я оттуда.

— Ну, если так, то ладно, — сказал кит.

И они пустились плыть дальше.

«На вид они не очень умные, — подумал Пилу, — у них низкие лбы».

Некоторые — наверное это были китихи — нацепили, как сережки, крабов, подвесив их за клешни. Время от времени они выпускали фонтанчик, и тогда у них над головой раскрывались кокетливые зонтики. Пилу тоже запустил свой фонтанчик. Вода стекала по бокам, было щекотно и очень весело.

— Сколько тебе лет? — спросил Пилу у одной китихи.

— Восемьсот семьдесят пять, — сказала она.

— Ничего себе! — сказал Пилу. — Восемьсот семьдесят пять лет!

Он еще никогда не видел таких древних старух. Она была даже старше бабушки.

— А что вы делаете столько лет?

— Все плаваем, плаваем.

— И вы никогда не веселитесь, никогда не смеетесь?

— Я посмеялась на своем веку! В молодости, когда мне было двести, я смеялась без передышки десятки лет подряд. Теперь с этим покончено.

— Неужели? — сказал Пилу. — А почему?

— С тех пор много воды утекло. Настали тяжелые времена. Мы больше не засиживаемся на этом свете. Того и гляди, попадешь в лапы к обезьянам в железных коробках. Они гоняются за нами по всему морю и бросают рыбьи кости, которые застревают у нас в спинах. От них много шума и дыма. Только и остается, что плавать, плавать день и ночь. Китам не до смеха. Киты забыли о смехе.

— Ну, я-то вас обязательное развеселю, — сказал Пилу.

— Думаешь, получится? — тоскливо спросила китиха.

Тут Пилу принялся рассказывать ей сказку про трех поросят. Но она и слыхом не слыхивала ни о поросятах, ни о волках, ни о дверях, ни о печных трубах. Она ничего не поняла и разревелась.

«Да она совсем дурочка», — подумал Пилу.

Больше он не сказал ни слова.

Киты поплыли дальше. Они плыли по лунной дорожке, оставляя за собой черную, как чернила, борозду.

Так они плыли долго-долго, день и ночь. Иногда они попадали в морские течения, и тогда Пилу казалось, что он съезжает с ледяной горки. Иногда они пробирались среди айсбергов, и тут уж надо было смотреть в оба, чтоб не набить себе шишку.

Навстречу попадались полчища мальков, каждый не больше рисового зернышка. Стоило только открыть рот пошире, и они шли туда, как к себе домой. Было вкусно, но очень солоно.

В небе парила птица, время от времени она присаживалась отдохнуть на спину к Пилу.

Однажды вдали показались пароходы. (Пилу объяснил китам, что это были пароходы и люди.) Ему очень хотелось немного поболтать с людьми, но киты затряслись от страха и утащили его под воду.

Море, кругом одно море! Пилу умирал от скуки. А как ему надоели мальки! Он с удовольствием съел бы чего-нибудь другого: цыпленка, например, или кусок яблочного пирога. Хорошо еще, что рот большой — удобно зевать.

Однажды вечером, отстав немного от остальных, Пилу увидел справа от себя маленький кораблик. Никто на него не смотрел, и он отправился прямо туда. На корабле плыл бородатый морщинистый старичок, он читал газету и пел во все горло. Больше никого не было. Пилу остановился прямо у самого борта, но старичок так был поглощен газетой и песней, что не заметил его.

«Какой симпатичный! — подумал Пилу. — Похож на дедушку. Вот бы посидеть у него на коленях!» (Пилу забыл, что он кит и весит двенадцать тонн!)

Он подплыл еще поближе. Вдруг старичок повернул голову и увидел Пилу. Сначала он плюхнулся навзничь, потом подпрыгнул, как тигр, и заметался между канатами, истошно вопя:

— Кит! Справа по борту кит! Гарпунеры — по местам! Полный назад!

«Почему он так кричит? Ведь он же один!» — удивился Пилу.

Он и правда был один.

— Кит! Ки-и-т! — продолжал кричать старичок.

Пилу захотелось его поцеловать — так он был рад видеть человека. Он потянулся к нему и широко открыл рот.

Кораблик вместе с мачтой и парусами проскользнул в глотку. От удивления Пилу сдвинул челюсти, и мачта впилась ему в нёбо. Было очень больно.

А старичок, не умолкая ни на минуту, прыгнул в спасательную шлюпку, приналег на весла и был таков.

— Кит! Ки-и-ит!

Кораблик был сделан на славу, из прочного дерева, и, сколько Пилу ни прыгал, сколько ни нырял, ни стонал, мачта занозой торчала у него в нёбе.

Тогда ему на голову села птица:

— Ну что, пора превращаться?

— Ы-ых! Ы-ых! — простонал Пилу.

— Я думаю, стоит выбрать что-нибудь поспокойней. Хочешь быть деревом?

— Ы-ых!

— Да? Ты согласен?

Птица клюнула его в лоб.

И вот уже Пилу шелестел листвой посреди усеянного цветами луга. Была весна. В небе кружили синицы и малиновки, лисы шли на водопой, и прелестные комарики распевали серенады.

«Вот о чем я мечтал! — думал Пилу. — Тишина, покой. Нет больше охотников с копьями и гарпунами. Я дерево. Я машу ветками и смеюсь от щекотки, когда ветер прикасается ко мне».

Правда, вскоре стало неудобно стоять все время на одной ноге. Впрочем, с этим можно было мириться.

Пока однажды не прилетели две птицы. Они подняли страшный галдеж прямо над ухом, потом стали таскать и складывать у него на голове соломинки, перышки, веточки. Пилу понял, что они устраивают гнездо. Это ему совсем не понравилось — он вообще терпеть не мог шапок. Но ничего не поделаешь. Когда гнездо было готово, самка отложила яйца и стала их высиживать. А у Пилу страшно разболелась голова.

На следующий день проходивший мимо крестьянин вынул ножик и вырезал у него на животе сердце, пронзенное стрелой, и какие-то буквы.

Однажды ночью, в бурю, сломался мизинец и безжизненно повис между небом и землей.

А потом как-то утром — и это было хуже всего! — Пилу почувствовал мучительный зуд в пятке, который постепенно дошел до коленки. Очень хотелось почесаться, но об этом не могло быть и речи. Виданное ли дело, чтобы дерево чесало себе ногу! Он только немного наклонился и увидел дырочку в коре. «Это червяк», — подумал он и позвал нежными голосом:

— Червячок, миленький!

Через минуту из дырки высунулся червяк и злобно посмотрел на Пилу.

— Здравствуй! Как тебя зовут? — спросил, любезно улыбаясь, Пилу.

— А тебя?

— Меня — Пилу.

— Ну а меня — Билли, Билли — Гроза Лесов.

— Прости, пожалуйста, Билли. Ты не можешь перебраться в другое место? А то мне больно, — вежливо попросил Пилу.

— Нет! — сказал, осклабясь, червяк. — Мне и здесь хорошо. Думаю остаться здесь навсегда. Как раз о такой квартире я и мечтал!

— Какой ужас! — вырвалось у Пилу.

— Так и быть, я дам тебе один шанс, — сказал червяк. — Давай сыграем в кости. Если выиграешь, я сматываю удочки. Ну а проиграешь — пеняй на себя: остаюсь. Впрочем, в кости я всегда выигрываю.

— Ладно, — сказал Пилу.

Другого выхода у него не было.

Билли спрыгнул на землю и вытащил что-то из кармана.

— Что это такое? — спросил Пилу.

— Мои кости, — ответил червяк.

— Но я ничего не вижу, — сказал Пилу.

— Они очень маленькие. Но ничего, я буду играть за тебя.

— Так нечестно.

— Что ж, спускайся.

— Ты же прекрасно знаешь, что я не могу.

— Тогда я кидаю сначала за тебя.

И он подбросил что-то в воздух. С высоты своего роста Пилу ничего не увидел. Может быть, у червяка и не было никаких костей!

Билли нагнулся и долго считал.

— Два плюс два плюс один — четыре!

— Пять! — поправил Пилу.

— Правильно, — согласился червяк. — Теперь моя очередь.

Он снова бросил кости.

— Шесть плюс шесть плюс пять — двадцать два!

— Семнадцать! — возмутился Пилу.

Билли задумался:

— Верно. Семнадцать. Только все равно я выиграл. Вот видишь, я же сказал, что всегда выигрываю.

И он полез обратно в дырку.

— Ты просто жульничал! — закричал Пилу.

Но червяк уже не слушал, он снова впился в коленку.

С этой минуты Пилу забыл про сон. Червяк грыз коленку, сердце истекало смолой, палец болтался на ниточке, новорожденные птенцы орали без умолку. Что может быть печальнее зрелища страдающего бессонницей дерева! Листья желтеют, оно сохнет, и в конце концов его срубают. И вот уже крестьянин с топором на плече подошел к Пилу.

