Игумнов Денис Александрович

Ночная смена [SelfPub, 18+]

Ночная смена

Часть первая

Ночная смена

Глава 1

После того как я отслужил в армии и прошли три беззаботных месяца после моего дембеля, передо мной весьма актуально встал вопрос об устройстве на работу. Образование у меня было незаконченное высшее. Не доучившись два года до получения диплома в Московской академии тонкой химической технологии, я предпочел пойти в армию. В то серое время депрессия оказалась сильнее меня, успеваемость практически по всем предметам снизилась до точки замерзания. На семинарах я перестал бывать, а на лекциях появлялся исключительно под мухой. Мне так всё надоело: друзья-эгоисты, моя девушка-неврастеничка, агония сессии и самодовольные преподаватели, что строить из себя дурака и косить под тяжелобольного энурезом слабоумного не стал, а решил честно отслужить в войсках моего профессионального профиля.

В нашей славной армии мои мозги быстро встали на место (в этом мне сильно помогли старшие товарищи и бравые командиры), тем более я служил в родных войсках РХБЗ (радиационной, химической и биологической защиты). Все-таки армия сильно меняет человека, делает из него в кратчайшие сроки самостоятельного, независимого от обстоятельств настоящего мужчину, во всяком случае, так произошло в моем случае. Теперь после службы, повзрослев и поумнев, я понял: хочешь быть независимым – зарабатывай деньги. Хотя в своей жизни не работал и минуты, меня это не пугало. Каким бы ни был природным лентяем, мне нужно есть, одеваться, развлекаться и, наконец, как апофеоз всей моей жизненной программы, жениться. Хорошо еще, что у меня была собственная квартира. Мать разошлась с отцом, когда мне было тринадцать лет. Прожил он после этого недолго, всего три года. Умер отец рано, не достигнув и пятидесятилетнего рубежа. Он злоупотреблял алкоголем, мало ел, плохо спал, работая финансовым аудитором, испытывал постоянный, непрекращающийся стресс. В конце концов водка и нервы сделали свое черное дело – инфаркт. После его смерти мне досталась однокомнатная квартира на Бауманской. Неплохо, правда? Вернувшись из армии, я сразу там поселился. Мама повздыхала по своему непутевому сыну, но что делать, мальчик повзрослел, ему пора жить отдельно, заводить собственную семью. Работая врачом-офтальмологом в обычной районной поликлинике, это она понимала хорошо. Зарплату государство платило исправно, поэтому сбережения у нее были. Всласть покуролесив на ее деньги сто дней после дембеля (это я еще в части задумал, что гулять буду ровно сто дней), решил: всё, хватит. А то засосет, не выберешься.

Очнувшись от алкогольного дурмана и осмотревшись кругом, мне предстояло проанализировать создавшееся положение. Образование ограничивалось одиннадцатью классами, институт я не окончил (вот идиот!) и, видно, уже не окончу. Специальности у меня нет, зато есть запросы, надо сказать, нехилые такие запросы. Хотелось и машину иномарку, и отдыхать в Европе, и квартиру большего размера, и дачу в ближайшем Подмосковье. Парень я не глупый, хорошо физически развитый – спасибо армии и увлечению тайским боксом. Директором в Газпром меня не возьмут. Но надо же с чего-то начинать. Обзвонив всех знакомых и просмотрев кучу объявлений о работе, я уяснил, что самым реальным для меня будет устроиться простым охранником. Не особо впечатляет, да? Что делать, главное – ввязаться в бой, а там посмотрим. В этом сомнительном изречении для меня заключалось более половины всей житейской мудрости.

Узнав о моем желании найти работу, мама тоже приняла активное участие в поисках. Результатом совместных усилий стало неожиданно выгодное, хотя бы по деньгам, предложение. Оно, конечно, было не совсем обычным, но привередливым мне, в силу вышеизложенных обстоятельств, становиться никак не с руки. Знакомый матери, главврач городской клинической больницы № 29, предложил устроить меня охранником в судебно-медицинский морг при больнице. На первый взгляд, весьма сомнительное предложение, и все-таки оклад в размере пятидесяти тысяч рублей сразу же снимал лишние вопросы. Охраной усопших занималось охранное агентство «Аметист», являвшееся независимой от больницы структурой. Между ним и лечебным учреждением был заключен договор, в соответствии с которым осуществлялась охранная деятельность на территории больницы и в морге. Естественно, связи между главврачом и руководством агентства были более чем прочными. За меня попросили – и вуаля! После формального разговора с директором агентства я становлюсь охранником. Итак, с понедельника приступаю к работе. Правда, в разговоре с директором выяснился один нюанс.

Центральный офис располагался почти в центре города, на Новинском бульваре. Пришел я туда точно в назначенное мне время. Переступив порог кабинета начальника, представился:

– Добрый день. Иван Белов, мне назначали на двенадцать часов.

– А, да-да. Заходи, Иван Белов. Присаживайся, – начальник указал рукой на один из стульев рядом с его письменным столом.

Обстановка кабинета не претендовала на роль изысканной. Окно закрывали белые жалюзи, черный письменный стол, легкие и прочные алюминиевые стулья. На стенах висели какие-то дипломы, лицензии, грамоты. На полную катушку работал кондиционер, так что в кабинете, по сравнению с августовской температурой на улице, было довольно свежо и даже холодновато. На столе, кроме компьютерного монитора, стояли две фотографии в стеклянных рамках. Кто на них застыл в памятных вековых позах, с моего места видно не было. Хозяином этой нехитрой, я бы сказал спартанской, обстановки оказался мужик средних лет, по выправке – бывший военный, уже начинающий лысеть, крепко сбитый, красномордый и короткошеий. Звали его Степан Егорович Самохвалов.

– Что, отслужил и решил начать трудиться?

– Да, погулял, хватит. Надо устраиваться в жизни.

– Доброе дело. Правильно. В каких войсках служил?

– РХБЗ.

– Ууу. В мое время их называли химическими войсками. Сам я в ракетных служил, – он вздохнул, как будто что-то вспомнил, и после непродолжительного молчания продолжил: – В штате охранников нашей фирмы есть только одно свободное место. Это ночной охранник в морг. Работа тяжелая, не все выдерживают. Ночь через ночь. Смена начинается в двадцать ноль-ноль и заканчивается в восемь утра. Зато есть надбавка за ночную работу. Ну как, подходит?

– Подходит! Мне работа очень нужна.

– Разделяю твой оптимизм, но ты, наверное, не совсем понимаешь, где тебе придется работать. Давай так: ты завтра выйди в дневную смену, посмотри, что и как. Я позвоню, предупрежу, что ты завтра будешь. Приходи часикам к девяти. Стажировка. Если подойдет – послезавтра милости просим к нам с документами. У тебя лицензии на гладкоствольное оружие, конечно, нет?

– Нет.

– Это ничего. Поработаешь с месяц – мы тебе выправим.

– Степан Егорович, да я сейчас уже готов к работе приступить. Что, я покойников не видел, что ли?

– Ты, Иван, не спеши. Всему свое время. Ночная смена – это тебе не сахар, а уж в морге и подавно. Это тебе только кажется, что все так просто. Пятьдесят тысяч не просто так платят.

– Хорошо.

– Все, давай, как говорится, счастливого пути.

– До свидания.

На следующий день в восемь тридцать я был у дверей моей будущей работы. Здание оказалось серого цвета, двухэтажным, на первом этаже все окна были зарешечены. На больничной территории, обнесенной железной оградой, находились несколько корпусов, которые соединялись с главным семиэтажным зданием стеклянными переходами. Зайдя в морг, я сразу почувствовал наличие в его холодной атмосфере явных признаков примесей неких особых веществ и препаратов. Мой нос всегда отличался чрезвычайной чуткостью. К обычному больничному запаху приемных покоев больниц едва заметно примешивались запахи формалина, чего-то сладко-вонючего и еще какой-то химии. Слева от входной двери, в глубине холла, виднелась большая двухстворчатая дверь, именно через нее в здание завозились носилки с трупаками. Справа от входа, чуть поодаль, в наполовину застекленной будке сидел охранник в темно-синей куртке с желтым шевроном «Аметист». Он читал газету. Я подошел к будке и, привлекая его внимание, костяшками пальцев постучал по стеклу. Он оторвался от своего чтива, отложив газету в сторону, внимательно посмотрел на меня. Ему было лет тридцать – тридцать пять. Здоровый боров, явно имевший пару десятков лишних килограммов. Кулаки пудовые. Голова крупная, квадратная, какая бывает у некоторых чеченов или дагов. Глазки маленькие, колючие. Лоб выпуклый, глазные дуги выделяются за счет бурно растущих на них бровей-гусениц. Рот пухлый, подбородок мягкий, словно женский.

– Здравствуйте. Я Иван. Мне Степан Егорович сказал сюда прийти.

– Привет. Меня предупредили, – мужчина улыбнулся, его улыбка оказалась, к моему удивлению, обаятельной и открытой, как у ребенка. Весь лик охранника преобразился и стал располагающим к общению. – Меня зовут Егор. Ты давай заходи. Чего там стоять.

Я кивнул и, обойдя будку с левой стороны, зашел внутрь. Сел на стул, который принес Егор из комнаты, вплотную примыкавшей к будке. В нее можно было попасть через смежную дверь. Она осталась полуоткрытой, и я увидел диван, стул, стол и на нем старенький телевизор. По всей видимости, это комната отдыха. Монитор слежения за прилегающей к зданию морга территорией стоял в будке. На нем отображалась ситуация на улице, передаваемая тремя видеокамерами. Пока Егор ходил за стулом, я успел рассмотреть, что за газету он читал. Она называлась «Эротический поиск», хотя в ее наименовании присутствовало слово «эротический», она представляла собой самую что ни на есть настоящую порнографию. По напечатанным на плохой бумаге изображениям женщин в немыслимых позах можно было составить анатомическое пособие для продвинутых гимнасток. Там же размещались объявления о знакомствах и «реальные» фото жен читателей. Почему я был настолько осведомлен об этом? Да потому, что в части мне в руки пару раз попадалась эта газетенка. Ее в казарму приносили мои сослуживцы, стоила она копейки, а солдатские желания, сами знаете, даже пресловутый бром не мог полностью уничтожить. Заметив мое внимание к газете, Егор спросил:

– Интересуешься? Возьми, посмотри.

– Неа. Целый день впереди. Если с утра заведусь, потом не остановлюсь, – сострил я, хотя мне вся эта порночушь никогда не нравилась, но обижать своего возможного сменщика с первой минуты знакомства мне не хотелось.

– Как знаешь, – Егор сложил газету вчетверо и убрал ее в ящик рабочего стола. – Значит, сразу приступим к делу. Вот это и есть наше рабочее место. Все просто. Сидишь здесь, проверяешь документы у людей, пришедших за покойниками. Не пускаешь любопытных. Ведешь журнал привоза и увоза тел. Ночью помогаешь санитарам и следишь за территорией. Это все.

– А ночью много работы?

– Как тебе сказать. Думаю, побольше, чем днем. В основном за счет ее геморройности. Много привозят криминальных и аварийных жмуров. Отвечаешь на глупые вопросы родственников, примчавшихся по горячим следам труповозки. Да и ночью здесь всего один санитар дежурит, а ты ему по необходимости помогаешь.

– Аварийных – это как?

– Ну там автомобильные катастрофы, пожары и подобное. Со строек много гастарбайтеров к нам попадает. За ними вообще никто не следит, никакой техники безопасности. Опять же молодежи много – наркоманы, самоубийцы. А днем в основном старики, спокойно скончавшиеся в своей постели от болезни. Ты настоящее вскрытие видел? – неожиданно спросил Егор.

– Не видел.

– Это здорово отрезвляет. После такого зрелища хочется жить, знаешь ли. Тебе надо посмотреть.

– Когда?

– А чего тянуть? Пойдем, я тебя сейчас отведу. Если не сможешь на это смотреть, значит, здесь тебе лучше не работать. У нас все новички сначала на вскрытие ходят.

В это время двухстворчатые двери морга открылись. В них вкатилась тележка, накрытая черным плотным одеялом из полиэтилена, которую вез мускулистый санитар, похожий на пауэрлифтера.

– Что у тебя там, Федор? – спросил мой будущий коллега, выходя из будки с ручкой и разлинованным листком бумаги, похожим на бухгалтерскую ведомость, закрепленным на синем планшете.

– Рабочий с металлообрабатывающего завода. Напился, дурак, и упал в промышленную ванну для закаливания металлических чурок, с кипящим маслом. Сварился заживо.

– Дай-ка посмотрю.

Егор немного приподнимает зашуршавшую пленку, и я вижу небольшую часть того, что лежит на тележке. Розовая масса с облепившими ее крупными желтыми пузырями. Прикрытое тело обнажилось всего на секунду, но мне вполне хватило и этого. К горлу подкатила кислая муть, чтобы сдержать внутри себя завтрак, я отвернулся. От созерцания списка вещей, необходимых при выдаче покойников на руки, который висел на стене рядом с дверью в комнату отдыха, меня оторвал охранник. Он зашел в будку, положил руку на мое плечо и бодрым голосом спросил:

– Ну что, пошли?

– Куда?

– Как куда? Вниз, конечно, в холодильник. Там как раз вскрытие проходит.

– Слушай, может, потом.

Егор сразу погрустнел:

– Можно и потом. Только как ты завтра на работу хочешь выйти, не посмотрев вскрытие? У нас так не полагается, друг.

– Ладно, пошли.

«Что делать, если это так необходимо – надо идти. С нервами у меня все в порядке. Потерплю».

Егор предупредил санитара, что отлучится минут на десять. Мы покинули наш пост и, завернув за угол, пошли по коридору, по которому за минуту до этого провезли тележку со сваренным, или скорее поджаренным во фритюре, рабочим. Дойдя до его конца, мы уперлись в два лифта, один – грузовой с толстыми створками серых дверей и смотровым окошком круглой формы и один – обычный. Кабину пассажирского лифта освещал тусклый желтый свет. Мы опустились на один этаж вниз и оказались в еще более прохладном подземелье. Запах химикатов здесь расцветал более явно. От площадки лифтов довольно широкий коридор с высоким пятиметровым потолком расходился в разные стороны. Высота потолка казалась странной и вызывала удивление, мне все подземные сооружения представлялись низкими до степени клаустрофобии, о чем говорил и мой армейский опыт, а здесь его своды как в церкви. Да по такому туннелю, при необходимости, мог проехать БТР. Окончание его правого рукава терялось в таком же тусклом свете, как и в лифте.

– Там газовая котельная, – показав направо, сказал Егор, – а если пройти дальше, можно попасть в саму больницу. По этому ходу из нее к нам умерших больных привозят. Нам сюда, – он показал налево.

Идя по коридору, мы прошли мимо нескольких дверей, в самом конце его увидели дверной проем, закрытый плотной мутной пленкой, две двери оказались распахнуты внутрь помещения. За таинственным покрывалом двигались тени и звучали глухие удары. Мы проникли через эту тепловую завесу и попали в святая святых морга – холодильник. Здесь во встроенных в стены холодильных камерах хранились труппы и производилось их вскрытие. Одетый в зеленый халат и черные резиновые перчатки патологоанатом как раз производил очередное вскрытие. Склонившись над синюшным телом мужчины, он ложкой, похожей на обувную, только большего размера и еще более изогнутой, давил в район глубокого разреза в грудной клетке, помогая себе молотком, загонял эту ложку глубже. Эти звуки от ударов мы и слышали в коридоре. Труп от каждого удара вздрагивал, и его руки подпрыгивали на несколько сантиметров вверх. Заметив нас, патологоанатом прервал свое неблагодарное занятие и, сняв маску, спросил:

– Это кого ты привел, Егорушка?

– Наш стажер. Пускай посмотрит, как ты работаешь.

– Млять, опять. К чему эти смотрины, понять не могу. Ему же охранником быть, а не докторам помогать.

– У нас так положено. Тебе жалко, что ли?

– Да к херам. Не жалко, пускай смотрит. Только пускай никаких фотографий, а тем более видеозаписей не делает.

– Само собой, мы себе не враги. За такое враз вышибут. Проблем не оберешься. Должен на всю жизнь останешься, – Егор обернулся и, улыбнувшись своей открытой улыбкой, подмигнул мне.

Во время этого диалога я скромно стоял в сторонке и смотрел на ступню мертвеца. Черт знает, почему она привлекла мое внимание, неровная, вся какая-то заскорузлая и грязная, она смотрела своими растопыренными пальцами с синими неподстриженными ногтями прямо на меня.

– Ладно, Иван, смотри, как профи работает. Нашего кудесника зовут Владимир Игоревич. А мне пора на пост. Как закончишь – поднимайся. Дорогу найдешь.

Я мотнул головой, что должно было означать «да».

Владимир Игоревич, снова натянул маску, по-шутовски раскланялся и принялся за прерванное нашим приходом дело. Труп он уже наполовину выпотрошил. Рядом в железном хромированном тазу лежали внутренние органы, удаленные из брюшной полости. Теперь доктор мучился с грудной клеткой. Мертвец оказался крепким малым, никак не хотел пускать удаляющий скальпель к легким и сердцу. Но вот ребра с влажным чавком треснули, и грудная клетка раскрылась наподобие жестких надкрыльев у майского жука. Проведя визуальный осмотр, патологоанатом взял несколько соскребов и совсем маленьких кусочков органов. Положив кусочки в колбы с раствором, он принялся за удаление органов. Через три минуты он закончил. Теперь лежащий на железном столе бывший человек напоминал освежеванную тушу свиньи. Из всех внутренних органов в нем оставался только самый главный – мозг. Я обратил свое внимание на лицо мертвеца. Оно являло собой перекошенное отражение бывшей личности человека, один глаз полуоткрыт, щеки обвисли, все морщины разглажены. Владимир Игоревич перешел поближе к голове трупа. Подняв ее за затылок, он скальпелем нанес несколько незаметных разрезов чуть выше нижней границы волос. Потом запустил свои пальцы глубоко в эти разрезы и в несколько рывков натянул кожу скальпа на лицо. Обнажилась склизкая от крови серая поверхность черепа. Он взял ручное сверло и по всему периметру обнаженной кости просверлил с десяток дырочек. Отложив в сторону сверло, взял пилу, очень похожую на ножовку по металлу. Очень осторожно стал пилить. Звук выходил крайне неприятный, мне сразу же на ум пришел зубной кабинет, тем более запах распиливаемой кости напоминал запах просверливаемого зуба. Закончив манипуляции с пилой, патологоанатом с помощью широкого шпателя, здесь мое сознание выдало мне знакомую с института ассоциацию, поддел крышку черепа и снял ее, открыв моему взору серо-розовую тайну, называемую людьми мозгом. Отделив его от позвоночного столба, он вынул эту тайну и без всякого видимого уважения шлепнул в таз к остальным внутренностям. Поставил обратно крышку черепа, закрепил ее и смятое хмуростью натянутой кожи лицо снова сделал скучающим воплощением смерти, закрыв скальпом оголенный череп. Быстро зашил и перешел к тазу. Меня все время подташнивало, в нос бил аромат начальной стадии разложения, гнилой крови и препаратов для бальзамирования. Голова кружилась, но я пообещал себе досмотреть все до конца. Все кишки патологоанатом отложил в другой таз, промыв остальные внутренности в специальном растворе, положил их вместе с мозгом в плотный целлофановый пакет и поместил его в зачищенную от слизи и сгустков крови брюшную полость.

– Зачем это? – с искренним удивлением спросил я.

– А? – до увлеченного своей работой доктора не сразу дошел смысл задаваемого вопроса. – Внутренности в пакете?

– Да.

– Чтобы покойник раньше времени не стух. Именно такие органы, как мозг, печень, легкие, начинают гнить в первую очередь.

Обыденность и безразличность голоса Владимира Игоревича подействовали на меня удручающе. Я почувствовал, что еще несколько секунд – и не смогу сдержать потоки рвотных масс, усиленно рвущихся из меня наружу. Я повернулся и быстро пошел к выходу. Мне в спину раздались приглушенные тканью маски флегматичные слова доктора:

– Туалет – третья дверь с правой стороны.

Умывшись холодной водой и немного придя в себя, я поднялся на первый этаж к Егору, то есть к Егорушке (после такого обращения к нему патологоанатома он теперь ассоциировался у меня только с этим ласкательным вариантом его имени). По моей бледной физиономии было видно, что мне нехорошо, поэтому, взглянув на меня, он произнес:

– Ничего, ничего, в первый раз всех колбасит. Привыкнешь. Поработаешь здесь и не такое увидишь. Помню, в прошлом году в декабре, тогда еще снег на земле не закрепился как следует, слякотно было и серо, привезли к нам одного молодого парня, скончался во сне. Стали вскрывать, а он внутри пустой, то есть совсем, внутренностей никаких нет и следов предварительного потрошения, шрамов там, разрезов тоже нет. Если бы ты видел, какой тут у них переполох начался. Решили это дело замять и родственникам не говорить. По слухам, когда разрезали его живот, на внутренних стенках брюшины выделялась набухшими венами надпись: комбинация слов «депрессия» и «компрессор» или что-то в этом роде. Я потом у Владимира Игоревича спрашивал, только он отмахнулся и сказал, что этого не было никогда. Ну я-то знаю, что было. Мне сменщик рассказывал, при нем этого парня привезли.

– Это ты специально, чтобы меня добить окончательно, всякие городские легенды рассказываешь? – спросил я. На душе и в желудке было муторно, и поэтому разглагольствования о диких случаях самопотрошения покойников мне слушать совершенно не хотелось.

– Ладно, отдыхай. Шучу я, – сжалившись над моей бледной физиономией, произнес Егорушка и, достав из ящика стола порнографическую газетенку, стал с интересом рассматривать напечатанные там потешные картинки.

Остаток дня прошел спокойно. Больше, слава богу, никого не привозили, и я, дождавшись восьми вечера, весьма охреневший потопал домой.

Ночью мне приснился сон. Я вижу себя со стороны, будто я, или скорее мой дух, нахожусь в подвешенном состоянии, смотрю сверху на стеклянную сторожевую будку – будущее место работы. В ней сижу собственно сам я и читаю книгу. Мне, как бесплотному духу, видно все, что происходит за стенами, они для меня словно стеклянные, а для моего второго «я», сидящего в прозрачной кабине, не очевидна угроза, которую я ясно вижу. Ко мне, увлекшемуся чтением, со всех сторон по коридорам морга стекаются зомби. Их вид наводит на мысль о многочисленных месяцах нахождения под землей. Странно, но они точно не временные жители морга, скорее, пришли с ближайшего кладбища, покинув гнилые гробы, места своего постоянного пребывания. Я пытаюсь предупредить себя и что есть мочи кричу: «Беги!!!», но сам себя не слышу. Слова уходят в бесконечную вату реальности, мне кажется, даже рыбы в пруду и то переговариваются между собой громче. Мысленно сжав кулаки, бью в окружающее пространство и ощущаю под ними резиновую поверхность надутого шара. Повторяя попытку за попыткой, мне все же удается обратить внимание моего второго «я». Что он почувствовал, я не знаю, только вижу, как поднимается его голова и его глаза – мои глаза – смотрят в угол, где парю я. Поздно: перекрывая все пути к бегству, из-за углов один за другим вываливаются зомби. Томление от неизбежной беды гнойным нарывом безнадежности прорывается мне прямо в сердце. Нечем дышать. Плохо…

Из сна меня вытащили звуки приехавшего за очередной порцией бытовых отходов утреннего мусоровоза. Первый раз в жизни я был рад этим бухающим звукам контейнеров и гидравлическим пшикам, смешанным с гудением подъемных механизмов автомобиля.

Провалявшись в постели еще час, я встал, моя решимость выйти на работу, несмотря на пережитое испытание вскрытием и кошмарный сон, оказалась тверда, захватив необходимые документы, я поехал в центральный офис конторы оформляться на работу. Первая моя ночная смена выпадала на ночь с четверга на пятницу.

Глава 2

Я пришел за двадцать минут до восьми вечера. Сегодня менял охранника Александра. Всего же нас в этом царстве мертвых, изображающих из себя стражей ворот, ведущих прямиком в смерть, было четверо. Два дневных и с моим приходом стало два ночных. В центральном офисе мне выдали форму, фонарь и дубинку, так что на работу я пришел во всеоружии. Александр быстренько передал мне журнал и ключи от дверей на улицу, а также от всех подсобных помещений. Я расписался, и он, счастливый и довольный, пожелав мне удачи, быстренько свалил, даже не дождавшись официального окончания своей смены.

С собой я прихватил несколько бутербродов, термос с кофе, роман Стивена Кинга, и, конечно, со мной был мой смартфон. Если совсем заскучаю, чтение надоест, а работы будет мало (на что искренне надеялся), всегда можно залезть в интернет, так что скука, как я думал, мне не грозила. От созерцания моих владений меня отвлек неожиданный вопрос:

– Новенький?

Я обернулся и увидел уже знакомого мне здорового санитара.

– Я Федя, – поздоровался громила и засунул свою ручищу в мою будку.

Я без колебаний пожал протянутую мне руку, представился. Рукопожатие оказалось по-настоящему мужским, крепким, но не чересчур. Кожа руки санитара – теплая и сухая.

– Мы сегодня с тобой дежурим. Если кого-нибудь привозят, меня сразу ребята с труповозки вызывают. Там около двери звонок, они кнопку нажимают, я у себя слышу и иду.

Да, мужик вроде добрый, но с интеллектом явно проблемы, подумал я. Ему было около тридцати, лицо хмурое, казалось, он специально хмурится, от чего весь его вид становился несколько потешным. Волосы торчали вихрами в разные стороны.

– Федор, а где ты здесь базируешься?

– Там, в санитарской. Если чего надо – заходи. Я пойду чаю попью.

– Ага, давай.

Дневной свет постепенно угас, зажглось уличное освещение. Территория больницы осветилась желтыми фонарями. Вокруг корпусов и рядом с решетками забора росли деревья – липы, клены и тополя. К тому же к забору больницы примыкали только трамвайные рельсы, автодорог поблизости не было. Поэтому, когда я в наступившей тишине вышел покурить на крыльцо, воздух показался мне достаточно чистым, во всяком случае, для такого мегаполиса, как Москва.

Тени от деревьев и электрический, будто остановившийся в своем беге свет создавали мистическую атмосферу предчувствия неожиданных событий. Я уже четыре часа нахожусь на работе, а еще ни одного клиента к нам не привезли. Эта пауза показалась мне затишьем перед бурей, но все равно мое настроение оставалось хорошим. Я вернулся на свой пост.

Читать мне сейчас не хотелось, и я уткнулся в телефон. После прочтения новостей зашел на свой любимый сайт боев без правил. Надо сказать, мой любимый боец – это Бензопила. Он америкос, но мне это без разницы. Пиндосы умеют создавать запоминающиеся образы, ведь от этого зависят их заработки. А у Бензопилы образ был под стать псевдониму. Молодой белый мужчина двухметрового роста, накаченный как профессиональный бодибилдер, профильный тайский боксер. Последнее меня особенно в нем привлекало, ведь я, как и он, занимался тайским боксом. Ну и, конечно, он был весь в татуировках, словно отсидевший тридцать лет авторитетный индеец, решивший в одночасье выйти на тропу войны. Во всю спину наколота бензопила, на пузе в позе эмбриона изображен чужой, на груди – иконостас сенобитов из фильма «Восставший из ада». Волосы перекисно-белые, прическа – еж. Рожа вся в шрамах, нос сломан, бровей нет, то ли он их специально сбрил, то ли у него аномалия такая, волосы на этих местах не росли. Глаза небесно-голубые, ледяные и выпученные в непреходящем перманентном приступе ярости. Его рекорд на сегодня составлял двадцать три победы, из них двадцать одна – нокаутом, три поражения и одна ничья. Да, ему, скорее всего, никогда не удалось бы стать чемпионом, и, скорее всего, ему и большинству его фанатов было на это насрать. Почему? Если бы вы видели, что он вытворял в клетке, такой вопрос у вас бы не возник. Бензопила устраивал кровавую баню в каждом своем поединке. Если противник падал, он вбивал его в землю до тех пор, пока от него не оставалось кровавое месиво из лицевых костей, хрящей и мозгов, но в стойке шансов противостоять ему было еще меньше. Никаких компромиссов, рубка от первой до последней секунды. У нас в стране его фанатов тоже хватало. Тусовались они в основном на этом сайте, и время от времени кто-нибудь из них нет-нет, да и выкладывал интересные сюжеты или даже любительские клипы из нарезок боев Бензопилы. Вот и в этот раз я обнаружил кое-что новенькое. Клип! Я нажал на плей и стал смотреть. Зазвучала музыкальная тема вступления. Раздались отдаленные звуки раскатов грома, запульсировало изображение, оно то гасло, то снова разгоралось. Частота включений нарастала, заревела пила, и началось:

ЖЖЖ УРЖЖЖ ЖИИЖИИИИ

Я Бензопилааааа!

Я распилю тебяя!

Пилю, пилю, пилю,

Пилить не устаю,

Железный яяяя,

Резня, резня, резня,

И вот тебе уже нужна

Реанимацияяяяяя!

Жужжанием глуша,

Я пролезаю к вам туда,

Где красная течет вода.

Пилю, пилю, пилю,

Пилить не устаю,

И вот тебе уже нужна

Реанимацияяяяяя!

Вокал представлял собой истеричные протяжные вопли обладающего серьезным голосом неизвестного мне певца. Сами по себе музыка и слова песни впечатляли, а совместно с демонстрируемыми кадрами лучших моментов боев Бензопилы действовали на меня как укол амфетамина, смешанного с сустаноном, прямо в мозг. Мне даже показалось, что экран телефона изнутри запотел кровавым туманом. К сожалению, клип оказался коротким, всего полторы минуты. Его малую продолжительность я компенсировал количеством просмотров.

Как следует насладившись зрелищем и закачав этот клип в «Избранное», я с сожалением перешел к другим событиям. Ничего интересного, кроме того, что в ближайшие выходные в Питере пройдет очередной турнир М-1. Неплохая организация, только по-настоящему классных тяжей в ней дралось маловато. Прошел еще один час, вспомнил, что дня три не проверял свою электронную почту. Зайдя в почтовый ящик, обнаружил всего три письма. Два оказались рекламной чушью, а третье – письмом с «Авито». Я разместил там объявление, решил продать коллекцию своих фильмов, записанных на DVD. Теперь, в связи с развитием новых технологий, надобность в них отпала. Не нужны они оказались не мне одному. За те два месяца, пока объявление висело, не поступило ни одного отклика. И вот теперь письмо. Администрация сайта предлагала за определенную плату поднять мое объявление в поиске. Денег я платить не собирался, но от нечего делать зашел на сайт. Посмотрел на свое объявление, на счетчике посещений застыла унылая цифра три. Я перешел в раздел объявлений под названием «Разное». В нем иногда попадались весьма забавные предложения. Кто-то продавал бабушкин буфет, кто-то – проектор для просмотра диафильмов или кусок хризолита величиной с кулак. Так я развлекался еще с час и наткнулся на весьма интересное, хотя и бредовое объявление: «Продаем жидкость для оживления мертвецов. Даем гарантию сто процентов. Жидкость из спецхрана химических войск СССР (моих родненьких, то есть), из закрытого еще в 90-х годах хранилища. Забытый эксперимент, забытые в одной из дальних комнат контейнеры…» И прочее, и прочее, и прочее. Да, чего только на ночь глядя в инете не найдешь. Номер телефона мне показался до странного знакомым. Где же я мог его видеть? Только ради стеба записал номер продавца, ибо по указанной в объявлении цене можно купить путевку в теплую страну по системе «Все включено».

На часах, висящих в вестибюле прямо напротив моей будки, стрелки показывали час быка – два ночи. Пора почитать Кинга. Роман пухлый, как всегда. У короля ужасов, на мой взгляд, сие произведение не получилось, роман вышел на удивление нудным, затянутым. Мне захотелось спать. Постоянно зевая, я пощипывал себя за ушные мочки и старался отгонять сон хорошими порциями кофе. Все мои действия, направленные на сохранение бодрости в ночное время суток, успешными оказывались лишь отчасти. Буквы перед глазами прыгали, строчка налезала на строчку, все-таки сказывалось отсутствие у меня привычки не спать целую ночь. Когда я в очередной раз протер ладонью лицо, отгоняя сонливость искусственно вызванным притоком крови к кожным покровам, всем телом почувствовал едва заметную вибрацию, как от подземных толчков при землетрясении. Эта нервная дрожь, передаваемая напрямую в мой организм через бетонные конструкции здания, исходила из подземного этажа морга. Я это понял сразу, интуитивно и испугался. Сон слетел с меня, как последний забытый осенью желтый лист, подхваченный первым стремительным порывом зимнего ветра с дерева, уже погрузившегося в зимнюю спячку. Отложив в сторону книгу и взяв в руки резиновую дубинку, я поспешил в сторону лифтов. По пути зашел в комнату санитаров. Заглянув в приоткрытую дверь, я увидел на столе электрический белый чайник и рядом с ним кружку с фотографией ее хозяина. Самого Феди видно не было.

– Федор! Ты здесь?

Для верности я еще постучал дубинкой по косяку двери.

– Федор!

Мне никто не ответил, даже эхо не повторило мой призыв к санитару. Мои слова словно ушли в вату. Я огляделся и продолжил свой путь, тем более что урчание из-под земли повторилось. И чем ближе я подходил к лифтам, тем отчетливее оно становилось.

Лифт спускался вниз мучительно медленно. Он остановился, двери с дребезжанием разъехались в стороны. Лампы в коридоре, ведущем в холодильник, светили вполнакала. Продвигаясь в этой желто-серой полутьме, я невольно с каждым шагом раскручивал бег своего сердца, пока его стук не стал по своей интенсивности приближаться к частоте сокращений сердечной мышцы зайца. Вибрация больше не повторялась. Большие двери в отделение холодильника снова были распахнуты. Заходи кто хочешь или выходи. Когда я подошел уже непосредственно к плотным полоскам тепловой завесы, раздался удар – глухой, раскатистый. Его низкий звук будто исходил из огромного брюха барабана-гиганта. Пластиковые шторы затрясли своей мутью, и весь воздух заполнился дрожью, звуковой озноб в том числе проник и в меня. Каждая моя клетка завибрировала в унисон с ним. Я остановился. «Может, ну это всё на х…? Нет, надо идти. Что там может быть страшного? Просто обстановка места меня кошмарит. Убежать с работы в первую же смену – это же позор. Конечно, в жизни не работал, вот и страшно». Я раздвинул пластиковые полосы и шагнул внутрь. Все тускло, светящиеся хромом столы для вскрытий стояли пустыми. Крышки холодильных камер закрыты. Из моего рта вылетали облачка пара, температура здесь не превышала пяти градусов. Я был мокрый от пота, заметил это только сейчас, потому что мне с каждой секундой становилось все холоднее. Пройдя еще несколько шагов, посмотрел направо, а там, в слепой зоне, от порога ее увидеть нельзя, одна из холодильных камер оказалась открытой. Ее толстая крышка слегка раскачивалась. Вот она-то и производила те звуки, которые моя разыгравшаяся фантазия превратила в удары боевого барабана ада. Раз – и воздушные струи мощных кондиционеров, подчиняясь внутренней программе этих агрегатов холода, переменили направление. Попав на крышку, толкнули ее, и она всей своей массой въехала в стену. Раздался стук, да, именно тот, который я слышал, только теперь моя успокоенная обыденностью происходящего психика, дав сигнал мозговым рецепторам, отвечающим за слух, восприняла его громкость на порядок тише. Надо же услышать такой стук через столько перекрытий и дверей, да еще находясь на первом этаже! Это что-то удивительное, на грани фантастики!

Ну что ж, в жизни и не такое бывает. Обрадованный счастливым исходом, я мысленно плюнул и принялся закрывать камеру. Вдруг услышал за спиной скрип, напрягся и замер. За моей спиной задвигалась одна из двух тяжелых дверей холодильника. Я резко обернулся, и на меня, стремительно надвинувшись из-за двери, навалился обнаженный труп мужчины с зеленым лицом и черными потрескавшимися губами. Дыхание перехватило, я не мог издать и писка. Неизвестная сила повалила меня на черно-белый кафель. Зеленое пятно лица мертвеца вплотную приблизилось к моему. Его руки сжали мою голову, а ледяной лоб прислонился к моему лбу. На меня навалилась стопудовая тяжесть потустороннего мира, и, несмотря на отчаянное сопротивление, я не мог даже пошевелиться, лишь мои руки и ноги шарили в поиске несуществующей опоры. Мгновение – и у меня в голове лопнул пузырь с цветными красками. Я закрыл глаза, открыл их и очутился на кухне обыкновенной московской квартиры. Передо мной разворачивалась весьма обыденная картина, происходящая в миллионах домов по всей стране. Я вроде и был ее участником и в то же время наблюдал со стороны, как в кино. Она то приближалась ко мне, и я мог видеть малейшие нюансы происходящего, то уходила на общий план, а то показывала мне события с таких вывернутых ракурсов, какие и самому подкованному огромными бюджетами оператору Голливуда не снились.

Молодая женщина не старше двадцати трех лет готовила обед. Стены кухни площадью двенадцать метров были апельсиновыми, сама мебель темно-желтого цвета, в классическом стиле. На четырехконфорочной газовой плите стояли кастрюльки и сковородки. Вода бурлила, масло скворчало. Я даже чувствовал ароматы поджариваемого лука и пряного мясного бульона. Женщина, или даже скорее девушка, одетая в лиловый халат с нашитым на нем серебряным драконом, являла собой идеальное представление мужчин о сексуальной кукле Барби. Идеальная фигура, 90-60-90, загорелая бархатная кожа и длинные пальцы на руках, увенчанные розовыми ногтями, делающими пальцы визуально еще более длинными. Белокурые локоны ангела, сейчас собранные на макушке в элегантную пальму, огромные голубые глаза, чуть вздернутый носик пуговкой, ямочки на щеках и алые, полные затаенных желаний губы. Это так казалось, если смотреть на нее со стороны, на самом деле она была полностью и безвозвратно фригидной стервой. Эта информация пришла ко мне, как, впрочем, и ее имя – Аня, сама собой, без моих усилий, откуда-то извне. Аня была три года замужем за Сергеем Жертовым, вполне состоявшимся мужчиной сорока с небольшим лет, директором одной успешной торговой фирмы, занимающейся продажей бытовых моющих средств. Сама она приехала три с половиной года назад в Москву из Харькова. Ее идеалом были деньги, и чем больше их у нее становилось, тем лучше она себя чувствовала. Поэтому Аня поставила перед собой цель во что бы то ни стало выйти замуж за богатого человека. Устроившись менеджером в офис той самой фирмы, где работал ее будущий муж, она очень быстро собрала необходимую информацию и расставила приоритеты. Выбрав себе в жертву Сергея, начала планомерную, продуманную до мелочей осаду сердца своего избранника. То, что он был женат, ее не смущало ни в коей мере. Ни на каких других парней с момента принятия решения она больше не отвлекалась. Сергей ее обаятельной сексапильности сопротивлялся недолго, через месяц он по уши в нее влюбился, а через полгода бурного романа ушел из семьи. Вскоре мечта Ани реализовалась в виде шикарной свадьбы стоимостью в пять окладов ее мужа.

Уже в течение первого года совместного проживания Сергей понял, что ни секс, ни он сам Аню не интересуют, ее страсть – деньги, вечные покупки одежды, косметики, драгоценностей и т.д. Но все еще ослепленный своим чувством, он продолжал удовлетворять все ее прихоти. Купил ей машину «Мазду 3», взял квартиру в кредит, опустошил полностью свой счет в банке, залез в долги. В общем, пытался ей угодить, считая ее своей принцессой. С работы она, естественно, ушла. Со своей стороны, Анна за этот год лютой ненавистью возненавидела мужа. Во-первых, за то, что денег у Сергея оказалось не так много, как ее провинциальному воображению представлялось вначале, во-вторых, он ей не нравился, ну а пуще просто так, потому, что стал для нее обузой. Она считала, что достойна лучшего, перед ее алчным взором каждый день проносились груды бриллиантов и мешки денег в дорогих представительских и спортивных машинах, не то что «Тойота-Королла» ее дефективного мужа. Даже запах его пота по ночам, после секса, был ей омерзителен. Он казался Ане явно отдающим серой, а утреннее амбре изо рта Сергея – кислое, липкое, говняное – бесило и вводило ее в состояние бессильного ступора. Поэтому постепенно она превратила его жизнь в ад. Стала требовать все больше и больше, подбивала на финансовые махинации на работе, скандалила, оскорбляла и унижала его. Хотя и не нуждалась, завела себе двух молодых любовников, ему назло, только из желания наградить его развесистыми рогами. Аня бы давно ушла от Сергея, если бы нашла себе подходящего барыгу с деньгами. Но то ли у нее запросы повысились, то ли в связи с присутствием в ее жизни того, кого она считала помехой, ей перестало везти, найти замену своему опостылевшему мужу она не могла. А он терпел, терпел до тех пор, пока однажды, почувствовав себя плохо на работе, не приехал домой раньше обычного. Там он застал свою милую женушку на кухне, распивающей коньяк с одним из ее любовников – Олегом, накаченным безмозглым красавчиком. Они сидели одетые, погруженные целиком в прелюдию перед сексом. Аня сориентировалась молниеносно, ни одна мышца ее тела не напряглась, ни одна нервная морщинка не образовалась на ее лице. Она представила своего знакомого, еще по Харькову (он, кстати, действительно приехал оттуда), которого якобы случайно встретила на улице и пригласила в гости. Есть такие границы лжи, перейдя которые даже добровольный слепец прозревает. Муж все понял, но не подал виду. Под благовидным предлогом быстренько выпроводил так называемого земляка, после чего вернулся с Аней на кухню и жестоко избил ее. Так отбил ей почки, что она потом с неделю мочилась кровью. Ее смазливое личико опухло и почернело от кровоподтеков, но он запретил обращаться к врачу, хотя белок правого глаза полностью залило кровью. Когда Аня смотрелась в зеркало, ей казалось, будто ее глаз изменил свою исходную геометрию. Она перестала спать. Потом началась чесотка, и из заплывших синяками глаз засочилась прозрачная липкая жидкость. Сергей купил ей мази от синяков и капли для глаз. Всё, остальной помощи она так и не дождалась. Через три недели все синяки и ушибы, слава богу, прошли, а с ними в небытие безвозвратно ушли и прежние отношения в семье, сложившиеся за эти три года брака. Сергей перестал исполнять ее капризы, общался с ней по необходимости, сухо и в приказном тоне. С тех пор Аня, помимо обычного омерзения при виде мужа и ненависти к нему вообще, затаила вполне конкретную злобу и желание отомстить. С виду оставаясь покорной, она теперь постоянно думала о расправе над Сергеем. Случай, который подстроил сам дьявол, помог ей выработать хитрый план.

В одно из воскресений ее муж вместе со своим лучшим другом отправился за грибами. Он вообще увлекался тихой охотой и старался каждый год хотя бы несколько раз выбираться в подмосковный лес. Ему даже во сне снились грибы: как он их собирает, как их вокруг много и какие они большие, ядреные, красивые. Поиск грибов расслаблял, успокаивал Сергея. В лесу он мог напитаться энергией на весь следующий рабочий год.

Аня, сидя дома, залезла в интернет и от нечего делать стала читать разные статьи про грибы. Это занятие показалось ей скучным, однако ее внимание привлекла статья о бледной поганке. План созрел сам собой, без особых усилий. Аня собралась и, найдя в поисковике несколько грибных мест, противоположных тому направлению, куда укатил ее муженек, поехала.

Погода в этот воскресный день выдалась пасмурной, то и дело накрапывал мелкий дождик. За час она добралась до населенного пункта, за которым, если верить интернету, начинался грибной лес. Аня натянула на свои белые ножки резиновые сапоги, надела куртку с капюшоном и прорезиненные перчатки, какие используют при обслуживании автомобилей. Все эти не типичные для нее предметы туалета она позаимствовала у мужа. Поэтому сейчас Аня чувствовала себя несколько неуютно, все эти вещи висели на ней, и она сама себе напоминала маленькую девочку в маминой одежде.

Она никогда не ходила за грибами, все ее детство прошло в городе. Родственников в деревне, бабушек, дедушек у нее не было, росла с матерью, которая каждый день после работы пила и частенько не ночевала дома. Чему, кстати сказать, девочка радовалась, кому хочется получать зуботычины и затрещины просто потому, что у ее мамочки настроение плохое. Так что Аня довольно быстро повзрослела, стала самостоятельной, насмотрелась и на пьяную в слюни маму, и на ее хахалей-подонков. К двенадцати годам поняла, в чем смысл жизни и что от нее хочет мир. Ну что ж, если так, она в долгу не останется.

Войдя в лес, Аня не обращала внимания на такие мелочи, как неудобная одежда или льющаяся за воротник с веток деревьев вода. Она начала поиски. На самой опушке на глаза ей сразу же попалась россыпь коричневых мясистых свинушек на толстой ножке, пройдя мимо них, она углубилась в лес. Далеко Аня заходить не рисковала, старалась ориентироваться на просвет между деревьями. Так она проблуждала в чаще минут сорок, но больше ей никаких грибов найти не удалось. Разозлившись, Аня вернулась на опушку и пошла вдоль берега искусственного водоема, отделяющего лес от населенного пункта. Вот здесь грибы уже росли. Она в них не разбиралась, узнавала лишь красные мухоморы. Проходя мимо полянки, зеленым пятном облепившей бугорок и своим языком спускающейся к пруду, она заметила довольно большую шляпку гриба, белую, с чуть заметным зеленоватым оттенком. С забившимся сильнее обычного сердцем подошла, опустилась на корточки, раздвинула в стороны длинные травинки и увидела, что ножка гриба выходила не прямо из земли, как это обычно бывает с большинством грибов, а из нароста, своей формой напоминающего чешуйчатое яйцо. Осторожно, не дай бог дотронуться до гриба голой кожей, сорвала его и посмотрела под шляпку. Так и есть, там пластинки имели бледный, белый цвет. Она нашла то, что ей было нужно. Ура!

Домой Аня, как и планировала, вернулась раньше мужа. Упаковав свою находку в непрозрачный пакет с надписью: «Азбука вкуса», она спрятала его глубоко в морозильник. Все вещи, надетые на нее, вычистила и положила на места. Вскоре вернулся радостный муж с целой корзинкой белых грибов.

– Аня, я дома, – прямо с порога оповестил о своем приходе Сергей.

Она вышла из комнаты в халате и бигуди. Подойдя к мужу, поцеловала его и, посмотрев в корзинку, сказала:

– В этом году это твой лучший улов, дорогой. – Взяв в руки один из грибов, будто наиболее понравившийся ей, с большой каплевидной ножкой, с темно-коричневой, немного отдающей красным цветом шляпкой, она поднесла его к носу, вдохнула аромат леса, покачала головой и, вернув гриб на место, произнесла: – Потрясающе, словно сама в лесу побывала.

– Зря ты с нами не поехала. Поверь, это ни с чем не сравнимо. Лучше, чем две недели на пляже валяться, – разуваясь, продолжал говорить Сергей.

– Да, ты, наверное, прав. В следующий раз обязательно составлю вам компанию. И чтобы загладить свою вину, хочу приготовить тебе из твоих трофеев что-нибудь вкусненькое.

– Да? – Сергей искренне удивился, раньше за Аней он никогда не замечал желания приготовить ему на завтрак даже яичницу, не говоря уже о том, чтобы сварить обед. – Ань, может, не стоит. Уж лучше я сам их пожарю.

– Ну зачем же тебе напрягаться, милый. Я хочу сделать тебе приятное. Я раньше не говорила, но у моей мамы был секретный рецепт приготовления грибов. На мой день рождения она всегда их своеобразным образом запекала, ууумм, пальчики оближешь. Сегодня я все подготовлю, а завтра ты придешь с работы и тебя будет ждать сюрприз.

– Хорошо, уговорила. – сказал приятно удивленный таким рвением жены Сергей.

Он все еще ее любил и в глубине души хотел, чтобы она осталась с ним, поэтому подумал, что этот разговор, возможно, начало новых отношений с Аней и все еще будет хорошо. Впервые за несколько последних месяцев он почувствовал себя спокойно.

Остаток воскресного вечера Аня провела в заботах обыкновенной домашней хозяйки. Перебрала, почистила грибы, сварила их. Ночью она занялась с Сергеем любовью. Удивительно, но у нее это получилось искренне, даже со вкусом. Впервые в своей жизни она так отдалась этому процессу. Оргазм, конечно, не наступил, зато Аня испытала нечто напоминающее звериное наслаждение, а точнее, чувство паучихи, предвкушающей свой обед в виде оплодотворяющего ее сейчас самца.

На следующий день, едва дождавшись, когда одуревший от счастья муж уйдет на работу, она вскочила с постели и принялась за готовку. Достала из морозилки свой пакет, положила в раковину на разморозку. Надела на руки тонкие резиновые перчатки и, пока с гриба сходил лед, занялась луком и картофелем. Она решила первый раз в своей жизни приготовить полноценный ужин для Сергея. На первое – щи из свежей капусты с говяжьей грудинкой, на второе – запеченные в сметане грибы с луком и картошкой, плюс тушеное мясо. К тому времени, как приготовился бульон, стало возможно работать и с грибом. Она решила его не отваривать, рассудив, что так он лучше подействует. Осторожно, все время пряча ладони в резине перчаток, порезала гриб на кубики, добавила к отваренным вчера белым грибам и приступила к предварительному обжариванию с луком. Добившись золотистого цвета грибов и лука, посолила, поперчила и переложила эту смесь в алюминиевую форму, залила 20-процентной сметаной, поставила в духовку. Пока главное блюдо запекалось, Аня готовила мясо и суп. К возвращению мужа с работы стол был красиво сервирован, а блюда полностью готовы. По всей квартире разливался теплый аромат лесных грибов. Пройдя к столу, умиленный таким вниманием Сергей сказал:

– Анечка, да ты просто волшебница!

– Садись, сегодня я тебе буду прислуживать, мой господин.

– А как же ты?

– Я хочу смотреть, как ты ешь. Доставь мне, пожалуйста, такое удовольствие. Тем более я уже поела, а после шести для сохранения моей фигуры есть не рекомендуют.

– Ладно. С чего начнем?

Она налила ему немного щей, положила мясо. Сергей выпил рюмочку перцовки и в один присест проглотил порцию супа. Аня все время неотступно наблюдала, как он ест, на ее губах блуждала легкая улыбка. Потом настало время главного блюда. Жена положила мужу ложку тушеной свинины и четыре ложки запеченных грибов с картошкой. Больше всего она боялась, что он может почувствовать горечь гриба и откажется есть, хотя в интернете говорилось о замечательных вкусовых свойствах бледной поганки. Как там написано, так и произошло. Муж накинулся на грибы с необыкновенной жадностью, проглотив почти всю порцию, он с набитым ртом сказал:

– Какой кайф. Ты достигла верха кулинарного искусства. Молодчинка. Особенно мне нравятся попадающие на язык более плотные и сочные, чем остальные, кусочки грибов. Изумительно.

– В этом-то и есть мой секрет. Кушай, хочешь добавки?

– Да, – сказал он, протягивая ей опустевшую тарелку.

Развязка наступила под утро. У Сергея страшно заболел живот, его стало подташнивать, разболелась голова, затем он почувствовал нестерпимую резь в глазах. Поднялась температура, при этом его конечности оставались холодными. Блевал он так, будто через рот рожал сам ад. Густая черная субстанция выходила из него непрекращающимся вонючим потоком. Он сидел в заляпанной майке и семейных трусах около ванной, его сознание помутилось, он мог только свешивать голову за край и выплескивать из себя туда остатки горькой желчи. Он хотел что-то сказать, но постоянно накатывающие рвотные позывы прерывали его. Наблюдая за всем этим, жена, изображая заботу, дала ему активированного угля, а через двадцать минут его мучений сказала:

– Я сейчас вызову скорую. Потерпи.

Ушла в комнату, но никуда звонить не стала, села на краешек дивана и начала ждать. Еще через два часа звуки из ванной перестали тревожить ее своей натужной громкостью. Она уж было собралась пойти посмотреть, все ли кончено, как в темноте коридора зашлепали скользящие шаги босых ног. Она напряглась и с ожиданием уставилась на проем двери. Покачиваясь, на пороге появился ее муж. С абсолютно слепыми глазами, с зеленым лицом и черной пеной на потрескавшихся губах. Он стоял и смотрел на нее, сквозь нее. Постояв так несколько секунд, он, постепенно заваливаясь, упал боком в коридор, оставив в зоне видимости лишь свои мозолистые желтые ступни…

– Э-ге-гей! Очнись, – передо мной, словно из тумана, выплыло широкое лицо Федора. Он почти влез ко мне через окно и теперь тряс раму окна своими крупными руками. – Ты чего это в одну точку уставился? Выпил?

Я снова сидел в своей стеклянной будке, на столе передо мной лежала раскрытая на середине книга Стивена Кинга. Млять, ну и сон! Да какой реальный, до сих пор чувствую грибной запах, смешанный с вонью черной блевотины.

– Давай пошли, ты мне дверь откроешь. Жмура очередного привезли.

Я протер свое лицо, снял с гвоздика ключи, взял с собой журнал учета и пошел за санитаром к двери, через которую в морг вкатывали тележки с мертвецами. Федор стоял там с этой самой тележкой и ждал меня. Я отпер замок, и на меня сразу дохнуло душистым запахом ночного лета. Около пандуса стоял коричнево-зеленый фургон, в просторечье называемый «буханкой». Его задние фары светились в темноте. Створки дверей были открыты, около них стояли два человека, они курили и о чем-то нехотя бубнили. Увидев меня, один из них протянул мне какую-то бумагу и произнес:

– Принимай свежачка, начальник.

После чего он расписался в моем журнале, и они отошли в сторону. Помогать нам с Федей выгружать покойника они даже не собирались, и, как только мы перетащили закутанное в простыню тело из пахнущего гнилой карамелью кузова «буханки» на наши носилки, эти два деятеля сели в свой катафалк и, не сказав нам свое последнее «прости», укатили.

Дойдя с Федей до моего поста, я уже хотел зайти в будку, как санитар сказал:

– Пойдем, пойдем. В холодильнике еще поможешь мне его в камеру запихнуть.

Спускаться туда мне категорически не хотелось, само собой понятно почему, но что делать, такова моя работа. Отвезли его вниз. Там Федор остановился именно перед той камерой, из которой в моем сне вылез отравленный муж. Все еще чувствуя себя не очень хорошо, я стал помогать Федору переносить покойника с тележки в холодильную камеру. Я взял его за щиколотки, а он – за подмышки. Ощущение от прикосновения к холодной скользкой коже не из приятных. Но перед этим Федя снял простынь с трупа, и меня посетило неприятное чувство дежавю. Я со страхом увидел глядящие на меня с позеленевшего лица слепые глаза и успел рассмотреть губы, черные от въевшегося в них яда бледной поганки.

Глава 3

Самое неприятное, что, придя домой и завалившись в кровать, я так и не смог уснуть. Меня посетило некое зыбкое забытье, сквозь которое я отчетливо различал все посторонние звуки, идущие из соседних квартир и проникающие через щели в окнах с улицы. То сосед с верхнего этажа решил испытать на прочность свою недавно приобретенную дрель, то во дворе монотонно, раз за разом срабатывала автомобильная сигнализация, а то и просто птицы устраивали многоголосый концерт. Перед глазами то и дело всплывало зеленое пятно лица покойника, слышались болезненные звуки рвоты. Да, первая моя ночь в морге выдалась на славу, фантазия, напитавшаяся впечатлениями от предыдущих событий, выдала картины озарения, впрыснутые прямиком в мою воспаленную психику. Мне не спалось. Промучившись так часов пять-шесть, я встал, оделся, пошел в магазин прогуляться и прикупить колбаски со свежим хлебом. Возвращаясь домой, я вошел в подъезд, и там меня словно громом ударило. Тот номер телефона в объявлении про жидкость, будто бы оживляющую мертвецов, принадлежит мне. То есть принадлежал мне до армии, когда я в институте учился. Что это? Шутка такая? Или я действительно рехнулся? Второе предположение показалось мне, в свете недавних событий, более вероятным, ведь настолько близких друзей, которые могли бы меня таким образом разыграть, у меня просто-напросто не было и нет.

Через день мне снова надо было идти на работу. Немного свыкшись с произошедшим на предыдущем дежурстве и все равно волнуясь, ожидая очередных сюрпризов, я вышел на улицу, сел на трамвай и поехал в больницу.

К десяти часам вечера, когда стемнело, привезли криминального мертвеца. Его еще днем заметили пенсионеры, рыбачившие на одном из прудов, расположенных в черте города. Он всплыл и дьявольским пузырем парил над поверхностью воды, зацепившись остатками мокрой одежды за кривую подводную корягу. Пока вызвали полицию, пока достали и все оформили, шарик солнца закатился за желтую черту горизонта. К нам этот подарок судьбы приехал только сейчас. Когда открылись двери труповозки, я понял, что утопленник пролежал в воде не менее недели, летней недели, а точнее, последней июльской недели. И почему его обнаружили именно в мою смену? Такого смрада я не нюхал еще никогда. Даже бывалый санитар и тот морщил нос и отплевывался. Мерзкий запах тухлой тины, разложившегося мяса проникал в носоглотку, осаждался там, и, даже отхаркивая обильно образовывающуюся в результате этого слизь, от него трудно было избавиться.

В холодильнике, куда мы вместе с Федей перевезли труп, меня ожидало зрелище не менее жуткое, чем запах разложения. Там под ярким белым светом галогеновых ламп я, не желая этого, будто магнитом притянутый, смог рассмотреть покойника более подробно. Раздутые водой ступни ног, ладони рук, натянутая на них кожа синего цвета и под давлением пузырящегося гнилой влагой мяса слезающие со своих насиженных мест помутневшие ногти покойника. Огромный залитый вонючей жидкостью живот, бочкообразная грудь и лицо из детских кошмаров безнадежного героинщика. Глаза раздулись, вылезли из орбит, язык, принявший размер говяжьего, вывалился и торчал серым жирным глистом из лиловых помидорообразных губ, щеки походили на надутые силачом синие грелки. Весь изгвазданный в ошметках водорослей мертвец нестерпимо вонял и сочился коричневой слизью. Даже определить его возраст не представлялось возможным. Опознавательным знаком для определения личности покойника могла послужить только татуировка на левом плече. На ней был запечатлен солдат в камуфляжной форме, рядом с которым сидел волк с оскаленной пастью. Только с третьей попытки нам удалось запихнуть его в холодильную камеру.

