Анна Алмазная

МЕЖ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

Глава первая. Возвращение

Домой возвращалась я безлунной июльской ночью, низко пролетая над таинственно переговаривающимися березами. Днем и при свете луны я не летала никогда: не очень хотелось шокировать людей своим транспортным средством… метлой.

Летать на метле — хобби, от которого я отказываться не собираюсь. Я понимаю, что двадцать первый век на дворе, что существуют машины, самолеты, но с полетом на метле это не сравнится никогда, как и с бурлящим в жилах огнем, когда первая рвешь ленточку финиша, оставляя за спиной даже златокудрую ведьму из Гренландии… А ведь до меня она была первой.

Да, я выиграла. И теперь в удобно устроившемся на спине рюкзачке приятно позвякивал золотой кубок, которым я собиралась похвастаться перед домочадцами. Что поделать, потомственной ведьме в тринадцатом поколении скромной быть не полагается. Разве что если она больна на голову или является той самой уродливой кикиморой, какой изобразили мою прапрабабку не слишком-то наблюдательные художники.

Я любила образ своей прапрабабки и всегда хотела походить на нее. Она обладала отменным чувством юмора и вовсе не хотела разочаровывать своих клиенток. Перед ними представала угрюмой каргой с единственным, и тем гнилым зубом, с огромной бородавкой на крючковатом носу и сухими, крючковатыми пальцами. Чтобы было пострашнее, ее второе «я» являлось почти лысым, с редкими волосами на обтянутом желтой кожей черепе… Только глаза. Глаза у нее оставаясь прежними — большими, изумрудно-зелеными, с практически поглотившей белок радужной оболочкой.

Аристократки дрожали под пронзительным взглядом этих глаз, но все равно раз за разом возвращались к «ненавистной ведьме», платя за зелья драгоценностями и золотом. В варить зелья прапрабабка умела, в этом ей не откажешь. Любые — от любовных, до продлевающих молодость и красоту. Мы, ведьмы, умеем зарабатывать, что бы там кто ни говорил. И не считаем это зазорным, потому что жить, к тому же жить нормально, всем охота, даже ведьмам.

К тому же, говорят, она была на диво мудра. Она умела слушать и давать советы, утешала и помогала найти силы жить дальше. Мама говорила, что прапрабабка была светом в окошке, надеждой и успокоением. Чем-то вроде тогдашнего психолога, чуткого и бесконечно мудрого.

А когда клиентки уходили, моя предшественница скидывала личину уродливой старухи, как надоевшую одежду, представая в истинном обличье. Она была красавицей каких мало: гибкое тело танцовщицы, длинные изящные ноги, густой водопад волос. И ко всему этому глубокий омут колдовских глаз. Полный набор, чтобы свести с ума любого мужчину. Уж как ее мой прапрадед, говорят, любил… на другую даже не взглянуть не хотел. Повенчался с ней, не посмотрел, ни что ведьма, ни что незаконнорожденная… разум потерял, растворившись в колдовском взгляде.

Я в нее и уродилась… на свою голову. По улице пройти не могу, кто-нибудь, а прилипнет. Ладно, если мужчина, а то и временами и излишне модные женщины. И отвязаться от прилипалы сложно, да и характер у меня не особо боевой. Потому-то и не любила я толпу, города, предпочитала ночные полеты и одиночество, где можно было не опасаться очередного навязчивого ухажера. А еще книги. Много книг, всяких, от травников, до мифологии.

За размышлениями дорога пролетала незаметно. Легкий ветерок приглаживал волосы, забирался под куртку, холодил обтянутые джинсами бедра. Средь березового леса, на фоне темно-синего, укутанного тучами неба, появились остроконечные башенки «замка». Замком белоснежное здание обозвали местные жители, которые никак не могли понять… кому приспичило посреди леса построить не безвкусную коробку, типа обычных вилл богатых горожан, а нечто изящное, ажурное и вовсе не модное. Зато красивое. Маленький рай посреди леса, место, где спокойно можно заняться магией таким «выродкам», как я.

В отличие от большей части человечества мы знаем, что магия есть. Мало того, мы ее с успехом используем, и пока другие клювом щелкают, зависая в виртуальных удовольствиях, мы ловим реальное наслаждение. И даем его. Не всегда бесплатно, вестимо. Если говорить обо мне — редко бесплатно. Другие в нашей странной компании, пожалуй, подобрее будут. А я? А я слишком люблю хорошую жизнь, за которую платить надо.

Осторожно спланировав вниз, я направила метлу к третьей башенке слева, только сейчас почувствовав, насколько устала. Теперь принять ванну и спать… Два дня отсыпаться, нет — три, и только тогда снова за работу. Без работы скучно.

Окно было открыто, и на сердце внезапно потеплело, на глаза напросились слезы. Меня, как всегда, ждали, хотя я, если честно, никогда никому не отчитывалась. Не говорила ни куда уезжаю, ни когда вернусь, ценя и свою, и чужую свободу, но я твердо знала, что в этом мире есть место, где меня всегда ждут. Место, которое я могу с полным правом назвать домом. Наш замок, ласково прозванный Магистратом, где у меня имелись отдельные и любимые покои: уютная спальня и шикарный кабинет. Настоящая ведьма не будет работать где попало.

Но, что самое важное, здесь меня ждали люди, которые меня любили. Я и сама не знаю за что, сама не знаю почему, как это случилось, просто любили. И сама мысль об этом делала меня сильной, ведь человек все же не может выжить в этом мире один. Даже если этот человек — вредная и любящая одиночество ведьма.

Странно, но в кабинете горел свет. Не хрустальная люстра, за которую я отдала целое состояние, а стоявшая на полу скромная свечка, такие за бесценок продают в магазинах мелочей. Свеча плакала парафиновыми слезами прямо на персидский ковер, что мне крайне не понравилось, но еще больше не понравилось нечто белое, пушистое, лопоухое, размером с кошку, что удобно уселось под столом и уставилось в небольшое, круглое, со средних размеров поднос, зеркало.

Зеркало небрежно опиралось о заполненный колбочками и склянками шкаф со стеклянными дверцами, по его краям каталось румяное яблочко, а в центре было изображение какой-то комнаты и странной тени…

— Пу! Чтоб тебя! Я же просила не трогать мои вещи!

Пу, милашка с длинной, сантиметров пять, ошеломительно мягкой шерстью, круглой мордочкой и огромными локаторами-ушами, увенчанными кисточками, сладко потянулась, зевнула, и, округлив темно-бордовые глазки, невинно спросила:

— Ась? Я только окошко открыла. Тебя ждала.

— А зеркало?

Пу широко улыбнулась.

«Какая очаровашка!» — частенько вскрикивали те, кто видел ее в первый раз, обманываясь ее пушистостью, крохотными, похожими на ладошки лапками и трогательно взъерошенной между ушками шерсткой. Но стоило ей улыбнуться во все зубки, как восторг сразу же утихал, сменяясь вполне-таки оправданным страхом: улыбка у Пу была великолепной, на полморды, а зубки — длинными, мелкими и — издалека видно — острыми, как иглы. За такую трансформацию мы частенько Пу величали Гремлином.

Только вот на меня ее оскал совсем не действовал: я ее не первый день знала. Кусать она меня не будет… а вот буду ли ее кусать я, это вопрос другой.

— Я чуть-чуть… — виновато протянула Пу, сообразив наконец-то, что я сегодня далеко не добрая.

Попробуй тут быть доброй, когда ломают любимую магическую игрушку, почти единственное, что досталось от умерших родителей. Пу знала, как дорого мне это зеркало, а все равно раз за разом… невыносимо.

— Чуть-чуть? — взорвалась я. — У тебя телевизор есть! Тарелку купили! Самый современный компьютер! Скоростной Интернет! А тебе мое зеркало сдалось?

— Так там не интересно…

— А что тут интересного? — спохватилась я.

И в самом деле, что она там рассматривала? Но стоило мне присмотреться, как Пу живенько тронула лапкой яблочко, и оно застыло на месте, а изображение погасло. Зеркало отразило свет свечи, коварную морду Пу и ножку стула. Странно все это. Я хотела было расспросить Пу, да построже, но тут наш Гремлин улыбнулась во все зубы, и, прыгнув мне на руки, счастливо заорала:

— Катя вернулась!

Я на миг оглохла, а когда очнулась, тихий мгновение назад замок наполнился звуками: народ с радостными криками спешил встречать блудную дочь. Ну вот, все… выспаться мне сегодня не дадут. Да уже почему-то и не хотелось. Я же дома! Боже, я действительно дома… И меня на самом деле обнимают, целуют в щеки и зовут на кухню, пить чай. И я тихо таю в мягком ореоле дружеской любви.

Люди, я действительно дома!

Глава вторая. Клыкастые, зубастые

В гостях хорошо, дома — гораздо лучше. Когда в последний раз я спала в нормальной кровати? Не, не так — когда я в последний раз спала нормально? Уже и не припомню. Несколько месяцев прошли по лесам, да по лугам, да по чужим пещерам, да по палаткам.

Слет ведьм — это не только весело, это нечто страшно интересное, когда даже сон кажется напрасной тратой времени. Рецепты зелий, показательные выступления, сложные, проводимые вместе, ритуалы, забавные и редкие вещички. А времени всегда так мало. Потому и тянешься к бодрящим зельям, но тело ведь все равно не обманешь. Когда-нибудь оно свое, да возьмет.

Вместо обещанных себе трех дней я проспала пять с перерывами на каких-то полчаса, чтобы поесть, умыться, сходить в туалет и вновь улечься в кровать. И спать, спать. Во власти смутных сновидений, прижатой к кровати тяжестью усталости. И с полным опустошением и нежеланием просыпаться.

Дни сменялись ночами. Кажется, за окном светило солнце и его свет пытался пробиться через плотную ткань задернутых штор. А потом шел дождь, рвался ветер через кем-то приоткрытое окно. Тихо хлопнула створка, скрипнули под едва слышными шагами половицы, заботливые руки поправили одеяло. Приходила ко мне спать Пу, сворачивалась рядом клубочком, и я чувствовала боком ее тепло. К утру она всегда оказывалась на подушке, тыкаясь носом в мою шею. Просыпаясь, некоторое время лежала неподвижно, перебирала маленькими лапками мои волосы, чуть мурлыкала себе под нос, потом спрыгивала с кровати и куда-то убегала.

Окончательно я проснулась поздней ночью. Пу рядом не было. Солнце уже не золотило плотно задернутые шторы, дом, днем полный шорохов, погрузился в тишину, за окном ухнул живущий в дупле старого дуба филин. Открыв глаза, я некоторые время лежала неподвижно, слушая, как рядом шуршит вентилятор ноутбука и мерным перестуком пощелкивают под чьими-то пальцами клавиши.

Даже не поворачивая головы я знала, кто устроился на кресле рядом с моей кроватью: только один человек в этом доме приперся бы ко мне в спальню с ноутбуком. Только вечно занятая Маша.

Я украдкой повернула голову, наблюдая за подругой. Насколько же бывает обманчивой внешность, особенно женская внешность. И не скажешь же по ней, что по ночам, изредка, украдкой, разворачивает она за спиной огромные крылья, превращаясь из симпатичной, худенькой барышни в огнедышащего дракона. Большого и грозного дракона, такого раз увидишь и поседеешь. В облике же человека совсем не похожа она на огнедышащую, скорее на изящную статую.

Лед в хрупкой девичьей фигурке. Временами казалось, что и это всего лишь иллюзия, и что прячет в себе Маша огонь, внешне оставаясь спокойной. Но как было на самом деле, увы, я не знала. Зато она обо мне знала все. С первой встречи, когда она до дна пронзила душу взглядом, будто оценивая, а потом улыбнулась, мягко, тепло, и в эту улыбку, наверное, я и влюбилась, обретя в один миг сестру, которой у меня никогда не было.

— Выспалась? — Маша разговаривала со мной, но ее пальцы жили своей жизнью, бегая по клавишам, а взгляд все так же не отрывался от светившегося в полумраке экрана.

— Ты ко мне по делу или так? — вздохнула я.

Я рада была ее видеть, всегда рада, но дела у Маши были одни и те же. В то время, как другие в Магистрате жили в замкнутом мирке, она заботилась о нашем благополучии и о нашей связи с внешним миром. Она покупала продукты, одежду, необходимую для нас технику, она оплачивала счета, она делала все… И требовала взамен немало.

— Или так, — холодно сказала она и вдруг, гораздо теплее, добавила: — Я соскучилась.

На миг она оторвала взгляд от экрана и в синих глазах почудилось золотое пламя привязанности, а еще — шальной, детской радости. Но тут же Маша чуть поправила выбившийся из строгого пучка черный локон и вновь уставилась в компьютер. Будто и не было ничего. И тон ее вернулся к холодному и деловому:

— И мне нужна твоя помощь.

— Маш, я только что вернулась, — пыталась сопротивляться я.

Вставать с кровати было лень. Что-то делать было лень. Да и ночь на дворе.

— Ты вернулась пять дней назад, — спокойно ответила Маша, погладив мышку ноутбука. — Я дала тебе отдохнуть, жаловаться не на что. И ты знаешь, что мне нужно…

— Знаю, — со вздохом согласилась я, усаживаясь на подушках.

— Тогда не теряй времени, Катя. Оно для нас дорого.

В голосе Маши промелькнула незнакомая мне доселе нотка беспокойства, и сонливость мгновенно отхлынула:

— Насколько дорого?

— Совсем дорого.

Я лишь поморщилась, а Маша продолжала:

— Зарабатывать и общаться с клиентами можем лишь мы с тобой. А заказов для меня в последнее время почти не было… Люди из-за кризиса не очень-то хотят покупать опаленное драконьим пламенем оружие. А продавать его дешевле…

— …тебе не позволяет гордость, — закончила я.

— А тебе бы позволила? — Взгляд Маши вновь полыхнул золотом, выдавая ее правдивую, огненную сущность.

Я отвернулась, невольно вспомнив, как выглядят ее глаза в другой ипостаси — живой огонь, дотла сжигающий душу. Красивое зрелище, такое при большом желании не забудешь. Один раз в глазки посмотришь, и все, пропал… потому, собственно, все рыцари, пытающиеся убить дракона, и уходили ни с чем. А потом угрюмо отмалчивались, не обращая внимания на усмешки и обвинения в трусости. Ну и как тут оправдаешься, если без памяти влюбился в такую махину? Ослом со Шрэка не все были быть согласны.

Свою вторую сущность Дракон же им не показывала. Может, и зря. Оттого одна до сих пор и оставалась… ну еще и потому что подпускала к себе кого-то она крайне редко. Как, впрочем, и я.

— Что я должна сделать? — перестала сопротивляться я, потянувшись за висевшим на спинке кровати пеньюаром.

Маша подала мне несколько листов бумаги, потом осторожно закрыла ноутбук, без слов встала и направилась к двери. Когда я увидела список…

— Маша, ты с ума сошла!

Дракон остановилась в дверях.

— Тогда сама скажи Пу, что на конфеты денег нет и больше не будет…

Дверь тихонько скрипнула, закрываясь, я представила вдруг острые зубки Гремлина и сдалась. Впрочем, сдалась не только поэтому… не хотела, чтобы в выразительных глазах симпатичного зверька появилась грусть. Так что, если надо поработать, я поработаю. Правда, в ближайшее время мне будет не до шабашей, но как-нибудь переживу.

Я раздраженно бросила листки на тумбочку и завязала пояс пеньюара. Спать больше не хотелось.

Тот, кто принес еду, явно был в курсе нашего разговора с Машей — на тумбочке я нашла чашку черного кофе и пару ароматных круассанов. Рядом краснело сердечко написанной корявенькими, крупными буквами записки: «С добрым утром, ведьмочка! Удачной тебе работы!» Да, Пу белая и пушистая не только с виду. О конфетах своих, небось, беспокоится, оттого и тревожить меня не будет, но и подгонять не постесняется. Впрочем, подгонять меня не придется. Уж работать я люблю и умею.

Жуя круассаны и наскоро запивая их кофе, я живенько оделась. Затасканный свитер привычно пах полынью и, немного лавандой, поношенные джинсы обтянули бедра, серые парусиновые туфли дали отдых привыкшим к каблукам ногам, а гладко зачесанные назад волосы затянула тонкая резинка.

Наряжаться незачем, дом был единственным местом, где я могла себя почувствовать свободно, стать самой собой, а не гламурной красавицей, одетой с иголочки. А чувство свободы мне сейчас было необходимо.

В кабинете царил полумрак. Я закрыла дверь на ключ, чтобы не мешали, и некоторое время стояла у окна, любуясь умытым дождем березовым лесом, над которым медленно всходил огненный шар солнца. Все же я соскучилась по виду из своего окна, особенно по возвышающемуся над лесом столетнему дубу. Когда погода станет лучше, надо будет навестить старого друга. Вековые деревья мудрые, не то, что люди.

Отвернувшись, я подошла к столу и наткнулась ногой на забытое зеркало. Зеркало покачнулось, чудом не упав. Выругавшись, я помянула Пу недобрым словом — нельзя так обходить с наследством прапрабабки Алиции, тем более — перед ее изображением.

На картине Алиция была не уродливой старухой (портрет старухи мы повесили в комнате Призрака, там ему и место), а настоящей и так похожей на меня. Те же черты лица, та же фигура, только вот длинное белое платье с воланчиками, бантиками и кружевками, я надела бы вряд ли.

И такого шикарного, черного зверюгу, что сидел в ногах у прапрабабки мне, увы, нигде не достать. Вроде — пес как пес, хоть и крупный, но взгляд притягивает, не оторваться. Сам пес гибкий, мускулистый, с иссиня-черной, переливающейся в свете свечей шерстью. И глаза его, так тщательно нарисованные художником, кажутся живыми и почти человеческими.

Зимними вечерами я любила сидеть у камина и смотреть в эти глаза, придумывая новое заклинание. Почему-то это помогало сосредоточиться и быстрее войти в астрал, забыв о внешнем мире, почему-то взгляд этот был для меня более привлекательным, чем взгляд любого мужчины. Наверное, я все же ненормальная и с ума сошла от одиночества. Или же просто… кто его там знает?

Со вздохом я отвернулась от портрета, подняла с пола зеркало, протерла его бархатной тряпочкой и повесила на место — над камином.

Пу его там не любила, ворчала, что высоко и фиг дотянешься, но меня последнее и устраивало: Пу дай что в лапы, так сразу разобьет или сломает. А зеркало было той вещью, которую мне не больно хотелось увидеть разбитой. Вон же оно, вернее, его изображение, стоит на столе за спиной Алиции, отражает вазу с огромным букетом белоснежных роз. Я тоже любила белоснежные розы, их дарил мне отец на каждый день рождения. Огромный, сладко пахнущий букет… дарил. Давно уже, казалось, в другой жизни.

Рука с бархатной тряпицей машинально водила по зеркалу, стирая пыль и грязь. Стало вдруг дико интересно: что так усиленно рассматривала в магической вещице Пу в ночь моего прилета? Хитрый Гремлин воображает, что легко отделался — мол, никогда не узнаю я ее маленькой тайны — только и у меня в запасе имеется пара простеньких штучек… секрет коих пушистой лучше не раскрывать, во избежание.

Формула заклинания на миг вспыхнула в полумраке и погасла, яблоко начало двигаться по краю зеркала, сначала медленно, лениво, потом все быстрее, пока движения его не размылись в сплошную красную линию вокруг быстро темнеющей, уже не похожей на зеркальную, поверхности.

Я смотрела и глазам своим не верила. Маленькую комната, скорее всего спальня, освещенная тусклым светом ночника. А на кровати, на смятых простынях…

Не, ну что может быть ночью на простынях?

Она сидела на нем верхом и двигалась мягко, осторожно, будто завороженно. Расплескались волосы огненным потоком по белоснежной спине, пробежала по тонкой шее капля пота, скользнули к осиной талии мужские ладони, помогая, направляя. И внезапно он усмехнулся едва заметно, обнял ее плечи, прижал к себе и стал двигаться сам. Уверенно, сильно. Вплел пальцы в ее волосы, потянул мягко, заставляя выгнуться в своих объятиях, поцеловал страстно, поймал второй ладонью тяжелую, налитую грудь.

Девушка застонала едва слышно, раскрыла губы, отвечая на властный поцелуй, и слегка засмеялась, когда он, не выпуская из своих объятий, перекатил ее на спину, провел ладонью по ее стройному бедру, по тонкой талии, вновь начиная двигаться. Я смотрела как завороженная. На его плавные, уверенные движения, на гибкую спину, на перекат волн мускулов, на матовый перелив света на его коже.

И не верила своим глазам… себе не верила. Боже, как хотелось оказаться под ним на месте той девушки… стонать в такт его толчкам, смешивать свое дыхание с его, разбирать по прядям его потемневшие от влаги, пшеничные волосы, скользить пальцами по его спине, чувствуя выпуклости мускулов. Мне казалось, что я все это знала… и вкус его пота. И властность его губ, и тяжесть его тела, и сладостный омут его взгляда, и ласку уверенных рук… знала. На самом деле знала! И не могла знать…

Я села на стул, не в силах оторваться от зеркала. Двигаясь резко, властно, он сорвал с ее губ протяжный стон, чуть прикусил ее мочку уха, скользнул поцелуями ниже, к тонкой шее…

— Вот только эротики мне и не хватало, — выдавила я, горя желанием придушить Гремлина. А Пу казалась такой невинной…

Зеркало, будто издеваясь, показало лицо горе-любовника крупным планом. Я опешила…

Как же я сразу не догадалась? То, что он роковой блондин а-ля Лестат из «Интервью с вампиром», еще ничего, бывает. Только вот беда, с Лестатом связывает его больше, чем внешность.

— Бог мой…

«Лестат» облизнул тонкие губы, соблазнительно улыбнувшись. Темные, кажется, синие, глаза его чуть засветились ровным красноватым сиянием.

— Это же…

И как та, на кровати не видит… ну да, понятно, почему не видит. Странное притяжение, огонь по жилам и томительная слабость. Если я это чувствовала, то та девушка…

— … вампир.

Да… такому очарованию трудно не поддаться. И жажду, что заставила пересохнуть в горле, ничем не утолишь…

Моргнув, я попыталась прийти в себя. Тщетно. Я дико завидовала той рыжей дамочке на кровати. Я будто чувствовала, как его клыки касаются моей кожи, сначала примеряясь, потом… подонок, он же ее убьет!

Зеркало пошло волнами, изображение исчезло. Я выдохнула, чувствуя, как медленно отпускает напряжение и ужас.

— Интересные у тебя картинки, — отрезвил меня холодный, насмешливый голос. — Забавные.

— Призрак… ты можешь стучаться?

— Не могу, — сыронизировал бестелесный. — Нечем, знаешь ли. Да и если не стучаться, то можно застать тебя за всяческими глупостями…

— Лучше бы за Пу посмотрел — это ее.

— Не сваливай на бедного ребенка.

Я резко обернулась, чтобы высказать Призраку все, что думаю о «бедном ребенке», который тащит по ночам мое зеркало неведомо куда, рискуя разбить, и заставляет его показывать подобные пошлости, как, посмотрев в чуть поблескивающие синим глаза друга, поняла…

— Опять насмехаешься?

— Нет, просто не нравится твое настроение.

Меня пробила дрожь. Не нравится ему… там убили человека, а ему не нравится? Интересно, а жертве нравится?

— В замке так скучно, — протянул Призрак.

— А в деревне? — ухватилась я за возможность сменить тему. О том, что я видела в зеркале, разговаривать не хотелось.

— А в деревне меня даже дети не боятся, — пожаловался Призрак. — Привыкли, страх потеряли. Может, дашь мне зелье какое, ну, чтоб я погрознее выглядел?

— Ну и куда ж ты денешь-то зелье, — вздохнула я, машинально огрызаясь, — на воздух намажешь? Ты же бестелесный, сколько раз говорила.

— Ну ты же умная, — протянул Призрак. — Чего-нибудь придумаешь…

Ага, обычно дура дурой, а коль чего надо, так сразу умной становлюсь? Но Призрак, что был вполне симпатичным, хоть и прозрачным мужчиной лет так сорока в старинном сюртучке, выглядел таким несчастным, что я не выдержала:

— Слушай, тебе шуточки, а людей инфаркт может схватить. Ты вообще о чем думаешь?

— Ну… — вовсе не смутился Призрак. — Что я зверь? Я знаю, кого пугаю…

Я понятия не имела, каким образом делит Призрак людей на тех, кого можно пугать и тех, кого нельзя. В другое время я бы обязательно поинтересовалась, но сейчас мне надо было прийти себя. Бога ради! На моих глазах только что убили человека. Убил вампир. Вампиры существуют? Нет, мне ли удивляться, если есть призраки, есть оборотни-драконы, то почему бы не быть вампирам?

И откуда Пу его выдрала? И не спросишь же, Гремлина хоть пытай, хоть режь, хоть на куски руби, а все равно ничего не скажет. Просто из вредности…

И почему, к чертям собачьим, сжигало меня жгучее желание увидеть того вампира? Я совсем страх потеряла? Увидеть убийцу… но желание было гораздо сильнее ужаса, и это убивало меня больше всего. Будто впервые в жизни я увидела в себе низость, за которую было мучительно стыдно… а все равно ведь так просто не переборешь. И стоит перед глазами его чуть насмешливый взгляд, будто нарочно пойманный зеркалом, и его тонкие пальцы, ласково проводящие по шее жертвы. Страшное зрелище. И, увы, завораживающее до жути.

Боже, если ты есть, скажи, что мне с этим делать? И… Призрак. Призрак, который стоит, поглядывает на меня внимательно и ждет… Надо взять себя в руки и сплавить друга. Я его любила, очень любила, как и всех в Магистрате, но таким ведь ни с кем не поделишься… даже с другом.

Я открыла ящик стола и некоторое время в нем рылась, перебирая многочисленные коробочки. Где-то оно было…

— Вот, — подала Призраку нечто картонное, с замысловатым рисунком — обычная коробка от чая, в которой был небольшой полотняный мешочек с белоснежным порошком. — Вкуса не имеет. На кончике ножа в питье, и человек будет бояться, даже если повода для страха нет. Надолго хватит.

— Надолго это насколько? — живо поинтересовался Призрак. Мешочек сразу же куда-то исчез. Где мой друг хранил свои сокровища, как их туда перемещал, я никогда не знала, да и знать, если честно, не хотела. Те, кто такое знают, долго не живут…

— Настолько, что тебе при работе днем и ночью на год должно хватить. Но так как ты столь же ленивый, как и я, раньше, чем через пять лет не приходи, — предупредила я. — А теперь прости, — я демонстративно достала приготовленный Машей список. — Работы очень много.

— А о вампире узнать не хочешь? Так сказать, — Призрак усмехнулся, — в качестве ответной услуги за порошок.

Я вздрогнула.

— О каком вампире?

— Да том самом, из зеркала…

— А ты откуда знаешь?

— Все знают. Пещеры Дьявольские помнишь?

Еще бы не помнить. Знать я о них знала, а внутри не была никогда — предусмотрительные власти все ходы решетками перекрыли. Говорят, что если внутрь, в лабиринт, попадешь, то назад можешь и не вернуться. А я слишком уж себя любила, чтобы попробовать — правда это или нет.

— Ну помню.

— Так там он и живет. Давно уже… почти месяц.

— Месяц? — я опешила. Скольких еще он «съел»? — В пещерах? А как он туда гроб затянул…

— А на черта летучей мыши гроб? — искренне удивился Призрак. — Темная ты, Катька, ничего о вампирах не знаешь. А еще Сумерки смотрела. Кстати, ты Дракону-то особо не верь. Страхуется у нас Машка… она как в интернет влезла, так и меня, свинья этакая, в бизнес и запрягла. Сайт у нас теперь есть. «Напугаем кого угодно». Она заказы берет, я пугаю. А заказчиков много… кто в отместку, кто из любопытства, деньги так и плывут, продохнуть уже некогда.

— Ага, — сказала я, только вот говорить было некому — Призрак исчез. Впрочем, он всегда исчезал и появлялся внезапно, натура у него такая.

— В пещерах, значит, — прошептала я.

Интересно, каково это — быть любимой вампиром? Любимой убийцей? Красивым, харизматическим убийцей, к которому тянет так, как ни к чему в жизни никогда не тянуло. Интересно, какими становятся его глаза, когда зажигаются любовью? Так же темнеют, как от страсти и от жажды крови?

— Бред.

О чем я думаю? Боже, о чем? О умершей на моих глазах девушке думать надо, но ведь ей уже не поможешь. И в полицию не позвонишь. Что я им скажу — здрасти, по соседству поселился вампир? И зачем мне Призрак сказал, где он живет — я готова была прямо сейчас сорваться и полететь в эти проклятые пещеры. Чтобы увидеть… а потом… быть покусанной? Умереть или стать таким как он, убийцей?

— Я не могу… Надо что-то сделать…

Что? Убить вампира? Будь я сто раз ведьмой, против вампира я ничто. А в Магистрате, при всей любви ко мне, не помогут. Я пару раз пыталась вмешаться в их «бессмертные» дела, и каждый раз меня мягко, а отшивали и просили не совать носа, куда не надо. Теперь тоже, скорее всего, попросят.

Я. Ничего. Не могу. С этим. Сделать. Баста!

Вздохнув, я вернулась к списку Маши. И все же работа иногда спасает… От дурных мыслей.

Глава третья. Шальная идея

Мать ж вашу так!

Заело. Реально заело. Хочу… хочу знать, каково быть любимой вампиром. И не просто вампиром, а вот конкретно тем, светловолосым а-ля Лестат!

Мало того, почему-то казалось, что знала каково… Ну к черту!

Усилием воли я выкинула из головы проклятого вампира и сосредоточилась на заказах. Зелье любовное, зелье отворотное, амулет на счастье, амулет оберегающий. Все больше вычеркнутых позиций в списке Маши, все больше свертков на столе с номером заказа, чтобы не перепутать. И все сильнее усталость — заклинания отнимают силу ведьмы — всего несколько часов такой вот «работы» меня выжали как лимон.

Но это мне сейчас и нужно. Сосредоточенность на заклинаниях выгоняла из головы глупые мысли. До поры до времени…

— Зелье любовное… — повторила я, держа на ладони маленький флакончик с розоватой жидкостью. — Один раз выпьешь, и будешь моим… на всю жизнь.

Темно-бардовые глаза вампира. Его тонкие, изящные черты, издевательская улыбка.

— Зелье…

Томление, жажда, которую так легко утолить…

И так опасно. Волю человека ли, нечисти ли, подавлять нельзя. И хотя варила я эти зелья, но знала точно — заплатить за их использование заказчику придется не только деньгами. Каждый платит по-своему, но всегда выходит слишком дорого. Оно того не стоит. Ни одна «любовь» такой цены не стоит. Да и бывает она, любовь-то?

Я почему-то сомневалась. Помнила робкий поцелуй мальчика в классе так седьмом, который вызвал у меня лишь смех, а потом… а лучше не вспоминать, что было потом. Парень разозлился и ушел, а я так и осталась смеяться, любуясь на цветущие у парковой дорожки липы.

— Совсем с ума сошла, — усмехнулась я. — Вампир, охмуренный любовным зельем. Что я с ним делать буду? Что самое главное — чем я его кормить-то буду?

Какая разница, чем, шептало что-то внутри. Он будет любить меня, только меня… Последняя мысль и напугала, и отрезвила одновременно. Не слишком ли далеко захожу я в своих фантазиях? Не слишком ли заигралась?

Взгляд невольно упал на магическое зеркало. Интересно, что он сейчас делает? Спит, завернувшись в нетопыриные крылья? Готовится к новой охоте?

Охоте?

Меня передернуло. Ну да. Совсем с ума сошла, об убийце мечтаю. Тьфу. Скажи кому, так и не поверит. Или возненавидит. Или, что хуже, начнет презирать… а я выдержу что угодно, но не презрение жителей Магистрата. Потому буду давить в себе эти проклятые чувства, как назойливого таракана. Боже, я справлюсь! Всегда же справлялась, вот и теперь…

Следующие дни я работала. А как иначе было заглушить все так же не проходящую тоску, что сжигала меня днем и ночью? Ну тянуло меня к этому вампиру. И хотя разум говорил нельзя, проклятое ведьмовское нутро так и норовило сорвать запретный плод, попробовать его на вкус, добраться до терпкой сердцевины, вкусив приятную, вяжущую горечь.

Хоть ты сама отворотного зелья попробуй. Но идти на крайние меры мне не позволяла банальная ведьмовская гордость. Я просто отказывалась верить, что я, ироничная и циничная, влюбилась без памяти в какого-то вампира, да еще и с первого взгляда, как в дешевых романах. Быть такого не может!

Поздним вечером, стоило голове коснуться подушки, как я забывалась тревожным сном. Сновидения меня мучили. Смутные, необъяснимые, к утру они выветривались из памяти, оставляя странное, едва ощутимое послевкусие тревоги. Почему-то все время в глубине души я знала, что в чем-то поступаю неправильно. Но в чем?

Так и прошла неделя. В списке оставалось все меньше незачеркнутых пунктиков, и я чувствовала, что если так и дальше пойдет, то заказы Маши я закончу через недельки полторы. Только вот за драконницей не застоится и новые найти, однако, меня это не сильно-то и расстраивало. Работа сейчас была мне жизненно необходима.

Погода тоже не радовала. Небо заволокло тучами, моросил мелкий, противный дождик, заметно похолодало. В самый раз, чтобы похандрить… только жителям Магистрата такой роскоши не позволено. Вечный праздник, вечный смех, чьи отголоски доносились даже через плотно закрытые двери. Тихий, зовущий стук, на который я неизменно отвечала:

— Не сейчас.

Сказать по правде, я не хотела никого видеть. Я забирала оставленный за дверью поднос с едой, быстро, не чувствуя вкуса, опустошала тарелки и возвращала их на то же место за дверью.

Я занята… я действительно занята. Лучше быть занятой, чем страдать…

Была суббота, начинало темнеть. Я методично толкла в ступе коренья репейника, одновременно поглядывая на экран включенного ноутбука: одна знакомая ведьма поделилась интересным рецептом зелья, который неплохо было бы опробовать. И, желательно, в ближайшее время, чтобы утолить зудевшую внутри жажду исследователя.

— Ведьмочка… Душа моя…

Я вздрогнула, невольно оглядевшись. Лишь спустя мгновение сообразила, что оглядываться незачем — голос шел из стоявшей рядом с ноутбуком чашки с кофе. Я вздохнула. Ну да, водная стихия у нас во власти Зеленой. Русалка частенько хвасталась, что в состоянии любую лужу в радиусе около километра использовать для собственных целей. Что она мой кофе посчитала лужей, это уже вопрос особый.

— М-м-м-м? — я отставила в сторону ступку.

— Ты совесть-то имей! Душа моя, ты уже две недели как дома, а ко мне не заглянула. И, что самое главное, не проставилась.

— Счас буду, — я постаралась не выдать голосом охватившего меня раздражения.

Не то, чтобы я была недовольна неожиданным появлением подруги — поболтать о нашем, о женском, это было именно, в чем я сейчас нуждалась. Но вот чего мне не надо, так это допроса.

А от Зеленой можно было и его ожидать. Потому идти одной в грот не следовало.

Я порылась в шкафчике и вытащила бутылку с мартини Розе, на который падка была наша русалочка.

Кого же взять на мини-вечеринку? Машу? Она не пьет, совсем. Пу? Пу еще мелкая, ей не положено. Тогда… Выбор не столь и большой. Вздохнув я направилась искать Маман.

Нашлась пропажа на удивление быстро: Маман тащила по коридору тяжелую коробку и что-то бубнила себе под нос. Кажется, опять ругалась на «жадную Машку».

Вообще-то я в Магистрате всех любила. Но кого-то больше, кого-то меньше, так вот даму, которая умудрилась произвести на свет нашу Пу, скорее «меньше».

Неказистое, костлявое, неопределенного возраста создание, она со своими торчащими косичками и осыпанным веснушками лицом походила на крепенько постаревшую Пеппи Длинныйчулок и вела себя соответствующе.

— О… вечеринка? — промяукала она, косясь на бутылку.

Коробка сразу же была поставлена на пол и задвинута костлявой ножкой в дырявом ботинке куда-то в тень. Ну да, там ее не украдут. Впрочем, в Магистрате крадут только конфеты и только Пу, но Маман это объяснить было невозможно.

Тем не менее уламывать ее долго не пришлось и к Зеленой мы явились обе.

Небольшой грот, шагов десять в диаметре, был освещен слабым зеленоватым сиянием испускаемым растущей на стенах плесенью: да, у Зеленой даже плесень смотрелась стильно! Дальняя от коридора часть грота уходила резко под воду и заросла бурыми водорослями. На этих водорослях и покачивалась зеленоволосая русалка, являющаяся моей подругой и исповедником.

Впрочем, исповедь сегодня отменялась. И благодарила я за это Маман.

— Добро пожаловать, девочки! — как ни в чем не бывало, усмехнулась Зеленая.

Потом протянула ко мне требовательно руку и бутылочку с мартини живенько утащила куда-то под воду.

— Пусть слегка остынет, будет вкуснее, — прошептала она. — А мы пока… красненького выпьем. М-м-м-м?

Предложение мне почему-то не понравилось. Зато Маман радостно закивала, так что косички закачались. Зеленая подплыла к краю бассейна, быстро сообразила три бокала (и откуда она их только берет?) щедро налила нам вина и бросила в рубиново-красную жидкость по веточке какого растения.

— А это не вредно? — с сомнением спросила Маман.

— Ну что вы, — деланно обиделась Зеленая.

Зная русалку, я пить не стала. Но Маман у нас всегда была чуточку более наивной, чем полагалось. В кого Пу уродилась столь хитрой, я понятия не имею. Наверное, в папу. Вопрос, кто у нас папа, оставался открытым.

Сомневалась Маман не зря. Стоило ей допить вино, как глаза ее помутнели, подернулись дымкой. Маман не очень изящно упала на пол и раньше, чем я успела за нее испугаться, оглушительно захрапела.

— Зеленая, Зеленая, — покачала я головой, устраивая храпящую Маман поудобнее. — Ну и зачем?

— Поговорить надо! — Зеленая живенько убрала бокалы с красным вином и вытащила другие, для мартини. Плеснула немного себе и мне из принесенной мной бутылки, поставила бокалы на край бассейна и властно приказала:

— Садись.

— Не похоже это на «проставиться», — усмехнулась я, усаживаясь по-турецки рядом с бокалами.

— А нечего, душа моя, весь Магистрат своим видом пугать, — ответила Зеленая. — Целыми днями за зельями, почти не ешь, не спишь, доводишь себя до изнеможения. Дракоша как бы не хотела денег, а и та уже начала волноваться. Может, скажешь, что происходит?

— Ничего не происходит.

— Значит, мало выпили, — усмехнулась Зеленая, плеснув еще. — До дна, душа моя. Не обижай русалочку. Ну, рассказывай, что случилось на слете?

— Да ничего там не случилось! — взвилась я.

Маман перестала храпеть и перевернулась на другой бок, трогательно свернувшись клубочком и мелодично так зачмокав во сне.

— Так ли?

— Так!

— Тогда где случилось?

— Да глупо все это… понимаешь, — мартини начало действовать, в голове у меня помутилось. И здравый смысл куда-то поплыл на упругих волнах.

— Я ничего не могу понять, пока ты не расскажешь. Еще, душа моя, пей еще. До дна. Не смотри на меня так, пей, тебе полезно.

Поняв, что от Зеленой все равно не отделаешься, я решилась и начала-таки рассказывать про вампира. Сначала несмело, то и дело подыскивая слова, потом, после еще нескольких глотков мартини, уже гораздо охотнее. Да, пьянела я быстро.

На русалку мартини действовало не так явно. Ее зеленые глаза оставались ясными, на бледном лице играла непонятная мне улыбка. Она надо мной посмеивается? Ну и пусть.

— Заело, понимаешь? — пьяно пожаловалась я. — Хочу узнать, каково это… когда вампир тебя любит…

— Каково не знаю, а что опасно — это точно, — серьезно ответила Зеленая.

— Потому и интересно, что опасно, — пьяно усмехнулась я.

— Я как раз понимаю, почему тебе интересно. Ну да ладно… помогу. Хочешь побыть любимой вампира и при этом избежать смерти? Это возможно…

— Если бы…

Я легла прямо на камень в опасной близости от кромки бассейна и, опустив ладонь в воду, поймала водоросль, сминая ее в пальцах.

— Всего два простеньких заклинания, — начала Зеленая, — душа моя, мой тебе подарок. Первое, чтобы он три дня кроме тебя никого и ничего не видел. Второе, чтобы он эти три дня забыл… что для вампира время? Ему на работу ходить не надо, что вторник, что суббота ведь все равно, не так ли?

Я вздохнула, пытаясь собрать муторные, едва двигающиеся мысли в одно целое.

— Глупо это, — сказала, наконец-то, я.

— А сохнуть по вампиру не глупо? — отрезала русалка. — Соглашайся, душа моя… Уверена, познакомишься со своим вампирчиком поближе, и блажь сама пройдет.

Так ли?

— И волю ты его не сильно-то сломишь, оттого и возмездие за вмешательство в чужую волю столь уж серьезным быть не должно.

Маман вновь захрапела. Я некоторое время смотрела в чуть светящийся в полумраке потолок грота, вслушивалась в плеск воды и думала. Не о вампире, странное дело, думала. О том, как спокойно и прохладно там, под толщами воды. И темно… совсем темно.

— У-у-у-у, как все запущенно, — пропела русалка. — Прости, душа моя, но пить хватит. Тебе еще заклинания читать.

— Мне? — мигом всполошилась я.

— А кому? — русалка сунула мне в руку небольшой янтарный камушек, в котором золотом проступали какие-то буквы.

— Я даже имени его не знаю…

— Анри, — резко подсказала русалка.

— А ты откуда?

— Читай!

Будь я трезвой, я бы сто раз подумала, прежде чем это читать. Но тогда я трезвой не была… Тогда мне было немножко смешно складывать в слова буковки, что так красиво светились золотом в темно-медовом янтаре. Это было как игра: стоило сложить в целое одно слово, как оно сразу же сменялось другим, и еще, и еще, пока заклинание не закончилось и золотое сияние внутри камня не исчезло, а в моей ладони не остался обычный кусок янтаря.

— Хорошая девочка, — усмехнулась Зеленая. — Итак, амнезию вампиру на три дня мы обеспечили. Теперь это.

На этот раз камень был зеленым и теплым на ощупь, а буквы серебристыми. Но мне уже надоела игра. Очень хотелось спать. Глаза слипались, все расплылось в тумане, а где-то вдалеке русалка зачем-то требовала:

— Читай! Читай же!

— Устала, — прошептала я.

— Дай, помогу. — Маман появилась так неожиданно, что я чуть было в воду не свалилась.

Камень у меня отобрали, но я как-то и не сопротивлялась. Отрубилась я под возмущающиеся крики Зеленой, и мерно что-то читающий голос Маман. Читала она гораздо лучше, чем я. С выражением.

Где-то вдалеке пробили часы полночь. Спалось мне на этот раз гораздо менее удобно, зато без муторных сновидений.

Глава четвертая. Последствия

Разбудил меня громкий смех. Ну кто же такой добрый-то, а? Голова же болит, за что…

С трудом продрав глаза, я села на полу, потирая виски. Боже, я опять спала на земле? Но, вроде, в Магистрат вернулась… Почему я в гроте Зеленой? И плывет же… как все плывет… и вставать как неохота. Ну какого ж черта? Дома, называется, поспать нормально и то нельзя!

— Во девки дают, — продолжал смеяться Призрак. — Хорошо гуляют!

— Замолчи… — зло прошипела я. — Итак голова раскалывается…

В ответ меня от души окатили холодной водой, и к смеху Призрака присоединилось не слишком доброе шипение Зеленой.

— Ты хоть соображаешь, что натворила?

— Не-е-е-е-е-е… — протянула я, усиленно стараясь вспомнить вчерашнее. Как шла в грот с Маман помню, как Маман отрубилась помню, как начала пить с Зеленой помню. Люди, что дальше-то было? И почему Призрак продолжает ржать, а Зеленая обиженно водит по воде хвостом и глаза ее гневом горят, как два изумруда. Хороша! Хороша-то хороша, но злится-то она чего?

Что я натворила? Хорошо хоть Мадам рядом не наблюдалось. Может, хоть тут пронесло, и она не была свидетелем моего, несомненно, эффектного выступления.

— Э-э-э-э, — начала я перебирать варианты. — Я вчера пела?

Пою я… очень плохо. И только пьяная или когда никто не слышит. Но Зеленая лишь выплюнула в ответ короткое:

— Нет! — и я поняла, что дело плохо. Очень плохо, потому что песни мне еще простят, может быть, а тут явно что-то похуже.

— Танцевала? — похолодела я.

Танцевать я совсем не умею… но мало ли. Говорят, пьяный умеет все! Или думает, что умеет.

— Нет!

— Э… к твоему тритону приставала? — предположила я наихудшее. — Зеленая, родная, да брось ты, мужики с хвостами совсем не в моем вкусе. Ну честное слово! Никогда в жизни!

Призрак еще больше залился хохотом, и, поняв, что сморозила очередную глупость, я густо покраснела. Да и Зеленая губки поджала, видно, за своего «хвостатого» обиделась. Беда с парнями подруг. Похвалишь, плохо. Не похвалишь, тоже плохо. Лучше о них вообще не вспоминать. Но жеж… если надо…

— И все же? — пробормотала я. — Что я вчера натворила?

Ответить мне не успели: дверь в грот распахнулась, от души долбанув по стене, по скользким ступенькам сбежала Маша. И как еще шею себе не свернула? На таких каблучищах? Да и с каких пор Маша так по гротам носится? Она же… Дама!

— К Маман кавалер пришел! — Призрак смеяться перестал, икнув.

Зеленая округлила глаза и живенько скрылась среди водорослей, будто и не было ее. До меня дошло медленнее всех, да и удивляться-то особо не хотелось, больно уж голова болела. Кавалер? Ну и что?

— Да ну… кто к Маман может прийти. Тролль местный? — прошептала я. — И потише говори, голова же болит…

— Голова ей болит. — Маша зловеще сузила глаза. — В дверь вампир влюбленный стучится, а ей голова болит? Признавайтесь, чья это работа! Не просто так же он приперся, что-то кто-то должен был сделать, а сделать в этом доме можете только вы!

И тут я начала вспоминать… Почему-то мигом перестала болеть голова, зато противно заныло внутри. Так бывает, когда выкинешь глупость и поймешь вдруг, что выкинул…

— Твою ж… — выругалась я.

Маша поморщилась, но, вне обыкновения, замечания мне не сделала. Никто не сделал. Но и не смеялся больше никто, какой тут уже смех, исправлять надо, спасать, что можно спасти!

Я неуклюже поднялась, бросилась к лестнице и, метеоритом пролетев по коридорам, выбежала в общий зал.

В тот же миг мне захотелось обратно, хотя представшее передо мной зрелище было на самом деле эффектно и красиво. Такую сцену не то что в жизни, в фильмах фиг увидишь: льется через окна лунный свет, кутает все вокруг в серебристый полумрак, а среди витых колон нашей залы, на сияющем паркете — красавчик-вампир, одетый в новенький, синий с серебристой вышивкой камзольчик. С собранными в хвост золотистыми волосами, в обтягивающих… очень даже все обтягивающих… лосинах и туфельках с бантиками. Герой-любовник с обложки дамского романа, ага!

И при этом, странное дело, конкретно этого чуда мне совсем не хотелось. Одно глупое заклинание, и из опытного искусителя, которого я видела в зеркале, вампирчик превратился в не слишком привлекательного, пылко влюбленного вьюношу. Несчастный, грустный, застыл он посреди залы с огромным букетом ярко-алых роз и с надеждой смотрел на лестницу, крытую красной ковровой дорожкой… Такими глазками побитой собаки… а-ля европейский Хатико, ага. Ждал… жаждал. Любил!

Маман!

Пристрелите меня кто-нибудь, как я это теперь исправлять буду?

Но гость уже приперся, теперь пора выпроваживать!

— Это… — с надеждой пробормотала я. — Рассвет как бы скоро. Тебе, родной, баиньки, пора, в гро… тьфу, летучей мышкой в пещерки. Может, до завтра подождем?

Читай, я перерою все старые книги, подниму все знакомства, на какие способна, устрою Зеленой допрос с пристрастием, найду противоядие и вылечу бедного вампирчика от пагубной страсти… пока его Маман к рукам не прибрала.

Но влюбленные вьюноши оказались тварями на редкость упрямыми. «Бедненький вампирчик» даже взглядом меня не удостоил, лишь презрительно скривил губы, будто я какую глупость сморозила, и изволил холодно ответить:

— Что за бред ты несешь? С какой радости я должен спать в пещерах? Я хочу весь день провести в объятиях моей ненаглядной Оленьки…

Еще и глазки закатил, да вздохнул мечтательно, наверное, представил, как он там с «Оленькой» денничать будет.

Что «Маман» звали «Оленькой» я, честно говоря, до сих пор и не знала. Зато знала, что влюбленного вампира ей показывать нельзя. Совсем нельзя. Быстренько соображая, я начала на ходу выдумывать:

— Ма… Оленьке приготовиться надо. Ну там к парихмахеру сходить, в косметический салон, платьице новое купить!

— Зачем ей платьице? — усмехнулся вампир. — Все равно снимем. И прическу растреплем… в кровати трудно быть причесанным. И краситься ей совсем же не надо. Она у меня итак красавица!

Нифига себе заклинаннице? Прям мечта любовного романа, ага… и заморашкой любить будет. А что с этой мечтой теперь делать?

— Ольги теперь нет, подождать надо, — улыбнулась я, хотя улыбка, наверняка, вышла вымученной. — Может, пойдем ко мне в кабинет, чего-нибудь выпьем… — от одной мысли о спиртном мне вдруг стало муторно. Впрочем, какое спиртное… кровь я где возьму? Но найдем! На крайнюю ситуацию и меры должны быть крайние. Так всегда — один раз хорошо погуляешь, а потом долго расплачивайся. — Подождем. Поговорим.

…подумаем, как беды избежать. Вампира опоить, пусть дрыхнет, и сразу искать Зеленую, требовать отворотное заклинание. Я ж водяной магии совсем не знаю, в эти игры с камушками играла впервые…

Или дать амурному вампирчику чего покрепче, пусть продрыхнет денька три, а потом, как проснется, так и помнить ничего не будет… очень на то надеюсь.

Что у нас там есть «покрепче»?

Но все мои планы, увы и ах, сорвала Маман. Ничего не подозревающая, одетая в бесцветный балахон, она появилась в дверях кухни с сегодняшней французской булкой в руках. Судя по цветущему виду, похмелье ее особо не мучило.

Маман, не обращая ровным счетом никакого внимания на вампира, направилась к лестнице. Потянулась к булке, отломав от нее кусок. Хрустнула корочка, вампир обернулся на звук, расцвел как майская роза и метнулся в ноги к Маман, теряя по дороге бедные цветочки.

Маман чуть булкой не подавилась, вытаращила глаза и поначалу собиралась вырваться из цепких, обнявших ее колени рук вампира, но, подслеповато прищурившись, наверняка заметила… что вампирчик-то ничего. Особенно такой: с пылающим страстью взглядом.

Отшвырнула булку, улыбнулась, показывая острые зубки, облизнула тонкие губы и посмотрела на бледного влюбленного вьюношу совсем иначе…

— Бог ты мой! — раздался за спиной голос подоспевшей Маши.

— Вот это номер! — прокомментировал Призрак.

— Мама! — позвала откуда-то Пу. — Конфет хочу!

— Позднее! — Маман погладила вампирчика по щеке, и тот улыбнулся так нежно, что у меня сердце упало. Даже не думала, что кровососы способны на такую улыбку… впрочем, оказаться на месте Маман тоже хотелось-то не очень.

Я потеряла голову из-за искусителя, а вампирчик теперь на искусителя походил мало. Как восковая кукла на оригинал, вроде и похож, а чего-то в нем не хватает. Зато походил на влюбленного идиота, каких в жизни я перевидала немало. Почему все влюбленные по уши мужики, оказывается, такие одинаковые? Даже вампиры?

— Ты кем будешь? — промурлыкала Маман, и Пу тихо икнула.

Я грустно улыбнулась, взяла Пу на руки и прижала к себе, не позволяя смотреть. Незачем ей смотреть.

— Раб твой, — прошептал вампир, подхватывая Маман на руки и награждая долгим, страстным поцелуем. Мне захотелось сесть… срочно. К горлу подкатила тошнота, руки задрожали: все же отвратно смотрится со стороны эта самая Любовь…

Торжественно вампир понес Маман наверх, а та лишь командовала срывающимся голосом и направление показывала. Хлопнула наверху дверь, оборвался тихий гортанный смех Маман, и в зале воцарилась нехорошая такая тишина…

— Э-э-э… Это что было? К-а-а-а-тя!

— А что сразу Катя? — усиленно сделала я невинные глазки, но, судя по лицу Маши, обмануть ее не удалось.

— Лучше сейчас расскажи. Потом хуже будет.

Потом мы еще сидели на кухне, и нетронутый чай медленно остывал в кружках. Кухня небольшая, но очень уютная, в теплых шоколадных тонах, самое то для дружеских посиделок.

Пока я рассказывала, Пу, устроившись в любимом кресле с темно-коричневой обивкой, жевала одну конфету за другой, бросая прямо на пол фантики. И, вне обыкновения, никто ее не одергивал. Призрак светился мерным светом где-то в уголочке. Сидеть ему, видимо, никогда не хотелось. Оно, в принципе, и понятно… мышц у него нет, уставать нечему. Маша слушала внимательно, не перебивая, кусала губу и хмурилась.

— О как… — подытожила она, когда я закончила. — Влипли. По самые уши.

После чего Призрак, как бы не замечая озабоченности Маши, заявил:

— Беру выходной. Нет… пять.

— Это еще почему? — взвизгнула Маша.

— Прости, родная, но такого шоу я пропускать не собираюсь.

Я отпила еще один глоток мелиссового чая. Вне обыкновения, не успокоил. Вновь захотелось чего-то покрепче… но, судя по недоброму взгляду Маши, пить она мне не дадут долго. И правильно.

Да… пьяные ведьмы это что-то. А пьяные драконы? Наверное, тоже не подарок. Потому, думаю, Маша и не пьет. Если задуматься, они все не пьют… видимо, невесело расхлебывать потом пьяные дебоширы бессмертных.

Вздохнув, я свистнула у Пу конфетку. Может, хоть сладкое немного поможет? На душе было муторно и стыдно до жути. Что я натворила? И как теперь это «что» исправить?

День прошел тревожно и тяжело. Мы ждали. Из спальни Маман вышла только к закату, в одном халатике. Танцующей походкой впорхнула на кухню, сделала себе чашечку крепкого кофе, накрошила туда имбиря и мечтательно протянула:

— Какой мужчина…

— Где твой мужчина-то? — живо поинтересовалась Маша.

— Как где? На охоту пошел. — Маша помрачнела еще больше. — Сказал, любовь пробуждает аппетит.

Призрак хмыкнул, но Маман, кажется, уже ничего не замечала:

— Он такой… такой…

— Без подробностей, — оборвала ее Маша, и дремавшая в кресле Пу немедленно всполошилась:

— Это еще почему без подробностей?

Я благоразумно помалкивала, быстро прикидывая. Маман выглядела такой счастливой. Может, пусть развлечется? Подарить ей, что ли, вампира на эти три дня, а потом? А потом пару капелек отворотного зелья в чай, и она сама его не захочет видеть.

Судя по лицам остальных, они, увы, думали так же.

Только совесть моя все равно плакала горючими слезами. Прищучить бы эту совесть… а?

Тем временем Маман прошествовала плавной, от бедра, походкой к холодильнику, достала пластиковую коробочку с ванильным мороженным, полила его от души клубничным джемом и все так же не выходя из мечтательной прострации, принялась за еду.

— Интересно, при поцелуях клыки не мешают? — живо поинтересовалась шаловливая Пу.

— Не мешают, — ответила Маман раньше, чем Маша успела рот открыть.

— Совесть имей! — закричала Дракон. — Это при ребенке-то?

— А кто у нас тут ребенок? — вновь надулась Пу, потянувшись лапкой к мороженному.

Но обычно обожающая дочурку Маман сладким делиться не пожелала, одарив ошарашенного Гремлина недобрым взглядом.

— Действительно, ты уже не ребенок, — отрезала она. — Так что мороженное сегодня мое.

Пу надулась еще больше, а Маман, как бы не замечая обиды пушистой дочурки, продолжала задумчиво водить ложечкой по мороженному, собирая на нее белое с клубничными разводами лакомство.

В такой прострации она и просидела несколько часов, пока ее задумчивость не спугнул резкий звонок. Ишь ты, какой вежливый, без разрешения не входит! Раньше, чем кто-то и среагировать успел, Маман вскочила, выбежала из кухни, открыла входную дверь и повисла на шее у вампира.

Красавец же! Не тот вьюноша, что вчера, на самом деле красавец! Уверенный в себе, с выпрямленной спиной, гордым холодным взглядом. Сволочь! Красивая такая сволочь, сегодня современная какая-то: в строгом костюме и даже при галстучке.

Сыто улыбаясь, он обнял Маман за талию и что-то прошептал ей на ухо. Маман зарделась как маковый свет и стала вдруг похожей на милую, хорошенькую девочку. Глаза ее загорелись, губы заалели, послушно принимая властный поцелуй. И внутри вдруг противно заныло: было то ли завидно, то ли ревниво, сама уже не знаю.

Но долго любоваться на влюбленную пару нам не дали: вампир и Маман поднялись по лестнице, а мы так и остались молча стоять в опустевшей зале.

Старинные часы пробили три раза. Ночь медленно перетекала в раннее утро. Решив, что на сегодня приключений хватит, я пошла спать. Завтра будет сложный день.

Скольких убила ночью эта сволочь, спрашивать себя не хотелось. И никого не хотелось.

Я боялась задавать такие вопросы.

Идиотка… какая же я идиотка!

Глава пятая. Кладбище

На следующий день я запретила себе думать о Маман. Временами приходится забыть обо всем на свете и сосредоточится на чем-то для тебя очень важном.

Мои родители ушли рано, когда мне не исполнилось и тринадцати, и вместе. Так бывает. Встаешь утром, ничего не подозреваешь, перекидываешься с родными шутками, идешь себе в школу, не обращая внимания на неожиданно острое покалывание в сердце.

А на улице снег. Первый, мокрый. Тяжелые, налитые водой хлопья. И почему-то не хочется куда-то идти, хочется вбежать обратно в подъезд, на третий этаж, в нашу двухкомнатную квартиру, и…

И что «и»? Мама-папа, у меня сегодня семестральная контрольная по английскому, а я решила остаться дома? И вас дома оставить?

В школе, когда раздавали задания, я почувствовала, что слабею. Почему-то поплыло перед глазами и, напуганная моей бледностью, старенькая учительница, Анна Ивановна, спросила:

— С тобой все в порядке?

— Да, — ответила я. — Просто немного переучилась.

В тот же миг мучавшее весь день напряжение отпустило. Я уже знала, что ничего не изменишь. И когда через полчаса, прерывая контрольную, дверь открылась, и вошел директор, я и тогда знала, что ничего не изменишь. И что жизнь моя, подобно скинутой со стола хрустальной вазе, разлетается на мелкие, ослепительно яркие осколки.

Потом я не плакала. Я просто застыла на стуле в учительской, опустив лицо на ладони и мелко-мелко дрожала. Мне пытались объяснить… сухо так, будто из газетной хроники… плохие погодные условия. Не справился с управлением. Влетел в дерево. Не было никаких шансов выжить. Нам очень жаль. Жаль им! Мне почему-то не верилось. Я не чувствовала, знала, что на самом деле им… неловко. И от моей бледности, и от безмолвных слез. И что хочется им скорее от сюда выйти, оставить меня с моей бедой… одну. Совсем одну.

Дверь открылась, вошла чужая женщина. Рыжие, коротко стриженные волосы, по-мальчишески угловатая фигура. Она всунула в мои дрожащие ладони маленькую бутылочку с какой-то пряно пахнущей жидкостью и заставила сделать несколько глотков. Горло обожгло. Сердце похолодело. И стало вдруг все равно.

— Я тетя Кати, — незнакомка подала удивленному директору папку с бумагами. — Забираю девочку с собой.

Дальше я почти ничего не помню. Помню лишь дурацкое завещание. «Прошу наши тела сжечь, а прах развеять над тайгой». Они мне ничего не оставили… даже могилы, куда я могла бы пойти и выплакаться. Даже дома, в котором я могла бы о них вспомнить: квартиру продали уже через месяц. Даже родных, что бы меня поддержали… Тетку, которой я не знала, особо родной не назовешь.

На следующий день после похорон она дала мне маленький амулетик на тонкой, как паутинка, цепочке. Вот тогда я и узнала, почему отец в шутку называл меня «ведьмочкой». Я и была ведьмой.

За время, что я жила с Алиной, она не стала мне ближе, оставаясь холодной и далекой. Она была первым и последним моим учителем. Она долго и нудно рассказывала о нашей родоначальнице. Она была тем, кто запретил возвращаться к былой жизни… Мол, родители так хотели. Она увезла меня в чужой город, устроила в чужую школу, достала чужой паспорт с чужой фамилией, заставила при чужих называть себя мамой. Она же выхлопотала мне пенсию по утрате кормильца.

Я послушно порвала со всеми друзьями и знакомыми и не возвращалась в прошлую жизнь. Но все равно в душе осталась какая-то пустота, которой ничто не могло заполнить. А довериться кому-то после смерти родителей было сложно. Мешала фраза Алины:

— Мы все ходим под мечом, девочка.

Рассказывать о «мече» подробнее Алина отказалась, просто просила быть осторожнее и не связываться со странными людьми. Кем были эти «странные люди» я так и не узнала. Да мне было и все равно. Я ни с кем не связывалась, ни со странными, ни с нестранными. Желания не было.

В день моего совершеннолетия Алина вместо подарка приказала мне одеться. Стояла на дворе осень. Ярко светило солнце, путаясь лучами в золотистых листьях. Я смотрела на медленно проплывающий за окном автомобиля парк и про себя вздыхала, не ожидая от поездки ничего хорошего. Алина ведь вообще не любила праздники, а дни рождения называла днями смерти молодости, отказываясь их отмечать. Никаких вечеринок, никаких подарков.

Через некоторое время, к моему удивлению, мы подъехали к невзрачной на вид пятиэтажке, прошли по дорожке, с обеих сторон обрамленной высокими, в человеческий рост, кустами акации, свернули к среднему подъезду, вошли внутрь.

Тут было тихо и спокойно. На втором этаже жужжала муха, упорно билась в закрытое, запылившееся окно. На лимонно-желтой стене сажей было выведено А+С=Л. Алина уверенно остановилась на площадке окруженной неприязненными, чужими дверями, и повернулась к одной из них, достав из кармана связку ключей.

Странно… откуда у нее ключ от чужой квартиры? А квартира была чужой, иначе бы я о ней знала — такие вещи от меня Алина скрывать не считала нужным.

Тетка нашла в связке нужный ключ, подала его мне и показала взглядом на дверь. Все еще не понимая, я послушно всунула ключ в замочную скважину, повернула, раз, другой, открыла дверь и неуверенно войдя в коридор, сглотнула.

Казалось и не было прошедших лет. Казалось, что сейчас я вбегу на кухню, а там будет мама в фартуке, что готовит ужин. Казалось, я войду сейчас в гостиную и увижу отца в любимом кресле. Он оторвется от газеты, посмотрит на меня и взглядом попросит сесть на диван по другую сторону журнального столика:

— Расскажи, как прошел день, ведьмочка.

Я вбежала в комнату, знакомую до последней черточки и только сейчас поняла… квартира внешне та же, но она пуста. Навсегда пуста…

Я опустилась на диван, глотая слезы обиды, и лишь тогда услышала спокойный голос Алины:

— Ты дома, детка. Я нашла квартиру с идентичной планировкой, что и квартира твоих родителей. Я привезла сюда все ваши вещи. Но жить тут ты будешь одна… мне очень жаль. Пора повзрослеть и смириться. Ты дома.

— Бросаешь меня?

— Нельзя бросить того, кто никогда не был твоим, — усмехнулась тетка. — Мы чужие. Я всего лишь сестра твоей матери, ничего более, брать на себя ответственность за чужого ребенка я не собираюсь. Я буду переводить на твой счет достаточную сумму, чтобы ты могла жить безбедно… но дальше ты сама. Завтра я привезу твои вещи. Забудь о моем существовании.

В ту ночь я полностью познала, что такое одиночество. Я лежала в холодной кровати, горько плакала в подушку и постепенно понимала, что детство действительно закончилось. Началось взросление.

На рассвете, с трудом открыв глаза, я рванулась с кровати, вбежала в гостиную и посмотрела на висевший над диваном портрет.

— Почему? — спросила я то ли у моей прапрабабки, то ли у ее собаки… со слишком умными глазами. — За что?

Портрет, естественно, молчал. Но по-собачьи преданные глаза черного пса не давали мне покоя еще долго.

— Даже могилы нет, — прошептала я. — Я даже на могилу сходить не могу… Даже этого они мне не оставили.

Вечером я уже знала, что делать. Вошла в интернет через мобильный, быстро отыскала через поисковик нужный мне телефон. Лихорадочно набрала номер:

— Похоронное бюро «Палома», — ответил мне холодный голос.

— Вы занимаетесь поиском утерянных захоронений?

Через неделю я стояла на старом деревенском кладбище возле простой на вид мраморной плиты с надписью «Алиция Орлова». На плите, высеченная из того же мрамора, сидела молодая женщина в красивом, длинном платье и c моим лицом. Ошибки быть не могло…

— Вот я тебя и нашла… — прошептала я. — Единственная, кто у меня остался.

Я положила две ярко-красных, крупных розы на колени женщины и некоторое время простояла рядом, чувствуя, как текут за ворот горькие слезы.

— Странно это, плакать по умершему более трех веков назад, — сказал чей-то голос.

— Это вас не касается.

— Ты меня слышишь? — голос казался удивленным.

— А с чего бы это я не должна вас слышать?

Резко обернувшись, я опешила… рядом никого не было.

— Что это за шутки? — прошептала я.

— Да какие там шутки? — воздух очертил прозрачную человеческую фигуру, и от неожиданности я села на мраморное надгробье рядом со своей родоначальницей.

— Понимаю… — схватилась я за голову. — Я как бы ведьма, но это уже слишком.

— Ведьма? — протянул неугомонный собеседник. — Это хорошо. Ведьмы нам нужны. Останешься здесь, за памятником поухаживаешь.

— Он и так ухожен, — отрезала я, сообразив — а ведь и правда ухожен… Кем?

— Ну так просто останешься.

Я посмотрела на едва различимую фигуру Призрака и решилась. Так я попала в Магистрат.

Нужные мне вещи я быстро перевезла в наш «замок», квартиру сдала в аренду — не могла я жить в «родных» стенах, в Магистрате мне было гораздо удобнее. И, что главное, не одиноко.

Кладбище я навещала достаточно часто. Просто становилось как-то спокойнее на душе, стоило только войти под сень вековых сосен. И когда я вглядывалась в каменное лицо статуи, мне иногда казалось, что я разговариваю с бесконечно родным и близким человеком. Это не был кто-то конкретный: иногда родители, иногда бабушка, которую я помнила совсем смутно, иногда и сама Алиция… Но я уже не чувствовала себя покинутой.

В годовщину ее смерти я заказывала молебен в костеле, а потом, под вечер, приходила на кладбище с цветами и молча клала их у ног статуи. Мой букет не был единственным: из года в год в один и тот же день кто-то с маниакальным упорством приносил на могилу Алиции охапку белоснежных роз.

Но в этом году роз на было… «Чтож, — подумала я, опустив рядом с памятником свой букет. — Все начинается, все заканчивается». Наверно, этот странный человек больше не придет, и я никогда не узнаю, кем он был и зачем он приносил цветы. Жаль. У нас было что-то с ним общее, я это чувствовала.

Но в этот день я не хотела думать ни о ком, кроме своей семьи. Они все там, а я тут. Одна.

Вновь наполнились слезами глаза и, смахнув ненужную влагу, я тихо одернула саму себя:

— Не гневи Бога, душа моя. У тебя есть друзья. Есть Магистрат. Чего еще ты хочешь?

Поднявшись, я направилась по заросшим дорожкам прочь с кладбища. Откуда-то издалека разносился мерный голос экскурсовода, щелкали объективами туристы, доносился тихий смех. Это кладбище слишком старое, чтобы хранить чужую боль… но мою — еще хранит.

Глава шестая. Долг платежом…

За окном было серо и невзрачно. Небо плакало крупными, теплыми слезами, закрываясь занавесом тяжелых туч. Несмотря на белый день и середину лета, оказалось холодно, сумрачно и пришлось-таки, хотя я этого страшно не любила, закрыть окна, зажечь свет и надеть свитер, молясь о тепле и уюте.

Я вновь зависла в работе, стараясь забыться, и даже не заметила, как миновала холодная, промозглая ночь.

О приходе утра возвестил потрясший замок вой. Впрочем, вполне ожидаемо. Со вздохом взяв со стола приготовленный пузырек, я сунула его в карман джинсов и быстрым шагом направилась на кухню: туда, где рвала и метала только что проснувшаяся после последней, жаркой ночи Маман.

— Его нет, нет! — кричала она. — Машка, где он?

«Машка» бросила в мою сторону острый взгляд, явно не зная, что сказать и что делать. Я тоже знала не совсем. Вернее знала, но не знала — поступаю ли правильно. Уже много лет творя всевозможные зелья я, по сути, впервые сама воспользовалась своим творением, выплеснув незаметно содержимое пузырька в стакан с коньяком.

— Пей! — протянула я стакан Маман. — Будет лучше.

— Не хочу лучше! — закричала Маман. — Хочу вампира…

Хотя фраза была по-детски смешной, но смешно не было никому: по веснушчатым щекам Маман катились крупные слезы, во взгляде застыла тяжелая тоска, похожая на безумие. Призрак тихонько поблескивал в темном углу, Пу смотрела на мать глазами испуганного щенка, а Маша так судорожно сжала в пальцах карандаш, что тот хрустнул, развалившись на две половинки.

