Гастон Леру

Призрак Оперы. Тайна желтой комнаты. Дама в черном

Призрак Оперы

Моему старшему брату Джо, который, не имея ничего общего с призраком, был тем не менее, как Эрик, ангелом музыки.

ГАСТОН ЛЕРУ

ПРЕДИСЛОВИЕ, в котором автор этого загадочного произведения повествует о том, как он убедился в существовании Призрака Оперы

Призрак Оперы существовал на самом деле. Он не был, как считали долгое время, плодом суеверного воображения артистов и директоров, нелепым созданием фантазии кордебалета, горничных, гардеробщиц и консьержки.

Да, он существовал во плоти, хотя был похож на настоящий призрак, иными словами, на тень.

С того самого дня, когда я начал раскопки в архивах Национальной академии музыки, меня поразило удивительное совпадение явлений, связанных с призраком, и событий самой загадочной, самой фантастичной драмы, и довольно скоро мне пришла мысль, что эти события и эти явления самым естественным образом связаны между собой. Всего лишь три десятка лет отделяют нас от тех таинственных событий, и до сих пор можно встретить в этой обители музыки старичков, достойных всякого уважения, которые помнят — как будто речь идет о вчерашнем дне — непонятные и трагические обстоятельства, сопровождавшие похищение Кристины Даэ, исчезновение виконта де Шаньи и смерть его старшего брата, графа Филиппа, чье тело было найдено на берегу озера, скрытого в подземельях Оперы, неподалеку от улицы Скриба[1]. Однако до сих пор ни одному из этих очевидцев не приходило в голову связать с этими событиями образ Призрака Оперы.

Истина долго и трудно доходила до моего сознания, не на шутку озабоченного расследованием, которое то и дело наталкивалось на события и факты, на первый взгляд сверхъестественные, и я не раз собирался забросить это хлопотное и бесперспективное занятие, отчаявшись напасть хоть на какой-то след. Наконец у меня появились первые доказательства, что предчувствия не обманули меня, и скоро усилия мои были вознаграждены, когда в один прекрасный день я убедился окончательно, что Призрак Оперы был не просто бесплотной тенью.

В тот день я много часов провел в обществе «Мемуаров директора Оперы», весьма поверхностного произведения скептика Моншармена, который за время своей службы в Опере так ничего и не понял в загадочных поступках призрака, потешался над ним до того самого момента, когда сам стал первой жертвой курьезной финансовой операции, связанной с «магическим конвертом».

Утомленный и разочарованный, я уже выходил из библиотеки, как вдруг увидел добрейшего администратора нашей Национальной академии, о чем-то болтавшего на ступенях лестницы с невысоким, бойким и кокетливым старичком, которого он не замедлил мне представить. Господин администратор был в курсе моих изысканий и знал, с каким пылом и как безуспешно я пытаюсь выяснить местопребывание судебного следователя по громкому делу Шаньи, господина Фора. Никто не знал, что с ним стало: жив он или умер; и вот теперь, прожив пятнадцать лет в Канаде, он вернулся в Париж и первым делом пришел к администратору попросить бесплатный билет на вечерний спектакль. Именно господин Фор и стоял сейчас на ступенях лестницы. Я провел с ним почти весь вечер и услышал в его изложении факты того давнего дела Шаньи. За неимением других доказательств он пришел к заключению о безумии виконта и о гибели его старшего брата в результате несчастного случая, однако оставался при убеждении, что между братьями произошла ужасная драма, причиной которой была Кристина Даэ. Он не смог мне сказать, что сталось с Кристиной и с виконтом. И, разумеется, когда я завел разговор о призраке, он только расхохотался в ответ. Он тоже слышал о таинственном существе, которое будто бы избрало местом жительства подземелья Оперы, знал он и историю с «конвертом», но не находил в этом никакой связи с делом Шаньи. Правда, однажды ему довелось выслушать показания свидетеля, утверждавшего, что он встречался с призраком. Этим свидетелем был человек, которого весь Париж называл Персом и которого хорошо знали завсегдатаи Оперы. Конечно же, господин следователь принял его за чудака, страдающего галлюцинациями. Как вы можете себе представить, я чрезвычайно заинтересовался этим Персом и во что бы то ни стало захотел разыскать столь ценного свидетеля. Мне повезло: я нашел его в маленькой квартирке на улице Риволи, в которой он жил с незапамятных времен и в которой умер пять месяцев спустя после моего визита.

Вначале я отнесся к нему с недоверием, но, когда Перс с детской искренностью поведал мне все, что знал о призраке, и передал в мое полное распоряжение свидетельства его существования, в частности удивительные письма Кристины Даэ, повествующие о ее необычной судьбе, я не мог более сомневаться: призрак не был мифом.

Позже мне возражали, что письма эти могли быть и не подлинными, что их с первого до последнего слова мог сочинить человек с богатым воображением, однако мне удалось раздобыть образец почерка Кристины. Я сравнил его с тем, которым были написаны знаменитые письма, и последние мои сомнения рассеялись окончательно.

Кроме того, я навел подробнейшие справки о Персе и убедился в его честности и в том, что он не мог сочинить такую фантастическую историю с намерением ввести в заблуждение правосудие.

Это же подтвердили весьма известные лица, которые в той или иной мере были связаны с делом Шаньи, близкие друзья этой достойной семьи. Я познакомил их с результатами своих исследований и своими выводами, к которым они отнеслись очень благосклонно, и в этой связи я позволю себе процитировать письмо, адресованное мне генералом Д.:

«Сударь!

Я не стал бы спешить с публикацией результатов Вашего расследования. Я помню, как за несколько недель до исчезновения великой актрисы Кристины Даэ и драмы, повергнувшей в траур все предместье Сен-Жермен, в Опере много говорили о призраке, и разговоры эти прекратились только после известного Вам дела. Однако, если есть возможность — в чем я убедился после встречи с Вами — дать новое толкование этой драмы, я не возражаю против Вашей версии призрака: как бы загадочна она ни была, она все-таки более разумна, нежели та темная и неприглядная история, в которую недобросовестные люди впутали двух братьев, обожавших друг друга всю свою жизнь…

Примите уверения и пр.».

Наконец, захватив с собой пухлое досье, я вновь появился в обширных владениях призрака — в чудовищном сооружении, которое он считал империей, и все, что я увидел здесь своими собственными глазами, все, что угадывал мой разум, подтверждало свидетельства Перса, и, наконец, венцом моих долгих трудов стала одна удивительная находка.

Многие помнят, что недавно, когда в подземельях Оперы производили захоронение записанных на фонографе голосов артистов, один из рабочих наткнулся на труп, и я сразу увидел на нем доказательство того, что то был труп Призрака Оперы! Я сунул это доказательство под нос администратору, так что пусть теперь газеты болтают, что в подземельях нашли жертву Коммуны.

Несчастных, которых во время Коммуны расстреливали в этих подвалах, хоронили совсем в другом месте. Я мог показать, где покоятся их скелеты — в другой стороне, далеко от этого огромного склепа, в котором в те годы хранились запасы провизии.

Мы еще поговорим об этом трупе и о том, как с ним поступить, а пока пора заканчивать это пространное, но совершенно необходимое предисловие и поблагодарить за помощь и поддержку господина комиссара полиции Мифруа (который первым вел дело об исчезновении Кристины Даэ), бывшего секретаря Реми, бывшего администратора Мерсье, бывшего хормейстера Габриеля и в особенности мадам баронессу Кастелло-Барбезак, которая когда-то была «малышкой Мэг» (и которая, кстати, этого не стыдится), самую прелестную звездочку нашего великолепного кордебалета, старшую дочь почтенной мадам Жири, покойной билетерши ложи призрака — одним словом, тех, кто дал мне возможность пережить вместе с читателем минуты чистейшего счастья и ужаса.

Я бы чувствовал себя неблагодарным, не выразив, в преддверии этой жуткой и невыдуманной истории, признательность нынешней дирекции Оперы, которая благосклонно отнеслась к моим исследованиям, в частности, господину Мессаже, администратору Габиону и архитектору, до сих пор заботящемуся о сохранении этого величественного сооружения, который, не задумываясь, одолжил мне рукописи Шарля Гарнье, хотя был почти уверен, что не получит их обратно. Наконец, мне остается отметить благородство моего друга и бывшего сотрудника господина Ж.-Л. Кроза, который предоставил в мое распоряжение театральную библиотеку и уникальные издания, которыми он очень дорожил.

I. Призрак?

В тот вечер, когда директора Оперы Дебьен и Полиньи давали банкет по случаю своей отставки, в артистическую уборную Сорелли, одной из прима-балерин, неожиданно влетела стайка девушек из кордебалета, только что покинувших сцену после представления «Полиевкта». Они были в сильном смятении: одни неестественно громко смеялись, другие испуганно попискивали.

Сорелли, собравшаяся хотя бы ненадолго побыть в одиночестве и повторить прощальную речь, которую ей предстояло произнести перед господами отставными директорами, с неудовольствием взглянула на шумную компанию, толпившуюся в дверях. Первой заговорила малышка Жамм — носик во вкусе Гревена[2], глаза-незабудки, розовые щечки, лилейная шейка, — которая сумела вымолвить только два слова дрожащим, хриплым от ужаса голосом:

— Там призрак! — И тут же закрыла дверь на ключ.

Уборная Сорелли была обставлена роскошно и вместе с тем донельзя банально: на стенах гравюры — память о матери, заставшей еще прекрасные времена старой Оперы на улице Ле Пелетье. Портреты Вестриса, Гарделя, Дюпона, Биготтини. Но эта комната казалась настоящим дворцом для юных балерин, которые размещались в общих уборных, где они пели, дурачились, ссорились, колотили парикмахеров и костюмерш и баловались черносмородиновой наливкой, пивом или даже ромом в ожидании звонка на выход.

Сорелли была очень суеверной и, услышав слова малышки Жамм, вздрогнула и проговорила:

— Бедняжка!

И поскольку она больше других верила в привидения вообще и в Призрака Оперы в частности, Сорелли нетерпеливо затормошила девочек:

— Так вы его видели?

— Вот так же близко, как вас! — закатила глаза малышка Жамм и без сил опустилась на стул.

— Бр-р! Это просто чудовище! — подхватила младшая Жири, хрупкое создание с живыми карими глазками, иссиня-черными волосами и смуглой кожей, плотно обтягивающей худенькое тельце.

— О! Чудовище! — хором выдохнули балерины и затараторили, перебивая друг друга.

Призрак предстал их взору в виде господина в черном, который неожиданно появился в коридоре неведомо откуда, как будто вышел из стены.

— Да ну вас, — сказала одна из них, сумевшая сохранить хладнокровие. — Всюду вам мерещится призрак.

По-своему она была права: вот уже несколько месяцев в Опере только и было разговоров, что о призраке в черном фраке, который, как тень, прогуливался по огромному зданию, ни с кем не заговаривая, с которым, впрочем, никто и не посмел бы заговорить и который исчезал, будто испарялся, завидев человека. Передвигался он неслышно, как и подобает настоящему призраку. В конце концов некоторые начали посмеиваться над этим оборотнем, одетым как светский человек или как служащий похоронного бюро, причем больше всех смеялись те, кто боялся призрака по-настоящему. Зато среди девушек из кордебалета легенда разрослась до невероятных размеров. Они в один голос утверждали, будто видели это сверхъестественное существо и даже были жертвами его козней. Когда он не попадался на глаза, он обнаруживал свое присутствие необычайными событиями, виновником которых его сделало почти всеобщее суеверие. Любая шутка, любой розыгрыш, даже исчезновение пуховки для пудры у кого-то из балерин, — вменялись в вину призраку, Призраку Оперы!

Но кто вообще его видел? В Опере можно встретить множество фраков, и ничего призрачного в них нет, но этот обладал особым качеством, не присущим обычным фракам: он был надет на скелет.

По крайней мере, так утверждали девушки, добавляя, что вместо головы у него на плечах был голый череп!

Наверняка можно было сказать только то, что образ скелета родился из описания призрака, которое дал Жозеф Бюкэ, старший машинист сцены: он единственный видел его своими глазами. Он столкнулся с таинственным существом — нельзя сказать: нос к носу, так как носа у того не было — возле самой рампы, на узкой лестнице, спускавшейся прямо в подземелье. Он видел его одну секунду, но запомнил во всех подробностях.

Вот какими словами рассказывал Жозеф Бюкэ о призраке всем, кто хотел его послушать:

— Это человек жуткой худобы, и его фрак болтается на костях, как на вешалке. Глаза посажены так глубоко, что зрачков вообще не видно, видны только две большие черные дыры в черепе. Кожа, как на барабан, натянута на костяк, она вовсе не белая, а какого-то мерзкого желтого цвета, вместо носа — еле заметный бугорок, так что в профиль его вообще не видно, и само это отсутствие носа являет собой отвратительное зрелище. Вместо волос несколько длинных черных прядей, свисающих на лоб и за ушами.

Жозеф Бюкэ бросился вслед за странным существом, но оно исчезло, как по волшебству, не оставив никаких следов.

Старший машинист был человек серьезный, рассудительный, лишенный воображения, не болтун и, самое главное, непьющий. Его рассказ выслушивался с почтительным удивлением и интересом, и вскоре нашлись другие люди, которым также встречался скелет в черной одежде и с черепом вместо головы.

Когда эти слухи дошли до людей здравомыслящих, они вначале заявили, что над Жозефом Бюкэ подшутил кто-то из его подчиненных. Но потом, одно за другим, произошли события, настолько странные и настолько необъяснимые, что и скептики начали беспокоиться.

Во-первых, случай с бравым бригадиром пожарных, который, как известно, не боится ничего, а уж огня тем паче.

Так вот, однажды этот пожарный спустился в подземелья проверить, все ли там в порядке, и, очевидно, зашел несколько дальше, чем обычно; через некоторое время он выскочил на сцену испуганный, дрожащий, выпучив глаза, и едва не потерял сознание на руках доблестной матушки малышки Жамм. Оказалось, что там, в потемках, он увидел, что к нему приближается горящая голова, у которой не было тела. А ведь я уже говорил, что бригадир пожарных даже огня не боится!

Этого бригадира звали Папен.

Кордебалет был в смятении. Прежде всего потому, что огненная голова никак не отвечала описанию призрака, которое дал Жозеф Бюкэ. Еще раз хорошенько допросили пожарника, потом снова старшего машиниста, и в результате девушки пришли к выводу, что призрак имеет несколько голов и меняет их, когда ему вздумается. Разумеется, опасность от этого возрастала многократно. Раз уж бригадир пожарников лишился чувств, что же говорить о бедных девочках, которые в ужасе бежали прочь на своих быстрых ножках от любого слабо освещенного места в коридорах.

Ввиду всей серьезности положения, чтобы хоть как-то защитить здание от ужасных козней, сама Сорелли, сопровождаемая всеми танцовщицами и даже девчушками из младших классов, на следующий же день после случая с бригадиром пожарных собственноручно возложила на стол, который стоял в вестибюле административного корпуса, железную подкову: к ней должен был прикоснуться всякий, входивший в Оперу, — разумеется, исключая зрителей, — прежде чем ступить на первую ступеньку лестницы. Это было необходимо, чтобы не оказаться добычей оккультных сил, которые овладели зданием вплоть до самых глубоких подвалов!

Я не выдумал эту подкову, как, впрочем, и всю эту историю, и до сих пор ее можно увидеть в вестибюле на столе перед комнатой консьержки, когда входишь в Оперу через служебный вход.

Вот в каком настроении пребывали девушки в тот вечер, когда мы вместе с ними вошли в артистическую уборную Сорелли.

— Там призрак! — вскричала, как уже говорилось, малышка Жамм.

После испуганных восклицаний и сбивчивых рассказов воцарилось леденящее молчание. Слышалось только дыхание перепуганных девушек. Потом Жамм в непритворном ужасе забилась в самый дальний угол и прошептала:

— Послушайте!

И всем показалось, что за дверью действительно что-то зашуршало.

Никаких шагов — только что-то вроде шороха шелковых одежд, коснувшихся стены. Потом все стихло. Сорелли, собрав все свое мужество, приблизилась к двери и слабым голосом спросила:

— Кто там?

Ответа не последовало.

Тогда, чувствуя на себе напряженные взгляды балерин, она сделала над собой усилие и произнесла громко и резко:

— Кто-нибудь есть за дверью?

— Да, да! Конечно, есть! — поспешно прошептала востроглазая Мэг Жири, схватив Сорелли за газовую юбку. — Только не открывайте! Ради бога, не открывайте!

Но Сорелли, вооружившись стилетом, с которым никогда не расставалась, решилась-таки повернуть ключ и приоткрыла дверь; юные балеринки стояли, сбившись в кучу, возле туалетной комнаты, а Мэг Жири шептала:

— Мамочка моя!

Между тем Сорелли храбро выглянула в коридор. Он был пустынен; газовый рожок в стеклянной оболочке скупо освещал красноватым светом потемки, не в силах разогнать их. Балерина вздохнула с облегчением и снова закрыла дверь.

— Никого там нет.

— Но мы же его видели! — испуганно проговорила Жамм, с опаской подходя к Сорелли. — Он, должно быть, бродит где-то поблизости. Я даже боюсь идти переодеваться. Надо нам всем вместе спуститься в зал, поприветствовать директоров и сразу вернуться.

С этими словами девушка боязливо коснулась висевшего на шее крохотного кораллового талисмана, который должен был охранить ее от несчастий. А Сорелли украдкой, кончиком розового ногтя правого большого пальца, очертила крест святого Андрея на деревянном колечке, охватывающем безымянный палец левой руки.

Один известный журналист писал о ней так:

«Сорелли — высокая, красивая танцовщица с серьезным сладострастным лицом, гибкая, как ива, в театре все говорят о ней, что она «красавица». Золотистые белокурые волосы обрамляют высокий лоб, ниже которого сияют изумрудные глаза. Голова ее плавно покачивается на длинной, точеной и горделивой шее. Во время танца она делает такое неуловимое движение бедрами, от которого по всему ее телу проходит волнующая дрожь. Когда она поднимает руки и слегка приседает, перед тем как сделать пируэт, высовывается все, что скрыто под туго натянутым корсажем этой обольстительной женщины, и это зрелище может любого свести с ума».

Правда, в смысле ума похвастать ей было нечем, однако в этом ее не упрекали.

— Девочки мои, — оглядела она молоденьких балерин, — придите скорее в себя… Что такое призрак? Ведь никто его по-настоящему не видел…

— Нет, мы видели его! Только что видели! — хором запричитали девушки. — У него череп вместо головы и тот самый фрак, в котором он встретился Жозефу Бюкэ!

— Габриель тоже его видел! — добавила Жамм. — Не далее как вчера. Вчера после обеда, средь бела дня…

— Габриель, хормейстер?

— Ну да. Вы разве об этом не слышали?

— И он был во фраке? Средь бела дня?

— Кто? Габриель?

— Да нет же! Призрак!

— Вот именно! Он был во фраке! — закивала головой Жамм. — Мне сам Габриель сказал об этом. Дело было так. Габриель сидел в кабинете режиссера. Вдруг открывается дверь, и входит Перс. Вы знаете, что у Перса дурной глаз?

— Да, да! — хором ответили девушки, которые при имени Перса сделали рожки: вытянули вперед указательный палец и мизинчик, прижав к ладони средний и безымянный и наложив на них большой палец.

— Габриель очень суеверен, — продолжала Жамм, — но вежлив, и когда встречается с Персом, он просто незаметно кладет руку в карман и трогает ключи… Так вот, как только Перс открыл дверь, Габриель вскочил со своего кресла и дотронулся до замочной скважины шкафа, ну, чтобы коснуться железа. При этом он задел своим пальто за гвоздь и вырвал целый клок. Потом, выходя, ударился лбом о вешалку и набил себе огромную шишку. Но и это еще не все: по дороге он зацепился за ширму, стоявшую возле рояля, хотел опереться на него, но крышка неожиданно захлопнулась и прижала ему пальцы; он, как сумасшедший, выскочил из кабинета и в довершение всего споткнулся на лестнице и пересчитал боками все ступеньки до второго этажа. Как раз в тот момент мы с мамой проходили мимо. Мы бросились поднимать его. У него все лицо было в крови, но он тут же разулыбался и воскликнул: «Спасибо тебе, боже, что я так легко отделался!» Мы удивились, и он рассказал нам все. Дело в том, что за спиной Перса он увидел призрака! Призрака с черепом вместо головы, каким его описал Жозеф Бюкэ.

Жамм, запыхавшись, досказала свою историю, и тут же поднялся глухой испуганный ропот. Потом наступило молчание, которое прервал тихий голос младшей Жири, в то время как Сорелли, очень взволнованная, полировала ногти:

— Лучше бы Жозеф Бюкэ ничего не рассказывал.

— Почему? — удивился кто-то.

— Так считает мама, — ответила Мэг еще тише, испуганно оглядываясь, как будто боялась, что ее услышит кто-то посторонний.

— Почему твоя мама так считает?

— Ну как же! Она говорит, что призрак не любит, когда его беспокоят.

— Откуда она это знает?

— Потому что… Потому что она…

Это наигранное заикание разожгло любопытство девушек, которые мигом окружили младшую Жири и, тесно сгрудившись и подавшись вперед в едином просящем и испуганном движении, стали умолять ее рассказать все, что она знает. Они словно передавали друг другу свой страх и получали от этого острое удовольствие.

— Я поклялась молчать, — наконец выдохнула Мэг.

Однако они продолжали тормошить ее, обещая сохранить тайну, и наконец Мэг, сама сгоравшая от желания поведать подругам жуткую историю, заговорила, не сводя глаз с двери:

— Это из-за ложи…

— Какой ложи?

— Ложи призрака!

— У призрака есть ложа?!

При известии о том, что призрак имеет ложу, девушки не смогли сдержать удивления, смешанного с мрачным восторгом.

— О господи, рассказывай же…

— Только тихо! — приказала Мэг. — Это первая ложа, номер пять. Первая сбоку от левой авансцены.

— Невероятно!

— Тем не менее это так. Эту ложу обслуживает моя мама. Но поклянитесь никому об этом не рассказывать.

— Конечно! Давай дальше!

— Так вот. Эта ложа призрака… Уже больше месяца туда никто не заходил, кроме призрака, и администрация получила указание никому не сдавать ее…

— Это правда, что туда приходит призрак?

— Разумеется.

— То есть видели, что туда кто-то заходит?

— Да нет же! Туда приходит призрак, и там никого нет!

Девушки переглянулись. Если призрак приходит в ложу, кто-то должен был его увидеть, потому что у него фрак и череп вместо головы. Они сказали об этом Мэг, и та с горячностью продолжала:

— Как вы не поймете? Призрака не видно, и у него нет ни фрака, ни головы! Все, что рассказывают о черепе или об огненной голове, — это болтовня! У него нет ничего подобного… Его можно только слышать, когда он в ложе. Мама ни разу его не видела, а только слышала. Она и программку ему приносит!

— Да ты просто смеешься над нами, — сочла своим долгом вмешаться Сорелли.

Тогда младшая Жири заплакала.

— Лучше бы я ничего вам не говорила… Если бы только мама знала!.. Но все-таки Жозеф зря занимается делами, которые его не касаются. Это принесет ему несчастье. Мама еще вчера сказала это.

В этот момент послышались тяжелые торопливые шаги в коридоре, и взволнованный голос прокричал:

— Сесиль! Сесиль! Где ты?

— Это матушка, — прошептала Жамм.

— Что случилось?

Дверь распахнулась. В комнату влетела представительная дама, сложенная, как гренадер из Померании, и со стонами упала в кресло. Ее глаза почти совсем вылезли из орбит, и лицо приняло цвет обожженной глины.

— Какое несчастье! — проговорила она. — Какое несчастье!

— Что? Что такое?

— Жозеф Бюкэ…

— Ну и что Жозеф Бюкэ?

— Жозеф Бюкэ мертв!

Комната Сорелли наполнилась недоверчивыми восклицаниями и просьбами рассказать о случившемся.

— Да, его только что нашли повешенным на третьем этаже подземелий. Но самое ужасное, — продолжала срывающимся голосом бедная женщина, — самое ужасное в том, что машинисты, которые нашли тело, утверждают, будто слышали вокруг мертвеца что-то вроде заупокойного пения.

— Это дело рук призрака! — вырвалось у младшей Жири, которая тут же прижала ко рту сжатые кулачки и пролепетала: — Нет, нет! Я ничего не говорила!.. Я ничего не говорила!

А вокруг нее подруги повторяли испуганным шепотом:

— Это призрак!..

Сорелли побледнела.

— Я не смогу произнести приветствие, — прошептала прима-балерина.

Мамаша Жамм опрокинула рюмку ликера, стоявшую на столике, и высказала свое мнение: в подземельях и впрямь живет призрак.

В конечном счете так и не удалось узнать в точности, как погиб Жозеф Бюкэ. Следствие не дало никакого результата: единственной версией было самоубийство. В своих «Мемуарах директора» господин Моншармен, который сменил в этой должности Дебьена и Полиньи, так описывает случай с повешенным:

«Досадный инцидент нарушил маленький праздник, который давали по случаю своего ухода в отставку господа Дебьен и Полиньи. Я находился в своем кабинете, когда неожиданно туда вошел Мерсье, администратор. Он был крайне потрясен и рассказал, что на третьем этаже подземелья, прямо под сценой, среди декораций к «Королю Лахора»[3], нашли тело повешенного машиниста. Я кубарем скатился вниз по лестнице, быстро спустился в подвал, но к этому времени веревки на шее бедняги уже не было».

Господин Моншармен не увидел в этом событии ничего необычного. Человек повесился, его вытащили из петли, а веревка исчезла. И господин Моншармен нашел этому простое объяснение: «Это было время занятий в танцевальном классе, и балерины и ученицы балетной школы быстренько расхватали амулеты от дурного глаза»[4]. Все. Точка. Вы можете себе представить, как девушки из кордебалета опрометью несутся в подвал и в мгновение ока разрывают на куски веревку повешенного? Все это несерьезно. Но когда я думаю о том месте, где был найден труп, — на третьем подземном этаже, мне представляется, что там, глубоко под сценой, кому-то было нужно, чтобы эта веревка бесследно исчезла, и позже мы увидим, что я был прав.

Жуткая новость быстро разнеслась по всей Опере, где Жозефа Бюкэ очень уважали. Артистические уборные опустели, и юные балеринки, окружившие Сорелли, как стадо испуганных, сбившихся в кучу овечек, поспешили в общую артистическую залу по скупо освещенным коридорам и лестницам, быстро-быстро перебирая стройными ножками в розовых трико.

II. Новая Маргарита

На площадке второго этажа Сорелли столкнулась с графом де Шаньи, который поднимался ей навстречу. На лице обычно сдержанного графа было написано сильное возбуждение.

— Я шел к вам, — галантно склонился перед балериной граф. — Ах, Сорелли! Какой прекрасный вечер! А Кристина Даэ: какой триумф!

— Не может быть, — возразила Мэг Жири. — Еще полгода назад она пела, как курица. Но пропустите же нас, милый граф. — И девочка присела в легком реверансе. — У нас плохие новости: одного беднягу нашли повешенным.

В этот момент мимо пробегал озабоченный администратор. Услышав эти слова, он остановился.

— Как! Вы уже знаете, мадемуазель? — сурово спросил он. — Ну ладно, не будем говорить об этом… Особенно господам Дебьену и Полиньи: это будет для них большим ударом в такой торжественный день.

И все поспешили в танцевальную залу, которую уже заполнили приглашенные.

Граф де Шаньи был прав: никогда в Опере не случалось такого торжества. Счастливчики, которые на нем присутствовали, до сих пор взволнованно и растроганно рассказывают о нем своим детям и внукам. Подумать только: Гуно, Рейер, Сен-Санс, Массне, Гиро, Делиб по очереди вставали к дирижерскому пульту и сами дирижировали отрывками из своих произведений! Среди исполнителей были Габриэль Фор и Краусс. Именно в тот достопамятный вечер весь Париж, пораженный и восхищенный, услышал Кристину Даэ, о загадочной судьбе которой я намерен рассказать в этой книге.

Гуно исполнил «Траурный марш марионетки», Рейер — свою прелестную увертюру к «Сигурду», Сен-Санс — «Пляску смерти» и «Восточную грезу», Массне — «Венгерский марш», до тех пор никем не слышанный, Гиро — свой «Карнавал», Делиб — «Медленный вальс Сильвии» и «Пиццикато Коппелии». Собравшиеся услышали пение мадемуазель[5] Краусс и Дениз Блох: первая исполнила болеро из «Сицилийской вечерни», вторая — заздравную песнь из «Лукреции Борджа».

Но главный успех выпал на долю Кристины Даэ, которая вначале спела несколько арий из «Ромео и Джульетты». Впервые в своей жизни молодая певица пела эту арию Гуно, которая, кстати, еще и не исполнялась в Опере, ибо упомянутая опера только незадолго до этого была поставлена в Комической Опере, а до этого много раньше в бывшем Лирическом театре с мадемуазель Карвало в главной роли. Ах! Воистину стоит посочувствовать тем, кому не довелось услышать Кристину Даэ в партии Джульетты, увидеть ее непосредственную и наивную грацию, вздрогнуть и замереть при звуках ее ангельского голоса, почувствовать, как душа устремляется вместе с ее душой к могилам веронских любовников.

«Господи! Господи! Господи! Прости нас!»

Но это были пустяки по сравнению с неземными звуками в сцене в тюрьме и в финальном трио из «Фауста», которые она исполнила вместо заболевшей Карлотты. Такого в Опере никогда не слышали и не видели!

Даэ представила публике новую Маргариту, Маргариту ослепительную, сияющую, о существовании которой раньше и не подозревали.

Весь зал стоя приветствовал восторженными криками Кристину, рыдающую и в конце концов без чувств опустившуюся на руки своих товарищей. Ее пришлось унести в артистическую уборную. Известный критик Р. описал незабываемое впечатление от этих восхитительных мгновений в статье, которую он удачно назвал «Новая Маргарита». Сам тоже будучи художником в душе, он писал, что эта прекрасная и нежная девушка принесла на подмостки Оперы нечто большее, чем свое искусство, — она принесла свое сердце. Всем завсегдатаям Оперы было известно, что сердце Кристины оставалось чистым, как у ребенка, и критик Р. написал такие строки:

«Чтобы понять, что случилось с певицей Даэ, необходимо представить себе, что она только что в первый раз полюбила. Возможно, я покажусь нескромным, но лишь любовь способна сотворить подобное чудо, такую потрясающую перемену. Два года назад мы слушали Кристину Даэ на конкурсе в консерватории, где она всего лишь подавала большие надежды. Откуда же сегодня взялось это совершенство? Если только оно не спустилось с неба на крыльях любви, я склонен думать, что оно поднялось из глубин ада и что Кристина, как когда-то мэтр Офтердинген, заключила союз с дьяволом! Тот, кто не слышал, как Кристина поет финальное трио из «Фауста», тот не знает этой оперы, потому что ни одна чистая душа, опаленная священным небесным огнем, не смогла бы превзойти ее искусство».

Тем не менее нашлись и недовольные. Как смели так долго скрывать подобное сокровище! До того вечера Кристина Даэ пела — хотя и неплохо — второстепенную партию, оставаясь в тени прекрасной, но немного слишком материальной Маргариты, партию которой пела Карлотта. И потребовалось непонятное и необъяснимое отсутствие Карлотты на том торжественном вечере, чтобы юная Даэ в полной мере показала себя в партии, предназначенной для испанской дивы. Наконец, как господам Дебьену и Полиньи пришло в голову обратиться к Даэ? Выходит, они знали о ее скрытом даровании? А если знали, почему скрывали это? И почему скрывала она сама? Странным было и то, что никто не знал ее учителя, да она и сама не раз говорила, что репетирует одна. Словом, все это было весьма загадочно.

Граф де Шаньи стоял в своей ложе, и его восторженные крики «Браво!» вплетались в общий оглушительный хор.

Графу де Шаньи (Филиппу Жоржу Мари) было в ту пору сорок один год. Это был большой вельможа и красивый мужчина. Роста выше среднего, с приятным лицом, несмотря на тяжелый лоб и холодноватые глаза, он отличался самыми утонченными манерами в отношениях с женщинами и был несколько высокомерен с мужчинами, которые ревниво относились к его успехам в свете. У него было доброе открытое сердце и чистая совесть. После смерти старого графа Филибера он сделался главой одного из самых известных и древних родов Франции, корни которого уходят во времена Людовика Сварливого[6]. Семья владела значительными богатствами, и, когда умер старый граф-вдовец, Филиппу ничего не оставалось, кроме как взять бразды правления в свои руки. Две его сестры и брат Рауль и слышать не желали о разделе, и все состояние перешло к Филиппу, как будто для младших древнее право старшего оставалось в силе. Когда сестры вышли замуж — обе в один день, — они приняли свою долю из рук брата не как нечто, принадлежащее им от рождения, но как приданое, за которое следовало благодарить.

Графиня де Шаньи — урожденная де ла Мартиньер — умерла, разродившись Раулем, через двадцать лет после появления на свет старшего сына. К моменту смерти старого графа Раулю было двенадцать лет, и воспитанием подростка занимался Филипп. В этом ему охотно помогали сначала сестры, затем старая тетка, вдова моряка, которая жила в Бресте и заронила в душу юного Рауля любовь к морю. Юноша с отличием закончил морскую школу и совершил свое первое кругосветное путешествие. Благодаря мощному покровительству, его включили в состав официальной экспедиции на корабле «Акула», которая должна была отправиться в полярные льды на поиски пропавших три года назад исследователей. Пока же он наслаждался долгим шестимесячным отпуском, и обитатели дворянского предместья, видя этого красивого, хрупкого на вид юношу, уже жалели его и сокрушались над ожидавшей его суровой судьбой.

Этот молодой моряк отличался необыкновенной робостью, даже наивностью. Казалось, он только накануне вышел из-под опеки своих воспитательниц. Действительно, взлелеянный теткой и сестрами, благодаря такому чисто женскому воспитанию, он сохранил детски чистосердечную манеру поведения и какое-то особое очарование. В ту пору ему было немногим больше двадцати одного года, но выглядел он на восемнадцать. У него были светлые усики, красивые голубые глаза и девичий цвет кожи.

Филипп баловал Рауля. Первое время он очень им гордился и радостно предвкушал карьеру, ожидавшую младшего брата в военно-морском флоте, где один из их предков, знаменитый Шаньи де Ля Рош, дослужился до адмирала. Филипп воспользовался отпуском юноши, чтобы показать ему Париж, которого тот почти не знал, Париж, предлагавший самые изысканные радости и удовольствия.

Граф полагал, что в возрасте Рауля не следует быть слишком благоразумным, хотя сам имел очень уравновешенный характер, как в трудах, так и в удовольствиях, и был неспособен подать брату дурной пример. Он повсюду водил его с собой и даже ввел в обитель Терпсихоры. Поговаривали, будто граф был в очень близких отношениях с Сорелли. Но можно ли упрекнуть блестящего светского человека, холостяка, который мог позволить себе любые развлечения, особенно после того как его сестры устроили свою судьбу, за то, что он несколько часов в день проводил в компании танцовщицы, которая хоть не блистала умом, но обладала самыми красивыми в мире глазами? Кроме того, есть места, в которых истинный парижанин, в положении графа де Шаньи, просто обязан показываться, в то время одним из таких мест были артистические комнаты балерин Оперы.

Наконец, Филипп, может быть, и не привел бы брата за кулисы Национальной академии музыки, если бы тот не упросил его с той мягкой настойчивостью, о которой граф еще вспомнит впоследствии.

Итак, в тот вечер, выразив свое восхищение искусству Даэ аплодисментами, Филипп повернулся к Раулю и нашел его таким бледным, что это его даже испугало.

— Разве вы не видите, — сказал Рауль, не сводя глаз со сцены, — что этой женщине плохо?

— Я вижу, что это ты сейчас потеряешь сознание, — с тревогой заметил граф, наклоняясь к Раулю. — Что с тобой?

Но Рауль уже вскочил на ноги и дрожащим голосом произнес:

— Пойдем.

— Куда ты, Рауль? — Пойдем же посмотрим! Она никогда так не пела!

Граф пристально посмотрел на брата, и легкая улыбка тронула его губы.

— Ого! — сказал он. И тут же добавил: — Пойдем посмотрим.

Они быстро прошли к входу на сцену, где толпились жаждущие проникнуть за кулисы, и в ожидании Рауль принялся нервно теребить перчатки. Добрый Филипп и не подумал посмеяться над нетерпением брата — теперь он понял, почему Рауль был рассеян, когда он заговорил с ним, и почему в последнее время так упорно сводил все разговоры к Опере.

Сцена была заполнена черными фраками, которые толпились у танцевального зала или устремлялись к артистическим уборным. Раздавались крики и споры машинистов и рабочих, подталкивая друг друга, уходили за кулисы статисты и статистки, над головами проплывали софиты и подставки, с колосников опускался задник, гулко стучали молотки, эхо которых будто предвещало какую-то неясную угрозу, — обычная обстановка антрактов, которая всегда смущает попавшего за кулисы новичка, каким и был молодой человек со светлыми усиками, голубыми глазами и с нежной девичьей кожей, быстро, насколько позволяла толчея, пробиравшийся через сцену, на которой только что триумфально выступила Кристина Даэ и под которой нашел свою смерть Жозеф Бюкэ.

Никогда здесь не было такой суматохи, как в тот вечер, но никогда Рауль не чувствовал себя таким смелым. Он шагал, раздвигая сильным плечом суетящихся людей, не обращая внимания на шум и гвалт вокруг себя. Его гнала вперед одна мысль — увидеть ту, чей волшебный голос похитил его сердце. Да, именно так — его бедное молодое сердце больше ему не принадлежало. Он боролся с этим наваждением с того самого дня, когда Кристина, которую он знал совсем маленькой, снова появилась на его пути. Тогда он ощутил в себе непонятное и сладкое волнение, которое хотел прогнать, потому что когда-то он, как честный и благородный человек, поклялся, что, полюбив женщину, непременно на ней женится, однако никогда, даже на секунду, ему не приходила мысль жениться на певице. Но прошло немного времени, и сладостное волнение сменилось каким-то жгучим ощущением. Это было для него совершенно новое чувство. Оно было материальным и духовным одновременно. У него сильно болела грудь, как будто ее вскрыли, чтобы вынуть сердце. Внутри оставалась пустота, ужасная пустота, заполнить которую может только сердце другого человека! Вот что происходило в этой чувствительной и благородной душе, и понять это может лишь тот, кто сам бывал поражен тем чувством, что зовется любовью с первого взгляда.

Граф Филипп с трудом поспевал за братом и продолжал улыбаться.