— На помощь!

Сталь блеснула на солнце.

Когда он был цветком, всякий норовил его сорвать; когда камнем — об него все спотыкались; рыбой — угодил в сеть; сетью — напоролся на корягу. Он стал водой — и солнце выпило его; стал тучей — сороки щипали его острыми клювами, а колокольня выдрала целый клок.

— Кем же ты еще хочешь стать? — спросила его птица.

Пилу растерялся и покраснел. Он так устал!

— Кажется… кажется, я хочу стать мальчиком.

Птица засмеялась:

— Ну, как хочешь!

И вот Пилу у себя в комнате. Занавески раздуваются на ветру. Окно напротив крепко-накрепко закрыто. На кресле — рубашка и носки. Вот и все. Конец путешествиям!

Пилу зевает. Он раздет, лежит в кровати. На кухне мама гремит посудой.

Интересно, что она скажет?

За окном дождь. Пилу встает и одевается. Он так много бегал, плавал и летал, что у него болят ноги. Он думает: «Жаль, что сегодня не четверг![6] Когда я был крокодилом, я хоть штанов не надевал. Везет же этим китам — они не носят ботинки. Ох, как хочется поспать на песочке!»

Он оборачивается и смотрит на кровать. На выцветшей розовой перине лежит крошечное яичко, горстка песка, пучок сухих водорослей, зеленый листок и три синичкиных перышка.

— Мои сокровища! — говорит Пилу.

Он подходит и тихонько гладит их. Глаза почему-то начинает щипать. Он бережно прячет все в карман у самого сердца. Потом открывает дверь, утирает нос и выходит из комнаты.

МИШЕЛЬ ТУРНЬЕ

Пьеро, или Что таит в себе ночь

Перевод М. Архангельской

В городе Пульдрезик стояли друг против друга два белых домика.

В одном жила прачка Коломбина. Она всегда носила белоснежное платьице и была похожа в нем на белую голубку. А в другом домике жил пекарь Пьеро.

Пьеро с Коломбиной росли вместе, вместе ходили в школу. Тогда они были неразлучны, и все считали, что они непременно поженятся. Но Пьеро стал пекарем, а Коломбина прачкой, и жизнь развела их. Так уж получилось. Ведь для того, чтобы у жителей города были к завтраку свежий хлеб и теплые булочки, пекарь должен работать ночью. Ну а прачка работает днем. Правда, они могли бы встречаться вечером, когда Коломбина собиралась ложиться спать, а Пьеро вставал на работу, или рано утром, когда у Коломбины начинался трудовой день, а у Пьеро кончался. Но Коломбина избегала Пьеро, и несчастный пекарь очень горевал. Но почему Коломбина избегала Пьеро? Да потому, что ее бывший приятель напоминал ей множество неприятных вещей. Коломбина любила солнце, птичек и цветы. Летом, в тепле, она сама расцветала, как цветок. Пьеро же, как вы знаете, жил по ночам. А Коломбина считала, что ночь — это мрак кромешный, населенный чудовищами вроде волков и летучих мышей. И потому по ночам она закрывала двери и ставни и спала, свернувшись клубочком на своей перине. Мало того, в жизни Пьеро было еще два темных пятна: темно было у него в подвале-пекарне и в его печке, — вот что пугало Коломбину. А вдруг в пекарне водятся мыши? И ведь не зря же говорят: «Черно, как в печи».

Надо сказать, внешность Пьеро вполне соответствовала его занятиям. Наверно, именно потому, что он работал ночью и спал днем, лицо его было круглым и бледным, как полная луна. А своими глазами, внимательными и удивленными, и широким балахоном, перепачканным мукой, он напоминал сову. И так же, как луна и сова, Пьеро был робким, тихим, верным и таинственным. Он любил зиму больше, чем лето, веселой компании предпочитал одиночество, говорил мало и не больно-то красиво, часто с трудом подбирая слова, зато любил писать; при свечах, огромным пером он писал длинные письма Коломбине, только никогда не отправлял их — он не верил, что Коломбина станет их читать.

Что же все-таки писал Пьеро Коломбине? Он писал ей про ночь. Он объяснял, что ночь совсем не такая, какой она ей кажется.

Уж кто-кто, а Пьеро знает, что такое ночь. Она вовсе не похожа на черную яму, кстати и в его пекарне, и в его печи тоже не так уж черно. Ночью река поет звонким и ясным голосом и переливается серебристой чешуей. Высоченные деревья покачивают в небе листвой, усыпанной звездами. Ночью запах моря, леса, гор сильнее, чем днем; ведь день насквозь пропитан трудом и заботами.

И еще Пьеро знает, что такое луна. Он умеет смотреть на нее. Луна совсем не похожа на плоскую белую тарелку. Пьеро вглядывается в нее внимательно, по-дружески и даже невооруженным глазом видит, что она выпуклая и похожа на шар, на яблоко или на арбуз и вовсе она не гладкая, а вся резная, лепная, исчерченная, она словно земля, которая покрыта холмами и долинами, словно человеческое лицо, которое способно хмуриться и улыбаться.

Все это Пьеро знает совершенно точно, потому что, зародив в своем тесте жизнь с помощью дрожжей и тщательно вымесив его, он оставляет его часа на два отдохнуть и подняться. Тем временем он сам выходит из пекарни. Город спит. Пьеро бодрствует за всех. Широко раскрыв большие круглые глаза, он идет по улицам, по переулкам, оберегая сон людей — детей и взрослых. Все они проснутся только утром, чтобы съест испеченные для них теплые булочки. Он проходит под закрытыми окнами Коломбины. Он сторожит город, сторожит Коломбину. Он представляет себе, как девушка вздыхает во сне в прохладной белизне огромной постели, а когда он поднимает свое бледное лицо к луне, вместо матового шара, плывущего в дымке над деревьями, ему мерещится личико Коломбины.

Очевидно, так бы все и шло дальше, если бы в одно прекрасное утро, пестрое от цветов и птиц, в городе не появился чужестранец, который тянул за оглобли очень странный фургон — не то кибитку бродячих актеров, не то ярмарочный балаган; как в кибитке, в нем наверняка можно было жить и спать, но при этом фургон был размалеван и увешан красочными плакатами, как настоящий ярмарочный балаган. Вверху блестела лакированная вывеска:

МАЛЯР АРЛЕКИН.

Живой худощавый чужестранец, румяный, с рыжими кудрями, был одет в трико из разноцветных ромбиков, похожее на мозаику. Ромбики были всевозможных цветов, за исключением белого и черного. Чужестранец остановил свой фургон у пекарни Пьеро и с недовольной гримасой оглядел пустой, невеселый фасад дома, который украшали всего два слова:

ПЕКАРЬ ПЬЕРО.

Потом он с решительным видом потер руки и принялся барабанить в дверь. Солнце было уже совсем высоко, и Пьеро спал, как сурок. Арлекину пришлось долго стучать в дверь, прежде чем она открылась и на пороге показался Пьеро — он был еще бледнее, чем обычно, и шатался от усталости. Бедный Пьеро! Да он и впрямь похож на сову: всклокоченный, заспанный, оглушенный, он щурится от безжалостного полуденного солнца. И еще прежде чем Арлекин успел открыть рот, за его спиной раздался громкий смех. Смеялась Коломбина, которая стояла у окошка с большим утюгом в руке. Арлекин оглянулся, увидел Коломбину и тоже расхохотался, и рядом с этими детьми солнца, которых сразу сблизил веселый смех, Пьеро в своем лунном одеянии почувствовал себя совсем грустным и одиноким. И тогда Пьеро рассердился, сердце его уколола ревность, он хлопнул дверью прямо перед носом Арлекина и снова улегся в постель. Но не думайте, что ему удалось так уж быстро заснуть.

Ну а Арлекин бежит к Коломбине, в ее прачечную. Арлекин ищет Коломбину. Вот она снова мелькнула в окне, вот опять исчезла — Арлекину никак не удается добраться до нее. Может быть, Коломбина играет с ним в прятки? Наконец дверь прачечной отворяется, появляется Коломбина с большой корзиной чистого белья, за ней спешит Арлекин. Коломбина бежит в сад развешивать мокрое белье. Белое-пребелое. Как платье самой Коломбины. Как балахон Пьеро. Но она развешивает белое белье не под луной, а на солнце, которое так любит поиграть цветами, особенно такими яркими, как на костюме Арлекина.

Арлекин заводит разговор с Коломбиной, благо язык у него хорошо подвешен. Коломбина отвечает ему. О чем они беседуют? О нарядах. Коломбина — о белых. Арлекин — о цветных. Прачка Коломбина, само собой разумеется, предпочитает всем цветам белый. Арлекин из кожи вон лезет, чтобы пустить ей пыль в глаза. Надо признать, это ему вполне удается: в глазах у Коломбины скоро начинает пестреть и рябить. Именно с этого знаменательного дня в Пульдрезике появились сиреневые полотенца, голубые наволочки, зеленые простыни и розовые скатерти.