Потом мы с Федором минут сорок отмывались, но так до конца и не избавились от этого омерзительного запаха. Вернувшись к себе в будку, я стал пить чай и одновременно пытался забыть увиденное зрелище. Выпив две кружки крепкого чая и не удовлетворившись оказанным на меня увеличенной дозой кофеина воздействием, я снова поставил чайник кипятиться. Человек все-таки быстро приспосабливающееся существо, еще позавчера меня тошнило от вида вскрытия, а сегодня ничего, даже не замутило. Как это ни странно, но вскоре меня потянуло в сон. Из набежавшей волны забытья меня вытащил скрип дивана в соседней комнате. Я встал и прошел в каморку, там на диване сидел парень лет двадцати. Коротко остриженный под пехотинца времен последней мировой войны круглоголовый брюнет с правильными чертами лица. Одет он был в черную рубашку и голубые джинсы.

– Ты чего здесь делаешь, а? – с угрозой спросил я.

– Привет. Меня зовут Антон.

Он встал и протянул мне руку. И сделал он это так открыто, по-доброму, дружелюбно, что я не удержался и пожал ее. Меня тут же прошиб электрический заряд, перед глазами заплясали уже знакомые мне разноцветные искры, реальность оплыла голубым воском, и я не видимым никем наблюдателем оказался в подвале с низким потолком. В помещении плотным строем стояли старые офисные стулья начала нулевых годов, на которых сидела своеобразная публика. От того, что помещение не отличалось размером стадиона и количество человеческих голов приближалось к сумме всех килек, нашпигованных в жестяную банку, казалось, что людей намного больше, чем предназначенных для их разноименных задниц стульев. Над сборищем висел тяжелый туманный дух, сквозь который через силу пробивался свет от допотопных стоваттных ламп без абажура. Обстановка приближалась к спартанской, ничего лишнего, только рациональная функция и вещи, ей полностью подчиненные. Всего здесь присутствовало человек тридцать. В основном это были молодые ребята от пятнадцати до двадцати пяти лет. Бритые головы преобладали над длинными хвостами поклонников тяжелой музыки, а короткие куртки и спортивные костюмы – над косухами и плащами. Перед ними выступал человек небольшого роста, с седыми волосами, подстриженными под одинокого лесного ежика-мутанта. За его спиной сидели еще три человека мрачного вида, одетые, как и оратор, преимущественно в одежду темных тонов. Во втором ряду справа, около побеленной стенки, сидел Антон, и по его виду трудно было сказать, внимательно ли слушает он говорившего или находится в трансе, глубоко погрузившись в собственные мысли. Во всяком случае, он уставился немигающим взором на оратора и неотрывно следил за его извивающимся ртом.

– Подводя итоги прошедшей недели нашей идеологической борьбы, я бы хотел выразить особую благодарность – говорил седой мужчина, – двум пятеркам. Пятерке номер восемнадцать – за пикетирование ДК Ильича и срыв там очередного собрания секты «Дети Христовы», – голос вождя напрягся, и дальнейшие слова он стал произносить со всё более нарастающим нажимом. – Вы все знаете, как я отношусь к сектам. Их скрытая тоталитарность оскорбляет мои чувства национального государственника, они отнимают наш хлеб. Только мы имеем право быть единственными экстремистами в стране и только потому, что наши цели кристально чисты. Великая держава от Финляндии до Аляски, самопожертвование и полная ответственность за русский род. Остальных в топку огня наших глаз и под подошвы наших маршевых сапог. Молодцы, ребята! Так держать! – раздались шумные рукоплескания и звонкий свист с галерки. – Командир пятерки – Константинов Олег. – За объявлением лидера снова последовал взрыв искренней радости соратников. – В дальнейшем вам, я думаю, надлежит развить успех и приступить к постоянному давлению на руководство секты и, как следствие, ее самороспуску. Для этого к вам присоединятся еще несколько пятерок бойцов. Старшим назначаю Константинова. – Вновь рукоплескания. – Олег, после собрания зайди ко мне, получишь более подробные инструкции. – Парень в круглых очках и джинсовой куртке с нашитым на спине куском коричневой кожи, выделанной под крокодила, привстал, в знак согласия кивнул и снова сел на место. – Следующее. Пятерка под номером восемьдесят восемь, руководитель – Зацепин Станислав, за прошедшие с нашего последнего собрания дни совершила больше всех карающих рейдов, а именно их количество составило для нас рекордную цифру двенадцать. Двенадцать акций за неделю, подтвержденных видеоматериалами, это, я вам скажу, самый настоящий подвиг. – Подвальную комнату собраний заполнил одобрительный гул. – Я так говорю еще и потому, что идущая за ними на втором месте пятерка совершила всего три рейда. Половина наших пятерок совершила всего по одному рейду, а вторая половина не совершила и одного. Пятерка Зацепина доказывает нам, что все разговоры о невозможности проведения больше двух рейдов в неделю или о том, что я, мол, работаю и у меня не остается времени на активную партийную работу, просто профанация. И от таких болтунов нам придется освобождаться в самое ближайшее время, пусть нас станет меньше, зато мы станем эффективнее. А балласт пускай течет в партию Начальной Военной Подготовки или в бригады Святого Иосифа. Прими нашу благодарность, Станислав, спасибо тебе лично от меня. – Зал зааплодировал, и Зацепин вынужден был встать и вскинуть руку со сжатым кулаком в партийном приветствии. – Теперь перейдем к более грустным, но от этого не менее важным событиям нашей жизни. На этой неделе на рейдах погорели еще две наши пятерки. Их задержали прямо во время акции полицейские, да не просто патрульные, а, судя по их экипировке, одно из спецподразделений МВД. Об этом поведали двое наших ребят, которым все же удалось от них оторваться. Делайте выводы сами, об акциях знает ограниченное количество людей, и, хотя они, акции, как таковые не являются тайной, каждая пятерка выбирает себе цели исходя из поставленных перед нею руководством партии задач и осуществляет их решение в секторе ее индивидуальной ответственности. Отсюда можно сделать, с одной стороны, даже положительный для нас вывод – внутренние органы заметили нашу возросшую активность и стали уделять нам особое внимание. Вы все знаете, что это означает. – Зал притих. – На наступившем этапе нам, именно сейчас, как никогда нужно следить за своими языками. Тайна общения с товарищами по борьбе не пустой звук. Каждого из вас могут попытаться поймать на провокации и заставить работать сексотом. Теперь за разглашение тайны рейда или другой партийной акции, пусть касающейся только вас, даже если вы этой информацией поделились с таким же, как вы, бойцом из соседней пятерки, грозит наказание, вплоть до исключения из рядов бойцов до скончания веков. Вы знаете, о чем я говорю, по вашим глазам вижу, дополнительных объяснений не требуется. – Вождь говорил круто. Слова, как выстрелы из снайперской винтовки, точно били в души его адептов. – Возвращаясь к нашим товарищам, сидящим в тюрьмах и зонах, хочу отметить, что их число приближается к психологически значимой для нас цифре – сто человек. Собирать для них передачи партии становится все труднее. Поэтому прошу всех проявить искреннюю солидарность с героями нашей борьбы и выделить из своих доходов столько, сколько, по-вашему, нужно было бы вам самим при таких же печальных обстоятельствах. – Ребята, вставая, потянулись к столу, стоящему прямо перед вождем, на котором возвышалась стеклянная красная ваза в форме водяного взрыва, именно ее каждый раз использовали для сбора пожертвований. – Одну минуту, еще одно маленькое объявление. – сказал вождь, – Антон Самойлов, прошу, зайди к нам после Олега, хорошо?

– Да, вождь! – отозвался Антон.

После собрания все его участники немедленно рассосались из комнаты по обширным закоулкам подвала. Кто-то сидел в столовой и дожидался, пока закипит чайник, кто-то прошел в комнату, превращенную завсегдатаями партии в любительскую качалку. Туда недавно принесли две штанги, гантели, повесили несколько боксерских мешков. Многие расположились в первом помещении перед входом, приемной, болтали, смеялись, курили.

Антон ожидал своей очереди на прием к вождю, он уселся на приступке стены и делал вид, что читает последний номер партийной газеты «Луч». В голове крутились разные тревожные мысли. «Зачем меня вызывают? До этого дня я и не догадывался, что вождь знает мое имя. Я ведь простой боец, даже не командир пятерки, хотя и не безынициативный. Пара моих предложений (льщу себе надеждой) изменила облик организации. Может быть, они узнали? Но откуда? Да нет, не может быть! Меня заложить никто не мог, хотя бы потому, что никто ни черта не знает». Просидев за размышлениями минут пятнадцать, Антон чуть было не упустил из виду выход из кабинета Константинова. Настала его очередь, внутренности подрагивали, но внешне он оставался совершенно спокойным. Войдя в комнату, он увидел перед собой четверых руководителей организации. Вождь сидел во главе стола, по правую руку от него развалился в мягком кресле Мартынов (за глаза все в партии называли его Мартышкой), он все время таскался за вождем и повторял все его высказывания, иногда доводя их до абсурда, за что время от времени получал от вождя по кумполу. А еще он обожал выпендриваться, одевался только в заграничные дорогие европейские тряпки, пил только виски или текилу, ну и тому подобное. Нравилось ему и это кресло, в котором так вальяжно сейчас восседал. Даже вождь сидел на обычном стуле, а этот – на мягоньком, да еще мусолил своими толстыми губами сигару. Выпендрежник. Официально он являлся всего лишь партийным пресс-секретарем. Его никто не любил, но многие боялись. Забросать догмами и утопить в словесном поносе он мог кого угодно. Рядом с ним сидел Сергей Буров, сотник, боевой руководитель всех пятерок. Постоянно возбужденная мышца организации. Хитрый, осторожный в высказываниях и безжалостный в драке, личный телохранитель вождя. Бывший спортсмен, мастер спорта по боксу. А слева от стола, около стены прямо на корточках сидел бессменный лидер московского отделения Михаил Дьяков. Вполне вменяемый мужик, если бы не его постоянное маниакальное чувство подозрительности. Он искал стукачей среди своих и любой косяк партийца, даже случайный, был склонен превращать в мотив для долгих унизительных разбирательств и проверок.

– Присаживайся, Антон. – сказал Михаил.

Антон сел за стол и таким образом оказался лицом к лицу с самим вождем.

– Тебя попросили зайти вот по какой причине, – после недолгой паузы он продолжил: – У нас, как ты знаешь, в последнее время сорвалось несколько акций. Бойцы попали в камеры к ментам. В партии идут нехорошие разговоры, ребята по своему недомыслию стали отлынивать от рейдов. То есть от того самого сейчас нужного, что нас и сделало той силой, которой мы сейчас являемся. Надеюсь, ты понимаешь – это прямая угроза!

– Да, я все понимаю. Ну а я-то чем могу помочь? Ведь, если ты помнишь, идея упорядочить и ввести в обязаловку рейды с их видеоподтверждением исходила от меня.

– Да? Что-то не припомню такого. А вы, товарищи, такое помните? – обратился он к присутствующим.

– Помню, идея пришла к нам из самой партийной гущи, – начал Мартышка, – от рядовых партийцев. Но вот от кого именно, однозначно сказать не рискну.

Буров тоже молчал, как бы подтверждая правоту предыдущих высказываний. Поняв, что против него здесь если не заговор, то уж точно негативный настрой, Антон по-настоящему испугался, тем более он все еще не понимал, что происходит.

– Ладно, не суть, – продолжил Михаил. – Вернемся к обсуждаемому вопросу. Из пяти взятых на акциях пятерок в трех ты ранее был бойцом. Вообще, ты часто скачешь из одной в другую.

– Ну и что? На этом основании вы делаете вывод, что я агент ФСБ?

– Не мы, ты первый об этом заговорил! – подал голос Буров.

Пропустив эту обвинительную реплику мимо ушей, Антон продолжил:

– Просто я два раза переезжал и раза три работу менял, вот и все. Все это в разных районах, и, естественно, мне удобнее проявлять себя в партии по вечерам, после работы и там, где находились места моего тогдашнего трудоустройства.

– Да-да, нам это известно. – сказал Михаил. – Но вот мне вспоминается, действительно твоя идея. Ты взял на себя труд активизировать работу с так называемым пассивом партии, теми людьми, которые числятся в наших списках, но фактически в жизни организации не участвуют, – он вопросительно посмотрел на Антона, тот сидел с каменной мордой и ждал продолжения. – Ребят ты действительно стал обзванивать и вовлекать в активные действия. Только вот какая жалость, все эти действия ты свел к собраниям в районах их проживания, к тренировкам, обсуждениям партийной жизни. Это же фракцизм!

– Фракции внутри партии недопустимы! – воскликнул Мартышка. – Это раскол! Внутренняя диверсия!

– Да вы что! Да эти парни в активной деятельности никогда и не участвовали, а я их подтянул, работу с ними наладил.

– А почему в таком случае они ни в одной нашей акции не участвовали? Сколько их там, сорок-шестьдесят человек? – задал вопрос Буров.

– Какие там шестьдесят человек? Их не больше десяти. А насчет их участия, так их еще обучить надо, поэтому я с ними и тренируюсь.

– Короче, партия решила запретить тебе заниматься такими делами. Списки членов тебе больше давать не будут. – сказал Михаил.

– Здорово, – промямлил Антон. Он не успел скопировать списки, а это в его работе было главным.

До этой последней фразы вождь сидел молча и довольно спокойно слушал весь разговор, внимательно наблюдая за Антоном. Теперь же он взял слово:

– Антон, ты не расстраивайся, пойми своих старших товарищей, они намного опытнее, чем ты. У них есть свой выстраданный многими годами политической борьбы опыт, и тебе они хотят только добра. У меня есть предложение, – обратился он к своим трем самым близким соратникам. – Сегодня, как вы уже знаете, мы должны провести одну весьма важную для безопасного будущего нашей организации акцию. О ней знают только люди, находящиеся здесь, а теперь и ты, Антон. У руководства есть сомнения в твоей преданности. Что ж, в нашей борьбе бывает и не такое. И ты сегодня, став главным участником этой акции, снимешь все вопросы о своей благонадежности. Или другой вариант: ты можешь отказаться, уйти отсюда и больше никогда здесь не появляться. Выбирай.

– Я выбираю акцию. Я вам докажу! – Антон, разозлившись от несправедливых обвинений, выкрикнул эти слова почти не думая. Позже он об этом пожалел, но было уже поздно.

– Я не сомневался в тебе, Антон. Пройдешь испытание – и дальше сможешь заниматься своими списками и подготовкой новичков. Такие люди, как ты, нам очень нужны. Можешь пока идти, отдыхай.

Антон поднялся и повернулся к выходу, когда ему в спину прозвучали следующие слова вождя:

– Да, и не выходи, пожалуйста, никуда из штаба до акции. Сдай Сергею свой телефон. Безопасность прежде всего, сам понимаешь. А ты, Сергей, побудь с ним, проследи за его настроем, замотивируй как следует. Чтобы его дух воспарил над обыденностью на недосягаемую для обыкновенных людей высоту, доступную только для духа героев. Помоги нашему боевому товарищу, ведь такая важная акция – первая в его карьере.

Антон оказался в ловушке. Конечно, Бурова к нему приставили не для того, чтобы он его сопли утирал, а чтобы он никому ничего не смог сообщить. И все-таки, по правде говоря, его это мало волновало, ведь он действительно не был агентом ФСБ или МВД. Беспокоила его грядущая акция, если она была действительно настолько важной для этой идеологически чуждой для него партии, то он ни в коей мере не хотел становиться ее участником. Дело в том, что он являлся агентом политической организации прямо противоположной по своим политическим целям и идеологическим установкам той, в которой он вынужденно состоял уже без малого год. Руководство его партии поставило перед ним несколько целей, помимо внедрения в партию – лидера на экстремистской сцене столицы, главного своего врага, ему предписывалось раскачивать ее изнутри, разъедать ее монолит разными вне организационными объединениями и увлечениями. Переманивать ее рядовых членов, в дальнейшем заниматься их перевербовкой и, конечно, предупреждать о всякого рода акциях, направленных непосредственно против его родной организации. А теперь его стали подозревать в сотрудничестве с органами. Бред? Нет, не бред, только на первый взгляд это могло показаться чушью. Вождь имел звериное чутье и слепо ему доверял. Он явно что-то почувствовал, и вот результат – проверка. Сейчас Антон сидел в уголке на кухне прижатый к стенке крепким торсом Сергея Бурова, искал выход и не находил его. К десяти часам вечера все рядовые члены партии разошлись. А еще через полчаса за ним с Буровым пришел Мартышка. Сегодня он надел на себя бархатный пиджак с фиолетовым отливом, вельветовые штаны и шляпу.

– Пора. Поехали, – сказал он.

Выйдя из штаба на свежий воздух, они вчетвером – Антон, Буров, Мартышка, Михаил Дьяков – зашли за угол пятиэтажки, где их уже ждал автомобиль – старый «Рендж Ровер». Усевшись в его салон, они поехали по ночному городу, держа путь по направлению к МКАД. За рулем сидел Михаил.

– Куда едем? – спросил Антон.

– Приедем – увидишь. Главное, не нервничай. Уже скоро, – ответил Буров.

И правда, не доезжая до кольцевой дороги, они свернули в сторону, потом еще раз и еще, пока не оказались на темной разбитой грунтовке, со всех сторон окруженной нависающими на нее кронами деревьев. Машина вихляла и тряслась на каждой кочке. Ее ослабленные возрастом рессоры не могли в полной мере смягчить неровности пути, и все-таки преодолев все трудности, автомобиль доставил компанию на место. Вокруг было темно, только огни относительно недалеко расположенных домов слабо освещали поляну, на которой они остановились.

– Выходим, – приказал Буров.

Все вышли. Антон огляделся по сторонам и спросил:

– И что мы тут делаем?

Он еще не успел закончить фразу, как на его горло, прерывая вопрос, накинули плетеный шнур удавки. Это незаметно зашедший за спину Антона Мартышка воспользовался сложившейся ситуацией. Руки Антона непроизвольно вскинулись к шее, тогда Буров нанес ему в область печени страшный боковой удар, что-то в его брюхе булькнуло, и боль, пронзившая бок, попробовала согнуть его вправо. Не вышло. Подоспевший Михаил вместе с Буровым придавил Антона к земле, именно туда, куда гнула хватающая печень острыми зубами пасть нестерпимой боли. Разжали и зафиксировали руки. Вскоре Антон захрипел, из глаз брызнули слезы, а из носа – сопли. По его телу прошла последняя судорога, и он, вывалив изо рта сизый язык, затих.

– Подходящая смерть для Иуды. – сказал Михаил. – Теперь его надо раздеть и утопить. Чем это так нестерпимо воняет? – произнося последние слова, он словно собака стал принюхиваться. – Ой, ё, да он по ходу обоссался и обосрался до кучи. Блядь, нет никого желания этим заниматься.

– Тьфу, – Буров смачно плюнул на тело предателя. Плевок попал на волосы на затылке Антона.

– Какая гадость. – сказал, вытирая о траву руки, Мартышка. – Казнить предателя не так весело, как я себе представлял.

Убийцы раздели труп, привязали к нему привезенный с собой груз и утопили в пруду. Одежду и оказавшиеся при нем документы они увезли с собой.

Но на этом мои ощущения не закончились. Вместе с Антоном на глубину грязных вод пруда опустился и я. Мне тоже передалось чувство задыхающейся безнадежности. Меня потянуло вниз, со всех сторон все больше стала окружать холодная вязкая тьма. Света становилось все меньше, а удушье – все сильнее, когда почувствовал, что больше не могу, что сознание мое кривится и мутится, меня рывком выбросило на свет, я широко открыл рот, вздохнул полной грудью и огляделся. Я все так же сидел в будке охранника, чайник в соседней комнате надрывался в сигнальном писке, а рядом со мной никого не было.

Утром, сдав дела сменщику, я поплелся домой. Уже дома, лежа на диване на накрахмаленных простынях под ватным одеялом, я стал рассуждать. Ко мне в гости, в мою голову, приходили мертвецы. Теперь я уже знал это точно. Если первый случай я мог списать на излишне разыгравшееся воображение, то второй убедил меня в реальности происходящего кошмара. Им по неизвестной мне причине приглянулся именно я. Может, со мной сыграли злую шутку моя излишняя эмоциональность и шок от увиденных в первые часы моего нахождения на рабочем месте ужасов, а может, и нет. Кто знает? Если я пойду к врачу, меня гарантированно отправят к психиатру. А если я буду настаивать на своих видениях, дурки мне не избежать. Что же делать? И поделиться не с кем, вот засада. Ладно, посмотрим, поглядим, что будет дальше. Может, я все же разонравлюсь мертвякам, и они переключатся на кого-то другого. И тут меня озарило. А может, они хотят, чтобы я помог следствию в поиске их убийц? Хотя, если я приду в полицию, например, с рассказом о последнем убийстве этого разведчика в чужой партии, скорее всего, на меня и падет подозрение полицейских. Потом будешь доказывать, что ты не верблюд. На работу припрутся все эти следователи и оперы, или кто там у них ходит, показания свидетелей собирает. Прощай, работа, уволят сразу, никто разбираться не будет. Нет, это не выход. А может, они хотят, чтобы я за них отомстил? Ну, это, знаете ли, дудки. На роль ангела мести я не гожусь. Как ни крути, данных для принятия правильного решения не хватает. Как это ни прискорбно, надо ждать.

Глава 4

В этот раз я менял Егорушку. Он, отдав мне журнал, уходить домой не торопился. Завел разговор о телках. Стал травить байки про своих телок. Где, как и каких сучек он трахал. Не скажу, что меня все это как-то интересовало, но я его не прерывал. Меня устраивало его присутствие вместе со мной ночью на посту, даже несмотря на то, что он время от времени, для убедительности секс-побасенок, что ли, трогал район своего паха. Я был уверен на сто процентов, что, пока я не один, мертвецы беспокоить меня не будут.

– На следующее утро я ее еле выпроводил. Понравилось ей всю ночь на четвереньках стоять. Ха. Ладно, а ты чего молчишь? Выпьем, что ли? Заодно и расслабишься!

Что и говорить, его предложение показалось мне весьма соблазнительным. Выпить хотелось. Я понял это сразу, как только он сделал мне предложение. Вот, оказывается, чего мне не хватало. До этого желание напиться мучило меня подспудно и теперь, так неожиданно озвученное Егорушкой, можно сказать, вздрючило физически. Поэтому я ответил:

– А что, есть?

– Спрашиваешь… – ответил Егорушка, доставая из своей спортивной сумки с оранжевой надписью: «Рибок» бутылку дешевого коньяка «Апшерон».

Я, тут же вспомнив служебную инструкцию, строго-настрого запрещающую бухать на рабочем месте, спросил:

– А как же работа? Не хочу по-глупому ее терять. Проверка может приехать или стукнет кто.

– Не боись. Проверяющие из центрального офиса у нас бывают не чаще, чем раз в полгода. И мы об этом за неделю узнаем. А про стукалово – кто стучать-то будет? Может, Федя?

– А что, нет? Хотя бы и он.

– Да нет, он на это не способен. Сам он не пьет, но и другим не мешает. Он безвреден, как божья коровка. Ну что, вздрогнем?

Порочность моего желания удовлетворить жажду опьянения победила мою совесть и страх увольнения. Распив с Егорушкой примерно три четверти бутылки, я как-то странно быстро для такого количества, выпитого отключился. Меня окружила радуга…

Я увидел, как из подъезда многоквартирного дома вышел мальчик лет тринадцати. Ко мне пришло его имя – Юра. Одет он был не модно: старые джинсы, застиранная зеленая футболка и китайские кроссовки. Как всегда, в восемь часов вечера он вывел гулять свою собаку – дворняжку по кличке Сырок. Сырок был ровесником мальчика, но, в отличие от него, жизнь собаки подходила к концу. Пучеглазый, всегда с высунутым из пасти набок розовым языком малыш за последние два года заметно набрал вес, проще говоря, сильно разжирел. Ему стало трудно ходить, и время от времени он останавливался и потешно тявкал, давая понять молодому хозяину, что ему нужна передышка. Он всегда был добрым и любящим псом, доверял людям и в жизни никого не обидел, даже соседскую кошку встречал, приветливо махая куцым хвостиком. Мальчик очень любил своего пса, ведь друзей у него не было. Его родители развелись, когда ему исполнилось два годика. Жил он у бабушки, родная мамочка редко его навещала, не говоря уже об отце, которого он не видел вот уже несколько лет. Если он был не нужен своим родителям, что можно было ждать от чужих людей. Чувствуя свою некую ущербность, он жил как маленькая мышка, в школе его не обижали, потому что даже хулиганы считали умным и добрым. Да и что с него было взять? А вот учился Юра хорошо и всегда давал списать. Еще он любил рисовать, и одноклассникам рисунки нравились. Он умел так подчеркнуть положительные черты во внешности и в характере изображаемого им человека, что к нему выстроилась настоящая очередь не только его одногодков, но и детей из старших классов.

Сегодня Юра вышел на улицу с хорошим настроением, погуляв с Сырком, он хотел успеть закончить картину, которую писал тайно ото всех. На ней он изобразил девочку Машу, из параллельного класса, она ему нравилась, он даже думал, что любит ее. А потом он хотел посмотреть очередную серию мультика про роботов. Компьютера или планшета у него не было, поэтому он довольствовался единственным доступным ему развлечением – телевизором. Конечно, смотреть в тринадцать лет мультики – это не круто, но подвергать его критике было некому. Размышляя таким образом, он зашел на пустырь, расположенный довольно далеко от дома. От мыслей его отвлек довольно грубый окрик:

– Эй, зассыха! А ну-ка иди сюда!

Юра обернулся – и сердце ушло в пятки. Со стороны дороги через пустырь к нему приближалась компания подростков, человек восемь. На первый взгляд, они были старше его года на два. Сырок остановился рядом с хозяином, но продолжал смотреть вперед своими подслеповатыми карими глазами и совсем не чувствовал приближающейся к ним угрозы. А насторожиться следовало. Ребята были явно на взводе, в руках они держали кто бейсбольную биту, кто велосипедную цепь, а кто просто прут арматуры. Юра попытался продолжить путь и убраться с пустыря побыстрее. Тогда, разгадав его намерения, двое идущих впереди парней побежали и один из них закричал:

– Стоять, гандоша! Или мы тебя точно догоним, и тогда тебе только хуже будет!

Угроза подействовала. Юра остановился и желал лишь одного – чтобы все происходящее сейчас быстрее закончилось. Его со всех сторон окружили агрессивные захватчики. Помощи ждать было неоткуда. Одеты они были в широкие рэперские штаны, цветные футболки с изображениями черных гангстеров, на их ремнях висели толстые металлические цепочки, а на пальцах блестели тяжелые кольца.

– Мальчик гуляет с собачкой. Как трогательно. Зовут тебя как, Татошка? – спросил один из хулиганов с рябой физиономией и косящим левым глазом.

– Юра.

– Как? Юля?

Раздался гогот довольных глупой шуткой друга подростков.

– Юра, – промямлил мальчик еще тише. Рядом с ним стоял Сырок и весело махал хвостом, смотря совсем без страха на этих мальчишек.

– Слушай, собака у тебя какая-то не боевая, – вмешался в разговор другой подросток, с серьгой в ухе, крутя биту в руке. – Давай мы ее тебе надрессируем. Сделаем из нее настоящего боевого пса. Хочешь?

Сразу несколько рук потянулись к поводку и вырвали его из рук Юры. В ответ он шагнул за поводком, беспомощно протянул руки и сказал:

– Ребята, не надо.

Ближе всех оказавшийся к нему хулиган ударом ноги сделал ему подсечку и завалил наземь. Прыгнул ему на спину и коленом вдавил Юру в грязь. Рябой предводитель подошел к нему, склонился и сквозь зубы злобно прошипел:

– Не дергайся, а то мозги расплескаю. Смотри и получай удовольствие, Юля.

В это время несколько подростков тащили скулящую собаку к одиноко торчащему давно засохшему дереву. Там они нашли веревку, накинули на шею Сырка петлю и, перебросив ее через сук, стали тянуть пса вверх. Сырок задрыгал лапами и захрюкал, глаза собаки, и так от природы навыкате, наполнились кровью и чуть не выскочили из орбит. Подросток с серьгой в ухе стал раскачивать повешенного пса и кричать ему: «Апорт! Голос! Апорт!» Все смеялись. Юра, захлебываясь от слез, продолжал просить:

– Отпустите Сырка. Пожалуйста, отпустите! Сырок, Сырок! Ну пожалуйста!

– А, тебе понравилось. Мы готовы потренировать, как эту вонючую шавку, и тебя. – сказал Рябой.

Кто-то из подростков запел, подражая Кипелову:

– Он свободееен!

– Может, его еще можно спасти! Снимите, я вам все отдам! – проревел Юра.

Ответом ему были лишь смешки. Привязав конец веревки к стволу дерева, хулиганы вернулись к Юре. Его поставили на ноги и стали избивать. Пинали ногами, били руками, хлестали цепями. Когда он падал, его поднимали и снова били. Сначала они не вкладывались, а только мутузили Юру как бы вполсилы, но вид крови все больше разжигал их аппетиты, и с каждой минутой они все сильнее напоминали соскочивших с диеты зубастых пираний. Вскоре Юра уже не мог стоять без чужой помощи. Заведя ему руки за затылок, один из хулиганов удерживал его, пока остальные, как в спортзале, отрабатывали на нем, будто на груше, разнообразные удары. Когда он потерял сознание, его бросили на кучу мусора, и все по очереди стали прыгать на Юриной голове. От прыжков шестого по счету подростка она лопнула. Этот характерный звук треснувшего пополам арбуза и вывел меня из кошмара. К моей будке сквозь туман убегающего в небытие видения приближался Федя, подойдя, он бодрым голосом произнес:

– Пойдем. К нам привезли очередную посылку на тот свет. Пошли.

– Ага, сейчас.

«А где… Егорушка», – хотел спросить я, но не успел. Из-за спины Федора выплыла его сальная слащавая морда.

– Что, Федор, в нашем хранилище прибыло?

– А, и ты здесь? Так домой и не ушел?

– Как видишь. Кого в этот раз привезли, ты не в курсе?

Егорушка был какой-то взвинченный, мне показалось, даже имел виноватый, смущенный вид, как если бы его застукала мама за занятием онанизмом в спешке, оставленной незакрытой ванной комнате. Интересно, чем это он тут занимался, пока я дрых? К тому же опять, скорее всего, непроизвольно теребил свои половые органы. Фу, фу, фу. Ну и тип. Но тут Федя ответил на вопрос, и я забыл обо всех своих подозрениях.

– Ребенка привезли, мальчика. Я уже сходил, посмотрел, жуть. Ребята сказали: забили насмерть.

Глава 5

Прогуливаясь на следующий день по парку, я размышлял, и мои мысли принимали все более решительный характер. Если эти путешествия в последние часы жизни жертв насильственных преступлений будут продолжаться и дальше, я так долго не выдержу. Придется мне все же уволиться. Нормально спать днем я не могу, то забытье, в которое я впадаю каждое утро после ночной смены, сном назвать язык как-то не поворачивается. Ночью перед сменой меня мучают кошмары, навеянные предыдущими моими видениями. Ну а на работе меня уже ждут покойнички, жаждущие излить мне мрачные тайны своей жизни и смерти. Нет, спасибо, если за следующую неделю все не придет в норму, я плюну и заново начну поиск работы.

Следующим вечером, собираясь на работу и кладя в сумку уже ставшие для меня обычными вещи – планшет, термос, бутерброды, форму, я поймал себя на мысли, что мне опять хочется выпить. Заглушить чересчур яркие для меня впечатления от моей проклятой работы. Я застыл над раскрытой сумкой, раздумывая, а не взять ли с собой пару банок пива или, еще лучше, чекушку водки. Если пить каждую смену, так и спиться можно запросто. Последняя мысль меня остановила, и, вместо того чтобы пойти к холодильнику и достать из него запотевший пузырь с вожделенной алкогольной отравой, я застегнул молнию сумки и отправился на работу.

Шел третий час моего дежурства, когда я заметил по монитору наружной видеокамеры, как около дверей морга ходит девушка. Она то подходила к дверям, то исчезала в темной зоне, то снова возвращалась. Наконец, решившись, поднялась по трем ступенькам крыльца и взялась за ручку двери. Центральные двери на ночь мной запирались, и поэтому я очень удивился, когда раздался характерный скрип давно не смазанных петель. Не на шутку забеспокоившись, я вышел со своего места и двинулся по коридору навстречу неожиданной ночной гостье. Девушка от силы достигла той поры, в народе называемой подростковым половым созреванием. На вид я мог дать ей лет пятнадцать-шестнадцать, юный цветок, чей бутон еще не до конца раскрылся. Коротко подстриженная под мальчика, с очаровательными, огромными, завораживающими своим постоянно переливающимся блеском зелеными глазищами, будто наполненными солнечными искрами. Кожа лица своей гладкостью свободно могла посоперничать с поверхностью спокойного горного озера. За нежно-коралловыми губами скрывались идеально ровные белые зубки. Отличительные знаки женской фигуры еще не до конца оформились, но уже сейчас можно было понять: созрев, эти формы сведут с ума не одного мужчину. Девушка была одета ярко, почти по-детски, в ее одежде преобладали розово-желтые тона. Ее ноги были обуты в розовые кеды, усыпанные стразами. Юбка желтого платья оставляла открытыми колени, кожу ног охраняли телесного цвета колготки, а ее плечи прикрывала короткая джинсовая куртка, почти доходившая до осиной талии. Косметикой она либо не пользовалась, либо сегодня решила от нее отказаться. И дополняла образ девушки бижутерия. Множество колечек, сережек, а на шее поверх платья на тонкой золотой цепочке висела перевернутая серебряная пятиконечная звезда. Я хорошо видел – девушку что-то волновало, она заметно нервничала, а выражение глаз было грустное-грустное.

– Что вы здесь забыли, девушка, в этом далеком от веселья месте, да еще ночью? – подойдя к ней, начал я разговор. Подспудно я хотел ей понравиться и поэтому задал вопрос в несколько шутливом тоне.

– Вы могли бы мне помочь? – неуверенно начала она. – Правда, я не уверена, сможете ли вы.

– Так в чем суть? Не стесняйтесь, выкладывайте.

– Меня зовут Вика, я заблудилась. Где я, а?

Вот хрень, может, она таблеток наглоталась, вон глаза какие.

– То есть как это заблудилась? Вы что, не знаете, где находитесь?

– Я помню, пришла домой (только вот откуда?), прошла в свою комнату. Папы дома не было. Мне стало очень плохо, закружилась голова. Я села на диван, и вот я уже здесь. Странно, правда? И у меня с собой ни телефона, ни денег. Можно я от вас позвоню?

– Да, пойдемте, я вам свой телефон дам. А вы вообще ничего не помните? Даже не подозреваете, где вы?

Мы шли к посту, и она, смешно повернув ко мне голову, остановилась. В интонации задаваемых мною вопросов Вика уловила скрытую подсказку и поэтому еще раз переспросила:

– Где я?

– Только не надо бояться, вы в морге, моя юная леди.

Ее лицо вздрогнуло, как от пощечины, и глаза сделались еще больше, хотя мне с трудом удалось бы представить это еще минуту назад. Она проглотила ставший непрожеванным куском комок в горле и как бы про себя прошептала:

– О господи. Это многое объясняет, – и, уже обращаясь ко мне, попросила: – Это ужас, я хочу, чтобы папа меня быстрее отсюда забрал.

К этому времени мы уже подошли к посту охраны, я перегнулся через раму окна будки и достал свой сотовый телефон.

– Вы помните его телефон? – спросил я, протягивая Вике трубку.

– Конечно помню. – произнесла она сквозь подступавший туман слез.

Ну вот, только этого не хватало. Еще минута – и мне придется утешать эту девушку, при помощи слез стремительно превращающуюся в маленького ребенка. Уж скорее бы за ней приехал ее папаша. Но, к моему удивлению, влага лишь блеснула бриллиантовой росой на ее ресницах, после чего Вика подавила в себе желание разреветься. Она протянула свою ладошку, и, когда ее пальцы коснулись моих, в моей голове взорвалась красная бомба. Единственной мыслью, пронесшейся черным метеором по моему раскаленному до полыхающей белой красноты полотну сознания, стало: «Пиз*ец! Это началось снова!»

– Что ты переживаешь? Подумаешь, со всеми это случается. – говорил молодой симпатичный парень лет семнадцати. Подтянутый, без грамма лишнего жира высокий брюнет. Широкий лоб, черные жгучие глаза, по-настоящему мужской, большой красиво очерченный рот. Самовлюбленный эгоист, с детских лет привыкший получать все, что взбредет в голову. – В конце концов, беременность не чума, пройдет – и не заметишь. – произнеся последние слова, он ухмыльнулся.

– Леша, я боюсь, если папа узнает, он меня убьет, – опустив голову, сказала Вика.

– Сама виновата, предохраняться надо было.

– Что ты такое несешь? Ты ведь у меня первый.

– Не знаю, это ты теперь так говоришь. Извини, верить на слово я не привык.

– Я даже не знаю, куда мне обращаться. В больницу меня, наверное, не возьмут, мне только пятнадцать, да и денег нет.

– Ага, вот мы и подошли к самому главному. Тебе от меня только деньги нужны, да?

– Лешенька, ты же мужчина, придумай что-нибудь! – воскликнула Вика. Так как разговор происходил в уличном кафе около метро в семь часов вечера, народу было предостаточно. Многие из них, услышав девичий вскрик, обернулись и стали смотреть на молодую парочку.

– Не кричи. На тебя люди внимание уже обращают.

– Извини.

– И по поводу мужчины тоже не надо меня разводить. Короче, денег у меня нет, и свою проблему решай сама.

– Леша, мне обратиться больше не к кому, срок уже два месяца. Если отец узнает, он меня заставит сознаться, кто это сделал.

– Сделал что?

Парень разозлился, одновременно в его мозгу промелькнул образ отца Вики. Представив себе воочию ее папашу, он очконул. Они с Викой учились в одной школе, только он на два класса старше, и все без исключения знали ее папу – Виктора Павловича. Личность была поистине колоритная, бородатый мужик под два метра ростом, то ли бандит, то ли старообрядец, чем он занимался, толком никто не знал, но он явно не бедствовал – четырехкомнатная квартира с евроремонтом, дорогие машины, которые он менял каждое лето, часы, одежда экстра-класса. В общем, слухи про него ходили разные. Однажды отец одноклассницы Вики неудачно пошутил насчет его бороды на родительском собрании. Виктор Павлович блеснул своими паучьими глазками из-под густых бровей и произнес: «Грубо вы разговариваете, так можно и беду на свои кости навлечь. Не приведи господь, разобьют, и потом не соберешься, так калекой – перекати тележку и останетесь», – после чего задумчиво покачал головой. И произнес он это таким замогильным голосом, что слова его казались тяжелее камней. У всех сразу пропала охота шутить, включая и злосчастного мужчину, начавшего этот разговор. Этим же вечером, только чуток попозже, после собрания этот мужчина возвращался домой. Припарковав машину, он направился к своему подъезду. Прямо у дверей на него напали и переломали ему и руки, и ноги. Лиц нападавших или нападавшего он рассмотреть не успел. Доказать причастность к этому отца Вики не удалось, хотя все были уверены, что это его жестокая месть за безобидную шутку пострадавшего.

Прокрутив сейчас в голове всю эту информацию, Алексей удивился, почему он раньше об этом не подумал. Да, была еще одна немаловажная деталь – Виктор Павлович обожал свою дочку и был готов ради нее на все. С таким агрессивным мутантом Алексей не хотел иметь дела даже мимоходом, поэтому, немного успокоившись, он нарочито уверенным тоном произнес:

– Ладно, не ной. Смотреть на тебя противно. Дам я тебе один адресок. Мой хороший знакомый учится на четвертом курсе медицинского института, факультет хирургии, я его предупрежу. Ну а дальше ты сама.

– Спасибо, Леша. А сколько это будет стоить?

– Будет, будет. Ты ко мне с этим не лезь. У него сама все узнаешь и разберешься как-нибудь. Все, пока. Адрес и телефон студента пришлю эсэмэской, – с этими словами он встал и, расплатившись у барной стойки за кофе, покинул навсегда заведение и Вику.

Вика посидела еще минут пять и тоже вышла на улицу. К этому времени ее айфон переливчато запиликал, возвещая приход сообщения с координатами абортатора-любителя.

Стоимость подпольного аборта оказалась равна двадцати пяти тысячам рублей. Вике пришлось заложить три папиных подарка – две золотые цепочки и колечко с рубином. Студента звали Валентин. Худосочный, нервный тип с россыпью ярких прыщей на лице. Он боялся не меньше Вики, а может, и больше. Он бы никогда не взялся за такую опасную операцию, да еще нелегальную, но ему были нужны деньги. Очень нужны, до той крайней степени, за которой обычно приходилось расплачиваться собственной шкурой. Валентин был игроком, и, если к следующему понедельнику он не погасил хотя бы часть долга, ему пришлось бы худо. Те, кому он задолжал, не были какими-то криминальными авторитетами или матерыми ворами в законе. Они в обычной жизни походили на вполне нормальных и даже очень дружелюбных людей, за одним маленьким исключением: в их паспортах стояли отметки об неоднократных судимостях. К долгам они относились как попы к иконам, для них это было свято, этому их в первую очередь научили на зоне. Следование правилам, пусть даже криминальным, упорядочивает жизнь, делает ее более осмысленной, даже если ты полный отморозок. Отсюда выходит закономерность: как только он им проиграл, их веселые улыбки испарились, оставив звероподобный оскал хищной уголовщины. Оба-на, мистер любитель легких денег, деньги на бочку или член на стол. Само собой, понятно, с членом ни один мужчина расставаться не спешит. Надо идти на риск.

Операцию назначили на вечер субботы, когда предки Валентина традиционно вовсю веселились на даче. Жил он на окраине Москвы, в спальном районе Ясенево. Вика сначала ехала на метро, потом на автобусе и еще шла пешком минут десять. Пока она продвигалась к дому студента, ее со всех сторон окружали угрюмые серые многоэтажки советского периода. Когда-то они были белыми, а теперь от их ауры осталась одна депрессивность цвета пыльного бетона. От детских площадок, расположенных рядом с подъездами этих домов, в пульсирующее фосфором городских огней темное небо неслись крики отдыхающих на них групп пьяной молодежи. Пахло разлитым на дороге мазутом и прелой листвой из соседнего парка. Вика вздрагивала от каждого громкого звука, ей казалось, что это кричат ей, еще немного – и какая-нибудь компания обязательно выбежит ей наперерез, начнет тыкать в нее кривыми пальцами и гоготать, гоготать, гоготать…

Конечно, это были только ее разыгравшиеся в темноте наступившего вечернего времени и души фантазии. Она очень боялась, чувствовала себя одинокой и брошенной. Она боялась разочаровать своего папу, боялась боли операции, переживала за своего не рождённого ребенка: «Кто он? Мальчик? Девочка?» А еще она продолжала любить Алексея, ждала, что он с минуты на минуту позвонит и приедет за ней. Глупо. А что делать? Такова жизнь.

Валентин жил во втором подъезде огромного подковообразного дома, на шестом этаже. Когда Вика поднялась в зассанном до дыр лифте, он ее уже ждал. Как только она подошла к двери его квартиры, он распахнул ее перед ней, быстро впустил внутрь и тут же запер. Не хотел, чтобы соседи ее увидели. Вид он имел взлохмаченный и весьма обеспокоенный.

– Принесла?

Вика догадалась, что это он спрашивает про деньги. Она открыла свою сумку и достала тощий конверт. Пока он пересчитывал купюры, она осмотрелась кругом. Обстановка квартиры весьма скудная, ремонт не делали лет двадцать. Лампочки тусклые, обои в углах пошли волнами. Напольное покрытие – дешевый линолеум в желтый цветочек. Наконец, сосчитав, наверное, в пятый раз свой гонорар, Валентин велел ей раздеваться и проходить в большую комнату, а сам поспешил в другую – прятать деньги. В большой комнате все уже готово к операции: разобранный на всю длину обеденный стол был застелен резиновой простыней. В нише стенки лежали инструменты (какие-то длинные спицы, крюки и жуткие клещи-расширители), медикаменты, таз с водой, полотенца, тампоны, бинты.

– Что стоишь? Раздевайся и ложись на стол. – сказал, заходя в комнату, студент.

– Снимать всю одежду?

– Нет, только низ, – ответил через плечо Валентин, копаясь в инструментах.

Она разделась и легла головой к зашторенному наглухо окну, а ногами – к двери, глаза закрыла. Клеенка оказалась холодной, нежная кожа Вики покрылась пупырышками, холодно. Валентин надел халат и резиновые перчатки. Нацедил в одноразовый шприц обезболивающего и, зайдя Вике между ног, сделал укол. Также он вставил ей в вену катетер и через него подсоединил капельницу. Ощущение не из забавных, зато дальше стало намного хуже. Подождав минут пять, пока не подействует укол, студент начал операцию. Нельзя сказать, что Вика ничего не ощущала, когда режут по живому, копаются в тебе металлическими, чужеродными твоему телу инструментами, приятного мало. Она чувствовала, как что-то отворачивают, раздергивают, тянут из нее нечто вроде упругого пузыря. В какой-то момент по ее ляжкам, ближе к ягодицам, потек теплый ручеек. Вика немного дернулась и тут же услышала приглушенную команду: «Черт! Держи ноги шире!» После этого до самого конца она оставалась неподвижной. Что он там с ней делает, напрямую видно не было, зато, повернув голову набок, в стертых стеклах серванта она могла видеть отражение всех манипуляций, проделываемых с самыми сокровенными частями ее тела. Смотреть на них долго становилось страшно до неизбежного обморока. Поэтому Вика закрыла глаза, на нее опустилась стена непроглядной, вечной, как монолит, тьмы, какую она еще ни разу в жизни не видела. От этого становилось еще страшнее, испугавшись этого чувства, воспринятого ею как воплощение самой смерти, она была вынуждена открыть глаза. Решив смотреть только на потолок, сконцентрировалась на его неровностях. Через тридцать минут в эмалированный таз, поставленный рядом с левой ножкой стула, шмякнулся мокрый комок, аборт закончился.

– Всё, вставай, одевайся. Загваздали мы с тобой все тут, – загундел Валентин, оглядывая испачканную кровью клеенку и следы от тяжелых капель крови на полу. – Можешь ехать домой. Предупреждаю: тебя может штормить, это нормально. Приедешь домой – сразу ложись. Неделю не напрягайся и побудь дома. Сексом не занимайся два месяца, алкоголь не пей.

Вика встала и поняла, что сейчас упадет. Она схватилась за стол, и ее правый мизинец попал в натекшую из ее нутра лужицу. Вика посмотрела на клеенку, и вид беспорядочно расплесканной красноты закружил ее слабую голову в два раза сильнее. Она отключилась. Как ее привели в чувство и вытолкали в теплую вонь подъезда, помнила смутно. Хорошо еще, что не увидела содержимое таза. Домой Вика добиралась, как ей показалось, в разы дольше, чем к студенту.

Приехав, она открыла своим ключом дверь квартиры. Навстречу ей ринулась темнота, значит, отец так и не вернулся. «Тем лучше», – подумала она и прошла в свою комнату. Зажгла настольную лампу и с ногами забралась на диван. Вике было плохо, обезболивающий укол потерял свою силу, и ее посетила тихая боль. Вика свернулась калачиком, накрылась пледом и легла лицом к стенке. Странные мысли приходили ей в голову, она заново переживала операцию и тут же с холодной гадливостью думала о возможном в будущем сексе. Пролежав так минут десять, Вика с возрастающей тревогой почувствовала неприятное, усиливающееся с каждой секундой жжение, исходящее из самой глубины ее лона. Откинув плед в сторону и задрав себе юбку, девочка, так и не ставшая женщиной, увидела на своих колготках разрастающееся пятно крови. До телефона, оставленного в кармане джинсовки, добраться ей не удалось. Во второй раз за этот день она потеряла сознание. Вика так и осталась лежать в коридоре; когда вернулся ее отец, было слишком поздно: тело успело остыть.

Уже вырываясь из той грубой, несправедливой реальности в свою, я услышал затухающие с каждой долей секунды, непонятные мне тогда слова Вики: «Я умерла в неподходящую ночь, хорошенько охраняй мое тело до похорон».

Очнувшись от очередного жуткого сна в обильном озере липкого пота, я утерся салфеткой, взял со стола книгу регистрации жмуров и стал искать. В мою смену эту девочку не привозили, могли привезти, конечно, и сейчас, ночь только перевалила за двенадцать, детское время для покойничков. Но внутренний голос мне говорил: ее труп уже здесь, в морге. И для того чтобы в этом убедиться, мне не обязательно спускаться в холодильник. Искомую запись я нашел на предыдущей странице. Ее к нам привезли прошлой ночью. Я задумался. Да, если вначале для контакта со мной мертвым требовалось навалиться на меня всей своей ментальной мощью, то в последнем случае этой девочке хватило лишь легкого прикосновения. Мой организм самонастраивается на их сообщения, и от осознания этой мысли мне становится еще страшнее. Если они привяжутся, то уж точно просто так в покое не оставят. Кому, скажите, хочется всю жизнь разговаривать с мертвецами? Постоянно жить с ними, невидимками для всех остальных и страшной реальностью для вас? Уж точно не мне.

Глава 6

Всю оставшуюся часть ночи я не находил себе места, меня тревожили смутные предчувствия беды. И это было связано с этой девочкой – Викой. В смутных тенях углов холла мне виделся ее зыбкий силуэт, а в ушах звучал ее голос. Казалось, она говорила мне: «Не дай ему это сделать со мной! Не дай!» Я сходил с ума. Неужели она продолжает со мной говорить? Кому, чего не дай? Ведь Вика уже мертва. Ее первый парень – подонок, обрюхатил ее и бросил, а его дружок – прыщавый студент – зарезал. Все было кончено. Или нет?

Так, промучившись, я встретил рассвет, а в семь часов утра мне позвонили из центрального офиса и сказали, что мой ночной коллега заболел и мне нужно выйти на дежурство в двадцать ноль-ноль уже сегодняшнего дня. Проведя такой же сумбурный день, теряясь в сомнениях и догадках, я точно к началу дежурства прибыл на свой пост. Там меня встретила улыбающаяся физиономия Егорушки. Поболтав со мной за жизнь, он предложил выпить. Даже несмотря на то, что у него оказался только адски ядовитый портвейн «три топора» – три бутылки, я с радостью согласился.

– Давай выпьем за жизнь, Ваня!

Егорушка поднял стакан с янтарной жидкостью и, прищурившись, сквозь нее посмотрел на лампу в нашей каморке.

– Чин-чин, Егор.

Я выпил, сладкая, пощипывающая горло влага потекла в желудок. По шарам ударило моментально, хуже водки, честное слово. Ядреная отрава. Из закуски у нас оказалось печенье творожное, хлеб и половинка помидора. Правда, половинка была большая! Ха-ха!

– Неплохо, – произнес с набитым печеньем ртом Егорушка, – давай следующую. Чего ждать, процесс прерывать! – наливая в стаканы вино, срифмовал он и при этом почесал свои яйца.

– Слушай, Егор, чего ты чешешься все время? – раздраженно спросил я. Мне эта непосредственность порядком поднадоела, и я решил его таким образом урезонить. Он, ничуть не смутившись, ухмыльнулся и ответил:

– Гонорея.

У меня непроизвольно открылся рот, и я отложил в сторону кусок черного хлеба.

– Ха-ха-ха! Шучу я, расслабься!

На третьем стакане меня потянуло в сон, а на четвертом – вырубило.

Если судить по висевшим в холле часам, очнулся я минут через сорок. Из объятий шутника Морфея меня вырвали постоянные призывы и крики боли. В голове, пока я спал, бушевал пожар чужих эмоций, который не смог до конца проникнуть в мою душу, наткнувшись на барьер из некачественного алкоголя. О чем просила Вика (а это была именно она, я уверен), куда она меня звала, так и осталось загадкой. Океан тьмы отхлынул, и я вынырнул. Затылок ломило, во рту открылся общественный туалет для свиней, а руки тряслись, словно с трехдневного перепоя. Вот так портвешок! Спасибо, Егорушка, чтоб тебе сдохнуть!

– Егор, где ты, подлый змей? – позвал я, но он не откликнулся.

Крикнув еще несколько раз, я понял: произошла непоправимая беда. Подталкиваемый внутренним предчувствием тревоги, я схватил свою дубинку и ведомый некой силой извне побежал к лифтам. В нескольких шагах от них меня стошнило. Стало легче. Спустившись, я увидел, что двери холодильника открыты, из его глубины доносилась приглушенная шторой возня. Я тихонько, ступая на одни носки, подкрался ко входу в холодильник и осторожно отодвинул в стороны мутные шторы тепловой завесы. Открывшаяся картина глубоко шокировала меня, я не поверил своим глазам и несколько раз потер их кулаком. В середине холодильника стояли два хромированных стола для вскрытий. Вокруг них на клетчатом полу ровными рядами лежали покойники. На первом столе на животе лежал, отсвечивая голыми волосатыми ягодицами, дохлый мужик. Я помнил, его к нам привезли из нашей же больницы, умер он от гнойного перитонита, прямо во время операции. На второй стол залез жирной потной горой мой долбаный сослуживец и прыгал на трупе девушки, активно трахая ее развороченное абортными крюками нутро. Ее ноги были привязаны бечевкой к трубам отопления, поэтому они, слегка приподнимаясь над столом, были широко раздвинуты и образовывали римскую цифру пять. Как только я понял, на чей труп позарился некрофил Егорушка, в моей голове поднялся тяжелый занавес, до сих пор скрывавший от меня неприглядную тайну, а с этим меня посетило и иное озарение – случилось случайное страшное, и что будет дальше – одному богу известно.

Я увидел хоровод образов, они выстраивались перед моими глазами странными фигурами, несущими тайный смысл происходящего. Нет, слов ни от живых, ни от мертвых я больше не слышал, но эти знаки объяснили мне всё. Ночь, когда происходил аборт, была необычной. Именно в эти несколько ночных летних часов потусторонний мир демонов и безумных богов приближался к нашему на самое короткое расстояние. Необходимым, обязательным условием того, чтобы реальность дала трещину и впустила к нам загробную нечисть, стало проведение мерзкого ритуала. В жертву нужно было принести не рожденного от первой любви ребенка вместе с его матерью, а затем в течение девяти дней после их смерти, но не раньше, чем на третью ночь, труп девушки должен быть оплодотворен безумным человеком с черной душой и гнилым семенем (значит, слова Егорушки про гонорею не были шуткой). И вот теперь все случайным образом сложилось, совпало. Как раз сейчас я и застал противоестественное окончание данного ритуала. Мне стало понятно отчаянное желание Вики рассказать об этом, но было поздно.

Красная пелена ярости, будто солнцезащитные очки, опустилась на мои глаза, я выхватил резиновую дубинку и рванул огненным вихрем праведного гнева к Егорушке. С детства ненавижу всех этих богопротивных маньяков. Ловко перепрыгивая через тела, приготовленные некрофилом к разгульному пиру удовлетворения его извращенной похоти, я с разбегу врезал ему дубинкой по затылку и столкнул трясущуюся в оргазме тварь с бедного мертвого ребенка в объятия клетчатого кафеля. Он не сопротивлялся, застуканный на месте преступления Егорушка, оглушенный моим жестким ударом, лежал, подогнув ноги под свое толстое пузо, подняв плечи и протянув трясущиеся ладони в направлении исходящей от меня угрозы. Я не отказал себе в удовольствии и отходил его бока моим демократизатором, для острастки пнув его пару раз в морду, приказал:

– Вставай! Пошли, говно!

Некрофил безропотно поднялся и, наклонившись вперед, понуро побрел к выходу. Я решил до приезда полицейских запереть его в одном из подсобных помещений и именно в том похабном виде, в котором застукал. Пока вел этого девиантного урода по коридору, невольно задался вопросом: сколько он здесь орудовал? Сколько трупов уже осквернил? Мне в стакан с алкоголем он что-то подмешивал, это точно, наверное, и других охранников эта участь не обошла стороной. Выбрав для содержания преступника ничем не примечательную кладовку, где хранились медицинские препараты, и открыв ее, отвесил некрофилу пинок – фронт кик, втолкнул-вбросил туда некрофила так, что в ее темной глубине это подобие человека загремело ведрами и стеклянными банками. Страха насчет того, что он сможет выбить дверь и убежать, у меня не было. Во-первых, в помещениях морга устанавливались исключительно железные двери, а во-вторых, меня так и не покидало ощущение, что случилась непоправимая беда, по сравнению с которой побег даже такого закоренелого извращенца мог показаться милой шалостью трехлетнего ребенка.

Вернувшись на свой пост, я в первую очередь стал звонить в полицию. Странно, но городской телефон не работал, в трубке слышались щелчки, слабый треск. Я взял свой мобильный телефон, результат оказался прежним – шорох от помех на линии. Что делать? Надо идти в больничный корпус, там и охрана, и ночные дежурные доктора имеются. Выйдя из будки, я, вместо того чтобы сразу идти на улицу, встал и, повернувшись лицом к окнам, выходящим на улицу, стал ждать. Сам не понимаю, чего ждал, да только я знал: спешить ни в коем случае нельзя. А может быть, возвращаясь, я что-то заметил краем глаза? Через несколько секунд такого стояния я увидел, нет, скорее почувствовал, движение за стенами морга. Там, в ночи, двигалось нечто. Вокруг дома смерти ходил страшный трехметровый человек. В серой грубой штормовке с накинутым на голову капюшоном и с большим дерюжным мешком, перекинутым через правое плечо. В мешке кто-то шевелился и плакал. Выйди я сейчас – однозначно угодил бы в его мешок. Откуда мне это было известно, я и сам понять толком не мог. Мое восприятие окружающих вещей изменилось. Теперь я и слышал, и видел, и, самое главное, чувствовал сокрытые от нас пеленками нашего обыкновенного мира тайные явления другой стороны бытия.