От хруста Маман вздрогнула, потом огляделась затравленно и тяжело опустилась на стул. Плечи ее затряслись, и я, решившись, еще раз сказала по возможности твердым голосом, суя в ладони Маман стакан:

— Пей!

Маман стакан взяла, но пить не спешила. Она вертела его в холодных, дрожащих пальцах и все плакала и плакала:

— Он жениться обещал. Понимаешь? Говорил, что любит, что жить без меня не может… как в фильмах…

Я прикусила губу, почувствовав себя последней сволочью. Некрасиво получилось, но сделанного не воротишь, можно лишь постараться хотя бы что-то исправить.

— Пей, — еще раз сказала я, обнимая ладони Маман своими. — Пей, станет легче, обещаю.

Маман подняла на меня заплаканный взгляд и сделала первый глоток, скривившись от горькой, наверняка неприятной на вкус жидкости. Но боль из ее глаз быстро ушла, сменившись легким недоумением…

— Пылищи сколько-о-о-о… — прошипела Маман, уже с видимым удовольствием допивая коньяк. — Убраться надо…

Затем, вытирая с лица еще невысохшие слезы, она медленно поднялась, вытянула из кармана невесть как туда попавшую тряпку и, что-то счастливо мурлыкая под нос, принялась вытирать со стола крошки.

— Вот и все, — устало прошептала я, выходя из кухни.

В зале было совсем темно. На улице бушевал ветер, и за стенами натужно поскрипывали деревья. Я поднялась на второй этаж, чувствуя себя на диво разбитой. Все закончилось. Так почему же продолжает терзать плохое предчувствие? И на сердце тяжело, будто случилось что-то, что поправить уже никогда не удастся…

Весь день я варила зелье, полностью сконцентрировавшись на работе. Работа, на счастье, спорилась. Вместе с усталостью пришло отупение, охватившее тело и разум, зато ушло проклятое предчувствие, и в часов в двенадцать, сладко зевнув, я разлила по маленьким бутылочкам зелья и некоторое время стояла под портретом Алиции, вглядываясь в столь похожие на мои черты.

— Интересно, ты была такой же? — прошептала я. — Такой же… безответственной? И тоже делала ошибки, принося боль любимым? Или это я от кого другого унаследовала?

Мне вдруг показалось, что выразительные глаза сидевшего у ног Алиции зверя засветились пониманием и… любовью.

Бред какой. И уже который раз… то к вампирам тянет, то к собакам. Все, пора в отпуск или на природу. Хотя нет, на природу нельзя, там еще медведи имеются, что для сумасшедших ведьм смерти подобно.

Я пожелала портрету спокойной ночи и пошла спать.

Проснулась от странного звука в кабинете: там будто что-то упало и разбилось на мелкие кусочки. Села на кровати, откинув одеяло и прислушавшись. Надеялась, что показалось, но легкие, едва слышные шаги в соседней комнате, увы, сожрали все сомнения.

— Пу! — прошипела я, заворачиваясь в халат и нащупывая босыми ногами тапки. — Несносный ребенок! Опять к зеркалу полезла!

Все больше раздражаясь, я выбежала в открытую дверь кабинета. Не успела и шагу сделать в темноте, как кто-то грубо схватил меня за волосы, шарахнул лбом о стену и, зажав мне рот, прошептал:

— Тихо!

Узнав и не узнав голос одновременно, я кивнула, чувствуя как растекается по всему телу липкий ужас. Голова раскалывалась от боли. Да, уж кого-кого, а этого… человека видеть я не желала. И прижиматься к нему спиной я не хотела. А меня, простите, кто-то спрашивал? Внезапно ослабев, я оказалась на грани сна и реальности, чувствуя, как все более и более слетаю в вязкую темноту. А и хорошо… там безопаснее будет.

— Даже не думай терять сознание! Я еще с тобой не наигрался.

Он впился мне ногтями в плечо. Боль, острая, жаркая, вмиг отрезвила. Я зарычала, пытаясь вырваться, но все усилия разбивались об его тихий смех. Он был слишком силен. И все так прижимал меня в себе.

— Так-то лучше. Долг платежом красен! — шепнул мне в шею вампир. — Слышал, что у каждой ведьмы есть своя сфера влияния, что колдовать тут можешь только ты. Так?

— Так, — вновь попыталась вырваться я, вновь тщетно. Да пусти же ты, морда бессмертная!

Тело его оказалось на удивление горячим. Видимо, Призрак был прав… все, написанное о вампирах в книгах — сказки. И Анри живой. Нет, слишком живой. Но, надеюсь, ненадолго.

— Вот видишь, хорошая девочка, быстро призналась. Даже мучить не пришлось… очень жаль. Говори, кому понадобились три дня моей жизни?

Ладонь отпустила мой рот, и я наконец-то смогла дышать.

— Ну! Говори, пока я добрый!

Что я могла сказать? Запаниковав, я забилась в объятиях вампира еще сильнее. Но толку было столько же.

— Какая красивая кожа… мне испортить ее синяками? Или чем похуже? — холодно поинтересовался вампир, вдавив меня в стену, и сам тон его голоса подействовал отрезвляюще. Стало вдруг все равно, и Остапа понесло…

— А тебе трех дней жалко, да? Ты же у нас вечный, вот и не жмотничай. Вернула тебя живым, здоровым — радуйся!

Вампир тихо засмеялся.

— А девочка-то с характером. Люблю таких. Вернула откуда?

Я сглотнула.

— Кое-кто хотел посмотреть, каково это быть любимой вампиром, — почти не соврала я.

Врать было опасно. Это я не только знала, чувствовала всем телом. Его не обманешь, как и большую часть бессмертных… ненавижу таких бессмертных!

— Ага… богатая дамочка, которой захотелось развлечься, — усмехнулся вампир. — Острых ощущений за наверняка хорошую цену. Я ее хорошо развлек?

Он провел пальцем по моей шее.

— Да… — простонала я.

Странные ощущения. И уже вовсе не похожие на страх или боль: дорожка удовольствия по коже. Боже, что я творю? Он же меня убивать собрался!

— Дама довольна? — шептал вампир мне в волосы.

— Да…

Тихий смех над ухом. Легкая боль, когда Анри острым ногтем царапнул мою шею…

Горячее и липкое пробежало дорожкой по коже, и у самого основания шеи было поймано еще одним нежным поцелуем. Я шумно вдохнула воздух через сжатые зубы. Сладко-то как…

— Даже не сомневался, — продолжал шептать Анри, голосом разгоняя кровь жилах. — А ты симпатичная… ведьмочка-то. Видишь ли, обычно мне дней не жалко, ты права. Для такой милой девочки, как ты, мне ничего не жалко, стоило только попросить. Но и мы, вампиры, представь себе, бываем заняты. Из-за тебя я опоздал на важную встречу… чем расплачиваться будешь?

Я живо очнулась от наваждения, задрожав. Что я творю? Есть только один способ расплатиться с Анри, и этот способ мне явно не понравится. Как и дыхание вампира на моей шее.

А бывший суженный Маман явно хорошо развлекался: лизнув еще раз горящую царапину он томно протянул:

— Сообразительная девочка. Все правильно поняла.

— Убьешь?

— А у меня есть выбор? Либо стану посмешищем, либо — убью.

— Посмешищем ты и так стал… — прошипела я. А что? Все равно убивать собирается, так хоть кровь напоследок попорчу! — Даже жениться обещал.

— Уж не на тебе ли? — издевался вампир, играя с поясом моего халатика. — А что? Может, идея не так и плоха. Дай опробую. Фигурка у тебя, вижу, ничего… коль не понравишься, всегда успею шею свернуть. Вдовцом быть мне не привыкать… говорят, черное мне идет, красиво контрастирует с цветом кожи. Богатенькие дамочки так и плывут… пожить к себе пускают. Кормят… вкусно.

Я вновь пыталась вырваться, но тщетно. Вампир вдавил меня в стену, покрывая поцелуями шею и быстро справляясь с халатом. Есть он меня явно не собирался, пока не собирался, но легче от этого не было… Я правилась под опытными руками, и последние здравые мысли растворились в томной, ласковой неге.

Не понимая, что делаю, я выгнулась в его объятиях, запрокинула голову на его плечо, поймала на миг губами его губы и ответила смехом на его гортанный смех. Анри скользнул ладонью по моей груди, ниже, властно раздвинул коленом мои ноги. И чуть толкнул снизу бедром, умножая мое удовольствие.

— Умница, — нежил меня голосом вампир. — Хорошая девочка. Сладкая…

Он топил меня в сладких волнах, издевался, терся об меня бедром, ласкал пальцами, доводил до исступления, сам умудряясь оставаться холодным.

— Какая горячая, — шептал он. — Давай же!

И мир взорвался ярким фонтаном…

Кусая губы, я дрожала в его объятиях. Было стыдно. Ой как стыдно. Хорошо, что хоть темно… и лица моего не видно. Взрослая девка, а как последняя… Это что, простите, было?

— Я бы поигрался чуточку больше, — прошептал Анри. — Но ты так аппетитно пахнешь, а я так голоден.

Что он сказал? Осознание приходило медленно, будто продираясь через густой воздух. Да Анри, казалось, уже никуда и не спешил… он лизнул мою шею, примерился и тут же вскрикнул, отшатнувшись:

— Пусти ее! — взвизгнул тоненький голосок.

Мелькнуло в воздухе что-то белое и пушистое, вцепилось вампиру в ногу. Дитя ночи взвыл и хватка его заметно ослабела. Как раз настолько, чтобы я смогла вырваться. Недолго думая, я хватила со стола тяжеленную статуэтку-ангелочка и огрела вампира по наглой роже. Больно? Нефиг ночью набрасываться! У ангелочка отвалилось крыло, вампир охнул, схватился за лицо, и меж его пальцами засочилась темная жидкость.

Вид крови, пусть даже и вампирьей, живо отрезвил. К чертям собачьим, что я творю! Уже проклиная свое человеко-(вампиро-?)любие, я поспешно включила свет.

— Прости! — прошептала я, усаживая собственную жертву в кресло и наколдовав на столе тазик с холодной водой.

— А на черта ему помогать? — Пу прыгнула на стол и уселась на забытом мной томике прикладной магии. — Он же тебя убить хотел.

— Я бы тоже хотела на его месте, — ответила я, хлопоча возле вампира. — Убери руки, герой-любовник, дай, я посмотрю.

Вампир перестал стонать, послушно убрал от лица ладони, и я аккуратно промокнула его лоб смоченным в холодной воде полотенцем, шепча заклинания, останавливающие кровь. Вообще-то я раньше их даже на людях не пробовала, как-то оказии не было, но на вампира подействовало — кровь успокоилась, рана затянулась, а на лбу остался едва видный, в сантиметра полтора, шрам.

— Лихо тебя, — с гордостью сказала я.

Чем это я так гордилась, удачным ударом или своим лечением, я понятия не имела, но страх почему-то ушел, оставив за собой пустое равнодушие.

— Интересно чем? — не открывая глаз, спросил вампир.

— Ангелочком, — призналась я.

— Ага! — вампир криво усмехнулся. — Кара божья?

— Не смейся над такими вещами. — Ведьма я или нет, а в костел на мессу ходила каждое воскресенье и считала себя образцовой католичкой. — Не тебе над ними смеяться.

— Странная ты, но оно и к лучшему. Оно даже интереснее объездить столь норовистую лошадку.

Я вздрогнула, почуяв неладное. И тихонько прошептала:

— Ты вообще о чем?

— О женитьбе. Мы, вампиры, коль слово дали, так его и держим. Не то, что вы, смертные…

— Э… — я было начала собираться с мыслями, да только мне не дали. Пу, как всегда, оказалась быстрее:

— Не хочу такого отчима!

— Ну золотце… — вампир открыл, наконец-то глаза и критически посмотрел на взлохмаченную, злую Пу. — Если у тебя такие детки, то, пожалуй, от потомства мы воздержимся.

Пу оскалилась, я было испугалась, что она вновь вцепится в вампира, но тут дверь открылась, и в кабинет проплыла Маман. Видимо, сегодня у меня тут народное собрание… или проходной двор — все норовят в три часа утра навестить бедную ведьмочку.

— Я за Пу, — невозмутимо сказала Маман. — Спать ей давно пора. А ты…

Маман повернулась к вампиру:

— О свадьбе и думать забудь. Дал слово? Так на, держи обратно. На черта мне такой муж? Одна кожа, да кости, по ночам где-то бегает. Как прилетает, так кровью на километр несет. И спать с тобой вообще удовольствие сомнительное — во сне храпишь и все мою шею покусываешь. Еще съешь, ирод клыкастый. Я лучше по старинке, в старых девах похожу.

Д-а-а-а… мои зелья действуют, оказывается, отлично. Впрочем, мне бы сомневаться… клиенты-то довольны. И рожу вампира точно хорошо бы на фото и в контактик… разойдется по пабикам мгновенно. С подписью «Пипец подкрался незаметно».

Маман качнула головой, так что косички дернулись, взяла сопротивляющуюся Пу на руки и вышла из кабинета. Вампир так и остался сидеть в кресле с открытым ртом.

— Э… это что было?

— Ты не захочешь знать, верь мне, — ответила я, открывая шкафчик.

Зачем бедняжку еще больше шокировать? И без того как шкафом приплюснутый…

Порыскав среди колбочек с зельями, я нашла-таки наполовину полную бутылочку вишневой наливки и налила себе немного в чудом отыскавшуюся там же рюмку.

— И мне! — потребовал вампир.

— Это не кровь, это наливка.

— Боже, опять? — картинно возмутился Анри. — Дурные фильмы и книги совсем подмочили нам репутацию. Не волнуйся, ведьма, пьянствовать мы тоже умеем и любим.

Вспомнив, как хорошо я «попьянствовала» в прошлый раз, я слегка засомневалась. Может, не стоит? Но, посмотрев в ледяные глаза вампира, решила, что стоит, и наливку-таки выпила. Только легче все равно не стало.

Я налила полную рюмку вампиру и протянула через стол. Но вампир не взял.

Ошеломленно он смотрел на мое лицо и тяжело дыша, медленно бледнел, хотя до этого мне казалось, что бледнеть ему больше некуда.

— Алиция? — прохрипел он.

— Катя, — ответила я. — Алиция там — и показала на портрет.

Вампир посмотрел на портрет, потом на меня, вновь на портрет, выхватил у меня рюмку с наливкой и выпил ее содержимое одним залпом.

— Некрепкая, зараза…

Потом потрогал свой шрам, пошатываясь, встал на ноги, превратился в летучую мышь и сиганул в открытое окошко.

— Сама виновата… закрыть забыла, — пробормотала я, захлопывая окно.

Теперь, как бы душно не было, ночью я его открою вряд ли… больше мне клыкастых гостей не надобно. Хотя… может щит наколдовать? Да, завтра и наколдую, давно пора. Только раньше надобности как-то не было — кто ж в окно к ведьме добровольно полезет?

И кондиционер поставлю. Завтра же.

Ангелочка жалко, все же отец на первое причастие подарил. Я подняла отвалившийся кусочек крыла, положила его на стол и только сейчас заметила, что дрожу. От холода или пережитого ужаса? Я и сама не знала. Меня сегодня как-никак, а чуть не убили. А все же, почему не убили?

Никак не могу забыть эти глаза вампира… Ну похожа я на портрет, ну и что?

Я еще раз посмотрела на родоначальницу, пожелала ей доброй ночи… нет, наверное, уже утра, и почапала в спальню. Надо попытаться уснуть. Только вот получится вряд ли.

Глава седьмая. Город

Шок накрыл меня с утра: вставать совсем не хотелось и где-то в глубине билась слабая надежда, что все, произошедшее вчера ночью, было неправдой. Что мое тело не плавилось в ненавистных руках, что меня не пытались убить, что я сама же, собственными руками, излечила своего мучителя. Боже, это я, я во все виновата! И в том, что Маман было больно, и в том, что Пу могла бы пострадать вместе со мной… все моя блажь, мое желание одурманить вампира… да чтоб я еще хоть раз!

Что происходит-то?

Удача, слишком много удачи.

И слишком много стыда, глаз открывать не охота. И из кровати вылазить не охота. Но сколько же можно спать?

Я глянула на мобильник, половина одиннадцатого… однако… тяжело сползла с кровати, вошла под холодный душ. Ледяные струи успокоили, почти, но в душе остался гадский привкус… непоправимого. Но жить как-то надо. И щелкнув пультом, я оживила телевизор, села на край стола с только что приготовленной чашкой кофе и застыла в удивлении.

Чуть позднее за закрытыми дверями раздался счастливый смех Пу, что-то негромко сказала Маша. Я была в прострации. Остывал рядом кофе, я все так же сидела на краешке письменного стола и вертела в пальцах проклятый кусок картона, очень сильно надеясь, что он сейчас растает и исчезнет. Или хотя бы буквы с него исчезнут…

Картон-то очень даже ничего, розовенький, с золотистыми цветочками, а в центре готическим шрифтом выведены красивые буковки:

«Лилия и Александр Лесковы имеют честь пригласить Вас на бал по случаю их помолвки. Бал откроется в полночь, в северном замке, 29 июня 2011 года. Вечернее платье обязательно.»

Внизу приписка от Ли:

«Не придешь — шкуру сдеру!»

Да, сейчас мне только по балам шататься, ага! Подруга, к чертям собачим! И как это она себе представляет — в вечернем платье, с вечерней прической и на метле? Или я туда на машине поеду? Мне малышки жалко, я ей все шины на деревенских дорогах сдеру.

Не успела я додумать, как внизу увидела еще одну маленькую приписочку:

«Карету и провожатого пришлем к одиннадцати».

Это какую карету-то? Уж не Золушкину ли? Ту, что к двенадцати в тыкву превратиться? С Ли станется.

И вообще… разве так приглашают? Даже шанса отказаться не дали!

Сама того не заметив, последнюю фразу я произнесла вслух.

— Тебе дай, так черта с два в гости дождешься! — Призрак, как всегда, появился за моим плечом неожиданно. — А чем ты, родная, недовольна? Все девушки прям обожают всяческие там балы, платья, рюшки, а ты, как баран упрямый — все сопротивляешься.

— Да? — протянула я. — А нормальные хозяева, случаем, не присылают приглашения за две недели до бала, а не за два дня? Где я за два дня приличное бальное платье найду?

— В городе, — невозмутимо ответил Призрак. — На улице Михайловского, второй дом, рядом с аптекой.

— А ты откуда знаешь?

Призрак лишь пожал плечами.

— Я там при жизни костюм на свадьбу покупал.

— Ты был женат?

— Свидетелем я на свадьбе был, — ушел от ответа Призрак. — Костюм оказался отличным, а вот свадьба ни к черту. Еще вопросы будут?

— Будут.

— А ответов не будет.

Призрак поступил так, как поступал всегда, когда не хотел продолжать разговор — наглым образом исчез, оставив меня одну с проклятым приглашением… Может, оно и к лучшему, хоть как-то поможет отвлечься.

Про вампира думать не хотелось. Хотелось горячо молиться, чтобы больше его не встретить… Тихий смех на ухо, жар поцелуев, его руки на моей талии, не вспоминать! Забыть… Выкинуть из памяти и больше не возвращаться! Не было этого, не было!

Если бы это было так легко, забыть…

Вздохнув, я бросила картонный прямоугольник на стол, закрыла магическую книгу и пошла в спальню — переодеваться. В затасканном свитере и джинсах нормальные дамы в город не ездят. Вопрос только — я дама нормальная? Это вряд ли.

После некоторого раздумья, я вытянула из шкафа и бросила на кровать симпатичное кремовое платьице на бретельках с пышной юбкой до колен. Порылась на нижних полках и нашла таки свои любимые босоножки на высоких шпильках.

Давненько не выбиралась в люди, подумалось мне, когда я стояла у зеркала и собирала волосы в высокий пучок. Когда-то я так одевалась каждый день… Алина говорила, что женщина должна быть женственной. Алина… почему она так резко порвала со мной? Будто и не было меня? Почему не пишет, не звонит, не интересуется — где я и что со мной? Только регулярно шлет на счет деньги… которые я никогда не снимаю.

Мне не нужны деньги от чужого человека. Раз уж я взрослая, способная жить самостоятельно, то и себе на жизнь я заработаю сама.

Я зло воткнула в пучок еще несколько шпилек и устало улыбнулась своему отражению в зеркале. Мое лицо. Мое ли? Едва заметный макияж, вымученная улыбка, усталый, потухший взгляд.

— Ты у нас красавица. — Маша появилась за моей спиной неожиданно. — Прости, я стучала, но ты слишком задумалась. Мой тебе совет — не погружайся слишком глубоко в собственные переживания, можешь не вынырнуть.

— Маша… — опешила я.

— Знаю, что вчера было, — тихо сказала Маша. — Он больше не придет. Мы не позволим. Пока ты сама не захочешь, так что лучше забудь.

Я бы с удовольствием, но как?

— Я слышала, ты едешь, в город. — Маша поймала мой взгляд в зеркале и тепло улыбнулась. — Не могла бы ты купить пару вещей…

Знаю я вашу пару! Но не согласиться было бы свинством, которое бы мне долго не простили…

— Хорошо…

Как я и ожидала, список был не один. Был квадратный лист бумаги для заметок от Маши, исписанный красивым, аккуратным почерком, была и неряшливо вырванная из тетради страница с крупными, неразборчиво написанными буквами от Пу, была оберточная бумага с жирным пятном от Маман, и еще один квадратный листик с заказом Призрака, составленный при помощи той же Маши, мокрый лист от Зеленой. И когда написать-то успели? И кто разболтал, что я еду в город? Призрак!!!

Горестно вздохнув, я сгребла с туалетного столика листки и аккуратно, чтобы не потерять, засунула их в боковой карман сумки.

— Интересно, — прошептала я. — Оно все в багажник влезет или нет?

— Есть еще и заднее сиденье, — невозмутимо подсказала Маша.

В эту минуту я ненавидела Магистрат. Впрочем, недолго.

На улице горестно хмурилось небо, рискуя расплакаться проливным дождем. Бросив на переднее сидение зонтик и сумочку, я проверила наличие в сумочке, карточки, наличных и прочих прелестей, и помахала Маше.

— Езжай осторожнее, — сказала она, захлопывая дверцу.

— Еду… — прошептала я, разворачивая машину на площадке перед домом.

Включив радио, я вздохнула под тягучее Evanescence «Bring Me To Life». Говорили же умные люди — на черта тебе дорогая машина на таких дорогах? Угробишь! Но иногда разум молчит, а женская интуиция орет благим матом и требует. Хочу! Хочу вот эти плавные линии, мягкость хода и хищные глаза-фары! Черный зверь… мой любимец.

Цена любимца не имела значения. Я захотела Volkswagen Scirocco, я его получила. Остальное стало до лампочки. Гробить машину на родных, каменистых дорогах было жаль… А что сделаешь?

Ехала я не спеша. Проносились мимо сначала буки, чуть позднее — аккуратные деревенские домики, еще чуть позднее — березовый лес и мелькнувшее за деревьями озеро.

Свернув на боковую дорогу, я оставила машину на песчаной площадке перед невысокой, в полметра, каменной оградой и взяв с заднего сиденья специально для этой цели срезанную розу, направилась к кладбищу.

Мой букет, уже слегка подвявший, все так же лежал в ногах у статуи Алиции. А на ее коленях… благоухали тонким ароматом белоснежные розы.

И все же тот странный почитатель Алиции принес цветы. Хоть и слегка с опозданием.

Разбавив белоснежные розы одной красной, я направилась к выходу из кладбища. Надо было спешить… солнце медленно скользило к зениту, а у меня сегодня было много дел. Наверное, слишком много.

Когда я подъезжала в городу, пошел дождь. Сначала несильный, он, вдруг осмелев, разразился настоящим ливнем, насытив зелень по обе стороны дороги.

Я припарковала машину на стоянке рядом с супермаркетом и, порывшись, выудила из-под сумки зонтик.

Нужный мне магазин отыскался сразу. Ничем непримечательная дверь, запыленная витрина с манекеном, наряженным в длинное, синее платье, духота, теснота, запах ткани внутри и миловидная девушка с круглым, веснушчатым личиком, что спешила навстречу.

Через минуту, узнав, зачем я пришла, миловидная девушка превратилась в не очень миловидную фурию, которая живенько проводила меня в примерочную и начала таскать туда одно платье за другим. При этом, представьте себе, никаких вам угодливым:

— Вам нравится? Может, это подойдет, — а уверенные:

— Нет, это желтит цвет кожи… Это? Нет, полнит. Может, это? Не-а… Такая тонкая талия, грех ее не подчеркнуть. А это? Линия бедер видна плоховато… это?

И так часа два подряд, которые показались мне вечностью. Когда она воскликнула:

— То что надо! — я уже, честно говоря, не знала, радоваться мне или рухнуть прям здесь от усталости.

На бал я уже готова была ехать в простыне, абы от меня отстали.

Она развернула меня, наконец-то, к зеркалу.

То, что я увидела там — было растрепанным, злым существом… нет, изящной, чужой и далекой дамой в чудесном ярко-алом платье с белой отделкой. Будто с обложки дамского журнала сошла, я даже и не думала, что я могу выглядеть вот так! Что это была за ткань, мягкая, нежная, такая тонкая, что я ее боялась порвать простым прикосновением, я бы не могла сказать даже под угрозой расстрела.

— Алиция.

— Что? — ошеломленно переспросила я, более не осмеливаясь смотреть на себя в зеркало. А вдруг разочаруюсь…

— Платье называется «Алиция». И к нему еще перчатки.

Цена у платья тоже была немаленькой, и откуда только в захолустном городишке такие цены? Но, вспомнив свое отражение в зеркале, я вздохнула и спросила:

— Карты принимаете?

Придется брать ведьмовские сверхурочные, однако оно того стоило, и идея поехать на бал уже не казалась настолько глупой. Все же я женщина, а женщину хлебом не корми, а дай покрасоваться в эффектных тряпках. Хоть на один день почувствую себя принцессой… хотя, хочу ли я быть принцессой? Хочу, не хочу, а попробую, тогда и разберусь!

— Платье я немного подправлю под вашу фигуру, — чего там поправлять-то? — и вам доставят его завтра, — пообещала продавщица, записывая адрес. — Спасибо за покупку.

Когда я вышла из магазина, дождь уже закончился. Я задумчиво брела по разбитому асфальту, тщательно обходя лужи и все не в силах забыть о человеке, что приносил каждый год Алиции розы. Кто он, откуда? Может, это он ли платит за уход за могилой?

Неужели еще один потомок моей прапрабабки? Родственник? Тот, кто чувствует себя столь же одиноким… как я?

Но я ведь не одинока. Не так ли?

Так… но друзья это ведь не все. Чего-то все равно не хватает, и жизнь кажется какой-то серой и ненастоящей. Лишенной смысла. Везде парочки, парочки, счастливые взгляды, легкие, будто случайные, касания, лучезарные улыбки. Как же мне этого не хватает.

Может, это то, что мне надо? Влюбиться? Может, потому-то я и запала на этого вампира?

Вспомнив об Анри, я горестно вздохнула. Да, Маман права, кандидат на возлюбленного еще тот. Убийца, кровосос, еще и нахал не из последних.

Интересно… скольких он извел за эту неделю? И почему… я чувствую себя виноватой? Будто могла предотвратить те смерти, а ничего не сделала. А что я могу сделать? В милицию позвонить? Алло, к нам вампир залетел? Кол в сердце вампиру воткнуть? Осиновый? Боюсь, я бы не смогла. Анри… он так похож на обычного человека. И думает, и чувствует он как человек, если бы не эта его жажда крови…

— Лена!

Девушка в белоснежном платье, что шла впереди, неожиданно остановилась, и я, не успев притормозить, врезалась в нее, упустив зонтик в лужу.

— Ой, простите! — запричитала Лена, выуживая из грязи мой многострадальный зонтик и пытаясь отряхнуть его от темно-коричневой воды так, чтобы не запачкать платья. — Простите.

— Ничего, — ответила я, слегка брезгливо забрав протянутый аксессуар. Ну вот, руки теперь испачканы, вымыть негде.

— Лена, ты как себя чувствуешь? — подоспела к нам так некстати окликнувшая Лену подруга.

Я посмотрела на Лену и опешила. Я ее знаю… та же рыжеволосая красавица… что…

— Да, нормально, — широко улыбнулась Лена. — Слабость, наконец-то, прошла. Так что теперь хоть танцевать всю ночь!

… что обнималась тогда в зеркале с Анри. Она жива?

— Когда же закончится эта эпидемия? — пробурчала ее подруга. — Уже неделю девушки какой-то дрянью болеют. При этом самые красивые… Мой уже шутит, что это нас дурнушки сглазили.

Правильно, красивые. Анри других не замечает.

— А что врач сказал? — спросила тем временем неугомонная подружка.

— Анемия. Витамины попью и пройдет. От этого еще никто не умирал.

Девушки засмеялись и свернули в продуктовый магазин. Посмотрев на зонтик, я швырнула его в урну и направилась к машине.

Анемия, блин. Анри, ты вампир или только хулиганишь? И с чего это я чувствую себя столь разочарованной? Вот, к чертям собачим, садистка. Радоваться надо. Ведь Анри не…

И пора уж за покупками… реализовывать желания жителей Магистрата. Если было бы так же легко реализовать мои. Да чего уж там, хотя бы понять. Чего я хочу на самом деле? Чего? И все же женская душа — потемки. Даже для самой женщины.

Глава восьмая. Тигровая лилия

Мне было семнадцать, когда Алина в первый раз взяла меня на июньский шабаш ведьм. Впрочем, «взяла» это громко сказано. Всю дорогу до Синего рога она диктовала мне правила поведения, большая часть которых сводилась к одному: не путайся под ногами, не делай глупостей, не мешай развлекаться. Читайте — сделай вид, что мы не знакомы, потому как ни одна уважающая себя молодая(!) ведьма не может иметь столь взрослую дочь.

Не может, так не может. Не то, чтобы было обидно — к подобному обращению я давно привыкла — скорее страшно. До этого я сносно научилась обращаться со своим даром, но все же жила обычной жизнью девчонки: школа, поверхностные подружки, дом, дискотеки… и тут на тебе — шабаш. Неужто там действительно при свете луны на свиньях, как в «Мастере и Маргарите», летают?

Свиней не было, луны — тоже… уж не скажу, хорошо это или плохо.

Часов так в шесть утра мы подъехали к вполне обычному палаточному городку, спрятавшимуся под вековыми дубами, припарковались на песчаной площадке рядом с обычными на вид автомобилями. И это называется шабаш? Алина живо выставила меня из авто, сунула в руки набитый чем-то толстый валик, еще один — потоньше, пластиковый мешок, кажется, с провизией, повесила на мое плечо тяжелую сумку и сказала:

— Развлекайся. Лучше в одиночестве…

Я не возражала. Я вообще редко когда возражала и еще реже навязывалась. Не нужна была я тетке, так не нужна, что уж тут поделаешь.

Но настроение испортилось окончательно. Опустив голову, я прошла мимо молчаливых палаток, выбрала себе местечко поукромнее, среди папоротников, кинула на землю валики, оказавшиеся, судя по этикетке, новенькой палаткой и спальным мешком, и принялась устраиваться…

Вы думаете, собрать палатку дело простое? До этого дня я тоже так думала. Но взмокнув и обессилев после многочисленных попыток справиться со штырями, шнурами и прочим, я опустилась на папоротники, решив слегка отдохнуть и собраться с мыслями. Стряхнув с ноги двух нахальных и толстых муравьев, обозлилась — вот тебе и природа, воздух… красота!

— Помочь?

Я подняла голову и увидела тонкую девушку с ярко-рыжими волосами и лицом, усыпанным веселыми веснушками. Ее светло-карие глаза казались золотыми и на удивление теплыми, а на пухлых губах сияла столь доброжелательная улыбка, что я, забыв о своей болезненной гордости и принципе «никогда ни у кого помощи не просить», кивнула:

— Да, пожалуйста.

Голос мой дрогнул, предатель, а девушка тем временем уже деловито оглядывалась:

— В первый раз на шабаше?

— Ага.

— Оно и видно. А ну собирай вещички и ай-да отсюда. Только такой новичок как ты может пытаться поставить палатку рядом с муравейником.

Кажется, я густо покраснела. Щеки мои вспыхнули жаром, но незнакомка даже не смотрела на мое лицо, а на… мои ноги.

— Босоножки, — хмыкнула она. — Симпатичные. Но для леса…

— Каблук низкий, — пробормотала я… — Всего пять сантиметров.

— Еще и мини… ножки у тебя ничего, я ж не спорю… но блин, голыми ногами, на каблуках и по зарослям, для городской девчонки экстрим еще тот.

Я покраснела еще гуще.

— У меня… джинсы есть.

— Джинсы плоховато дышат. Но лучше оно, чем это… гм… Хотя… на танцы в последний день шабаша, может, и нормально. Ты берешь вот ту тяжеленную на вид сумку, а я все остальное. Идет?

Я лишь кивнула, не зная, радоваться или обижаться на грубоватость незнакомки.

Вскоре мы вышли к небольшой, спокойной речушке, что текла себе чуть поодаль от палаточного городка. Новая знакомая, имени которой я не знала, а спрашивать почему-то боялась, опустила мои вещи на траву и показала взглядом на стоявшую рядом палатку:

— Ты не против, если мы будем «жить» по соседству?

— Нет, — прошептала я, очень надеясь, что незнакомка во мне не разочаруется и не удерет к чертовой матери.

— Вот и ладненько. Иди переоденься, чудо, а я пока тебе «дом» сделаю.

Прикусив губу, я достала из сумки джинсы, майку с открытым верхом, и тут же наткнулась на ироничный взгляд новой подружки:

— Ты часто загораешь? — спросила она.

— Н-е-е-е-т…

— По твоей коже и видно. Плечи закрой, иначе обгоришь и будет тебе не до шабаша.

— У меня крем есть…

— Крем вещь хорошая, а голова на плечах — лучше. Дай я посмотрю, что там у тебя.

Не слушая возражений, она расстегнула молнию на моей сумке и после непродолжительных поисков достала футболку с коротким рукавом, джинсы, и, порывшись еще, скривилась:

— А кроссовки где?

— Я… не ношу кроссовок…

Рыжая ведьма подняла брови домиком, улыбнулась, и поинтересовалась:

— Размер какой у тебя?

— Тридцать седьмой.

— Как и у меня. Значит, будем делиться обувью с ближним…

Переодеваться у нее на глазах я постеснялась, а в ближайших кустах успела напороться на заросли крапивы выше меня ростом, потерять дорогу назад, поцарапать ногу о нечто с шипами и вляпаться в скрытую в траве лужу. Когда я, наконец-то, сумела выбраться на берег реки и вдохнуть с облегчением, мой «домик» уже был готов, а рыжеволосая ведьма с довольным видом сидела, оперившись спиной о толстый дуб, трескала ванильное мороженное из симпатичной, вместительной вазочки из пластика и смотрела на реку.

— Откуда здесь… — недоуменно спросила я.

— Мороженное? — правильно поняла меня ведьма. — Ну, солнце, если у тебя дар есть, то надо уметь им пользоваться. Наколдовать себе сладостей это не так и сложно. Хочешь?

Она протянула мне чистую ложку и взглядом показала на вазочку. Я ложку взяла, несколько поколебавшись, набрала на нее мороженного и попыталась улыбнуться:

— Меня Катей зовут, — сказала я, потянувшись за новой порцией.

— Я Лилия. Для тебя — Ли. Ты одна приехала?

Я отвернулась и тихо сказала:

— Можно, мы не будем об этом?

Она кивнула и вновь посмотрела на реку. Некоторое время мы молчали. Тихо журчала рядом вода, шелестели листья дуба, двигались по траве неугомонные тени, и мне стало почему-то спокойно… все же хорошо иногда вот так выбраться на природу, посидеть с… друзьями. Ли — мой друг? До этого у меня никогда не было друзей, знакомые да, но не друзья, для друзей я слишком нелюдима. Этакий псих-одиночка, особенно после смерти родителей.

— Можно, — сказала, наконец-то, Ли, — если не хочешь говорить, так не говори. Может, позднее.

Она требовательно протянула мне вазочку и скомандовала:

— Бери еще.

И все же у нее взгляд! Теплый, золотой. Как я позднее узнала, и сердце у нее такое же — золотое.

Ли…

— Вечером будет соревнование на метлах, — усмехнулась она, решительно нахлобучив мне на голову кепку. — Пойдешь?

— На метлах… — не понимающе протянула я.

— Только не говори, что ты не умеешь летать на метле? У-у-у-у-у!!! А еще ведьма? — искренно удивилась Ли, чуть было не подавившись мороженным. — О нет, не смотри на меня так. Не умеешь, так научим. Если ты хочешь, естественно…

В тот день я много раз падала. Я вымазалась с головы до ног в травяном соке, я выкупалась прямо в одежде в реке, чуть не утонула и чудом была спасена какой-то пролетавшей мимо ведьмой, я подвернула ногу и до крови расчесала укус комара на плече, я получила не один синяк, даже не два, растрепалась, вышла на люди без макияжа, вечером моя кожа горела от минипорезов, но… впервые после смерти родителей я была счастлива.

— Не пропадай, — сказала через три дня Ли, подавая бумажку с номером телефона.

Поздним вечером, когда на улице гремел гром и сверкали молнии, я несколько раз тянулась к трубке, ругая себя на чем свет стоит… ведь уже поздно. Она наверняка спит, я помешаю… Но… я позвонила.

— Привет, Катя, — теплый голос в трубке и ласковый смех. — Ты там как?

— Хорошо…

— Завтра собираюсь в город за покупками. Пойдешь со мной?

Куда ж я денусь… Ли никогда не оставляла выбора.

На следующий день ярко светило солнце. Обвесившись пластиковыми мешочками с покупками, мы опустились на скамейку в парке. Рядом шумел фонтан и изредка до нас долетали похожие на пыль холодные брызги. Шелестели над головой липы, роняя на серый асфальт изменчивые тени.

Ли достала из кармана пачку сигарет, щелкнула зажигалкой.

— Тебе позволяют курить? — отважилась спросить я.

— Я сама решаю, что мне делать и как мне жить, — ответила Ли. — В моем возрасте и с моим уровнем выживания я могу это себе позволить. В отличие от тебя.

— «Моем возрасте»? — удивленно повторила я.

Ли улыбнулась, откинувшись на спинку скамейки, мечтательно посмотрела вверх и выдохнула облачко дыма.

— Как ты думаешь, сколько мне лет? — задумчиво протянула она.

— Ну… как и мне? — пробормотала я, оценив ее детско-наивное лицо и гибкую, как у кошки, фигуру.

— Глупая… Уже за пару сотен перевалило.

Я вздрогнула.

— Что, хорошо сохранилась? — она затянулась дымом и изящным движением стряхнула на асфальт пепел. — Я рада. Я не только ведьма, я ведь еще и… оборотень, — я почувствовала, как, несмотря на жару, по моему позвоночнику поднимается холодок. Ли, даже не посмотрев на меня, вновь затянулась и сказала:

— Боишься?

— Нет, просто это странно…

— Странно… — повторила Ли. — Да, все это очень странно.

— Интересно, какая ты… в том другом облике. Покажешь?

— Какая любопытная девочка, — усмехнулась Ли, потушив сигарету о скамейку. Она встала и стрельнула сигаретой в урну. — Видишь ли… все не так просто. Оборотни ведь тоже разными бывают. Моя раса, увы, слишком зависит от вас, людей.

— Можешь пояснить?

— Отчего же не пояснить, — Ли вновь опустилась на скамью, достала из пакета две банки с колой и, протянув одну мне, открыла другую. — Видишь ли… у каждого у нас есть хозяин. Мы живем вечно, а он рождается, умирает, как обычный человек… Моему сейчас должно быть как и тебе, но я его пока не нашла.

— Хозяин? — переспросила я.

— Хозяин, — подтвердила Ли, отхлебнув колы.

Некоторое время она молчала, пока шла мимо весело переговаривающаяся молодая пара.

— За все надо платить. Я вот таким образом плачу за вечную молодость и бессмертие… зависимостью от одного человека. Пока этот человек не прикажет, я не могу превратиться из человека в зверя. И из зверя в человека.

— А если умрет, а ты так и останешься зверем?

— И такое у оборотней бывает… У меня не было… мне повезло, мой хозяин меня любит, а я… я люблю его. Он осторожен, даже слишком, а вот у других…

— Где он теперь?

— Я не знаю, — Ли грустно улыбнулась. — Но я знаю, что я его найду. И когда найду, я познакомлю его с тобой и позволю увидеть мою вторую сущность…

— А если будет поздно? Если к тому времени он найдет другую?

Ли сглотнула.

— Ли? Это больно, когда хозяин любит другую?

— Очень больно… — выдохнула Ли. — Но, надеюсь, со мной этого не случится.

Я несколько поколебалась, а потом вдруг накрыла ее ладонь своею, подбадривая. Хотя как я, смертная, могу подбодрить кого-то такого, как она? Некоторое время мы сидели молча, вслушиваясь в плеск воды, в далекие разговоры людей, в шум проезжающих машин, а потом она вдруг улыбнулась, и, вырвав руку, сказала:

— Я найду его раньше.

— Конечно, найдешь, — улыбнулась в ответ я.

Но верила ли я сама тогда в свои слова? Наверное, нет.

Через два дня Ли уехала. Ее звонки, письма, да и она сама то и дело неожиданно появлялись в моей жизни. Ли никогда не упускала меня из вида, и в воскресение, через два дня после моего переселения в Магистрат, на пороге нарисовалась ее фигурка в модной, обтягивающей курточке, под широким зонтом.

— Хорошая погода, — сказала она. Я посмотрела за ее спину и ужаснулась, ну прям великолепная, ага: знакомый когда-то пейзаж теперь закрывала серая пелена ливня. — Пойдем, прогуляемся?

— Э… — замялась я. — Я тут знаю одно хорошее кафе… подойдет?

— Подойдет! — Ли с любопытством посмотрела на материализовавшегося за моей спиной Призрака, но ничего не сказала. — Одевайся!

Через некоторое время мы влетели в двери кафе и, смеясь, устроились за столиком у окна. Мягкий, обволакивающий свет, тепло, запах еды, смешанный с запахом влажной одежды и свежести. Тихая, медленная музыка, почти заглушаемая шумом дождя, уютные лакированные столики, с двух сторон окруженные мягкими диванами, обитыми кожзаменителем. Мне здесь определенно нравилось.

— М… — пробормотала Ли. — Теперь ты у нас совершеннолетняя и тебе можно спиртное, не так ли?

— Не так, — ответила я. — Не люблю подобных вещей.

— Может и правильно, — Ли заказала два кофе и посмотрела в окно, расчерченное зигзагами капель. — Вам, людям, надо беречь себя. Вы столь хрупки, аж смотреть страшно.

— Ты нашла его?

— Его? — переспросила Ли, будто не понимая, о ком я, потом усмехнулась, стряхнула со щеки каплю дождя и ответила: — Давай не будем обо мне. Я о тебе хотела поговорить. Чем ты думала, ради всего святого! Переехать за город, к каким-то…

— Каким-то? — сама не понимаю, откуда в моем голосе появилась нотка злости.

— Т-с-с-с-с… — Ли улыбнулась широко, отчего стала еще больше похожа на шаловливого ребенка. — Я всего лишь о тебе беспокоюсь. А они странные, согласись.

— Я понимаю, — я подождала, пока официант поставит перед нами кофе и продолжила: — Видишь ли, но и я странная. Там не надо притворяться… и еще… они… там мне хорошо, понимаешь?

Ли, наверное, не совсем поняла. Нахмурилась, спросила вновь:

— А что в школу надо ехать около часа, это ничего?

— Оно того стоит, — улыбнулась я. — Я больше не могу одна… в этой проклятой квартире, без родителей.

— Кать, — Ли вдруг перестала улыбаться. — У тебя выпускной год. Думай о том, что собираешься делать дальше, а не о том, как тебе одиноко. Ты взрослый человек и должна понимать… все люди когда-нибудь чувствуют себя одинокими, но не все из-за этого делают глупости.

— Думаешь, это глупость? Я не согласна!

— В любом случае, если что, помни — я рядом, — Ли протянула через стол визитку. — Вот, я купила наконец-то мобильник. Если попадешь в беду, звони.

Я не успела ответить. За моей спиной раздалось осторожное покашливание, и кто-то вежливо поинтересовался:

— Может, представишь нас подружке?

Я тихо выдохнула сквозь зубы — из всех моих одноклассников Сашку и Генку я «любила» больше всех. Оба из «приличных» семей (читай, разбалованы до жути), оба будто сошли с обложек гламурных журналов: Генка высокий, мускулистый блондин с ярко-синими, внешне простодушными глазами, а Сашка — роковой брюнет, гибкий, подтянутый, с собранными в аккуратный хвост длинными волосами и вечно ироничной улыбкой. Спортсмены, чтоб их. Генка в хоккее вратарем, а Сашка — что-то там по танцам, что, я особо и не разбиралась. Но что Сашка был талантом — говорила вся школа. Девчонки бегали за ним толпами, парни тихо зверели от зависти. А я? Что мне до дело до школьных «звезд». Жизнь в Магистрате приучила и не к таким странностям.

— А почему бы и нет? — искушающе улыбнулась Ли раньше, чем я рот успела открыть.

Детское лицо подруги изменилось, слегка… чуть покраснела кожа, затуманились томно глаза, приоткрылись увлажненные губы. В одно мгновение из веселой и знакомой до боли девчушки она превратилась в роковую красавицу, которая слегка подвинулась на диванчике, давая место… Сашке.

Генка достался мне, что вовсе не радовало. Впрочем, прямолинейный, временами резковатый Сашка вариант тоже не слишком. Но когда дождь закончился, выглянуло солнце, а мы вышли из кафе, я растаяла. Мы пронеслись по городу ураганом, мы любовались на ночной фейерверк, мы хрумкали попкорном в последнем ряду кино, мы смотрели с крыши небоскреба на спящий город… мы весело провели ту летнюю ночь.

— Я провожу тебя, — пьяно шептал на рассвете мне в волосы Генка.

— Я отвезу ее, — возразила Ли, потряхивая ключиками.

— О! — округлил глаза Сашка. — У тебя есть тачка. Что ж ты, солнце, раньше молчала?

— А раньше ты не спрашивал, — усмехнулась Ли. Ее волосы на фоне рассветного неба казались не рыжими, а ярко-красными. — А теперь, мальчики, пора прощаться. Девочки устали и им пора бай-бай.

Я не помню, что еще Ли сказала возражающим мальчишкам. Я не помню, как перекочевала Сашке ее визитка… Но я помню, как мягко мчалась по дороге машина, увозя меня в Магистрат.

И вновь хлынул дождь, а дорога заблестела от влаги матовой лентой.

— Ли… — прошептала я. — Зачем?

Ли молчала некоторое время. Я видела ее профиль, строгий, незнакомый, ее сжатые губы, глаза, блестевшие от невесть откуда взявшихся слез…

— Я остаюсь в городе, — сказала вдруг Ли. — Заодно и с твоими новыми друзьями поближе познакомлюсь. Может, они и мне понравятся.

— Уверена, что понравятся. Но с чего так внезапно?

— У твоего Саши есть девушка?

Я нахмурилась.

— Он не мой. У него всегда кто-то есть, он же школьная звезда, такой никогда без внимания не остается. Но о постоянной я не слышала. Говорят, что он холоден… и излишне разборчив. Хотя я думаю, что он просто боится до конца раскрыться, боится, что его ранят.

— Хорошо, значит, у него будет девушка. Не смотри на меня так, Катя, Саша — мой хозяин.

После окончания школы, по мнению родителей, Саша сошел с ума. Он категорически не захотел «тратить временя на какие-то там университеты», бросил все и уехал из города вместе с новым партнером по танцам, Ли, чтобы «увидеть мир». А через месяц мне прислали странную фотографию: Саша, смотревший на меня неожиданно теплым, умиротворенным взглядом, сидел в кресле, подглаживая голову лежащего у его ног тигра. Таким Сашу я не знала. А, может, я его вообще никогда не знала? Настоящего? Ведь есть что-то, за что Ли его любит.

На обороте было написано: «Твоя тигровая Лилия».

Я тогда лишь усмехнулась и заказала для снимка рамочку пошикарнее. Такой красоте нашлось почетное место на столе в кабинете.

— Это ваш парень? — спрашивали редкие посетители.

— Да нет, просто очень хороший друг, — отвечала я, пожимая плечами.

Кажется, мне не верили. Саша действительно был так красив… и смотрел с фотографии таким влюбленным взглядом… сердце таяло.

Глава девятая. Провожатый

Тихо было… тревожно. Размазывался свет лампы по натертому паркету, бился в окно мотылек, тикали в углу часы.

А в зеркале отражалась я.

Или не я?

Ехать никуда не хотелось. Совсем не хотелось, до дрожи в ногах. Ну и что, скажите на милость, я там забыла?

А говорят, все девчонки о таком мечтают. О ярко освещенном бальном зале, отблесках хрусталя на стене, на начищенном паркете. О душном запахе цветов в огромных вазах и зеркалах во всю стену. А еще, наверное, о медленном, ласковом вальсе. И шелесте шикарное платье, ласке дорогой ткани, и притягательном кавалере, восторженном шепоте: «Боже, какая пара»…

Идиотские мечты, совсем не для меня. Ненавижу толпу. Тем более чопорную, задирающую носы. Ненавижу яркий свет: он не для моих чувствительных глазок. Терпеть не могу вальс: плачет горючими слезами моя женская гордость. Позволить мужчине, пусть даже и красавцу, собой управлять? Оттоптать ему обе ноги и нарваться на насмешку? Да ни в жизнь! Терпеть не могу цветы, мне все время кажется, что они медленно умирают… и этот аромат умирания кружит мне голову. Цветам место там, где и смерти — на кладбище, а вовсе не на празднике.

А шикарные бальные наряды, прически и прочие финтифлюшки и вовсе тоску наводят…. В них я похожа на разряженный манекен, что скучает себе на витрине шикарного магазина. И ни тебе не двинуться в этом как следует, ни на метле полетать, ни по лесу погулять. По городу в таком тоже не пройдешься, ибо слишком неудобно даже для такой любительницы шпилек, как я. Убожество, одним словом.

— Ах! — восхитилось милое белоснежное создание.

Пу внезапно нарисовалась в зеркальной стенке зала, потрогала лапкой край платья и улыбнулась во весь рот, показав острые зубки:

— Какая красотища-то!!! Катя!!! Когда я буду большой, мне тоже такое сошьют, правда?

— Ах! — повторила я, презрительно оглядывая свое изображение. — Испорченный вечер, испорченная ночь… и полдня потом отсыпаться.

Как бы я хотела остаться здесь. В нашем уютном зале, в этом полумраке, в тишине, нарушаемой лишь шелестом юбки и мерным тиканьем часов на стене… Пусть даже в компании Призрака, которого я вновь сначала услышала, и лишь потом — увидела:

— Никогда не понимал феминисток. Они даже понятия не имеют, каким оружием является истинная женственность. Выглядишь шикарно, душа моя. В мое время ты бы имела успех. Был бы я жив… попросил бы твоей руки. Прямо здесь… пока ты еще никому не досталась.

Я взяла Пу на руки и недовольно повернулась к Призраку:

— Вот именно, в твое время. А сейчас это несколько старомодно, не находишь?

— Не нахожу, — огрызнулся Призрак. — Некоторые классику называют старомодной, но классика таковой не бывает. Она бессмертна. Притягательность балов для девушек тоже бессмертна. Уверен, и через тысячу лет они будут в моде.

Пу Призрака не слушала. Она заворожено провела лапкой по перчатке, и глазки ее восторженно округлились.

— Какие мягкие… можно я из них платье Барби сделаю?

— Даже не думай, — прошипела я.

Не то, чтобы мне было жалко, но с некоторыми друзьями одним балом не обойдешься… наверняка, еще случаи будут одеться «как на парад», к моему величайшему сожалению, кстати.

Пу накуксилась, но с рук моих слезать не спешила. Вела носом, вдыхала запах моих духов и будто к чему-то прислушивалась, а глаза ее, великолепные глаза, поблескивали в полумраке неподдельным интересном.

В полной тишине часы отбили одиннадцать. И зал погрузился в тревожную тишину… «карету» не подадут? А слава Богу, если не подадут. Тогда ехать не придется и повод будет… если что вина не моя…

И тут же, разрывая сонливость ожидания, кто-то уверенно постучал во входную дверь.

Слово «звонок» ему, наверное, знакомо не было.

— Карета прибыла, — скривилась я.

— Моя дорогая, раздраженное выражение лица не идет к бальным платьям, — усмехнулся Призрак. — Сделай личико поневиннее, это только придаст тебе шарма.

— Иди лесом со своим шармом, — я опустила Пу на землю и направилась к двери.

Не то, чтобы я хотела грубить, но в точку подмеченное Призраком раздражение усиливалось с каждым шагом. Не ну на черта мне это? Этот бал? Ли совсем с ума сошла? Не могли с Сашей просто пригласить… скажем, в ресторан. Где только мы трое и никого больше… не, я понимаю, помолвка, то, се, но почему с такой помпой-то? Да и незнакомец, которого Ли изволила выбрать в провожатые, как-то настораживал.

Сказать по правде, открыть дверь мне удалось далеко не с первого раза: руки дрожали. Как у настоящей дебютантки. Забудь! Это не твой бал! Пойдешь к Ли, улыбнешься, скажешь им с Сашей пару добрых слов, всучишь подарок и можешь себе смыться. Если удастся — домой, не удастся — в уголок, где никто не видит. Благо, что электронная книга спрятана в сумочку, чем заняться — найду. Без проблем. И никакие балы мне не помешают…

Дверь, наконец, поддалась, за ней оказалась такая густая темень на улице, разгоняемая лишь включенными фарами незнакомого автомобиля и фонарем над входной дверью.

— Какая-то больно современная карета, — ухмыльнулась я, посмотрев на размытые в полумраке очертания машины.

Машина ничего. Надеюсь, что хозяин — тоже. Но посмотрев на лицо стоявшего на крыльце «прынца», я вдруг захотела обратно. Как можно скорее! Не, принц был очень даже симпатичен… но… Ли! Ты какого черта меня так подставила-то!

— Анри? — выдохнула я. — Ты… зачем тут?

— Ли просила отвести тебя на бал, — невозмутимо ответил вампир. — Этим и занимаюсь.

— Думаю, что на права ты еще не сдал, сдашь, приходи, — осторожно заметила я. — И вообще… прости, но провожатый из тебя не очень. Так что… прости за беспокойство и до свидания.

Не собираясь более играть в эти игры, я решительно развернулась к все еще открытой двери. Но вампиры существа быстрые. Я и глазом не успела моргнуть, как дверь вдруг захлопнулась, и между мной и заветной своркой оказался невозмутимый Анри. Вжал меня в дверь, навис надо мной проклятой тенью, поймал мой взгляд… и вновь все поплыло… Ли! Ты меня что, скормить вампиру собралась!

А глаза-то у него такие огромные! И зрачки расширенные, как у наркомана. И на тонких губах бродит странная… немного грустная улыбка.

— Это, несомненно, ты, — выдохнул Анри. — Я так долго тебя искал…

— Это не я! — выдохнула я, пытаясь оттолкнуть Анри. Куда там!

Анри моего страха, казалось, и не замечал, лишь отстранился и дал мне отойти от двери. Это взбесило неимоверно. Да он издевается, право дело! Нет, точно издевается!

А он внезапно наклонился, улыбнулся как-то странно, слегка грустно, и тихо спросил:

— А что это у нас здесь?

Его ладонь скользнула около моего плеча, вдруг дотронулась до шеи, легко, почти погладив. Но и от этого прикосновения будто током пронзило. Отшатнувшись, я шагнула назад, забыв о ступеньках крыльца. Наверняка бы упала, но Анри поймал меня за талию, и, когда я вновь обрела равновесие, сразу же опустил, будто боялся напугать всерьез.

Нет, ну точно издевается!

— Комар. Брат по несчастью, — сказал он, рассматривая серое тельце и размазанную каплю крови на пальцах. — Много высосать успел, счастливец.

Он щелком смахнул тельце насекомого и, не спуская с меня взгляда, облизал пальцы:

— Чудесный вкус у твоей крови. — Ехать на бал мне, понятное дело, расхотелось от слова «совсем». — Ну? Долго тут в лунном свете загорать будем? Мне ничего — а вот у убитого товарища, наверное, дружки имеются, скоро все тут будут. Ты ведь такая сладкая. Будешь чесаться в машине, а на балу появишься в таких симпатичных прыщиках. Жалко же… Плечи у тебя восхитительные… и кожа…

Он вновь протянул руку, явно намереваясь до меня дотронуться. Лапы убери, козел проклятый!

— … и кровь, — закончила я за Анри, отбрасывая его руку. — Никуда я с тобой не поеду.

— Это еще почему? — искренне, удивился вампир и сделал мордочку обиженного ребенка. — Я действительно старался быть учтивым, даже наряд подобрал по случаю, чтобы не было стыдно за своего кавалера.

Ну что за его вид стыдно не будет, я как раз не сомневалась. Костюм на Анри сидел отлично, а прилизанные волосы ему очень даже шли. Красавчик, но очень опасный красавчик. Еще сволочь и хам. Что я, полная дура такому доверять! Ли! Избавлюсь от Анри, сразу же наберу твой номер и все, видит Бог, все выскажу!

— Никуда я не поеду, — отчеканила я. — Дай пройти.

— Да всегда пожалуйста, очень надо. — Вампир отошел в сторону, давая мне дорогу к заветной двери. При этом сложил на груди руки и окинул мою особу подозрительно насмешливым взглядом. — Раньше ты была посмелее. Опаивала меня, статуэткой по голове била, а теперь вдруг струсила? А я думал, ты другая.

Ишь как запел. Но задел, гад, ой задел.

— Не бери меня на слабо, друг мой, — вслух сказала я. — Я уже выросла из того возраста, когда на подобное ведутся.

— Кать, ты едешь? — Пу открыла дверь и просунула в щель любопытную мордочку. — Если не, то заходи обратно, там холодно. А если этот будет мешать…

И показала вампиру зубки. Но на Анри подобная демонстрация подействовала мало, он продолжал уговаривать. На этот раз иначе, серьезно и без усмешки.

— Если тебя это успокоит, — продолжал вампир, — то я дал слово Ли, что доставлю тебя завтра домой целой и невредимой. Я могу дать такое же слово и тебе. Помнишь, что я говорил о слове вампира?

Я помнила. Я очень хорошо помнила. Да и по своим друзьям знала, бессмертные редко что обещали, но если уж обещали…

— Так дай, — прошипела я.

— Я тебя пальцем не трону, моя дорогая. Я буду идеальным джентльменом, принцем, да кем хочешь, даю слово. Так что? Струсишь или все же поедешь?

— Ты…

— … искуситель? — закончил мою мысль Анри. — О да. Люблю искушать столь милых девушек.

— Пу, закрой дверь, — скомандовала я. — Комаров в дом напустишь.

— Так ты едешь?

— Еду…

— Может, и зря. — Призрак опять появился за моей спиной неожиданно. — Не верю я ему.

Я тоже верила не до конца. Но Ли… Ли никогда бы не выбрала для меня кого-то, кому не доверяла. И слова Анри все же что-то во мне задели. Он умел уговаривать, зараза этакая.

— Я и сам себе не верю, — усмехнулся Анри. — Карета подана, сударыня, не изволите ли в путь?

Я изволила. И усаживаясь на сидении рядом с водителем, уже жалела о своем решении. Но Анри, вежливо дождавшись, пока я устрою все свои юбки, чтобы их не измять, с уверенной улыбкой закрыл за мной дверцу. И я поняла, что все, путь назад отрезан…

— Ты не ответил на мой вопрос — ты хоть водить умеешь? — дождавшись, пока он сядет рядом, спросила я.

— А почему ты решила, что нет? — ответил вопросом на вопрос вампир. — Это вам, смертным, на все времени не хватает, у нас, бессмертных — его вагон и малая тележка.

Он завел машину, продолжая объяснять:

— Как ты понимаешь, нам частенько бывает скучно. Почему бы не убить время, научившись чему-то новому?

Машина плавно сдвинулась с места.

— Я научился водить автомобили, как только вы, смертные, их придумали.

— Говорят, человеческий мозг запоминает лишь ограниченное количество информации.

— Вот именно, — ответил вампир. — Человеческий. Но ты забываешь, что я не человек!

— Фары включи! — спохватилась я.

— А зачем? — усмехнулся Анри. — Я великолепно вижу в темноте, а свет меня раздражает…

— Зато меня темнота раздражает. А других водителей и пешеходов — вылетающая из темноты машина.

— Видишь ли, девочка. Я обещал быть джентльменом. Джентльмен в первую голову руководствуется безопасностью своей спутницы. Безопасность в автомобиле полностью зависит от настроения водителя. Водитель тут я, потому делать мы будем то, что мне удобнее. Надеюсь на понимание. И не бойся о других людях. Я чувствую вас, смертных, за километр и умею избегать ненужных встреч.

— Боже, как официально, — простонала я.

— Хочешь неофициально? — Анри вдруг нажал на тормоза и остановил машину. — Будет тебе неофициально.

Он молниеносным жестом расстегнул ремни безопасности, включил фары, схватил меня за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.

— Скажи зачем?

— Зачем что? — прошептала я, стремительно теряя силы.

— Зачем был этот цирк с Маман?

— Я ошиблась, прости.

— В чем ошиблась?

Я уже собиралась ответить, как вдруг сообразила, как это на самом деле выглядит. Что сказать вампиру? Что я его действительно собиралась его влюбить, но не в Маман, а в себя? Что я хотела почувствовать на практике — каково это быть любимой вампиром?

Боже, как глупо…

— Действительно глупо, — усмехнулся вампир.

— Ты читаешь мои мысли?

— И что?

«Свинья! Сволочь! Подонок!»

— Ты еще не знаешь насколько… — Анри наклонился чуть ниже…

Его поцелуй был неимоверно нежным, изучающим. Просящим. И я не могла, не хотела отказать его просьбе. Чуть простонав ему в губы, я обняла его за шею, подивилась мягкости его волос, ласке его пальцев, ласкающих мой подбородок…

Поцелуй закончился так же быстро, как и начался. Анри с легким смешком отстранился, выключил фары и вновь завел машину.

— На помолвку опоздаем, Ли мне шею свернет. И не посмотрит, что бессмертный.

Я не ответила. Я была в ступоре.

— Ну? — спросил он после долгой и томительной минуты молчания.

— Что «ну»? — выдохнула я.

— Ну расскажи мне, каково это — быть любимой вампиром?

— Еще скажи, что ты меня любишь.

— А если? — спросил он неожиданно серьезно, но, посмотрев на его темнеющий на фоне звездного неба профиль, я все же сумела различить на его губах издевающуюся улыбку.

— Ты… — я сжала руки в кулаки. — Ты…

— Дай помогу, — сразу же поменял тон Анри. — Сволочь? Козел? Урод? Э… кровосос поганый?

Я лишь нахохлилась и отвернулась к окну. Бесполезно. Мне его не переиграть в иронии, да и надо ли было переигрывать?

Мы молчали. Бесшумно летела машина по проселочным дорогам, пронзала погруженный в темноту лес. Ярко светили на небе звезды, щедро рассыпанные по темно-синему, бездонному небу, а я старалась не думать ни о мимолетном поцелуе Анри, ни о своих чувствах к вампиру.

А чувства, несомненно, были, вопрос только — какие? Любовь? Разве это можно назвать любовью? А если?

Я покосилась на правильный профиль Анри. Несмотря на ангельскую внешность, он — охотник, а я — жертва. Какая может быть между нами любовь?

— Не совсем так, — вновь вмешался в мои мысли Анри.

Ты жеж сволочь! Я и забыла, что он читает мои мысли!

— Жажда крови действительно в нас сильна, — задумчиво, умиротворяющее продолжал Анри, — да настолько, что башку сносит. Если я сильно голоден, то правда, могу и убить, а если не слишком — есть способ, чтобы не убивать и заставить вас не помнить.

Полоснула окно машины ветка дерева, и лес внезапно закончился, сорвавшись в поля, раскинувшиеся по обе стороны дороги.

— Д-а-а-а? Это какой же? — прошипела я, хотя ответ уже, наверное, знала.

— Вот именно. Выбираю девушку помоложе да покрасивее, — невозмутимо продолжал вампир. — Провожу с ней страстную ночь…

Анри чуть снизил скорость, минуя ухаб.

— Избавь меня от подробностей.

— Да ладно тебе, подробностей, — съязвил Анри. — Девственниц, что бы там кто не говорил, я не трогаю, незрелых малышек — тоже. Мы оба взрослые. Все и всегда происходит по обоюдному согласию — я дарю избраннице страстную ночь, она мне кровь, благо, что кровь вперемешку со страстью настолько концентрированный напиток, что хватает совсем немного. Утром девушка живет себе дальше. Уставшая, но умиротворенная. Мы, вампиры, умеем дарить наслаждение. Но вы о нем не помните.

— А Маман?

— Маман это Маман… — усмехнулся Анри. — Она особенная. Не путай еду с влюбленностью. А влюбленность в Маман, напомню, ошибка не моя.

— «Не помните» — это как?

— Девочка моя, ты действительно такая наивная или только прикидываешься? — в голосе Анри послышалась горделивая нотка. — Практика вещь хорошая не только в искусстве вождения, но и в постели. Ты хоть представляешь, насколько мы в этом хороши? — что-то мне не хотелось это представлять. Совсем… — Потому мы не столько защищаем свой вампиртий секрет, отнимая у вас память, сколько ваш разум от вашей же пагубной страсти… Мы для вас как наркотик. Один раз попробуешь, и всю жизнь будешь искать новой дозы.

А я, увы, даже слегка попробовала. Сглотнув, я задушила в себе воспоминания о той пламенной ночи и усиленно постаралась не замечать горделивой насмешки Анри. Все же это нечестно: он читает мои мысли, а я его — не могу!

Справляясь с предательской дрожью, я усиленно смотрела в окно, туда, где пробегали редкие огоньки в деревенских домах.

— А следы укусов на шее? — продолжала допрашивать я. Не потому что было интересно, а просто хотелось прервать это проклятое молчание. И когда разговариваешь легче не думать… ни о чем не думать.

— Следы… я умею лечить раны, душа моя. Потому следы я просто убираю.

— Значит, эта «эпидемия»… — я бросила на Анри косой взгляд, — твоих рук дело?

— Ну моих, — пожал плечами Анри, — и что? Никто же не пострадал. А ночь с незнакомцем? Тебе ли не знать, что современные нравы очень даже толерантны к подобным приключениям.

Вот почему та девушка из зеркала оказалась жива.

— Ты циник, — прошипела я.

— Нет, дорогая, это ты — циник. Я просто правдив с собой и с окружающими. Я должен есть. И я не хочу убивать, это не совсем в моем характере. Однако это еще одна причина, почему я столько лет не могу найти себе пару. Вы, девушки, считаете мою «еду» — изменой, и даже вам самим сложно убедить себя в обратном.

— Не сомневаюсь, — прошептала я. — Знать, что твой парень каждую ночь…

— Ну не совсем каждую, не преувеличиваем. Мне хватает раза в неделю.

— Но дела это не меняет.

— Естественно, не меняет. Для вас. Вы позволяете себе убивать животных, есть их трупы, которые называете мясом, и морщитесь при упоминании о нас, «кровососах». А ведь мне противно мертвое тело, любое — будь то тело человека или зайца. Я люблю живое тепло…

— …кровь.

— …кровь… — невозмутимо подтвердил вампир. — Теплую. Живую.

— У тебя есть дом?

— Неожиданный вопрос, — Анри плавно повернул машину вправо, на полузаросшую лесную дорожку. Низко склонившиеся кроны деревьев украли последний свет. В машине стало совсем темно. — Нет, того, что вы, люди, называете домом, у меня нет. Я уже долгое время долго не останавливаюсь на одном месте, не чувствую такой необходимости. Думаю… мне не совсем свойственен ваш романтизм.

— Но здесь ты уже достаточно долго…

— Здесь у меня незаконченное дело. Боюсь, я застрял в этих краях надолго, и сам, сказать по правде, не знаю, радоваться этому или печалиться.

А вот такое противоречивое чувство мне как раз знакомо. В последнее время оно меня и мучает… или же не совсем мучает…

Я не стала спрашивать, что это за незаконченное дело, лишь устроилась поудобнее и закрыла глаза. Убаюканная тихим журчанием мотора, я заснула. Сама не понимаю, как я могла безмятежно спать рядом с вампиром?

Небольшой уютный домик посреди нетронутого человеком леса. Струится через окно мед зимнего солнца, пестрит рукоделие в моих ладонях, и мерные движения иглы успокаивают…

Я отрываю взгляд от рукоделия и смотрю на огромного черного пса. Красивый, гибкий, как на картине в моем кабинете, он медленно входит в комнату, и свет мягким блеском отливает на его пушистой шкуре… Он кладет голову мне на колени, заглядывает преданно в глаза. Дрожат руки… летит на пол рукоделие, и я обнимаю пушистую голову пса и плачу, плачу… горько, безумно.

— Он опять не пришел, правда? Опять?

Кто-то потряс меня за плечо, и сон улетучился, скользнул песком сквозь пальцы. Оставил на коже мешающие песчинки, но сам истаял, оставив лишь едва ощутимое беспокойство.

— Пора вставать, спящая красавица, — нежно прошептал Анри. — Мы приехали.

«Приехали» — это правильное слово. Только значение у него несколько другое. Губы Анри вновь мимолетно коснулись моих, прогоняя остатки сна и вялости. Раньше, чем я сама поняла, что делаю, я отвесила вампиру пощечину.

— Больше так не делай! — прошипела я.

Анри лишь пожал плечами, выпрямляясь:

— Да, да, знаю… сволочь я, сволочь. Вылезай из кареты. Если не успеешь до того, как она превратится в тыкву, я не виноват.