Развесив белье, Коломбина возвращается в прачечную. Арлекин идет следом, неся пустую корзину. Он предлагает Коломбине перекрасить ее дом. Коломбина соглашается. Арлекин тотчас же принимается за работу. Он разбирает свой фургон на части и строит из них леса вокруг прачечной. Бывший фургон словно проглотил домик Коломбины. Арлекин проворно взбирается наверх. В своем разноцветном трико, с копной огненно-рыжих волос он похож на заморскую птицу, присевшую на ветку. И словно для того, чтобы подчеркнуть это сходство, Арлекин задорно поет и насвистывает. Время от времени в окошко выглядывает Коломбина, и они обмениваются шутками и улыбками.

Работа продвигается быстро. И вот уже белая стена дома похожа на разноцветную палитру. Тут есть все цвета, кроме черного, белого и серого. К тому же Арлекин ухитрился преподнести Коломбине сюрприз, вернее, даже два сюрприза, доказав тем самым всем, кто в этом сомневался, что он воистину самый изобретательный и смелый маляр на свете. Во-первых, он изобразил на стене дома Коломбину в полный рост с бельевой корзиной на голове. Но это еще не все! Вместо того чтобы нарисовать Коломбину в ее обычном белом платье, Арлекин нарядил ее в платье из разноцветных ромбиков, удивительно похожее на его собственное трико. Это во-первых, ну а во-вторых, написав слово «ПРАЧЕЧНАЯ» на белом фоне черной краской, в точности как было раньше, Арлекин рядом с ним цветными красками приписал слово «КРАСИЛЬНЯ»! Он работал так быстро, что успел все закончить до захода солнца, правда, краске предстояло еще сохнуть и сохнуть.

Заходит солнце, просыпается Пьеро. В пекарне загорается подвальное окошко, в нем отсвечивают красные языки пламени. Огромная луна, похожая на молочно-белый шар, плывет в мерцающем небе. Пьеро выходит на улицу. Сначала он видит только луну. И он счастлив. Он бежит, в восхищении простирая к ней руки. Он улыбается луне, и луна отвечает ему тем же. Как они похожи друг на друга: круглые лица, воздушные одежды. Но, танцуя и кружась, Пьеро опрокидывает банки с красками, стоящие на тротуаре. Налетает на леса, выстроенные вокруг дома Коломбины. Он падает с облаков на землю. Что происходит? Что случилось с прачечной? Откуда взялся этот разноцветный дом, а главное — Коломбина в костюме Арлекина? Да еще это чужое слово «КРАСИЛЬНЯ» рядом со словом «ПРАЧЕЧНАЯ»?.. Потрясенный Пьеро застыл на месте. В небе луна морщится от боли. Так, значит, Коломбину соблазнили яркие краски Арлекина! И теперь она будет одеваться так же, как он, и вместо того, чтобы стирать и гладить свежее белое белье, будет перекрашивать всякое старье тошнотворными линючими химическими красками?

Пьеро подходит к лесам. С отвращением дотрагивается до них. Вверху светится окошко. Что за ужасное сооружение эти леса, с них все видно, с них можно заглянуть в любое окно! Пьеро взбирается на первую площадку, потом на вторую. Он прильнул к освещенному окошку. Он заглядывает в него. Что он там увидел? Этого мы с вами никогда не узнаем! Он отскакивает как ошпаренный. Но ведь он не на земле, до земли целых три метра. Он что, забыл об этом? Он падает! Какой ужас! Он разбился? Нет, жив. С трудом поднимается. Прихрамывая, возвращается к себе в пекарню. Зажигает свечку, обмакивает перо в чернильницу, что-то пишет. Письмо? Нет, просто коротенькую записочку Коломбине.

Пьеро выходит из дому, сжимая в руке конверт. В нерешительности топчется на месте, потом прикрепляет свое послание к стойке лесов. Хромая, возвращается обратно. Окошко в пекарне гаснет. Темное облако застилает печальную луну.

На следующий день в безоблачном небе сияет ослепительное солнце. Арлекин с Коломбиной, держась за руки, выбегают из прачечной. Вместо своего обычного белого платья Коломбина нарядилась в платье из разноцветных ромбиков — ромбики всевозможных цветов, за исключением черного и белого. Она одета в точности как Коломбина, которую нарисовал Арлекин на стене дома. Она стала Арлекиной. Как они счастливы! Они танцуют вокруг дома. Но вот Арлекин, продолжая танцевать, приступает к довольно странной работе. Он разбирает леса, возведенные вокруг дома Коломбины. Из их частей он восстанавливает свой фургон. Фургон обретает прежний вид. Похоже, Арлекин считает, что их отъезд — дело решенное. Просто наш маляр — настоящий кочевник. Он готов в любую минуту вспорхнуть с лесов, как птица с ветки. Не бывало такого, чтобы он где-нибудь надолго задержался. Делать ему в Пульдрезике больше нечего, а в такой чудесный день так хочется на зеленый простор…

Кажется, Коломбина решила ехать с ним. Она бросает в фургон легонький узелок. Закрывает ставни на окнах прачечной, забирается в фургон. Все готово к отъезду. Нет, минутку! Арлекин что-то забыл. Он забыл написать объявление. Он пишет его большими размашистыми буквами и прикрепляет к двери дома:

ЗАКРЫТО ПО СЛУЧАЮ СВАДЕБНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ.

Теперь можно ехать. Арлекин впрягается в фургон и тащит его по дороге. Вот они за городом. Здесь столько цветов, столько бабочек — все вокруг словно оделось в пестрый наряд Арлекина, все вокруг улыбается им.

На город спускается ночь. Пьеро выходит из пекарни. Все еще прихрамывая, он направляется к дому Коломбины. Дом закрыт на все замки. Он замечает объявление. Объявление так ужасно, что Пьеро с трудом дочитывает его до конца. Он не верит своим глазам. Однако нельзя не признать очевидное. Хромая, он возвращается в пекарню. Но вскоре появляется опять. Он тоже написал объявление и теперь вешает его на дверь пекарни. Повесив объявление, он уходит в дом, захлопнув за собой дверь. Его объявление гласит:

ЗАКРЫТО ПО СЛУЧАЮ НЕСЧАСТНОЙ ЛЮБВИ.

Летят дни.

Лето кончается.

Арлекин с Коломбиной все еще в пути. Но они уже не так счастливы. Теперь все чаще и чаще фургон тащит Коломбина, а Арлекин отдыхает. Погода портится. Моросит мелкий осенний дождь. Пестрые, яркие костюмы начинают линять. Деревья рыжеют, листья постепенно опадают. Леса, по которым проезжают Арлекин с Коломбиной, стоят голые, с помертвевшими деревьями, поля распаханы, они коричневые и черные.

И вот однажды утром — неожиданная развязка! Всю ночь с неба падали снежные хлопья, а когда рассвело, все оказалось под снегом: лес, поля, дорога и даже фургон. Белый цвет, цвет Пьеро, одержал победу. И словно в честь этой победы вечером над побелевшей землей взошла огромная серебряная луна.

Коломбина все чаще и чаще вспоминает Пульдрезик и Пьеро, особенно когда смотрит на луну. И вот однажды к ней в руки неведомо как попадает маленький конвертик. Коломбина гадает: неужели приходил Пьеро и оставил ей записочку? На самом-то деле, если вы помните, Пьеро прикрепил конверт к лесам, которые потом превратились в фургон. Коломбина читает:

Коломбина!

Опомнись! Зачем тебе искусственные, химические краски Арлекина! Они ядовитые, вонючие, они быстро линяют. Коломбина, у меня тоже есть краски. Только мои настоящие, вечные.

Слушай меня внимательно. Я открою тебе удивительные тайны.

Моя ночь вовсе не черная, она — голубая! Как воздух, которым мы дышим.

Моя печь вовсе не черная, она — золотая! Как хлеб, который мы едим.

Цвет моего хлеба радует глаз, он такой густой, насыщенный, в нем есть вкус, аромат и тепло.

Я люблю тебя и жду.

Пьеро.

Голубая ночь, золотистая печь, настоящие краски, все то, чем мы дышим и живем, — вот, оказывается, какие тайны у Пьеро! Глядя на снежный зимний пейзаж, напомнивший ей белый балахон Пьеро, Коломбина размышляет, не зная, на что решиться. Арлекин спит, позабыв о ней. Скоро снова придется тащить фургон по обледенелой дороге, а от лямок так ноют плечи и спина! Зачем ей все это? Почему бы ей не вернуться обратно, если ей больше нечего делать здесь, с Арлекином, и нарядные, радужные краски совсем полиняли? Она собирает свой узелок, выпрыгивает из фургона и пускается налегке в обратный путь.