Через минуту страшный человек исчез, ненадолго отлучился по своим тайным делам. Я вышел на крыльцо. На дворе стало очень холодно, как это обычно бывает только глубокой осенью. Я не вижу ни одного уличного огня. За больничной оградой сплошная стена непроглядной темноты. Оборачиваюсь и смотрю на здание нашей больницы, оно тоже ослепло и погрузилось во тьму. В его окнах отражается бледный свет полной луны, благодаря которой я вообще что-либо могу различать. Сама луна кажется мне странной, она вроде уменьшилась в размерах, и в спектре ее свечения проявились голубые тона, да чего там, она сияет только ими. Создается впечатление, что здание мертво уже тысячу лет. Идти двести метров по освещенному замогильным светом открытому пространству до темного корпуса больницы мне не хочется. В мозгу вспыхивает лампа, сигнализирующая о приближающейся опасности, и я, не дожидаясь возвращения человека с мешком, захожу в морг.

Эврика! Есть же еще ночной санитар Федя! Как я мог забыть про него! Быстро шагаю к нему в комнату. Пока иду, настроение мое улучшается, мне думается, все кончится хорошо. Решаю заодно зайти в туалет, освежиться. Там посередине стоит ванна. Что-то не припомню, чтобы она здесь была раньше. Заглядываю в нее. Она наполнена жидкостью, похожей на ртуть. Ее стальной блеск завораживает, я смотрюсь в нее, как в зеркало. По моему отражению проходит рябь, и прямо из глубины, точно накладываясь на мои черты, всплывает пузырь. В нем мое лицо растягивается и теряет свою индивидуальность. Отражение краснеет, лицо кривится, расплывается в жуткой улыбке и подмигивает мне. Я инстинктивно делаю шаг назад, потом еще и еще. Потрясенный, захлопываю дверь, выхожу из туалета и запираю замок. Прислушиваюсь к происходящему в сортире. Судя по звукам, из ванны кто-то вылезает. С него тяжелым ручьем стекает ртуть. Мокрые ступни, хлюпая, все ближе подходят к отделяющей меня от них преграде. Не дожидаясь дальнейших событий, я иду к Феде. Подхожу к двери, стучу. Никто не отзывается. Стучу еще, сильнее и дольше. Либо никого нет, либо… Дергаю ручку двери, и она, свободно прокрутившись, впускает меня внутрь. В нос бьет густой запах бальзамирования. В левой части комнаты спиной ко мне на табуретке за маленьким стеклянным столиком сидит здоровяк Федя. Его широкую спину плотно облегает белый халат. На белой поверхности халата, в самой середине его спины, начинает медленно расцветать темно-красное пятно. Он берет открытый термос и наливает из него в прозрачную чайную кружку остро пахнущую желтоватую жидкость – охлажденный формалин, именно он распространяет ни с чем не сравнимый аромат бальзамирования. Поднимает кружку к губам и пьет. Раздаются громкие хлюпающие звуки. У меня создается впечатление, что он испытывает пожирающую его внутренности нестерпимую жажду. Я полушепотом – полукриком окликаю его:

– Федя!

Он оборачивается. Его глаза совершенно белые, зрачки исчезли полностью. Оскал крупных зубов коричневый. Федя издает глухое мычание: «ЫЫЫЫ» и через мгновение, по убывающей, тише: «аааа». При этом он тянет ко мне обе руки, будто в поисках помощи. Но чем я могу ему помочь? Я захлопываю дверь прямо перед его носом, запираю ее на ключ и, трясясь в нервном ознобе, убегаю на свой пост.

В это же время на подземном этаже морга в холодильнике перестают работать морозильные камеры. Освещение меркнет и из бездушно-холодного превращается в тусклый слепой свет египетского саркофага. Разбросанные по черно-белому полу мертвые тела начинают шевелиться. Запертые крышки камер открываются, и из них тянутся бледные, синие, зеленые руки, расцвеченные в зависимости от времени смерти их хозяев. Над железным потолком, с истошной ломотой отталкиваясь от его гладкой поверхности, разносятся гулким мычанием стоны и скрип давно не используемых суставов восставших мертвецов. Они поднимаются. Вначале их движения неуверенны, их раскачивает, и холодная вязкая кровь и слизь тянут встать на четвереньки. Потихоньку они становятся более подвижными, но, все еще испытывая загробную боль от продолжающих гнить нервов, мышц, жил, бездумно ходят по холодильнику, сталкиваются друг с другом, рычат и стонут. Обрывая веревки, стягивающие ей подобием безжалостной приподнимающей руки щиколотки, со стола для вскрытий встает и Вика. Проходит совсем немного времени, и, словно подвластные одному им понятному общему побуждению, мертвецы поворачивают к выходу и, уже совершенно не толкаясь, выходят наружу, почти организованно.

Когда мертвые восстают, течение времени искажается. Морг с больницей проваливаются в каверну межвременья, они еще не в потустороннем мире, но уже и не в мире живых. Они изолированы от общего потока времени, заключены в сферу вечной ночи и вырваны с корнем из привычного нам пространства. Прохожие, идущие с утра по своим делам, не видят зданий больницы. И никто не помнит, что на месте, которое сейчас они инстинктивно обходят стороной, было что-то, кроме заросшего дикой травой пустыря. Даже родственники лежащих в больнице больных напрочь забыли про их существование, как будто их никогда и не было на свете.

Я стою около стола, пытаюсь психологически отдышаться. Главная мысль в моей голове стучит на сотни разнообразных ладов, и все они складываются в кричащий в ужасе призыв к моему благоразумию: «Иван, тебе пора валить из этой богадельни! Быстрее, иначе будет поздно!» Путь на улицу мне закрыт серым палачом. Остается только спуститься на лифте вниз и по подземному туннелю дойти до главного корпуса больницы. Черт, возвращаться туда мне совсем не хочется.

Глава 7

Мертвецы идут толпой по коридору и останавливаются напротив комнаты, где заперт некрофил. Их гнилые мозги наполнены зудящим желанием мести. Никто не может тревожить сон мертвых безнаказанно. Им, этим преступникам, бросившим вызов самой смерти, обычно еще при жизни приходится отвечать за свои гнусные деяния. Реже они умирают своей смертью, преждевременно радуясь, что ушли от справедливой людской кары, не зная, какая ужасная участь их ждет за порогом сырой могилы.

Егорушка лежал под полками, заставленными банками с химикатами и упаковками с таблетками неизвестного ему назначения. В кладовой было темно, лишь через щели между полотном и косяком двери пробивались отдельные лучики тусклого света. После того как его сюда притащили, страх подозрительно быстро испарился, его сердце, как это ни странно, наполнили уверенность и спокойствие, будто в его вены неведомая могущественная сила впрыснула изрядную дозу морфия. Под этим расслабляющим воздействием он раз за разом прокручивал у себя в голове сцены своих недавних половых подвигов. Испытывая чудовищное возбуждение, некрофил чувствовал свой напрягшийся, как фонарный столб, член, изогнувшийся чугунной дугой и головкой уткнувшийся ему в солнечное сплетение. Открыв рот и полузакрыв глаза, он грезил наяву.

Из мира мерзостных воспоминаний Егорушку вытащило вначале лишь легкое изменение окружающей реальности. Сначала лучики света стали пропадать один за другим, затем он услышал бесконечно противные скребущие скрипы и, наконец, стоны. За этим последовали стуки, невидимая масса навалилась на дверь, и петли, вмурованные в бетон, закашляли серой пылью. Дверь напряглась, вогнулась внутрь и задрожала. Некрофил сел и спиной прислонился к закачавшемуся стеллажу с лекарствами. На его голову посыпались коробочки разных препаратов и цветные пузырьки. Настало время и такой закостеневшей во зле твари испытать настоящий ужас. Замок не выдержал первым, со звонким «дзинь» он лопнул, разлетевшись мелкими частями в разные стороны. Один из его винтиков, пролетев короткие два метра, ударил в щеку некрофила, пробив кожу, он глубоко вошел в мясо, оставив на виду только свою щербатую шляпку. Но он не обратил на это внимания, потому что в дверной проем полезли его давнишние клиенты. И хотя вначале хлынувший из коридора поток света на секунду ослепил его, и он еще не разобрал деталей ни одного лица, Егорушка по хорошо знакомому ему, вожделенному запаху узнал их. Его последний вскрик был похож на женский. Вся боль, существующая на свете, уместилась в минуту короткой агонии. Мертвецы разорвали его заживо и сожрали. Не осталось даже говна, только душа извращенца черным дымом коптящей резины зависла над местом расправы. На секунду задержавшись, она получает из пучин беспредельной бездны приказ от тайного господина всех болезней, извращений, оживших трупов и, влекомая этим ясным сигналом, летит сквозь толпу мертвецов, злорадно предвкушая продолжение банкета, ищет, ищет и вскоре находит. Стелясь по полу черной копотью, молниеносной змеей заползает по ногам искомой женщины к ней во влагалище и сквозь стылую слизь и лохмотья разрывов пробивается дальше в матку. Там она сворачивается в клубок, выпускает отростки острыми иглами, вонзающимися в ее внутренние стенки. Мертвая женщина чувствует боль в животе, судорога наклоняет ее вперед, и, пока все остальные направляются к лифтам, она, противясь общему желанию, уходит в котельную.

Я спускаюсь на скрипящем лифте под землю. Выхожу в коридор, что-то заставляет меня повернуться направо, и тут же словно толкает огромная рука и останавливает. Я отказываюсь верить своим глазам. Около комнаты, в которой я запер некрофила, стоит толпа голых людей. Первая мысль: «Откуда они здесь? Может быть, это больные пришли сюда через туннель? Но зачем?» Правда, это мимолетное заблуждение быстро проходит. Я отчетливо различаю на их животах и грудных клетках швы после вскрытия, их тела неестественного цвета, а глаза мутны, как бульон, сваренный из тухлых карасей. Они меня тоже замечают, все новые трупы выходят из кладовой, и все вместе они, покачиваясь, разворачиваются и идут на меня. Среди них я замечаю и Вику, ее огромные глаза словно залиты изнутри воском. Ее трясет, сгибает, и она, повернувшись ко мне фиолетовой спиной, уходит в противоположном общему потоку мертвецов направлении.

Я еще могу вернуться назад и подняться на первый этаж на лифте, но тогда они поднимутся за мной и тем самым загонят в ловушку, из которой мне не выбраться. Нужно бежать по правому ответвлению туннеля, ведущему в больницу, но именно там собралась основная масса мертвецов. Голова работает потрясающе ясно, мысль, подстегиваемая инстинктом самосохранения, летит со скоростью света по нервным отросткам синапсов, и ко мне приходит идея. Руководствуясь этим наитием, я стремглав бегу налево. Слышу, как за мной шуршит и шлепает лава мертвой плоти. Выяснять, что им, мертвым, от меня, живого, надо, нет никакого желания, понятно, что непосредственное знакомство с ними ничего хорошего не сулит.

Я забежал в холодильник, и мне осталось выбрать лишь место моего временного убежища. Затаившись и замаскировавшись, начинаю ждать. Секунды ожидания томительны и похожи на неосторожных насекомых, намертво завязших в густом меду. Мне становится холодно, кончики пальцев ног немеют, вся кровь от конечностей отливает к сердцу. Оно надувается и начинает колотиться в ритме бешеного галопа. Я слышу его стук, мне страшно от кажущейся громкости этих звуков. Вдруг и они услышат удары моего сердца? Тогда мне конец. Первые из них вступают в холодильник, сквозь узкую щель в укрытии я вижу их блестящую от формалинового пота кожу. Наверное, когда во время движения из них выходят бальзоманты, ведь вся остывшая кровь из них выпущена и вместо нее по их жилам течет проклятая химия. Чем они ближе ко мне, тем отчетливее я ощущаю резкий запах окончательного приговора высшего судьи – смерти, осужденной на постоянный, безоговорочный проигрыш беглецу – жизни. Один из трупаков подошел ко мне совсем близко, его вид казался особенно отвратительным. Человек-герпес, иначе и не назовешь. Его желтая кожа, на которой даже жалкий сантиметр не оставался свободным, была покрыта созревшими черно-синими нарывами и прозрачными пузырями размером с яблоко, сочащимися гноем. Лицо имело вид сплошного раздавленного фурункула, а макушку, как корона, венчала шишка, наполненная вонючей лимфой гигантского прыща. Пройдя мимо меня, он присоединяется к броуновскому движению остальных его коллег. Постепенно они заполняют весь холодильник. Они ищут меня. Собрав всю свою волю в крепкий кулак, считаю до двадцати пяти и молюсь, чтобы не выскочить раньше времени, до того, как все они набьются в холодильник. Жду еще, считая до десяти – медленно, перемежая цифры с буквой «и». Пора. Рывком сбрасываю с себя зеленую прорезиненную простынь, обычно в этом заведении служащую временным покрывалом для покойников. Она пропитана запахами постоянной смерти и перебиваемым искусственной органикой, но все же ощутимым тонким ароматом тлена. Все это время я прятался за тяжелой дверью, там, где меня поджидал мой первый мертвый рассказчик. Именно он, отравленный бледной поганкой, преданный и убитый собственной женой гость моих видений, показал мне место, вдохновил на этот безрассудный подвиг. Стремительно торопясь, ненормально быстро карабкаюсь по двери наверх, там я, подкидывая свое тело словно пушинку, перекидываю себя через створку, скольжу между гибких полосок тепловой защиты, ударяюсь об пол, перекатываюсь и оказываюсь в свободном от мертвецов коридоре. Мне удается проделать это так быстро, что они еще только начинают поворачиваться, а я уже со всех ног мчусь, как мне кажется, к свободе. Туннель надвигается на меня кольцами, за мной начинается погоня, стоны и рев все громче, они все быстрее прокладывают путь к моим ушам. Я пробегаю около приоткрытой двери, ведущей в котельную, и слышу искаженный смертью женский крик. Времени разбираться нет, и, не останавливаясь, я несусь дальше.

А там, в газовой котельной, забившись под толстые червеобразные изгибы покрытых асбестом труб, продолжает мучиться Вика. Ее живот надувается багровой, с разводами желтых пятен гематомой. Ее подбрасывает, рот раздирает вопль, зубы выдвигаются вперед, из глотки летят брызги стылых слюней. Ее пальцы скребут стены, оставляя на них куски ногтей. Кто, увидев ее муки, скажет, что мертвые не чувствуют боли? Ложь! Смерть может подарить только ни с чем не сравнимые на земле муки.

Из вагины толчками выплескивается коричневая с красными прожилками жидкость, она густая, липкая и мерзко пахнет. На третьем выплеске, раздвигая ажурные края влагалища, на свет показываются лапки паука. Плоть лопается по причудливым швам, и вот уже красный паук целиком и полностью выбирается из девичьего тела. Он величиной с крупную кошку. Его брюхо имеет форму деформированного человеческого мозга, из самого конца брюшка, словно нить паутины, торчит белая пуповина. Паук ловко перегрызает ее и, перебирая лапками, пытается убежать. Вика шарит руками, ловя свое отвратительное детище, но у нее не остается сил для его поимки, и паук, проскальзывая мимо нее, вырывается. Выбравшись из-под труб, он бежит по железным решеткам пола котельной в коридор.

Мне приходится бежать в горку, преодолевая наклон туннеля. За моей спиной, судя по звукам, происходит нечто интересное, я на ходу оборачиваюсь, делаю еще несколько шагов и завороженный увиденным останавливаюсь. Мертвецы больше не преследуют меня, собираясь в плотный комок беспрерывно шевелящейся толпы, они липнут друг к другу. Сплетаются вокруг своих соседей и объединяются в единый жуткий организм. Сначала в результате переплетения нескольких тел получаются ноги, их ступнями являются выгнутые в пояснице тела, лица которых служат опорой растущему монстру. Затем собирается его туловище, руки и голова. Пока голова открыта торчащими в разные стороны ногами и руками мертвецов. Чего-то не хватает. Из двери котельной выбегает красный паук, четырехметровое чудовище приседает и наклоняет свою раскрытую голову к самому полу. В нее и забирается паук, распустившийся ужасный цветок закрывается, и в голове, освещая импровизированные глазницы, словно электрические лампочки, черепа покойников загораются желтым пламенем, рождая безумные, ищущие свою жертву глаза. Теперь тело обрело мозг. Монстр поднимается, и на меня обрушивается его имя – Змеелис! Он смотрит прямо на меня и делает первый шаг. Я слышу, как под гулкими сводами туннеля раздается характерный хруст нещадно ломаемых его передвижениями костей мертвецов, составляющих его материальную оболочку.

Змеелис, злой дух, он в потустороннем мире не имеет строгой формы. Это дым от погребального костра первобытных демонов. Он повелевает болезнями, мраком и всеми умершими. Я понимаю это за один миг, когда его безумное сознание своим тонким бритвообразным краем касается моего растревоженного происходящим разума. И еще понимаю: я ему нужен. Через меня он хочет выбраться наружу. Ему необходим живой человек, обладающий определенными способностями, – проводник, при помощи которого он попадет в мир живых и заполнит его своими мертвыми слугами. Я и есть этот избранный счастливчик.

Не дожидаясь подхода Змеелиса, пользуясь тем, что он еще плохо управляется со своим мозаичным телом, мои ноги без приказа, сами по себе уносят меня в направлении главного корпуса больницы. Может быть, там кто-нибудь выжил? На стенах мелькают огни матовых ламп, прикрытых толстыми стеклами с заметной зеленоватостью, они сходятся в уголках моих глаз в сплошные светящиеся линии ночной дороги, ведущей в никуда. Позади меня трещат суставы вольной комбинации смерти и ужаса в исполнении Змеелиса. Испытывая животный страх за свою жизнь, мне кажется, я так быстро бегу, словно участвую в финальном забеге на двести метров чемпионата мира, и если сейчас и не могу обогнать Усейна Болта, то уж точно мог бы мстительным плевком попасть ему в спину, беги он рядом со мной. А это для тех, кто разбирается в спорте, ой как много значит. Хотя, о чем я думаю? Прочь из головы ненужные мысли, еще немного – и я у цели.

Прямо передо мной виден подъем на первый этаж больницы. Он похож на спуск, предназначенный для транспортировки доверху набитых продуктовых тележек на стоянку автомобилей, какие обычно делают в больших торговых центрах и гипермаркетах. Тут же, левее, есть и два грузовых лифта, но рисковать их возможным ожиданием для меня было бы большой глупостью. Поэтому я выбираю подъем. Еще пятнадцать секунд гонки, и я, задыхаясь, с рвущимся из груди искрящим мотором, весь в пене на забитых молекулами усталости ногах влетаю через боковой вход в вестибюль больницы.

Везде горит только слабая ночная подсветка, кажется, что сами стены потеют наполненным нездоровой желтизной аварийным светом. Но времени на отдых нет. Я слышу: по моим пятам по только что преодоленному мной подъему, скрючившись в три погибели, ползет Змеелис. Ему тесно, и, несмотря на это, он продвигается довольно быстро. Это я определяю по все более приближающимся звукам влажного шороха. Оглядываюсь по сторонам. Я нахожусь в холле больницы, в большом помещении, фактически не имеющем потолка. На втором этаже – галерея, идущая по его периметру и являющаяся своеобразным балконом, с которого можно видеть все происходящее в холле, это своеобразный козырек, нависший на высоте пяти метров от пола первого этажа. И только потолок второго этажа служит крышей для первого. На эту верхнюю галерею слева и справа ведут узкие боковые лестницы.

Оставляя позади пустой гардероб, уголок регистратуры и еще несколько каких-то кабинетов, я взлетаю по лестнице правого прохода наверх. Вылетаю на балкон и как раз застаю появление в холле Змеелиса. Сорвав с петель створки дверей, он встает с четверенек и сразу поворачивается ко мне. Он чует мое присутствие, и из мертвых глоток, составляющих тело монстра: руки, ноги, туловище, раздаются вопли. Боковые проходы с лестницами слишком малы для него, он никак, при всем своем желании, даже боком не сможет протиснуться в них. Змеелис это понимает, поэтому злится и даже не пытается подняться за мной по одной из лестниц. С замиранием сердца жду, что же он предпримет.

По-хорошему мне надо бежать дальше, но я как завороженный стою и наблюдаю продолжение действий бога-демона. Он хватает себя за бок и выдирает оттуда мертвеца, от его скользкой кожи тянутся клееобразные протуберанцы, постепенно рвущиеся со звуком лопающихся резиновых жгутов. На миг превратившись в метателя гранат на сдаче экзамена ГТО, Змеелис забрасывает подрагивающий кусок гнилого мяса на балкон второго этажа. Там это богохульное подобие живого существа, полежав секунду, поднимается и, нацелившись на меня самонаводящейся торпедой, все более ускоряясь, бежит в мою сторону. Прежде чем рвануть с места и продолжить свое отступление, я еще успеваю заметить, как демон начинает отрывать от себя еще одно рабски подчиненное ему тело. Млять, эта тварь быстро решила задачу по моей поимке!

Я не знаю, скольких еще мертвых он направил на мои поиски, но, судя по их топоту, достаточно. Мимо меня летят кишки бесконечных коридоров и ровные ряды белых больничных дверей. Минуя несколько этажей, оказываюсь на шестом, около покинутого ресепшена, на перекрестке очередных тоскливых квадратных труб проходов. Моя погоня на время потеряла меня или отстала (на тронутых разложением мышцах двигаться как прежде уже не получается), во всяком случае, большинство преследователей разбрелись по этажам. Это дает мне передышку, признаться, к этому моменту я уже порядком вымотан и мне надо отдохнуть. Что делать дальше? Во мне борется воин, требующий немедленно принять бой, и заяц, предлагающий спрятаться и переждать, пока они уйдут и наступит рассвет (в глубине души я отчетливо понимаю, что никакого рассвета не будет, о чем мне говорит заглядывающая в окна горошина голубой луны, за прошедшие часы ни на сантиметр не изменившая своего положения), может быть, тогда покойники оставят меня в покое.

В этой скоротечной яростной схватке побеждает заяц. Ведомый гаденькой заячьей трусостью, иду по левому рукаву прохода, открываю каждую дверь палаты, попадающуюся мне на пути. Толкаю вспотевшей дрожащей ладонью их белые полотна. И во всех палатах, везде меня встречает одна и та же картина, написанная художником-импрессионистом, ширнувшимся раствором крысиного яда. На койках лежат пациенты, их руки покоятся на выцветших от времени покрывалах, натянутых на их дистрофичные грудные клетки. У всех из черепов выедены мозги. Пустые оболочки людей, только открытые глаза их осмысленны и следят за мной. Куда бы я ни двинулся, их взгляды перемещаются вместе со мной, оставляя в полнейшем бездействии остальные части тел. Так я перехожу из палаты в палату и в предпоследней, расположенной около воняющего старым никотиновым перегаром туалета, решаю спрятаться. Залезаю под койку, стоящую около окна. Там пыльно, но сквозняка не чувствуется.

Вдалеке, там, где я проник с лестничной клетки на этот этаж, раздается стук, немного погодя слышатся шаркающие шаги. Их приближающийся шорох для меня растягивается в мучительную вечность. То мне кажется, что он затихает, то звучит громом Армагеддона, отдаваясь тянущей болью в моих воспаленных от страха барабанных перепонках. Мой вес стремительно уносит обильно сочащийся сквозь поры холодный пот. Я словно погружаюсь в осеннее болото, меня душит трясина ожидания. Кости зудят, органы дрожат, выдержать это невозможно. И все же я не могу пошевелиться. Скованный страхом и бесконечно желающий свалить отсюда к чертовой матери, я лежу под кроватью и жду.

Глава 8

Моя надежда рушится. Мертвец безошибочно определяет мое местопребывание, он останавливается напротив именно той палаты, в которой прячусь я. Лежать под кроватью дальше не имеет никого смысла. Вкладывая в свои движения максимум волевых усилий, мне удается вырвать себя из летаргического состояния перепуганной до смерти овцы. Пулей вылетаю из своего тайного места, так скоро оказавшегося вовсе и не тайным. Сталкиваюсь с перекошенным лицом сочащегося разложением старого деда. Прямо от порога он прыгает мне на плечи. Я вспоминаю подзабытые навыки тайского боксера и наотмашь бью его кулаком в переносицу. Кость ломается, голова откидывается назад, но по инерции его летящее тело сбивает меня с ног. Мертвый дед хватает меня за руки и тянет свой рот с редкими желтыми зубами к моим губам. Его цель – не убить, а задержать меня, такой он получил приказ. Он чертовски силен, мне никак не удается стряхнуть его. Такой с виду высохший, под моими пальцами он словно раскорячившийся краб. Мы перекатываемся по палате и выкатываемся в коридор, там мне удается упереться ногой в дряблый живот деда и толчком откинуть его к двери балкона. Точнее, даже не балкона, а закрытой двери с бортиком из железных прутьев, доходивших мне до йобылзов. Он, отталкиваясь от стены, встает, шипит и снова кидается в атаку. Моя кровь бурлит от адреналина, я перешел некую внутреннюю границу, и за ней меня ждет приз в виде заметного прибавления сил. Переход от апатии к действию совершился за секунду, а иначе я бы стал еще одним из бесчисленных рабов Змеелиса и он уже с наслаждением терзал бы мою бессмертную душу. Меня распирает мое внутреннее могущество. Прижимая подбородок к груди, я отталкиваюсь правой ступней и в прыжке выношу как можно дальше вперед колено. Оно, со свистом рассекая воздух, врезается в кривую харю деда, его отбрасывает, и он, разбив стекло балконной двери, вываливается наружу. Вместе со звенящими стеклами, падающими острым дождем осколков на асфальт, с глухим стуком хлопается и мертвец.

Моя радость от победы оказывается недолгой, оборачиваясь, вижу, как ко мне направляется уже с десяток трупаков. Отступать некуда, остается попытаться прорваться сквозь строй алчущей меня плоти. Мне всегда плохо удавались обманные маневры, поэтому я злоупотреблял лобовыми атаками. В жизни, кстати, меня не раз это подводило, исключение составляла моя служба в армии, где как себя поставишь, так и отслужишь. На встречном курсе я врезаюсь в толпу зомбаков и, щедро раздавая пинки и затрещины, стремлюсь преодолеть их порядок. Но с первыми ударами понимаю, что несколько переоценил свои возможности. Они не падают, их не пугают сломанные челюсти и свернутые набок скулы. Я похож на острый нож, попавший в чан с липким желе. Нахожусь в самой середине раскачивающегося маятником клубка, и меня вместе с ним бросает из стороны в сторону. Этот мертвый клубок с живой начинкой в виде меня пробивает двери ближайшей палаты, и там, переворачивая койки с неподвижными оболочками людей, продолжается свалка. Они начинают одолевать. И в отчаянье ко мне приходит мысль: «Уж лучше смерть, чем вечное рабство в наполненном до краев безумием разуме Змеелиса». Окно! На мгновение освободившись от жадных, обжигающих своей холодной слизью рук, я вскакиваю на стол и прямым ударом ноги выбиваю раму окна. Путь к свободе открыт. От прыжка меня удерживает только то, что нахожусь не в своем мире, и кто знает, куда я попаду после самоубийства. А вдруг окажусь среди этих живых трупов, а значит, моим хозяином все равно станет бог-демон. Отступать поздно, меня пытаются ухватить скрюченные пальцы и оскаленные зубы.

Я по подоконнику выбираюсь наружу и по карнизу, так быстро, как это возможно, двигаюсь к следующему окну. Стараюсь не смотреть вниз, голова кружится и без этого. Покойники давлятся в окно всей массой, некоторые соскальзывают и падают. Помимо своей воли смотрю на места их падений. В синем свете луны упавшие копошатся, встают и, хромая, бредут к больничным окнам, бьют стекла и влезают обратно. Через десять минут они будут здесь. Остальные идут за мной. Их изрядно тронутые гниением мозги не слишком умны, иначе они бы просто зашли в соседнюю палату, окружили меня и взяли в плен. Предвидя и такую возможность, я решаю не влезать в следующее на этом этаже окно, а спуститься ниже. Немного разворачиваюсь и присаживаюсь боком на корточки, спускаю ноги, мертвецы уже рядом. Поворачиваюсь и, хватаясь обеими руками за карниз, свешиваюсь сосулькой. Правильно рассчитав время, разжимаю и так соскальзывающие с голого камня пальцы, приземление оказывается удачным. Я одним движением выношу стекла и, обрезаясь их гранями, впрыгиваю через окно. Если бы меня заставили повторить этот трюк еще сто раз, наверняка, в девяноста девяти случаях я бы разбился. Контролируемый страх делает тебя героем, помогает проходить испытания и выживать. Но вот что делать дальше? Карабкаться выше не было никакого смысла. С крыши не сбежишь. Больше ошибки трусливого зайца я не совершу. Пришло время снова посмотреть на моего друга Змеелиса.

Опять бег, опять полутемные коридоры, где за каждым поворотом меня мог ждать зомби. Они бросались на меня из углов, прыгали с потолка, двигались наперерез, но моя удача была сильнее их злобы. Мое сознание и подсознание лихорадочно искали выход, и я с каждым своим шагом стал все отчетливее видеть перед собой летящую впереди меня птицу, на белых крыльях которой тайными знаками был начерчен план спасения из этого ада. Я знал и неизменно всем говорил: выход есть всегда! Надо только верить, и тонущая в сметане лягушка за ночь может взбить из него кусок масла. Домой, я всего лишь хочу вернуться домой! У меня осталась всего минута. На втором этаже я забегаю в лабораторию (я увидел ее, когда пробегал в первый раз, стремясь забраться как можно выше), там нахожу спирт, вазелиновое масло, соду, эфир, глицерин, азотную кислоту, присыпку. Все это смешиваю в толстостенной пятилитровой бутылке, затыкаю горлышко намоченным в спирте бинтом и бегу на первый этаж.

За мной несутся, мыча и рыча, мертвецы, а впереди меня ждет Змеелис. Он заметно похудел с нашего последнего свидания, притаившись, как бродячий кот, ждет меня прямо около лестницы, ведущей в холл. Я это знаю, и он знает, что я знаю. На это я и рассчитываю. За три шага до двери я поджигаю бинт, он загорается холодным тягучим пламенем, похожим на воду медленно текущей безымянной деревенской речки. Рывком распахиваю дверь и не глядя бросаю бутыль налево, туда, где прячется он, считающий себя победившим. Происходит маленький взрыв, горящая жидкость брызгает в стороны, и ее тяжелые масляные капли орошают плоть безумного бога. Конечно, эта примитивная зажигательная бомба не может его убить, она только заставляет его, визжа и скрипя чужими сухожилиями, отступить.

Сполна воспользовавшись этой возможностью, проношусь по холлу, попадаю в подземный туннель и, активно перебирая ногами, лечу обратно в морг. Бог уже опомнился и, окутавшись пылающей яростью, коптя горящим мясом, бросился в погоню. К этому моменту я успел оторваться на пятьдесят метров, и даже на таком расстоянии я чувствую его раскаленную неожиданным поражением ненависть. Мою спину обдают ее горячие душные волны, полные яда.

Мне надо в котельную, и довольно скоро я достигаю цели. Запираю дверь на засов и ищу. Ее тело я нахожу рядом с чугунной дверкой газовой печки. Разорванный практически надвое труп Вики лежит спокойно и совсем не проявляет признаков жуткой потусторонней жизни. Паук высосал из нее все соки, не оставив в ее теле даже следов мерзкой активности, заставляющей других мертвых двигаться.

В дверь начинает ломиться Змеелис. Скорее, промедление сейчас хуже смерти. Действуя по наитию, я встаю на колени, закрываю ей глаза, как могу, придаю ей приличный вид. Начинаю произносить слова молитвы, они исходят из светлой глубины моей души. Даже в этом окружающем меня со всех сторон непроглядном сатанинском мраке внутри человека может сохраниться уголок божественного света. Вечное сияние солнца – добра, живущего в сердце каждого человека, – может стать путеводной звездой в любой злой ночи. И я молюсь:

– Вика, прости меня, прости своего парня, прости студента, прости насильника. Прости всех своих мучителей, забудь обиды и издевательства, как полученные при жизни, так и причиненные тебе после смерти. Упокойся с миром, отринь зло, очисть свое сердце от ненависти. – Удары в дверь стали раздаваться чаще и громче, треск и скрежет оповещали о том, что путь для Змеелиса и его слуг почти свободен. – Пускай омоется твое тело чистой водой святых слез и избавится от всякой скверны. Пускай душа твоя спокойно примет смерть и летит прямиком на небо. Упокойся с миром. – Дверь в котельную вылетела, и демон, не способный из-за своих размеров войти, запустил внутрь мертвецов. – Прости, прости, прости. Покойся с миром, Вика.

С последними словами в печи зажигается огонь. Именно там открывается лаз в мир живых. Одновременно с этим тело Вики тает, как кусок рафинада в крутом кипятке. Душа Вики успокаивается и летит в рай. Ворота открыты, я отодвигаю дверку в топку и влезаю прямо в ревущее пламя, мою кожу на ладонях и коленях обжигает раскаленное железо. В последний момент чья-то рука хватает меня за ботинок, я лягаюсь, как необъезженный конь, и проваливаюсь в обжигающий огонь.

Прихожу в себя лежа на холодных форсунках в темном жерле печи. Одежда в подпалинах и дырках, на коленях и ладонях кое-где волдыри, предплечья и ляжки в порезах, а так, со мной все в порядке. С опаской выбираюсь из топки. Везде царит тишина. Железная дверь, ведущая из котельной в коридор, цела, со скрипом открываю ее и по озаренному ровным, обычным электрическим светом коридору иду к лифту. Все работает. В дребезжащей кабине поднимаюсь наверх. Иду на свой пост, на висящих в коридоре часах шесть утра. В окно светит спокойное утреннее солнце. Я выхожу на крыльцо, на улице по-летнему тепло, пахнет свежестью, разноголосо поют птицы. Вдыхаю полной грудью аромат лета, молодости, жизни. Какая радость! Я чувствую огромное облегчение. Моя ночная смена закончилась.

Только вот дверку печи за собой, мне кажется, я зря забыл закрыть.

Часть вторая

Дом, полный червей

Пролог

Тяжелая бронированная дверь, сокрытая где-то глубоко под землей, в ней квадратное смотровое окошко величиной с форточку, как в старом деревенском доме, закрытое стальной заслонкой. К двери не спеша подходит человек в камуфляжной форме со знаками отличия старшего лейтенанта. Он отвинчивает винт на заслонке и отодвигает ее в сторону. Там его взору открывается ограниченная рамками смотрового окна густая тьма, в центре которой фосфоресцирует белым пятном лицо с красными, налитыми лютой злобой глазами, искаженное нелепой гримасой приобретенной ненависти. Мгновение оно пристально смотрит на безымянного лейтенанта, а затем наклоняется вперед и на секунду растворяется в окружающем его мраке. Почти сразу же оно снова выныривает на поверхность, и вот лицо уже как будто обычное, нормальное человеческое, только очень бледное. Лицо немного приближается к окошку и, растягивая губы в умирающем шепоте, говорит:

– Мне нужныыы свежие мозгииииии.

После этих непонятных слов оно смещается в сторону и окончательно исчезает из вида. Военного бьет мелкий озноб, и в области подмышек и на спине видны все более увеличивающиеся мокрые разводы от активно выделяющегося пота, хотя температура в подземелье не превышает пятнадцати градусов тепла. Лейтенант, шатаясь, будто крепко выпивший, отходит к боковой стене и, шурша по ней своей формой, опускается на бетонные плиты пола. Ноги его вытягиваются в стороны ученической галочкой, спина остается идеально прямой, и в такой нелепой позе лейтенант застывает. Зачем он здесь сидит? Чего ждет? Через некоторое время раздается слабый стук, бронированная дверь медленно отворяется. Военный не может пошевелиться, он в ужасе всматривается в темноту в течение нескольких секунд. И все равно резкий бросок из черноты становится для него неожиданным. Крикнуть он так и не успевает…

Все началось, когда второго августа с наступлением темноты из котельной, расположенной на втором, подземном этаже морга № 6, стали, как тараканы, из всех щелей лезть мертвецы. Как они все там оказались, осталось тайной даже для персонала больницы. До этого происшествия все эти трупы спокойно лежали в холодильнике морга, почему они оказались в котельной, никто так и не узнал. Ожив во мраке холодных труб отопления, рядом с остывшей газовой печью, они полезли наверх. Напали на ночную смену, состоящую из санитаров, дежурных врачей и охранников, перебрались по подземному туннелю, соединяющему морг и главный корпус больницы, и уже там атаковали ночных врачей и пациентов. Вызванным нарядам полиции с этой вакханалией ужаса справиться, естественно, не удалось. Кто-то умный из руководства Московского МВД, получивший доклад о складывающейся на территории 29-й больницы чрезвычайной ситуации, сразу, без малейшего промедления решил оповестить об этом военных. Прибегли к помощи войск РХБЗ, так как случившееся попадало в сферу их влияния, для этого они и создавались. Всего за час с начала инцидента войска оцепили больницу, и несколько отделений солдат, вооруженных, помимо прочего, различными видами современных огнеметов, приступили к своим непосредственным обязанностям. Началась зачистка. С большим трудом им удалось локализовать угрозу, не дать ей выйти за границы больницы и с помощью огня уничтожить всех покойников. После чего помещения госпиталя обеззаразили, а оставшиеся части тел оживших мертвецов поместили в особые контейнеры и вывезли в неизвестном направлении.

Глава 1

– Виктор Степанович, клетки ведут себя не так, как вчера. В их действиях нет никакой природной логики.

Эти слова произнес человек в мягком защитном сверкающем серебром костюме, похожем на современное облачение пожарного, за исключением того, что из его спины торчал гофрированный шланг, второй конец которого уходил в стену. Другой точно так же одетый исследователь оторвался от приборной доски с находящимся на ней монитором компьютера, развернулся на своем эргономичном кресле и ответил:

– Да, я вижу, данные приходят самые противоречивые. Паша, знаешь, что, у меня есть предложение, пойдем наружу, скинем наши скафандры и пообщаемся в нормальной обстановке.

– Я с радостью, а то пропотел в нем до трусов.

Ученые прекратили работу и собрались покинуть свою маленькую лабораторию. Ее площадь действительно была относительно небольшой и едва достигала двадцати квадратных метров. Стены лаборатории были обложены янтарной прозрачной плиткой. Помещение имело форму круга, объемно воплощенного в вытянутом вверх на три метра цилиндре, в середине него стоял герметично застекленный пуленепробиваемый манипулятор, отдаленно походивший на игральный автомат по доставанию мягких детских игрушек, только вместо вечно раскачивающегося совершенно ненадежного протеза с тремя металлическими пальцами на нем стояли полноценные механические руки, способные выполнять любую, даже самую сложную ювелирную работу. Прямо в стекло манипулятора был вмонтирован микроскоп, причем таким образом, что его стеклянный глаз оказался внутри, а окуляр для наблюдения за происходящим в недрах наблюдаемых образцов – снаружи. Также внутри кабины манипулятора стояли ровными рядами колбы и баночки с различными жидкими и сыпучими реагентами. С левой стороны находился автоматический пункт дистанционного наблюдения и анализа получаемых результатов. Он состоял из приборной доски с устройствами, измеряющими давление, влажность, температуру, величину электромагнитного излучения, радиацию, и других коробочек непонятного назначения, плюс ко всему там присутствовал сенсорный монитор, дополнительно подключенный к пульту управления. Через все эти устройства исследования можно было вести автоматически: стоило задать программу и обеспечить аппарат необходимым сырьем с требуемыми для исследовательских реакций веществами – и робот сам производил все действия, быстро, надежно и, самое главное, не рискуя человеческими жизнями, выдавал результат. Людям оставалось только его проверять, ведь собственным глазам мы привыкли доверять больше, чем бездушным колонкам цифр или даже изображениям, полученным электронным оком.

Подобной проверкой сейчас и занимались двое ученых. Прежде чем выйти из камеры, они отсоединили от себя шланги и вставили их в клапаны в стенных нишах, справа и слева от входной двери. Один из них нажал на пульте нужную комбинацию кода, и пластина двери отъехала в сторону, обнажая кишку перехода. Они зашли внутрь, дверь закрылась, основной свет погас, зажглась красная лампа, одинокой сиськой свисающая с потолка. Из мелких дырочек в плинтусах ударили струи белого пара, началась дезактивация. После окончания процесса, определенного протоколом безопасности, помещение провентилировалось, вторая дверь открылась, и они вышли. Каждый раз, покидая пределы лаборатории особых исследований, они чувствовали неизъяснимое облегчение, словно вырывались из пасти дьявольского монстра на свет божий. И в этот раз, снимая с себя защитный костюм, Павел Золотов невольно улыбался. Ему было около тридцати лет. Подтянутый, ухоженный, в хорошей физической форме парень с типично славянским лицом – широкоскулый, нос картошкой, большой рот, голубые, словно потертые джинсы, глаза. Лоб его являл собой неширокую полосу кости, по своему виду более подходящей профессиональному борцу или налетчику, но он не портил его в целом интеллигентный вид образованного человека. Роста он был среднего, широкоплечий и длинноногий. В свои годы он уже имел степень кандидата химических наук. Его спутник был старше примерно на двадцать лет. Уже с небольшим брюшком, с копной коричнево-серых, будто тронутых инеем волос и с толстолинзными очками на тонкой переносице. Виктор Степанович Коновалов был одного роста с Пашей, но заметно сутулился и от этого казался ниже. Доктор химических наук, профессор, специалист по химическому и бактериологическому оружию, очень известный в своих кругах человек.

Раздевшись, они проследовали через операционную комнату, в которой многочисленный персонал контролировал происходящее в лаборатории, переместились в коридор и зашли в соседнее помещение – кабинет профессора. Там они сели за стол, Виктор Степанович принес свой ноутбук. Как радушный хозяин предложил Павлу выпить. Павел, зная вкусы своего руководителя, выбрал коньяк. Разлив по бокалам напиток солнца, приступили к беседе.

– Никаких чуждых микроорганизмов, а тем паче вирусов в исследуемых нами образцах не обнаружено. Боевых отравляющих веществ в их тканях тоже нет, – начал разговор профессор. – Тем не менее их клетки сохраняют не характерную посмертную активность.

– Да, но эта активность не только весьма нетипична, она вообще не подвластна логике, – потягивая из своего бокала коньяк, заявил Павел. – Клетки то впадают в состояние, очень похожее на анабиоз, а то начинают усиленно размножаться. И это при том, что их клеточная структура ничем не отличается от стандартных образцов.

– Отличается, Паша, отличается, мы только не знаем, чем. Вот посмотри запись последнего эксперимента, – отставив в сторону свой бокал и повернув экран ноутбука к Павлу, произнес Виктор Степанович.

После заставки в виде символа войск РХБЗ во весь экран началась запись. В маленьком помещении размером со стандартную операционную на двух столах лежали трупы. На первом столе чудовищно обезображенные обгорелые останки, крепко стянутые многочисленными ремнями, подрагивали и слабо шевелились. Несмотря на то что у тела не было головы, рук и ноги, оно явно пыталось выбраться из сдерживавших его пут. На втором столе неподвижно лежал также связанный ремнями свежий труп молодой брюнетки. Расстояние между двумя столами составляло не больше метра. В кадр вошел человек в полном костюме химической защиты. В правой руке он держал хромированную спицу с заостренным концом. Он вонзил спицу прямо в широкую рану на груди обрубка, несколько раз повертев ее там, вынул и вытер кончик спицы о бедро мертвой женщины, после чего отошел в сторону. Примерно через минуту женщина задергалась, ее нижняя челюсть отпала, и из горла раздался оглушительный свист, почти сразу перешедший в визг. Ее голова вертелась из стороны в сторону, с силой стукаясь затылком о железную поверхность стола. Она так раскачивала его, что ремни скрипели, а крышка дрожала. К столу подошли еще два человека, одетых в костюмы химзащиты, один из них фиксировал ее конечности, пока другой набирал кровь из вены и брал пункции разных тканей и органов. Особенно запоминающимся получился забор спинномозговой жидкости. Один из экспериментаторов с заметными усилиями двумя руками притянул голову женщины к ее груди и так удерживал. Второй, воспользовавшись тем, что шея ожившего трупа оказалась открыта, взял в руки механизм, похожий на большой шприц и, отбросив в сторону мешавшие действию свалявшиеся в паклю волосы, воткнул жало шприца между шейных позвонков. Раздался неприятный резиновый скрип, и емкость стала наполняться мутной жидкостью. Женщина рычала и скрежетала зубами. Закончив с анализами, два человека, запакованные в непроницаемую для заразы специальную одежду, ушли. Как только они удалились, появился солдат с ранцевым огнеметом и пустил огненную струю в изгибавшуюся штопором женщину. Огонь сразу пробил себе дорогу, спалив кожу на боку, как папиросную бумагу, и обнажив начавшие обугливаться кости. Труп окутался синим коптящим пламенем. На этом моменте профессор остановил запись и сказал:

– Дальше неинтересно. Интереснее другое, а именно – за кадром остался другой эксперимент, надо сказать, более занимательный.

– Чем же он вас так поразил?

– В нем в одной комнате с зараженным объектом на ночь оставили труп. Никто на этот труп активный биоматериал не наносил, и все равно он через несколько часов ожил.

– Как же так? Этого быть не может.

– Однако это факт. Находящаяся хотя бы в минимальном контакте с исследуемыми объектами мертвая плоть словно пропитывается некой черной энергией, вселяющей в нее извращенное подобие жизни. Помимо этого, ты знаешь, мы установили: исследуемые клетки наиболее активны в ночное время. Любой свет, включая и обыкновенный электрический, но все же в большей степени солнечный, тормозит обменные процессы в тканях оживших трупов. Днем они не способны передвигаться вообще, а при воздействии электрического света полностью теряют ориентацию и становятся пассивными и не представляющими угрозу, их нервная система впадает в подобие паралича, при сохранении рефлекторной мышечной активности. И еще одна особенность, касающаяся света, – свет, пропущенный через синий фильтр, не дает такой реакции, объекты остаются весьма подвижными и целеустремленными, если так можно выразиться.

– Так что же это, профессор?

– Не знаю, и это пугает меня больше всего. На ближайшем военном совете, через два часа, я буду требовать полного уничтожения объектов. Доказать это нашему шефу, доктору Королеву, будет довольно сложно, учитывая, как он ухватился за возможность их боевого использования, – профессор тяжело вздохнул. – Но в конце концов, я думаю, он должен понять – они слишком опасны. Это просто чудо, что в первые часы удалось локализовать очаг их распространения. Чудо.

Павел шел по светлым коридорам подземного бункера и думал о последних словах своего научного руководителя. Сейчас он находился на военном объекте, расположенном под одним из городских парков на окраине города. В основном здесь работали специалисты в погонах, исключение составляли полтора десятка крайне необходимых для глубоко секретных исследований гражданских специалистов экстра-уровня, таких как он и профессор. Хотя он тоже являлся офицером запаса и проходил службу, опять же в войсках РХБЗ. Его привлекли к исследованиям сравнительно недавно – шесть месяцев назад. Пришли к нему прямо на работу (в коммерческую фирму, занимающуюся производством биодобавок) и доходчиво объяснили, так, мол, и так, Родина зовет. Почему пришли именно к нему? Во-первых, Павел окончил Менделеевский институт с красным дипломом, сумел получить кандидата, его работу заметили и высоко оценили. Во-вторых, свою армейскую службу он проходил на объекте уничтожения старых арсеналов химического оружия, что под Курганом. И там предложил несколько инновационных решений, сильно упростивших процесс уничтожения этих ядовитых боеприпасов. Такие вещи Министерство обороны не забывает. И за его, так сказать, карьерой пристально следили. Отказать он не мог, да и, честно сказать, не хотел. Ему даже нравилось заниматься чем-то таким, запретным, что ли. Да и приятным сюрпризом оказалось то, что в деньгах он почти не потерял. К тому же Павел был круглым сиротой. Его родители погибли в автомобильной катастрофе, когда ему исполнилось шестнадцать лет, а дедушки и бабушки к этому моменту поумирали. Его распирали амбиции и стремления к карьерному росту. Он хотел доказать, прежде всего самому себе, чего он на самом деле стоит. Поэтому Павел любил свою работу и хотел достичь самых высоких карьерных вершин. Как оказалось, государство финансировало подобные исследования более чем щедро. Заступая на новый пост, ему пришлось подписать бумагу о неразглашении, грозившую при нарушении данных обязательств ни много ни мало расстрелом. Служба безопасности работала четко, все двадцать четыре часа он находился под ее незримым контролем. Отслеживали все его передвижения, переписку, телефонные разговоры, встречи. Это немного напрягало в первый месяц, потом он привык. Зато его оберегали, ему выдали служебный пистолет с гордым экспортным прозвищем «Гюрза».

Теперь, закончив свой очередной рабочий день, Павел шел к лифтам, которые за несколько секунд доставят его на поверхность, прямо в объятия недавно одетого в нежную зелень весеннего леса. Проходя мимо лаборатории исследований невостребованных генотипов, в которой работал его знакомый Гриша Малышев, он услышал душераздирающий вопль, сразу выхвативший его грубыми клещами реальности из задумчивого состояния фантазийных предположений. Дверь лаборатории оказалась приоткрытой, и он, проявив обыкновенное человеческое любопытство, вошел внутрь. В первой комнате суетились двое лаборантов, которых подгонял Гриша собственной персоной. Возбужденные лаборанты набирали из коричневых ампул светло-желтое вещество и готовили к работе переносной генератор переменного тока с присоединенными к нему через гибкий шнур никелевыми электродами. Заметив его, Григорий весело проорал:

– А, мой друг! Заходи, заходи, гостем будешь!

Его слова перебил очередной крик нечеловеческой боли.

– Что у вас тут происходит? Каким это говном вы тут занимаетесь? – спросил Павел.

– Нам ваши высоты молекулярной генетики не знакомы. Мы по старинке занимаемся старой доброй вивисекцией. Хочешь посмотреть?

В это время дверь в соседнюю комнату приоткрылась, и к ним присоединился еще один лаборант, халат которого был обильно забрызган чем-то красным. В образовавшуюся щель Павел Золотов увидел обнаженного человека, сидящего на железном стуле, его конечности фиксировались железными обручами, а шея удерживалась строго в вытянутом состоянии таким же железным ошейником. Голова человека походила на репу, покрытую редким пушком светлых волос. Раздвигая воспаленные веки, безумные глаза, радужная оболочка которых была залита зрачками, расширившимися от боли, вращались из стороны в сторону. В его живот были вставлены толстые пластиковые трубки, по которым курсировали разноцветные жидкости. Пальцы на правой руке ампутировали, и, наверное, ампутировали только что. И он орал:

– Вам не достать меня! Сукииии! Я не поддамся! Мразота долбаная! Не достать вам меня, не достааааать!

Тех нескольких секунд, пока дверь полностью не закрыла щель, Павлу вполне хватило, и он ответил на предложение Гриши отказом:

– Нет, спасибо. С вами так потом дома не заснешь. Кошмары замучают.

– Не прибедняйся, тебя – и кошмары? Никогда не поверю. Знаем, над чем вы там у себя колдуете, – со смехом сказал Григорий. – Не переживай, таких выродков даже гринписовцам, защитникам прав человека не жалко. Извращенец и убийца детей, он вполне заслужил все, что с ним здесь проделывают. Между прочим, у нас других и не бывает. Только над такими уродами нужно и возможно проводить опыты по их компенсационной востребованности в природе. Цепочка пищевых иерархий, это же ты должен понимать!

– Все равно тошно. Только такие, как ты, железные дровосеки могут у вас работать. Ладно, счастливо оставаться, – уже идя к выходу и повернув голову к улыбающемуся приятелю, сказал Золотов.

– До скорых встреч. Ты это, заходи, если что, – напоследок схохмил Григорий.

Выйдя из лаборатории, Павел стал ругать себя: «Зачем я туда зашел? Мне своих приключений мало, что ли? Не знал я, чем Григорий занимается. А так и не подумаешь, всегда такой веселый, позитивный парень. Сколько раз с ним пиво вместе пили после работы. Теперь, наверное, уже не смогу себя пересилить, буду думать, что он своими чистыми, оказывается только с виду, руками несколько часов назад делал. Да, чем только у нас в бункере не занимаются, подумать страшно. Фу ты, какая гадость». А на этом объекте, помимо лаборатории, в которой работал Павел, располагались еще восемнадцать. И каждая занималась своим отдельным проектом. О некоторых исследованиях он знал, о некоторых догадывался, а о других и слышать ничего не хотел, как, например, об этих, в лаборатории, в которую случайно заглянул, влекомый своей дурацкой любознательностью. И это далеко не все, только в столице подобных заведений было еще по крайней мере три.

Глава 2

Павел приехал домой около восьми часов. Несмотря на то что место работы находилось относительно недалеко от его дома, добираться по пробкам приходилось в лучшем случае полтора часа. И он иногда думал: «А не лучше ли пользоваться общественным транспортом?» Например, используя метро, Павел экономил как минимум час своей жизни. Но он уже так давно отвык от людской толкотни, и ему было просто лень идти через весь парк к станции, влезать в потный вагон, трястись на кривых рельсах подземки, рискуя стать свидетелем очередного теракта. Поэтому он продолжал поездки по городу на своем верном автомобиле «Киа Серато Коуп». Конечно, Павел мог себе позволить и что-нибудь покруче, просто этот надежный корейский закос под спортивную модель ему нравился, а до приобретения настоящих спортивных тачек его доход пока не дотягивал.

Каждый вечер в квартире вот уже на протяжении года Павла всегда ожидал приятный ритуал в виде встречающей на пороге его девушки Насти. Это ему очень нравилось. Он всегда считал, что именно так и должна вести себя женщина, которая тебя любит. Даже больше, она его не только встречала, но и провожала утром. Настя крепко к нему прижималась, будто прощаясь с ним не на двенадцать часов, а по крайней мере на месяц. Нежно, почти невесомо целовала Павла в уголок рта и потом еще наблюдала за ним из окна, как он шел к автомобилю, заводил мотор и уезжал со двора. Благодаря этим ее действиям он чувствовал свою необходимость для Насти, ее искреннее расположение к нему, и от этого настроение при выходе из дома всегда было приподнятое, а домой он возвращался, испытывая непреходящую радость от предвкушения встречи с любимым человеком.

Сама Настя работала частным репетитором – учила всех желающих английскому языку. Клиентов у нее хватало, и она пользовалась заслуженной популярностью, потому что относилась к своей работе со всей строгостью профессионала. Болела за результаты своих учеников, и поэтому эти самые результаты оказывались на самом высоком уровне. Большинство своих уроков она теперь старалась проводить дистанционно, по скайпу, но иногда приходилось и выезжать к клиентам, и принимать их у себя. Времени на ведение хозяйства у нее хватало, ее молодой человек был вкусно накормлен, обстиран, одежда выглажена, квартира убрана, продукты и все остальное куплено вовремя.

Обняв своего ненаглядного Пашу, она, уткнувшись ему в грудь, сказала:

– Привет, любимый. Как же ты долго.

Павел поцеловал ее в душистые волосы и стал разуваться. Она отошла к двери гостиной и стала ждать, пока он разденется. Павел же с удовольствием за ней наблюдал и удивлялся, какая она красавица и как ему с ней повезло. Действительно, Настя имела внешность сексуальной богини. Рост метр шестьдесят пять. Ноги не то что длинные, но очень красивой формы, идеально гладкие, матово блестящие. Небольшая плотная попка, тонкая талия, плоский живот с трогательно торчащим выпуклым пупком посередине, высокая грудь второго размера, гибкая шея. Лицо гордое, с насмешливым выражением и всегда приподнятыми в хитрой улыбке, в меру пухлыми губами. Нос прямой, глаза с искрой, карие. Аристократически изломанные в свободном полете тонко очерченные брови, чистый высокий лоб. Волосы черные, как смоль, прямые, доходящие до середины спины.

– Настён, что у нас сегодня на ужин?

– Бефстроганов из индейки с коричневым рисом и овощами.

– Здорово. А на десерт ты, мое золотце? – улыбнувшись, решил пошутить Павел.

– Ой, что-то у меня голова разболелась, – театрально выгнув к своему лбу руки и закатив глаза, с томным придыханием произнесла Настя, решив подыграть Павлу.

– Ах ты оса! – замахиваясь на нее тапкой, со смехом сказал он.

Так, валяя дурака и по-доброму подкалывая друг друга, они, обнявшись, отправились на кухню. И все же им сегодня было почему-то грустно. У Паши щемило сердце, и он, смотря на свою любимую, чувствовал, как его наполняет тоска. Вскоре крупные капли черного дождя тревоги наполнили душу, как глиняный горшок, забытый на улице рядом со старым деревенским домом. Он смотрел на суетящуюся на кухне Настю, и ему хотелось ее обнять сильно-сильно, как не хотелось еще ни разу в жизни, замереть вместе с ней на месте и не отпускать от себя никогда. Он вспомнил о том, что уже купил обручальное кольцо, в этот момент оно лежало в рабочем столе в его кабинете, дожидаясь своего часа. В эту пятницу он хотел сделать Насте предложение и, сейчас подумав об этом, испугался, а вдруг этот день не наступит. Его даже прошиб легкий озноб. Сказав про себя: «Фу, что за глупости», постарался улыбнуться и придать себе вид довольного жизнью человека. Но, видно, Настя все же что-то почувствовала и спросила:

– Что с тобой, Паша? Ты чего так на меня смотришь? Ешь давай, а то остынет.

Он посмотрел перед собой и действительно увидел тарелку, доверху наполненную аппетитными кусочками тушеного мяса. Настя подала ему корзину с хлебом и так посмотрела на него, что неожиданно чувство тоски стало трансформироваться в поглощающий чресла, стремительно набирающий силу огонь возбуждения.

– Ты во мне дырку прожжешь, – раскрасневшись и, судя по появившейся томной поволоке на глазах, испытывая схожие будоражащие ощущения, сказала Настя.