Глава десятая. Бал

Внутри было именно так, как я себе представляла. Огромный зал с зеркальными стенами. Множество недавно срезанных роз, от аромата которых, смешанного с запахом свечей, сразу же закружилась голова. Мягкий полумрак, блики на стенах, в зеркалах, тихая, едва перекрывающая приглушенные голоса, музыка. Романтика! Только скажите на милость, кому нужна эта проклятая романтика!

И это платье с тяжелой юбкой, не повернуться. И эти перчатки… ни до чего нельзя дотрагиваться… сама себе чужой кажусь.

Зато Анри тут явно нравилось!

— Ну и чего ты застыла в проходе? — сразу же принялся ворчать неугомонный вампир. — Проходи, все свои. Интересно… а куда подевался официант с шампанским? Жаль, что нет ничего покрепче. Жадины!

— Ты за рулем, — мрачно напомнила я.

— И? — усмехнулся вампир. — Утихомирься, родная. Домой ты раньше завтрашней ночи не поедешь. Водитель здесь я, а мне, видишь ли, солнечный свет вреден.

— Уж не думаешь ли ты, что я весь день тут торчать буду? — ужаснулась я.

Отчего ужаснуться было — кроме бального платья с собой я ничего не взяла, рассчитывая остаться тут только на одну ночь, а лучше — всего на пару часов, а потом вернуться в свой спокойный, уютный кабинет, где не было столько народу, шуму и прочей гадости.

— Я не думаю, — невозмутимо поправил меня вампир. — Я, дорогая моя, знаю!

Вампир подцепил бокал с подноса официанта и нагло растворился в толпе, оставив меня одну.

А вокруг голоса, голоса, разноцветные платья, мелькающие среди гостей официанты в белоснежных рубашках. Душно.

Я отошла в колонне, надеясь, что это чертов шум в ушах пройдет. Зря я согласилась ехать на этот бал. Надо бы пойти, поздравить хозяйку, ее праздник как бы, но где мне, скажите на милость, искать среди многочисленной толпы Ли? И людей тут столько, что наверняка моя подруга занята, и ей будет не до меня.

Ее «хозяина», Сашу, искать и не хотелось. Я так и не могла до конца поверить, что мой холодный, неприступный одноклассник может быть «хозяином» кого-то, кого я люблю. А люблю я так немногих… Анри вот, скорее — ненавижу.

— Вам дурно? — мягкий, чарующий голос, который сразу же будто завернул мое многострадальное тело в ласковое, пушистое одеяло. — Могу проводить вас на балкон.

— Луной полюбоваться? — съязвила я, судорожно вцепившись пальцами сумочку.

Но обладателя этого великолепного голоса было пронять не так и легко:

— Почему бы и нет… луна сегодня на редкость красивая.

Я подняла взгляд и вздрогнула. Так уж видимо бывает в жизни, то ни одного нормального мужчины вокруг, то куча красавцев, какого выбрать уже и не знаешь.

Анри был хорош, но и этот не хуже. Только Анри — платиновый блондин, а этот — яркий, жгучий брюнет. Глаза, в темноте оттенка и не различишь, темные, кожа — белоснежная, как бы в контраст, правильные черты лица и полные губы, которые теперь так пленительно улыбались. Ко всему этому в комплекте — высокая, в меру мускулистая фигура и недешевый костюмчик, что на нем сидел как влитой. Есть чем глазки порадовать, есть… Только внутри зашевелился червячок сомнения: что-то я в последнее время стала падкой на симпатичных мужчин. Раньше за мной такого не водилось…

А сопротивляться его обаянию так не хочется. Да и надо ли?

— Ну так что? На балкон? — улыбнувшись еще более пленительно, спросил он. — Вы так бледны. — Боже, сколько нежности и заботы в его низком, бархатном голосе! Джентльмен да и только. — Только не упадите в обморок, прекрасная леди, это сейчас не в моде.

Я кивнула. Чувствовала я себя и в самом деле не ахти. Голова кружилась, перед глазами плыло… будто я хлебнула хмельного, да от души так хлебнула, не подумав. А незнакомец подхватил меня под руку, уверенно лавируя в людском хаосе.

Вовремя! Меня совсем разнесло, и когда он толкнул ладонью застекленную дверь, полускрытую за тяжелой, темно-бордовой занавесью, я уже едва на ногах стояла, повиснув на его руке.

Он внезапно отпустил меня, сделав шаг в сторону. Я вдохнула полной грудью прохладный, насыщенный водой, воздух, и сразу же стало легче. С мягким шорохом закрылись за нами двери, притихла музыка. Шептали что-то невдалеке деревья, сверкая мокрыми от росы листьями в мягком, лунном свете. Вилась под балконом темная лента дороги, истощали аромат цветущие внизу розы.

— Скоро луна зайдет, — с легкой тоской сказал брюнет.

Я подошла к ограждающей балкон балюстраде, вновь почувствовав себя неважно. Чего-то явно не хватало, и грудь сжимала непонятная тоска и тревога. Будто я что-то делала не то, но что — понять не могла.

Я так и не услышала, как он подошел. Просто вдруг мою талию обняли чужие руки, шею обожгло горячее дыхание, и кто-то, уже не важно кто, тихо прошептал:

— Сладкая… — лизнув мою кожу.

На мгновение стало страшно. Разум почему-то орал караул, но голос его становился все тише. Тело плавилось в умелых руках, а мир исчез, растворившись в вязкой, сладостной дымке. И луна… луна была такой близкой и томительной.

— Сладкая, а не твоя, — знакомый голос обдал незнакомым холодом и мгновенно отрезвил.

Чужие руки отпустили. Дышать стало легче. Медленно, не веря, что только что как дура обнималась с незнакомцем, я отвернулась от балюстрады.

— Ну-ну, друг, ты должен понимать, — ответил брюнет. Тон его, лишенный мягкого тепла, отозвался во мне брезгливой дрожью. — Мне ведь тоже есть надо.

— Вампир? — сообразила я. — Ты… ты… ты!

— Дура ты! — перебил меня Анри. — Только на пару минут оставил, а она уже с вампиром в обнимку луной любуется! Забыла, куда приехала? Забыла, какие гости на этом балу? Совсем страх потеряла? А ты, ты какого хрена к моей девушке лезешь? Или по морде давно не получал? Так сейчас и получишь!

Анри шагнул было к незнакомцу, но на этот раз я была быстрее: встала между вампирами, повернулась к Анри и сказала, твердо и спокойно:

— Я не твоя девушка. И сама разберусь.

— Да пожалуйста, разбирайся, — усмехнулся Анри.

В лунном свете показалось мне, что на его лице отразилась боль, но раньше, чем я успела среагировать, Анри бросил на меня странный взгляд и отошел в сторону.

А я порадовалась вдруг, что не ушел. Не оставил меня с этим вампиром. И что в морду тому все же не дал: Ли не обрадуется, если гости на ее помолвке подерутся. А я не прощу себе, если они подерутся из-за меня. Но и спускать этому красавчику его хамство была не намерена. Не на ту напал!

Только и сдаваться, как и все они, бессмертные, так просто не собирался.

— Ты же знаешь, брат, для человеческих женщин это даже приятно, — ответил брюнет, облизнув губы. — Может, еще передумаешь, красотка?

— И не подумаю! — холодно ответилая. — А еще раз подойдешь — по морде вампирьей так отгребешь, мало не покажется!

— Я думал, тебе понравилось… — протянул он, погладив меня по щеке. А я посмотрела на него так, что он живо опустил руку и криво улыбнулся. Тоже мне, Ловелас клыкастый. Не впервой мне козлов бесшабашных отшивать.

— О как! — усмехнулась я. — Ты еще и думать умеешь? Я полагала: только хотеть и брать. Как животное. Только полагаться на инстинкты. Жажда крови голову кружит? Так проститутку найми, золотце, она тебе и не такой сервис предоставит!

— Гм… какой темперамент, — сверкнул глазами брюнет. — И уже даже мои чары не действуют.

Я лишь усмехнулась. Да, на мое счастье, не действуют.

— Чары? А нормально девушек охмурять не умеешь? — холодно спросила я.

— А зачем? — усмехнулся вампир. — Только время тратить. Или ты думаешь, что Анри поступает иначе? Маленькая, наивная дурочка…

Анри? Я вздрогнула. Нет, Анри, наверное, не поступает иначе. Хотя, какое мне дело?

— Впрочем, — продолжил вампир, явно уловив перемену в моем настроении. Он подошел ближе, и пальцы его осторожно скользнули мне под подбородок, заставляя поднять голову. — Теперь я понимаю, что в тебе Анри нашел. И где ты такую выискал, коллега?

— Убери лапы! — прошипела я.

— Уже убрал, — усмехнулся вампир, отступив от меня на шаг. — И все же, Анри, где? Может, там еще такие остались?

— Боюсь, это она меня выискала, — устало ответил вампир. — Сплошные неприятности на пятую точку, а не девчонка. Но, видишь ли…

Анри медленно подошел ко мне, обнял за талию и впился в мои губы своими. Я даже вдохнуть не успела. Раньше, чем я среагировала, Анри отпрянул и посмотрел в сторону брюнета:

— Я своими игрушками делиться не привык. Эта девушка принадлежит мне, так что ищи себе, Владэк, другую жертву.

А я уже не знала, что мне делать. Наверное, надо вырваться, а не прижиматься спиной к вампиру, не искать у него защиты. Я сама справлюсь, всегда справлялась! Но почему-то бьет нервная дрожь и хочется спрятаться в ласковых объятиях. От холодного, пронзительного взгляда Владэка, от этого вампирьего мира, где я всего лишь еда, от собственного тела, которое всегда изменяет, стоит появиться где-то невдалеке «охотнику». Стыдно-то как… глупо!

— Если твоя, — холодно ответил Владэк. — Так поставь ей метку и не придуривайся. На балу полно вампиров и оборотней, зато мало людей… боюсь, украдут твою красотку, даже очнуться не успеешь. Вмешаться не успеешь — то уж несомненно.

— А и в самом деле…

Холодная ладонь Анри погладила меня по плечу и скользнула вверх, к шее. Пальцы его мягко прикоснулись к коже, подарив неожиданную боль. Я вскрикнула, пытаясь вырваться, но лишь беспомощно затрепыхалась в его объятиях.

— Тише, тише, — успокаивал Анри. — Сейчас будет легче.

И действительно стало легче, если можно так назвать беспамятство.

— Идиот! Придурок!

Крик был подозрительно знаком. Я медленно села и, вырвав у кого-то сверток со льдом, прижала к пылающей шее.

— Клеймить ее? Очумел?

Дверь закрылась, шум ссоры стал приглушенным.

— Тебе лучше? — просил кто-то.

Голос был незнакомым. Скосив глаза, я поймала золотистый взгляд, оценила пушистые волосы, уложенные в высокую прическу и украшенные заколками со стразами, заметила россыпь веснушек на молодой, круглой мордашке. Девочка с умными глазами женщины. Опять какая-то бессмертная против простого человека.

Боже, на этом балу такие комплексы заработаешь, что мало не покажется. Сначала очаровашки-вампиры, против которых фиг посопротивляешься, потом слишком умные оборотни в телах молодых девчонок, а теперь еще какая-то странная…

И я. Простая… смертная. Ведьма? По сравнению с остальными — никто. И потому хочу домой, к нормальным или почти нормальным людям, а эти пусть сами в свои игры играются.

— Привет, меня зовут Зина.

Зина, обычное человеческое имя. Теплое такое, солнечное. И как-то спокойнее сразу стало, хоть шею все еще жгло огнем.

— Катя, — прохрипела я, сглотнув.

В горле пересохло, а во рту был противный привкус. Анри, блин, со своими шуточками! Что он со мной сделал? Увижу, прибью! Если этот темноволосый не прибьет меня первым…

Я запоздало огляделась. Меня перенесли в укутанный полумраком широкий коридор, по стенам которого были развешены незнакомые портреты. Я лежала на жесткой софе, обитой кремовой тканью в цветочки, и Зина, в шикарном золотистом платье до пят, стояла рядом на коленях, глядя на меня несколько смущенным, сочувствующим взглядом.

— Это все Владэк, — сказала вдруг она. — Говорила ему, чтобы меньше язык распускал.

— Владэк это твой парень?

— Не-а, — лучезарно улыбнулась Зина, показав жемчужные, мелкие зубки. — Хозяин.

— Ты оборотень, — констатировала я. Вот как! Хозяевами не только люди бывают, но и вампиры. А я даже не знала.

— Ага! — кивнула Зина. — Лисичка… Владэк говорит, что хитрая, и на огонь похожа.

— Похожа, — устало подтвердила я.

Еще как похожа. Волосы в полумраке красноватым отливают, глаза сверкают, будто драгоценные камни, да и атласная поверхность платья переливается при каждом движении, меняясь, как меняется непостоянное пламя. Красота. Оно и видно… бессмертная.

И еще неделю назад я воображала, что это я — красавица. По сравнению с Ли и вот этой — никакая я не красавица. Вопрос только — почему Анри ко мне прицепился? Или это я к нему прицепилась? Уже и не разберешь. Да и разбираться не хочется. Домой хочу! В Магистрат! К знакомым безумствам и тараканам! Там хоть еду, то бишь меня, так усиленно не делят!

Зина вдруг забрала у меня лед и провела кончиками пальцев по все еще пылающей шее.

— Красиво, — протянула она. — Даже не думала, что метка вампира столь красива.

— Не поняла…

— Так вампиры метят своих избранниц, — грустно пояснила Зина. — Теперь твою кровь может пить только Анри. Для других она будет не совсем гм… вкусной. Ядом.

О как! Избранница, значит, уж не знаю, радоваться или злобствовать. Радоваться, что Анри-таки меня аж до избранницы повысил, злобствовать, так как, увы, меня-то не спросили. Или что-то я не помню, чтобы спрашивали. С этими вампирами, смотрю, всегда так. Ну ничего… я тебе еще кровушку попорчу, мой милый!

Однако на шее Зины никакой метки не было. Может, в этом причина ее грусти?

Впрочем, кто бы хотел добровольно стать избранницей Владка. Разве уж совсем мазохистка. В Анри хоть немного человечности есть, Владэк животное и есть животное. Опасное и бессмертное.

— Это радует, — я вновь отобрала у Зины лед и приложила его к шее. — Владэк… похабная сволочь…

Встретив печальный взгляд Зины, я поправилась:

— Прости.

— Ничего, — виновато улыбнулась она. — Я понимаю, еда и все такое…

Я хмыкнула, но язвительность свою сдержала. Это для нее еда, для меня — моя жизнь. Понимаю, что для вампиров мы, люди, ханжи, но провести с кем-то ночь только потому что покушать захотелось, мне все равно казалось несколько диким.

— Развлекаетесь, дамы? — знакомый голос заставил меня скривиться.

— Благодаря тебе, — хмыкнула я, даже сама удивившись, что Владэк, столь притягательный в бальной зале, теперь казался мне всего лишь мужчиной, хотя и приятным взгляду мужчиной. Но вовсе не тем, кому место в моей спальне.

И с какой стати я раньше на него запала? Совсем с ума сошла? Стыдно-то как.

— Ты тоже мои мысли читаешь? — запоздала спохватилась я.

— А ты хотела бы? — усмехнулся Владэк. Подошел ко мне, и, забрав лед, уставился на мою шею. — Я бы вот очень хотел, ты ведь такая забавная, но нет — не читаю. Теперь не читаю. Боюсь, метка Анри свое сделала — чары других вампиров больше на тебя не действуют.

Он склонился надо мной и намотал мой локон себе на палец.

— Хотя, если я все еще тебе нравлюсь…

— Здесь твоя девушка… — холодно напомнила я, взглядом предупредив Владка, чтобы лапы распускать не смел. — Да и кровь моя теперь невкусная, или ты забыл. Потравишься, мордашка сразу столь привлекательной не будет, как потом охотиться, душа моя, будешь?

— Девушка? Ты хотела сказать — мой питомец? — холодно ответил Владэк. Зина заметно побледнела, и стало вдруг за нее обидно. Бессмертная она-то, конечно, бессмертная, но… чувствует так же, как и я. И ей больно, по глазам видно, что больно.

— А кровь твоя, солнышко, — продолжал мягко улыбаться Владэк, — мне не так и нужна. Чего не могу сказать об Анри, уж он-то, несомненно, тебя будет смаковать долго… Но я могу и так, для разнообразия покувыркаться в постели без укусов. Хочешь?

Сволочь, какая же сволочь! Он вновь захотел меня погладить по щеке, но получил по наглым лапам и усмехнулся в ответ на мой, несомненно, недобрый взгляд. Я хотела ответить, да вот только не успела:

— Владэк, тебе девушек в бальной зале не хватает? — неожиданно язвительным голосом заметила Ли. Даже мне от ее тона стало не по себе. — И осторожнее с «питомцами», ты не у себя дома, а у меня. Мы и кусаться умеем. Помни, что ты на этом балу только ради Зины.

Владэк выпрямился и посмотрел на Ли как аристократ на таракана. Я вздрогнула: кажется, эти двое очень даже друг друга не любят. Однако немая дуэль бессмертных выглядела и в самом деле восхитительно: в золотистом платье, с распущенными по плечам рыжими волосами, Ли очень даже подходила высокому, будто сошедшему с обложек журнала, Владэку.

Черт… опять комплексы разыгрались. Ну и скажите на милость, что я делаю среди этих «безупречных»? И шея болит так, что хоть ты на стенку лезь.

— Владэк, друг мой сердечный, — елейно сказала Ли, все так же скрещивая взгляды с невозмутимым вампиром, — спасибо за проявленную заботу, но не мог бы ты теперь оставить нас наедине с моей подругой и ее избранником?

Это кто у нас тут избранник-то?

— Избранником? — повторил Владэк. — Ну-ну. Катенька, когда тебе наскучат эти игры с Анри, ты знаешь, к кому прийти. А, может, уже наскучили? Или никогда не нравились? Вас, смертных, временами не поймешь… даже мы вам угодить не можем, тогда кто?

Владэк усмехнулся и направился к двери раньше, чем я сумела-таки оправиться от шока. Я было вскочила с софы, но невесть откуда появившийся Анри меня удержал:

— Тише. Не стоит. Пусть себе убирается.

— Катюш, — спокойно сказала Ли, оборачиваясь ко мне. — Забудь о Владэке, он тебя больше не потревожит. А вообще, смотрю, у тебя прям талант влипать в неприятности. Буду знать. Из всех моих гостей ты умудрилась напороться на самого неприятного. А с Анри я шкуру спущу! Обещал за тобой присматривать, а сам…

— Боже, — закатил глаза Анри, — тот ор был только прелюдией! И как тебя хозяин терпит? Такие страсти и было бы из-за чего, честное слово.

— Катя моя подруга! — холодно ответила Ли. — А ты… ты… ты из нее рабыню…

— С каких это пор девушка — это рабыня? — удивился Анри.

Я вздрогнула:

— Что?

— Пойдем, дорогая, — невозмутимо ответил Анри, помогая мне встать с софы. — А то пропустишь, спящая красавица, бал. А я еще не успел с тобой потанцевать.

— Ненавижу танцевать!

— Теперь любишь. Верь мне.

Я не знаю, как оказалась в бальной зале. Не знаю, как долго кружилась в танце с Анри, но знаю, что мне это действительно нравилось. Не знаю, зачем пила предложенное Анри шампанское. Наверное, просто хотела забыться. Помню, что я даже смеялась. Позволяла Анри прижимать меня крепче, шептать на ухо глупости, даже украсить мои волосы ярко-алой розой. Мне было хорошо. И Владэк как-то вдруг забылся, а бал начал даже нравиться. А потом были другие танцы, другие партнеры. Насмешливый взгляд Анри, стоявшего у стены, Ли, такая счастливая, раскрасневшаяся и милая рядом со своим Сашей.

И я вдруг поняла, что, наверное, все же хотела попасть на этот бал. Разделить этот теплый вечер со своими друзьями. Посплетничать с Ли, посмеяться над нашими мужчинами, поймать на себе удивленно-недовольный взгляд Анри и спрятать лицо на его плече, услышав, как Саша шепчет Ли:

— Ночью отомщу.

И поняв неловкость, Анри вновь увлек меня в объятия танца, усмехнулся мне на ухо:

— Совсем же не изменилась…

И совсем же не хотелось спрашивать, о чем это он. Мне просто было хорошо в плену его рук, во власти его неожиданного теплого серьезного взгляда, в странном ощущении, что мы одни в этом зале.

Но все хорошее обязательно кончается.

— Я хотел попрощаться, — обжигающий холодом поцелуй Владэка на моей ладони. — Еще увидимся. Непременно увидимся.

— Ты чего-то не понял, — сузил глаза Анри.

— Я все понял.

Владэк развернулся и скрылся в толпе. Зина ответила улыбкой на мою улыбку и верткой змейкой скользнула между гостей, стремясь догнать хозяина.

Грустно это… не все хозяева, оказывается, хорошо обращаются с оборотнями. Ли вот была счастлива. Прыскала счастьем, казалось, осыпала им зал, как искрами. А Зина… в ее золотистых глазах лисички затаилась боль.

Потом было все меньше гостей. Горечь вина, долгий поцелуй Анри на все том же балконе, тихий визг шин, когда одна за другой отъезжали от замка машины, тянущая к земле сонливость.

— Ну же, дорогая, слабая у тебя головка, — засмеялся Анри, подхватывая меня на руки.

— Спать будешь в другой спальне, — сонно ответила я.

— Уж я-то прослежу, — холодно ответила за спиной Ли.

Анри лишь засмеялся и направился к дверям балкона:

— Злые вы, девушки.

— Угу, — я обняла вампира за шею и примкнула носом к его плечу. От Анри пахло горечью сирени. Хорошо-то как. — Страшно злые…

Дороги наверх, в спальные комнаты, я не помню.

Глава одиннадцатая. Порча

Проснулась я на огромной кровати, под золотистым, прозрачным балдахином. Солнечный свет проникал через огромные, во всю стену, окна и кутал уютную спальню в янтарную дымку. Потянувшись от души на мягких простынях, я вдохнула аромат свежей выпечки и кофе. Села на кровати, откинув одеяло и только сейчас заметила, что кто-то переодел меня в тонкую ночную рубашку. Вопрос только кто? Надеюсь, не Анри, но надежды было мало.

При одной мысли о вчерашнем вечере вообще и Анри в частности сказка вдруг закончилась.

Шею жгло болью. Слетев с кровати, я подлетела к зеркалу и уставилась на собственное отражение, вернее, на ту самую пресловутую «метку».

— Розочка… — констатировала я.

А розочка была ничего так себе. Темно-красная, прямо над артерией, она запечатывала сосуд с кровью, которым, к несчастью, была я.

— Я принадлежу Анри, — сама не веря в свои слова, я потрогала татуировку и поморщилась от боли. — Как собачка… Ничего, солнышко, ты еще убедишься, что и собачки кусать умеют. Уж ты у меня попляшешь… хозяин.

Надо будет расспросить Ли насчет этот татуировки. До сих пор я как-то не интересовалась играми бессмертным, надобности не было, а теперь меня в них нагло втянули. А потом решим, как разговаривать с Анри…

Анри… мягкие слова, крепкие объятия, осторожные поцелуи: Анри умел быть чарующим, когда хотел. Но к чему эти татуировки? Эти выходки? Как дите бессмертное!

Оглядевшись, обнаружила на стуле аккуратно сложенную одежду: белоснежную майку и джинсы, под стулом — легкие, удобные босоножки и, быстро одевшись, заправила кровать, на ходу уплетая булку. Замок замком, а за собой убирать надо.

Только тогда заметила на туалетном столике небольшой конверт. Заинтересовавшись, повертела в пальцах, еще сомневаясь (а вдруг не мне?), но, подумав, все же открыла и вытянула тетрадный листок в крупную клетку, на котором корявыми, не сильно-то понятными буквами было написано: «Умри, сука!»

Пальцы задрожали, норовя выпустить конверт. Нет, оно точно не мне. Оно не может быть мне! Да, я не была подарочком, но чтобы захотеть убить? Меня? Нет, увольте, таких врагов у меня нет и, надеюсь, не будет.

Потому листик засунем обратно в конвертик, конвертик положим на столик и забудем. Не надо оно, нас не касается, а в чужие дела лезть некрасиво. Мож это вампиру, чего ему, несмертельному, сделается.

Но не успела я засунуть письмо в конверт, как оно вдруг почернело в уголках. Чернь стремительно ела нарисованные клетки, подбираясь к центру, и я опомниться не успела, как лист в моей руке рассыпался пеплом. Ошеломленно глядя на испачканные черным пальцы, я застыла от ужаса…

«Умри!» — приказал голос внутри.

«Заткнись! — зло ответила я. — Нашел кому приказывать!»

«Умри! Сейчас!»

Ноги сами понесли меня. Сама не веря, что это делаю, я выбежала в коридор и наткнулась на разговаривающую по мобильнику Ли.

— Катя? Ты…

Я грубо оттолкнула подругу. Ли отлетела к стенке, упустив мобильный, и тот разлетелся на части. Поскользнувшись на миниатюрной клавиатуре, я упала на колени, быстро поднялась и бросилась к огромным дверям напротив.

Хватилась за резную ручку, судорожно потянула на себя.

«Умри! — приказывал голос внутри. — И его убей!»

Я вбежала внутрь, наткнувшись на темноту.

«Вперед!»

— Катя? — сонно позвал голос.

«Помоги!» — хотела выкрикнуть я, но вместо этого ринулась вперед, пробежала несколько шагов, наткнувшись на тяжелую, плотную ткань. Шторы. Наверняка шторы.

«Сорви! — приказал голос. — Немедленно!»

Я вцепилась в толстую ткань и, раздирая пальцы в кровь, дернула. Шторы не поддались. Повинуясь голосу внутри, я повисла на ткани, надеясь, что карниз выдержит. Естественно… не выдержал. И я получила по тыковке толстой палкой карниза.

В глазах вспыхнуло, но сознания я, увы, не потеряла. Запуталась на мгновение в шторах, затрепыхалась, а когда вылезла из-под темно-бордовой ткани, вся комната была залита солнечным светом.

— Что ты делаешь? — закричал Анри, скатываясь с кровати. — Убить хочешь?

Ну хотела. Когда-то. Не всерьез. Но кого интересует, что я хочу… Мое тело было само по себе, разум сам по себе и договариваться они, судя по всему, не собирались. Ужасаясь тому, что творю, я отвернулась к огромным стрельчатым окнам, отыскала резную ручку и повернула вниз, потянув створку на себя. Створка, на счастье, не поддалась.

— Катя! Ты чего? — тревожно спросил из-за кровати Анри.

Мое проклятое тело было упрямее и попыталось еще раз. Окно распахнулось, внутрь пахнуло свежестью и мокрой травой. Лепота! Если бы не…

— Катя!

Я вновь ухватилась за ручку, потянулась и оперлась ступней о край подоконника, приготовившись к прыжку. Там, внизу, тремя этажами ниже — мостовая. Серая, выложенная камнем. А на мостовой сейчас буду я. Даже смешно. Почему-то. Может, все это сон и сейчас я проснусь? А может быть иначе?

«Умри!»

Вот заладил-то, умри да умри! Сам умирай, если тебе надо!

— Катя! — чужие руки обхватили за талию, потянули назад, в комнату. Мы упали. И умом я благодарила, молча, а тело мое ругалось и рвалось из крепких объятий вампира:

— Умереть! Хочу умереть. И ты умрешь со мной! Слышал?

— Катя! — закричал вампир и не думая меня выпускать. — Утихомирься! Девочка! Приди в себя!

В комнату вбежали Саша и Ли. Ли зарычала, показав клыки, и стянула меня с Анри.

— Катя! — бросился ко мне Анри. — Она с ума сошла, останови!

— Оставайся там, — ответила Ли. — С Катей ничего не случится.

И встала между мной и окном.

— Мимо меня не пройдет, — спокойно ответила она.

Ага, если бы. Сдается мне, сегодня я мимо всех пройду. Я видела краем глаза, как Саша стянул с кровати одеяло и накинул его на Анри, но сама смотрела только на Ли. Как на врага смотрела, хотя внутри просила у нее прощения.

— Вон из комнаты! — закричал Саша. — Сгоришь, идиот!

— Ка-а-а-тя! — завыл под толстой тканью Анри.

Саша рывком поставил вампира на ноги и толкнул к двери:

— Ли позаботится о Кате…

— Еще как позабочусь, — сузила глаза Ли.

Еще кто и о ком позаботится.

— Ли, пусти, — взмолилась я. — Ли… пусти… не хочу тебя ранить.

— Силенок мало меня ранить… Прости…

Она двигалась стремительно. Я даже понять не успела, как Ли оказалась рядом. Лишь почувствовала касание к шее, легкое, почти играющее, и осела на руки подруге.

Очнулась я в затемненной комнате. Мягко светил стоявший на тумбочке светильник в виде какого-то экзотического цветка, а на расстоянии вытянутой руки сидела, удобно устроившись и укутавшись в плед, Ли, углубившаяся в чтение какой-то книги.

Забавно. Я уже невесть сколько в этом замке, а только теперь могу ее нормально рассмотреть. А ведь она похорошела со дня нашей последней встречи. Темный загар очень шел ее распущенным по плечам огненно-рыжим волосам, и лицо вовсе не портила россыпь светло-коричневых веснушек. Но дело было даже не в этом — Ли, казалось, светилась изнутри от счастья, и я невольно залюбовалась своей Тигровой Лилией, вовсе не желая нарушать вязкую приятную идиллию.

Только вот свербит в боку… и руки связаны за спиной. Связаны?

— Ли, ты что? — зашипела я.

Ли отложила книгу, поднялась с кресла и подошла ко мне:

— Я что? — спросила она. — Это ты хотела из окна выпрыгнуть, не я.

— Голова раскалывается, — прошептала я, отказываясь вспоминать то несчастное утро… Что это было, ради Бога?

— Естественно, раскалывается. Сначала карнизом по лбу, потом еще раз — створкой. Дорогая, ты до окна не добежала, а все равно живой осталась чудом. И все же, что случилось?

Чтобы я сама знала, что случилось. Я как бисер четок перебирала события того утра и, наконец, нашла нужное.

— Письмо, — вспомнила я… — Да… какое-то письмо на туалетном столике. А там…

Я сглотнула, вспомнив написанные на листке бумаги слова. Меня пытались убить? Осознание приходило медленно, будто продираясь через загустевший воздух, в душу закрадывался темный ужас. Почему меня хотели убить? Я никогда и никому не причинила зла. Так за что?

Дверь вдруг распахнулась, и вошел серьезный Саша, а за ним какой-то странный низкий, округлый господин в обвисших рейтузах, сером, поношенном свитере и с толстыми, смешными очками.

— Ну-с, — усмехнулся господин, показывая гнилые зубки. — Где наш пациент?

Я дернулась в веревках, чувствуя неладное. И не зря.

— Ах во-о-о-о-т где наш пациент, — потер господинчик пухлые ладошки, глядя на меня. От этого взгляда мне почему-то стало очень неприятно… очень. — Симпатичный пациент, приятно с такими работать!

Э-э-э-з… только я иначе себе лечение представляла. Почему-то.

— Ли, развяжи! — в ужасе закричала я.

Господинчик, не обращая на мои крики никакого внимания, танцующей походкой подошел к кровати и, медленно сняв очки, положил их на туалетный столик. Нагнувшись, он заглянул мне в глаза. А зрачки-то у него вертикальные! Зажмурившись, я пыталась отвернуться, но цепкие пальцы поймали за подбородок и вкрадчивый голос спросил в отлично чувствующейся с издевкой:

— Зачем тебя развязывать? Чтобы опять поглупело, мое бедное дитя.

— Пусти! — прошипела я. — Я тебе не сумасшедшая! Не имеете права меня связывать!

И дернулась на кровати. Но жеж… господинчик был упрямый и оставлять меня в покое явно не собирался.

— А кто говорил о сумасшествии… активная порча это девочка, и ничего более. А порчу снять можно и нужно. Вот сейчас и приступим. Только вот выбирай… либо ты перестанешь сопротивляться, и мы это сделаем быстро и безболезненно, либо…

Либо мне почему-то не понравилось. Но и даться «лечить» я почему-то не могла. Внутри все сопротивлялось и вопило: «Я против!»

— Катька, кончай выпендриваться, — вмешался Саша. — Ты же знаешь, ни я, ни Ли не дадим тебя обидеть.

Сашка не даст меня обидеть? Смешно. Но, наткнувшись взглядом на печальные глаза Ли, я сдалась.

— Хорошо.

Господинчик аж повеселел весь. Хлопнул пухлыми ладошками, и в комнату вошел раздетый до пояса детина и подхватил меня на плечо, даже и не подумав развязать. Я заставила себя не сопротивляться, хотя очень хотелось. Да и ехать таким образом, башкой вниз, оказалось на диво неприятно: лицо сразу же налилось кровью, и в зеркальных стенах коридора отражалось нечто уродливо-красное, недовольное и растрепанное, со здоровенной шишкой на лбу.

— Черт, — выругалась я сквозь зубы.

— Ой цветет калина в поле у ручья, — забасил вдруг детинушка. — Парня молодо-о-ого полюбила я…

— Еще и транс, — прошептала я, и детинушка, будто услышав, сразу же заткнулся. Вот и хорошо, у меня уши не казенные.

Лестница. Крутые ступеньки, неприятный холод и шершавость скользивших по бедру стен. И полумрак… проклятый полумрак с душным, водяным запахом. Бормотание семенившего следом господинчика делу не помогало: он смотрел на меня, как смотрит исследователь на интересную букашку. Впрочем, судя по зрачкам, господинчик какой-то сорт нечисти, наверняка, тоже бессмертный. А для таких я действительно не больше, чем букашка.

Господинчик ужиком скользнул вперед и заботливо открыл перед детиной низенькую дверцу. Чтобы пройти через нее, детина нагнулся, чуть было не упустив свою ношу, то бишь меня, и я зашипела:

— Потише! Не мешок с картошкой тянешь!

Ли, скользнувшая вслед за нами в дверь, окинула меня виноватым взглядом.

— Может, не надо ничего снимать? — спросила я. — Я вроде умирать не собираюсь.

Господинчик мигом оказался рядом:

— Порча вещь хитрая, — усмехнулся он. — Пока ты не можешь двигаться, ты нормальна, но стоит тебя развязать… и…

— И что?

— К окошку запросишься.

Господинчик мило улыбнулся, а я сжала зубы, чтобы не застонать. Голова-то как болит! Вновь коридор. И винтовая лестница, узкая настолько, что я то и дело билась плечом о заплесневелые стены.

Хана белой майке. Такие пятна не отмоешь. Впрочем, сейчас ли волноваться об одежде? И волноваться вообще… Сашка сказал… минуточку, а с каких это пор я Сашке верю? Тому самому, что лягушек девчонкам в сумки подбрасывал…

Но повозмущаться мне не дали. Винтовая лестница закончилась небольшой площадкой, верткий господинчик вновь открыл перед нами дверцу, и детинушка, на этот раз гораздо аккуратнее, внес меня в идеально округлую, лишенную мебели комнату, в центре которой была нарисована мелом пентаграмма. В углах магического знака горели черные свечи, а мне стало на самом деле страшно:

— Ли… а что они собираются делать?

Затравленный взгляд подруги успокоиться совсем не помог.

— Небольшой ритуал, — ответила она долгое мгновение спустя. Врет. Точно врет. — Ты прости, солнце, я понятия не имею, где ты умудрилась вляпаться в такую дрянь, но вляпалась ты знатно. Теперь без черной магии нам не обойтись.

— Э? — переспросила я. — Пожалуй, я передумала.

Но меня уже никто не слушал. По приказу радостно прыгавшего господинчика меня не очень-то осторожно положили в центре звезды. Господинчик достал откуда-то кинжал, и я затрепыхалась, охваченная дурным предчувствием. Кинжал полоснул по веревкам, на удивление быстро их разрезав, и тотчас же в голове вновь раздался знакомый голос: «Умри!»

— Пусти! — закричала я.

Но детинушка держал крепко. Я орала, кусалась, царапала в кровь его плечи, но кто-то поймал мое правое запястье, окутав его железом. Щелкнул замок. Потом еще раз на другом запястье. И еще два раза на лодыжках. И я опомниться не успела, как оказалась распятой в центре пентаграммы, а детинушка, выпрямившись, поклонился господинчику и вышел из комнаты.

— Ли! — закричала я. — Ли, скажи, чтобы они отпустили! Ли! Они меня убьют! Л-и-и-и-и!!!

Ли вздохнула и вышла, даже не посмотрев в мою сторону. Оставила меня наедине с этим… этим…

— Извращенец! Пусти! Или я… я в полицию заявлю! На тебя в суд подам!

— Очень смешно…

Господинчик усмехнулся недобро и вступил в пентаграмму, встав у меня в ногах. Запел. Пел он очень даже неплохо, с чувством, его низкий, хорошо поставленный голос будоражил душу легким страхом. Я дернулась. Раз, другой, так, что скобы до крови разодрали запястья.

— Нет! — закричала я.

Господинчик пел. Слова на незнакомом языке резали сердце ножами, по пальцам текла кровь из разбитых запястий, и казалось, что весь мир перевернулся, оставив меня утопать в черном болоте страха.

— Нет!

У стен заклубился чёрный туман, пламя свечей дёрнулось выше. Господинчик пел.

— Н-е-е-е-т!

Я уже не кричала, плакала. Пол подо мной нагрелся, туман подобрался к самой пентаграмме, облизав ее лучи. Но внутрь не полез, будто боялся.

— Прошу…

Господинчик пел. Слезы катились по моим щекам, пол стал не горячим, а обжигающим, в голове вновь заорал голос: «Умри! Убей!»

— Иди ко мне! — приказал господинчик.

Нет, господин. Мой господин! Нет!!! Не подамся! Ни за что!

Выгнувшись, я забилась в конвульсиях. Слизнула выступившую на губах пену, чувствуя себя так, будто из меня выдирают сердце. А колдун даже не двигался. Все так же неподвижно стоял в моих ногах и ласково шептал:

— Иди, иди, я жду…

На груди моей показалось что-то странное, похожее на темный сгусток тумана. Болеть стало меньше, а чуть позднее боль и вовсе утихла, оставив вместо себя странную пустоту.

— Что ты сделал! — закричала я. — Не смей!

— Иди ко мне, — не обращая на меня ровно никакого внимания, продолжал настаивать колдун. Глаза его загорелись красным, чуть сузились, на губах появилась плотоядная улыбка, будто в предвкушении чего-то очень приятного.

— Нет! — мне почему-то до боли было жалко этого черного сгустка… почему-то казалось, что важно, безгранично важно не отдавать его этой нечисти. До слез жалко, до этих капелек горечи, что крупными жемчугом катились по моим щекам.

— Иди!

Сгусток всплыл вверх и послушно подлетел к колдуну. Тот поймал его на ладонь, потом открыл рот и… проглотил.

— Нет! — вновь закричала я, дернувшись. И застыла, вдруг поняв — все закончилось.

Стало тихо. Туман исчез. Пол, недавно теплый, теперь вновь холодил спину через тонкую ткань майки. Открылась дверь, и вбежавшая внутрь Ли дрожащими пальцами начала возиться с замком на моем правом запястье. Колдун не возражал.

— Катя… — прошептала Ли.

— Вкусная у тебя боль, — плотоядно улыбнулся колдун. — Когда вновь влипнешь в неприятности — приходи.

— Ты о чем?

— Бедная, наивная смертная. Вы так жаждите бессмертия, не понимая, насколько оно скучно. Ты умеешь чувствовать, я нет… потому я собираю чужую боль, — холодно ответил колдун. — Не напрягайся, девочка. — Он подошел ближе, нагнулся и погладил меня по щеке. — Больше тоска по родителям тебя не тронет.

— Ты!

Замок щелкнул, моя рука освободилась и я залепила колдуну пощечину. Тот лишь усмехнулся:

— Ты…

Вот откуда эта паршивая пустота в груди. Вот откуда слезы на щеках. Он забрал мою боль, нечто святое, последнее, что от них осталось. Почему?

Колдун легко коснулся оков, и я вдруг оказалась свободной. Но руки больше не распускала. На смену нездоровой активности пришло удушающее равнодушие. К чему уж теперь… эта гадина спасла мне жизнь и взяла за это плату. Ничего более.

— Вот именно, — прошептал господинчик, который, оказывается, тоже очень даже читал мои мысли. Он развернулся, танцующей походкой направился к двери. У самой створки остановился, посмотрел на меня и вдруг сказал:

— Эта боль не была памятью о родителях, она была ненужным страданием и проявлением эгоизма. Не о них ты горевала, о себе, бедной, несчастной, брошенной в этом мире. И только теперь ты сможешь по-настоящему жить дальше… так что плата «гадины» тебе только помогла.

— Почему объясняешь? — спросила я.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Наверное, со скуки. Бессмертные много чего делают со скуки, хотя, вы, смертные — тоже, не так ли?

Я горько усмехнулась. Так. Хотела что-то сказать, но низенькая дверь за господинчиком уже закрылась, издевательски скрипнув на прощание.

— Я вновь не хочу умереть, — прошептала я. — Как странно.

— Дурочка, никогда так больше не шути, — выдохнула Ли, прижимая меня к себе.

И тогда я впервые расплакалась. Горько, навзрыд, как девчонка.

Глава двенадцатая. Прощание

Вечер был приятно прохладным. Тянуло из окна запахом свежескошенной травы, ласкал занавески легкий ветерок, заливались в ветвях деревьев, стремились друг друга перепеть птицы. И солнечный свет был таким мягким, медовым.

Спальня, которую мне предоставили Саша и Ли, была маленькой, но уютной. Светлые обои с едва заметным рисунком роз, ковер на полу, на стене — картина. Ли и Саша… в старинной одежде, со странными прическами, но столь же молодые и столь же счастливые.

После конской дозы валерьянки мне стало заметно лучше. И почти все равно. Подумаешь, из окошка сигала, какие там порчи? У кого не бывает? У всех бывает. Но не у всех проходит, а у меня вот прошло… значит, не все потеряно и в дурку меня, наверное, еще не повезут.

— Это точно была валерьянка? — усмехнулся Саша.

Я только сейчас заметила, что он нагнулся над креслом, в котором я так удобно устроилась, и внимательно рассматривает мое лицо. И чего он там нашел, скажите на милость? А, плевать. Надо ему, пусть себе рассматривает. Мне не жалко. Хотя…

— Уйди, — мирно сказала я. — Солнышко загораживаешь.

Солнышко красивое. Желтенькое. И в комнате все желтенькое… и занавески желтенькие, и покрывало на кровати, и стол — медового, густого оттенка. И волосы Ли в солнечном свете кажутся желтыми… Только чего она хмуриться? Захотелось вдруг протянуть руку, разгладить морщинку на ее лбу, но так же было лень… хотя, была ли тут Ли? Вроде была, а теперь, вроде, уже и нет. Неважно.

— Катюш… — позвал Саша. — Ты меня слышишь?

— А надо тебя слышать? — лениво ответила я.

Назойливый какой. Пошел бы, погулял, что ли? А то стоит тут, свет загораживает, требует чего-то… покой мой нарушает.

— Ты, солнце, собирайся, домой поедешь, — сказал Сашка, стягивая с моих колен теплый плед.

— А мне и тут, знаешь ли, хорошо, — ответила я, всеми силами пытаясь спасти ускользающее тепло. Сашка был сильнее… вот всегда так. Все норовят обидеть бедную ведьмочку.

— Катюш, надо домой, — настаивает, сволочь.

— Я ночи подожду. И Анри.

— Нельзя ночи… Надо сейчас.

Странно, но даже через ватное валеньянкино безразличие я почувствовала острый укол обиды.

— Уж не выставляешь ли ты меня, родненький? — спросила я, сама удивившись прорезавшимся в голосе сарказме и обиды. Не, ну что я такого сделала? Это нечестно!

— Уф, — вздохнул Саша. — Женщины. Ты сама еще вчера хотела домой, а теперь упрямишься… так вот… твоя милая дракон мне выбора не оставила.

— Машка? — удивилась и сразу расслабилась я. Не, ну честное слово, нашел чего опасаться! Маши! — А ты плюнь. Машка всегда преувеличивает. Так что отдай плед и иди себе, солнце загораживаешь.

— Видишь ли, я не могу плюнуть на прямой приказ инквизитора немедленно привести домой его подопечную.

Ишь ты, как официально. Аж конторой запахло… но я ж не зря столько лет с Машкой живу. И подобные словечки меня уже давно не торкают.

— Инквизиция сдохла еще в средневековье, — ответила я, наконец-то отобрав у Сашки плед. — А ты, друг мой, кажись, перепил. Так что в машину я с тобой точно не сяду. Ересь несешь. Брысь.

Солнышко какое нежное… ласковое.

— Марья Валерьевна мой начальник, и верь мне, я лучше тебя знаю, чем она занимается, — я слегка удивилась, потянувшись за лежавшим на столе краснобоким яблоком. — Так что будь добра — собирайся.

— До ночи ничего со мной не станет, — настаивала я, хрустнув яблоком. — Обещаю никаких писем не открывать, из комнаты никуда не выходить и никаких глупостей не делать. Я приехала сюда с Анри, и уеду я с Анри. А ты, друг сердечный, мне не указ.

— Анри не сможет тебя отвезти, — я вздрогнула, и валерьянка вдруг перестала на меня действовать. — Не все про вампиров в книжках — сказки. Солнечные лучи для них действительно вредны… очень вредны.

— Что с Анри? — похолодела я, хватая Сашу за руку. Яблоко упало мне на колени. — Что? Сашка! Он… мертв?

Слово-то какое страшное! И сердце бьется, боится услышать ответа, и в то же время его жаждет. И тут же я поняла, что не хочу, Боже, как же не хочу терять этого ироничного, вредного вампира!

— Нет… ну чего сразу мертв? — успокоил Саша. — Жив, но пару недель в постели проваляется. А у тебя этих нескольких недель нет.

— Я не понимаю…

— Не понимает она, — Сашка придвинул ко мне стул и сел рядом. — Я тоже не понимаю. Между бессмертными и людьми негласный договор — бессмертные людей не убивают, а мы делаем вид, что бессмертных не существует.

— А вампиры? — тихо спросила я, уже, по сути, зная ответ. Анри ведь объяснял, вроде бы…

— А Анри убивает? Вижу, он много чего тебе наболтал. Так вот открою по секрету — не убивают. Потому что если убьют, то будут иметь дело с инквизицией.

— С Машкой? Да она мухи не обидит…

— Плохо ты ее знаешь, — вмешалась опять появившаяся в комнате Ли. — Твоя Маша не только муху, но и бессмертного прихлопнет, если понадобится. Заклинание, которым тебя долбанули, с душой сделано. На такое обычный смертный не способен, это кто-то из наших постарался. То есть… инквизиция обязательно вмешается.

— Нафига вам законы, вы же бессмертные?

Ли провела пальцем по стеклу.

— Видишь ли, — задумчиво сказала она. — У нас с вами очень удачный симбиоз. У всех у нас. Вампирам нужна ваша кровь. Мы, оборотни, зависим от наших смертных хозяев. Франк, тот милый колдун, что тебя лечил, питается вашей болью и эмоциями. И так у нас всех. Без людей, боюсь, «нечисть» жить не может.

— Тогда почему не заберете себе власть?

— А зачем нам власть? — искренно удивилась Ли. — Мы индивидуалисты, толпу ненавидим. Мы любим покой, в котором можем жить не оглядываясь за спину. А власть — это вечные обвинения от стоящих ниже, подозрения, интриги. Кто в здравом уме и памяти станет терять на такое время? Только вы, смертные, мы уже наигрались. Уже давно наигрались… — Ли улыбнулась, некоторое время молчала, задумчиво водя кончиками пальцев по стеклу. Потом повернулась ко мне и продолжила:

— Да и неохота нам бегать от ваших «охотников на ведьм», вот и живем мы как живем… в тайне. Так спокойнее. А инквизиторы те, кто наш покой охраняют… и вас от нашей чрезмерной прыти.

Я задумалась. Маша, спокойная, холодная Маша держит в руках бессмертных? Н-да.

Может, и так. Плохо же я знаю своих друзей. И Машу, и Ли, и Сашку… что же мне вдруг так одиноко стало?

И почему-то в кресле сидеть расхотелось.

Я вдруг сообразила, сколько от меня неприятностей. Гость, называется… испортила лучшей подруге помолвку. Стало вдруг дико стыдно и грустно. Почему я все время так влипаю?

— Я поеду, — прошептала я, уставившись на свои ладони. Смотреть на Ли и на Сашу больше не хотелось. — Не хочу, чтобы у вас были неприятности… простите.

— Глупая ты, вовсе же не в неприятностях дело, — оборвал меня Саша, присаживаясь на краешек стола. — Ты в беде, и мы это отлично понимаем. Как и не собираемся тебя бросать, даже не надейся. Но легко не будет, боюсь, кто-то взялся за тебя всерьез, и мы не сможем тебя защитить. Маша может. Ваш Магистрат только с виду такой безобидный — на самом деле чужой туда и не войдет.

Да уж… крепость в ажурчиках.

— Анри вошел, — задумчиво ответила я, вспомнив наш первый «разговор» с вампиром. И покраснела… тогда все опять пошло не так… впрочем, у меня всегда и все «не так».

— Для Анри не успели поставить блокаду после истории с Маман, вот и все, — ответил Сашка, и стало еще более неловко: о моих приключениях все знают? — Маша по башке нашим колдунам надавала, что они всякой «мрази» позволяют влететь в Магистрат. Неделю как по струнке ходили, дыхнуть боялись, чтобы начальницу больше не злить. Но тебе этого не скажут… ты — дорогой гость и друг, хотя все только диву даются вашей дружбе с инквизитором.

— Я не удивляюсь, — встряла Ли. — Я тоже за тебя кому надо голову оторву.

— Многовато вы знаете, — прошипела я.

— Боюсь, это все знают, — усмехнулся Сашка. — В Инквизиции от души смеялись над последствиями твоей пьянки. Хорошая шутка, мне понравилась! И Анри Маман долго не забудут. Гораздо дольше, чем у вас, смертных.

Наверное, я густо покраснела, так как щеки мои полыхнули жаром:

— Я не считаю это удачной шуткой, — прошептала я.

— Естественно, — Саша дотронулся моей шеи, того места, где находилась розочка. — Шутки давно закончились. Анри предъявил на тебя права, знать бы по какому праву. Знать бы, почему ты не так сильно и сопротивлялась…

Я не сопротивлялась? Да я…

— Я хочу видеть Анри… — но Сашка лишь отрезал:

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Он жизнь мне спас, — прошептала я. — Неужели ты не понимаешь?

— Я все понимаю.

Саша поднялся и подал мне руку, помогая встать с кресла.

— Я ведь тоже не чурбан бесчувственный, и ты мой друг, я прошу тебя об этом не забывать. Я всегда буду на твоей стороне, и все, что мы сейчас делаем — для твоей безопасности, пойми и перестань себя накручивать. Ты пойдешь к Анри, а потом мы уедем. И не беспокойся о своем вампире, они твари живучие, ничего ему не станет… если он не будет все время ныть, что тебя опять достать могут. А в Магистрате тебя никто не достанет. И Анри успокоится, и ты будешь в безопасности.

Я более не возражала. Сейчас лучше помолчать, обдумать все, осознать до конца я смогу позднее. Сейчас надо увидеть Анри и убедиться, что с ним все в порядке.

А все же стыдно-то как… Представляю, как переживает вечные насмешки гордый Анри. Но переживать мне Сашка больше не дал: кивнул Ли и мягко подтолкнул к двери.

На этот раз Анри предусмотрительно поместили в другом крыле обширного здания, наверное, чтобы бежать к нему было дольше. В округлой комнате, подобной той, в которой проходил ритуал, царил разгоняемый небольшой лампой полумрак. И совсем не было окон. В центре, на островке ковра, стояла небольшая кровать, на кровати прикрытая одеялом лежала мумия со светлыми волосами. Рядом с кроватью сидела на ветхом стуле сухая женщина, лет так тридцати.

Увидев меня, женщина молча поднялась и направилась к двери.

А я долго стояла неподвижно, не решаясь потревожить покой спящего. Да и муторно на душе было. Только увидев бинты Анри, я до конца осознала, как сильно ему из-за меня досталось. И не в первый раз… еще и насмехаются над ним, еще и встречу какую-то важную пропустил, и все — из-за меня.

— Что, совсем плохо выгляжу? — спросила «мумия», не открывая глаз. — Солнечный свет мне вредит, знаешь ли.

Я подошла к кровати, опустилась перед ней на колени, и осторожно взяв Анри за руку, прошептала:

— Прости… я не знаю, что на меня нашло, прости, ради Бога.

— Не надо о Боге, — тихо ответил Анри. — Не плачь, девочка моя…

Я вздрогнула от нежности в его голосе, и тотчас же сдерживаемые до этого слезы вновь потекли по моим щекам. В который раз за этот проклятый день.

Анри открыл глаза и посмотрел на меня тепло, ласково:

— Из-за меня плачешь? Приятно.

— Прости.

— Больше так не делай. Никогда.

— Не буду. Никогда больше тебе не испоганю жизнь, обещаю!

Анри шевельнул губами, будто хотел что-то сказать, но потом вновь улыбнулся и, закрыв глаза, прошептал:

— Достаточно. Я хочу поспать.

— Анри…

— Если чувствуешь себя виноватой, то, может, меня поцелуешь? — внезапно резко спросил он.

Я тихонько вздохнула и, нагнувшись, мимолетно коснулась губами сжатых губ Анри. Потом осторожно погладила его влажные от пота волосы и поцеловала еще раз — в лоб, прошептав:

— Спасибо, мой герой.

— Всегда пожалуйста, — мягко ответил Анри, — в теперь иди. Посплю и все пройдет. Иди. Иди, пока я в силах тебя отпустить.

Я хотела возразить, но неизвестно когда оказавшаяся в комнате Ли уже щелкнула выключателем, явно давая понять, что аудиенция закончилась. Стало темно. Тихонько поднявшись, я прошла к светящемуся в темноте прямоугольнику двери и, выходя, услышала:

— И все же не знаю, почему тебя выбрал. Иногда ты кажешься на удивление огромной дурой. Наверное, и я — дурак. Но просто не могу тебя бросить. И позволить так глупо умереть тоже не могу. Так что прости… нескоро ты от меня отвяжешься. И придется мне потерпеть приносимые тобой «неприятности», душа моя.

— Я тебя тоже люблю, Анри.

За спиной раздался удивленный вздох.

— Приятно слышать, — усмехнулся вампир. Я закрыла за собой дверь и сползла по створке. Боже, что я несу? Зачем я это сказала? Да и на самом деле ли это любовь?

Тогда что?

— Вампиры чувствуют боль, как и люди, — сказала вдруг Ли. — Говорят, что они ходячие мертвецы, но это не совсем так. Они живы, только организм у них устроен иначе, как у оборотней. Мы бессмертны, но мы тоже умеем и чувствовать боль… и… любить.

— Зачем ты мне это говоришь?

Ли промолчала. Потом села передо мной прямо на паркет и вдруг сказала:

— Анри многое пережил, Катя. Я его встретила, наверное, лет через двадцать, как умерла его жена…

— У Анри была жена? — невольно вздрогнула я, внимательно посмотрев на Ли. — Но…

— Была. Говорят, он ее сильно любил. Кажется, в одну и ту же ночь его жену убили, а Анри сделали вампиром.

— Кто?

Ли облизнула губы и сказала:

— Не знаю. Никто не знает, даже Анри. Он искал, видит Бог, искал. А потом замкнулся в своей боли. Тогда он убивал… много. Говорил, что люди заслужили… Но однажды Анри почему-то спас одного человека…

— Этим человеком был я. — Саша нарисовался неожиданно, оперся спиной о стену, вытянул из кармана пачку с сигаретами.

— Тебе нельзя, ты — человек, — поморщилась Ли.

— Сегодня мне все можно, — ответил ее «хозяин», щелкнув зажигалкой.

Саша откинул назад голову и, глубоко вдохнув сигаретный дым, мягко улыбнулся.

— Я тогда работал на Ватикан. Убивали. Истребляли вампиров… «этих тварей», так мы их называли. Поймать в подворотне, вбить осиновый кол в грудь и наслаждаться выполненным чувством долга. Как было все просто до поры, до времени.

Саша стряхнул пепел на пол и застыл, мечтательно уставившись в высокий, украшенный резьбой потолок.

— По вечерам я зашивался в небольшом трактирчике у набережной. Помню их тихую музыку, как мелькала меж столиками девушка в потертом платье и как по-особому приятно горчила выпивка. После работы мне всегда почему-то хотелось выпить.

В ту ночь я плелся по мокрому, в пятнах фонарного света, мосту. И был настолько настолько пьян, что до последнего момента не заметил мчащуюся навстречу карету. Банально… господин гнал, кучер хлестал лошадей, а мне некуда было деться. Либо под копыта… либо в воду. Я выбрал в воду… а плавать я и трезвый не очень-то умел.

Очнулся я на набережной. Анри стоял надо мной, мокрым и злым, и смотрел в светлевшее над городом небо:

— Скажи спасибо, что ты живешь.

— Спасибо. Но ты ведь вампир.

Он усмехнулся, а мне стало вдруг душно. Страшно это, когда так вот усмехаются.

— А еще — давний друг твоего деда. Отдал долг, так сказать… Теперь и ты отдай.

Он подал мне осиновый кол. Сам. И сказал:

— Не смотри на меня так. Думаешь, мне нужна эта жизнь.

Как же хорошо я помню этот вечер… и его паршивый взгляд. Потому и ненавижу таких… что самоубиваются чужими руками. И не думают, как после такого убийце жить-то?

Саша некоторое время молчал, потом кинул на паркет сигарету и прошептал:

— Я навел справки. Анри действительно был школьным другом моего деда. Он рано женился, дед говорил, что по любви, а потом Анри вдруг исчез… а его жену нашли в их загородном доме мертвой. И появился вот так внезапно… Это я научил его жить. Моего друга. И только тогда я понял, что вампиры на самом деле тоже… люди. Что они умеют чувствовать, любить, страдать, как мы, может, даже глубже.

— Но ты ведь не бессмертный? Почему ты помнишь предыдущие жизни? — спросила я.

— Я — не бессмертный, ты права. Но когда я нахожу ее, — Саша посмотрел на Ли, — я вспоминаю прошлые жизни. Все. Потому я прошу тебя, Катя, больше не ранить Анри. Он только кажется таким непробиваемым, а на самом деле…

— … а на самом деле?

— … нуждается в твоей помощи. Он боится связать с кем-то свою жизнь. Кому-то довериться… Ты первая за последние столетия, на кого он вообще посмотрел. До этого была только еда, как можно реже, пьянки по кабакам и вечеринки, куда пускают каждого. Где он зарабатывает себе не жизнь, ты лучше не спрашивай. Верь мне, тебе не понравится.

Я верила.

Вздохнув, я встала и подошла к окну. Там внизу покачивали ветвями яблони, по дорожкам прогуливались люди. Вдалеке промелькнула на матовой ленте дороги машина.

Хочу ли я на самом деле, чтобы кто-то от меня зависел? Чтобы Анри любил меня до безумия?

— Знаешь, проблема в том, что я его не выбрала, — тихо прошептала я.

— Я слышал, что дело выглядело несколько иначе.

Саша встал рядом со мной.

— Ты ведь первая его заметила?

— Вампира нельзя не заметить. И вампира нельзя не полюбить… Только вот любовь ли это?

Саша некоторое время молчал, а потом спросил:

— Владэк тоже вампир. И к нему тебя тянет также, как к Анри?

Я сглотнула.

— Только честно, Катя.

— Нет.

— Вот именно. Тогда не говори, что это только Анри тебя выбрал. И будь осторожной. Анри мне друг. Не рань его… больше.

— Я нечаянно…

— А я и не про сегодняшний день, родная.

Я промолчала, уставившись на свои тапочки. Даже не заметила, как Саша ушел. Просто сидела на полу и думала… Ранить вампира? Смешно. Убийца с чувствительным сердцем — так ведь не бывает. Влюбленный убийца и вовсе кажется опасным. Только вот беда — Анри не совсем убийца, скорее — Казанова.

Своих жертв он…

Я вновь сглотнула.

— Достаточно, солнце, — сказала вдруг Ли, обняв меня за плечи. — Достаточно о вампирах и о проблемах. Мы так давно не виделись, я не хочу терять время на такие глупости.

— Анри для тебя глупость?

— А почему бы и нет? — усмехнулась Ли. — Ты должна понять — Саша беспокоится о своем друге. А я беспокоюсь о подруге, о тебе.

— Я не хочу вставать между тобой и хозяином.

— Ты и не встанешь… Саша дал нам всего час на прощание…

Провожала нас сидевшая на крыльце огромная кошка. Сказочно красивое, грациозное животное, возле которого дышать, а не только стоять страшно, и не верится, что это Ли… Тигровая Лилия.

— Ли красива в любой ипостаси, — сказал Саша, выводя машину с площадки перед замком на дорогу, выложенную брусчаткой.

Я не ответила. Почему-то меня все не отпускало чувство, что мир вокруг неотвратимо рушился… тревожно. И страшно. Но я ничего не могу с этим поделать. И беспомощность убивала.

Глава тринадцатая. Дома

За окном накрапывал дождик: то ли издевался над моим мрачным настроением, то ли его разделял, не понять. Ртутная рябь по окнам и тихий перестук по крыше. Прям в самый раз, чтобы рефлексировать. Не дождетесь!

Однако поездку приятной можно было назвать с натяжкой: ехали мы в гробовом молчании. Говорить не просто не тянуло, было не о чем, все добальные переживания казались какими-то глупыми, бал — далеким сном.

Ох… все бы отдала, чтобы и эта порча оказалась таким же сном! Но куда там! А теперь вот сиди, уставившись в окно, и думай… что бы такого ляпнуть, чтобы прервать эту проклятую тишину…

За окном кукуруза зреет. Остановиться бы и срезать пару початков, похрустеть желтыми, еще слизкими зернышками, может тогда легче станет? Саша, может, будет против, да и просить не хотелось. Вообще ничего не хотелось.

И я поняла вдруг, почему: впервые за многие годы я не хотела возвращаться в Магистрат. Вся эта поездка, бал, покушение, болезнь Анри, а после — признание Саши, в очередной раз перевернули мою жизнь с ног на голову. Нет, хуже — перевернули мое представление о жизни с ног на голову. Раньше я себе жила и не думала, что все так сложно… а теперь?

Теперь я оказалась в подвешенном состоянии между мирами смертных и бессмертных. Оказалось, что это все же два разных мира. А подвешенное состояние было ой как неприятно. Как и осознание, что так, по настоящему, ты нигде не своя. И даже твои друзья при тебе… носили маски.

— Ты тоже так себя чувствуешь? — спросила вдруг я.

— Как «так»? — улыбнулся Саша, не сводя взгляда с дороги. Наверное, его тоже тяготило это молчание и хотелось поговорить. А, может, и не хотелось… но кто ж его уже спрашивал?

— Как недоделанный. Они все такие… совершенные. А мы с тобой — всего двое смертных, которые вскоре состарятся, растеряют остатки красоты и молодости и умрут… даже хуже, чем двое смертных. Другие живут себе и радуются, не знают, что возможен и другой вариант. Не чувствуют себя ущербными какими-то… и разве что в книжках читают о вампирах, оборотнях, считая их красивыми сказками. И только мы знаем, что сказка существует. Да только не про нас.

— Нет, я не чувствую себя несовершенным, — ответил Саша, будто специально изменив слишком острое словечко «недоделанные». Ну и пусть. Главное, что он говорит. Может, чего умного скажет? Хотя что тут скажешь-то…

— У всего есть свои плюсы и минусы, — продолжил Саша ровным тоном, — даже у бессмертия. Время для них будто застыло… а они разучились его замечать. Мир вокруг меняется с оглушительной скоростью, а они остаются прежними, холодными, бездушными. Как ни странно, это мы со своей изменчивостью дарим им ощущение, что они живут. Мы дарим им вкус жизни, потому что еще не разучились чувствовать…

— Ты говорил, что и Анри не разучился.

— Но Анри надо было о том напомнить, — усмехнулся Саша. — И лишь тебе, как ни странно, удалось это сделать. И теперь у Анри есть о ком беспокоиться… забавно, но даже это чувство для бессмертных приятно. Беспокойство. Для них мы… — Саша некоторое время молчал. — Как изящные произведения искусства, которыми восхищаешься, но которые столь… хрупки. И одно неловкое движение…

— Говоришь о себе, как о вещи. Даже больше, как о дорогой игрушке. Неужели ты этого не замечаешь? — вспыхнула я. — Где твоя гордость, к чертовой матери?

— А, гордость, — протянул Саша, осторожно направляя машину на боковую дорогу. — Да, гордость… это, наверное, когда держишь жизнь бессмертного в своих руках и твердо знаешь, что этого не достоин. Когда видишь ее золотистые глаза, сияющие любовью, и понимаешь, что заботиться о себе это в первую голову заботиться о ней. Потому что она за тебя, дурака, боится. Боже, именно с Ли я научился по-настоящему ценить свою жизнь… Не хочу ей сделать больно. Понимаешь?

— Но ведь… — выдохнула я. — Ты состаришься, в лучшем случае… и все равно уйдешь. Будет ли он тебя любить…

— Стариком? — уловил мою мысль Саша. — Уже не раз показывала, что будет. И стариком, и неразумным ребенком, и больным, и здоровым. Она будет рядом. Она видит только мою душу, тело для нее неважно.

— Как хорошо, что ты ее любишь, — прошептала я.

— А ты? Ты любишь Анри?

Я промолчала. Странный вопрос, наверное, неожиданный. И ответ, наверное, будет странным:

— Люблю. Но… не как Ли любит тебя. Я чувствую, что что-то в этой любви неправильно… не понимаешь? Я и сама не понимаю.

— Бедный Анри, — усмехнулся Саша. — Ведь ты его не любишь…

Не люблю? Люблю? Кто разберет это сердце? Сердце скулит и обливается кровью, вспоминая укутанную в бинты мумию на кровати. Сердце требует остаться там, с Анри… сердце плачет от тоски, вспоминая его объятия и теплую улыбку на балу.

И жжет шею проклятая розочка.

Но гордость… гордость добавляет в сладость нотку горечи. Гордость шепчет, что у нас с Анри все не так… даже не так, как у Ли и Саши. Шепчет о грубости Анри в моем кабинете, о его святой уверенности, что я никуда от него не денусь… а если вот возьму и денусь, тогда что?

Машина свернула на узкую дорожку. Еще немного и появится высокий, в два человеческого роста забор, увитый вечно зеленым, колючим ежевичником. За забором — Магистрат. Приехали… Но почему мне так нерадостно?

— Хоть бы меня кто пожалел, — выдохнула, наконец, я.

Машину тряхнуло на ухабе, и я сделала про себя заметку — надо яму засыпать. Мне своего «коня» возле дома тоже портить не хотелось.

— Думаю, что ты себя жалеешь достаточно, — с издевкой ответил Саша. И сразу же добавил:

— Не злись, Катюш, не со зла я. Но ты уж определись с Анри поскорее. А то ведь обоим потом будет только больнее…

Все не так легко. Вернее, совсем не легко. Мне надо остаться одной и подумать. Подальше ото всех. И пока Саша так охотно отвечает на вопросы…

— Ты не чувствуешь себя обузой? — спросила я. — Хрупкие… те, кого все время надо оберегать… как… сложно.

— Чувствую, — улыбнулся Саша. — Иногда даже думаю, что лучше бы Ли связалась с кем-то другим. Бессмертным. Но ни у нее, ни у меня нет выбора. Мы не умеем жить друг без друга. Неужели это так трудно понять? Я думал, что до вас, женщин, такие вещи доходят гораздо быстрее.

Ну конечно, до «вас, женщин». Я ненормальная женщина. Не верю я в эту паршивую любовь с первого взгляда, вообще в любовь не сильно-то и верю. Вернее, верю, в любовь Саши и Ли, например, в любовь ко мне моих родителей, в любовь моих друзей, но в то, что я сама вот так возьму и кого-то полюблю? Гы… даже себе не представляю.

Я и в розовых облаках с золотистой пыльцой на крылышках… или с этими, как их там, бабочками в животе? Нет уж, увольте.

Наверное, раньше я и не любила никогда. А теперь люблю? Умею ли я жить без Анри? Наверное, умею. Значит, не люблю? Я вообще умею любить? Хоть кого-то… Хотя бы себя и то хорошо…

— О, у вас гости! — несколько поспешно поменял тему Саша.

Я вздрогнула — гости в Магистрате, пожалуй, были явлением редким. Такие — тем более. И что-то мне вновь стало не по себе.

Надеюсь, что эти милые гости не по мою душу. Хотя надейся, надейся.

Гости в Магистрате, пожалуй, были явлением редким. Такие — тем более. Я смотрела на большой грузовик на площадке перед домом и глазам своим не верила. Скажите на милость, кому и зачем понадобились эти странные штуковины, что выгружали из машины?

— Это еще чего? — спросила я.

— Я-то догадываюсь, но вслух говорить, пожалуй, не буду. Дом твой, — точно мой? — тебя спрашивать и надо. Я только привез нашу заблудшую Катю. И слава тебе Господи, что без приключений.

Еще и издевается. И хоть бы он один… я уже и не удивилась, когда сзади раздался насмешливый голос вездесущего Призрака:

— А я думал, ты на бал ехала, оказывается, как всегда, за приключениями!

Не ну… я что виновата, что нигде не могу появиться и не влипнуть? Судьба у меня, увы, такая. С самого детства за собой эту черту знала и никого меня тащить на этот самый бал не просила! Даже напротив!

Впрочем, в чем-то и Саша, и Призрак, увы, правы, праздник Саше и Ли мне испоганить, увы, удалось.

— Я на бал и ездила, — ответила я, не спуская взгляда с двух накачанных мужиков, которые невозмутимо понесли к широко распахнутым дверям моего любимого дома нечто, напоминающее большую дверцу холодильника.