Маленькая Коломбина-Арлекина в платьице, которое совсем поблекло, но все равно не стало, как прежде, белоснежным, все идет и идет. Ветер свистит у нее в ушах, она скользит по снегу, и снег едва слышно скрипит под ногами: скрип-скрип, скрип-скрип… И Коломбине кажется, что на нее напала целая армия мрачных злых слов, начинающихся с буквы «с»: «синяк», «стон», «слезы», «сажа», «стужа», «слабый», «свирепый», «страх», «смерть». Бедная Коломбина, сейчас она упадет, но, к счастью, другие слова на «с», слова добрые и дружеские, приходят ей на помощь (может, это Пьеро послал их ей навстречу?): «ситец» и «сатин», «свет», «свеча», «сладкий», «сдобный», «сильный», «сердце», «смех», «сад», «солнце»…

Наконец она в городе.

Кругом ночь. Все спит под снегом. Какого же цвета снег? Белый-белый? А ночь — черная-черная? Да нет же! Теперь, когда Пьеро совсем близко, у Коломбины открылись глаза: ночь голубая и снег голубой — это же так ясно. Только этот голубой цвет совсем не похож на едкий, ядовитый анилин, который Арлекин держит в банке. Нет, он совсем светлый, прозрачный, живой, как озеро, как ледники, как небо; он так приятно пахнет, и Коломбина полной грудью вдыхает его.

Вот обледенелая, старая церквушка, а вот и два домика стоят друг против друга: пекарня Пьеро и прачечная Коломбины. Прачечная темная, словно неживая, а в пекарне дымится труба, и от окошка падает на заснеженный тротуар дрожащий золотистый отсвет. Правду писал Пьеро: его печь не черная, а золотая!

Коломбина останавливается в нерешительности. Ей кажется: присядь у этого окошечка, у этого светящегося родничка, и сразу почувствуешь ласковое тепло и пьянящий хлебный аромат. Внезапно дверь распахивается, появляется Пьеро. Может, он предчувствовал, что его подружка вернется? Или просто увидел ее в окошко? Он протягивает к ней руки, но, когда она уже готова кинуться к нему на грудь, он вдруг пугливо отступает и увлекает ее за собой в пекарню. Коломбина окунается в золотистое тепло.

Как хорошо! Дверцы печки закрыты, но пламя такое бурное, что так и рвется из щелей.

Пьеро забился в угол, он не в силах оторвать глаз от явившегося ему чуда: Коломбина в его пекарне! А Коломбину словно заворожил огонь, но искоса она все же поглядывает на Пьеро: и впрямь этот добрый Пьеро со своим лунным лицом, в белом балахоне, ниспадающем большими складками, похож на ночную птицу. Ему бы заговорить с ней, но он не может, слова замирают у него на губах.

А время идет. Пьеро вспоминает, что в его деревянной квашне поднимается тесто. Такое же светлое и нежное, как Коломбина. За два часа дрожжи уже успели сотворить привычное чудо. Печь разгорелась, пора приниматься за работу. Ну а Коломбина? Измученная долгой дорогой, убаюканная ласковым теплом, Коломбина заснула прямо на ларе с мукой. Пьеро, растроганный до слез, глядит на свою подружку, которая нашла у него прибежище от суровой зимы и погибшей любви.

Арлекин нарисовал на стене дома Коломбину-Арлекину в разноцветном платье.

Пьеро тоже кое-что придумал. Он хочет вылепить свою Коломбину в виде булочки. Он принимается за дело. Он смотрит то на спящую девушку, то на тесто в квашне. Ему очень хочется приласкать Коломбину, хотя лепить Коломбину из теста тоже очень приятно. Наконец его булочка готова, и он сравнивает ее с живой моделью. Конечно, Коломбина из теста несколько бледновата… Скорее в печь!

Потрескивает огонь. Теперь в пекарне у Пьеро целых две Коломбины. Вдруг робкий стук в дверь будит живую Коломбину. Кто там? Вместо ответа чей-то голос, погрустневший, приунывший от холода и темноты, тихонько напевает песенку. Пьеро с Коломбиной сразу узнают Арлекина, этого голосистого соловья, правда, теперь его песенка звучит далеко не так победно, как летом. Что же поет продрогший Арлекин? Он поет песенку, ставшую теперь очень знаменитой, но тот, кто не знает нашей сказки, все равно не сможет ее понять:

Месяц — точно свечка.

Мой дружок Пьеро,

Написать словечко

Дай свое перо.

Темной ночью зимней

Другу дай огня.

Двери отвори мне,

Приюти меня.[7]

А дело в том, что несчастный Арлекин нашел среди банок с красками записку, брошенную Коломбиной, ту самую записку, которая убедила Коломбину вернуться к Пьеро. И тогда краснобай Арлекин оценил наконец, какой силой порой обладают те, кто умеет писать письма, и те, у кого зимой есть печка. И он простодушно просит одолжить ему перо и пустить погреться к печке. Неужели он действительно верит, что сумеет вернуть Коломбину?

Пьеро жаль своего неудачливого соперника. Он открывает ему дверь. Жалкий, поблекший Арлекин спешит к печке, откуда льются свет, тепло, чудесный аромат. До чего же хорошо у Пьеро!

Победа преобразила пекаря. Он прямо летает по пекарне, развеваются длинные рукава его балахона. Величественным жестом он распахивает дверцы печки. Трое друзей окунаются в поток золотистого света, тепла и аппетитного запаха свежего хлеба. Длинной деревянной лопатой Пьеро вынимает свое изделие из печки. Что это? Вернее, кто это? Булочка с золотистой корочкой, дымящаяся, хрустящая, — девушка, похожая на Коломбину, точно родная сестричка. Только не на плоскую Коломбину-Арлекину, нарисованную химическими красками на стене прачечной, а на Коломбину-Пьеретту, вылепленную пышной булочкой, со всем тем, чем наградила ее природа.

Рискуя обжечься, Коломбина подхватывает булочку обеими руками.

— Ах, какая же она красивая, какая ароматная! — восклицает Коломбина.

Пьеро с Арлекином не сводят с нее глаз. Она кладет булочку на стол. Ласково гладит аппетитную корочку. С наслаждением вдыхает аромат. И наконец откусывает золотистый бочок.

— До чего же вкусно! — кричит она. — Друзья мои, что же вы? Попробуйте скорее!

И вот все вместе они едят теплую, тающую во рту булочку. Они переглядываются. Они счастливы. Им очень хочется смеяться, но как посмеешься с набитым ртом?

СЮЗАННА ПРУ

Эрика и Принц-плакса

Перевод Н. Хотинской

Жила-была в одной далекой стране — не помню, как она называется, — девочка по имени Эрика. Она была тоненькая, светловолосая и очень красивая, а главное — веселая, и это ее еще больше красило. Папа и мама гордились дочкой, вся семья не могла на нее нарадоваться, а школьные подружки любили с ней петь веселые песенки. И все было бы прекрасно, лучше некуда, если бы страной в то время не правил угрюмый король.

Этот король — а звали его Леон Сорок Восьмой — был очень тощий и ужасно брюзгливый. Он никогда не смеялся, и его сморщенное желтое лицо напоминало увядший нарцисс, забытый в вазе. И еще он все время зевал. Едва проснувшись утром, он спрашивал своих камергеров:

— Какая погода на дворе?

Если камергеры отвечали, что светит солнце, король вздыхал:

— Ну вот! Опять весь день задыхаться от жары! Лучше бы я проспал до вечера.

Если камергеры говорили, что идет дождь, король ворчал:

— О боже! Как я ненавижу дождь! Это пасмурное небо нагоняет тоску. Лучше бы я сегодня не вставал.

А если камергеры докладывали, что погода неопределенная, король стонал:

— Больше всего на свете ненавижу неопределенность. Лучше уж снова лечь в постель.

Вот какой это был король. И все во дворце ему подражали. Придворные, чтобы угодить королю, ходили с постными лицами, даже если было весело на душе. Сама королева, чтобы не сердить мужа, все время выжимала из себя слезы и в конце концов стала похожа на фонтан в трауре.

А королевский сын был вылитый папаша. Это был тощий мальчик, с бледными впалыми щеками и худыми, как спички, ногами. Он вечно канючил: то ему шоколад слишком горячий, то суп слишком холодный, то солнце печет голову, то ветер треплет волосы.

Да что и говорить, невеселое было семейство у короля Леона.