– Я хочу тебя.

– Давай хотя бы ужин закончим.

В этот момент раздался рингтон популярной мелодии, это звонил телефон Павла. Он достал трубку из кармана пиджака, висевшего на спинке стула, посмотрел, кто звонит, и, нажав на кнопку «Принять», услышал знакомый голос своего начальника:

– Паша, извини, что отвлекаю тебя в нерабочее время.

– Ничего, Виктор Степанович, я вас слушаю.

– Пять минут назад закончилось совещание. На нем приняли решение об уничтожении всех образцов. Поэтому завтра придется задержаться на работе. Тебе поручается контроль за соблюдением протокола уничтожения. Я не думаю, что тебе придется там торчать все время, но первые дня два – это точно.

– Надо значит надо, что поделаешь. Это моя работа, и она мне нравится.

– Вот и ладушки. Отдыхай. Привет Насте. До завтра.

– Угу, до свидания.

– Кто звонил? – спросила Настя.

– Коновалов. Завтра приду позже.

– Что-нибудь серьезное случилось?

– Да нет, моя куколка, аврал, конец месяца, а мы от плана работ отстаем, – ответил Павел и, решив сменить тему, попросил: – Налей компоту, пожалуйста.

Она встала из-за стола и пошла к холодильнику. Открывая его дверцу, сказала:

– Между прочим, у нас что-то случилось с нашей плитой. Газ в духовку идет еле-еле.

– Наверное, форсунки засорились. Сейчас поедим – я посмотрю.

– Да, посмотри, пожалуйста, а то я завтра хочу карпа запечь.

Но до осмотра духового шкафа так и не дошло, не съев и половины своей порции, Павел, поверженный внезапным непреодолимым желанием секса, затащил свою девушку в спальню. Настя не протестовала, а наоборот, отдалась порыву своего тела полностью. Оба молодые и сегодня особенно жадные, ненасытные, они, словно два голодных хищника, набросились друг на друга. Большая двуспальная кровать, занимавшая почти половину спальной комнаты, позволяла реализовывать даже самые смелые фантазии молодой пары. Такой бури желаний обычно довольно сдержанный в постели Павел от себя не ожидал. Позы сменялись одна за другой, тело Насти в его руках было одновременно и податливым, и упругим. Она вела себя не просто активно, предугадывая действия любимого, поддерживала высокую скорость сокращений их мышц и, полностью открываясь порывам своего мужчины, словно говорила: «Делай со мной что хочешь. Я полностью тебе доверяю». Они слились в один организм, сладострастно мучивший себя жестокой любовью. Очень скоро плечи, спина, ягодицы и даже грудь Павла покрылись глубокими кровоточащими царапинами, а ляжки Насти – синяками. Но это их не останавливало, а было своеобразным стимулом. Крики не раздавались, только протяжные стоны, иногда переходившие границу сладострастья и оказывавшиеся в запретном царстве томной боли. После часа фейерверка разнообразных положений они оба нашли доставляющую им максимум удовольствий позу. Настя встала раком, широко раздвинула свои колени, а голову повернула набок и положила на простыню, одна ее рука спокойно лежала параллельно туловищу, а пальцы другой стимулировали клитор. Павел, более чем крепко схватив ее за ягодицы так, что кожа под его пальцами побелела, со скоростью крупнокалиберного пулемета таранил ее исходившую любовным соком вульву. Почувствовав приближение оргазма, он развернул Настю, поставив ее на колени, сам встал на постели в полный рост и вставил свой член в девичий рот. Не успела она сделать и двух поступательных движений губами, как произошел атомный взрыв. Павел кончил ей в рот. Одновременно и Настя испытала очередной, уже третий по счету оргазм. Обессиленный Паша упал на подушки. Ноги у него дрожали, тело покрылось обильным потом. Девушка, наоборот, испытывая прилив энергии, пошла в ванную, выплюнула в раковину еще живую семенную жидкость и прямо оттуда прокричала:

– Мне совсем не противно, хотя я такого количества ее никогда не видела.

Прополоскав рот, Настя вернулась в спальню, забралась на кровать, обняла Павла и легла ему на живот.

– Это самый лучший секс в моей жизни, дорогой, – промяукала она.

– Да, для меня это нечто уникальное, такого я еще не испытывал, – согласился с ней Паша. Его глаза пока так и оставались закрытыми.

Да, действительно, он не ожидал от себя такого. И дело было даже не в том, что раньше он никогда не занимался таким безумным диким сексом и не заканчивал половой акт именно таким своеобразным способом, а все упиралось в ту необыкновенную взрывоопасную смесь из разнонаправленных эмоций – непонятной грусти, искренней любви и желания полного растворения в другом человеке, которые и порвали внутренние ограничивающие их до этой ночи цепи, сдерживающие стремления к полной свободе тела и духа. Теперь они стали по-настоящему близки друг другу, души мужчины и женщины соединились навсегда, и их могла разлучить только смерть.

Немного отдохнув и начав испытывать утонченную нежность к своему партнеру, не объяснимую простой человеческой логикой, они продолжили заниматься любовью. Так прошла вся ночь, только перед самым рассветом они, сполна насладившись играми плоти и все равно оставаясь жаждущими секса, побежденные усталостью своих тел, успокоились. Павлу оставалось спать от силы полтора часа, а ведь завтра его ждал тяжелый день.

Глава 3

Добравшись до работы, сонный Павел Золотов, чтобы окончательно не провалиться в царство сладкого Морфея, заварил себе крепкий кофе. Насыпал три ложки с горкой в свою чашку с надписью: «Выживает сильнейший», залил кипятком и, пока кофе приходил в состояние, когда его можно употребить, поддерживал в себе надежду, что этот будоражащий нервную систему напиток сделает свое дело и его веки, освободившись от свинцовых грузил, постоянно тянущих их вниз, дадут ему возможность нормально работать.

Как всегда, с утра у шефа в кабинете проходила летучка. Набрасывались задачи на день, обсуждались результаты предыдущего дня, осуществлялось общее планирование и распределение работ. Сегодня за столом собрались пять руководителей экспериментальных блоков. После окончания совещания им всем предстояло распределить намеченные здесь работы среди своих подчиненных – лаборантов. Это касалось всех, кроме Павла, его сегодня, как самого ответственного, ожидало особое задание. Под самый конец летучки Коновалов обратился непосредственно к нему:

– Павел, ты сегодня отправляешься на южную окраину Москвы, на восьмой объект. Держи регламент, – с этими словами он передал сидевшему по правую руку от него руководителю блока закрытую серую папку с сиреневыми защелками, а тот уже отдал ее Павлу. – Ознакомься, там есть контрольные листки, именно их заполнением тебе в основном и придется заниматься в ближайшие два дня. У секретаря возьмешь на себя пропуск. Всё, все свободны, приступаем к работе, всем желаю удачи.

Люди потянулись к выходу. Профессор тоже встал, подошел к Павлу, взял его за локоть и, дождавшись, пока все остальные покинули кабинет, сказал:

– Ты, пожалуйста, будь осторожнее там. Материал, как ты знаешь, на удивление активен. Малейшая промашка может стоить тебе жизни. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Немногие мои сотрудники могут смотреть так далеко вперед. Твои мысли опережают время, и я думаю, многие работающие сегодня с тобой завтра будут этим гордиться.

– Ну что вы, Виктор Степанович. Какие мои заслуги? Я всего лишь ваш примерный ученик, – невольно засмущавшись, но не растерявшись, умело польстил своему начальнику Павел.

– Не перечь старшим, хитрец, – улыбнувшись все понимающей улыбкой, сказал Коновалов. – Можешь идти, изучай инструкцию и в бой. На месте тебе надо быть ровно в полдень, без тебя наши вояки процесс не начнут.

Придя к себе в лабораторию, Павел дал несколько нужных указаний подчиненным, назначил на время своего отсутствия старшего, а сам прошел в собственный закуток, отгороженный от основного помещения стеклами, отчего все его называли аквариумом. Быстро изучив нехитрые рекомендации, порядок контроля и заполнения отчетных документов, положил папку в портфель и со всеми попрощавшись, поехал на восьмой объект. До установленного времени оставалось два часа, а его навигатор показывал, что до места назначения ехать всего час двадцать. Выбрав маршрут, пролегающий через Третье транспортное кольцо, он включил приемник, выбрал радио «Русский Рок» и под песню «Опиум» группы «Агата Кристи» беззаботно покатил по утреннему городу навстречу своей судьбе.

Прибыв в конечный пункт своего путешествия на десять минут раньше, он остановил автомобиль рядом с неприметными железными воротами гнусного зеленого цвета, местами уже тронутыми ржавыми пятнами. Подобных ворот в этой промзоне было вагон и маленькая тележка. В основном за ними скрывались склады, автомастерские или офисы всевозможных торговых компаний. Исключение составляли только эти, с виду такие обычные, но на самом деле тщательно охраняемые ворота объекта номер восемь, принадлежащего, как нетрудно догадаться, войскам РХБЗ. Охрана самих ворот осуществлялась людьми в обыкновенной форме для охранников, которую можно купить в любом специализированном магазине. Территория объекта за высоким бетонным забором оказалась огромной по своей площади. Она как бы расширялась от ворот и по форме напоминала бутылку с очень широким основанием. Предъявив на въезде пропуск, Павел Золотов проехал дальше. Миновав узкий карантинный проезд, похожий на вытянутую прямоугольную коробку без верха, по которому могла проехать только одна машина за раз и из железных стен которого на проезжающий автомобиль смотрели суровыми глазами щели амбразур, он въехал на территорию. Чуть дальше его ждал второй пропускной пункт. Там Золотова уже встречали солдаты, одетые в военную форму и со знаками отличия его родимых войск. Всего здесь находилось пять солдат, не считая офицера. Помимо обычных автоматов Калашникова, каждый солдат был вооружен ручным огнеметом с боеприпасом повышенного могущества «Приз», а два воина держали в руках четырехзарядные огнеметные гранатометы, имевшие официальное название «Легкий пехотный огнемет» (ЛПО). К охране объекта подходили со всей строгостью, если учесть, сколько еще таких групп охранения находилось по периметру, становилось ясно, насколько потенциально опасный объект здесь располагался.

Машину остановили около шлагбаума, тщательно проверили на переносном сканере документы, попросили выйти из салона «Киа». Обыскали автомобиль и только после этого вернули документы, показав, к какому выходу ангара ему необходимо двигаться, подняли шлагбаум. Сам объект выглядел как большой авиационный ангар. Вертикальная половина бочки, положенная на бок, ее высота доходила до двенадцати метров. Подъехав ближе, Павел припарковался напротив семи военных уазиков, в них он без особого труда узнал машину РСМ-41-02 на базе УАЗ-3962 с повышенной высотой салона, с люком и вентилятором. Эти машины на борту имели специальное оборудование и служили для обнаружения как традиционных отравляющих веществ, так и широкой гаммы сильно действующих ядовитых веществ, радиационного излучения. Имели в своем комплекте набор гидро и пневмоаварийных инструментов, средства защиты кожи и дыхания, оказания первой помощи, пожаротушения и радиосвязи. Павел направился ко входу в ангар, для этого ему пришлось взойти по железной лестнице, сваренной из арматурных прутьев, на высоту второго этажа. Там на маленькой площадке перед железной дверью пришлось остановиться, нажать на кнопку вызова. Пока он ждал ответа, воспользовавшись своим положением наблюдателя с высоты семи метров, заглянул за угол здания и там увидел еще несколько знакомых по службе в армии машин. Это были три РХМ-4-06, сделанных на базе БТР-80. Они предназначались для радиоактивной, химической и бактериологической разведки, передачи данных в системы управления войсками. Эти переделанные под нужды войск РХБЗ бронетранспортеры действовали в боевой обстановке, в сложных метеоусловиях и ночью. Для ведения боя башни имели спаренную пулеметную установку, состоящую из пулеметов ПКТ и КПВТ. Кроме того, последние модификации могли работать полностью автономно, в режиме разведки, не включая двигатель от собственных источников электрического питания в течение пяти часов.

Ответивший на вызов охранник попросил представиться и показать пропуск, приложив его к глазку видеокамеры. Соблюдя все необходимые формальности, Павел услышал щелчок и, потянув на себя ручку, вошел внутрь. Его встретил молоденький лейтенант. Представился, фамилия оказалась довольно забавной – Соловейко, а звали его Егор. На время он стал его провожатым. Они вместе спустились на первый этаж и отправились в раздевалку. Ангар был разделен на сектора стальными стенками высотой порядка трех метров и поэтому не доходившими до потолка. А вот на его противоположных концах находились трехэтажные строения, крышей которых служила закругленная поверхность ангара. В самом центре, занимая его большую часть, стоял закрытый шестигранник с колпакообразной крышей, напоминающей шатер бродячего цирка. Именно там и должна была происходить дезактивация останков.

В это же самое время, когда, как думала Настя, ее будущий муж, переодевшись в комплект индивидуальной химической защиты, истекая потом, с кислородными баллонами за спиной, в резиновой маске, напоминающей по своей форме противогазную, направлялся в шатер отслеживать уничтожение оживших трупов, она, позволив себе проваляться в постели почти до двенадцати дня, встала и занялась своим туалетом. Во всем теле чувствовалась усталость, мышцы болели, как после интенсивной тренировки. И она все еще хотела спать. Но надо начинать шевелиться, иначе ничего не успеешь. Так, подбадривая себя, Настя начала свой день. Закончив с наведением красоты, освежившись душем, отправилась на кухню.

Сегодня она хотела запечь в духовке карпа. Вчера купила рыбу на рынке. Выбрала в аквариуме самого большого и жирного экземпляра и, пока его убивали (ее этот процесс пугал, она очень жалела карпа и не могла спокойно смотреть на его умерщвление), потрошили и чистили, пошла покупать овощи. Итак, сегодня у нее все было готово. Оставалась самая малость – довести процесс готовки до конца, получив в результате великолепное диетическое блюдо, к тому же потрясающе вкусное, как она искренне надеялась. В первую очередь надо было натереть карпа лимонным соком, обсыпать приправой для рыбы, посолить, сделать надрезы по бокам и вставить в них кружочки свежего лимона. Пока карп мариновался, она приступила к обработке овощей. Нашинковала лук, морковь, корни сельдерея и петрушки. Налила в сковородку две столовые ложки рафинированного оливкового масла первого отжима и, дождавшись, когда масло достигнет нужной температуры, положила на сковороду овощи. Когда овощи подрумянились, добавила в них ложку томатной пасты, немного потомила и выложила их на противень для запекания, создав таким образом подушку, на которую аккуратно возложила рыбу. Духовка к этому моменту прогрелась до ста восьмидесяти градусов, и Настя отправила противень с рыбой в ее жаркое нутро. Закончив с рыбой, она хотела приступить к приготовлению молодой картошки, но, почувствовав сонливую усталость, решила прилечь на пол часика и отдохнуть.

Павел зашел в цех уничтожения. Чтобы сделать это, ему пришлось пройти три двери защитного коридора дегазации. Такой же путь ему предстояло пройти и при выходе из цеха. В самом цеху уже было все готово. Он был ярко освещен тысячами светодиодных ламп, свет отражался от белых зеркальных стен, создавалось впечатление присутствия в заснеженной антарктической пустыне. Свет был настолько ярким, что от него резало глаза. В левом углу стояло порядка пятидесяти ящиков, представляющих из себя кубы фиолетовых коробок, сделанных из композитных материалов. Их объем позволял хранить в них сразу два-три полных человеческих тела. У каждого куба сбоку был приделан вакуумный насос с аккумулятором, он служил для создания вакуума во внутреннем объеме контейнера. Между кубами коробок в точно таких же, как и у Золотова, защитных костюмах суетились с десяток военных. В комплект каждого костюма входила встроенная рация, поэтому они могли свободно общаться друг с другом. В пространстве цеха присутствовали разные аппараты и механизмы. На потолке Павел заметил форсунки. Это была еще одна составляющая системы безопасности, при аварийной ситуации из них в цех потоком полилась бы все превращающая в оплавленное желе концентрированная плавиковая кислота. Самым большим в цеху аппаратом была газовая печь.

К Павлу подошел один из военных, представился, им оказался подполковник Зуев.

– Мы можем приступать. У нас все готово.

– Да, конечно, приступайте. – сказал Золотов, делая в закрепленном на пластмассовом планшете бланке необходимые пометки свинцовым карандашом.

Процесс начался. Солдаты брали контейнеры и переносили их к топке. Далее они из баллона, по размеру и форме напоминающего ацетиленовый, закачивали в куб газ неизвестного состава и, когда давление выравнивалось и становилось одинаковым с окружающим контейнер атмосферным давлением, вскрывали его. Доставали из них специальными шестизубыми вилами останки живой мертвой плоти и по транспортеру с высокими бортами отправляли их в ярко пылающее нутро печи. За раз в печь можно было загрузить не более двух контейнеров, потом приходилось ждать пятнадцать минут, пока куски человеческих тел не превратятся в пепел. Разворачивающаяся перед Павлом картина выглядела довольно пакостно и уныло. Все останки были изуродованы термическим воздействием огнеметных боеприпасов. Обожженные, разорванные на куски части людей, некоторые из них продолжали бессмысленно шевелиться. Особенно его поразило, как обрубок туловища с руками без кистей и с головой, одна половина которой превратилась в мясную запеканку, открывая в беззвучном крике рот, походил на задыхающуюся рыбу, брошенную на берег безжалостным рыбаком-браконьером. Эта половина человека с единственным уцелевшим глазом, затянутым плотной голубоватой пленкой, уехала по транспортеру в топку и даже там, горя, объятая со всех сторон пламенем, продолжала медленно двигаться. По телу Павла то и дело пробегала волна омерзения, что, впрочем, не мешало ему заниматься своим делом и фиксировать все происходящее на контрольных листках.

После того как первая партия прогорела в этом особом крематории с увеличенной мощностью, солдаты с противоположной загрузочному концу печи стороны, открутив предохранительные болты, вынули картридж, заполненный пеплом, полученным в результате горения биоматериала и надутым туда сжатым воздухом автоматической системы сбора пепла, встроенной непосредственно в печь. Картридж поместили на тележку и отвезли к железной многослойной сетке, крепящейся в керамической раме под наклоном сорок пять градусов относительно поверхности пола. Сетка находилась под высоким напряжением, сквозь нее пропускали высокочастотный ток. Сила тока была настолько велика, что сетка раскалялась добела. Под сеткой располагалась глубокая яма, похожая на могилу, не менее четырех метров глубиной. На нее солдаты стали сыпать совками пепел. Попадая на сетку, он трещал и, превращаясь в мелкую пыль, проваливался вниз, в яму под ней. Закончив сыпать пепел, к сетке подвезли паровую пушку, она работала на высокотемпературном пару высокого давления. Ее жерло потрясало своими размерами, если переводить его в эквиваленты артиллерийских калибров, полученная цифра никак не могла быть меньше пятисот миллиметров. Ее включили, раздался гул и шипение гигантского кипящего чайника, белый пар стал раскаленным столбом бить по сетке, выдувая из нее застрявшие частицы пыли, и оператор, пройдя всю сетку, стал загонять в яму с пола частицы дезактивированного пепла. Таким образом объехав вокруг сетки, он закончил основной процесс дезактивации. В дальнейшем, когда все образцы превратятся в пыль и осядут на дне ямы, стены которой защищены тугоплавким пластиком, туда зальют плавиковую кислоту. После двух суток окончательного растворения кислоту выкачают, поместят в полимерные защитные контейнеры и захоронят в одной из выработанных под ноль урановых шахт где-нибудь на острове Волчьем в Северном море.

А пока процесс продолжался, и уже третья партия обгорелого мяса отправилась в топку. Когда и из нее получились три горсти пепла и их превратили в пыль на высоковольтной сетке, Павел решил подойти поближе и посмотреть более внимательно, как солдат управляется с паровой пушкой. Ему показалось, что возможен некий разлет частичек пыли по сторонам. Он был человеком обязательным, уж если выполнять работу, то делать это нужно со всей ответственностью. Так он считал, это его и погубило.

Солдат – оператор пушки работал вполне аккуратно, и вся пыль с сетки и пола попадала в яму, вот только двое его сослуживцев, которые кидали пепел, допустили маленькую ошибку, и всего одна чешуйка пепла, всего лишь одна, размером с крылышко плодовой мушки, приземлилась не на сетку и даже не рядом с ней, а, подхваченная неизвестно откуда вдруг взявшимся порывом легчайшего сквозняка, упала в трех метрах от нее, вне действия пушки. Конечно, потом все пространство цеха дезактивировали бы повторно, и эта чешуйка недолго бы наслаждалась отсрочкой своей казни, но на ее счастье рядом с ней и встал Павел Золотов. Он смотрел, как виртуозно работает оператор пушки, и, когда солдат стал обрабатывать пол с обратной стороны сетки, порыв воздуха, созданный столбом пара, подметающего пол, поднял чешуйку в воздух, и она залетела под правую подмышку защитного костюма Павла. Это было бы еще ничего, если бы не другая роковая случайность. Именно под правой подмышкой ткань костюма стерлась. Нет, там не наблюдалось дырки, внутрь костюма не было хода, иначе бы его отбраковали на ежедневной проверке в газовой камере, но там образовалась маленькая щелочка. В нее-то, как в своеобразный кармашек, и спряталась пронырливая чешуйка.

Примерно в это же время в квартире Павла в духовке, для приличия пару раз фыркнув, погас огонь. Огонь-то погас, но газ продолжал поступать и со слабым шипением стал заполнять сначала внутреннее пространство жаровочного шкафа, а затем через щели потек в кухню. Измученная телесными радостями прошедшей ночи Настя спала беспробудным сном. Она отключилась и, конечно, не слышала слабого шипения газа, которое и услышать-то можно было, только низко наклонившись непосредственно к дверце духовки, да и то если хорошенько прислушаться. Неприятного запаха она тоже не почувствовала, слишком глубоким оказался сон, в котором она заново переживала все сладкие моменты прошедшей ночи. А газ, никуда не спеша, постепенно заполнял квартиру и легкие девушки.

Закончив к девяти часам работу, Павел вместе со всеми покинул цех уничтожения. Огонь в печи был погашен, электричество выключено, пол вымыт до блеска дезинфектантами. Выходя наружу, все проходили камеру обмыва. Здесь одетый в средства индивидуальной защиты персонал обрабатывался специальным химическим жидким реагентом, уничтожающим все болезнетворные бактерии, вирусы и разлагающим на безопасные составляющие всё. Обсушившись в следующей камере разогретыми до семидесяти градусов инертными газами, солдаты и офицеры переходили в раздевалку. Там они разоблачались, переодевались в обычную форму и отправлялись на ужин. Павлу для переодевания отвели отдельную комнату. Он с огромным удовольствием стал стягивать с себя успевший ему опостылеть костюм, и побеспокоенная относительно свежим, профильтрованным и в любом случае хорошо вентилируемым воздухом частичка загробной жизни вырвалась из своего укрытия в виде щели наружу и стала парить вокруг Золотова. А он вынул чистый носовой платок и стал обтирать им свое орошенное крупными каплями пота лицо. Этот платок и притянул, как магнитом, чешуйку пепла, таящую в себе секрет жизни и смерти.

Одевшись, Золотов проверил свой телефон, на экране высветились девятнадцать не отвеченных вызовов, и все от неизвестных абонентов. Хотя ему и было интересно, кому это он так позарез понадобился, у него было правило – не перезванивать на незнакомые номера.

Приехав домой, Павел в первое мгновение растерялся – дверь в его квартиру была вскрыта, причем замок разрезали болгаркой. В квартире его встретили тишина, тьма и сквозняк. Свет не включался, и все окна в двухкомнатной квартире оказались распахнуты настежь. Подсвечивая себе фонариком, встроенным в телефон, он обошел всю квартиру, заглянул в каждый угол, но своей девушки не нашел. Сердце прищемило дурное предчувствие непоправимой беды. Выйдя на лестничную площадку, позвонил своим соседям справа. На пороге появилась соседка Мария Сергеевна, сорокалетняя женщина, мать-одиночка, воспитывающая двоих детей. Не успел он поздороваться, как она, увидев его, сделала сострадательное выражение лица и, перебивая его, стала говорить:

– Ой, Пашенька, несчастье какое случилось.

– Да что случилось-то? Где Настя, вы не знаете? И почему дверь сломана?

– Ты, пожалуйста, только сильно не волнуйся, – дала глупый совет соседка, чем только еще больше разбередила душу. – Сегодня часа в четыре дня я почувствовала сильный запах газа. Вышла из квартиры и поняла, что запах идет от вашей двери. Вызвала службу газа, полицию. Я тебе звонила, только ты трубку не брал. Пришел участковый, и при нем уже вскрыли квартиру.

– Мария Сергеевна, где Настя?

– Увезли ее, она газом отравилась?

– Куда, в какую больницу?

Наступила пауза, губы соседки задрожали, и она испуганным шепотом ответила:

– В шестой морг, Пашенька. Настя насмерть задохнулась.

После этих слов Павлу показалось, что мир закачался и стал рушиться. Уши заложило, и он, идя к лифту и трогая стену руками, словно слепой, ища поддержки у бездушного кирпича, уже не слышал, что ему вслед говорила соседка. Как в бреду он спустился вниз, сел за руль и погнал по вечернему городу в морг. Только чудом он не попал в серьезную аварию, не разбился и не встретился с ДПС. В таком невменяемом состоянии он не замечал красных сигналов светофора и вообще не соблюдал правила движения. Уже через десять минут он был у ворот больницы. Бросив машину прямо на проезжей части, побежал к зданию морга. При нем, впрочем, как всегда, был служебный пистолет. Двери морга оказались открыты, и он, ворвавшись внутрь, подбежал к стеклянной будке охранника и на повышенных тонах спросил:

– Где тут у вас умершие хранятся?

Охранник, многое повидавший на своем охранном веку мужчина под полтинник лет, спокойно и вежливо спросил:

– А вы с какой целью интересуетесь, молодой человек?

– К вам сегодня во второй половине дня привезли мою девушку.

– Фамилия?

– Чья? – глупо растерявшись, спросил Павел и, тут же сориентировавшись, ответил: – Малинина.

Охранник уткнулся в лежащий на столе раскрытый журнал регистрации поступающих трупов и стал изучать списки принятых сегодня. Эта пауза показалась Золотову бесконечно долгой, почти потеряв терпение, он услышал:

– Да, есть такая. Поступила сегодня в девятнадцать четырнадцать.

– Я хочу ее видеть.

– Вы кто ей будете?

– Муж.

– Документы у вас есть?

– Послушайте, мы через месяц должны пожениться. Я должен, понимаете, должен ее увидеть, – с невероятным нажимом и фанатичной убежденностью сказал он.

– Приходите завтра, сегодня морг для посетителей уже закрыт.

– Да не могу я до завтра ждать. Я не выдержу до завтра.

На охранника последние слова эмоционального взрыва никак не подействовали, он продолжал сидеть с каменным лицом, невозмутимый, как языческий идол. Подпрыгнув от распирающей его злобы, Павел стал выворачивать свои карманы и, выскребши из них все купюры до последней, вывалил их перед охранником. Навскидку там набиралось тысяч двадцать – двухнедельная зарплата этого упыря в выглаженной форме, чем-то напоминающей эсэсовскую, только знаков отличия не хватало.

Через пять минут он оказался в холодильнике. Около выхода маячил приведший Павла сюда охранник, но молодой человек теперь не обращал на него никакого внимания. Зрение Золотова сузилось, он видел только одно светлое пятно, в нем, как на экране, перед ним представала ужасающая душу картина, все остальное, с боков и сверху, утопало в жирном черноземе тьмы. Его сконцентрированное внимание, распирая грудь острой болью, полностью поглотил матово блестевший под холодным светом люминесцентных ламп прозекторский стол, на котором лежал уже раздетый труп его девушки.

– Настя!!! – отчаянно вскрикнул он.

Подойдя к столу, стал ощупывать ее руки, поражаясь, насколько они стали холодны и тверды. Ее кожа приобрела цвет недозревшей сливы. Через щелки неплотно закрытых век виднелись полоски снежно-стеклянного белка, а на левой щеке – маленькое серое пятнышко засохшей грязи. Наверняка на нее могли попасть брызги, когда ее несли по улице бездушные санитары. Сегодня весь день занимался моросить дождь, и на улице было довольно мокро, вот ее и забрызгало. Павел достал из кармана носовой платок и осторожно, чтобы не дай бог не причинить ей боль, стал стирать пятнышко. Из складок платка выплыла прозрачным крылышком чешуйка, легко коснувшись верхней губы Насти, опустилась на черную клетку плиточного пола. Павел взял девушку на руки и, мало что соображая, понес ее к выходу. Путь ему перегородил охранник.

– Положите труп на место. Выносить покойников из холодильника без соответствующего разрешения запрещено.

Павел в упор посмотрел на него и недолго думая положил Настю на ближайший свободный стол. Потом спокойно достал пистолет и направил его на охранника. Держа его на прицеле, приказал:

– Иди сюда. Два раза говорить не буду, убью.

Охранник понял, что лучше подчиниться, в таком состоянии человек способен на все. Он подошел, встав от Павла на расстоянии трех метров.

– Повернись, – отдал второй приказ Золотов.

Тот повернулся и, не успев закончить этот нехитрый маневр, упал, оглушенный рукояткой пистолета. Выходя из холодильника, Золотов закрыл дверь и выключил свет.

Павел Золотов вынес свою любовь из морга, без приключений пронес ее до ворот больницы и даже их преодолел незамеченным. Уложив труп на заднее сиденье своего автомобиля, поехал домой. Там, в своей темной квартире, закрыл окна, запер на задвижку дверь, завернул Настю в простыню, бережно уложил ее на обеденный стол в гостиной и накрыл шерстяным одеялом (ему казалось, что ей очень холодно, и он таким образом хотел ее хоть как-то согреть). Сам он лег тут же, на диване, и уже через минуту впал в состояние забытья, одной ногой находясь в реальности, а другой прочно вляпавшись в тягучие образы, навеянные страшными событиями прошедшего дня.

Около трех часов ночи из этого тошнотного состояния иллюзорной неопределенности Павла вырвал легкий толчок и скрип, который бывает, когда кто-то садится рядом с тобою на диван. Он открыл глаза и уставился на игру уличных теней на потолке. Около него определенно находилось что-то или, что было более ужасным, кто-то. Ему стало страшно, так страшно, что он даже не мог повернуть голову и посмотреть на своего ночного гостя. Вывел его из этого состояния пугающего оцепенения до боли знакомый голос:

– Паша, мне страшно. Дышать трудно. Нос дерет, и этот душный запах. Ты чувствуешь? Тухлятиной пахнет.

Наконец, повернув голову, он в первую очередь увидел, что обеденный стол опустел. Потом заметил силуэт сидящей на краешке дивана девушки, замотанной в простыню. Не зная, радоваться ему или пугаться, Павел подвинулся поближе к так внезапно ожившей для него Насте и обнял ее за плечи. Даже сквозь ткань он ощутил ледяное дыхание могилы, но отпустить ее обратно в цепкие объятия смерти у него не хватало сил.

К утру до Насти и до самого Паши стал медленно, но верно доходить смысл ее теперешнего состояния. С наступлением рассвета у нее страшно разболелась голова, движения стали замедленными, и она начала спотыкаться даже на простейших фразах. Вспомнив свои эксперименты в лаборатории, Павел плотно зашторил окна во всей квартире, только тогда Насте стало немного лучше.

После этого он окончательно прозрел и, проанализировав все произошедшее этой ночью, сделал закономерный вывод: он каким-то образом вынес на себе с объекта активный материал. Да, еще побывал в морге, и угроза заражения растет последние несколько часов в геометрической прогрессии, а его мертвая девушка вообще является ходячей угрозой номер один миру живых людей. И все равно доложить обо всем произошедшем куда следовало по инструкции он не мог. Любовь к Насте оказалась сильнее чувства долга перед организацией, да и перед всем человечеством.

Глава 4

В этот раз вспышка болезни мертвых оказалась куда сильнее и быстро вышла из-под контроля. В пику пословице, гласившей: «Снаряд в одну и ту же воронку, дважды не попадает», мертвые снова восстали именно в том морге, где и в первый раз. Первой их жертвой стал охранник, бог знает зачем забредший в холодильник ночью. После вакханалии убийств в самой больнице трупаки до наступления утра успели разбрестись по всему району, попрятались по темным норам подвалов, канализации, подземных путепроводов и до следующей ночи затаились. С утра началась облава силами подразделений зачистки РХБЗ, но из ста одиннадцати разбежавшихся мертвецов удалось найти лишь семьдесят. Это неминуемо означало начало эпидемии.

Вот уже третью неделю Москва являлась закрытым режимным городом. Даже автопоезда с продовольствием разгружались в особых зонах за чертой города, а уже потом грузы силами московских транспортных компаний везли на городские базы, и все это осуществлялось только под контролем военных. Въезд в город и выезд из него простым гражданам запретили. Объявили всеобщий карантин. Границы города тройным плотным кольцом окружили части сухопутных и бронетанковых войск. Внутри города действовали только подразделения РХБЗ. С закатом начинался комендантский час, появляться на улице в это время было строго запрещено, общественный транспорт не работал, на автомобилях могли передвигаться только военные, полиция, ФСБ и сотрудники спец лабораторий. Но по факту даже военные предпочитали сидеть на своих базах-крепостях, освещенных мега ваттными зенитными прожекторами.

Этим октябрьским вечером у Павла за два квартала до его дома, как назло, заглохла машина. Снабжение столицы топливом ухудшилось настолько, что на автозаправках стали заливать в бак откровенную бурду и такие вот остановки были чуть ли не нормой. Плохо то, что случилось это после захода солнца, а в это время даже вояки после первой недели боев предпочитали не соваться в городские кварталы, уж очень большие потери они несли, когда темнота насыщенными чернилами ходячего ужаса заливала улицы мегаполиса. Теперь они уничтожали оживших покойников только днем. Звонить Павел никому не хотел, да и навряд ли кто-либо в это опасное время суток приехал бы к нему, рискуя собственной драгоценной шкурой.

Сейчас по пустым темным переулкам гулял ветер, несущий в себе запахи тлеющего мусора, многие городские фонари не горели, а оставшиеся слабо плевались равнодушным ко всему холодным светом. По черному асфальту дорог и тротуаров шуршали в неизвестность грязные бумажки и сморщенные временем желтые осенние листья. В воздухе незримым дымом висело чувство глубокого одиночества. Плотно зашторенные окна домов сквозь неистребимые щели испускали в холодную безысходность зловещих улиц желтые лучи из квартир, ставших в одночасье похожими на могилы заживо погребенных в них жителей. И сквозь весь этот нереальный ужас Павлу надлежало пробиться к себе домой, где, словно в насмешку над его стараниями, его ждало еще более страшное пробуждение после кошмарного сна наяву, заменившее ему жизнь обыкновенного человека.

Стараясь перебегать от одного освещенного места к другому, Золотов начал осторожно двигаться. В это время ему на память пришли, навеянные депрессивностью происходящего, несколько строчек из песни «Крематорий» одноименной советской рок-группы, на его взгляд, точно описывающих сложившуюся в городе ситуацию:

На этой улице нет фонарей,

Здесь не бывает солнечных дней,

Здесь всегда светит луна.

Земные дороги ведут не в Рим,

Поверь мне, и скажи всем им –

Дороги, все до одной, приводят сюда,

В дом вечного снааа,

В дом вечного снааа –

Крематоооорий…

«Да уж, действительно вся Москва превратилась в этот дом – дом, полный могильных червей», – подумал Павел.

Ему оставалась преодолеть железнодорожный мост и последние триста метров за ним, когда он заметил их качающиеся силуэты. Они жались к стенам домов, туда, где ночные тени ложились наиболее густо. Скользя параллельно с ним, выжидали, надеялись на рожденную страхом ошибку. Перед Павлом, на расстоянии двадцати метров до ближайшего света, лежало небольшим озером мрака темное пространство. По идее, его должны были освещать два фонаря, но их лампы оказались так же безнадежно мертвы, как и его преследователи. Оставаться на прежнем месте тоже не было никакой возможности, слишком близко освещавший его сейчас фонарь стоял к выстроившимся плотным порядком тополям. Их ветви под порывами осеннего ветра отбрасывали причудливые тени, перекрывая собой тот слабый, мигающий ручеек света, который пока защищал Павла. Такое положение было крайне ненадежным и мучительным. Его могли схватить в любой момент, воспользовавшись игрой теней этих предательских деревьев. Поэтому он решился на отчаянный рывок. Павел понесся вперед, опережая звук от подошв своих ботинок, колотящих об асфальт барабанной дробью военного марша. К нему с обеих сторон клином бросились голодные слуги новой чумы. Он слышал, как скрежетали их зубы и скрипели суставы, за три метра до освещенного круга Павел понял: ему не добраться, и тогда, изо всех сил оттолкнувшись правой ногой, прыгнул. По одежде, легко коснувшись, словно даря прощальную ласку, прошелестели чьи-то пальцы, и он ввалился в спасительный круг света. На этом для него ничего не закончилось, он лишь получил временную передышку. В этот момент ему в голову пришли другие слова из песни «Крематория»:

Так не бойся, милая, ляг на снег.

Слепой художник напишет портрет,

Воспоет твои формы поэт,

И станет звездой актер бродячего цирка.

Сегодня ему совсем не хотелось становиться звездой науки, как он этого просто жаждал еще месяц назад. У него осталось лишь одно желание – выжить и увидеть хотя бы еще раз свою Настю, к сожалению, давно уже лежащую на холодном снегу.

Сейчас он стоял на самой середине моста, на той его стороне, которая была хорошо освещена. Левая сторона моста утонула час назад в набежавшей с закатом темноте. Прижимаясь к парапету, он видел скачущих за границей круга мертвецов. Распалившись погоней, они явно пытались проникнуть к нему внутрь, к счастью для него, у них ничего не получалось. Отступив, они разделились, и один их клубок покатился к левой части моста, а второй пополз по каменной насыпи, под мост. Золотова окружали, пока этот маневр еще не оказался завершенным, ему оставалось только продолжить свой бег. Что он, недолго думая, и сделал. Быстро оставив позади себя мост, Павел побежал, держась около стены авиационного завода, потом свернул направо и, преодолев еще пару десятков метров, оказался рядом со своим домом.

Практически добежав до подъезда, он опять подвергся нападению. Из спутанных кустов акации ему наперерез выскочил труп, пораженный крайней степенью разложения. Одежда на нем истлела, а кожа висела мокрыми темными салфетками, обнажая коричневое осклизлое мясо. В глазницах черепа вместо глаз собралась фосфоресцирующая голубым огнем желеобразная слизь. Связки и сухожилия мертвеца, уже мощно атакованные гниением, подвели его, не помогло и нападение из засады. Преодолев это последнее препятствие, более быстрый Павел очутился под спасительным козырьком, ярко залитым светом двухсотваттной лампы. Приложив электронный ключ к специальной выемке, он открыл дверь и зашел внутрь, оставив снаружи своего подвывающего от досады преследователя.

Поднимаясь на лифте, Павел в который раз за эти семнадцать дней, прошедших с момента инцидента, почувствовал, как его внутренности черным клювом бьет неподвластная его воле совесть. Ведь ответственным за весь этот кошмар, творившийся снаружи, как ни крути, являлся только он. Мучимый чувством вины перед своей девушкой, он так никому и не рассказал о произошедшем. Единственный человек, видевший его в морге, погиб. А проверять имена разбежавшихся мертвецов, учитывая, что произошло это событие во второй раз на том же месте, никому и в голову не приходило. На работе все знали (он предусмотрительно предупредил), что живущая с ним девушка заболела (что-то там по женской части). И Настя даже иногда подходила к телефону и отвечала, правда, делала это все реже и реже. Павел Золотов ни в коем случае не хотел лишаться ее даже такой, что неминуемо произошло бы, если бы он заявил о ее смерти. А потом от представления того, что с ней станут делать в институте, ему по-настоящему становилось плохо. Такой великолепный экземпляр, при этом так долго сохранявший в себе человеческие черты, непременно заинтересовал бы его военное руководство. Таких неизбежных в этом случае мук для своей Насти он не хотел.

Открыв дверь квартиры, он оказался в месте, слабо напоминающем обычное человеческое жилище. На кухне горел синий свет, все остальные комнаты охраняла темнота. Разувшись, он сначала зашел туда, где горела синяя лампа, освещая обстановку нездешним светом. Там было пусто. Побродив по дому, он обнаружил Настю в маленькой комнате. Она сидела на самом краешке кресла и раскачивалась, словно испытывая постоянную, безостановочную ноющую боль. Оставаясь на пороге, он тихонько позвал:

– Настя…

Она, заметив его и не поворачиваясь, с заметными задержками, спотыкаясь на каждом слове и делая паузы между ними, длящиеся дольше обычного, произнесла:

– Я больше не могу. В ушах постоянно звучат нечеловеческие крики. Я слышу зов хозяина. Меня разламывает боооль. Уммм, – ее монолог закончился стоном.

– Милая, потерпи, это обязательно пройдет.

Перебивая его, она заорала:

– Смерть – это не насморк, она не пройдет через одну-две недели, – и потом тише, с мукой в голосе добавила: – Как же ты не поймешь, я умерла, и теперь принадлежу им. Я становлюсь опасной для тебя. Не…хо…чу, – последние слова она произнесла по слогам.

Выдержав минутную паузу, в течение которой Паша даже боялся пошевелиться, предчувствуя, что за ней сейчас последует, она очень тихо, почти шепотом продолжила:

– Избавь меня от мук. Убей.

Услышав эту подсознательно ожидаемую им просьбу, он прислонился к стене и, закрыв глаза, подумал: «Да, это единственный выход», только до этого момента боялся сам себе признаться в этом. Приняв такую простую и такую ранящую душу истину, Золотов отлепил себя от стены и пошел на кухню. Там, встав на табуретку, открыл дверцу антресоли и вытащил оттуда дерматиновый портфель, доверху набитый различными инструментами. Покопавшись в нем, отыскал самодельный свинокол, он был сделан из толстого стального штыря, заостренного с одной стороны, и имел круглую трехсантиметровую в диаметре гарду с противоположного конца, его ручка представляла собой кусок арматуры. Крепко удерживая его за рукоятку, обмотанную синей изолентой, Павел вернулся в комнату. Настя все поняла и спокойно позволила отвести себя до постели. Она легла, широко распахнув глаза и раскинув руки, стала ждать. Павел приставил к левой части ее груди свинокол и, обхватив его ладонями, сильно надавил. Почти не испытывая сопротивления, стальной штырь прошел меж ребер и проткнул сердце. Настя задергалась, но умирать явно не собиралась. Из глаз неудачника полились слезы жалости. Приняв твердое решение, он намеревался и дальше неукоснительно придерживаться его. Вытащив свинокол, левой рукой он повернул голову девушки набок, прижав ее щекой к колючему одеялу, размахнулся свиноколом и нанес им удар в беззащитный женский висок. Раздался характерный для пробиваемой кости звук, штырь прошел сквозь мозг, проткнув противоположную сторону черепа, вонзился в диван. Там он застрял, пригвоздив ее, будто насекомое булавкой коллекционера-любителя. Настя открыла рот, и из него наружу поползла густая черная пена. Павел вытащил штырь, и его бывшая девушка съехала на пол. Там она стала ползать, хватать его за брюки и, захлебываясь желчью, смешанной с кровью, продолжала просить:

– Убей меня, убей. Скорее. Я вижу только кровь. И мне очень хочется… хочется попробовать человеческий мозг, – почти не разжимая зубов, скрипучим голосом, изменившимся практически до неузнаваемости, завизжала Настя.

Довести дело до конца здесь, в их доме, он бы уже не смог. Приняв решение, мягко оттолкнул ее, взяв себя в руки, снова отправился на кухню. Оттуда раздались стуки и шуршание целлофана. Он вновь появился в комнате уже с висевшей на плече большой спортивной сумкой, на которой была нанесена эмблема в виде ловкой гибкой кошки. Помог Насте подняться на ноги, в прихожей укутал ее в длинное зимнее шерстяное пальто, напоминающее своим цветом речной песок, захватил с собой ее сумочку и вывел из квартиры.

От подъезда они быстро, насколько позволяло ее состояние, пошли к стоянке. По пути на них никто не напал. Может быть, им повезло, а возможно, бродящие во тьме мертвецы уже стали принимать Настю за свою и решили не лишать ее теперь заслуженной добычи. Стоянку более чем ярко освещали прожектора, и находившимся на ее территории бояться было нечего. Машину Насти, маленькую зеленую «Мазду 2», отыскали почти сразу. Усадив ее на пассажирское сидение, Золотов завел автомобиль и вывел его на дорогу. Он повез Настю на противоположный конец города.

Дороги, ожидаемо, оказались свободны, и до выбранного им спального района они доехали всего за двадцать минут. Определив подходящий дом, отличавшийся от окружавших его пятиэтажек разве что наличием распахнутой настежь двери, ведущей в залитый ярким желтым светом подъезд, он вытащил из автомобиля переставшую к тому времени говорить, а только скалящую зубы и громко хрипящую оболочку человека и поволок ее внутрь. Нанесенные орудием животной смерти раны сделали свое дело, деградация пошла значительно быстрее. Добравшись до площадки между вторым и третьим этажом, они остановились. Бывшая Настя забилась в угол и там продолжила по-старушечьи ныть. Золотов достал из сумки топор. Подойдя к ней, торопливо, чтобы, не дай бог, не передумать, нервно замахнувшись, нанес удар. Целил он в шею, а попал в челюсть. Хорошо отточенное лезвие глубоко вошло в лицо и застряло, инерцией удара отбросив ее в положение лежа. Уперевшись ботинком в голову, Павел смог со второй попытки выдернуть топор. Стараясь не думать, как только топор освободился, он нанес следующий удар и в этот раз не достиг своей цели. В самый последний момент покойница вытянула по направлению движения руку, и его лезвие врубилось между указательным и средним пальцем, вертикально разрезав ладонь до самого предплечья на две неравных половинки. В голове у Павла раздался хлопок – в его сознании что-то влажно лопнуло. Прорвавшаяся в его душу истерика за доли секунды наполнила тухлой водой беспамятства разум. И оказавшись в состоянии аффекта, он, не целясь, от плеча, стал наносить массу беспорядочных ударов. К тому моменту, когда Павел не мог больше удерживать топор в руках, страшная работа оказалась закончена. Перед ним лежала куча изрубленных человеческих останков: перерубленное пополам туловище, ноги и руки, расчлененные ударами на несколько частей, отрубленная и разбитая в жуткие ошметки голова – все это продолжало подрагивать и шевелиться, но осознающая свое существование жизнь ушла из них навсегда. Отдышавшись, Павел вынул из сумки несколько пакетов для мусора, положил в них нарубленное мясо и в три приема вынес его на улицу. Пакеты аккуратно сложил около стоящего рядом с подъездом городского фонаря. Постоял, посмотрел на дело своих рук, прошептал молитву и уехал. Быть пойманным он совершенно не боялся. Во-первых, до валявшихся в городе многочисленных трупов никому, кроме патрулей РХБЗ, не было никакого дела, да и они разбираться не стали бы, а просто отвезли бы останки на пункт окончательного уничтожения, где благополучно сожгли бы их. А во-вторых, ему теперь было на все наплевать. Даже не заезжая к себе, в теперь уже навеки осиротевший пустой дом, заполненный вечным холодом одиночества и преступления, он поехал на работу и рассвет встречал на проходной подземного бункера засекреченного института.

Глава 5

На площади перед универмагом тарахтел огромный стальной монстр, похожий на немецкий танк Второй мировой войны, весь такой же квадратный и пугающий. Он имел вместо пушки короткий раструб, на конце которого, опоясывая его по периметру, наливалась хромом толстая губа ободка. Этот секретный агрегат носил кодовое название «Гном» и являлся тайным оружием канувшей в Лету империи. Тяжелый ракетовооруженный огнеметный танк прорыва «Гном» предназначался для взлома глубоко эшелонированной обороны противника. Также планировалось использовать его как штурмовое орудие в условиях городских боев. Огнеметные «Гномы» представляли собой переделанные тяжелые советские танки Т-10М, этим и объяснялось колебание в количестве выпуска последних, по непроверенным данным, их численность варьировалась от 1500 до 4500.

На самом деле никакого противоречия в этом разбросе цифр не было. Собственно, танков выпустили 1500, а остальные 3 тысячи по плану переделывали в огнеметные машины, сразу консервировали и перевозили на тайную подземную базу войск РХБЗ, которая располагалась под Костромой. Конструктора, переделывая танк и несколько раз модернизируя огнеметную машину, постарались на славу. Со всех сторон на него наварили дополнительные плиты комбинированной брони, из них лобовые, накладываемые на корпус и башню, имели толщину 200 мм, а боковые, на поверхности корпуса и башни, – 100 мм. Толщина днища была увеличена до 75 мм, корма и затылок башни пополнели за счет бронированных накладок до 100 мм. Дополнительно танк со всех сторон обвесили динамической защитой последнего поколения, противокумулятивными, автоматически подъемными экранами, защитили и ходовую часть. В результате таких изменений машина потяжелела до семидесяти тонн, и мощности мотора стало не хватать, что уже само по себе создавало большие проблемы при ее транспортировке. Дизельный 750-сильный движок с водяным охлаждением форсировали до 1050 лошадиных сил, а на некоторых экземплярах и вовсе установили многотопливные газотурбинные движки, аналогичные тем, что ставили на Т-80, их мощность доходила до 1500 сил. Вместо пушки в башне поместили раструб огнемета, емкости с зажигательной нано смесью отвели место в задней части корпуса, отгородив ее от боевого отделения полностью герметичной броневой заслонкой. Отдельные компоненты смеси были мало горючими и смешивались непосредственно в камере, предшествующей выпускному клапану, кроме того, для ее воспламенения требовался катализатор, но все равно предосторожность с заслонкой была отнюдь не лишней, в бою могло произойти все что угодно. Дальность прицельной стрельбы равнялась рекордным для немногочисленных аналогов таких машин тремстам метрам. Также в башне размещался четырехствольный пулемет ГШГ-7,62. В лобовой части корпуса, справа и слева, врезали два четырехствольных авиационных пулемета ЯКБ-12,7, только большего калибра. Если так можно выразиться, отличным дополнением к огневой мощи этой штурмовой машины являлась ракетная установка, вмонтированная в башню. На ее крышке, над ракетным люком, были приделаны направляющие. При стрельбе из люка на направляющие из башни подавалась ракета и тут же, разгоняясь по ним, летела к цели. Восемь кумулятивных и огнеметных ракет хранились непосредственно в магазине, похожем на увеличенный пистолетный, и стрельба ими была полностью автоматизирована. Из магазина ракеты сразу выскакивали наружу. Наводка осуществлялась по лазеру, а дальше умная ракета сама находила цель. Запас ракет в количестве еще десяти штук хранился в специальной нише, также защищенной броневой заслонкой. В результате получился не убиваемый монстр, и теперь настало время его использовать.

Солнце встало над чумным городом всего час назад, а один из многочисленных отрядов зачистки уже приступил к работе. Сегодня объектом их внимания стала пятиэтажная хрущевка, приютившаяся на самом краю этой площади. Танк встал прямо напротив этого дома и, нацелившись на него всеми своими боевыми системами, подстраховывал штурм группу. Немногим ранее ее привезли сюда четыре машины РХМ-4-06 на базе БТР-80. Чтобы не допустить возможного прорыва, все окрестные высоты вокруг дома в виде зданий, деревьев, заборов, труб заняли снайперы с многозарядными винтовками калибра 12,7 мм. Прямое попадание в объект атаки гарантировало, отрыв конечностей и разрыв туловища на крупные куски. Убить уже умершего они, конечно, не могли, а вот остановить – вполне. Хотя присутствие снайперов прикрытия днем казалось не таким обязательным, этого требовал регламент. А он был для солдат РХБЗ этакой новой Библией, и предписанное в нем исполнялось ими беспрекословно. Писал его сам доктор Королев, глава батальона боевых исследований, являвшийся для них наместником бога на земле.

Вместе с ними, чуть поодаль, стояли две пожарные машины для своевременного тушения неминуемо возникающих очагов возгорания. В данном конкретном случае их задача заключалась в недопущении распространения огня на жилые помещения дома. Немного ближе к штурм группе разместилось родственное им по роду войск подразделение, которое все называли мусорщиками. Они занимались тем, что после зачистки упаковывали в контейнеры части обгорелых тел покойников и отвозили их в грузовых фургонах на базе КАМАЗов на пункты полного уничтожения.

Бойцы группы были вооружены штурмовыми автоматами Калашникова (точнее, ручными пулеметами Калашникова) с удлиненными стволами, в магазины которых были вложены патроны с разрывными пулями. Но это оружие служило лишь дополнением и в основном создавало останавливающий эффект, главным их оружием оставались реактивные пехотные огнеметы повышенной дальности и мощности калибра 90 мм РПО ПДМ-А, четырехзарядные ЛПО, огнеметы типа «Варна» и, конечно, новые ранцевые огнеметы.

Офицеры заканчивали осмотр на предмет укомплектованности бойцов и проводили уже, наверное, в сотый раз вводный инструктаж. Затем раздали схемы внутренних помещений подвала и повторили план предстоящей операции. Все роли были расписаны по секундам. Каждый солдат знал наизусть порядок своих действий, в том числе и новички, среди которых был и Золотов Павел. За десять дней до описываемых событий он подал заявление об увольнении из института и в этот же день, используя свои связи в руководстве Московского отделения РХБЗ, попросился в отряд зачистки простым рядовым. Учитывая, что он потерял в происходящем хаосе жену и был не способен эффективно выполнять обязанности, возложенные на него начальством на его прежнем месте работы, его просьбу удовлетворили. Неделю его обучали особенностям использования новых образцов оружия, тактике и методам борьбы с ожившими мертвецами. Сегодня был его первый день настоящей службы после обучения, и он сразу попал на боевую операцию. Войска несли потери, и времени для раскачки новичкам практически не оставалось. В городе объявили призыв всех ранее служивших в подразделениях РХБЗ, а также не служивших военнообязанных запаса и студентов учебных заведений химической направленности, имеющих в своем составе военные кафедры.

Подошедший к Павлу лейтенант встал напротив него и внимательно осмотрел. Новеньким уделялось более пристальное внимание. Вооружение Павла составляли штурмовой автомат и два огнемета «Приз».

– Подтяните ремни разгрузки, чтобы в бою не мешали, – приказал лейтенант Кузнецов, молодой, но уже имевший достаточный боевой опыт.

Все бойцы были одеты в радиофицированные костюмы химической защиты, на которые крепились ремни боевой сбруи, удерживавшие в свою очередь карманы для боеприпасов, тактического наплечного фонарика, медикаментов и прочего. Павел никак не мог привыкнуть к этой портупее и постоянно с ней мучился, вот и сейчас его командиру пришлось ему помочь. Лейтенант с сомнением покачал головой и подошел к следующему солдату. У него появились большие сомнения насчет продолжительности жизни новичка в бою. Пока не был отдан приказ натянуть противогазы, Золотов с жадностью вдыхал осенний воздух, очень скоро его заменит душный запах резины, который он с детства терпеть не мог. И все же, несмотря на его неловкость, страдания в противогазе и общую неопытность в борьбе против мертвых врагов, лейтенант в нем ошибался. Его депрессия сменилась раскаленной добела от потери единственного родного человека яростью. Она бушевала в его сердце, словно пожар, и затушить ее можно было только холодной кровью трупов.

Прозвучал приказ «Вперед!», и все, разбившись на две части, натянув противогазы и включив наплечные фонари, двинулись к дому. Большая часть солдат, включая и Павла, пошла к последнему, левому от них подъезду хрущевки, вторая часть направилась к правому торцу здания. Жильцов из дома временно эвакуировали, однако двери в квартиры по инструкции должны были оставаться открытыми. Каждый раз в подобных случаях после основной работы солдаты принимались за осмотр квартир, и иногда их ожидали сюрпризы.

Прежде чем приступить к зачистке самого подвального помещения, огнеметчики первой и второй групп, подойдя на расстояние пяти – десяти метров, стали вести стрельбу по похожим на амбразуры дотов, уже раскуроченным направленными взрывами окнам – отдушинам подвала и проломам, проделанным специально для удобства стрельбы взрывниками отряда, успевшими загодя закончить все подготовительные работы к штурму. Оглушительно загремели взрывы, в подвале, в местах попадания боеприпаса повышенного могущества, вспучивался огненный шар, рвущий вакуумом и высокой температурой всё вокруг в объеме 80 кубических метров. В подвале завертелся огненный вихрь, выбрасывавший наружу облака раскаленной пыли.

Следующий этап был самым опасным – спуск в затаившуюся темноту. Идущий впереди солдат срезал пневматическими клещами замок на решетке, заменяющей дверь в подвал, отошел в сторону, на его место встал боец с ранцевым огнеметом и пустил широкую струю огня в темноту. Так, с интервалом в две секунды, выбрасывая впереди себя белое пламя, отряд вытянулся в цепочку и начал спуск вниз. Зайдя в первое помещение ниже уровня земли, вперед выдвинулись бойцы с огнеметами «Варна», остальные прижались к стенам, прятались в тамбуре за бетонной перегородкой, защищая себя от воздействия огненной струи разгонного заряда и осколков. Озаренный фонарями военных подвал представлял собой длинный вытянутый прямоугольник, состоящий из нескольких сквозных комнат, захламленных разным мусором: сломанной мебелью, носилками, лопатами, мешками, наполненными неизвестно чем. Находящееся перед ними помещение площадью пятьдесят метров оканчивалось темным провалом, ведущим в следующую комнату. Огнеметчики по очереди выбегали из-за перегородки, давали залп и тут же возвращались обратно. Зазвучали хлопки выстрелов, приглушенные резиной защитной маски. Павел потел и прислушивался к происходящему. Гранаты, похожие на длинную колбасу, ложились в самый конец комнаты и били по стенам, а две из них залетели в темный провал. Горючее вещество этих зарядов заключалось в сетку продолговатой формы, поэтому их называли «колбасой». «Колбаса» прилипала на любую поверхность и долго горела при температуре 1500 градусов. Кирпичи раскалялись добела и лопались, бетон превращался в пыль, а в помещении, куда попадала «колбаса», температура поднималась настолько, что всё горючее вокруг моментально вспыхивало, не являлась исключением и человеческая плоть. Отряд рисковал (особенно ведущий стрельбу огнеметчик), используя такое мощное оружие в закрытом помещении, но другого выхода просто не было, остальные средства борьбы с нечистью оказались просто не эффективны.