Мужики были симпатичные такие. И столь неуместные в нашем Магистрате. Но хоть явно не одни из бессмертных, и на том спасибо.

— Ага, так я тебе и поверил, — хмыкнул Призрак. — Это именно потому ты вернулась с большущей шишкой на лбу, а Машка опять своих друзей подняла… чтобы тебя из неприятностей вытянуть.

Мне показалось или в голосе Призрака и в самом деле был укор? Неприятности? У меня или из-за меня?

— Неприятности уже закончились, не волнуйся, — несколько более резко, чем оно было необходимо, ответила я, потрогав шишку на лбу.

Да, выгляжу я, конечно, после этого бала не ахти. И чувствую себя не лучше.

— Неприятности только начинаются, — хмуро ответил Саша.

И я с ним почему-то мысленно согласилась. Даже из машины выходить было не охота, но пришлось: Саша уже посматривал на меня косо и ему явно не терпелось вернуться к Ли. Впрочем, я его понимала… кто его знает, на кого следующего порчу наведут?

Дождь уже закончился, и солнце палило немилосердно, как и слова Призрака и Сашки. Но моих переживаний, казалось, никто не замечал: Призрак застыл передо мной, провожая настороженным взглядом работающих грузчиков, Сашка открыл дверцу машины и осторожно достал с заднего сиденья мое бальное платье, аккуратно убранное в чехол.

— На меня не смотри, — сказал он Призраку. — Я не виноват, что ваша Катенька притягивает неприятности, как магнит. Пожалуй, вещей больше нет. Мне пора.

«Ваша». Так частенько родителям говорят о детях, которые достали своими выходками. Но я ведь, вроде, не ребенок. Далеко не ребенок. И если Призрак еще имеет какое-то право строить из себя кого-то шибко умного, то Сашка, вообще-то, такой же смертный. И мой одногодка…

Не таким же, поправилась тут же я. Он помнит свои прошлые жизни, он работает в инквизиции, а я? А я вообще как дитя в их бессмертном мире…

Хлопотливое дитя, которое из симпатичного ребенка превратилась в не очень симпатичную обузу.

Саша несколько раздраженно сунул мне в руки бальное платье и, холодно попрощавшись, сел в свою любимую серебристую иномарку.

— И да, — сказал он, высунув наглую рожу в окно. — Мы с Ли, пожалуй, заглянем к вам через несколько деньков. Посмотрим заодно, как хранитель устроился.

Я хотела что-то ответить, да не успела: машина сорвалась с места и медленно поплыла в жарком мареве к ограде.

— Идиотизм! — прошипела я, зло направившись к дому.

Узнавать, что именно и зачем привезли в Магистрат, мне вдруг расхотелось. Душило плохое предчувствие, и замок, недавно столь дорогой моему сердцу, вдруг в одно мгновение стал чужим. Мне тут тошно, тошно, но почему, я не знаю! Не могу понять!

Вбежав на второй этаж, я ворвалась в свою комнату и, щелкнув замком, чтобы никто не побеспокоил, бросила платье на кровать. Потом прошла в кабинет, открыла шкафчик и достала заветную бутылку с наливкой:

— Я бы этого не делал, — сказал, вновь появившийся ниоткуда, Призрак. — Для тебя будет лучше, если с инквизиторами ты встретишься трезвой.

— А чего мне Машки бояться-то? — усмехнулась я, налив себе полный стакан кроваво-красной жидкости.

— Маша хотела взять твое дело, но ее не слушали. Боюсь, скоро к нам заявится некто, кого наша Дракон не очень любит… при этом взаимно. Потому твой допрос не будет очень приятным. Маша делает все, что может, чтобы этого избежать. Не усугубляй, Катя. Ситуация и так не из приятных.

Я усугубляю? А что я такого вообще сделала? Я просила на меня порчу наводить? Просила меня убить? Почему все и во всем винят меня, в чем я, в конце концов виновата? Почему никто не поймет как же мне…

Страшно.

И даже поговорить не с кем.

— Отвянь! Никакого допроса не будет! — прошипела я. — Не понимаешь… меня пытались убить!

— Понимаю. Очень хорошо понимаю. Смертную пытался пришить бессмертный, грубо нарушив договор. Искать виноватого инквизиция будет яро, верь мне. А для этого тебя, любимую, жалеть не станут. Катя, пойми, им нужна не ты, а нарушитель. Позарез нужен!

— Что с ним будет, если поймают?

— Ничего особенного, — ответил Призрак. — Просто сделают из него подопытного кролика на пару сотен лет, ничего более. Так как подопытных кроликов в последнее время стало на удивление мало, его будут беречь… Надеюсь, он не сойдет с ума прежде, чем его выпустят. Иначе инквизиции придется бессмертного ликвидировать.

Ликвидировать… нет, убить? Боже…

— Уходи!

Не знаю я, я уже ничего не знаю!

— Откуда в тебе жалость к врагу, Катя? Он тебя пожалел?

— Уходи немедленно! — простонала я. — Оставь меня!

— Я уйду. Но только чтобы дать тебе подумать, — серьезно ответил Призрак. — Наш разговор далеко не закончен. Даже не думай, что ты так просто от меня отделаешься. Ты протрезвеешь, перестанешь истерить и себя жалеть, и мы поговорим еще раз.

Просто? Он считает, что все это просто… Но спорить было не с кем — Призрак исчез.

Я ничего уже не понимаю. Кто меня так не любит, и самое главное — почему? Почему меня так яро хотят убить? Где я себе нажила такого врага? И почему в собственном доме я чувствую себя… обузой? Да, к чертям собачьим, именно так!

Я выпила залпом стакан, потом налила себе еще. Посмотрела на портрет Алиции, села в кресло и пьяно расплакалась, закрыв лицо руками. Саша прав, это все из-за меня, все! Анри… гордый вампир, беспомощный и больной на кровати. Ли и Саша, которым безнадежно испортили праздник. Магистрат, полный чужих людей. Маша, которая в собственном доме должна будет принимать с улыбкой врага. Какой-то хранитель… Что же это! Что? Почему все так внезапно рассыпалось на мелкие кусочки… Почему я вдруг стала лишней? А было ли когда-нибудь иначе?

Они все бессмертные, а я? Кто я? Средней величины ведьма, простая девчонка? Смертная, провались бы все! Приблудная… боже, как же так… Зверюшка, которую терпят из жалости…

— Катя?

Наверное, меня звали уже не в первый раз, но услышала я далеко не сразу, а, услышав, мигом собралась. Я не люблю, когда кто-то видит мои слезы, вернее, не терплю, для этого я слишком гордая. А в последнее время я и вовсе расклеилась донельзя. Сначала плакала у Ли на плече, теперь вот… перед Пу.

— Катя, ты плачешь?

Я живо поднялась с кресла, оторвала ладони от лица, и, отыскав бумажный платок, быстро стерла слезы.

— Нет, что ты, — я даже попыталась улыбнуться, вернувшись в кресло. — Конечно, не плачу.

Поверила, не поверила, кто ж ее поймет? Пу просто смотрела на меня широко распахнутыми глазами и молчала.

— Ты как здесь оказалась? — улыбнулась я так мягко, как только могла. Во дура, еще и Пу своими истериками напугала. — Я же дверь закрыла…

— Я тут всегда была, — ответила Пу, и глаза выразительные ее приняли слегка виноватый оттенок. — Прости… я…

Как странно видеть… Не шаловливой, не бессмертным, вечным ребенком, а вот такой… серьезной. Грустной. С почти взрослым, внимательным взглядом. И как сложно делать вид, что ничего не случилось.

— Опять зеркало?

Отругать бы Пу, но сил уже не хватает. Просто хочется остаться одной, но как прогнать? Объяснить? Мне надо разобраться. И в первую очередь в себе самой. А для этого надо остаться одной.

— Мне хотелось увидеть тебя на балу, — весело ответила Пу.

Я вздрогнула, а когда осознала, что именно она могла увидеть, с трудом подавила приступ тошноты. Но Пу продолжала говорить, странно так говорить, с незнакомой грустинкой в голосе:

— Ты была такая красивая в платье, с Анри! И тот черненький — тоже ничего.

Черненький, это Владэк? Странно, бал был вчера, а казалось — год назад. И воспоминания о Владэке заметно притупились. И мои тогдашние переживания стали казаться глупыми. Даже не так — бессмысленными. Владэк? Я уже с трудом помнила о нашей с нем размолвкой, так много же случилось…

Так многое изменилось, и лишь мои чувства к сидящей напротив Пу остались прежними. Только стали глубже, наверное. Как и моя любовь к каждому в нашем «замке». Но вот только раньше эта любовь дарила мне искреннюю радость, а теперь почему-то сердце болит, нет — разрывается от боли…

— Пу… — сообразила я наконец-то. — Я думала, ты не любишь Анри.

Искренняя улыбка Пу погасла, в одно мгновение. Мое любимое пушистое создание вдруг потупилось и сказало нечто, чего я вовсе не ожидала:

— Я видела… как он тебя от окна оттащил.

В глазах Пу промелькнула неподдельная боль… Из-за меня?

— Пу… — Боже, где найти слова, чтобы объяснить? Да и как объяснить, если я и сама не до конца понимаю? — Ты же знаешь, что я не такая, как вы…

— Больше никогда, — крикнула Пу, внезапно бросаясь мне на шею. — Больше никогда так не делай! Слышишь! Никогда!

Я прижала к себе плачущий комок белой шерсти и поняла вдруг, о чем говорил Саша. Пу всегда будет такой — милой и веселой. Будет жить вечно, как каждый в Магистрате. А я? Мне однажды придется уйти… Может, уже совсем скоро.

Боже, что я натворила? Почему я вообще появилась в их жизни? Как могла себе вообразить, что имею на это право? Право их ранить только потому, что сама была одинокой? И как потом будет прощаться? Я уйду, но они же останутся, они же с этим будут жить дальше… И Пу опять будет больно.

— Не плачь, Пу, — простонала я. — Иначе и я расплачусь.

Пу обняла меня за шею еще сильнее и воротник моей блузки мгновенно промок от ее слез.

— Ни…ког…да! — шептала Пу, продолжая дрожать от рыданий. — Больше…

— Никогда больше, — ответила я, принимая, наконец-то решение.

Когда Пу заснула на моих руках, я осторожно устроила ее на кресле, накрыв пледом. Потом задернула шторы, чтобы Пу не мешало спать заглядывающее в окно вечернее солнце. Взяла на руки спрятанное под столом зеркало, любовно провела пальцами по застывшему на ободке яблоку. Нельзя его оставить. Нельзя позволить, чтобы Пу и дальше за мной следила. Прижав к себе зеркало, я тихонечко, чтобы не разбудить бессмертную няшеньку, закрыла дверь в кабинет и достала из-под кровати дорожный рюкзак.

Много мне с собой, естественно, не унести. Да я, в принципе, во многом и не нуждалась — сунула в сумку немного сменной одежды, нашла в шкатулке давно забытую банковскую карту и документы, аккуратно завернула в свитер и положила в рюкзак зеркало. Потом, стянула со стола фотографию жителей Магистрата в деревянной рамочке… Жалко, что там нет Призрака. Его придется воскрешать только в памяти, впрочем, разве я смогу кого-то из них забыть?

Надеюсь, я еще не сильно наследила в их жизни. Но потом ведь будет только больнее… Потому лучше уйти сейчас, пока я еще могу уйти.

Позднее я долго сидела за туалетным столиком, пытаясь написать письмо. Письмо не писалось. Один лист комом полетел в корзину для бумаг, второй, третий… я уже и не считала, какой по счету. Последний, более ли менее меня устроивший, чуточку был подпорчен парочкой клякс, но переписывать не осталось ни сил, ни времени: вскоре меня хватятся. Вскоре придет сюда Маша, Призрак или кто-то еще, захотят «поговорить», но о чем же тут разговаривать?

Сама не знаю зачем, я повесила платье в шкаф. Одной из перчаток найти так и не удалось — то ли я потеряла по дороге, то ли Пу все же стащила ее на платье Барби.

Я бросила вторую перчатку рядом с письмом. Распахнув окно пошире, достала из шкафа припрятанную там метлу, огляделась, пытаясь запомнить свой уголок до последней черточки и, сдержав невольно просящиеся на глаза слезы, взмыла вверх.

Я больше не могу ранить тех, кого люблю. Хватит!

Со злостью бросив метлу в багажник, я вывела машину на дорогу.

Не могу больше, и не буду!

Магистрат исчез за деревьями. Я остановила машину у обочины и, прижавшись лбом к рулю, заплакала. В последний день я плачу слишком много. Но больше себе расклеиваться не позволю. Никогда! Достаточно! Теперь никаких слез, никаких переживаний, никаких… привязанностей. Я и одна вполне в этой жизни справлюсь, в простом и понятном мире обычных людей. Обычной жизни. И обычных неприятностей.

А друзья… Потом все равно было бы сложнее. Для нас всех.

Глава четырнадцатая. Свобода

Капли расчерчивали витрину кафе рыбьей чешуей, золотили дневную серость всполохами машинных фар. Маленькое кофе с креслами из красного кожзаменителя, тихий голос из радио:

Про эти волосы, что плещут, как река,

Про нежный голос, словно шелест ветерка,

Про тихий смех твой, как журчанье ручейка,

Да только не могу забыть никак…

Кофе было на диво гадским, как и настроение. Уже несколько суток лил дождь и проводить которую ночь в машине оказалось не так и весело. В такой дождь даже поход «в кустики» оказался огромной проблемой. Я молчу про то, что у меня почти не осталось чистой одежды и душ казался неисполнимой мечтой.

Чем больше любим,

Тем глубже раним,

Упустим счастье — накличем бед,

Быть может, оба мудрее станем,

Соединившись назло судьбе.

Страшно болела голова, в горле першило и постепенно росло смутное подозрение, что я умудрилась-таки простудиться.

Запив кофе таблетку аспирина, я с отвращением посмотрела на свежую, от души облитую шоколадом булочку. Аппетита тоже не было, что тоже говорило о многом.

Боже, вот только слечь мне сейчас и не хватало. Мне-то, бездомной.

В твою любовь мне хочется поверить

Пускай уйдут страданья прошлых дней

Мне сложно жить, не знаю я, что делать

Пусть нелегко, исчезнет боль любви моей.

Ну какой урод эти песни подбирал? За душу тянут, невыносимо… и так же плохо…

Ночевать в отелях было дороговато для моего сейчас не сильно-то толстого кошелька, а снять квартиру в попавшемся по пути городке не удалось. Мне почему-то не доверяли. То ли рожей я не вышла, то ли выглядела слишком помятой, то ли народ просто не понимал, как это можно вот так — сорваться с места и куда-то приехать?

А работать где будешь? А платить за хату чем будешь? А ты вообще что-то умеешь?

Забыть нельзя, вернуться невозможно,

Звезда любви сгорает надо мной

Звезда любви над грешной суетой,

Когда забыть нельзя, вернуться невозможно!

Нет, эти песни точно телепат какой-то подбирал… шож так подходят-то моему настроению?

Вопросы, вопросы, никаких ответов. Жизнь за пределами уютного Магистрата выжрала уже почти весь мой оптимизм. Я и с самом деле ничего не могу без помощи друзей и тетки… а вот и фиг вам!

Еще и глаза красные, как у вампира в плохом фильме. В дождь, в черном одиночестве ночи, так почему-то тянет плакать и жалеть себя любимую. А ведь обещала, что не буду. Только вот удержаться-то как? Хотя чего тут плакать-то? Машина у меня пока есть, денег хватает. То есть, где спать, что есть, уже имеется… остальное, надеюсь, приложится. Сейчас или позднее, главное, не сдаваться.

Еще бы пропиской обзавестись, вообще хорошо было бы. Хотя прописка у меня есть… в той, купленной теткой, квартире, так что…

Может, туда и поехать? Нельзя… там сейчас другие люди живут. Снимают. Такая милая молодая пара, двое детишек, не на улицу же их выставлять. Шож я, такая хорошая, и везде лишней оказалось?

Да и найдут меня там сразу… если будут искать. Наверное, это было бы больнее всего — если не будут.

Где-то ангелы кричат:

Прости — прощай!

Плавится душа,

Как свеча

Разлилась по сердцу печаль:

Я навеки твой, ты — ничья.

А голова раскалывается. И аспирин уже не помогает. И этот озноб, что никак не проходит. Почему я не могу согреться? Уже несколько дней не могу почувствовать долгожданного тепла. Все же придется идти в гостиницу, может, одна ночь в тепле и долгая горячая ванна поставят меня на ноги.

Её сиянье затмевает солнце

И замерзает кровь в её тени.

Такое счастье дорого даётся:

Венец, откуда ни взгляни.

Лоханулся на этот раз «телепат», не аж все плохо… наверное.

Зазвенел колокольчик над дверью, раздался смех, и в мягкое тепло влетели две тоненькие девушки. Блондинка и брюнетка, обе как с обложек журнала, хорошенькие. Студентки… с первого курса, второго, не выше. Еще не думают ни о выпуске, ни о поиске работы, ни о чем, кроме мелких проблем типа очередной контрольной, домашней работы или красивом парне на соседнем потоке.

Блондинка, что-то щебеча, закрыла зонтик, обе опять вспрыснули от смеха, уселись за столиком рядом. Я отвернулась к окну. Что-то шлепнулось. Сумка. Я нагнулась, чтобы ее поднять, но брюнетка была быстрее:

— Ой, — вскрикнула она и подняла сумку, вновь устроив ее за спиной на стуле.

А блондинка нагнулась и подала через стол незамеченную подругой коробку, что выскользнула под ее стул.

Ты мой героин, без тебя одиноко!

Ночами не сплю — говорят, это плохо.

Ломает любовь, разлетаюсь на части!

Я в твоей власти, ты в моей власти!

Надо же, как репертуар изменился… да и мне как-то сразу стало легче. Интересно. Ведь в коробочке оказалось нечто, что мне было крайне близко и знакомо. Карты Таро. Новое веяние моды, которые эти две милые студентки, кажется, всерьез не воспринимали. А зря.

Девушки заказали мороженное, в такую холодрыгу!

А я попросила у симпатичной официантки тарелку горячего супа. Есть почему-то сразу захотелось. Да просто посидеть в кафе захотелось. Тем более, что кто-то приглушил радио и теперь музыка не травила так и без того заходившуюся тоской и одиночеством душу.

— Оля, погадай! — попросила блондинка, подвинув к подруге так и оставшуюся лежать на столе колоду.

— Нет, — покачала та головой.

— Ну Оля! Ну пожалуйста! Ну же…

— Говорю же тебе, я еще не умею! Это книжки надо почитать… не так и просто.

«Это надо „чувствовать“, девочка», — мысленно поправила я. И вдруг вспомнила свои первые уроки с картами… учила меня Алина. Вернее, надолго оставляла в комнате, заставляла «вслушиваться» в карты. Оставляла фотографии неизвестных мне людей, потом долго выпрашивала… кто это, жив ли, здоров, чем сейчас озабочен? И закончились уроки лишь тогда, когда я почти перестала ошибаться.

— Ну хотя бы попробуй! — пропела светловолосая. — Пл-и-и-и-из! Ну не будь занудой!

Брюнетка кивнула и потянулась к колоде. Я вздохнула. Колода была новой и даже, казалось, пахла типографией. Неправильно. Глупо. Такие карты должны сначала привыкнуть к владелице, а для этого к ним надо относиться с почтением, о чем брюнетка, похоже, понятия не имела.

Потому и бросала колоду так запросто в сумку, вместе с фантиками и грязными, скомканными бумажными платками. Потому и позволяла ей упасть на пол, вовсе не думая, что карты могут «обидеться» и в отместку начать врать, если чего и не похуже. Да и выполнена колода, я горько вздохнула, в стиле манги. Дожили! И сюда японщина добралась.

Впрочем, это ли важно… если у карт есть душа, то это может быть и обычной игральной колодой, купленной за копейки. Только есть ли у новых карт душа? Я в этом сомневалась. Владелице колоды еще придется над ней потрудиться, вопрос, готова ли она трудиться для такой «ерунды» или и дальше будет проходя портить судьбы себе и окружающим?

— Только быстро, — прошептала брюнетка. — И по одной карте, хорошо?

Мне стало даже интересно. Настолько, что забыв о тошноте, я все же принялась жевать казавшуюся горькой булочку. Есть придется, мне очень нужны силы. Да и суп подоспел.

Брюнетка перетасовала карты и протянула колоду блондинке.

— Выбирай!

Неправильно. Боже, как же все это неправильно-то!

Сначала надо было позволить подружке снять колоду. И лучше не раз, а три. Впрочем, гадалка из меня тоже не ахти, специальность-то не моя. Хотя да, колода у меня имелась. И, благодаря урокам Алины, я умела ею пользоваться.

Но пользовалась скорее редко и для нужд жителей Магистрата. Не более.

Блондиночка вытянула карту, пригляделась, улыбнулась… дура же. Полная дура, нельзя же так несерьезно… с судьбой своей играет.

— О! Красивая.

Она так ее вертела, что даже я умудрилась рассмотреть рисунок. Рисунок, кстати, был ничего. Тоненькая девушка с распущенными волосами, в красном кимоно, и кто-то с темно-буром плаще, с укрытым капюшоном лицом. Оба идут на яркий, красноватый свет, звездой вспыхнувший на заднем фоне.

Красота…

— Что она означает?

Брюнетка отвечать не спешила, и я ее вполне понимала.

— А какой вопрос ты задала?

— Как всегда, — легкомысленно пожала плечами блондинка. — Что меня ждет завтра?

— Смерть, — неохотно ответила брюнетка и тотчас отобрала карту у побледневшей подруги:

— Не бери в голову, ерунда эти карты!

Хороша ей ерунда! Сначала сама к духам обращается, а теперь их еще и обижает: у девочки нет никакого интинкта самосохранения. И, увы, не судьба мне сегодня нормально попить кофе. Увидев, как блондинка посерела вся, аж трястись начала, я громко, чтобы эти две услышали, сказала:

— Зря ты так напугалась и подружку напугала: карта «смерть» не всегда означает смерть физическую. Возможно, это просто крупные перемены. Если хочешь узнать, вытяни у подруги другую карту.

— Нет уж, спасибо! — засуетилась брюнетка, пряча колоду в сумку. Впрочем, я ее понимала: игры закончились. Началось что-то неприятное и не совсем приятное. — Глупости все это!

Глупости, ага! То, что ты говоришь, вот это «глупости».

— Теперь уже не совсем. Гадание не только позволяет заглянуть в будущее, но и может его подкорректировать. Ты вбила своей подруге в голову, что она умрет, и она вполне может умереть.

— Знаете ли! — прошипела брюнетка. — Мы в это не верим!

Да, совсем не верите. Оно и видно, по испуганным глазам и трясущимся рукам. Но и бросить этих дурочек я уже не могла: совесть бы потом замучала.

— А зачем тогда гадаете? Ладно, девушки, хотите серьезно, будет вам серьезно!

Я достала из поясной сумки сверток, развернула темно-зеленую шелковую ткань и с любовью дотронулась до собственной колоды Таро. Блондинка расцвела, села напротив, зачарованно посмотрев на мои карты. Эх, девчата, любите вы неприятности. Впрочем, кто их не любит? Риск благородное дело, мне-то не знать.

И впервые за пару дней мне захотелось жить… люблю все же я свой дар, ой люблю. А кто ж не любит? Дураки только не любит. Умные — пользуются.

— А вы цыганка, да? — улыбнулась блондинка.

Интересные выводы, если гадаю, то сразу цыганка. Впрочем, может где-то в роду и затесались цыгане-то, глаза-то и волосы у меня темные…

А вот у девчонки глаза-то на самом деле красивые. Прозрачные, как лесные озера. Сама невинность… вернее, снежная королева, чувства которой поверхностны. Впрочем, таким жить легче, порхать, как бабочке, с цветка на цветок, и ни о чем не задумываться. Иногда и мне так хотелось.

— Ну почему же? — ответила я, нежно проведя кончиками пальцев по колоде. Карты отозвались знакомым, чуть ощутимым покалыванием. Соскучились. И уже видели «клиентку», уже ее изучали.

— Погадаете? — с надеждой спросила девушка.

— Почему бы и нет? Погадаю, — ответила я, перетасовывая карты. У меня не было выбора. Теплое покалывание ввело в транс, в маленьком кофе остались только двое — я и девушка с пушистыми светлыми волосами. Нет, только одна. Она. Моя клиентка.

— А берете дорого?

— С тебя ничего не возьму, — потому что дико соскучилась по работе.

По запаху зелий, по колдовской, пьянящей силе. По ощущению, что именно я сейчас решаю чужую судьбу. Может, завтра заплачу за свою наглость, за свое могущество… но это же завтра. А сегодня сила пьянит, рвется в кончики пальцев, ласкает отзывавшуюся с радостью колоду.

Боже, гордыня. Я понимаю, что гордыня, но отказаться не в силах.

— Красивые…

Подружка ее на мгновение вывела меня из транса, заворожено уставившись на мои руки, в которых летали карты:

— Можно я посмотрю?

— Прости, но я никому не даю в руки своей колоды, — ответила я. — К ней прикасаются только те, кому я гадаю. И то на мгновение. А колода стандартная, так называемая колода мечты. Коль тебя так интересует, найди картинки в Интернете, теперь там всего хватает.

— А научите? — не успокаивалась она.

Я лишь раздраженно подернула плечами:

— Не задавай вопросов. Нельзя научиться гадать на картах Таро, с этим талантом нужно родиться. А теперь давай помолчим. И говорить буду только я. Сними три раза!

Плавным движением я протянула блондинке колоду. Пальцы девушки дрожали. И все же она верит… какая глупая. Карты Таро не показывают будущего, они просто дают совет. Верный совет. И, чтобы девушка к совету прислушалась, мне придется слегка раскрыть ее прошлое:

— Твой отец бросил вас три года назад… — читала я из карт. — А ты до сих пор не простила. Сначала ждала от него писем, СМСов, не спала ночами, боясь пропустить звонка, а потом постепенно начала ненавидеть.

— Откуда вы…? — затряслась блондинка.

— Потому не можешь до конца поверить своему парню. Он говорит, что любит, а ты боишься боли. Не так ли?

Девушка опустила виноватый взгляд и ничего не ответила.

— Карты говорят, что зря боишься, — продолжала я. — Твой парень — компенсация судьбы за предательство отца и отличный кандидат в мужья.

— Вы ничего не понимаете, — прошептала девушка.

Я лишь засмеялась:

— А мне и не положено ничего понимать. Завтра твой парень сделает тебе предложение. И у тебя будет два пути. Первый — отказаться и его потерять. Второй — согласиться и остаться с ним. Вот она твоя смерть и твои кардинальные перемены. В любом случае, моя хорошая, так как сегодня завтра не будет.

Я показала девушке карту смерти и блондинка, посмотрев на меня заворожено, закусила пухлую губку. Задумалась. Потом глянула на меня просветлевшим взглядом, едва слышно сказала:

— Спасибо, — и, чуть пошатываясь, встала из-за стола.

— Всегда пожалуйста, — ответила я.

А она вдруг обернулась, посмотрела на меня просительно, как щенок на колбасу, и прохрипела:

— И что, что мне теперь делать?

Господи, девочка! Я понимаю, что скидывать на других ответственность это так же притягательно, но…

— Ты уж прости, солнце, — я собрала карты. — Но ни я, ни моя колода не ответственны за твой выбор. Сама решай. Сама и отвечай. Я все сказала.

Девочка вздрогнула и направилась к двери. И вот помогай же людям, никакой благодарности… щеночек не получил колбасу и обиделся.

Дверь за девушками тихо закрылась, а я еще некоторое время возилась с колодой, аккуратно складывая карты по порядку. От самой младшей, к самой старшей. Свою колоду надо уважать, иначе в следующий раз она не откликнется, а мне этого так не хотелось.

«Спасибо!» — ласково провела я пальцами по колоде. Карты сразу же откликнулись мягким теплом, немного — грустью, ведь я так давно их не доставала. Попрощавшись и пообещав скорую встречу, я аккуратно завернула колоду в тот же лоскуток шелка и спрятала ее в поясной сумке. Отдых закончился. Пора подниматься и ехать дальше — этот город почему-то перестал мне нравиться.

— Хорошо ты ее развела, — засмеялся кто-то за спиной, и я поняла, что уехать, пожалуй, так легко не удастся.

И за мой столик без спросу присел мелкий, коротко стриженный, хитроватый парнишка в джинсовом костюмчике.

— Думаешь, развела? — усмехнулась я, открыто глядя в желтоватые глаза. — Я тут на пару часов всего. Сейчас допью кофе и уеду. Что за радость мне обманывать какую-то девчонку? Да и денег я с нее не брала.

— И в самом деле, что за радость? — усмехнулся парниша, показывая мелкие острые зубы.

Он достал пачку мятного «Дирола» и вопросительно посмотрел на меня. Я покачала головой. Парень пожал плечами, выдавил на ладонь белоснежное драже и живо отправил его в рот.

— Детка, плохо выглядишь. Наверняка, без работы. Или я не угадал?

— А ты мне, интересно, какую работу предложишь? — усмехнулась я.

Парниша лишь улыбнулся, поймал меня внезапно внимательным взглядом и открыл оставленное на столе меню.

— Да ты не парься, — спокойно ответил тот. — Девочки по вызову нам тоже нужны… но ты ведь у нас, хоть и красотка, а не из таких? Так вот, проблем нам не надо, заставлять мы непривычные, у нас и желающих сполна наберется. А тебе могу предложить хорошее место в салоне подружки. Как гадалки. А гадалка ты, вижу, неплохая.

— С чего это ты такой добрый? — огрызнулась я.

— Не знаю, — пожал плечами парнишка. — Долго еще в машине спать-то будешь, м? И куда же это ты так едешь? Или от кого бежишь?

— Не твое дело. Это ты за всеми приезжими так наблюдаешь?

— Только на таких шикарных тачках, как твоя, — холодно ответил парниша. — И ты права, твои проблемы — дело не мое. Но, может, надумаешь?

Может и надумаю… Но и тебе легко не будет.

— Давай погадаем, — улыбнулась я.

— На что? Будущее у меня смутное, опасное. На черта мне его знать? Прости, детка, но не хочу. Да и зачем тебе?

— Будущее мне твое не надо, — холодно ответила я. Не нравятся мне эти колечки в его правом ухе. — На твою личность. И на то, можно ли тебе верить.

Парнишка улыбнулся хитровато, заказал официантке чай, фруктовый! шарлотку, и ответил:

— А почему бы и нет? Если тебе так легче… — он откинулся на спинку стула, посмотрев на меня с некоторым вызовом:

— Только знай, что карты меня всегда любили.

И действительно, любили. Карты дали добро. И так бывает. И тем же вечером я бросила сумку на не очень чистый ковер небольшой комнатушки. Помимо кровати, письменного стола и облезлого стула мебели здесь не наблюдалось.

— Нравится? — спросила ярко накрашенная девица за спиной.

— Нравится, — ответила я, окидывая взглядом посеревшие от пыли занавески и не слишком чистое постельное белье. — Могу запереть двери?

Девица усмехнулась и подала мне связку ключей с симпатичным, но грязноватым брелочком-ангелочком. Наверняка из китайского магазина. Поменяем, тоже мне проблема. И вспомнился вдруг оставленный в Магистрате ангел, которым я врезала недавно Анри. Вспомнилось, как потом клеила это крыло лаком и ругала «проклятого вампира». Как он там сейчас? Уже поправился?

— От входной двери, от двери в твою комнату, — проворковала девица, перебирая ключи. — Хотя, кому нужно, замки не помешают. А от наивности ключиков еще не придумали.

Я лишь усмехнулась. Ничего, и у нас кое-то что в арсенале имеется.

— Спасибо. Но лучше в мою комнату не входи. Во избежание.

Кажется, накрашенная дурочка испуганно дернулась. Н-да, предрассудки всегда нам, ведьмам, на защиту приходили. На самом деле мы всемогущи или нет, а люди себе такого напридумают… страх лучше всякой защиты. Но и опасности, увы, добавляет. А девица тем временем взяла себя в руки, растянула морковного оттенка губы в подобии улыбки и сказала:

— Ок! Сладких снов.

А потом… Оказалось, это огромное удовольствие — просто принять душ. И пусть душ общий и на несколько кабинок, пусть в соседней кабинке всхлипывает тонкая девица, пытаясь укрыть синяки на плечах. Пусть…

Я просто стояла под тугими, прохладными струями и наслаждалась горьким запахом дешевого мыла.

А потом, вытираясь, спросила:

— Кто тебя так?

— Клиент.

— Приходи вечером, — подробности взбучки клиента меня не интересовали. — Дам тебе мазь.

Чуть поколебавшись, я добавила:

— Завтра тоже приди. Дам тебе зелье, пару капель на кожу, и клиентам в твоей постели не до битья будет. Если ингредиенты достану… Я же не знаю, что продают в ваших магазинах.

Наверное, я на самом деле была слишком наивной. Вечером, когда ко мне пришел Игорь, тот самый парниша из кафе, очень сильно удивилась вопросу:

— Что еще за ингредиенты?

— А ты о чем?

— Умеешь делать наркоту? — спросил он, заглядывая в глаза. От его взгляда стало дурно.

— Нет, всего лишь немного трав в нужной пропорции. Пару капель на кожу и любой мужчина будет с ума сходить от страсти. И пока сходит с ума, ему будет не совсем до битья… а вашей девушке потом не надо синяки замазывать.

— О как? — усмехнулся Игорь. — Еще и травница. А клиентам не повредит? Если им не понравится… я с тебя шкуру спущу, ты же знаешь.

Надо же, вот и угрозы начались. Не на ту напал, парниша… но пока коготки показывать не будем.

— Они даже не заметят… коль ты сам не разболтаешь. Или девки твои, что язык за зубами держать не умеют.

Игорь лишь засмеялся, заразительно, по-доброму, разряжая густую как масло атмосферу.

— Не кипятись, — примирительно сказал он. — Вот тебе бумажка и ручка. Напишешь, что купить. Я зайду через минут так десять, возьму списочек и выйду, а ты, девочка, успокоишься. Мы не хотим ссориться, мы же партнеры, так сказать…

Тамбовский волк тебе партнер, сутенер чертовый!

— С чего это ты такой добрый?

— Я же говорил, — усмехнулся Игорь. — Ничего через силу.

Да, так я тебе и поверила.

Передавая список Игорю, я решила, что в этом «общежитии» лучше не помогать. Для собственного блага.

Игорь вернулся через минут десять, ничего не сказал, взял список и вышел. Лишь только за ним закрылась дверь, как я наложила на замок заклятие. Пусть теперь только сунутся…

А спалось мне все равно отменно, несмотря на деланные стоны и пьяные крики за стенами. Потому что это огромное удовольствие спать в постели. Оказывается.

Глава пятнадцатая. Будни гадалки

Этот район областного города оказался непривычно спокойным и сонным, будто застывшим в советском времени. Никакой суеты, пробок, криков. Много залитых солнцем, ухоженных парков, клумб и гордых тополей, за которыми прятались перечеркнутые крестом окна сталинок.

Самое то место, где спрятаться и отдохнуть, если не считать нашего обшарпанного общежития, где большей частью жили не очень-то приличные девушки. А, сказать по чести, крайне неприличные.

Родители мною бы гордились вряд ли.

Как я попала в этот круг, я и сама не знала, но и вырываться отсюда не спешила: здесь же тоже люди живут. И даже смирилась с тем самым неуловимым, летавшим вокруг ароматом порока…

До поры до времени… пока я не увидела «рабочую сбрую», как иронично выразился Игорь.

Надев «это» я разглядывала свое отражение в зеркале, и не знала, плакать мне или смеяться.

— Нравится? — спросила все та же дурно накрашенная девица.

Девица оказалась больно назойливой, скорой на советы (особенно там, где их не просили), болтливой донельзя, по-бабски язвительной и завистливой. За те полчаса, что мы провели вместе, она успела сообщить мне томным голосом свое имя (Натали), покритиковать мою «неухоженную» кожу, посочувствовать «слишком широким» бедрам, назвать мои волосы «паклей» и выдать еще кучу никому нафиг ненужной и неинтересной критики.

А через полчаса мои глаза были жирно подведены черной подводкой и испорчены яркими, золотыми тенями. Волосы были убраны в высокую прическу и украшены мелкими монетками под золото, а «не очень красивая» нижняя часть лица оказалась скрытой под тонкой вуалью. Впрочем черт с ним, с вуалью. Если уж быть клоуном, но клоуном с закрытым лицом.

Все это «великолепие» дополнял по-восточному яркий наряд: золотистые шальвары, кажется, шелковые, что так таинственно шуршали при каждом неловком движении, затейливо расшитый бусинками пояс, плотный лиф со спускающейся до самой талии бахромой из золотистых нитей.

— Ты прости, конечно, — прошептала я. — Но я вообще-то гадать или танец живота исполнять собралась?

— Атмосфера должна быть! — капризно поджала губки Натали, прыснув на меня сладковатыми духами. Я чихнула. С детства ненавидела сладкие запахи, духи у меня всегда были с ноткой горчинки или кислинки.

Но в этом заведении дивном моего мнения никто ясно спрашивать не собирался, что было красноречиво написано на лице застывшего в дверях Игоря.

Они все знали лучше. Ха-ха!

Интересно, а что они вообще могли знать о магии, гадании, бессмертных помимо… «хороший способ деньжат подзаработать»? Боже, во что я, дура, вляпалась?

Впрочем, я же прячусь. А кому, простите, придет в голову меня искать в этом зашарпанном общежитии? В этой одежде? За этой павлиньей раскраской? Уж мои-то друзья, да и враги, пожалуй, знали: безвкусицей и стремлением к шику я никогда не страдала.

А кто меня вообще искать, кстати, будет? Инквизиция? А на черта я ей сдалась? Бессмертные? У них своя жизнь и свои проблемы. Друзья из Магистрата…

Надеюсь, что не будут. Или надеюсь, что будут? О Магистрате я думать отказывалась. Это та, другая жизнь, которая сейчас казался красивым, нежным и навевающим тоску сном. Явь вот тут. Стоит перед зеркалом в шароварах.

— Ну, ты готова? — спросила Натали.

Я кивнула. Спорить насчет одежды? К чему? В самом деле глупость. Для гадалки самое важное не «раскраска», а талант и небольшой сверток, в котором укрылись доставшиеся от мамы карты.

Мое наследство. Так мало у меня осталось от прошлось жизни.

Равнодушно я окинула взглядом свой, по словам Натали — «личный салон», а по мне обычную будку, богато украшенную ярко-алыми драпировками. В углах, на тонких треножниках, стояли многочисленные свечи, источавшие противный, сладковатый аромат. Лучше бы они просто проветрили коморку, а не перебивали вонь ткани дешевыми, синтетическими запахами. Но опять же — меня не спрашивают.

Вокруг низенького столика, на ярко-красном ковре, были раскиданы того же цвета бархатные подушки. Я было опустилась на одну из них, но Натали тут же шикнула:

— Клиенты входят оттуда, — она показала за мою спину.

Поняв свою ошибку, я уселась по-турецки на подушке с противоположной стороны столика, чтобы видеть входящего «клиента» и попыталась, честно попыталась, войти в нужное настроение. Но удалось мне это далеко не сразу. Мешало все: мешанина красок, запахов, суетливость Натали…

— Ну, начинаем? — спросила она. Я лишь пожала плечами и усмехнулась:

— Шустрая ты…

— Не я шустрая… бабы наши шустрые. Игорь тебе рекламу сделал, вот первые клиенты уже и заявились.

О как! Реклама…ну да, в этой сфере, пожалуй, рекламировать умеют. И капусту стричь — тоже. Машке бы тут понравилось.

Игорь, будто услышав, нарисовался за спиной Натали, окинул меня даже не заинтересованным, а профессионально-холодным взглядом, и, кивнув в знак одобрения, сказал:

— Не буду мешать работать, дамы, — потом ласково взял Натали за подбородок, легко коснулся губами ее губ, и усмехнувшись, посмотрел на меня уже иначе, почти грозно:

— Только предупреждаю сразу — деньги прятать даже не пытайся. И глупостей не делай. Если поймаю, — глаза его опасно сузились, — ссиню. И даже товарный вид не попорчу, не волнуйся. Мне не в первой.

Большим пальцем он стер со своих губ легкий налет Наташкиной помады и вновь полез в карман за «Диролом».

— Аланна, — прошептал он, как бы смакуя мой новый псевдоним на языке. — И выдумали же вы, девушки. Впрочем, красивое имя… нежное. Вы, бабы, такое любите. Буду вечером.

И вновь мне:

— Плодовитого дня, ведьма Аланна.

— Гадалка Аланна, — ответила я, разворачивая лоскут с картами Таро.

Игорь не так уж и прост. Интуиция у него отличная, это я уже давно поняла. С такой не за ночными бабочками приглядывать, а гораздо более достойные вершины брать. Отличный аналитик бы вышел, но мне ли ему подсказывать? Не мне, пусть и дальше талант в землю зарывает, потому как гнильцой от него пахнет, а гнилых людей лучше к вершинам не подталкивать, кто их знает, чего они на тех вершинах вытворят.

И ведьмой я раньше была, Игорек, только тебе-то знать не обязательно. Теперь я гадалка. И ничего больше. И угрозы твои на меня не действуют. Воровать? Я?

Сам такой, так и на других с подозрением поглядывает. Что же… жизнь такова… нечестные люди никогда в чужую честность не поверят.

Натали тем временем исчезла за легкой занавеской, закрывавшей место, «откуда клиенты появляются». Смешно. Весь этот салон смешон, а я вместе с ним. Но… работать так работать. Работать мы привычные. Я глянула в зеркальце, улыбнулась, чтобы ярко-накрашенные глаза подобрели, и приготовилась встречать первую клиентку.

Появилась она как-то вдруг и слишком быстро. Скромница. Лет двадцати пяти на вид, не больше, с потухшим взглядом и стандартной просьбой для старой девы. На суженного ей погадать. Пусть будет «на суженного», одиночество никого не красит. Найдет она себе пару, так кому же будет хуже?

Карты сами собой легли в руки. Стало вдруг спокойно, тихо как-то, лишь шуршали в моих руках старый картон и одноразовый платочек — в нервных пальцах клиентки. Но разложив карты, я глазам своим не поверила. Посмотрела на усталое, посеревшее лицо, без следа косметики, на ее явно крашенные, но уложенные в строгий пучок золотистые волосы, на строгое темное платье, не показывающее ничего лишнего, и холодно спросила:

— Если так семьи хочешь, то зачем на панель пошла?

Попала. Боже, как же я точно, увы, попала!

Женщина вспыхнула как маковый цвет, потом вдруг побледнела, отчего родинка над ее губой стала более видной. Но возражать как-то не стала. Красивая, кстати, родинка… как там в «Гардемаринах»? «Роковая мушка».

— Натали тебе проболталась? — прошипела она после долгой, видит Бог, долгой паузы. И мучительной, думаю, для нас обеих.

— Да не Натали, — ответила я, вновь пробежавшись взглядом по картам. — Хотя понимаю почему. Ты к такому привыкла. Когда отец в спальню начал захаживать? Когда тебе двенадцать стукнуло?

И захотелось вдруг проклясть свой дар, свою способность «видеть». Вот для других она скромница, красавица, наверное, умница, так почему же у меня по жизни не как у людей-то, а? Зачем мне видеть нутро чужой боли? Чтобы туда нырнуть?

— Не отец, отчим, — отрезала она. — С десяти. Да, не Натали, я это никому не рассказывала. И в самом деле ты ведьма.

Ведьма. Ишь ты, первая же клиентка увидела, а Игорь так и не разглядел. Все ж мы, бабы, прозорливее будем.

— Не будет тебе женского счастья, — ответила я, посмотрев на карты. Конечно, могла соврать. Могла бы наплести в три короба, но врать мы не приучены. А, может, и зря. — После третьего аборта детей у тебя не будет никогда. А за детей тех ты будешь до конца жизни расплачиваться, — я перевернула еще одну карту. — Даже больше, чем за панель. Ведь последний ребенок был не от клиента.

Женщина заметно побледнела.

— Тебе был дан шанс выкарабкаться из этого болота. Тот мужчина был готов на все…

— Он знал.

— Любой когда-нибудь узнает.

— Он бы меня возненавидел. Рано или поздно. А я могу все пережить… но не его ненависть.

— Пусть будет так, — ответила я. — Знаешь… теперь поздно что-то менять или искать счастья. Тем более, тебе осталось не так уж и много. Наркотики проели тебе нутро, а лечиться ты не хочешь… не видишь в этом смысла, не так ли?

Она отвернулась.

— Ты уже не можешь исправить, но пока еще можешь закончить жизнь достойно.

Нет, я честно не люблю читать нотаций… но карты врать не давали. Разговорились, чтоб их, почувствовали сложную судьбу. И меня несло на волнах этой судьбы, потому и учила я эту «девочку», потому как старше она меня, а все равно — потерявшаяся во взрослой жизни девочка.

Мне все же, наверное, везло. Ей вот — нет.

— Ни черта ты не знаешь! — вскочила вдруг она. — Слышишь! Чистенькая, довольная собой девочка! И выросла ты, небось, с родителями, в теплице!

— Может и так, — я собрала карты. — Сеанс закончен. Деньги отдашь Натали.

«Клиентка» намеревалась возразить, но Натали, будто почувствовав, показалась в «салоне». Хоть в чем-то она полезна: при ней моя дамочка скандалить не решилась. Она встала, сунула в руки Натали купюру и направилась к дверям.

Я стянула с лица вуаль и слабеющим голосом попросила:

— Дай мне пять минут. Только пять минут.

И думала, что меня не поймут. Ну… эти люди, они кроме денег ничего не видят, а я только что честно профукала постоянную, обиженную жизнью, клиентку из которой могла тянуть и тянуть. Этого могут мне не простить.

— Ты не бог, — неожиданно тепло сказала Натали. — Ты не можешь помочь всем. Неужели ты сама этого не понимаешь?

Я понимала. Еще как понимала. Но меня все равно била дрожь и невесть откуда взявшееся чувство вины. Да и если первая клиентка мне попалась такая, то хорошей жизни в салоне не видать. Такой уж закон подлости… каково начало, таким и продолжение будет.

— Помогай тем, кому можешь помочь, — резко сказала Натали, поправляя мою вуаль. — Про остальных забудь. Иначе с ума сойдешь, уж я-то знаю!

Может, не так и плоха эта самая Натали? И взгляд у нее стал вдруг другим… теплым, наверное.

— Окей, — прошептала я, собираясь силами. — Давай следующую…

Только теперь я поняла, что до той поры мне крупно везло. Раньше клиенток подбирала Маша, раньше это были лишь слегка запутавшиеся дамы, которым скорее нужен был психолог и совет, чем настоящая помощь. А эти… Игорь не настолько мягок, как Маша.

— Добрый день! — улыбнулась полная, стеснительная женщина лет сорока. — Можно?

— Конечно, можно, — ответила я улыбкой на улыбку. — Прошу, садитесь.

Все же работа, которая требует концентрации — это спасение. От всего спасение, даже от себя любимой.

Через неделю я втянулась в новую, необычную для меня жизнь. Улеглись первые эмоции, успокоились нервы. Игорь, несмотря на внешнюю грозность, не обижал — как и его «красавица» Натали. Казалось, что эти двое, хоть и играли усердно на вполне нормальных человеческих слабостях, однако к собственным «сотрудникам» относились вполне доброжелательно, руководствуясь простым принципом — пока ты приносишь, доход ведешь себя правильно, я буду с тобой почти нежен.

Я вела себя, наверное, правильно. По крайней мере, большего они от меня не требовали и претензий не предъявляли, позволяя жить, как я хочу.

Впрочем, это устраивало. При помощи Натали я записалась в местную библиотеку и все свободное время зависала в чужих мирах, отгораживаясь от лишних звуков громкой музыкой в наушниках. Таким образом не слышала доносившихся из-за стен стонов. О жизни девиц по соседству я как-то не спешила спрашивать, а в душ старалась ходить утром, когда «ночные бабочки» еще сладко спали.

Лишь спустя неделю я перестала бегать от себя и, порывшись в рюкзаке, достала магическое зеркало. Любовно провела по застывшему на ободке яблоку, пытаясь сама для себя решить — кого, собственно, я больше всего хочу увидеть.

Поняла, что, наверное, никого. Больно. Очень больно. И паршиво…

Положив зеркало на кровать, я улеглась рядом. Щелкнула кнопкой, усилив звук в наушниках до максимума и сжалась в комок, надеясь, что ноющая боль в груди все же пройдет.

Хотелось разбить проклятое зеркало, но что-то, наверное, остатки здравого смысла, меня останавливало. Я понимала, что попала в чужой, вовсе недобрый мир, но то был мир таких, как я, в то время, как в моем прошлом…

— Я скучаю, — я нежно провела пальцами по яблоку. — По всем вам скучаю. Очень сильно…

Но я все же сдержалась и зеркало мне в тот день так и не понадобилось. Оно было аккуратно завернуто в тот же свитер и уложено в один из ящиков стола. На замок я наложила заклинания страха — сомневаюсь, что после этого кто-то осмелится открыть ящик. Войти вот в мою комнату не осмеливались… хотя пару раз пытались.

Иногда ночами казалось, что возле дверей кто-то возился. Вскоре раздавался разочарованный вздох и странный гость уходил.

Кто он был, меня, по чести сказать, не волновало. Войти в комнату ведьмы без последствий мог только бессмертный, а бессмертных тут, на мое счастье, не водилось. Потому я преспокойненько переворачивалась на другой бок, забываясь тяжелым, лишенным сновидений, сном.

В тот день крупными каплями бил дождь в алюминий наружного подоконника. Мне не спалось. Проснувшись ни свет, ни заря, я долго лежала уставившись в серый потолок, слушала дождь и смотрела, как гуляют по потолку тени ветвей деревьев. Лишь перед самым рассветом не выдержала, встала и открыла, казалось, забытый ящик стола.

Зеркало коварно поблескивало в полумраке. Я осторожно вытянула его из ящика, уселась по-турецки на кровати и устроила магическую игрушку на коленях. Мягко погладила прохладную поверхность кончиками пальцев, пробуя кожей его гладкость.

Тоскливо. Тревожно. И плохо… Боже, как плохо. Я хочу увидеть…

— Анри, — простонала я. — Покажи мне Анри.

Темное в полумраке яблоко шевельнулось. Поначалу неуверенно качнулось, потом медленно побежало по ободку, разгоняясь. Зеркало потемнело, в нем начали, как в телевизоре, вырисовываться очертания чего-то, что меня сильно удивило.

— Лес?

Да, там, по другую сторону, был лес. Другой лес, без дождя, под глубоко-синим небом, усыпанным яркими звездами. В городе не видно такого неба, там звезды бледнеют, пугаясь неона и искусственного света в окнах. А вот в зеркале… в зеркале была красота, там тени путались в разнотравьи и деревья мерно покачивались под ласковым ветерком. Там шелестел рядом ручей, впитывая лунное серебро, и мягко поблескивала на листьях роса. Но там не было Анри.

Я выдохнула, уже решившись отложить коварное зеркало. Что-то странное сегодня происходит, раньше оно не ошибалось. Но тут метнулась в небе тень большой птицы, затмила на мгновение звезды, спикировала вниз, прямо в травяную тьму, ударилась о землю и обернулась человеком.

Анри, выдохнуло сердце. Его бледное, казалось, светящееся в полумраке лицо. Глубокие, темные глаза, волосы, такие мягкие на ощупь, в них так и хочется зарыться носом… Его старомодный плащ до пят, тот самый, в котором он в первый раз появился на пороге нашего замка. И щемящая боль в сердце. Нет, не любовь, просто тоска… будто по бесконечно родному, близкому человеку, которого увидел после долгой разлуки.

— Иди ко мне, — мягко позвал он.

Знакомый низкий голос… Кого он зовет? Может, все же меня… И так хотелось ответить… но не меня же он зовет в этой проклятой ночи. Меня, слава Богу, вампир не видит и не слышит.

Лес ответил тишиной, томительной, тревожной. Вздрогнула высокая, до пояса трава, выпустила гибкую тень, мягким рокотом прокатилось по поляне рычание. Зверь. Огромный, похожий на огромного пса, будто сотканный из тьмы, в холке Анри почти до пояса. И вовсе же не дружелюбный, но Анри, казалось, и не испугался вовсе, лишь улыбнулся, страшно так улыбнулся, зловеще, и сказал:

— Плохо встречаешь старого знакомого, а я тебе подарок принес.

Зверь оскалился, склонил голову к земле и вновь зарычал. Шерсть на его холке вздыбилась, с белоснежных в полумраке зубов капнула в траву пена.

А Анри плавным движением, будто не желая спугнуть зверя, достал из кармана нечто, что меня крайне удивило. Нет, даже не удивило, всколыхнуло внутри волну страха — моя перчатка? Зачем Анри красть мою перчатку?

Зверь мягкой тенью пробрался ближе. Прижал уши к черепу, продолжая утробно рычать, и в рычании этом не было даже тени трусливой нотки. Лишь едва слышное предупреждение и угроза.

Медленно, осторожно он приблизился к Анри. Такой огромный и такой бесшумный. Завораживает. И перекат мышц под его шкурой и плавные движения…

Эти двое друг друга ненавидели и ненависть их была столь явной, что у меня мурашки по коже пробежали. Они синхронно кружили по поляне, не спускали друг с друга настороженного взгляда, но в то же время почему-то не спешили разойтись.

— Нюхай! — приказал вампир, протягивая руку с перчаткой. — Я тоже не рад тебя видеть, но мы должны это закончить. И уже сегодня.

Зверь послушно понюхал. Шумно вдохнул воздух и вдруг лег в траву, казалось, вмиг потеряв все силы и злость.

— Значит она, — пошатнулся и, казалось, еще больше побледнел Анри. — Боже, значит, это действительно она? Боже, я знал, что это она… и я ее упустил!

А потом засмеялся вдруг прислонившись спиной к дереву. И взгляд его заблестел, отражая звездную пыль бездонного неба, а на губах появилась полусчастливая улыбка.

— Она, — выдохнул он. — Наконец-то!

Зверь заскулил, ткнул носом в перчатку, потянул тонкую ткань зубами, будто пытаясь отобрать изящную вещичку. И вновь зарычал грозно, предупреждающе.

— Вот как… — продолжал глупо улыбаться Анри. — Я на это надеялся… или этого боялся, уже и не знаю.

Вампир спрятал в карман перчатку и положил зверю ладонь на холку. Тот оскалился, казалось, не желая сдаваться, но вампира не тронул. Хотя было видно, что очень хотел цапнуть, да побольнее. Я бы Анри тоже с удовольствием цапнула. Какого черта он мою перчатку слямзил? И что делает в этом лесу?

— Хочешь, скажу, где она? — спросил Анри, опускаясь перед зверем на корточки. — Вернее, где она была? А потом поищем вместе… И попробуем заново. С белого листа. На равных.

Зверь вновь зарычал, будто что-то в словах Анри ему не понравилось, но все еще не спешил ни убегать в ночную тьму, ни выказывать былой ненависти.

— Знаю, что ты меня ненавидишь, — засмеялся Анри. — Да и я тебя, представь себе, не жалую. Но у тебя, родной, нет выбора. Как нет его и у меня… больше нет. И мы ее найдем. Вместе или по одиночке, тут уж ты решай сам. И надеюсь, что мы успеем ее найти прежде чем это сделает…

Я приказала яблоку остановиться. Меня трясло. Не хотелось выяснять, ни что это было, ни к чему. Да и вообще я пожалела, что вновь решила подсмотреть за бессмертными. Хотелось грохнуть зеркало о пол и навсегда лишить себя даже возможности возвращения в тот, иной мир.

Зачем Анри меня искать? Зачем натравливать какую-то тварь?

— Пу… — прошептала я.

Яблоко послушно дернулось, покатившись по ободку, быстрей, еще быстрей, размазываясь в зеленую ленту. И почти против своей воли я смотрела и смотрела в это проклятое зеркало, уже заранее страшась того, что я увижу.

Там был мой кабинет. Пу, такая лохматая и несчастная, с потускневшей внезапно шерстью, сидела на моем рабочем столе и неотрывно смотрело на портрет Алиции…

— Пу, — прошептала я, почувствовав, как запершило в горле. — Пу, не надо, не плачь.

Пу, будто услышав, обернулась. Предательское зеркало увеличило ее мордочку, показав огромные, полные тоски глаза:

— Катя, возвращайся! — позвала Пу. — Пожалуйста!

И через мгновение зеркало, кое-как завернутое в тот же свитер, оказалось в ящике.

— Любопытство меня погубит, — зло шептала я, капая в воду валерьянку. — Точно погубит!

Зато с Анри, видимо, все в порядке. Даже больше, чем. Гадина бессмертная!

— Кровосос проклятый… чего тебе от меня надо?

Вновь обожгла шею татуировка, напомнив о былом унижении. Ненавижу! И хрен я тебе вернусь, слышишь! Натравливай своих песиков на кого другого, тварь бесстыжая!!!

Я забылась тяжелым сном и снилось мне солнечное утро. Веранда, внизу — ломившиеся от красных плодов яблони… и воздух, чистый, вешний, полный запаха росы.

Кто-то подошел, и, наверное, я знала кто. Он обнял меня со спины за талию, нежно, ласково, положил голову мне на плечо и сказал:

— Почему ты упрямишься? Знаешь же, мы оба знаем, что это надо закончить. Для нас всех. Для меня, для тебя, для Анри…

— Это не так легко, — прошептала я, глядя вдаль, туда, где над деревьями купалось в нежной дымке солнце.

— Все легко. Ты сама все усложняешь.

Глава шестнадцатая. За все приходится платить

Тихо пробежало лето, сменила его осень. «Унылая пора» в этом году выдалась теплой и неожиданно скупой на золото. Была уже середина октября, а деревья так и оставались грязно-зелеными, в коричневых, неприятных пятнах. Выходить на улицу не хотелось, хотя когда-то в детстве я очень любила листопад, долгие прогулки по парку с родителями, и букеты из разноцветных листьев.

Но детство закончилось. И давно, да и родителей рядом нет и не будет. Никого не будет. Пора уж повзрослеть.

Клиентов в моем маленьком салоне прибавилось, хоть я сама стала несколько иной… беспощаднее, наверное? Как-то само собой гадание встало на самотек — зашел клиент, поработала с ним гадалка, вышел клиент и гадалка выкинула его из головы. Все, давайте следующего.

Постепенно я обросла шерсткой и даже начала ездить к постоянным клиентам на дом. Ну что же поделаешь, бывают в этом мире странные люди, что без совета карт Таро даже в магазин сходить не могут. Тратить на них свой талант я не очень-то хотела, но Игорь был другого мнения. Ему было глубоко до лампочки, чего от меня хотели, главное, чтобы клиент был доволен и платил хорошо. А на что он гадает (пусть даже на «хорошего котика любимой кошечке») — дело десятое. А моя вера в хоть какой-то разум у большей части людей постепенно развеивалась.

Боже, и что их только волнует? Когда наконец-то сдохнет «жадный» старик, когда обратит на красавицу внимание вот тот мужчина, когда, наконец, бросит жену и двух детей и переедет к ней, любимой? Тошно от всего этого было.

Отвозил к постоянным клиентам меня, как правило, Игорь, но в тот день он был занят, потому возвращаться пришлось на своих двоих. Благо, что недалеко, что погода приятная и фонари на нужных мне улицах светят ярко. Да и «гадалку Игоря» в этом районе знали неплохо, а трогать свою собственность мой шеф никому не давал. Что меня вполне устраивало.

Город как вымер. Тихим светом горели окна в многоэтажках, подрались два кота под растущими у дорожки акациями, тихо засмеялась девушка, прижимаясь у подъезда к темноволосому парню.

Я свернула под арку между сросшимися домами. Разорвала вдруг ночную тишину ария из оперы «Моцарт», и я поспешно начала рыться в сумке, пытаясь выловить из нее мобильник.

— Сука! — раздался за спиной злой шепот.

А что дальше, я помнила смутно. Меня вдруг отшвырнуло к воняющей мочой стенке, и плечо обожгло болью. Выскользнул из ладони мобильник, сверкнул в темноте и, разлетевшись на части, затих. Где-то рядом послышалось шуршание. Я вскочила на ноги, вцепившись на автомате в ручку сумки.

— Ты в порядке? — спросил кто-то незнакомый рядом, помог подняться, попытался счистить налипшую грязь со светлого плаща.

— Да, — прохрипела я. — Что это было?

— Помоги мне ее вывести…

Я-то помогла, еще не понимая, что происходит. Послушно подхватила кого-то взлохмаченного, пахнущего алкоголем и потащила вместе с незнакомцем на улицу, туда где было посветлей. И сама не поняла, как оказались под фонарем я, какая-то потрепанная, притихшая дамочка и кто-то странный третий.

— Что это было? — переспросила я.

— Да ничего, — ответило существо, похожее на излишне лопоухого, излишне лохматого и излишне старого ребенка. — Тебя просто пытались зарезать, моя дорогая.

Наверное, в другое время такая новость меня бы взволновала… но теперь все казалось таким… нереальным, что смеяться хотелось. В голос. Меня и зарезать? Да быть того не может!

— А ты кто? — задала я самый глупый вопрос, какой только могла задать. Ответ получила не намного умнее:

— Я? — усмехнулся лопоухий. — Я — эльф.

Уши похожи… но остальное… Хотя, кому уж удивляться? Точно не мне. Подумаешь, еще один бессмертный. И бессмертный, который меня знает… иначе к чему так быстро палиться-то? И искренне рассчитывать, что поверю?

Скажи ты обычной девушке, что ты эльф, взвоет и куда подальше пошлет… но я-то знаю, что знаю, потому ни удивиться, ни послать как-то не могу…

Только вот проблемка, махонькая такая. Я тут, как бы, решила с бессмертными завязать. А вот тебе на: еще на одного наткнулась. Медом им, что ли, возле меня намазано? Другие всю жизнь живут и знать не знают, что подобное существует. А я куда не сунусь… везде здрасти.

— Знаешь, — не выдержала я. — у Толкиена вы покрасивше будете.

— Не очень мило с твоей стороны так встречать спасителя, — насупился эльф. — В следующий раз, когда тебя будут убивать, ко мне не обращайся.

И выглядел он при этом так жалко, что мне стало стыдно. Ну не всем же бессмертным быть прекрасным, как Ли или Маша? Или очаровательным как Пу? Некоторые и такие бывают… странные. И не год, не два, не пятьдесят лет, как мы, а вечность. Вот это называется попасть так попасть…

Я зарделась. Ну да, некрасиво вышло. Впрочем, эльфы потом. Сначала дамочка.

— Скажи спасибо, что у меня мобильник грохнулся, — прошипела я, обращаясь к худющей, растрепанной убийце. — Иначе слила бы тебя Игорю и пусть разбирается. Какого черта?

— Ты сука, — бесцветно прошептала она.

— Что я сука я уже слышала. Теперь скажи мне — за что?

— Ты… ты… ты мне это…

— Я тебе что? — дамочка вздернула подбородок, и вопросов у меня больше не осталось: над ее ярко-накрашенными ртом темнела проклятая мушка.

Моя первая клиентка, к чертям собачьим. Правда, сильно помятая и опустившаяся, сходу и не узнаешь, вот я и не узнала. Думала же, что так просто с ней не обойдется. Чуяло мое сердце, будут проблемы. И вот они… картина маслом «Приплыли».

— Знаешь, — тихо сказала я. — Я не виновата в твоих бедах. Я понимаю, что искать виновного всегда легче, чем посмотреть правде в глаза, но все же… прости… ищи себе козла отпущения в другом месте.

— Сука бесчувственная! — закричала она, сжав кулаки.

— Да, сука! Но скажи мне, чем тебе помочь? — не выдержала я. Дамочка побледнела. — Чем? Я все сделаю, честно, просто скажи — что? Прошу. Я слушаю.

Тонкие губы дамочки задрожали. Сжав кулаки, она некоторое время стояла передо мной выпрямившись, будто подыскивала усиленно слова. А потом вдруг внезапно сгорбилась, развернулась и пошла прочь.

— И ты ее не остановишь? — просил эльф.

— Зачем?

— Ну типа… наказать.

— Она сама себя наказала. И нагадить ей больше, чем она себе нагадила, я не могу.

Вернее, делать мне больше нечего, как руки пачкать. Конечно, можно было бы на полном серьезе слить ее Игорю… но почему-то не хотелось. Подозревала я, что «шефу» это очень сильно не понравится. А еще подозревала я, что его методы наказания не понравятся мне.

— Как знаешь… — усмехнулся эльф, — блажная ты.

— А ты не очень-то добрый и светлый для эльфа, — парировала я, рассматривая своего спасителя повнимательнее. Смешной он в этих джинсах и замшевой курточке-камзольчике. На улице встретишь, подумаешь, что просто какой-то странный человечек, не более. А это эльф… вот они, оказывается, какие.

— Тебя как зовут-то, спаситель? — поинтересовалась, я, когда надоело играть в молчанку.

— Тор.

Он приветливо улыбнулся и протянул лапищу, внезапно оказавшуюся слишком большой для его роста. И улыбнулся так приветливо, что стал почти красавцем. И все же бессмертные умеют быть душками, когда того хотят. Я пожала эльфу руку, стараясь унять врожденное ехидство, и уже гораздо серьезнее спросила:

— Чем могу тебя отблагодарить, Тор?

— Что-то мне чаю охота, — он погладил лапищей брюхо. — Знаешь, спасение других больно уж аппетит нагоняет.

— Я с удовольствием, — задумалась я. — Но сомневаюсь, что мне разрешат провести тебя в общежитие. — Игорь говорил, что гостей на своей территории не любит, только клиентов. А Тор клиентом не был. И, несомненно, не будет. — Контрабанда ты моя…

— Да я сам… как-нибудь. Буду тебя ждать.

Я хотела спросить — как это ждать, да вот только Тора больше не было. Исчез. Пожав плечами (а что еще ждать от бессмертного), я застегнула сумку, и, сама удивляясь своему спокойствию, продолжила путь в общежитие.

Интересно, почему все же я? Почему именно меня она хотела убить? Мало «виновников» в ее несчастье? Почему именно залетную гадалку?

Заспанная вахтерша недовольно протянула ключи. Чиркнув имя и время прихода в журнале (к бюрократии, если это касалось «сотрудниц», здесь относились строго), я сжала в ладони ключ и поднялась на второй этаж. Коридор, погруженный в полумрак, пугал выкрашенными темной краской стенами. Возле дверей в комнату ждал неприятный сюрприз:

— Ты где пропадала? — набросился Игорь. — Давно должна быть дома! И телефон в комнате лежит.

Бредит — телефон разбитый в арке лежит. Да и вообще…

— Игорек, неужто обо мне беспокоишься? — медовым голосом спросила я. Игорь, слегка побледнев от ярости, ответил:

— Доиграешься ты у меня, Аланна. Ой доиграешься.

— Ты мне грозишь? — прошипела я. Боже, меня только что убить пытались, а этот еще и бочку катит! — На своих девочек, Игорек, наезжай!

— Не доводи до греха, солнышко, — сузил глаза Игорь, вжимая меня в стену. От него пахло алкоголем и мятным диролом… — Ой не доводи! Иначе узнаешь нашу жизнь с другой стороны!

Я, более не сопротивляясь, вдруг расслабилась. Заглянула Игорю в глаза, глубоко, еще глубже, погладила ласково по щеке, и, обняв его за шею, прошептала на ухо:

— Не надо мне угрожать, ты еще не знаешь, с кем имеешь дело.

Я и сама не знала. Обожгло вдруг шею в том месте, где была татуировка Анри и Игорь отступил от меня на шаг. А в его глазах застыл неподдельный ужас.

— Ну что же ты, Игорек? Не зайдешь?

Игорь аж отшатнулся. Да я и сама хотела бы отшатнуться, слишком странно было все происходящее. Почему он на меня так смотрит? Почему дрожит от страха? Игорь? Почему шею уже не обжигает, жжет болью, и почему я не хочу этого. Совсем.

Игорь мне помог. Он обо мне заботился. Он меня защищал, так что же я делаю?

— Игорь? — прошептала я, шагая ему навстречу. — Прости…

Я вдруг совершила, наверное, самую большую глупость в своей жизни — я прижалась всем телом к человеку, которого не то, что не любила, даже другом не считала. Игорь вдруг обнял меня за талию и прошептал:

— Я не знаю, кто ты и что… но…

Я застыла.

— Я боюсь за тебя. Очень боюсь…

Ну да, Игорева интуиция. Почувствовал. И что мне плохо, почувствовал, и что меня почти убили — почувствовал… А я, дура безмозглая… как себя веду с сутенером-то? С каким-то странным сутенером, который обо мне… беспокоился?

— Не надо за меня бояться, — пробормотала я, пытаясь вырваться. — Я могу себя защитить.

Игорь лишь прижал меня к себе крепче, еще крепче, а потом вдруг отпустил и, кинув напоследок:

— Забудь, — пошел прочь.

А я, чувствуя, как печет щеки, вбежала в свою комнату, оперлась спиной о дверь. А потом сползла на пол, не в силах унять предательской дрожи. Почему все так? Боже, ну почему все именно так?

— Ну да, — съязвил кто-то. — Обаяние избранницы вампира не имеет границ. Не так ли, душа моя?

Я вздрогнула. Вспыхнул в комнате свет, и я, наконец-то поняла, что у меня гости. А там, плевать.

Эльф заставил меня встать и сесть на кровать, и даже изволил мне всунуть в руки кружку с мятным чаем.

— Сам эту гадость и пей, — горько усмехнулась я.

— Кому-то из нас двоих неплохо бы успокоиться, — серьезно ответил эльф. — Я понимаю, день тяжелый, а вы, смертные, ранимы, но все же слезы ничего не решат.

— А кто плачет?

— Ты плачешь.

Эльф провел пальцами по моей щеке, и только тогда я поняла, что он прав. Я действительно плачу. Бесшумно, горько… не в силах остановиться. Плачу.