Но люди в этой стране — не помню, как она называется, — жили не так уж плохо, вот только смеяться им приходилось украдкой: ведь если бы угрюмый король услышал, как они смеются, то немедленно посадил бы их всех в тюрьму — так ненавидел он всякое веселье. Поэтому жители этой страны — не помню, как она называется, — носили плащи с большими капюшонами, под которыми прятали свои веселые лица. А когда им хотелось посмеяться, они делали это тихо-тихо. С тех пор и говорят: «Смеяться исподтишка».

Школа, где училась наша Эрика, была расположена далеко от королевского дворца, поэтому ребята могли петь и веселиться — на переменах, конечно, — король их не слышал. А попав в центр города, туда, где возвышался дворец, малыши поступали так же, как их родители: опускали пониже капюшоны, чтобы спрятать улыбки.

Итак, все шло своим чередом: король никогда не выходил из дворца, где все стены по его приказу были выкрашены в самые темные цвета и украшены самыми мрачными картинами; а жители страны — не помню, как она называется, — задергивали шторы и запирали ставни, если им случалось веселиться, например, праздновать день рождения или Новый год.

А надо вам сказать, что наша Эрика была замечательной девочкой, но у нее был один недостаток: Эрика была беспечна, как воробышек. Она все забывала: книги, тетради, карандаши, резинки. А иногда — что было еще хуже — она забывала надеть плащ с капюшоном, когда шла за покупками в центр города. Ее бедная мама ужасно беспокоилась, видя, что плащ висит на вешалке, а Эрики нет дома: она-то знала, что, если ее девочке захочется посмеяться, она не преминет это сделать, а если услышит король… какой ужас!

Правда, стены дворца были толстые, окна всегда закрыты, да и смех Эрики вполне можно было принять за чириканье птички.

Поэтому до того самого дня, о котором я хочу вам рассказать, все шло благополучно, и наша Эрика всегда возвращалась домой с корзиночкой, в которой лежали яблоки или хлеб.

Но вот настал тот самый день, о котором я хочу вам рассказать. Это была среда. А по средам ребята в этой стране — не помню, как она называется, — не ходят в школу. Вот и наша Эрика в тот день могла делать все, что ей вздумается. Позавтракав, она попросила у мамы разрешения пойти в гости к своей подружке Мюриэль, которая жила по соседству.

— Иди, — ответила мама, — только не забудь надеть плащ.

— На улице тепло, — сказала Эрика, — зачем мне кутаться в плащ?

— Не капризничай, — рассердилась мама, — или ты наденешь плащ, или вообще никуда не пойдешь.

— Ладно, — вздохнула Эрика, — надену. До свидания, мамочка.

И вскоре наша Эрика уже звонила у дверей своей подружки Мюриэль: дзинь! дзинь!

Но ей никто не открыл. Эрика позвонила еще раз, и еще, и еще: дзинь, дзинь, дзинь, дзинь! Никто не отозвался. Мюриэль, наверно, ушла с мамой за покупками. Огорченная Эрика задумалась. Сначала она подумала, что надо бы вернуться домой, но домой ей идти не хотелось, и она решила, что если немного пройдется, то обязательно встретит Мюриэль и ее маму, которые не могли уйти далеко. К тому же был прекрасный весенний день, и девочке очень хотелось прогуляться. И вот, недолго думая, наша Эрика отправилась в путь. Как вы понимаете, она поступила нехорошо — ведь мама была уверена, что ее дочка в гостях у Мюриэль, но об этом Эрика и не подумала — ведь вы помните, что она была беспечна, как воробышек.

По обеим сторонам улицы стояли прехорошенькие домики с палисадниками, где цвели розы, маргаритки и колокольчики. А в домиках, за закрытыми окнами и задернутыми шторами скрывались уютные спальни, сияющие чистотой столовые и гостиные с мягкими креслами. Время от времени то к одному, то к другому окну прилипала детская мордочка, и тогда Эрика приветливо махала рукой. Она все шла и шла, глазея по сторонам, и поэтому не замечала, как надвигается на нее огромная мрачная тень королевского дворца. А когда Эрика заметила это, она была уже у самой двери дворца. Эту тяжелую дверь с черными бляхами, окованную железом, охраняла целая дюжина солдат.

Но наша Эрика была не робкого десятка. Она остановилась и долго разглядывала длиннющие усы стражников и их высоченные кивера с перьями. И так как солдаты не двигались, Эрика решила, что они оловянные, и направилась прямо к ним.

Солдатам было ужасно скучно охранять дворец, куда никто никогда не входил и откуда никто никогда не выходил, так скучно, что все они в конце концов заснули на посту. Поэтому они и не увидели маленькую девочку, которая прокралась между их ног неслышно, как мышка.

Большая тяжелая дверь была приоткрыта, и Эрика вошла в длинный, широкий коридор. Пол этого коридора был выложен блестящими разноцветными плитками, и наша Эрика тут же стала играть на них в классики. Она так увлеклась игрой, что совсем забыла, где она находится, забыла, что во дворец запрещено входить и тем более запрещено там смеяться. Заигравшись, она позабыла обо всем на свете и даже, чтобы удобнее было прыгать, сбросила плащ.

Прыгая на одной ножке, Эрика добралась до конца длинного коридора и увидела еще одну дверь. Эта дверь была уже не железная, а из красного дерева, вся резная и украшенная позолотой. Ручка двери так блестела, что казалась золотой, и Эрика протянула к ней руку и потрогала — очень уж ей понравилась эта ручка. Эрика едва коснулась ее и нечаянно нажала. Ручка поддалась, и дверь открылась. И вот наша Эрика неожиданно оказалась прямо на пороге Большого Тронного Зала, где король, в окружении своей семьи и придворных, как раз проводил заседание Королевского Совета.

На этот раз Эрика немножко испугалась. Ей вспомнились все мамины наставления, все страшные истории, которые рассказывали в городе. К счастью, девочку никто как будто не заметил. Она могла бы повернуться, выйти из дворца и отправиться домой — и на этом наша история была бы закончена.

Но к несчастью, какая-то муха — она тоже проникла во дворец без разрешения — стала кружить прямо перед носом Эрики. Вы, конечно, знаете, что про рассеянных ребят говорят: «Он считает мух». Вот и наша Эрика загляделась на муху и снова позабыла об опасности. Она сделала шаг вперед, потом еще один и еще. Никто не обращал на нее внимания, и она с любопытством разглядывала высокие темные занавеси, причудливо изукрашенный трон и тщедушного мальчика, сидевшего возле высокого господина с желтым лицом — это был, конечно, король — и толстой дамы в лиловом платье — это была, несомненно, королева.

Эрика догадалась, что это король, королева и принц, потому что на них были золотые короны. Королевская семья ей совсем не понравилась, и девочка подумала, что ее мама, ее папа и она сама — а почему бы нет? — на их месте выглядели бы гораздо лучше. Но наша Эрика была умницей и сказала себе: «Каждому свое место».

Она сделала еще шаг — и оказалась у самого трона.

И тут тощий принц — а ему было очень скучно, и он развлекался тем, что ковырял в носу, негодный мальчишка, — заметил Эрику. Он показал на девочку пальцем, вытащив его по этому случаю из носа, и закричал:

— Папа, папа, смотри!

Угрюмый король — а сегодня он был еще угрюмее обычного, потому что плохо спал ночью, — нахмурил свои королевские брови.

— Как, как, как? — спросил он и скорчил такую гримасу, что Эрика чуть было не прыснула. К счастью, она вовремя вспомнила, что смеяться запрещено, и прикусила губу.

Толстая королева поднесла к глазам лорнет и стала с любопытством разглядывать Эрику, словно не понимая, что это перед ней — то ли девочка, то ли камешек, то ли кочан капусты. Наконец она изрекла:

— Ей-богу, это девочка!

— Девочка, девочка! — подхватил принц. — Она пришла поиграть со мной? — И тут же добавил: — Вот еще, не хочу с ней играть, она плохо одета, не хочу, не буду!

— Какие могут быть игры? — сказал король. — Вытри нос и помолчи.

— Ты всегда меня ругаешь, папа, всегда! — заныл принц и захныкал: — Хны-хны-хны-хны, хны-хны-ы-ы…

— Гектор, Гектор, — сказала королева, — полно, успокойся, мой маленький, успокойся.

А Эрика подумала, что мальчик, хоть он и принц, просто плакса и невежа. Тут заговорил король:

— Зачем ты явилась сюда, девочка? Если ты хочешь мне что-то сказать, говори, но поскорее: мне некогда и у меня болит голова.

Эрика растерялась. Она уже понимала, что может быть сурово наказана за свое легкомыслие. Поэтому она опустила голову, съежилась и ответила самым тихим и нежным голоском:

— Ваше величество, я ничего не хочу вам сказать. Я зашла просто так.

— Просто так? Шла мимо и зашла? — переспросил король.

— Да, ваше величество, шла мимо и зашла, — подтвердила Эрика.

— Как? — возмутился король. — Ты что же, думаешь, что здесь проходной двор?