В глубине сцены, пройдя через двойные двери, ведущие в танцевальный зал, с одной стороны, и в левые ложи первого этажа — с другой, Рауль вынужден был остановиться перед группой девушек из кордебалета, которые, спустившись со своего чердака, загораживали проход. Не отвечая на кокетливые улыбки и восклицания, срывающиеся с накрашенных губок, он вошел в полумрак коридора, наполненного восторженным гулом поклонников, среди которых то и дело слышалось одно имя: «Даэ! Даэ!» Граф пробирался следом за Раулем, говоря себе: «Хитрец, знает дорогу!» Значит, он уже приходил сюда один, когда граф по обыкновению болтал с Сорелли в артистической, а она часто удерживала его до своего выхода на сцену и позволяла себе тиранить поклонника, вручая ему на хранение гетры, в которых выходила из своей уборной, чтобы не запачкать белоснежные атласные туфельки и телесного цвета трико. Впрочем, ей можно было найти извинение: она давно потеряла мать. Граф, отложив визит к Сорелли, шел длинным коридором к Кристине Даэ. Никогда здесь не было столько людей, как в тот вечер, словно весь театр собрался сюда, потрясенный успехом певицы и ее внезапным обмороком. Бедняжка до сих пор не пришла в сознание, уже послали за доктором, и вот теперь доктор торопливо расталкивал собравшихся, а за ним по пятам шел Рауль.

Так врач и влюбленный одновременно оказались рядом с Кристиной, и она получила первую помощь от одного и открыла глаза в объятиях другого. Граф же вместе с остальными остался на пороге комнаты.

— Вам не кажется, доктор, что этим господам стоит выйти? — спросил Рауль, сам поражаясь своей смелости. — Здесь уже трудно дышать.

— Вы совершенно правы, — кивнул врач и попросил всех удалиться, за исключением Рауля и горничной, которая с искренним изумлением округлившимися глазами смотрела на юношу, потому что видела его в первый раз.

Однако она ничего не сказала, а врач решил, что поскольку этот молодой человек ведет себя так свободно, значит, он имеет на это право. Таким образом виконт остался в артистической и не сводил глаз с приходившей в чувство Кристины, а оба директора — Дебьен и Полиньи, — заявившиеся выразить своей воспитаннице искреннее восхищение, были выдворены в коридор вместе с остальными черными фраками.

— Ах, мошенник! — громко расхохотался граф де Шаньи, стоя перед закрытой дверью. И пробормотал in petto[7]: — Вот уж верно говорится: бойтесь юнцов, которые напускают на себя вид записных скромников. — После этого он с удовлетворением проворчал: — Настоящий Шаньи! — и направился к Сорелли, которую и встретил на полпути к ее уборной в окружении дрожащих от страха балерин.

Между тем Кристина Даэ глубоко вздохнула, повернула голову, увидела Рауля, вздрогнула, улыбнулась доктору и горничной, а потом ее взгляд снова остановился на Рауле.

— Сударь, — тихим голосом спросила она, — кто вы и что здесь делаете?

— Мадемуазель, — ответил юноша, опустившись на одно колено и запечатлев пылкий поцелуй на руке певицы, — я тот маленький мальчик, который когда-то выловил из моря ваш шарф.

Кристина еще раз посмотрела на доктора и на горничную, и все трое рассмеялись. Рауль, весь красный, поднялся с колен.

— Мадемуазель, раз уж вам так хочется не узнавать меня, я хотел бы сказать вам что-то важное наедине.

— Прошу вас, когда я оправлюсь, сударь. — И ее голос дрогнул. — Вы очень любезны…

— Но вам лучше выйти, — добавил доктор с улыбкой. — Я должен оказать мадемуазель необходимую помощь.

— Я не больна, — неожиданно встрепенулась Кристина.

Она встала и быстрым движением провела ладонью по глазам.

— Я очень вам благодарна, доктор… Но мне надо остаться одной. Прошу вас всех выйти… Оставьте меня. Я так устала сегодня…

Врач собрался было запротестовать, но, заметив странное возбуждение девушки, решил, что в таком состоянии лучше ей не перечить, и вышел вслед за расстроенным Раулем в коридор.

— Я сегодня не узнаю ее, — пробормотал он, обращаясь к Раулю. — Обычно она такая сдержанная и приветливая…

С этими словами он удалился.

Рауль остался один. Коридор был теперь совершенно безлюден. Должно быть, в танцевальном зале уже приступили к торжественной церемонии прощания. Рауль подумал, что, возможно, Кристина тоже отправится туда, и стал ждать в тишине и одиночестве. Он даже отступил в тень, отойдя от двери. И слева, где сердце, снова почувствовал ноющую боль. Об этом он и хотел без промедления поговорить с девушкой. Вдруг дверь уборной открылась, из нее вышла горничная — одна, с какими-то пакетами в руках. Он остановил ее и справился о здоровье хозяйки. Она со смехом ответила, что та чувствует себя хорошо, но не стоит ее беспокоить, потому что хозяйка пожелала остаться одна. Когда девушка ушла, воспаленный мозг Рауля пронзила мысль: Кристина захотела остаться одна из-за него! Разве не он сказал ей, что должен поговорить с ней наедине, и разве не поэтому она отослала остальных? Стараясь не дышать, он приблизился к уборной, приложил ухо к двери и уже собрался постучать. Но рука его тут же опустилась. Он услышал там, внутри, мужской голос, который произнес странно повелительным тоном:

— Ты должна любить меня, Кристина!

Ему ответил исполненный отчаяния голос Кристины, в котором угадывались слезы:

— Как вы можете говорить мне это! Мне, которая поет только для вас!

Рауль бессильно прислонился к стене. Сердце, которого он не чувствовал до этого, гулко заколотилось у него в груди. Ему показалось, что эхо ударов раскатилось по всему коридору, и у него заложило уши. Боже! Если сердце будет биться так громко, его услышат, откроют дверь и с позором прогонят. Ужасное положение для человека с именем Шаньи! Подумать только — подслушивать под дверью! Он обеими руками прикрыл сердце, пытаясь заглушить его. Однако это ведь не собачья пасть, и потом, даже если держать обеими руками пасть истошно лающей собаки, — все равно будет слышно ее рычание.

— Вы, должно быть, утомлены? — продолжал тот же мужской голос.

— Ах! Сегодня я отдала вам всю душу, и теперь я будто мертва.

— Твоя душа прекрасна, дитя мое, — сурово произнес мужчина, — и я благодарю тебя. Ни один король не получал такого подарка! Сегодня ангелы плакали!..

После слов «сегодня ангелы плакали» виконт ничего больше не слышал. Однако он не ушел, а, опасаясь быть застигнутым, бросился в темный угол с отчаянной решимостью дождаться, пока мужчина выйдет из уборной Кристины. Он только что открыл для себя одновременно и любовь и ненависть. Он знал, кого любит, и хотел увидеть того, кого ненавидит. К его величайшему изумлению, дверь вскоре открылась. И Кристина Даэ, одна, вышла в коридор, завернувшись в меха и спрятав лицо под вуалеткой. Девушка закрыла за собой дверь, но Рауль заметил, что она не заперла ее на ключ. Он даже не проследил за ней взглядом, потому что глаза его были прикованы к двери. Когда фигурка девушки скрылась, он на цыпочках подбежал к двери, распахнул ее и тотчас закрыл за собой. Его обступила непроглядная темнота — газовый фонарь был погашен.

— Кто здесь? — спросил юноша звенящим голосом. — Кто здесь прячется?

Ночная тьма и молчание были ему ответом. Рауль слышал только собственное дыхание. Он не отдавал себе отчета в том, насколько нескромность его поведения превосходит все мыслимые правила приличия.

— Кто бы здесь ни был, он не выйдет отсюда! — выкрикнул он еще громче. — Вы трус, если не хотите откликнуться! Но я найду вас!

И он чиркнул спичкой. Маленькое пламя осветило комнату. Она была пуста! Рауль, заперев дверь на ключ, зажег все лампы. Прошел в туалетную комнату, открыл шкафы, ощупал влажными руками все стены. Ничего!

— Ах так! — недоуменно проговорил он. — Значит, я уже схожу с ума?

Минут десять он стоял в пустой артистической, слушая шипенье газа, и хотя он был очень влюблен, ему даже не пришло в голову унести с собой хоть ленту, которая хранила бы для него запах духов любимой. Потом он вышел и побрел прочь, ничего перед собой не видя. Так он шел некоторое время, пока в лицо ему не пахнуло ледяное дыхание. Он оказался около узкой лестницы, по которой спускался кортеж рабочих, тащивших носилки, прикрытые белым покрывалом.

— Где здесь выход? — спросил Рауль.

— Вы же видите! Прямо перед вами, — ответили ему. — Дверь открыта. А теперь пропустите нас.

Он машинально поинтересовался, указывая на носилки:

— А это что такое?

— Жозеф Бюкэ, его нашли повешенным на третьем этаже подвала, между стойкой и декорацией к «Королю Лахора».

И Рауль отступил в сторону, пропуская кортеж.

III. ГЛАВА, в которой господа Дебьен и Полиньи впервые сообщают новым директорам Оперы, Арману Моншармену и Фирмену Ришару, истинную и загадочную причину своего ухода из Национальной академии музыки

А в это время проходила церемония торжественного прощания.

Я уже говорил, что этот удивительный праздник давали по случаю своей отставки Дебьен и Полиньи, которым хотелось уйти красиво.

В программе этого трогательного и грустного вечера принимали участие самые известные в Париже лица.

Основные торжества состоялись в танцевальном зале; в самом центре зала стояла прекрасная Сорелли, она держала в руке бокал шампанского и твердила про себя прощальную речь, ожидая появления отставных директоров. Позади нее столпились молодые и не очень молодые балерины из кордебалета, некоторые шепотом обсуждали события прошедшего уже дня, другие украдкой перемигивались с поклонниками, которые шумной толпой окружили буфет, воздвигнутый на наклонной платформе между двумя декорациями Буланже к воинственным танцам с одной стороны, к буколическим — с другой.

Некоторые балерины уже переоделись, но большинство были еще в легких газовых юбочках, и все старательно принимали подобающий случаю вид. Только малышка Жамм, чей счастливый возраст — пятнадцать весен! — помог ей беззаботно забыть и призрака, и смерть Жозефа Бюкэ, не переставала тараторить, щебетать, подпрыгивать и гримасничать, так что, когда в дверях появились Дебьен и Полиньи, недовольная Сорелли тихо, но сурово призвала ее к порядку.

У господ отставных директоров был очень веселый вид, чего где-нибудь в провинции просто бы не поняли, но здесь, в Париже, это считалось признаком хорошего вкуса. Невозможно стать парижанином, не научившись надевать маску беззаботной радости при всех печалях и неприятностях. И «полумаску» безразличия при самой глубокой радости. Если кто-то из ваших друзей попал в беду, не пытайтесь утешать его — он скажет вам, что уже утешен, но если с ним случилось нечто приятное, остерегайтесь поздравлять его, потому что удача кажется ему настолько естественным делом, что он будет очень удивлен, если вы заговорите об этом. В Париже происходит нескончаемый бал-маскарад, и господа Дебьен и Полиньи могли выказать свою грусть где угодно, только не в танцевальном зале Оперы. Они поощрили Сорелли улыбками, и она уже начала свою речь, как вдруг послышалось восклицание глупышки Жамм, которое мигом погасило улыбки директоров, и на их лицах проступило отчаяние и даже страх:

— Призрак Оперы!

Жамм с неописуемым ужасом произнесла эти слова, и ее пальчик указал на одно лицо в толпе черных фраков — такое бледное, мрачное и уродливое, с пустыми глазницами под безбровыми дугами, что оно тут же возымело оглушительный успех.

— Призрак Оперы! Призрак Оперы!

Все, смеясь и толкая друг друга, двинулись к призраку, собираясь угостить его шампанским, но он неожиданно исчез! Он как будто испарился в толпе, и все поиски были напрасны. А тем временем два пожилых господина успокаивали бедняжку Жамм, которая испускала крики, напоминающие кудахтанье павлина.

Сорелли была вне себя от ярости: речь так и не удалось закончить. Тем не менее Дебьен и Полиньи, расцеловав, поблагодарили ее и скрылись так же незаметно и быстро, как тот человек в маске мертвеца. Впрочем, это никого не удивило, потому что директоров ждала та же самая церемония этажом выше в вокальном зале, и в довершение всего им предстоял роскошный прощальный ужин в компании близких друзей, накрытый в просторной приемной директорского кабинета.

Мы последуем за ними туда и познакомимся с новыми директорами — Арманом Моншарменом и Фирменом Ришаром.[8] Здесь царила атмосфера непринужденного веселья, и бывшие директора скоро забыли неприятный инцидент и обрели беззаботное настроение. Ужин почти удался, было множество тостов, в чем особенно преуспел комиссар правительства, до небес превозносивший то славу прошедших лет, то будущие успехи. Передача директорских полномочий состоялась накануне в максимально обыденной обстановке, и оставшиеся вопросы и неясности между старой и новой дирекцией были успешно решены при участии представителя правительства, поэтому на том памятном вечере не было лиц, более сияющих, чем у всех четырех директоров. Отставные директора уже вручили Моншармену и Ришару оба крохотных ключика, которые, как волшебная палочка, открывали все двери Национальной академии музыки. Эти ключики — объект всеобщего любопытства — переходили из рук в руки, когда в конце стола возникло то самое фантастическое бледное лицо с пустыми глазницами, которое обнаружила в толпе малышка Жамм.

Его обладатель сидел как ни в чем не бывало, как и прочие приглашенные, только ничего не пил и не ел.

Сначала на него поглядывали с улыбкой, потом стали отводить глаза — настолько это зрелище пугало и настораживало. Никто не пытался шутить, никто не выкрикивал: «Призрак Оперы».

Он не произнес ни слова, и его соседи по столу не могли бы сказать в точности, когда подсел к ним этот странный субъект, но каждый подумал, что, если бы мертвые садились иногда за стол живых, даже они не имели бы более мрачного облика. Друзья Ришара и Моншармена решили, что этого гостя пригласили Дебьен и Полиньи, тогда как приглашенные бывших директоров подумали, что «мертвец» был из окружения Ришара и Моншармена. Таким образом, ни один нескромный вопрос, ни одно неловкое замечание или шутка не обидели гостя из загробного мира. Некоторые из присутствующих слышали легенду о призраке и рассказ машиниста, о смерти которого они еще не знали, и нашли, что человек, который сидел в конце стола, вполне мог сойти за живое воплощение легендарного образа, созданного неисправимым суеверием служащих Оперы. Однако согласно легенде у призрака носа не было, а молчаливый гость его имел, хотя в своих «Мемуарах» Моншармен утверждает, что нос странного сотрапезника был подозрительно прозрачен. Я добавлю при этом, что тот нос мог быть фальшивым. Наука — и это всем известно — способна делать великолепные накладные носы для тех, кто их лишен от природы или потерял в результате операции.

Весь вопрос в том, действительно ли в ту ночь на банкет директоров без приглашения явился призрак? И можно ли утверждать, что это было лицо самого Призрака Оперы? Кто может сказать это наверняка? Рассказываю я об этом не потому, что намерен заставить читателя поверить в такую невероятную наглость призрака, а потому лишь, что не исключаю такой возможности.

Далее Арман Моншармен пишет следующее: «Вспоминая тот первый вечер, я не могу отделаться от мысли, что признания, которые нам сделали в директорском кабинете Дебьен и Полиньи, и присутствие на ужине загадочного субъекта, которого никто не знал, каким-то образом связаны друг с другом».

Произошло же следующее.

Дебьен и Полиньи, сидевшие в центре стола, еще не заметили человека с мертвой головой, когда тот вдруг заговорил.

— Ученицы балетной школы правы, — сказал он. — Смерть этого бедняги Бюкэ не так просто объяснить, как об этом думают.

— Бюкэ мертв? — вскричали разом бывшие директора, вскакивая с места.

— Да, — спокойно ответил загадочный человек, вернее, тень человека. — Его нашли повешенным сегодня вечером на третьем этаже подземелья, между балками и декорациями к «Королю Лахора».

Оба директора удивленно уставились на говорившего. Их потрясение трудно было объяснить только известием о смерти старшего машиниста. Они обменялись странными взглядами и стали белее скатерти. Наконец Дебьен сделал знак Ришару и Моншармену, Полиньи извинился перед гостями, и все четверо прошли в директорский кабинет. Здесь я снова предоставляю слово господину Моншармену.

«Дебьен и Полиньи волновались все сильнее и сильнее, — пишет он в своих мемуарах, — и нам показалось, что они хотели сказать нам нечто, что их сильно беспокоило. Сначала они спросили, знаком ли нам человек, сидевший в конце стола и сообщивший о смерти Жозефа Бюкэ, и после нашего отрицательного ответа их волнение возросло еще больше. Они взяли у нас ключи, внимательно посмотрели на них, покачивая головами, потом посоветовали нам заказать новые замки для всех помещений, полную безопасность которых мы хотели бы гарантировать. При этом у них был такой забавный заговорщицкий вид, что мы рассмеялись и спросили: неужели в Опере водятся воры? Они отвечали, что в Опере есть кое-что похуже воров — призрак. Мы снова стали смеяться, уверенные, что это — шутка, которой суждено увенчать прощальный ужин. Затем по их просьбе мы прекратили смех и приготовились поддержать шутку. Тогда они с таинственным видом признались, что они никогда не стали бы говорить с нами о призраке, если бы не получили от него самого формального приказа внушить нам, что мы должны быть с ним любезны и должны выполнять все его просьбы и требования. Слишком счастливые от того, что они покидают место, где царит эта страшная тень, от которой они теперь, может быть, избавятся, Дебьен и Полиньи до самого последнего момента не решались рассказать нам о столь невероятных событиях, которые трудно понять нашим скептическим умом, однако смерть Жозефа Бюкэ жестоко напомнила им, что всякий раз, когда призраку в чем-то отказывали, в Опере случалось что-нибудь ужасное, в очередной раз подтверждающее их зависимость от «Него».

В продолжение всей этой речи, произнесенной самым таинственным и приглушенным голосом, я не спускал глаз с Ришара. В бытность свою студентом он имел репутацию шутника, знавшего тысячу и один способ подшучивать над людьми, и был широко известен своими шутками среди консьержек бульвара Сен-Мишель. Я видел, что он с искренним удовольствием принимает блюдо, которым его угощали бывшие директора, хотя приправа к нему была несколько мрачновата, так как таковой была смерть Бюкэ. Он печально покачивал головой, и на его лице постепенно появлялась сочувственная мина человека, который озабочен тем, что в Опере поселился призрак. И мне ничего не оставалось, как покорно следовать его примеру. Однако, несмотря на наши усилия, мы в конце концов не удержались и расхохотались прямо в лицо Дебьену и Полиньи, которые, поразившись столь резкому переходу от самого угнетенного состояния к самой наглой веселости, в свою очередь, сделали вид, будто поверили в то, что мы потеряли от страха рассудок.

Поскольку нам показалось, что шутка слегка затянулась, Ришар спросил полушутя-полусерьезно:

— И чего же хочет этот призрак?

Обиженный Полиньи полез в стол и достал оттуда тетрадь с перечнем директорских обязанностей. Перечень начинался такими словами:

«Дирекция Оперы обязана обеспечивать представлениям Национальной академии музыки блеск и размах, приличествующие главной французской сцене».

И заканчивался статьей 98, гласившей:

«Указанные привилегии могут быть отобраны в том случае, если директор не выполняет нижеследующих условий».

Далее следовал перечень.

Это была аккуратно переписанная черными чернилами копия официального документа. Такая же была и у нас, но в самом конце мы увидели лишний абзац, написанный красными чернилами, неровным изломанным почерком, почерком ребенка, который еще не научился соединять буквы. Этот абзац — продолжение статьи 98 — гласил:

«Если директор более чем на пятнадцать дней задерживает ежемесячное содержание, которое он обязан выплачивать Призраку Оперы и которое до нового распоряжения устанавливается в сумме 20 тысяч франков в месяц или 240 тысяч в год…»

Господин Полиньи дрожащим пальцем ткнул в этот заключительный пункт, который, разумеется, весьма удивил нас.

— И это все? Он больше ничего не хочет? — спросил Ришар со всем хладнокровием, на которое был способен.

— Нет, не все, — коротко ответил Полиньи, перевернул страницу и вслух зачитал:

— «Статья 63. Большая литерная ложа справа от первых рядов № 1 зарезервирована на все представления для главы государства.

Вторая ложа № 27 зарезервирована на каждый день для префектов департамента Сены и для префекта полиции.

Ложа бенуара № 20 по понедельникам и первая ложа № 30 по средам предназначены для министра».

И снова, в конце этой статьи, Полиньи молча показал пальцем на добавленную красными чернилами строчку:

«Первая ложа № 5 на все представления передается в распоряжение Призрака Оперы».

После этого мы дружно встали и горячо пожали руки нашим предшественникам, поздравляя их с такой очаровательной шуткой, которая доказывала, что старая добрая французская веселость жива. Ришар даже счел нужным добавить, что теперь он понимает, почему господа Дебьен и Полиньи покидают Национальную академию музыки. Ведь с таким капризным призраком дела вести невозможно.

— Разумеется, — не моргнув глазом, ответил Полиньи. — Двести сорок тысяч франков на дороге не валяются. А вы подсчитайте, какие убытки нам принесло резервирование за призраком ложи № 5 на все представления. Не считая того, что мы должны оплачивать абонемент. Это же непостижимо! Разве обязаны мы содержать призраков? Поэтому мы предпочитаем уйти.

— Да, — кивнул Дебьен. — Мы предпочитаем уйти! И мы уходим! — И он поднялся.

— М-да, — заметил Ришар. — Мне кажется, вы в неплохих отношениях с этим призраком. Если бы у меня под боком был такой капризный тип, я бы потребовал арестовать его.

— Но как?! — хором воскликнули они. — Мы же его ни разу не видели!

— А когда он приходит в свою ложу?

— Мы никогда не видели его в ложе.

— Тогда сдавайте ее.

— Сдавать ложу призрака! Попробуйте сами, господа!

На этом разговор был окончен. Мы с Ришаром никогда так не смеялись».

IV. Ложа № 5

Арман Моншармен написал такую толстую книгу воспоминаний о периоде своего директорства, что можно подумать, будто он занимался Оперой только в том смысле, что писал о происходящем в ее стенах. Господин Моншармен не знал ни одной ноты, однако был на «ты» с министром народного образования и изящных искусств, пописывал статейки в бульварные газеты и, кроме того, обладал большим состоянием. Наконец, он был обаятельным человеком, не лишенным здравого смысла, и, решившись встать к рулю управления Оперой, сумел выбрать себе надежного и ловкого коллегу — Фирмена Ришара.

Фирмен Ришар был тонкий музыкант и галантный мужчина. Вот что писали о нем в газете «Театральное ревю»:

«Господину Фирмену Ришару около 50 лет. Это человек высокого роста, плотный, но не располневший. Он обладает представительной осанкой и изысканными манерами. В густых коротко подстриженных волосах и бороде совсем нет седых волос. В выражении лица проглядывает что-то грустное, однако эта грусть смягчается прямым и честным взглядом и обаятельной улыбкой. Господин Фирмен Ришар — очень талантливый музыкант, мастер гармонии, умелый контрапунктист. Мощь и размах — вот главные признаки его сочинений. Он писал камерную музыку, высоко ценимую знатоками, музыку для фортепиано, сонаты и полифонические пьесы, исполненные оригинальности, и составил целый сборник фортепьянных мелодий. Наконец, «Смерть Геркулеса», исполняемая на концертах в консерватории, дышит эпической страстью, заставляющей вспоминать Глюка, одного из любимых учителей Ришара. Он обожает Глюка, но не меньше он любит и Пуччини. Ришар черпает вдохновение везде, где только можно. Восхищаясь Пуччини, он склоняется перед Мейербером, получает удовольствие от Чимарозы, и никто так высоко, как он, не ценит неповторимый гений Вебера. Наконец, в отношении Вагнера господин Ришар готов утверждать, что он понял его первым, а может быть, и единственным во Франции».

Из этой цитаты видно, что, поскольку Фирмен любил почти всю музыку и всех музыкантов, все музыканты были обязаны любить Фирмена Ришара. В заключение добавим, что новый директор был властным человеком и обладал очень дурным характером.

Первые дни пребывания в Опере оба директора радовались, как дети, ощущая себя хозяевами столь большого и прекрасного предприятия, и совершенно забыли странную и непонятную историю с призраком, как вдруг произошло событие, которое показало, что шутка — если это была шутка — далеко не окончена.

В то утро господин Ришар пришел в свой кабинет в одиннадцать часов. Его секретарь Реми показал ему полдюжины писем, которые он не распечатал, поскольку на конвертах была пометка «Личное». Одно из них сразу привлекло внимание Ришара не только потому, что конверт был подписан красными чернилами, но и потому еще, что почерк показался ему знакомым. Действительно, этим спотыкающимся детским почерком был добавлен абзац в тетради обязанностей директоров. Он распечатал конверт и прочитал:

«Уважаемый директор, прошу прощения за то, что побеспокоил Вас в эти драгоценные минуты, когда Вы решаете судьбу лучших артистов Оперы, когда Вы возобновляете прежние контракты и заключаете новые, причем делаете это уверенно и умело, со знанием публики и ее вкусов, с решительностью, которых недоставало вашим предшественникам. Я знаю, как много Вы сделали для Карлотты, Сорелли и маленькой Жамм и для некоторых других, в ком Вы угадали замечательные качества, талант или гений. Вам хорошо известно, кого я имею в виду — не Карлотту, которая поет, как шрапнель, и которой не следовало уходить из кафе «Амбасадор» или «Жакен», не Сорелли, которая пользуется успехом главным образом у извозчиков, не малышку Жамм, танцующую, как корова на лугу. Я веду речь о Кристине Даэ, чья гениальность бесспорна и которую, кстати, Вы ревниво бережете от истинного творчества. В конце концов, Вы вольны распоряжаться в своем учреждении по своему усмотрению. И все-таки я хотел бы воспользоваться тем, что Кристине Даэ еще не указали на дверь, и послушать ее нынче вечером в партии Зибеля, поскольку партия Маргариты после ее недавнего триумфа ей заказана, и в связи с этим прошу Вас не занимать мою ложу ни сегодня, ни в последующие дни. Я не могу закончить письма, не заметив Вам, как неприятно я был поражен тем, что моя ложа была абонирована по Вашему распоряжению.

Впрочем, я не протестовал: прежде всего потому, что я не сторонник скандалов, и во-вторых, потому, что Ваши предшественники, господа Дебьен и Полиньи, которые всегда были любезны со мной, возможно, по рассеянности забыли предупредить Вас о моих маленьких слабостях. Но я только что получил от этих господ ответ на мою просьбу объясниться, и этот ответ убедил меня, что Вы ознакомлены со своими обязанностями, и, следовательно, в Ваших действиях я усматриваю оскорбительную насмешку. Если хотите жить со мной в мире, не следует в самом начале наших отношений отбирать у меня ложу. В заключение разрешите, уважаемый директор, заверить, что я являюсь Вашим преданным и покорным слугой».

Подпись: «П. Оперы».

Письмо сопровождалось небольшой заметкой, вырезанной из газеты «Театральное ревю»:

«П. О., виноваты Р. и М. Мы их предупредили и передали им тетрадь с обязанностями. Искренне ваши!»

Едва Фирмен Ришар успел дочитать эти строки, как открылась дверь кабинета и перед ним предстал Арман Моншармен с письмом в руке, как две капли воды похожим на то, которое получил он. Они переглянулись и расхохотались.

— Итак, шутка продолжается, — сказал Ришар, — но это уже не смешно!

— Что это значит? — удивился Моншармен. — Неужели они думают, что, если они были директорами Оперы, мы навсегда отдадим им ложу?

И первый и второй ни секунды не сомневались в том, что оба послания были делом рук их предшественников.

— Мне не улыбается так долго оставаться объектом для глупых шуток, — заявил Ришар.

— В этом же нет ничего обидного, — заметил Моншармен.

— Кстати, чего они хотят? Ложу на сегодняшний вечер?

И Фирмен Ришар велел секретарю немедленно передать абонент на ложу № 5 Дебьену и Полиньи, если она еще не сдана.

Она была свободна. Дебьен жил на углу улицы Скриба и бульвара Капуцинов, Полиньи — на улице Обер. Кстати, оба письма призрака были отправлены с бульвара Капуцинов; это заметил Моншармен, внимательно рассмотрев конверты. Директора пожали плечами, посетовав на то, что солидные пожилые люди развлекаются, как дети.

— Все-таки они могли быть повежливее, — заметил Моншармен. — Видишь, как они выговаривают нам за Карлотту, Сорелли и малышку Жамм.

— Да ладно, старина, они просто больны от ревности… Подумать только: даже заплатили за заметку в «Театральном ревю». Неужели им больше нечего делать?

— Кстати! — сказал Моншармен. — Кажется, их очень интересует Кристина Даэ…

— Ты не хуже меня знаешь, что у нее репутация честной девушки, — ответил Ришар.

— Репутация часто обманчива, — сказал Моншармен. — Вот у меня репутация знатока музыки, а я не знаю, чем отличается соль от фа.

— Успокойся! У тебя никогда не было такой репутации.

Потом Ришар велел привратнику впустить артистов, которые вот уже два часа прогуливались по большой директорской приемной, ожидая, когда откроется дверь, за которой их ждали слава и деньги… или увольнение.

Весь день наши директора вели переговоры, обсуждали дела, подписывали и разрывали контракты, так что можете себе представить, как они утомились в тот вечер — непогожий вечер 25 января — после сумасшедшего дня, наполненного истериками, интригами, рекомендациями, угрозами, протестами, признаниями в любви и ненависти. Они рано ушли домой, даже не заглянув в ложу № 5 и не полюбопытствовав, понравился ли спектакль Дебьену и Полиньи.

На следующее утро Ришар и Моншармен обнаружили среди корреспонденции, во-первых, открытку от призрака:

«Уважаемые директора!

Очень благодарен. Чудесный вечер. Даэ восхитительна. Обратите внимание на хор. Карлотта — превосходный, но бездушный инструмент. Позже напишу вам по поводу 240 тысяч, если быть точным — 233 424 франка 70 су, потому что господа Дебьен и Полиньи переслали мне 6575 франков и 30 сантимов за первые десять дней текущего года в связи с тем, что их полномочия истекали 10-го числа. Ваш слуга, П. О.».

Во-вторых, было письмо от Дебьена и Полиньи:

«Господа!

Спасибо за внимание, но сами понимаете, что перспектива еще раз послушать «Фауста», как бы это ни было приятно для бывших директоров Оперы, не мешает нам напомнить, что мы не имеем никакого права занимать ложу № 5, которая принадлежит исключительно тому, о ком мы с Вами уже говорили, при этом советуем перечитать последний абзац пункта 63. Примите наши уверения и пр.».

— Эти двое уже начинают мне надоедать, — горячо заговорил Ришар, разрывая на клочки письмо Дебьена и Полиньи.

И в тот же вечер ложа № 5 была сдана. На следующий день Ришар и Моншармен нашли на своем столе рапорт старшего контролера, касающийся событий, которые произошли накануне вечером в ложе № 5.

«Я был вынужден, — писал контролер, — вызвать жандарма и дважды — в начале и в середине второго акта — очистить ложу № 5. Находящиеся в ней, которые, кстати, появились только ко второму акту, устроили настоящий скандал, смеялись и отпускали непристойные замечания.

Со всех сторон на них шикали, и зал начал возмущаться. За мной пришла билетерша, я зашел в ложу и сделал им замечание. Нарушители, по-моему, были немного не в себе и завели со мной странные разговоры. Я предупредил их, что, если подобное повторится, мне придется выдворить их. Не успел я выйти, как снова услышал смех в ложе и шумные протесты в зале. Я позвал жандарма и вывел их. Они протестовали, продолжая смеяться, и заявили, что не уйдут, пока им не возвратят деньги. Наконец они успокоились, и я позволил им снова войти в ложу, но смех тут же возобновился, и на этот раз мы выдворили нарушителей окончательно».

— Пусть пошлют за контролером! — крикнул Ришар, обращаясь к секретарю.

В обязанности секретаря Реми, двадцати четырех лет, элегантного, всегда прекрасно одетого, умного и послушного, получавшего жалованье 2400 франков в год, входило: просматривать газеты, отвечать на письма, распределять ложи и пригласительные билеты, договариваться о встречах, беседовать с посетителями, ожидающими в приемной, навещать больных артистов, искать им замену; но главной его обязанностью была оборона директорского кабинета от нежелательных визитеров. Помимо всего прочего, ему постоянно приходилось быть начеку, чтобы — не дай бог! — не оказаться неугодным и выброшенным за дверь без всякой компенсации. И вот секретарь, который уже давно отдал приказание найти главного контролера, ввел его в кабинет.

— Расскажите-ка, что там стряслось вчера? — резко спросил Ришар.

Контролер что-то пробормотал в ответ и сослался на свой рапорт.

— Но почему все-таки эти люди смеялись?

— Господин директор, они, должно быть, хорошо пообедали и скорее были расположены шутить, чем слушать хорошую музыку. Едва войдя в ложу, они позвали билетершу. На ее вопрос: «В чем дело?» — они сказали: «Посмотрите внимательно. Ведь здесь никого нет, так?» — «Никого», — ответила билетерша. «Ну так вот, — заявили они, — когда мы вошли, мы услышали чей-то голос, который сказал, что здесь кто-то есть».

Моншармен с улыбкой наблюдал за Ришаром, однако тому было не до смеха. Он достаточно часто сам проделывал подобного рода трюки, чтобы распознать в наивном рассказе инспектора одну из тех злых шуток, которые вначале забавляют их жертв, но потом приводят их в ярость.

Заметив улыбку на лице Моншармена, контролер счел своим долгом тоже улыбнуться, но тут же взгляд Ришара испепелил беднягу, который поспешил принять сокрушенный вид.

— Скажите же наконец, — загремел ужасный Ришар, — когда они вошли в ложу, там кто-нибудь был?

— Никого, господин директор! Совершенно никого! Ни в ложе справа, ни в ложе слева, клянусь вам. Готов отдать руку на отсечение, что никого там не было. Так что это была лишь шутка.

— А билетерша, что она сказала?

— О! Она просто сказала, что это ложа Призрака Оперы. Вот так-то!

И контролер коротко рассмеялся, однако тут же осознал свою ошибку: так как не успел он произнести последние слова «ложа Призрака Оперы», как и без того темное лицо Ришара стало мрачным, как туча.

— Давайте сюда билетершу! — приказал Ришар. — Немедленно! И выпроводите всю эту толпу за дверь!

Контролер хотел возразить, но Ришар заткнул ему рот грозным:

— Замолчите.

Затем, когда губы несчастного служащего, казалось, были навеки сомкнуты, господин директор приказал им снова раствориться. — Что это за Призрак Оперы? — проворчал Ришар.

Однако контролер уже был не в состоянии произнести ни слова. Отчаянно пожимая плечами и скривив лицо, он давал понять, что ничего об этом не знает и знать не желает.

— Вы-то хоть видели этого призрака?

Контролер энергично затряс головой.

— Тем хуже! — холодно проговорил Ришар.

Контролер сделал огромные глаза, собираясь спросить, почему господин директор произнес эти угрожающие слова «Тем хуже!».

— Потому что я рассчитаю всех, кто его не видел, — сквозь зубы процедил директор. — Подумать только: призрак шляется по театру, и никто его в глаза не видел! Я заставлю всех заниматься своим делом!

V. Ложа № 5

(Продолжение)

После этих слов Ришар потерял всякий интерес к контролеру и начал обсуждать другие дела с вошедшим администратором. Контролер решил, что пора ретироваться, и потихоньку, пятясь, приблизился к двери и вдруг застыл как вкопанный, услышав окрик заметившего этот маневр Ришара:

— Стоять!

Благодаря расторопности Реми, быстро разыскали билетершу, которая работала еще и консьержкой на улице Прованс в двух шагах от Оперы.

— Как вас зовут?

— Мадам Жири. Вы же меня знаете, господин директор: я — мать малышки Жири, или малышки Мэг, если хотите.

Это было сказано суровым и торжественным тоном, который оказал должное действие на директора. Он оглядел мадам Жири — выцветшая шаль, стоптанные туфли, старенькое платье из тафты, шляпа грязно-серого цвета. Выражение лица Ришара говорило о том, что он вообще не знал и не помнил ни мадам Жири, ни малышку Жири, ни даже малышку Мэг. Однако гордая мадам полагала, что ее должны знать все. Я не знаю, какие у нее были для этого основания, но мне сдается, что от ее имени произошло слово giries[9], которое употребляется в жаргоне артистов.

— Не помню такой, — буркнул наконец директор. — Но все равно расскажите, мадам Жири, как получилось, что вчера вечером вам с контролером пришлось прибегнуть к услугам жандарма?

— Я как раз сама хотела поговорить об этом, господин директор, чтобы с вами не случилось таких неприятностей, как с господами Дебьеном и Полиньи… Они-то ведь тоже не хотели меня слушать сначала…

— Я вас спрашиваю не об этом. Я хочу знать, что произошло вчера вечером.

Мадам Жири вспыхнула от возмущения. С ней никогда не разговаривали подобным тоном. Она встала, собираясь уйти, начала поправлять юбку и энергично потряхивать шляпкой грязного цвета, но потом передумала, снова села и сказала недовольным голосом:

— А то произошло, что опять обидели нашего призрака!

Ришар был готов взорваться, но тут вмешался Моншармен, взял допрос в свои руки и выяснил, что билетерша находит вполне естественным голос, который заявил из совершенно пустой ложи, что она занята. Она могла объяснить этот феномен, который, кстати, не был для нее новостью, только присутствием в ложе призрака. По-настоящему этого призрака никто ни разу не видел, зато слышали его многие, да она и сама часто его слышала, а уж ей-то можно верить, потому что мадам Жири никогда не лжет. Если хотят, они могут спросить у господ Дебьена и Полиньи и вообще у всех, кто ее знает, а также у господина Исидора Саака, которому призрак сломал ногу.

— Чего-чего? — перебил ее Моншармен. — Призрак сломал ногу бедняге Сааку?

Мадам Жири широко открыла глаза, пораженная таким глухим невежеством. Наконец она снисходительно согласилась просветить несчастных. Так вот, это случилось во времена Дебьена и Полиньи, и опять-таки в ложе № 5, и снова во время представления «Фауста».

Билетерша откашлялась, попробовала голос и начала… Казалось, она намеревается спеть всю партитуру оперы Гуно.

— Это было так, месье. В тот вечер в первом ряду сидел господин Маньера со своей дамой, ну, вы должны его знать — гранильщик драгоценных камней с улицы Могадор, а позади мадам Маньера — их близкий друг Исидор Саак. Мефистофель запел (мадам Жири спела эту строчку): «Смиряя дрожь, зачем под нож…» И вот тут Маньера слышит справа (его жена сидела слева) голос, который говорит ему прямо в ухо: «Ха, ха! Наша Жюли не смиряла бы дрожь!» (Мадам Маньера как раз и звали Жюли.) Господин Маньера поворачивается направо посмотреть, кто с ним разговаривает. Никого! Он трет себе ухо и бормочет: «Неужели почудилось?» А тем временем Мефистофель продолжает петь… Но, может быть, я вам наскучила, господа?