Подождав минут десять, в течение которых костюмы солдат прогрелись до пятидесяти градусов и стали походить на пыточную парилку, пока температура не опустилась до приемлемого уровня, группа, координируя свои действия по рации со вторым отрядом, вошла в подвал. Все его помещения заполнил густой дым, даже свет от мощных армейских фонарей не проникал дальше, чем на два метра вперед. Везде горели маленькие костерки пожара и тлели грязные тряпки. В воронках, образовавшихся от попадания зарядов «Варны», до сих пор подернутых серым пухом пепла, мерцали докрасна раскаленные угли – все, что осталось от прочных бетонных стен и верхнего слоя фундамента. Стены прокоптились черным дымом. Первое помещение преодолели без приключений. Во втором же прямо из-под сваленных в кучу искореженных и оплавленных листов кровельного железа поползли мертвяки. Все, без исключения, обожженные, дымящиеся, с влипшими в поджаренную плоть остатками одежды и какие-то омерзительно скользкие. Использовать реактивные огнеметы на таком коротком расстоянии было, естественно, нельзя, поэтому их выплывающие из плотного дыма силуэты встретили очередями разрывных пуль и струями ранцевых огнеметов. При попадании в мертвяков пули раскрывали свои лепестки и взрывали трупы изнутри, горючая нано смесь прожигала их насквозь, и они бенгальскими огнями валились назад на грохочущее от их падения кровельное железо. Половина мертвяков повернула назад и заковыляла через молочный кисель дыма в сторону второй группы, которая влезла в подвал через расширенное для этих целей отверстие отдушины и, соорудив импровизированную баррикаду, стала ждать появления отступающего и одновременно атакующего их врага. Как только мертвецы повернули в их сторону, им об этом сообщили по рации, первая группа, закрепившись в комнате хранения материалов для ремонта крыши, прекратила свое дальнейшее продвижение вперед. Заметив первые приближающиеся к ним черные пятна, бойцы второй группы открыли огонь. Мертвяков встретила стена огненных струй и рой разрывных пуль. Так они и метались по подвалу меж двух огней, пока не были полностью обездвижены. Проверив все закутки подвала и добив еще способных осознанно действовать мозгоедов, отряд покинул подвал, теперь дело оставалось за мусорщиками. Судя по количеству единиц зараженных, на этот раз гнездо оказалось не очень большим. Выстроив перед домом отряд, офицеры провели перекличку. Все на месте, потерь не было. Снявшие противогазы красномордые солдаты выглядели уставшими, но довольными, в основном тем, что остались в живых, ну и, конечно, они радовались свежему воздуху, проникающему лечебным потоком в их измученные духотой и резиной легкие.

Павел плохо помнил свой первый бой. Его разум, как и подвал, заполнил дым, и из него, этого проклятого дыма, раз за разом выплывало оплавленное лицо мертвого подростка, которое затем разлеталось мелкими осколками от бьющих в него проливным дождем пуль. Павел до сих пор чувствовал отдачу своего автомата, руки неукротимо дрожали. Теперь отряду предстояла легкая часть зачистки, а именно проверка покинутых хозяевами квартир. Разбившись на тройки, приступили к делу. Противогазы снова пришлось натянуть на голову. Напарниками Павла стали рядовой Грыжа и сержант Зверев. Им достались две квартиры на пятом этаже.

Первая же квартира оказалась запертой, что уже настораживало, конечно, люди, несмотря на приказы военных властей, все еще иногда продолжали тупить, боясь лишиться нажитого ими добра, но все же большинство обывателей, наученные горьким опытом, стали весьма законопослушными. А тут закрытая дверь. Дав короткую очередь в район замочной скважины, сержант ударом ноги вышиб дверь. Трехкомнатная квартира утопала во мраке, рассвет в ней еще не наступил. Напрягшись по полной от такого зрелища, тройка осторожно зашла внутрь. Маленькая прихожая, слева туалет, дальше кухня, если идти прямо, большая комната и за ней, слева и справа, две маленькие. Окна заклеены фольгой, лампочки из светильников выкручены. Павел сразу узнал знакомую ему сладкую вонь разложения. Проверили туалет – ничего, кухню – ничего, большую комнату, балкон – результат тот же, отрицательный. Первой решили осмотреть правую маленькую комнату, и когда ручка на ее двери стала медленно поворачиваться под нажимом руки Золотова, из соседней комнаты, проломив полотно двери, вылетел покойник и, намертво вцепившись, уселся на горб Грыжи. Того завертело и отбросило в большую гостиную. Покойник, молодой длинноволосый мужчина, сквозь резину противогаза прогрыз дыру, стремительно откусив кусок кожи с мясом, занялся черепом вопящего солдата. Его крики оглушали напарников через микрофоны наушников, но даже без них они довольно громко разносились из-под защитной маски по квартире. Грыжа так вертелся, что не было никакой возможности снять с него этого мозгоеда. Даже прицельно выстрелить не удавалось. Сержант, обозлившись от неудачных попыток, заорал сам:

– Не вертись ты, твою мать! Держи его, оттягивай жмура, оттягивай.

Последнюю фразу он адресовал уже Павлу, но было поздно. Жмур, как его назвал Зверев, добрался до мозгов Грыжи и стал насосом своей глотки затягивать их себе в рот. Солдат сразу размяк, только его правая ступня продолжала сгибаться и разгибаться в разные стороны. Сержант оттолкнул Павла, все еще пытающегося оттащить мозгоеда от своего сослуживца, и разрядил в тварь целый автоматный рожок. Он целился ему в голову, и некоторые пули, летя веером, из-за близкого расстояния между жмуром и Грыжей, также попали последнему в район головы. От башки мертвеца вообще ничего не осталось, она разлетелась багровыми гнилыми брызгами по всей комнате, лишь безголовое тело вслепую шарило руками по белому ламинату. Изрубленный же осколками череп Грыжи остался внутри противогазной резины, навсегда прилипшей к его лицу. Зверев вызвал подмогу и мусорщиков. Квартиру продезинфицировали, трупы упаковали в контейнеры и увезли. Зверева и Золотова, точнее их костюм химзащиты, тоже обработали. Больше в этом доме происшествий не случилось.

По завершении последнего этапа операции зачистки снова всех построили и проверили на наличие ранений и повреждений защиты. Уже собрались ехать на базу, когда из центра поступил сигнал об обнаружении очередного гнезда в районе их ответственности. Объектом следующей зачистки неожиданно для многих стал цирк на проспекте Вернадского. Площадь его была огромной, и в помощь подразделению Павла присоединили два соседних.

Здание цирка, к которому подъехал Павел, впечатлило его своей монументальностью. Размеры цирка поражали, работа предстояла нешуточная, по мере уменьшения расстояния до входа в бывший храм смеха и детского праздника нарастало предчувствие опасности. Он возвышался над прилегающими к нему улицами шатерообразным прыщом, как самозваный царь, контролируя своим помпезным величием окружающее его пространство.

Попасть внутрь здания можно с трех сторон. Павел со своим подразделением по плану должен был начать зачистку с нижних этажей. Само строение стояло как бы на приступке, облицованном гранитными плитами, в котором находились кассы и несколько входов в служебные помещения. Пройдя по выложенной тротуарной плиткой дорожке, идущей от самой проезжей части, солдаты спустились по ступеням в эту рукотворную яму и уперлись в один из таких входов. Во время спуска их не покидало ощущение простора, широты пространства, свободы, но по мере приближения к цирку, как предвестие грядущей беды, высокое голубое небо затянули невесть откуда взявшиеся серые тучи и заморосил мелкий противный дождь. Алюминиевые двери, стекла которых по приказу администрации были заклеены старыми афишами, не церемонясь с их сохранностью, быстро вскрыли, сорвали с петель, и чистильщики вошли в сумрак подсобки. Лампы здесь, конечно же, не горели, будучи разбиты светобоязненными мозгоедами. Группа Павла двинулась вглубь. Коридоры здесь были довольно широкими, и их прямые отрезки могли достигать пятидесяти метров в длину.

Завернув за очередной поворот, бойцы увидели спины нескольких субъектов, исчезающих прямо в стене. Осветив это место фонарями, они обнаружили лестницу, ведущую на подземные уровни здания. Как всегда, вперед выдвинулись два классических огнеметчика и, прокаливая огнем своих поливалок путь, стали спускаться. На одной из площадок они уничтожили притаившегося в углу зомби, но узнали об этом, только услышав звуки его агонии. Он так и остался лежать угольно-черной закорючкой в своем углу. Солдаты, проходя мимо, видели спонтанные сокращения его поврежденных высокой температурой мышц.

Спустившись на самое дно подземного уровня, они выстроились в боевой шахматный порядок и продолжили зачистку. Сейчас их со всех сторон окружали железные и сбитые из досок контейнеры, клетки и просто большие коробки, сложенные в несколько параллельных друг другу рядов. В этом лабиринте мог спрятаться кто угодно. И в подтверждение правдивости этого предположения с теряющегося во мраке потолка прямо на солдат начали падать мозгоеды. Вспыхнул яростный бой. Золотов палил во все стороны, стараясь все же не задевать живых. Краем глаза он заметил движение между клетками слева, развернулся в этом направлении, но кроме мелькнувшего в темноте цветного пятна ничего не обнаружил.

Атаковавшие их зомби были бывшими циркачами. Акробаты и гимнасты в своих облегающих трико, натянутых на разлагающиеся тела, с покусанными лицами и наполовину выеденными мозгами ловко прыгали вокруг солдат, кувыркались, кусали их, и только опыт офицеров и относительно небольшая численность нападавших позволили группе так быстро с ними справиться. Дожигая последнего мозгоеда, три идущих в авангарде огнеметчика на мгновение повернулись спинами к зловещей темноте, и тут же раздался механический рев. Через долю секунды к ним подскочил реальный клоун, держа в руках настоящую бензопилу, издававшую эти жужжащие звуки. Огнеметчики так и не успели отреагировать на его появление, их распиленные наискосок фигуры обвались четырьмя кусками, залитыми горючей смесью из их поврежденных пилой ранцев. Павел догадался, что именно его он видел за минуту до этого бегущим по проходу, в опережение группы. Он выстрелил первым, целясь в это размалеванное гримом лицо насмехающейся над ними смерти. На голове клоуна красовался рыжим шаром пушистый парик, глаза тонули в фиолетовых тенях, красный протез, по форме напоминающий круглую сливу, заменял нос, широкая намалеванная красным улыбка скрывала оскал кривых зубов. Грим с щедро намазанного косметическими белилами лица стекал неровными потеками, обнажая серую кожу, сплошь покрытую глубокими язвами. Он был чертовски быстр в своем мешковатом костюме и нелепых ботинках шестидесятого размера. И когда Золотов стрелял, тот пружинисто, словно баскетбольный мяч, отпрыгивал назад, под защиту темноты. Несколько пуль все же попали клоуну в грудь, но не остановили его, ему удалось скрыться. В этой схватке с циркачами отряд потерял сразу четверых человек, их тела, как и тела мозгоедов, подвергли очищающему воздействию зажигательной нано смеси. Оставив после себя погребальный костер, солдаты заспешили дальше.

Выйдя на верхний уровень, они оказались рядом с залом представлений, здесь все освещалось дневным светом, проникающим через панорамные окна, заменяющие более чем на половину обыкновенные стены. По плану им предстояло одновременно с другими группами начать проверку зала, но остальные группы запаздывали, и солдатам пришлось одним выполнять задание. Решили проникнуть в зал через вход, ведущий в самый верхний сектор, для этого они поднялись на самый верх, распахнув тяжелые двери и включив свои фонари, зашли в святая святых цирка. В темноте на желтых пластмассовых креслах повсюду сидели мертвецы, они уставились невидящими глазами на арену и будто ждали начала представления. С появлением в зале солдат оно началось. Хаос бегущих тел, грохот выстрелов и взрывов, шипение огнеметов. Смерть и огонь. В зале, подсвеченном локальными пожарами взрывов, по стенам метались уродливо большие тени. Павел, стреляя по мозгоедам, все больше чувствовал себя героем, попавшим в преисподнюю. Вокруг взрывались зомби, гибли его сослуживцы, плавились пластмасса и кожа, сгорала сама жизнь. И в этом ужасе боя на разных трибунах он видел ухмыляющуюся рожу давешнего клоуна. Тот, по-прежнему размахивая своей пилой, удачно уходил от огнеметных ударов. Он явно умнее остальных мертвецов, и, хотя в зал врывается помощь в виде двух запоздавших подразделений, из-за него солдаты несут наиболее существенные потери. Пила ревет, и от нее распиленные надвое военные валятся под сиденья веселого желтого цвета. Оглушенный шальным ударом горящего мозгоеда Золотов расстреливает своего обидчика. Затем он опускает ствол автомата и, наблюдая за клоуном, задыхаясь от внезапной ненависти, всю свою боль и обиду сконцентрировав на этом воплощении сатаны, начинает вести охоту за ним. Павел ложится за верхним рядом кресел, приготовив трубу огнемета, больше не участвуя в общем ходе бое, следя только за перемещениями клоуна и выжидая удобный момент. И когда тот приближается на максимально близкое к нему расстояние, да еще и поворачивается боком, Золотов прицеливается и стреляет. Стреляет из огнемета «Варна», из ствола, вихляя из стороны в сторону, вылетает раскаленная «колбаса». Она точно попадает на шею клоуна, обвивая ее питоном, намертво прилипая к ней. Раскрашенный мозгоед тут же загорается целиком, полыхая, как нефтяной танкер, и басовито хохоча смехом буйно помешанного, огненной лавиной скатывается на манеж. Как только его жарко горящее тело стукается о настил арены, она начинает опускаться. После уничтожения клоуна бой постепенно затихает, люди одерживают верх. Все способные драться спускаются к парапету манежа и встают вокруг него оцеплением. Всем ясно: оттуда, из глубины, им может угрожать смерть. И как только манеж доходит до своего крайнего положения, на него заходит ватага новых зомби, жаждущих полакомиться свежими мозгами. Они поднимают кверху свои бледные лица и тянут заскорузлые от крови руки. Не дожидаясь их подъема в зал, бойцы начинают стрелять по ним реактивными зарядами пехотных огнеметов. Мертвяков раскидывает в стороны, мелет, как в мясорубке, и заряды «Варны» превращают все это месиво в раскаленный ад. Когда арена вновь занимает свое место наверху, на ней огромной мясной кучей дымится хорошо прожаренный фарш.

Потери в цирке только отряда, где служит Павел, составляют одиннадцать человек убитыми, сожранными заживо. После повторной проверки всех помещений на предмет присутствия прячущихся мозгоедов бойцы едут на базу. Скоро закат, надо спешить. В карантинной зоне базы их всех прямо в костюмах химической защиты дезинфицируют в специальных промывочных камерах, а затем моют по второму кругу, уже голых. Технику тоже обрабатывают, для этого в зоне безопасности перед базой установлены две тепловые машины 59-д совместно с комбинированными поливочными машинами ТМС-65, для дезинфекции техники газовым потоком. После прохождения всех необходимых процедур их впускают на территорию базы, и они идут ужинать. Солнце садится за застывший желтой лавой горизонт, база и ее окрестности озаряются зенитными прожекторами.

Глава 6

Через час после ужина включается сирена тревоги. Уже разбредшиеся по казармам бойцы выбегают на плац и выстраиваются ровными прямоугольниками своих подразделений. Вперед выходит их командир, полковник Кочергин и, обходясь без искусственных усилителей голоса, с громкостью, приближающейся к парадной, объявляет:

– Солдаты, сегодня нам предстоит еще одна операция. Она будет проходить ночью, что сильно усложняет ее. Мера эта вынужденная, прямо перед закатом наша разведка обнаружила, наверное, самое большое гнездо с начала инцидента. Оно расположено на кладбище, в районе, вплотную прилегающем к центру города. В него со всех окрестных подвалов в течение нескольких дней, что, к сожалению, выяснилось только сегодня, стекались мозгоеды. Эта ночь может стать ночью страшного суда для всех расположенных вокруг кладбища районов, в результате к утру мы будем иметь зараженной не меньше четверти города. Солдаты, наш святой долг – остановить эту нечисть, сжечь ее, превратить в пепел. Не считайте часы до рассвета, считайте уничтоженных мозгоедов. Не ждите приказа, жгите эти гнилушки, не бойтесь и не медлите, убивайте – и вы спасете мир, своих родных и друзей. С богом, ребята, по машинам!

Командиры всех подразделений словно эхо подхватили последние слова своего полковника и закричали: «По машинам!» Бойцы самотеком быстро распределились по бронетранспортерам и уже через пять минут выехали за ворота базы.

Павел не огорчился этой ночной акцией, а даже наоборот, обрадовался ей. Оставаясь один на один со своими мыслями в казарме или в кровати, он снова и снова проворачивал в голове ту последнюю ночь, когда убил свою Настю. Его личное кино ужасов. Это мучило, не давало спокойно спать, иссушало душу изнутри. И только в бою он забывался, поэтому сейчас трясся в машине и был вполне доволен.

Лейтенант Кузнецов теперь смотрел на Павла совершенно по-другому. Сегодня в цирке он заметил, насколько неистовым был новобранец Золотов в бою. Такие вещи надо поощрять, а таких воинов – награждать. Павел чувствовал его взгляд, но не придавал этому значения. Он хотел, как говорил полковник, уничтожить побольше мертвецов, и, может быть, в этом случае его боль отступит или хотя бы немного уменьшится. Размышляя так, он и не заметил, как их БТР прибыл на место.

Выйдя из машины, он в первую очередь увидел квадратную громаду огнеметного танка «Гном», занявшего позицию прямо напротив ворот кладбища, и за танком командный броневик – обязательный атрибут такого рода масштабных операций. В этом броневике, наблюдая за будущим полем боя, сидел ее мозг – командир сводного отряда и три офицера-координатора.

Само кладбище было очень старым, и хоронили на нем теперь довольно редко, но оно все еще действовало, и нет-нет, да и на нем кого-нибудь чрезвычайно важного закапывали. Сюда согнали не менее десяти подразделений, повсюду ярко горели огни, превратившие ночь перед погостом в яркий солнечный день. Само кладбище из-за разросшихся на нем многочисленных деревьев оставалось укрытым плотной темнотой. Построившись в боевые порядки, чистильщики стали проникать через ворота на территорию кладбища. Войдя внутрь, тут же начали стрельбу: свистели уходившие из контейнеров огнеметов ракеты, легко хлопали выстрелы из четырехзарядных пехотных огнеметов, шумели раскаленные «колбасы» «Варны», гремели взрывы. Земля вспучивалась красно-черными пузырями и разлеталась смесью грязи и истлевших костей. И в этом безумном урагане разрушений ни один мозгоед не показался в крестах оружейных прицелов, пока колонна военных, недопустимо и неминуемо растянувшись, не дошла почти до середины кладбища. Тогда из-под покрывала прелых листьев, из каменных склепов, из-под самой земли, как дождевые черви, продавливаемые сквозь крупное сито дуршлага, полезли голодные трупы. Их было так много, что бойцы не успевали перезаряжать свое оружие.

Павел навел свой «Приз» на склеп, из которого особенно густой толпой валили мертвяки, и, недолго целясь, выстрелил. Плиты склепа взлетели на воздух, придавив своим весом большую часть прятавшихся в нем мертвяков. Этот взрыв совпал с началом второй атаки. До этого момента скрывающиеся за надгробиями и обелисками мозгоеды бурлящей лавой покатились на военных. К ним присоединились даже совершенно гнилые экземпляры, выползшие из своих трухлявых гробов. Стоять, а тем более идти на своих разложившихся до костей ногах они не могли, и гнилушки ползли прямо по раскисшей под недавним дождем земляной грязи, извиваясь всеми своими калечными телами. Ими двигало одно желание – желание добраться до живого серого вещества, до поры до времени, скрытого в черепах людей.

Памятник, изображающий фигуру мужчины с суровым лицом, рвущуюся прямо из серого гранита на свободу, покачнулся, словно пластмассовый полый кубик, подскочил на месте и завалился набок. Из образовавшейся дыры на свет божий стала выбираться еще одна ватага злых мертвецов. Почти окруженный отряд вынужденно вступил в рукопашную схватку. Преимущество явно перешло на сторону мозгоедов. Даже самые древние гнилушки обладали феноменальной силой. Вцепиться своими пальцами в шею человека и выдрать из нее порядочный кусок мяса было для них нормой, как и способность одной рукой отбросить на пять-десять метров назад даже самого крупного солдата. Их челюсти были более похожи на гидравлические механизмы, чем на части тела, сделанные из обыкновенной плоти и крови. Одним укусом они могли сокрушить любой череп, и их, как и кровожадных акул, не останавливала даже потеря большей части зубов. Отряд стал таять на глазах. Бойцов разрывали на части, передавали из рук в руки, и они навсегда исчезали в дырах разверзшихся могил. Чтобы не оказаться полностью отрезанными от улицы, военные стали отходить. Вскоре был отдан официальный приказ отступить. Ситуация осложнялась еще и тем, что прожекторы на площади перед погостом начали один за другим гаснуть. В практике зачисток последнего месяца это было чем-то новым. Ярость множества мозгоедов, сфокусированная коллективной линзой их слепого разума, превратилась в оружие, планомерно уничтожающее лампы зенитных светильников. Люди попали в цейтнот.

Подполковник Шелиховский, командир всех десяти подразделений, сведенных в один штурмовой отряд, толстый пятидесятилетний мужик с выступающим из головы мясистым лицом, наблюдал за ходом боя по тепловизору, укрывшись в командной броневой машине. Он был старым воякой, грубым, как кирзовый сапог, но далеко не глупым. Увидев, чем все может кончиться, отдал приказ о немедленном отступлении. Покидали кладбище тактически правильно, минуя ворота, бойцы рассредоточивались по площади мелкими группами, продолжая вести сдерживающий огонь. Как только последние военнослужащие вышли, в проем ворот тут же полетели огнеметные ракеты, выпущенные «Гномом». Солдаты залегли. После первых пусков ракет заработал танковый огнемет, он вбил два протуберанца пламени между стоек ворот и, переведя струю жидкого огня на ограду погоста, быстро возвел заградительную стену из двухметровых языков пламени, с яростью начавших лизать прутья и каменные тумбы забора между солдатами и мозгоедами. Заработали два четырехствольных пулемета ЯКБ-12,7, их мощь поражала своим разрушающим воздействием. Мозгоеды, попадавшие под их очереди, превращались в красную пыль. Жаль только, запас патронов в танке для этих пулеметов был ограничен. Пытавшихся перелезть через боковые стены кладбища мертвяков сбивали обратно снайперы, засевшие в соседних домах и на деревьях. Но всем было ясно: так долго продолжаться не могло. Через полчаса «Гном» израсходует все боеприпасы, сдерживающий огонь погаснет, а освободившиеся мертвецы хлынут на улицу. Работая на опережение, Шелиховский отдает второй приказ: «Всем пехотинцам занять места в своих бронетранспортерах и отъехать от соприкосновения с противником на два квартала. Танкисты остаются на месте». Приказ многим показался странным, ведь без них, после скорого и легко предсказуемого выхода из боя танка, заслона между городом и мозгоедами не останется. Впрочем, объяснение этому странному распоряжению нашлось довольно скоро. Проезжая один из перекрестков, их бронетранспортеры остановились, кого-то пропуская. Заинтригованные этим интересным фактом и задаваясь естественным в этой ситуации вопросом: «Кого это могут пропускать боевые отряды РХБЗ, имеющие самый широкий приоритет в правах в обстановке объявленного военного положения?», большинство бойцов прильнули к боковым амбразурам, предназначенным для стрельбы личным оружием. По перпендикулярной по отношению к ним дороге пронеслись две тяжелые огнеметные установки «Буратино». Всем стало все ясно. И в подтверждение правильности их мыслей через пять минут раздались оглушительные, даже на таком удалении от происходящего, звуки десятков взрывов.

Территория погоста за секунду превратилась в изрытый глубокими воронками лунный пейзаж. Все мертвые были похоронены заново. Спекшаяся земля покрылась стеклянной коркой, над которой тихо стелился белый дым.

Глава 7

Через месяц, прошедший со дня первого боя Золотова, поведение мозгоедов резко изменилось. Их ночная активность пошла на убыль. Большие скопления мертвяков, так называемые гнезда, встречались все реже. Пульсирующая где-то глубоко внутри Павла жилка настоящего ученого заставляла его думать. Происходящие вокруг события выглядели в его глазах весьма зловеще, и он не разделял нарастающего среди сослуживцев оптимизма. А в Кузьминках, на подземном экспериментальном заводе, в тайном секторе боевых исследований примерно к таким же выводам пришел глава всех секретных разработок войск РХБЗ и по совместительству руководитель батальона боевых исследований доктор Королев. Его, так же, как и Павла, мучило наступившее затишье, уж слишком оно не вписывалось в общую теорию всего происходящего. Именно к нему, как к командующему операцией зачистки, и решил обратиться Павел. Используя свои старые связи и через бывшего начальника, профессора Коновалова, он попросил аудиенции у Королева с целью проведения презентации возможного развития будущего и даже передал свои начальные выкладки в виде служебной записки. Доктор отреагировал на удивление быстро, Золотова на следующий же день пригласили на совещание научного совета.

В овальном кабинете со стенами несерьезного розового цвета, в остальном он был выдержан в строгом спартанском стиле, присутствовал весь цвет военных ученых, занимающихся исследованиями на границе разработки перспективных видов оружия и махровой мистики. Они не просто являлись изобретателями новых способов уничтожения противника, эти тайные ученые, имена которых не всегда знали даже в Кремле, предпринимали попытки влияния на процесс эволюции человека как вида. За их плечами могильными крестами стояли сотни ужасных экспериментов. Ученые, по большей части одетые в дорогую военную форму, сидели за прямоугольным столом, во главе которого на обычном деревянном стуле председательствовал на этом собрании новых Франкенштейнов, прямой, словно проглотивший метровую палку, сам великолепный доктор, наиболее засекреченный человек из всех живущих в нашей стране. С противоположной стороны, на возвышении, чем-то напоминающем сцену, размещались электронная доска, маленький стол и на нем подготовленный к презентации ноутбук, подсоединенный к 3D-проектору. Павел приютился на одном из нескольких сидений, вделанных прямо в правую стену и при появлении такой надобности, как сейчас, механически выдвигаемых из стены. Он с интересом слушал вступительные слова Королева и с таким же, если не с большим интересом рассматривал его внешность. Живая легенда войск РХБЗ оказалась сухопарым человеком, одетым в приталенный гражданский костюм и черную рубашку с алым галстуком под ним. Зачесанные назад темные волосы доктора скрывали под собой голову формы продолговатого огурца. Наибольший интерес для Павла представляло его костистое, обтянутое кожей лицо. Создавалось впечатление, что между кожей и костьми черепа напрочь отсутствует естественная для среднестатистического человека прослойка жира и совсем мало мяса. Бугры лба напирали на слушателей, давили на них своим видимым невооруженным глазом интеллектуальным величием. И без того маленькие глаза скрывались в костистых обводах глазниц и сверкали оттуда цветом болотной тины. Острые скулы, впалые щеки, резко очерченные носогубные морщины и безгубый рот, вытянутый в нить тонкой скобы, под которым вырастал в плавных переходах подбородок поэта. По слухам, под его тоталитарной прической сороковых годов прошлого века скрывались глубокие впадины на черепе – следы от родовых щипцов, при помощи которых его вытянули на свет, хотя он и сопротивлялся этому как мог. По тем же слухам, когда Королева все же выковыряли наружу, он оказался мертворожденным. Он уже тогда был настолько упертым, что хотел, чтобы все складывалось только так, а не иначе, и ради этого пошел бы и на смерть, и тем более не остановился бы перед чужой. Целых пять минут врачи пытались вернуть в него жизнь, и в конце концов им это удалось, а может быть, им просто позволили это сделать. Наверное, поэтому после своей клинической смерти он всегда действовал так, будто мог видеть будущее. Мозг по-своему отреагировал на кислородное голодание и родовую травму, наделив своего хозяина экстрасенсорными способностями. Все вместе: запоминающаяся с первого взгляда внешность, слухи и реальные факты биографии доктора – производили такое впечатление, что любые его собеседники сразу понимали: они имеют дело с действительно незаурядной личностью. Королев был очень умным человеком, возможно, гениальным. Он видел любую проблему насквозь и мог найти решение любого вопроса, поставленного перед ним не только наукой, но и самой жизнью. Доходя во всем до максимальной глубины, до дна, умел создавать шедевры своих открытий в жестких условиях постоянных перемен политического курса страны и во время экономического кризиса. Сам завзятый интриган, из любых придворных передряг выходил победителем, сохраняя при этом все привилегии батальона боевых исследований и даже все более увеличивая финансирование своих во многом богопротивных проектов. И он добивался этого, имея всего лишь унизительно маленькое для такого великого человека звание подполковника! Правда, это его мало расстраивало, интеллектуальная энергия Королева была настолько сильна, что он один мог заменить собой целый научно-исследовательский институт. А еще он обладал редким искусством чтения душ людей и, подбирая себе соратников, еще ни разу не ошибся. Поэтому даже имевшие внушительный опыт и более старшие звания подчиненные беспрекословно выполняли любые приказы доктора. Теперь, сидя за столом и обводя лица своих соратников колючим взглядом плотоядного ящера, он продолжал говорить:

– Мне они нравятся. Их энергия и целеустремленность мне весьма импонируют. Они идут к неизвестной нам точке воображаемого горизонта. Существование мозгоедов доказывает наличие миров, отделенных от нас довольно тонкой перегородкой реальности. Мы прикоснулись к области, до сих пор отвлеченно исследуемой только древними религиозными деятелями. Церковь всегда говорила о демонах, аде и силах зла. Теперь их дети, напитанные черной энергией, толпами бродят по городу, ведь никаких вирусов, бактерий, сильно действующих химических веществ в тканях мертвецов мы так и не обнаружили. Так? Активная деятельность этих существ меня никогда не пугала, а была предметом пристального изучения. До прошлой недели я был искренне уверен, что нам удастся локализовать их распространение. Несмотря на возникающие трудности, мы, в общем, контролировали сложившуюся ситуацию. И, по нашим расчетам, до вершины кризиса оставалось два месяца. После неминуемого нарастания количества мозгоедов, достижения этого пикового максимума началось бы обязательное снижение их численности, в первую очередь обусловленное возрастающими темпами их уничтожения, опережающими естественную прибыль к ним как новых экземпляров, так и восстанием из могил давно умерших. Плюс меры, принятые по немедленной кремации всех усопших и превентивному уничтожению всех захоронений, находящихся в черте города. Так думал я, да и все мы, когда ситуация резко поменялась. Число бродящих по ночам мозгоедов резко уменьшилось. К сожалению, отнести это явление к великолепной работе наших подразделений нельзя. Они, конечно, действуют довольно эффективно, но не до такой же степени, друзья. Можно было бы радоваться, но результаты анализа ситуации не утешительны. Вывод один: мы теряем контроль. Мои мысли по этому поводу разделяет и приглашенный сегодня к нам бывший сотрудник восьмой лаборатории, а ныне сержант одного из наших отрядов зачистки Павел Золотов. – Павел встал и по-военному кивнул в знак приветствия головой. В его сторону обернулись сидевшие к нему спиной ученые, а остальные пристально стали его рассматривать. – Он, ежедневно сталкиваясь с мозгоедами в боевых условиях, пришел к такому же выводу, что и я. Что меня, как ученого, особенно восхищает. Предлагаю послушать нашего молодого коллегу.

Павел поднялся по двум ступенькам к электронной доске, настроил проектор и приступил к докладу.

– До прошлой недели тенденция плавного нарастания вполне укладывалась в расчетную параболу, – на экране появился график, по виду соответствующий форме верблюжьего горба. Его линия, выходящая из нуля и не доходящая до вершины примерно четверть всего расстояния, была окрашена в красный цвет. – Но в этой точке, – он указал на место, где краснота завершалась жирной отметкой, – произошло резкое сокращение количества нападений. С ночных улиц стали стремительно исчезать основные силы мозгоедов. По сути, по ночам по-прежнему ходили только отдельные, очень старые трупы, гнилушки, как мы их называем. Обычно трупы сбивались в стаи, жили в гнездах, а теперь от былой организации не осталось и следа. Если раньше мы выезжали два-три раза в день на зачистку обнаруженных гнезд, то теперь отправляемся на акции в среднем раз в три дня. Да и то, можно сказать, добиваем, а не очищаем, – на демонстрационном экране появилась карта Москвы. – На этой и следующих картах вы можете увидеть зафиксированные нами нападения мозгоедов и распространение их гнезд по площади города, для удобства восприятия они разбиты по времени, с первого инцидента и до сегодняшнего дня, на короткие пятидневные отрезки.

Схематичный чертеж столицы пестрел красными точками нападений и черными кляксами гнезд. Их расположение и количество менялись в зависимости от нарастания напряженности во времени, и в какой-то момент, разом, карта оказалась почти очищенной от мрачной какофонии резких цветов, как поверхность унитаза после смывания фекалий в неизвестность канализационных труб. На схеме остались лишь грязные тощие мазки угрожающих жизни красок. Создавалось впечатление совершения вполне запланированных действий, но вот в чем заключалась их закономерность, это для большинства ученых оставалось пока непонятным.

– По данным статистики, – на экране появилось несколько таблиц, – количество гнезд вначале быстро растет, потом две недели держится на достигнутом уровне, и затем наступает обвал. А теперь давайте посмотрим на карту города в динамике обозначенных ранее изменений, – начался мини-фильм. На свободной карте появились первые точки и кляксы, уже через мгновение они заполнили собой весь город и затем стали, как живые, сползаться к его восточной части, концентрироваться там и затем исчезать. За столом среди важных зрителей нарастал удивленный шум. Наконец-то на них нашло прозрение. – Размножившись, мозгоеды пошли на восток и здесь стали пропадать. И самое главное, можно заметить, что с самого начала инцидента только один район Москвы оставался практически чистым. Здесь фиксировались только отдельные нападения, в весьма небольшом, можно сказать, скудном количестве, хотя в белом пятне этого района находится (как он подумал про себя, затаилось раковой опухолью) действующее кладбище. На его территории даже есть собственный крематорий. Район этот называется Новокосино, – с этими словами он обвел кусок города, расположенный сразу за МКАД, – а кладбище – Новоархангельским.

В наступившей тишине кто-то из ученых задал вопрос:

– И что, по-вашему, это означает?

– Мозгоеды концентрируют свои силы и готовятся к прорыву.

Ученые зашумели и стали тихо переговариваться. Один из них, в форме полковника, седой, лысеющий толстяк, задал очередной вопрос:

– Где они могут прятаться здесь? Ведь их должно быть не меньше нескольких тысяч.

– Отталкиваясь от моего боевого опыта и их неменяющихся от ситуации предпочтений, могу предположить, что мозгоеды выбрали себе в качестве штаб-квартиры Новоархангельское кладбище.

В кабинете повисла недоуменная тишина.

– Да, коллеги, – вступил в беседу доктор Королев, – это смелое предположение, сделанное молодым человеком, не так далеко от истины, как вам, на первый взгляд, могло показаться. По данным нашей авиаразведки, под кладбищем, а точнее под зданием крематория, на глубине ста метров есть карстовая пещера, к которой прямо от систем городской канализации идет довольно широкий туннель и несколько ходов поменьше. Откуда они взялись, мы не знаем, ясно только то, что их возраст не может быть меньше нескольких веков. Может быть, это остатки средневековых подземных ходов? Но зачем эти ходы строились здесь, сейчас сказать трудно. Достать эту пещеру бомбами и даже специальными ракетами для взлома подземных бункеров из-за глубины ее залегания невозможно. Разве только кинуть туда атомную, а лучше – термоядерную бомбу, но такой роскоши нам, конечно, никто не позволит. А зря, – как будто с сожалением вздохнул он. – Что нам тогда остается? – и, обращаясь к Павлу, добавил: – Вы можете занять свое место, благодарим за доклад, коллега. – И после этого небольшого отступления продолжил: – Когда в теле человека образуется гнойный абсцесс, его при помощи вынужденного хирургического вмешательства вырезают. По моим расчетам, прорыв этого гнойника за границы карантина произойдет в течение трех-четырех дней. И если это случится, зараза распространится на всю страну. Поэтому нужно как можно скорее его ликвидировать. План операции разработаем сегодня, все подготовим, и завтра наши боевые подразделения смогут приступить к его осуществлению. Ну что, пришло время отпускать нашего друга? – спросил он, для формы обращаясь к присутствующим на совещании ученым, имея в виду Золотова. Получив всеобщее согласие, Королев еще раз поблагодарил Павла и разрешил ему покинуть кабинет.

Глава 8

На следующий день войска полностью оккупировали район Новокосино, выбрав основным местом своей дислокации масштабное здание центрального универсама. На каждом перекрестке стояли модифицированные БТР-80 и повсюду ездили военные УАЗы. Полк «Гномов» вместе с двадцатью ТОС «Буратино» окружил со всех сторон местный погост. Над районом постоянно барражировали армейские вертолеты, особенно долго зависая над блокированным со всех сторон кладбищем.

Для проведения операции из всех подразделений чистильщиков отобрали двести самых лучших бойцов, зарекомендовавших себя в качестве бесстрашных, яростных воинов. В их числе каким-то чудом, неожиданно для него самого очутился и Павел Золотов. Хотя он успел заработать медаль за храбрость и два ордена и ему даже предложили место командира взвода (от которого он благополучно отказался), его боевой опыт, как он сам думал, был для такого дела явно маловат, ведь более заслуженных ветеранов, даже в его части, хватало с избытком. Как оказалось, командование придерживалось совершенно противоположного мнения. А может быть, к такому решению их подтолкнул сам доктор, незримо влияющий на любые действия командования, возможно рассмотревший что-то такое, что было надежно сокрыто от глаз многочисленного начальства Павла маской жестокого безразличия к жизни, с недавних пор надетой на бледное лицо Золотова.

План предстоящей операции заключался в прямом проникновении сводного отряда в канализацию через подвал универсама и дальнейшем продвижении к пещере через недавно найденный артефактный туннель. Иначе говоря, лобовая атака, что уже было плохо, ибо, как правило, потери среди атакующих оказывались непростительно велики. Солдаты должны были доставить в самый центр дома мозгоедов восьмисоткилограммовую вакуумную бомбу. Что тоже само по себе являлось проблемой. Протащить бомбу по подземным проходам целиком, как есть, не представлялось возможным. Поэтому с оружейного завода, специализирующегося на производстве умных авиационных бомб и ракет повышенной мощности, военным грузовым вертолетом привезли в Москву особую бомбу блочного типа, разработанную для крупных диверсий в глубоком тылу противника. Каждый блок весил около двадцати килограммов, таким образом, ее можно было пронести куда угодно, быстро собрать, установить время задержки срабатывания и подорвать. Завтра сорок бойцов должны нести на себе части бомбы, а инженер-подрывник – собрать ее на месте и запустить программу уничтожения. Все было бы так просто, если бы не было так сложно.

Приехавших бойцов собрали в главном зале магазина, где до этого размещались продуктовые отделы супермаркета. Сейчас все полки с товарами смели к стенам, где они и лежали кучами изломанной мирной жизни. Начало акции назначили на утро следующего дня. Сюда же солдатам привезли новое снаряжение. Так как в результате многих опытов доказали, что живые, даже в результате плотного контакта с мозгоедами и при получении от них не летальных ран, никогда не заражались, от костюмов химзащиты решили отказаться. Взамен их для бойцов приготовили облачение из легкой многослойной брони с дополнительными керамическими вставками, голову защищала каска из материала Вниивлон 2 (материал, по своим броневым свойствам превосходящий зарубежный кевлар) с прозрачным забралом, сделанным из искусственной паучьей паутины, который не пробивала стандартная пистолетная пуля, даже при выстреле в упор. Броня не сковывала движения, отлично защищала не только от пуль и осколков, но и от ногтей и зубов мертвяков. Тяжелые штурмовые автоматы Калашникова поменяли на автоматы со шнековыми магазинами, идущими параллельно стволу оружия. Они были легче, кучность стрельбы выше, а емкость магазина составила рекордные семьдесят пять патронов. Половине солдат раздали дробовики без приклада. Дробовики как дробовики, только прилагавшиеся к ним патроны содержали белый фосфор. Один их выстрел мог прожечь здоровенную дыру в стальной пластине толщиной пять миллиметров, не говоря уже об их разрушительном воздействии на незащищенную плоть. Броню оснастили автоматическими светодиодными лампами, срабатывающими при снижении освещенности на опасный для жизни военнослужащих процент. Это означало, что в темноте солдаты начинали светиться, как новогодние елки. Проанализировав ход рукопашных схваток с мозгоедами, решили в дополнение к стандартному вооружению пехотинцев – автоматам, огнеметам – включить холодное оружие, а именно остро отточенные шашки. Ножны для них прикрепили на спине броневого облачения. И бойцы стали походить на японских наемных убийц – ниндзя. Весьма неоднозначное решение, и все же жизненно необходимое. Шашкой можно расчищать себе путь, если боезапас израсходован, биться до тех пор, пока рука не устанет, до степени полного изнеможения. А желание жить у всех участвующих в операции бойцов достигало поистине заоблачных высот, иначе здесь бы их не было, а значит, и их выносливость тоже находилась на уровне, позволяющем им рубиться долго, оооочень доооолго.

Вместо одноразовых реактивных огнеметов «Приз» в комплект вооружений ввели многоразовый огнеметный гранатомет, сделанный по схеме РПГ, его пусковая часть оставалась постоянной, менялась только головная часть, представляющая собой огнеметную гранату. Это решение позволяло бойцу брать с собой минимум в два раза больше зарядов для огнемета.

Дав короткие инструкции бойцам по использованию этих новых прибамбасов, инструктора стали следить за тем, как солдаты подгоняли под себя незнакомое для них обмундирование, давали необходимые разъяснения и помогали им привыкнуть к ним. Труднее всего пришлось с шашками. Для большинства они оказались незнакомым оружием, чем-то поистине архаичным и от этого крайне неудобным. Самое большее, что знали некоторые бойцы, – это ножевой бой. Поэтому в оставшиеся до отбоя часы воины под присмотром инструктора, в совершенстве владеющего всевозможными мечами, саблями и в том числе шашкой, отрабатывали всего два рубящих удара – наносимых наискосок и горизонтально. Этого, конечно, для полноценного овладения таким опасным инструментом умерщвления было недостаточно, но времени для оттачивания тонкостей навыков казачьей рубки не было. После тренировки, повторных инструкций и подробного изучения подземных путей передвижения отряда бойцов отправили спать.

Утро акции выдалось на редкость солнечным. Легкая дымка плыла над пригородным районом, придавая чисто городскому пейзажу вид романтического будущего. Обширные пространства и воздух манили отправиться на прогулку или утреннюю пробежку по ближайшему парку. Видя высокое синее небо над головой, хотелось жить, и выходившим подышать свежим воздухом солдатам верилось в счастливое окончание страшной сказки, в которой они очутились отнюдь не по своей воле.

Павел не стал выходить на улицу, чтобы лишний раз не тревожить свою душу видом оживающей под утренним солнцем природы. Но контрастная яркость наступающего дня парадоксальным образом дарила ему, стоящему у витрины универсама, предчувствие наступающей беды, острым скальпелем проникающее в его прожженную кислотой страшной тайны душу. Ответственность за все происходящее сделала его отношение к заслуженному наказанию, которое, по мнению Павла, обязательно ждало его за ближайшим поворотом на его жизненном пути, до поры укрытое вечно исчезающим рисунком утекающих сквозь пальцы дней, часов, минут и секунд, неожиданно спокойным. Жертва должна быть принесена, и тогда начатый лично им кошмар закончится. И все равно его единственной наградой должен был стать только ад. Преступник добровольно нес свою голову на плаху, подставляя ее под топор потустороннего палача.

Их полевым командиром на этом задании стал всем знакомый полковник Кочергин. Мужчина маленького роста, со стальным характером, с голосом, как все отлично знали, в случае надобности перекрывающим звук работающего танкового дизеля. Казалось, он вообще не умеет улыбаться, настолько суровое выражение отпечатала жизнь на его лице. В этот раз обошлись без громких речей и лозунгов. В отряде также оказалась пара знакомых Павлу людей. Среди них был и сержант Зверев.

Выстроившись группами по десять человек, начали спуск в подвал универсама. Радость по поводу отсутствия на бойцах, крайне надоевших за последние месяцы и стеснявших их движения и дыхание костюмов химзащиты имела и обратную сторону. Отсутствие противогазов сразу дало о себе знать отвратительным запахом сточных вод в канализационных трассах. Влажная темнота подземных проходов, подсвеченная броней солдат, казалось, дышала ручейками испражнений и ржавой капелью хлорированной воды, испоганенной ядовитыми моющими средствами и испорченным прогорклым жиром. Пригибаясь, чистильщики брели по щиколотку в коричневой жидкости, и каждый их шаг сопровождался мерзопакостным чавканьем. Через пятьсот метров они вышли к жерлу старого, непонятно кем построенного подземного коридора. Вход в него был завален надгробными камнями, частями могильных оград и просто крупными предметами бытового мусора. На расчистку закрывающей вход в туннель пробки ушло двадцать минут. Когда путь оказался свободным, чистильщики вступили под его высокие своды. Павел шел одним из первых. К запаху дерьма здесь с каждым шагом примешивался все более резкий несносный аромат гниения. Спертый воздух был щедро насыщен соединениями серы, сероводорода и аммиака. Отряд выстроился в фигуру, своими очертаниями напоминающую повернутый острием к цели нападения акулий зуб. По его краям расположились бойцы, вооруженные ЛПО, дробовиками и ранцевыми огнеметами, в центре – автоматчики с огнеметными многоразовыми гранатометами. При возникновении необходимости бойцы первой линии расходились в стороны, опускались на одно колено, а гранатометчики по очереди вели огонь. В самой середине зуба шли сорок носильщиков двадцатикилограммовых частей бомбы. Боевой порядок отряда двинулся вперед. Размеры коридора поражали, по нему свободно мог проехать КАМАЗ. Его стены, потолок и пол давно умершие и, должно быть, весьма неглупые строители облицевали обожженной в огне глиняной плиткой. От старости она во многих местах отвалилась, обнажая сырую землю, опутанную бледными корнями растений, так глубоко проникнувшими под землю в поисках источника утоления своей непреходящей жажды. Коридор шел под небольшим наклоном вниз, и через каждые пятьдесят метров от него отходили дополнительные ответвления. Из третьего по счету лаза на них выперлась ватага мозгоедов. Они так стремительно сократили расстояние между собой и отрядом, что чистильщики смогли произвести всего несколько выстрелов, после чего бой перешел в рукопашную фазу. Вот где пригодились фосфорные дробовики и шашки. Заряды, выпущенные из дробовиков, попадая в мертвецов, не просто выбивали из тел целые куски, они заставляли гореть белым дымным пламенем их плоть, за доли секунды добираясь до костей скелета и прожигая его насквозь. Шашки же вообще уравняли шансы людей и зомби в драке. Кочергин дал команду, и, бликуя в охраняющей яркости светодиодов, над головами солдат замелькали клинки. Каждый удар шашки попадал в цель, разваливая противников на дергающиеся половинки, отрубал одним взмахом головы. Очень скоро вся толпа атаковавших мозгоедов оказалась нашинкована в мелкую капусту. Ранцевые огнеметчики всю эту адскую трепещущую расчлененку сожгли за одну минуту, отряд продолжил путь дальше.

Подобным нападениям они подверглись еще трижды. В последнем столкновении с мертвяками, в пылу гремящего вокруг боя израсходовав очередной автоматный магазин, Павел спрятался за толстый газовый баллон, вросший на добрую половину в землю, и, пока перезаряжал оружие, в его голову щемящей сердце тревожной мыслью пришло желание. Он впервые со времени убийства своей девушки захотел жить и хотя бы еще один раз увидеть весеннее солнце. Неуместность здесь такой мысли он осознавал, но ничего не мог с собой поделать. Лишь крепче стиснув зубы, кинулся в самое пекло. Он смело вплотную подлетал к мертвецам и в ярости выпускал им прямо в лицо пару коротких очередей, которых обычно хватало для того, чтобы отправить их к чертовой матери, обратно в ад. Один труп очень толстой женщины зашел к нему с тыла. В последний момент почувствовав угрозу, Золотов обернулся. На него надвигалось поистине что-то тошнотворное – полуголая узкоглазая женщина, облепленная белыми личинками, с буро-желтыми глазами, вся в болезненно краснеющих обширным воспалением складках кожи и, что самое противное, с вывороченным огромным животом, покрытым бордовыми пузырями, который к тому же еще и шевелился, причем делал он это вне зависимости от ее спотыкающихся передвижений. Она походила на беременную сотней тысяч трупных червей мать всего умершего, поэтому-то ее живот и шевелился. Оказаться в объятиях этой жабы он категорически не хотел, но независимо от такого зрелища замер, впав в состоянии ступора. Хорошо, что рядом с ним оказался молоденький огнеметчик, который скорее от испуга, чем намеренно выпустил в это страшилище целый поток огня. Мертвец закружился в ритуальном танце, перескакивая с одной ноги на другую, опустился на корточки и, напоследок сердито замычав, растворился в очищающем пламени вместе со всеми своими червями. Золотову даже показалось, что его штаны стали какими-то недопустимо мокрыми. Разозлившись из-за этого стремного факта, в дальнейшем Павел поспевал везде, более не впадая в состояние оцепенения, и в течение короткого боя ему удалось выручить из беды четырех солдат, поваленных оземь ревущими в алчном желании крови мертвяками. Все они, покрытые сине-фиолетовыми трупными пятнами, используя свое тройное численное превосходство, насели многолапым пауком на захваченных врасплох бойцов. Паша, бегая вокруг этой куча-мала, прикладывал ствол автомата то к одной мертвой голове, то к другой, нажимал на курок, превращая их в брызги гнили на полотне нервно больного художника-сюрреалиста. Когда он закончил, парни выбрались из-под них и сразу начали добивать оставшихся стоять на ногах мозгоедов.

Пройдя и это препятствие, отряд приблизился к месту, где туннель стал заметно подниматься вверх. Они вышли из облагороженного человеческими руками отрезка и попали в прорытый руками сотен мертвецов узкий проход. Ширина хода составляла чуть более двух метров, потолок располагался примерно на такой же высоте. Он не был ничем закреплен и мог в любой момент обвалиться. Как только первые чистильщики, вынужденно изменив порядок построения, зашли туда, на них сверху посыпались длинные, жирные могильные черви-альбиносы. Немного розоватые, извивающиеся холодными макаронами, они падали на голову, заползали за шиворот, вызывая отвратительное чувство омерзения, усиливающееся непередаваемой вонью, надуваемой из рваной дыры, ждущей отряд впереди. Эти аномально большие черви были везде, они ползли из самих стен, свисали живыми мочалками с потолка, забирались по армейским ботинкам и пробовали проникнуть за броню, упорно стремясь туда, к нежным отверстиям, ведущим внутрь человека. Червь забрался под забрало Павла и елозил там, пачкая слизью его щеки, веки, губы, пока он не выковырял его оттуда и не раздавил пальцами в мокрый комок липкой грязи этот зародыш противного насекомого. Через сто метров отряд вышел к входу в пещеру. Ее огромная внутренняя поверхность светилась нездешним голубым светом. Здесь червей было еще больше. Настоящее море извивающихся белых личинок, но поражало то, что нигде не было ни видно, ни слышно мух. Хотя по логике вещей их гудение должно заполнять воздух своими назойливыми звуками. Грубые стены были изранены бесчисленным числом нор и ходов, прогрызенных в твердом грунте зубастыми пастями мертвецов. Там вповалку, штабелями спали, обнявшись в безнадежной попытке согреться об своего холодного соседа, тысячи и тысячи мозгоедов. В середине пещеры находился водоем, когда-то содержавший тонны чистейшей, отфильтрованной через толщу почвы воды. Теперь подземное озеро превратилось в смердящее болото, до краев заполненное разлагающимися трупами. Отряд занял оборонительные позиции тремя расширяющимися полуокружностями вокруг сорока бойцов. Под руководством специалиста-подрывника началась сборка бомбы. Почувствовавшие присутствие живых людей мозгоеды стали выпадать из своих нор и все сокрушающими ордами устремились на ряды чистильщиков. Из бывшего озера восстал самый пакостный их легион. Лоснящиеся от раздувшей их плоть тухлой жижи, с вылезшими из своих насиженных мест глазами величиной с перезрелые яблоки, они, резиново хлюпая, медленно пошли за добычей свежих мозгов.

Кочергин принял решение не ждать нападения, а самим перейти в атаку и тем самым выиграть время, необходимое для сборки и запуска бомбы.

– Вперед, ребята! Будем живы – не помрем!

Ответом ему был подхваченный солдатами клич, кликнутый кем-то из офицеров.

– Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей! Убей!

И с этим позитивным словом они двинули вперед, на стонущую и рычащую толпу. Засверкали огоньки пущенных ракет, забили солнечным пунктиром линии очередей. Пещера зацвела смертельными цветами оранжевых взрывов.

Бомбу собрали, оставалось только ввести задержку времени взрыва. И в этот момент к бойцам с тыла зашла новая орава мозгоедов, а из стены, к которой прижимались чистильщики, из не замеченных ими ранее нор дополнительно посыпались друзья вновь пришедших. Произошла свалка. Павел, оказавшийся среди сорока избранных, палил во все стороны, где-то сбоку шипел огнемет и орал от боли пожираемый заживо солдат. Крики и выстрелы слились для него в дисгармонию симфонии ужаса. Состояние боевого транса длилось недолго, пока на Павла не вышел человек-герпес, весь покрытый пузырями величиной с кулак, бледная кожа которого буквально вскипела от еще при жизни поселившегося в организме этого бывшего человека коварного вируса. Он всем весом навалился на Золотова и опрокинул его на спину. Пытаясь столкнуть с себя мерзкую тушу, Павел уперся руками ему в грудь, некоторые пузыри лопнули, и мутная жидкость из них полилась на бойца. Жидкость обжигала. Приподнятый на прямых руках человек-герпес схватил левую руку своей жертвы и в два приема выломал ее из локтевого сустава. Поток крови из раны хлынул на лицо мертвяка и залил распаханную схваткой землю вокруг. Пришедшая к Павлу с некоторым запозданием боль оказалась просто чудовищной, нестерпимой. Но герпес и не думал на этом останавливаться. Он схватил его правую руку и оторвал ее так, что из обильно кровоточащей культи остался торчать только острый осколок кости. Не выдержав новой порции страданий, Золотов потерял сознание. А схватка вокруг бомбы почти закончилась. Не считая Павла, в ней уцелел всего один человек – сержант Зверев. Но и мертвецов, способных к активным действиям, не осталось. Последнего Зверев расстрелял из своего дробовика. Обернувшись, он увидел бугристую спину мертвеца, наседающего на находящегося в бессознательном состоянии бойца. В два прыжка сержант очутился рядом с ними. Вытащил шашку и первым же ударом развалил герпеса до пояса, прокрутив ее над головой, рубанул второй раз, и часть туловища с торчащей на ней головой отлетела в сторону, где и сгорела, попав под воздействие патронов с белым фосфором. Отодвинув в сторону, оставшуюся лежать на Павле половину покойника, Зверев попробовал прощупать пульс на шее бойца. Жилка билась, но, судя по бурно вытекающей из остатков рук крови, скоро жизнь покинет тело и душа отлетит на небо. Сержант не был лириком, поэтому, быстро достав аптечку, он резиновыми жгутами перетянул обрубки верхних конечностей и сделал четыре укола – два кровеостанавливающих и два промедола, сильного обезболивающего опиоидного препарата.

Закончив оказывать первую помощь, сержант подобрал автомат, собрал несколько неизрасходованных магазинов и побежал туда, где гремел бой. Там его окруженные со всех сторон товарищи ввязались в неравную схватку с силами зла. А здесь ему делать было больше нечего.

Не успел еще Зверев скрыться из виду, как Золотов пришел в себя. С удивлением посмотрел на свои увечья, сел и, превозмогая оглушающую боль, стал думать. Все же, несмотря на сильный обезболивающий эффект, боль, конечно, уменьшилась, но так до конца и не покинула нервные клетки организма. Прямо перед ним возвышалась зеркальная сиреневая сфера вакуумной бомбы. На ее поверхности мерно покачивалось его растянутое гладкими обводами стенок бомбы кривое отражение. Искаженный двойник в точности повторял все его движения. Бедный раб, он жил чужой жизнью своего господина, но без него тоже не существовал. И через эту пришедшую инвалиду на ум в этой проклятой пещере аллегорию до него вдруг дошло: все, что творилось вокруг, являлось отражением его действий в прошлом. И будущее без него означало освобождение мира и от них, этих невольных его крестников. Он встал, покачиваясь, с кружащейся от потери крови головой пошел к бомбе. Встав перед ней на колени, похожий на ритуально присевшего богомола, осколком кости подцепил защитную дверку пульта. Как только оголенная кость коснулась ее, крутящаяся штопором боль пронзила его от пяток до макушки. Стараясь не упасть, балансируя над темной пропастью беспамятства, он откинул тугую дверку в сторону и стал концом кости набирать необходимую комбинацию цифр. Выставив время задержки взрыва всего на одну минуту, совершенно обессиленный Павел отошел назад и присел у стены. В пещере еще гремели одинокие разрывы гранат и редкие выстрелы из автоматов. Отдельные группки чистильщиков продолжали сражаться, безнадежно окруженные, они дорого продавали свои жизни.