— Нет, ваше величество, — сказала Эрика, — здесь не проходной двор, а дворец.

— Во дворец не заходят просто так, — отрезал король.

— Простите, ваше величество, но я же здесь, — возразила Эрика, — значит, заходят.

Тут король разгневался совсем — а что же ему оставалось, ведь Эрика была права! Когда люди неправы, они ужасно сердятся и громко кричат, чтобы все думали, что они правы. Испуганной девочке показалось, что король очень похож на рассерженного индюка. Но тут королева положила руку королю на плечо, и он мало-помалу успокоился. Тогда королева сказала девочке:

— Ну ладно, зашла и зашла, оставим это. А теперь делай реверанс и уходи.

«Я спасена», — решила Эрика. Она согнула колено, приподняла край юбочки, как учила ее мама, трижды поклонилась и стала пятиться к золоченой резной двери, которую, на свою беду, открыла.

Но когда она была уже на пороге, раздался пронзительный крик:

— Я хочу с ней играть, я хочу с ней играть, пусть она вернется сейчас же, я хочу, хочу, хочу!

И Эрике пришлось вернуться и подойти к принцу, такому капризному и невоспитанному, что родители его сгорели бы со стыда, если бы сами были поумнее.

Принц потянул Эрику за рукав к своему маленькому трону и спросил, как ее зовут.

— Эрика, — ответила Эрика.

— А я тебе нравлюсь? — спросил принц.

— Я же тебя не знаю, — сказала Эрика.

— Я принц, я должен тебе нравиться, должен, слышишь? — закричал принц и задрыгал ногами.

Он так разошелся, что зацепился одной ногой за другую. И — трах-тарарах — капризный принц растянулся на полу около трона, да так неловко, что, падая, разорвал свои бархатные штанишки. И вот, когда он пытался подняться, всхлипывая и шмыгая носом, Эрика не смогла сдержаться и рассмеялась. Ее звонкий смех, гулко раздавшийся под сводами тронного зала, привел в ужас короля, королеву, принца и всех придворных.

Эрика сразу замолчала и стояла вся красная, сама испугавшись того, что сделала. Наступила гробовая тишина, потом раздались возмущенные возгласы:

— Она засмеялась! Она посмела!.. — вопили придворные.

— Она действительно засмеялась! — сказала королева.

— Хны, хны, хны-ы-ы, она смеется надо мной! — захныкал принц.

— Она засмеялась! В тюрьму ее! — воскликнул король.

Два стражника с алебардами схватили Эрику, и, вместо того чтобы вернуться домой к папе и маме, девочка оказалась на соломе в королевской тюрьме.

А солома в королевской тюрьме была сырая и холодная. Эрика задрожала, и хотя никогда или почти никогда не плакала, но, оказавшись совсем одна в темнице, не выдержала и разревелась. Слезы текли и текли по ее розовым щекам. Наконец она устала плакать и уснула.

А тем временем папа и мама Эрики забеспокоились. Они догадались, что с дочкой случилось какое-то несчастье, и стали искать ее по всему городу. Когда они узнали от племянника двоюродного брата булочницы, который дружил с одним из королевских стражников, что какую-то маленькую девочку по приказу короля посадили в тюрьму за то, что она засмеялась, горю их не было границ. Это, конечно же, была их Эрика! В отчаянии папа и мама вернулись домой.

А Эрика все спала и спала, а когда проснулась, уже наступила ночь и в окошко сквозь решетку прокрался лунный луч. Он освещал соломенную постель Эрики и, казалось, говорил: «Не огорчайся, Эрика, ты скоро выберешься отсюда».

Эрика немного приободрилась, съела кусочек хлеба, лежавший рядом с ней на соломе, напилась воды из кувшина, а потом села и задумалась.

Думала она о том, что беда с ней случилась по ее собственной вине и что за свое легкомыслие она сурово наказана. От этих мыслей она снова чуть не расплакалась, но сдержалась — ведь она была храброй девочкой — и, чтобы ободрить себя, решила спеть. Подняв глаза к окошку, она тут же сочинила песенку:

Милый лунный лучик,

Лесенкой мне стань,

По тебе взберусь я,

Из тюрьмы спасусь я,

Милый лунный лучик

В плаще из серебра,

Ты нарядней принца,

Красивей короля.

Как только Эрика вспомнила короля и, особенно, плаксивого принца, ей снова стало ужасно смешно. И вот, одна в темнице, Эрика рассмеялась — и смеялась до слез, смеялась так, что ее светлые кудряшки так и плясали.

Смех ее был таким веселым, таким звонким, что темница сразу преобразилась: раньше ее освещал только лунный луч, а теперь каждая паутинка засветилась, каждая соломинка засверкала, даже сырые каменные стены заблестели, даже железная дверь засияла.

Когда же Эрика отсмеялась и перевела дыхание, то, оглянувшись, увидела, что вся тюрьма наполнилась светом.

Правда, тюрьма от этого не перестала быть тюрьмой.

— Ну, ничего, — сказала Эрика, — я скоро отсюда выберусь, верно, лунный лучик?

И ей показалось, что лунный лучик подмигнул в ответ.

А в это время во дворце…

А в это время во дворце все спали. Угрюмый король храпел в своей огромной постели под одеялом, расшитым черными бабочками. Спала и королева, положив на ночной столик корону и парик, спала, печально вздыхая, и пышная грудь ее плавно вздымалась и опускалась. А принц-плакса ныл и хныкал даже во сне. Спали и придворные: они настолько привыкли изображать печаль и уныние, что и во сне плакали.

Спала и королевская стража: кто стоя, кто сидя, кто лежа, и огромные усы стражников подрагивали от их мерного дыхания.

Стражники, охранявшие королевскую тюрьму, тоже спали, сидя на ступеньках лестницы, которая вела в подземелье.

Вдруг стражник, спавший ближе всех к двери тюрьмы, проснулся от непривычных звуков. Он вскочил, подошел поближе, но споткнулся о собственную алебарду и тут же полетел вниз, пересчитывая головой ступеньки. Бедняга поднял такой шум, что проснулись все остальные стражники. Они сердито заворчали, протирая глаза.

— Тише, вы! — сказал, поднимаясь, первый стражник. — Послушайте-ка!

Все как по команде приставили руки к ушам и стали слушать.

Они услышали веселую песенку. Потом нескончаемый звонкий смех. Стражники пришли в ужас: в королевской тюрьме кто-то смеялся! Смеялся!!!

— Клянусь моими усами! — сказал первый стражник. — Кто-то смеется!

— Клянусь моей алебардой, ты прав, — подхватил второй, — кто-то смеется.

— Клянусь моим кивером, — прогремел третий, — это ему так не пройдет!.. Смеяться запрещено — это приказ короля.

— Клянусь моим кожаным поясом, — сказал четвертый, — того или ту, кто смеется, сурово накажут.

— А как наказывают за смех? — спросил пятый.

— Сажают в тюрьму, — ответил шестой.

— А что делать, если тот, кто смеется, уже сидит в тюрьме? — спросил седьмой.

Стражники почесали затылки: ответить на этот вопрос было затруднительно. Они думали, думали, но так ни до чего и не додумались. Наконец решили ничего не предпринимать и снова расселись по ступенькам. Но заснуть им не удалось, потому что наша Эрика в темнице продолжала петь и смеяться.

Сначала стражникам это совсем не нравилось: их уши не привыкли к смеху и песням, ведь уже много лет во дворце никто не веселился. Они сердито ворчали и, не находя себе места, беспокойно переминались с ноги на ногу в своих огромных сапожищах.

Но вот мало-помалу стражники начали прислушиваться. Они слушали, слушали все внимательней, а когда смех и песенки смолкали, стражникам становилось как-то неуютно, словно им чего-то не хватало, и они с нетерпением ждали, когда же снова послышится звонкий голосок.

— Как мило! — сказал первый стражник.

— Будто ручеек журчит, — заметил второй.

— Словно птичка поет, — подхватил третий.

— Совсем как в старые добрые времена, когда нашей страной правил король Леон Сорок Первый, — заключил четвертый стражник, старый-престарый. — Вот был славный король! Всегда в хорошем настроении, а уж какой шутник! И весело же было во дворце, когда правил Леон Сорок Первый!

— Неужели у нас был веселый король? — удивился пятый, самый молодой стражник.

— А как же! — воскликнул шестой. — Говорят, когда он смеялся, у него даже миндалины видны были, вот с тех пор и говорят: «Смеяться во все горло». Я это слышал от дедушки…

— Тише! — прошептал седьмой стражник. — Она опять запела!

И стражники, сидя на ступеньках, стали слушать веселую песенку, улыбаясь и покачивая в такт головами, счастливые, как никогда. Если бы угрюмый король мог их видеть! Но он в это время лежал под одеялом, расшитым черными бабочками, и ничего, кроме дурных снов, не видел. Да ведь ничего лучшего он и не заслуживал!