— Нет-нет! Продолжайте!

— Господа директора очень любезны, — мадам Жири скорчила гримасу. — Так вот, Мефистофель продолжает петь, — и она снова затянула: «Смиряя дрожь, зачем под нож, Катринхен, к милому идешь и гибели не видишь? Пусть он хорош, пусть он пригож, — ты девушкой к нему войдешь, но девушкой не выйдешь».[10] И тут Маньера слышит, опять в правом ухе, тот же голос: «Ха! Ха! Жюли не отказалась бы пойти к Исидору». Он снова поворачивается — теперь уже в сторону Жюли и Исидора, и что же он видит? А видит он Исидора, который держит его жену за локоток и покрывает поцелуями ее руку… Вот так, дорогие мои господа, — и мадам Жири страстно поцеловала уголочек обнаженной кожи над своей нитяной перчаткой. — Ну а потом… Можете себе представить, что было потом! Трах! Бах! Маньера — здоровый и сильный — вот как вы, месье Ришар, — залепил Исидору Сааку пару хороших оплеух, а Исидор — худой и слабый — вот как вы, господин Моншармен, — хотя я очень уважаю его. Произошел скандал. В зале кричат: «Хватит! Хватит! Он убьет его!» Наконец Исидору удалось сбежать…

— Так призрак все-таки не сломал ему ногу? — спросил Моншармен, немного оскорбленный тем, что его телосложение произвело столь малое впечатление на мадам Жири.

— Сломал, месье, — высокомерно ответила мадам Жири. — Сломал совсем, когда наш Исидор бежал по парадной лестнице. Да так сломал, бедняга, что не скоро очухается…

— Значит, это призрак рассказал вам о том, что он шептал в правое ухо господину Маньера? — осведомился Моншармен с серьезным видом настоящего следователя, который сам он находил очень забавным.

— Нет, сударь. Это господин Маньера…

— Но вы-то сами разговаривали с призраком, милая дама?

— Вот так же, как сейчас разговариваю с вами, уважаемый господин…

— Когда он с вами говорил и что сказал?

— Ну, он просил принести ему скамеечку для ног.

Лицо мадам Жири, торжественным тоном произносившей эти слова, стало твердым, как желтоватый, испещренный красными прожилками мрамор колонн, которые поддерживают большую парадную лестницу, мрамор этот еще называют пиренейским.

Только теперь Ришар, вместе с Моншарменом и секретарем Реми, разразился громовым хохотом. Старший контролер, помня свой горький опыт, не смеялся. Опершись спиной о стену и перебирая в кармане ключи, он думал, чем кончится эта история. Чем больше высокомерия появлялось в лице мадам Жири, тем больше он опасался вспышки директорского гнева. Но неожиданно, не дожидаясь этой вспышки, мадам Жири не на шутку рассердилась.

— Вместо того чтобы смеяться, господа, — с негодованием заговорила она, — вам бы лучше последовать примеру господина Полиньи, который сам убедился…

— В чем он убедился? — переспросил Моншармен, который никогда еще так не веселился.

— В том, что призрак существует! Я вам целый час толкую об этом… — Неожиданно она успокоилась, почувствовав всю серьезность момента. — Я все помню так, будто это было только вчера. В тот раз давали «Еврейку»[11]. Господин Полиньи захотел сидеть в ложе один. Я хочу сказать, в ложе призрака. Мадемуазель Краусс имела огромный успех. Она уже спела эту штуку — ну, вы знаете: из второго акта. — И мадам Жири вполголоса напела:

Хочу с тобой, любимый мой,

Я жить и умереть.

И верю я, любимый мой,

Нас не разлучит смерть.

— Хорошо, хорошо! Я понял, — кисло улыбнулся Моншармен.

Однако мадам Жири продолжала, помахивая шляпкой грязно-серого цвета с пером:

Умчимся в край небесно-голубой,

Одна судьба связала нас с тобой.

— Да! Да! Нам все понятно, — нетерпеливо проговорил Ришар. — Ну и что дальше?

— А дальше Леопольд восклицает: «Бежим!», а Элеазар их останавливает и спрашивает: «Куда спешите вы?» Так вот, как раз в этот самый момент господин Полиньи — я видела это из соседней боковой ложи — встает и выходит прямой как палка. Я успела спросить его точно так же, как Элеазар: «Вы куда?» Он мне даже не ответил, он был бледен как смерть! Я видела, как он спускался с лестницы, правда, ногу он не сломал… Шел, будто во сне, в дурном сне; не мог отыскать нужный поворот, и это он, которому платили за то, чтобы он хорошо знал Оперу.

Мадам Жири замолчала, ожидая реакции слушателей, которые ограничились тем, что неопределенно кивнули головами.

— Однако вы так и не сказали, как и при каких обстоятельствах Призрак Оперы попросил у вас скамеечку, — продолжал допытываться Моншармен, пристально глядя в глаза билетерше.

— Ну, это случилось после того самого вечера, потому что тогда-то и оставили в покое нашего призрака… Больше не отбирали у него ложу. Господа директора распорядились оставить эту ложу для него на все представления. И когда он приходил, он просил у меня маленькую скамеечку.

— Хо! Хо! Призрак просил скамеечку! Выходит, ваш призрак — женщина?

— Нет, призрак — мужчина.

— Откуда вы знаете?

— У него мужской голос, вот откуда! А происходит это так: он приходит в Оперу обычно в середине первого акта и стучит три раза в дверь ложи номер пять. Когда я в первый раз услышала этот стук, я хорошо знала, что в ложе никого нет, так что можете себе представить, как я была потрясена. Я открываю дверь, вслушиваюсь, всматриваюсь — никого! И тут услышала голос: «Мадам Жюль (это фамилия моего покойного мужа), будьте добры, принесите мне скамеечку». И знаете, господин директор, меня прямо в жар бросило… Но голос продолжал: «Не пугайтесь, мадам Жюль, это я, Призрак Оперы!» Я посмотрела в ту сторону, откуда доносился голос, который, между прочим, был такой приятный и располагающий, что я почти не испугалась. Голос этот, господин директор, сидел в первом кресле первого ряда справа. Хотя я никого не увидела, могу поклясться, что в кресле кто-то был, и кто-то очень даже воспитанный, уж можете мне поверить.

— А ложа справа от ложи номер пять не была занята? — спросил Моншармен.

— Нет, ни ложа номер семь справа, ни ложа номер три слева. Спектакль только начинался.

— И что вы сделали?

— Принесла скамеечку. Наверное, он просил ее не для себя, а для дамы. Но эту даму я не видела и не слышала.

Каково! Выходит, у призрака есть еще и женщина!

Взгляды Моншармена и Ришара остановились на контролере, который стоял за спиной билетерши и взмахивал руками, чтобы привлечь к себе внимание директоров. Когда они посмотрели на него, он красноречивым жестом покрутил пальцем у виска — жест этот означал, что матушка Жири не иначе как свихнулась. Эта пантомима окончательно укрепила Ришара в мысли: расстаться с контролером, который держит у себя работников, страдающих галлюцинациями. А женщина между тем вдохновенно продолжала:

— После спектакля он всегда мне дает монету в сорок су, иногда сто су, а несколько раз, после того как его не бывало по нескольку дней, я получала даже десять франков. А теперь, когда ему опять начали докучать, он мне больше ничего не дает…

— Простите, дорогая, — начал Моншармен, и мадам Жири снова тряхнула своей серой шляпкой с пером, возмутившись такой фамильярностью. — Простите, но как призрак вручает вам деньги?

— Да он просто-напросто оставляет их на столике в ложе, и я забираю их вместе с программкой, которую всегда приношу ему. Иногда я там нахожу даже цветы, например, розу, наверняка выпавшую из корсажа дамы. Да, я уверена, что иногда он приходит с женщиной, потому что однажды они оставили веер.

— Вот как? Веер? И что вы с ним сделали?

— Ничего. На следующем спектакле вернула его.

В этот момент старший контролер подал голос:

— Вы нарушили правила, мадам Жири, и я вас оштрафую.

— Замолчите, идиот! — прошипел Ришар.

— Вы вернули веер. Ну а дальше?

— А дальше они забрали его, господин директор, после спектакля его там уже не было, и вместо него они оставили коробку с конфетами, которые я просто обожаю. Это один из маленьких знаков внимания призрака.

— Хорошо, мадам Жири. Вы можете идти.

Когда билетерша с почтением и не без присущего ей достоинства попрощалась с директорами, они объявили старшему контролеру, что решили отказаться от услуг этой сумасшедшей старухи. После этого они отпустили контролера. Когда он вышел, не переставая уверять в своей преданности театру, они предупредили администратора, что он должен дать расчет господину контролеру. Оставшись наконец одни, оба директора переглянулись — в голову обоим одновременно пришла одна и та же мысль: совершить маленькую прогулку в ложу № 5.

Позже и мы последуем за ними.

VI. Волшебная скрипка

Кристина Даэ, ставшая жертвой интриг, о которых мы еще успеем поговорить, не сразу закрепила шумный успех, выпавший ей в тот памятный торжественный вечер, и долго не появлялась на сцене. Однако она выступила в доме герцогини Цюрихской, где исполняла самые лучшие вещи из своего репертуара, и вот что пишет о ней известный критик X.:

«Когда мы слышим ее в «Гамлете», нам кажется, будто сам Шекспир прибыл на Елисейские Поля репетировать вместе с нею партию Офелии. А когда ее голову венчает звездная диадема Королевы Ночи, с небес должен сойти Моцарт, чтобы услышать ее пение. Впрочем, не стоит беспокоить великую тень — высокий, изобилующий переливами голос исполнительницы главной партии в «Волшебной флейте» сам достигает заоблачных высот, взмывая туда с той же легкостью, с какой перелетает из сельской хижины Скотелофа во дворец из золота и мрамора, выстроенный господином Гарнье».[12]

После вечера у герцогини Цюрихской Кристина больше не пела в светских салонах и отказывалась от всех приглашений. Она, никак не объяснив свой отказ, даже не участвовала в благотворительном вечере, которому раньше обещала свое присутствие. Казалось, она перестала быть хозяйкой своей судьбы или же боялась нового триумфа.

Она знала, что граф де Шаньи, желая сделать приятное своему брату, очень много хлопотал за нее перед господином Ришаром, и написала графу благодарственное письмо, в котором умоляла больше не делать этого и не беспокоить директоров. В чем же были причины столь странного поведения певицы? Одни считали, что все дело заключается в непомерной гордыне, другие говорили о божественной скромности. Подобная скромность в театре невозможна! Я полагаю, что Кристина Даэ просто-напросто испугалась свалившегося на нее, как с неба, триумфа и была ошарашена им не менее, чем многие другие. Ошарашена? Не то слово! Я располагаю письмом Кристины из архива Перса, в котором описываются события того времени. Так вот, прочитав его еще раз, я уже не могу сказать, что Кристина была просто ошарашена или напугана своим триумфом: она была в настоящем ужасе. Да, да! В ужасе! «Я больше не узнаю себя, когда пою!» — пишет она.

Бедное, невинное дитя!

Она нигде не показывалась, и виконт де Шаньи напрасно искал с ней встречи. Он написал ей, прося позволения навестить ее, и уже отчаялся ждать ответа, когда однажды утром получил такую записку:

«Сударь, я вовсе не забыла того маленького мальчика, который выловил мой шарф в море. Я должна написать вам об этом сегодня, когда уезжаю в Перрос, ведомая священным долгом. Завтра годовщина смерти моего бедного отца, которого вы знавали и который так любил вас. Он похоронен там вместе со своей скрипкой, на кладбище, окружающем маленькую церковь, у подножия холма, где мы играли детьми, рядом с той дорогой, где мы, повзрослев, в последний раз простились друг с другом».

Прочитав записку Кристины, виконт де Шаньи схватил расписание поездов, поспешно оделся, написал несколько строк, которые камердинер должен был передать старшему брату, и вскочил в карету, доставившую его к вокзалу Монпарнас. Однако на утренний поезд он опоздал.

Рауль провел ужасный день и успокоился только вечером, когда устроился в своем вагоне. Всю дорогу он перечитывал записку Кристины, вдыхая запах ее духов и воскрешая нежный образ своей юности. Тяжелая ночь прошла в горячечном сне, началом и концом которого была Кристина Даэ. Уже рассвело, когда Рауль приехал в Ланьон. Единственным пассажиром он сел в дилижанс, отправлявшийся на Перрос-Гирек. На его расспросы кучер ответил, что накануне вечером молодая женщина, похожая на парижанку, попросила отвезти ее в Перрос и сошла у постоялого двора под названием «Солнечный закат». Она приехала одна, без провожатых. Рауль глубоко вздохнул. Наконец-то в этой мирной тиши он может спокойно поговорить с Кристиной. Он любил ее до беспамятства. Этот юноша, объехавший мир, оставался чист, как девушка, никогда не покидавшая материнского дома.

Приближаясь к предмету своей любви, он перебирал в памяти историю маленькой девочки-шведки, ставшей певицей.

Когда-то в маленькой деревушке в окрестностях Упсаала жил крестьянин с семьей, он в течение недели возделывал свое поле, а по воскресеньям пел на аналое в церкви. У крестьянина была дочка, которую он еще до того, как она научилась читать, научил разбирать нотную грамоту. Сам того не сознавая, папаша Даэ был великим музыкантом. Он играл на скрипке и считался лучшим деревенским скрипачом во всей Скандинавии. Слава его росла, его постоянно приглашали на свадьбы и праздники. Матушка Даэ умерла, когда Кристине шел шестой год. Вслед за тем отец, который любил только свою дочь и свою музыку, продал свой участок земли и отправился искать счастья в Упсаалу. Но нашел там только нищету.

Тогда он возвратился в деревню и начал странствовать по ярмаркам, наигрывая скандинавские мелодии, а дочь, никогда не расстававшаяся с ним, с восторгом слушала его скрипку или пела под нее. Однажды на ярмарке в Лимби их обоих услышал профессор Валериус и отвез в Готенбург. Он утверждал, что отец — первый скрипач в мире и что у дочери задатки великой певицы. Он позаботился о том, чтобы ребенок получил должное воспитание и образование. Девочка восхищала всех окружающих своей красотой, грацией и жаждой знаний. Когда профессору Валериусу потребовалось уехать во Францию, он взял с собой Даэ и Кристину, с которой госпожа Валериус обращалась, как с дочерью. А вот отец девочки, оторванный от родины, затосковал не на шутку. В Париже он никуда не выходил. Он жил будто во сне, который разделяла с ним только его скрипка. Целыми часами он сидел в комнате вместе с дочерью, и тогда в доме слышались печальные звуки скрипки и тихое пение. Иногда госпожа Валериус приходила послушать их за дверью, вздыхала, смахивала слезу и на цыпочках возвращалась к себе. Она тоже тосковала по синему скандинавскому небу.

Папаша Даэ приходил в себя только летом, когда все семейство уезжало в деревню, в Перрос-Гирек — глухой бретонский уголок, который в ту пору был почти неизвестен парижанам. Он полюбил здешнее море, потому что оно напоминало ему родную северную синь, и, сидя на прибрежном песке, наигрывал самые печальные напевы и уверял дочь, что море замолкает и слушает их. Потом у него появилась новая причуда.

Во время сельских праздников он, как когда-то на родине, брал скрипку и, спросив разрешения у госпожи Валериус, уводил свою дочь из города на несколько дней. Они дарили музыку жителям самых бедных деревушек и спали в сараях, отказываясь от кроватей на постоялых дворах, забираясь в солому и прижимаясь друг к другу, как в те времена в Швеции, когда были бедны.

Одеты они были довольно прилично, отвергали протягиваемые им монеты, не просили милостыню, и слушатели никак не могли понять поведение этого скрипача, бродившего по дорогам с маленькой прелестной девочкой с ангельским голосом, и ходили за ним из деревни в деревню.

Как-то раз городской мальчик, гулявший со своей гувернанткой, заставил ее проделать долгий путь, потому что никак не мог решиться покинуть девочку, чей голос, такой нежный и чистый, заворожил его. Так они пришли к бухточке, которая называется Трестару. В то время там были только небо, море и золотой песок. Еще там дул сильный ветер, который сорвал шарф Кристины и унес его в море. Кристина закричала, вскинула руки, но легкий лоскут уже колыхался на волнах далеко от берега. И тут Кристина услышала мальчишеский голос:

— Не волнуйтесь, мадемуазель, я достану ваш шарф.

Она увидела мальчика, который бежал к ней, несмотря на крики и протестующие возгласы одетой в черное женщины. Мальчик прямо в одежде бросился в воду и достал шарф. Дама в черном никак не могла успокоиться, а Кристина радостно засмеялась и поцеловала мальчика. Это был виконт Рауль де Шаньи. В то лето он гостил у своей тетки в Ланьоне. С той поры они встречались почти каждый день и играли вместе. По просьбе тетки и по совету профессора Валериуса добрейший папаша Даэ согласился давать уроки игры на скрипке юному виконту. И Рауль полюбил те же напевы, которые с детства питали душу Кристины.

Их детские мечтательные сердца сладко замирали, когда они слушали невероятные истории, старые бретонские сказки, которые им приходилось выпрашивать под дверями, как нищим: «Мадам, расскажите, пожалуйста, еще что-нибудь». А какая старая бретонка не видела хотя бы раз в жизни, как танцуют эльфы и феи в вересковых зарослях при свете луны?

Но самое интересное происходило в сумерках, в мирной тишине, после того как солнце опускалось в море и папаша Даэ садился возле них и негромким голосом, будто боялся спугнуть воскрешаемые им призраки, рассказывал красивые, убаюкивающие или страшные легенды северных стран. Иногда они были прекрасны, как сказки Андерсена, иногда печальны, как песни великого поэта Рунеберга. Когда он умолкал, дети просили: «Еще!»

Была одна история, которая начиналась так:

«Однажды некий король плыл в своем маленьком челноке по одному из тех спокойных и глубоких озер, которые, наподобие сверкающих глаз, открываются посреди норвежских гор…»

Или еще одна:

«Маленькая Лотта думала обо всем и не думала ни о чем. Летней птичкой она порхала в золотых солнечных лучах с весенней короной на белокурых волосах. Душа ее была такой же чистой и голубой, как ее глаза. Она любила свою мать, любила свою куклу, заботилась о своем платье, красных туфельках и скрипке, но пуще всего она любила, засыпая, слушать ангела музыки».

Пока папаша Даэ рассказывал, Рауль смотрел в синие глаза и на золотистые волосы Кристины. А Кристина думала о том, как была счастлива маленькая Лотта, когда засыпала и слушала ангела музыки. У папаши Даэ почти не было историй, в которых не присутствовал бы ангел музыки, и дети без конца просили рассказать об этом ангеле. Даэ отвечал, что все великие музыканты, все великие артисты хотя бы раз в жизни встречались с ангелом музыки. Иногда он склоняется над их колыбелькой, как это случилось с маленькой Лоттой, и тогда появляются вундеркинды, которые в шесть лет играют на скрипке лучше, чем пятидесятилетние музыканты. Иногда ангел музыки приходит позже, потому что дети непослушны и не хотят учиться и повторять гаммы. А бывает, что ангел не приходит вовсе, потому что сердце человека нечисто и совесть неспокойна. Ангела никто никогда не видит, но избранные души слышат его. Происходит это чаще всего в такие моменты, когда люди меньше всего этого ожидают, когда они пребывают в печали и отчаянии. И вот тогда в ушах начинает звучать неземная музыка, слышится божественный голос, и они запоминают его на всю свою жизнь. Тех, кого посетил ангел, будто коснулся огонь небесный. Они испытывают трепет, который неведом прочим смертным. Они получают волшебный дар — любой инструмент, к которому они прикасаются, и собственный их голос рождают звуки, посрамляющие своей красотой всю музыку мира. А люди не знают, что этих счастливцев посетил ангел музыки, и называют их гениальными.

Маленькая Кристина однажды спросила отца, слышал ли он ангела. Отец грустно покачал головой, потом сверкнул глазами, глядя на дочь, и сказал:

— А ты, дитя мое, обязательно его услышишь! Когда я буду в небесах, я пошлю его к тебе.

К тому времени папашу Даэ начал одолевать надрывный кашель.

Наступила осень и разлучила Рауля и Кристину.

Увиделись они только три года спустя, в пору своей юности. Это произошло опять в Перросе, и Рауль запомнил эту встречу на всю жизнь. Профессор Валериус уже умер, но его вдова осталась во Франции вместе с Даэ и его дочерью, которые продолжали петь и играть на скрипке. Госпожа Валериус, как будто в водоворот, втягивалась в их прекрасные грезы и, казалось, тоже жила теперь только музыкой. Однажды юноша случайно заехал в Перрос и сразу поспешил в дом, где когда-то жила его подружка. Навстречу ему поднялся старый Даэ и со слезами на глазах поцеловал его. Они помнят его, говорил растроганный старик. И действительно, не проходило и дня, чтобы Кристина не вспоминала о Рауле. Старик говорил еще что-то, но в этот момент открылась дверь и появилось прелестное создание с подносом в руках, на котором стояли две чашки с дымящимся чаем. Кристина узнала Рауля, поставила поднос, и ее красивое лицо залилось краской смущения. Она стояла молча и нерешительно, а отец смотрел на них. Потом Рауль приблизился и поцеловал ее в щеку. Она не отстранилась. Потом она, смущаясь по-прежнему, задала ему несколько вежливых, ничего не значащих вопросов и скоро удалилась, считая, что исполнила свои обязанности хозяйки. Кристина вышла в сад и присела на скамеечку. Ее девичье сердце первый раз тревожили незнакомые прежде чувства. Рауль вышел к ней, и они беседовали до вечера, так и не преодолев разделявшую их неловкость. Они оба изменились за эти годы и как будто даже не узнавали друг друга. Оба были осторожны, как дипломаты, и рассказывали друг другу вещи, не имевшие никакого отношения к новым чувствам, которые рождались в их сердцах. Когда они прощались, Рауль прижал к губам ее дрожащую руку и тихо сказал: «Я никогда вас не забуду, мадемуазель». И пошел прочь, сожалея о своих необдуманных словах, потому что Кристина Даэ не может стать женой виконта де Шаньи.

А Кристина вернулась к отцу и сказала: «Ты не находишь, что Рауль не такой любезный, как прежде? Я его больше не люблю». С того дня она старалась не думать о нем, но это было нелегко, и она с головой погрузилась в свое искусство. Ее успехи были просто поразительны: те, кто слышал ее, предсказывали, что она станет лучшей певицей в мире. Потом отец ее умер, и как-то вдруг вместе с отцом она будто потеряла голос, душу и талант. У нее осталось достаточно и того и другого, чтобы поступить в консерваторию, но не более. Училась без вдохновения, переходила из класса в класс и получила приз, только чтобы сделать приятное старой госпоже Валериус, с которой она по-прежнему жила. Когда Рауль впервые увидел Кристину в Опере, он был очарован красотой девушки, и сладкие воспоминания нахлынули на него, однако пение ее чем-то его оттолкнуло, показалось бездушным. Он приходил еще и еще, искал ее за кулисами, поджидал за сценой, пытаясь привлечь ее внимание. Не один раз сопровождал до самого порога ее артистической уборной, но она не замечала его. Она, казалось, вообще никого не замечала. Рауль страдал от такого безразличия, потому что она была красива, а он робок и не смел признаться даже самому себе, что влюблен. Затем случилось невероятное — тот памятный торжественный вечер: разверзлись небеса, и ангельский голос сошел на землю, покорил всех и полностью завладел его сердцем….

А потом — потом был мужской голос за дверью: «Ты должна любить меня!» — и пустая артистическая…

Почему она засмеялась, когда он сказал ей, только что открывшей после обморока глаза: «Я тот мальчик, который выловил ваш шарф в море». Почему она не узнала его? И почему же тогда написала записку?

Ах! Какой долгий-долгий путь… Вот перекресток трех дорог… Вот пустынная равнина, отдающие холодом вересковые заросли, мертвенно неподвижный пейзаж под белесым небом. Позванивают стекла, и этот звон в ушах кажется бесконечным… Как гремит этот дилижанс, и как медленно он движется! Он узнавал хижины, изгороди, кусты и деревья у дороги… Вот последний поворот, за ним будет море… и большая бухта Перрос…

Итак, она сошла у постоялого двора «Солнечный закат». Он здесь единственный и, кстати, совсем недурен. Сколько сказочных историй слушали они здесь, затаив дыхание! Как бьется сердце! Что она скажет, увидев его?

Первой, кого он встретил, входя в старый закопченный зал постоялого двора, была мамаша Трикар. Она узнала его, сказала, что он прекрасно выглядит, спросила, что его привело сюда. Он покраснел и ответил, что едет по делам в Лондон и заехал повидать ее. Старушка бросилась накрывать на стол, но он с благодарностью отказался. Казалось, что он ждет чего-то или кого-то. Открылась дверь, и он вскочил на ноги. Он не ошибся: это она! Он хотел заговорить и не смог. Кристина стояла перед ним улыбающаяся, но ничуть не удивленная. У нее было свежее розовое лицо, будто земляника в тенистом лесу. Она немного запыхалась от быстрой ходьбы, и грудь ее, в которой билось чистое девичье сердце, слегка вздымалась. В глазах-озерах цвета бледной лазури, неподвижно мечтательных и потаенно мерцающих, отражалась ее детская душа. Под распахнутым меховым пальто угадывались гибкая талия и изящные линии юного грациозного тела. Рауль и Кристина долго смотрели в глаза друг другу. Мамаша Трикар понимающе улыбнулась и незаметно вышла. Наконец Кристина заговорила:

— Я знала, что вы приедете. У меня было предчувствие, что я встречу вас в этом доме, когда вернусь с мессы. Мне кто-то подсказал это там, в церкви. Да, мой друг, меня предупредили о вашем приезде.

— Кто же? — улыбнулся Рауль и взял в свои руки маленькую руку девушки, которую она не отняла.

— Мой покойный папа.

Наступило молчание. Потом Рауль продолжал:

— Отец говорил вам, Кристина, что я люблю вас и не могу без вас жить?

Кристина покраснела до корней волос и отвела глаза в сторону.

— Меня? Вы сошли с ума, — проговорила она дрожащим голосом.

— Не смейтесь, Кристина, это очень серьезно.

— Не для того я просила вас приехать сюда, — строго сказала она, — чтобы вы говорили подобные вещи.

— Вы просили меня?.. Ну да, вы знали, что ваше письмо не оставит меня равнодушным и я примчусь в Перрос. Значит, вы думали о том, что я люблю вас? — Я думала, что вы вспомните о нашем детстве… и о моем отце. В сущности, я сама не знаю, о чем думала… Может быть, мне не следовало вам писать. Ваше внезапное появление в моей артистической в тот вечер унесло меня далеко-далеко в прошлое. И когда я вам писала, я вновь стала той маленькой девочкой, которая очень хочет увидеть в минуту грусти и одиночества друга детства.

Снова наступило молчание. Что-то в поведении Кристины показалось ему неестественным, но он не мог понять, что именно. Однако враждебности он не чувствовал, скорее наоборот… Была какая-то нежность в ее глазах. Но почему в этой нежности угадывалась печаль? Он хотел знать это и уже начинал сердиться…

— Когда я пришел в вашу артистическую, вы впервые заметили меня, Кристина?

Она не умела лгать и ответила:

— Нет. Я не раз видела вас в ложе вашего брата. И еще на сцене, за кулисами.

— Я догадывался, — начал Рауль и прикусил губу. — Но почему же, когда вы увидели меня в своей уборной, у ваших ног, и вспомнили, что я — тот самый мальчик, который достал ваш шарф из моря, почему вы сделали вид, будто незнакомы со мной, и засмеялись?

Он проговорил все это таким суровым тоном, что Кристина молча, с удивлением посмотрела на него. Юноша сам был неприятно поражен собственными резкими словами и тотчас пожалел о них. Таким тоном мог бы говорить оскорбленный муж или любовник. Он рассердился на себя, на свою глупость, но единственным выходом из этого неловкого положения ему казалось принятое им решение быть грубым до конца.

— Вы молчите! — снова заговорил он, злой и несчастный. — Ну ладно, я сам отвечу за вас. Дело в том, что в комнате был кто-то, кто смущал вас; Кристина, перед кем вы не хотели показать, что знаете меня…

— Если это и было так, мой друг, — ледяным тоном прервала его Кристина, — если кто-то и смущал меня в тот вечер, так только вы сами, поэтому я и выставила вас за дверь.

— Да! Чтобы остаться с тем, другим!

— О чем вы? — удивилась девушка. — О каком другом вы говорите?

— О том, кому вы сказали: «Я пою только для вас! Сегодня я отдала вам всю душу!»

Кристина схватила руку Рауля и сжала ее с силой, какую он и не подозревал в этой хрупкой девушке.

— Вы подслушивали за дверью?

— Да, потому что люблю вас… Я все слышал.

— Что вы слышали? — Девушка неожиданно успокоилась и отпустила руку.

— Он сказал вам: «Ты должна любить меня».

При этих словах мертвенная бледность залила лицо Кристины, глаза ее закатились. Она покачнулась, Рауль подскочил к ней, подхватил ее, но Кристина уже пришла в себя и тихим, почти умирающим голосом произнесла:

— Скажите! Скажите, что вы слышали еще!

Рауль озадаченно посмотрел на нее, ничего не понимая.

— Говорите же! Не мучайте меня!

— Еще я слышал, как он вам ответил, когда вы сказали, что отдали ему душу: «Твоя душа прекрасна, дитя мое, и я благодарю тебя. Ни один король не получал такого подарка. Сегодня ангелы плакали».

Кристина прижала руку к сердцу и в неописуемом волнении пристально посмотрела на Рауля. В ее пронзительном неподвижном взгляде было безумие. Рауль испугался. Но вот глаза ее увлажнились, и по матовым щекам покатились две жемчужины, две тяжелых слезы…

— Кристина!

— Рауль!

Юноша хотел обнять ее, но она выскользнула из его рук и стремительно выскочила за дверь.

Пока Кристина сидела, запершись, в своей комнате, Рауль жестоко корил себя, но, с другой стороны, его терзала ревность. Если девушка так разволновалась, узнав, что ее тайна раскрыта, значит, это было для нее очень важно. Конечно, несмотря на то что он услышал, Рауль нисколько не сомневался в чистоте Кристины: во-первых, он знал ее безупречную репутацию, во-вторых, он был уже не ребенок и понимал, что артисткам порой приходится выслушивать назойливые признания в любви. Она ответила, что отдала всю свою душу, но, очевидно, она имела в виду только пение и музыку. Очевидно ли? Тогда откуда такое волнение? Боже мой, как несчастен был Рауль! Если бы только встретить того человека, тот мужской голос, он уж потребовал бы объяснений.

Почему убежала Кристина? И почему так долго не выходит?

От обеда он отказался. Он был в полном смятении и страдал от того, что эти часы, в которые он вложил столько сладостных надежд, проходили впустую, без юной шведки, которая даже не захотела прогуляться с ним по местам, пробуждавшим столько общих воспоминаний. И почему она не возвращается в Париж, ведь в Перросе делать ей больше нечего? Он узнал, что утром она заказала мессу за упокой души отца и долгие часы провела в молитвах в маленькой церкви и на могиле скрипача.

Грустный, снедаемый отчаянием, Рауль отправился на кладбище, окружавшее церквушку. Толкнул калитку и в одиночестве начал бродить среди могил, вглядываясь в надписи на плитах. Зайдя за апсиду, он сразу же узнал могилу старого Даэ по ослепительно ярким цветам, печально лежавшим на гранитной могильной плите, свешивая головки до белой, как саван, земли. Они пронизывали своим ароматом этот заледенелый уголок бретонской земли. Это были чудесные красные розы, которые, как будто по волшебству, распустились среди снега. Это был кусочек жизни в стране мертвых, ведь смерть здесь была повсюду. Смерть вылезала из земли, которая, казалось, исторгала из себя останки, которые уже не могла вместить. У стены церкви были навалены скелеты и черепа — сотни и сотни поблекших костей, — поддерживаемые железной проволокой. Черепа, сложенные в кучу, как кирпичи, укрепленные через определенные интервалы ослепительно белыми костями, казалось, образуют фундамент, на котором построены стены ризницы. Дверь ее открывалась в самой середине этого храма из костей, как это бывает в старых бретонских церквах.

Рауль помолился за старого Даэ, потом, провожаемый вечными улыбками мертвых голов, покинул кладбище, поднялся на холм и присел на краю пустынной равнины, которая спускалась к морю. Злой ветер гулял по песчаному берегу и свирепо гонялся за робкими отсветами дневного света, который убегал, ускользал, и скоро от него оставалась только узкая бледная полоска на горизонте. Тогда ветер затих. Наступил вечер. Рауля окутывали холодные тени, но холода он не чувствовал. Его мысли бесцельно бродили по пустынным песчаным дюнам и были полны воспоминаниями. Вон там, на том месте, когда опускались сумерки, они с Кристиной часто смотрели, как танцуют феи, а в темном небе тем временем вставала луна. По правде говоря, он никогда не видел никаких фей, хотя имел хорошее зрение. Кристина же, будучи чуточку близорукой, утверждала, что видит их. Он улыбнулся при этой мысли, потом неожиданно вздрогнул. Рядом с ним, неизвестно откуда, бесшумно появилась человеческая тень и послышался голос:

— Вы думаете, что феи придут сегодня вечером?

Это была Кристина. Он хотел заговорить, она прикрыла ему рот рукой в перчатке.

— Выслушайте меня, Рауль, я хочу вам сказать что-то важное, очень важное.

Голос ее дрожал. После недолгой паузы она продолжала:

— Вы помните, Рауль, легенду об ангеле музыки?

— Еще бы не помнить! Ее рассказывал нам ваш отец.

— Вот на этом самом месте он сказал мне: «Когда я буду на небесах, дитя мое, я пришлю его к тебе». Так вот, Рауль, мой отец на небесах, и этот ангел сошел ко мне.

— Я не сомневаюсь, — резко откликнулся юноша, так как ему показалось, что охваченная экзальтацией Кристина смешала воспоминание о своем отце со своим недавним триумфом.

Девушку неприятно удивило хладнокровие, с которым виконт де Шаньи воспринял известие о том, что ее посетил ангел музыки.

— Вы его слышали? — спросила она, приблизив свое бледное лицо так близко к лицу юноши, что он решил, что Кристина собралась поцеловать его, но она только заглянула ему в глаза.

— Я слышал, как вы пели в тот вечер: ни одно человеческое существо не может так петь, если только ему не помогает само небо. На земле нет профессора, который мог бы научить этому. Вы слышали ангела музыки, Кристина.

— Да, — торжественно заявила она. — В моей артистической уборной. Там он дает мне ежедневные уроки.

При этом голос ее был настолько проникновенным и странным, что Рауль смотрел на нее озабоченно, как смотрят на человека, который говорит невообразимую чепуху и верит в нее всеми извилинами своего больного мозга. Но она тут же отстранилась, теперь она казалась только тенью, темным пятном в ночи.

— В вашей артистической? — как эхо повторил он.

— Да, там я услышала его, и услышала не одна…

— Кто же еще его слышал?

— Вы, мой друг.

— Я? Слышал ангела музыки?

— Да. В тот вечер это был его голос, когда вы стояли за дверью. Это он сказал мне: «Ты должна любить меня». Но мне казалось, что слышу его только я. Поэтому можете представить мое удивление, когда я сегодня узнала, что и вы его слышали.

Рауль расхохотался. И тотчас над пустынной равниной расступилась ночь, и первые лучи лунного света упали на молодых людей. Кристина повернулась к Раулю, ее глаза, обычно такие мягкие и нежные, метали молнии.

— Почему вы смеетесь? Может быть, вы думаете, что слышали голос мужчины?

— Черт меня побери! — воскликнул юноша, у которого начали путаться мысли.

— И это вы, Рауль! Это вы говорите мне такие вещи! Мой друг детства! Друг моего отца! Я не узнаю вас. Что вы себе воображаете? Я — честная девушка, господин виконт де Шаньи, и не запираюсь с мужчинами в своей уборной. Если бы вы открыли дверь, вы бы увидели, что там никого нет.

— Это правда. Когда вы вышли, я открыл дверь и никого в комнате не нашел…

— Ну так что вы теперь скажете?

Виконт призвал на помощь все свое мужество.

— Тогда, Кристина, мне кажется, что над вами насмехаются.

Она испустила крик и убежала. Он поспешил за ней, но услышал гневное:

— Оставьте меня! Оставьте!

Она скрылась, и Рауль вернулся на постоялый двор усталый, полный отчаяния и очень грустный.

Он узнал, что Кристина только что поднялась к себе и объявила, что не спустится к ужину.

— Не заболела ли она часом? — спросил юноша.

Хозяйка уклончиво отвечала, что, если она и больна, это не очень серьезно, и удалилась, пожимая плечами и жалея про себя молодых людей, которые растрачивают на пустые ссоры драгоценные часы, отведенные им господом богом на этой земле. Рауль ужинал один возле очага, и можете себе представить, что настроение у него было довольно мрачное. Потом в своей комнате он пробовал читать, затем лег в постель и попытался уснуть. Ни одного звука не доносилось из соседней спальни. Что делала Кристина? Спала ли она? А если не спала, о чем она думала? И о чем думал он? Вряд ли он мог бы сказать это. Разговор с Кристиной перевернул его душу. Он думал не столько о ней, сколько о том, что было вокруг нее, и это «вокруг» было настолько неясным, туманным и неуловимым, что он испытывал странное пугающее чувство.

Время будто остановилось: могло быть и одиннадцать часов ночи, и больше, когда он услышал отчетливые шаги в соседней комнате. Это были легкие, осторожные шаги. Неужели Кристина до сих пор не ложилась? Не отдавая себе отчета в своих действиях, юноша поспешно, стараясь не шуметь, оделся и стал чего-то ждать. Он сам не знал — чего. Его сердце едва не выпрыгнуло из груди, когда он услышал, как медленно повернулась на петлях дверь Кристины. Куда направилась она в столь поздний час, когда весь Перрос спит? Он неслышно приоткрыл дверь и в лунном свете разглядел белую фигуру девушки, проскользнувшую в коридор. Она спустилась по лестнице; он перегнулся через перила и вдруг услышал внизу голоса, но уловил только одну фразу: «Не потеряйте ключ». Это был голос хозяйки. Потом открылась и снова закрылась входная дверь. И все стихло. Рауль быстро вернулся в свою комнату и открыл окно. На пустынной дороге маячила одинокая белая фигура.

Второй этаж находился невысоко, и по дереву, протянувшему ему свои ветви, Рауль легко спустился на землю. Каково же было удивление доброй хозяйки, когда на следующее утро в дом занесли почти обледенелого юношу, скорее мертвого, нежели живого, и когда она узнала, что его нашли лежавшим на ступенях алтаря церквушки Перроса. Хозяйка поспешила сообщить эту новость Кристине, та быстро спустилась вниз и оказала бедняге помощь; через минуту он пришел в себя, и его открытым глазам предстало прелестное лицо девушки.