Взрыва Павел так и не услышал. Он увидел ослепляюще яркую вспышку, в которой замелькали разные знакомые и не знакомые ему лица. Вереница гнилых ликов, странное лицо доктора Королева, зловещая ухмылка клоуна – все растворилось, и последними на экране его умирающей памяти появились грустные глаза его возлюбленной Насти, потом все свернулось в точку и исчезло.

Взрыв был такой мощи, что выжег целиком весь объем пещеры, со всеми ее тайными ходами и норами. Потолок обвалился, превратив ее в большую братскую могилу людей и мозгоедов. Туннель, ведущий в канализацию, оказался полностью разрушенным и засыпанным тоннами земли. Цель, поставленная перед сводным отрядом, была достигнута, большинство мертвяков уничтожено, а угроза прорыва ликвидирована.

Через шесть месяцев карантин сняли, и город зажил нормальной жизнью современного мегаполиса. И вскоре стало сложно представить, что еще совсем недавно по его ночным улицам бродили ожившие из детских снов кошмары. Только на месте снесенного Новоархангельского кладбища зачем-то появились бурильные установки. Доктор Королев получил дополнительные преференции и значительно увеличил финансирование своих новых проектов, одним из которых занялся лично. Он получил кодовое название «Посылка», его разработка и дальнейшее внедрение в жизнь шли весьма успешно.

Часть третья

Безмолвный омут

Глава 1

Высоко в небе над Новоархангельским кладбищем жужжал вертолет. На месте кладбища лежала каша нещадно перепаханной земли с занозами трех бурильных установок. Территория была обнесена двойной линией заборов, между которыми залегла полоса желтого песка, как это обычно делают на государственной границе или в зоне. Правда, вышек с пулеметчиками не было, их заменяли длинные железные штыри с оборудованными на них площадками и видеокамерами с круговым обзором. В здании крематория, уцелевшем после инцидента и теперь переоборудованном под секретную лабораторию, шла своим чередом необычная жизнь. Лаборанты суетились, их руководители бегали по коридорам с взволнованными лицами, все ожидали приезда высшего начальства.

Старинная кирпичная постройка крематория походила на паровоз. Двухэтажная коробка дома с перекрестиями широких окон под двухскатной крышей, увенчанная с одного конца толстой, тоже кирпичной трубой. Внутри здание переоборудовали под соответствующее его нынешнему статусу предназначение. Расчертили зал первого этажа гипсокартонными перегородками лабораторий и новорожденных коридоров. Печи кремации демонтировали, угол, где они раньше стояли, отгородили настоящей крепостной бетонной стеной и вставили в нее сделанные из модульной танковой брони створки тяжелых ворот. Там-то с некоторых пор, пока еще нестабильно, прерывисто, забилось сердце всего проекта под кодовым названием «Посылка», детище самого доктора Королева. Изобретение, которого еще не знал мир.

Сейчас, несмотря на майский полдень, во всех окнах дома, насквозь пропитанного флюидами смерти, слабо горел лимонный свет. Бормочущий грохот вертолетных винтов становился все ближе, с неба на единственную заасфальтированную площадку перед крематорием спускался черный, с желтыми изогнутыми овалами знаков войск РХБЗ, похожий на приплюснутую с боков акулу вертолет. Спереди, снизу из его хищного рыла торчала скорострельная пушка, а под брюхом висели кронштейны для управляемых ракет и контейнеры для неуправляемых ракет, что недвусмысленно говорило о боевом происхождении машины. Со стоном раненого зверя лопасти прекратили вращаться. На протяжении целых трех минут из винтокрылой машины никто не выходил. Через тонированные иллюминаторы и черные дымчатые стекла кабины нельзя было определить, есть ли вообще кто-либо внутри или это сюда прилетел боевой робот. Тем не менее к вертолету из бывшего дома дымной смерти вышла целая делегация и направилась на встречу высоких гостей. Автоматические двери вертолета бесшумно разъехались в стороны, утонув в корпусе, совершенно слились с ним. Выдержав подобающую только сильным личностям паузу, из темных недр наружу выплыли первые гости. Подтянутые ординарцы в количестве четырех человек, пять высших офицеров, и, наконец, последним появился он – долгожданный, устрашающий своим подавляющим авторитетом гений боевых прикладных наук, всемогущий баловень судьбы доктор Карл Королев. Как всегда, он одет в серый плащ, под которым скрывался мундир без знаков отличия такого же мышиного цвета. На его голове красуется пилотка с кокардой в цвет государственного флага. За ним два солдата, одетых в черную форму гвардейцев-огнеметчиков, выносят некое подобие маленького гроба – керамический ящик с медными ручками. Королев, здоровается со всеми встречающими его учеными за руку, при этом наклоняя голову и вопрошающе заглядывая им всем в глаза. Этим он смущает их даже больше, чем если бы напыщенно не обращал на них внимания или его взгляд метал громы и молнии. Закончив предварительные церемонии, все вместе отправляются в крематорий.

Свита доктора и местные руководители устраиваются в комнате заседаний на втором этаже. Королев скромно садится не во главе стола, это право он оставляет за непосредственным начальником проекта профессором Эдуардом Викторовичем Семеновым, а занимает место среди остальных ученых сбоку длинного стола, приближающегося своей формой к виду перевернутой кувалды. Он же по знаку Королева и начинает доклад:

– Вчера в десять вечера мы закончили все предварительные работы. Кабели напрямую, из скважин подвели к установке. Они ждут своего часа, часа подключения при выходе на рабочий режим нашей машины. Как мы и рассчитывали, карстовая пещера была полностью уничтожена взрывом, а на ее месте образовалась электромагнитная напряженность с определенной амплитудой колебаний, замкнутой на отрезке времени, равном тридцати трем минутам шести секундам, а грунт, заполнивший полость пещеры, оказался разогретым до сорока пяти градусов. Другими словами, спекшийся кусок земли, расположенный на глубине пятидесяти метров, может давать переменный электрический ток с интересными параметрами, подробно изучив которые мы можем сказать, что это вовсе и не ток, а некая энергия непонятного происхождения. Она может идеально питать генератор нашей машины «Ореол 2», создавая недостижимый другими способами уровень мощности в единицу времени. Сама установка полностью собрана, испытана на холостых оборотах и готова к работе.

В этом месте речи-отчета о проделанной работе докладчика перебил доктор Королев:

– Профессор, будьте любезны, просветите приехавших со мною коллег, на каких принципах работает наша установка.

Произнеся свою просьбу, которую все восприняли если не как приказ, то уж точно, как распоряжение, доктор улыбнулся.

– Да-да, конечно. Вся суть – в этом агрегате, новом слове не только в науке, но и в какой-то мере в философии и даже в религии. – Слушая Семенова, Королев продолжал благожелательно улыбаться, ведь идея и теоретическое обоснование работы установки принадлежали именно ему. – Прежде всего напомню, для чего нужна установка: она должна прогрызть дыру в привычном нам пространстве и приблизить нас, предположительно, к миру, где живут существа, которых люди привыкли принимать за богов. Теперь перехожу к тому, как она действует. Внутри рабочей камеры установки создается вакуум, заполненный магнитными полями, получаемыми от подземного источника, который специальная пушка бомбит нейтронами. Под воздействием полей, нескладывающихся друг на друга в определенной последовательности и, если можно так выразиться, создающих собственный ритм, нейтроны выстраиваются в закономерном порядке и движутся по кодовым траекториям все быстрее. Это продолжается до тех пор, пока не происходит сползание шкуры реальности и не обнажается жесткий костяк искомого мира. Тогда в дело вступает вторая часть установки – генератор частиц, в научных кругах, называемых нейтрино. Знаю, эти частицы так редки и неуловимы во Вселенной, что до недавнего времени мы могли наблюдать только их следы в самых твердых породах земли, и все же нам удалось решить этот вопрос с помощью контролируемого распада атомов и их составных частиц – протонов. Не стесняюсь сказать, сделали это просто блестяще. Генератор нейтрино по своему значению для всего человечества, не побоюсь этого слова, важнее всех изобретений двадцатого века, включая контролируемую ядерную реакцию, компьютер, искусственный спутник и интернет вместе взятые. С его помощью мы будем должны проделать основную часть работы, то есть вскроем костяк удаленной Вселенной. Фигурально выражаясь, нейтроны обнажают дверь, нейтрино служит ключом и открывает ее. Затем нам останется лишь найти путь к месту, из которого к нам пришла сила, способная оживлять мертвых. Для этого нужна карта, в ее роли выступит электромагнитная матрица, снятая с объектов, еще недавно оккупировавших столицу ордами свирепых мозгоедов.

– Да, об этом позаботятся мои помощники. – произнес Королев, подняв вверх указательный палец левой руки. – Они привезли с собой все необходимое.

– Осталось найти испытателя, подходящего для такого трудного дела. А это, как я понимаю, нелегко, – со значением произнес Семенов.

– Нужный человек давно найден, – с мягким удивлением заметил Королев, чем явно смутил перестраховывающегося профессора. – Если нет вопросов, предлагаю перейти к снятию электромагнитной матрицы.

Королев обвел всех взглядом и, не услышав возражений, встал, за ним встали и остальные. Под предводительством номинального хозяина объекта Семенова вся честная компания военных ученых спустилась на первый этаж и зашла в большую овальную комнату, в который их уже ждали лаборанты и солдаты с ящиком, прилетевшие вместе с Королевым.

Глава 2

Сегодня суббота, а значит, законный выходной день Ивана Белова. Всего через месяц после того, как он уволился из морга, пережив весь тот океан ужаса, Москва превратилась в город, населенный ожившими трупами, как он подозревал, каким-то образом выбравшимися из того мира, вход в который открыл ритуал, густо замешанный на некрофилии и смерти. Он думал, что избавился от всего этого навсегда, а получилось так, что оно перестало быть только его кошмаром. Примерно через два с половиной месяца после начала эпидемии Ивана повторно призвали в его любимые войска РХБЗ. Он попал в один из отрядов очистки и отлично справлялся с возложенными на него обязанностями по уничтожению мозгоедов, иногда даже испытывая нечто вроде азарта и злорадного удовлетворения. И вот в этот период жизни ему повезло, во-первых, потому, что его не ранили и не убили в многочисленных рейдах по помойкам и тухлым подвалам города, а во-вторых, когда он не попал в сводную штурмовую команду. Прямо перед тем днем он сильно потянул ногу и загремел на неделю в медсанбат, а все воины, отправившиеся под землю на акцию по уничтожению главного гнезда мертвой плоти, нарыва, готового лопнуть за границы города, погибли, включая и трех его товарищей, с которыми он успел сдружиться, – Павла Касатонова, Костю Ластикова и весельчака, душу их маленькой компашки Витю Родионова. Они были настоящими мужиками и проявили себя в акциях очистки исключительно с положительной стороны, чем и обратили на себя благосклонное внимания начальства. Итак, они погибли, а Иван остался жить. Через несколько недель его, как и большинство новопризванных солдат, демобилизовали, и вскоре он нашел нормальную работу товароведа в сетевом магазине бытовой химии. Платили не так чтобы очень много, всего сорок тысяч, но с некоторых пор он заметно поубавил свои амбиции в угоду покою. Но как раз его-то он и не находил. Почти каждую ночь ему снились кошмары, и черпали они свои силы не из периода службы Ивана огнеметчиком, а из тех ночных смен в морге в бытность его охранником. Тогда к нему в голову приходили «нормальные мертвецы», а не агрессивные мозгоеды, и рассказывали истории своих смертей. Белову, вкупе с их ужасными рассказами, с маниакальной настойчивостью снились сны о том мире, куда он провалился вместе со всем моргом. Бесконечные коридоры, бог всех болезней и мертвых Змеелис, создавший себя из подручного материала – оживших мертвых тел, а в качестве мозга получившегося гомункулуса использовавший красного паука, рожденного оскверненной некрофилом девочкой. А еще ему снился запах формалина и сладкой гнили. Но в общем он чувствовал себя неплохо, потихоньку забывал подробности и старался наслаждаться маленькими радостями жизни. Вот и сейчас сидел на кухне своей однокомнатной квартиры и с десяти часов утра, как проснулся, пил водку. В качестве немудреной закуски у Ивана на столе была чуть подкопченная и малость от этого отдававшая ольховым дымком килька пряного посола в прозрачном пластиковом корытце с наклейкой «Томилинская», красные маринованные помидоры в пикантном маринаде с травами и чесноком, круглый черный, изумительно мягкий Измайловский хлеб, который он сегодня купил в палатке рядом с домом, и маринованные корнишоны фирмы «Эко». Вполне приемлемая мужская закуска. Без претензий на изысканность, зато позволяющая наслаждаться ее острым вкусом, возбуждающим аппетит не хуже спиртного, в полной мере. Окна его квартиры выходили на тенистую сторону, и уставшее солнце в своей розовой короне к нему заглядывало только под вечер. Утром в доме у Ивана, даже в середине лета, царила приятная прохлада. Поэтому это время суток нравилось ему больше всего. На кухне из ноутбука звучал хриплый сильный голос певца земли русской Владимира Высоцкого. Он как раз на высшей ноте эмоционального откровения выводил припев песни «Кони»: «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!» Иван опрокинул полную рюмку ледяной водки и закусил ее хрустящим пряным огурчиком. Бухание до обеда было, конечно, неправильным с точки зрения здоровья и всего прочего, но уж очень оно его привлекало особым состоянием опьянения – более ярким и наступающим быстрее обычного, но при этом оставляющим рассудок чистым, а мысли – ясными и точными. В такое время Белову хотелось творить, он с охотой строил планы на будущее, и жизнь не казалась такой бесконечно тягучей серой и бессмысленной кишкой.

Иван успел выпить всего четыре рюмки, когда зазвонил мобильный телефон. Номер звонившего не высвечивался. Под композицию Оззи Осборна «Мистер Кроули», расстроившую стройную гармонию исповедальных песен Высоцкого (Оззи этим летом был установлен у него в качестве рингтона входящих звонков), он поставил песню «Кони» на паузу, взял трубку и произнес:

– На проводе.

– Добрый день, Иван. Селиванов беспокоит.

Капитан Селиванов был его командиром во время инцидента. Они вместе ходили в бой и много раз помогали друг другу, но друзьями так и не стали по причине некоторой отстраненности Селиванова от рядового и сержантского состава. Селиванов считал, что таким образом ему будет легче управлять людьми, жизнями которых приходилось рисковать ежедневно. Тем не менее он отлично знал свое дело военного руководителя, ребята его уважали. С какой стати он позвонил?

– Здравия желаю, Валентин Петрович. Чем заслужил твое внимание?

Слова он произносил расслабленно, ничуть не выдавая охватившего его внимания. Иван, даже немного опьянев, отлично понимал, что бывший командир просто так звонить ему не стал бы.

– Тут такое дело, Ваня. Тебя вызывают в службу безопасности войск РХБЗ.

Белов присвистнул и произнес:

– Зачем это я им понадобился, интересно? – немного подумав, добавил: – Пускай посылают повестку, ничего не поделаешь, придется уважить контрразведчиков. Они дядьки серьезные.

– Ну да, шутить они не любят.

– Постой, а ты откуда про это узнал? Да и зачем ты мне позвонил?

– Меня, скажем так, попросили тебе позвонить. Курьер с повесткой ждет за дверью твоей квартиры.

– Ха, отчего такая спешка необыкновенная?

– Этого я тебе сказать не могу. Сам не знаю. Иди открывай и узнавай, что случилось, а мне пора. Бывай, солдат, может, еще свидимся.

– Ага, пока.

Немного ошарашенный скоростью происходящего Иван отложил мобильник в сторону и прошел в прихожую. Посмотрел в глазок. На площадке немного искаженный смотровой линзой неподвижно стоял военный в форме его родных войск – младший сержант. Молодой солдат с лишенным эмоций лицом просто ждал, не предпринимая никаких попыток оповестить хозяина квартиры о своем приходе. Что ж, пора узнать, в чем дело. Иван открыл дверь. На площадке его ждал не только курьер, рядом с ним, держась в слепой зоне дверного глазка, стояли еще трое гвардейцев. Сюрприз! Иван инстинктивно напрягся, ожидая, что его сейчас затолкают обратно в дом и там обездвижат. Но пришедшие к нему в гости получили другие указания. Во всяком случае, силовой захват в их планы не входил.

– Иван Белов? – спросил младший сержант.

– Да, он самый.

– Вам повестка. Ознакомьтесь и распишитесь.

Ивану прямо в руки впихнули серый плотный листок казенной бумаги вместе с шариковой ручкой в прозрачном голубом корпусе. Он ничего толком не успел рассмотреть, лишь заметил дату его вызова в службу безопасности – там стояло сегодняшнее число. Белов расписался. А что ему еще оставалось делать? Дождавшись, пока он поставил в углу повестки свою закорючку, сержант вернул себе бумагу и спрятал ее в черную пластиковую папку. Кивнув Белову, он сказал:

– Мы вас подождем.

Вежливо так произнес, тем самым давая понять, что Ивану следует одеться и поторопиться, а они, то ли охранники, то ли будущие тюремщики, подождут здесь.

Бред какой-то. Кому он понадобился? Ничего такого он не совершал, никаких секретов не выдавал, да и не знал. Ясно было одно: ничего хорошего от посещения дома, набитого параноиками от безопасности, которые во всех видели прежде всего засланных казачков, ждать не приходилось.

Оделся он быстро. Спортивные штаны, майка, безрукавка, ветровка, кроссовки – и он готов. На улице Ивана и его молчаливых спутников ждал серебристый легковой фургон с вусмерть затонированными окнами, непонятно какой марки и непонятно из какой иностранной корпорации родом. В салоне находились еще два бойца. Или Белова очень ценили, или боялись. За кого они вообще его принимали? Ему стало даже интересно: «Что же, на хрен, будет дальше?»

Куда его везли и какими дорогами, он определить не мог, так как на окнах присутствовали бордовые бархатные шторы. Всю дорогу ехали молча. Солдатам службы безопасности полагалось быть молчунами, а у Ивана не возникало желания лезть к ним с расспросами. Когда они прибыли на место, он вылез наружу и увидел здание – циклопическую постройку из серого бетона, без окон и дверей. Вывесок, указывающих на принадлежность строения какому-нибудь учреждению, тоже не наблюдалось. Иван находился перед ним, а его и здание окружал впечатляющий забор высотой в несколько этажей. Белов никогда ничего подобного в родной Москве не видел. Но чего на свете не бывает? С тех пор, как он стал работать в ночную смену, его мировоззрение резко поменялось.

Вход в здание тоже оказался не совсем обычным. Иван и его сопровождающие не дошли до перевернутой чашки секретного дома двадцать метров. Перед ними прямо из земли вылезла кабина замаскированного грузового лифта. Они зашли в нее и спустились на несколько этажей под землю. В противоположность ожиданиям Ивана коридоры бункера оказались широкими и хорошо освещенными, стены скрывались за деревянной обивкой, а потолки были высокими, побеленными, как в квартире, на полу лежал настоящий зеленый ковер. Уютно и не пахнет казармой. Больше походило на штаб-квартиру большой корпорации, заботящейся о комфорте своих сотрудников. Несколько поворотов, пара пропускных пунктов, и он оказался перед дверью темно-вишневого цвета. Сопровождавшие его солдаты дождались, пока она открылась, и Иван зашел в комнату, а затем ретировались. Внутри его подстерегала осень: комната, оклеенная фотообоями с видами отечественного желто-багряного лиственного леса, пылающего затухающими красками осени. В центре, как и полагалось в подобных случаях, его ждало седалище. Только, в отличие от примитивных и максимально неудобных железных табуреток, на сей раз это было кожаное кресло неожиданно оранжевого цвета. А напротив его прихода ожидали, сидя за выгнутым дугой столом, двое офицеров. Стол был черный, отполированный, похожий на кусок вулканического стекла. На столешнице отсутствовали какие бы то ни было предметы. Но, как заметил Иван при входе в комнату, поверхность стола в некоторых местах слабо светилась, что могло означать только одно: к нему подключили компьютер, используя его крышку как большой экран или что-то наподобие этого.

– Присаживайтесь, – предложил Ивану один из офицеров.

В сущности, они мало чем отличались друг от друга. Оба подтянутые, с одинаковыми короткими ежиками причесок, правильными чертами лица. Носы короткие, бульдожьи, составляют прямую линию с их лбами, без обычной ступеньки перехода, глаза напряженно-внимательные, но только разного цвета: у правого – серые, у левого – зеленые. Скуластые, с широкими челюстями и выдающимися вперед подбородками. Помимо цвета глаз их можно было отличить по шраму, который белой прерывистой загогулиной пересекал висок левого офицера и делил бровь на две равные части. Дождавшись, пока Иван сел, правый офицер, не отмеченный жизнью так колоритно, начал разговор:

– Иван Белов, два года назад вы работали в морге по ночам. Так?

– Именно, – подняв вверх указательный палец, ответил Иван.

Сейчас, после первого вопроса, он стал подозревать, в чем суть происходящего, зачем его сюда притащили. Офицер продолжил допрос:

– Да, именно. Именно в вашу смену случился первый инцидент. Каким-то образом покойники из холодильника переместились в котельную, ожили и, прежде чем их остановили, успели сожрать больницу целиком. Да?

– Нет. Это произошло не в мою смену, иначе я бы с вами не разговаривал.

– Хорошо. Но вы были там в предыдущую ночь, и мы уверены, вы должны знать, что там произошло.

– С чего это? Для меня это стало такой же неожиданностью, как и для всех.

– Тем не менее, когда произошел повторный инцидент, эпидемия снова началась из того же самого морга. Как вы это объясните?

– Никак. В то время, о котором вы говорите, – довольно язвительно заявил Иван, – я уже там не работал.

– Конечно. Вы ни при чем. И все же, когда вас призвали в ряды чистильщиков, – сидящий до этого спокойно меченый офицер передал правому несколько бумажных листов, исписанных мелким почерком, – как показывает ваш командир, капитан Селиванов, в отличие от большинства новичков, вы с первого дня службы показали себя исключительно расторопным бойцом при стычках с мозгоедами. Как будто, – он приблизил бумагу к лицу и начал цитировать: – «Рядовой Белов раньше уже имел опыт общения с выходцами с того света». Так пишет ваш боевой командир, а он многое повидал на своем веку, и обмануть его довольно проблематично. К тому же, – он снова зашуршал листами, – его слова подтверждают ваши выжившие сослуживцы, некоторым из них вы жизнь спасли, преимущественно в ходе первых акций. Довольно странная прыть. Чем же вы, Иван, отличались от остальных новичков?

Белов не спешил с ответом. Он зевнул, посмотрел в сторону, всячески изображая, что ему скучно и с ним офицеры безопасности только зря тратят время. Хотя на самом деле ему было совсем не до скуки. Этот допрос его ужасно раздражал и беспокоил. Из чувства простого человеческого упрямства он не хотел ничего им рассказывать. Достаточно потянув время, он произнес:

– Не пойму, что вас удивляет? До того, как попасть в отряд, я целых два месяца жил в городе, охваченном заразой. У меня было предостаточно возможностей насмотреться на мозгоедов. После нескольких стычек с ними я быстро научился обращаться с ожившими трупами.

– Другие почему-то не научились.

Белов пожал плечами и скрестил на груди руки, ничего не ответив на последние слова. Тогда в разговор вступил меченый офицер.

– Послушайте, Белов, мы точно знаем, что вы замешаны во всем этом. От вашего тела исходит особое излучение, сходное по своему амплитудному спектру с энергиями, исходившими от мозгоедов. Наши приборы зафиксировали его на прошлой неделе. Вы и сейчас его излучаете, – при этом он посмотрел на поверхность стола, где светились голографические приборы непонятного назначения с чудными шкалами. – Иван, вы можете нам помочь, – меченый говорил мягко, благожелательно. Как профессионал в ведении допросов он обладал харизмой, и в данном случае это могло сыграть решающую роль. – Видите ли, этот кошмар может повториться, и только вы способны предотвратить его.

– Я? Вы меня не за того принимаете.

– Понимаю, раскрывая перед нами карты, вы идете на определенный, а точнее, на неопределенный риск. Я считаю, что любой риск должен быть оплачен. И чем важнее информация, которой вы располагаете, и особенно, как мы предполагаем, ваши дополнительные возможности, тем выше будет оплата. По сути, вы можете попросить всего, чего хотите. В любом случае вам гарантируют достойную оплату, внакладе вы не останетесь. Иван, государство обеспечит вас на всю жизнь.

Не то чтобы Ивана как-то по-особенному интересовали деньги и почести, ему просто импонировало, что с ним стали разговаривать как с равным, по-человечески. Для него вообще в жизни самым главным было отношение к нему людей. В основном близких, но и относительно чужие люди начинали ему нравиться, когда вежливо просили, а не угрожали и требовали. Конечно, он понимал, что офицеры играли некоторые роли, предписанные их должностями, но ему было плевать на это. Поэтому он решил рассказать все, что знал. К тому же его заинтересовало упоминание о его особенности, связанной с каким-то излучением. Это объясняло то, почему именно его в качестве исповедальни выбрали мертвецы. И, наконец, почему за ним охотился Змеелис.

– Хорошо, записывайте. – сказал он, будучи уверен в том, что все происходящее в допросной обязательно записывается и потом будет тщательно анализироваться.

Иван выложил все, включая и его мытарства под светом синей луны в потусторонней реальности, с описанием ее главного хозяина – бога мертвых Змеелиса. Когда он закончил, его забросали уточняющими вопросами. Весь рассказ с последующими расспросами занял порядка четырех часов, после чего Ивану предложили немного погостить у них в бункере. Попросили мягко, ни на чем не настаивая, давая понять, как его пребывание здесь важно. Белов согласился, и его отвели на другой этаж, где для таких случаев всегда в идеальном порядке содержались несколько гостиничных номеров для значимых персон. Ивану достался трехкомнатный номер, по площади превосходящий его квартиру в два раза. В нем были две шикарно обставленные спальни, гостиная с минибаром и холодильником, доверху набитым деликатесами, компьютер без выхода в интернет, но с коллекциями, состоящими из тысячи фильмов и тысячи игр, телевизор с диагональю полтора метра, ванная с джакузи и душевой кабиной и множество других вещей, здорово улучшающих жизнь человеку.

Утром за ним пришел лейтенант-адъютант и пригласил его на встречу. Иван собрался и сопровождаемый адъютантом потопал к начальству. Он сразу догадался, что ему предстоит встреча с доктором Королевым, хотя об этом и не сообщали. Белов знал доктора по тем многочисленным слухам, которые сопровождали его во время службы в отряде очистки. Легенды про доктора и его отдельный батальон боевых исследований служили своеобразными страшилками, рассказываемыми солдатами после акций, перед отбоем в казарме. Так кому же, как не Королеву, были наиболее интересны его басни? Вывод сделать нетрудно, и через несколько минут догадка Белова оказалась на сто процентов верна.

Доктор принял его не в кабинете, а в помещении непонятного назначения, чем-то напоминающем котельную в морге. Кругом были трубы и решетки. Доктор стоял на мостике с решетчатым полом, довольно обширная площадь которого плохо освещалась желтыми лампами в форме бобов, покрытыми толстыми стеклами и прикрученными в нишах крупными болтами, придавая ему откровенно подвальный вид. И самое странное заключалось в том, что помещение было до половины заполнено жидкостью, которая мерно кипела. То есть люди ходили по решеткам, а под ними плескалось нечто похожее на прозрачное коричневое масло. Пар не поднимался, и в помещении не пахло ничем, кроме разогретого железа, так что оставалось загадкой, какая жидкость бурлит под их ногами. Доктор обернулся на звук шагов, двинулся навстречу и, не протянув руки для рукопожатия, очень вежливо, подчеркнуто мягко произнес:

– Здравствуйте. Многое о вас слышал. Я знал, что подобный вам человек должен существовать. И вот, на наше счастье, мы нашли вас, – при этом он улыбнулся, отчего кончик его длинного носа загнулся чуть ли не до верхней губы.

– Добрый день. Очень рад знакомству, – пытаясь быть вежливым, ответил Иван.

– Поверьте, я рад намного больше вашего. Как вы уже наверняка догадались, у меня к вам предложение.

Иван закивал головой, подтверждая справедливость слов доктора.

– Вы уникальны. И не потому, что первым вступили в контакт с ними, хотя это тоже имеет огромное значение. Ваша уникальность состоит в вашей природе, особой ауре, характерной только для клеток вашего организма. Вы как камертон при настройке пианино. Кандидата лучше, чем вы, для проникновения нам не найти.

– Какого проникновения? Куда?

– Ваш последний вопрос более правильный. Куда – это то слово, которое вам многое объяснит. Человечеству для дальнейшего развития, технологического рывка, новой культурной революции, называйте это как хотите, нужен толчок. И этим толчком станет проникновение в неведомое, разгадка извечной тайны жизни и смерти. Вы только представьте себе, мы за один день сможем ответить на вопрос, мучивший человека с начала времен. Что нас ждет за порогом могилы?! Есть ли жизнь после смерти?! Каким образом можно стать бессмертным? Это же бесценный дар, который мы вместе с вами можем подарить человеку. Причем за него мы не возьмем и копейки. Наше достижение, вне зависимости от того, будет оно использоваться нами или нет, сделает наши имена бессмертными. Вы станете первым, как Гагарин, и великим, как Петр Первый!

– И что же мне для этого придется сделать?

– Ничего такого, чего вы не делали раньше, – при этих словах доктора Белов заметно напрягся. – Вернуться туда, где вы уже были. Только теперь сделать это не при помощи стечения обстоятельств, а посредством достижений технического прогресса, машины, созданной специально для проникновения в загробный мир.

– О боже.

– Если вы согласитесь, вам снова предстоит увидеть синюю луну. А вместе с вами за местом, где вы окажетесь, сможем наблюдать и мы.

– Это верная гибель. В первый раз мне просто повезло, – погрустнев, сказал Иван.

– Да, и поэтому мы вас соответствующим образом подготовим. Подстрахуем. Риск, конечно, остается, но снижается в несколько раз. Ваше путешествие будет не опаснее, чем те акции, в которых вы, Иван, в недавнем прошлом участвовали.

Разговаривая, они ходили по мостику, и эхо их шагов гулко разносилось под сводами странного цеха.

– Мне надо подумать.

– Да-да, подумать. Это правильно, – даже будто обрадовавшись, согласился с Иваном доктор. – Такие решения за минуту не принимаются. Думайте сколько хотите, не будем вас ограничивать во времени.

Глава 3

Солдаты сняли крышку с ящика. Внутри в два ряда лежали человеческие головы. Из-за образовавшегося наклона их лица оказались повернуты в сторону членов комиссии, с любопытством взирающих на происходящее. Головы принадлежали мозгоедам, об этом говорили их искаженные злобой рожи, которые они продолжали корчить. Обычный свет в лаборатории сменился на жутковатый синий, поэтому головы находились в бодрствующем состоянии. Их затянутые белой пленкой бельм глаза крутились в разные стороны, с адским вожделением пялясь на окруживших их людей. Кожа на головах была покрыта бурыми пятнами и тронута распространившимся на обширные области тлением. У двух обнажились кости черепа, и в глазницах вместо глаз дрожало мутное желе слизней. Вдоволь налюбовавшись на открывшуюся ученым фантастическую картину, доктор Королев скомандовал:

– Начинайте.

К ящику подошли двое лаборантов. В руках у них были сетки из проводов с контактами датчиков. Они стали пристраивать эти электронные шапочки на мертвые головы, при помощи крокодильчиков защемляя мертвую кожу. Как только их пальцы касались материи трупов, лица мозгоедов искажались еще сильнее, а челюсти ходили ходуном. Им очень хотелось есть, но, лишенные возможности передвижения, они безуспешно раскрывали рты в голодных зевках. Укрепив датчики, лаборанты протянули от каждой головы по небольшому кабелю, ведущему к операционному блоку компьютера, отличающегося от обычного своими увеличенными размерами. Высокий сухопарый мужчина, лысеющий руководитель лаборатории, встал за пульт и по отмашке профессора Семенова нажал на нужные тумблеры. Зажужжали приборы, из ящика с головами поднялся голубой дымок. Сильно запахло тухлятиной. Прошло десять секунд, и худой руководитель, выключив питание и подняв голову от пульта, произнес:

– Готово. Запись произведена удачно.

– Ну и отлично, – обрадовался Королев. – Вы как думаете? – обратился ко всем окружающим доктор.

Ученые загудели, как растревоженный рой, отлично понимая, что до самого главного действия остался один шаг. Королев, немного послушав рассуждения коллег, прервал их:

– А теперь нам пора. Вам, профессор Семенов, и вам, господа, – обратился он к обступившим профессора сотрудникам, – до завтра нужно все подготовить к эксперименту. Успеете? – услышав утвердительные возгласы, добавил: – Очень хорошо. Мы вместе с первым испытателем завтра прибудем в восемь часов вечера. До свидания…

Иван Белов получил все нужные инструкции и провел тренировки на пяти различных симуляторах еще в бункере службы безопасности. Теперь ему предстояло в ускоренном режиме познакомиться с установкой «Ореол» проекта «Посылка» во плоти и примерить на себя довольно необычную амуницию. Он стоял и смотрел на лежащие перед ним на низком столике предметы, необходимые в таком путешествии любому испытателю, правда, они больше походили на атрибуты защиты и нападения, характерные для киношной войны из фантастического фильма про дальний космос. Первым в глаза бросился изогнутый плавными линиями автомат со скошенным широким квадратом дулом. Его магазин выглядел бруском, закрепленным параллельно телу автомата круглыми, с палец толщиной обводами обручей. Серый пепельный цвет делал его практически незаметным. Как Ивану объясняли прежде, стрелял он сгустками чистой энергии, получаемой путем разгона некой твердой частицы, заменяющей в этом случае пулю, электромагнитным полем и с одновременным нагревом ее лазером до превращения в облако плазмы в три сантиметра в диаметре. По разрушительному воздействию выстрел из него можно было сравнить с выстрелом из подствольного гранатомета. Двигатель автомата работал на воде: расщеплял ее на кислород и водород и, сжигая последний, получал из него всю необходимую для реакции энергию. Емкости магазина хватало на тысячу выстрелов, еще около трех тысяч хранилось в запасных магазинах. Костюм, в который Белову предстояло облачиться, напоминал скафандр, с тем существенным отличием, что был мягким, лишь шлем с дымчатым забралом желтого цвета имел классическую форму, повторяющую анатомические особенности черепа человека. Он являлся экзоскелетом нового поколения, увеличивающим силу человека в три с половиной раза. К экзоскелету прилагались огнеупорные перчатки и броневые накладки – на грудь, пах, позвоночник. Со спины к костюму испытателя крепились ножны с мечом, сделанным не просто из стали, а из какого-то композитного материала, по своим прочностным характеристикам и способности резать, рубить ничуть не уступающего традиционному металлу, но при этом весившего в два раза меньше. Остальные предметы представляли собой вспомогательную мелочевку – вакуумные бочонки гранат, нож, трос, аптечка и прочее.

Закончив осмотр, Иван поднял глаза и вопросительно уставился на двух прикрепленных к нему инструкторов, облаченных в белые халаты. Тот, что пониже, толстый, с висящими брылами щек, в очках, только закончил говорить про систему фильтров, встроенных прямо в систему экзоскелета. А высокий, постоянно кивающий головой, подобно китайскому болванчику, с торчащими вперед зубами и круглыми заячьими глазами, почувствовав на себе взгляд Белова, кашлянул и, приняв эстафету от старшего товарища, продолжил:

– Экзоскелет работает на тонкопленочных батареях. Их заряда хватает на два дня. Забрало шлема одновременно является активным экраном, на котором высвечиваются показатели состава окружающей среды и данные, позволяющие вести современный бой. Мы поможем вам одеться.

– Благодарю, – буркнул занятый своими мыслями Иван.

Облачившегося в костюм солдата будущего Ивана проводили к установке. Там под прозрачным защитным колпаком его ждали несколько главных ученых чинов под предводительством Королева. Перед установкой суетились три лаборанта, заканчивающие предпусковую подготовку. Он впервые видел машину проникновения «Ореол» вживую, до этого ему показывали ее только на картинках. Она поражала своей нелепостью. Здоровенный бочонок, подвешенный внутри плоского кольца, всю его поверхность покрывали выпуклые шестигранники с причудливыми гранями, под невообразимыми углами, неизменно переходившими в острую вершину. Бочонок был облеплен, словно кит морскими паразитами, коробками приборов разного вида и назначения, сплетенными между собой корнями проводов. Верхняя и нижняя части кольца пестрели сосочками, из которых тянулась, как нить паутины, тонкая прозрачная леска, опутывающая бочонок со всех сторон. Слева бочонок удерживал простой штырь толщиной в две руки взрослого человека, а справа в его округлый бок врезалась труба диаметром метра два, присоединенная с другой стороны с помощью конуса, стоящего своим основанием на полу.

Все ученые, увидев появление испытателя, выразили свое уважение к нему за его храбрость полными достоинства кивками и пристальными взглядами. Иван впервые за последнее время почувствовал себя неуютно, теперь он понял, что могло бы ощущать разумное насекомое под лупой любопытного исследователя. Даже на допросе ему было более комфортно, чем здесь. Он знал, что должно последовать дальше, и не то чтобы сильно боялся (с тех пор, как пережил ту ночь в морге, ему никогда не было по-настоящему страшно), а скорее нервничал, ощущая себя неприлично обнаженным, хотя и стоял затянутый в эластичный костюм экзоскелета.

Лаборанты поместили его в прозрачную мягкую оболочку, замотали в нее, словно в кокон. Подключили к ее раструбу шланг и наполнили тягучей, как подсолнечное масло, желтой жидкостью. Иван за минуту оказался внутри продолговатой личинки, похожей на муравьиное яйцо, после чего его отнесли к конусу, являющемуся казенной частью пневматической пушки. Белова уложили вертикально на выдвинувшийся из бока конуса желоб, и тот закрылся, забрав с собой в качестве снаряда человеческое тело. Поршень уже взвели, он ждал своего часа. Закончив с пушкой, лаборанты удалились под защитный колпак, где собрались остальные зрители. Взъерошенный, как будто только что поднятый с постели оператор защелкал тумблерами. Главный эксперимент проекта «Посылка» стартовал. Последовало медленное раскручивание двух основных частей установки. Начали раздаваться удары (бабахи), походившие на отдаленные взрывы. Бочонок, откидываясь, крутился в противоположную от дежурящих под колпаком зрителей сторону, а внешнее кольцо завертелось вперед, как бы наваливаясь на ученых. Громоздкие детали мелькали все быстрее. Между шестиугольными плитками на бочонке, в местах стыков, появилось свечение, будто изнутри зажегся мощный источник света. Две главные составные части машины замелькали с головокружительной скоростью, слившись в сплошное залитое мутью пятно пространства. Через секунду появился рубиновый туман, окутавший расплывающейся по залу, устало колыхающейся завесой агрегат проникновения. Пискнул прибор, подавший кодированный сигнал электромагнитной матрицы, сработала автоматика, и поршень пневматической пушки резко выжал, выстрелил капсулу с Иваном в разогретое дождем элементарных частиц чрево установки…

Иван встал с земли. Оболочка капсулы лопнула и висела на нем мокрой змеиной кожей. Расплескавшаяся по земле и стекающая по его костюму жидкость, чем бы она ни была, быстро испарялась. Через мгновение от нее не осталось и следа. В первую очередь он посмотрел на небо, оно было затянуто низко плывущими серыми и белыми облаками, а через них лился синий свет, окрашивающий все вокруг в лиловые сумерки. Определить, какое сейчас время суток: вечер, утро или день, было невозможно. Иван огляделся, со всех сторон его окружало кладбище. Рядом с ним проходила железная ограда, выкрашенная в жуткий серый цвет. И, насколько хватало его взгляда, везде торчали кресты, надгробия, высились склепы и поминальные памятники. Присмотревшись, он определил, что кладбище не было единым, скорее его окружало бесконечное число отдельных кладбищ, а также индивидуальных захоронений. Иван Белов прибыл на планету-могильник, на планету вечных законченных похорон. Вот тебе и жизнь после жизни. Чувствуя себя неуютно от соседства со всеми этими могильными холмами, он, чтобы отвлечься, посмотрел на показатели, бегущие по внутренней поверхности забрала. Все было в норме, включая температуру – семнадцать градусов тепла, давление, концентрацию в воздухе кислорода и азота, лишь содержание в атмосфере паров аммиака и серы было превышено в разы. Дышать такой вонью, грубо говоря, неприятно. Хорошо, что встроенные фильтры работали отлично. Все разнообразие природы ограничивалось кое-где видневшимися высохшими стволами облысевших деревьев. Пучки же торчащей между могилами и на краях тропинок травы пожухли и подернулись черной гнилью. И еще он спиной ощущал чужое присутствие, многочисленное чужое присутствие.

Иван перелез через ограду и пошел по пыльной грунтовой дороге к холму, виднеющемуся вдалеке. На его вершине сидел каменный, с виду тяжеловесный, бордовый мавзолей. Он был похож на отрубленную голову великана с торчащими вверх, вывороченными наизнанку ноздрями окон и открытой щербинкой вертикально расположенного узкого беззубого рта. Ивана тянуло к нему, будто магнитом притягивает кусок ископаемого железа. Шестое чувство подсказывало ему, что его появление в мире синего света не осталось незамеченным. Его присутствие беспокоило кого-то, и Иван был настороже. Поэтому он шел осторожно, ежесекундно осматриваясь по сторонам. Миновав два кладбища и проходя мимо одиноко стоящего дырявого склепа, он встал как вкопанный. На отбитом куске алебастра размером с круп лошади сидела, повернувшись спиной к дороге, трехметровая фигура в сером плотном плаще-штормовке с надвинутым глубоко на лицо капюшоном. Около ее ног лежал коричневый волосатый мешок из грубой, напоминающей мошонку негра ткани, перетянутой веревкой, и он шевелился. Иван поспешил спрятаться за обломок колонны. Наверное, этот бродяга из преисподней знал, что за ним наблюдают, но ему было все равно. Угрозы он никакой не чувствовал, наоборот, сам представлял из себя ходячую угрозу. Каким-то образом Иван узнал, что бродяга – ночной вор-демон, крадущий в основном талантливых детей, но при случае не брезговавший и всеми остальными, которых запихивал в свой безразмерный мешок. Раз – и тебе уже не вырваться. Бежать некуда. Иван, наблюдавший за ним сбоку, ощутил всю свою беспомощность, и его оружие, направленное против демона, показалось ему игрушкой в руках ребенка. Бродяга опустил руку, что-то достал из-под камня и поднес к тому месту, где, по идее, в тени, отбрасываемой капюшоном, скрывался его рот. Раздался аппетитный хруст яблока, как поначалу показалось Ивану, но, сменив ракурс, он смог рассмотреть, чем угощался демон. В руке тот держал головку большой берцовой кости человека. Адское яблочко счастья для чудовища! В три укуса расправившись с ней, он поднялся и бесшумно скрылся в склепе. Белову сразу почудилось, что стало легче дышать. Бродяга пропал, переместился в неизвестность. В любом случае он исчез с обезображенного могилами лица планеты. Отдохнув и набравшись здесь сил, он вышел на охоту.

Иван, расслабившись, направился дальше. Повернулся и тут же столкнулся с идущим прямо на него исхудавшим покойником. Прозрачная кожа туго обтягивала ребра мертвой женщины, очень похожей на жертву концлагеря. Мутные, совершенно бессмысленные глаза неподвижно смотрели ему в переносицу, рот кривился в подобии примитивной усмешки. Она была обнажена, из предметов туалета на ней красовались грязные атласные трусики с пятнышками от ягод клубники. Мертвец поднял левую руку, вытянув ее в направлении Ивана, склонил голову на плечо и издал звук, сопровождающий конвульсии при рвоте: «Блееееххэээээ». Скривившись от омерзения, он толкнул покойницу сапогом в живот, та отлетела и, закувыркавшись веретеном, свалилась в канаву. Его сила, в разы увеличенная фокусом экзоскелета, впечатляла. Не успел Иван насладиться победой, как его тут же кто-то сильно схватил за лодыжку. Из-под могильной плиты торчал, высунувшись до середины груди, зеленый труп с раздувшейся головой. Иван развернулся и ударил армированным концом своего ботинка ему в ухо. Громко пшикнув, голова окуталась облаком коричневой пыли и лопнула тошнотворными лохмотьями высохшего мяса, уподобляясь дряхлому грибу-дождевику. Лишившись головы, тело провалилось обратно в дыру, из которой только что вылезло. Отскочив в сторону, Иван поднял автомат к плечу. Со всех сторон шуршала земля, осыпаясь в провалы сосущих воздух ям старых захоронений. Трупы вылезали из-под земли и, мерно покачиваясь, шли к застывшему в ожидании солдату. Бежать было некуда, мертвецы были повсюду, единственная дорога, остававшаяся открытой, вела к мавзолею на холме. Но и на нее выруливали ожившие гнилушки. Ближе всех к нему оказалась женщина в когда-то бывшем белым платье невесты, землей и временем превращенном в дырявый саван. Ее кожа, плотная, темно-серая с синим оттенком, образовывала волны застывших в процессе мумификации складок. На голове ее сидел вылинявший розовый парик. За ней шел толстяк, вместо лица имевший воронку черного блестящего разложения. А за их спинами маячили все новые и новые загробные лики смерти.

Иван Белов, с каждой минутой чувствовавший себя все более дурно (слабость одолевала его, и, если бы не поддерживающий костюм, он давно бы рухнул в придорожную пыль), нажал на курок. Автомат завибрировал в его руках. Отдача оказалась менее выраженной, чем он ожидал. Из короткого дула полетели тире раскаленных зарядов. Попадая в мертвецов, они разрывали их на куски, разделывая как туши домашних животных, еще не успев приземлиться, лохмотья мяса начинали гореть белым пламенем, как может гореть таблетка сухого спирта, а через секунды, лежа на земле и подергиваясь в произвольных судорогах, быстро окутывались дымом. Уничтожив несколько первых рядов и расчистив себе путь, Белов, обливаясь нездоровым потом, продвигался к холму. Победить в этой войне он не мог, его задача – отсрочить свою гибель. После первых выстрелов прошло совсем мало времени, но ручьи трупов слились воедино, образовав густые толпы, закрывшие всю равнину до горизонта. Ивану удалось подобраться к подножию холма, когда в глазах потемнело и, как ему показалось, из него стали вытягивать внутренности из всех дыр его тела, включая уши, нос и поры кожи. Вспышка, поворот, тело сжалось в каучуковый комок. Раздался грохот, и он вывалился назад, сильно звезданувшись о керамические накладки барабана реактора. Сил подняться у Ивана не осталось, да и никаких усилий от него здесь не требовалось. Открылась крышка, и крепкие руки сразу нескольких лаборантов вытащили его наружу. Как показывали встроенные в его шлем часы, на планете-кладбище он пробыл всего двадцать пять с половиной минут.

Глава 4

Ивана поместили в импровизированную палату-изолятор. Там же, в крематории, на втором этаже устроили хорошо охраняемый медицинский отсек. Единственной целью, которую преследовали все эти приготовления, была забота о первом в истории испытателе, побывавшем на том свете.

Он проспал кряду двадцать восемь часов. Проснувшись, испытывая зверский голод, потребовал завтрак. Ему принесли целый поднос еды. На нем было все, что только мог пожелать неисправимый обжора: икра, осетрина горячего копчения, кровавый сочный ростбиф, запеченная грудка индейки, жареный картофель с белыми грибами, ароматный крепкий бульон, лапша с бараниной, пироги, кролик в сметане, тушеные овощи, топленое молоко, творог с медом и орехами, свежевыжатый вишневый сок, красное вино, крепкий сладкий чай. Подкрепившись, он почувствовал себя гораздо лучше. Наконец прекратились головокружения и приступы тошноты. Ивану снова захотелось спать, но он был вынужден отложить свои желания – к нему пришел посетитель. В палату, выкрашенную в приятный кремовый цвет, с круглосуточно озонированным воздухом вошел Королев. Поздоровавшись, подошел к его койке и присел рядом на стул.

– Иван, поздравляю вас со счастливым возвращением домой.

– Спасибо. Я и сам рад, до желудочных колик. Врагу такого забавного приключения не пожелаю.

– Да, я так и думал, что вам пришлось нелегко. К сожалению, камеры вашего костюма ничего не смогли записать. Вы единственный свидетель происходящего за воротами жизни и смерти.

– Если то, что я видел, ждет каждого из нас, я отказываюсь умирать. Возможно, в то место, где побывал я, попадают только грешники, но у меня нет никакого желания это проверять. Кроме смерти там ничего нет.

– Расскажите подробнее, что вы там наблюдали. Позже, когда окончательно поправитесь, вы изложите все более детально. За то короткое время, что вы находились там, из вас буквально высосали всю энергию ваших клеток. Их депо освободились на девяносто девять процентов. Еще чуть-чуть – и вы бы остались там навсегда. К счастью, вовремя сработал таймер. Кстати, и батарея защитного экзокостюма почти разрядилась за эти двадцать пять минут, хотя была рассчитана на двое суток бесперебойного функционирования. Впрочем, мы отвлеклись. Сейчас для меня важны ваши свежие впечатления.

Иван вздохнул, будто собираясь нырнуть под воду, воспоминания заставляли его вновь переживать этот ужас, ему заранее становилось плохо. Все, с чем он столкнулся в прошлом, меркло и казалось непристойно мелким по сравнению с ужасом, проникшим своими ледяными клешнями прямо в нервные узлы души. И дело было не в количестве мертвецов, а в качестве их мира, не дающего ни малейшей надежды на жизнь или хотя бы на ее жалкое подобие. Мертвая плоть не отпускала душу, крепко держа ее в материальной вечно смердящей темнице, обрекая ее на постоянные муки. Мертвые двигались, выполняя чужую волю. Понимая свое одиночество, они не помнили, они болели голодом. Душа кричала, а тухлое тело жрало. Сознание гасло, как свеча в болотной жиже, убивая надежду окончательностью своего безвыходного положения. И не будет никакого Страшного суда, и никто не будет сортировать грешников и праведников, только тьма и неосознанная боль. Иван был проводником всего этого знания, мутантом, которого создала природа, чтобы дать людям шанс на разумное осмысление своего краткого мига бытия на земле перед чернотой неоправданного рабства. Спешите жить, люди! Иначе будет поздно!

Облизав сухим языком нервно подрагивающую верхнюю губу, он рассказал доктору все, что ему удалось запомнить.

Но самое страшное ждало его впереди. Через неделю полностью восстановившегося Ивана, так сказать, выписали. Но не отпустили. Ему снова пришлось увидеться с доктором Королевым. Уже входя в кабинет руководителя проекта, временно занятый доктором, он подозревал, зачем понадобился. Так и оказалось. Со стен на него смотрели известные патриархи химии и физики. Их голографические изображения, казалось, с осуждением наблюдали за тем, что здесь происходило. Королев, усадив Ивана в кресло, заложил руки за спину, слегка ссутулился и, проходив по кабинету больше минуты, произнес:

– Иван, желательно повторить.

– Я так и знал. Что вам непонятно? Ничего хорошего из этой затеи выйти не может!

– Зачем так волноваться? Незачем. Процессом там кто-то управляет. Помните, вы сами рассказывали о своих ощущениях. Предчувствие в таких обстоятельствах редко оказывается ложным. Да и по расчетам есть управляющий.

– Я не понимаю, для чего вам это нужно. Вы что, предложите ему с вами пивка попить?

– Нужен контакт. Каким бы он ни был, это станет прорывом в изучении смерти. По каким законам там живут? Как туда попадают? Какой энергией питаются?

– Они не живут, как же вы не поймете! Не живут! А питаются они мозгами человеческими.

При этих довольно наглых словах доктор сверкнул исподлобья мгновенно ставшим стальным взглядом и зазвеневшим медным колоколом голосом проговорил:

– Я понимаю ваши страхи. И вы поймите меня. Другого такого шанса у человечества не будет. Только вы имеете необходимую степень родства с загробным миром. На поиски подобного вам, с вашим неоценимым опытом и мужеством испытателя, могут уйти годы. Для вашей безопасности мы увеличили срок службы батарей на одной подзарядке до четырех дней. Там этого должно хватить минимум на пятьдесят минут, а этого вполне достаточно для того, чтобы найти хозяина.

– То есть вы хотите сказать, он сам меня найдет, – нахмурившись и уже поняв, что отвертеться от прогулки в мир смерти не удастся, заявил Иван. – Да там из меня каждую минуту уходит столько сил, как будто я марафон пробежал.

– Не беспокойтесь, для вас разработали программу фармакологической поддержи. Специальные средства поддержат вас в трудную минуту.

– Авантюра какая-то.

Поняв, что его подопечный смирился, Королев подошел к двери, обернулся и заискивающим и даже сладким голосом заявил:

– Проникновение назначается на послезавтра. К шести часам утра будьте, пожалуйста, готовы.

Перед предстоящим событием Белов не спал всю ночь. Ворочался, глядел в потолок. Его не покидала тревога. А еще у него после двадцати инъекций подряд болели ягодицы. Было ощущение, что их отбили, как хороший бифштекс перед жаркой. Похожесть ситуации усугублялась еще и тем, что и ему, словно куску филе, предстояло хорошенько прожариться в установке, пока его потоком нейтрино несло к планете-кладбищу.

К утру Иван немного успокоился, но съесть принесенный ему завтрак так и не смог. В заключение ему сделали еще три укола: два – в плечи и один – под лопатку. Он сразу почувствовал, как по телу разливается электрическое тепло и напряжение отступает на второй план. Он из любопытства поинтересовался у обслуживающей его медсестры:

– Красавица, – до красавицы пятидесятилетней тетке, страдающей второй степенью ожирения и варикозом, было далеко, но он решил, что небольшая лесть никогда не помешает, – скажи несчастному сироте, что это в него вчера и сегодня закачивают?

Тетка обладала спокойным нравом и никаких указаний скрывать от испытателя состав лекарственных средств не получала, поэтому с удовольствием объяснила:

– Касатик, тебе прокололи целый комплекс медикаментов. Это и витамины всех групп, и анаболики, и большое количество стимуляторов, срамы, а также адаптогены. Так что ты в норме, солдатик. Готов Родину защищать.

(На самом деле в него все время вкачивали всего один-единственный комплексный препарат. Эта адская смесь состояла из веществ, сходных по своему действию с такими известными препаратами, как сиднокарб, амфетамин, эритропоэтин, фенотропил, пропионат тестостерона и кодеин).

– Эх, если бы Родину, тогда бы я так не нервничал.

Про нервы это он слегка приврал. У Ивана прошли целиком все переживания, и он испытывал необычайный эмоциональный подъем. Как бывший студент-химик он знал, что люди – это химические машины в большей степени, чем это кажется с первого взгляда. Ничего мистического, кроме души, в людях нет. Все их эмоции, желания определяют реакции между различными элементами, из которых состоит организм и которые привносятся в него извне.

С таким боевым настроем он отправился в поход, искать того, с кем ни в коем разе и ни при каких обстоятельствах не хотел встречаться. Его снова закатали в капсулу, зарядили в пушку и выстрели за пределы жизни.

Иван очутился ровно на том месте, с которого стартовал обратно в прошлый раз. Все то же низкое беспросветное небо, подсвеченное синим светом, все те же гектары надгробных плит, крестов и памятников. Единственное, что радовало, так это отсутствие ходячих неприятностей в виде многоликой, но такой одинаковой в не своих, навязанных ей желаниях толпы покойников. Пока их не было, и эту передышку надо было использовать с умом. До мавзолея на вершине холма ему оставалось метров пятьсот, не больше, и он, пользуясь бурлящей в его мышцах энергией, быстро побежал вверх по склону. Но, преодолев первые пятьдесят метров, вновь столкнулся с ними. Вся шишка холма была усеяна покосившимися кривенькими крестами забытых могил. По тому, с какой скоростью из них, выбрасывая в воздух тучи сухого грунта и песка, выскакивали мертвецы, можно было говорить о засаде. Его тут ждали. Иван бросил взгляд через плечо и увидел почерневшую от преследователей равнину. Волны этого моря бились о возвышение, своими гнилыми брызгами болезненно желая дотянуться до него. Он на ходу нацелил автомат на перегородившие ему путь гнилушки. Как и в прошлый раз, они не выли, не кричали, их глотки издавали кашляющее шипение, сливающееся в тяжелый, все поглощающий стон. От него все вокруг вибрировало в непристойном резонансе. Внутренности Ивана дрожали, словно желатиновые капли. Ледоколом, ломающим толстый лед, он вгрызся в успевшую загустеть, набраться силой орду перекрывших ему путь мозгоедов. Под ногами у него дымились куски бывшей человечины, покойники взрывались хлопушками, выбрасывая наружу гирлянды кишок с харкотиной внутренних органов. Новые мертвецы занимали место павших, кольцо преследования сужалось. Скорость бега значительно уменьшилась, он был вынужден перейти на быстрый шаг. Как же умершие могли так быстро передвигаться? Вроде с виду прогнившие ноги не могли обеспечить им сколь-либо значимое преимущество, но над ними довлело проклятие, и за один шаг мертвецы могли переместиться на десять. Планета телепортировала их поближе к вторгнувшемуся в царство мертвых чужаку. Ее организм реагировал на Ивана как на занозу и, обильно поливая гноем своих слуг, пытался уничтожить. И вот его окружили заевшие в упругой трясучке челюсти, крюки рук, потухшие в безразличии глаза, автомат стал бесполезен. Иван выхватил из-за спины композитный меч и, неловко раскручивая его над головой, пошел дальше. До мавзолея оставалось всего сто метров. Жиииик – и напыжившийся, натужный покойник с вылезающими из глазниц слепыми шарами глазных яблок развалился надвое, словно дряхлая щепка. Жиииик, жиииик – и две помятые бошки гнилыми тыквами полетели в стороны. Фууууииик – и верхняя часть туловища подростка упала в одну сторону, а ноги заплелись и хлопнулись оземь. Иван даже вошел во вкус, из него лет сто назад мог получиться знатный кавалерист. Он рубил эти успевшие за два года набить ему оскомину бледные лица, видя в них всех одно лицо – врага всего живого, для которого смерть была сладким медом, а страдание – властью. Иван находился в состоянии святой ярости, мозгоеды облепили его, как кусок выброшенного на помойку мяса, но он упрямо шел к своей цели под аккомпанемент зубного скрежета. Прокусить костюм Белова их мертвые зубы были не в состоянии, остановить его не смог бы и сам дьявол. Он сделал шаг, другой, третий и вошел в тень, падающую от портика мавзолея, и они отпали от него, отцепились, смытые невидимым окриком их повелителя. Иван повернулся и, прежде чем скрыться внутри, поглядел на грешников. Они выстроились перед ним, боясь переступить невидимую линию приказа, и молча уставились на него. В их взглядах не было ничего. Но Белов почему-то чувствовал чужое торжество.