А наша Эрика в конце концов тоже уснула, и стражники, не слыша больше ее смеха и песен, один за другим погрузились в сон. И снились им такие хорошие сны, что они и во сне улыбались. А когда настало утро, они послали молодого стражника на кухню, и он принес оттуда булочек, варенья и большую чашку шоколада. Все это стражники поставили возле соломенной постели Эрики и на цыпочках удалились. Выйдя на лестницу, они переглянулись, и каждый увидел вокруг себя радостные лица: веселая девочка избавила их от вечной грусти. У стражников потеплело на душе, и, расходясь, они кутались в плащи, чтобы сохранить это тепло, как самую большую тайну.

Вскоре проснулась и Эрика. Она вкусно позавтракала и снова запела — ведь больше ей нечего было делать! Тем временем стража у дверей тюрьмы сменилась, и теперь уже пришла их очередь удивляться.

— Да она поет! — сказал один стражник.

— Это запрещено! — сказал другой.

— Но слушать приятно, — возразил третий.

— Тише вы, — прошипел четвертый, — не мешайте!

Пятый и шестой ничего не сказали — они отбивали такт ногами.

А седьмой порылся в карманах и вытащил губную гармошку, которую неизвестно зачем носил с собой, и, сам удивляясь тому, что делает, заиграл, аккомпанируя Эрике.

Стражники так заслушались, что и не заметили, как открыли тяжелую дверь, вошли в темницу и уселись в кружок на соломе, улыбаясь девочке.

Когда она допела песенку, все закричали:

— Еще! Еще!

И Эрика снова запела.

А стражники весело кивали в такт и дружно подхватывали припев.

В полдень они отправились на кухню и стащили там куриную ножку, тарелку жареной картошки, пирожное с кремом и засахаренные фрукты. Эрика пообедала по-королевски.

Как видите, девочке жилось не так уж плохо: стражники, как могли, заботились о ней. По ночам ее навещал лунный луч, а днем ей улыбался золотой луч солнца. Прилетали птички и, усевшись на окошко, пели ей веселые песенки. А из норки в углу вылезала маленькая мышка и гладила своими шелковистыми усиками руку Эрики.

Стражники у дверей тюрьмы сменялись каждый вечер и каждое утро, но все они полюбили Эрику и готовы были сделать для нее все, чего бы она ни пожелала. Но к несчастью, они не могли освободить ее из тюрьмы. Эрика все чаще думала о папе и маме, о школьных подружках и учительнице, и тогда ей приходилось смеяться и петь через силу.

А тем временем папа и мама Эрики узнали от племянника двоюродного брата булочницы, дружившего с королевским стражником, что их девочку не обижают, и немного успокоились. Но конечно, им было очень грустно, их дом совсем опустел без веселого смеха Эрики.

И Мюриэль тоже скучала по Эрике, и другие ее школьные подружки, и учительница, и соседи.

И все говорили, вздыхая:

— Ах, если бы король Леон упал с лошади и сломал себе шею!

— О, если бы король Леон уехал далеко-далеко и никогда бы не возвращался!

Но Леон Сорок Восьмой, по прозвищу Леон Угрюмый, пребывал в добром здравии, ел и пил, ворчал, и бурчал, и брюзжал без конца. Что же было делать его подданным? Оставалось терпеливо ждать. И они ждали, ждали, ждали…

Но вот в одно прекрасное утро — вернее сказать, в одно ужасное утро — принц-плакса встал с левой ноги. Он ударил няню, когда та надевала ему штанишки, запустил чашкой в камергера, подававшего ему завтрак, а затем, не придумав, что бы еще выкинуть, бросился на ковер и завопил.

Королева не знала, что делать. Плохое настроение, разумеется, поощрялось во дворце, но такие вопли — это уж слишком!

Принц-плакса визжал так пронзительно, что все во дворце заткнули пальцами уши, чтобы не полопались барабанные перепонки. А попробуйте-ка сделать что-нибудь, если руками приходится все время зажимать уши. Слуги носили подносы на голове, повара мешали суп, держа ложки в зубах…

Хуже всех приходилось стражникам: по уставу им не положено выпускать из рук оружие. А вы ведь помните, что многие стражники уже отдежурили у дверей тюрьмы и познакомились с Эрикой. Они говорили друг другу:

— Вот если бы принц был похож на нашу Эрику, нам жилось бы куда лучше!

— Вот бы принцу взять с нее пример!

А некоторые даже говорили так:

— Хватит с нас вздохов и охов, слез и стонов! Настанет день, когда мы избавимся от принца-плаксы, и от унылой королевы, и от угрюмого короля. И тогда мы скажем: «Да здравствует свобода, да здравствуют веселье, смех и песни!»

Понимаете? Еще сами того не сознавая, они хотели совершить революцию. Если бы угрюмый король услышал эти речи, стражники просто потеряли бы голову — я хочу сказать, что им отрубили бы головы. Но король был слишком занят своими жалобами и не слышал ничего. Да и никто ничего не слышал — так пронзительно визжал принц-плакса!

Вдруг принц сел на кровати и заявил:

— Хочу играть с девочкой.

— С какой девочкой, мой милый? — спросила королева.

— С девочкой, которая смеялась надо мной.

— Боже мой! — воскликнула королева. — С девочкой, которая сидит в тюрьме?

— Да, да, да, — сказал принц. — Пусть ее сейчас же приведут — или я опять начну кричать.

— Нельзя, мой маленький, — ответила королева. — Это невоспитанная девочка, она тебе не подружка.

— А я хочу, — захныкал принц. — Сейчас как закричу! Считаю до трех: раз, два, три!

— Боже мой, боже мой, что же делать? — стонала королева.

— А-а-а-а… — завизжал принц.

Рот его при этом стал широченным, как дворцовые ворота.

И тут же все снова заткнули уши — кто пальцами, кто ватой, кто хлебным мякишем. Долго так продолжаться не могло. Король созвал экстренное заседание Королевского Совета, а принц все не унимался. И Совет принял решение: уступить капризу его высочества. В тюрьму был послан отряд стражников, они открыли железную дверь и привели нашу Эрику прямо в тронный зал.

— Слушай меня, девочка, — произнес король, — мой сын, принц, хочет поиграть с тобой. Тебе повезло: если бы не он, ты осталась бы в тюрьме на всю жизнь. Итак, веди себя хорошо, никогда больше не смейся, и ты останешься во дворце и будешь развлекать моего сына. Но если будешь вести себя плохо, тебе не поздоровится, учти это!

Эрика даже вздрогнула. Ей захотелось вернуться в тюрьму, к мышке и птичкам, к лунному и солнечному лучам, к добрым стражникам. Но делать нечего, и нашей Эрике пришлось стать игрушкой капризного и вздорного принца. Она твердо решила вести себя тихо, ни в коем случае не смеяться и не петь, и, опустив голову, направилась к противному мальчишке.

— Наконец-то! — сердито сказал принц-плакса. — Ты заставляешь себя ждать.

— Я не могла прийти раньше, — ответила Эрика. — Я сидела в тюрьме.

— И поделом! Ты оскорбила меня — меня, королевского сына!

— Прости, я не нарочно, — сказала Эрика, — но ты был такой смешной в разорванных штанишках.

Когда она вспомнила об этом, ей снова стало смешно, но она вовремя закусила губу.

— Ну, хватит об этом, — перебил ее принц. — Во что мы будем играть?

— Ну сказала Эрика, — давай поиграем в железную дорогу.

— Фу! — скривился принц. — Не хочу, это неинтересно!

— Тогда запустим волчок, — предложила Эрика. Она увидела на полу очень красивый волчок, и ей самой захотелось его крутануть.

Но принц ответил:

— Терпеть не могу запускать волчок!

— Может быть, поиграем в индейцев и ковбоев? У тебя тут есть настоящий вигвам, убор из перьев и большие пистолеты.

— Мне это все надоело.

— А этот чудесный гараж с машинами?

— Он мне не нравится.

— Давай построим дом.

— Не хочу.

— Тогда поиграем в лото.

— Не желаю!

— В колдунчики?

— Нет.

— В кукольный театр?

— Нет.

— А может быть, покатаемся на роликах?

— А если я упаду? Я ушибусь и заплачу!

Эрика подумала: «Ушибется этот плакса или не ушибется — все равно он постоянно хнычет».

Она вздохнула и предложила:

— Поиграем в поваров — у тебя такая хорошая игрушечная кухня.

— Не хочу играть в поваров.

— Ну, тогда давай наряжаться.

— Не желаю наряжаться.

«Хочу — не хочу, хочу — не хочу» — только это он и знал.