Но что же произошло? Несколько недель спустя, когда драмой в Опере занялись всерьез, комиссар Мифруа беседовал с виконтом де Шаньи по поводу событий той ночи в Перросе, и вот что написано в следственном досье (материал № 150):

«Вопрос. Мадемуазель Даэ не видела, как вы спускались из своей комнаты таким странным путем?

Ответ. Нет, сударь, и еще раз нет. Однако я следовал за ней, даже не стараясь заглушить свои шаги. Я молил только об одном: чтобы она обернулась, заметила меня и узнала. Сейчас я понимаю, что вел себя недостойно, выслеживая ее. Но она, по-моему, вообще меня не слышала и не подозревала о моем присутствии. Она спокойно сошла с дороги, потом неожиданно стала подниматься на холм. Церковные часы пробили без четверти двенадцать, и мне показалось, что эти звуки подстегнули ее: она побежала не останавливаясь до самой двери церкви.

В. Дверь церкви была открыта?

О. Да, сударь, и это меня озадачило, но, кажется, совсем не удивило мадемуазель Даэ.

В. На кладбище никого не было?

О. Я никого не заметил. Я бы увидел, если бы кто-нибудь там был. Луна светила нестерпимо сильно, а снег делал ночь еще светлее.

В. Никто не мог прятаться за могилами?

О. Нет, сударь. Это небольшие надгробные плиты, скрытые под слоем снега, их почти не видно, только торчат кресты. А церковь прямо сияла от яркого света, какого я никогда раньше не видел. Было очень красиво, очень прозрачно и очень холодно. Я в первый раз ходил на кладбище ночью и не знал, что такое можно увидеть — какой-то невесомый и неестественный свет.

В. Вы суеверны?

О. Нет, я верующий.

В. В каком вы были состоянии?

О. Честное слово, я был совершенно здоров и совершенно спокоен, хотя, признаться, необычное поведение мадемуазель Даэ сначала меня озадачило, но как только я увидел, как она вошла на кладбище, я решил, что она просто хочет исполнить какой-то обет, помолившись на отцовской могиле, и нашел это вполне естественным. Я только удивился, что она не слышала моих шагов, хотя снег сильно скрипел под ногами. Но она, очевидно, была поглощена своими мыслями. Поэтому я не стал беспокоить ее, и, когда она подошла к могиле отца, я остановился в нескольких шагах. Она опустилась на колени прямо в снег, перекрестилась и начала молиться. В этот момент часы пробили полночь. Двенадцатый удар еще звенел у меня в ушах, как вдруг она подняла голову, устремила взгляд в небесный свод и простерла руки к звездам; мне показалось, что она в экстазе, и я сам поднял голову вверх. Тогда все мое существо будто устремилось к чему-то невидимому, и тут из этого невидимого пространства поднялась музыка. И какая музыка! Мы с Кристиной уже слышали ее в детстве. Но никогда на скрипке старого Даэ ее не исполняли с таким божественным совершенством. В эти минуты мне вдруг пришло на память то, что Кристина рассказывала об ангеле музыки, и я действительно подумал, что если эти звуки не сошли с небес, тогда я ничего не понимаю — на земле они родиться не могли. Здесь нет такой скрипки и такой руки, которая могла бы водить по ней смычком. О, я помню эту чудную мелодию! Это было «Воскрешение Лазаря», которое старый Даэ играл нам в минуты печали и вдохновения. Если и существует ангел Кристины, он не смог бы сыграть лучше в ту ночь на скрипке покойного музыканта. Я словно услышал глас Христа и, клянусь, ждал, что вот-вот приподнимется надгробный камень на могиле отца Кристины. Потом я подумал, что Даэ похоронили вместе с его скрипкой, и, честное слово, я не понимаю до сих пор, что из происходящего в ту скорбную и сияющую ночь на крохотном провинциальном кладбище, рядом с мертвыми головами, которые скалились своими неподвижными черепами, было вызвано моим воображением, а что существовало независимо от него. Но музыка прекратилась, я пришел в себя, и мне показалось, что я услышал какой-то шум в куче черепов.

В. Ага! Значит, вы слышали шум в груде костей?

О. Не то чтобы шум, но мне показалось, что черепа смеются, и я вздрогнул.

В. Вы не подумали, что за этой грудой мог спрятаться искусный музыкант, который очаровал вас?

О. Именно об этом я и подумал, господин комиссар, и даже забыл о существовании мадемуазель Даэ, которая тем временем поднялась и спокойно пошла к выходу с кладбища. Она была в таком состоянии, что даже не заметила меня. А я не мог пошевелиться и не спускал глаз с груды костей, решив до конца выяснить, что же все-таки там происходит.

В. А что было до того, как вас нашли утром полумертвого на ступеньках алтаря?

О. Все произошло очень быстро и неожиданно. К моим ногам скатился череп, за ним второй… третий… Как будто ко мне летели шары в какой-то загробной игре. Мне показалось, будто чье-то неосторожное движение разрушило пирамиду из костей, за которой скрывался таинственный музыкант. Тут я заметил тень, скользнувшую по сверкающей стене ризницы. Я бросился туда. Тень проскользнула в церковь. Я последовал за ней. Тень была в пальто! Я схватил ее за рукав. В этот момент мы были перед алтарем, и лунный свет через большой витраж апсиды падал прямо на нас. Тень оглянулась, и я увидел, господин следователь, — вот как вижу сейчас вас, — я увидел ужасный череп, который смотрел на меня глазами, горящими адским огнем. Мне показалось, что передо мной сам Сатана, и при виде этого существа из загробного мира мое сердце не выдержало, и я больше ничего не помню; не помню, как оказался в своей комнате на постоялом дворе».

VII. Посещение ложи № 5

Мы расстались с Ф. Ришаром и А. Моншарменом в тот момент, когда они решили нанести визит в первую ложу № 5.

Они спустились по широкой лестнице, которая ведет из директорской приемной к сцене и к ее помещениям; прошли через сцену, через вход для посетителей лож, потом, минуя первый коридор слева, вошли в зал. Между рядами кресел партера остановились и посмотрели оттуда на ложу № 5. Она была погружена в полумрак, виднелись только огромные чехлы, наброшенные на красный бархат перил.

В эту минуту они были совсем одни в громадном сумрачном пространстве, и их окружала глубокая тишина. Был тот час, когда машинисты сцены уходят перекусить и выпить.

Со сцены ушли рабочие, оставив наполовину установленную декорацию; редкие полоски света — мертвенно-бледного и мрачного, казавшегося отблеском умирающей звезды, — проникали неизвестно откуда и падали на старую башню, которая вздымала посреди сцены свои зубчатые стены, возведенные из картона; все вещи в полумраке этой искусственной ночи или, скорее этого, обманчивого дня приобретали странно искаженные формы. Полотно, наброшенное на кресла оркестра, напоминало взбесившееся море, неожиданно застывшее по мановению руки повелителя бурь, которого, как известно, зовут Адамастор, а Моншармен и Ришар казались двумя матросами, потерпевшими кораблекрушение в этом неподвижном море из крашеного полотна и плывущими к берегу. Они продвигались к левым ложам. В сумраке возвышались восемь больших колонн, которые казались волшебными столбами, подпирающими угрожающе наклонившуюся, готовую рухнуть скалу, основанием которой служили округлые балконы первых, вторых и третьих лож. Сверху, с самой вершины скалы, затерянной в медно-желтом небе, смотрели вниз загадочные фигуры, они гримасничали, посмеивались, издевались над Моншарменом и Ришаром. Впрочем, в обычное время это были вполне серьезные лица. Они звались: Изида, Амфитрита, Геба, Флора, Пандора, Психея, Фетида, Помона, Дафна, Галатея, Аретуза. Да, и Аретуза, и Пандора, всем известная в связи со своим злополучным ящиком, взирали на новых директоров Оперы, которые в конце концов, казалось, ухватились за какой-то обломок и оттуда молча уставились на ложу № 5. Предполагаю, что оба чувствовали себя не в своей тарелке. Во всяком случае, Моншармен признается, что на него эта атмосфера произвела жутковатое впечатление. Вот что он пишет: «Этот вздор насчет Призрака Оперы, которым нас потчевали с самого первого дня, когда мы заменили Полиньи и Дебьена, в конце концов повлиял на мое воображение и, если уж на то пошло, на зрение тоже, потому что — возможно, виной тому были декорации, среди которых мы находились в этой невыносимой тишине, или полумрак в зале — я увидел в ложе № 5 силуэт. Ришар тоже увидел его, но ничего не сказал, и мы инстинктивно взяли друг друга за руки. Подождали несколько минут, не двигаясь, устремив глаза в одну точку, но силуэт исчез. Тогда мы вышли и, оказавшись в коридоре, обменялись впечатлениями. Однако впечатления наши не совпадали. Я увидел что-то вроде черепа, лежавшего на бортике, а Ришар заметил силуэт женщины, похожей на мамашу Жири. Поэтому мы решили, что все это нам померещилось, и, не сговариваясь, с хохотом побежали в ложу № 5. Вошли в нее и никого там не увидели».

Это была ложа как ложа, как все остальные, и ничем не отличалась от своих соседок.

Моншармен и Ришар, веселясь и подсмеиваясь друг над другом, принялись обшаривать всю мебель, приподнимать чехлы, переворачивать кресла, обратив особое внимание на то, в котором обычно сидел «голос». Однако оно оказалось обыкновенным добротным креслом, в котором не было ничего сверхъестественного. Короче говоря, это была самая рядовая ложа с красным ковром на полу, с красной же обивкой по стенам, с креслами и перилами, обитыми красным бархатом. С величайшей тщательностью ощупав ковер и не обнаружив ничего подозрительного, они спустились в бенуар, расположенный ниже ложи № 5 рядом с первым левым выходом из оркестровой ямы, но и там не нашли ничего заслуживающего внимания.

— Эти негодяи попросту насмехаются над нами! — вскричал Фирмен Ришар. — В субботу мы оба будем слушать «Фауста» в ложе номер пять.

VIII. ГЛАВА, в которой Ришар и Моншармен осмеливаются дать «Фауста» в проклятом зале и становятся свидетелями невероятного события

Однако в субботу утром в своем кабинете директора нашли очередное письмо от П. О. следующего содержания:

«Уважаемые директора!

Итак, вы объявили мне войну? Если вы еще хотите мира, вот вам мой ультиматум. Он заключается в четырех пунктах:

1. Верните мне мою ложу; я желаю, чтобы она была в моем полном распоряжении, начиная с этого момента.

2. Партию Маргариты будет петь сегодня Кристина Даэ. Не волнуйтесь за Карлотту: она заболеет.

3. Я рассчитываю на услуги мадам Жири, своей билетерши, которую вы немедленно восстановите на работе.

4. Передайте мне письменное уведомление через мадам Жири о том, что вы, по примеру ваших предшественников, принимаете мои условия, включая пункт о ежемесячном содержании. Позже я дам вам знать, в какой форме будет происходить выплата.

В случае вашего отказа я снимаю с себя всю ответственность за то, что произойдет нынче вечером во время представления «Фауста».

С приветом, П. О.».

— Как он мне надоел! — взревел Ришар, потрясая кулаками и с грохотом опуская их на стол.

В это время зашел администратор Мерсье.

— С вами хочет поговорить Лашеналь. Дело, кажется, срочное, и он чем-то потрясен.

— Кто такой Лашеналь? — нахмурился Ришар.

— Наш старший берейтор.

— Как! Наш старший берейтор?

— Да, сударь, — объяснил Мерсье. — В Опере несколько берейторов, и Лашеналь у них старший.

— Чем же он занимается, этот берейтор?

— Руководит конюшней.

— Какой конюшней?

— Нашей конюшней, сударь, конюшней Оперы.

— Разве в Опере есть конюшня? Честное слово, впервые слышу! И где она находится?

— В подвалах, со стороны Ротонды. Это очень важная служба, ведь у нас двенадцать лошадей.

— Двенадцать! Но для чего столько?

— Для выездов в «Еврейке», «Пророке» и прочих операх нужны дрессированные лошади, которые не боятся сцены. Берейторы должны их обучать. А Лашеналь — большой мастер. Это бывший директор конюшен Франкони.

— Очень хорошо… Но что ему нужно?

— Не знаю. Но я ни разу не видел его в таком расстройстве.

— Пусть войдет.

Вошел Лашеналь, нервно постукивая по сапогу хлыстом.

— Добрый день, господин Лашеналь, — вежливо сказал Ришар. — Что у вас стряслось?

— Господин директор, я прошу вас выставить за дверь всю конюшню.

— Как! Сразу всю конюшню?

— Я имею в виду не лошадей, а конюхов.

— Сколько их у вас, господин Лашеналь?

— Шестеро!

— Шесть конюхов! Не слишком ли много?

— Столько назначил нам секретариат Изящных искусств, — вставил Мерсье. — И все они — протеже правительства, так что я хотел бы знать…

— Плевал я на правительство! — отрезал Ришар. — Нам нужно не более четырех конюхов на двенадцать лошадей.

— Одиннадцать, — поправил старший берейтор.

— Двенадцать! — повторил Ришар. — Администратор сказал мне, что у нас их двенадцать.

— Было двенадцать, но с тех пор, как украли Цезаря, осталось одиннадцать!

И Лашеналь еще раз хлестнул себя по сапогу.

— Украли Цезаря?! — воскликнул администратор. — Цезаря! Белого коня для «Пророка»?

— Другого такого нет, — мрачно заявил Лашеналь. — Уж я-то за десять лет у Франкони достаточно повидал лошадей. Такого больше нет. И вот его украли.

— Как же так?

— Я ничего об этом не знаю. Никто не знает. Вот поэтому я и прошу выгнать всех конюхов.

— А что они сами говорят?

— Несут какую-то чушь… Одни обвиняют актеров, другие — консьержа администрации.

— Да я головой ручаюсь за консьержа! — возмутился Мерсье.

— Но в конце-то концов, господин берейтор! — не выдержал Ришар. — У вас же должна быть какая-нибудь мысль…

— Конечно, мысль у меня есть, — твердо сказал Лашеналь. — И я вам выскажу ее. Для меня нет никакого сомнения, — старший берейтор подошел вплотную к директорам и прошептал, — что это дело рук призрака!

Ришар подскочил на месте.

— Ага! И вы туда же!

— Но это же вполне естественно…

— Что вы несете, господин Лашеналь? Вы, старший берейтор!

— Я говорю то, что видел собственными глазами!

— Что вы видели, господин Лашеналь?

— Я видел вот так же близко, как вас, черную тень, которая ехала на белой лошади, как две капли воды похожей на Цезаря!

— И вы не бросились в погоню?

— Я бежал и кричал, господин директор, но они ускакали прочь и исчезли в темноте галереи.

Ришар поднялся.

— Ну ладно, вы можете идти, господин Лашеналь. Можете идти… Мы подадим на призрака в суд…

— И не забудьте выставить за дверь конюхов.

— Договорились. До свиданья, месье.

Лашеналь попрощался и вышел, а Ришар тут же взорвался:

— Увольте этого идиота!

— Он — друг комиссара правительства, — начал Мерсье.

— Кроме того, он приятель Лагренэ, Шолла и Пертюизэ — он с ними частенько пропускает стаканчик у Тортониа, они поднимут на ноги всю прессу, — добавил Моншармен. — Он всем расскажет эту историю о призраке, и нас засмеют. А если мы окажемся в глупом положении, нам — конец!

— Хорошо, давайте больше не будем об этом, — сдался Ришар, думая уже о чем-то другом.

В этот момент открылась дверь, за которой, очевидно, не было обычного цербера, потому что в кабинет вошла мадам Жири, потрясая письмом, и с ходу затараторила:

— Простите, извините, господа, но сегодня утром я получила вот это письмо от Призрака Оперы. Он пишет, что вы якобы должны мне…

Она осеклась на полуслове, увидев лицо Фирмена Ришара. Лицо это было ужасным. Почтенный директор Оперы кипел от ярости, которая пока выражалась лишь в ярко-красных пятнах, выступивших на серых щеках, и в сверкании глаз. Он молчал, так как не мог произнести ни слова. Но вдруг он зашевелился. Вначале он взмахнул левой рукой, отчего нелепая фигурка мадам Жири сделала резкий пируэт с поворотом, сопровождаемый отчаянным воплем, затем наступила очередь правой ноги, и след подошвы почтенного директора запечатлелся на черной тафте юбки, которая никогда не терпела подобного унижения.

Все произошло настолько быстро и неожиданно, что матушка Жири, оказавшись в коридоре, первую минуту стояла, будто оглушенная, и ничего не могла понять. Однако через минуту театр огласился возмущенными криками, неистовыми протестами и жестокими угрозами. Понадобилось трое рабочих, чтобы свести ее вниз, и еще двое жандармов, чтобы вывести на улицу.

А в это время Карлотта, которая жила в небольшом особняке на улице Фобур-Сен-Оноре, позвонила горничной, потребовала принести ей в постель почту и прочитала такую анонимную записку: «Советую не выходить сегодня вечером на сцену во избежание непоправимого, худшего, чем сама смерть».

Эта угроза была написана красными чернилами неуверенным, спотыкающимся почерком.

Прочитав записку, Карлотта потеряла аппетит. Она оттолкнула поднос, на котором горничная принесла горячий шоколад, села в постели и глубоко задумалась. Не первый раз она получала подобные послания, но ни одно из них не было таким угрожающим.

Она охотно, при любом удобном случае, рассказывала о тысячах козней и заговоров, о таинственных врагах, поклявшихся погубить ее. Однако при этом добавляла, что не так-то просто ее запугать.

Правда же заключалась в том, что если и были какие-то интриги, то плела их сама Карлотта против бедной Кристины, которая об этом даже не догадывалась. Карлотта не забыла и не простила Кристине ее триумфального выступления в тот вечер, когда та заменила ее в спектакле.

Узнав о горячем приеме, оказанном ее сопернице, Карлотта мгновенно излечилась от бронхита и приступа обиды на администрацию и больше не высказывала намерения уступить кому-нибудь свои роли. С тех пор она лезла из кожи вон, чтобы превзойти соперницу, и бросила в атаку на дирекцию полчища своих могущественных друзей и покровителей с тем, чтобы не дать Кристине повода для нового триумфа. Некоторые газеты, начавшие было воспевать талант Кристины, писали теперь только о славе Карлотты. Наконец, в самом театре знаменитая «дива» говорила о Кристине ужасные вещи и делала ей самые разные пакости.

Ни души, ни сердца не было у Карлотты. Это был всего лишь безупречный в техническом отношении инструмент. В ее репертуаре были все партии, какие только может пожелать честолюбие большой артистки, начиная от партий в операх немецких композиторов, кончая итальянцами или французами. Никто никогда не слышал, чтобы Карлотта сфальшивила или же не сумела справиться с голосом при передаче трудного пассажа своего обширного репертуара. Короче, инструмент этот был очень мощный и исключительно точный. Но Карлотте никто не сказал бы слов, какие услышала от Россини мадемуазель Краусс, когда она спела для него на немецком языке: «Вы поете душой, девочка, и душа ваша прекрасна».

Где же была твоя душа, Карлотта, когда ты лихо танцевала в притонах Барселоны? Где была она, когда позже, в парижских балаганах ты пела циничные куплеты вакханки мюзик-холла? Где была душа твоя, когда у очередного любовника перед веселыми гостями звучал твой послушный инструмент, который с одинаковым совершенством пел гимн возвышенной любви и самый непристойный куплет? Если бы хоть когда-нибудь у тебя, Карлотта, была чистая душа, если бы ты ее просто потеряла, почему же вновь не обрела ее, когда становилась Джульеттой, Эльвирой, Офелией или Маргаритой? Ведь другие благодаря искусству любви поднялись, очищенные, из более глубоких пропастей…

Поразмыслив над угрожающим посланием, Карлотта встала.

— Ну что же, посмотрим, — проговорила она вслух, потом решительным тоном по-испански произнесла несколько замысловатых ругательств.

Первое, что она увидела, выглянув в окно, был катафалк. Погребальная карета и полученное письмо окончательно убедили ее в надвигавшейся опасности. Она вызвала к себе всех до одного своих друзей и вассалов, рассказала им, что нынче вечером, во время спектакля, состоится скандал, организованный против нее Кристиной Даэ, и объявила, что следует дать отпор этой маленькой негоднице и заполнить зал почитателями Карлотты, в которых, слава богу, недостатка не было.

Личный секретарь Ришара, который пришел справиться о здоровье «дивы», вернулся с уверенным ответом, что она чувствует себя отлично и вечером будет петь партию Маргариты, «даже если для этого надо будет встать со смертного одра». А поскольку секретарь от имени шефа порекомендовал ей — причем настоятельно! — поостеречься, не выходить на улицу и беречься сквозняков, Карлотта после его ухода связала эти странные советы с угрозами, содержавшимися в письме.

Было пять часов, когда она получила новое анонимное письмо, написанное тем же почерком, что и предыдущее. Оно было кратким:

«У вас насморк, и если вы благоразумны, вы поймете, что петь сегодня вечером — безумие».

Карлотта посмеялась, пожала роскошными плечами и пропела несколько гамм, что совершенно ее успокоило.

Ее друзья сдержали слово. Они все собрались на спектакль, однако напрасно искали в зале ужасных заговорщиков, с которыми им предстояло сразиться. Если не считать нескольких профанов и добропорядочных буржуа, на честных лицах которых читалось только желание вновь услышать музыку, которая уже давно завоевала их доверие, здесь были только завсегдатаи, чьи элегантные и изысканные манеры отвергали всякое подозрение в недобрых намерениях. Необычным было лишь присутствие Ришара и Моншармена в ложе № 5. Друзья Карлотты решили, что, возможно, господа директора также прослышали о предстоящем скандале и поэтому пришли, чтобы потушить пожар, если только он разгорится, однако мы-то с вами знаем, что они думали лишь о призраке.

Великий дух миропорядка

Пришел и мною пренебрег.

Природа для меня загадка.

Я на познанье ставлю крест.

Знаменитый баритон Каролюс Фонта только успел бросить первый призыв доктора Фауста к силам ада, как Фирмен Ришар, который сидел в кресле призрака — в правом кресле в первом ряду, — наклонился к своему коллеге и самым беззаботным тоном поинтересовался:

— Тебе ничего не шепнул этот голос?

— Подождем, не будем торопиться, — в тон ему ответил Моншармен. — Спектакль только начался, а ты ведь знаешь, что призрак, как правило, является в середине первого акта.

Первый акт прошел благополучно, что, впрочем, не удивило сторонников Карлотты, потому что в этом акте Маргарита не поет. Что же касается директоров, когда занавес опустился, они обменялись лукавыми улыбками.

— Никого! — сказал Моншармен.

— Да, призрак запаздывает, — согласился Ришар.

— Как бы то ни было, — продолжал Моншармен, — зал неплохо смотрится для проклятого места.

Ришар молча указал на толстую даму вульгарного вида, одетую в черное, которая сидела в самом центре зала в окружении двух мужчин с деревенскими физиономиями в драповых рединготах.

— Это еще что за публика? — удивился Моншармен.

— Это моя консьержка со своим супругом и братом.

— Ты дал им билеты?

— Конечно. Она ни разу не была в Опере — сегодня в первый раз, а поскольку теперь ей придется приходить сюда каждый вечер, я хотел, чтобы она привыкла.

Моншармен не понял, и Ришар объяснил ему, что решил взять свою консьержку, которой он всецело доверял, на место мадам Жири.

— Кстати, насчет мадам Жири, — заметил Моншармен. — Ты знаешь, что она собирается подать на тебя жалобу?

— Кому? Призраку?

Опять этот призрак. Моншармен почти забыл о нем.

Неожиданно дверь ложи распахнулась, и вбежал испуганный режиссер.

— Что такое? — изумленно уставились на него директора, не ожидавшие увидеть его здесь посреди спектакля.

— Простите, но дело в том, что друзья Кристины Даэ устроили заговор против Карлотты. Она в ярости.

Ришар нахмурился, но в этот момент поднялся занавес, и директор досадливо махнул рукой. Когда режиссер удалился, Моншармен наклонился к Ришару.

— Разве у Даэ есть друзья?

— Да, — ответил тот и указал взглядом на первую ложу, в которой сидели только двое.

— Граф де Шаньи?

— Да, и он так настойчиво рекомендовал ее мне, что если бы я не знал, что он покровительствует Сорелли…

— А кто этот юноша рядом с ним?

— Его брат, виконт.

— Ему было бы лучше остаться дома: у него такой больной вид.

Сцена взорвалась веселым пением. Музыкой опьянения. Звоном бокалов.

Никто не пьет? Притихло пенье?

Не слышно смеха? Чур вас, чур!

Ребята просто загляденье,

А скисли хуже мокрых кур.

Студенты, горожане, солдаты, девицы и матросы весело кружились перед кабачком с вывеской, изображавшей Бахуса. Появился Зибель.

Кристина Даэ великолепно смотрелась в одежде травести, которая подчеркивала ее свежесть и соблазнительную беззаботную грацию. Сторонники Карлотты приготовились к тому, что вот-вот раздастся восторженная овация, которая и станет сигналом к боевым действиям противника. Однако этого не случилось.

А когда на сцену вышла Маргарита и спела всего лишь две строчки из своей партии во втором акте:

Я и не барышня и не мила,

Дойду без спутников домой, как шла.

Карлотту встретили оглушительными криками «Браво!». Это было настолько неожиданно и неуместно, что зрители, не посвященные в тайну, недоуменно переглянулись, но и второй акт прошел спокойно. Некоторые, очевидно, информированные лучше, решили, что скандал разразится во время исполнения «Кубка Фульского короля», и поспешили за кулисы предупредить Карлотту.

В антракте директора пошли разузнать насчет заговора, о котором сообщил режиссер, но скоро вернулись, пожимая плечами и чертыхаясь по адресу сплетников. С порога им бросилась в глаза коробка английских конфет, лежавшая на бархате перил. Они тут же опросили билетерш, но никто не мог объяснить, откуда и каким образом в ложе появились конфеты. Вернувшись в ложу, они увидели рядом с коробкой лорнет и обменялись долгим взглядом. Им было не до смеха. В их памяти всплыло все, что рассказывала мадам Жири, и вдруг они почувствовали какое-то движение воздуха в ложе, похожее на сквозняк… Не проронив ни слова, они опустились в кресла.

Тем временем на сцене появился сад. С букетом роз в руке Кристина начала петь арию Марты и, подняв голову, вдруг заметила сидевшего в своей ложе виконта де Шаньи. Голос ее тут же изменился, зазвучал как-то неуверенно и глухо, задрожал от волнения.

— Странно, — обронил вслух один из друзей Карлотты. — В прошлый вечер она пела божественно, а сегодня спотыкается. Опыта нет, вот в чем дело.

Единая моя опора,

Услышь, услышь меня.

Закрыв лицо руками, виконт плакал. Граф, обычно холодный и сдержанный, сердито кусал усы и хмурил брови. То, что он не мог скрыть охватившие его чувства, говорило о том, что он сильно разгневан. И он действительно был в ярости. Он видел, в каком удрученном состоянии вернулся его брат из короткого таинственного путешествия, и случившийся после этого разговор отнюдь не успокоил графа, который, теряясь в догадках, попросил Кристину Даэ о встрече. Девушка, к его неприятному удивлению, ответила, что не может принять ни его, ни его брата, и он усмотрел в этом дьявольский расчет. Он не мог простить Кристине то, что она заставила Рауля страдать, более того — не мог простить Раулю, что тот страдает из-за Кристины. Все-таки напрасно он принял такое участие в этой девушке, тем более что прошлый ее триумф был полной для всех неожиданностью и скорее всего случайностью.

— Вот плутовка, — проворчал граф, гадая, на что рассчитывал этот северный ангел, не имевший, как говорили, ни друзей, ни покровителей.

Прикрывая руками детские слезы, обильно лившиеся из глаз, Рауль думал лишь о письме, которое получил сразу после возвращения в Париж, в котором Кристина, предательски бросившая его в Перросе, писала:

«Дорогой мой друг, милый товарищ моего детства, наберитесь мужества и не пытайтесь больше встречаться со мной. Если вы хоть чуточку любите меня, сделайте это ради той, которая никогда вас не забудет… Особенно прошу никогда больше не приходить в мою артистическую. Речь идет о моей жизни. И о вашей тоже. Ваша маленькая Кристина».

Размышления графа прервал гром аплодисментов. На сцену вышла Карлотта.

Действие в саду шло своим чередом.

Когда Маргарита закончила балладу о Фульском короле, раздались восторженные крики, а после арии о драгоценностях последовали громкие овации.

Ах, мне б такую парочку серег!

В них сразу кажешься гораздо краше.

Что толку в красоте природной нашей,

Когда наряд наш беден и убог.

С этого момента Карлотта, уверенная в своем голосе и своем успехе, уверенная в своих сидевших в зале друзьях, запела с опьяняющей страстью. Теперь это была уже не целомудренная Маргарита, а пылкая Кармен. Дуэт с Фаустом предвещал новый взрыв аплодисментов, когда вдруг произошло… нечто чудовищное!

Фауст опустился на колени и запел:

Твой милый рядом и мгновенно

Освободит тебя из плена.

Маргарита отвечала:

Ушам поверить я не смею.

Где он? Скорей к нему на шею!

Скорей, скорей к нему на грудь!

И в этот момент… в этот самый момент случилось, как я уже сказал, нечто невероятное.

Зал поднялся, подхваченный единым порывом. Оба директора в своей ложе не смогли сдержать крика ужаса… Зрители переглянулись, будто спрашивая друг у друга причину такого неожиданного явления… Лицо Карлотты выражало сильнейшую муку, в глазах горело безумие. Она только что допела фразу «Скорей, скорей к нему на грудь!», взяла дыхание для следующей и… застыла в оцепенении.

Из горла певицы, из этого совершенного инструмента, который еще ни разу не подводил Карлотту, из этого сложнейшего аппарата, которому для божественности недоставало лишь огня небесного — ибо только этот огонь потрясает и возносит души, — так вот, из этих уст выскочила… жаба!

Уродливая, отвратительная, мерзкая, брызжущая слюной, злобно квакающая жаба!

Как она туда попала? Как оказалась на языке? С согнутыми лапками, готовая прыгнуть еще выше, еще дальше, она выскочила прямо из гортани и… «квак!».

Ква! Ква! Ох, этот ужасный «квак!».

Вы, разумеется, понимаете, что жабу как таковую никто не видел, но — о, ужас! — ее все услышали. Квак!

Весь зал передернулся от отвращения. Никогда еще ни одна земноводная тварь, живущая в самых глухих болотах, не разрывала ночь более мерзким звуком.

В первый момент никто в это не поверил. Сама Карлотта стояла потрясенная, прижав руки к груди. Ударившая у ног молния удивила бы ее меньше, чем эта жаба, выскочившая изо рта. И кроме того, молния не нанесла бы ущерба ее чести, тогда как жаба, соскочившая с языка, обесчещивает певицу навсегда. Некоторые умирали после подобного испытания.

Да и кто мог поверить в такое?.. Она прекрасно спела «Скорей, скорей к нему на грудь!». Пела она, как всегда, без усилий, с такой легкостью, с какой вы обычно произносите: «Добрый день, мадам, как вы себя чувствуете?»

Мы не собираемся отрицать, что есть самонадеянные певицы, которые, обуреваемые гордыней и не рассчитав своих возможностей, стремятся достичь голосом высот, недоступных им с самого рождения. Тогда природа в наказание посылает им жабу, которая с противным кваканьем выскакивает у них изо рта. Это всем известно. Но кто же мог подумать, что Карлотта с ее голосом, покрывающим по меньшей мере две октавы, «выдаст жабу»?

Разве можно забыть ее пронзительные контр-фа, ее незабываемые стаккато в «Волшебной флейте»? Многие до сих пор вспоминают «Дон Жуана», где она пела Эльвиру, и эта партия стала оглушительным триумфом, благодаря потрясающей си-бемоль, на которую оказалась неспособна даже донна Анна. Что же тогда означало кваканье, и могла ли сама певица поверить своим ушам?

В этом было что-то неестественное, какое-то колдовство. Эта жаба пахла паленым. Бедная, несчастная, уничтоженная Карлотта!..

Шум в зале возрастал. Если бы на месте Карлотты оказалась другая певица, ее бы освистали, но зрители знали и любили Карлотту и теперь были ошеломлены и испуганы. Точно такой ужас они испытали бы, если бы стали свидетелями катастрофы, уничтожившей руки Венеры Милосской.

Только через несколько секунд Карлотта осознала, что с ее губ слетела чудовищная нота, но можно ли назвать это нотой? И вообще, можно ли назвать это звуком? Ведь звук — это все-таки из области музыки. А это был какой-то адский скрип, и Карлотта отчаянно молила бога, чтобы это оказалось мимолетным обманом слуха, а не вероломным предательством совершенного инструмента ее голоса.

Она бросала по сторонам отчаянные взгляды, как будто искала убежища, защиты, а может быть, подтверждения того, что голос не изменил ей. Прижав к груди стиснутые пальцы, она стояла и не верила, что действительно услышала это кваканье. Сам Каролюс Фонта не верил в это; он стоял рядом, с глупым видом уставившись на губы Карлотты, как глядят малые дети в бездонную шляпу фокусника. Неужели такой красивый рот мог исторгнуть такое чудовище?

Несколько секунд продолжалась немая сцена, несколько секунд, показавшихся вечностью обоим побледневшим директорам, сидевшим в ложе № 5. Этот в высшей степени необъяснимый эпизод наполнил их сердца мистическим ужасом, тем более что они находились в ложе призрака и уже несколько минут ощущали его непосредственное воздействие.

Они почувствовали его дыхание, и от этого дыхания зашевелились редкие волосы Моншармена. Ришар прикладывал к потному лбу носовой платок. Да, призрак был где-то здесь: вокруг них, позади них, рядом с ними; даже не видя призрака, они его чувствовали, слышали его дыхание. Совсем рядом. Невозможно не почувствовать чье-то близкое присутствие. Теперь они были уверены, что в ложе их трое… Их била дрожь, подмывало бежать. Но они не смели пошевелиться и даже произнести хоть слово, боясь, что их услышит призрак. Что же будет дальше?.. А дальше снова раздался квакающий звук. Перекрывая шум в зале, послышалось одновременное восклицание директоров, исполненное ужаса. В спину им дышал призрак, а они, опершись грудью на перила, с изумлением смотрели на Карлотту, словно не узнавали ее. Из самых недр певицы, как из преисподней, раздался сигнал, предвещающий ужасную беду. Теперь они уже не сомневались: катастрофа надвигается, ее обещал призрак. Зал проклят! И оба директора мелко-мелко дрожали в ожидании чего-то страшного и неминуемого.

— Что же вы! Продолжайте! — услышал зал сдавленный голос Ришара.

Карлотта сделала над собой героическое усилие и снова нерешительно, осторожно начала роковой куплет.

Шум в зале сменился напряженным молчанием. И звенящее от напряженного ожидания пространство снова заполнил голос Маргариты:

Ушам поверить я не смею…

Зал затаил дыхание.

Где он? Скорей к нему на шею! Ква!

Ква!.. Скорей, скорей к нему на грудь… Ква!

Жаба опять была здесь.

В зале разразилась настоящая буря. Откинувшись на спинку кресел, Ришар и Моншармен боялись оглянуться. А в затылок им смеялся призрак! И вот справа, в правом ухе у обоих, отчетливо прозвучал голос:

— Сегодня она поет так, что не выдержит и люстра!

Оба одновременно подняли глаза к потолку и испустили жуткий вопль: на них надвигалась люстра — огромная сверкающая масса. Она качнулась и словно зависла над оркестровой ямой. Началась страшная суматоха. Мое перо не в силах описать это ужасное происшествие, скажу только, что было много раненых и один убитый.

Люстра грохнулась прямо на голову несчастной консьержки, которая пришла в тот вечер в Оперу впервые в своей жизни и которую господин Ришар прочил на место мадам Жири. Смерть наступила мгновенно, а на следующий день одна из газет вышла с крупным заголовком на первой странице: «ДВЕСТИ КИЛОГРАММОВ НА ГОЛОВУ КОНСЬЕРЖКИ!» Такой некролог заслужила бедная женщина.

IX. Таинственный экипаж

В тот трагический вечер пострадали многие. Карлотта слегла в постель. Кристина Даэ исчезла после представления. Прошло две недели, а ее никто не видел ни в театре, ни за его пределами.

Не следует путать это первое исчезновение с тем знаменитым похищением, которое случилось гораздо позже при непонятных и драматических обстоятельствах.

Рауль первый встревожился отсутствием Кристины. Он написал ей по адресу госпожи Валериус, но так и не получил ответа. Вначале он не очень беспокоился, зная, в каком состоянии была девушка, и помня, что она решила порвать с ним всякие отношения, хоть и не догадывался почему.

Однако с каждым днем тревога его возрастала, и в конце концов он начал беспокоиться всерьез, не находя ее имени в программе. Однажды во второй половине дня он зашел в театр справиться о причине отсутствия Кристины Даэ и нашел обоих директоров в удрученном состоянии. Их не узнавали даже близкие друзья: с пустыми глазами они слонялись по театру, понурив головы, нахмурив брови, словно преследуемые какой-то неотвязной мыслью.

Падение люстры повлекло за собой большие неприятности, но оба — Моншармен и Ришар — дружно избегали всяческих разговоров на эту тему.

Следствие пришло к выводу, что это был несчастный случай, что износилось подвесное устройство, что следить за этим должны были еще бывшие директора, хотя и с нынешних ответственность за катастрофу не снималась.

Следует заметить, что Ришар и Моншармен сильно изменились за это время, выглядели чрезвычайно рассеянными и загадочными, и некоторые стали подозревать, что господ директоров потрясло нечто более ужасное, чем падение люстры.

И вообще все в театре были какие-то раздраженные и нетерпеливые, что, пожалуй, не относилось только к мадам Жири, которая снова исполняла свои обязанности. Так что можете себе представить, как встретили виконта де Шаньи. Ему коротко ответили, что мадемуазель Даэ в отпуске. Шаньи спросил, сколько времени он продлится. И ему ответили, что это неизвестно и что девушка попросила отпуск по состоянию здоровья.

— Так она больна! — вскричал он. — Что с ней?

— Мы ничего не знаем.

— Разве вы не посылали к ней врача?

— Да нет, она, собственно, и не просила, и так как мы ей доверяем, то поверили на слово.