Иван вошел в мавзолей. Там его встретил тяжелый сумрак. Внутри квадратного помещения было пусто, лишь у противоположной от входа стены лежало вытянутое яйцо – полупрозрачный саркофаг густо-зеленого цвета. Нижняя часть его словно вросла в гранитные плиты, а может, под него специально создали такую идеально повторяющую его геометрию выемку. В центре саркофага что-то темнело, медленно струилось. Иван обреченно побрел к нему. Он понимал: ни в коем случае нельзя делать то, что он задумал, но им управляла неведомая сила. Мавзолей душил его, заставлял обливаться раскаленным потом. Приборы в шлеме показывали сто двадцать градусов Цельсия. Здесь внутри была настоящая печка. Дойдя до саркофага, Иван положил свою ладонь на него. Сделал он это автоматически, совершенно не задумываясь о своих действиях. Секунду ничего не происходило, только сквозь армированную и защищенную от прямого воздействия огня ткань чувствовался все более нарастающий, быстро становящийся нестерпимым жар. Потом, когда у Ивана не осталось сил, чтобы терпеть этот обжигающий поток, казалось пропекающий сами кости и поднимающийся дальше, верхняя часть яйца разошлась в стороны зелеными всполохами, которые еще секунду висели на месте, а потом полностью исчезли, обнажая содержание саркофага. В тщательно отполированном зеленом зеркале поверхности было сделано ложе в форме вдавленного вглубь яйца отпечатка фигуры человека. В нем колыхался черный дым. Иван Белов непроизвольно, не желая это делать, противясь этому неразумному действию всем существом, протянул к нему руку. Дым дернулся и, закручиваясь маленьким смерчем, рванулся к его кончикам пальцев. Прежде чем все пропало во тьме, он успел подумать: «Скоро наступит ночь…»

Глава 5

Похожий на крысу со вставными зубами оператор, сидевший за приборами и наблюдавший за изменениями их показателей, нервно заерзал и, преодолевая себя, произнес:

– Что-то не так.

Смотрящий на крутящийся бочонок установки доктор Королев отреагировал мгновенно:

– Что именно не так?

– Испытатель возвращается не один. Его вес увеличился почти в три раза.

К оператору подошел Семенов и, еще не видя подтверждающих его правоту цифр, сказал:

– Этого быть не может. Туннель не может пропустить ничего инородного. Вход закодирован!

– Посмотрите сами, – отодвинувшись в сторону от экрана, предложил оператор.

– Господи, что происходит? – ни к кому конкретно не обращаясь, произнес Семенов.

– Что бы ни происходило, надо обезопасить себя от возможных последствий. Приступайте к выполнению запасного плана, – тихо приказал Карл Королев.

Вокруг зашелестел шепот, и предупредительные помощники незаметно, неслышными тенями забегали по углам. Приказ выполнился с волшебной скоростью, точно и вовремя. К тому моменту, когда установка начала уменьшать бег своих частей, в ее электронный мозг уже была введена соответствующая защитная программа. А к замедляющейся машине подошли два дюжих гвардейца, одетых в костюмы химзащиты, подкатили нечто вроде модифицированной тележки на цельных стальных колесах со сплошным литым ободом. На ней лежала тускло отсвечивающая сталью крышка сферической формы, напоминающая обеденный предмет, под которым до поры до времени ловкие официанты прятали сочный бифштекс или зажаренный до состояния хрустящего хвороста картофель. Правда, эта крышка имела совершенно иные размеры. Под ней запросто мог целиком поместиться новорожденный слоненок.

Как только установка перестала вращаться и полностью замерла в напряженном ожидании, раздался оглушительный треск зарядов. Вокруг центральной части машины – бочонка – зазмеились ярко-синие молнии электрических разрядов. Все находящееся внутри должно было если не поджариться заживо, то уж точно потерять сознание. После десятисекундной экзекуции к установке подошли все те же двое гвардейцев, что прикатили столик, к ним присоединился целый взвод солдат. Они успели нацепить на головы защитные шлемы-противогазы и теперь окружили машину толпой зловещих космонавтов. Двое солдат подошли вплотную к установке, в руках они держали пневматические пистолеты для инъекций, их колбы заполняла коричневая жидкость транквилизаторов. Гвардейцы выкрутили пробку-крышку из дна бочонка, и солдаты нашпиговали дозами дарящего беспамятство препарата вынырнувшее оттуда тело. Странно, но тело не смогло свободно упасть на бетон пола, оно застряло, хотя отверстие позволяло пройти двум таким испытателям, как Иван. Гвардейцам и солдатам пришлось постараться, чтобы выковырять оттуда Белова. Когда он наконец растянулся на полу, стала очевидна причина его застревания в бочонке. Перед удивленными бойцами лежал Иван, увеличившийся в размерах почти в три раза. Его вес был никак не меньше двухсот килограммов (впоследствии оказалось, что он весил все двести пятьдесят), а рост – больше двух метров, шесть человек с трудом уложили его на стол тележки, и он заметно прогнулся под тяжестью тела. Конечности Ивана обвязали кевларовыми веревками, после чего на нем захлопнулись пять замков в виде обручей, вылезших из валиков-обводов стола. Накрыв его крышкой из бронестали и закрепив ее прочными губами замков, Ивана, или нечто очень похожее на него, таким образом надежно, но на короткое время изолированно повезли на улицу, где их уже ждал фургон броневика, сделанного на основе КАМАЗа. Автомобиль, окруженный эскортом из новейших БТР-82 и легковых бронеавтомобилей с ракетным вооружением, без дальнейших проволочек тронулся с места. Дороги были свободны: об этом позаботились подразделения ДПС, предусмотрительно дежурившие на случай непредвиденных обстоятельств в ключевых местах трассы, ведущей к секретной тюрьме отдельного батальона боевых исследований войск РХБЗ.

Тюрьму, а точнее объект номер сто пятьдесят один, не было видно ни с одного разведывательного спутника. Военные строители надежно спрятали ее под землей в районе подмосковного города Электрогорска. Над землей оставалась торчать на всеобщее обозрение пара ржавых ангаров, обнесенных сеткой забора с колючей проволокой над ним. При въезде на столбике рядом с будкой КПП имелась табличка, оповещавшая, что здесь находится база хранения нефтепродуктов: горючего, масла и прочей нужной для монстров танковых войск огнеопасной пищи.

Контейнер с Иваном Беловым выгружают из броневика прямо в ангаре и заносят в шапку дзота, торчавшего затаившейся каплей в самом конце строения, защищающего от любопытных глаз манипулирующих своими игрушками военных. В ощетинившемся пушками и пулеметами дзоте круглые сутки дежурит охранная команда, она, выстроившись торжественным караулом вдоль стен внутреннего коридора, встречала гвардейцев, транспортировавших контейнер. На их лицах читались предельное напряжение и тревога, случайных гостей здесь не бывало. Гвардейцы быстро прошли сквозь строй охранников и загрузились вместе со своей ношей на колесиках в грузовой лифт. Количество кнопок на панели внутри лифтовой кабины говорило о том, что на объекте одиннадцать этажей. Достаточно глубоко закопанный в землю и залитый железобетоном дом ограничения свободы. Он мог выдержать прямое попадание атомной бомбы.

Опустившись на последний этаж, гвардейцы, переходя из одной запирающейся толстыми дверями камеры в другую, через пять минут дошли до места назначения. Перед ними отъехала в сторону глухая с виду стена, и они вступили на подвешенный в пустоте, качающийся под их шагами железный решетчатый мостик. Правда, его ширина позволяла проехать тележке с лежащим на ней под колпаком Иваном. Гвардейцы вошли в своеобразную пещеру с тщательно отполированными стенами, в которой дно и потолок терялись в казавшейся из-за своей абсолютной непроницаемости живой тени. В конце стометрового пути их ждал куб-сэндвич из стали и керамики, стоящий на толстом столбе, это было то место, тюремная камера, в которой Ивану предстояло провести достаточное количество времени, пока не будет определено, что же с ним произошло. Передняя часть куба представляла собой прозрачную стену из толстого бронированного стекла. Эта невидимая, если не присматриваться чересчур придирчиво, стена плавно откинулась им навстречу. Гвардейцы закатили внутрь камеры контейнер, сняли крышку, отстегнули удерживающие скобы, но не стали развязывать кевларовые путы пленника. Сняли его с тележки и положили на голую койку, стоящую рядом с унитазом. Развязали, раздели, сняв растянутый на несколько размеров экзокостюм. Закончив, они предпочли не задерживаться в столь негостеприимном месте и быстрым шагом удалились. Куб же захлопнул единственную свою дверь, являющуюся и окном, и защитным экраном одновременно, после чего свет в пещере погас, а в камере включилось нечто вроде аварийного освещения. Скудные оплески от светильников, вмонтированных в полы камеры, наползли на стены, придав помещению откровенно похоронный вид. В этой полутьме щелкали датчики, шарили невидимые лучи, измерялись сотни показателей измененного неизвестной силой тела Ивана. Изучала всю эту гору непонятных непосвященному человеку данных группа главных ученых, успевшая перебазироваться из бывшего крематория-полигона на объект 151 и сейчас сидевшая на его втором этаже, за девять уровней до камеры. Сбор информации происходил только дистанционно. Необходимо было соблюдать принятую здесь совершенную систему безопасности. Поэтому даже кровь для важных анализов у Ивана брали роботы, представляющие собой не что иное, как небольшие устройства в виде шариков, которые в необходимое время выбирались из ниш, открывающихся в углах камеры, и, сделав свое красное дело, там же исчезали.

Поле часа изучения Ивана он так и не очнулся, хотя его состояние не вызывало тревоги у присутствующих среди ученых медиков. Дышал он спокойно и ровно, по всем показателям крепко спал. Помимо столь очевидного и в некотором смысле интересного факта, исследователи установили следующее:

1. Никаких биологических аномалий как на теле, так и в крови испытателя, за исключением его ненормально увеличившихся веса и роста, не было.

2. Биотоки мозга показывали остаточную активность, как у человека, находящегося в состоянии комы.

3. Электромагнитная матрица, снятая с Ивана, по частоте соответствовала матрицам, ранее снимаемым с оживших покойников, но пики ее амплитуды в несколько раз превышали аналогичные.

Коллегиально было принято решение продолжать наблюдение.

Глава 6

На третью ночь нахождения в камере тот, кто скрывался под личиной Ивана, очнулся. Ничем не выдавая своей демонической сущности, он в первую очередь встал с койки, подошел к рукомойнику, открыл краны и начал бесконечно долго пить воду. На все обращения к нему через громкую связь не откликался. Просто сидел на койке, упрямо уставившись пустой бездной взгляда в бронированное окно камеры. Изредка вновь вставал и шел пить воду. Так продолжалось в течение пяти дней. При этом в туалет он не ходил и пищу, поставляемую ему в камеру по специальному трубопроводу, не ел. Зато его вес и, что более удивительно, рост постоянно увеличивались. К исходу первой недели он уже весил триста килограммов, а его рост достигал двух с половиной метров. Скоро камера могла стать ему тесной. Уже сейчас он упирался макушкой в потолок. Наблюдение за ним велось двадцать четыре часа в сутки. Через вмонтированный в стену камеры монитор ученые транслировали разные записи – фильмы, передачи, клипы, которые, по их данным, раньше предпочитал смотреть Иван, и наблюдали за его реакцией. Не добившись хоть сколь-нибудь значимых результатов, ученые мужи перешли к демонстрации записей, на которых главным действующим лицом был сам Иван и близкие ему люди. На этот раз он проявил явные признаки беспокойства, а следующей ночью произошло то, что и должно было произойти.

Дежурящий сегодня кандидат биологических наук Сергей Говоров налил себе чашку крепкого кофе и, размешивая в ней изрядное количество сахара, вернулся к компьютеру. Его взъерошенная шевелюра льняного цвета отлично гармонировала с потерянным взглядом ботаника, крупным ноздрястым носом и мягким изгибом беззлобного рта. При ходьбе он немного сутулился и, несмотря на свой тридцатитрехлетний возраст, шаркал, как дряхлый старикашка. В этот раз его напарником стал Вася Газунов, угрюмый пухляш, коротко стриженный и постоянно таскающий с собой литературу трансцендентного толка. Он любил болтать, точнее читать лекции на темы мировой закулисы, евразийства и прочей мало понятной обычному обывателю интеллектуальной шелухи. И все же Сергей радовался, что его напарником стал Газунов, с ним было весело и заснуть не грозило. Вася, как человек, страдающий легким расстройством личности, именно ночью проявлял необычайную активность. Сергей, сев в пластиковое офисное кресло, хлебнул горячего кофейку и, возобновляя беседу, прерванную его походом в соседнюю комнату к кофеварке, подбадривая Васю, произнес:

– Ну и что, по-твоему, масоны правят миром? И Россией тоже?

– А ты кто думал? Люди имеют свободу выбора? Все подстроено. У каждого второго нашего политического лидера в жилах течет еврейская кровь. Да, не это страшно, лично я против еврейской нации ничего не имею, меня беспокоит другое. Они все служат целям, поставленным перед ними мировым правительством, а значит, противоречащим интересам народа. Если ты не масон, тебя на выборы высшего дивизиона просто не пустят. Исключения подтверждают правила. Да и потом, сам посуди, кому выгодно…

Договорить он не успел, ибо его увлеченный монолог прервал вскрик вскочившего на ноги и опрокинувшего свое кресло набок Говорова:

– Смотриии! Боже, что он творит!

Вася наклоняется вперед и с ужасом видит: заключенный подошел к стеклу и, набычившись, как бы уперся раскрытыми ладонями в невидимую прослойку воздуха между ним и прозрачным экраном решетки. Но не это удивляло, их воображение потрясало то, что бронированное стекло выгибалось в сторону пещеры. Потеряв свою жесткость, оно все заметнее вспучивалось пузырем, заигравшим радужными разводами. Пузырь рос только в самой середине стеклянной преграды, напротив стоящего в позе бешеного краба лже-Ивана, он наливался так, словно в результате ожога вскипал волдырь на коже горящего заживо человека.

Два ученых мужа с непонятным преступным восторгом наблюдали за происходящим. Их будто заколдовало нечто хитрое и понимающее, они обо всем забыли. Из нестабильного равновесия ученых вывел громкий хлопок, отлично переданный динамиками монитора наблюдения. Пузырь взорвался мокрыми тряпками, разбросав по сторонам эти вязкие помои по стенам. И только когда ставший великаном Иван шагнул из камеры на мост, при этом попав оголенной ступней в раскаленную стеклянную массу и даже не поморщившись, и, окутавшись паленым дымом, пошел дальше, Говоров нажал на тревожную кнопку. Побегу не помешало ни сильное магнитное поле вокруг куба камеры, способное убить любой живой организм на земле, ни обжигающая волна горячего воздуха, выпущенная предохранительной тепловой пушкой прямо в его половые органы. Раздались протяжные квакающие звуки сирены, закрутились оранжевые мигалки, и до слуха испуганных начинающимся бедламом ученых донесся топот военных ботинок стражи, бегущей на вызов с нижнего этажа.

Даже полному кретину, слабо знакомому с Иваном Беловым в обыкновенной жизни, при взгляде на него стало бы понятно: это больше не он. Причем дело было не в росте, а во всем его облике. Обескровленное лицо, бледное до степени легкого фосфоресцирования в темноте; выкаченные до впалости и, кажется, потери геометрической формы глаза, приоткрытый рот, вылезшие из десен и скривившиеся наподобие турецких ятаганов зубы. И, конечно, общее выражение его лица – отрешенное, безразличное и в то же время злобное, пропитанное внутренней яростью. Это был не человек, по подвесному мосту к запертой сейфовой двери уверенно и бесшумно, ни на что, не обращая внимания безжалостным механизмом смерти двигался бог всех болезней – Змеелис. Подойдя к двери, он не стал останавливаться и делать непонятные пассы руками, а просто сорвал дверь, не защищенную электромагнитным излучением, и откинул ее в сторону. Кусок железа, подобный клыку железного монстра, пролетев пятьдесят метров, вбился в стену пещеры и, немного задержавшись в ней, загремел вниз. А Змеелис пошел дальше. Оказавшись в запутанном лабиринте коридоров, он, прекрасно ориентируясь в незнакомой обстановке, продвигался по кратчайшему пути, ведущему на следующий верхний уровень, а значит, на волю.

Весь боевой состав подземной тюрьмы, дежурные операторы находились на своих местах. Им удалось сработать оперативно, своевременно приведя в готовность защитные механизмы пенитенциарного бункера. Всего через две минуты беглец попал в первую ловушку. Короткий отрезок коридора перегородили два выдвижных люка. Они выкатились из стен и изолировали Змеелиса на этом промежутке. Тут же произошла герметизация и был пущен газ. Пары мерзкого желтого цвета быстро заполнили разъедающим удушьем замкнутое пространство. Родственник боевого газа иприта поступал в таком огромном количестве, что его вполне могло хватить на полк атакующих пехотинцев в чистом поле. Наблюдать в такой плотной газовой завесе за действиями Змеелиса не представлялось возможным. Но он и сам не заставил себя ждать. Разбитый на три части передний люк выбросило в продолжение коридора, а за ним в клубах отравленного пара выплыл Змеелис. Заработали аварийные вентиляторы, жадно засасывая в себя газ, пока он не успел распространиться дальше. Несовершенное тело бога, покрытое кровавыми нарывами, кое-где потерявшее кожу, как на коньках, плавно заскользило дальше. На попадавшиеся ему на пути ответвления и запертые двери он не обращал никакого внимания, ничуть не обеспокоенный травмами лица, превратившегося в лопнувший в печке баклажан, он целеустремленно двигался к выходу.

Следующая неожиданность подстерегала его за поворотом: только он повернул, как сработал инфракрасный датчик автоматики, и бог снова оказался заперт в прямоугольнике трубы. Потолок начал стремительно опускаться. Его, бессмертного бога, глупые людишки захотели раздавить гидравлическим прессом, способным за три секунды превратить грузовик в кубик размером метр на метр. Как только по его макушке ударил железный поршень потолка, он поднял руки, уперся разбухшими, точно вареные сардельки, пальцами, и пресс встал. Одновременно с этим кожа между его большим и указательным пальцами не выдержала напряжения и лопнула, словно резинка от трусов. Жужжали механизмы, гудели стальные направляющие, а пресс оставался в прежнем недвижимом положении. Змеелис, надуваясь, толкал его вверх, раскачивал. Что-то внутри механического скелета пресса треснуло, он заскрежетал и, потратив всю свою силу на разрушение собственных суставов, умер. Змеелис, перебирая ладонями по поверженному бездушному врагу, предмету, принадлежащему его потенциальным рабам – людям, пробрался к выходу и в три громоподобных удара ногой очистил себе дорогу от многотонной преграды. Он вышел через раскуроченную дыру, за его спиной раздался грохот от падения плиты потолка, ставшей всего лишь бессильной грудой металла, не способной никому причинить вред.

Змеелис приблизился к шахтам лифта, точнее, до них оставалась еще пара десятков метров по прямой, и дальше он уже мог бы относительно свободно вскарабкаться по ним наверх. И здесь, на последнем рубеже обороны, дорогу перекрыл взвод огнеметчиков с реактивными огнеметами повышенного могущества «Приз». Рассредоточившись в шахматном порядке, они дали первый залп. Замкнутое пространство заполнил оглушительный шум: свист вылетающих зарядов, шипение пламени, взрывы, забушевавший огонь. Тепловой удар был настолько тяжел и так напоен силой подземелья, что первый ряд огнеметчиков просто снесло. Жаропрочные костюмы спасли их от ожогов, но не могли противостоять ударной волне. Оставшиеся в сознании, оглушенные давлением взрывов бойцы направили вторые комплекты «Приза» в ревущий центр жерла вулкана и сделали еще один групповой выстрел, после чего с соседнего уровня спустилась команда спасателей и забрала раненых. Пожар, несмотря на все попытки потушить его, полыхал еще пятнадцать минут, и только после того, как похожие на космонавтов пожарные в золотых костюмах залили все до потолка пеной, группа захвата, состоящая из гвардейцев, сумела подойти к останкам Ивана. Разогнав пену, они увидели груду обгоревшего мяса. Лицо как таковое отсутствовало, вместо кожи тело облеплял толстый слой черной корки. Кишки вывалились, грудная клетка была неровно вскрыта, а ноги и руки изломаны и пестрели многочисленными открытыми переломами. Командир группы, ближе всех подошедший к куче хорошо пропеченной плоти, которая, кстати, продолжала дымиться, снял с лица защитную алюминиевую маску, делающую его похожим на хоккейного вратаря-маньяка, и наклонился к трупу, чтобы рассмотреть его поближе. Но сейчас же отскочил назад и, сглатывая слова, злобно произнес:

– Да у него органы шевелятся. И рука…

Продолжать не имело смысла, все гвардейцы и сами увидели, что происходило с рукой. Она сокращалась и в несколько судорожных движений сжалась в кулак. Если это и не было живо, то уж точно и не умерло. Конечно, можно было свалить все на условные рефлексы, остаточную активность остывающих мышц, но все чувствовали напряжение. От этого мясного жаркого исходили волны холодного разума, кусачей пургой накинувшегося на сознание солдат. И они, закаленные в многочисленных схватках не на жизнь, а на смерть, дрогнули. Их отступление, более похожее на побег, остановил окрик командира. Та истерия, что сквозила в каждом слове их капитана, была им не знакома, поэтому они и застыли на месте, услышав:

– Назад, млять! Я говорю, назад! – и уже на тон ниже: – Быстрее собираем эту падаль.

– Куда? – спросили его сразу два солдата, смущенно пряча глаза и стараясь не смотреть ни на командира, ни на не совсем человеческую запеканку.

– Сейчас вызову команду с криогенным бетоном.

Капитан был в шоке, но все-таки сохранил способность рассуждать здраво, поэтому он прежде всего подумал: «Это надо срочно охладить. Заморозить, чтобы все бурные процессы, идущие в нем, затормозились. Никак нельзя допустить его возрождение». Бойцы, которых все остальные тюремщики в шутку называли «отморозками», прибыли через минуту. И эта минута показалась гвардейцам самой длинной минутой в их жизни. Совместными усилиями они упаковали распоротый живой труп Змеелиса в толстостенный баллон, между двумя стенками которого плескался жидкий азот, и, выполняя чье-то приказание свыше, увезли его вглубь бункера, куда невозможно было попасть на лифте. Этот этаж не был обозначен ни на одной схеме. Про него знала горстка людей из высшего руководства тюрьмы и пара доверенных офицеров. Там, где для всех бункер заканчивался тупиком, для посвященных глухая стенка поднималась наподобие ворот гаража, открывая вход на совершенно секретный этаж. Туда-то и отвезли замороженное филе бога.

Глава 7

Экспериментальное узилище недавно закончили монтировать, и так совпало, что все работы завершились за день до неудачного побега узника. Теперь он стал первым гостем весьма своеобразного номера для особо опасных заключенных со сверхспособностями. Отдел опережающих время военных разработок доктора Королева, спрогнозировав возможное появление таких противников, спроектировал всю тюрьму и тайный этаж, в частности. Он был разделен на две части. В первой части за пятиметровой перегородкой располагались несколько комнат, в одной из которых сидели операторы круглосуточного наблюдения за заключенными, а в других куковали охранники. Пустующие пока помещения предполагалось использовать под исследовательские лаборатории. Во второй половине этого уровня находилась собственно сама камера, надежно ограничивающая любого зека от внешнего мира бункера, не говоря уже о большом мире. Прямо в пол был впаян аквариум размером с десятиметровый бассейн, глубиной также в десять метров. Он был полностью заполнен серной кислотой. К его дну крепился полимерный, не растворимый в агрессивной среде трос, который удерживал от всплытия стеклянный шар, таким образом плавающий в самом центре бассейна, так что со всех сторон его омывала кислота. К нему подводились полимерные трубопроводы, предназначенные для передачи пищи, воды и воздуха заключенному, а также для вывода продуктов жизнедеятельности его организма, а проще говоря, для мочи и кала. Углекислый газ, накапливающийся в шаре в результате дыхания, посредством специальных клапанов выпускался прямо в кислоту. Прикрывала все это стальная плита весом в пятнадцать тонн. При необходимости она могла сдвигаться в сторону, при помощи электрического привода полимерный трос разматывался, и шар всплывал наверх. Для такого высокого заключенного, как бывший Иван, шар был маловат, он мог находиться в нем только сидя. За происходящим в камере наблюдали через нано камеры, установленные непосредственно в шаре, и дополнительно с помощью радаров и инфракрасных тепловизоров. Процессы регенерации после попадания обгоревшей плоти в такую необычайную тюрьму и их разморозки приняли ураганный характер. Кости срастались, внутренние органы восстанавливались и втягивались обратно в брюшную полость и грудь. Раны заживали, а уничтоженные огнем мышцы и хрящи отрастали вновь. На вторые сутки демоническая тварь смогла самостоятельно принять сидячее положение, и первое, что она сделала, – начала пить и есть, на этот раз Змеелис не стал отказываться от твердой пищи, всем продуктам предпочитая сырое мясо. После этого его восстановление пошло еще быстрее, шрамы затягивались, кожный покров обновлялся. В сложившейся ситуации был один очень нехороший, даже пугающий нюанс, над которым ученые сразу, как только его обнаружили, начали ломать головы. У Змеелиса не билось сердце. Кровь бежала по венам, но сердце было мертвым, ненужным ему аксессуаром. Как это могло быть, так и оставалось для всех загадкой. Ясно было только одно: Змеелис перешел на новую стадию своего земного воплощения, и этому не помешали даже полученные им обширные травмы его оболочки. С ним все так же безуспешно пытались общаться ученые. Измеряли его реакции на музыкальные и словесные раздражители – ничего, ноль, он ни на что не реагировал. Не спал, пил, изредка ел, а в остальное время сидел, обняв колени ладонями, и тупо смотрел в казавшуюся с его точки обзора зеленой толщу кислоты.

Так прошло больше месяца. Наверху издалека подкрадывалась осень, ночи стали холоднее и темнее. В одну из таких ночей неспящий гений боевых исследований доктор Королев собрал экстренное совещание в своем логове в Кузьминках. На нем присутствовали все, имеющие хоть какое-то весомое отношение к проекту «Посылка». Как всегда, взяв на себя инициативу, первым выступал Королев. Сегодня он казался изможденным, как может выглядеть человек, выдержавший пытку бессонницей. Еще бы, его очень расстраивала неудача с попыткой разгадать секрет жизни и смерти. Все методы, специально разработанные для налаживания контакта с повелителем мертвых, провалились. На каком бы языке, с помощью каких бы излучений, биограмм, магнитных пульсаций с ним ни общались, на все их призывы он отвечал лишь безразличным молчанием. Конечно, то, что им удалось его усмирить, само собой могло рассматриваться как успех. Но доктор не жил полумерами, ему нужно было все или ничего. По этим причинам он с тревогой в сердце и собрал своих людей в столь неурочный час в продолговатом кабинете с мини-сценой и демонстрационной доской, в котором ранее разрабатывался план уничтожения главного гнезда мозгоедов на Новоархангельском кладбище.

– Друзья, – начал он грустным голосом, – пришло время признать, что наш с вами проект, мой проект, не дал тех результатов, на которые мы с вами рассчитывали. По воле случая к нам попал виновник всех наших недавних бед с ожившими мертвецами, но это ничего нам не дало, кроме возможного риска повторения всего пройденного с самого начала. Некоторые из вас ранее, особенно после первой попытки побега, открыто указывали на это, за что я выражаю вам искреннюю благодарность, – при этих словах он нашел взглядом сидящих за столом двух-трех одетых в темно-зеленые мундиры военных ученых, коротко стриженных, полнощеких, похожих на генералов, и кивнул им в знак благодарности за их активность. – И спешу присоединиться к их мнению. Объект с того света надо уничтожить, а при невозможности сделать это – отправить его туда, откуда он прибыл. Это нужно сделать как можно скорее. – В кабинете раздался одобрительный гул. – Объект сейчас в том положении, что начальную фазу операции можно проделать быстро. Стоит только повредить стенки стеклянного сосуда, в котором его содержат, – и кислота начнет свою разрушительную работу. А то, что останется, отправим в криогенном контейнере на планету мертвых. Установку законсервируем и будем работать пока с материалом, который мы получили. Сейчас мы не готовы к контакту со смертью.

Руку поднял, прося слова, военный, похожий на холеного монаха. Его лицо источало благостную кротость. Это был полковник Хрунин. Королев жестом разрешил ему выступить.

– Я, являясь комендантом тюремного блока крепости, уверен, что чем быстрее избавимся от него, тем лучше. Мои сотрудники, даже работающие на верхних уровнях, чувствуют его влияние. Усталость, апатия, снижение работоспособности. Мысли о смерти! Мы рискуем каждую секунду. Я выступаю за то, чтобы начать операцию сегодня же.

– Поддерживаю, – произнес Королев. – Давайте голосовать. Кто за?

Подняли руки все, кроме непосредственно ответственного за проект «Посылка» Семенова. Ему было жаль огромных трудов его самого и команды, потраченных, как он считал после голосования, впустую. Он хотел продолжить исследования и отправить в путешествие еще одного испытателя, тем более что загробный мир лишился своего хозяина. Поэтому все эти разговоры вызывали у него крайне негативные ощущения. Он считал, что начальство в лице доктора на этот раз элементарно перестраховывается. До этого совещания Семенов трижды предлагал Королеву вновь запустить установку, но ответа так и не дождался. Наконец, не выдержав, он напросился к Королеву на прием и в результате получил строгую отповедь. Выслушав все его аргументы, доктор сказал:

– Эдуард, понимаю вашу досаду от того, что мы не получили сразу результаты, на которые рассчитывали вначале. И все же вынужден вам заметить: неужели вы думаете, что я не ознакомился подробнейшим образом с вашими записками? Я не ответил вам лишь потому, что ответ очевиден. Мы рискуем не только нашими жизнями, мы столкнулись с силой, способной, возможно, уничтожить весь мир. Понимаете, не сожрать вас или меня конкретно, а мир целиком! И потом, я хочу не закрыть проект, а подготовиться наилучшим образом. Возможно, нужно будет перенести установку вместе с подземным источником силы подальше от людей. Например, в Антарктиду или на остров.

– Но время! Мы потеряем уйму времени. Бог знает, что может произойти за такой срок. Ведь, судя по масштабам работ, понадобится не один год.

– Ваши кавалерийские наскоки не уместны. Так можно перейти грань здорового авантюризма. Решение об остановке проекта я принял, а что мы будем делать дальше, решим коллегиально, простым большинством голосов. Все, вы можете идти.

По сверкнувшему взгляду глубоко посаженных глаз доктора Семенов догадался, что дальнейшие препирательства ни к чему хорошему не приведут. А самому оказаться объектом исследований его не прельщало. Вот и на этом ночном совещании управляющей коллегии он угрюмо молчал и не участвовал в перешептываниях между соседями. И то, что он не проголосовал «за», стало единственным его упрямым протестом против происходящего. Королев заметил этот факт зарождающегося бунта на его корабле и сделал выводы, если бы Семенов знал какие, он бы точно поднял руку вверх.

Глава 8

За Змеелисом наблюдали сразу три оператора. В тот момент, когда решалась судьба земного воплощения бога, он, как всегда, не спал. Он давно искал и нашел. Последние две недели готовил почву. Для своих целей выбрал сразу двух операторов. Змеелис проник в их мысли, направил в нужном направлении их чувства. Для него преграды в виде груд материи ничего не значили, и если не знать, как противостоять его душевной атаке, то неминуемо становишься легкой жертвой его манипуляций. Ближе к двум часам ночи он понял, что пора.

Трое офицеров дежурили именно в таком составе уже не в первый раз. У каждого из них был свой код доступа в камеру заключенного, являющийся одной из трех частей головоломки. При чрезвычайной ситуации, только введя свою часть ежедневно изменяемого кода в затворный компьютер, стоящий на отдельном столике около двери, за их спинами, они могли поднять шар из недр бассейна с кислотой наверх. Старший из них, капитан Шаров, мужчина основательный, три года назад миновавший психологически важную для каждого мужчины черту – сорок лет. Виски поседели, появились брыли, лицо покрылось сетью мимических морщин, но в целом он чувствовал себя неплохо, лучше, чем неплохо. Временами ему казалось, что так хорошо он себя не ощущал и в шестнадцать лет. Он не пил, не курил, любил жену и детей, а они отвечали ему тем же. В еде он себя ограничивал, стараясь не есть много жирного и жареного. Характер имел ровный, спокойный. Дежурить под его началом было одно удовольствие. Два других офицера носили погоны лейтенантов. Сергей – коренастый, с крупными чертами лица, лупоглазый и красномордый. Андрей – с длинной тонкой шеей юноши, длинным тонким носом, весь, как на пружинах, резкий, взрывной, имевший привычку жевать губы в стрессовых ситуациях. Молодые, холостые, обоим не больше двадцати пяти лет. Вот они-то ни в чем себе не отказывали. После службы могли и погулять в кабаке, а на выходных поснимать девушек в клубе. В общем, ничего особенного, никаких сверхъестественных загулов с ними не случалось, но именно они стали жертвами холодного могильного червя разума бога.

Офицеры сидели в комнате наблюдения за объектом, спокойно, вполне мирно болтая о разных интересующих большинство мужчин пустяках – о новых моделях машин, спорте, достоинствах и недостатках большой женской груди, и тут в поведении лейтенантов произошел некий сдвиг. Сергей и Андрей, сами того не замечая, уже с неделю выполняли действия, навязанные им чужой волей. Они полностью попали под власть бога-демона. И теперь им нужен был только сигнал, чтобы открыто перейти на его сторону. Сейчас они его получили. Офицеры сразу замолчали и переглянулись между собой. Их начальник, ничего не замечая, уже в который раз рассматривал сгорбленную фигуру Змеелиса. Ему никогда не надоедало это занятие, хотя обычно под утро у капитана начинались рези в глазах. Но он так и не смог избавиться от привычки пялиться на это опасное нечто. Глаза снова и снова прилипали к монитору, хотя никаких изменений в этом удивительно скучном фильме не происходило.

Лейтенанты переглянулись, не вставая из кресел, оттолкнулись ногами от пола и незаметно отъехали назад, за спину Шарова. Как по команде они оскалились, ужасно сморщив свои лица, и набросились на капитана. За минуту до этого Андрей отлучился в туалет и предусмотрительно отключил камеру, наблюдающую за происходящим у них в комнате. Следивший за ними боец сидел на первом уровне крепости. И в последнее время его прикормили подобными отключениями, поэтому он начнет выяснять, что случилось, не раньше, чем через пять-семь минут, так как в прошлые разы картинка восстанавливалась без постороннего вмешательства именно за такой промежуток времени, не превышавший десяти минут.

Потерявшие всякий человеческий вид лейтенанты повалили Шарова на пол, себе под ноги. Они топтали его без всякой жалости. Их подошвы по очереди въезжали ему в лицо. Большинство ударов они направляли в голову. После такой взбучки он потерял сознание. Тогда они подняли его и усадили обратно в кресло, привязали к нему скотчем. Сергей достал из-за пазухи приготовленный им с утра самопальный раствор пентотала натрия – сыворотки правды, о существовании которого у себя в кармане не помнил до последнего момента, и, засучив рукав капитанской рубашки, пустил по вене грязный раствор, призванный превратить Шарова в болтуна. Капитан дернул опухшей, казалось состоящей из единой кроваво-фиолетовой ссадины головой, но не очухался.

Сергей с небрежной грубостью похлопал капитана по щекам и, дождавшись, когда он расцепил свои опухшие от побоев, слезящиеся липкой сукровицей веки, произнес только одно слово:

– Код.

Шаров соображал плохо. Голова гудела, даже легкое прикосновение языка к губам вызывало вспышки острой боли в мозгу. Говорить не хотелось. Хотелось отключиться, снова впасть в забытье. Но сила химических реагентов не давала ему сделать это. Он мотнул головой, и его чуть не стошнило. Разлепив трещину кровавых губ, замычал:

– Мууу.

Вставший перед ним Андрей, в отличие от своего товарища, ничего спрашивать не стал, он размахнулся и снизу, от самого пола зарядил Шарову апперкот прямо в нос. Кресло с бывшим начальником отъехало назад и, стукнувшись об стенку, развернулось боком. Из покореженного носа обильно закапал кровавый дождь. В голове у капитана произошел атомный взрыв. Его голова вначале откинулась назад, а потом упала на грудь, чтобы не захлебнуться в собственной слизистой крови, он вынужденно старался удерживать ее прямо.

– Ну, – таким незамысловатым образом повторил свое требование Сергей.

– 600385САН_10. – произнес Шаров код, словно у него во рту хлюпала рисовая каша.

На удивление, это признание далось ему легко. Как будто кто-то другой за него произнес набор цифр и букв. Внутренне он сопротивлялся этому, но рот сам собой открылся и все выложил. К капитану сразу пришло знание, что он все сделал правильно. Поэтому, когда ему в ухо по рукоятку вошла отвертка, он не очень-то и удивился, боль была хоть и адской, но милостиво короткой. Закончив с капитаном, слуги Змеелиса разделились, один из них остался в комнате наблюдения для подстраховки, а другой заспешил к аквариуму. В его отсутствие усевшийся в кресло командира напарник открыл программу, управляющую подъемным механизмом шара, и ввел трехсоставный код.

Лейтенант, спустившись по железной лестнице вниз, подошел к плите как раз в тот момент, когда она, приподнявшись на мощных локтях рычагов, начала отодвигаться в сторону. Подошедший к мерно плескающейся кислоте лейтенант не забыл нацепить прозрачный респиратор. Находиться рядом с такой агрессивной средой и вдыхать ее обжигающие горло и легкие пары без соответствующих предосторожностей было бы большой глупостью. А он, являясь идеальным воплощением марионетки, способность думать все же сохранил, хотя бы на уровне инстинктов. Подтереться после утренней дефекации и надеть респиратор при приближении к целому морю кислоты он не забыл бы и накануне Армагеддона.

Поверхность разъедающей все и вся жидкости заволновалась, забултыхалась и, расступившись, родила круглое яйцо-икринку, под стекающими по нему изломанными струями ручейков хранившее свой смертельный зародыш – бога Змеелиса.

Сфера, ставшая прозрачной, но сохранившая в себе секрет, покачиваясь на ряби, поднятой ее всплытием, прибилась к правой стенке бассейна. Ее верхушка, словно подвергнутая невидимой трепанации, сама собой скрутилась и откинулась назад. Из нее никто не выбрался. Сфера так и застыла, раззявив в отвлеченном удивлении пасть в ожидании чего-то, возможно, появления главного персонажа.

Лейтенант, влекомый странным, неодолимым желанием заглянуть внутрь сферы, поспешил к ней. Он встал над краем бассейна, поднялся на цыпочки и наклонился над горловиной шара. Там он ничего не увидел, то есть вообще ничего, пустота и все. Ни стеклянных изгибов стенок шара, ни тем более ее хозяина. И прямо из этого ничего не значащего участка пустоты быстро вытянулись мускулистые корни сильных рук, обхватили его за шею и притянули к появившемуся из ниоткуда и зависшему в этом нигде лицу. Змеелис, позеленевший, как заплесневевший труп, с глазами белыми, как у вареного карпа, нажал большими пальцами на основание челюсти лейтенанта и в открывшийся под таким воздействием рот в четыре приема выкашлял несколько сгустков жирного, как смола, дыма. Освободившееся от зловещего гостя тело неторопливо, мягко осело на дно сферы. Стеклянная шляпка, похожая на еврейскую ермолку, встала на место, и шар опустился на глубину. Взбаламученная его нырком кислота скрылась под запирающей плитой, а лейтенант, ставший носителем бога и ступивший на путь осквернительного перевоплощения божественного сосуда своего тела во враждебную всему живому злую силу, повернулся и никуда не спеша, вальяжно пошел назад к ожидающему его приятелю.

Все действия молодых людей, попавших под власть вечной тьмы, начиная от их нападения на командира и заканчивая возвращением одного из них с сидящим у него внутри Змеелисом, заняли меньше четырех минут.

Тревогу подняли сами Сергей и Андрей, и вскоре прибывшая на место команда, проверившая, на месте ли узник, получила приказ о немедленной их изоляции. Их перевели на третий уровень, в больничный изолятор. И пока вызванные техники и поднятые из своих теплых постелек ученые выясняли, что к чему, проверяли показания, идущие от тела Ивана, в палату к лейтенантам пришли два штатных следователя. Допрашивали их поодиночке, заводя по очереди в процедурную, которую дознаватели выбрали в качестве временного штаба. Расположившись меж асептических лежаков, столов с лежавшими на них инструментами и шкафов, заполненных блистающими стальными боками резервуарами непонятного непосвященному человеку назначения, на принесенных из приемной стульях, дознаватели для начала вызвали Сергея. Два конвойных солдата ввели его в комнату и, залихватски щелкнув каблуками армейских ботинок, оставили наедине с хмурыми следователями. В свете люминесцентных трубок вид у людей был какой-то нереальный, призрачный. Сидевшего ближе к двери звали Валентин Петрович Вяземский. Пожилой, много повидавший на своем неспокойном веку мужик. Серый пиджак нараспашку, галстук подколот золотым зажимом, последняя пуговка на болотного цвета рубашке расстегнута, сквозь образовавшийся просвет видна майка. Изрядное брюшко свисает через ремень. Мешки под глазами набухли фиолетовыми чернилами, во рту собиралась горькая слюна. Его недружелюбный вид объяснялся не только издержками профессии, вчера жена наварила целую кастрюлю острого харчо, такого, как он любил, и теперь он мучился изжогой. Вкупе с тем, что его, уже далеко не мальчика, в столь неурочный час подняли с постели, ничем хорошим для допустивших непростительный промах (правда, какой? но если их вызвали, то они точно провинились, по-другому и быть не могло) лейтенантов это не грозило. Сегодня с Вяземским проводил перекрестный допрос хорошо ему известный Коваль Игорь, незаметный человечек, со стертыми чертами, похожий на мышь. Игорь на десять лет младше его, а значит, ему было около сорока пяти, но для него он все равно оставался сосунком. Не сговариваясь между собой, по отдельности ознакомившись с предоставленными им документами и путанными записями объяснений задержанных, великолепно заранее зная свою роль, они приступили к допросу.

– Скажите, – начал задавать вопросы Валентин Петрович, не отнимая глаз от тоненькой папки личного дела Сергея, – кто первый ударил капитана Шарова?

– Кто? Да не знаю кто. Какая разница, суть не в этом, – ответил допрашиваемый офицер, вынужденный стоять, так как никто не предложил ему сесть, да и лишних стульев в процедурной не было.

– Молодой человек, мы сами определим, в чем суть, – оторвавшись от рассматривания прозрачных листов с показаниями, произнес дознаватель. – Ваша первоочередная обязанность в данных обстоятельствах – отвечать на все вопросы со стопроцентной чистосердечностью. Это в ваших же интересах.

– Есть отвечать чистосердечно, – вытянувшись по стойке смирно, отрапортовал Сергей, так и не успевший снять военную форму, а значит, обязанный соблюдать субординацию по отношению к людям, от которых, вполне возможно, могла зависеть его дальнейшая судьба.

– Итак, кто же ударил первый?

– Не помню. Такая суматоха поднялась. Я, наверное. Он ведь на нас первый напал, понимаете? Первый.

– С чего ему на вас нападать? Он не пьяный, не под наркотиками.

– Да я-то с чего знаю. Сидел, смотрел на мониторы слежения. Потом подвис минуты на три. Мы ему: «Товарищ капитан, что с вами?» Он молчит. Тогда мы к нему подошли, и он повернулся. Не спеша так, знаете, с ленцой. А у самого лицо обвисло. Понимаете, как у психа невменяемого, словно говоря нам, предупреждая: «Никого нет дома. Оставьте ваши подарки на пороге и уходите», – говоря это, Сергей заметно нервничал, потел, покрывался красными пятнами.

– Не надо так волноваться, – дружелюбно посоветовал Коваль. – Мы вам верим, тем более что ваши слова совпадают с объяснениями вашего товарища. Просто мы хотим разобраться. Во избежание, так сказать.

– Да, признаться, то, что вы нам тут поведали, звучит довольно фантастически, – с явной неприязнью, подозрительно высказал свою точку зрения Валентин Петрович.

Конечно, все это было искусной игрой, не в первый раз разыгрываемой дознавателями на пару, но об этом их подопечным знать не полагалось. Тем более все, о чем они говорили, подтверждалось фактами. Настораживало одно: в момент происшествия не работали камеры слежения, и им предстояло выяснить, что могло случиться за те пять минут видеомолчания на самом деле. Хотя шансы на то, что там происходило что-то еще, помимо рассказанного им Сергеем, приближались к нулю.

– Вот для чего вам потребовалось убивать Шарова? – все никак не унимался первый дознаватель. – Он мужчина средних лет, можно сказать, пожилой, и вы – два молодых спортивных парня. Неужели вы его просто не могли скрутить, а?

– Повторяю: в него словно бес вселился. Он с такой силой оттолкнул Андрея, что тот на несколько метров отлетел, и мне чуть позвоночник не сломал. Ну что нам оставалось, как не начать сопротивляться? Мы просто боролись за свою жизнь.

– Хорошо. Кто же тогда воткнул ему отвертку в ухо.

– Если бы я этого не сделал, он бы Андрею горло перегрыз. Да-да, я не шучу. Его зубы находились в сантиметре от кадыка. У Шарова с клыков слюна капала. Как вспомню, так тошно становится, – и он действительно заметно побледнел.

– Так, значит, первым ударил ты и убил тоже ты, – сквозь зубы процедил Валентин Петрович. – Хорошо это у вас получается.

Не зная, что ответить на такое размытое обвинение, Сергей, потупившись, молчал.

– Может быть, у вас с Шаровым было недопонимание, там, поссорились накануне? – с сочувствием произнес Коваль. И, выдержав небольшую паузу, продолжил: – Ничего страшного, такое бывает. В этом вашей вины нет. Вы ведь только защищались, верно?

– Да, я защищался и защищал своего напарника, – и, словно споткнувшись, сдвоив идущий первым предлог, произнес: – С капитаном я никогда не ссорился и относился к нему нормально.

– Ясно, ясно, – задумчиво, с показным пониманием, возможно, недосказанного Сергеем закивал головой Коваль. – Можете идти.

– Конвой! – призывно крикнул Валентин Петрович и, когда на пороге появились давешние солдаты, сказал: – Отведите его в изолятор.

Следующим в допросную вошел Андрей, он, как и предыдущий пострадавший офицер, вынужден был выслушивать вскоре посыпавшиеся на него вопросы стоя.

– Ваш товарищ утверждает, что это вы ударили Шарова первым, – решил пойти на провокацию и забить клин между возможными заговорщиками Валентин Петрович. – Это так?

– Может, и так. Я плохо помню. – говорил он вяло, апатично, словно ему было все безразлично или он очень устал. – Капитан меня сильно приложил, и потом все было как в тумане.

– Ну а кто ударил его отверткой, вы помните?

Андрей замолчал.

– Сергей, да? – вкрадчиво спросил Коваль. – Не бойтесь подвести товарища, он сам нам об этом рассказал.

– Да, он.

– А как вы думаете, зачем он это сделал?

– Если бы не он, я бы сейчас с вами не разговаривал. Он меня спас.

– Ага. То есть вы хотите сказать, на вас напал ваш командир? И чуть вас не убил?

– Вот именно.

– Как вы думаете, почему он это сделал?

– С ума сошел. Знаете, у нас там внизу нездоровая атмосфера. Да, это во всей крепости чувствуется. Только у нас это выражено в разы сильнее. От него флюиды исходят.

– От кого? – отлично разыграл удивление Коваль.

– От объекта, естественно, от кого же еще.

– Ну а вы в каких отношениях были со своим командиром?

– Можно сказать, в дружеских. Без панибратства, конечно, он бы этого не допустил. Мужик он серьезный, – и спустя секунду с сожалением добавил: – Был.

– Ладно, завтра продолжим, идите.

После того как за Андреем и пришедшими за ним конвойными закрылась дверь, следователи переглянулись и, ни о чем не споря, для начала стали заполнять бумаги. Мнениями они обменяются позже, проанализировав все несколько раз, посмотрев на ситуацию с разных сторон. Но для этого требовалось время. Уро вечера мудренее – есть одна очень умная пословица. Им нужно было отдохнуть, переспать с полученной информацией, и только тогда, на следующий день они смогут все подробно обсудить, поспорить и вынести предварительный вердикт с планом дальнейших действий. Правда, оба внутри уже почти согласились с версией, озвученной им офицерами. Лишь что-то небольшое, похожее на мелкий камешек в ботинке, на соринку в глазу, мешало им однозначно принять слова бойцов за чистую правду. Что-то было не так. Но вот что конкретно? Дальнейшие события этой же нескончаемой, долгой ночи смогли дать им однозначный ответ на этот вопрос. К сожалению, случилось это слишком поздно, и к тому же ответ стал для них настолько неожиданным, что граничил с ожившим из накрепко забытого сна кошмаром.

Глава 9

В четыре часа ночи Сергей, притворяющийся спящим с момента прихода в палату, дождался, пока Андрей, лежащий на соседней койке, перестанет ворочаться, встал и подошел к нему. Свет в изоляторе не горел, лишь из-под двери пробивался желтый маргариновый отсвет, постепенно сходящий на нет к середине комнаты. Перед тем как подойти к кровати соседа, Сергей вытащил из-под своей железную утку. Тем самым он преследовал две цели: во-первых, отвлекал внимание наблюдавших за ним с помощью тепловизоров надзирателей, он хоть и не видел эти замечательные приборы, все же был убежден, что они обязательно должны быть здесь, иначе в этой тюрьме-крепости и быть не могло. Вторую свою цель он реализовал сразу же, как только подошел к бывшему напарнику. Коротко взмахнув тяжелым полым предметом удовлетворения первейших нужд и потребностей, с характерным хрустом впечатал утку в голову Андрея. Он успел сделать десять ударов. Ворвавшиеся в изолятор гвардейцы оттащили его от жертвы. Вернее, попытались оттащить. Брыкался он феерично. Здоровые гвардейцы разлетались по углам помещения как малые дети. Используя свое численное преимущество, они вшестером навалились на него. Но и это не смогло его полностью обездвижить. Выбравшись из-под потных тел наружу, круша челюсти и ребра встающих на его пути бойцов, Сергей (Сергей ли?) шел к яркому прямоугольнику выхода. У охранников не оставалось иного выбора, как применить оружие. На поясе, с правой стороны, у них болтались пистолеты, стреляющие жидкими электрическими зарядами, ножи, газовые баллончики, а с левой висел настоящий армейский пистолет «Бор». Волоча за собой вцепившихся в его ноги гвардейцев, выстрелы из электрических плеток он вроде и не почувствовал, лишь в местах попаданий с характерным влажным чмоком вспучивалась голубым светом серая майка. Видя безрезультатность попыток остановить его не летальным способом, самый горячий из бойцов выхватил «Бор» и без остановки разрядил в спину бывшего Сергея все двадцать девять пуль магазина. Его почти разорвало надвое, словно мокрый лист писчей бумаги, но Сергей еще успел повернуться и посмотреть в глаза своего палача, и только потом упал. Падая, он выпал в коридор и уже там забрызгал белые стены зигзагами крови. Он все-таки добился цели и покинул камеру медицинского изолятора.

Откуда-то появились персонажи в помеси костюмов химической защиты и пожарных, тушивших ядерный пожар в восемьдесят шестом году. Затемненные стекла забрала придавали им особый бездушный вид. Они бесцеремонно растолкали гвардейцев, приблизилась к еще теплому, трепещущему в последних судорогах агонии телу. В руках они несли коробки дозиметров и палки датчиков. Пришельцы поднесли стержни и тыкали ими прямо в распластавшегося раздербаненного Сергея. На шкалах их приборов стрелки одновременно скаканули к красной черте и замузицировали неприятными звуками умирающей кошки. Вся эта цветомузыка означала одно: в коридоре лежал не человек, и он мог только казаться мертвым. Сейчас же вызвали еще команду. Все участники драки попадали под крышу карантинного блока, кроме одного. Во всей этой суматохе забыли об Андрее. В пылу боя его столкнули с койки, и теперь он лежал без сознания с разбитой головой около стены, тихий и неподвижный. О нем вспомнили, только когда опасные останки умершего, а может быть и нет, офицера увезли в неизвестном направлении. Вызвали врача, он осмотрел его и сказал:

– Если его сейчас не отправить в настоящий госпиталь, причем с хорошим практикующим нейрохирургом, он не проживет и трех часов. Основание черепа проломлено, о таких незначительных в данном случае повреждениях, как сломанные нос и лицевые кости черепа, я молчу.

Вокруг доктора стояли хмурые высшие офицеры во главе с комендантом тюремного блока полковником Хруниным. Начальство крепости перебросилось несколькими рублеными фразами, и полковник, сложив руки на животе, произнес:

– Вызывайте бригаду. Отвезите его в военный госпиталь. Охрану мы вам обеспечим.

Примерно через час раненого офицера привезли в больницу. Санитары подняли его на третий этаж, в отделение нейрохирургии, за ними всюду, словно их запасные тени, следовали четверо гвардейцев в полной боевой выкладке, включая бронежилеты шестой степени защиты, каски, термические гранаты, ручные пулеметы и прочие прелести, скорее уместные на поле боя, а не в мирной больнице. Пациента поместили в одноместную палату, где над ним сразу захлопотали две медсестры. Закончив, они оставили его одного и сразу прошли в операционную. Для этого просто открыли дверь в стене – кабинет хирургических манипуляций находился по соседству. Дверь сестры оставили открытой. Операционную от комнаты, в которой лежал Андрей, отделяла только полупрозрачная асептическая занавеска, слабо колыхавшаяся от случайного сквозняка. Под аккомпанемент гремящих инструментов (почему-то хирурги всегда так противно звенят ими прежде, чем приступить к делу), предназначенных, как ни крути, для вскрытия тел людей, и глухо переговаривающегося между собой медицинского персонала раздетый Андрей с обритой наголо, помятой, будто гнилой помидор, головой лежал на столе с колесиками, молитвенно сложив руки под простыней. Он почти не дышал, грудь вздымалась еле-еле и подолгу застывала в нижней точке. В какой-то момент грудь опустилась и замерла в этом положении, сердце Андрея перестало биться, и тогда его веки поднялись, обнажив синеватые белки глаз без зрачков. Он рывком принял сидячую позу, опустил ноги на холодные плитки пола и проследовал за санитарками в операционную. Через секунду оттуда донеслись истошные крики и проклятья. Пока солдаты охраны поняли, что происходит и ворвались в операционную, все было кончено. Стены, пол, шкафы, рваные белые тряпки, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся бригадой врачей, залило жирной алой пузырящейся, еще теплой кровью. Они почти сразу начали стрелять, рефлексы воинов, отработанные годами тренировок и проверенные во многих боестолкновениях, сработали безупречно. В этот раз им не повезло, противник оказался особенным, на порядок опаснее всех ранее встречаемых ими врагов. Катастрофически быстро для солдат он в одно мгновение сократил расстояние до первых двух из них, без единой царапины преодолев воздвигнутую ими стену огня. И все, что они видели перед смертью, сосредоточилось для них в несуразно перекошенной, раскрытой на несвойственную человеку ширину зубастой пасти. Не успевшие войти в палату гвардейцы не долго пытались протиснуться внутрь: внезапно придавленные выброшенными телами своих товарищей, закончили свои дни так же, как и они, – с раздробленными черепами и пережеванными челюстями бога всех мертвых лицами.

Глава 10

Змеелис сбежал и выбрал местом дислокации себя самого и своих множащихся с каждым днем приспешников, как воплощенной в реальность мировой раковой опухоли, парк ВДНХ с окрестностями. На несколько кварталов в округе в жилых домах были разбиты окна, выбиты двери, их спешно покинули жители, в ужасе бежавшие от разрастающегося день ото дня фиолетового родимого пятна тьмы, пачкающего небо и не дающего солнечным лучам ласкать осеннюю землю газонов и серый асфальт улиц. Несколько предпринятых РХБЗ штурмов провалились. Москва снова стала закрытым городом. Район же выставки военные превратили в осажденную цитадель, хотя эта мера не препятствовала появлению все новых и новых оживших покойников. Они шли и шли бесконечной чередой, пробираясь по ночам, крадясь по трубам канализации, прячась в подвалах и брошенных квартирах. Змеелис собирал свое войско, и он ничего не боялся и не ждал. Многие стали поговаривать о проклятье, параллельно пакуя чемоданы. Что ж, они бежали, не выдержав второго пришествия зла, их трудно за это винить, правда?

Иван Белов остался в живых, в ночь побега демона он похудел на сто двадцать килограммов. Его тело, освободившись от божественного захватчика, стремилось принять исходную форму. И все же система обмена веществ Ивана была перепрограммирована недружественным вмешательством. Прийти в норму он так и не смог. Вес, достигнув стронгмэновских ста восьмидесяти килограммов, замер на этой поражающей воображение отметке. Его проверяли еще в течение недели после того, как стало ясно, что Змеелису удалось всех провести и улизнуть. Затем по приказу самого доктора перевели в подмосковный санаторий для восстановления здоровья, сохраняя при этом режим мягкого наблюдения.