— Я выгляжу беспомощной? — тихо спросила я. — Почему меня все опекают? Почему кажется, что я — маленький ребенок, который и шагу не может сделать без чьей-то помощи! Почему куда не выйду, влипну! Куда не пойду, везде вы. Другие ведь и по сто лет живут, а вас не замечают, так почему я?

Тор лишь вздохнул, сел в моих ногах, посмотрел снизу вверх, ласково, невинно, как ребенок, и сказал:

— Я не знаю ответов на твои вопросы. Наверное, важно как ты сама себя чувствуешь.

— Хреново чувствую, — я отпила глоток чая.

— Скорее выглядишь такой печальной няшкой…

Наверное, мои глаза округлились, потому что эльф засмеялся. Я икнула, потом, очнувшись от удивления, спросила:

— Эльфы смотрят аниме? Может, и мангу читают? Как на счет яоя?

Он все смеялся, будто я ляпнула какую глупость. Обидно же… как же обидно!

— Боже, куда мир катится! — простонала я.

— Аниме не смотрю, а среди анимейщиков иногда тусуюсь. Забавные они, знаешь ли, — улыбнулся эльф. — Временами. Да вы люди все, забавные.

— И при чем здесь «выглядишь няшкой», прости, к нашему разговору?

— Ты сама спросила, почему, я и ответил. Потому что милую няшу хочется пожалеть, приласкать и заставить улыбаться, несмотря на смертность или бессмертность, а так же несмотря на пол. Научись выглядеть как человек, который может за себя постоять, тогда и опекать тебя не будут. Либо смирись с тем, что ты такая, какая есть и просто разреши себя любить.

Я сглотнула.

— Злой ты.

— Да и ты, по правде сказать, не добрая, — ответил эльф. — Подумай сама… не обидела ли ты в последнее время кого-нибудь?

Я опустила голову.

— Знаешь, когда у других неприятности только потому, что я рядом…

— Знаешь, от детей тоже сплошные неприятности, — парировал эльф. — И от собак тоже… прости, но сколько неприятностей от любимых! А меньше всего их… от чужих. Правильно. Но люди все равно почему-то в одиночестве жить не хотят. Не догадываешься, почему? Почему ты все время ноешь и самобичуешься?

— Ты ведь меня совсем не знаешь… — усмехнулась я.

— Знаю. Няшка она и в Африке няшка.

Я вдруг подумала, что все же Толкиен в чем-то был прав. Они мудрые. Пусть и не такие красивые, как у фэнтезиста, но разве это важно?

Хватит с меня красивых бессмертных.

Странно, но в тот вечер я впервые за долгое время была даже счастлива. Шаловливый эльф оказался существом очень даже забавным и разговорчивым. А еще страшно обаятельным. Он прихлебывал чай, жрал мое печенье и все болтал, болтал о каких-то мелочах. А я слушала, грея ладони о медленно остывавшую кружку с мятой, и вдруг начинала понимать… внешность это же не так и важно. Он же душой прекрасен.

— Поздно уже, — спохватилась я. — Прости, но пора на боковую. Мне же завтра работать… если приду сонная, Игорь заругает.

Думала, что Тор запротестует, но он понял. Поднялся с готовностью, подхватил со стула неприметный рюкзачок.

— Я тебе мобильник починил, — вдруг сказал он и показал взглядом на тумбочку. Я слабо улыбнулась, поблагодарила. И даже не удивилась — меня уже давно и ничего не удивляло.

А Тор спросил вдруг:

— Можно я сделаю тебе подарок, Катя?

— Еще один? — устало спросила я. Нужны ли мне все эти подарки? Тем более, от бессмертного?

— Нет. Мобильные я чиню только няшкам, а такие подарки дарю хорошим людям.

— А няшки не хорошие люди?

— Глупая ты, Катя. Такая взрослая временами, а все равно — глупая.

Он достал из кармана кольцо с плоским, тщательно отшлифованным голубым камнем.

— Делаешь мне предложение? — засмеялась я.

— Нет, окольцовываю, — ответил эльф, надевая кольцо на мизинец моей правой руки. — Я всех друзей окольцовываю. Всех тех, кому безгранично доверяю.

— Громкие слова для кого-то, кого ты видишь впервые… — ответила я.

— Это вы, люди, видите внешность. Мы видим суть. А теперь мне и в самом деле пора. И еще…

Эльф вдруг посмотрел мне в глаза:

— Неприятностей от тебя до черта и больше, факт. Иногда. Но в остальное время с тобой приятно болтается. Спасибо за отлично проведенный вечер, няшенька.

— И тебе спасибо… что у меня этот вечер был, — ответила я.

Наверное, надо было поблагодарить раньше. Даже не наверное.

Тор усмехнулся, кивнул и пропал, а в комнате вдруг стало совсем пусто. У меня появился еще один друг? Еще один бессмертный?

Я выключила свет и, не раздеваясь, легла на кровать. За окном то и дело проезжали машины, мазали потолок белыми тенями. Тикал на полке будильник и с каждым его тиканьем относительно спокойная жизнь развеивалась в полумраке сомнений. Да и моя ли эта жизнь? Или же я усиленно делаю вид, что моя?

— Ты меня так и не нашел, Анри. Ни ты, ни твое чудовище, — прошептала я. И впервые вдруг засомневалась… может, все же хочу, чтобы меня нашли? Может, тогда все закончится, в один миг?

— Глупости!

Я села на кровати и посмотрела в окно. Плыл за занавесками месяц, подмигивали фонари и шею жгла ненавистная татуировка.

Магистрат это хорошо… но возвращаться мне туда нельзя.

Глава семнадцатая. Конец спокойной жизни

Проснулась я в полной темноте, всей кожей чувствуя, что что-то не так. Лишь пролежав с открытыми глазами пару минут, уставившись бездумно на игру теней на потолке, я поняла что: под дверью опять кто-то был. Но на этот раз он не смылся живо, ободравшись о мое заклятие, а упорно пыхтел и постанывал, царапая чем-то мою многострадальную дверь. Упрямый, чтоб его!

Наверняка кто-то из клиентов: на обкурившихся дряни никакое заклятие не действует. Такому ножом грудь проткни, а он даже не заметит. Эти дураки своего тела не чувствуют, оттого и не реагируют на его истерики. Жаль. Будет шуршать под дверями всю ночь и ничего ему не сделается… сволочь! Спать не дает!

Завтра, наверняка, случится скандал. Игорь будет орать, что в коридоре опять блевотиной воняет, и что кто-то из девок не усмотрел клиента, поленившись проводить до выхода.

А еще завтра Натали будет прыскать «освежителем воздуха» (читай — синтетической, невыносимой вонью), недовольно морща маленький носик. Завтра будут снова покрывать лаком мою дверь, так как Натали любит «эстетику» и не терпит царапин. Но завтра это завтра, а до завтра неплохо было бы выспаться. Надеюсь, что обкурившемуся или опившемуся гостю скоро надоест.

Но «гость» уходить не собирался. Запыхтев, этот гад завозился, наверняка, устраиваясь поудобнее. Может, заснет, а я вместе с ним? Счас! Вновь застонал и принялся за дверь с удвоенным упорством, доставая бедные мои уши противным занудным скрипом.

Поняв, что поспать не дадут, я рывком поднялась с кровати и щелкнула выключателем. Комнату залил желтоватый свет, и я принялась быстро натягивать джинсы и тонкую кофту, всунула ноги в кроссовки, решившись проводить клиента до двери. А там пусть себе пыхтит сколько угодно, мне уже мешать не будет. Ну а ведьма черти знает в каком поколении спокойно одолеет любого пьяного мужлана.

Дверь открываться не захотела — с другой стороны ее кто-то придавил собственным телом. Но, видимо обрадовавшись, что его пускают, этот кто-то отполз в сторону, позволяя мне выйти.

Только лучше бы я не выходила… Потому что на полу у моих ног лежало нечто, что уже не было человеком: лохмотья изорванной одежды, видневшееся через прорехи грязное тело. И запах такой, что вовек не отмоешься. Зомби? Боже, они тоже… э-э-э-э-э-э-э… бывают? Впрочем, мне ли удивляться, а?

— Ты? — я неосознанно попятилась, узнав свою первую клиентку.

И когда только помереть успела… да еще так основательно подпортиться… впрочем, анализировать потом буду.

Я метнулась было к своей комнате, но уродливое существо оказалось проворным. Закрыв собой дверь, оно улыбнулось, открыв в оскале белоснежные зубы. А я все пятилась и пятилась, узнавая и не узнавая недавно живую женщину.

Ведь когда-то она было человеком. Была. Открытая рана на левом плече, торчащие из нее кости, висящая лоскутами кожа. Она явно было мертва. Но в то же время двигалась: не отпускала бессмысленном взглядом, смеялась и смеялась бесшумно, радовалось чему-то и аж дрожала от счастья.

Боюсь думать, что ее так обрадовало… наверняка моя скорая погибель.

— Умри, сука! — закричала тварь.

Опять? Да что же это за напасть такая…

Поскользнувшись на чем-то, я упала на спину, не в силах оторвать взгляда от безумного зомби.

— Умри… — шептала она, надвигаясь медленно и неотвратимо… Ну и что ей от меня надо?

— Умри! — заорала тварь и прыгнула на меня…

Что-то резко толкнуло меня к стенке, и, больно ударившись плечом, я осела. Больно-то как! Тварь пролетела мимо, резко развернувшись, застыла в коридоре и вновь двинулась на меня. Но не тут-то было! Невесть откуда появившийся блондин в черном закрыл меня собой, резким движением вытянул из-за пояса пистолет и всадил в приближающегося мертвеца полную обойму. Тварь остановилась, как бы в удивлении, потом растянула губы в страшной, неестественной улыбке и, хромая, вновь пошла на меня. Упрямая, гадина!

— Бежим, — спаситель схватил меня за руку, заставил встать на ноги и, бросившись по коридору, потянул за собой.

Лестница. Брызнувший в глаза свет. Спящий холл. Удивленный вахтер. Распахнувшаяся от мощного удара ладонью дверь. Ночной воздух в лицо, визг тормозов и чужая рука на талии, когда меня потянули назад, буквально вытаскивая из-под колес.

Когда открылась дверца резко затормозившей перед нами машины, я думала, что мы сядем внутрь и уедем. Не, ну а как? Драпать надо!

Даже кинулась к обитому кожей сидению, когда блондинистый Робин Гуд потащил меня чуть в сторону и не очень вежливо прошептал на ухо:

— Детка, будь умницей, дай дорогу начальству.

Что мне за дело до какого-то начальства! Меня убить хотят! И кто? Мертвец ходячий! Какого хрена мать вашу! А ну пусти…

Наверное, я выкрикнула это вслух… но на блондинчика не подействовало: он лишь сильнее впился пальцами мне в плечо и прошипел на ухо:

— Кончай истерить!

Я хотела огрызнуться, но дверь общежития, как бы издеваясь, мягко отворилась и оттуда покачиваясь, вышла моя горячо любимая, первая клиентка в этом проклятом салоне. Отыскала меня отуманенным, лишенным смыслом взглядом, и вновь затянула свое:

— Умри!

— Пошла к черту! — закричала я.

— Смелая больно? — усмехнулся Робин, пряча за пояс оружие. — Не бойся, счас с ней разберутся.

— Ты, придурок, осторожнее, она еще живая!

— Она уже далеко не живая, — низкий голос бесцеремонно вмешался в наш спор, и мне почему-то стало страшно. Гораздо более страшно, чем минуту назад в том проклятом общежитии.

— Только этого мне не хватало, — прошептал Робин, когда я покачнулась. — В обморок хоть не упади!

— Не упаду, — ошеломленно ответила я, поднимая руки к вискам. — Я тебе не кисейная барышня.

Я заворожено смотрела, как не спеша выходит из машины высокий стройный брюнет. Как его тонкие губы складываются в саркастическую улыбку и от улыбки той по позвоночнику бежит неприятный холодок. Что это еще один бессмертный — сомнений не было. Такая аура только у них бывает…

Я его не знала, а уже почему-то ненавидела. И боялась. Боялась даже больше, чем той твари у дверей общежития.

А брюнет медленно стянул кожаные перчатки, отдал моему спасителю трость, и, сняв солнечные очки (кому они, скажите на милость, нужны ночью?), улыбнулся:

— Какой чудесный экземпляр. Jak sądzisz?

— Przykro mi to mówić, ale egzemplarz ten jest zbyt głupi, — ответил кто-то из машины. — Obiecywałeć mi coś znacznie ciekawszego.

— Obiecywałem, więc dostaniesz. Mamy nasz trop.

И при этом почему-то вновь посмотрел на меня.

— Береги девочку, — бросил он моему спутнику.

Это я-то девочка?

Однако монстру тем временем надоело ждать, и он отправился заканчивать начатое, то есть убивать меня. Я инстинктивно оттолкнула своего спасителя, и хотела было броситься в темноту, как высокий из машины вдруг отвлекся от твари. Он оказался передо мной, притянул меня к себе, взял за подбородок и заглянул мне в глаза. Вертикальные, полыхающие багровым зрачки. Он и в правду не человек. Он далеко не человек…

— Хочешь жить, слушайся старших, — улыбнулся он. Развернул меня к себе спиной, прижал к своей груди, закрыл глаза ладонью. — Не вырывайся, не мешай, не смотри.

А потом начал быстро-быстро шептать слова заклинания. Где-то вдалеке взвыл монстр, запахло озоном, что-то тяжело упало на асфальт и вдруг все затихло.

— В офис ее! — приказал высокий, грубо толкая меня к спасителю.

Чужая рука вцепилась мне в плечо, явно советуя не делать глупостей. Я и не делала. Пока. Я во все глаза смотрела, как неподвижного, но все еще живого и гневно вращающего глазами мертвеца осторожно погрузили на носилки и отнесли в небольшой фургончик, после чего мой спаситель, будто очнувшись, толкнул меня к стоявшему неподалеку черному ауди.

— Никуда я с тобой не поеду, — прошипела я.

— А ты думаешь, у тебя есть выбор? — ответил он, доставая наручники. Одно кольцо тотчас сомкнулось на его правом запястье, а другое — на моем левом. Вот тебе и Робин Гуд, благородный спаситель. Но он был человеком, а с людьми я справлялась в два счета, не то, что с бессмертными.

— Еще скажи, что я арестована!

— Почти.

Он втолкнул меня на заднее сидение и сел рядом.

— Лучше не сопротивляйся, деточка, ехать нам долго, пару часов, — и добавил для водителя:

— Миша, отчаливаем.

— Я в туалет хочу, — немедленно остудила я его энтузиазм, сама не веря до конца, что подействует. В фильмах, правда, действует, но кто этим фильмам верит?

— Обойдешься.

— А чехлы на сидении ты стирать будешь?

Миша, или как его там, прыснул. Мне смешно, сказать по правде, не было. На улице темень и тишина такая, хоть ножом режь. Даже комары зудеть бояться. Но в этой машине рядом с этими двумя было гораздо опаснее чем там, снаружи. Уж я-то это чувствовала. Всей шкурой.

— Ничего, постирают.

— А нюхать тоже ты будешь? Всю дорогу? Не, ну если ты у нас не из нежных, то можем попробовать… правда, меня потом мутить будет… и к запаху мочи прибавится запах рвоты, но ты у нас ведь не против, правда?

Плечи Миши затряслись, а Робин перегнулся через меня и раздраженно толкнул дверцу машины. Пахло от него даже вкусно, а вот ругался он не совсем красиво. Ой, ну как же можно… при дамах-то?

— Выметайся!

Водитель тихо прошептал:

— Я бы не советовал.

— Заткнись! Тебя не спрашивали!

И правда, Мишенька, помолчи уж, мы как-нибудь сами. Обожаю глупое мужское упрямство. Именно из-за него меня, не слушая возражений более умного водителя, вытолкали из машины и зло потащили к стеклянным дверям общежития.

Запястье, в которое впились наручники, болело как сумасшедшее. Наверняка останется синяк, но черт с ним — одним больше, одним меньше, нам в последнее время не привыкать. Главное держаться на расстоянии от высокого с тростью, а с обычными мужиками мы и так справимся.

— Где твой туалет? — зло спросил он, потащив меня к входу в общежитие. У входа стоял вахтер и изумленно рассматривал царапину на своей правой руке.

— Этот конченный, — кинул важного вида человек, показывая на вахтера. — В машину его. И будьте осторожны, чтобы он и вас не поцарапал. Тогда и сами под нож пойдете.

Вахтер испуганно вздернулся, но кто-то из людей в черном заехал ему ребром ладони по шее, и поймал у самой земли, легко взвалив грузного мужчину на плечо. Заботливые, черти. Только… что значит конченный?

— Куда его? — поинтересовалась я, когда Робин потянул меня к лестнице.

— В лабораторию, — в его голосе послышалось неприкрытое сочувствие. — Скажи спасибо, что зомби тебя не поцарапал. Поехала бы с ним.

Я сглотнула. В лабораторию… это подопытной крысой, что ли?

— А вы уверены, что всех поймали? — осторожно поинтересовалась я.

— Проверим ДНК под ногтями зомби и узнаем.

Ну да, логично. У них все, у сволочей, логично. А что у вахтера дети, да жена — уже и не важно.

Робин, разозлившись еще больше, потянул меня в затемненный коридор на втором этаже. Надо же, народ тут спал. Везучий. И какой черт меня из собственной комнаты вытянул? И кто этот паршивец спаситель? Блондинчик он, конечно, симпатичный, но…

В конце коридора возле дверей с нарисованной девочкой в юбочке я дернулась:

— Ты же со мной не пойдешь? — с подозрением спросила я.

— А что если и пойду? — невозмутимо ответил парень и потянул на себя ручку двери.

Лучше бы он этого не делал. Из-за двери раздалось раздраженное шипение, и голос Натали тихо поинтересовался:

— Ты дамский туалет от мужского отличаешь? Совсем глаза потерял, хам несчастный?

На визг Натали, на мое счастье, не решилась. И правильно. Игорь покой клиентов ценил более всего. Но и пропускать красавчика в женский тайный мир она не намеревалась, встав между ним и туалетом непреодолимой преградой.

— Визуалист? — сладко спросила она. — Ты скажи, я тебе еще девочек позову… только и заплатить не забудь, здесь бесплатно таких вещей не показывают.

Мой спаситель, видимо вспомнив, где находится, вдруг густо покраснел, расстегнул наручники и прохрипел:

— Иди.

Святая наивность, что американские фильмы не смотрит. Или просто слишком доверяет таким вредным ведьмам, как я. Но уж прости, дружок, я понимаю, что тебя ждет не очень приятный выговор от начальства, но своя рубашка ближе.

Мысленно поблагодарив Натали за поддержку, я почти вбежала в туалет, бесшумно открыла запыленное окно и спрыгнула на газон.

Завтра Натали, конечно, взбесится, как-никак, а ее любимые бархатцы, но тут уж я ничем помочь не могу. Меня волнует только одно — быстрее добраться до машины и смыться из этого проклятого города. А то больно тут жаренным запахло.

— И куда это ты собралась?

Я медленно обернулась и узнала высокого из машины. И опять почему-то мне стало жутко. Дрожа, как осиный лист, я попятилась, наткнулась голенью на огораживающую газон проволоку, и упала бы, если бы его пальцы не сомкнулись на моем запястье.

— Второй раз не уйдешь, — шагнул он ко мне. — Но, вижу, ты вновь пытаешься. Потому придется везти тебя лично.

В какой момент его рука поймала меня за подбородок, заставив вновь посмотреть себе в глаза? Когда он успел вывернуть мою душу на изнанку? Откуда эта тяжесть на плечах, которая давит, давит…

— Упрямая девочка, — усмехнулся он, подхватывая меня на руки. — Теперь вижу, за что она тебя любит. Но это скоро пройдет, все пройдет. И твоя никчемная жизнь — тоже.

Глава восемнадцатая. Вампирья кровь

Я думала, так бывает только в фильмах: затемненная, пустая комната, уходящие в темноту стены, разводы чего-то красного на полу, из мебели стульчик — для меня, и стол — для него. И яркий, раздражающий свет в лицо. Я думала, только в фильмах ты сидишь привязанная к стулу, уронив на грудь голову, что только в фильмах бьют, задавая вопросы, на которые не можешь ответить. Только в фильмах чувствуешь, как теплая кровь бежит по щекам вместо слез и уже хочется только одного — умереть. Скорее умереть и больше не мучиться.

Бить на время перестали. Я уже не различала, где болело, а где не совсем, мне казалось, что болело все. И даже дышать было больно, а пошевелиться — нереально. Даже головы поднять — нереально.

И тогда вдруг коричневые ботинки с красными разводами моей крови исчезли и появились другие — черные, вычищенные настолько, что я могла видеть в них свое неясное отражение.

— Круто с тобой, девочка, — с легкой иронией сказал холодный голос.

Я не сразу поняла, что обращаются ко мне. Не сразу поняла, что тот, ботинистый, терпеливо ждет ответа. Не сразу до меня дошло, что его ладонь ласково погладила мою раздувшуюся щеку, и боль сразу стала почему-то меньше. Настолько, что я смогла соображать почти нормально.

— Издеваться над раненной некрасиво, — скорее по привычке съязвила я. — Лучше добей.

А, может, точно добьет?

— А за этим дело не станет, когда ты мне расскажешь все, что знаешь.

Я засмеялась.

— Боже, вы тупые? Ничего я не знаю! Никого я не покрываю.

Я подняла голову и узнала того самого высокого из машины. Явился-таки, какая радость. И впервые я смогла разглядеть его во всех подробностях, запоминая каждую черточку совершенного лица. В могилу унесу, но и оттуда ненавидеть буду.

Красив, сволочь. Не так, как Анри и Владэк, не красотой тела, а красотой ума, когда уже само тело кажется оболочкой, одеждой, шуршащей оберткой. А за ним такой свет интеллекта и внутренней силы, что ослепляет. Даже в моем невменяемом состоянии.

Такому и уродом быть, никто не заметит. Наверное, в другом месте и в другое время я могла бы в такого влюбиться. Не как в партнера, как в учителя, в человека, которым жаждешь восхищаться, на которого так хочешь быть похожей. Но сегодня у меня только одно желание — ненавидеть.

Гад, одним словом. И мой палач.

— Кто вы? — прохрипела я. — Чего хотите?

— Ты, а не вы, девочка, — поправил он, присев на краешек стола. — Я не люблю ваших глупых, человеческих условностей.

Человеческих? Ха!

— Бессмертный. Так чего тебе от меня-то надобно, старче?

Ты жеж сволочь, не проймешь. Даже не пошевелился, будто и не было попытки уязвить, ужалить побольнее. Увы, так просто умереть мне не дадут…

— Ты удивишься, — он еще раз ласково провел пальцами по моей щеке.

Тонкие красиво вылепленные губы его растянулись в издевательской улыбке. И я вдруг поняла, что можно бояться еще больше. И еще, и еще, по резкой нарастающей, когда остается в этом мире даже не боль — только ошеломляющий страх. Ничего больше. Только страх.

— Твоего убийцу. Мне. Нужен. Твой. Убийца.

— Я не знаю, — прошептала я, не понимая, чего от меня хотят. — Я же говорила… пожалуйста, поверьте.

Последние слова я произнесла рыдая от бессилия и ужаса. Только не опять…

— Непослушная девочка, — почти нежно сказал он. — Я же приказал говорить мне ты…

Я задрожала. И ударил. Не физически, ментально. Так, что на миг заболела каждая клеточка.

— Попроси еще раз.

— Прошу… поверь, — послушно выдавила я разбитыми в кровь губами. От страха, медленно переходящего в ужас, даже телесная боль стала казаться неприятной занозой где-то в глубине сознания. Теперь существовал только мой палач. Его слегка прищуренный взгляд, его ироничная улыбка… его слова.

— Я знаю, что ты знаешь, а чего ты не знаешь, — едва слышно продолжил он. — Но ты кого-то очень сильно задела, моя девочка. Он так старается, чтобы тебя прикончить. И я хочу знать почему.

Его холодные пальцы скользнули с моей щеки на шею.

— Ты странная, девочка моя, — продолжал он. — Сначала разжалобить леди-дракон, как и других обитателей Магистрата, потом это, — он дотронулся до мерки, отчего меня будто током пронзило. — Анри. Гордый, унылый вампир. Мне все время было интересно, когда же он сорвется и убьет? В нем столько боли, человеческих чувств, человеческой слабости. И тут внезапная любовь, забота о человеческой девчонке. Так почему?

Страх вдруг отхлынул, оставив пустоту и безразличие. Так уж бывает — бояться можно только до определенной черты, а дальше — будто отключает. Меня отключило.

— Какая уж тебе-то разница? — выдохнула я, вдруг набираясь смелости. — Добей меня и оставь в покое.

Он вновь усмехнулся.

— Успеется…

— Садист!

— Я? Нет — инквизитор!

Издевается. Он все еще надо мной издевается! И боль куда-то уходит, а остается лишь холодный, всепоглощающий гнев. Как же я тебя ненавижу!

— Это ты — враг Маши? — поняла я наконец-то. — И не меня сейчас ты терзаешь, ее, правда? Так насладись, сволочь! Моей подруги ты все равно не получишь!

— Думаешь? — невозмутимо спросил он. — Скорее не враг, девочка моя, всего лишь соперник.

— Если ты действительно инквизитор, то какого черта? — прошипела я. — Я ведь пострадавшая, а не подозреваемая! Почему вы меня мучаете? Что вам от меня надо?

— Мое дело — сохранить мир между смертными и бессмертными, — спокойно ответил инквизитор. — Любой ценой. А если ценой будет жизнь какой-то девчонки, то, представь себе, никто не возразит. Потому…

Он вновь взял меня за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза.

— Я буду знать и помнить то, что помнишь ты… И если ты сама не знаешь, за что тебя так, то я просмотрю твои воспоминания, минута за минутой, и узнаю. Не волнуйся… узнаю и отомщу за тебя, моя девочка.

— Но…

— Жаль, конечно, ты красивая. А скоро погибнешь. Вы, смертные, редко выдерживаете подобное, сходите с ума, умираете, но какая мне-то разница? Твоя красота все равно мимолентная, как и красота любой смертной. Сегодня вы цветете, благоухаете, а завтра — превращаетесь в уродливых омерзительных старух. Ну зачем тебе стариться? Пусть тебя запомнят такой… красивой. А завтра ты переродишься и вернешься в лучшую семью, лучшее тело. Страдания перед смертью очищают. Ты больше не будешь одинока, обещаю. Будет лучше.

— Нет…

Глаза его стали ближе. Дыхание обожгло кожу, и капля пота сбежала по моей щеке подобно слезе. Или это и была слеза?

— Пожалуйста, не надо, — выдавила я.

— Что, девочка моя? Хочешь жить?

Я моргнула.

— В одиночестве? В боли? Ну зачем?

Уже и не страшно, даже хорошо. Спокойно. И в самом деле — зачем? Зачем жить, бороться? Ведь все в этом мире никому не нужная суета. Мелочь. Важны лишь его глаза, обещающие долгожданный покой. Мягкость его касаний, ласковые узоры кончиками его пальцев на моей шее. Важное его дыхание, шепот слетающий с таких красивых губ. И даже скрип двери, где-то далеко, почти нереальный, ничего испортить не может.

Однако испортил. Инквизитор вдруг выпустил мой подбородок и холодно посмотрел куда-то за мою спину. Я вспомнила, что умею дышать. И еще — умею удивляться: впервые на беспристрастном лице инквизитора появилось нечто вроде эмоции. Наверное, разочарования…

— Это ты, — сказал он.

Я уронила голову на грудь. Поднять ее я уже была не в состоянии. Боль, утихшая некоторое время назад, вновь захлестнула волной, и я уже не совсем понимала, ни где я нахожусь, ни зачем. Не хотела понимать. Думать не хотела. Только бы умереть скорее и больше не мучится.

— Это я, — ответил незнакомый женский голос. — Пришла к своей подопечной… вижу, что вы уже начали без меня. Так вот, закончить вам придется тут же и со мной.

— Что-то мне говорит, что твоя подопечная даже не подозревает о твоем существовании. — Голос инквизитора был похож на змеиное шипение. — Не так ли, Катя?

Я не могла ответить, даже если бы хотела: губы отказывались разлепляться, боль растекалась по телу липкой дрянью и я плыла… плыла уже на волнах беспамятства.

— Боже! — вскрикнул кто-то, присев возле меня на корточки. — Что вы с ней сделали-то? Катя, Катенькая… ну же!

Чья-то рука в тонкой, белоснежной перчатке легла мне на колени, и на мизинце я заметила странно знакомое колечко с голубоватым камнем. Авантюрин… камень дружбы. Или авантюристов. Тор…

— Отойди! — приказал инквизитор. — Забываешь, что подопечная должна доверять своей хранительнице. А Катерина тебя даже в глаза не видела!

— Ну так проверь! — резко ответила хранительница.

— И в самом деле — проверю, — издевающе ответил инквизитор. — А после ты уберешься.

Вновь его рука скользнула под мой подбородок. Вновь он заставил меня посмотреть себе в глаза. Вновь все поплыло. Чего он от меня хочет?

— Веришь ей?

— Кому? — не поняла я.

— Хранительнице…

Предательское «нет» почти сорвалось с губ, когда вдруг вспомнился Тор и наши ночные посиделки. Вспомнился его подарок, его слова:

— Я всех друзей окольцовываю. Всех тех, кому безгранично доверяю.

Я не знаю, верю ли я той «хранительнице», но я верю Тору! И потому отвечу:

— Да!

На лице инквизитора высветилось столь безграничное удивление, что я даже вздрогнула:

— Не врет, — прошептал он. — Не понимаю… она же тебя не знает?

— Плевать, что ты там не понимаешь, — резко ответила хранительница. — Она мне доверяет, она моя подопечная, так что убери лапы!

И через боль пробился вдруг маленький росток надежды. Кажется, я выбрала правильно. Точно выбрала правильно. Тор не может соврать!

— Думаешь, на этом все закончится? Ошибаешься, детка!

— Детками ты своих подчиненных называй, а я для тебя Марина Александровна. Я забираю свою подопечную, а счета за ее леченье пришлю позднее. Боюсь, такие игрушки будут стоить вам дорого. Ведь без вампирьей крови и понимающего психолога тут уже не обойдешься, не так ли? Вы вообще думаете, что делаете?

— Делай, что хочешь, — холодно ответил инквизитор. — Деньги меня никогда не волновали, ты же знаешь. Это игрушка смертных. Я отдам тебе Катерину… после окончания допроса.

— У нее уже были допросы. Оно и видно. Твои люди понимают разницу между пострадавшей и обвиняемой? Или им мозги прочистить? Ну так займись этим, ты же тут большой спец.

— Моего допроса, — уточнил инквизитор.

— После твоего допроса люди попадают либо в морг, либо в дурку. Потому пальцем ее не тронешь!

— А давай поспорим?

— А и спорить не буду! Ты отдашь мне Катю, подпишешь документы на лечение и избежишь скандала.

— Какого скандала, девочка? Я не знал, что у нашей Катеньки есть столь ярый хранитель. Мне нужно найти сдуревшего бессмертного. Ты это не понимаешь? Понимаешь, чем нам грозит ваша мягкотелость?

— Не ценой разума моей подопечной!

— А если она по-хорошему не хочет?

— Мне вызвать сюда Анри, ее вампира? Или Машу?

— Тех, от кого она удрала, — засмеялся инквизитор, — ну-ну! Может, и от тебя она сбежит? Смертные столь непредсказуемые… Зачем тебе отвечать за кого-то такого? Подумала о последствиях?

— А ответ на вопрос «зачем» — это и вовсе дело не твое!

— Не мое? Пятнадцать смертных, которым пришлось корректировать память. Двое поцарапанных зомби. Ты ведь знаешь, что с ними будет? И все из-за ее упрямства. Как долго ты собираешься ее защищать? Сколькими жертвами она еще устелет свою дорогу? Не лучше ли это закончить тут и сейчас?

— Сколько понадобится!

— А откуда такая жертвенность? Знаешь, что теперь за ее ошибки будешь платить ты?

Я вздрогнула.

— Великолепно знаю. И что?

— А то, что она смертная. Если она умрет, то после возродится в другом теле. А тебе такой роскоши не дано. Коль умрешь, так это уже навсегда.

— Перестаньте, — попросила я. — Голова болит.

— Сказала бы «нет» и тебе ничего бы не болело, — ответил инквизитор. — Забирай ее, черт с тобой! Но за последствия я не отвечаю!

Хлопнула дверь. Упали с рук наручники и, не удержавшись, я повалилась вперед. Наверняка упала бы, если бы меня не поддержали.

— Идти можешь?

— Постараюсь…

Я встала и тотчас покачнулась, вновь упав на руки хранительницы. Тело взорвалось болью.

— Черт… — услышала я раньше, чем потерять сознание.

Чего она ругается-то? И так же тошно…

Болела, казалось, каждая клеточка. Я сидела в кресле, наверняка в автомобиле, и не спешила открывать глаза, боясь растревожить израненное тело. Кто-то, судя по голосу — та самая хранительница (от самих воспоминаний стало больно), болтал и болтал по телефону, и ей отвечал тихий, едва уловимый голос и едва слышные ответы, из которых я не могла разобрать и слова.

— Да не имею я понятия, почему они так решили… Ну да, эти идиоты думали, что она покрывает бессмертного… Как чего? А я знаю чего? Влюблена, к примеру, по уши, под влиянием глубинных чар. «Смертные так непредсказуемы»… Они ее демону отдали, придурки тупоголовые. Не кричи на меня, я-то что теперь изменю? Да, да, умны, нечего сказать. Додумались… О да, очень демону нужны ее знания. Он же страдания смертных жрет, как Пу конфеты.

С кем она разговаривала? По сути мне было все равно. Мне плохо, очень плохо. И открывать глаз совсем не хочется… шевелиться — тем более: боюсь. Что боль, на время утихшая, охватит с новой силой.

— Естественно, я не оставлю ее в больнице инквизиции, сама понимаешь… А не, врачи посмотрели — ничего серьезного. Демон знал, куда бил. Больно, конечно, неприятно, но последствий не будет, заживет быстро… М? Прости, ее психику мы еще не проверяли, но крепенько подозреваю, что без профессиональной помощи здесь не обойтись… да, я понимаю, что она сильнее, чем кажется, но эти сволочи и не таких ломали. Мне тоже хочется надеяться на лучшее, сама знаешь, но факты сами за себя говорят… да не кричи ты, понимаю я, понимаю! Но к психиатру ее уже записала.

— Не надо психиатра, — прошептала я, не выдержав.

И голос мой был таким тихим, что я боялась, меня не услышат. Еще как услышали.

— О, пора заканчивать. Наша спящая красавица проснулась. Да, потом позвоню.

Я открыла глаза и поняла, наконец, что нахожусь в своем родимом автомобиле, только на не очень привычном месте пассажира. Впереди, за черным капотом, бежала ровная лента дороги. Темнело. Справа проносился украшенный золотом березняк, кое-где в зеленых пятнах елок. Быстро пробегали столбики, мягко летела вперед машина, и сидеть вот так, не двигаясь, было на удивление приятно.

— Скажи, почему ты сказала Элиару «да»? — спросила вдруг хранительница.

— Ты о чем?

— О том, что ты мне доверяешь… я так боялась, что ты ляпнешь правду… как ты смогла ему соврать?

— А с чего ты взяла, что я вру?

Я повернула голову к хранительнице и, в сущности, ничего особенного не увидела — стройная, наверняка высокая фигура, красиво подчеркнутая приталенным, до середины бедер плащиком, низко опущенный капюшон…

— Могу я увидеть твое лицо? — спросила я.

— Зачем? — холодно ответила хранительница.

И в самом деле — зачем? Зачем она машину ведет в перчатках? Будто прячется… От кого? Тут я и она, никого более.

— Может, оно у тебя волосатое, — выпалила я. — Ты ведь бессмертная? А вы столь разные…

— Ты не ответила на мой вопрос…

Я посмотрела на свои руки и с облегчением увидела, что кольцо никуда не пропало. Повертев его на пальце, я тихо спросила:

— Ты же знаешь Тора?

— Тора? — засмеялась хранительница. — Вот в чем дело. И тебя окольцевал, прохвост этакий?

— Это плохо?

— Да нет… просто удивляюсь… вроде и не красавец, а девушек вокруг пальца запросто обводит. Да ладно, ты не обижайся… и не пугайся… Хотя чего я уж там… ты так много видела, еще немного вполне переживешь.

Она откинула капюшон на плечи. Я украдкой выдохнула. И чего там было скрывать? Тонкое, красивое лицо с высокими скулами. Длинные, прямые волосы, собранные в тугой пучок — от человека и не отличишь. Правда, оттенок кожи какой-то странный… даже слегка неприятный… синюшный.

— Зомби я, — быстро развеяла мои сомнения хранительница. — Да ты не дергайся, не такая, как та дура, что тебя убить хотела. Я вполне отвечаю за свои поступки…

— Если ты меня ранишь…

— То ты ни в кого не превратишься, — хмуро ответила она. — Для этого есть специальные зелья и меры предосторожности, не волнуйся. Все под контролем… но вижу, что тебя не переубедила?

— Прости…

— За что? — удивилась она.

— Ты меня из этого дерьма вытянула, а я с такими заявлениями…

— Ну… Что правда, то правда.

Мы обе засмеялись. Только вот смеяться мне было больно, потому и смех вышел коротким и сменился стоном. Хранительница вмиг замерла и молча все время, пока я боролась с приступом боли.

— Куда мы едем? — выдохнула я.

— Так ли уж важно, куда мы едем? Важно откуда. Да, детка, еще совсем чуть-чуть, и Элиар тебя сожрал бы. Чудовище, оно и есть чудовище. Хотя, вообще-то он неплохой. Он только думает иными категориями.

— Это какими? — я посмотрела в зеркальце и сразу же отвела взгляд. Ну и рожа. Все лицо распухло, волосы растрепались и слиплись от крови, глаза злющие и затуманенные.

— Да, выглядишь ты не ахти, — засмеялась зомби. — Но лучше так, чем мертвой или сошедшей с ума. А после встречи с демоном иного не дано, так что психиатру тебе придется показаться. Нормальному такому, который умеет видеть больше, чем другие. Не дергайся же ты… это не страшно. И лучше так, чем лечить твою внезапно съехавшую крышу. Элиар думает глобально, о пользе нас всех, потому не всегда видит потребности отдельных людей.

— На дорогу смотри! — заорала я, увидев на ленте дороги человека.

Зомби выругалась. Взвизгнули тормоза. Фигура, стоявшая до этого неподвижно на дороге, отпружинила от асфальта, вскочила на капот. Ремни врезались мне в грудную клетку, и на некоторое время я вновь потеряла сознание.

— Идиот! — закричала зомби, выходя из машины. Дверца с моей стороны открылась, и кто-то, нагнувшись надо мной, расстегнул ремни безопасности. — Хотел, чтобы мы разбились?

— Ты великолепно водишь машину, Мариша, — сыронизировал мужской, знакомый до боли голос. — Я уверен, что ты бы справилась.

— Анри! — выдохнула я.

— Очнулась? — вампир осторожно вытащил меня из машины и прижал к себе, не давая упасть. — Господи, девочка, ты что творишь-то? И на кого же ты похожа, а?

— Спасибо за комплимент.

От прохладного воздуха запершило в горле. Сразу стало холодно. Наверное, уловив мою дрожь, вампир ловко стянул с себя плащ, умудрившись не выпустить меня из объятий, и завернул мою драгоценную особу в теплую, приятно пахнущую ткань.

Зомби усмехнулась и присела на капот, видимо то, что вытворял Анри, ее совсем удивляло.

— А теперь перейдем к неприятному, — усмехнулся вампир.

Раньше, чем я слово успела сказать, он полоснул клыками по своему запястью, раздирая вены. Прыснула мне на лицо кровь. Передернувшись, я хотела было отереть со щеки теплые капли, как Анри вдруг набрал в рот собственной крови и приник к моим губам поцелуем. Еще не поняв, чего он от меня хочет, я почувствовала, как теплая, неприятная на вкус жидкость опалила горло. Неосознанно глотнула и сразу же ослабела. Анри удержал меня здоровой рукой и вновь набрал в рот своей крови.

— Нет! — закричала я, закрывая рот ладонями.

— Лучше позволь ему, — ответила спокойно наблюдающая за происходящим зомби. — Он это для тебя, между прочим, старается.

Анри окровавленной рукой схватил меня за запястье, дернув мою руку вниз. Вновь прижался к моим губам требовательным поцелуем. Чувствуя, как по щекам бегут слезы, я еще раз глотнула вампирьей крови, на это раз сознательно. Горькая, противная. Счас вырвет! Анри оторвался от моих губ и стряхнул с запястья тягучие, красные капли.

— Хватит с тебя, — прошептал он.

— Мог бы и подождать, — прошипела зомби, стягивая ему руку жгутом.

— Чтобы вы купили кровь у другого вампира? Маша даже подойти мне не дает к Магистрату, и ты это отлично знаешь.

— А ты удивлен? Мало глупостей натворил? Так еще и Машкину подругу «отметил».

— Анри я… — Меня трясло. Я потянулась к его раненому запястью вампира и тотчас услышала от зомби:

— Не волнуйся. Они быстро восстанавливаются. Еще пару минут и пореза не будет. А вот тебе неплохо было бы…

…сесть! Перед глазами все поплыло. Анри что-то спросил, потом подхватил меня на руки и с помощью зомби осторожно усадил обратно в машину.

— Не понимаю тебя, — сказала Марина, вновь застегивая на мне ремни безопасности. От ее куртки несло кисло-сладкими духами. Невыносимо. Душно. — Действительно не мог подождать? Она же вся горит!

— Зато никто не станет ее поить кровью чужого вампира.

— Ревнуешь? — засмеялась Марина.

— А ты решила, что так легко сдамся? Ну так сильно ошибаешься!

— Ты знаешь, плевать я хотела, что ты позволишь, а что нет! Она моя подопечная, это мне ее защищать от инквизиции, а не тебе. Так что не мешай!

Больше я не слышала. Я вновь погрузилась в тяжелый, неприятный сон. А боль? Медленно, но верно она куда-то уходила. Что-то крикнула на прощание Марина, захлопнула дверь с такой силой, что машина ходуном заходила, села на водительское сидение и… больше я ничего не помнила. Совсем.

Глава девятнадцатая. Я дома

Правильно говорят, утро добрым не бывает. Поднявшись с кровати, я долго рассматривала свое отражение в зеркале, все более удивляясь: ни единого синяка, ни следа побоев. Да и чувствовала я себя как никогда лучше.

Неужели все случившееся в инквизиции было лишь плохим сном? Неужели и мой побег был всего лишь сном? Иначе как объяснить, что я вновь оказалась в Магистрате, в своей кровати, одетая в любимую ночную рубашку?

— А ну нафиг!

Я быстро влезла в привычные джинсы и футболку, посмотрела на улицу. Солнце-то какое! Медовое. Настоящая осень. Знакомый до последней черточки березовый лес окрасился золотом, радуя глаз яркими, насыщенными красками. И так же хотелось под его золотую тень, пройтись по только упавшим листьям, вслушаться в их шелест… сходить к любимому дубу, послушать его тихую дрему, успокоиться…

Где там!

Я натянула тапочки и почти бегом метнулась в кабинет. Включила ноутбук, посмотрела на дату в правом нижнем углу экрана и прикусив губу, застонала.

Так и есть, первое ноября. Долго я проспала, зато проснулась полностью здоровой. Неужели аж так мне помогла кровь Анри?

При воспоминании о горьковатой жидкости, к горлу подступил комок. Больше никогда! Впрочем, сейчас надо было думать о другом.

Я захлопнула крышку ноутбука, накинула легкую (а более теплой и не понадобилось) куртку, кроссовки, нашла в тумбочке у кровати запасные ключи от машины (сомневаюсь, что кто-то успел сменить замки), осторожно вышла из кабинета. Как и ожидалось, тут было тихо: в Магистрате все спали, а, может, просто никто не ждал от меня глупостей. Думали, что я страху натерпелась и поумнела.

Страху я, конечно, натерпелась, но сегодня сидеть дома не могла категорически. Мне необходимо было выйти, всего на пару часов, но, как кровь из носу.

Добраться до любимой машины оказалось раз плюнуть, ведь оставили ее ровнехонько на том месте, где я ее сама всегда оставляла — у самого края выложенной мелкой белоснежной плиткой площадки.

Я уселась на водительское сидение, нежно погладив руль любимой «лошадки». Давненько я ее не прогуливала. Зверь завелся с полоборота, в рычании мотора почудилось что-то тоскливо-радостное.

Развернувшись на площадке, я вывела машину на дорожку, ведущую к забору, и уже обрадовалась, что сумела незаметно выскользнуть из Магистрата и ни с кем не сцепиться, как вдруг услышала за спиной:

— Куда едем?

Саданув от неожиданности по тормозам, я зло выругалась.

— Дамы так не выражаются, — ответили сзади. — И вообще, веди машину осторожнее. Не мешок с картошкой везешь, как-никак, а мою драгоценную особу. А я тряски не люблю.

— Тор? — прошептала я. — Это в самом деле ты? Откуда?

— А ты ожидала кого-то другого… жаль разочаровывать, но это всего лишь я. А твой красавчик вампир пока еще спит, день все же. Так мы едем или нет? И куда?

— Еду я. Ты — выходишь! — зло ответила я.

— Я? Выхожу? — искренне удивился Тор, разваливаясь на заднем сидении. — Даже не собирался. Либо ты скажешь, куда едем, либо я зову Машу. А она, говорят, в гневе страшна… ты ведь не спросилась, когда выходила, правда?

О да! Дракона лучше не злить. Но и меня — тоже.

— Маша мне не указ.

— Я так не думаю. Или все же проверим?

— Тор… вылезай из машины, — прошипела я. — Я никуда не собираюсь сбегать, слово даю. Всего на несколько часов уеду и вернусь. Ничего со мной не станет, я окрестности как свои пять пальцев знаю, да и день на дворе, вся нечисть спит. Так что выходи.

— И не подумаю!

— Т-о-о-ор!

— Ну-ну… знаешь, придется выбрать меньшее из зол. Либо я еду с тобой, либо я иду к Маше.

— Предатель! — прошипела я.

— Ну предатель, а ты не знала? У меня даже кличка такая есть… Пр-е-е-д-а-а-т-е-ель. И? Так мы едем или идем к Маше? Или к Марине? Ты еще нашего зомбика в гневе не видела? Ну так и посмотришь! И я посмотрю. С безопастного расстояния.

Я выругалась и завела машину. Все равно от Тора не избавишься, не высаживать же его силой? Эльф устроился поудобнее за моей спиной, зашуршал пакетом и начал грызть чипсы…

— Если сидение после тебя будет грязным…

— То что? — невозмутимо продолжал хрустеть чипсами Тор. — Предупреждаю сразу, убирать я не люблю и не умею. А вообще невежлива ты с гостями-то…

— Незваный гость хуже татарина… — прохрипела я, но скорее уже на автомате, чем на самом деле зло — злиться на Тора долго я не умела. Да и не до злости было сегодня. Когда мы выехали на широкое шоссе, щедро залитое солнышком, и проносились мимо заснувших в преддверии зимы, идеально чистых полей, я спросила:

— Что это за хрень с хранителями?

— Девочка, ты выражаешься как грузчик.

— Ну уж прости… когда тебя пытаются то убить, то съесть, будешь еще и не так выражаться…

— Не нервничай, — Тор расправился с чипсами и, аккуратненько сложив пакетик, сунул его в карман просторной курточки. — Хранитель это что-то вроде вашего адвоката, посредник между смертным и инквизицией. Сама же убедилась… бывает очень полезным.

— Но для этого ему надо доверять? — по обеим сторонам дороги показались аккуратные домики, окруженные фруктовыми садами: мы въезжали в городок, который скорее можно было назвать большой деревней.

— Надо доверять. Обычно это происходит так… смертного привозят в инквизицию, ему выделяют хранителя, и тот пудрит смертному мозги, пытаясь втереться в его доверие. Если не удастся, хранителя меняют.

— О как… чего-то мне вариантов не предлагали… Как я поняла, если б не Марина, быть бы мне сейчас в лучшем случае овощем…

Я пропустила едва держащийся на колесах старенький запорожец и припарковала машину на широкой площадке у высокого, выкрашенного белоснежным костела.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — сказал Тор. — Но ты особенная. Они так хотят заполучить твоего врага, что забыли о приличиях. А ты куда?

Я расстегнула ремни безопасности и ответила:

— Я ведь не просила тебя ехать за мной, правда? Я собираюсь, представь себе, в костел.

— Э… туда я за тобой не пойду, даже не надейся.

— А кто сказал, что я надеюсь? — протянула я, выходя из машины. — Когда вернусь очень бы хотелось, чтобы машина была в таком же чистеньком и идеальном состоянии, как и сейчас.

Ушла я в храм, оставив за собой недоуменно-обидчивую мордашку эльфа. Тор, наконец-то, понял, что поехал за мной зря и удирать я никуда не собираюсь. Лучше поздно, чем никогда, да и не до Тора мне сегодня было.

Высокий, стремящийся крестами ввысь, костел был открыт и пуст. Я окунула пальцы в чашу с водой у входа, перекрестилась, толкнула тяжелые, арочные двери, скользнула внутрь. Пахло ладаном, свечами и умирающими у алтаря лилиями. Опустившись на колени на ведущей через весь неф красной ковровой дорожке, я вновь перекрестилась перед главным алтарем, и, тяжело поднявшись, проскользнула за ровными рядами деревянных скамеек вправо, к боковому алтарю.

Долгое время я стояла у копии Острабрамской Девы Марии на коленях и перебирая бусинки старых, доставшихся еще от мамы, четок, беззвучно молилась. Не о себе просила, о тех, что ушли так рано и так внезапно. О родителях, о своих предках, об Алиции, на которую я так была похожа. А еще о той глупой бабе, что превратилась в зомби. Мне почему-то казалось, что я виновата в ее смерти, очень виновата. Было так стыдно и противно…

Сколько я простояла на коленях, я не помнила. Но когда поднялась, стало легче. Сунув бумажку в щель ящика для пожертвований, перекрестилась в последний раз, и, не оглядываясь, вышла из костела.

Лучи яркого солнца хлестнули по глазам. Некоторое время я простояла на ступеньках, давая глазам привыкнуть, потом сунула четки в карман куртки и прошла к машине. Осень вдруг показалась какой-то удивительно печальной. И ласковой.

— Я за цветами.

— Я уже купил, — буркнул Тор, который уже каким-то образом переместился на переднее сидение рядом с водителем. — Мы ведь сейчас на кладбище?

Я слабо улыбнулась: на заднем сидении лежал огромный букет бордовых роз и стояла пластиковая упаковка красных свечей-фонариков.

— Хватит?

И знает же зараза, что сегодня католический праздник. И что сегодня нам положено навещать старые могилы. Когда-то я не любила этого обычая, но после смерти родителей… мне просто был нужен этот день. Как воздух нужен. Чтобы окунуться с головой в воспоминания, в далекую, казавшуюся теперь нереальную близость, чтобы вспомнить, как было раньше и не чувствовать чувства вины за нахлынувшую грусть. День, чтобы побыть слегка слабой. Один день в году ведь можно… посветить тем, кто ушел.

— Да, спасибо… Более чем, — ответила я на повисший вопрос. — Мне ведь особо не к кому идти, — я села за руль и вывела машину с площадки перед костелом. — Пойдешь со мной?

— Если не помешаю, — уже гораздо серьезнее ответил Тор. — Прости, что навязался, надо было сказать… но ты сама понимаешь, что гулять одной сейчас опасно.

— Понимаю, — за костелом я свернула на узкую, побитую временем дорогу. Машину сразу же начало подбрасывать на ухабах, о ее борта забарабанили камни. — Но… — я тепло улыбнулась. — Ты не мешаешь.

Тор ничего не ответил, да и нужен ли мне был ответ? Дружеская поддержка сегодня, наверное, пригодится.

У кладбищенской ограды шуршали усыпанными коричневыми листьями ветвями высокие, похожие на тонкие свечи тополя. С трудом найдя свободное место на обычно пустынной, усыпанной песком, площадке, я припарковала машину и, выйдя из автомобиля, распахнула заднюю дверцу, забирая цветы. Упаковку с фонариками я оставила нести Тору: раз навязался, пусть тащит.

Тор был неожиданно тихим. Он послушно взял фонарики и, подождав, пока я закрою машину, поплелся следом.

Кладбище было полно народу, хотя я и знала, что основная толпа появится ближе к вечеру. Это был единственный день в году, когда люди не боялись ходить на кладбище ночью, с наступлением темноты, а даже туда стремились. День, когда не боялись мертвых, а их вспоминали, о них тосковали, за них молились.

А в ночь с первого на второе ноября католическое кладбище действительно было волшебным. Многочисленные свечи, горько пахнущие хризантемы в горшочках, отражающиеся от отполированного камня надгробий блики. Красиво так, что дух захватывает и спокойно на душе, тихо.

Я вспомнила, как ходила на кладбище с родителями. В том городе, где мы жили, не было наших родственников. Родители ставили, как правило, свечи на заброшенных, забытых могилах и, гладя мои волосы, мама говорила, что наши предки, наверное, сейчас где-то рядом с нами. И что им приятно, что мы помним. И что никогда не надо забывать, потому забвение близких — самое плохое, что может случиться с человеком.

Если так, то почему вы у меня отобрали эту память?

Некоторое время я возилась возле могилы Алиции. И мне стало вдруг спокойно. Ведь на кладбище нет места волнениям и страху. Здесь думаешь о вечном, а вечно бояться невозможно. Потом я очистила памятник от грязи и мха, положила цветы на колени статуи и зажгла у ее ног и на надгробии свечи.

Тор все это время простоял в двух шагах от могилы. Не помогал, но и не мешал. Просто наблюдал… А я стояла рядом с могилой и, опустив голову, молчала, вспоминая глуповатого одноклассника, попавшего под машину, улыбающегося соседа, которого скосил вдруг сердечный приступ, семью по соседству, что попала в аварию… И, конечно, родителей.

При воспоминании о родителях в горле вдруг запершило, по щеке скатилась предательская слеза. Я отвернулась от Тора в надежде, что он не заметил, как вдруг почувствовала, как его ладонь сжала мою, крепко так, уверенно.

— Что? — непонимающе спросила я.

— Просто хочу показать твоим близким, что они могут быть за тебя спокойны. Мы тебя защитим…

— Знать бы от кого…

— Ото всех, — отрезал Тор.

Я промолчала. В этот момент мне не хотелось говорить, да и думать не хотелось. В голове было пусто, на душе — спокойно, и по груди разлилась тихая грусть. Я перекрестилась в последний раз и молча развернулась, собираясь выходить с кладбища.

Тор, ничего не спрашивая, пошел со мной.

Солнце уже коснулось краешком верхушек тополей, и свет его слегка пожелтел, предвещая скорый вечер. Мы добрались до автомобиля. Тор вновь плюхнулся на переднее сидение рядом с водителем. Сесть за руль он не просился, и я даже не знала, умел ли он водить. А спрашивать не хотела. Вообще сейчас ничего не хотела.

Я бросила в бардачок коробку спичек и замерла… на песчаной площадке, шагах в десяти от капота машины сидел огромный, с теленка, тощий пес. Шерсть его, наверное, когда-то черная и длинная, слиплась от грязи и впившихся в нее колючек, глаза блестели лихорадочным блеском, с пожелтевших клыков капала на песок слюна, подозрительно похожая на пену.

— Ну и зверюга, — просвистел Тор.

Я нервно сглотнула поблагодарив Бога, что сейчас нахожусь в машине. Оказаться вне металлической защиты перед подобной тварью не хотелось. Тем более, что пес не спускал с меня внимательного сумасшедшего взгляда.

Я нажала на клаксон, пытаясь спугнуть животное, но зверь проигнорировал гудок, медленно поднялся с песка и направился прямо к машине. И меня парализовал его взгляд, оскаленные клыки, прижатые к черепу длинные уши… где-то я уже это видела… где?

— Жми на газ! — закричал Тор.

— Я его раздавлю…

— Ну и? Жми, кому сказано! Дави гада!

Я завела машину, от души надеясь, что зверь испугается и убежит. Куда там! Он все так же медленно приближался, и мышцы перекатывались под его облезлой шкурой. Он был похож на собачьего зомби, если бы не глаза… глаза его жили.

— Жми. Я еще жить хочу! — истерично заорал Тор.

Я нажала на газ. Машина взвыла, и полетела, поднимая клубы пыли. Зверь прыгнул на капот, вонзил когти в металл. Я резко крутанула руль. Машина повернула и чудом не въехала в мирно стоявший рядом джип.

— Скинь его!

Оно не было псом! У пса не может быть таких когтей! Что это за тварь?

Я вновь крутанула руль вправо, зверя отбросило в противоположную сторону, но он все так же остался на капоте.

— Сука! Поцарапал мою машину! — закричала я.

Зверь зарычал и долбанул носом о лобовое стекло, пытаясь пробить невидимую преграду. Стекло пошло трещинами. С оскаленной морды твари потекла кровь.

— Урод! Моя машина! — взревела я, выводя автомобиль на дорогу. — Сдохни!

Я резко нажала на газ. Машина взвизгнула, ускоряясь. Зверь по инерции полетел вперед и вновь что было силы ударился мордой о стекло. Заскулил… странно заскулил, как-то по-человечески, будто плача. Посмотрел мне вдруг в глаза, и по позвоночнику пробежала молния. Я знаю этот взгляд!

Не думая, я врезала по тормозам, так, чтобы они взвыли. Машина остановилась, сделав вираж. Зверя отбросило на обочину. В капоте остался его коготь, вырванный с мясом. Мне стало тошно.

Пес свернулся у обочины клубком, вновь заскулил, бросил в мою сторону жалобный взгляд…

— Чего стоишь, езжай! — заорал Тор. — Ну же! Хочешь быть съеденной? Я — нет! Такое и бессмертным не подавится!

Я будто очнулась от наваждения, посмотрела в последний раз на пса и вывела машину на шоссе. Меня трясло. Проехав несколько километров я, игнорируя крики Тора, припарковала машину у обочины, рядом с усыпанным золотом березняком, и, трясущимися руками расстегнув ремни безопасности, выползла наружу. Упав на колени на мокрый, пропитанный бензином и закиданный мелкими камушками песок, я вдруг поняла, что плачу. Меня вырвало.

Где-то рядом затормозила машина. Тор все так же ругался, пытаясь кому-то что-то объяснить, меня заставили подняться с земли и сесть на заднее сидение машины, не моей, ситроена глубокого синего цвета, сунули в руки бутылку с водой и таблетку успокоительного.

— С вами не соскучишься, Катерина, — голос соседа на заднем сидении заставил меня вздрогнуть. — Вы наших бессмертных будто магнитом притягиваете. Сначала магистрантов, потом вампира, а теперь, чтобы интересней было — адского пса.

Поняв, наконец-то, с кем разговариваю, я испугалась еще больше.

— Не смотрите на меня так, — ровно ответил Элиар. — Маша милостиво согласилась на некоторое время приютить меня в Магистрате. Чтобы осмотреться, так сказать. Проезжаю я себе спокойно по дороге и что вижу… вас? И коготь пса в вашем капоте.

— Магистрат не резиновый! — разозлилась я. — Чего вы там забыли?

— Да, собственно, ничего особенного, — пожал плечами Элиар. — Как и всегда — хочу узнать, кто это вас.

— Опять будете пытаться меня съесть?

— Я бы с удовольствием, моя дорогая, вы столь аппетитны и интересны, но кто же мне даст? — холодно улыбнулся Элиар. — Однако вы же позволите вас подвезти, не так ли?

— Если не позволю, вы все равно подвезете?

— Ну… — Элиар тихонько улыбнулся. — Не бойтесь, Катерина. Моего водителя заменит ваш любимец Тор, а ему вы доверяете?

— А моя машина?

— Пока останется в инквизиции, мой шофер и телохранитель в одном флаконе о ней позаботится. Видите ли, моя дорогая, нам необходимо сделать пару анализов. Да и зачем вам машина? Вы только все глупости делаете, да сбегаете из-под опеки… как, впрочем, и предполагалось.

— А вы и рады?

— Вы бы удивились моего ответу, — холодно ответил Элиар. — Я не желаю вам вреда, Катерина. Я просто…

Договорить он не успел: дверь отворилась и на сидение водителя действительно плюхнулся Тор:

— Материала для ДНК полно, и кровь, и его коготь, — начал почему-то докладывать Тор. — Но предварительные результаты, увы, неутешительны — его нет в нашей картотеке.

— Становится все интересней… — подыграл ему Элиар, — а как насчет погони?

— Ни черта толку от этой погони, — скривился Тор. — Оборотни потеряли след в метрах ста от места, где Катя его скинула. А собаки так и вовсе взвыли, отказавшись за ним гнаться. Сам понимаешь… адский пес это тебе не шуточки.

— Да еще и умеющий телепортироваться… Очень сильная тварь нам попалась.

— Будем надеяться, что телепартироваться он умеет только на небольшие расстояния, — ответил Тор, заводя машину. — Да и ранен он. Некоторое время придется песику отлеживаться… Если хозяин не дурак, а на дурака он не похож, то в ближайшее время пса мы не увидим. Вопрос только — почему он в таком состоянии? Что за идиот его так истощил?

Всю оставшуюся дорогу мои спутники молчали, а я не решалась заговорить первой. Инквизитор сидел совсем рядом, наши бедра почти соприкасались, но в то же время он был очень далеко.

Я не могла понять, ни о чем он думает, ни чего, собственно, от меня хочет. Да и думала я совсем о другом…

Я узнала этого пса. Я вспомнила, где его видела. В зеркале. Это было то самое создание, которому Анри давал нюхать мою перчатку.

— Проклятый вампир! — прошипела я.

— Słucham? — очнулся от размышлений мой сосед.

— Ничего, — прошептала я.

Виноват Анри или нет, но подставлять его под инквизицию я не собираюсь. Я сама все выясню. Правда, машины у меня больше нет, но имеются и другие средства передвижения. Как-никак, я дома, а Элиар — не совсем.

— Я понимаю, что вы мне не доверяете, — начал инквизитор. Правильно понимает. — Но все же на вашем месте я был бы осторожнее.

— Но вы не на моем месте, — отрезала я.

— Смертные… вас только что пытались убить, а вы уже готовы совершить очередную глупость, не так ли? Впрочем, — Элиар зевнул. — Я не против. Так даже интереснее.

Машина мягко остановилась перед Магистратом. Бросив в сторону Элиара злой взгляд, я распахнула дверцу и вышла наружу. В тот же самый момент что-то пушистое скатилось с крыльца перед входной дверью и бросилось мне на руки:

— Ка-а-а-атя! — счастливо заорала Пу, обнимая меня за шею маленькими лапками и орошая мой воротник радостными слезами. — Ка-а-а-атя вернулась!

— Идем пить чай, — улыбнулась мне Маша, улыбнулась тепло, будто и не произошло ничего, и не было этих дней разлуки.

— У нас, кажется, гости, — нахмурилась я.

— Гости пусть обслуживаются сами, — отрезала Маша, бросив злой взгляд мне за спину. — Тем более, это не гости, а всего лишь сослуживцы, что неправильно понимают законы гостеприимства. Идем, Марина испекла вкуснючий пирог…

— Яблочный? С корицей? — сразу же навострил ушки подоспевший Тор. — Катя, давай быстрей, а то ведь и кусочка не останется…

— Ты больше не уйдешь, правда? — прошептала мне едва слышно в шею Пу.

— Никуда она больше не уйдет, — твердо ответила Маша. — Уж я-то позабочусь.

Звучит почти как угроза. Только мы ведь тоже не лыком шиты…

Вернувшись в свою комнату, я первым делом бросилась к шкафу. Так и есть, пылившаяся за шкафом метла исчезла: видимо, они всерьез решили лишить меня возможности выйти из Магистрата. Улыбнувшись, я закрыла дверь на ключ и прошла в кабинет. Некоторое время полюбовавшись на портрет своей прапрабабки, нажала на скрытые в сложном орнаменте позолоченной рамы кнопки, и портрет отошел в сторону, открывая узкую нишу. Запасная метла, спрятанная в нише, вестимо, была на месте. Закрыв тайник, я села за стол и включила ноутбук.

Теперь осталось дождаться пробуждения Анри и поговорить с вампиром… да по душам. А пока, желая сгладить не очень приятное ожидание, я залезла в любимую игрушку и до самой темноты шпарилась с невидимыми противниками в тетрис. Ни на что большее я сейчас не была способна.

И все же, откуда мне знаком взгляд этот твари? Бред. Все это всего лишь бред…

Глава двадцатая. Разговор

Я и сама не заметила, как заснула за компьютером. И опять мне снилась веранда. Запах цветущих лип под балконом, зеленое море древесных крон и покой… благодатный покой. Снился мне он… Мягкие объятия, в которых я утопала. Жалась к нему спиной, вдыхала его запах и чувствовала, что плыву… плыву на ласковых волнах… а он шептал мне что-то на ухо и поглаживал мой округлившийся живот. И голос его, такой чужой и знакомый одновременно, бередил душу узнаванием…

Проснулась я в слезах, уткнувшаяся носом в клавиатуру. У меня никогда не было детей, я никогда не хотела детей, но после этого сна мне почему-то казалось, что у меня что-то отняли, что-то очень дорогое.

Ноутбук, кричавший, что хочет есть и еды не получивший, уже давно отрубился, за окном клубилась тьма, Магистрат погрузился в молчание…

Ночь? Уже ночь? И когда я только успела отключиться?

Я подключила ноут к сети, глянула на часы в нижнем углу экрана. Всего лишь час ночи, не так и страшно. От души потянувшись, я глотнула давно остывшего кофе и огляделась.

Мой кабинет совсем же не изменился, тут ничего и никто не трогал. Ждал. Будто заколдованный, даже пыли на полках не наблюдалось. И глаза Алиции смотрели с портрета как-то странно, осуждающе.

— Ну а тебе я что сделала? — спросила я, опускаясь с чашкой кофе на краешек стола.

Допила холодную горечь, нашла за портретом Алиции метлу и распахнула окно… надеюсь, на этот раз никто меня не остановит, никто за мной не последует. Для некоторых разговоров свидетели не нужны.

И, оттолкнувшись от подоконника, я шагнула вниз, в ласковую тьму.

Ночь встретила запахом опавших листьев и шелестом ветвей… когда я вот так летала в последний раз посреди ночи? Когда проносилась тенью над спящими деревьями, над росой, горящей серебром в лунном свете? Когда видела такое ошеломляюще красивое ночное небо?

Звезды… как же много звезд! В городе такого не увидишь, там все душит свет фонарей, а тут… так спокойно… так тихо… и щемящий душу простор!

Я провела пальцами по ручке метлы, активировала на ней руну заклинания. Много сил это заклинание съело, но теперь стоит только позвать… и метла прилетит сама. Очень полезное свойство, когда друзья тебя пытаются насильно удержать дома. Или когда летишь неведомо куда и не знаешь на самом деле, что тебя там ждет.

Я все же надеялась, от всей души надеялась, что что-то поняла не так.

Скала, о которой рассказывал Призрак, выросла осколком посреди древесного моря. И сразу же защемило сердце и захотелось обратно домой. Но… я должна спросить. Я должна посмотреть Анри в глаза. Я должна услышать… что ошибаюсь. Иначе жить же дальше не смогу. Я и сама не знаю, с каких это пор Анри стал для меня настолько важным.

Опустившись на небольшой козырек скалы, я скользнула в темную нору прохода и сглотнула комок страха: сразу же стало темно и душно. Прошептав новое заклинание, я раскрыла ладонь, и на пальцах моих ласковым светом заиграл огонек. Маленький, но большего, пожалуй, и не нужно. Страх куда-то ушел, на смену ему пришел гнев: шею Анри намылю за его шуточки, да так, чтоб неповадно было. Бессмертный бессмертным, а все равно дурак!

— Анри! — позвала я, и надеясь, и боясь получить ответ. — Анри, если ты тут, отзовись, поговорить надо!

Шумели за спиной деревья, капала где-то вода, и страх пробирался за воротник ледяным потом. Я уже решилась пойти дальше, как хлопнули над ухом крылья, мелькнула в неясном свете огонька тень, и что-то упало на землю, развернулась в укутанную плащом фигуру, выдохнуло едва слышно:

— Катя? С ума сошла по ночам разгуливать! А если тебя…

— Анри! — я и сама уже не знала, что делала.

Я не дала договорить, прижалась к нему, судорожно, до боли, сжимая ткань его плаща. Как же я скучала оказывается! Как же я боялась его больше не увидеть! Как же я хотела вновь оказаться рядом с ним!

Анри выдавил что-то сквозь сжатые зубы, обнял меня, нежно, ласково, как тот во сне, прижал к себе, и просил:

— Ну что же ты? Что же ты так трясешься, дурочка.

Попробуй тут не потрясись. Знал бы он, знал бы!!!

— Мне страшно!

— Знаю!

— Почему, скажи… почему кто-то меня так ненавидит?

Он вздохнул едва слышно. Обнял меня крепче, будто укрывая от всего мира, и тьма, недавно страшная, вдруг стала теплой, ласковой, как укутавшее нас одеяло.

Анри рядом и мне уже ничего не страшно.

— Если бы я знал… Катенька, родная, если бы я знал, — прошептал вдруг он. — Убью подонка, найду, уж не сомневайся! Но будь ты хоть капельку осторожнее! Честно не знаю… Боже, я не знаю, как тебя сберечь… как не позволить… дорогая моя, родная, пожалуйста!

И все наваждение будто схлынуло. Я вдруг вспомнила, зачем я здесь. Вспомнила, что хотела спросить.

— Я тебя не понимаю, — прошептала я, отстранилась, потянула Анри к знакомому козырьку, туда, где смогу увидеть в полумраке его лицо… посмотреть ему в глаза. Может, тогда я найду ответ на тот вопрос, что меня так мучил?