Все это показалось Раулю весьма странным; он вышел из Оперы во власти самых мрачных дум и решил во что бы то ни стало справиться о Кристине у госпожи Валериус. Он не забыл, что в своем письме Кристина решительно запрещала ему предпринимать любые попытки с ней увидеться, но все, что он видел на кладбище в Перросе и слышал за дверью артистической уборной, все, что рассказала ему Кристина в дюнах у моря, указывало на то, что здесь не обошлось без сознательного вмешательства каких-то неведомых сил, в которых, на его взгляд, было столько же дьявольского, сколько и человеческого. Экзальтированное воображение девушки, ее чистая нежная душа, непритязательное воспитание, состоявшее главным образом из сказок и легенд, постоянные думы об умершем отце и прежде всего то экстатическое состояние, до которого доводила ее музыка, — стоит только вспомнить сцену на кладбище! — все это, как казалось Раулю, должно было стать благоприятной почвой для происков какого-нибудь коварного и бессовестного человека. Но чьей жертвой стала Кристина Даэ? Этот вполне естественный вопрос не давал покоя Раулю, когда он спешно отправился к госпоже Валериус.

Виконт был в душе поэт, любил музыку в самых заоблачных ее проявлениях, ценил старые бретонские сказки, в которых танцуют волшебные существа, а больше всего любил он эту маленькую северную фею — Кристину Даэ; но в сверхъестественное он верил только настолько, насколько этого требовала от него христианская религия. Самая фантастическая история в мире не могла заставить его забыть о том, что дважды два будет четыре.

Что он узнает от госпожи Валериус? Он весь дрожал при одной мысли об этом, когда звонил в дверь маленькой квартирки на улице Нотр-Дам де Виктуар.

Ему открыла горничная, та самая, что в тот памятный вечер вышла из артистической уборной Кристины; она ответила, что хозяйка больна, лежит в постели и никого не принимает.

— Передайте ей мою визитную карточку.

Ждать пришлось недолго. Горничная вернулась и провела его в небольшую, довольно мрачную гостиную, будто наспех обставленную скромной мебелью, где на стенах напротив друг друга висели два портрета — профессора Валериуса и отца Даэ.

— Мадам просит прощения у виконта, — сказала служанка. — Она может принять вас только в своей комнате, потому что ей трудно ходить с ее больными ногами.

Минуту спустя Рауль вошел в комнату, где было почти совершенно темно, но он сразу различил в полумраке доброе лицо покровительницы Кристины. Волосы госпожи Валериус совсем побелели, но глаза остались молодыми; более того, никогда прежде ее взгляд не был таким чистым и по-детски доверчивым.

— Господин де Шаньи! — радостно проговорила она, протягивая к юноше обе руки. — Ах, само небо посылает вас к нам! Теперь мы сможем побеседовать о ней.

Последние слова довольно мрачно прозвучали для Рауля, и он тут же спросил:

— Мадам, где Кристина?

— Так ведь она со своим добрым гением, — спокойно ответила старушка.

— Каким еще добрым гением? — вскричал бедный Рауль.

— С ангелом музыки.

Потрясенный виконт де Шаньи рухнул на ближайший стул. Выходит, Кристина с ангелом музыки! Госпожа Валериус со своей постели улыбнулась ему, приложив палец к губам, призывая к молчанию. И добавила:

— Только не следует никому говорить об этом.

— Можете на меня рассчитывать, — ответил Рауль, сам не соображая, что говорит, потому что мысли его о Кристине, и без того беспокойные и разрозненные, путались все больше и больше, и ему показалось, что комната начинает кружиться вокруг него и этой славной женщины с седыми волосами, с глазами цвета бледно-голубого неба… «Можете на меня рассчитывать…»

— Знаю, знаю, — снова заговорила она с доброй улыбкой. — Подойдите же поближе, как тогда, в детстве. Дайте мне ваши руки, как в прошлый раз, когда вы прибежали рассказать мне историю маленькой Лотты, которую услышали от папаши Даэ. Знаете, месье Рауль, я вас очень люблю. И Кристина тоже вас любит.

— …Она меня любит, — вздохнул юноша, с трудом собирая воедино свои мысли, путавшиеся теперь вокруг «доброго гения» госпожи Валериус, «ангела», о котором как-то уклончиво и загадочно говорила Кристина, о мертвой голове, увиденной, будто в кошмарном сне, на ступенях алтаря в Перросе, а также о Призраке Оперы, чье имя он услышал однажды за кулисами от машинистов сцены, припоминавших таинственную гибель Жозефа Бюкэ. — Откуда вы знаете, мадам, что Кристина любит меня? — тихо спросил он.

— Да она целыми днями только и говорила, что о вас!

— Правда?.. А что она говорила?

— Что вы объяснились ей в любви.

И старушка расхохоталась, обнажая свои удивительно сохранившиеся зубы. Рауль поднялся, и на его покрасневшем лице изобразилось страдание.

— Вы куда? Ну садитесь же. Неужели вы собираетесь уйти вот так, сразу? Не сердитесь, бога ради, что я смеюсь, и простите меня… В конце концов, не ваша вина, что так получилось. Ведь вы же думали, что Кристина свободна…

— Разве Кристина обручена? — спросил несчастный Рауль.

— Да нет же, нет! Вы знаете, что Кристина не может выйти замуж, даже если бы захотела.

— Как! Я ничего об этом не знал. Но почему она не может выйти замуж?

— Из-за ангела музыки!

— Вы опять…

— Да, он запрещает ей.

— Запрещает? Ангел музыки запрещает ей выходить замуж?!

Рауль наклонился к госпоже Валериус, как будто собираясь укусить ее. Никогда и ни на кого не смотрел он более свирепым взглядом. Бывают моменты, когда чрезмерная наивность вызывает раздражение и даже ненависть. Именно такой казалась теперь Раулю наивность госпожи Валериус.

Она и не догадывалась, сколько злобы и муки в обращенном на нее взгляде, и продолжала самым естественным тоном:

— Не то чтобы он запрещает… Он просто говорит, что если она выйдет замуж, то никогда больше не увидит его. Вот и все. И что он уйдет навсегда. А вы ведь понимаете, что она не может отпустить ангела музыки. Это вполне естественно.

— Да, да… — рассеянно откликнулся Рауль. — Это вполне естественно.

— Кстати, я думала, что Кристина сказала вам об этом, когда вы приехали в Перрос, где она проводила время со своим добрым гением.

— Так она была в Перросе со своим гением?

— Дело в том, что он назначил ей свидание там, на кладбище в Перросе, на могиле Даэ, и обещал сыграть ей «Воскрешение Лазаря» на скрипке ее покойного отца.

Рауль де Шаньи встал и произнес строгим и решительным голосом:

— Мадам, вы знаете, где он живет, этот гений?

Старушка, казалось, ничуть не удивилась таким словам. Она подняла глаза к потолку и ответила:

— На небе.

Такая простота и такая бесхитростная вера в гения, который по вечерам сходит с небес и посещает артистические уборные в Опере, сбила Рауля с толку. Теперь он начал представлять себе, в каком состоянии духа находилась бесхитростная девушка, воспитанная суеверным сельским музыкантом и доброй, осаждаемой видениями дамой, и вздрогнул при мысли о возможных последствиях.

— Кристина — честная девушка? — неожиданно спросил он.

— Клянусь спасением! — воскликнула старушка, не на шутку оскорбленная. — И если вы в этом сомневаетесь, сударь, тогда уж и не знаю, зачем вы сюда пришли.

Рауль нервно затеребил перчатки.

— Давно она знакома с этим «гением»?

— Примерно три месяца… Да, три месяца назад он начал давать ей уроки.

Виконт отчаянным жестом вскинул руки и бессильно уронил их.

— Так, значит, он дает ей уроки! И где же это происходит?

— Я не знаю, где теперь, но две недели назад это было в артистической Кристины в театре. В моей квартирке это невозможно. Их услышал бы весь дом. А в Опере в восемь утра никого нет, никто их не беспокоит. Вы ведь понимаете…

— Еще бы! Еще бы не понять! — вскричал Рауль и поспешно распрощался со старой женщиной, которая, покачав головой, подумала, уж не рехнулся ли случаем молодой виконт.

Проходя через гостиную, Рауль столкнулся с горничной, на какой-то миг ему пришла мысль расспросить ее обо всем, но он заметил на ее губах легкую, почти незаметную усмешку, и промолчал. Разве недостаточно того, что он узнал, с горечью подумал он, выходя на улицу. До дома брата Рауль брел пешком, и вид у него был потерянный и жалкий.

Ему захотелось сделать себе больно, биться лбом о стены… Так доверять ее невинности и чистоте, поверить с такой наивностью и с такой простотой в девичью непорочность… Гений музыки! Теперь-то он знает его! Он наверняка его видел! Ясно как день, что это какой-нибудь смазливый тенор, который завывает неестественным голосом. «Ах, несчастный, незадачливый, раздавленный, молодой и глупый виконт де Шаньи! — бичевал себя Рауль. — А она — ловкая и дьявольски хитрая бестия!»

Прогулка по городу пошла ему на пользу и несколько остудила его ярость. Оказавшись в своей комнате, он хотел лишь одного — броситься на кровать и разрыдаться. Но пришел брат, и Рауль кинулся ему на грудь, обиженный, как ребенок. Граф по-отечески утешил его и не спросил объяснений, да и вряд ли Рауль рассказал бы ему эту глупую историю о «гении музыки». Есть на свете вещи, которыми не хвастаются, существуют и такие, жаловаться на которые слишком унизительно.

Граф решил повести брата на обед в кабаре. Рауль был в отчаянии и, быть может, отказался бы от приглашения, если бы граф, чтобы окончательно убедить его, не упомянул, что накануне вечером в Булонском лесу даму его сердца видели в весьма приятной компании. Поначалу виконт не поверил, но, получив очень убедительные подробности, перестал спорить и замолчал. Что, в конце концов, в этом удивительного? Ее видели в экипаже с опущенными стеклами, и она довольно долго дышала холодным ночным воздухом. Ярко светила луна, так что ошибиться было невозможно. Что же до ее спутника, виден был лишь неясный силуэт, оставшийся в тени. Карета медленно ехала по пустынной аллее за трибунами Лошана.

Рауль одевался с лихорадочной поспешностью, пытаясь забыть обо всем и намереваясь броситься, как говорится, в вихрь удовольствий. Увы, он оказался не слишком веселым сотрапезником и, рано покинув брата, около десяти вечера уже сидел в экипаже, который медленно двигался позади трибун.

Стоял собачий холод. Аллея была пуста и ярко освещена лунным светом. Он велел кучеру оставаться на углу узенькой боковой дорожки и, постаравшись спрятаться как можно тщательнее, стал ждать, слегка пританцовывая на одном месте, чтобы не замерзнуть окончательно.

Не прошло и получаса такой зарядки, как со стороны Парижа показалась карета, свернула на главную аллею и не спеша поехала в ту сторону, где стоял Рауль.

«Это она!» — подумал он сразу же, и сердце забилось часто и гулко, как в тот вечер, когда он услышал мужской голос за дверью артистической уборной… Бог ты мой! Как же он ее любит!

Экипаж приближался. Рауль ждал. Если это она, он бросится наперерез, остановит лошадей и непременно потребует объяснений у ангела музыки.

Еще несколько шагов, и экипаж поравняется с ним. Он уже не сомневался — это она: внутри кареты был виден женский силуэт. И вдруг бледный луч лунного света упал на ее лицо.

— Кристина!

Он не смог сдержаться: благословенное имя вырвалось из его груди, и этот крик, брошенный в холодное лицо ночи, послужил сигналом к бешеному рывку — лошади промчали мимо, и он не успел остановить их. Стекло дверцы быстро поднялось, лицо женщины исчезло, а экипаж скоро превратился в черную точку на белой дороге.

Он снова позвал:

— Кристина!

Потом остановился, и все стало тихо.

Он отчаянным взглядом оглядел небо, усеянное мерцающими звездами, ударил кулаком в свою пылающую грудь. Он любит — но не любим!

Долго и мрачно смотрел он в зябкую, неуютную аллею, в мертвенно-бледную ночь. Аллея была пуста, как и его сердце. Он любил в Кристине ангела, но презирал теперь земную женщину.

Как она насмеялась над ним, маленькая и коварная северная фея! Стоит ли иметь свежие щечки, такие стыдливые и ежеминутно готовые залиться краской целомудрия, чтобы проводить ночь в нескромной тесноте роскошной кареты, наедине с таинственным возлюбленным? Должны же быть какие-то границы, священные для самой гнусной лжи и лицемерия. Как эти ясные, по-детски чистые глаза совмещаются с душой куртизанки?

Она не ответила на его зов…

Но по какому праву он встал на ее пути? На пути женщины, которая просила забыть ее.

«Уйди! Исчезни! Ты — лишний!»

И он в двадцать лет подумал о смерти…

Утром слуга нашел его сидящим в постели. Он даже не раздевался, и слуга перепугался, увидев лицо хозяина. Рауль вырвал из его рук письмо. Он сразу узнал все: бумагу, почерк… Кристина писала:

«Друг мой, приходите послезавтра в Оперу на бал-маскарад. Будьте ровно в полночь в маленьком салоне за камином вестибюля. Встаньте у двери, ведущей в Ротонду. Никому на свете не говорите о нашем свидании. Наденьте белое домино и маску. Ради всего святого, сделайте так, чтобы вас не узнали. Кристина».

X. Бал-маскарад

На забрызганном грязью конверте не было марки. Только надпись карандашом: «Виконту Раулю де Шаньи лично» и адрес. Письмо, очевидно, подбросили в надежде, что какой-нибудь прохожий подберет его и принесет по адресу. Оно было найдено на тротуаре на площади Оперы.

Рауль лихорадочно прочитал его, и этого было достаточно, чтобы вновь обрести надежду. Образ коварной Кристины, забывшей о своем долге, забывшей и о себе и о нем, уступил место образу несчастной невинной девочки, жертвы собственной неосторожности и слишком большой чувствительности. Но в какой мере она была жертвой? Чьей пленницей она стала? В какую пропасть ее заманили?

Это были жестокие и мучительные вопросы, но что стоила эта мука рядом с безумием, в которое ввергала его мысль о лживой и лицемерной Кристине! Что же случилось? Какой монстр околдовал ее и каким способом?

Ну, конечно же, все дело в музыке! Чем больше он об этом думал, тем больше в этом убеждался. Он вспомнил, каким тоном она сказала ему там, в Перросе, что ее посетил небесный посланник. Он не забыл отчаяния, которое овладело Кристиной после смерти отца, и того отвращения, которое она испытывала в ту пору ко всему на свете, даже к своему искусству. Она вышла из консерватории бездушной поющей машиной и вот вдруг преобразилась, как будто ее коснулось божественное дыхание. Пришел ангел музыки! Она спела Маргариту и познала триумф. Ангел музыки!.. Так кто же стал для нее этим чудесным гением? Кто, узнав о легенде, столь милой сердцу старого Даэ, так жестоко использовал ее, кто превратил девушку в безропотный инструмент, послушный его воле?

Такие вещи случаются в жизни, и Рауль слышал об этом. Он слышал о том, что произошло с княгиней Бельмонте, когда она потеряла мужа. Ее горе перешло в глухое оцепенение, и целый месяц княгиня не могла ни говорить, ни плакать. Физическая и духовная апатия бедной женщины возрастала, и жизнь постепенно, с каждым днем, уходила из нее. Каждый вечер ее выносили в сад, однако она, казалось, даже не соображала, где находится. Рафф, величайший певец Германии, находившийся в Париже проездом в Неаполь, захотел посетить этот сад, славящийся своей красотой. Друзья княгини упросили артиста спеть, спрятавшись в рощице, где отдыхала больная. Рафф спел простенькую арию, которую княгиня часто слышала от своего мужа в первые годы их счастливого союза. Ария была выразительной и очень трогательной. Мелодия, слова, чудный голос — все это вместе стало толчком, который до самых потаенных глубин потряс душу княгини. Из глаз ее хлынули слезы. Она плакала, она была спасена: она навсегда осталась в убеждении, что ее супруг сошел с небес на землю, чтобы спеть для нее их любимую арию.

«Да, но это длилось только один вечер, — думал Рауль, — один-единственный вечер… Такое прекрасное видение не могло длиться долго…» Она непременно обнаружила бы певца за кустами, бедная скорбящая княгиня Бельмонте, если бы каждый вечер, в течение трех месяцев, приходила в тот сад…

А ангел музыки три месяца давал уроки Кристине. Очень пунктуальный учитель… И вот теперь он прогуливается с ней в Булонском лесу.

Так, терзаясь и стискивая побелевшие пальцы, бедный Рауль терялся в догадках и спрашивал себя, для чего девушка пригласила его на бал-маскарад и какую роль ему уготовила? До каких же пор девица из Оперы будет насмехаться над благородным, неискушенным в любви юношей? Какая мука!

Эти размышления бросали Рауля из одной крайности в другую. Он уже не знал, жалеть Кристину или проклинать ее, и тогда жалел и проклинал одновременно. Тем не менее он раздобыл себе белое домино, так, на всякий случай.

Наконец настал час свидания. С черной полумаской на лице, украшенной длинной широкой лентой, наряженный в нелепый белый балахон Пьеро, виконт отправился на бал, сгорая от стыда. Светский человек не надевает маскарадного костюма, когда отправляется на бал в Оперу, — его засмеют. Одна лишь мысль была ему утешением — надежда, что его не узнают. Кроме того, полумаска и белое домино давали ему немалое преимущество: Рауль мог чувствовать себя в безопасности от любопытных глаз и спрятать свою печаль. Впрочем, он мог обойтись и без маски Пьеро, потому что ее заменяло его собственное лицо.

Этот бал был долгожданным праздником, который ежегодно устраивается в последние дни перед постом в честь дня рождения знаменитого рисовальщика, соперника Гаварни, чей карандаш сделал бессмертным денди, жившего в давние дни на улице Куртий. Именно поэтому он был веселым и менее скованным условностями, чем обычные балы-маскарады. Там собралось немало художников, которые пришли вместе со своими натурщицами и мазилами-подмастерьями, и те к полуночи разошлись вовсю.

Рауль поднялся по парадной лестнице без пяти двенадцать и сразу окунулся в буйство ярких разноцветных костюмов, теснившихся на мраморных ступенях, среди самых роскошных декораций в мире; он избежал назойливых приставаний, не отвечая на шутки и отвергая фамильярность некоторых чересчур веселых гостей. Пройдя через большой вестибюль, где едва не попал в объятия исполнителей зажигательной «Фарандолы», он добрался до салона, который был указан в записке Кристины. Там было особенно много народа, потому что это был перекресток, где назначали свидание те, кто собирался отправиться на ужин в Ротонду, и те, кто хотел побаловаться шампанским. Здесь царило необузданное веселье. Рауль отметил про себя, что для их тайной встречи Кристина не зря выбрала такую толчею, где под маской можно чувствовать себя надежно защищенным от нескромных глаз.

Он прислонился к стене возле двери и стал ждать. Ждать ему пришлось недолго. Мимо прошла фигура в черном домино и, не останавливаясь, быстро сжала ему кончики пальцев. Он понял, что это Кристина, и последовал за ней.

— Это вы, Кристина? — еле слышно спросил он.

Фигура в черном домино резко обернулась и приложила палец к губам, очевидно, умоляя не произносить ее имени.

Рауль молча шел следом, боясь снова потерять ту, кого любил больше всего на свете и на кого больше не сердился. Он уже не сомневался в том, что «ей не в чем себя упрекнуть», несмотря на ее странное и необъяснимое поведение. Он заранее был готов простить ее. Потому что любил. И верил, что она, конечно же, объяснит ему причину столь долгого отсутствия.

Время от времени фигура в черном оборачивалась, будто желая убедиться, что белое домино идет следом.

Когда Рауль, не теряя из виду своего проводника, опять проходил по главному вестибюлю, проталкиваясь через экстравагантную, бесшабашно веселившуюся толпу, в глаза ему бросилась группа людей, окруживших человека очень мрачного вида в странном и оригинальном костюме.

Он был в ярко-красной одежде и в огромной шляпе с перьями, надетой на голый череп — имитацию, ничем не отличающуюся от оригинала. Восхищенные зеваки осыпали его комплиментами и спрашивали, в какой мастерской — не иначе как посещаемой Плутоном — ему изготовили и раскрасили такую прекрасную голову. Позировала, должно быть, сама «Безносая».

Человек с головой мертвеца, в шляпе с перьями и в пурпурной мантии волочил за собой длинный шлейф из красного бархата, ярко пламеневший на паркете, а на спине у него золотыми буквами были вышиты слова, которые весело и громко повторяли окружающие: «НЕ ПРИКАСАТЬСЯ — КРАСНАЯ СМЕРТЬ!»

Кто-то хотел до него дотронуться, но тут же из пурпурного рукава высунулась костлявая рука, схватила смельчака за запястье, и тот, почувствовав холодное пожатие смерти, от которого, казалось, никогда не освободиться, испустил крик боли и ужаса. Через мгновение Красная смерть отпустила его, и он, дико вскрикнув, исчез в веселящейся толпе. В этот миг жуткий персонаж повернулся в его сторону, и Рауль едва не вскрикнул: «Мертвая голова из Перроса!» Он узнал ее! Он ХОТЕЛ броситься к человеку в красном, позабыв про Кристину, но неожиданно подоспевшая фигура в черном домино, которая, казалось, тоже была в страшном волнении, схватила его за руку и поспешно увлекла прочь из вестибюля, подальше от этой сатанинской толпы, где гуляла Красная смерть…

Черное домино поминутно оборачивалось и, как ему показалось, дважды заметило нечто, сильно его испугавшее, потому что оно ускорило шаг, продолжая тащить за собой Рауля, как будто за ними гнались.

Таким образом они поднялись на два этажа. Лестницы и коридоры были почти пустынны. Черное домино толкнуло одну из дверей, они вошли, и Кристина — теперь он узнал ее по голосу — тотчас заперла ее за собой и шепотом велела Раулю отойти в дальний угол и не показываться. Рауль снял маску. Кристина свое лицо не открывала. Он хотел попросить ее сделать это, но вдруг с удивлением увидел, что она прижалась к стене, будто прислушиваясь к чему-то… Потом она приоткрыла дверь и, осторожно выглянув в коридор, произнесла еле слышным голосом:

— Должно быть, он поднялся в ложу для слепых…

И вдруг вскрикнула:

— Он спускается!

Она хотела закрыть дверь, но Рауль помешал ей, увидев, как на самую верхнюю ступеньку лестницы, ведущей наверх, опустилась сначала одна красная нога, потом другая… Медленно, как будто даже торжественно, сходила по ступеням фигура в пурпурной одежде с головой мертвеца, и Рауль снова узнал ту самую голову из Перрос-Гирека.

— Это он! — закричал виконт. — На этот раз он не уйдет!

Но Кристина успела захлопнуть дверь, прежде чем Рауль выскочил в коридор, и спросила сдавленным шепотом:

— О ком вы говорите?

Рауль довольно грубо попытался оттолкнуть девушку от двери, однако встретил неожиданно сильное сопротивление. Он все понял или ему показалось, что понял, и его охватила ярость.

— О ком?! Да о том самом, кто прячется под этой отвратительной маской мертвеца!.. Злой гений с кладбища в Перросе! Красная смерть! Так вот кто ваш друг, мадам… Ваш ангел музыки! Я сорву с него маску, мы посмотрим друг на друга, лицо в лицо, и я узнаю, кого вы любите и кто любит вас…

Он разразился безумным смехом, а из-под маски Кристины послышался слабый стон.

Она жестом отчаяния протянула к нему руки — хрупкий барьер из белой плоти, загораживающий выход.

— Во имя нашей любви, не выходите, Рауль.

Он остановился, будто парализованный. Что она говорит? Во имя их любви? Никогда, ни разу она не говорила, что любит его. Хотя удобных случаев было предостаточно. Он не раз стоял перед ней, несчастный, со слезами на глазах, вымаливая хоть слово надежды, которого так и не дождался… Она видела его больным и измученным, почти мертвым от ужаса и холода после той ночи на кладбище в Перросе. Разве пришла она ему на помощь в тот момент, когда он больше всего нуждался в этом? Нет! Она сбежала! И вот теперь говорит, что любит его. «Во имя нашей любви». Ничего подобного! Просто-напросто ей надо на несколько секунд задержать его, чтобы дать время ускользнуть Красной смерти. Какая любовь? Все это ложь!

И не в силах сдержать ребяческий гнев, он бросил ей в лицо:

— Вы лжете, мадам! Вы меня не любите и никогда не любили! Надо быть таким круглым идиотом, как я, чтобы дать обвести себя вокруг пальца! Зачем же в тот день в Перросе своим поведением, своим сияющим взглядом, своим молчанием вы заронили во мне надежду? И, кстати, благородную надежду, мадам, потому что я считаю себя благородным человеком, а вас всегда считал честной девушкой и не думал, что вы хотите только насмеяться надо мной. Увы! Вы посмеялись над всеми! Вы самым бессовестным образом злоупотребили добротой вашей покровительницы, которая до сих пор продолжает верить в вашу искренность, хотя вы проводите долгие часы наедине с Красной смертью. Я презираю вас!

И он заплакал. Она молчала, безропотно выслушивая упреки и думая только о том, как удержать его.

— Когда-нибудь вы будете просить у меня прощения, Рауль, за свои злые слова, и я прощу вас!

Он покачал головой:

— Нет! Нет! Вы сводите меня с ума… Когда я думаю о том, что единственная цель моей жизни — дать свое имя девушке из Оперы…

— Рауль!.. Несчастный!

— Мне кажется, я сейчас сгорю со стыда и умру.

— Живите, друг мой, — строгим, прерывающимся голосом сказала Кристина. — И прощайте!

— Прощайте, Кристина.

— Прощайте, Рауль.

Юноша, пошатываясь, пошел к двери.

— Вы позволите мне иногда приходить поаплодировать вам? — саркастически спросил он у порога.

— Я больше не буду петь, Рауль…

— Ну, разумеется. — Ирония его возрастала. — У вас теперь есть другое занятие, с чем вас и поздравляю… Но, может быть, мы еще увидимся когда-нибудь в Булонском лесу.

— Ни в Булонском лесу, ни в каком другом месте вы больше меня не увидите, Рауль.

— По крайней мере, вы можете мне сказать, куда вы отправляетесь? В какой ад… или в какой рай?

— Я хотела сказать вам, мой друг, но теперь не могу… Вы мне не поверите, потому что потеряли веру в меня. Все кончено, Рауль.

Эти слова «все кончено» были сказаны с таким отчаянием, что юный виконт вздрогнул, почувствовав угрызения совести за свою невольную жестокость.

— Я вас умоляю! — воскликнул он. — Объяснитесь же наконец! Вы свободны, вы прогуливаетесь по городу, надеваете маскарадный костюм и идете на бал. Почему же вы не возвращаетесь к себе домой? Чем вы занимались две недели? Что это за история с ангелом музыки, которую вы рассказали госпоже Валериус? Кто-то обманул вас, воспользовался вашей доверчивостью… Я сам видел в Перросе… Но теперь вы в своем уме, Кристина. Вы отдаете себе отчет в своих поступках… А госпожа Валериус продолжает ждать вас и вспоминает вашего «доброго гения»… Объясните, Кристина, умоляю вас! Что это за комедия?

Кристина сняла с себя маску и сказала:

— Это трагедия, друг мой…

Рауль не мог удержаться от удивленного и испуганного восклицания. Он увидел смертельную бледность на этом лице, которое знал таким прелестным и нежным и которое теперь было искажено до неузнаваемости. Горькая складка нарушила его чистую гармонию, а прекрасные глаза, когда-то чистые и прозрачные, как озера, служившие глазами маленькой Лотте, теперь пугали таинственной, темной, бездонной глубиной и были окружены мрачной тенью.

— Любовь моя! Моя любовь! — простонал виконт, протягивая к ней руки. — Вы обещали простить меня…

— Может быть… Когда-нибудь, может быть. — Она снова надела маску и удалилась, коротким жестом остановив собравшегося последовать за ней Рауля.

Он нерешительно шагнул вперед, но она обернулась и тем же царственно-повелительным движением руки пригвоздила его к месту.

Некоторое время он смотрел ей вслед. Потом спустился вниз и присоединился к веселящейся толпе, но ничего вокруг не видел. Сердце его разрывалось от отчаяния, в висках стучала кровь; пробираясь через зал, юноша то и дело спрашивал, не видел ли кто человека в костюме Красной смерти. В ответ недоуменно пожимали плечами. Тогда он объяснил, что это — неизвестный с головой мертвеца и в широком красном плаще, и получил ответ, что Красная смерть только что прошла здесь, волоча за собой королевскую пурпурную мантию. Но он так и не встретил ее и к двум часам утра в полном изнеможении оказался за сценой в коридоре, ведущем к артистической уборной Кристины Даэ.

Ноги сами привели его к тому месту, где начались его страдания.

Он постучал в дверь. Ответа не было… Он вошел так же, как и в прошлый раз, когда разыскивал «голос». Артистическая была пуста. Ее тускло освещал газовый фонарь. На маленьком бюро лежала стопка бумаг. Рауль решил написать Кристине записку, но в эту минуту в коридоре послышались шаги… Он едва успел спрятаться в будуаре, который отделяла от комнаты только легкая занавеска. Открылась дверь. Вошла Кристина.

Он затаил дыхание. Он хотел видеть. Он хотел знать! Что-то подсказывало ему, что сейчас должно произойти событие, которое, возможно, рассеет туман таинственной неизвестности…

Кристина вошла, усталым жестом сняла маску, бросила ее на стол, тяжело вздохнула и села, обхватив руками свою прелестную головку. О чем она думала? О Рауле? Нет! Потому что он тут же услышал, как она прошептала:

— Бедный Эрик!

Сначала ему показалось, что он плохо расслышал. Ведь ему казалось, что если кто-то заслуживает жалости, так это только он, Рауль. И было бы вполне естественным после всего, что произошло между ними, услышать из ее уст вздох: «Бедный Рауль!» Но она, покачивая головой, еще раз повторила:

— Бедный Эрик!

Зачем этот Эрик вторгся в мысли Кристины и почему маленькая северная фея сокрушалась об Эрике, когда так страдал несчастный Рауль?

Кристина, склонившись над столом, принялась писать — спокойно и деловито, и при этом вся ее фигура излучала такую безмятежность, что Рауль, который все еще дрожал от возмущения, был удивлен и раздосадован еще больше. «Какое хладнокровие», — с горечью подумал он… Между тем она писала, откладывая в сторону исписанные листки. Неожиданно она подняла голову и быстро спрятала написанное в корсаж… Казалось, она к чему-то прислушивается. Рауль тоже прислушался. Откуда доносится этот странный шум, этот далекий звук? Что-то вроде глухого пения, которое просачивается сквозь стену. Впечатление было такое, будто стены поют… Пение становилось все громче, слова — отчетливее… Вот уже хорошо слышен голос: красивый, нежный и в то же время мужественный, берущий за душу. Голос приближался, прошел сквозь стену, и вот он уже в комнате возле Кристины. Кристина встала и заговорила с ним, как будто перед ней был человек.

— Я здесь, Эрик, — сказала она. — И я готова. А вот вы опоздали, друг мой.

Рауль осторожно выглянул из-за ширмы и не поверил своим глазам: рядом с Кристиной никого не было.

Лицо девушки светилось радостью. На обескровленных губах играла слабая улыбка, улыбка выздоравливающего человека, который обретает надежду и верит, что болезнь уже не страшна ему.

Невидимый голос снова запел, и никогда в своей жизни Рауль не слышал ничего подобного: в этом голосе, на одном дыхании, почти на одной ноте, слились мощная побеждающая страсть и нега, торжествующее коварство, трепетная сила, настойчивая нежность и, наконец, ликование. Это были величавые звуки, которые уже самим фактом своего звучания должны возносить в небо душу смертных, чувствующих, любящих и понимающих музыку. Это был чистый и незамутненный источник гармонии, к которому должны припадать посвященные, уверенные в том, что пьют из него квинтэссенцию музыки. И тогда их искусство, познавшее вдруг божественное начало, меняется неузнаваемо. Рауль жадно слушал этот голос и начинал понимать, каким образом Кристина Даэ в тот незабываемый вечер явила перед пораженной публикой невиданную до тех пор красоту звука и сверхчеловеческую экзальтацию, все еще находясь, без сомнения, под влиянием таинственного и невидимого учителя. Он понял всю значительность этого преображения только теперь, когда слышал этот неземной голос, поющий самые банальные слова, и он увидел, каким образом из грязи, пошлости и банальности вырастают дивные цветы. Непритязательные стихи и почти вульгарная мелодия превращались в красоту, преображенные вдохновением певца, уносившим их высоко в небо на крыльях страсти. Этот ангельский голос пел языческий гимн — «Ночь Гименея» из «Ромео и Джульетты».

Рауль увидел, как Кристина протянула руки к «голосу» точно так же, как она тянулась на кладбище Перроса к невидимой скрипке, игравшей «Воскрешение Лазаря».

Судьба навек связала нас с тобой!..

У Рауля затрепетало сердце, и, стараясь не поддаться очарованию, которое, казалось, лишало его воли и энергии, почти лишало ясности мысли именно в тот момент, когда он больше всего в этом нуждался, он отодвинул ширму, скрывавшую его, и шагнул к Кристине. Она же, отойдя в глубь комнаты, где почти всю стену занимало большое зеркало, не могла видеть Рауля, который стоял за ее спиной.

Судьба навек связала нас с тобой…

Кристина медленно приближалась к своему отражению, и собственное лицо надвигалось на нее. Две Кристины — человек и его изображение — коснулись друг друга, слились воедино, и Рауль неосознанным движением протянул руку, чтобы схватить обеих.

Но вдруг каким-то непостижимым образом Рауль был отброшен назад и почувствовал лицом ледяное дыхание; он увидел, что уже не две, а четыре, восемь, двадцать Кристин кружились вокруг него с необычайной легкостью, насмехались над ним и ускользали столь стремительно, что его рука натыкалась на пустоту. Наконец, застыв в неподвижности, он увидел в зеркале себя. Кристина исчезла.

Он бросился к зеркалу, но наткнулся на холодное стекло. Никого! А в артистической продолжал звучать далекий страстный голос:

Судьба навек связала нас с тобой…

Рауль прижал ладони к потному лбу, ощупал пустой сумрак, прибавил пламя газового фонаря. Он был уверен, что это ему не снится: он оказался втянутым в какую-то зловещую игру, смысла которой он не понимал и которая, возможно, его уничтожит, и чувствовал себя любопытным и неосторожным принцем, который шагнул через запретный порог волшебной сказки и поэтому не должен удивляться, что стал добычей магических сил, которые в конце концов он разрушит силой своей любви…

Но куда? Куда исчезла Кристина?

Откуда она появится вновь?

И появится ли она вообще? Увы! Разве она не сказала, что между ними все кончено! А сквозь стену доносилось по-прежнему:

Судьба навек связала нас с тобой…

Тогда, доведенный до изнеможения, побежденный, неспособный размышлять, он сел на стул, на котором только что сидела Кристина. И так же, как она несколько минут назад, уронил голову в ладони. Когда он поднял ее, юное лицо было залито слезами — настоящими крупными слезами, какими плачут обиженные ревнивые дети, слезами, которыми оплакивают горе, знакомое всем влюбленным на земле, и которое он высказал вслух.

— Кто же этот Эрик? — громко произнес он.

XI. Забыть имя «голоса»

На следующий день после того, как Кристина исчезла прямо на его глазах в какой-то ослепительной вспышке, заставившей его усомниться в собственном здравом уме, виконт де Шаньи отправился за новостями к госпоже Валериус и нашел в доме идиллическую картину.

В изголовье кровати старой дамы, сидевшей в постели с вязанием в руках, Рауль увидел Кристину, которая плела кружева. Никогда еще над девичьим рукоделием не склонялась более прелестная головка, более чистый лоб, более нежный взгляд. Щеки девушки обрели свежесть, исчезли синеватые тени вокруг ясных глаз. В ее лице уже не было вчерашнего трагического выражения. Если бы не легкая грусть, будто вуаль наброшенная на прелестное лицо, как последний след невероятных событий, обрушившихся на бедную девушку, никто бы и не подумал, что Кристина имела к ним самое прямое отношение.

Она как ни в чем не бывало поднялась ему навстречу и протянула руку. Но Рауль был в таком сильном замешательстве, что остался стоять, будто громом пораженный, не в силах вымолвить ни слова.

— Что же вы, господин де Шаньи! — воскликнула матушка Валериус. — Разве вы не узнаете нашу Кристину? Добрый гений вернул ее нам.

— Матушка! — прервала девушка, и краска бросилась ей в лицо. — Мне кажется, не стоит больше говорить об этом. Вы же знаете, что нет никакого гения музыки.

— Девочка моя, однако же он давал тебе уроки целых три месяца!

— Матушка, я вам все объясню когда-нибудь… И вы обещали мне хранить молчание и не задавать пока никаких вопросов.

— Если бы ты только дала мне слово не покидать меня больше! Ты обещаешь, Кристина?

— Матушка, все это не интересно господину де Шаньи…

— Вот в этом вы ошибаетесь, мадемуазель. — Юноша попытался сделать свой голос твердым и мужественным, но тот предательски дрожал. — Все, что касается вас, меня очень интересует, и когда-нибудь вы это поймете. Я не скрою, что удивлен не меньше, чем обрадован, найдя вас рядом с вашей приемной матушкой, хотя после всего, что произошло между нами вчера, что вы мне наговорили, я никак не ожидал такого поворота. И я буду несказанно рад, если вы не станете делать из этого тайны, ибо она может оказаться для вас роковой. Кроме того, я ваш старый друг, и меня, так же как и госпожу Валериус, серьезно беспокоят эти странные события, суть которых так и осталась для нас неведомой и которые таят в себе опасность, большую опасность для вас, Кристина.

При этих словах матушка Валериус беспокойно зашевелилась в своей постели.

— Что это значит? Неужели Кристина в опасности?

— Да, мадам, — заявил Рауль, не обращая внимания на предупреждающие знаки девушки.

— Бог ты мой, — простонала добрая и наивная старушка. — Ты должна все мне рассказать, Кристина! Почему ты все время успокаиваешь меня? А о какой опасности идет речь, господин де Шаньи?

— Ее доверчивостью злоупотребляет злой человек!

— Ангел музыки — злой человек?

— Она же сама вам сказала, что нет никакого ангела музыки.

— О, ради всего святого! — умоляющим голосом сказала старушка. — Вы убиваете меня!

— Знаете, мадам, вокруг Кристины, вокруг всех нас существует вполне земная тайна, которая гораздо опаснее, чем все призраки и все гении музыки, вместе взятые.

Матушка Валериус повернула к Кристине испуганное лицо, но та уже бросилась к своей приемной матери и заключила ее в объятия.

— Не слушайте его, матушка, не верьте ему, — повторяла она, стараясь успокоить ее своими ласками, потому что старая дама душераздирающе вздыхала.

— Тогда обещай, что никогда меня не оставишь! — взмолилась вдова.