Прошел месяц, на подступах к столице топтался багряный октябрь, в предпоследнее воскресенье перед его неминуемым наступлением за Иваном пришли два майора и попросили следовать за ними. Белов не поинтересовался куда и зачем. Он и так знал, что понадобился доктору Королеву, и даже мог держать пари по поводу цели, для достижения которой его хотели использовать. С тех пор как из него ушел бог, он заметил за собой редкую способность предсказывать ближайшее будущее. Например, Иван мог представить человека за минуту до того, как тот посетит его комнату или выйдет ему навстречу из-за дерева в окружающем санаторий каштановом парке, а также понять, что у него, возможно, на уме. Вот такая вот получилась побочка. И еще его тело приобрело необыкновенные свойства. Однажды он, как обычно встав в пять часов утра, от нечего делать – завтрак ему приносили в восемь – занялся зарядкой. Из всего многообразия упражнений на этот раз выбрал одно – приседания. Без особых усилий Иван проприседал все три часа, повторив упражнение примерно десять тысяч раз. Приседал бы и дальше, если бы не завтрак. После такого марафона он совсем не устал и был готов продолжить и дальше убивать ноги, но ему это надоело. Как-то раз он на весу отрезал от батона кусок. Нож соскользнул и с оттягом полоснул по большому пальцу. Крови, как, впрочем, и боли, Иван так и не дождался. Кожные покровы приобрели необычную эластичность. Заинтересовавшись феноменом, он острием ножа потыкал ладонь с внутренней и внешней стороны, при этом надавливая на его ручку с силой, достаточной для протыкания руки насквозь. И ничего, на месте соприкосновения стального лезвия с кожей оставались всего лишь розовые углубления. Новые ощущения ему нравились и одновременно пугали его, но не настолько, чтобы предаваться бессмысленным сожалениям о содеянном.

О времени своего рабства он ничего не помнил. Почти ничего. Сознание Ивана отключилось еще там, на планете мертвых, когда к кончикам его пальцев присосалась пиявка погребального дыма древних демонов. Но некоторые вспышки в подсознании сохранились, и особенно бурно эти навеянные страхом видения вторгались в его сны, отчего он предпочитал уделять сну минимально требуемое для нормального функционирования организма время – не больше четырех часов в сутки. Прежде всего Белов в этих снах ощущал все время ускользающий запах. Запах сырой штукатурки, кошачьего дерьма и вкус вяжущей нёбо черемухи. Он чувствовал его всегда краем сознания, как иногда боковым зрением замечаешь силуэт случайного прохожего, чем-то неуловимо знакомого, но никогда не узнаваемого, так как обычно отвлекает какое-нибудь важное дело и становится не до этого смутного беспокойства. И это потом мучит и всплывает в голове много раз, пока, не признав своего поражения, не топишь эти воспоминания в наполненных нереализованными желаниями катакомбах памяти. Но во сне странный букет нездешнего аромата расцветал в полной мере, кусая и отхватывая целые куски извилин Ивана. Второе, чем он бредил, – это чувство дыхания, нет шевеления и все же скорее дыхания, только без вдохов и выдохов, так мог дышать безмолвный и бездонный омут. Белов понимал, что он таким образом прикасался к разуму Змеелиса. Там не было мыслей, не было эмоций, одна сплошная мерзлая слизь. И вот это пугало больше всего. Не крики, стоны или обмазанные кровью клыки, а именно это холодное безмолвие, безразличное к нему, как и к любому человеку, а значит, не знающее пощады, не знающее конца увядания, смерти. Чем были для него люди? Ступенями на пути погружения во что-то, понятное только отстраненному сознанию бога. В мутное, как грязное молоко, смешанное с серой осенней водой, безропотно принимающее в себя всё, но никого назад не выпускающее.

Ивана это изводило, он злился, копил ненависть, не зная, для чего ему столько боли и злобы, но, как заботливая мать, убаюкивая эти уродливые проявления своего искореженного рассудка.

Его привезли все в тот же знакомый по предыдущим событиям бунта мертвецов в Москве бункер в Кузьминках. В приемной кабинета Белова встречал сам Королев.

– А, Ваня, добрый день! – очень доброжелательно поздоровался доктор, а глаза при приветствии остались светящимися из глубины глазниц остроганными льдинками. Пристально осмотрев Ивана, он добавил: – Впечатляюще выглядишь!

Действительно, Иван нависал над Королевым подобно великану, стоящему рядом с карликом. Сто восемьдесят килограммов надутых кровью мышц и всего восемь процентов жира удивили бы кого угодно. По молчаливому предложению доктора они уселись за роскошный, сделанный в изящном стиле восемнадцатого века журнальный столик из красного дерева, казавшийся лишним предметом в спартанской обстановке этого кабинета.

– Здравствуйте. Выгляжу, я бы сказал, пугающе, особенно для непосвященных. Можно сказать, неотразимо, – последнее слово Белов произнес с иронией. – Да и чувствую себя вполне сносно, хоть и не по своей воле.

– Понятно. Переживаете? – проявил исключительную проницательность доктор. Не дав ответить на заданный вопрос, продолжил: – Рад, что вам удалось остаться в живых. Спешу сообщить: ваши страдания оказались не напрасны. Цели, которые мы преследовали, в большей мере достигнуты. Контакт с повелителем мертвых установлен. – Иван, услышав такое заявление, отреагировал довольно вяло, лишь приподнял в некоем подобии удивления левую бровь. Заметив его реакцию, доктор продолжил: – Уже само его поведение здесь, способ и цель побега являются свидетельством установления контакта с ним. А все последующие события только подтверждают мою правоту. Радует, что, вероятно, не все умершие попадают под его власть. Иначе зачем бы он стал заниматься захватом новых слуг здесь, у нас. Сейчас мы с большей долей вероятности, чем раньше, можем предположить, кто он. Первая версия основывается на последних изысканиях современной философии, синтетически переплетенных с исследованиями в пограничных с нею областях. Если опираться на подобные рассуждения и экспериментально полученные данные, он или оно, как вам больше нравится, есть отражение в зеркале негативных эмоций, живущих в колодцах подсознания коллективного разума человечества, и связь его с нами незримо и крепко осуществляется через смерть. Вторая версия наиболее очевидна и поэтому наименее интересна. Когда-то, в начале времен, к планете – антиподу нашей Земли – в темной вселенной – прямой противоположности нашей – прибыло неизвестно откуда, но явно из мрачного далека, это существо и от нечего делать или страдая неизлечимыми приступами голода (а может, по совершенно другой причине) создало на планете филиал загробного мира в тандеме с его собственной столовой. В таком случае сей акт безумного творчества неразрывно связан с появлением самого первого разумного человека на Земле и с его дальнейшей эволюцией. Малоприятный факт, что и говорить, – такое лютое чудовище, пускай и косвенно, становится нашим создателем. Отцам церкви это точно придется не по душе. – В последней фразе доктора Ивану почудилось некое злорадство, впрочем, сразу растворившееся в потоке следующих слов. – Мы затронули тему церкви, и сделали это не совсем случайно. Третья версия зиждется на догматах веры человека в Бога как в создателя всей жизни на Земле. По этой версии выходит, что наш «друг» по воле божьей, а как же иначе, изначально, со времени сотворения мира связан кровными узами с человеком. Кстати, такая трактовка доказывает существование Бога! И это вполне укладывается в мое мировоззрение, краеугольным камнем которого является постулат: мы – единственные разумные существа во вселенной. Этот не модный ныне взгляд разбивает последние иллюзорные представления человечества практической дубиной безмерного одиночества, нещадно дубася фантомы ложных надежд. Ничего не поделаешь, правда важнее и, в конечном счете, нужнее убаюкивающих в колыбели страха представлений о множественности обитаемых миров, населенных разумными гуманоидами.

И, последнее, пожалуй, самое главное на сегодня, чего на удалось достичь в смысле прикладной практики. С радостью сообщаю вам первому, Иван: мы вплотную подошли к разгадке секрета бессмертия. За прошедший со дня побега потустороннего пришельца из крепости месяц удалось выяснить, что при обработке биополя нормального здорового человека электромагнитными импульсами, содержащими частоты с амплитудами, соответствующими электромагнитной карте излучения тонких структур пришельца (в случае с человеком мы бы сказали о совокупности отдельных частей генома), у испытуемых на клеточном уровне изменяется энергетический обмен, что, в свою очередь, теоретически способствует перестройке всего организма, в результате которой он должен обрести богатство бессмертия. Правда, мы не знаем, как этот процесс переноса повлияет на личность человека. Сохранит ли она свои исходные свойства или приобретет новые?

– Это, конечно, очень интересно. Только я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне. Жить вечно я не собираюсь.

Королев немного склонил голову к правому плечу, сузил глаза. Про себя подумал: «К тебе-то, дружок, это имеет непосредственное отношение. Не ожидал, что наш герой окажется до такой степени недогадливым. Тебя ведь сам мастер смерти пометил бессмертием. Теперь ты им обмазан по уши. Может, ты этого не замечаешь, но в тебе уже начали нарастать внутренние противоречия. Ты стал другим, по сравнению с первыми нашими встречами до проникновения, ты изменился». Но ничего этого вслух говорить он не стал и, вернув голову в нормальное вертикальное положение, произнес:

– Я думаю, вы не достойны того дара, который у вас есть. Того дара, из-за которого вас выбрали первым испытателем, – доктор осознанно шел на провокацию, решив проверить, что из этого получится, как в этом случае поведет себя обновленный Иван. – Для меня вы схожи с человеком, родившимся с абсолютным слухом и редкой способностью творить, которые он сначала неразумно расходует, тратит на пустяки, а затем опускается до мелкого жулика или горького пьяницы.

То, что последовало за выпадом доктора в сторону Белова, стало неожиданностью для них обоих.

– Да, нелицеприятная оценка, – опустив глаза, застыв горой потенциального разрушителя, спокойно сказал Иван и неожиданно добавил: – И все же скрепя сердце должен с ней согласиться. По правде сказать, мне этот подарочек на хрен не нужен, благо он не природный, как вы думаете, а приобретенный во вполне разумном возрасте.

Всем своим видом доктор показывал вопросительную заинтересованность в дальнейших объяснениях.

– Вы ведь наверняка в курсе всех проектов вашей епархии, как прошлых, когда наш род войск назывался просто – химические войска, так и будущих, когда он, я уверен, перерастет во второй по численности, после сухопутных.

– Конечно, я подробно изучил их все, начиная со времени первых испытаний отравляющих газов в нашей стране и заканчивая проектом «Посылка».

– Тогда вам должен быть памятен один из самых необычных из них, называемый «Зернохранилище».

По лицу доктора стало понятно, что он очень хорошо помнит этот проект. Иван начал свой рассказ.

– Я, как вам известно, служил в одном из подразделений РХБЗ, непосредственно обслуживающих объекты хранения ядовитых боеприпасов. На лето солдат нашей части вывозили на учения. Мне до дембеля четыре месяца оставалось. В месте запланированных в том году учений (сплошные степи, ни одного постоянного поселения и хутора) как раз и находились объекты проекта «Зернохранилище». Примерно в двадцати-тридцати километрах от нашего лагеря. Среди солдат о нем ходили легенды, в основном говорили разную чепуху. Мне запомнилось, как сержант из соседней роты рассказывал, что там в конце восьмидесятых проводились опыты по созданию сверхлюдей-суперсолдат. – При этих словах Королев позволил себе еле заметно улыбнуться. – И вот за четыре месяца до дембеля…

Жара, солдаты после утренних занятий рассредоточились по временным домам – бледно-зеленым брезентовым палаткам. В них тоже было душно, но зато отсутствовало жарящее кожу солнце. Накинув на плечи мокрые простыни, они отдыхали. Я как раз подошел к титану, чтобы наполнить флягу теплой, отдающей железными опилками (об этом знал заранее) водой. Не успел я закончить, как вошел наш командир лейтенант Старожилов, всегда гладко выбритый, подтянутый красномордый бычок тридцати лет от роду. Осмотревшись, он по проходу между солдатскими койками вышел на середину палатки и, как мне показалось, гневно рявкнул:

– Второй взвод сегодня в пять часов вечера в полном составе выезжает на учения, построение рядом с палаткой.

И все. Сообщив эту, в общем-то, рядовую новость, он уверенным шагом ретировался. Ехать куда-то, не поужинав и в третий раз за неделю перебиваясь сухим пайком, мне не хотелось. Хоть прогулка и была назначена на время, когда солнце, потеряв часть своей обжигающей силы, клонилось к горизонту, спрятаться в степи в тенечке возможности не было, ибо отсутствовали предметы, отбрасывающие необходимое количество тени. Но в армии приказы командира не обсуждают, особенно в нашей армии. И я считал, что, в общем-то, это правильно. Армия не парламент, нечего глотки зазря драть, иначе воевать некому будет. Кому охота в атаку ходить, ура кричать, а надо, так как Родина!

Ровно в пять построившись в две линии, в полной боевой выкладке мы стояли у нашей палатки, а Старожилов прохаживался мимо нас туда-сюда. Мой армейский товарищ, Георгий Тузов, заводила всего взвода, щербатый зубоскал, живчик, ниже меня ростом на полголовы и к тому же худой, как щепка, скривил рот в сторону и так, чтобы его слышали ближайшие к нему сослуживцы, сказал:

– Маятником наш сторож мотается, видно, волнуется. Не к добру, не иначе, на нас хотят какую-нибудь новую дрянь испытать.

Кто-то с заднего ряда так же тихо произнес:

– Изыди, сатана!

Услышав перешептывания на дальнем от него краю строя, лейтенант скомандовал:

– Смирно! Едем мы сегодня на законсервированный в начале девяностых объект.

Услышав такое, Тузов голосом сварливой бабки прокомментировал: «Ну вот, начинается, пожрать спокойно не дадут, изверги».

А тем временем командир продолжил:

– Все ценное оборудование там давно демонтировали, и нам предстоит вывезти всего несколько оставленных в хранилище контейнеров, предназначенных для утилизации, и убрать остальной хлам. Принято решение объект передать в ведомство ВДВ. Поэтому ничего лишнего к приезду их специалистов быть не должно. Понятно? Вопросы.

Конечно, у солдат были вопросы. Не первый год, так сказать, служили и насмотрелись на химически и бактериологически опасное добро вдосталь. И, конечно, первым решился задать вопрос Тузов:

– Разрешите, товарищ командир?

– Давай.

– Нам не выдали защитных комплектов.

– Ну и что?

– То, с чем нам придется иметь дело, безопасно?

– Совершенно безопасно. Просто просроченный экспериментальный витамин, от него и блоха не сдохнет.

«Блоха, вероятно, и не сдохнет, а человек запросто копыта откинуть может. Ведь бывало же раньше, что японцы чумных, вполне себе таких живых, подвижных блох в Монголии разбрасывали», – подумал я.

Вообще, довольно странное заявление, если подумать. Но расспрашивать командира никто дальше не стал. Солдат погрузили в три грузовика и повезли в сторону пустынных солончаков. Объект находился на границе между степью и соленой пустыней. Пока ехали, я, так и не привыкший к здешнему климату, много потел. Сухо, ветер, трепавший брезентовые тенты грузовиков, никак не спасал от жары. Наоборот, чувствовал себя курицей, засунутой в аэрогриль. Раскаленные почти до сорока пяти градусов потоки воздуха дышали жаром больного лихорадкой. На зубах поскрипывал песок, а на форме ровным слоем все больше накапливалась желтая пыль.

На место мы прибыли в половине восьмого. К всеобщему удивлению, сам объект находился посередине степного озера, редкого явления природы, кстати, вроде оазисов в пустынях. Солдат у деревянной, дышавшей на ладан пристани ждал катер на воздушной подушке. Быстро, по-военному загрузились, поплыли к острову. Из-за малой величины озера – не более трех километров в диаметре – и размеров самого острова, достигающего в самом широком месте восьмисот метров, доплыли до противоположного берега за две минуты. Почти около самой кромки воды начинался глухой бетонный забор, до сих пор крепкий, надежно оберегающий здания объекта от любопытных глаз. На оставшейся на всеобщее обозрение полоске почвы росли клочки вылинявшей под безжалостным солнцем степной травы. Проникнув через железные ворота внутрь охранного периметра, я, прежде всего, обратил внимание на приземистые постройки, своей необычной геометрией напоминающие ампутированные хирургом-шутником органы человеческого тела – почки, печень, легкие, сердце. Путь же нашего маленького отряда лежал в здание, живо ассоциирующееся у меня своей вытянутой, изогнутой формой с селезенкой. Окон ни в одной из построек видно не было. Внешние двери оказались до сих пор опечатаны. Воздух внутри законсервированного 25 лет назад здания стал затхлым, но почему-то был намного холоднее, чем снаружи. Приятный сюрприз! В этом пекле и такая прохлада. На ум бойцам даже приходили мысли о промышленных кондиционерах. Но какие могут быть кондиционеры в покинутом людьми многие годы назад доме?

Включив привезенные с собой мощные армейские фонари, взвод под предводительством лейтенанта проник в бывший храм военной науки. При таком сухом климате внутреннее убранство сохранилось великолепно. У Старожилова с собой, помимо ключей от всех дверей, была схема движения к месту назначения, поэтому команда подневольных грузчиков двигалась по коридорам бодро, практически не отвлекаясь на окружающие их достопримечательности. А посмотреть там действительно было на что. Через открытые двери некоторых помещений можно было при желании рассмотреть гофрированные резиновые шланги и холодец химических реторт, змеевиков и колб, угрюмые гробы вытяжных шкафов, а также эвересты разнообразных документов – формул, регламентов, рецептов (наверняка, секретных). Через минуты три, поворачивая то направо, то налево, то снова направо, маленький отряд военных вышел к мазутно-блестящим, вздутым от собственной тяжести чугунным створкам ворот. На воротах, подобно экзотическому жуку, «сидел» висячий амбарный замок. После того как Старожилов поколдовал над замком, они, на удивление, плавно, бесшумно открылись. Там, в кладовке, в три уровня, до самого потолка возвышались белые бочки с приделанными ближе ко дну крантиками. Этакие самовары без ножек и верхней трубы. На бочках стояло с футбольный мяч величиной оранжевое клеймо в виде волосатого солнца, в центре которого отчетливо выделялся номер Z 13. Солдаты дружно принялись за работу. И довольно скоро я, работая в паре со своим другом Тузовым, обнаружил, что-либо командир нас обманывал, либо его самого ввели в заблуждение. На бочках, под кранами, стояли цифры, скорее всего обозначающие даты производства и срок годности соответственно. На всех контейнерах первые цифры обозначали 1988 год, а вторые гласили, что срок годности того, что сейчас булькало в них, заканчивается аж в 2025 году, различались лишь месяцы. Я заметил сие несоответствие реальности словам нашего командира первым. И пока мы делали вторую ходку с Тузовым, вытаскивая бочки наружу, я, пыхтя и кряхтя, предложил другу следующее:

– Экх. Слышь, Туз!

– Уфф, уф. Ну чего?

– По ходу, мы с тобой эликсир, кхэ ихе, для производства сверхлюдей таскаем, сааах, а не поливитамины.

– С чего это ты взял, а? – задохнувшись произнесенными словами, спросил Тузов.

– Знаешь ли, Жора, аха фу, я, несмотря на все старания нашей любимой армии, читать еще не разучился. Кхуу, и ты, хоть припиз**нутый слегка, надеюсь, тоже. Уф, уф, прочти, что под краном написано.

Некоторое время мы тащили контейнер молча. Когда поставили его на улице в пыль, Жора, прикидываясь, что счищает пыль со своих штанов, наклонился вниз и прочитал даты. На обратном пути Тузов сказал мне:

– Ну и что предлагает наш комиссар Мегре?

– Поживиться, конечно. Дождаться подходящего момента и слить некоторое количество волшебной жидкости.

– Зачем?

– Потом объясню. А может, сам догадаешься.

Мы подстроили все так, что последнюю бочку пришлось тащить нам. Та еще работка. К этому моменту мы вымотались, хрипели, как загнанные лошади, вспотели больше, чем в сауне степного лета и, как большинство наших сослуживцев, хотели, чтобы все это поскорее закончилось. А ведь нам еще придется переносить и загружать контейнеры на катер, и запасных рук нет.

Дождавшись, пока остальные бойцы скрылись за поворотом коридора, мы поставили бочку на пол. Я отстегнул от ремня солдатскую флягу и, посмотрев на Жору, произнес:

– Одной фляжки должно хватить на двоих. Не думаю, что понадобятся большие дозы.

– Слушай, Ваня, что-то не хочу я это употреблять. Ссу я. Понимаешь?

– Можешь не пить. Потом решишь. Давай сначала фляжку наполним, а истерить позже будем. Лучше помоги мне, мой герой.

Вылив из фляги всю воду, я, наклонив ее алюминиевое горлышко, пристроил его к крантику. Жора нажал на защитную клавишу, а я свободной рукой открутил вентиль на несколько оборотов. Из бочки потек тонюсенький ручеек прозрачной жидкости. Наполнив до краев сей сосуд, мы как ни в чем не бывало продолжили работу.

Контейнеры катер перевез на большую землю, где солдатам снова пришлось потрудиться, загружая ими возникшие из ниоткуда грузовые фургоны. Следующий этап включал в себя вынос бумажного мусора из помещений дома-селезенки. Все эти горы секретной макулатуры загрузили в очередные подъехавшие к озеру фургоны. Потом командир позволил нам передохнуть и восстановить силы перед возвращением в лагерь. К тому моменту, когда мы закончили сухой перекус, солнце зашло, и возвращаться нам пришлось в темноте. Радовало только одно: жара наконец спала…

К счастью, у нас хватило ума не пить эту химическую гадость. Жора убедил меня в том, что, не зная ни концентрации необходимых доз, ни самих доз, ни способа их употребления, лучше не рисковать. Я опорожнил флягу за нашей походной палаткой. Но вот тщательно помыть ее поленился. Воды-то там всегда не хватало. В итоге через полгода ко мне стали приходить мертвые. Теперь вы сами понимаете, что я не такой уж уникум и вам настругать подобных мне в любом количестве не составит особого труда.

– Может быть, да, может быть, нет, – задумчиво, словно самому себе проговорил Королев. – Возможно, у вас, Иван, есть природная предрасположенность к действию Z 13, некая генетическая червоточина, позволяющая быть единственным таким сильным «медиумом», так запросто общающимся с мертвыми и так точно предсказывающим их поступки.

– Но теперь вы знаете, в каком направлении копать.

– Зато мы не знаем инкубационный период. Первые видения посетили вас по прошествии шести месяцев с момента попадания в вас препарата. И у нас не осталось времени. Всего через месяц то, что вы притащили с собой к нам с планеты мертвых, разрастется до размеров Москвы, а еще через три – целиком захватит Евразию. Ну а Z 13, как вы уже успели догадаться, никакой не витамин, а экспериментальный медикамент для оживления мертвых. Z 13 составляет самую суть проекта «Зернохранилище». К сожалению, неудачную суть. Трупы приходилось накачивать им по уши, чуть ли, не купая их в нем. Я тогда там практику проходил. Жуткое, доложу вам, зрелище. Покойников буквально разрывал на части непрогнозируемый и никак не регулируемый каскад бессмысленных конвульсий. Мертвые не вставали, не ходили и вообще никак осмысленно не действовали, а лежа сокращались, разевая свои рты подобно больным жабам, тараща слепые глаза в потолок.

Мое мнение: вам повезло. Вы употребили Z 13, не умерли и к тому же получили некие способности. И они сейчас нужны людям. Живым людям. Понимаете?

– Конечно. Я даже могу сказать, зачем меня сюда притащили, пардон – вызвали. И я заранее согласен.

– Хм, интересно. Может быть, вы и о миссии, которую мы на вас хотим возложить, догадываетесь? – весьма мрачно произнес доктор.

Ничуть не смутившись, Иван Белов высказал свое мнение по этому поводу:

– Я думаю, вы хотите, чтобы я с ним встретился.

– Не просто встретился, а стер его из нашей вселенной, – жестко произнес Королев. – Сомневаюсь, что его можно просто так убить, но отправить обратно, в собственное царство смерти – вполне реально.

– В любом случае я готов выполнить задание. Вы же знаете, у меня перед ним есть должок, а я с некоторого времени терпеть не могу быть кому-либо должным.

На этом разговор прервался сам собой. Больше им обсуждать стало нечего, и они разошлись, так ни разу за все время их знакомства и не пожав друг другу руки.

Глава 11

В гости к такому серьезному клиенту, каким являлся Змеелис, без гостинцев и соответствующей подготовки не ходят. Иван, хоть и приобрел силу и выносливость героев скандинавских эпосов, до прямого противостояния с богом, конечно, не дотягивал. Для него приготовили инструменты, делающие столкновения между ним и Змеелисом не такими предсказуемо печальными. Снаряжение, предназначавшееся для оснащения воина, идущего на смертельный подвиг, обладало поистине фантастическими свойствами и было произведено в единственном экспериментальном экземпляре. Автономности работы экзоскелета могло хватить на сто пятьдесят лет. Работал он не на батареях, а на самом настоящем атомном мини-реакторе с вакуумным насосом охлаждения. Размер его не превышал блока сигарет, а вес был не больше семи килограммов. Вырабатываемого реактором потока энергии с избытком хватало на пятикратное увеличение силовых и скоростных показателей Ивана в бою. В таком костюме он мог прыгать на тридцать метров в длину и пять в высоту и с легкостью поднимать грузы весом за тонну. Но, как это ни странно звучит, не это должно стать сильнейшим аргументом в будущей битве. В качестве наступательного оружия нападения огромной разрушительной силы Ивану выдали генератор шаровых молний. Правда, его боекомплект сводился к одному выстрелу, на большее он пока был не пригоден – выходил из строя от бушующих внутри блоков и схем вихрей энергии, которые создают шаровую молнию диаметром три с половиной метра, выталкиваемую из ствола генератора магнитным полем. Такого заряда могло хватить на полное уничтожение – превращение в пар – целой роты тяжелых танков.

В самолетном ангаре, расположившемся неподалеку от подмосковного Жуковского, устроили выставку-примерку и, при необходимости, подгонку боевого костюма. Сегодня рано утром знакомство с ним, а затем, в этот же день, акция. Такая спешка обуславливалась самой ситуацией. Да и начальство торопило с проведением операции.

Боевой наряд, точнее отдельные его части, приготовленные для Ивана, были разложены в определенном порядке на тускло блестящих поверхностях железных столов. Первым в глаза бросался экзоскелетный костюм, чем-то похожий на водолазный. Реактор размещался в районе его поясницы, продолговатым бруском опоясывая хозяина костюма. Несмотря на свою относительную тонкость, хорошо растягивающаяся ткань экзоскелета, облегающая тело, отлично защищала от пуль даже крупного калибра, огня, осколков и прочих агрессивных внешних воздействий. На другом столе отрубленной головой стрекозы торчал лупоглазый шлем, на месте рта имевший черную рифленую решетку воздухозаборника, при необходимости эффективно фильтрующего воздух даже при очень сильном загрязнении, как химическом, так и бактериологическом. В таком шлеме и костюме можно без опаски прогуливаться в эпицентре ядерного взрыва. На третьем столе чьи-то заботливые руки в идеальном порядке разложили вспомогательное вооружение – ножи, термогранаты, плазмовинтовку и другие хитрые, очень интересные штучки, подаренные миру войны веком научно-технического прогресса. В основном они были хорошо знакомы Ивану. И на последнем столе расположился ранец генератора шаровых молний с прикрепленным к его боку гибким, сверкающим золотой фольгой, очень толстым шлангом. Шланг оканчивался черной матовой трубой из непонятного комбинированного материала с мушкетным раструбом. На трубе под прозрачным колпачком виднелась круглая оранжевая кнопка. Генератор напоминал усовершенствованный ранцевый огнемет, знакомый Белову по тому времени, когда он очищал улицы столицы от толп ненасытных мозгоедов. Если не знать его предназначения – ничего особенного. Довольно уродливая, с виду нелепая вещь.

Иван с любопытством рассматривал эти доспехи для будущих богатырей, которые ему было сужено испытать первому. На приличном расстоянии от него почтительно топтались несколько техников. Один его вид вызывал у них дрожь в коленках. Но по первому же знаку Ивана они с готовностью дали бы любые разъяснения по поводу амуниции. Только их пояснения ему не требовались. Он сам, без посторонней помощи во всем разобрался и спустя каких-то пять минут после лицезрения всего этого богатства инструментов разрушения приступил к переодеванию.

Гибкие доспехи заработали сами, как только ощутили в себе тепло человека. Костюм самостоятельно подогнал себя под фигуру Белова. Засветился голубоватым светом голографический информационный экран внутри шлема. Иван расправил плечи, потянулся, со звуком, напоминающим хруст натуральной кожи, сжал правую ладонь в перчатке в кулак. Ему до зуда где-то в области позвоночного столба захотелось подпрыгнуть до потолка, пробежаться по стенам, выкинуть какой-нибудь безумный фортель, такую сумасшедшую силу он в себе почувствовал. Не просто прилив сил, знакомый любому профессиональному культуристу, постоянному потребителю анаболиков как эффект насоса, а сокрушительный тайфун управляемого разрушения, в одночасье ставший подвластным Ивану. В этот момент незабываемого единения с боевым костюмом, энергией расщепляемого ядра атома он в первый раз поверил, что у него может получиться нечто большее, чем простое причинение Змеелису временных неудобств. Белов поверил, что может сокрушить дракона с помощью тех способностей, которые тот сам ему непреднамеренно оставил, и тех энергий, которыми его наделил неизвестный изобретатель. Наука и мистика впервые в истории заключили оборонительный и наступательный союз. Их тандем мог уничтожить кого угодно. Но достаточно ли этого для сражения с богом мертвых и всех болезней, самой страшной из которых была жизнь после смерти?

Около полудня БТР-82 СМ доставил Ивана к границе зоны, над которой властвовала неспящая смерть, ухмыляющаяся, с гнилыми зубами, вылезшая из могилы и желающая столкнуть в освобожденное ею место целый мир. Перед ним росла стена фиолетового мрака, через мерцающую поверхность которой ничего не было видно, кроме блуждающих теней. Некая холодная завеса, сантиметр за сантиметром съедающая пространство живых людей. Пятно расползлось на несколько кварталов вокруг ВДНХ и двигалось дальше. После того как первые восемь штурмов штаб-квартиры Змеелиса с треском провалились, военные перешли к тактике дальних обстрелов очага заболевания города из дальнобойных орудий и ракет. Ракеты, даже самые умные, оснащенные современными системами самонаведения и телеметрии, выходили из-под контроля, как только пересекали границу царства тьмы, и падали с неба кастрированными железными цилиндрами, не причиняя никакого существенного вреда, за исключением их воздействия как больших метательных камней. Снаряды же быстро теряли в полете инерцию и, не достигнув цели, также шлепались об асфальт, в дальнейшем чем-то напоминая разбросанный повсюду неизвестным сеятелем железный горох неправильной формы. Короче, кроме случайных и непристойно малочисленных жертв, эффект при такой интенсивной бомбардировке равнялся нулю. Посланные же в столб мрака, уходящий в стратосферу, самолеты: штурмовики, бомбардировщики, истребители – неизменно сбивались с курса, их приборы выходили из строя, а пилоты становились безумными, и все полеты заканчивались одинаково – авариями в воздухе и следующими за этим падениями.

Сопровождающие Ивана гвардейцы предпочли не выходить из БТР и укатили сразу же, как только он покинул броневик. Их любопытство уступило месту страху, выполнив свое задание, они спешили как можно быстрее уехать из этого места под защиту стен крепости в Кузьминках (с недавнего времени месту дислокации всех штурмовых подразделений войск РХБЗ), ее орудий, минных полей, роботизированных огнеметов и прочих защитных систем.

Иван, не оборачиваясь (он терпеть не мог смотреть назад и прощаться), сделал шаг и вошел внутрь созданного Змеелисом филиала загробного мира на Земле. Из серого, но все же довольно светлого дня он переместился в ночь. Подняв голову, не обнаружил на небе ни облачка, а также ни одного знакомого созвездия. Луна отсутствовала, может быть, еще не поднялась из-за горизонта, а большинство звезд лучили на землю холодный, мертвый синий свет. Дома стояли темные, с выбитыми стеклами, как будто в них не жили уже десятки лет. Деревья преждевременно потеряли все свои листья, а трава завяла и почернела. Окружающая температура не поднималась выше одного градуса тепла, это при том, что вне пределов потустороннего заповедника мозгоедов было тепло, градусов двенадцать, а то и больше. Иван, стараясь держаться стен домов, бесшумно перемещаясь, двинулся в направлении главного входа на выставку.

Тихо, не то что ветра, нет даже легкого дуновения и никого вокруг. Эти кварталы города вымерли, что, впрочем, соответствовало ситуации. Немного беспокоило отсутствие мертвых жителей в этой запретной части города, хотя Иван понимал: они концентрируются вокруг своего короля, готовясь к ночному броску. И к нему вернулся запах из его снов. Теперь он ощущал в реальности густой, постепенно и постоянно раскрывающийся букет, состоящий из таких незабываемых ароматов, как вонь кошачьих испражнений, мокрой штукатурки и резкий, удушающий запах черемухи. Все кладбища в радиусе десяти километров опустели, отдав спящих вечным сном гостей закопанных в землю домин на службу Змеелису. Ближе к выставке стала все чаще попадаться брошенная военная техника. Не сожженная, не искореженная, а просто застывшая с распахнутыми в ужасе ртами люков. Экипажей, естественно, тоже не наблюдалось, ни в мертвом, ни в каком другом виде. На площади бронетехника стояла перемешанная в полном хаосе. Ее было так много, что хватило бы не на один ударный полк прорыва глубоко эшелонированной вражеской обороны. Тут же валялись остовы ракет и сплющенные в лепешку несколько самолетов, из-за их крайне измененного падением со значительной высоты состояния модели можно было определить, только прибегнув к помощи соответствующей экспертизы.

Площадь Иван преодолел за несколько секунд и, уже подобравшись к центральному выходу – каменной арке, заметил первых мозгоедов. Они ползали по облицованному камнем фасаду арки словно гигантские мадагаскарские тараканы. Другие ходили за железными прутьями забора, некоторые из них носили форму войск РХБЗ – это были остатки солдат не съеденных заживо штурмовых отрядов, перевербованных смертью в армию живых мертвецов.

Пройти незамеченным мимо этих опасных часовых было крайне сложно, если вообще возможно. Но и такой цели Иван перед собой не ставил. Убыстряя свой шаг по мере приближения к входу, он перешел на бег, а затем на прыжки, достойные книги инопланетных рекордов. Последний прыжок вознес его на верхнюю перекладину арки. Там на него сейчас же прыгнули двое мозгоедов в форме дорожных рабочих. Выскочили из-за лепестков лепнины величиной со слоновьи уши и, клацая остатками зубов, бросились на Ивана. Они будто умылись черными чернилами – мозгоеды истекали гнилым соком разложения. На голове одного из них все еще красовалась съехавшая набок оранжевая каска, отчего он приобрел несколько залихватский вид. Белки глаз стали серыми и тоже медленно оплывали, вытекая за грань нижних век. На них дрожали капли коричневого бульона тлена. Наверняка они источали непередаваемую вонь. К счастью, Иван не чувствовал других запахов (фильтры работали прекрасно), кроме тех (кошек, штукатурки и, конечно же, этой проклятой черемухи), что поселились у него прямо в мозгу. Сейчас они стали почти осязаемыми, живущими отдельной жизнью у него в ноздрях злыми муравьями.

Нападения он, можно сказать, не заметил. Сделав два коротких взмаха левой рукой, словно серпом срезал мертвых пролетариев, и те полетели с высоты пятиэтажного дома на асфальт. Ударившись об него спелыми грушами, раскроили черепа и треснули по швам. Пластмассовая каска отскочила дальше в сторону и, забавно перевернувшись, завертелась на месте. Покойнички в робах цвета апельсина ворочались, пытались встать, но не могли. Переломанные кости конечностей не держали это подобие упившихся спиртом до степени церебрального паралича обычных алкашей.

Хрипя и завывая, к арке со всех сторон бежали стаи возбужденных появлением такого врага мозгоедов. Дождавшись, когда они окружили каменные створки проходных ворот, а первые их ряды, поддерживаемые товарищами, уже висящими на арке, закарабкались к Белову в предвкушении его сочного, так соблазнительно для них пахнущего мозга, он прыгнул. Ввязываться в бой в данных обстоятельствах – дело бессмысленное, даже имея на руках такие козыри, как его феноменальные физические возможности, помноженные на технические чудеса костюма. Сейчас все решало время. Иван на секунду почувствовал себя полностью свободным, даже запах, характеризующий неминуемо сокращающееся расстояние до Змеелиса, перестал быть настолько раздражающе настойчивым. Он летел секунды три и далеко позади себя оставил гудящую толпу разучившихся говорить покойников. Приземлившись за их спинами, Белов не стал дожидаться реакции, а побежал наискосок влево, туда, где на фоне черного неба и синих причудливых созвездий выделялся костистый силуэт большого колеса обозрения. Он хотел пройти аллеей аттракционов и выйти к указанному ему разведкой павильону, но путь ему преградила новая толпища мозгоедов. Он и не подозревал, насколько много их здесь обитало. Они стекались к нему словно клопы к спящему молочному поросенку. Те, кто только что стоял около входа, повернули и устремились к Ивану. И из глубины выставки подходили все новые особи молодых адептов хозяина их болезни. Единственным свободным проходом оставался переулок, ведущий к колесу. Иван решил еще раз проделать трюк, который у него получился в первый раз. Вытащив из набедренной кобуры плазменную винтовку, он стал прорываться к колесу, отстреливая наиболее назойливых мертвяков, подбегающих к нему одними из первых, в качестве авангарда их армии.

«Птжууу, птжууу, птжууу», – пела винтовка, и в белых, нестерпимо ярких вспышках покойники превращались в головешки, окутанные облаками из искр и пара. Они осыпались пеплом, разваливались и застывали кучами теплой золы, которые Иван Белов с легкостью перепрыгивал. События развивались со скоростью света. Мелькали кровавыми мазками кривые рожи, перекошенные рты, слепые глаза, скатываясь в клубок ночного кошмара в воображении. Иван успевал заметить все, опередить и обезвредить любую угрозу. Зашевелилась лежащая под деревьями аллеи куча опавших листьев – и он уже выпускал по ней пару конусов плазмы, а не успевший подняться из засады плешивый череп, обгрызенный плесенью и могильными жуками, сгорал синим пламенем. Прыгающие с деревьев на Ивана мозгоеды попадали под удары его ножа, величиной более похожего на меч, нежели на оружие ближнего боя, но в руке такого великана, смотревшегося игрушкой. Он разрубал их еще в полете на две-три трепещущие части и бежал дальше. Так с винтовкой в одной руке, с ножом в другой и ранцем молнемета на спине достиг колеса обозрения.

Уподобляясь обезьяне, Белов, быстро перебирая руками, почти не помогая себе ногами, перебрасывая свое тело с перекладины на перекладину, быстро поднялся наверх. Ловко закинул себя в закачавшуюся под его весом погребальным ковшом кабинку. Ему еще раз открылось завораживающее зрелище, только сейчас обзор был полным. Иван мог видеть и ночное нездешнее небо, и далекие стены столба границ, окружающие это царство демона-захватчика. Согнув ногу в колене и поставив ее на край кабинки, он перегнулся и посмотрел вниз, там, подобно темной воде весеннего половодья, кишело многоголовой черной икрой озеро живых мертвецов. Он сильно оттолкнулся и прыгнул. В этот раз его полет прервался, едва начавшись. На него сверху, из висевшей над ним кабинки спрыгнул разъяренный мозгоед. Мертвец ударил его своим весом, и они вместе, преобразовав полет в падение живого метеорита, помчались вниз. Иван успел перевернуться, а мозгоед, безуспешно терзавший его шлем, оказавшись у него на груди, ударил головой в обзорное стекло, но только сам проломил себе голову. Мозгоед был одет в дорогой костюм, на рукавах блестели алмазные запонки, когда-то белая рубашка стала серой, галстук, прошитый золотыми нитями, по-прежнему удерживался на месте золотой скрепкой. Глаза лихорадочно блестели, а глубокие серые морщины делили толстую, уже начавшую отслаиваться кожу лица на ровные сектора. Иван схватил его за бока и сжал. Изо рта трупа выплеснулось нечто настолько гнусное, тягучее и липкое, каким может быть только дерьмо покойника. Все произошло за секунду, а потом последовал удар страшной силы. Иван всей своей увеличенной сидящим на нем исчадием ада массой впечатался поясницей в окружающую колесо железную ограду. Позвоночник выстрелил страшным треском, но не сломался, костюм принял на себя значительную часть удара. Мозгоеда отбросило в сторону и веретеном покатило под ноги прущих к упавшему герою прямых родственников подсознательного страха. Кроме хруста своих позвонков Белов услышал гораздо более побеспокоивший его звук. Такой характерный металлический треск и потом тихое журчание жидкости, эти звуки очень напоминали шумы, исходящие от бытового холодильника на этапе разморозки. Иван приземлился прямо на брусок реактора. Тот не разрушился, но, возможно, был поврежден. Несмотря на свой сверхпрочный титаново-керамический корпус, на такие перегрузки он рассчитан не был. Защитный кожух представлял собой армированный мешок, вшитый между слоями экзоскелетного костюма. И даже если бы случилась протечка, хладагент вытек бы в эту оболочку. К сетованиям на судьбу и гаданиям по поводу возможной непоправимой поломки ситуация не располагала. Энергия в костюм по-прежнему поступала в необходимом объеме, а значит, беспокоиться было не о чем (?). Белов быстро перекувыркнулся через голову и, кинув пару светодымовых гранат в сторону приближающейся опасности, шмыгнул в кусты. Под надежной защитой дымовой завесы он пополз. Полз он быстро, словно прирожденная змея-землеройка, и ему удалось на минуту обхитрить трупы, опередив ближайших преследователей метров на двадцать. Пока ослепленные мозгоеды искали его, он сделал круг и выскочил на главную дорогу.

Теперь до логова Змеелиса оставались сущие пустяки, метров сто. Он выбрал своим штабом павильон «Украина». Перед зданием стояла толпа его охранников, все самые здоровенные особи собрались тут. Ниже двух метров здесь ни одного мозгоеда не было. У Ивана создалось впечатление, будто где-то откинула копыта целая баскетбольная команда в полном составе. И в этом случае стесняться ему было нечего, он подрос до такого размера, что подходил на роль центрового на любой баскетбольной площадке. Кинув термическую гранату точно в район входной двери, он под грохот лопнувшего шара огня ринулся в самую гущу растревоженных покойничков. Стреляя на ходу, крепко сжал в левой руке десантный нож, размером не уступающий иным мечам, смелым тараном врезался в изломившийся строй мертвецов-охранников. Некоторые из них горели, но все равно кидались на Ивана и тут же уничтожались им. Он прошел сквозь их сумбурный боевой порядок словно раскаленный клинок, пронзающий кусок сливочного масла. Уничтожив половину охранения и разметав по сторонам света остальных, он, ступая по их вздувшимся от трупных газов животам, вошел в павильон.

Внутри Белов по инерции сделал еще несколько шагов, и его настигло чувство глубокого разочарования. Обозрев открывшуюся взору картину, он понял: его надули. Из всех щелей бетонного пола и темных углов выползали голодные мозгоеды. Из мусорных куч, отбрасывая в сторону листы гипсокартона, на него лезли трупы. Путь к отступлению тоже был отрезан стеной беснующейся нечисти. В здании до прихода сюда вечной ночи шел ремонт, а с потолка, пробив купол павильона, запутавшись в кабелях и опираясь на обнаженные прутья арматуры, свисала сверхмощная ракета малой дальности, возможно снаряженная ядерным зарядом так же малой мощности. Она, как и все ее предшественницы, не взорвалась и теперь болталась бесполезным куском металла под потолком. Об этом Ивана не предупреждали, да он этому не очень и удивился. У начальства всегда оставались тайны, как бы оно ни пыталось казаться предельно открытым и доброжелательным. Военные руководители предпочитали иметь несколько козырных тузов в рукаве и с точки зрения безопасности страны поступали совершенно правильно. Иван был на них не в обиде, тем более что их затея на этот раз не удалась. Но не это вогнало Ивана в тоску. В этом строительном беспорядке не было Змеелиса, лишь его верные слуги сползались к незваному гостю. Если он здесь и был, то давно ушел. Об этом Ивану говорил и запах в его воспаленном разуме. Он не стал более отчетливым, оставаясь на уровне нестерпимой вони и не переходя в разряд аромата удушающих газов. Второе, на что Белов обратил внимание, приняв холодный душ демонической хитрости своего врага, – это поясница. Ее мышцы начали пульсировать, а кожа – пылать нестерпимым жаром. Значит, реактор все-таки дал течь. Косвенно это подтверждала и температура тела Ивана, повысившаяся на полтора градуса, а напрямую указывал мигающий в углу голографической панели информации восклицательный знак со значком повышенной радиоактивности. В горячке боя он не заметил ни его, ни звуковой предупредительный сигнал. А сейчас, каким бы ты здоровяком ни был, с лучевой болезнью шутить не рекомендуется.

Протекает реактор или нет, из западни, в которую он попал, надо выбираться. «Выдержит ли?» – подумал Иван и, будто побежав на атакующих его мозгоедов, оттолкнувшись двумя ногами, с разбегу запрыгнул на ракету. Она протяжно, по-металлически закряхтела, обвисла, но вес Ивана выдержала. Он обхватил ее боеголовку руками, подтянулся и полез по переплетениям остова павильона на крышу. С трудом протиснув массивное тело в разлом, проделанный ракетой, выбрался наружу. Осмотревшись, Белов шестым чувством, принадлежащим такому органу, как человеческое сердце, ощутил, где он, его лютый и холодный, как тысячелетний кусок космического льда, враг. Конечно, Змеелис в соответствии со, скорее всего, возросшими формами выбрал себе дом просторный и величавый. Павильон, на который смотрел Иван, назывался «Космос», имел куполообразную крышу и был похож на мечеть. Около него не наблюдалось ни одного мозгоеда и не было той суеты, которая преследовала Белова от самого входа на ВДНХ. Павильон, как ни странно, утопал в зелени. Вокруг него, пробиваясь прямо сквозь асфальт, росли лилии сорта Лонгифлорум, которые являются обычными спутниками покойников на похоронах. Их опущенные головки заранее скорбели обо всем, что должно было здесь произойти, а тяжелый аромат словно предвосхищал запах живой мертвечины.

До павильона «Космос» рукой подать. Проблема заключалась в том, что самочувствие Ивана стремительно ухудшалось. Температура тела достигла сорокоградусной отметки. В ушах зашумело, а во рту появился малоприятный медный привкус. Он бы с великой радостью прямо сейчас избавился от убивающего его облачения, если бы его шансы на победу остались на прежнем уровне. Соображать он пока не разучился и поэтому предпочел остаться в радиоактивных объятиях, нежели увидеть то, что с ним, таким беззащитным, в случае его освобождения от доспехов сотворит бог всех мертвых Змеелис.

Он прыгнул на крону одного из деревьев, плотно обступивших павильон с тыльной стороны. Ветки, в отличие от пут, держащих трубу ракеты, не выдержали, и он с громким треском провалился вниз, благо лететь до земли было не долго. Ему удалось приземлиться на ноги и, плавно спружинив, сделать кувырок. Теперь Ивану предстоял самый важный в жизни забег. Помнится, он уже однажды бегал от смерти, воплощенной в скатанного из мертвецов Змеелиса, теперь же наоборот бежал к нему, преследуемый его ненасытными слугами. Скорее, он скакал наподобие огромного кенгуру, и Ивану удалось развить приличную скорость, да такую, что ни у одного мозгоеда не было возможности приблизиться к нему на расстояние меньше десяти метров. Доскакав таким образом до ступенек, он разом перемахнул и их.

И вот Белов вошел в берлогу зверя, новый храм смерти, последний приют потерянных душ. Все преследователи остались за порогом, они не смели входить в усыпальницу их хозяина, прерывать его сон наяву. Вот теперь Иван ощутил вонь, настоящее зловоние смерти. Черемуха и кошачьи фекалии, но душащий, проникающий в нос, заполняющий легкие и свербящий нос запах черемухи превалировал. А может, это был вовсе не запах черемухи, а так пахло законсервированное в бесконечности бессмертное разложение?

Стены храма светились фосфорным синим светом. Змеелис восседал на живом мертвом троне, созданном из мозгоедов. Их тела, причудливым образом переплетенные и склеенные между собой тягучей субстанцией трупного яда и гнили, образовывали отличное седалище, похожее на кресло, имеющее в середине сиденья круглую впадину и опирающееся всей своей массой на обглоданные головы и просто белые, отполированные временем черепа, челюсти которых открывались в неопрятных зевках, а сохранившиеся у некоторых экземпляров глаза вращались в разные стороны. Поза Змеелиса казалась странной, он сидел, глубоко провалившись в мясное кресло, при этом его колени доставали до ушей, а длинные костлявые руки и голова свешивались между ними. Вдруг сидящий на троне бог поднял опущенную на грудь голову и взглянул на посмевшего нарушить его покой дерзкого и глупого Ивана, затем медленно, но одним движением поднялся. Сидя он не казался настолько высоким. За время, проведенное им на свободе, он изменил занятое им силой худощавое тело офицера до неузнаваемости, довел его природные качества до абсурда. Рост Змеелиса составлял шесть с половиной метров, худой до степени жертвы Бухенвальда, с суставами, раздутыми, как сочленения на стволе бамбука, и пальцами, превратившимися в длинные многочленистые отростки. Он, естественно, был наг, а на том месте, где у людей мужского пола висел бы детородный орган, выпирали шевелящиеся короткие щупальца, походившие на белых толстых дождевых червей. Голова вытянулась к затылку, и лоб, съеденный таким наклоном, почти исчез. Островки свалявшихся грязных волос остались лишь на висках и затылке. На месте глаз клубился дым, а красные продолговатые точки зависших в глазницах искр заменяли зрачки.

Не успев насладиться столь мрачным и гротескным зрелищем, Иван подвергся атаке. Он только и успел выдернуть из держателя рукоять молнемета, как обнаружил себя в липких лапах Змеелиса. Сопротивление силе бога было лишено всякого смысла, поэтому он попытался откинуть защитный колпачок с кнопки «пуск». Змеелис, не обращая на его потуги внимания, одной рукой обхватил его за ноги, а второй – за верхнюю часть туловища и моментально, словно выжимая мокрую простынь, скрутил. Ивана словно разорвало надвое, верхняя часть туловища пошла вправо, нижняя – влево. Он на секунду потерял сознание, а когда очнулся, оказался уже лежащим в углу. Его тело выдержало, спасибо костюму, главное, позвоночник остался цел, а на поврежденные ребра и треснувшие кости таза можно не обращать внимания. Наступил тот момент, когда боль перестала тревожить его, отошла на второй план. Организм отдавал в топку ненависти и жажды жизни последние запасы энергии. Ярко вспыхнув, он неизбежно должен был угаснуть. Иван решил использовать эти мгновения на все сто процентов.

Змеелис застыл, повернувшись к нему боком, он уже забыл о нем. Иван не решился на выстрел из молнемета, так как побоялся с такого расстояния промахнуться. Он выстрелил из плазматической винтовки, целясь в его голову. Попавший в висок заряд расплылся по коже бога, только опалив ему остатки волос. Тот обернулся и ринулся на Ивана. Последний ожидал нападения и отпрыгнул в сторону, продолжая стрелять. Все его выстрелы оказались точны, но от них на Змеелисе оставались лишь пятна копоти. Нанести ему существенный вред таким способом было нельзя. Побегав от него в течение пятнадцати секунд, что само по себе, учитывая скорость, с какой перемещался бог, было чертовски долго, Иван оказался загнанным в угол. Как только он уперся спиной, Змеелис снова схватил его в охапку, на этот раз он решил согнуть его пополам, так, чтобы затылок достал до пяток.

Иван ждал этого момента, ждал, когда его схватят, в таком положении он оказывался ближе всего к цели, и успех миссии в таком случае гарантировало само ужасное божество. Дождавшись, когда правая рука Змеелиса закрыла Ивану обзор, он нажал на оранжевый светлячок кнопки. Время для Белова застыло на паузе, а затем медленно стало раскручивать свой бег. Он видел, как в раструбе наконечника начал надуваться рыжий огненный пузырь. Иван, словно завороженный, смотрел, как он рос, словно мыльный, а достигнув рабочего диаметра, оторвался от ствола молнемета и полетел, вытолкнутый наружу магнитным полем и реактивной струей сжатого воздуха, полученной с помощью встроенных пороховых зарядов. В момент отрыва шаровой молнии от молнемета время засуетилось и, быстро набрав привычную скорость, вернулось к будничным величинам. События завертелись волчком вспышек. Отдача от выстрела оказалась неожиданно сильной, и Ивана вырвало из лап тощей смерти и кинуло в стену. Шар огня, температура поверхности которого выше температуры солнечной коры, крутясь с сумасшедшей скоростью, внедрился в район солнечного сплетения иррационального невозможного существа, божества смерти и всех болезней – Змеелиса. Шаровая молния прожгла его плоть и утонула в животе. Бабахнуло так, что все уцелевшие окна вылетели наружу, с потолка посыпались куски штукатурки и само здание затерялось и осело на полметра в грунт. Все тело бога покрылось паутиной трещин, и из них на мгновение показались языки яростного пламени. Змеелис горел изнутри. Он откинулся назад, опрокинул верхнюю часть головы к затылку, и его челюсти стали раздвигаться подобно змеиным. Кожа щек и губы невероятно растянулись, обнажился ствол глотки с дырой, направленной в сторону звездного небосвода. Оттуда, из глубины сгорающего в разрушительном жаре тела бога вырвался на свободу белый поток, столб огня. Он прошиб в куполе дыру, вылетел наружу, быстро набрал высоту и, натолкнувшись на невидимую преграду, разошелся лучами в разные стороны, после чего созвездия обрели знакомый вид. Вместе со звездным преображением тело, лишившееся поддерживающей его силы, вспыхнуло в последний раз и осыпалось на гранитные плиты пола облаками едкого пепла. Змеелис ушел, ушел в свой загробный мир, так и не проронив ни звука, не сказав и слова. Его выкинула при помощи туннеля перехода из состояния бытия на Земле в состояние смерти на планете мертвых та же сила, что и вербовала ему все новых и новых слуг среди людей. Трон, на котором он восседал последние месяцы, без привычной тяжести костлявого зада своего господина оплыл, подвергнувшись быстрому разложению и растекшись вокруг вонючим болотом с плавающими в нем человеческими костями. Все кончилось?

Хозяин исчез, а обращенные в его веру остались. Белов слышал их недовольные нечленораздельные вопли сквозь стены. И к Ивану вернулась боль. Его тело, избитое, покореженное, ободранное и переломанное, плюс ко всем перечисленным прелестям быстро поджаривалось идущим вразнос ядерным реактором, закрепленным у него на спине. Спина до лопаток стала липкой. Теперь костюм ему больше не нужен, а молнемет разряжен и поэтому бесполезен. С поспешностью умалишенного, преодолевая мучительные прострелы боли, Белов стянул с себя костюм. Оставшись без него, ноги его задрожали, а голова закружилась детской юлой. Он сделал шаг и правой ладонью пощупал нижнюю часть спины. Рука прилипла к коже, будто ее обильно смазали клеем. Он отдернул ее и посмотрел на то, что к ней прилипло. На ладони остались розовые куски воспаленной кожи и комки желтой слизи. Ничего не скажешь, счастливый конец. Похоже на сказку. Правда, Иван сдаваться не собирался. Прихватив с собой нож, штурмовую винтовку, он, качаясь, поплелся к выходу. Выйдя на улицу, невольно ощутил сродство к шатающимся вокруг без дела мертвецами, он и сам сейчас был больше похож на покойника, чем на победившего в смертельном бою героя. Все лилии, растущие вокруг павильона, завяли. Их стебли упали, и они быстро засыхали. Здесь, под открытым небом, Ивана Белова встретила обычная московская ночь. Время во владениях Змеелиса вело свой отсчет по-другому. Для Ивана же прошла всего пара часов, а в нашем мире – все двенадцать.

Мертвяки бродили бесцельно и все же оставались потенциально опасными. Стараясь не привлекать их внимания, он, пригибаясь, крадясь, словно тень, превозмогая боль и усталость, прошел к фонтану «Дружба народов», перелез через каменный бортик и затаился прямо под статуей золотой женщины, олицетворяющей союзную Узбекскую Социалистическую Республику. Ждать помощи придется недолго. Наверняка военные заметили исчезновение занавеса и скоро начнут зачистку территории.

Главы 12–13

Ивана Белова поместили в больничный стационар. Благодаря феноменальной способности восстанавливаться и последнему слову в области лечебных процедур он быстро пошел на поправку. Доктор Королев навестил его всего один раз. У него было слишком много работы, операция по отлову разбредшихся по всему городу мозгоедов находилась в самом разгаре. Такому ограниченному вниманию главного конструктора разных изуверских агрегатов и приспособлений Иван был даже рад, подсознательно отождествляя какую-то часть, возможно главную (самую середку), доктора с богом, которого он победил. Что-то в нем было от многочисленных и вечно изменчивых ликов смерти.

Проснувшись примерно через десять дней после событий, которые его сюда и упекли, Белов открыл глаза и сразу зажмурился. В окно с раздвинутыми сестрой шторами светило яркое, приветливое и нежное солнце. Вся одноместная белая палата Ивана купалась в солнечных лучах последнего теплого дня этой осени.

Он приподнялся, принял сидячую позу и опустил ноги на пол. Почувствовав пятками приятную прохладу больничного линолеума, только теперь уверился окончательно, что тьма ушла навсегда и жизнь одержала верх над смертью. Его переполняло чувство радостного восторга, счастья от того, что он живой, что он почти выздоровел и полон могучих сил, от того, что он победил настоящее безмолвное, всегда молчащее и вечно жаждущее крови зло и что его ночная смена, на этот раз уже точно, наконец-то закончилась.

В оформлении обложки использована фотография с сайта – https://media-public.canva.com/MADGyI-0aBg/4/thumbnail_large.jpg

Content

Игумнов Денис Александрович Ночная смена [SelfPub, 18+]

Ночная смена

Часть первая

Ночная смена

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая

Дом, полный червей

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья

Безмолвный омут

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Главы 12–13