Но ответа там не было… я вновь поплыла, утонув в его взгляде. Как можно не поверить этим глазам? Его грустной улыбке, его мягкому голосу? И уже не понимая, что делаю, не понимая, зачем, я коснулась губами его губ и, сама испугавшись своей смелости, дернулась из его объятий. Но вырваться Анри не позволил, обнял меня одной рукой за талию, другой скользнул ладонью на затылок и поцеловал… сначала ласково, изучающее, потом смелее и уже более уверенно. И как завороженная, забыв обо всем и о всех, пила я мед из его губ, плавилась в его объятиях, тонула в его нежности… и звезды расплывались перед глазами, катились по щекам горячими слезами, а Анри все целовал меня и целовал, не позволяя больше ни сомневаться, ни плыть на волнах страха.

Ну почему… почему это не могло продолжаться вечно?

На этот раз наваждение было более глубоким и мучительным… просто в один миг я поняла, что что-то изменилось, стало не так… и поцелуй Анри уже не казался таким сладостным.

Мягко отстранившись, я вынырнула из густых волн счастья и поняла, что мне так не нравилось. А как поняла, так и не смогла сдержать предательской дрожжи: за спиной вампира, будто камни по сухому песку, перекатывалось глухое рычание.

Я узнала это рычание. Не могла узнать. И не могла поверить словам Анри, его тону, внезапно ставшему ледяным и жутким:

— Ну вот и почему ты так не вовремя? Позднее прийти не мог?

Звезды погасли, расплылись перед глазами. По позвоночнику пробежала ледяная волна и меня будто холодной водой окатили: за спиной Анри стоял тот самый адский пес… топорщилась шерсть на холке, прижались к голове уши, капала с обнаженных клыков, серебрилась в свете луны пена.

Значит, это все правда. Все. Это. Правда?

И это Анри натравил на меня это чудовище?

— Объяснись! — прохрипела я. — Объяснись, пока я еще желаю слушать!

Пока меня еще не съели…

Анри не отвечал, будто чем-то парализованный. Виноватый, значит? Я вырвалась из его объятий, не в силах оторвать взгляда от глаз зверя, горящих каким-то странным ярко-алым огнем. И почему-то что-то внутри не хотело уходить. Не хотело бояться. Верило…

Так, наверное, кролик верит удаву.

— Ты… — выдохнула я, не глядя на Анри. — Ты предал меня!

— Катя, все не…

Я не слушала. Слезы текли по щекам, ныряли в воротник куртки. А зверь не переставал рычать и шел, шел на меня, опустив к земле морду и роняя на козырек белую пену.

— Идиот, ты ее пугаешь! — закричал Анри. — Совсем с ума посходили! Катя!

— Ты, ты его на меня… — прошептала я. — Ты, ты, хочешь меня убить, за что?

— Катя, я…

Да я Катя, я уже столько лет эта самая Катя! И я все! Все тебе выскажу! Пусть даже перед смертью!

— Я не верила, не могла поверить, что это ты, ты… подонок… если хотел отомстить за те три дня, то почему так сильно… только потому что над тобой слегка посмеялись?

— Слегка? — сощурил глаза Анри. — Да мне ту историю веками припоминать будут! У бессмертным память знаешь какая отличная! И со скуки они чего только не сделают.

— Но так… чтобы убить…

Анри вздрогнул. Зверь скосил на него горящий огнем взгляд и вновь посмотрел на меня. Заскулил едва слышно, будто извиняясь, и Анри встрепенулся, шагнул ко мне, прошептал:

— Успокойся!

А зверь вновь начал рычать. И раньше, чем я даже испугаться успела — прыгнул. А потом время будто остановилось. Он летел на меня, оскалившийся, злой, Анри скользнул между нами… а я шагнула назад. Только вместо удобного козырька нога моя встретила пустоту. Не удержав равновесия, я взмахнула руками, вскрикнула едва слышно и успела поймать на себе взгляд Анри. Полный злобы и ненависти взгляд. И когда небо, ошеломляющее, безумное небо распахнуло передо мной объятия, я могла думать только об одном: как же он меня ненавидит!

Как же тот зверь меня ненавидит… что прыгнул за мной в пропасть.

Зверь был тяжелее и все ближе. И я уже не знала, что будет быстрее: его сомкнувшиеся клыки на моей шее или удар от падения. И мне уже было не страшно, совсем. Я даже не удивилась, когда в спину мне ударил поток ветра, потянул в сторону, вверх, устроил в своих объятиях и завертел в бешенном вихре. Я успела только заметить зверя, спружинившего на какой-то уступ в скале, Анри, заставшего в одиночестве на козырьке, и небо вдруг пропало… все пропало, растворилось в душной темноте… ударило в пол, сильно, безумно, со злостью, и я сжалась в клубочек, замерев от пережитого ужаса.

— Дура! — расходился где-то рядом знакомый голос. — Ну почему ты такая дура! Сначала сбежала от нас, а потом пошла с ним объясняться. Одна! Ночью! Не могла хоть Машку взять! Она бы живо и этому вампиру, и этому псу шкуры подпалила!

— Он меня обманул… — прошептала я. — Обманул…

А ведь Призрак никогда раньше при мне не злился. Но от его злости не было обидно, приятно. Я знала, что он обо мне беспокоился. Знала, что он меня спас. Знала, что он никогда бы меня не предал. Не как Анри… Боже… это все Анри… за те проклятые три ночи. За то, что я сделала из него посмешище… только за это? Он же меня чуть не убил… он же мне сердце на клочочки разорвал… Как мне теперь собирать-то себя по кусочкам… как?

— Прекрати, Кать, прекрати… — выдохнул Призрак. — Ну ты чего… поранилась может?

Поранилась? Даже когда меня избивали в инквизиции не было так больно. Так стыдно. И так тошно… И так беспомощно. Лишь один раз было хуже. Когда я потеряла родителей…

Как же теперь? Дальше-то?

— Катя! — звучал в голове знакомый до боли голос, и роза на шее горела, жгла кожу. Он не может звать… не теперь, все это неправда. Пусть проваливает из моей головы, из моей души, из моего сердца, ото всюду проваливает!

— Катя! — пробился через видение голос Призрака. — Катя, ты что это…

— Ничего, — прошептала я. Ничего страшного…

Люди и из большего выходили. Разбитое сердце? Ерунда это, говорят, со временем пройдет… со временем. Надо только пережить это время. И тогда точно станет лучше.

— Где я?

— Ну-у-у-у-у-у-у… — протянул Призрак.

Я огляделась и невольно улыбнулась. Глаза уже привыкли к темноте, различали едва видные контуры предметов. И я поняла вдруг, что нахожусь в личной сокровищнице Призрака, месте, куда он мог переносить предметы… единственное такое место.

— Мне Машка это сделала, — сказал Призрак. — Только выхода отсюда и входа сюда, увы, нет. А и сюда тебя чудом перенес, со страху. Как увидел, что ты чуть было не разбилась… а так вещи легко, туда и обратно, с людьми боюсь. Придется к Машке идти, чтобы стенку ломали.

— Прости, — прошептала я. — За стенку…

— Да ерунда эта стенка. Сегодня сломают, завтра опять поставят. Тоже мне проблема. Главное, что ты жива осталась.

Я уже не слушала, проваливаясь в сладостное забытье.

Я слышала, что Призрак ушел на какое-то время, потом вернулся. Слышала, как вызванная Машей команда ломала эту проклятую стену, а Призрак командовал, чтобы меня случайно не задело. Потом кто-то тряс меня за плечо, аккуратно бил по щекам, приводя в чувство. Мне хотелось сказать, что я не больна, что все это без надобности, но с губ почему-то не слетало ни слова. Тело было отдельно, я отдельно.

Будто издалека чувствовала я, как меня подняли на руки. Как отнесли в мою комнату и положили на кровать. Как укутали нежно в одеяло. Чувствовала, как кто-то белый и пушистый устроился у моего живота, свернулся клубком, прижавшись ко мне теплым даже через толщу одеяла боком.

— Пу, — прошептала я.

— Спи, — тихо ответила Маша, и ее холодная ладонь легка зачем-то на мой лоб. — Спи, глупышка. Завтра будет лучше. Обещаю.

Завтра… до завтра дожить надо.

Перетерпеть.

Говорят, что это все пройдет…

Мокрая подушка, чьи-то всхлипывания, наверное мои.

Говорят…

Тихий голос Пу, которая уговаривала меня перестать плакать.

Все пройдет. Уже завтра. Если само не пройдет, то заставим. И только сегодня ночью…

— Катя! — звал меня голос, и шею рвало болью. — Катя!

Я найду способ, как избавиться от этой проклятой татуировки! Найду!

— Катя!!!

И через его зов пробивался почему-то отчаянный вой зверя. Почему этот проклятый пес не может меня оставить в покое! Почему я не могу просто стряхнуть с себя эту боль и идти дальше?

Маша в ту ночь никуда не ушла, так и осталась сидеть на краю моей кровати, изредка поглаживая мое плечо. Всю ночь. Как же хорошо, что у меня есть такие друзья. Без друзей я бы сегодня не выдержала…

Дом спал, погруженный в ночную дрему… свет свечи на столе лишь слегка развеивал мрак и вся мебель, казалась, была укутана тенями. Внизу что-то бухнуло, я не хотела думать, что… Я судорожно обняла девочку лет трех, в коротенькой ночкой рубашечке и старалась сдержать рвущееся наружу рыдание.

— Лизи, будь хорошей девочкой, сиди с Ники, — прошептала я, стараясь говорить как можно спокойнее. Но в душе все равно плескался дикий ужас. — Я приду к тебе, я или папа.

— Но маа-а-а-а-а-м. Мам, пожалуйста…

— Лизи, послушай меня, сейчас не время для таких разговоров, Ники с тобой, я скоро вернусь.

Она обняла шею большого и сильного пса, а пес… он сидел в шкафу и смотрел на меня такими умными, понимающими глазами. И будто умолял быть осторожной. Взглядом. Поцеловав девочку в щеку и пса — в нос, я тихо прошептала кому-то:

— Прости, ради Бога, прости мой эгоизм, — я скрыла их в одежде и закрыла шкаф.

Вновь что-то ударило, теперь уже ближе, на том же этаже. Посмотрев еще раз на тяжелые двери, за которыми сидела моя дочь, я не сомневаясь, взяла свечу со стола и вышла в коридор. Мягко шелестели юбки. Надеюсь, Лизи не станут искать в нашей спальне. Надеюсь, ее совсем не станут искать…

Дверь тихо скрипнула, в конце коридора в окно заглядывала полная луна… я тихо сглотнула, отставив свечу на столик. Тому, кто стоял в тени, свет больше не был нужен… моему мужу, валяющемуся на ковре с перегрызенным горлом — тоже. Кровь… столько темной в полумраке крови… и уже совсем не страшно, потому что все это кажется таким ненастоящим, нереальным…

— Давно не виделись, дорогая, — сказал тот, из тени, и…

… я проснулась. В ужасе села на кровати, спрятала в лицо в ладонях. И все равно перед глазами стояло то самое распростертое на ковре тело… Светлые длинные волосы, выпачканные в крови, щемящее чувство потери… и слезы, оставляющие на щеках влажные дорожки. Как во сне я схватила халат, повешенный на спинке кресла, укуталась в теплую, махровую ткань, и сразу стало легче.

Сон, это всего лишь дурной сон. И чего это я так расстраиваюсь?

То, что произошло вчера, казалось таким нереальным. Чужим. Кошмар, мучивший меня недавно, был более настоящим. Наверное.

Босиком пройдя в кабинет, я посмотрела на портрет Алиции, и вздрогнула: глаза черного пса, сидевшего у его ног вновь показались мне такими ошеломляюще знакомыми… ласковыми. И более живыми сейчас, чем глаза моей родоначальницы… как же он похож на того, из моего сна.

Меньше на картины пялиться надо да с вампирами водиться, глядишь, и сны будут помягче сниться…

Разозлившись сама на себя, я вдруг отчаянно захотела кофе. Крепкого, с экспрессо, что стоял внизу, на кухне. Маша категорически отказалась отдавать игрушку в мой кабинет, ибо… что слишком много, то не совсем полезно. И, мол, дай мне волю, и я буду пить такое крепкое кофе целыми днями, а тут еще дойти надо.

В чем-то она была права. Частенько доходить было лень.

Но не сегодня.

Кутаясь в халат, чувствуя босыми ногами мягкость ковра в коридоре и легко находя дорогу в темноте, я уже почти дошла до лестницы, ведущей в нашу любимую залу, как вдруг услышала доносящиеся снизу голоса. И сразу же спряталась в тень: Маша явно ссорилась с Элиаром.

— Мне нужно ее допросить!

Я начала двигаться к лестнице…

— Ты уже один раз допросил и хватит…

Пошла по ступенькам, стараясь держаться спасительной тени.

— Маша!

— Как по мне, тут все предельно ясно. Кто виноват, мы все знаем, теперь — то тебе что от нее надо!

— Мне не все ясно…

— Хватит! — выкрикнула я. — Хватит уже! И ваших допросов хватит, и ваших глупых подозрений, и вашей гордыни! И ваших побоев! Вы людей презираете, не так ли? Только у людей потерпевших не бьют, а если уж бьют, то этим не хвастаются…

— Я соглашусь, пожалуй, что демон слегка превысил свои…

— … полномочия? — прошипела я, уже не боясь ничего и никого. — А вы, простите, вообще чем там в инквизиции занимаетесь? О чем хотите спросить?

— О том, что произошло с Анри…

— Да об этом все же знают! Абсолютно все! В кошмарных подробностях. Вам было весело делать из Анри клоуна, а страдать, как всегда мне! За все должна платить я. Знаете виновного, так выматывайтесь отсюда!

— Что? — побледнел Элиар. — Ты, смертная…

— Вон! Вон из нашего дома!

— Он не только твой…

— Она правильно сказала, — мягко ответила Маша. — Он наш. И теперь ты знаешь виновного, теперь тебе здесь делать нечего. Уходи.

И Элиар ушел. А как только за ним хлопнула дверь, я села прямо на ступеньки, не зная, сказать по правде, что дальше делать. Идти за кофе вдруг расхотелось. Маша села рядом, сказала едва слышно:

— Завтра Саша обещался нагрянуть. Он друг Анри, насколько я знаю, хочешь его видеть?

— Да, — прошептала я. — Я хочу, чтобы он мне отвез в город… я сейчас… лучше не надо за руль.

— Я тебя могу отвезти.

— Маш… прости… но там лучше без бессмертных. Я вернусь до заката, обещаю. Анри ничего мне не сделает.

— Анри скоро поймают, — мягко ответила Маша. — И все закончится…

А чуть позднее я вдруг поняла, что мило беседую с невесть откуда появившейся Маман. Прямо там, сидя на лестнице. А Пу спит, свернувшись на моих коленях клубочком. И где-то невдалеке чуть подсвечивается в полумраке Призрак. И Маша, будто угадав мое желание, протягивает мне кофе. А я смеюсь на шутку хранительницы.

Милая сцена… из тех, которые надолго запоминаются.

Анри поймают. Рано или поздно. Но откуда-то я точно знала, что это ничего не изменит. И что еще ничего не закончилось.

Глава двадцатая один. Алина

Падают с ярко-алых роз лепестки, плавит все вокруг жара. Мне душно… длинное белое платье льнет к влажной от пота коже, я дрожу, жду и боюсь его прикосновений. Все это как-то не так, совсем не так. Стыдно и больно. И все плывет перед глазами. А он все понимает… не торопит. Ничего не говорит. Садится у моих ног, как верный пес, заглядывает в глаза, ласкает взглядом.

Я помню все. Сладость его поцелуев, крепость его объятий. И как темнеют от страсти его глаза, до пронзительной черноты. Но все это не сейчас… не в этой жизни. Давно.

Он моя боль. Он голос моей совести. Он тот, от кого моя душа поет от счастья и истекает кровью. Я проклинаю и благословляю тот день, когда его встретила. Ну почему так поздно-то… Боже, почему так поздно-то?

Он улыбается, горько, безумно, целует мою ладонь и тихо шепчет:

— Я знаю, знаю, прости… прости, родная. Знаю.

— Я не могу так. У нас ребенок. Пойми.

— Понимаю. Гонишь?

— Не могу… сил нет тебя прогнать.

— А у меня сил нет уйти. Не бойся… я не буду ничего требовать. Я не буду рвать тебе сердце. Я не буду вас разлучать…

— Он согласен, чтобы ты остался… но под одним условием. И ты знаешь каким. Прости… прости, мой родной…

И пальцы дрожат, когда я ему протягиваю украшенный сапфирами ошейник.

А он все так же улыбается. И я жадно вглядываюсь в его лицо, стараясь запомнить каждую его черточку … ведь таким я его больше не увижу.

Саша приехал с самого утра: в часов так восемь, я еще и глаза продрать толком не успела. Всю ночь почти не спала, задремала лишь под утро, а все равно мучили странные сны. Едва живая спускалась по лестнице за дозой живительного кофе и старалась не думать ни об Анри, ни о его предательстве, ни о вампирах вообще. Нафиг все! Были размышления поинтереснее…

Солнышко, вижу, на улице. Подглядывает сквозь занавески, красит дубовые панели на стенам симпатичным медом. И глазки режет так, что ничего уже не хочется.

Мои сны. Откуда? Всю меня мучили какие-то странные обрывки, которые больно уж походили на воспоминания. Ласковый рассвет, мягкость простыней, крепкие объятия… маленький домик у берега моря. Шелковая радость счастья, когда на тебя смотрят с такой ошеломляющей любовью… это было так давно. И особенно этот последний обрывок. С ошейников.

Это было так недавно. И это было совсем неправдой.

Очередная выдумка моего слишком яркого воображения.

А если нет?

И так хотелось, чтобы это было правдой. Лучше уж этот незнакомец с темными глазами, чем Анри… лучшее влюбленность в кого-то из сна, чем…

Вспомнив, как недавно хотелось любви вампира, я передернулась. Все же во всем случившимся есть доля и моей вины. А говорят же умные люди, любопытство кошку и погубит… меня и погубило. Так что теперь неча на зеркало пенять… и ныть неча. Все равно ныть некогда.

А лестница казалась бесконечной… Отчаянно зевая и пытаясь выкинуть из головы сонную дурь, я шла и шла вниз, почти не замечая настойчивого звонка в дверь. Что в этом доме кроме меня открыть некому?

Открыть было кому: что-то там скрипнуло, и к двери проплыла бодрой походочкой Маман. Ей, видимо, спалось хорошо. Открыв дверь, Маман дернула плечами, распахнула широко створку, буркнула:

— Ты, верно, к Катьке? — и пошла себе дальше, оставив гостя так и стоять на пороге.

Впрочем, гостя я ждала, потому особо и не удивилась.

— Хочешь кофе? — спросила я, доковыляв, наконец-то, до кухни. Ну почему эти проклятые часы тикают так громко?

И почему мне так отчаянно кажется, что у меня похмелье? Хотя я вчера даже и не думала пить…

Сашка? Сашка сам дорогу найдет, чай не маленький.

Сашка нашел. Нарисовался в дверях кухни, когда я уже запустила автомат экспрессо. Прислонился спиной к косяку двери и спокойно так, рассудительно сказал:

— Первая чашка моя.

— Обойдешься, — буркнула я.

— Ну и ты как с гостями разговариваешь?

— Незваный гость хуже татарина, — беззлобно ответила я. — Тебе как, черный?

— Черный. Кать, ты как?

Неожиданный вопрос как плетью по плечам огрел. А еще больше ласковый тон, которого я от Сашки ни в жизнь не слышала. И сразу же стало нечем дышать, глаза наполнились слезами, а горло сжало от боли… Ну почему они вот все так… только начнет заживать, как плюх на рану соли, да побольше? Ну сглупила я, бывает… со всем бывает.

— Ничего… переживу…

— Ли сейчас не может приехать. Работа. Но просила передать, что если совсем плохо…

— Прекрати! — выдохнула я. — Сейчас же прекрати меня жалеть!

Сашка лишь шумно вздохнул за моей спиной, потом подошел вдруг, обнял меня со спины, крепко-крепко, положил мне подбородок на плечо и прошептал едва слышно:

— Я знаю, как это сложно. Я знаю, почему ты сбежала. Понимаю, что ты боишься.

Руки мои задрожали, и Саша ласково помог мне поставить чашку на стол. Симпатичную такую чашку, с розовыми мишками. Пу ее страшно любила, было бы жалко разбить… черт, ну о чем вот я думаю-то?

— Просто будь осторожна, — продолжил Саша. — Ведь если это все же не Анри…

— Не хочу об этом разговаривать.

— И не надо, — так же мягко, как ребенка, уговаривал меня Саша. Еще немного и укачивать как маленькую начнет. Но вырываться я не спешила. Еще немножко… совсем немножко. Я позвлю и себе, и ему. — Я не уговариваю и не защищаю его. Теперь уже ничего не изменишь, инквизиция выдала на Анри приговор. Его поймают, его буду ловить, пока не поймают, они упрямые, а с инквизицией на хвосте Анри будет не до тебя. Но все же…

— Я буду осторожной, — оборвала я его уговоры.

Все равно ведь не отстанет, так к чему кота за хвост тянуть и душу в клочья рвать?

— Кать…

— Отвезешь меня в город… сейчас, боюсь, я…

— Не можешь сесть за руль? Конечно, отвезу. И одну не пущу, не надейся. Так что сейчас позавтракаем, допьем кофе и поедем.

Вот как, и этот пытается контролировать.

Надоело! Но в то же время душу греет: он ведь обо мне заботится. Как они все. А сейчас мне это нужно было как воздух.

— Ты не веришь, что это Анри? — спросила я, вырываясь.

Сашка отпустил. Взял уже полную кружку с ароматным кофе, вновь запустил экспрессо, и прошептал:

— Это сейчас не так и важно, во что я верю. Ты все же важнее. И то, что инквизиция от тебя отстанет. С Анри ничего не станет, не бойся, даже если его поймают…

— С чего ты взял, что я боюсь?

— Потому что я тебя знаю.

Он подал мне кружку с кофе, и я кружку приняла, но отвернулась, задумавшись. Саша на самом деле меня знает. И на самом деле что-то внутри все равно хочет поверить Анри, несмотря ни на что. Губы помнили еще властность и сладость его поцелуя, шею жгло от его метки, внутри то и дело все переворачивалось от тихого зова. Я знала, кто звал. Я не знала, сколько еще я буду сопротивляться. Захочу ли я сопротивляться.

И все же надо выяснить откуда эти проклятые сны. И помочь мне в этом не мог никто из Магистрата. Боюсь, эти дела бессмертных касаются мало. А вот моей семьи…

Я кивнула Саше и взяла оставленный на столе мобильный. Выбрала номер, который давно уже не выбирала, нажала зеленую кнопку, приложила мобильный к уху. И услышала тихое:

— Катя… почему ты звонишь?

— Надо поговорить.

Наверное, давно надо было. Но что сказать человеку, который хоть и помог мне, но так и остался чужим? Что сказать тому, с кем объединяли только долг и узы крови? Что сказать чужому, которому придется довериться? И рассказать то, что не знал никто из Магистрата? И как не сказать лишнего, ведь Сашка напрягся и слушает…

Да и не говорят таких вещей по телефону.

— О чем? — как-то устало ответила Алина. — Если тебе нужны деньги, просто скажи сколько, я переведу на твой счет. Не трать мое и свое время.

Я вздрогнула, взгляд Сашки стал каким-то стальным, жестким, будто он это услышал. И стало как-то дурно… и сразу же вспомнилось, почему я не хотела до сих пор звонить Алине. Деньги? Она реально думает, что мне нужны только ее деньги? Боже, как унизительно-то!

Стараясь не смотреть на внимательно слушающего Сашку, я повторила:

— Надо встретиться.

— Зачем?

— Надо поговорить.

— Я не хочу с тобой разговаривать.

— Нам надо поговорить об Алиции.

По другую сторону трубки повисла тишина… ощутимая такая, злая. И Сашка почему-то отставил кружку, а взгляд его стал задумчиво-внимательным. Черт, теперь не избежать проклятых вопросов. Да, впрочем, Сашке-то какое дело? Откуда он что может знать об Алиции?

Алина будто не хотела отвечать, но и трубку бросать не спешила, а ее тихий ответ удивил какой-то странной мягкостью:

— Все же ты начала задавать вопросы… а уже думала, что ошиблась.

— Ошиблась в чем?

— Зачем тебе знать что-то об Алиции.

— Мне снятся странные сны… — Сашка вздрогнул, — мне кажется…

— Что тебе снится, что ты она?

— Да.

Все как-то в один миг встало на свои места. Мозаика сложилась. И я вдруг поняла, почему мне снился огромный черный пес, это был пес Алиции, тот самый, что на картине. А убитый блондин с перегрызенным горлом, был ее мужем. А та маленькая девочка… выжила. И от нее пошла моя ветвь. И от нее я переняла свою кровь ведьмы. И я хочу знать, почему мне сейчас начали сниться эти сны. Я хочу знать, черт возьми, что происходит! Я хочу этого даже больше, чем разобраться с Анри. Мне это кажется дико важным!

— Алина? — позвала я, поняв вдруг, что тишина подозрительно затянулась.

— Что еще происходило с тобой в последнее время? — тихо спросила она.

— Это не телефонный разговор. Нам надо встретиться лично. И поговорить по душам. Пожалуйста. Сделай для меня хотя бы это! Неужели я хотя бы этого не заслужила: одного откровенного разговора.

— Катя… — ее голос стал вдруг дико уставшим. — Пойми, девочка, я вовсе не желаю тебе зла. Тебе опасно появляться рядом со мной…

— Но почему?

— Потому что… просто поверь. Поверь, девочка. И не суйся… ты живешь в Магистрате, так? О тебе там заботятся? И защитят? Я тебя тут защитить не могу.

— Но Алина… от чего меня надо защищать? Откуда ты знаешь о Магистрате? Откуда ты знаешь, что мне сниться ты…

Телефон вдруг у меня отобрали, усадили за стол, и Саша поставил разговор на громкую связь, сев напротив меня. И я вдруг поняла, что на кухне стало как-то людно. Опять появился Призрак, влезла ко мне на колени Пу, поставила перед мной мое кофе и захозяйничала вокруг Маша, плюхнулась рядом на стул Маман. И на столе вдруг появился завтрак, а Алина начала рассказывать:

— Наши родители просили нас быть осторожными, но Настя не слушала. Ей все хотелось нормальной жизни, нормальной семьи, и ничего, связанного с ведьмами. Она вышла замуж за обычного инженера, уехала из родного города, оборвала с нами все связи… родила тебя. Но за несколько дней до того, как они погибли, позвонила и сказала, что ее нашли… и попросила, если что-то случится, о тебе позаботиться. И дальше… я делала то, что делали когда-то наши родители: перевозила тебя с одного места на другое, чтобы нас не нашли…

— Кто не нашел? — спросила я, сама не заметив, принимаясь за еду. Кажется, яичница. Кажется, вкусная… я жевала и слушала. И не одна я… но мне уже было все равно. Разговор казался важнее.

— Когда-то давно Алиция сильно насолила одному бессмертному. Кому и чем, мы понятия не имеем, но что он еще живет, знаем точно. И что он поклялся истребить род Алиции до последнего потомка — тоже знаем. И истребляет… одного за другим. Мой дядя, мой сын, мои родители… погибли все. Остались только мы с тобой. И только когда мы умрем, он успокоится… Может быть.

Есть вдруг сразу расхотелось. Я отпила глоток кофе, переваривая очередную тишину.

— Тебе лучше приехать к нам, — прошептала я.

— Бесполезно. Потому я и разделила нас обоих, что чувствую, шкурой чувствую, что вечно бегать не смогу. И однажды он меня догонит, меня первую…

— Алина… но…

— Мы ничего не можем с этим поделать. Я говорила об этом родителям, я говорила об этом твоей матери, я всем им говорила, но меня никто не слушает. Он более опытен, он умен, он терпелив, у него вся вечность. Он как охотник выслеживает добычу и однажды ее поймает. Вне сомнения. А я устала бегать… Я ее хочу умереть так, как умерли они все…

— Как умерли? — насторожилась я.

— Катя… неважно. Оставайся в Магистрате и не делай глупостей. Там он тебя не достанет. Не под крылом инквизиции.

— Но Алина…

— Ты понимаешь, что такое потерять всех близких? Всех, кого любила? Ты одна у меня осталась. Ты одна можешь это остановить. Тобой все началось, тобой все и закончится. Ведь ты…

Она будто боялась продолжать, а на кухне стало так тихо, что тиканье часов в соседней зале стало невыносимо громким.

— … рейнкарнация Алиции.

Все. Все слышала, многое пережила, но чтобы такое? Реинкарнация Алиции? Честно? Смешно же… что я имею общего с великой ведьмой… и кому я на могилу цветочки носить хожу? Себе самой? За кого молюсь в костеле? За себя саму?

— Бредишь, — прошептала я.

— Знаю, — поправила меня Алина. Уверенно так поправила, я аж почти поверила. — Ты не понимаешь, они все не понимали. Алиция не имела права рожать. Не имела права продолжать род так, как его продолжают обычные смертные. Не имела права выходить замуж. Мы не должны были появиться. Мы роковая ошибка и должны исчезнуть. И надежды на самом деле нет ни у одного у нас, кроме, может, в следующей жизни… этот бессмертный просто исправляет ее ошибку.

Ошибка? Жизнь многих поколений для нее ошибка? Впрочем, если им приходилось прятаться, то какая это жизнь-то…

— Бред! — выкрикнула я. — Почему ты так безжалостна! За что ты меня так ненавидишь! Почему выдумала такой бред! Я не могу быть, не могу…

— Потому что это правда. Мы платим. Все платим за ее ошибочный выбор. Мы можем только убегать, ты можешь еще и выйти на охоту. Ты достаточна сильна, у тебя есть друзья, которые тебе помогут.

— Они бы и тебе помогли…

— Я не настолько талантлива, как ты, девочка. Но я тоже ведьма и знаю, что мне уже нельзя помочь… Не приезжай ко мне и прощай.

И в трубке раздались проклятые гудки. Она. Повесила. Трубку? Вот так просто понадеялась, что я успокоюсь и все забуду?

Я медленно выпрямилась, стараясь не смотреть на друзей. Сонливость куда-то ушла, и я начинала думать, что дело далеко не в кофе. В реинкарнацию я не поверила, бред это сивой кобылы, а вот в то, что Алиция что-то сделала, а нам теперь приходится платить, это да. Да и сделала ли? А если и сделала, что за псих охотится за ее предками? Что за идиотская месть до седьмого колена? Да за чужие грехи?

Значит жертва? Бессмертный, который поколение за поколением уничтожает мою семью? Вечный бег от смерти? И в первый раз в жизни я возненавидела по-настоящему, от всей души. Я тебе покажу, козел бессмертный, жертву!

Жаль, что мне раньше не сказали. Жаль, что я столько лет потеряла… я жизнь положу, чтобы тебе по ушам надавать. Прослежу, чтобы тебя забрали в лабораторию инквизиции и сама туда напрошусь… смотреть, как тебя по кусочкам режут.

Ибо даже Анри меня не взбесил так, как этот Некто.

— Ты ведь поверила, — скорее констатировал Саша. — Поверила.

— В бессмертного охотника? — прошипела я. — Еще как поверила. Ты хотел помочь? Так собирайся, едем.

И отвернулась к двери. Я не собиралась слушать возражений. Я не собиралась обсуждать только что услышанное. Я подумаю об этом позднее, в машине. И я знаю, что Саша не будет меня утомлять глупыми вопросами. И в любом случае Саша это лучше, чем все они. Все сразу… я этого не вынесу… почему я? За что это все мне?

И выходя из кухни я слышала, как Маша набрала чей-то номер и начала тихонько что-то говорить. И даже не возразила, когда услышала:

— Тор поедет с вами.

Плевать, кто там со мной поедет.

Я запуталась. Видит Бог, как же я во всем этом запуталась…

Одевшись я долго смотрела на портрет Алиции. Нет. Я не могу быть ею. Хотя бы потому, что у меня не было такой верной зверюги, что сидела у ее ног. Огромный черный пес, пожирающий меня с портрета глазами. Почему ты кажешься мне более живым, чем даже я сама.

— Я не твоя реинкарнация, — прошептала я. — Мало ли, что мы так похожи… бывает. Всякое бывает. Но сразу реинкарнация? Алина просто от страха голову потеряла. Но почему… почему она говорит, что ты не имела права жить как обычный человек? Почему мы все не можем жить как обычные люди?

Но портрет молчал. И я взяла со стола рюкзак и вышла… что толку плакаться портретам, пора Алину расспросить поподробнее об этом бреде. И она зря думает, что так просто от меня отделается. Сначала Алина, а потом…

А потом будет потом.

Глава двадцать два. Кошмар

Тихо-то как… Слышно лишь журчание мотора и шелест шин по дороге. А еще дождь, упрямый дождь, усиленно прорывающийся в салон через крышу. Я смотрела на серые разводы, что чертили по стеклу капли, и все никак не решалась прервать проклятой тишины. Да и что говорить было-то?

Как же зимы хочется! Снега… а не этого холодного дождя. Уже ноябрь, а все так же хмуро и тоскливо… Обидно аж до слез, сложная выдалась осень. Скорее бы она закончилась.

— Скажи мне только одно, Катя, — разрушил тяжелую тишину Саша. — Не появилось бы в твоей жизни в последние дни человека, которого ты, казалось, знала уже давно? К которому тянет с неимоверной силой? Без которого каждый вздох немыслим…

Я вздрогнула, не понимая, к чему это Саша задает такие вопросы. Никогда ранее он не отличался особой сентиментальностью, а тут на тебе. Здрасти. Как герой дешевого романа заговорил, я от неожиданности аж страдать забыла.

— Ты об Анри? — прошипела я, ибо другого кандидата на героя-любовника рядом со мной как-то не наблюдалась. Да и, учитывая все случившиеся, Анри тоже на эту роль подходил не совсем.

— Нет, я не про Анри, — голос Сашки был каким-то странным. Усталым, наверное. И с легкой грустинкой. — Я, несомненно, не про Анри. И все же?

Он что всерьез?

Нет, на самом деле всерьез, по глазам видно. И сразу как-то забылась и осень, и хандра, и даже тетка на время забылась. Остался лишь внимательный взгляд Сашки, его настороженное лицо, его напускная внимательность к серой, некрасивой дороге. И его странные вопросы, на которые нельзя было не ответить.

— И все же нет, — вслед за Сашкой поменяла я тон на серьезный. — Мне хватает и этого кошмара с вампиром, а ты мне еще одного поклонника пророчишь? Совсем с ума сошел?

— Да нет… понимаешь, — продолжал Саша, осторожно продолжал, будто тщательно подбирал слова. Дожила, Сашка теперь тоже со мной обращается, как с хрустальной статуэткой. Вроде и хочет что-то сказать, но и обидеть не хочет. Боится, что сломаюсь. У бессмертных, наверное, научился.

Только меня не так и легко сломать-то. Ну поплачу. Ну порефлексирую. Сегодня. Завтра встану и пойду дальше, в первый раз что ли? Никакой Анри и его выходки меня не сломят.

Но Сашка закончил подбирать слова и я вздохнула, устроилась в кресле поудобнее и приготовилась внимательно слушать. Улавливая едва уловимые интонации и угадывая скрытые смыслы.

— То, что с тобой происходит, оно очень похоже, на… — Саша вновь замолчал. Потом мотнул головой, будто отгоняя шальные мысли и прошептал сам себе под нос. — Нет, пожалуй, это глупо, забудь.

Ага, так я тебе родной и дала сорваться с крючка!

— Забудешь тут, — прохрипела я. — Давай уже раз начал.

— Скажи, был ли в твоих снах кто-то с Лидией, кого ты увидела так же и в реальной жизни? Кто-то, кого она любила больше жизни. Того, кто следовал бы за ней по пятам и кто был бы ей предан больше, чем кто-то в жизни.

— Ее муж? — о том черноглазом я умолчала…

Даже если я не верила в эту прошлую жизнь, то все равно не хотелось быть способной на измену. И та тоска в глазах незнакомца, когда я протягивала ему ошейник… такая боль… и в нем, и во мне самой. Почему? Откуда? Откуда это дурацкое чувство, что все это реально?

Слишком реально.

— Нет, не муж, — тихо сказал Саша. — Кто-то еще… Катя, прекрати таить, это важно, слышишь? Был?

— Был… — выдохнула я, опустив голову. — Был кто-то… Но только там, не тут. Тут я его никогда не видела. Вообще так жизнь… она как бы другая, оторванная от этой. Там нет никого и ничего знакомого. Там многое… страшно и непонятно.

— Рассказывай.

— Саша, я…

— Рассказывай. Если не можешь разобраться сама, просто расскажи, разберемся вместе. Давай. Или ты мне не веришь?

— Верю.

— Вот и умница. Я слушаю.

Машина мягко неслась вперед, а я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза… погрузившись в свои то ли сны, то ли видения. И начала рассказывать. Сначала слова не шли, застревали в горле. Но чем больше я говорила, тем было легче. Я будто изливала всю ту боль, что носила в себе, весь тот страх, все сомнения.

Я рассказала про все. И про девочку, что пряталась в шкафу, и про убийство мужа Алиции, и про странные видения о черноглазом незнакомце. Рассказала спокойно, сама удивляясь тому спокойствию, будто рассказывала про фильм или про странную книжную историю в которую до конца и сама не поверила.

Но это, оказывается, было мне так нужно… Рассказать. Кому-нибудь. Выплеснуть все, что накопилось на душе и надеяться, что никто не осудит.

Слова закончились. Дорога и дождь — нет. Я открыла глаза и поняла, что мы въехали в город. Спали в серой пелене мокрые, еще так похожие на деревенские, дома. Кутались в кипарисовые и яблочные шали. Ждали зимнего сна с таким же нетерпением, как и я.

— Ошейник, говоришь? — ухватился в моем рассказе за одну единственную деталь Саша, и в голосе его почему-то послышалась сталь. — И огромный черный пес у ног Алиции? Тот, кому она доверила собственного ребенка перед смертью? Черноглазый незнакомец? Ты уверена, что нигде подобного не видела в последние дни?

— Нет! — выкрикнула я, удивляясь упрямству Сашки.

Да что он вообще от меня хочет?

— Если только… — Сашка вдруг долбанул по тормозам, и машина сделала крутой вираж, чудом не врезавшись в дерево. Слава тебе Господи, что за нами никто не ехал, а по обе стороны дороги были склады и ни одного пешехода. От Сашки подобного фокуса я, честное слово, не ожидала.

— Придурок! — вскрикнула я. — Какой же ты придурок! Убить нас захотел?

— Нет… — Сашка вновь повел машину по мокрой, в ранах выбоин, дороге и будто расхотел, в один миг, задавать вопросов. Лишь посмотрел на меня искоса и сказал:

— Если то, о чем я думаю, правда, ты очень жестока, Катя. Боже, как же ты на самом деле жестока! И как наивна! Тебе стоит держаться подальше от Анри. Эта связь погубит и тебя, и его. Если уже не погубила. Я вообще удивляюсь тому, что вытворяет вампир, не совсем его понимаю.

Разболтался тут! А мне вдруг расхотелось с ним ехать. Надо было самой за руль сесть. Да, я не совсем в хорошей форме, но не психую же за рулем, честное слово! А Сашка еще делает вид, что ничего не произошло, каминадзе чертов!

— Ты ничего не забыл, Анри хотел меня…

— Ничего не забыл, — жестко ответил Саша. — Только странно все это. Анри, может, и был на тебя зол, но все же поставил на тебя метку избранницы. И вел он себя все время скорее как по уши влюбленный, а не как…

— Влюбленный вампир, — хмыкнула я. — Саш, ты не девушка, чтобы Сумерками зачитываться. Право слово, Анри бессмертный, во что он во мне влюбился? Красоток он за свою жизнь навидался немало, умом я тоже, ты сам сказал, особым не блещу, так к чего бы ему в меня влюбляться? С самого начала этому удивлялась, а теперь понимаю, насколько глупо хотя бы на миг поверить, что он мной увлекся. С какой стати?

— Сам хотел бы это знать, — ответил Саша и остановил машину на светофоре. Одну руку он не спускал с руля, а второй начал рыться в бардачке. И вытащил оттуда что-то, что мне совсем не понравилось.

— Ты откуда…

Зажегся зеленый свет, и Саша аккуратно ввел автомобиль в бесконечный поток других машин. Только бы снова не стал по тормозам долбить! Здесь это добром не закончится, чудо, что раньше закончилось.

Чтоб я еще раз себя с ним в одну машину!

Да ни в жизнь! И Ли скажу, чтобы своего хозяина выругала как следует. Ибо попадет в аварию, плакать же будет… опять очередное его перевоплощение искать. Кому оно надо-то?

— Молчи, — ответил Саша, засовывая пистолет за пояс. И мне почему-то не захотелось спрашивать, настоящее оружие или нет. А так же откуда Сашка вообще стрелять умеет, да такие игрушки надыбал. А если не умеет, то зачем с собой носит?

— Слушай, а может… — начала я, а Сашка уже тыкал пальцем в мобильник, в поисках нужного номера. И найдя, поставил громкую связь.

— Слушаю, Александр Юрьевич, — сказал кто-то на другом конце провода. Я лишь сидела затаив дыхание… Сашка, вроде, неплохой, а все же танцор… танцор же? Так откуда такие официальности по телефону?

Менеджер к нему так по имени отчеству? Ну, предположим… что Сашка мне улыбается не означает весь, что он со всеми такой.

— Вышли к нам людей, пусть подстрахуют. И еще вышли кого-то по адресу…

Я сидела и ушам своим не верила. Откуда Сашка знает адрес моей тетки? Я ведь ему только город сказала, куда ехать. Хотела в городе указать направление, а ведь…

А ведь мы уже в городе, и он ни разу не спросил, куда сворачивать. Будто великолепно знал, куда ехал. Будто…

Что за идиотизм? Сначала Маша инквизитор, теперь еще и Сашку во все эти игры втянули? Еще и из меня шпионку бессмертных сделают? А ля Мата Хари… ага. Не ну чего, гадалкой я была, теперь… ну их к черту, а?

А все же… Сашка уверенно вел машину и что-то говорил. А я все не переставала удивляться. Откуда эти властные нотки в его голосе? И откуда спокойные четкие ответы из трубки телефона? Таким я своего друга еще не видела… таким я его не знала. Вопрос на засыпку — а хотела ли знать? А Сашка тем временем закончил говорить, вернее, отдавать приказы. Обернулся ко мне, сказал:

— Ты почему притихла-то?

— А ты как думаешь?

— Я не собираюсь гадать, Катя. Если тебя что-то мучает, тебе лучше сказать это вслух. И сейчас. Ты же не хочешь, чтобы нас с тобой разделяли недомолвки?

И я сказала, не осмеливаясь смотреть ему в лицо:

— Ты не веришь, что это Анри?

— Не верю, — твердо ответил Сашка. — Но много кто в инквизиции верит. И это хорошо. Не будут мешать нам работать.

— Но ты тоже из…

— … инквизиции? Конечно. И я уже это говорил, ты просто пропустила мимо ушей. Ты вообще много чего не замечаешь, чего не хочешь замечать. Так удобно, я понимаю. Но себе подобных проколов позволить не могу. Я просто хочу, чтобы ты жила. С остальным мы разберемся позднее.

— Ты… машину останови!

— Нет! Я с удовольствием привезу к тебе позднее Ли, чтобы она с тобой поговорила, но пока ты будешь меня слушаться. Потому что это единственный способ для тебя выжить. На что ты рассчитываешь со своими детскими обидами? Да и к чему они? Что-то изменилось? Я перестал тебе быть другом? Я желаю тебе зла? За тобой перестали охотиться?

— А ты… ты что об этом думаешь?

— Давай оставим на потом все, что я об этом думаю. Меня больше настораживают слова твоей тетки… в той части, что мы не можем ей помочь. Как будто она знает, что…

— … мы не успеем? — тихо прошептала я. И поняла, что сама чувствовала так же.

А машина подпрыгивала на выбоинах старой дороги, но мне не было ее жаль. Ничего не было жаль. Как и в день смерти родителей я уже почему-то знала, что ничего не изменю. И когда Сашка остановил автомобиль на площадке перед многоэтажкой, рванулась из машины. А вслед мне полетел его окрик. Ничего не слышу. Ничего не хочу знать. Забыв как дышать, я летела по истертой лестнице, не в силах дожидаться лифта… всего лишь пятый этаж, пятый.

Позвонила в дверь, не дождавшись ответа, дернула ручку и удивилась, когда эта дверь так легко открылась. Я в удивлении застыла на пороге: передо мной стоял неизвестный мне мужчина и тихо что-то шептал. Что:

— Лучше не надо. Не ходите туда…

За спиной раскрылись двери лифта, а я все стояла вот так и смотрела на незнакомого мне человека и его не видела. Ничего не видела. Я лишь хотела туда… несмотря ни на что хотела. Прямо сейчас!

— Не надо, Катя, — подоспел на спиной Саша, прижал меня к себе и, судорожно вцепившись в его куртку, я поняла, что спешить уже некуда…

Из рода Алиции осталась только я.

Прокляты? Мы все прокляты?

Саша что-то говорил, ему-то что-то отвечали. Меня трясло в железных объятиях. Я ничего почти не успела увидеть, но чувствовала… этот специфический запах с ноткой железа. Этот запах, который теперь меня будет преследовать всю жизнь. А еще чувствовала… звериным инстинктом чувствовала эту особую ауру… Смерти. Тяжелой смерти.

Меня так же убьют? Долго и мучительно?

— Я хочу ее увидеть, — прохрипела я, даже не надеясь, что меня услышат. Но Саша услышал, перестал что-то говорить стоявшему перед ним мужчине и ответил твердым:

— Нет.

— Пожалуйста…

— Нет.

— Сашенька, ну пожалуйста. Мне только бы попрощаться…

— Там не с чем прощаться. Прости. Но я не позволю тебе этого увидеть. Можешь меня после этого ненавидеть, но не позволю.

И тогда, только тогда я разрыдалась. Кричала что-то, колотила Сашку кулаками в грудь, выплескивая боль и отчаяние. А он терпел, Боже, он все терпел. Сжимал меня крепче, шептал что-то на ухо, успокаивая… но что мне его слова, что?

Кто-то стянул с меня куртку, кольнул чем-то в плечо и усадил на скамеечку в коридоре. Сразу стало все равно… нащупав пальцами лежащий на скамье брелок я мысленно улыбнулась. Когда-то это я купила его тетке, еще в детстве. Милого щеночка из пластика… а она, оказывается, его хранила.

Может, и любила меня. Оказывается.

Почему? Почему все так? Все поздно…

— Я тут закончил, — сказал вдруг Саша. — Так что вставай, собирайся, отвезу тебя домой.

Домой так домой.

Сжимая в ладони щеночка, сильно сжимая, до боли, я машинально пошла за Сашкой. И я даже не удивилась, когда внизу нас встретили, когда машину кроме меня сел еще кто-то третий, когда впереди и сзади нас пристроились еще два автомобиля.

Мне было все равно.

Может, дать этому охотнику меня поймать… может, тогда все это закончится? Да и был ли этот самый охотник? Мои родители… мои родители тоже умерли не случайно? И не только они?

Слишком много совпадений. Не могу больше. Не хочу так!

— Катя? Ты как?

За окном вновь полетели лысые березки, вновь ударил в крышу дождь. В этой машине душно, душно!!!

«Иди ко мне!!!»

Голос был таким ласковым, таким знакомым… таким бесконечно родным. Я сунула щеночка в карман и на миг закрыла глаза молясь, чтобы мне все это не приснилось. Что хоть кто-то меня там ждет…

Алина? Может, ты все же жива… не могу поверить, не хочу, что мы не сможем больше поговорить. Объясниться. Что уже на все поздно.

— Останови! — закричала я, и схватила руль.

Автомобиль развернуло на дороге, второй раз за сегодняшний день. Сашка выругался, резко ударили где-то сзади тормоза и приблизилось, долбануло в капот дерево. Машину окатило ливнем брызг, а кто-то внутри вновь позвал:

— Иди ко мне…

Даже не посмотрев на Сашку, я расстегнула ремень и выбралась из машины. Лес… лес был так близко. Березки, почти уже избавившиеся от листьев, пожухшая трава между ними и покой… такой покой.

Я бы и рванула в тот лес, под проливной дождь, на каблуках, если бы не подоспел человек Сашки. Тот самый, что остановил меня в дверях тетки. Этот верзила особо не церемонился: толкнул меня, грубо, безжалостно, прямо в глубокую лужу, да так, что я в грязи выкупалась.

Не понимая до конца что происходит, я пыталась встать на четвереньки, выплюнуть проклятую воду, но кто ж мне даст! Тот же человек пихнул меня в грязь, уселся верхом, не давая даже шевельнуться, заломал мне руки и прошептал на ухо:

— Что ты взяла в той квартире.

— Ничего… — выдохнула я.

— А если подумать, деточка. Что ты взяла в квартире тетки, вспоминай, да живо, пока я еще добрый!

— Пусти! — выкрикнула я, пытаясь вырваться. Но лишь сильнее выкупалась в грязи и наглоталась дождевой воды. А сволочной верзила начал быстро и профессионально меня обыскивать. И первое, что он нашел… простой брелочек… маленького щеночка, у которого истерся от времени ободок поводка.

— Отдай! — едва слышно прошептала я. — Отдай, у меня больше ничего от нее не осталось…

Он вдруг слез с меня, но бежать в лес мне внезапно расхотелось. А верзила помог мне встать, сжал в пальцах несчастный брелок и сказал:

— Отдам, когда мы его очистим. Больше не хочешь куда-то бежать?

— Не хочу…

— А куда хотела?

Я посмотрела в лесную чащу, восстанавливая нить зова. Закрыла глаза, схватила верзилу за руку, передавая ему картинку. Ты еще не знаешь, с кем связался охотник. Может, пять минут назад я и хотела умереть… но сначала я тоже за тобой поохочусь. Вновь раздались за спиной приказы. Захрустели в лесу ветки. Дождь… дождь лил и лил, стекали по волосам холодные струи, смывали грязь с моих щек, смешивались со злыми слезами.

Опять порча? И ладно, если бы только меня касалась эта опасность, но в машине со мной ехали люди!

— Все живы?

— Все, — живо ответили мне.

— Убью гада!

— Я тоже, — ответил где-то рядом Сашка. — Такая хорошая машина была… и из-за какой-то порчи. Черт!

И в долбанул ногой по колесу. От души так долбанул, так что машина ходуном заходила. Жаль, конечно… весь капот в гармошку. Хорошо хоть все живы и здоровы… вроде.

— Но нам лучше тут не оставаться.

Сашка накинул стянул с меня курку и накинул свою, усадил в чудом уцелевшую машину сопровождения, не обратив внимания на запачканные чехлы сидения. А я смотрела на хмурый березовый лес и лениво думала… меня вновь пытались убить? Вновь?

А пофиг!

— Сашка… сколько это будет продолжаться? Он доберется до меня однажды, да? — тихо просила я.

— Кто он?

— Тот охотник. Он ведь упрямый. Он до всех добрался… да?

— Катя, не городи глупостей. У тех «всех» не было нас.

— Ты знаешь, я когда-то читала книжку о безопасности или что-то того. Там было написано, что единственный способ избежать смерти от наемного убийцы… это не заводить врагов, которые этого убийцу способны нанять.

— Мы найдем другой.

— Ты чуть не погиб из-за меня только что? — ответила я, касаясь лба Сашки… кровь. Немного, но, чтобы совесть моя вновь заплакала, хватит. — И Анри из-за меня чуть не погиб. И теперь из-за меня за ним охотятся. И та зомби тех людей, тоже из-за меня. Это я все… я. К чему вы меня вернули?

— Прекрати! — одернул меня Саша и зло вывел машину на дорогу. — Этот бессмертный вошел во вкус! Убьет тебя, будет охотиться за другими. Так что давай не будем, а?

— Ты веришь, веришь, что я была Алицией? Веришь, что все это из-за меня?

— Да! И лань тоже виновата, что ее волк съел, — усмехнулся Саша. — И жертва сама спровоцировала маньяка. Это идиотская логика, прости уж. И я жизнь положу, может, не одну, чтобы поймать этого гада. Потому что моих друзей трогать никто не имеет права!

— Саша, у тебя Ли есть… она же с ума сойдет, если…

— Ли сама будет его искать и горло ему порвет, как только найдет. Ты ее еще плохо знаешь. А теперь не говори глупостей и дай мне вести машину. Хватит, наверное, приключений на сегодня?

— Несомненно хватит, — буркнул сидевший за моей спиной мужчина. И мне вдруг так дико захотелось в Магистрат. Домой.

— Поспи немного, — сказал Саша. — Успокаивающее должно еще действовать. Так что постарайся заснуть… сон все вылечит. Сон и время, верь мне. И не надейся, что мы так просто сдадимся.

Заснешь тут, ага!

Боль… боль и внезапная свобода. Легкость и сладость полета… и я уже лечу, лечу над осенним лесом, а за мной, далеко, горит, умирает огромный дом. Бежит по лесу босая девочка. Текут по ее щекам слезы. А рядом верной тенью несется огромный черный пес…

Они ушли… теперь могу уходить я…

— Катя, — трясли меня на плечо. — Катя!

Сон ушел так же внезапно, как и пришел. Мы приехали. Дождя больше не было, опускалось за Магистратом солнце, а навстречу мне выходила встревоженная Маша.

— Мне так жаль, Катя, — сказала она. — Жаль… идем домой.

Домой…

Я обернулась к Сашке, прошептала одними губами:

— Спасибо, — и направилась к дому.

Придется Сашке на новую машину зарабатывать… потом. Чуть позднее, а сейчас…

— Маша, обещай, если он до меня доберется…

— Нет уж, — ответила Машка. — Не если доберется, а прямо сейчас я всех людей на ноги подниму и этого умника найду, не сомневайся. И голову оторву. А ты не беспокойся. Мы поможем. Со всем поможем. И не смей даже думать, что ты одна, слышишь! И сдаваться не смей!

— Да, — улыбнулась я сквозь слезы, поймав прыгнувшую мне на руки Пу.

Глава двадцать три. Пробуждение

Янтарный вечерний свет, темные росчерки теней по траве, огромное поле, усыпанное ромашками. Смех, наверное, мой. Нагретое солнцем разнотравье под босыми ступнями, и я бегу, бегу, пока не падаю в эту самую траву, и смеюсь, смеюсь застывшему над лесом солнцу.

А он падает рядом, смотрит на меня так странно… будто пронзает взглядом. И темные кудри его в свете солнца кажутся каштановыми, а глаза… глаза бездонными. И смех утихает на моих губах. Слишком серьезно. Слишком близко… такого еще никогда в моей жизни не было.

Он молча пододвигается, проводит ладонью по моему бедру, комкает в пальцах пышную юбку, добираясь до кожи… и от его прикосновения бежит по венам огонь, а туман застилает глаза. Я уже не помню, где я и зачем. Я вижу лишь его, растворяюсь в его нежности.

Его губы пахнут солнцем… его объятия дарят покой. Его сердце стучит так бешено под моей ладонью, и страсть, кажется, лучиться через его кожу.

— Люблю тебя, — шепчет он мне в волосы. — Не бойся. Можно?

Конечно можно… только ему… что угодно. Хотя домой я могу после этого не возвращаться. Отчим не позволит.

Последующие дни прошли как в тумане. Подготовка к похоронам, сами похороны, соболезнования от друзей… приставленная ко мне вездесущая охрана и настороженные лица тех, из инквизиции. Сны, которые я помнила смутно. А еще апатия… куда дали погрузиться… ровно на три дня.

На четвертый с самого утра меня разбудила Пу. В часов так восемь, после бессонной ночи во власти каких-то странных сновидений. Вредная Пу! Наглое создание прыгало на мне и счастливо орало:

— Снег. Снег!

Пришлось-таки вставать, нет, сползти к кровати, потому что спать мне все равно не дали. Уговоры бы не помогли, да и сил не было на уговоры. Холодно. Муторно. И не то, что вставать, ничего не хочется…

Я посмотрела на себя в зеркало и сама себе ужаснулась: осунувшаяся, похудевшая. На бледном лице глазищи такие, что кажется — кроме них ничего и не осталось. И смысла в этих глазищах никакого, какой смысл, если в голове туман, а мысли в этом тумане движутся медленно… будто стоит им ускориться, и голова взорвется.

А волосы? Пакля, а не волосы! Я провела по них пальцами, пытаясь распутать густые пряди. Черт! Опять при последнем мытье забыла о кондиционере, теперь до-о-о-о-о-оого буду их распутывать.

А ну и черт с ним!

Кое-как проведя щеткой по волосам, я уложила их в простой хвост и закуталась в теплый халат, даже не снимая ночнушки. Кто мне удивит-то? Из своей комнаты выходить я, как бы, не особо и собираюсь, надо только Пу отсюда выдворить, тогда вообще будет покой и… об «и» думать не хотелось.

Очарованная внезапно продравшимся через сонливость запахом, я взяла со стола кем-то там оставленную кружку с ароматным кофе, выглянула в окно. Красиво же. Снег кутает лес в мягкое одеяло, деревья покрыты белоснежным инеем и все блестит так, что глазам больно.

— Снег! — кричала Пу, все так же терроризируя мою бедную кровать. И охота же ей…

— Снег! Снег! Снег! Зима началась, ура! Зима, зима, зима! И все теперь будет хо-ро-шо! Слышишь, Катя!

И снова прыг, прыг на кровати.

Кофе ударило в голову и, к своему сожалению, я поняла, что от Пу так просто я не избавлюсь. Судя по оставленному кофе и нашествию Пу спать не дадут, это точно. Страдать тоже не дадут, достаточно только на морду Пу взглянуть. А что дадут? Ну жеж… Поработать что ли? Лень, да и не поможет. Вылезать из дома не хочется, да и не пустят меня. Просто поваляться в кровати тоже нельзя… книжку что ли почитать? Да я даже не простом сосредоточиться не могу, живу как ежик в тумане, какие тут книжки!

— К тебе Сашка приехал! — между прыжками умудрилась выкрикнуть Пу.

Интересно, моя кровать выдержит? Как бы должна, Пу не такая и тяжелая… только подпрыгивает аж до потолка. Как бы не врезалась в этот потолок…

— Пу, хочешь конфетку? — спросила я, вытаскивая из ящика стола спрятанную там заначку.

Пу сразу же оказалась на столе, протянула лапку и, получив лакомство, зашелестела оберткой. Я взяла вторую конфету, съела ее, запивая кофе, и отставила кружку на стол.

Сашка приехал, говорите?

Ну что же, поговорим с Сашкой. Неизвестно о чем… но это точно лучше, чем просто сидеть и ничего не делать.

— Кать, Кать, пойдем погулять! — заканючила вдруг Пу. — Ну пойдем, пойдем, пойдем!

— Ты же знаешь, мне нельзя.

— А мы мальчиков Маши заберем и Сашку! Ну К-а-а-а-а-а-а-а-ать!

Я посмотрела в окно, где солнце путалось в белой паутине ветвей, и вдруг подумала… а, может, Пу и права?

— Я подумаю, — пообещала я. — А теперь шмыть, мне переодеться надо. Не выйду же я к гостям вот так.

— А что такого? — нахмурилась Пу. — Ты у меня всегда красивая!

Ага, красивая! Тень одна осталась, еще немного и буду отличной сестренкой для Призрака.

— Ли не одобрит, — рассмеялась я раньше, чем поняла, что смеюсь.

А потом повисла вдруг тишина. Мне казалось, что я сделала что-то… неприличное, наверное. Алина еще недавно умерла, а я… Но Пу, будто почуяв изменение в моем настроении, прыгнула мне на руки и потерлась мордочкой о мой подбородок.

— Ну ты чего? — прошептала она. — Чего опять грустишь?

— Ты же знаешь.

— Знаю. Но все равно грустить не дам!

Ну и как ей не улыбнуться? Прости, Алина. Прости, ради Бога, если можешь.

И вдруг приковал к себе взгляд темных глаз на портрете Алиции. Отставив Пу на стол, я подошла к картине, провела пальцами по морде чудного зверя и вздрогнула, вспомнив тихое: Люблю тебя. Не бойся. Позволь…

— К-а-а-а-а-атя! — не потерпела невнимания Пу.

А я стояла ошеломленная вдруг понимая… мои сны… они теперь не только о жизни Алиции… та девчонка в них, молодая, свободная, далеко не аристократка, но темноглазый незнакомец, чьего лица я как бы не могла вспомнить, как не силилась, был тем же, что и в прошлых снах… тот самый, на чьей шее Алиция собственными руками защелкнула ошейник. И почему-то именно мне было за это стыдно.

Сашка говорил, что это ему что-то напоминает. И я уже знала что. Но не хотела в это верить.

Это больно. Я бы тоже хотела, чтобы это было правдой, но…

Люблю тебя…

Катя…

Вновь Анри? Надо отрешиться от происходящего и подумать… может, разговор по душам этому очень даже поможет. По душам? Я вспомнила о припрятанной бутылочке коньяка и поняла, что я буду делать этим вечером. И сразу же стало легче. Почему-то.

Сашка ждал на кухне, за чашкой кофе и с махоньким, почти прозрачным кусочком тортика. Танцор жеж, фигуру бережет. Сладкого вроде как не любит, так и оставил бы умирающей от горя подружке… последний кусок же. Я знаю, я ж ночью к холодильнику наведывалась. Впрочем, мне тоже фигуру беречь надо. Вопрос только для кого?

— Зачем приехал? — спросила я, вовсе не готовая к милым приветствиям. Настроения не было ни с кем разговаривать, да разве меня спрашивали?

— Наши люди порылись в архиве, — невозмутимо начал Сашка, принимаясь за кофе и торт. — И подняли дело твоей родоначальницы. Оказалось, что оно там очень даже есть.

Я напряглась, усаживаясь напротив Сашки.

— И? — тихо просила я.

— Что и? Ничего особенного. Твоя Алиция была из древнего дворянского рода, впрочем, оно и неудивительно, ведь другим таких красивых картин не рисуют, таких статуй на кладбище не ставят. В семнадцать вышла замуж за друга своего детства, через год родила дочь, а через три года… Алиция и ее муж вместе со всей прислугой сгорели в собственном доме. Что там стало, никто не знает, но не осталось ничего, даже костей, настолько все выгорело. Пламя сушили всей округой, боялись, что на лес перекинется. Думали, что ребенок их там же погиб… но в ту же ночь его вывел к людям пес Алиции. Девочка звала пса Мики, Алиция почему-то человеческим именем Николай.

Саша посмотрел мне вдруг в глаза, странно так посмотрел, будто что-то там хотел увидеть, и, вновь вернувшись к кофе, продолжал:

— Инквизицию очень интересовало, что стало со знаменитой на всю округу ведьмой. Они хотели допросить ее дочь, но в тот же день за ней приехал брат Алиции… и выкрал ребенка. И спрятал, да так, что никто его больше не нашел. А инквизиция была бессильна: брат этот слишком уж высокое положение в обществе занимал, чтобы его самого допрашивать. Вопрос только, зачем он так ее прятал?

— Может, потому что вы умеете «допрашивать»? — прошипела я.

— Не преувеличивай, — спокойно парировал Сашка. — То, что произошло с тобой, не имеет ничего общего с обычным поведением инквизиции. К девочке выслали телепатов, допрос был бы очень мягким… наверное, ее дядю бы уговорили. Но через пару недель его изувеченное тело нашли в одном из поместий. Его пытали… долго пытали. И все думали, что ребенка все же нашли, и девочка погибла, но, судя по тому, что ты существуешь — мы сильно ошибались.

— А пес?

— Правильный вопрос… брат Алиции отправил пса в одно из своих поместий, откуда красивейшая, говорят, бестия просто пропала. Деревенские шептались, что ушла за своей хозяйкой, может это и правда, откуда мне знать. Но на самом деле интересно не это. Никто не знает, кто заказал статую на кладбище для Алиции, никто не знает, кто каждый год переводит нехилую сумму на счет людей, которые за этой могилой ухаживают. Никто не знает, кто оставляет Алиции цветы в день ее рождения и в годовщину ее смерти. Каждый год, со дня ее смерти. Хотя… инквизиции это было неинтересно. Дело о смерти Алиции сослали в архив и о нем забыли… в те времена инквизицию трясло реформами, вот и не досмотрели.

Недосмотрели…

— Бессмертный, — выдохнула я.

— Даже в этом не сомневаюсь, — ответил Саша. — Другой вопрос, почему вокруг Алиции крутилось так много бессмертных-то? Мы имеем минимум двух — того, кто сеет смерть среди твоих родственников и того, кто бережет память Алиции. Или же одного…

Я нахмурилась, что-то вспоминая. Это что-то выглядывало из глубин моей памяти и манило чем-то странным… и я вспомнила, что. Посмотрела на Сашку, размышляя, можно ли ему доверять, и вдруг устыдилась своих мыслей. Саша мой друг. Много раз мне это доказывал. А одна я все равно не справлюсь.

— Когда Анри увидел меня в первый раз, он назвал меня Алицией. И был так удивлен, будто призрак увидел.

Саша вздрогнул, будто его ударили, а я продолжила:

— И в этом году цветы появились на пару дней позднее ее дня рождения… потому что… потому что в эти дни… я лишила Анри памяти.

Я дотронулась проклятой розочки на шее и вспомнила вдруг, что в последние дни Анри меня почему-то совсем мало звал. Может, знал о смерти тетки? Может, сам ее и убил? И это Анри тот знаменитый охотник?

— Нет, — прошептала я. — Тетку убили днем.

— Вампиры не так и беззащитны днем, как тебе кажется, у них свои способы переместиться в такие дни и при этом не сгореть. Но я честно не думаю… то, что осталось после твоей тетки… не думаю, что это Анри.

Я вздрогнула, будто мне сыпанули солью на рану. «То, что осталось» было в закрытом гробу и посмотреть мне на это не дали, да я, сказать по правде, и не настаивала. Понимала где-то в глубине души, что это не просто так.

— Что ей сделали? — тихо спросила я.

Саша лишь перегнулся через стол, поймал мою ладонь и сжал мои пальцы.

— Что бы не сделали, все уже позади. Она отмучилась. Надеюсь, теперь ей там лучше, что следующая ее реинкарнация будет удачной, потому что она так страдала в этой. И ничего уже не изменишь. Это не твоя вина, слышишь? Ты жертва, как она, как все из твоего рода. И не смей даже думать иначе. Никто не позволит, чтобы это случилось и с тобой. Он не позволит.

— Анри?

— Нет. Твой зверь, Катя. Твой зверь никогда тебя не бросит, верь мне. Анри же… боюсь, тебе стоит забыть о нем. А я ему о тебе.

— Что ты несешь?

— Я знаю, что я несу.

И вдруг сменил тему:

— Пу сказала, что ты хотела прогуляться? Хорошо. Прогуляемся. Я скажу ребятам, чтобы они за тобой присмотрели. И подумай, Катя. Разберись в себе, сама. Не бойся, время у тебя будет. У вас обоих будет, я обещаю. Чего ты на самом деле хочешь, девочка?

Сашка расплылся перед моими глазами, в горле вновь запершило. Но я уже знала, что хочу. Я хочу, чтобы мои сны оказались явью.

Люблю тебя. Не бойся.

— Анри придется смириться, — серьезно ответил Сашка, стирая слезу с моей щеки.

Я лишь беспомощно прошептала:

— Я люблю его.

— Конечно, любишь, кто же сомневается.

И так скучаю. Боже, как же я по нему скучаю! Как не хочу верить, что он хотел мне навредить, как я боюсь вновь увидеть этого странного зверя!

Катя…

Я так привыкла к этому зову, что уже его ждала. Даже сама не знала, как сильно я его ждала.

Прогулка пошла на пользу. Успокоила расшатанные нервы. И вернулась я домой уставшая и почти умиротворенная. Пу сиганула сразу на кухню, греться, Сашка вежливо попрощался и вышел, а я… я сняла куртку и сапоги в прихожей прошла в свой кабинет и в бессилье прислонилась к косяку. Ну и что дальше-то?

Солнечный свет окрасился красным, все вокруг погружалось в ту самую снежную тишину, и хотелось… общества хотелось. Смеха. И забытья.

Я решилась. Нашла в столе припрятанную бутылочку коньяка, коробку конфет и, выглянув в коридор, убедилась в отсутствии кого-то в поле зрения. Вновь балагурить с Маман не хотелось… в прошлый раз нам всем это слегка боком вышло. Еще одного влюбленного в кого-то вампира я бы не пережила. Хотя… может, именно этого мне сейчас и не хватает? Чтобы все забыть в чертовой матери?

Бочком, на цыпочках, я проскользнула в коридор, потом по лестнице… мимо пустого зала, в котором доносилось бормотание химичившей с чаем Пу, и вниз… к своей драгоценной русалке.

В гроте было тихо как-то… слишком тихо. Я осторожно пристроила бутылку на неровном полу, подошла к воде и позвала:

— Зеленая!

Ничего, все тихо. Стало обидно. До боли. Я тут забыться в хмельной угаре пришла, и что… не с кем!

Пить одной нельзя, это все знают! Еще и алкоголичкой мне стать не хватало, для полного счастья!

— Зеленая… не отзовешься, я к тебе до самой весны фиг приду.

Гладь слегка подернулась рябью, на поверхности показалась заспанная рожица. Зеленая зевнула, подплыла по мне, сразу же потянулась к коньяку и прошептала, едва слышно:

— Ну что ты кричишь? Поспать русалке не даешь…

Поспать? А это новость! Ранее Зеленая сонливостью не отличалась, как не придешь, все бодрячком. Я даже, грешным делом, подумала, что спать она и не умеет…

Мало ли? А может, таким, как она, и спать не надо?

— Что ты ночью делала-то, русалка?

О па! Я и не думала, что Зеленая так вспыхивать умеет, таким красивым изумрудным румянцем. А ей идет. Ей все идет, она у нас красавица. Видимо, ночка у нее выдалась веселая, не чета моей. Русалка наколдовала два бокальчика а-ля «сфинтер», отлила мне коньяка, себе, принюхалась в темной жидкости и протянула:

— Н-у-у-у-у-у-у-у… ночь… ночь была красивая…

— Холодная, — не удержалась я.

— А звезд сколько!

— Хвост не отморозила, звездная ты наша?