Кристина промолчала, и Рауль сказал:

— Вы должны обещать, Кристина. Это единственное, что может нас утешить — меня и вашу матушку. Мы даем слово не задавать вам ни единого вопроса о прошлом, если вы обещаете впредь во всем полагаться на нас.

— Я вовсе не прошу вас о подобном одолжении, — гордо ответила девушка. — Я свободна в своих действиях, господин де Шаньи, и у вас нет никакого права следить за мной, так что прошу вас оставить этот разговор. Что же до того, чем я занималась эти две недели, знайте: только один человек в мире мог бы потребовать у меня отчета — мой муж! Но у меня его нет и никогда не будет!

Произнеся эту тираду, она вытянула руку в сторону Рауля как бы для того, чтобы придать своим словам больше торжественности, и Рауль побледнел — не столько из-за услышанного, сколько из-за того, что успел заметить на пальце Кристины золотое колечко.

— У вас нет мужа, и тем не менее вы носите обручальное кольцо!

Он хотел схватить ее за руку, но Кристина живо отдернула ее.

— Это подарок! — Она покраснела, безуспешно стараясь скрыть свое замешательство.

— Кристина! Если мужа у вас нет, значит, это кольцо подарил вам человек, который надеется им стать! Зачем обманывать меня? Зачем мучить? Это кольцо — предложение руки и сердца, и вы его приняли!

— И я то же самое говорила ей, — заволновалась старушка.

— А что она вам ответила, мадам?

— То, что сочла нужным! — в отчаянии воскликнула Кристина. — Вам не кажется, сударь, что этот допрос слишком затянулся? Что касается меня…

Рауль, крайне взволнованный, удержался от слов, которые могли привести к окончательному разрыву, и прервал ее:

— Простите меня за такой тон, мадемуазель. Вам хорошо известно, какое чувство вынуждает меня сейчас вмешиваться в дела, которые, разумеется, меня не касаются. Но позвольте мне сказать: все, что я видел, а я видел больше, чем вы можете предположить, Кристина… Или все, что мне привиделось? По правде говоря, в такой ситуации трудно поверить своим глазам…

— Что же вы видели, сударь, или что вам показалось?

— Я видел ваше возбуждение, когда вы слышали тот голос, Кристина! Голос доносился откуда-то из стены или соседнего помещения… Да, я видел это. И это страшит меня. Вы в большой опасности. И мне сдается, что вы сами понимаете это — понимаете всю опасность этого очарования, если сегодня говорите нам, что гения музыки не существует… Но зачем тогда вы пошли за ним? Зачем вы встали с таким сияющим лицом, как будто услышали ангелов? Да, этот голос очень опасен, Кристина, потому что я сам, пока слушал его, был настолько очарован, что даже не понял, каким образом прямо на моих глазах вы исчезли… Ах, Кристина! Кристина! Ради бога, ради вашего отца, который смотрит на вас с небес и который так любил и вас и меня, скажите же нам: кому принадлежит этот голос? И мы спасем вас. Итак, как зовут того человека, Кристина? Того, кто осмелился надеть вам на палец кольцо?

— Господин де Шаньи, — холодно заявила девушка, — вы никогда этого не узнаете.

В этот момент послышался резкий голос матушки Валериус, которая неожиданно вступилась за Кристину:

— Знаете, господин виконт, если она любит того человека, так это вас не касается!

— Увы, мадам, — смиренно, со слезами на глазах ответил Рауль. — Увы! Я знаю, что Кристина любит его. У меня есть все доказательства, но не это приводит меня в отчаяние: просто я не уверен, что человек, которого она любит, достоин этой любви.

— Только мне судить об этом, сударь, — бросила в ответ Кристина, глядя прямо в глаза Раулю негодующим взглядом.

— Когда для того, чтобы соблазнить молодую девушку, используют столь романтические средства… — продолжал Рауль, чувствуя, что силы покидают его.

— То это непременно оттого, что мужчина подлец, а девушка непроходима глупа! — договорила Кристина.

— Кристина!

— Рауль, как вы можете судить о человеке, которого никогда не видели, о котором ничего не знаете?

— Вы ошибаетесь, Кристина. По крайней мере, мне известно его имя, которое вы так желаете скрыть. Вашего ангела музыки, мадемуазель, зовут Эрик!

И Кристина выдала себя… Она сделалась белой, как алтарное покрывало, и пробормотала:

— Кто вам это сказал?

— Вы сами.

— Когда?

— В тот вечер на костюмированном балу. Войдя в свою артистическую, вы произнесли: «Бедный Эрик!» И не знали, что вас слышит бедный Рауль.

— Значит, вы снова подслушивали за дверью, господин де Шаньи!

— Я был вовсе не за дверью! Я был в комнате!.. В вашем будуаре, мадемуазель.

— О, несчастный! — простонала девушка, вложив в этот стон весь свой ужас. — Несчастный! Вы ищете смерти?

— Может быть.

Рауль произнес это «может быть» с такой любовью и с таким отчаянием, что Кристина не смогла сдержать рыданий.

Потом она взяла его руки в свои и посмотрела ему в лицо со всей целомудренной нежностью, на какую была способна, и юноша почувствовал, что его злость проходит.

— Рауль, — сказала она. — Вы должны забыть об этом «голосе» и никогда больше не вспоминать его имя… И не пытайтесь узнать его тайну.

— Значит, здесь есть тайна?

— Ужасная тайна.

Тяжелое молчание повисло над молодыми людьми и разделило их. Рауль был подавлен.

— Поклянитесь, что вы ничего не предпримете, чтобы узнать, — настаивала она. — Поклянитесь, что больше не зайдете в мою артистическую, пока я сама вас не позову.

— Вы даете слово, что позовете меня, Кристина?

— Я вам обещаю.

— Когда же?

— Завтра.

— Тогда я клянусь!

Это были их последние слова в тот день. Он поцеловал ей руку и ушел, проклиная Эрика и обещая себе быть терпеливым.

XII. На чердаке

На другой день они встретились в Опере. На ее пальце по-прежнему блестело золотое колечко. Она была тихой и какой-то умиротворенной. Когда она спросила его о планах на будущее, он рассказал, что полярная экспедиция должна отправиться раньше намеченного срока и что через три недели, самое позднее через месяц, он покинет Францию.

Она весело, с радостью заговорила об этом путешествии, сказала, что это будет его первый шаг к будущей славе. Когда же он ответил, что слава без любви не имеет для него никакой ценности, она назвала его ребенком и добавила, что все его неприятности скоро пройдут.

— Как вы можете, Кристина, с такой легкостью говорить о таких серьезных вещах? Возможно, мы никогда больше не увидимся. Я могу погибнуть во время этой экспедиции…

— Я тоже могу умереть, — просто сказала она.

Она больше не улыбалась и не шутила. Она казалась чем-то озабоченной, и вдруг ее глаза неожиданно загорелись, как будто она что-то вспомнила.

— О чем вы думаете, Кристина?

— Я думаю о том, что мы больше не увидимся.

— И эта мысль приводит вас в такой восторг?

— И что через месяц нам придется распрощаться… навсегда.

— Но мы можем обручиться и дать слово ждать друг друга.

Она прикрыла ему рот ладонью.

— Молчите, Рауль… Об этом не может быть и речи, вы же отлично знаете! И мы никогда не поженимся. Это решено!

Казалось, она с трудом сдерживает неожиданно охватившую ее радость, а когда она по-детски захлопала в ладоши, Рауль с беспокойством посмотрел на нее.

— Впрочем… — снова заговорила она и подала юноше обе руки, словно вдруг решила сделать ему подарок. — Впрочем, раз уж мы не можем пожениться, можно устроить хотя бы помолвку. И никто, кроме нас, не будет знать об этом, Рауль. Бывают же тайные браки, почему же не быть тайным помолвкам? Итак, решено: мы помолвлены, мой друг! Через месяц вы уезжаете, и я всю жизнь буду счастлива, вспоминая об этом месяце.

Эта мысль привела ее в восторг. Потом она снова стала серьезной.

— Это будет счастье, которое никому не принесет ничего плохого, — сказала она.

Рауль просиял и, преисполненный восторга, захотел немедленно осуществить ее идею. Он склонился перед Кристиной с неожиданной для себя покорностью и воскликнул:

— Мадемуазель, я имею честь просить вашей руки!

— Да они обе уже у вас, дорогой мой жених… О Рауль, как мы будем счастливы!.. Мы будем играть в жениха и невесту.

«Погоди же! — подумал Рауль. — Не пройдет и месяца, как я заставлю тебя забыть об этом «голосе», а еще через месяц ты согласишься стать моей женой. А пока — да здравствует игра!»

Это была самая прекрасная игра в мире, и они отдавались ей, как малые дети, какими, в сущности, они и были. Ах, какую милую чушь говорили они друг другу! Какие произносили клятвы! Мысль о том, что через месяц эти клятвы ничего не будут значить, приводила их в замешательство, которым они наслаждались с каким-то извращенным восторгом, впадая то в беззаботный смех, то в слезы. Они играли в эту игру, как другие играют в мяч, только перебрасывали друг другу свои сердца, поэтому приходилось быть очень-очень ловкими и осторожными, чтобы не уронить их при этом. Однажды — шел восьмой день их обручения — сердце Рауля не выдержало, и юноша неожиданно заявил:

— Я не поеду на Северный полюс.

Кристина, которая по своей неопытности не думала о такой возможности, вдруг обнаружила всю опасность этой жестокой игры и горько пожалела о том, что затеяла ее. Но не сказала Раулю ни слова и ушла домой.

Это случилось после обеда в ее артистической, где они встретились и устроили себе настоящее пиршество: три пирожных, парочка стаканов портвейна и букетик фиалок на столе.

В тот вечер она не пела. И он не получил обычного письма, хотя они положили себе писать друг другу каждый вечер в течение этого месяца. На другое утро он побежал к матушке Валериус, которая сказала ему, что Кристины нет дома уже второй день. Она ушла накануне вечером в пять часов, предупредив, что вернется не раньше, чем послезавтра… Потрясенный Рауль страшно разгневался на старушку, которая сообщила ему это известие с удручающим спокойствием. Он попробовал вытянуть из нее еще что-нибудь, но она больше ничего не знала.

— Это секрет Кристины, — заявила она, подняв при этих словах палец тем трогательным и торжественным жестом, который призывал к молчанию и одновременно заключал в себе утешение.

— Ах, вот как! — взорвался Рауль и стремительно выскочил из комнаты. — Да, наша матушка Валериус — надежная защита для молодых девиц, — бормотал он, спускаясь по лестнице.

Но где же Кристина? Два дня… Целых два дня украдено из их такого короткого счастья! И все по ее вине!.. Неужели она забыла, что он скоро должен уехать? А если он твердо решил не уезжать, зачем сказал об этом так рано? Теперь он обвинял себя в неосторожности и был самым несчастным из людей в продолжение сорока восьми часов, после чего Кристина объявилась так же неожиданно, как исчезла.

Она появилась в день своего нового триумфа.

После того достопамятного случая с «жабой» Карлотта больше не выходила на сцену: в ее сердце вселилось жуткое предчувствие нового провала, которое парализовало ее волю. Опера, свидетельница ее необъяснимого позора, стала ей ненавистна. Она под каким-то предлогом разорвала контракт, и в тот же день Кристину уговорили занять вакансию. В «Еврейке» ее ждал сумасшедший успех.

Разумеется, виконт присутствовал на спектакле и был единственным, кто страдал посреди всеобщего восторга, потому что на пальце Кристины было все то же золотое обручальное колечко.

— Сегодня она снова надела это кольцо, но не ты подарил его. Она снова отдала всю свою душу и опять отдала ее не тебе, — такие слова прошептал на ухо юноше чей-то неслышный голос.

Потом тот же вкрадчивый голос продолжал:

— Если она не расскажет, чем занималась эти два дня, если не скажет, где скрывалась, пойди к Эрику и спроси у него сам!

Он бросился за кулисы и встал на ее пути. Она увидела его, кажется, даже обрадовалась и пробормотала:

— Быстрее! Идемте быстрее!

И увлекла его в артистическую, не обращая внимания на толпу поклонников новой звезды, которые недоуменно перешептывались перед закрывшейся дверью:

— Ах, какой скандал!..

Рауль опустился на колени, клятвенно пообещал, что скоро уедет, и умолял не лишать его больше ни единого часа из того недолгого счастья, которое им оставалось. Она расплакалась. Они обнялись безутешно, как брат с сестрой, которых недавно постигло неожиданное горе и которые встретились, чтобы оплакать дорогого обоим покойника.

Вдруг она вырвалась из нежных и робких объятий юноши и прислушалась к чему-то, слышному только ей, потом молча указала Раулю на дверь. Когда он был на пороге, она сказала, но так тихо, что виконт скорее угадал, чем услышал ее слова:

— До завтра, дорогой мой. И будьте счастливы. Знайте, сегодня я пела для вас.

На следующий день он почувствовал, что прежнее очарование их сладкой лжи исчезло. Они молча, с грустными глазами, сидели в артистической, не зная, что сказать друг другу. Рауль изо всех сил сдерживался, чтобы не крикнуть: «Я ревную! Неужели ты не видишь, как я ревную!» Но она все же услышала эти слова.

Потом она сказала: — Пойдемте прогуляемся на свежем воздухе.

Рауль сначала подумал, что она предлагает ему загородную прогулку, подальше от этого тяжелого мрачного здания, которое он теперь ненавидел как собственную тюрьму вместе с ее неусыпным стражем — тюремщиком по имени Эрик… Однако она провела его на сцену и усадила на дощатое основание фонтана, где они долго сидели в обманчивом покое декораций, установленных для предстоящего спектакля.

На другой день, держась за руки, они бродили по пустынным аллеям сада, где к высоким сводам тянулись деревья, подрезанные умелой рукой декоратора: деревья, навсегда лишенные живого неба, цветов, живой почвы, обреченные никогда больше не вдыхать другого воздуха, кроме спертой атмосферы театра. Юноша избегал задавать ей вопросы, потому что сразу понял, что она на них не ответит, а понапрасну мучить ее он не хотел. Время от времени в отдалении проходил пожарный, который смотрел издалека на их меланхолическую идиллию. Иногда она храбро пыталась обмануть и себя, и своего спутника фальшивой искусственной красотой, созданной человеческим воображением… Ей казалось, что природа не способна сотворить эти ярчайшие цвета и эти необыкновенные формы. Она с восхищением оглядывала все, что их окружало, а Рауль нежно сжимал ее пылающую руку.

— Смотрите, Рауль, — говорила она, — эта сцена, эти деревья, эти кусты, эти роскошные декорации видели самую возвышенную, неземную любовь, созданную поэтами, которые стоят намного выше обычных людей. И наша любовь, Рауль, тоже живет здесь, ибо она так же выдумана, она такая же иллюзия! Увы!

Рауль не отвечал, и тогда она заговорила снова:

— Любви на нашей земле слишком неуютно, давайте же унесем ее на небеса! Вы увидите, как там все легко и просто.

И она повела его еще выше, выше искусственных облаков, висевших посреди живописного беспорядка колосников; она доводила его до головокружения, бесстрашно перебегая по хрупким мостикам арок и сводов, посреди тысяч веревок и канатов, соединенных с бесчисленными шкивами, лебедками, барабанами, посреди настоящего леса ажурных снастей и мачт. Она с удовольствием наблюдала его тревогу и бросала ему с очаровательной гримасой:

— Эх вы, а еще моряк!

Потом они сошли на твердую землю и оказались в каком-то коридоре, который привел их в просторный зал, искрящийся смехом, танцами и детской радостью, прерываемой строгим окликом: «Плавнее, плавнее, девочки! Следите за носком!» Это был детский танцевальный класс, где занимались девочки от шести до десяти лет — уже в декольтированных корсажах, воздушных пачках, белых панталончиках и розовых чулочках; они изо всех сил, до изнеможения перебирали своими худенькими, болевшими от усталости ножками в надежде, что когда-нибудь получат партию корифеи[13], маленькую, но уже самостоятельную роль, а со временем, может быть, сделаются примами-балеринами и будут жить в роскоши… А пока Кристина раздавала им конфеты.

В другой день она привела его в одно из помещений своего дворца, наполненное мишурой, рыцарскими доспехами, копьями, щитами и плюмажами, и, будто полководец на параде, обошла ряды неподвижных, но по-прежнему воинственных призраков, покрытых пылью. Она обращалась к ним с ласковыми словами, она утешала их и обещала, что они еще выйдут на сцену, увидят ослепительные спектакли и услышат восхитительную музыку.

Она делала смотр своей империи иллюзий — огромной, простиравшейся на семнадцати этажах и населенной полчищами персонажей. Она проходила мимо них, как добрая королева, одаряющая милостями своих подданных. Она заходила в пыльные кладовые и мастерские, давала мудрые советы работницам, которые кроили и шили богатые одеяния для героев будущих спектаклей. Жители этой страны были искусны во всем: от сапожного ремесла до ювелирного дела. Все они любили Кристину, так как ей были интересны их горести, маленькие слабости и капризы. Ей были известны глухие уголки, где тайно обитали дряхлые супружеские пары. Она стучала в их двери, знакомила их с Раулем, представляя его как сказочного принца, который просит ее руки, и оба, присев на что придется, слушали бесконечные и причудливые легенды Оперы с таким же вниманием, с каким когда-то, давным-давно в детстве, слушали старые бретонские сказки. Эти старики ничего уже не помнили, кроме того, что касалось Оперы. Они жили здесь, казалось, целую вечность. То и дело сменявшиеся директора и администраторы не подозревали о их существовании, дворцовые перевороты и революции не задевали их, за толстыми стенами театра проходила жизнь, творилась история Франции, а они даже не замечали этого.

Так проходило драгоценное время, когда они были вместе и за своим интересом к внешнему миру пытались спрятать друг от друга и от самих себя то единственное, чем были полны их сердца. Только иногда Кристина, которая обычно вела себя более разумно и казалась сильнее, чем Рауль, неожиданно теряла спокойствие и начинала нервничать. Она то принималась веселиться без всякой причины, то вдруг резко останавливалась и сильно сжимала Раулю руку своей внезапно похолодевшей рукой. При этом глаза ее перебегали с одного на другое, будто следили за ускользавшими таинственными видениями, и потом она куда-то тащила его, смеясь задыхающимся смехом, который часто заканчивался слезами. В такие минуты Раулю хотелось растормошить ее, расспросить обо всем, хотя он обещал не делать этого. Однако, еще не успев задать первый вопрос, он уже слышал ее будто в горячке произнесенные слова:

— Ничего!.. Клянусь вам, ничего нет!

Как-то на сцене, когда они проходили перед открытым люком, Рауль склонился над темной бездной и сказал:

— Вы показали мне верхние этажи своей империи, Кристина, а внизу, где, как говорят, творятся странные вещи, мы еще не были. Может быть, спустимся туда?

Услышав такие слова, она обхватила его руками, будто боялась, что он вот-вот провалится в черную дыру, и с дрожью в голосе прошептала:

— Ни за что! Я вам запрещаю ходить туда! И потом, это не мое. Все, что под землей, принадлежит «ему».

Рауль пристально посмотрел в ее глаза и хрипло спросил:

— Значит, он живет в подземелье?

— Я вам этого не говорила!.. Откуда вы взяли? Знаете, Рауль, иногда мне кажется, что вы сходите с ума. Вечно вам чудится что-то необычайное! Пойдемте отсюда.

И она силой увела его, хотя он никак не хотел уходить от люка, так притягивала его эта бездна.

Вдруг люк со стуком захлопнулся, да так неожиданно — и они не заметили никакой руки, которая могла это сделать, — что оба вздрогнули и застыли на месте, будто оглушенные.

— Это не он? — тихо спросил Рауль.

Она покачала головой, но в ее лице не было никакой уверенности — ничего, кроме озабоченности.

— Нет, нет! Это рабочие, которые следят за люками. Должны же они заниматься чем-нибудь… Они открывают и закрывают их просто так, без всякой причины. Просто, чтобы проводить время, как швейцары у дверей.

— А если это он?

— Да нет же! Нет! Люк закрылся сам по себе. А «он» сейчас работает.

— Вот как? Он работает?

— Да. Не может же он открывать и закрывать люки и в то же время работать. Нам не о чем беспокоиться.

При этом она вздрогнула.

— Над чем же он работает?

— Не знаю, но, по-моему, это что-то ужасное… Когда он над этим работает, он ничего не видит: не ест, не пьет, даже не дышит… Целыми днями и ночами. Как живой труп… и у него нет времени забавляться с люками.

Она снова вздрогнула и немного наклонилась в сторону люка, будто прислушиваясь к чему-то. Рауль молчал. Теперь он опасался, что звук его голоса может спугнуть ее, остановить слабый поток ее первых робких признаний.

Она по-прежнему держала его за руку.

— А если это он… — вздохнула она и тотчас замолчала.

— Вы его боитесь? — нерешительно спросил Рауль.

— Да нет же! Нет! — сердито ответила она.

Юноша почувствовал к ней невольную жалость, как к впечатлительному ребенку, который все еще находится во власти недавнего дурного сна. «Не бойся, ведь я же здесь», — твердил он про себя, и жест его, сопровождавший невысказанные слова, получился угрожающим; Кристина с удивлением взглянула на него, как смотрят на бесстрашного, но, в сущности, бессильного рыцаря. Она обняла Рауля, как старшая и нежная сестра, признательная за то, что брат — слабый и наивный брат — собирается защитить ее от опасности.

Рауль понял и покраснел от стыда… В конце концов, он чувствовал себя таким же слабым, как она. «Она только делает вид, что не боится, но сама дрожит от страха и упорно оттягивает меня от люка», — подумал он, и это было правдой. На другой день и в последующие дни они унесли свое целомудренное чувство под самые крыши, подальше от люков. Но беспокойство Кристины не проходило. Однажды она пришла с опозданием, ее лицо было таким бледным, а в покрасневших глазах билась такая отчаянная тоска, что Рауль решился на крайнюю меру и объявил ей, что отправится к Северному полюсу только в том случае, если она откроет тайну «голоса».

— Замолчите! Ради всего святого, замолчите! Если бы только он вас слышал, бедный мой Рауль!

И ее испуганные глаза забегали по сторонам.

— Я вырву вас из его власти, Кристина, клянусь вам! И вы больше не будете думать о нем.

— Возможно ли это?

Она опрометчиво позволила себе это сомнение и тут же потащила юношу на самый верхний этаж здания, туда, где они будут далеко-далеко от ужасных люков.

— Я спрячу вас в таком месте, где он никогда не додумается искать вас. Я спасу вас и только после этого уеду, потому что вы поклялись никогда не выходить за меня замуж.

Неожиданно Кристина крепко обняла его. Потом снова с тревогой огляделась вокруг.

— Выше! — проговорила она. — Еще выше! — И опять потащила его наверх.

Он с трудом поспевал за ней. Скоро они оказались под самой крышей, в настоящем лабиринте конструкций и балок. Они пробирались между аркбутанами[14], стропилами, опорами, каркасными стенками, скатами; они перебегали от балки к балке, как в лесу — от дерева к дереву, между чудовищно толстыми стенами.

Но, несмотря на всю осторожность, с какой Кристина поминутно оглядывалась назад, она не заметила тени, которая следовала за ними неслышно, как и подобает настоящей тени, которая застывала, когда они останавливались, снова двигалась вместе с ними и производила шума не больше, чем положено тени. Рауль также ничего не заметил: когда рядом была Кристина, его ничего больше не интересовало.

XIII. Лира Аполлона

Между тем они добрались до самого верха. Кристина скользнула на крышу легко и непринужденно, как бабочка, и обвела взглядом пустынное пространство, ограниченное тремя куполами и треугольной формы фронтоном. Потом глубоко вдохнула в себя вечерний воздух, еще раз посмотрела на раскинувшуюся внизу долину — Париж — и обратила к Раулю доверчивые глаза. Она подозвала его к себе, и они бок о бок пошли по мостовым, выложенным цинком, по бульварам из чугуна. Их силуэты отражались в больших бассейнах с неподвижной водой, где летом, в теплую погоду, учатся плавать мальчишки из танцкласса. Позади снова появилась та же тень, она распласталась на кровле, раскинув свои черные крылья на перекрестке улиц из металла, кружа вокруг бассейнов, неслышно огибая купола, а несчастные влюбленные по-прежнему не подозревали о ее присутствии, когда наконец уселись рядом под высокой фигурой Аполлона, отлитого в бронзе, который вздымал свою волшебную лиру в самую сердцевину багрового неба.

Их окружал весенний вечер. Над ними медленно плыли легкие золотисто-пурпурные облака, тронутые закатом. Кристина посмотрела в глаза Раулю и заговорила:

— Скоро мы улетим быстрее, чем эти облака, на край света и там расстанемся. А если я откажусь, если не захочу последовать за вами, прошу вас, Рауль, все равно заберите меня с собой, украдите меня.

Она произнесла это с такой удивительной силой и страстью, что юноша невольно вздрогнул.

— Значит, вы боитесь передумать?

— Не знаю, — покачала она головой. — Это демон, а не человек!

Она зябко передернулась и с тихим стоном еще теснее прижалась к нему.

— Теперь мне страшно возвращаться туда… под землю.

— Что же вас заставляет возвращаться, Кристина?

— Если я не вернусь к нему, могут произойти большие несчастья. Но я больше не могу! Не могу больше! Я знаю, что надо жалеть тех, кто живет под землей. Но этот человек слишком ужасен! Срок близок, мне остается только один день, и, если я не вернусь, он сам придет за мной… со своим голосом и уведет меня в подземелья, встанет на колени, склонит свою голову мертвеца и скажет, что любит меня. И будет плакать… Ах, Рауль, как ужасны эти слезы, что катятся из двух черных отверстий в жутком черепе! Я не могу больше их видеть!

Она заломила руки, и Рауль, которому передалось ее отчаяние, крепко прижал девушку к своей груди.

— Нет, нет! Вы никогда больше не услышите его признаний в любви! Никогда больше не увидите его слез. Бежим, скорее бежим, Кристина!

Он попытался увести ее, но она отстранилась.

— Нет, — горестно покачала она головой. — Уже поздно. Теперь это было бы слишком жестоко… Пусть он еще раз послушает меня завтра вечером. В последний раз. А потом мы с вами убежим. В полночь вы придете в мою артистическую, ровно в полночь, когда он будет ждать меня в своем доме на озере… И вы увезете меня! Но если я откажусь… Поклянитесь, Рауль, что увезете меня силой, ведь я чувствую, что если вернусь к нему еще раз, то никогда уже не выйду оттуда… — Помолчав, она добавила: — Вам не понять меня.

Потом вздохнула, и ему почудилось, будто у нее за спиной вздохнул кто-то еще.

— Вы ничего не слышали? — И она застучала зубами от страха.

— Нет, — солгал, чтобы ее успокоить, Рауль. — Я ничего не слышал.

— Как это ужасно, — проговорила она, — дрожать от страха все время. Но здесь нам ничего не грозит, здесь мы у себя дома; да, да, здесь мой дом. Еще не вечер, еще светит солнце, а ночные птицы не любят солнца… Я никогда не видела его днем. Должно быть, это мерзкое зрелище, — пробормотала она, передернувшись от отвращения. — Когда я увидела его в первый раз, мне показалось, что он вот-вот умрет.

— Но почему? — быстро спросил Рауль, которому передался ее страх. — Отчего вам так показалось?

— Оттого, что я увидела его лицо! Он едва не умер от отчаяния, когда я увидела его уродство.

На этот раз Рауль и Кристина обернулись одновременно.

— Здесь кто-то есть… — проговорил Рауль. — Кто-то, кто очень страдает… Вы слышали?

— Я уже ничего не понимаю, — каким-то обреченным тоном ответила Кристина. — Даже когда его нет рядом, в ушах у меня звучат его вздохи. Но если вы что-то услышали…

Оба разом поднялись и огляделись вокруг. Они были одни на огромной свинцовой крыше, и это их несколько успокоило.

— Как вы встретились с ним в первый раз? — спросил Рауль.

— Впервые я услышала его три месяца назад и подумала, что певец, чей необыкновенно прекрасный голос неожиданно зазвучал рядом со мной, находится в соседней артистической. Я даже вышла, чтобы увидеть его, и только тут вспомнила, что моя уборная расположена отдельно от других — да вы ведь это знаете — и что за стеной никого быть не может. Но этот голос по-прежнему звучал. Он не только пел — он разговаривал со мной, отвечал на мои вопросы, это был голос человека, с той только особенностью, что он был красив как голос ангела. Как могла я объяснить такое невероятное явление? Представьте, я никогда не переставала думать об «ангеле музыки», которого папа обещал прислать мне после смерти. Я, не стыдясь, рассказываю вам об этом, потому что вы знали моего отца и потому что он любил вас. Когда вы были ребенком, вы, так же как и я, верили в ангела музыки, и я надеюсь, что вы не будете смеяться надо мной. Ведь у меня, друг мой, такая же нежная и преданная душа, как у маленькой Лотты; и уж конечно, жизнь в обществе матушки Валериус не могла лишить меня ее. И вот я, по своей наивности, вручила свою душу этому «голосу», думая, что вручаю ее ангелу. Моя приемная мать, от которой я ничего не скрывала, тоже в чем-то виновата. Она сказала мне: «Это, должно быть, ангел, я в этом уверена, впрочем, ты можешь сама спросить его об этом». Я так и сделала, и этот неземной голос ответил мне, что он — на самом деле ангел, которого я жду и которого обещал прислать ко мне умирающий отец. С того момента мы с «голосом» подружились, и я абсолютно доверяла ему. Он сказал также, что спустился на землю, чтобы я насладилась высшей радостью вечного искусства, и попросил у меня позволения давать мне уроки музыки. Естественно, я с восторгом согласилась и не пропустила ни одного урока, которые он каждый день давал в моей артистической уборной, когда в этом уголке Оперы никого не бывает. Ах, что это были за уроки! Даже вы не можете себе представить, хотя тоже слышали тот голос.

— Да, разумеется, — подтвердил юноша. — А на чем он себе аккомпанировал?

— Я даже не знаю, но за стеной звучала какая-то невероятно чистая, неземная музыка. «Голос» будто знал, какой метод использовал отец во время наших занятий и в какой момент эти занятия прервала его смерть. Вот так я вспомнила — вернее, мой голос вспомнил — все пройденные с отцом уроки, и, пользуясь этими воспоминаниями наряду с новыми советами, за короткое время я достигла того, для чего обыкновенно требуются долгие годы. Судите сами, друг мой: ведь я довольно хрупкая, и голос мой вначале был совсем не разработан, особенно нижний регистр, верхние ноты звучали грубовато, а средние как-то смазывались. Именно с этими дефектами боролся мой отец и, кажется, в какой-то момент добился своего, а «голос» окончательно избавил меня от них. Понемногу диапазон моего голоса необыкновенно расширился, и я научилась контролировать дыхание. А самое главное — «голос» открыл мне секрет, как разрабатывать грудные звуки в сопрановом регистре. Наконец, все это он заключил в оболочку священного огня вдохновения и пробудил во мне какую-то высшую, неземную и всепоглощающую страсть, он вдохнул в мою душу гармонию, вознес ее до своих высот, и оба наши голоса стали звучать в унисон.

Несколько недель спустя я сама себя не узнавала, когда пела. Это стало меня пугать… Однажды мне стало страшно, что за всем этим стоит колдовство, но матушка Валериус успокоила меня. По ее словам, я слишком простая девушка, чтобы представлять интерес для демона.

Мои успехи оставались тайной, «голос» хотел, чтобы о них знали только трое: он сам, матушка Валериус и я. Странно, но за пределами своей артистической я пела как и прежде, и никто ни о чем не догадывался. Я делала все, что велел мне «голос», который говорил: «Подожди, придет день, и мы удивим весь Париж!» И я слушала его. Я жила как будто в каком-то сне или экстазе, в каком-то волшебном мире, где всем управлял «голос». Между тем однажды вечером я увидела вас в зале, Рауль, и не захотела скрыть свою радость, когда вернулась к себе в артистическую. К несчастью, «голос» был уже там и по моему виду понял, что произошло что-то особенное. Он спросил, и я откровенно рассказала ему о нашем знакомстве, не скрыв и того, какое место вы занимаете в моем сердце. После этого «голос» замолчал, я звала его, он не отвечал; я умоляла, но все было напрасно. Я испугалась, что он ушел навсегда. В тот вечер я вернулась домой в полном отчаянии и сказала матушке, что «голос» ушел и никогда больше не вернется. Она была потрясена не меньше меня и попросила объяснений. Когда я рассказала все, она заметила: «Черт побери! Значит, «голос» ревнует!» Тогда, друг мой, я в первый раз подумала, что люблю вас.

Кристина замолчала, положила голову на грудь Раулю, и несколько мгновений они оставались в объятиях друг друга и не увидели или скорее не почувствовали, как к ним приближается распластавшаяся тень с двумя большими черными крыльями. Ближе, ближе, кажется, еще немного, и она накроет их…

— На следующий день, — глубоко вздохнув, продолжала Кристина, — когда я вернулась в свою артистическую, «голос» был там. Ах, мой друг, как он был печален! Он сразу заявил, что если мое сердце будет принадлежать кому-нибудь здесь, на земле, ему останется только вернуться на небо. Он произнес это с такой, я бы сказала, человеческой болью, что с того дня я стала остерегаться и вскоре догадалась, что оказалась жертвой своего не в меру разгоряченного воображения. Но я все еще верила, что чудесное появление «голоса» связано с моим покойным отцом, и боялась только одного — что больше никогда его не услышу. С другой стороны, я стала размышлять над своими чувствами к вам и поняла всю их опасность. Правда, я даже не знала, помните ли вы меня. Что бы ни случилось, ваше положение в свете отвергало саму мысль о нашем законном браке. Я поклялась «голосу», что для меня вы всего лишь брат и никем другим никогда не станете, что сердце мое свободно от земной любви… Вот почему, мой друг, я отворачивалась, когда на сцене или в коридоре вы искали моего взгляда, вот почему я не узнавала вас. Все это время наши уроки проходили в каком-то неземном опьянении. Никогда прежде я не чувствовала до такой степени всю красоту звуков, и однажды «голос» сказал мне: «Теперь иди, Кристина Даэ, дай людям послушать немного небесной музыки».

Как получилось, что в тот торжественный вечер Карлотта не пришла в театр? Как получилось, что вместо нее вызвали меня? Я этого не знаю: я просто вышла на сцену и стала петь. Пела с необыкновенным подъемом. Я чувствовала в себе чудную легкость, как будто у меня выросли крылья; в какой-то момент мне даже почудилось, что моя пылающая душа покидает тело!

— О Кристина! — сказал Рауль, и в его глазах заблестели слезы при этом воспоминании. — В тот вечер мое сердце трепетало при каждом звуке вашего голоса. Я видел, как по вашим бледным щекам катились слезы, и я плакал вместе с вами. Но как вы могли петь и плакать одновременно?

— Я пела из последних сил, — отвечала Кристина, — а потом ничего больше не помню. Когда я открыла глаза, рядом со мной были вы. Но «голос» тоже был рядом, Рауль! Я испугалась за вас и снова сделала вид, что мы не знакомы, и стала смеяться, когда вы напомнили о том случае с шарфом. Но, увы, «голос» все понял! Он сразу узнал вас и начал ревновать. Два дня после этого он устраивал мне дикие сцены. «Вы его любите! — кричал он. — Если бы это было не так, вы бы его не избегали. Вы бы не боялись остаться с ним наедине. Вы бы не прогнали его!» Тогда я резко сказала: «Довольно! Завтра же я еду в Перрос на могилу отца и попрошу господина де Шаньи сопровождать меня». — «Это ваше дело, — ответил он. — Только знайте, что я тоже буду в Перросе, потому что я всегда с вами, Кристина, и, если вы достойны меня, если вы мне не солгали, ровно в полночь я вам сыграю на могиле вашего отца «Воскрешение Лазаря» на скрипке покойного».

Вот, друг мой, как случилось, что я написала вам письмо, которое привело вас в Перрос. Как могла я обмануться до такой степени? Как мне сразу не пришла мысль о его коварстве, хотя я отлично видела, что у «голоса» есть личный интерес? Увы! Я не владела собой, я вся была в его власти… А возможности и средства, которыми он располагал, легко могли обмануть такого ребенка, как я.

— Но скажите! — вскричал Рауль в тот момент, когда Кристина готова уже была выразить слезами всю невинность своей слишком неопытной души. — Ведь вскоре вы узнали всю правду! Почему вы сразу не избавились от этого кошмара?

— Вам легко говорить! Так знайте же, что я ощутила этот кошмар только в тот день, когда узнала всю правду! Поэтому прошу вас замолчать! Считайте, что я ничего вам не говорила. И теперь, когда мы будем спускаться с небес на землю, пожалейте меня, Рауль… Пожалейте… Как-то раз, вечером… О, сколько несчастий началось в тот роковой вечер, когда Карлотта прямо на сцене превратилась в отвратительную жабу, когда она начала издавать отвратительные звуки, как будто прожила всю жизнь в болоте… В тот вечер люстра с грохотом разбилась о пол, и зал неожиданно погрузился в темноту. В тот вечер были убитые и раненые, и весь театр был полон жалобными возгласами. Прежде всего, Рауль, среди всей этой суматохи я подумала о вас и о нем, потому что тогда вы оба были равными половинками моего сердца. В отношении вас я быстро успокоилась, когда увидела вас в ложе вашего брата и поняла, что опасность вам не грозит. Что же касается «голоса», я за него боялась, потому что он предупредил меня, что будет присутствовать на представлении… Да, я за него боялась по-настоящему, как за живое существо, которое может умереть. Почему-то мне пришло в голову, что люстра могла его раздавить. Я находилась на сцене и была настолько потрясена, что собиралась бежать в зал и искать его среди мертвых и раненых. Потом в голове у меня мелькнула мысль, что, если с ним не случилось ничего страшного, он должен прийти в мою артистическую, чтобы поскорее утешить меня. Я кинулась туда и, захлебываясь слезами, стала умолять его откликнуться, если он жив. «Голос» не отвечал, но вдруг я услышала протяжный, такой знакомый звук, похожий на стон. Это был плач Лазаря, когда, услышав голос Иисуса, он начинает приподнимать веки и вдруг видит божий свет. То пела отцовская скрипка. Я сразу узнала звук скрипки Даэ, тот самый звук, Рауль, который мы, как зачарованные, слушали на дорогах Перроса, который очаровал нас обоих в ту ночь на кладбище. А потом невидимая скрипка издала торжествующий крик опьянения жизнью, и наконец «голос» запел главную тему: «Приди и поверь мне! Верующие в меня оживут! Спеши! Ибо не умрет тот, кто верит в меня!» У меня не хватает слов, чтобы передать впечатление от этой музыки, которая воспевала вечную жизнь в тот момент, когда рядом с нами умирали несчастные, раздавленные ужасной люстрой. Мне показалось, что я слышу призыв, что я должна встать и идти за волшебным голосом. Он стал удаляться, я последовала за ним. «Приди и поверь мне!» Я верила ему, я шла и шла, и — о, чудо! — моя артистическая удлинялась… удлинялась передо мной. Очевидно, это был эффект зеркал, потому что передо мной была зеркальная стена. И вдруг я, сама не понимая как, оказалась за стенами своей комнаты.