Эрика совсем растерялась. «У этого принца-плаксы, — подумала она, — целая гора красивых, дорогих игрушек, его балуют, нежат и ублажают, а он только и делает, что хнычет и канючит». От этого даже у веселой Эрики начало портиться настроение.

— Ну, — спросил принц, — будешь ты со мной играть или нет?

— Как же я могу с тобой играть, если тебе все игры не нравятся? — сказала Эрика.

— Так найди игру, которая мне понравится! Я же не виноват, что ты такая глупая и ничего не можешь придумать!

Тут Эрика призадумалась. Нужно немедленно найти подходящую игру, иначе не миновать беды! Она предложила:

— Давай играть в классики!

— Нет.

— В дурачка?

— Нет.

— В кошки-мышки?

— Нет.

— Ну, тогда в прятки?

— Нет.

— А в холодно-горячо?

— Нет, нет, нет!

— Ну, хочешь, я тебе спою песенку? — спросила Эрика.

— Да ты что? — возмутился принц. — Не знаешь разве, что петь запрещается?

— Ну, тогда я расскажу тебе сказку, хочешь?

— Ненавижу сказки!

Эрика не знала, что делать, что еще предложить этому зануде. А он между тем растянулся на кровати среди разбросанных подушек, и лицо его все больше и больше вытягивалось и желтело. Ну и глупый же у него был вид! Представляете: лежать перед такой горой игрушек — да еще дуться!

— Знаешь, — сказала Эрика, — а ведь бедные ребята гораздо счастливее тебя.

— Как это?

— Им просто весело. А ты хоть и принц, все равно дрянной мальчишка. Видеть больше не могу твою вытянутую физиономию! Уж лучше вернуться в тюрьму. — И Эрика отвернулась от принца, наклонив голову так, что ее светлые волосы закрыли ей лицо: она по-настоящему рассердилась.

Тут принц потянул ее за рукав и сказал:

— Ну поиграй со мной.

— Нет уж, — ответила Эрика. — Ты слишком глуп.

— Ты что, не знаешь, что я принц? Если я захочу, тебя так накажут…

— Видеть тебя — самое большое наказание, — сказала Эрика.

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать?

— Смею! Могу еще раз повторить: ты глупый, злой, противный мальчишка, и я тебя терпеть не могу!

Принц-плакса — а ведь ему никто никогда не осмеливался даже замечание сделать — от изумления и возмущения так и застыл с открытым ртом. Шли секунды. Было тихо-тихо — можно было услышать, как пролетает муха.

Наконец принц-плакса опомнился, закрыл рот, но тут же снова открыл его и завопил:

— Помогите! Помогите!

Прибежал король, примчалась королева, сбежались все придворные, и поднялся ужасный переполох. Никто не мог понять, что же случилось, а принц плакал и показывал пальцем на Эрику. Король тут же отдал страже приказ схватить девочку и решил судить ее за оскорбление его высочества.

И вот нашу Эрику, закованную в цепи, привели в тронный зал, где восседал на троне угрюмый король, а рядом сидели унылая королева и принц-плакса.

Как страшно было бедняжке Эрике! С трудом переставляя ноги в цепях, она думала о своей бедной маме и горько плакала.

Все, кто был в зале, смотрели на нее с жалостью. Многие думали про себя, что наказания заслуживает принц, а вовсе не эта милая девочка, но вслух ничего не говорили — король есть король, и ему надо повиноваться.

А в глубине тронного зала стражники — друзья нашей Эрики — вспоминали ее смех и веселые песенки. Им очень хотелось освободить девочку, но они не смели и только печально вздыхали и роняли слезы, прикрываясь алебардами. Даже их пышные усы печально свисали книзу.

Угрюмый король поднялся и провозгласил:

— Эта девчонка грубо оскорбила принца, моего драгоценного сына. Ему и надлежит решать, как мы ее накажем. Говори, сын мой.

Король сел. Встал принц-плакса. При виде его вытянутого лица со сморщенным носом и надутыми губами все подумали, что маленькая Эрика гораздо симпатичнее.

— Это дрянная девчонка! — заявил принц. — Она не сумела меня развлечь и наговорила мне гадостей.

— Что же она тебе сказала? — спросил король.

— Что я глупый, противный и злой, — ответил принц.

— Ах, ах! — воскликнул король.

А принц сказал:

— Накажите ее!

— Какого наказания ты требуешь?

— Отрубите ей голову.

По залу пронесся шепот: все явно были возмущены. Но король приказал:

— Тихо! Твое желание будет исполнено, мой мальчик! Эй, стража! Отрубите голову этой дрянной девчонке. И побыстрей! Ну, живо рубите!

Но на этот раз король просчитался. Стражники не двинулись с места.

— Что такое? — взревел король.

— Рубите, рубите ей голову! — закричал принц-плакса.

— Ни за что!

— А вот сейчас посмотрим! — разгневался упрямый король.

Но стражники уже окружили Эрику и снимали с нее цепи.

— Хватит с нас вашей власти! — кричали они. — Довольно! Долой тоску и скуку! Эта девочка научила нас смеяться и петь. Мы хотим веселья. Смейтесь, друзья, смейтесь, смейтесь!

— Да это же революция! — воскликнул король.

Ну и испугался же Леон Сорок Восьмой Угрюмый! А испугавшись, он стал таким смешным, что придворные, стража, слуги — словом, все, кто был в зале, — разразились смехом. Это был настоящий взрыв смеха — его, наверно, очень много накопилось, и от этого взрыва потолок дворца рухнул, крыша разлетелась на мелкие кусочки, и сильнейший порыв ветра вымел из углов и уголков дворца все, что годами копилось там: серую скуку и зеленую тоску, печаль и хандру, грусть и уныние.

Угрюмый король с принцем-плаксой и унылой королевой едва успели бежать. Они бежали и бежали, пока не прибежали на вокзал. Там они вскочили в поезд, который увез их в другую страну — названия той страны я тоже не помню. И так как у них не было больше ни денег, ни власти, им пришлось работать. Говорят, они стали продавцами мороженого. Больше я ничего о них не знаю.

Нашу Эрику веселые стражники торжественно проводили домой. Представляете, как радовалась девочка! А как обрадовались ее папа и мама!

Ну а на месте королевского дворца посадили деревья и цветы, и получился прекрасный сад, где все могли гулять. И так как в стране не осталось ни короля, ни принца, там провозгласили республику, веселую республику, а смех и веселье стали правом и даже обязанностью каждого.

И с тех пор в честь памятных событий, о которых я вам рассказала, в этой стране каждый год празднуют Великий День смеха — замечательный праздник с музыкой и танцами, иллюминацией и салютом.

В этот день бывает даже веселее, чем в праздник 14 июля[8] во Франции.

Примечания

1

Перевод В. Брюсова.

2

Баярд (1476–1524) — знаменитый рыцарь французского средневековья, прозванный современниками «рыцарем без страха и упрека»; прославился своей доблестью и участием во многих сражениях.

3

Мариньяно — город в Северной Италии, в районе которого 13–14 сентября 1515 года в период итальянских войн 1494–1559 годов произошло сражение между армией французского короля и швейцарскими наемниками миланского герцога. Победа французов привела к временному занятию ими Ломбардии.

4

А. де Мюссе. Майская ночь. Перевод В. Рождественского.

5

Стихи в переводе Н. Пономаревой.

6

Раньше во французских школах дети не учились по четвергам. — Примеч. переводчика.

7

Стихи в переводе И. Кузнецовой.

8

14 июля 1789 года восставший народ Франции штурмом взял Бастилию (крепость и государственную тюрьму в Париже в XIV–XVIII вв.) — символ абсолютизма. Это событие стало началом Великой французской революции. С 1880 года день взятия Бастилии — национальный праздник Франции.

Content

Эме Марсель и др Как запело дерево

БЕРНАР КЛАВЕЛЬ Как запело дерево

МАРСЕЛЬ ЭМЕ Павлин

МАРСЕЛЬ ЭМЕ Волы

ПЬЕР ГРИПАРИ Кукла Скубиду, которая знает все

ПЬЕР ГРИПАРИ Фея из водопроводного крана

ПЬЕР ГРИПАРИ Пара туфель

ПЬЕР ГРИПАРИ Ведьма из чуланчика

КОЛЕТТ ВИВЬЕ Набор «Юный химик»

МИШЕЛЬ БЮТОР Маленькие зеркальца

ЖАН-ПЬЕР ШАБРОЛЬ Титан и Шельмочка

ЖАН ОЛИВЬЕ Мой друг Пик-Квик

МОРИС ЖЕНЕВУА Два эльфа

ЖАН ЖУБЕР Превращения Пилу

МИШЕЛЬ ТУРНЬЕ Пьеро, или Что таит в себе ночь

СЮЗАННА ПРУ Эрика и Принц-плакса

Примечания