— Любовь греет…

Что любовь греет даже русалочью кровь, я не сомневалась. И больше язвить не смела, поязвишь тут, сразу хвостом получишь! Устроившись на краю бассейна, я слушала счастливое щебетание Зеленой, пила с ней коньяк, и слегка успокаивалась. Чужая радость оказалась заразительной. Искрометной. И оставляла какое-то странное томление в груди.

Я ведь тоже чувствовала что-то подобное. Но, увы, не с Анри.

— А ты? — спохватилась Зеленая, поймав мой взгляд в зеленоглазый плен.

— А что я?

Зеленая улыбнулась, недобро так улыбнулась, прислонилась к краю бассейна и мягко шлепнула по воде хвостом. От нетерпения, наверное. И я сразу же поняла, что сейчас язвить будут надо мной.

— Говорят, — протянула она, — из-за тебя на балу чуть вампиры не подрались…

Теперь вспыхивать пришлось мне. Ну было, чего уж там… самой вспоминать стыдно. А эта откуда знает? Уж я ей точно ничего не рассказывала!

— И что один тебя из ревности отметил, — продолжала Зеленая.

Пометил скорее. Как «мое». Вопрос зачем оставался открытым. Не буду я его и точка, откуда-то я это теперь ой как хорошо знала. Да и тогда. Потому и бесилась, сказать по правде. Анри слишком много себе вообразил, сам за то и поплатился. Или поплатится…

Анри… Надеюсь, инквизиция до тебя все же не доберется.

— А целуется он хорошо?

О да! Отлично целуется. Аж мурашки по коже и бабочки в животе. Куда уж лучше! Только вопрос — зачем?

— Кать, да чего ты молчишь-то? Рассказывай!

И я начала рассказывать. Как все было на самом деле. А Зеленая, сначала такая веселая, начала почему-то грустнеть. Коньяка становилось все меньше, как и радости в глазах подруги, рассказ близился к концу, я захмелела и тихо спросила…

— Я дура, да?

— Нет, — возразила Зеленая.

— Эти сны… они сводят меня с ума, понимаешь?

Как-то незаметно я рассказала и о снах. И о Сашке, с его странными разговорами. И о своих подозрениях насчет Анри и Алиции. Обо всем рассказала. А Зеленая лишь слушала и молчала, облокотившись на край бассейна и не спуская с меня внимательного взгляда.

— Это ты о том портрете, где в твоем кабинете висит? — спросила она меня.

— Да, — уже не удивляясь ничему. Откуда она только о том портрете знает? Будто собственными глазами видела, а я ведь картину в грот показывать не таскала. Впрочем, с этими бессмертными никогда и ничего не знаешь.

— А пса ты видела во сне, который написован вместе с Алицией?

— Да.

— А видела его когда-то вместе с тем черноглазым красавчиком, в которого ты умудрилась влюбиться?

— Я ни в кого…

— Отвечай!

— Нет.

— А лицо своего мужа из прошлой жизни ты видела?

Я задумалась. Я помнила его в том проклятом коридоре, лежащим на полу… его светлые, запачканные в крови волосы. Помнила его руки на моей талии, когда мы стояли на балконе и вдыхали и не могли надышаться ароматом цветущих лип.

Но лицо… нет. Я никогда не видела во снах его лица. Странно. Никогда ведь об этом не задумывалась. Никогда о нем не думала. Может, просто боялась думать?

— Н-е-е-е-е-е-ет.

Зеленая выдохнула сквозь зубы и резюмировала.

— И твои сны начались с первого ноября, да?

Если задуматься…

— Нет, просто они стали более навязчивыми… наверное.

— И Сашка взбеленился после того, как ты ему о псе рассказала?

— Да.

— Дура ты, Катя!

Ну вот… и она туда же.

Но мне было все равно.

Я устала, как же я устала… голова стала тяжелой и через пелену сна я чувствовала, как Зеленая ласково гладила мои волосы и шептала мне что-то на ухо. Опять со своей магией пристает. Надо бы сказать, чтобы перестала. Что так такие дела не делаются, но сил не было. Совсем. Хотелось отдохнуть, хоть немного, насладиться пьяным оцепенением.

— Завтра все будет лучше, обещаю, — шептала Зеленая. — Когда твоя боль уйдет, когда уйдет твой страх, ты сама сядешь и во всем разберешься. Если не разберешься, приходи, помогу.

— Не приду. Ты вредная. Ты обзываешься, — пьяно ответила я.

— Больше не буду, — рассмеялась Зеленая, кутая меня в какие-то водоросли. Стало мягко, тепло. И так спокойно, как уже давно не было.

Но откуда-то я точно знала, что все это только передышка. Успокоившись, зарывшись носом в водоросли и слушая плеск воды, я вдруг поняла, что не верю, никогда не верила в вину Анри. Значит, убить меня пытался кто-то другой. Значит, этот кто-то все еще за мной охотится. А, может, этот кто-то на самом деле и убил всю мою семью?

Все же как это сложно быть слабой смертной… как же хочется временами стать такой же сильной и крутой, как мои друзья. Я стану. Наверное. Но завтра.

— Что? Без меня пьете? — раздался где-то обиженный голос Маман. Зеленая живо скрылась в темных водах. А я? Я уже спала.

Глава двадцать четыре. Выбор

Ночь, полная огней, самая короткая в этом году. Холодит роса босые ноги, льняной подол уже мокрый насквозь, приторно сладко пахнут липы. Хоровод. Хоровод вокруг, опьянение праздника. Радость в крови, веселые песни, улыбки деревенских парней. И никого, кто затронул бы мое сердце. Мне всего тринадцать. У меня еще есть время! Много, много времени!

— Дай погадаю, милая, — пробирается сквозь веселье тихий голос.

Глаза у цыганки черные, красивые. Утопаешь в этом взгляде. В мудрой улыбке, в отблесках света от сережек. Мягко звенят монеты на ее платке, льется мелодия, выводимая ее сородичами, и, смеясь, я подаю ладонь…

— Трое в твоей жизни. Один любит, второй ненавидит, третий — думает, что любит. Годами, веками… навсегда. Никуда от них не денешься, даже в смерти не спрячешься.

И я ловлю на себе страстный, безумный взгляд. Подружки смеялись, что он влюбился, а мне вот смешно не было. Было почему-то страшно. Вырываю из тонких пальцев цыганки руку, убегаю в толпу, несусь по поляне, меж пылающих костров, меж танцующих пар… и рвусь из крепких рук:

— Ну что же ты, что же ты, — смеется кто-то, и я сразу успокаиваюсь. Оборачиваюсь, прячусь в крепких объятиях, вдыхаю такой родной, такой любимый запах…

И сердце мое бьется быстро-быстро, подобно раненой птице. Но уже не из-за страха.

Проснулась я в тех же водорослях. Едва живая, но уже гораздо более спокойная, от навязчивого звонка. Адам Ламберт выводил мелодию из печально известного фильма, я сонно потянулась за мобильным и, увидев высветлившееся на экране имя, тихо сказала:

— Привет, Ли.

— И тебе привет, красавица, — ответил чужой голос.

Сонливость как рукой сняло. Голос казался смутно знакомым, и морозил позвоночник волной страха. Как-то странно говорил этот незнакомец. Как-то недобро, и в каждом слове его плескалась волной… ненависть.

Чувствуя недоброе, я высвободилась из водорослей и спросила:

— Где Ли?

— Неужели у нас нет других тем для разговора, детка? Совсем нет?

— Где Ли и кто ты такой!

— Уже лучше. Я все расскажу, золотко. Все, что захочешь услышать. При личной встрече.

— Ну так приходи в гости, — тихо прошипела я.

— Не могу, твои друзья вряд ли обрадуются. Они так тебя оберегают. Даже погулять уже одну не выпускают. А ты такая послушная стала, без охраны ни ногой. Даже в лес под охраной. И куда давалась моя вздорная, сбегающая от друзей Катерина, м? Пора бы ей вернуться. А то как мне до тебя добраться-то?

— Где Ли? — выдохнула я, начиная бояться еще сильнее.

— Хочешь увидеть подругу? Так приходи в гости. И поскорее, не придешь до вечера, подпорчу ей шкурку. Серьезно подпорчу… как твоей тетушке.

Я похолодела, чуть было не выронив телефон. Нельзя. Нельзя сейчас цепенеть от страха. Надо слушать. Надо…

— Хочешь послушать, что я с ней сделал? Что я сделал с твоими родителями? С твоим тупорылым дядюшкой?

— Да ты…

— Что, девочка? Я всего лишь исправлял твою ошибку, такие как вы не должны жить. Не имеете права. Кто-то гадит, кто-то убирает. Я всего лишь убираю. За тобой, моя хорошая. Приходи ко мне, и мы все это закончим. Все, что не закончили, когда ты была Алицией.

— Бредишь, сволочь! Я ничего тебе не сделала!

— Ненавижу. Всегда буду ненавидеть. Тебя, деточка. А что ты думала? Сделаешь меня таким и забудешь? Переродишься раз, второй, и будешь жить счастливо со своим уродом? Никогда! Не позволю. Я зачаровал твою метлу, позови ее и прилетай ко мне, жду с нетерпением. Без тебя в кровати так холодно, — мне стало тошно. Какая кровать?

А он, тем временем, продолжал:

— И одна приезжай. Верь мне, попробуешь надуть, узнаю. Скажешь кому-то, куда полетела, узнаю.

— Зачем я тебе?

— Терпеливее надо быть, душа моя. Я тебе все расскажу, все, что захочешь. При личной встрече. Или ты сегодня умрешь, или твоя подруга. Выбирай. И она-то перерождаться больше не будет. Она уйдет навсегда, как бессмертная. Ты помнишь об этом, да? Выберешь жить, убью кого другого из твоих дружков. Благо, у тебя их много. Могу даже тебе дать выбрать, кого первым.

— Я сделаю все, что ты захочешь, — выдохнула я.

Ну пару часов помучаюсь… и что… и все… а Ли… я не выдержу, если Ли из-за меня… Ли, моя тигровая лилия, почему вот так?

— У тебя два часа, — хмыкнул он. — Чтобы попрощаться. Видишь, какой я добрый? Зацени, детка.

И повесил трубку.

— Катя? — как сквозь туман долетел до меня голос Зеленой. — Родная, ты чего так побледнела? Кто это звонил?

Гуляли водяные тени по стенам, а я собирала свою душу. По кусочкам. Всего ненадолго, но этого хватит.

Что слышала Зеленая из нашего разговора? Что поняла? Скорее всего, немного, иначе бы разговаривала совсем иначе. Иначе я не смогла бы улыбнуться, как можно более широко, и сказать:

— Ничего страшного. Просто недовольный клиент.

Зеленая моргнула удивленно, но, вроде, поверила.

— Что ты сделала тому клиенту, что он так недоволен?

— Забудь, глупости, — усмехнулась я. — Мне пора идти… прости.

Мне надо так много сделать. Так многое сказать. Осторожно, чтобы никто не догадался. Улыбаться, чтобы они запомнили меня такой. Счастливой. Милой. Доброй.

Встречу ли я их в следующей жизни? Надеюсь, что нет.

Иначе… иначе все это повторится. Он никогда не оставит меня в покое.

Но сначала… как безумная летела я по ступенькам, на ходу тыкая в кнопки телефона. Гудки. Никогда в жизни эти паршивые гудки не были столь мучительными.

— Катя? — отозвались, наконец, в телефоне, и я, стараясь говорить как можно спокойнее, спросила:

— Ли? Где Ли? Не могу до нее дозвониться.

— Я тоже не могу, — спокойно ответил Саша. — Наверное, опять забыла зарядить телефон, или бросила его в бардачок, а сама пошла гулять. Или вырубила звук у косметички и забыла включить снова. Бывает. Когда вернется, от меня получит, не сомневайся.

Получит вряд ли… скорее, будешь счастлив до жути, когда она к тебе вернется. Интересно, как можно убить бессмертного? Наверное, как-то все же можно.

— Не сомневаюсь, — постаралась улыбнуться я, и остановилась, глядя, как за небольшим окном блестит, переливается снег. — Наверное, точно звук выключила. Ладно, я позвоню позднее…

— Катя… — осторожно спросил Саша. — Что случилось?

И я даже на миг сама поверила своим беспечным словам:

— Ничего не случилось. Скажи Ли… что я ей очень сильно благодарна.

— За что? — переспросил Саша, в голосе которого явно начала читаться тревога.

Что ж, дураком он никогда не был, правильные выводы делать умел. И «чувствовать» собеседника, увы, тоже.

Я лишь ответила:

— Она знает, — и повесила трубку раньше, чем Сашка начал задавать вопросы.

Войдя в свой кабинет, я кинула вибрирующий телефон на диван и села за стол. Сашка пробовал перезвонить, но что я ему могла сказать? Что я им всем могла сказать?

Меня бросало то в жар, то в холод, ручка дрожала в пальцах, буквы не хотели складываться в слова, но страдать над последней запиской у меня не было времени. Надо спешить. А уходить так, не прощаясь, наверное, не совсем хорошо.

Мне было хорошо с вами. На самом деле хорошо. Я знаю, что расставание будет болезненным, для меня и для вас, но это должно было произойти. Вы живете дольше, чем я… значительно дольше. И, может, лучше, если вы запомните меня такой: молодой и веселой, а не занудной и надоедливой старухой.

Не жалейте о том, что произошло. Не отравляйте болью память обо мне. Ведь иначе даже там, за чертой, я не смогу обрести покоя.

Я люблю вас, и тебя, Маша, твою строгость, твою серьезность, и тебя, Пу, твою шаловливость и любознательность, и тонкую иронию Призрака. Я люблю и Маман, ее мудрость, которую она прячет за маской безразличия. Я люблю царственную Ли и ее заботливого Сашу…

Скажите Анри, что я и его любила. И жаль… что не могу ему это сказать при встрече. Жаль, что не смогла ему до конца поверить. И не вините его в том, что со мной произошло… Анри никогда не хотел мне зла.

Теперь я это понимаю. Теперь, когда увидела, что такое настоящее зло, я на все смотрю иначе.

Будьте счастливы, это сделает счастливой и меня. Даже там… в другом мире.

Осталось совсем немного времени. Я долго стояла под душем, глядя, как стекают в решетку слива струи воды и пыталась успокоиться. Ничего страшного. Все через это проходят. Когда-нибудь. Высушила волосы, убрала их в замысловатую прическу, быстро нанесла макияж: умирать так красиво. И даже одежду получше подобрала, к случаю… Пусть и джинсы, но марковые, которые я так любила. Сапожки на высоком каблуке, а что? И шапки не надо, к чему прическу портить, и капюшона короткой, до талии, куртки хватает.

Маша бы не одобрила. Маша это курткой не считала. Но в более длинной на метле сидеть неудобно, а кто в такие моменты беспокоится о насморке? Интересно, ведьмы действительно попадают сразу в ад? Даже если никому, по сути, ничего плохого не сделали?

Я провела пальцами по письму, белым прямоугольником выделяющимся на столе, механически сунула в карман четки, попросив у Бога сил на следующий шаг, открыла окно, впуская морозный воздух, и восхитилась. Солнце золотило свежевыпавший, пушистый еще снег искорками, иней укутал деревья, и все казалось таким… сказочным, наверное. Я натянула перчатки, закрыла глаза, вдохнула всей грудью морозную свежесть и позвала.

Метла отозвалась как-то неохотно и далеко не сразу, я уже начала думать, что не получится. И одна мысль об этом напугала гораздо больше, чем неведомая встреча и ее последствия. Ведь если я не смогу попасть к этому уроду, я не спасу Ли…

Боже, только не это… пожалуйста!

Боль скрутила внутренности, страх провел лапой по позвоночнику, и в тот же миг на кристально чистом небе показалась черная точка. Она росла, вытягивалась в линию, и вскоре ручка метлы привычно и аккуратно скользнула мне в ладонь.

Моя хорошая… что же ты позволила пометить себя кому-то помимо хозяйки? Да и как он тебя нашел-то… в пещерах Анри?

От одной мысли о вампире стало горько и тошно. Надо было выслушать. Надо было доверять. Анри ведь явно знал больше, чем говорил. Но… теперь поздно.

Может, в следующей жизни я буду умнее.

Если эта следующая жизнь когда-нибудь будет.

Телефон вновь занудно завибрировал, ему вторил стук в дверь и тихое Машино:

— Катя?

Но уже все решено. И ничего уже не изменишь. И, вскочив на метлу, я вылетела в окно. В морозный, такой пленительный воздух. В чарующую красоту моего последнего полета.

И вдруг на миг так захотелось жить, аж до боли.

— Катя! — крикнул кто-то снизу, но я уже не слушала. Временами лучше не оглядываться. Потому что как оглянешься, так больше и не полетишь…

— Каа-а-а-а-а-а-а-атя!!!

Кричала Пу. Неслась внизу по сугробам белой тенью, а потом упала вдруг в снег и заплакала. Прости, родная. Но коленки заживут, а вот Ли, если я останусь, вернется вряд ли.

Лес проносился внизу белоснежной паутиной, мороз все крепчал, и руки в перчатках закоченели, как и неприкрытые курткой бедра. Да и капюшон то и дело слетал на плечи, и тогда начинали мерзнуть щеки и уши.

Вырядилась, чтоб тебя! Сколько лететь-то? Надеюсь, что недолго, иначе получит мой враг бездыханную ледышку. А, может, оно и к лучшему?

Проблеском в частой чаще мелькнула речка, березки вдруг как-то резко сменились елками, запахло хвоей и смолой. Метла не слушалась хозяйки, неслась куда-то сама, над лесом, на счастье, минуя городские постройки… ибо объяснить ведьму на метле, пролетающую над деревней, наверное, было бы не слишком легко.

«Анри!» — мысленно позвала я, не надеясь, что он откликнется. Спит, наверное, что еще делать вампиру посреди дня?

«Анри, прости меня».

«Катя, — ответ был мягким и каким-то мучительным, будто продирался сквозь толщу воды. — Ты куда опять влипла, моя хорошая?»

«Никуда не влипла».

«Тогда приходи ко мне… я вернулся в те пещеры, инквизиция меня там больше не ищет…»

«Может, позднее…» — ответила я и отключилась от его тихого голоса.

Разговаривать вдруг резко расхотелось. По щеке, портя макияж, пробежала слезинка, в груди стало тесно, но я выпрямилась на метле, сжала зубы и постаралась улыбнуться. Не, ну а что? Умирать так с песней! Как полагается гордой ведьме… последней в своем роду.

Где-то впереди начали появляться высокие отвесные скалы. Врезаться бы в этот серый с темными прожилками монолит, но фигушки… мой милый кукловод хотел свою жертву живьем. И невредимую, до поры до времени.

Метла ловко летела в щелях скал, и уже почти выскользнула из серого лабиринта, как со сколы сорвалось что-то огненно-рыжее. Удар в плечо, укус в шею, толчок в грудь сильными лапами. И, стремясь стянусь с себя обезумевшего зверька, я отпустила метлу и вцепилась обеими руками в пушистую шкуру. Зря. Зверек вдруг вырвался, скользнул на одну из скал, метла устремилась куда-то вперед, а я…

Я почувствовала, что лечу. Обиваюсь обо все, о что можно и что нельзя, лечу в колючую, будто наполненную иголками расщелину. Хрустнули ребра, наверняка, ломаясь, по груди разлился огонь боли, но в тот же миг полет, наконец-то, прекратился. Внезапно. Ударом об усыпанную камнями, такую твердую землю.

Я лежала на спине, смотрела в прятавшееся среди нависших скал ультрамариновое небо и тихо плакала. Себя не жаль. Жаль, что умру зря. И Ли… Ли умрет со мной. Из-за меня. Несправедливо! Боже, как же это глупо и несправедливо!

А на одной из скал показалась вдруг, размылась в слезах, острая мордочка с внимательными ушками… Лиса, а это была лиса, заглянула в расщелину и начала медленно спускаться, осторожно ступая на скользкие, припушенные снегом скалы.

Мало ей? Неужели этой сволочи мало? За что?

Наверное, последний вопрос я задала вслух. Лиса остановилась, прислушалась, сложив уши, и вдруг гневно затявкала. Будто и в самом деле была на меня страшно обиженна.

— Я не трогаю таких, как ты, — выдавила из себя я, и вновь раскрутилась на гневное тявканье.

И тяфканье это так удивило, что даже болеть на время перестало. Наверное, адреналин постарался. Таки умирать я буду с музыкой.

Интересно, когда она спустится, что она будет делать? Жрать меня живьем? От подобной мысли стало почему-то смешно, но смеяться было больно. Дышать больно. Жить больно… и с каждым мигом становилось все больнее.

Пусть уж мне горло перегрызет, может, это быстрее закончится. В такой мороз и посреди скал, в труднодоступном месте, помощи мне искать неоткуда.

Так что…

Зверек плавно спрыгнул на землю, пробежался вокруг, будто присматриваясь, и оскалился, смотря на меня как-то странно осмысленно. Зло. И как такая малявка могла причинить столько вреда? Такая миленькая, пушистенькая, почему-то не поменявшая на зиму шубку… или в ее разгильдяйстве я тоже виновата?

— Что же ты такая сволочь-то? А?

Лиса замерла на миг, и вновь обещающе оскалилась. Но поиздеваться ей не дали: со скал посыпались мелкие камушки, зверек глянул вверх и начал медленно пятиться в тень.

Я не видела того, что видела лиса, зато слышала. Знакомое до боли раскатистое рычание. Узнала и сразу как-то успокоилась, закрывая глаза. Пришел за своей жертвой? Не хочешь отдавать меня кому-то еще? Похвально… Адский пес, Барбос ты мой несчастный.

Ну этот уж точно, если горло захочет перегрызть, то с первого раза. И мучить не будет, откуда-то я знала. Мой странный, облезлый зверь. С таким живым, завораживающим взглядом.

Удрать лиса не успела. Я слышала ее отчаянный визг, и жалела, несмотря ни на что жалела, а потом… скрежет когтей под лапами, когда лиса отчаянно рванула в скалы, шорох камней под огромными лапами, едва слышный скулеж. И запах. Этот одуряющий запах мокрой шерсти и псины… ты хоть бы помылся, прежде чем меня убивать, а?

Он скулит? Тыкает в меня носом, лижет щеки. Хватает зубами за ворот куртки и тащит куда-то по острым камням. Издеваться-таки будет.

Пусти! Пусти, зараза! Больно же!

Но кричать сил не было. И времени. Беспамятство догнало быстрее. И почему-то последнее, что вспомнилось перед полетом в бездну: полные боли глаза незнакомца, когда я надевала ему ошейник.

— Прости… — выдохнула я. — Прости меня.

Как же отчаянно он воет-то!

Глава двадцать пять. Убежище

Болит-то как все! Сознание возвращалось медленно, через силу. В голове клубился туман, перед глазами плыло и медленно, очень медленно, вспоминала я, что было перед тем, как я утонула в этой вязкой тишине. И сразу стало не до боли: меня выдернуло в реальность одним резким толчком и страдать сразу расхотелось, вместе со слетевшим с губ именем:

— Ли…

И сразу же, с осознанием, что вокруг сгущались, неумолимо, зло, проклятые сумерки, в голове выстрелило одно слово: опоздала. Безнадежно и навсегда…

— Ли!!! — полились по щекам злые слезы, и я вылезла из груды какого-то старого, вонючего, тряпья.

Сразу стало холодно. Что-то зашевелилось рядом, живое, ласковое, прошлось горячим языком по щекам, смахивая слезы, ткнулось теплым носом в ладони и заскулило. Так жалобно, едва слышно. И я с ужасом начала понимать…

Мы все еще в тех проклятых скалах, но иначе и быть не могло. Пес, может, и адский, а вытащить меня из расщелины даже для него слишком. Но здесь, в небольшой пещере, приспособленной для жизни то ли залетными бомжами, то ли любителями попить или просто пожить в тишине природы, кто их знает, было сухо и даже тепло. Каменные стены вокруг, лишь небольшая дыра выхода, низкая, сколоченная из досок, лежанка, чтобы на камне не спать, чудом оказавшиеся тут, страшно вонючие, одеяла, в которые меня закутал… пес что ли?

Пес сам лежал на той самой кровати, и как только уместился, скажите, на милость, под одеялом, согревая меня горячим боком подобно живой печке.

Холодно было… но не настолько, насколько могло было быть… на улице мороз, черт побери! И даже вон звезды начинают через вход в пещеру проглядывать! А грудь болит так, что ругаться охота: наверняка, что-то там сломала. А двигаться… я попробовала. Со стоном повалилась обратно, поняв, что повредила на только ребра, но и ногу. И ходить, а тем более, лазить по скалам, увы, не могу…

— Ли… — выдохнула я.

И пес, до сих пор следивший за мной внимательным взглядом, вновь заскулил, ткнул меня носом в плечо, будто утешал.

— Дура я, да? — прошептала я, погладив его огромную голову. Чудо ты мое шелудивое, чего я тебя так боялась-то? Даже хорошенький, на пушистую овчарку-переростка похож, только черный совсем. Наверное, был черный… теперь серый из-за грязи.

— Помыть бы тебя, а то воняешь немилосердно…

Пес зарычал, незло, обиженно как-то, ткнув меня носом в плечо сильнее. Толчок отозвался болью, боль вырвала невольный стон, и пес снова зарычал, на этот раз испуганно.

Я даже не думала, что рычать можно так… с различными оттенками. А глазищи у него, выразительные такие, красивые глазищи. Даже в полумраке различишь. И сверкают огнем… воистину адский, сейчас пасть раскроет и дыхнет пламенем… аж смешно стало. На миг.

— А ты совсем неплохой же. Не хочешь меня грызть, правда? — пес показал головой, будто удивляясь моей глупости.

И правильно удивляется… пес, может, и умный, а-таки простой пес… понимать человеческую речь как бы не в состоянии. Впрочем, адский же, может, и понимает.

— Спасибо, — прошептала я, обнимая его за шею.

Он вздохнул, глубоко, будто удивляясь моей глупости, и подвинул ко мне лапой что-то… что оказалось спичками в странном коробке с обрывками изображения какого-то здания. Но сухие. Значит, гореть, скорее всего, будут.

— Я не курю, — усмехнулась я.

А пес вновь посмотрел как-то странно, будто с усмешкой, выполз из-под одеяла и ткнул носом в что-то… что было подозрительно похоже на самодельный, обложенный камнями, очаг. Даже вытяжка там, кажись, имелась. Хорошо бомжи устроились. Только зимой все равно холодно… и лишившись личной печки, я сразу поняла, что замерзла.

Думать об Ли я не могла. Что-то внутри отказывалось об этом думать. Я вытянула из кармана телефон и поняла со вздохом, что сети в этих скалах фиг дождешься. Выбираться надо, как можно быстрее. К цивилизации. И исправлять то, что еще можно исправить… если можно… но как?

— Надеюсь, он меня дождется, — прошептала я, глотая вновь побежавшие по щекам слезы.

И вновь пес настойчиво ткнул меня в плечо, возвращая к реальности. Будто боялся, что замерзну… не зря боялся. Вновь подвинул ко мне лапой проклятые спички. Да откуда он вообще про такие вещи знает?

Дрова отсырели… разжечь их удалось не сразу. Я бы сдалась, но пес был настойчив: скулил и рычал, бодался, заставлял двигаться, несмотря на боль… и огонь, наконец-то, начал лизать проклятые двора… а пес не унимался. Вытянул откуда-то, приволок грязный, но плотный ковер и выразительно посмотрел на дыру из пещеры.

— Вот больше мне делать нефиг, — ругнулась я… и эта сволочь меня укусила! Не сильно, даже кожи не повредила, но ощутимо, и глазами сверкнула так, что я поняла: не отвяжется.

— Мне больно двигаться, ты понимаешь? — пыталась я уговорить пса, но уговоры на него не действовали. Пришлось со стонами, через боль, тащить ковер к входу и пристраивать на специально для этого повещенной над входом жердью… не давать холоду проникнуть внутрь.

А потом желать умереть, свернувшись комочком на проклятой лежанке и ждать, с нетерпением ждать, пока утихнет волна боли. Пес скулил и тыкал меня носом. Вновь кутал в одеяла, отрыл в углу невесть как оказавшуюся там банку тушенки… запасливые бомжи, да… жаль обворовывать. Но кто мне давал право выбора?

Подозрительно заботливый какой-то песик. Они там все в аду такие?

— Я не хочу есть, — выдохнула я.

Это было правдой. Есть я не хотела, жить тоже не хотела…

— Это не поможет, — прошептала я, погладив ластившуюся к ладоням, длинную морду. — Пойми… Мы не справимся, нам нужна помощь. Ты же понимаешь…

Пес понимал. И по его глазам я поняла, что он тоже так думает, но сначала… огромная лапа вновь подвинула ко мне банку с тушенкой. Даже нож тут же нашелся, припрятанный… но от этого пушистого паразита ничего не спрячешь. А еще он притащил мой рюкзак, где, о счастье, отыскалась пластиковая бутылка с водой. И печеньки. Поняв, что пока не поем, это чудо не отвяжется и разговора не получится, я со вздохом потянулась к тушенке.

После еды лучше не стало, но в голове прояснилось. И стало как-то… спокойнее, наверное. Пес сидел передо мной, смотрел преданно в глаза, вокруг уже давно стемнело и по темной морде его бегали золотистые отблески огня… а я… я все не могла никак понять. Чем я заслужила такую преданность? И почему от него так тепло как-то на душе, спокойно… я провела пальцами по его бархатной морде, скользнула к шее. Вздрогнула, наткнувшись на невидимый ранее в густых космах ошейник, опустила руку на колено и тихо спросила:

— Теперь можем поговорить? Приведи ко мне Анри.

Пес недовольно зарычал, в выразительных глазах его блеснул гнев, смешанный с… обидой?

— Только он тебя знает, — продолжала я уговаривать. Кого уговаривать, пса, что ли? А я виновата, что он таким умницей оказался? — Только его кровь может мне помочь. Я не выберусь из этого ущелья, ты тоже прекрасно знаешь. Не в таком состоянии… я продержусь тут… ночь, надеюсь, больше не понадобится, пока ты его приведешь. А дальше… а дальше посмотрим.

Загадывать далеко не хотелось. Ничего не хотелось, лишь забыться сном и сдаться. Но взгляд пса приманивал, просил бороться и почему-то я послушалась. Я даже не заметила, как он пропал, но ни на миг не усомнилась, что он меня не бросил. Никогда не бросит. Я закуталась в эти противные, вонючие тряпки, когда-то бывшие одеялом, и уставилась в весело похрустывающий огонь. Если все пройдет хорошо, надо будет пополнить тут запасы. Говорят, что так делают в горах… в таких вот специальных, предназначенных для путников хижинах. Говорят… я никогда не была в горах. Так подумать, я вообще нигде особо не была. А теперь почему-то захотелось. До боли. С этим противным бабакой…

Помыть его только надо. Расчесать шерсть, чтобы струилась меж пальцами нежной пеленой… я откуда-то знала это чувство. Его шкура под ладонями, его дыхание на моей шее.

Его полный затаенной тоски взгляд. И ощущение тех невидимых цепей, что нас соединяют.

Знала. Только откуда?

Наверное, я заснула. И снился мне опять тот темноглазый незнакомец. Его мягкие поцелуи, его нежные руки…

А еще снился Анри. В старинной одежде, в белоснежной рубашке, с затейливо повязанном шейным платком. Анри со зрелой любовью во взгляде. Анри, шепчущий на ухо: «Мон амор». Анри, рядом с которым так хорошо. Все это какое-то… странное. Нереальное.

Проснулась я от холода. Огонь уже почти погас, но вставать и подкладывать ему дров сил не было. Меня трясло. Ночные скалы казалось были полны шорохов и живых теней, и будто звенели, едва слышно, от мороза. Хлопнули рядом крылья, покатились камни под чьими-то лапами, и, закрыв глаза, я поняла, что песик-то успел. Наверное…

— Катя! — выдохнул Анри, и сразу же до одури пахнуло кровью. И вновь требовательный поцелуй, противная жидкость, льющаяся в горло, и недовольное ворчание пса.

Только… странно. Поцелуй тот был нежным, но более не казался сладким. Зато придал сил и пустил кровь по венам. Но я и не думала, что это будет так больно!

— Тише, тише, — как маленькую, укачивал меня на руках Анри, и пес, вдруг забывший о своем недовольстве, лизал мне ладони. — Тише, моя хорошая, уже… сейчас все пройдет…

— Не думала я, что это…

— Тогда я тебя усыпил… теперь тебе спать нельзя. Здесь слишком холодно, а лечить тебя и дальше я не могу… тебе придется теперь самой, моя девочка…

— Анри… — голос его был странным. Усталым каким-то. И вместе с силами ко мне вернулось подозрение: — Ты что это?

И в самом деле что? Обняв его за пояс, я вдруг почувствовала, как по рукам моим течет что-то подозрительно… горячее.

— Они меня достали, мон шери, — забавно, и тут, как и в моем сне, он катит под француза. Но смешно не было.

— Инквизиция? Но ты же всегда…

— Они знают, как достать, — усмехнулся Анри. — Серебро я и на самом деле переношу плохо…

И… обмяк.

Теперь испугалась я. Не на шутку. Кровь Анри помогла: вместе с уходом боли ко мне вернулись силы. И желание действовать. И спасти этого проклятого вампира!

Сама я не могла, куда уж мне, что я о вампирах знаю-то? Но был тот, кто помочь мог…

Я перетянула Анри на ту самую лежанку, где отдыхала сама недавно… тяжелый же! Даром, что стройный! И пес на этот раз мне не помогал. Смотрел как-то странно, с каким-то дивным таким изумлением, будто спрашивал, а на черта помогать этому паршивцу вампиру?

— Ничего, что он мне жизнь только что спас? — спросила я. — И уже не раз.

Проняло. Пес подошел поближе, заглянул в глаза, будто спрашивая, чего ищем-то? Я подбросила огню еще дров, и ответила, сама не зная, поймут меня или нет:

— То, в чем можно растопить снег.

И пес исчез. Ты жеж… помощник, называется! А я продолжила перерывать эту лачугу, морщась от холода. Быстрее… быстрее же, пока он кровью не истек! Ничего подходящего, увы, не нашла, и уже подумала начать искать снаружи, как пес вновь появился передо мной… с ручкой котелка в зубах.

Где он прихватизировал котелок, у кого, спрашивать не хотелось. Я живо выскочила наружу, набрала в котелок снега и повесила его над огнем.

Пес смотрел на меня удивленно, будто спрашивал, чего это я такого делаю… да я, странно, и сама не знала до конца, что я делаю… я просто молилась, чтобы сработало, и, когда снег превратился в воду, и отразил меня, перепуганную, с размазанным макияжем, растрепанную, я тихо позвала:

— Зеленая!

Ноль ответа… слишком далеко… Боже, слишком…

— Зеленая!!! Пожалуйста!!! Кто-нибудь!

— Ну ладно, — отозвалась вода мужским голосом. — Так уж и быть… отзовусь. Только чую, что об этом уже вскорости пожалею…

— Ты кто? — вздрогнула я, шокированная двумя вещами сразу: что все же отозвались, и что отозвался тот, кого я совсем не знала.

— Кем бы я не был, времени у меня мало. Так что говори, рыбонька, чего тебе надобно, и плыви себе дальше. И без того от тебя одни проблемы и никакой пользы. Хватит с того, что Зеленая истерит целый цень, мол, как же так, ее подруга опять в какую-то дурь влипла…

— Так ты тот самый, в кого она влюбилась по уши? — с облегчением выдохнула я раньше, чем сама поняла, что сказала. Ну вот почему я такая дура-то, а?

Невидимый собеседник выдавил едва слышимый смешок и сказал:

— По уши, говоришь? У нас говорят по самые жабры, но это не столь и важно… — да уж, время ли сейчас разбирать любовь хвостатых… но язык я все же распустила зря, от страха, наверное. — Так чего же ты хочешь, сухопутная рыбонька? А то занят я, знаешь ли. Вижу, что ты живая, целая и невредимая, пойду Зеленую порадую… а то скоро мое озеро соленным от ее слез станет. И все рыбки мои передохнут. Что я есть тогда, прости, буду, и на что глупых рыбаков приваживать?

Про «невредимая» это он зря. Но пес ткнул меня носом в ладонь, будто напоминая, что надо поторопиться, и я сказала:

— Мне надо выбраться отсюда. Сама я не совсем могу…

— Отсюда это откуда? — деловито уточнил хвостатый. Видимо, действительно, времени зря терять не хотел.

— Из какой-то расщелины в скалах. Сама бы я справилась, но Анри совсем плох, я его не дотащу…

— Ну плавать по воздуху я пока не умею, — задумчиво сказал хвостатый. — Да и вряд ли научусь, но попробую передать весточку твоим друзьям, они чего-нибудь придумают. Только… Анри это случаем не тот ли вампир, на кого инквизиция охотится?

— Боишься? — понимающе спросила я. — Я все их объясню… честно… это я виновата, я ж не знала, пожалуйста, помоги мне!

— Да нет, не боюсь, это даже забавно, насолить самой инквизиции, да еще через кого? Через Машу. Забавная ты, рыбонька, приплывай в озеро, повеселимся.

Я хотела ответить, что нет уж спасибо, Зеленая мне голову оторвет, но вдруг поняла, что «рыбонька» моя взяла и исчезла. Даже хвостом не махнула на прощание. Но если вдруг он нам не поможет, я это озеро собственными ручками потравлю, будет знать!

Выдохнув через зубы, я бросилась к стонавшему Анри, опустилась перед этим проклятым «ложем» на колени, откинула одеяло, прижав к его кровоточащей спине свой шарф. В спину стреляли, сволочи трусливые. Ненавижу инквизицию, себя ненавижу, что это все допустила!

Шарф быстро становился мокрым, я глотала невольные слезы, пес тихо поскуливал рядом, а Анри стонал в бреду.

— Алиция… — выдохнул он. — Али…

И стало вдруг совсем страшно. И будто отвечая на мой страх ударили где-то высоко огромные крылья. Пес зарычал, оскалился, шерсть на его холке вздыбилась, только мне почему-то стало спокойно, будто я снова оказалась дома, в своем кабинете. А у входа в наше убежище раздался такой знакомый, такой родной голос:

— Ну, ну, лохматый. Тоже мне врага нашел.

— Маша, — выдохнула я.

Дракон шагнула внутрь, будто в царственную палату. Окинула все вокруг цепким взглядом, мягко оттолкнула пса, и тот послушно вжался в стену, давая дорогу. Подошла ко мне, опустилась рядом на корточки, коснулась моей щеки, стирая невольную слезу, тихо спросила:

— Ты что удумала, дурочка?

— Он Ли поймал… Маша, он сказала, что я или она, понимаешь? Как я могла, чтобы Ли…

— Ли у нас в Магистрате и с ума сходит вместе со всеми, — голос Маши был таки спокойным. Тихим. А выразительные глаза ее подозрительно блестели. Никогда ее такой не видела. — Как твое письмо прочитали, так Саше и позвонили, явились сразу, на крыльях прилетели. Да, Саша рассказывал о твоем странном звонке, говорил, что после этого сам Ли бросился разыскивать, благо, у нее на браслете датчики. Та спокойно болтала в кафе с подружкой и знать не знала, что ее телефон сперли. Ты что, реально думаешь, нас так легко поймать? Не забывай, что мы бессмертные, не суди нас своими мерками. И не думай играть в эту игру без нас. Я понимаю, этот ублюдок хочет тебя достать, но пока мы рядом, вряд ли ему удастся… если ты сама глупостей не наделаешь.

— Маша… я…

Я такая дура, что еще я могу сказать.

— Ты одна из нас, до сих пор не поняла?

Я вздрогнула, пожимая плечами. Как я могу быть одной из них? Слабая, уставшая? Та, от которой сплошные неприятности.

— Анри…

— Анри мы заберем. Не бойся. Ничего с ним не станет, вампира не так легко и убить. Серебро страшное штука, да, но пути вытащим, и он сам восстановится. Но это уже в Магистрате.

В пес ткнул меня носом в плечо, будто напоминая о себе, и я тихо сказала:

— Он с нами пойдет. Он меня спас, Маш… пойми.

— А куда ж он денется, — хмыкнула Маша. — Золотце наше, но до Магистрата будет добираться на своих лапах. Хватит того, что вампира на себе тащить придется. Стыд, хуже не придумаешь. Так еще и адского пса на собственной шее мне не хватало.

— На себе? — не понимая повторила я.

Поняла чуть позднее, когда ласково уговаривала Анри все же переставлять ножки и помочь мне втянуть его на дракона. Что драконом была Маша почему-то думать не хотелось… все же это не очень приятно на собственной подруге верхом ехать. Усадив Анри на хребте Маши, я села за ним, крепко схватилась за выступы на хребте Маши и задумалась на миг… какого она цвета, интересно? И тотчас по бокам ее прокатилась огненная вязь, чуть было не тронув мои ступни. И дракон медленно взял вверх, взлетая в полное звезд небо.

Интересно, где моя метла?

— Алиция… — пробормотал Анри, и я тихо ответила:

— Я тут, любовь моя.

Анри как-то вмиг успокоился, уронил на грудь голову, а я обхватила его крепче за пояс. Неудобно лететь, но скоро уже будем в Магистрате. За пару минут, усмехнулась недавно Маша. Она как и мой песик, оказывается, телепортировать умеет. Оно и хорошо, а вдруг кто дракона в небе над лесом заметит? В наш век мобильных с видеокамерами потом хлопот не оберешься.

Магистрат встретил ярко освещенными окнами и высыпавшим на улицу народом. Дракон мягко спланировал вниз, опустил крылья, давая нам слезть. Хмурый и злой какой-то Саша помог мне спустить Анри, кинул в мою сторону недобрый взгляд, и я сразу поняла: будет взбучка. И не только от него. От Ли — тоже.

Подруга ждала рядом. Остановила меня, когда я бросилась было помогать Саше — сами справятся — и толкнула к входной двери. И в тот же миг вынырнул прямо из воздуха, бросился ко мне огромный пес… уткнулся носом в ладонь, посмотрел на Ли внимательным взглядом, и подруга засмеялась:

— Ну ты даешь, сестренка! Кто ж мог подумать… милая псинка.

«Псинка» оскалилась и зарычала. Но добро так зарычала, как старой знакомой. Ничего не понимаю. И понимать, пожалуй, не хочу.

Глава двадцать шесть. Бабака

Ночь уже, а спать совсем не хочется. Ничего не хочется… и все кажется каким-то таким… нереальным, наверное. Будто то, что было вчера, это не со мной. Совсем не со мной. И точно ненастоящее…

Эмоции придут позднее. Пока была опустошенность и дикое желание забиться в нору и оттуда никогда не вылазить. Боже, какая же я дура-то! Как мне надоело быть дурой!

Я не знаю, каким чудом я сумела улизнуть от всех в свой кабинет. Не знала, почему пес пошел за мной, и когда я не включая света соскользнула по стенке прямо на пол, упорно сел рядом, посмотрел внимательно, ударил пару раз по ковру хвостом, будто пытаясь прибодрить. Милый. Забавный такой… И от его взгляда вдруг стало легче. Собаки они такие, любят несмотря ни на что. Даже адские псы вот, оказывается.

— Ну и глупая я, да? — прошептала я, погладив бархатные уши… мокрые от росы. И липкие. Помыть бы этого песика, а? Но это позднее. Сейчас ничего не важно, совсем не важно. — Натворила делов…

Я обняла его за шею, прижалась лицом к пушистой шерсти, вдохнула приторный запах псины и вздрогнула, когда пес вдруг извернулся и лизнул меня в шею. И заскулил. Тихо так, печально, будто пытался что-то сказать.

Ну что он мог сказать?

— Умный ты. Слишком, наверное, умный…

И хозяин у него есть… Ошейник… вот он, под ладонями. Старый и шершавый, как ее на шее держится — загадка. Уже и облез весь… и пряжка вон заржавела, не расстегнуть. Впрочем, и это потом. Совсем потом.

— Чей ты, м? — тихо спросила я. — Хочешь теперь быть моим?

Он опять заскулил, как-то странно, будто плача, лизнул вновь меня в щеку, ударил хвостом о пол. Наверное хотел. Странно так радовался, аж дрожал под моими ладонями. Глупый пес… но от слов отказываться теперь тоже глупо. Да и зачем?

— Ну если ты так хочешь, — усмехнулась я. — Оставайся со мной. А потом посмотрим, правда?

Облезлый, худющий. Причешу его, откормлю. И никакой инквизиции не отдам. А если вдруг придет хозяин, глаза ему выцарапаю за то что красавца довел. Такого красавца… жалко же.

И вновь прошелся по моей шее мягкий язык, вновь раздалось мягкое поскуливание, почти мурлыканье, и пес лег рядом, положил мне лобастую голову на колени, заглянул в глаза. Красивый у него взгляд. Даже в темноте комнаты — красивый. Задумчивый такой, умный. Даже у людей нечасто такой бывает, а это же пес.

Адский пес, поправилась я. Может, тоже бессмертный. Может, мертв его хозяин, а я… я погладила бархатный нос, провела пальцами между ушей, сказала чуть слышно:

— Спасибо, что я меня спас. Без тебя…

Даже лучше не думать, что без него. Та бешенная лиса… стало почему-то страшно. Пес насторожился вдруг, поднял голову, посмотрел на дверь. А дверь бесшумно открылась, и на пороге показалась стройная фигура.

Ли… вот только Ли мне сейчас и не хватало.

— Ты чего это в темноте сидишь? — спросила подруга, влючая носом свет и при этом умудрившись не выпустить из рук полного подноса. Я так вот не умею. Но Ли у нас мастерица на все руки… или лапы, кто ее там знает.

От хлынувшего света заслезились сразу же глаза. И когда я очнулась, Ли уже поставила поднос на стол и подала мне руку:

— Поднимайся!

— А мне и тут хорошо, — усмехнулась я.

Ли пожала плечами. Взяла поднос со стола, поставила его у моих ног и села рядом. Будто ничего и не было. И как у нее выходило-то? Делать вид, что ничего не стало. Мне вот не удавалось. Совесть душила, сжимала горло, к глазам просились слезы. А пес вновь начал поскуливать, дышать тяжело, будто чувствовал мою боль. Будто знал, как сложно мне теперь разговаривать с Ли. Как сложно теперь вообще с кем-то разговаривать.

С псом было легче. Он ответить не мог.

— Прости, — сказала я.

— В принципе, не за что прощать.

На подносе стыли еще теплые булочки, манил запахом кофе, но… мне не хотелось ничего. Я знала, что этот разговор будет нелегким. Совсем нелегким. Ли взяла с подноса кружку с кофе, подала мне, протянула блюдо с булочками. Другую булочку отдала… псу. Тот взял осторожно, будто стараясь не поранить Ли, съел быстро, сверкнув темными глазами, и получил новую булку.

Голодный. А я даже не подумала… Ли всегда и обо всех думает… а я, как всегда, только в свои переживания с головой бухаю. Когда Ли уйдет, надо псину как следует покормить и вымыть. А то совсем же грязный. И вычесать было бы здорово, все колдуны расчесать, да репей из шерсти повыдергивать.

— Рассказывай, — сказала Ли, принимаясь за свой кофе.

— Да не о чем…

— Знаешь… Маша чуть с ума не сошла, когда Сашка нашел твое письмо. Да и мне как-то не по себе стало. Я знала, что ты горазда заморачиваться, но чтобы настолько? Чтобы пойти меня спасать ценой собственной жизни? Я рада, что ты меня так любишь, но меру-то, душа моя, знай.

— Я слышала, что говорил Элиар, — прошептала я. — Если я умру… но перерожусь. Вернусь в новом теле, если кто-то из вас, то это навсегда. Правда ведь?

Ли лишь сжала зубы и ответила:

— Ты еще многого не знаешь. Убить нас не так и легко, а кто убьет, того уже даже не инквизиция, высшие будут искать. И те из-под земли достанут. И будет убийце так плохо, как ты даже вообразить себе не можешь. Потому мы можем драться сколько нам в душе угодно, можем ссориться и ранить друг друга, но убивать… убивать даже самый сумасшедший побоится. Твоя же смерть запустит игру по новому кругу. Неизвестно где ты переродишься, неизвестно, кто найдет тебя первым. Неизвестно, чем это закончится. Это надо решать тут и сейчас, и я надеюсь, что ты понимаешь.

— Но как решать?

— Хороший вопрос. И мы его решим, вместе, позднее. Но для начала договоримся: то, что сейчас происходит, слишком серьезно, Катя, чтобы мы могли и дальше тебе позволять ошибаться. Слышишь! Мы не можем тебя связать, не можем посадить под домашний арест, ты уже взрослая, но ради Бога, будь ты хоть капельку осторожнее! И менее доверчивой! Тем более, когда у тебя есть он.

И показала почему-то взглядом на пса.

— Если честно, сочувствую я ему. Ой как сочувствую.

Сочувствует псу? На этот раз булочку бабака получил от меня. Облизал мне пальцы, посмотрел вдруг так, что сердце болью перехватило. Будто… любит. Так любит, как никто из людей любить и не способен. Такую любовь так просто не предашь, не обойдешь, не забудешь.

И я усмехнулась почти счастливо и взлохматила шерсть на его холке:

— Теперь ты мой, мой… бабака.

А Ли почему-то выдохнула сквозь зубы и прошептала:

— Боже, спасибо тебе за Сашу, ибо это…

Ну что опять это? Бабака лизнул меня в щеку и это почему-то было даже приятно. Этот грязнуля был приятен. Ибо мой и теперь я точно его никому не отдам.

Не так страшен черт, как его малюют. Разговор медленно перетек в какие-то глупости, кофе был отставлен в сторону, и мы потянулись за наливкой. Наливку Ли оценила, а неловкость переросла в искренний смех. Мы так и сидели на полу, выключив свет, глядя на плывущий за окном месяц. Пес лег рядом, положил мне голову на колени, млел от ласки моих ладоней. Такой большой, а такой трогательный. Адский пес? Не, моя псина… моя…

Так хорошо, пожалуй, мне уже давно не было. Так спокойно. И все будто куда-то ушло, даже терзавшие душу сомнения, даже желание заснуть и не проснуться. Не помнить. Сейчас я почему-то была сильной, и даже не понимала до конца, что именно дает мне эту силу.

— Ты странная, — прервала вдруг молчание Ли.

— Иной бы среди вас не выжил, — засмеялась я, и подруга засмеялась в ответ. — Вы почему с Сашкой по гастролям больше не ездите?

— Все надоедает, Ли. Аплодисменты, слава, твои фотографии на обложках модных журналов. Саша хотел все это попробовать, для него это впервые, а я… я уже давно этого объелась, понимаешь? Научилась ценить покой. Он тоже вот научился. И ему надоело.

— Говоришь, как старуха…

— Я на самом деле старая, ты же понимаешь?

Я лишь пожала плечами, продолжая поглаживать уши пса. Пс-и-и-и-и-ина… чего же я боялась-то… ты же такая симпатичная пс-и-и-и-и-на.

— Вы стремитесь к бессмертию, — продолжала Ли. — Клянете смерть, не понимая, что это шанс попробовать все заново. Жить другой, новой жизнью, испытывать другие, новые эмоции…

— Мы клянем смерть? — усмехнулась я. — И потому ты на меня разозлилась, когда я полетела вчера тебя спасать? Может, вы сами ее клянете… потому что нас теряете и вынуждены искать вновь.

Ли лишь присвистнула едва слышно, и щелкнула зажигалкой.

— Ты знаешь, что пассивное курение вредит сильнее, чем активное? — продолжила занудствовать я.

— Я знаю, что ты непротив. А вот он, — и она показала кивком на пса, — явно другого мнения.

Я вновь заливисто рассмеялась: пес действительно смотрел на Ли осуждающе, и я нагнулась, поцеловала свою псину в наглый нос и прошептала:

— Не бойся, у нас есть Анри и его кровь. И никуда он от нас не денется…

Но тревога, столь хорошо различимая в полумраке, из темных глаз почему-то уходить не спешила, даже углубилась, переходя в откровенный ужас. Опешив, я обняла пса за шею, вновь почувствовав под ладонями ветхий ошейник, и тихо прошептала в бархатные уши:

— Ну ты что, что?

— Умеешь ты успокаивать, нечего сказать, — поднялась с ковра Ли. — Распутывай эту ситуацию скорее, подруга. Решай, чего ты на самом деле хочешь. Кого выбираешь. И что бы ты не решила, увы, кому-то будет больно… но…

Она обернулась вдруг и бросила напоследок:

— Будет проблема, будем и решать. А пока — еще раз выйдешь сама из дома, укушу. Песика хоть с собой захвати… его вряд ли кто так сходу одолеет.

И ушла. А я налила себе еще немного наливки, пьяно улыбнулась, когда пес ткнул меня в плечо носом, явно требуя своей доли, и сказала:

— Тебе нельзя. Ты меня охранять должен, помнишь? Так что, сударь, кто за рулем, тому не наливать!

Пес лишь посмотрел как-то серьезно, лизнул меня в запястье и вновь положил голову мне на колени.

— Таки воняет от тебя!!! — засмеялась я. — Пойдем купаться, псина…

Легко сказать пойдем… встать удалось с третьего раза, идти оказалось поначалу почти невозможно… пол под ногами почему-то ходил ходуном и это было даже смешно. Пес брел рядом, как привязанный, и это даже радовало… надеюсь только, что Пу он не сожрет.

И в самом деле:

— Увидишь белую и пушистую, жрать не смей, — строго сказала я. — Сожрешь, выгоню. Понял?

Пес еще как понял: ткнул меня лобастой мордой к выходу, мол, пошли уже… и я пошла. Вначале держать за стеночку, потом более уверенно, почти даже не шатаясь, благо, что в коридоре повеяло холодом: кто-то оставил открытой форточку.

— Не ну… — поежилась я… с трудом отыскала выключатель, открыла дверь в ванную и жестом приказала псу войти…

Душ или ванна?

Выбор был сделан, увы, псом, который уверенно полез в ванну и встал. Культурненько так встал, послушно, мол, мыться так мыться. Эта хорошо… если бы я эту зверюгу еще должна была бы тут держать…

Мне бы насадку для душа удержать, а? Вместо того, чтобы направить струю на пса, она выскользнула из пальцев и окатила водой меня… было не совсем приятно. Мягко говоря. Выключив воду и выругавшись, от души так выругавшись, я стащила с себя и бросила прямо на пол мокрый насквозь свитер… подумав, еще и футболку. А еще раз подумав, и лифчик… и джинсы мочить тоже ни в чему, хватает стоять и в трусиках, благо, что тут так тепло.

Пес… а что пес? Смотрел на меня странно потемневшим, обалдевшим взглядом, и, включив воду, я тихо шепнула ему на ухо:

— На сук так смотри, мой хороший. Они оценят. Я вряд ли. А теперь, давай мыться… а то всю ночь тут проторчим. А я спать хочу…

Пес проворчал что-то едва слышно, лизнул меня в плечо, и заглянул так странно в глаза: мучительно долго, душу пронзил взглядом. И все же где-то я этот взгляд уже видела… точно видела. Включив воду, я задумчиво поливала пса теплой водой, вела ладонью по его шерсти. Какая же она мягкая, нежная… так и скользит меж пальцев…

— За неимением собачьего сойдет мой, — прошептала я, начиная мылить пса своим шампунем.

Дорогой, но чего уж там… пальцы скользили по пене, взгляд пса то и дело останавливался на моей груди, стекал по моему животу, ниже… и в глазах его было что-то, чему я могла, но не хотела найти названия. Страсть. Животная и жгучая. Только жеж… зоофилией я не страдаю. О чем песику прямо и заявила. И тот явно неохотно, но взгляд таки отвел.

Но выпроводить не дался, так и сидел на коврике, пока я стояла под тугими струями под душем.

Хмель сходил с меня вместе с водой, собирался в вихри у моих ступней, убегал в канализацию. А я вдруг поняла, что все! Все на самом деле закончилось! Ли живая, здоровая, Анри в Магистрате, и, наверное, теперь можно бы расслабиться.

Забыть… этот кошмар.

Как во сне я сползла по стене душа и тихонько взвыла, запустив пальцы в мокрые волосы. Только сейчас до меня начало доходить… что я могла всех потерять. Себя потерять. Что моя тетка мертва, все мои близкие мертвы, что эта сволочь объявила на меня охоту и так просто не отстанет. Что в прошлой жизни она меня уже достала.

Почему?

Почему все так сложно-то?

Слезы бежали по щекам, по плечам, по груди. Поскуливал, аккуратно тыкался в стеклянную стенку душа пес, и я дрожала, ревела, ревела, не в силах успокоиться.

А потом пес уже не скулил, начал лаять. Оглушительно, безудержно. И я закрыла уши руками, умоляя его заткнуться. Ну замолчи же, замолчи! Замолчи немедленно!

— Катя! — крикнул кто-то, открывая стеклянную дверь душа. Маша. Машенька, почему ты здесь. — Катя, ты что же? Ну…

Она закрыла воду, завернула меня в пушистый халат, прижала к себе и начала укачивать как ребенка:

— Все, все, ты чего же? Все закончилось… все, девочка, не плачь больше. Ты дома, слышишь, тебя больше никто не обидит.

— Позвольте, — оттолкнул ее кто-то, наклонился ко мне, провел большим пальцем по подбородку, стирая слезу, и констатировал: — Надо же, у нашей смертной нервный срыв. Бывает.

Элиар. Такой, каким я его и запомнила: красивый, прилизанный, в дорогом костюме. И кожаных перчатках. Как сошедший с обложки журнала. Сволочь.

— Что ты тут… — прошептала я.

— Не бойтесь, дитя мое, вашему дорогому Анри ничего не угрожает. Мы уже поняли, что это не он.

— Опять будешь допрашивать?

— Зачем? — усмехнулся демон. — К чему мне с Марьей лишний раз ссориться. Думаю, обойдемся и без допроса. Тем более, в нынешней ситуации, — он почему-то выразительно посмотрел на адского пса. — Это может не слишком хорошо закончиться.

— Я вам не верю!

— Напрасно, — усмехнулся он, беря у мужчины рядом странный футляр. В футляре оказался шприц с набранной в нем красной жидкостью. Кровь? — Я никогда вам не врал. Это ниже моего достоинства.

И опустился рядом со мной на корточки, одновременно слегка нажав на поршень шприца, чтобы выдавить из иглы воздух. Я было дернулась, зарычал адский пес, но Маша тихо прошептала:

— Не бойся, он ничего тебе не сделает.

Ничего? Хоть бы перчатки снял, зараза!

Одним движением Элиар дернул воротник халата, обнажая мое плечо. Резкая боль, и перед глазами поплыло. Я даже и очнуться не успела, как он отдал пустой шприц своему ассистенту и поднял меня на руки.

— Пусти! — слабо засопротивлялась я, когда Элизар понес меня по знакомому до последней черточки коридору. Как у себя дома, честное слово! И держит умело, так что фиг даже дернешься! А дергаться с каждым шагом хотелось все сильнее.

— Жаль, что кровь Анри избавляет только от психологических ран, но не от глупости, — усмехнулся Элиар, опуская меня на кровать. — Можете и дальше суетиться, и этот прелестный халатик покажет мне больше, чем вы собирались показать.

— Ты… ты!

— Или же, моя дорогая, вы хотите, чтобы я остался?

Он нагнулся, пропустил прядь моих волос меж обтянутых тонкой кожей пальцев, посмотрел так, что все внутри перевернулось и улыбнулся. Мягко, нежно.

И глаза его в помраке такие темные… взгляд глубокий, почти ласковый. Жесткий изгиб правильно очерченных губ, по которым так хочется провести пальцами, и душащий, орущий внутри ужас, когда рука в перчатке толкнула в грудь, опрокидывая на кровать. А он вдруг оказался рядом, опасно рядом…

— Уйди, — прохрипела я.

— На самом деле этого хочешь? — улыбнулся он.

— Ты демон…

— И? В ваших книжках мы еще и отличные любовники. И, верь мне, это правда. Вы, женщины, знаете, что самое лучшее…

И схлопотал по демоновой роже. Не… я все понимаю, честное слово, понимаю! Демон, инквизитор, девки, наверное, перед ними стелятся, но я…

Второй раз дать ему по роже Элиар не дал. Перехватил мое запястье, нежно, почти ласково, поцеловать мои пальцы и усмехнулся:

— Поигрались и хватит.

— Я тебе не девка какая-то! Будь добр отсюда убраться!

— Истерика закончилась? — тихо поинтересовался Элиар, улыбаясь, как ни в чем не бывало. — И ты не будешь резать себе вены, как только я выйду? И доживешь до утра?

— Это не твое дело!

— А вот и мое, представь себе. Маша огорчится.

Маша огорчится? И тут я только поняла, что мы одни в этой спальне. Что пес лает под дверью — и как я раньше не слышала? — а Элиар стоит у кровати и поправляет, как ни в чем не бывало, свой идеально сидящий черный костюмчик. Красавчик, ничего не скажешь…

— Еще скажи, что хочешь помочь? И поймать эту сволочь.

— А если хочу… и даже знаю как…

— Пусти моего пса, пока он весь дом на ноги не поднял. И расскажи мне как. С удовольствием выслушаю. Потому что жертвой мне быть надоело.

— Тогда придержи своего песика, — усмехнулся Элиар и махнул рукой. Открылась дверь, адский пес влетел внутрь и резко остановился, когда я скомандовала:

— Нельзя.

Элиар усмехнулся, присел на край моей кровати, а пес, зыркнув на него зло, вдруг по хозяйски влез на кровать и улегся у моего бока. Как раз меж мной и Элиаром.

— Я слушаю, — усмехнулась я.

Вновь короткое движение демона, дверь закрылась, и весь мир… мир остался снаружи. Остались только я, Элиар, адский пес и мягкий свет лампы на тумбочке. И наш маленький секрет, который я не должна была открывать никому…

Глава двадцать семь. Муж

Несколько дней прошли без приключений. На улице завывал ветер, гонял холодные снежинки, а в Магистрате было хорошо и удобно. Сашка с Ли тут тоже прописались. Ли что-то строчила на компьютере, Сашка сидел в кресле с книжкой и попивал горячий чай. На все вопросы, они заявили, что у них отпуск, зимой-то, и они заслужили на отдых. И выгнать их отсюда как-то никто не решался, да, сказать по правде, и не хотел.

Моя бабака, которую я назвала Максом, освоилась по самое немогу. Вечер я угробила на то, чтобы вычесать из его великолепной шерсти все репейники. Пес порыкивал временами от боли, но терпел. Ластился к ладоням бархатным носом, подставлял под пальцы чувствительные уши. И смотрел… как же он на меня смотрел-то! Будто на самое большое сокровище в своей псиной жизни.

Как жаль, что он не мужчина. А глаза вот понимающие, человеческие какие-то, грустные. И ошейник он тот проклятый снимать не давал, стоило прикоснуться, как начинал рычать и скалиться, будто я преступница какая-то. Стоило прекратить «покушаться» на сокровище, как сразу успокаивался…

Наверное, любил он своего бывшего хозяина. Или хозяйку. При мысли, что это могла быть женщина, почему-то в груди становилось тесно, а к горлу поднимался горький комок… временами мне даже казалось, что я ревную. Ревную… пес был явно брошенным. Бездомным. Так к кому ревновать-то?

Кому хранить так старательно память?

Анри песик не любил, в принципе, взаимно. Стоило нам обоим появиться в поле зрения вампира, как Анри сначала улыбался мне, потом смотрел зло на пса. Но молчал. Игнорировал. Знал, что укусить его никто не позволит…

Но и ко мне как-то, на счастье, приставать забыл. Мне сейчас было не до амуров и не до вампиров. Анри жив, здоров, никто за ним больше не охотится, вот и ладушки. А его внезапное стремление держаться подальше меня даже устраивало.

Анри тоже прописался в Магистрате. Молча так, по хозяйски. Ночами пропадал, наверное, уходил на охоту, и мне, почему-то, было даже все равно. Днем сидел в отведенной для него гостевой комнате и выходил так редко, что временами я и забывала, что у нас клыкастый гость…

Да и гость ли теперь? Анри в первый же вечер, как появился в Магистрате, долго о чем-то разговаривал с Элиаром в нашей библиотеке. О чем? Я понятия не имела. Но вышел из библиотеки вампир бледнее обычного, а Элиар сразу же схватился за телефон и ночь провисел на трубке. С кем разговаривал. О чем? Я уже и не знала.

Но меня допрашивать больше не стремился, что было даже странно. Он вообще оставил меня в покое, но я-то знала, что оно временно.

Мы собирались все вместе за обедом, который готовили по очереди. Лучше всего, как ни странно, готовить получалось у Саши. Стряпню Маман тоже уминали с огромным удовольствием. Мою, боюсь, терпели… я старалась. Честно старалась.

Я вообще усиленно делала вид, что ничего такого не случилось. Но…

Ночами снились сны, которых теперь я утром не помнила. Просыпалась я рывком, вся в поту и в слезах, со смятыми в ногах простынями. Макс сразу же начинал лизать мне ладони, заглядывать в глаза, поскуливать. И я медленно приходила в себя, слезала с кровати и шла делать себе кофе.

Примерно после второго глотка уходили куда-то вредные сны, жизнь начинала мне нравится больше, и я садилась за выполнения заказов. Снова работа помогала. Макс лежал на коврике под моим письменным столом, зелья выходили на славу… Маша молча забирала их раз в день, рассылала клиентам и оставляла мне новые заказы.

Судя по тому, что никто не жаловался, жаловаться было не на что.

Но я знала, что так хорошо долго быть не может.

И, действительно.

В тот вечер на улице вновь завывал ветер и я вновь задержалась за работой. Когда в дверь постучали, не предвидела ничего плохого, но увидев Элиара насторожилась.

— Твоя родоначальница была красивой женщиной, — начал он, посмотрев внимательно на портрет. — Особой. И очень сильной ведьмой.

— Зачем ты пришел?

Элиар сел на стол напротив портрета и глянул на меня так, что аж дрожь пробрала и ответил:

— Когда ей было шестнадцать, ее выкрали у родителей и насиловали. Неделю, без перерыва. Человек, который это сделал, был богат и влиятелен. И влюблен по уши, да только получил отказ. И надеялся, что после случившегося аристократке Алиции ничего не останется, как выйти за него замуж. Ведь кто ж захочет… порченную девицу, носящую чужого ребенка.

Я вздрогнула:

— Та девочка…

— Была дочерью насильника, — подтвердил Элиар. — Род твой начался не очень красиво, мне очень жаль. Алиция вышла замуж, да, за своего близкого друга детства. Муж признал ребенка… но и в ответ потребовал ой как многого…

— Чего?

Макс почему-то зарычал и сразу успокоился, когда Элиар опустил ему руку на холку. Волнуется? Впрочем, сейчас меня интересовал не пес, а гость.

— Об этом будешь разговаривать потом и не со мной. Алиция не забыла своего насильника, прокляла его. Крепко так прокляла, женщины в вашем роду умеют. Только всего предусмотреть не удалось. Он выжил и в ту ночь ее убил.

— Это он ее убил?

— Скажу более, это он убивал всех твоих предков, — он бросил на стол толстенькую такую папочку. — Мои люди нарыли кое-что об этих убийствах. Неприятные они, скажем сразу, потому заглядывать в эти материалы не советую. По сути Алиция нечаянно сделала своего убийцу бессмертным. А он — мужа Алиции. Так бывает…

И под рычание Макса я выдохнула:

— Ее муж… мой… жив?

— Да. И ты его хорошо знаешь.

Когда он ушел, я долго сидела на стуле и пялилась в стену. Не верила. Не осмеливалась поверить. Макс был рядом. Не спускал с меня внимательного вопросительного взгляда и мне все казалось, что он от меня чего-то хочет. Даже требует. Но так ли уже важно, чего? Я думала о другом. О своем муже.

Тем самым… кого я видела во снах? Светлые волосы, испачканные кровью, боль в груди и глупое желание умереть вместе с ним… я его любила? Или чувствовала свою вину? Кто же знает… Боже…

Я закрыла лицо руками и застонала, не в силах собраться с мыслями. А потом вдруг поняла, что не могу вот так сидеть, ничего не делать и страдать.

Он знал, он все это знал, с самого начала!

— Останешься тут, — сказала я псу.

Я и сама не знала, почему не хотела, чтобы он шел следом. Я даже не знала, послушает ли он меня, просто погладила пушистые уши, заглянула в почему-то грустные глаза и сорвалась с места.

Макс за мной на этот раз не пошел.

Я летела по знакомым до боли коридорам и не знала, зачем бегу. Куда. Я просто чувствовала, где он… всей своей душой. И хотела его увидеть…

Он был на кухне, вместе с Машей и с Маман. Обернулся, посмотрел слегка удивленно, и на его тонких губах появилась ласковая, такая знакомая улыбка. Теплый. Нежный. Родной. Такой смешной с этой кружкой в руках… вампир, пьющий чай с плюшками.

Вампир, который меня столько времени любил.

А я? Я все время воспринимала ее как должное… и тогда, и сейчас. Боже, ну и дура же я была!

— Анри, — выдохнула я. — Почему…

И все было в этом вопросе. И почему раньше не сказал, и почему он жив, и почему сердце сдавливает болью, будто тисками. И почему я не могу выдавить из себя ни слова. Ни одного нормального слова.

— Анри…

Он вдруг стал совсем серьезным, каким я его никогда не видела. Отставил кружку, подошел и мягко провел пальцами по моей щеке, стирая случайную слезу. А потом сказал тихо:

— Ну ты чего?

Татуировку жгло как огнем. Его прикосновения жгли. Тело, душу. Его взгляд пронзал насквозь, а руки уже обнимали меня за талию. Я поддалась мягкому притяжению, ткнулась носом в его плечо… пахнет морозом. Опять недавно был на улице, на охоте. Он вампир… и это моя вина. Моя… моей глупости. Моей самоуверенности. Моего счастья.

— Катя? — вмешалась Маша. Но я не ответила. Сейчас в этом мире существовали лишь мы двое. Анри поднял меня на руки и тихо сказал:

— Нам надо поговорить.