В этом месте Рауль неожиданно прервал девушку:

— Как! Вы сами этого не поняли? Кристина, Кристина! Когда вы перестанете грезить наяву?

— Я не грезила, друг мой. Я очутилась за стенами своей комнаты, сама не понимая, каким образом. Однажды вы видели, как я исчезла из артистической, и, может быть, вы объясните мне это, а я не могу. Я помню только, как подошла к зеркалу, и вдруг оно исчезло, я стала искать его, оглянулась, но его не было, и комнаты тоже не было. Я оказалась в каком-то сыром темном коридоре… Я испугалась и стала кричать… Вокруг меня была полная темнота, только вдалеке слабый красноватый свет освещал угол стены, где коридор делал поворот. Я стала кричать. В темноте звучал только мой крик, потому что пение и скрипка умолкли. И тут неожиданно чья-то рука опустилась на мою руку. Вернее, это было нечто костлявое и холодное, оно схватило мое запястье и больше его не отпускало… Какое-то время я отбивалась в неописуемом ужасе, мои пальцы скользили по влажной стене, которая была совершенно гладкой и холодной. Потом я затихла и почувствовала, что сейчас умру от страха. Меня потащили к слабому красному свету, и я увидела, что нахожусь в руках человека, закутанного в широкий черный плащ, лицо его было закрыто маской… Я сделала отчаянное усилие, все мое тело напряглось, я уже открыла рот, чтобы закричать, но человек крепко держал меня, я почувствовала его ладонь на своем лице… Это была рука мертвеца! И я потеряла сознание.

Сколько времени я была без сознания? Не помню. Когда я открыла глаза, мы — тот человек и я — по-прежнему были в темноте. На земляном полу стояла тусклая лампа и освещала бьющий фонтан. Вода лилась откуда-то из стены и исчезала под камнями, на которых я лежала; моя голова покоилась на коленях человека в черном плаще и в маске. Мой молчавший спутник осторожно смачивал мне виски, и эти нежные прикосновения показались мне даже неприятнее, чем то насилие, которое он только что совершил. От его рук, несмотря на легкость его прикосновения, исходил запах смерти. Я оттолкнула их и, собрав все силы, спросила: «Кто вы такой? Где «голос»?» Но он только вздохнул в ответ. Вдруг моего лица коснулось теплое дыхание, и в потемках, рядом с черной фигурой моего похитителя, я различила какое-то смутно белеющее существо. Человек в черном приподнял меня и положил на эту мягкую белую массу, и тут же я с удивлением услышала тихое радостное ржание и прошептала: «Цезарь!» Животное вздрогнуло. Итак, я полулежала на спине той самой лошади из «Пророка», которую часто баловала сладостями. Однажды в театре распространился слух, что конь пропал, что его украл Призрак Оперы. Я знала, что «голос» существует, но не верила ни в каких призраков, однако теперь меня охватил ужас: уж не попала ли я в лапы призраку! Я всем своим существом призвала на помощь «голос», потому что даже представить не могла, что «голос» и призрак — это одно и то же лицо. Вы слышали о Призраке Оперы, Рауль?

— Слышал, — ответил юноша. — Но скажите, Кристина, что было дальше, когда вы оказались на белой лошади?

— Я не шевелилась и покорно лежала в седле. Понемногу ужас, в который меня повергло это жуткое приключение, сменился каким-то странным оцепенением. Черная фигура поддерживала меня, и я уже не пыталась освободиться. Меня охватил непонятный покой, как будто я находилась под благотворным воздействием какого-то эликсира. Голова была удивительно ясной, глаза привыкли к темноте, которая, впрочем, то здесь, то там прерывалась пятнами слабого света. Я поняла, что мы находимся в узкой круговой галерее, проходящей по окружности через огромные подземелья Оперы. Один раз, друг мой, один только раз я спускалась в подвалы, но добралась лишь до третьего подземного этажа, не осмелясь идти ниже. А под моими ногами простирались еще два этажа, где мог разместиться целый город. Но меня испугали мелькавшие там, внизу, фигуры, и я поспешно вернулась наверх. Мне показалось, что я увидела внизу черных демонов, которые стояли возле огромных котлов и ворочали своими лопатами, поддерживая огонь в печах, а печи угрожающе раскрывали широкие красные пасти… Так вот, когда Цезарь неторопливо вез меня той кошмарной ночью, я вдруг заметила вдалеке — это было очень далеко — совсем крошечных, будто я видела их через перевернутый бинокль, черных демонов, которые стояли перед красными огнедышащими печами. Они то появлялись из темноты, то снова исчезали… Наконец исчезли совсем. Молчавший человек поддерживал меня по-прежнему, а Цезарь уверенно шел сам, без понуканий. Я не помню, даже приблизительно, сколько времени длилось это путешествие, мне только казалось, что мы без конца поворачиваем и спускаемся по какой-то странной спирали все ниже и ниже, к самому центру преисподней, или, может быть, это у меня кружилась голова. Хотя вряд ли: я все видела и воспринимала необычно отчетливо. В какой-то момент Цезарь приподнял голову, шумно втянул ноздрями воздух и ускорил шаг. Скоро я почувствовала сырость в воздухе, и тут Цезарь остановился. Темнота отступила. Теперь нас окружало голубоватое свечение. Я огляделась по сторонам: мы находились на берегу озера, свинцовые воды которого терялись вдали, в полной темноте, но голубой свет освещал нас, и я увидела маленькую лодку, привязанную к железному кольцу на дощатом причале.

Разумеется, я слышала о том, что где-то глубоко в подземельях существует озеро, поэтому для меня не было во всем этом ничего сверхъестественного. Но представьте себе обстоятельства, при которых я оказалась на берегу. Души мертвых, приближающиеся к Стиксу[15], не могли бы ощущать большее беспокойство! Сам Харон[16] не мог бы выглядеть более мрачным и молчаливым, чем тот, кто перенес меня в лодку. Возможно, действие успокаивающего эликсира ослабло? Или свежий воздух этого места окончательно привел меня в чувство? Как бы то ни было, мое оцепенение исчезло, я зашевелилась, и при этом движении снова пробудился мой страх. Видимо, мой мрачный спутник заметил это, потому что прогнал Цезаря, который быстро растворился в темноте галереи, и я услышала только звонкий стук копыт по камням, потом человек отвязал лодку, сел за весла и начал быстро и сильно грести. Его глаза под маской не отрывались от меня; я ощущала тяжелый взгляд неподвижных зрачков. Озеро было удивительно тихим и спокойным. Некоторое время мы скользили в голубоватом свете, затем снова погрузились в темноту и причалили к невидимому берегу. Лодка ткнулась во что-то твердое. Меня подняли на руки, и я снова нашла в себе силы закричать. Я закричала, потом вдруг замолкла, будто оглушенная внезапно вспыхнувшим светом. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела комнату, все украшение которой составляли цветы, величественные и вместе с тем глупые цветы в корзинах — глупые из-за шелковых лент, которыми они были связаны; такие цветы продаются в лавочках на бульварах, слишком нарядные — подобно тем, что я обыкновенно находила в своей артистической после каждой премьеры. Так вот, в центре этого по-парижски назойливого великолепия стоял человек в маске со скрещенными на груди руками и говорил мне: «Успокойтесь, Кристина, вам ничего не грозит». Это был «голос»! Моя ярость была не меньшей, чем мое удивление. Я бросилась к нему, чтобы сорвать маску и увидеть лицо «голоса». Человек сказал снова: «Вам ничего не грозит, Кристина, если только вы не тронете маску». С этими словами он мягко взял меня за руки и заставил сесть. Потом упал передо мной на колени и замолчал.

Этот униженный жест придал мне храбрости. Свет, который рельефно подчеркивал все предметы вокруг, вернул меня к действительности. Каким бы сверхъестественным ни казалось это приключение, теперь оно разворачивалось в окружении обычных вещей, которые можно увидеть и потрогать. Ковры на стенах, мебель, канделябры, вазы с цветами в позолоченных корзиночках, о которых я даже могла бы сказать, где они были куплены и сколько они стоили, каким-то фатальным образом возвращали меня в атмосферу обычного буржуазного салона, банальность и пошлость которого, однако, можно понять и извинить хотя бы потому, что он находится в подземелье. Разумеется, я оказалась в жилище какого-то чудака, который, как и многие другие, почему-то поселился в подвалах из-за недосмотра или попустительства администрации, который нашел убежище в самой сердцевине вавилонской башни, где интригуют, поют на разных языках и объясняются в любви на разных наречиях.

Этот «голос», который я сразу узнала под маской, стоял передо мной на коленях, и это был обычный человек! Я больше не думала об ужасном положении, в котором находилась, я даже не задавалась вопросом, что со мной будет, какой дьявольский замысел привел меня в этот салон и какая роль мне уготована: узницы или наложницы? Я только твердила про себя: «Голос» — всего лишь человек!» И вдруг расплакалась.

Человек, который все еще стоял на коленях, понял причину моих слез и сказал: «Да, Кристина! Я не ангел, не гений и не призрак… Я — Эрик!»

Здесь Кристина снова прервала свой рассказ. Молодым людям почудилось, что позади них прокатилось эхом: «Эрик!» Они разом обернулись и только теперь заметили, что уже стемнело. Рауль попытался встать, но Кристина удержала его.

— Останьтесь! Я хочу, чтобы вы узнали все именно здесь.

— Почему именно здесь, Кристина? Я боюсь, что вы простудитесь.

— Бояться нам надо только люков, мой друг, а здесь мы на краю света, далеко от них… Кроме того, я не должна встречаться с вами за пределами театра. Не будем давать повода для подозрений.

— Кристина! Кристина! Что-то мне подсказывает, что мы напрасно решили дожидаться завтрашнего вечера — нам надо бежать немедленно!

— Я же сказала вам: если он не услышит меня завтра вечером, он будет очень страдать.

— Нельзя уйти от Эрика и при этом не причинить ему боль…

— Вы правы, Рауль, и я знаю, что мое бегство убьет его. Но шансы у нас равны, — глухим голосом добавила девушка, — потому что мы тоже рискуем: он может убить нас.

— Так он вас очень сильно любит?

— До безумия!

— Но ведь его жилище легко найти. Можно пойти к нему. Если Эрик никакой не призрак, а обычный человек, с ним можно поговорить, ну а если что, так и заставить держать ответ…

Кристина решительно покачала головой:

— Нет, нет! С Эриком ничего сделать нельзя… От него можно только бежать!

— Но почему же вы к нему вернулись, хотя могли и не делать этого?

— Потому что так было нужно. Вы это поймете, когда узнаете, как я ушла от него…

— Ах, как я его ненавижу! — вскричал Рауль. — А теперь, Кристина, прежде чем выслушать вашу необыкновенную любовную историю до конца, я хотел бы знать: вы его ненавидите?

— Нет! — коротко ответила Кристина.

— Все ясно! Ничего больше не говорите. Вы его любите! Ваш страх и ваш ужас — все это любовь, любовь извращенная, такая, в которой обычно не признаются даже самим себе! Такая любовь бросает в дрожь, когда о ней думают… Еще бы: любовь к человеку, живущему в подземном дворце!

Юноша саркастически усмехнулся, и девушка резко сказала ему:

— Я вижу, вы хотите, чтобы я снова ушла туда! Берегитесь, Рауль, я говорю вам: я уже не вернусь оттуда!

Тягостное молчание будто придавило всех троих: двух несчастных влюбленных и тень, которая слушала их…

— Не сердитесь, Кристина, — медленно начал Рауль, — но я хотел бы знать, какие чувства он вам внушает, если в душе у вас нет ненависти.

— Ужас и отвращение! — Она проговорила это с такой силой, что резкий звук заглушил ночные вздохи. — Да, ужас, — продолжала она с нарастающей горячностью. — Он внушает мне ужас, но ненависти во мне нет. За что его ненавидеть, Рауль? Он был у моих ног там, в своем подземном жилище на озере. Он обвинял и проклинал себя, молил о прощении! Он сам признался в своем злодействе. Он меня действительно любит! Он бросил к моим ногам свою жестокую любовь, которая заставила его похитить меня и унести в подземелье, но он ничем меня не оскорбил — только ползал по полу, стонал и рыдал… Когда я сказала ему, что буду презирать его, если только он немедленно не отпустит меня, если не вернет свободу, которую так жестоко отобрал, Эрик с готовностью предложил отвести меня обратно. И в тот момент, когда он поднялся, я вспомнила, что хотя он — не призрак, не ангел, не гений, он — тот самый «голос», божественный голос, который пел мне, и я осталась. Мы больше не сказали друг другу ни единого слова. Он взял лиру и запел романс Дездемоны — запел голосом ангела! Когда я вспомнила, как сама пела его, мне стало стыдно. Знаете, друг мой, в музыке бывает так, что внешний мир перестает существовать, и не остается больше ничего, кроме звуков, которые поражают вас прямо в сердце. Мое странное приключение было забыто. Остался только «голос», и я следовала за ним, опьяненная высшей гармонией, я превратилась в частицу Орфеева стада. «Голос» увлекал меня в страну боли и радости, пытки, отчаяния и блаженства, в страну смерти и счастливой супружеской любви. Я слушала, а он пел… Он пел какие-то неизвестные мне арии, какую-то новую музыку, которая вызвала во мне странное чувство неги, истомы и покоя… Она возносила мою душу, успокаивала ее, увлекала в запредельную мечту. И я заснула.

Открыв глаза, я увидела, что лежу в шезлонге в просто обставленной маленькой комнате с единственной кроватью из красного дерева, с обтянутыми шелком стенами, которую освещала лампа, стоявшая на комоде в стиле Луи-Филиппа. Я провела ладонью по лбу, словно пытаясь прогнать дурной сон. Увы, очень скоро я убедилась, что это не сон! Я была пленницей и могла выйти из комнаты только в прекрасно оборудованную ванную с холодной и горячей водой. Вернувшись, я заметила на комоде записку, написанную красными чернилами, которая напомнила мне о моем плачевном положении и прогнала всяческие сомнения, если они еще оставались. «Милая моя Кристина, — говорилось в записке, — я хочу, чтобы Вы не беспокоились по поводу своей участи. На земле у Вас нет более верного и почтительного друга, чем я. В настоящее время Вы одна в этом доме, который принадлежит Вам. Я отправляюсь в город, чтобы купить Вам все необходимое».

Итак, я попала в руки сумасшедшего! Что со мной будет? И как долго этот негодяй собирается держать меня в своей подземной тюрьме? Я, как безумная, бросилась искать выход из этого дома, но не нашла. Я горько ругала себя за свое глупое суеверие и даже с каким-то извращенным удовольствием вспоминала наивность, с какой слушала у себя в артистической голос гения музыки. Когда человек глуп, ему остается готовиться к самому худшему, чего он, впрочем, и заслуживает; мне захотелось исхлестать себя, и я стала издеваться над собой и оплакивать себя одновременно. Вот в таком состоянии нашел меня Эрик.

Три раза коротко постучав в стену, он спокойно вошел через дверь, которую я так и не смогла найти и которую он оставил незапертой. Он был нагружен картонками и пакетами, которые свалил на кровать, а я тем временем осыпала его оскорблениями, пытаясь сорвать с него маску, требуя показать свое лицо, если это лицо честного человека. Он ответил мне с величайшим спокойствием: «Вы никогда не увидите лицо Эрика», и мягко попенял мне за то, что я не удосужилась привести себя в порядок в такой поздний час. Он соблаговолил сообщить мне, что было уже два часа пополудни. Он дал мне полчаса на туалет, потом пригласил пройти в столовую, где нас ждал праздничный обед. Мне жутко хотелось есть, но прежде я решила принять ванну, предусмотрительно захватив с собой острые ножницы, которыми решила лишить себя жизни, если Эрику вздумается делать глупости. Ванна пришлась как нельзя более кстати, и когда я вернулась в комнату, у меня уже созрела здравая мысль: ничем не оскорблять и не раздражать его, чтобы скорее получить свободу. Он первым заговорил о своих планах насчет меня и сказал — как он заявил, чтобы меня успокоить, — что ему слишком нравится мое общество, поэтому он не намерен лишаться его в ближайшее время, на что он имел слабость согласиться накануне, в растерянности от моей гневной вспышки. Теперь же я должна понять, что мне нечего бояться в этом доме. Он меня любит, но будет говорить об этом, только когда я позволю, а остальное время мы будем проводить в мире музыки. «Что значит остальное время?» — поинтересовалась я, на что он твердо ответил: «Пять дней». — «А потом я буду свободна?» — «Вы будете свободны, Кристина, ибо по прошествии этих пяти дней вы перестанете бояться меня и, вернувшись к себе, время от времени станете навещать бедного Эрика».

Тон, которым он произнес эти слова, потряс меня, я услышала в нем такую непритворную боль и такое глубокое отчаяние, что взглянула на Эрика с невольной жалостью. Мне не было видно за маской его глаз, да в этом и не было необходимости, потому что из-под нижнего края таинственного лоскута из черного шелка выкатились, одна за другой, несколько слезинок. Он молча указал мне на стул рядом с собой за небольшим круглым столом, занимавшим центр комнаты, где накануне он играл для меня на лире. Я с большим аппетитом съела несколько раков, крылышко курицы, спрыснутое токайским вином, которое он привез, по его словам, из погребков Кенигсберга, где когда-то бывал сам Фальстаф. Что касается моего хозяина, он ничего не ел и не пил. Я спросила, какой он национальности и не намекает ли его имя на скандинавское происхождение. Он ответил, что у него нет ни своего имени, ни родины и что он взял имя Эрик совершенно случайно. Потом я спросила, почему он, если уж так любит меня, не нашел иного способа сказать мне об этом, кроме как тащить меня с собой и запирать в подземелье. «Очень трудно заставить полюбить себя в могиле», — заметила я. На что он странным голосом ответил, что каждый устраивает свои свидания, как может. После чего он встал и протянул мне руку, собираясь показать свое жилище, но я поспешно отдернула свою и слабо вскрикнула. Я коснулась чего-то костистого, холодного и влажного — я вспомнила, как пахнут смертью его руки. «О, простите! — пробормотал он и открыл перед мной дверь. — Вот моя комната, она может показаться вам любопытной… если, конечно, вы захотите посмотреть ее». Я нисколько не колебалась: его поведение, его учтивые слова, весь его вид внушали мне доверие, и потом я чувствовала, что бояться не следует.

Я вошла. Мне показалось, что я попала в склеп. Стены были обиты черной тканью, только вместо белых крапинок, обычно украшающих траурный креп, на ней были начертаны пять нотных линеек — нотная запись «Dies irae»[17]. Посреди комнаты возвышался балдахин, с которого свешивался занавес из красной парчи, а под балдахином стоял открытый гроб. Я невольно отшатнулась при виде этого зрелища. «Вот здесь я сплю, — сказал Эрик. — В жизни надо привыкнуть ко всему, даже к вечности». Я отвернулась, и мой взгляд упал на клавиатуру органа, занимавшего большую часть стены. На пюпитре лежали листы бумаги, испещренные красными нотными знаками. Я спросила позволения посмотреть их и на первом листке прочитала: «Торжествующий Дон Жуан».

«Да, — сказал он, — иногда я сочиняю. Вот уже двадцать лет, как я начал это произведение. Когда оно будет закончено, я возьму его с собой в гроб и усну вечным сном». — «Тогда надо как можно дольше работать над ним», — заметила я. «Иногда я сочиняю по пятнадцать дней и ночей кряду и все это время не слышу и не вижу ничего, кроме музыки, а потом не притрагиваюсь к нотам годами». — «Вы не сыграете мне что-нибудь из вашего «Дон Жуана»?» — спросила я, втайне желая сделать ему приятное и преодолевая отвращение от вида этого жилища мертвеца. «Никогда не просите меня об этом, — мрачно ответил он. — Этот «Дон Жуан» написан не на слова Лоренцо д'Апонте, которого вдохновляли вино, любовные похождения и порок и которого в конце концов покарал бог. Лучше я сыграю вам Моцарта, если хотите; он исторгнет слезы из ваших прекрасных глаз и внушит вам благие мысли. А мой «Дон Жуан», Кристина, пылает, хоть огонь божьего гнева еще и не поразил его». После этого мы вернулись в салон. Я заметила, что в доме нет ни одного зеркала, и собралась было сказать об этом, но Эрик уже сидел за пианино. «Видите ли, Кристина, бывает музыка настолько страшная, что пожирает всех, кто к ней приближается. К вашему счастью, вы еще не слышали такой музыки, иначе вы потеряли бы весь свой румянец, и вас никто бы не узнал там, наверху, в вашем мире. Поэтому будем петь оперную музыку, Кристина Даэ».

Он произнес эти слова «Будем петь оперную музыку, Кристина Даэ» так, будто бросил мне в лицо оскорбление. Но мне было не до того, чтобы анализировать его слова и тон, каким они были сказаны, — мы сразу начали дуэт из «Отелло», и над нашими головами уже начинал витать дух шекспировской трагедии. Он предоставил мне партию Дездемоны, которую я запела с подлинным отчаянием и потрясением, какого никогда до того дня не испытывала. Соседство ужасного партнера, вместо того чтобы лишить меня сил, дарило мне необычайное вдохновение. Обрушившиеся на меня события странным образом возносили мою душу к вершинам поэзии, я находила такие оттенки звучания, которые привели бы в восхищение любого настоящего музыканта. А его голос гремел, его жаждущая мщения душа трепетала в каждом звуке. Вокруг нас в душераздирающих звуках слились любовь, ревность, гнев. Глядя на черную маску Эрика, я представляла черное лицо венецианского мавра. Это был сам Отелло. Я ждала, что вот-вот он примется убивать меня и я упаду под его ударами, и однако же, как робкая Дездемона, я не сделала ни одного движения, чтобы убежать, чтобы избежать его ярости. Напротив, я, как заколдованная, тянулась к нему, находя неизъяснимое удовольствие в том, чтобы умереть в вихре страсти, но перед смертью я хотела увидеть и унести с собой его черты, которые должен был преобразить огонь вечного искусства. Я хотела увидеть лицо «голоса» и инстинктивно, быстрым, не зависящим от моего желания жестом, сорвала с него маску…

О ужас! Ужас! Ужас!

Кристина остановилась, и в ее широко раскрытых глазах будто застыло страшное видение, а ночное эхо, повторявшее до этого имя Эрика, теперь трижды повторило возглас: «О ужас!» Рауль и Кристина, еще теснее объединенные жутким рассказом, подняли глаза к звездам, которые безмятежно сияли в чистом спокойном небе.

— Как странно, Кристина, — сказал Рауль, — что эта ночь, такая нежная и мирная, как будто наполнена стонами. Она словно горюет вместе с нами.

Девушка отвечала:

— Теперь, когда вы узнали эту тайну, в ваших ушах, как и в моих, всегда будут звучать стоны.

Она сжала в своих руках сильные надежные руки Рауля и, вздрогнув, продолжала:

— Да! Да! Даже если я проживу сто лет, я всегда буду слышать тот нечеловеческий вопль, который он издал, — крик адской боли и ярости.

О Рауль, какой ужас! Как от него избавиться, если в моих ушах вечно будет звучать его крик, а в глазах стоять его лицо! Какой ужас! Как избавиться от него и как вам его описать?.. Вы видели черепа, высушенные безжалостным временем, и, может быть, вы видели и его мертвую голову той ночью в Перросе, если только это не было жуткой галлюцинацией. Потом, на прошлом бале-маскараде вы видели Красную смерть! Так вот, те головы мертвецов были неподвижны и, можно сказать, мертвы. Но представьте себе, если сможете, маску смерти, которая вдруг оживает, чтобы своими черными глазницами, провалом носа и рта выразить нечеловеческую ярость, ярость демона, и представьте, что в этих глазницах нет глаз, потому что, как я узнала позже, его глаза видны только глубокой ночью. Пригвожденная к стене, я, наверное, представляла собой образ безумного ужаса, а он — чудовищного уродства.

Тогда он подошел ко мне, и я услышала перед собой страшный скрежет зубов, идущий из провала безгубого рта, и когда я без сил опускалась на колени, Эрик обрушил на меня град безумных беспощадных слов и неистовых проклятий… Если бы только я знала! Если бы только знала! Он наклонился надо мной. «Смотри! — кричал он. — Ты ведь хотела видеть! Смотри же! Наслаждайся! Напои свою душу моим проклятым уродством! Смотри на лицо Эрика! Теперь ты знаешь, как выглядит «голос». Скажи, неужели тебе было недостаточно слышать меня? Ты захотела узнать, на что я похож. О, как вы любопытны, женщины!»

И он начал безумно хохотать, повторяя: «Как же вы любопытны, женщины!» — хриплым, громовым, страшным голосом. Еще он говорил что-то вроде: «Теперь ты довольна? Не правда ли, я красавец? Когда меня увидит женщина, она уже моя! Она полюбит меня на всю жизнь. Ведь я из породы Дон Жуанов». Потом он выпрямился во весь свой рост и, уперев руки в бока, подергивая плечами и покачивая той отвратительной штукой, которая заменяла ему голову, загремел: «Смотри на меня! Смотри! Я — торжествующий Дон Жуан!» Я отвернулась, умоляя о пощаде, а он грубо схватил меня за волосы своими ужасными мертвыми руками и снова повернул мое лицо к себе.

— Довольно! Довольно! — прервал ее Рауль. — Я убью его! Я убью его! Ради бога, скажи, Кристина, где находится это озеро и это жилище. Я должен его убить!

— Замолчи, Рауль, если действительно хочешь это узнать.

— Да! Я хочу знать, зачем ты туда вернулась. В этом-то вся тайна, Кристина. Никакой другой нет! Но в любом случае я найду его и убью.

— Ах, милый Рауль, послушай же меня! Послушай, если хочешь все знать. Он схватил меня за волосы и потом… потом произошло нечто, еще более ужасное…

— Ну что ж, продолжай, — мрачно проговорил Рауль. — Только поскорее!

— Потом он прошипел: «Что? Ты меня боишься? Ты, может быть, думаешь, что на мне еще одна маска? Думаешь, что это маска? Так сорви ее, как и первую! Давай же, давай! Я хочу этого! Давай сюда твои руки! Если у тебя недостает сил, я помогу тебе, и мы вдвоем сорвем эту проклятую маску!» Я бросилась к его ногам, но он вонзил мои пальцы в свое лицо, жуткое лицо урода. Моими ногтями он начал рвать свою кожу, свою страшную кожу мертвеца. «Смотри! — рычал он, и в его горле что-то жутко клокотало. — Смотри и знай, что я весь создан из смерти! С головы до ног! Знай, что тебя любит труп, тебя обожает труп и никогда он тебя не оставит. Никогда! Я сделаю другой гроб, побольше, когда наша любовь иссякнет. Смотри, я уже не смеюсь, я плачу… Я плачу о тебе, Кристина, о той, которая сорвала с меня маску и потому никогда не должна расставаться со мной! Пока ты не знала, что я так уродлив, ты могла вернуться… и я знаю, что ты бы вернулась, но теперь, когда ты увидела мое уродство… теперь я тебя не отпущу! Зачем ты захотела увидеть меня, безумная? Даже мой отец не видел меня, даже моя мать, чтобы больше меня не видеть, со слезами подарила мне мою первую маску».

Наконец он меня отпустил и повалился на пол, отвратительно икая и всхлипывая, потом, как змея, пополз в свою комнату, захлопнул за собой дверь, и я осталась со своим ужасом и со своими тревожными мыслями, но по крайней мере избавленная от мерзкого зрелища. Буря сменилась глубокой, как могила, тишиной, и я стала размышлять о последствиях своего неосторожного поступка. Впрочем, последние слова чудовища были достаточно красноречивы. Я сама себя сделала вечной пленницей, и причиной всех моих несчастий было мое любопытство. Ведь он предупреждал меня… Он же говорил, что мне не грозит никакая опасность, пока я не прикоснусь к маске, а я сорвала ее! Я проклинала свою неосторожность, но с содроганием думала, что логика его безупречна. Да, я бы вернулась, непременно бы вернулась, если бы не увидела его лицо… Ведь он меня глубоко тронул, заинтересовал, разжалобил своими слезами под маской, и я не осталась бы безучастной к его мольбам. Наконец, я не могла быть неблагодарной, ибо его голос коснулся меня своим гением. Я бы вернулась! А теперь, доведись мне выйти из этих катакомб, я бы ни за что этого не сделала. Разве мыслимо вернуться в могилу и похоронить себя заживо вместе с трупом, который тебя любит?

По некоторым его поступкам во время той сцены, по тому, как он сверлил меня черными отверстиями своих невидимых глаз, я могла судить о необузданности его страсти. Ведь я была совершенно беззащитна, а он меня не тронул, значит, в этом чудовище есть что-то от ангела, может быть, он и есть в какой-то степени ангел музыки, и он был бы настоящим ангелом, если бы бог одарил его красотой, вместо того чтобы облечь в мерзкую оболочку. После того как за ним закрылась дверь той страшной комнаты, где стоял гроб, я, испугавшись уготованной мне участи, снова проскользнула в свою комнату, взяла ножницы, чтобы лишить себя жизни, и вдруг послышались звуки органа…

Тогда, мой друг, я начала понимать, почему Эрик с таким пренебрежением отозвался об оперной музыке. То, что я услышала, не идет ни в какое сравнение с тем, что слышала до сих пор. Его «Торжествующий Дон Жуан» — не было никакого сомнения в том, что он бросился к своему шедевру, чтобы забыть недавнюю отвратительную сцену, — так вот, его «Дон Жуан» сначала показался мне только долгим, страшным и величественным рыданием, в которое бедный Эрик вложил всю свою боль. Я вспомнила листки с красными нотными значками и представила, что эта музыка написана его кровью. Она вела меня по всем кругам адской пытки, заставляла спускаться до самых глубин пропасти, в которой живет этот урод, она рассказывала, как Эрик бьется своей отвратительной головой о мрачные стены этого ада, как прячется там, чтобы не пугать людей. Уничтоженная, трепещущая, преисполненная жалостью, я присутствовала при рождении мощных аккордов, придавших скорби божественное величие. Потом рвущиеся из бездны звуки слились в один мощный угрожающий поток, и он поднимался в небо, как орел поднимается к солнцу. Эта торжествующая симфония, казалось, зажигала своим огнем весь мир, и я поняла, что труд божий наконец завершен и что уродство, поднятое на крыльях Любви, осмелилось взглянуть в лицо Красоте. Я была словно пьяная и сама отворила дверь, отделявшую меня от Эрика. Услышав меня, он поднялся, но обернуться не посмел.

«Эрик, — вскричала я, — покажите ваше лицо и не бойтесь! Клянусь вам, что вы — самый несчастный и самый благородный из людей, и если Кристина Даэ когда-нибудь отныне и будет вздрагивать при виде вас, так это только потому, что она будет думать при этом о величии вашего гения!»

Тогда Эрик обернулся, потому что поверил мне, и я сама — увы! — поверила себе… Он с торжеством воздел к небу руки и упал к моим ногам, бормоча слова любви… Слова любви выходили из его мертвого рта, и музыка смолкла… Он поцеловал край моего платья и не увидел, как я закрыла глаза от отвращения.

Что еще сказать вам, мой друг? Теперь вы знаете все. В продолжение двух недель я лгала; моя ложь была так же ужасна, как то чудовище, которое меня на нее вдохновляло, и такой вот ценой мне удалось получить свободу. Я сожгла его маску. Теперь, даже когда он не пел, он без страха встречал мой взгляд и смотрел на меня, как побитая собака смотрит на хозяина. Он был моим верным рабом и окружил меня самой нежной заботой. Вскоре я стала внушать ему такое доверие, что он брал меня на прогулку на берег озера, и мы катались в лодке по его свинцовым водам; в последние дни моего заточения мы даже выходили за решетку, которая отгораживает подземелья от улицы Скриба. Там ждал экипаж, который увозил нас в пустынный ночной Булонский лес.

Та ночь, когда мы с вами встретились, едва не стала для меня роковой, потому что он очень ревнует меня к вам, и я так и не сумела усыпить его ревность, хотя без конца повторяла о вашем скором отъезде. Наконец через две недели, в течение которых я поочередно сгорала от жалости, восторга, отчаяния и ужаса, когда я сказала: «Я вернусь!» — он мне поверил.

— И вы вернулись, Кристина, — тихо произнес Рауль.

— Это правда, мой друг, и я должна сказать, что его страшные угрозы в день моего освобождения заставили меня сдержать слово, а его душераздирающие рыдания, которые, уходя, я слышала с порога склепа, да, эти рыдания, — повторила Кристина, горестно качая головой, — привязали меня к несчастному сильнее, чем я сама предполагала в момент прощания. Бедный Эрик! Бедный Эрик!

— Кристина, — начал Рауль, поднимаясь на ноги, — вы говорите, что любите меня, но не прошло и нескольких часов после того, как вы вышли на свободу, как вы уже снова вернулись к нему. Вспомните бал-маскарад.

— Так было условлено. Вы тоже вспомните, что эти несколько часов я провела с вами, Рауль… несмотря на большую опасность для нас обоих.

— Все эти несколько часов я сомневался в том, что вы любите меня.

— И вы до сих пор в этом сомневаетесь? Так знайте же, что каждая моя встреча с Эриком усиливала мой ужас и мое отчаяние, потому что эти встречи не успокаивали его, на что я надеялась, а напротив — он все больше сходил с ума от любви, и я боюсь… Да, я очень боюсь!

— Вы его боитесь, но любите ли вы меня? А если бы Эрик был красив, любили ли бы вы меня, Кристина?

— Несчастный! Зачем испытывать судьбу? Зачем спрашивать меня о том, что я прячу на самом дне своей души, как прячут грех?

Кристина тоже встала, обняла юношу своими прекрасными дрожащими руками и произнесла:

— Послушайте, жених вы мой однодневный! Если бы я вас не любила, я бы не позволила вам поцеловать себя. В первый и последний раз. Получайте!

Она приблизила к нему лицо, он поцеловал ее в губы, и окружавшая их ночь испустила такой стон, что они бежали, будто от надвигающейся бури, когда их глазам, в которых застыл страх перед Эриком, предстала огромная ночная птица, которая сверху смотрела на них двумя горящими глазами, будто повисшими на струнах лиры Аполлона.

XIV. «Любитель люков» наносит удар

Рауль и Кристина бежали, не останавливаясь. Они промчались по крыше, откуда вслед им смотрели горящие глаза, и остановились только на восьмом этаже. В тот вечер спектакля не было, и коридоры Оперы были пусты.

Неожиданно перед молодыми людьми выросла странная фигура, преградившая им путь.

— Сюда нельзя! — И показала рукой на другой коридор, по которому они должны были выйти к кулисам.

Рауль хотел остановиться, потребовать объяснений.

— Проходите быстрее! — приказал странный человек в одежде, напоминавшей плащ, и в восточной шапочке с кисточкой, похожей на турецкую феску.

Кристина быстро увлекла Рауля дальше.

— Кто это такой? — спросил юноша.

— Это Перс, — ответила Кристина.

— Что он здесь делает?

— Кто его знает! Он постоянно торчит в Опере.

— Из-за вас я веду себя, как трус, — недовольно заметил еще не успокоившийся Рауль. — Вы заставляете меня убегать от опасности, а такое случается впервые в моей жизни.

— Фи, — фыркнула Кристина, которая между тем начала успокаиваться. — А я думаю, что мы испугались собственной тени.

— Если это был Эрик, надо было бы пригвоздить его к лире Аполлона, как это делают с летучими мышами бретонские крестьяне, прибивая их к стенам, и с ним было б покончено.

— Храбрый мой Рауль, сначала вам пришлось бы подняться на лиру, а это совсем нелегко.

— И эти горящие глаза были там…

— Теперь и вы, так же как я, готовы видеть Эрика повсюду. Но потом, успокоившись, вы скажете себе: «Я принял за горящие глаза две золотые звездочки, которые светили через струны лиры».

И Кристина спустилась еще на один этаж. Рауль шел следом.

— Если вы окончательно решились бежать, Кристина, я еще раз предупреждаю вас, что лучше всего бежать немедленно. Зачем ждать до завтра? Может быть, он слышал наш сегодняшний разговор?

— Да нет же, нет! Повторяю вам: он работает над своим «Дон Жуаном», и ему не до нас.

— Однако вы не совсем уверены в этом и постоянно оглядываетесь.

— Пойдемте в мою артистическую, — досадливо сказала девушка, — и покончим с этим разговором.

— Давайте лучше выйдем из театра.

— Ни за что до самого побега! Я дала ему слово встречаться с вами только здесь.

— Мне еще повезло, что он вам это разрешил. — В голосе Рауля зазвучали язвительные нотки. — Знаете, вы проявили большое мужество, разыграв эту комедию нашего обручения.

— Но ведь он об этом знает. Он сам сказал мне: «Я верю вам, Кристина. Господин де Шаньи влюблен в вас и должен уехать. Пусть он тоже узнает до своего отъезда, что значит быть несчастным…»

— Что он хотел этим сказать?

— Это я должна спросить вас, мой друг: неужели всегда так несчастен человек, когда он любит?

— Да, Кристина, когда он любит и когда не уверен, что любят его.

— Вы имеете в виду Эрика?

— И Эрика, и себя, — грустно и задумчиво покачал головой юноша.

Тем временем они подошли к артистической Кристины.

— Неужели вы себя чувствуете здесь в большей безопасности? — спросил Рауль. — Если вы слышали его через стены, тогда и он может слышать нас.

— Нет! Он дал мне слово не приходить сюда, и я верю его слову. Эта ложа и та моя комната в доме на озере принадлежат мне и только мне.

— Как же вы смогли выйти отсюда и оказаться в темном коридоре, Кристина? Давайте попробуем вспомнить все, что вы тогда делали.

— Это опасно, мой друг, потому что зеркало опять может повернуться, и если я не успею отскочить, я снова попаду в тайный коридор, ведущий к берегам озера. Тогда мне опять придется звать Эрика на помощь.

— И он вас услышит?

— Откуда бы я его ни позвала, он меня услышит. Он сам мне это сказал. Не следует думать, Рауль, что это обыкновенный человек, которому просто нравится жить под землей. Он гений, он делает то, чего никто сделать не может, знает то, что никому не известно.

— Берегитесь, Кристина, вы опять делаете из него сверхъестественное существо.

— Нет, он не сверхъестественное существо; это — человек неба и земли, и этим все сказано!

— Человек неба и земли! Вот как вы заговорили! Вы все еще готовы бежать?

— Да, завтра.

— Хотите, я скажу вам, почему вы должны сделать это нынче ночью?

— Скажите, дорогой.

— Потому что завтра вы не решитесь на это!