— Поговорить ли? — переспросила Маша. — Она сейчас растеряна, сама не знает, чего хочет. Не повторяй своих ошибок, я тебе на это не позволю. Попробуешь — вылетишь из Магистрата мячиком.

— Вот как, — едва слышно усмехнулся Анри и понес меня наверх.

Я ничего не понимала. Я обнимала его за шею и вдыхала такой родной, оказывается, такой знакомый запах. Я дышала его уверенностью и его силой, я впитывала их каждой клеточкой, как впитывала в той, прошлой жизни. И я знала, что он меня не предаст, не обманет. Никогда не обманывал.

И я помнила его теперь. Помнила, как вместе мы убегали от моей нянечки, как носились по лугам. Помнила вкус прожженной солнцем земляники, помнила его первый, такой неловкий поцелуй. Помнила лучи солнца, играющие в его волосах и его чистый взгляд. Мой ангел, так я его называла… и я сделала этого ангела павшим. Своими руками.

Мы договорились, что поженимся, когда там было всего десять. Одногодки, соседи по поместьям, неразлучные и счастливые.

Мы были такими наивными…

В его спальне было темно и прохладно. Он опустил меня на кровать, прошептал мое имя… не то, полузабытое, а сегодняшнее, поцеловал нежно, ласково… я, наверное, теперь позволила бы ему на все. Я упивалась его любовью, как не упивалась ничем и никогда в жизни. Я дышала его страстью, пила желание с его губ, заражалась его огнем… я дрожала под прикосновением его ладоней к моим бедрам и ждала, жаждала большего.

Но Анри лишь вздохнул едва слышно и отстранился.

— Маша права, — прошептал он, вставая с кровати. — Права. И на этот раз ты сама выберешь. И мы оба знаем, кого именно.

— Я не понимаю…

Снег на улице больше не падал. Силуэт Анри выделялся темным на фоне усыпанного звездами неба. Заглядывал в окно месяц, чертил темно-синие линии по полу. Поблескивала в полумраке лакировка спинки кровати. О чем он вообще говорит? И зачем?

— Почему ты изменилась по отношению ко мне?

— Элиар рассказал…

— И ты поверила?

Я отвернулась. Конечно, поверила. Я знала в глубине души, что это правда. Увы, ура, кто знает. Я любила тогда Анри. Я и теперь его люблю… по своему.

— Я знаю.

— Ты опять читаешь мои мысли?

— Прости, не могу сдержаться. Я думал, что потерял тебя навсегда. Смирился. Научился с этим жить… и тут ты врываешься в мою жизнь снова. И история повторяется.

— Повторяется ли? Мы другие.

— Мы — другие, — усмехнулся Анри. — А ошибаемся так же. Только на этот раз я не дам тебя убить, слышишь?

— Расскажи.

— Рассказать о чем? Мы росли в соседних поместьях. Были всегда вместе. А потом, когда мне исполнилось тринадцать, мне пришлось уехать, а вернувшись через пару лет… я тебя почти и не узнал. Ты была беременна, но твои родители отказались тебя выдавать за отца твоего ребенка. Я даже не узнал, кто он. Ты запретила спрашивать, боялся, что он убьет меня на дуэли. Я лишь слышал, что ему пришлось срочно уехать, его влиятельные родители подсуетились, стремясь замять скандал. И вовсе не горя желанием брать тебя в невестки. Я слышал так же, что ты раз пыталась повеситься, а раз тебя поймали у самого обрыва, с которого ты грозилась броситься, если тебя выдадут за него замуж. Я много чего слышал, но… сколько не пытался, так и не смог узнать, кто был виновником твоего кошмара. А потом ты родила дочь, и я успокоился. Дочь это не наследник… я ждал от тебя сына. Так и не дождался. Может, и хорошо, что не дождался…

— Что произошло той ночью? — решилась выяснить все до конца я.

— Я не помню, — тихо ответил Анри. — Лишь отрывки воспоминаний… как выбрался из горящего дома, как умирал в гниющих березовых листьях, как проснулся ночью… уже другим. А дальше, дальше, наверное, неинтересно.

Интересно, но не сейчас. Саша рассказывал, что было дальше. И я встала с кровати, обняла Анри со спины, уткнулась ему носом в спину и тихо прошептала:

— Почему вот так все? Но… но это было и уже не вернешь, а сейчас давай просто постараемся все исправить. То, что можем, вместе.

— Вместе? — усмехнулся Анри. — Ты же понимаешь, что «нас» больше не будет… что на самом деле ты уже выбрала. Опять выбрала. Я это чувствую.

— Мы будем. Не так, как когда. Но ты всегда будешь мне дорог. Ты же это понимаешь? И не говори, что тебе этого не достаточно… почему-то мне кажется, что тебе этого очень даже достаточно. Или я ошибаюсь?

Анри развернулся вдруг, поймал меня в свои объятия, ласково погладил по волосам и сказал вдруг:

— Я и сам не знаю. Наверное, все же достаточно.

— А этот… пес?

Анри вдруг вздрогнул, отстранился от меня и вновь повернулся ко мне спиной:

— Я не святой. Никогда не был святым, Катя. И не буду тебе в этом помогать. Прости.

— Хорошо, — согласилась я и вышла из комнаты Анри. Наверное, нам обоим стоит успокоиться и подумать. Впрочем… мне сейчас было легче. Намного.

Мой пес уже ожидал меня у двери. Посмотрел внимательно, серьезно, поднялся и подсунул морду под мои пальцы.

— Тише, малыш, — задумчиво прошептала я. — Все хорошо.

Пес заскулил, ткнул меня носом в бедро, и пошел вперед, по спящему, такому тихому коридору. Ночь… уже поздняя ночь.

Глава двадцать восемь. Встреча

Ожидание всегда для меня было хуже смерти.

Поглаживая ластившегося к ладоням пса, я смотрела, как кружился, вальсировал за окном снег, и слушала тихое:

— Помнишь, о чем мы договаривались?

Я не помнила до конца, но в мозгу что-то будто замкнулось. Положив мобильный на стол, я пошла собираться. Что-то отвечала резвившейся рядом Пу, собирала волосы в высокую прическу, выбрала любимые, подаренные Ли сережки с сапфирами.

— Красивая ты, — сказала вдруг Пу, и я ответила ей улыбкой. Взяла ее на руки, поцеловала в пушистый нос, и сказала:

— Спасибо.

— Ты больше не убежишь? — серьезно спросила Пу.

— Нет. Хватит бегать.

— А тот злой… Маша сказала, что мы тебя не отдадим, слышишь!

— Знаю.

Снег сыпал и сыпал за окном, а во время обеда я спокойно сказала, что мне надо в город… с Элиаром.

Первой взвилась Ли. Спрашивала, куда и зачем я собралась с этим «подонком», грозилась ему горло перегрызть, но получала в ответ лишь мягкое «прости, Элиар обещал устроить встречу с важным человеком, который мог бы помочь…» помочь вспомнить. Все, до мелочей. И ту ночь, когда меня убили…

Саша молчал. Маша кусала нервно губы, а Пу вновь перелезла ко мне на колени и смотрела внимательно так, настороженно. Хорошо, хоть Анри не было, отсыпался днем, иначе не избежать бы мне его язвительных шуточек. И лишь Маман, оазис спокойствия, весело хрумкала плюшки с чаем, погруженная в собственные, никому неясные мысли.

— Пусть едет, — сказал вдруг Саша. — Элиар ей ничего не сделает. Не такой дурак же.

— Хоть хранителя возьми, — вмешалась Маша.

— Не на этот раз.

Сегодня нам хранители помешают. Вообще все помешают.

Элиар приехал через пару часов, когда метель гоняла по свежевыпавшему снегу мелкую пыль. Уже подготовленная к его приезду, я мягко объясняла Маше, что нет, меня никто не заставлял, никто не шантажировал, что ничего не случилось и Элиар просто хочет со мной поговорить. Вне Магистрата.

Разговор не стих и когда появился бессмертный. Маша что-то пыталась объяснить, я что-то на автомате отвечала, Элиар ждал меня в прихожей и посмеивался. Пальто и перчаток снять он даже не подумал. Лишь, наверняка наскучив ожиданием, мягко сказал:

— Помочь тебе одеться?

— Катя… — окликнула меня молчавшая до сих пор Ли. — Ты точно знаешь, что делаешь?

— Да, я точно знаю, что делаю, — ответила я, позволяя Элиару подать мне длинный, шерстяной плащ.

Точно ли знала? А вопрос, конечно, был сложный. Но ловить охотника лучше в паре с другим охотником. И лучше в паре с тем, кого было не совсем жалко. Да и Элиар сам напросился.

— Я убью тебя собственными руками, если не привезешь ее назад в том же состоянии, в каком и забрал, — прошипела Маша.

— Не сомневайся, moja droga, все будет так, как ты захочешь, — усмехнулся Элиар, поцеловав руку Маше, и толкнул меня к выходу.

Последнее, что я видела, это Анри, молча стоявший наверху лестницы, и застывшего возле него адского пса. Оба почему-то меня не останавливали… и от этого стало как-то тоскливо. Вообще в этой ситуации было что-то неправильное. Не то… будто в мозаике, в которой не хватало пары важных кусочков для понимания всей картины.

И, честно говоря, я все силилась вспомнить и не могла… почему я так легко согласилась на ту поездку? Как и подробности нашего недавнего с Элиаром разговора. Все было будто в тумане.

Элиар сел рядом со мной, на заднем сидении. Безмолвный водитель мягко вывел машину на дорогу, а наш милый инквизитор с усмешкой спросил:

— Ты в самом деле знаешь, что делаешь?

— У меня есть выход?

— Прятаться и дальше в Магистрате? Ждать, пока воспоминания придут к тебе сами? Так ведь говорила та же Маша?

— Сколько еще я буду ждать? — спросила я. — Это у вас, бессмертных, времени вагон. А мы, знаете ли, стареем понемногу…

Машина скользнула меж стройных березок. Стремительно темнело. Может, действительно, Маша была права, и стоило подождать до утра? Метель, метель, вуаль снега меж березок. А чуть позднее — темнота в еловых лапах.

— Стареете, это факт, — усмехнулся Элиар.

— Ты уверен, что получится?

— Пробудить твои воспоминания? При этом все… даже те, которых ты не хочешь вспоминать? Получится. Несомненно. Только ты забыла одну мелочь в нашем уговоре.

Вот оно… тот странный провал в нашем разговоре. И от дурного предчувствия мне вдруг стало тошно…

— Но ты ведь понимаешь, что просто так мы ничего не делаем?

А вот это новость. Не очень приятная. Не, простодушной и наивной я не была никогда, только цену помощи Элиара уточнить как-то забыла. Как и многое другое. И, сказать по правде, уверенность, что мой выезд был хорошей идеей, постепенно развеивалась. Реально, какого черта я этому демону доверилась? Совсем страх потеряла?

А страх вот взял и нашелся… Элиар усмехнулся, медленно стянул перчатки и положил их на сидение рядом с собой, расстегнул верхнюю пуговицу пальто и продолжил:

— Не спросишь, чего именно я хочу взамен?

— Подозреваю, что мне оно не понравится.

— Ты же и не пробовала. Еще не было смертной, которой не понравилось бы.

Нет, все же на самом деле я зря с ним поехала… думала, что у демона мозгов больше… Машина все летела по узкой дороге, пронзала стремительно темнеющий лес, а я уже подумывала, а что будет, если я и на этот раз демону откажу? Наверняка, ничего хорошего не будет.

— А ты всех пробовал?

— Все того не стоят, чтобы их пробовать, — усмехнулся Элиар. — Даже моего времени бессмертного на всех не хватит. Итак, хочешь моей помощи…

— … подари мне ночь? Да ты…

— Одной ночи будет мало. Наиграюсь — верну.

Я опешила. Голова раскалывалась, перед глазами плыло, и я вспоминала, как через сон, как мы разговаривали с Элиаром… о чем? О чем мы тогда разговаривали? Я не помнила…

— Мы же договорились, — развеял мои сомнения Элиар. — Помнишь?

Нет… не помнила… зачем я поехала с ним? Почему так складно отвечала Маше, зачем, а теперь не могла припомнить ни единого нормального довода? А Элиар вновь усмехнулся, положил мне ладонь на колено, скользнул ею выше, сминая дорогую шерстяную ткань. Договорились? Да ни в жизнь!

— Останови машину! — выдохнула я.

— Ну, ну, девочка, не дури.

— Машину останови!

— Катерина, как же вы восхитительно упрямы, — засмеялся Элиар, и вздрогнул, схлопотав пощечину.

— Останови!

— Хорошо, иди, проветрись, — ответил демон. — Передумаешь, мы еще некоторое время будем рядом.

И будто угадав его желание, шофер плавно остановил машину.

Я выбежала в морозную свежесть, ругая собственную глупость и глотая слезы. Зимний лес, увитый инеем, дыхнул в лицо колючим морозом, сапоги быстро набрали снега, ветви цеплялись за пальто, а вслед мне летело тихое:

— Вернись, дура!

Обойдешься! Я бежала и бежала, не зная, каким чудом не переломав себе ноги. И, споткнувшись, наконец, о какую-то корягу, упала коленями в сугроб, не понимая, что делаю и зачем. Дура! Дура! Одна, в лесу, морозной ночью… Дура!

Как я могла ему поверить, как?

— И действительно, — спросил тихий голос, от которого мурашки побежали по коже. — Поверить демону, вылезти из Магистрата, даже от тебя я не ожидал такой глупости. Думал, долго придется тебя оттуда выманивать…

И Элиар с его домогательствами стал вдруг совсем неважен.

— Ты… — прошипела я, узнавая голос. — Это ты… всех моих.

— Я же сказал, они не имеют права жить. И я могу решать, не так ли? Ведь это не только твои потомки, но и… мои.

Его, значит… вот как.

— Убьешь меня? — спросила я, когда он оказался рядом.

Так близко, что я чувствовала его запах: терпкий, горьковатый, и такой знакомый… поплыло перед глазами, какое-то странное воспоминание пыталось вырваться наружу, но застыло, скомканное тяжестью страха. Я боялась. Так сильно боялась, как никогда в жизни… а он наклонился надо мной, и молчал. И его горячее дыхание опаляло мне кожу, а риторический вопрос застыл в воздухе, так и не дождавшись ответа. Или же…

— Нет, — прошептал он. — Зачем же? Это они ошибка… ты — мой шанс на новую жизнь. Ты… будешь такой как я.

— Вампиром? — усмехнулась я, наконец-то, решившись посмотреть ему в глаза. И застыла… узнавая. — Ты?

Он улыбнулся моему удивлению, провел пальцами по моей щеке, стирая замерзающие остатки слез и ответил:

— И? Не ожидала, сладкая девочка?

— Но… но… как?

— Катя, вернитесь, не заставляйте меня идти за вами! — крикнули из леса. — Вам же будет потом хуже.

И я уже обрадовалась такому странному спасению, хотела закричать, но вампир был сильнее.

Он закрыл мне рот обтянутой кожей ладонью, подхватил меня на руки и взмыл вверх, над белоснежной гладью нетронутого снега.

Метель заметала наши следы, швыряла мне в лицо белую пыль. Я пыталась вырваться, позвать на помощь, но куда там! Он держал крепко… слишком крепко. И билась на шее, отравляя ядом проклятая метка. А я звала, звала… и понимала, что, наверное, не смогу дозваться.

Анри, чтоб тебя! Ты же обещал, что меня не бросишь! Элиар, сволочь, где тебя носит!

И это было последней мыслью прежде чем меня догнало беспамятство.

Глава двадцать девять. Прошлое

Я не знаю, как долго я была без памяти, но когда очнулась — пейзаж вокруг был незнакомый. Мы летели достаточно долго, я уже успела замерзнуть. Метель успокоилась, рассыпались по небу яркие звезды. Под нами дремал под снегом еловый лес, вдалеке, меж гирлянды огней, проносились по автостраде машины. И тихой поступью шла над чащей морозная ночь. Где он только такую глухомань нашел?

— Зачем я тебе? — тихо спросила я. — Зачем ты на мне зациклился?

— Ты была первой и последней, кто мне отказал.

— Ой как же выделилась! — дернулась я в его объятиях и едва не застонала: он на миг сжал меня так, что чуть кости не хрустнули. Молча показал, что будет, если я не перестану рыпаться. Впрочем, если вспомнить об Алине…

Запах крови, отказ ее показать, закрытый гроб…

— За что? — тихо выдохнула я. — И почему ты?

— Когда-то я похитил одну юную ведьму, — начал он. — И хорошо с ней повеселился… я был всего лишь разбалованным барином, я получал всегда, что хотел, а тут нашлась милая красотка, которая быть моей отказалась. Даже когда носила моего ребенка.

Он опять усмехнулся, прижимая меня к себе крепче.

— Отец разозлился так, как никогда раньше не злился. И меня выпорол. А потом сослал в Италию, приставил ко мне мужланов, запер в мелком поместье и засадил за науку. И думал, что все так и закончится… мы все думали. Только ведьмочка оказалась талантливой и в сердцах наслала на меня проклятие.

Он засмеялся на миг, горько так, страшно. И спланировал вдруг вниз, к спящему у подножия гор меж сосен маленькому, аккуратному домику. Острые крыши, не удерживающие снег, башенки, резное крыльцо. И все в снегу, не таком, как вокруг Магистрата, настоящем: глубоким и ровным. В котором уже кто-то аккуратно протоптал сеть тонких дорожек. Красотища… сказка. И воздух такой, что пить не напиться. Только я сюда не отдыхать приехала.

Владэк, а это был, к сожалению, он, спланировал на дорожку, опустил меня на землю и толкнул к крыльцу.

— Добро пожаловать, что ли?

— Зачем ты меня сюда притащил?

— Я уже сказал, ты не слушала. Чтобы начать все заново, но теперь на моих условиях. Ты теперь всего лишь смертная. Я теперь бессмертный. И это ты меня таким сделала.

И я вдруг поняла, что да, это он всерьез. И все, что происходило со мной до этого времени… было мелочью по сравнению с тем, что будет сейчас.

— Опять лукавишь, — прохрипела я. — Ты уже пытался меня убить, и не раз.

— Ну пытался, поначалу, потом передумал. Да и не только я пытался тебя убить. Думаешь, только я тебя ненавижу?

Ненавидит, значит?

Все лучше, чем «любит». Ненависть у нас, хотя бы, взаимная.

И в улыбке его не было ничего доброго. Он открыл дверь, толкнул меня внутрь, в теплоту хорошо натопленного дома, щелкнул за мной замком. Вспыхнул свет, осветив маленькую, уютную гостиную, как на картинке, с камином за ажурным веером, медовым ковром под ногами и мягкими креслами, вокруг круглого столика. Красотень! Но мне было не до уюта. Он стянул с меня пальто, бросил его на землю красивой, ярко-алой лужицей, и вновь толкнул меня в плечи, на кремовый диван, прошептав:

— Сапоги сними!

— Какая забота.

— Нам еще вместе быть и быть. Я избавлю тебя от метки Анри и поставлю свою, и тогда ты изменишь ко мне отношение.

— Метка Анри как-то не помогла.

— Потому что он всерьез и не пытался, на наше счастье, иначе бы снять метку было бы уже почти невозможно, — усмехнулся Владэк. — Но ты всего лишь человек, а я вампир, не забывай, ты ничто рядом со мной. Я сделаю то, что не хотел сделать Анри, я сделаю тебя своей марионеткой, и… круг замкнется.

— Почему бы тебе просто меня не убить?

— Потому что, — ответил он, стягивая с себя куртку. — Я не хочу тебя искать в следующем перерождении. Ты ведь особенная. Ты можешь вспомнить, кто тогда вас убил… и инквизиция начнет за мной охоту. Припомнит наших милых потомков. Зачем мне это, м?

— Ты сам виноват! — взвилась я. — Ты убийца, а виновата я?

— Ты сделала меня таким, — спокойно ответил он. — Твоя ненависть была так сильна, что проклятие меня достало и в Италии… ничего особенного… ты просто пожелала мне тяжелой смерти. И смерть пришла. Кто же знал, что тот голодный, полусумашедший вампир, за которым охотилась вся итальянская инквизиция, меня обратит… и даст мне новую жизнь. Но умирал я действительно до-о-о-о-о-олго. Пару дней, которые я вечность помнить буду. Тебе. Потому, моя хорошая, я хотел отомстить. Тем более, что к тому времени, как я вернулся, ты оказалась счастливой замужней дамой, а твоя дочурка, которую величали ангелочком, бесила так… ты не имела права рожать. Ты не имела права быть счастливой!

— А благодаря кому родила? — прошипела я. — Забыл?

— Ну уж прости, моя хорошая, — ответил он, стягивая рубашку и оставаясь в одним штанах. Показал красивое, мускулистое тело. Только вот зачем, спать-то он со мной не собирается. — Я ошибся, я свою ошибку и исправил. Теперь все вернулось на круги своя. Остались только ты и я. И никого более. Как в самом начале, когда мы только встретились. Поиграем?

— А мучить их зачем было?

— Чтобы боялись, — прошипел вампир. — Чтобы подумали сто раз, прежде чем и дальше плодиться. Но никакие предупреждения на них не действовали, и мне пришлось потратить много времени, чтобы выловить всех…

— Но чем они тебе мешают? Чем помешал Анри?

— Анри моя ошибка. Я был молодым вампиром и… обратил его случайно. А когда понял, что наделал, даже и не думал этого исправлять: Анри так красиво по тебе убивался. Так мило летел в пропасть… и плакал над твоей могилой, что я решил не мешать ему страдать. А потом убивать бессмертных стало почти невозможно. Инквизиция бы не позволила. А настраивать против себя инквизицию мне не совсем хотелось.

— Хитрый подонок! — выдохнула я.

— Ничего, — ответил Владэк, подходя ближе. — Скоро ты будешь называть меня иначе… у нас много времени, моя родная. Очень много. А теперь, позаботимся о твоей метке… Ты знаешь, мне пришлось слегка постараться, покормить демонов, чтобы получить возможность ее стереть. Демоны говорили, что мучения твоей тетки были на диво вкусными. И теперь будь хорошей девочкой и дай мне работать. Неужели, Алина мучилась напрасно?

Он раскрыл ладонь, и меж пальцев его повился темный дым. Стало тихо. Совсем тихо. Лишь где-то вдалеке били часы и шуршала под ладонями ткань, когда я пыталась забиться в спинку дивана. Но не убежать… некуда…

Он подходил ближе, и тьма билась на его ладонях, в его темневшем все более взгляде. Тьма и лед. В его полуулыбке, в мягких, как у зверя движениях. В перекате мышц под его кожей. Никого и ничего, только его взгляд, в котором тьма билась с кровавой завесью. Только он и я…

И время растворилось… растянулось… замерло. Вместе с биением сердца. И разбилось осколками в крике:

— Ты… ты обещал, что она заплатит!

Я с трудом вынырнула из вязкого полусна в болезненную, ударившую светом по глазам реальность и проморгавшись с удивлением посмотрела за стоявшую в дверях из гостиной Зину. Такую реальную Зину с реальным пистолетом в ладонях. Лисичка?.. Эта изящная рыжеволосая лисичка умеет так сильно ненавидеть? Меня? Но за что?

— Со своим хозяином разбирайся сама. — Владэк сомкнул ладони и тьма на них захлопнулась с легким щелчком. — Катя с ним не будет и этого должно быть для тебя достаточно. А теперь будь хорошей девочкой и убирайся из моего дома. Ты нарушила наш договор, пытаясь ее убить во второй раз.

Хозяин? Пытаясь убить? Во второй раз? Удивление убило страх. Я переводила взгляд с невозмутимого Владэка на Зину и уже не знала, сказать по правде, кого из них бояться больше. И кто больше меня ненавидит.

— К черту твои договоры! — выдохнула Зина. — Не подходи! Или я выстрелю.

— Ты думаешь, меня испугают обычные пули? — повернулся к ней Владэк.

Шагнул к ней и замер, когда Зина безумно рассмеялась:

— А кто сказал, что они обычные? Серебро! Высшего качества! Смерть для вампира!

— Как ты объяснишь серебро инквизиции?

— А мне надо что-то объяснять? — прошипела Зина. — Она сдохнет, еще раз, и этого достаточно. И они опять будут ее ждать и искать, так им и надо! Ты сдохнешь, навсегда, и этого будет достаточно. Я тебя просила убить Анри, а не его превращать! Ты разрушил нашу с ним связь! Мою связь с хозяином! Ненавижу!

И, заплакав, навела оружие… на меня.

Ну хорошо, Владэка ненавидит, а меня за что?

А дальше все было как в страшном сне… время вновь застыло, растянулось в бесконечную ленту. Владэк метнулся к Зине, но… пуля была быстрее. Я даже видела эту пулю. Слышала свист собственной смерти и смеялась про себя… зачем серебро, ведь мне и свинца бы хватило. Наверное. А потом что-то черное, пушистое перед глазами, красный фонтан брызгами по дивану, теплая, но чужая кровь на моих щеках и… будто издеваясь, наконец-то звук выстрела. И вновь пустившаяся вскачь реальность.

Второй выстрел, и вампир застыл в прыжке, упал на землю, проклиная и держась за плечо. Алые дорожки меж его пальцев, стук двери и быстрые шаги. Черная молния движения бессмертного, крик Зины, когда ее ударили снизу по рукам, вновь выстрел, но на этот раз в потолок, стук пистолета, упавшего на землю и крик Зины, рвущейся в железных объятиях Элиара…

— Ты почему так поздно, сволочь! — выкрикнула я, вылетая из ступора.

Вспомнилось все! Наш разговор, договор, что я подыграю Элиару, выеду с ним в эту проклятую ночь! Его темный взгляд, когда он корректировал мне память, вкладывал в мою голову нужные для друзей аргументы. И убивал мои сомнения, что этой твари можно доверять!

Нельзя! Всей их инквизиции!

— Он умеет заметать следы, — вмешался появившийся неоткуда Сашка. — Даже по поставленным на тебе датчикам, нам было сложно вас найти. Твой вампир оказался больно модным… глушилки нехилые поставил.

Но я не слушала. Я даже на них не смотрела. Не осмеливаясь дышать, я стекла с дивана и бросилась к лежавшему на полу адскому псу.

Он даже не скулил. Он смотрел на меня, и взгляд его, любящий, глубокий, медленно потухал… мой песик меня спас… прикрыл собой.

— Нет, — выдохнула я, опускаясь перед ним на колени… — Нет… Ник…

Я не знаю, откуда пришло это имя. Я не знаю, плакала ли я, хотя воротник блузки вмиг стал мокрым… я подняла его пушистую голову, положила себе на колени, провела пальцами по бархатным ушам…

— Ники…

Тепло на коленях… быстро остывающее тепло чужой крови. И отчаяние. Глухое отчаяние, ведь серебро действует даже на адских псов… даже на них…

Я плохо помнила, что было дальше. Лишь раздирающую грудь боль и слова, чьи-то слова где-то далеко:

— Я вытяну пулю, а ты напоешь его своей кровью.

Кажется, говорил Саша. Отвечал же ему явно Анри. Холодно и безжалостно:

— Кобелей своей кровью не пою.

— Я убью тебя! — выдохнула я, оторвавшись на миг от Ника. — Ненавижу! Он мне жизнь спас, и не один раз, а ты!!! И тебе, суке, спас, а тебе крови жалко!!!

Наступила тишина. Секундная, но мне эта секунда показалась вечностью. Кровь на моих руках, безумие в груди и воспоминания, клубившиеся где-то на грани памяти, рискующие вырваться наружу… фонтаном гнева и боли. Меня будто на части разрывало… и боль это была не моя… но лучилась через мои ладони, через слипшуюся от крови шерсть…

— Хоть человека из него сделай, — прошептал Анри, чей силуэт расплывался от слез. — Неужели он до сих пор не заслужил? Я не очень его люблю и есть за что… но не слишком ли ты его мучаешь, девочка? Он же не я… он ничего тебе не сделал. За что ты на него злишься?

И вновь стало тихо… даже Зина перестала трястись в руках Элиара. И я поняла вдруг, что Анри рядом, опустился с другой стороны пса на корточки, коснулся моей ладони, и посмотрел так, что сердце кольнуло от чужой боли. Он ведь любит меня. Всегда любил. Но как жену ли?

— Но… как? — прохрипела я, понимая вдруг, что все ждут от меня ответа.

— Просто прикажи, — холодно сказал Саша. — Они не могут превращаться в людей без нашего приказа. Анри прав. В облике человека у него больше шансов.

— Но… — я обняла своего умирающего пса, заглянула в его глаза, вдруг понимая. — Но…

И стало дико от собственной глупости. И смелости. И этих странных слов, что слетали с моих губ… хотя сама я еще не верила. Или слишком хорошо верила…

— Стань… стань человеком… Ник…

И, сама не зная почему, расстегнула ошейник на его шее.

Ник вздохнул едва слышно, взгляд его потеплел. И шерсть его будто вылиняла под моими ладонями, сменившись слизкой от крови кожей… и, вновь залившись слезами, я вдруг поняла, где он все это время был, мой темноглазый незнакомец… тот самый, из моих снов. Что умирал теперь на моих руках.

— Ник…

— Навылет, как я и думал, — констатировал склонившийся над Ником Саша. — Лечи его, Анри, или Катя тебе голову оторвет, когда очнется.

Если Ник умрет… я этого вампира собственноручно на солнышко погулять выведу!

Я выразительно посмотрела на Анри, и тот, пожав плечами, взял у Сашки кинжал и, глянув на меня с легкой издевкой, полоснул по своему запястью. Я не стала ждать. Потянула Анри за руку, набрала в рот теплой крови, и прильнула губами к теплым губам Ника.

— Ты жеж! — выругался Анри, но меня сейчас волновал только Ник.

Пей же, пей! И Ник начал пить… не сразу. Сначала несмело, будто не веря, потом — жадно и безумно, захлебываясь и постанывая от боли. Еще поцелуй. Упрямый и настойчивый. Еще глоток крови… еще… и Анри отстранился с мягким:

— Хватит!

Я зарычала, и, наверное, набросилась бы на вампира, но вмешался Саша. Оторвал меня от Ника, заставил встать, усадил в кресло:

— Тише, тише, уже все, тише…

— Ты обещал, что никому ничего не станет! — выкрикнула я, бросившись к Элиару. — Ты обещал!!! Обещал!!! Потому я на это все согласилась, потому с тобой поехала, а ты!!! А сам… опоздал!

— Я не думал, что эта лисичка бросится тебя убивать. А твой зверь — тебя спасать, — спокойно ответил демон. — Но в общем-то… все живы и здоровы, не так ли?

Ох я ему бы и сказала, кто здоров, а кто нет! Морду ему бесстыжую бы расцарапала, да с громаднейшим удовольствием! Но…

— Ка-а-атя… — простонал кто-то за моей спиной, и я бросилась к дивану, где уже уложили, укутали в плед, Ника. Опустилась перед диваном на колени, погладила несмело темные волосы… — К-а-а-ат-я-я-я-я-я…

— Ники…

— Лучше не оставляй его, — сказал Саша. — Это так просто не заживет. У твоего зверя будет веселая ночка…

И сразу все стало неважно и далеко. Я скользнула под плед к Нику, позволила ему прижаться к моей спине, растворить меня в своей боли. И мир поплыл, остались лишь его тихие стоны, чья-то прохладная ладонь на моем лбу, вязкая пелена полубреда.

Я вспоминала. Я все вспоминала. И понимала, почему не хотела вспоминать раньше.

— Анри… какая же ты сволочь, — захлебнулась я в слезах. — Какая же я…

— Я знаю, — ответил где-то рядом Анри.

Глава тридцать. Другая жизнь

Боль и обида клубились где-то внутри. А вместе с ними беспомощность. Он испоганил мне жизнь, а я, я ничего не могла сделать! Ночи, дни, все слилось в сплошную ленту, а я могла думать лишь об одном — о своем стыде. О ребенке, растущем во мне. Об этом комочке чужой жизни, что навсегда связала меня с насильником.

Говорили о свадьбе, но я лишь отчаянно трясла головой, забиваясь в спинку кровати. И ненавидела, Боже, как я ненавидела! Себя, его, ребенка! Всех!

Я пыталась повеситься. Дважды. Утопиться… один раз. Я тянулась к ядовитым ягодам, но слуги отца меня каждый раз останавливали. Их было не обмануть, не обойти. Меня караулили днем и ночью, но я знала, однажды мне удастся. И я смогу!

Проклятый поляк слал сватов, одних за другими, и мои родители, наконец, согласились. Я заливалась слезами, но аргумент «ребенок» оказался сильнее.

И меня начали готовить к свадьбе… скорой, проклятой свадьбе! Когда вернулся… Анри.

Его пустили ко мне не сразу. Родители думали, что я сошла с ума, что рассудок мой не вернуть, что незачем кому-то, кроме них и семьи «жениха» знать о моем позоре. Но Анри был настойчив.

И умел уговаривать.

Я до сих пор не знаю, как ему удалось. И расторгнуть проклятую помолвку, и убедить родителей пустить его в мою спальню. Я помню лишь, как розовели занавески в утреннем свете, как Анри, пахнущий свежестью, сел на краю моей кровати, и как я, измученная безумием, сама бросилась в его объятия.

Тогда я любила. Безумно любила. Как в детстве, когда он, уже почти взрослый, уезжал из нашего захолустья. Когда слал мне ласковые весточки, называл «ma chérie», когда я засыпала в обнимку с этими письмами, считая дни до его возвращения. И та проклятая неделя в объятиях другого стала глупой, неважной… и такой далекой.

Я плакала, а он качал меня в своих объятиях, целовал в волосы и шептал, что… я выросла. Я так выросла… его красавица. Да. Зареванная, растрепанная, беременная от другого — «красавица». Но его слова были моим лекарством. Его любовь стала моим спасением. А его чистый, такой прекрасный взгляд — светом моей жизни.

Он же уговорил меня не отдавать ребенка… девочка… как же я радовалась, что у меня родилась девочка. Что Анри не придется отдавать наследства чужому сыну. Ребенку от человека, которого я ненавидела.

Я и не знала, что я так умела ненавидеть. Владка, его проклятую дочь! Я не хотела видеть этой девочки, мечтала сослать ее подальше, но Анри не позволил. Он сам приносил ребенка, заставлял его кормить, говорил, что дитя не виновато…

Дитя не виновато… я поняла это в одно жаркое и солнечное утро, когда девочка, наевшись, заснула у меня на руках, а солнечный лучик зацепился в ее тонких волосиках. Не виновата… она ухватила меня за палец, довольно зачмокала во сне, и я вдруг поняла, что ненависть куда-то ушла. И осталась лишь… любовь. Мягкая и теплая, как шерстяное одеяло. И поняла вдруг, что, наверное, смогу стать счастливой с Анри… и с моей малышкой.

Тогда я просидела в объятиях Анри все утро, и малышка спала у меня на руках. А Анри рассказывал… рассказывал. О дивных странах, о непонятных обычаях, о смешных историях в пути. О том, как дико скучал… и хотел ко мне вернуться. Окунуться в омут моих глаз.

Анри… мой Анри… девочку забрала кормилица, и до самого вечера он пробирался через пелену моего страха. Шаг за шагом. Осушал мои слезы поцелуями, шептал что-то в мои волосы, медленно, терпеливо приучал к другим, ласковым прикосновениям. К его голосу, в его запаху, к его горячему, прерывистому дыханию. К своей тяжести и сладостной боли внутри, боли принадлежности… любимому мужчине.

Да, я любила его тогда.

Любила всей душой… и хотела любить вечно… но постепенно в душу червоточиной ввинтилось сомнение. Мне снились странные сны, которых я не хотела помнить. Чудился чей-то взгляд, когда я выходила на прогулки, а в объятиях Анри было уже не столь уютно, как прежде.

Тогда ударили первые заморозки, и все дороги покрылись тонким слоем льда. Я помню лишь стук копыт за спиной, крик извозчика, и кого-то, кто вытащил меня из-под колес… помню испуганный взгляд темных глаз и острую боль внутри… будто во мне что-то разбилось.

Моя счастливая жизнь разбилась. На мелкие осколки.

Через неделю уже я вспомнила… и прошлые жизни, и кем был тот спасший меня незнакомец. Вспомнила о своей любви к нему, о его объятиях, вкус его поцелуев. Вспомнила его верность, мягкость шерсти под моими пальцами, когда он превращался в пса. Вспомнила моего Николая, которого я называла Ники…

Ники… все это время он не появлялся в моей жизни, будто чего-то боялся. Но я уже вспомнила, как его звать. И в серое туманное утро я вышла в сад… и позвала.

— Ники…

Он пришел сразу. Печальный, молчаливый. Застыл за моей спиной, будто не решаясь что-то сказать, но, пожалуй, нам и не нужны были слова. Ничего не было нужно…

— Прости, — прохрипел он.

— За что? — спросила я, не оборачиваясь.

За спиной раздался тягостный вздох. А я так боялась, так страшно боялась обернуться… вглядывалась в сизый, клубившийся туман, в покрытую инеем траву, и понимала, что все… как раньше уже никогда не будет. И счастье мое, такое яркое недавно, было куплено чужой болью. Болью самого родного для меня человека.

— За то, что нашел тебя так поздно. За то, что теперь растревожил твою душу. Мы же оба знаем…

— … я не брошу Анри, — прервала его я.

— Знаю.

— И никогда не изменю ему.

— Знаю. Потому и не спешил появляться в твоей жизни…

— Когда ты меня нашел?

— Месяц назад…

Когда начались те странные сны. Нашел и не спешил показываться, и если бы не тот дурной извозчик, если бы не понесли те кони… если бы… как же все это трусливо, подло. Ведь не покажись он мне тогда, и страдал бы он дальше… в одиночку. Мой любимый и верный пес, страдал бы без меня… как я могла даже так подумать?

— Ники! — выдохнула я, и, уже не выдерживая, все же обернулась.

Он опустил взгляд и встал ко мне спиной, будто не хотел заглядывать мне в глаза. И, уже не думая, я метнулась к нему, обняла его за пояс, прижалась лбом к его спине:

— Прости меня, мой Ники!

Мне легче… я забываю каждый раз, когда умираю, когда перерождаюсь. Я могу влюбиться еще раз, если не встречу его… бывает, хоть, слава Богу, крайне редко, он… он помнит всегда. Он любит только меня, ждет только меня. Он верен только мне. У него есть только я, и никого больше!

Но Анри меня спас! Как я могу его предать?

И Ники понимал, без слов. Не разнимая наших объятий, он сплел свои пальцы с моими, мягко потянул мои ладони выше, к его глухо бьющемуся сердцу. Как часто я слышала в прошлых жизнях это биение? Как часто засыпала у Ники на груди, растворяясь в безоблачном счастье? Как часто расцветала, начинала жить, когда он меня находил? Я не могла уже и сосчитать. Человеческая жизнь коротка, а наша связь… длиться уже так долго…

Что значит для вечности одна человеческая жизнь?

Одна моя жизнь, отданная другому.

— Ники… — прошептала я, вырываясь.

— Я не уйду, — глухо ответил он. — Я буду рядом пока… вновь тебя не потеряю.

— Знаю.

— Я не буду мешать, — сказал он, и в голосе его было столько грусти, одиночества, боли…

— Ники… — выдохнула я. Почему все вот так?

Этот вопрос бился в моей голове, когда я засыпала той ночью в объятиях Анри. Ники был где-то рядом, я чувствовала. Бродил в морозной темноте, не в силах найти покоя. И покоя не видать было и мне…

Я не могла есть. Дышать не могла. Я боялась выйти на улицу, но и так знала, что Ники рядом. Я не понимала, чего хотела на самом деле, я любила обоих. Я даже не знала, что вот так можно… Но я уже выбрала Анри. Я уже поклялась быть с ним перед Богом. До самой смерти. И как не было бы больно мне и Ники, а ему придется уйти…

Только как отпустить-то?

— Расскажи, — сказал, наконец, Анри.

Был морозный вечер. Трещал огонь за каминной решеткой, малышка ползала по ковру у моих ног под надзором няни, а я сидела в кресле, укутав колени пледом, и делала вид, что читаю. Наверное, получалось у меня не очень, если Анри догадался.

— Ты о чем?

Анри подал знак старой няне, и та быстро подхватила недовольно заукавшего ребенка и почти выбежала из вдруг ставшей неуютной гостиной.

— Расскажи, что тебя томит, ma chérie.

Я смотрела в огонь и не могла выдавить ни слова. Можно ли рассказать мужу… но… сомнения куда-то ушли. И я рассказала, так боясь, что он не поверит… все рассказала. И о том, кем мне все время был Ники, и о том, что встретила его теперь, в этой жизни, и о том, что он теперь бродит тенью вокруг нашего поместья. Тихо, спокойно рассказала, в тишине, прерываемой лишь треском в камине и шорохом сминаемых страниц под моими пальцами.

А он слушал. И не перебивал. И лишь когда я замолкла, сказал:

— Позови его.

— Что? — не поверила я своим ушам.

— Ты говорила, что он слышит твой зов. Что вы связаны. Так позови его, я хочу его увидеть.

— Но Анри!

— Позови его! — выкрикнул он, и это был, пожалуй, единственный раз, когда Анри повысил на меня голос.

Мой сдержанный Анри сорвался тогда на крик. Это теперь он стал ехидной сволочью, а тогда… тогда он был другим. Всегда собранным, всегда внешне холодным, всегда внимательным. Бесконечно родным…

Но не в тот миг. Когда глаза его горели огнем, губы были сжаты в узкую линию, а меж бровей легла напряженная морщина.

— Я не предам тебя, — прошептала я, прижимая к нему, напряженному до жесткости. — Никогда не предам. Ты же знаешь?

— Позови. Его. Я ничего ему не сделаю. Вам обоим. Позови…

И я позвала.

Шаги в коридоре, стук в дверь, мягкий голос слуги, когда он докладывал о посетителе. И Ники в дверях. Спокойный, собранный. Смотрящий только на Анри.

— Значит, это правда? — прохрипел Анри. — И ты ее собачка?

— Пусть будет так.

— И ты так просто не уйдешь?

— Я не могу уйти от своей хозяйки… наша связь не позволит.

— А ей быть вдалеке от тебя, теперь, когда она тебя вспомнила?

Ответа, наверное, не требовалось нам всем.

Тишина стала невыносимой. Анри медленно развернулся, налил дорого вина, сверкнули на его пальцах дорогие перстни. Опустошил кубок одним залпом, позвал слугу и глухо приказал:

— Приготовь покои для нашего гостя.

И, когда слуга вышел, ответил на наш немой вопрос:

— Мне надо подумать.

А потом схватил Ника за воротник, прошипел ему в лицо:

— Но ее не тронешь! Ты меня слышал! Она моя. И это не изменится! Не в этой жизни!

— Я знаю, — спокойно ответил Ник, и в глазах его мелькнула горечь поражения.

— Поклянись. Ею поклянись!

И Ники твердо ответил:

— Клянусь. Нашей связью клянусь. Не трону ее… пока она не переродится. А большего от меня требовать ты не имеешь права. Она моя!

— Анри! Ники! — выдохнула я, но муж впервые от меня лишь отмахнулся:

— Иди к себе, ma chérie, мне надо подумать.

Я никогда раньше не видела его пьяным, но в тот день Анри пил всю ночь. Я ходила как неприкаянная по нашей спальне, а в окне в крыле напротив, в покоях для гостей, тоже всю ночь горел свет. Я видела силуэт сидящего на подоконнике Ники, его тонкий, красивый профиль, и, закусывая губу, в бессилии опускалась на кровать. Я не знала, чего тогда хотела. Я не знала, о чем просить Бога. Я не знала, даже на что жаловаться.

Много женщин никогда не познали любви. В меня влюбились сразу двое замечательных, сильных мужчин. Так как же я могу жаловаться?

А утром Анри, не попрощавшись, ничего не объяснив, уехал. Вернулся к вечеру, когда начало темнеть, и я вся извелась в ожидании. Сильный ветер качал деревья, шумел за окном, и я так боялась, что Анри сгинул по дороге, что горячий конь его испугался ветра, понес, сбросив всадника… но, когда увидела мужа во дворе нашего дома, не нашла в себе смелости к нему спуститься. И почувствовала неладное, когда Анри пришел ко мне сам. Положил на кровать ошейник, красивый, широкий, инкрустированный драгоценными камнями, и сказал:

— Я согласен, чтобы он остался. Но только как твой пес. И пока я жив, ты не прикажешь ему оборотиться.

— Анри… Он не собака, как ты не…

— Или пусть уходит. Это мое последнее слово.

И вышел… и прислал ко мне Ника.

Я не хотела говорить. Не хотела верить. Но Ник знал меня слишком хорошо, чтобы не вытянуть из меня условий Анри. И… сразу на них согласился.

— Пойми, родная, — мягко шептал Ники. — Он мужчина. И он не сможет терпеть рядом с собой соперника. Пока же я пес… все становится легче…

Ничего не легче!

— Но Ники…

— Он позволил нам попрощаться…

И через пару дней в зимнем саду нашего поместья я собственноручно защелкнула на шее Ника ошейник. И так плохо мне не было, наверное… никогда. Я плохо помню тот момент, и он мне так часто снился ночами. Снился по-разному… а то в саду, в солнечный день, а то посреди заснеженного леса, а то на берегу лесного озера… я раз за разом предаю моего Ники. Раз за разом застегиваю на его шее тот проклятый ошейник. Унижаю человека, которого люблю больше жизни.

Кажется, я тогда плакала, а уже превратившийся Ники лизал мне ладони. Кажется, мне хотелось, до боли хотелось сдернуть этот проклятый ошейник. Кажется, дрожащими руками я приготовила зелье, которое помогло мне успокоиться… И стало вдруг все равно… не знаю, хотел ли именно этого Анри, но его жена стала послушной. Равнодушной. И за ней все время хвостом ходил огромный черный пес.

Домочадцы меня боялись. О мне ходили не слишком хорошие слухи. Знали бы они… правду о моих выездах в город, о тайных встречах с моими клиентками, богатыми клиентками, о вылетах в темные ночи… я была ведьмой. Настоящей и временами, чего уж греха таить, безжалостной. Думаю, ошейник на шее Ники убил во мне всю девичью нежность… но не любовь ко мне, бескомпромиссную, безжалостную, Анри.

Время как-то все излечило. Ник следовал за мной верным псом. И Анри успокоился, по крайней мере, внешне. Росла наша дочь, жизнь в поместье убаюкивала покоем… пока не пришел тот день…

Была, вроде, поздняя осень: воспоминания о тех мгновениях путаются, теряются в пелене страха. Но я помню шум внизу посреди ночи, оравшее во мне дурное предчувствие, собственные дрожащие руки, когда я вытаскивала из кровати напуганную дочь. И дыхание Ники на моей шее, когда я обнимала его, шептала в косматые уши:

— Ты должен ее увести. Должен. Если с ней что-то случиться, я не прощу ни тебе… ни себе, пойми…

Ники потянул меня зубами за подол платья.

— Не могу пойти с вами, мой хороший, — улыбнулась я. — Он пойдет за мной, за нами, ты же знаешь…

Ники знал. Мы оба знали. Я поцеловала его во влажный нос, мысленно моля о прощении. Судорожно обняла Лизу, дрожащую в коротенькой ночкой рубашечке, и старалась сдержать рвущееся наружу рыдание.

— Лизи, будь хорошей девочкой, сиди с Ники, — прошептала я, стараясь говорить как можно спокойнее. Но в душе все равно плескался дикий ужас. — Я приду к тебе, я или папа.

— Но маа-а-а-а-а-м. Мам, пожалуйста…

— Лизи, послушай меня, сейчас не время для таких разговоров, Ники с тобой, я скоро вернусь.

Обняла вновь Ники, спрятала в его шерсти покатившиеся по щекам слезы, и Ники украдкой, чтобы не напугать Лизи, слизал с моих щек горячие капли. Он умолял меня взглядом быть осторожной:

— Прости, ради Бога, прости мой эгоизм, — прошептала я, скрыла их в одежде и закрыла шкаф.

Вновь что-то ударило, теперь уже ближе, на том же этаже. Посмотрев еще раз на тяжелые двери, за которыми сидела моя дочь, я не сомневаясь, взяла свечу со стола и вышла в коридор. Мягко шелестели юбки. Надеюсь, Лизи не станут искать в нашей спальне. Надеюсь, ее совсем не станут искать…

Дверь тихо скрипнула, в конце коридора в окно заглядывала полная луна… я тихо сглотнула, отставив свечу на столик. Тому, кто стоял в тени, свет больше не был нужен… Анри, валяющемуся на ковре с перегрызенным горлом — тоже. Кровь… столько темной в полумраке крови… и уже совсем не страшно, потому что все это кажется таким ненастоящим, нереальным…

— Давно не виделись, дорогая, — сказал кто-то из тени… и в том же миг вернулся страх. Душащий, безумный. Я вспомнила, как он меня насиловал, вспомнила, как лежала на смятых простынях и вслушивалась в шаги, зная, отлично зная, что спасения не будет. Вспомнила его улыбку, когда он стягивал с себя рубашку, его горячий шепот на ухо. Его слегка безумный, беспощадный взгляд… И обессилено прислонилась к стене, выдохнув:

— Ты мертв. Я точно знаю, что ты мертв!

— Мертв, — усмехнулся Владэк. — И вскоре ты тоже будешь мертва. И со мной… навсегда…

Он подошел, оперся ладонями на стену, посмотрел на меня сверху вниз… пронзил взглядом. А я уже не могла сопротивляться. Я дрожала, вспоминая давний ужас. И понимала, что да, теперь тоже спасения не будет…

Анри… из-за меня?

— Анри! — чужой голос вторил моей боли. Рыжая, гибкая девчонка упала на колени перед телом Анри, обняла его, пачкая кровью светлое платье, зарыдала, дико, безумно… — Ты убил моего Анри!

— Прости, — недобро усмехнулся Владэк. — Не смог удержаться.

— Ну и я не могу… — услышала я и замерла…

Я не почувствовала боли, лишь смятение… и, как ни странно, облегчение. Ошеломленно посмотрела я на клинок в своей груди, на удивленного и, чуть позднее разъяренного Владэка, на бешенство в его глазах, когда он ударил рыжеволосую девчонку.

— Ты что наделала, дура!

— Поищи ее так же, как я буду искать его! — выкрикнула девчонка. — В следующей жизни!

«Да… — подумалось мне перед смертью. — Ножи метать она умеет хорошо…»

Следующая жизнь… спасение для нас всех. Для меня, для Анри… и этой девочки. Зины… И для Ники… но жизнь… жизнь решила все иначе.

Впрочем, моя ли то вина? Я повернулась на диване, обняла Ники, моего Ники, уткнулась носом в его плечо. Теперь я никуда не убегу. Не забуду. И вытащу тебя… обязательно вытащу!!!

Глава тридцать один. Вместе

Ники лихорадило всю ночь. И всю ночь я глаз не сомкнула, лежала рядом, дарила свои силы, отвечала на каждый его зов. Он звал меня часто… разными именами, на разных языках. Метался в бреду и временами плакал, временами смеялся, но каждый раз, как слышал мой голос, успокаивался… прижимался ко мне, обнимал меня за талию, шептал мне в плечо «любимая». И от этого становилось больно и горько.

Я ведь его предала. На долгие годы оставила в шкуре пса, бездомным, беспомощным. А еще и чуть инквизиции сдуру не отдала. Хреновая из меня хозяйка. Но я исправлюсь. Видит Бог, я сделаю все, чтобы исправиться…

То и дело приходил Саша. Приносил тазик со свежей, холодной водой. Молча помогал мне обтирать Ники, молча смотрел, как я опускала взгляд и кусала губы. Тоже упрекал? Скорее жалел. И его, и меня… И сидевшего в углу комнаты Анри. Ибо сволочной вампир идти спать тоже не собирался.

К часам двум Ники стало лучше. Он прекратил метаться, температура его тела стала нормальной, и я укрыла его потеплее, и поднялась с этого проклятого дивана. За окном клубилась тьма, огонь в камине, недавно кем-то подкормленный, довольно урчал, и в гостиной, из которой мы так и не выбрались, было тепло… даже жарко. Слишком жарко.

Я заметила оставленные на стуле кем-то для меня джинсы и свитер, и, глянув зло на неподвижного Анри, быстро смоталась в душ… смыла с себя пот, страх и беспокойство.

Красивая ванная у этого вампира… чистая до блеска, с явно недавно выложенным, крашеным под темный мрамор, кафелем, бесшумным смесителем и насадкой для душа с функцией массажа.

Я быстро вытерлась, высушила волосы найденным тут же феном, и расчесала их невесть как оказавшейся тут моей! расческой.

Меня ничего не удивляло. Думать ни о чем не хотелось. Я устала… страшно устала. И еще не все осознала, не до конца. Казалось, что это все всего лишь сон… плохой или хороший, угадай ты… с одной стороны, меня чуть не убили. А кого-то и убили, и даже думать об этом было страшно и больно. С другой — все закончилось. Владэк сейчас в инквизиции… и Зина. Кстати, Зина.

Я быстро оделась, заплела волосы в хвост и вышла в гостиную. Встала напротив такого же спокойного, как и всегда, Анри, тихо, чтобы не потревожить чуткого сна Ники, спросила:

— Ты знал? Ты знал, что ты ее хозяин?

Его холодный взгляд чуть поблескивал в свете огня в камине. И губы сложились вдруг в четкую, прямую линию.

— Нет, — ответил, наконец, Анри. — Только сейчас начал вспоминать. Как и ты.

— Ну и…

— Ну и, — Анри медленно встал со стула. — Это не совсем Владэк виноват, что наша связь так сильно ослабла. Это я ее в прошлой жизни ослабил. Понимаешь… Зина убивала. Не буду рассказывать подробно… ибо это мерзко. Мы путешествовали по России, и я сильно заболел… чем, уже не так и важно, но… Зина металась как сумасшедшая. И чтобы достать средства для лечения, начала заманивать богатых аристократов на постоялые дворы и убивать. Ну и… понимаешь… это они бессмертные, а кем бы я возродился, приняв такую помощь? Зина была неумолима и когда она однажды вышла… я перерезал себе вены. И написал записку, что больше не хочу ее видеть. В следующей жизни я встретил тебя.

— Что ты теперь собираешься делать? — тихо спросила я, не комментируя, что самоубийство тоже грех. Наверное, меньший, чем когда из-за тебя убивают. И когда ты оправдываешь эти убийства. Да и время ли сейчас о таком говорить?

— Я ее хозяин. И я собираюсь поднять свои связи в инквизиции, чтобы ее оттуда вызволить. Я достаточно силен сейчас, чтобы… держать ее на коротком поводке.

— И сделай так, чтобы она и близко не подходила к Кате, — раздался за спиной тихий, похожий на рычание голос. — И ты к ней не подходи.

— Ники, — выдохнула я, бросаясь к дивану. — Ники, ты очнулся!

— Прикройся хотя бы, — холодно ответил Анри. — Не забывай, что я теперь живу в Магистрате. И Зина будет жить со мной. Хочешь ты этого или нет.

— Либо ты уберешься, либо мы…

— А ты у своей хозяйки спросил, собачка? Может, я теперь ей и не муж, но мы как бы… того… друзья…

— Вы! — не выдержала я. — Вы оба! Прекратите немедленно! Ты! — и я ткнула Анри пальцем в грудь. — Дуй спать! Рассвет скоро, а ты ведь у нас солнышка не любишь. Да и в инквизицию тебе следующей ночью идти. А ты! — и взглядом пронзила Ники. — Отдыхай еще! Едва живой, а уже ругаться.

— Иди ко мне, тогда отдохну, — уже гораздо мягче ответил Ники. — Иди же… ты сама вымоталась, я вижу.

Анри пожал плечами и вышел, а я вновь улеглась рядом с Ники, спиной к нему. Это было иначе, как-то странно, смущающе… раньше он был болен, без сознания, а теперь… Трещал огонь в камине, падал за окном снег, а Ники осторожно обнял меня за талию, прошептал едва слышно:

— Ты все вспомнила?

— Да.

— И ты не выберешь снова его?

— Ники… — выдохнула я. — О чем ты сейчас думаешь? Тебя вчера чуть не убили.

— О тебе думаю. О том, как сильно я скучал. С ума сходил, потому что не мог тебя найти в этой звериной шкуре. Жалел, что позволил тебе быть с ним… все, что угодно, только не снова с ним… — он скользнул рукой ниже, а я едва слышно ахнула. — Нашел тебя, а он… опять рядом…

Легким движением колена раздвинул мне ноги, прошептал едва слышно в волосы:

— Ты моя. Скажи это…

И само собой, раньше, чем я сообразила, что делаю, вырвалось тихое:

— Да-а-а-а-а…

Ники хмыкнул. Одной рукой обнял меня за грудь, мягко провел пальцами по шее, вырисовывая на ней огненные дорожки, второй скользнул меж моих ног, погладил шов джинсов, сначала мягко и аккуратно, потом все быстрее, все более настойчиво. Я вцепилась в одеяло, всхлипнула едва слышно, на что услышала чуть издевающееся:

— Тише, ты же не хочешь, чтобы нас услышали?

— Тогда не делай этого.

— Не могу удержаться, — хмыкнул он, кусая меня за ухо.

Легкое движение пальцев, огненная сладость внизу живота, и я прикусила губу, стараясь сдержать невольный стон. А он не останавливался. Мягко провел языком за моим ухом, поцеловал меня в шею, погладил пальцами подбородок.

— Тише, — шептал он, и я задвигала бедрами в такт его пальцам.

— Тише…

Быстрее, быстрее… еще… до огненных мурашек перед глазами. Я хотела что-то сказать, но он закрыл мне ладонью рот и продолжил сладостную муку.

— Ну же, — выдохнул он, и я выгнулась дугой в его объятиях и упала вновь на диван, расслабленная, опустошенная.

— Моя девочка, — прошептал Ники, окутывая нас обоих одеялом. — Сейчас слегка отдохнем, а потом продолжим…

Даже злиться сил не было. Я развернулась к нему, обвила свои ноги вокруг его, и устроилась поудобнее в его объятиях. Так должно было быть. Здесь было мое место.

Я слышала, как чуть позднее кто-то ходил по комнате, наклонился над Ники, проверяя, нет ли у него горячки, потом вышел. Мне было все равно. Я впервые за долгое время утопала в спокойном, сладостном сне, зная, что когда проснусь, все будет так, как должно быть… мой Ники будет рядом. Мои друзья будут в безопасности. Место в мире бессмертных станет, наконец-то, моим по праву. А Владэк, что так долго на меня охотился — теперь окажется в лапах беспощадной инквизиции.

И оба любимых мной мужчины живы. Живы и теперь никуда от меня не денутся… Анри, может, не муж мне больше. Но он мой друг. И никуда я его не отпущу.

Я проснулась, когда солнце уже было высоко, удобно устроив голову на груди Ники. Все вокруг купалось в желтом свете, кружились в воздухе пылинки, а через окно были видны укутанные в снегу ели.

Красиво. Тихо. Спокойно. Давно не было так спокойно.

Ники явно не спал. Выспавшийся и довольный, он нежил меня в своих объятиях и задумчиво накручивал на палец прядь моих волос. И сон, вроде как сладкий, приятный, сразу развеялся. Ведь реальность была гораздо слаще.

— Доброе утро, — прошептала я.

— Уже час дня, — усмехнулся Ники. — Хороша же ты спать, моя дорогая.

— А нам надо куда-то спешить?

Я довольной кошкой развернулась в его руках, погладила его по щеке, и прикоснулась губами к его губам. Ники этого было мало. Взгляд его потемнел до черноты, стал тяжелым, завораживающим. Стоило мне слегка отстраниться, как он стянул резинку с моих волос, аккуратно вплел в них пальцы, и притянул меня к себе… сладко… как же сладко. Я приоткрыла губы, открываясь ему на встречу, не прерывая поцелуя, оседлала его бедра, делая нашу близость явственней, желанней… и тихо запротестовала, когда он потянул вверх полы моего свитера.

— Ники, нет… нас могут увидеть…

— Не могут, — упрямо ответил он, и я удивленно ахнула… мы были в моей спальне в Магистрате, с плотно задернутыми шторами. На моей кровати, под стыбженным у вампира одеялком.

— Ах ты, хулиганистая адская псина, — засмеялась я, но Ники оставался серьезным. Более не слушая моих возражений, он стянул свитер, освободил мою грудь от ажурного плена, и раньше, чем я успела ахнуть от смущения, проложил дорожку из поцелуев на моей шее… уже расстегивая пуговицу на джинсах.

— Хорошо справляешься с современной одеждой, засранец, — усмехнулась я. Но Ники вновь не ответил. Судорожно вздохнув, он скользнул ладонями по моим бедрам, стягивая с них одежду.

— Да подожди ты! — прохрипела я.

— Я и без того ждал слишком долго.

И крышу снесло с нас обоих. Я не знаю, как оказалась под ним, распаленная, обнаженная. Я наслаждалась его тяжестью, его запахом, влажностью его волос под моими пальцами. Я упивалась его поцелуями и отвечала ему с тем же неистовством, с которым он ласкал мое податливое, ставшее вдруг тяжелым тело. Я повторяла пальцами узор мышц на его спине и поддалась бедрами, навстречу его первому толчку.

— Ты жеж… — зашипел Ники, когда я расцарапала ему спину. Получил в ответ не совсем смущенное:

— Упс! — и, не разъединяясь со мной, заставил меня поднять руки, сплел свои пальцы с моими…

Его темный взгляд, такой близкий, такой родной, завораживал. Его волосы до плеч, теперь мокрые от пота, падали на мои щеки, щекотали мою кожу. Его губы коснулись моих легким прикосновением. И время вдруг остановилось. Застыло. Растворилось в его горевшем от страсти взгляде. И вновь побежало, когда он начал двигаться… быстрее, быстрее, еще быстрее…

— Ники… — прохрипела я.

— Что?

— Ты… — уверенный толчок, и я выгнулась под ним, рассыпалась на миллион звезд, растеклась по влажным простыням, и оказалась вдруг на нем, опустошенная и счастливая.

— Теперь ты, — усмехнулся он, наполняя меня снова… неумолим. Жесток и нежен… он обнял меня за талию, ответил поцелуем на мой поцелуй, скользнув ладонями по моей спине, и улыбнулся, когда я послушно начала двигать бедрами.

— Нет уж… теперь рулю я, — усмехнулась я, когда Ники пытался меня остановить.

Гибкой кошкой вырвалась их его объятий, выпрямляясь, откинула назад волосы, упиваясь его страстным, ненасытным взглядом и продолжила двигаться. Он хотел меня, желал, страстно, безумно, и одна мысль об этом наполняла меня экстазом.

Я горела вместе с ним… я позировала перед ним, чувствуя себя бесконечно прекрасной, подняла руки вверх, показав грудь, и пламя страсти в глазах Ники выжгло меня дотла. В исступлении, продолжая двигаться, я вела пальцами по его груди, жадно ловила его стоны, его шумное, прерывистое дыхание, таяла от прикосновений его ладоней… на моей талии, на бедрах, на груди.

— Не двигайся… — прохрипела я, но мой Ники никогда не умел быть послушным. И не терпел второй власти в постели.

Он резко сел на кровати, поймал меня в свои объятия, и поцеловал, нежно, ласково… выходя из меня до безумия медленно…

— Ники… быстрее…

— Разве нам надо куда-то спешить? — проснулось в моем любимом его ехидство. — Еще совсем недавно ты просила подождать…

— Ники… умоляю…

— Вот как…

Он издевается, честное слово! Молча поставил меня на колени, заставил сомкнуть ноги и встал за моей спиной… аккуратно надавив на поясницу, вынудил выгнуться, и вновь вошел… вновь медленно… быстрее, быстрее, набирая уверенный темп. Он придерживал меня за плечи, не давая упасть, а второй рукой помогал мне внизу, доводил до исступления. Он шептал что-то мне на ухо, на разных языках, и двигался все быстрее и быстрее… и вдруг застыл, когда я на миг потеряв голос, вновь выгнулась в его объятиях, с криком упала на подушки, пытаясь, и не в силах отдышаться.

И тот же миг раздался протяжный стон и что-то теплое капнуло мне на спину…

Уставший и опустошенный Ник лег рядом со мной. И, повернув голову, я взглядом ласкала его лицо, раскрасневшееся после нашей близости, упрямый изгиб его губ, его нежный, встретившийся со мной взгляд.

— Я у тебя не первый.

— Я уже слишком старая, чтобы ты был первым…

— А Анри?

— Анри… Анри в этой жизни меня не получит.

— И вообще больше не получит, — зарычал мой зверь и сразу же успокоился, услышав:

— Я ж тебя люблю, дурачок. Только тебя.

Он молча встал, нашел на столе салфетки, и вытер мне спину. Вновь лег рядом, притянув к себе, улыбнулся мягко, ласково:

— Не первый, но последний?

— А когда я буду старой, а ты все еще молодым, ты тоже будешь меня любить?

— Ты же знаешь ответ, моя дорогая, — ответил он, прикрывая нас обоих одеялом и целуя меня в нос. — Мы уже это проходили. И, надеюсь, пройдем еще не раз.

И в тот же миг дверь открылась, внутрь ввалился белый и пушистый шар, и Пу, прыгнув на кровать, радостно закричала:

— Катя приехала!

— Надо научиться запирать дверь, — задумчиво сказал Ники, прикрывая меня до подбородка одеялом.

— А это кто? — недовольно насупилась Пу.

— Кто это не важно. Важно, что я знаю, где Катя прячет конфеты, — подмигнул Пу Ники и тотчас получил от меня подушкой. За дело! Нечего ребенка баловать!

— Жадина! — хором среагировали Пу и Ники. Не ну… уже и спелись!

Счастье, это, наверное, когда у тебя полный дом друзей. Когда рядом с тобой любимый мужчина. Когда больше за тобой никто не охотится, и ты можешь жить спокойно… в чем-то Владэк был прав. Детей у меня с Ники быть не может. Но мы с ним созданы друг для друга, как Саша и Ли, как Анри и…

Зина вернулась в Магистрат уже весной, похудевшая и резко постаревшая. Шугалась поначалу каждой тени, ко мне даже подойти боялась. Ники не позволял. И отправив своего любимого на работу… в инквизицию, куда ж еще, я пришла к ней сама.

— Прости, — прошептала Зина. — Владэк встретил меня, когда я крутилась возле вашего дома… я боялась показаться Анри. Боялась, что он меня снова оттолкнет… и когда Владэк предложил сделку, что отдаст мне Анри, а заберет тебя, сдуру согласилась, думала, что потеряв тебя он станет сговорчивее… а как увидела, что он сотворил с Анри, тебя, белую от страха… я не думала. Это было… так быстро…

— Ты спасла меня тогда, — прошептала я, поймав ладонью ее холодную ладонь. — Быть мне марионеткой Владка, если бы не ты… вечно быть. Но теперь могла бы в меня и не стрелять.

— Анри все еще тебя любил, — заплакала Зина. — И я просто не могла этого выдержать. Он даже метку тебе поставил!

Я коснулась пальцами розочки на шее и вздохнула. Ники бесился, что надо ее снять, но мы с Машей его убедили в обратном: я всего лишь смертная, а благодаря розочке ни один вампир не будет надо мной властным. Да и… молодость и жизнь мне эта красота слегка, а продлит. Полноценная связь с Анри продлила бы гораздо больше, но на такое мы не согласны. Ни я, ни Ники, ни даже Анри. Такая связь сделала бы меня послушной куклой. А Анри и самому была нафиг нужна такая кукла.

— Я хозяйка Ники и буду с ним, — расставила я точки над и. — Теперь все, что происходит между тобой и Анри меня не касается и зависит исключительно от тебя. И живешь ты тут только потому что он нас попросил тебя приютить. Помни об этом. Помни, что еще одного шанса не будет… вы с Анри теперь бессмертны, он очень плохо кого-то прощает, а тебе простил он многое. Все мы простили.

— Я… — опустила голову Зина.

— Забудем все, что было. И начнем все сначала. Я Катя. Анри — мой друг, не более. И я не буду пытаться встать между вами. М?

И Зина расплакавшись бросилась мне на шею. Сложно с этими бессмертными, как дети, честное слово…

Что стало с Владком я не знаю. Мне просто сказали «не спрашивай, но ты его больше не увидишь. Ни в этой жизни, ни в какой-то еще». Маман пристрастилась играть с Призраком в шахматы… и даже не всегда проигрывала. А Маша… Маша начала пропадать на свиданиях с Элиаром. Зеленая устроила себе великолепную свадьбу со своим тритончиком… а их детишек считать я, честное слово, задолбалась.

Тор и зомбичка приезжали к нам на чай… и оставались надолго. И привозили Пу много вкусностей.

Частенько к нам наведывались Ли и Саша. Саша быстро подружился Ники, они, говорят, даже в инквизиции в одном кабинете сидели. Впрочем, в таинственные дела инквизиции меня не посвящали. А мне и не надо было. Я занималась своими зельями, оттачивала мастерство полета на метле и ночами… А то, что происходит ночами, мы оставим за кадром.

Content

Анна Алмазная
МЕЖ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ

Глава первая. Возвращение

Глава вторая. Клыкастые, зубастые

Глава третья. Шальная идея

Глава четвертая. Последствия

Глава пятая. Кладбище

Глава шестая. Долг платежом…

Глава седьмая. Город

Глава восьмая. Тигровая лилия

Глава девятая. Провожатый

Глава десятая. Бал

Глава одиннадцатая. Порча

Глава двенадцатая. Прощание

Глава тринадцатая. Дома

Глава четырнадцатая. Свобода

Глава пятнадцатая. Будни гадалки

Глава шестнадцатая. За все приходится платить

Глава семнадцатая. Конец спокойной жизни

Глава восемнадцатая. Вампирья кровь

Глава девятнадцатая. Я дома

Глава двадцатая. Разговор

Глава двадцатая один. Алина

Глава двадцать два. Кошмар

Глава двадцать три. Пробуждение

Глава двадцать четыре. Выбор

Глава двадцать пять. Убежище

Глава двадцать шесть. Бабака

Глава двадцать семь. Муж

Глава двадцать восемь. Встреча

Глава двадцать девять. Прошлое

Глава тридцать. Другая жизнь

Глава тридцать один. Вместе