— Тогда, Рауль, вы увезете меня против моей воли. Мы же договорились…

— Итак, завтра в полночь я буду в вашей артистической, — мрачно заявил юноша. — Что бы ни случилось, я сдержу слово. Вы сказали, что после представления он будет ждать вас в столовой на озере?

— Там он и назначил мне свидание.

— А как вы к нему попадете, если не знаете, как выйти через зеркало?

— Я просто пойду прямо к озеру.

— Через подземелье? Через лестницы и коридоры, где ходят машинисты и рабочие сцены? Как вы сделаете это незаметно? Все зрители побегут за Кристиной Даэ, и вы приведете к озеру целую толпу.

Тогда Кристина достала из шкатулки огромный ключ и показала Раулю.

— Вот ключ от решетки подвала на улице Скриба.

— Теперь мне все ясно, Кристина. Вы можете дать мне этот ключ?

— Никогда! — с горячностью ответила она. — Это было бы предательством!

И тут Рауль увидел, как смертельная бледность разлилась по щекам девушки.

— О господи! Эрик! Эрик! Сжальтесь надо мной!

— Замолчите, — приказал юноша. — Вы же сами сказали, что он не может вас услышать.

Однако поведение певицы становилось все более непонятным. Сцепив пальцы, она затравленно повторяла:

— О господи! О боже мой!

— В чем дело? — испугался Рауль.

— Кольцо…

— Что кольцо? Умоляю, Кристина, придите в себя.

— Золотое кольцо, которое он мне дал. И при этом добавил: «Я даю вам свободу, Кристина, но с условием, что это кольцо всегда будет на вашем пальце. Пока оно у вас, вы будете в безопасности, и Эрик останется вашим другом. Но если вы с ним расстанетесь, горе вам, Кристина: Эрик сумеет отомстить!» А теперь кольцо пропало! Горе нам!

Они напрасно искали подарок Эрика в комнате. Его нигде не было, и беспокойство девушки все росло.

— По-моему, когда я позволила вам поцеловать меня там, наверху, под лирой Аполлона, — дрожа, вспоминала она, — кольцо соскользнуло с пальца и упало на улицу. Как же теперь его найти? Какая страшная опасность грозит нам, Рауль! Ах! Надо скорее бежать!

— Бежать немедленно! — как эхо откликнулся Рауль.

Но она медлила. Ему показалось, что сейчас она скажет «да». Однако ресницы ее дрогнули, и девушка сказала:

— Нет! Завтра!

С этими словами она поспешно, в полном смятении покинула его, продолжая на ходу бессознательно ощупывать пальцы, будто надеясь, что кольцо вот-вот обнаружится на своем месте.

Что касается Рауля, он пошел домой, чрезвычайно озабоченный тем, что услышал от Кристины.

— Если только я не вырву ее из лап этого негодяя, — вслух сказал он, ложась в постель, — она погибнет. Но я ее спасу!

Он потушил лампу, и в темноте на него нахлынула бессильная ярость. Он трижды выкрикнул:

— Негодяй! Негодяй! Негодяй!

Тут он внезапно приподнялся, опершись на локоть, и холодный пот выступил у него на висках. У подножия кровати, как тлеющие угольки, светились два глаза. Они пристально, настойчиво смотрели на юношу в кромешной тьме.

Рауль не был трусом и все-таки не мог унять дрожь. Он протянул руку, пошарил на ночном столике, нашел коробок спичек и зажег свечу. Горящие глаза исчезли. Ничуть не успокоенный, он подумал: «Она мне сказала, что его глаза можно видеть только в темноте, они исчезли, но он сам, возможно, еще здесь».

Он встал, осторожно обошел комнату, обшарив все углы, не забыв заглянуть даже под кровать, и в полном недоумении громко произнес:

— Ничего не понимаю. Нельзя же верить в подобные сказки. Где кончается реальность и где начинается фантастика? Не померещилось ли все это ей самой? А может быть, и мне померещилось? Может быть, никаких горящих глаз и не было, все это лишь игра воображения? Теперь я и сам не уверен в этом.

Он снова лег в постель и потушил свечу.

В темноте вновь заблестели два глаза.

Рауль вскрикнул. Усевшись в постели, он пристально всматривался в две горящие точки. Через некоторое время он собрал все свое мужество и неожиданно для себя самого выкрикнул:

— Это ты, Эрик? Человек, гений или призрак? Это ты?

И его пронзила жуткая догадка: «Если это он, то он на балконе».

Тогда он вскочил, прямо в ночной рубашке бросился к письменному столу и нащупал в ящике револьвер. Потом открыл стеклянную дверь балкона. Ночь была холодная. Рауль быстрым взглядом обвел пустой балкон и тут же вернулся, захлопнув за собой дверь. Залез под одеяло, с трудом унимая дрожь, положил револьвер на ночной столик рядом с собой.

И опять задул свечу.

Глаза по-прежнему светились на том же месте, у изножия кровати. Между кроватью и оконным стеклом, за стеклом, на балконе? Вот что интересовало Рауля. И еще — он хотел узнать, принадлежат ли эти глаза человеческому существу. Он наконец хотел знать все.

Хладнокровно, не спеша, стараясь не потревожить окружавшую его ночь, юноша взял револьвер и прицелился в темноту.

Он целил прямо между двух золотистых звездочек, смотревших на него со странным неподвижным блеском. Потом взял чуть выше: ведь если это глаза, и если над ними есть лоб, и если он не промахнется…

Выстрел страшным грохотом раскатился в тишине спящего дома… По коридорам застучали торопливые шаги. Рауль вытянул руку и, готовый выстрелить еще, всматривался в темноту.

На этот раз звездочки исчезли.

Загорелся свет, в комнату вбежали люди, и перепуганный граф Филипп затормошил брата.

— Что случилось, Рауль?

— Да нет, ничего, наверное, мне это привиделось во сне. Я стрелял по двум звездочкам, которые мешали мне уснуть, — ответил юноша.

— Ты бредишь? Ты заболел!.. Умоляю тебя, Рауль, что случилось? — И граф отобрал у него револьвер.

— Нет, нет! Это не бред!.. Впрочем, сейчас поглядим.

Он встал, накинул халат, надел шлепанцы, взял из рук слуги подсвечник и открыл балконную дверь.

Граф заметил, что окно пробито пулей на уровне человеческого роста. Рауль нагнулся, осматривая балкон.

— Ага! Кровь… Кровь! Вот и здесь кровь! Прекрасно! Призрак, из которого течет кровь, это уже не так страшно…

— Рауль! Рауль!

Граф тряс его, как трясут лунатика, чтобы привести в чувство.

— Не надо, брат, я же не сплю! — отбивался недовольный Рауль. — Ты же видишь эту кровь. Мне показалось, что это мне снится, но я выстрелил в Эрика, и вот его кровь…

Потом, как-то вдруг разволновавшись, добавил:

— В конце концов, может быть, я зря выстрелил, и Кристина не простит мне… Этого бы не произошло, если бы я опустил шторы, когда ложился спать.

— Рауль, ты с ума сошел? Проснись же!

— Опять ты за свое! Вы бы лучше, дорогой брат, помогли мне найти Эрика. Ведь призрак, из которого течет кровь, может…

Его прервал камердинер графа:

— Это правда, сударь, на балконе кровь.

Слуга принес лампу, и они увидели кровавый след, который тянулся вдоль края балкона к водосточному желобу и спускался по нему до самой земли.

— Друг мой, — сказал граф Филипп, — ты стрелял в кошку.

— Дьявольщина! — выругался Рауль, и этот крик болью отозвался в ушах графа. — Вполне возможно. С Эриком возможно все. Эрик? А может, кот? Или призрак? Живое существо или тень? С Эриком возможно все!

Рауль продолжал бормотать такие же странные и непонятные слова, которые были тесно и логически связаны с его собственными размышлениями и рассказом Кристины Даэ, но которые вконец убедили присутствующих, что юноша спятил. Сам граф начал опасаться того же самого, а позже судебный следователь, прочитав рапорт комиссара полиции, не знал, о чем и подумать.

— Кто такой Эрик? — спросил граф, сжимая руку брата.

— Это мой соперник. И если он еще жив, тем хуже для меня!

Граф отослал слуг, братья остались одни. Но камердинер графа услышал, как Рауль решительным тоном произнес за закрывшейся дверью:

— Сегодня ночью я украду Кристину Даэ!

Впоследствии эта фраза была передана судебному следователю Фору. Однако никому не известно, какой разговор произошел между братьями в ту ночь.

Слуги рассказывали, что это была не первая ссора между ними. Через стены слышны были крики, и не раз повторялось имя Кристины Даэ.

За завтраком — обычно граф завтракал в своем рабочем кабинете — Филипп приказал позвать к нему Рауля. Пришел Рауль, мрачный и молчаливый. Разговор был коротким.

Граф: Прочти вот это! (Он протянул брату газету и ткнул пальцем в одну из заметок.)

Виконт, шевеля губами, прочитал следующее:

«Сенсация в предместье: только что состоялось обручение мадемуазель Кристины Даэ, лирической певицы, и виконта Рауля де Шаньи. Если верить закулисным разговорам, граф Филипп поклялся, что в первый раз за всю историю семьи один из Шаньи не сдержит своего обещания. Поскольку любовь — и в Опере более чем где бы то ни было — всемогуща, возникает вопрос: какими средствами располагает граф Филипп, чтобы помешать своему брату повести к алтарю «Новую Маргариту»? Говорят, братья обожают друг друга, но вряд ли братская любовь одержит верх над просто любовью, пусть даже и мимолетной».

Граф (печально): Ты видишь, Рауль, что ты делаешь нас посмешищем. Эта девица совсем вскружила тебе голову своими рассказами о привидениях. (Значит, виконт передал брату рассказ Кристины.)

Виконт: Прощай, брат!

Граф: Значит, это решено? И сегодня ночью ты уезжаешь? Вместе с ней? Надеюсь, ты не сделаешь такой глупости! (Молчание виконта.) Я найду способ остановить тебя!

Виконт: Прощай, брат! (Выходит.)

Об этом разговоре судебному следователю поведал сам граф, который в последний раз в жизни увидит младшего брата в тот же вечер в Опере, за несколько минут до исчезновения Кристины.

Рауль провел весь день за приготовлениями к похищению.

Лошади, экипаж, кучер, продукты, багаж, деньги на дорогу, маршрут — было решено воспользоваться железной дорогой, чтобы сбить призрака со следа, — все это занимало мысли виконта до девяти вечера.

В девять часов к веренице экипажей перед ротондой присоединилась двухместная карета с плотно зашторенными окнами и поднятыми стеклами. В нее были впряжены две резвые лошади, на козлах сидел кучер, лица которого почти не было видно за многочисленными складками длинного шарфа. Перед этой каретой стояли еще три. Позже следствие установило, что это были экипажи Карлотты, неожиданно возвратившейся в Париж, Сорелли и графа Филиппа де Шаньи. Из двухместной кареты никто не выходил. Кучер все время оставался на козлах. Трое других кучеров также не покидали своих мест.

Какой-то неизвестный, закутанный в черное пальто, в черной шляпе из мягкого фетра прошел по тротуару между ротондой и экипажами. Казалось, он внимательно разглядывает двухместную карету. Он подошел к лошадям, потом к кучеру, затем удалился, не сказав ни слова. Следствие решило, что это был виконт де Шаньи, что касается меня, я в это не верю, потому что знаю, что в тот вечер, как обычно, виконт де Шаньи был в цилиндре, который, кстати, был найден позже. Я считаю, что это был призрак, который знал обо всем, как мы впоследствии увидим.

По какой-то случайности в тот вечер давали «Фауста». В зале собралась самая блестящая публика. Аристократическое предместье было почти в полном составе. В те годы владельцы абонементов еще неохотно делились своими ложами с финансовой и торговой элитой или с чужестранцами. А сегодня дело обстоит примерно следующим образом: ложей какого-нибудь маркиза, который по контракту является ее владельцем, пользуется торговец солониной вместе со всем своим семейством, поскольку платит за нее. А в ту эпоху такие случаи были большой редкостью. Ложи Оперы представляли собой салон, где встречались представители светского общества, некоторые из них и впрямь любили музыку.

Все эти аристократы знали друг друга, хотя и не поддерживали близких отношений. А лицо графа де Шаньи было знакомо всем.

Заметка в газете «Эпок» уже успела произвести определенный эффект, поэтому все глаза были устремлены к ложе, где в одиночестве, с безразличным видом восседал граф Филипп. Женская половина блестящего собрания была заинтригована в особенности, а отсутствие виконта давало обильную пищу перешептываниям за плавно колыхавшимися веерами. Кристину Даэ встретили довольно холодно: собравшаяся в тот вечер публика не простила ей столь дерзких притязаний.

Певица сразу же отметила недоброжелательность зала, и ей стало немного не по себе.

Завсегдатаи, которые считали себя в курсе любовных приключений виконта, не преминули злорадно улыбнуться, когда Маргарита начала петь. Они, не сговариваясь, уставились на ложу графа де Шаньи, услышав со сцены такую фразу: «Я б дорого дала, открой мне кто-нибудь, кто тот чужой. У незнакомца важный вид, он, надо думать, родовит».

Опершись подбородком о сложенные на перилах руки, граф, казалось, не обращал никакого внимания на настойчивые взгляды. Он не отрывал глаз от сцены, но видел ли он, что там происходит!

Тем временем уверенность Кристины таяла на глазах. Она вся дрожала, катастрофа казалась неминуемой. Каролюс Фонта подумал, что она заболела, и засомневался, что она сможет доиграть свою роль до конца акта. А в зале вспоминали о несчастье, случившемся с Карлоттой именно в этом самом месте, когда она издала историческое «кваканье», которое разом положило конец ее карьере в Париже.

И как раз в этот момент в ложе напротив сцены появилась Карлотта; бедная Кристина подняла на нее глаза и узнала соперницу. Ей показалось, что та ехидно усмехается. Это спасло ее. Она забыла обо всем, кроме того, что должна сегодня снова добиться триумфа.

С этого момента она запела свободно, раскованно, вдохновенно. Она пыталась превзойти все, что делала до сих пор, и ей это удалось. В последнем акте, когда она начала призывать ангелов и подниматься с пола темницы, зал затрепетал от волнения, и многие почувствовали крылья за спиной.

Когда раздался этот нечеловеческий призыв, в центре амфитеатра встал человек и сделал движение, как будто он тоже собирался оторваться от земли. Это был Рауль.

Спаси меня, отец мой в вышине!

Вы, ангелы, вокруг меня, забытой,

Святой стеной мне станьте на защиту!

И Кристина, простирая руки и вздымая грудь, в золотом сиянии распущенных по обнаженным плечам волос, бросила в зал последний крик:

Я покоряюсь божьему суду!

В этот миг театр неожиданно погрузился в темноту. Это произошло настолько быстро, что зрители успели только вскрикнуть от изумления, и сцена вновь залилась светом…

…Но Кристины Даэ на сцене уже не было! Что с ней сталось? Где она? Зрители недоуменно переглядывались, и волнение моментально захлестнуло весь театр. Из-за кулис выбежали актеры и служащие. Спектакль оборвался посреди небывалого шума и смятения.

Так что же все-таки случилось с Кристиной? Какое колдовство сорвало ее со сцены прямо на глазах тысяч восторженных зрителей, буквально из рук Каролюса Фонта? Может быть, вняв ее мольбе, ангелы на самом деле унесли ее в небо?..

Рауль, по-прежнему стоявший в амфитеатре, вскрикнул. В своей ложе медленно поднялся на ноги граф Филипп. Взгляды зрителей перебегали со сцены на Рауля, потом на графа, и некоторые спрашивали себя, не связано ли это невероятное происшествие с заметкой в утренней газете. Но вот Рауль стремительно вышел из зала, граф покинул свою ложу, и пока опускали занавес, зрители устремились за кулисы, возбужденно переговариваясь на ходу. Каждый пытался по-своему объяснить происшедшее. Одни считали, что Кристина свалилась в люк, другие утверждали, что ее подняли лебедкой наверх и что это скорее всего сценический эффект, выдуманный новой дирекцией, третьи думали, что это — шутка, тем более что в момент исчезновения отключили свет в зале.

Наконец занавес медленно поднялся, и Каролюс Фонта, подойдя к самому краю оркестровой ямы, произнес печальным и суровым голосом:

— Дамы и господа, произошло неслыханное событие, которое повергло нас в глубокое беспокойство. Наша коллега, Кристина Даэ, исчезла на наших глазах самым непостижимым образом.

XV. Необычное приключение с английской булавкой

На сцене творилось невообразимое. Артисты, машинисты, танцовщицы, статисты, хористы, обладатели абонементов — все суетились, кричали, толкались. «Это волшебство!», «Она сбежала!», «Ее увез виконт де Шаньи!», «Нет, это сделал граф!», «Да нет же, это Карлотта, это ее рук дело!», «Нет, это призрак!»

Некоторые хитро посмеивались, особенно после того, как внимательный осмотр люков и полов исключил всякую возможность несчастного случая.

В галдящей толпе появились трое; они тихо переговаривались и в отчаянии пожимали плечами. Это были хормейстер Габриель, администратор Мерсье и секретарь Реми. Они свернули в узкий тамбур, который соединяет сцену с большим танцевальным залом, и, укрывшись позади огромных декораций, начали совещаться.

— Я стучал, но они не отвечают! Может быть, в кабинете их нет. Однако проверить невозможно, потому что ключи у них.

Так говорил секретарь Реми, и, вне всякого сомнения, его слова относились к обоим директорам, которые в последнем антракте приказали не беспокоить их ни под каким видом. «Их нет ни для кого».

— И все же! — воскликнул Габриель. — Не каждый день прямо со сцены воруют певиц…

— Вы сказали им об этом? — спросил Мерсье.

— Я попробую еще раз, — махнул рукой Реми и убежал.

Тем временем к ним подошел режиссер.

— Я вас ищу, господин Мерсье. Что вы оба здесь делаете? Вас спрашивают, господин администратор!

— Я ничего не хочу предпринимать до прихода комиссара, — заявил Мерсье. — За Мифруа уже послали. Когда он будет здесь, тогда и посмотрим.

— А я говорю вам, что надо немедленно спуститься вниз, к органу.

— Не раньше, чем придет комиссар…

— Я уже спускался к органу, но там никого нет.

— Но я-то что могу поделать?

— Разумеется, — и режиссер нервно потер руки. — Разумеется! Но если бы там был кто-нибудь из осветителей, он объяснил бы нам, отчего вдруг на сцене погас свет. А Моклера нигде нет. Вы понимаете?

Моклером звали бригадира осветителей, который по своему усмотрению творил на сцене день или ночь.

— Моклера нигде нет, — повторил потрясенный Мерсье. — А его помощники?

— Нет ни Моклера, ни помощников. Никого, кто занимается освещением! Вы же не думаете, — заорал вдруг режиссер, — что девушка исчезла сама по себе? Это же явно было подготовлено заранее! А где наши директора? Я запретил спускаться в осветительную и даже выставил пожарника возле органа. Я сделал что-то не так?

— Так, так! Все правильно… А теперь давайте ждать комиссара.

Режиссер сердито пожал плечами и ушел, проклиная вполголоса этих «мокрых куриц», которые, поджав хвост, забились в угол в тот момент, когда в театре «черт знает что творится».

Однако Габриеля и Мерсье нельзя было обвинить в том, что они забились в угол. Они получили указание, которое парализовало все их действия: они не имели права беспокоить директоров ни под каким предлогом. Реми пытался нарушить это указание, но безуспешно.

В этот момент он как раз вернулся. На лице его была написана полнейшая растерянность.

— Вы говорили с ними? — поспешно спросил Мерсье.

— Когда в конце концов Моншармен открыл мне дверь, — отвечал Реми, — глаза его вылезали из орбит. Я подумал, что он кинется на меня с кулаками. Я не мог вставить ни слова, и знаете, что он сказал? Он спросил, есть ли у меня английская булавка. Я покачал головой, тогда он послал меня ко всем чертям. Я пытался объяснить, что в театре происходит нечто неслыханное, а он снова: «Английскую булавку! Дайте скорее английскую булавку!» Он орал как сумасшедший. Потом прибежал курьер и принес эту чертову булавку. Отдал ему, и Моншармен тут же захлопнул дверь перед нашим носом. Вот и все.

— А вы не сказали ему, что Кристина Даэ…

— Хотел бы я вас видеть на моем месте… Он просто кипел! На уме у него была только булавка. Мне кажется, если бы ее не принесли, его хватил бы удар. Все это очень даже загадочно, и, по-моему, наши директора начинают сходить с ума. — Помолчав, он недовольно добавил: — Этому пора положить конец! Я не привык, чтобы со мной обращались подобным образом.

— Это дело рук Призрака Оперы, — неожиданно выдохнул Габриель.

Реми ухмыльнулся. Мерсье вздохнул, казалось, он собирался сообщить что-то важное и таинственное, но, взглянув на Габриеля, делавшего ему красноречивые знаки, промолчал.

Однако Мерсье, чувствуя, что пора брать ответственность на себя, потому что время идет, а директора все не показываются, не выдержал:

— Ладно, я сбегаю за ними сам.

Габриель, как-то сразу помрачневший и озабоченный, остановил его:

— Погодите, Мерсье. Если они заперлись в своем кабинете, значит, так надо. У Призрака Оперы в запасе много всяких штучек.

Но Мерсье только покачал головой:

— Тем хуже! Если бы меня послушали раньше, полиция давно была бы в курсе.

И с этими словами он удалился.

— В курсе чего? — тотчас вставил Реми. — Ага, вы молчите, Габриель! И у вас тоже секреты… Было бы лучше, если бы вы меня в это посвятили, если не хотите, чтобы я счел всех вас сумасшедшими. Да, именно сумасшедшими!

Габриель повращал округлившимися глазами и сделал вид, что не понял намеков господина секретаря.

— Какие такие секреты? — пробормотал он. — Не знаю, о чем вы говорите.

На этот раз Реми вышел из себя.

— Сегодня вечером вот на этом самом месте, во время антракта, Ришар и Моншармен вели себя просто как настоящие душевнобольные.

— Я этого не заметил, — растерянно сказал Габриель.

— Только вы один не заметили! Вы думаете, что я их не видел? Думаете, господин Парабиз, директор банка «Креди Сантраль», тоже ничего не заметил? И посол тоже? Нет, господин хормейстер, все показывали пальцем на наших директоров!

— Что же они делали такого особенного, наши директора? — спросил Габриель с самым простодушным видом.

— Что они делали? Вы лучше меня знаете, что они делали! Вы были здесь! И наблюдали за ними — вы и Мерсье. И только вы двое не смеялись…

— Я вас не понимаю.

Габриель раздраженно развел руками, и этот жест, очевидно, означал, что данный вопрос его больше не интересует.

— Что это за новая причуда? — настойчиво допытывался Реми. — Они никого к себе не подпускали.

— Как? Они никого к себе не подпускали?

— Да, и они никому не позволяли до себя дотронуться.

— Вы это верно заметили, что они никому не позволяли до себя дотронуться, — подчеркнул Габриель. — Вот это действительно странно.

— Значит, вы тоже это заметили? Наконец-то! И еще: они почему-то все время пятились назад.

— Ага! Вы обратили внимание, что директора пятились назад, а я-то думал, что так ходят только раки.

— Не смейтесь, Габриель! Не смейтесь!

— Я и не смеюсь, — возразил Габриель, который оставался серьезен, как римский папа.

— Объясните мне, пожалуйста, Габриель, раз уж вы так близки к дирекции, почему в антракте, когда я протянул руку к господину Ришару, Моншармен прошипел: «Отойдите! Отойдите! Не дотрагивайтесь до него». Разве я прокаженный?

— Невероятно!

— А через несколько секунд, когда господин посол, в свою очередь, направился к Ришару, разве вы не видели, как Моншармен бросился между ними и закричал: «Господин посол, заклинаю вас, не прикасайтесь к господину директору!»

— Фантастика! А что делал в это время Ришар?

— Что делал? Вы же сами видели. Он сделал полуоборот и поклонился, хотя перед ним никого не было. Потом попятился назад! А Моншармен, который стоял позади него, тоже резко повернулся и тоже попятился назад… Так они и шли до самой лестницы затылком вперед! Или они сошли с ума, или я ничего не понимаю!

— Может быть, — предположил Габриель, — они репетировали…

Господин секретарь был оскорблен такой вульгарной шуткой в столь драматический момент. Он нахмурился, губы его сжались.

— Не хитрите, Габриель, — наклонился он к самому уху собеседника. — Здесь творятся вещи, за которые вы с Мерсье тоже несете ответственность.

— Что именно? — удивился Габриель.

— Я думаю, Кристина Даэ не единственная, кто исчез сегодня вечером.

— Неужели?

— Никаких «неужели»! Вы мне можете объяснить, почему, когда мамаша Жири спустилась в вестибюль, Мерсье взял ее за руку и быстро повел за собой?

— Да что вы говорите? — воскликнул Габриель с усмешкой. — А я и не заметил.

— Вы все прекрасно видели, Габриель, тем более что шли следом за Мерсье и мамашей Жири до его кабинета. С того момента вас видели вместе с Мерсье, а Жири никто больше не видел.

— Вы полагаете, что мы ее съели?

— Нет! Но вы ее заперли в своем кабинете, и сейчас она вопит из-за двери: «Бандиты! Бандиты!»

В этот момент подошел запыхавшийся Мерсье.

— Ну вот, — мрачно проговорил он. — Это уже ни на что не похоже. Я сказал им, что дело очень серьезное и срочное, что это я, Мерсье. Наконец дверь приоткрылась, и появился белый как бумага Моншармен. «Вам чего?» — спросил он меня. Я ответил, что Кристину Даэ похитили, и знаете, что он сказал? «Тем лучше для нее!» И снова закрыл дверь, вложив мне в руку вот это.

Мерсье разжал ладонь, Реми и Габриель наклонились над ней.

— Английская булавка! — воскликнул Реми.

— Странно! Весьма странно! — совсем тихо, как бы про себя, произнес Габриель и неожиданно для самого себя вздрогнул.

В этот момент чей-то голос заставил всех троих оглянуться.

— Простите, господа, вы не знаете, где Кристина Даэ?

Несмотря на драматичные обстоятельства, подобный вопрос, возможно, заставил бы их расхохотаться. Но на лице юноши было написано такое страдание, что они сразу почувствовали к нему жалость. Это был виконт де Шаньи.

XVI. «Кристина! Кристина!»

Сразу после исчезновения Кристины Даэ Рауль понял, что в этом замешан Эрик. Он уже не сомневался в том, что ангел музыки обладает неограниченным, почти сверхъестественным могуществом в Опере, где основал свою дьявольскую империю.

Рауль бросился на сцену в безумии отчаяния и любви. «Кристина! Кристина!» — стонал он, и ему казалось, что он слышит, как в эту самую минуту Кристина зовет его из подземной бездны, куда затащил ее монстр, трепещущую от божественного восторга, одетую в белый саван, в котором она собиралась умчаться к ангелам в рай.

— Кристина! Кристина! — повторял Рауль, и ему казалось, что он слышит в ответ стоны девушки через толщу, которая их разделяла. Он, как безумный, ходил по сцене, прислушиваясь к каждому шороху. Одна мысль сверлила его мозг: спуститься вниз! В мрачный колодец, из которого, быть может, нет выхода!

Но сегодня этот хрупкий деревянный настил, который обычно так легко отодвигается в сторону, открывая под собой пропасть, куда устремлялось все его существо, — сегодня этот настил казался непоколебимым, и двери на лестницы, ведущие в подземелья Оперы, тоже оказались закрыты.

Предчувствия, одно страшнее другого, как молнии, вспыхивали в воспаленном мозгу Рауля.

Очевидно, Эрик, узнав их тайну, понял, что Кристина предала его. Какой же будет его месть? На что может решиться ангел музыки, сброшенный с пьедестала своей гордыни? Бедная Кристина, оказавшаяся в лапах всемогущего чудовища!

Рауль вспомнил два неподвижных глаза со странно-зловещим золотым блеском, которые той ночью пристально следили за ним с балкона и которые он так и не смог уничтожить. Ну конечно же! Бывают такие необычные человеческие глаза, которые расширяются в темноте и сверкают, как звездочки или как глаза кошки. Известно, что глаза некоторых людей-альбиносов, кажущиеся днем кроткими глазами кролика, ночью превращаются в глаза хищной рыси.

Ну конечно, он стрелял вчера в Эрика! И злодей сбежал по водосточной трубе, как это делают кошки или грабители, которые по трубе могут взобраться даже на небо.

Нет никакого сомнения, что Эрик собирался предпринять решительные меры против молодого человека, но был ранен и поспешно скрылся, чтобы обрушить свой гнев на бедную Кристину.

Такие ужасные мысли одолевали Рауля, когда он спешил к артистической певицы.

«Кристина! Кристина!» Горькие слезы застилали ему глаза, он открыл дверь и с порога увидел разбросанную по комнате одежду, приготовленную для побега. Почему она не сделала это раньше, почему так легкомысленно отнеслась к надвигающейся катастрофе!

Рауль, глотая душившие его слезы, клятвы и проклятия, бросился к большому зеркалу, которое однажды повернулось и поглотило Кристину. Он давил, нажимал, толкал бесчувственное стекло, но оно, очевидно, повиновалось только Эрику… Или здесь нужны какие-то особые заклинания? Когда он был ребенком, ему рассказывали о волшебных вещах, которые повинуются магическому слову.

И вдруг Рауль вспомнил… «Решетка, выходящая на улицу Скриба. Подземелье, которое ведет от озера наверх, на улицу Скриба». Об этом говорила Кристина! Он бросился к шкатулке, хранившей тяжелый ключ, но, увы… И все-таки он побежал на улицу Скриба.

Дрожащими руками он ощупывал гигантские каменные плиты, ища лазейку, и вдруг увидел массивные закрытые решетки… Бессильным взглядом он пытался проникнуть через них в царившую внизу ночь и напряженно вслушивался в мертвое молчание. Потом обошел здание и увидел широкие решетчатые ворота. Это был вход в административный двор.

Рауль побежал к консьержке.

— Простите, мадам, вы не могли бы показать мне решетчатую дверь, да, дверь в виде решетки, которая выходит на улицу Скриба и ведет к озеру? Да, в то самое подземелье… под зданием Оперы.

— Да, сударь, я знаю, что под Оперой есть озеро, но не знаю, какая дверь ведет туда. Я никогда там не бывала.

— А улица Скриба, мадам? Улица Скриба? Вы знаете улицу Скриба?

Она расхохоталась. Она просто зашлась от смеха. Выругавшись сквозь зубы, Рауль бросился вниз по лестнице, пробежал через служебные помещения и вновь оказался на освещенной сцене.

Когда он наконец остановился, его сердце было готово выскочить из груди. Может быть, Кристину уже нашли? Увидев небольшую группу людей, он подошел к ним и спросил:

— Простите, господа, вы не знаете, где Кристина Даэ?

В ответ раздался громкий смех.

В ту же минуту послышались гулкие шаги, и в окружении черных фраков появился человек с розовым пухлым личиком, завитыми волосами и приветливыми голубыми глазами. Администратор Мерсье указал Раулю на прибывшего:

— Вот человек, которому нужно задать ваш вопрос. Разрешите представить вам комиссара полиции Мифруа.

— А, господин виконт де Шаньи! Рад вас видеть, сударь, — сказал комиссар. — Прошу пройти со мной. А теперь скажите, где ваше начальство? Где ваши директора?

Поскольку администратор хранил молчание, секретарь Реми взял на себя труд сообщить комиссару, что господа директора заперлись в своем кабинете и еще ничего не знают о случившемся.

— Невероятно! А ну-ка пойдемте в кабинет.

И господин Мифруа в сопровождении шумной группы зашагал к служебным помещениям. Мерсье воспользовался толчеей, чтобы сунуть Габриелю в руку ключ от своего кабинета.

— Все это мне не нравится, — шепнул он. — Пойди выпусти мамашу Жири, пусть подышит воздухом.

Они подошли к директорской двери, и Мерсье целую минуту напрасно просил директоров откликнуться.

— Именем закона открывайте! — прозвучал четкий и чуточку обеспокоенный голос Мифруа.

Наконец дверь открылась. Вслед за комиссаром все поспешили в кабинет.

Рауль вошел последним. В этот момент на его плечо опустилась чья-то рука, и он услышал следующие слова, произнесенные вполголоса:

— Секреты Эрика никого не касаются!

Он оглянулся, подавив готовое вырваться восклицание. Рука, только что коснувшаяся его плеча, теперь была прижата к губам человечка с лицом цвета орехового дерева, с золотисто-зелеными глазами, в турецкой феске… Перс!

Незнакомец продолжал жестом призывать к молчанию, и в ту секунду, когда виконт, справившись с замешательством, собрался осведомиться о причине его столь необычного поведения, странный человек кивнул головой и исчез.

XVII. Удивительные признания мадам Жири касательно ее личных отношений с Призраком Оперы

Прежде чем последовать за комиссаром полиции Мифруа в директорский кабинет, я хочу задержать внимание читателя на некоторых событиях, которые произошли незадолго до того в кабинете, куда безуспешно пытались проникнуть секретарь Реми и администратор Мерсье и где наглухо забаррикадировались господин Ришар и господин Моншармен, и рассказать читателю о том, чего он еще не знает, но что я считаю своим историческим долгом — я хочу сказать, своим долгом историка — сообщить ему.

Я уже имел повод отметить, как изменилось — в худшую сторону! — настроение директоров за последнее время, и намекнул, что причиной такой трансформации могли быть только уже известные читателю события.

Да будет вам известно — несмотря на все желание господ директоров навсегда скрыть этот факт, — что призрак спокойно получил свои первые двадцать тысяч франков. Произошло это следующим образом.

Однажды утром директора нашли на своем письменном столе конверт, на котором был написан адрес: «Господину Призраку Оперы лично». В конверт была вложена записка:

«Наступило время выполнить обязательства, изложенные в известном вам перечне. Вы вложите в конверт двадцать банкнот по тысяче франков, запечатаете его вашей печатью и передадите мадам Жири, которая сделает все остальное».

Директора не заставили просить себя дважды; не тратя времени на размышления насчет того, каким дьявольским образом оказался этот конверт в их кабинете, который они всегда запирали на ключ, они решили поймать наконец таинственного вымогателя. Рассказав обо всем — под величайшим секретом — Габриелю и Мерсье, они вложили в конверт требуемую сумму и, не задав ни единого вопроса, вручили его мадам Жири, восстановленной к тому времени на службе. Билетерша не высказала ни малейшего удивления. Не стоит и говорить о том, что за ней тщательно следили. Она сразу пошла в ложу призрака и положила драгоценный конверт на ручку кресла. Тем временем оба директора, в компании с Габриелем и Мерсье, спрятались таким образом, чтобы ни на миг не терять из виду конверт в течение всего спектакля; после спектакля, поскольку конверт остался на месте, они не покинули своего укрытия; театр опустел, ушла мадам Жири, а оба директора, Габриель и Мерсье не шелохнулись. Наконец это им надоело, и они вскрыли конверт, предварительно убедившись, что печати не тронуты.

Вначале Ришар и Моншармен подумали, что деньги на месте, но в следующий момент поняли, что это не совсем так. Двадцать настоящих банкнот исчезли — вместо них в конверте лежали двадцать билетов «Sante Farce»[18].

За этим последовал взрыв ярости, сменившийся страхом.

— Это проделано лучше, чем у Робер-Удэна[19]! — воскликнул Габриель.

Моншармен хотел бежать за комиссаром, но Ришар остановил его и изложил свой план: «Не будем смешить людей! Весь Париж будет хохотать над нами. Призрак выиграл первый тур, мы выиграем второй». Очевидно, он имел в виду платеж следующего месяца.

Однако их так ловко обвели вокруг пальца, что в течение нескольких недель они не могли избавиться от неприятного ощущения. И если до сих пор не пригласили комиссара, так только потому, что в глубине души директора подозревали, что это была всего лишь злая и неудачная шутка их предшественников, обнародовать которую было бы преждевременно. С другой стороны, это подозрение у Моншармена понемногу вытеснялось другим, относившимся к самому Ришару, который славился богатым воображением. Как бы то ни было, готовые к любым неожиданностям, они настороженно ждали дальнейших событий и не спускали глаз с мадам Жири, которая ни о чем не догадывалась.

— Если она замешана в этой истории, — сказал Ришар, — деньги уже тю-тю. Но, по-моему, она слишком глупа.

— В этом деле таких глупцов предостаточно, — задумчиво заметил Моншармен.

— Разве можно было предположить такой поворот? — жалобно проговорил Ришар. — Но не волнуйся: в следующий раз я приму все меры.

Между тем следующий раз наступил. Это произошло в день похищения Кристины Даэ.

Утром пришло уведомление от призрака:

«Сделайте все, как в прошлый раз. Все прошло очень удачно. Передайте конверт с двадцатью тысячами франков нашей любезной мадам Жири».

Процедура передачи должна была состояться в тот же вечер за полчаса до спектакля. И сейчас мы войдем в убежище директоров за полчаса до того, как поднимется занавес и начнется достопамятное представление «Фауста».

Ришар показал конверт Моншармену, потом на его глазах отсчитал двадцать тысяч франков, сунул их в конверт, однако не запечатал его.

— А теперь зовите мамашу Жири.

Вошедшая старушка отвесила грациозный поклон. Она была в своем неизменном платье из тафты черного цвета, местами переходящего в темно-красный и лиловый, и в шляпе с перьями цвета копоти. У нее было прекрасное настроение… Она заговорила первой:

— Добрый вечер, господа! Опять насчет конверта?

— Да, мадам Жири, — с чрезвычайной любезностью сказал Ришар. — Насчет конверта… И насчет кое-чего другого.

— К вашим услугам, господин директор. К вашим услугам. А что это за «другое»?

— Сначала я хотел бы задать вам один вопрос, мадам Жири.

— Давайте, сударь. Мадам Жири ответит на любой.

— Вы по-прежнему в хороших отношениях с призраком?

— Лучше не бывает, господин директор, лучше не бывает.

— Ага! Вы нас радуете… Скажите-ка, мадам, — произнес Ришар самым доверительным тоном. — Между нами, вы ведь не дура?

— Позвольте, господин директор! — вскричала билетерша, перестав помахивать черными перьями своей шляпы. — Заверяю вас, что эта мысль никому и в голову никогда не приходила.

— Прекрасно, нам тоже. Ну а теперь признайтесь, что вся эта история с призраком — славная шутка, не так ли? Но она слишком затянулась.

Мадам Жири посмотрела на директоров так, как будто они говорили по-китайски. Потом подошла к столу Ришара и встревоженно заговорила:

— Что вы хотите этим сказать? Я вас не понимаю.

— Неужели? Вы очень хорошо нас понимаете. Или скажем так: вы должны понять нас. И начнем с того, что вы скажете нам, как его зовут.

— Кого?

— Вашего сообщника, мадам Жири. Вашего призрака.

— Я — сообщница призрака? Я?! Сообщница в чем?

— Вы делаете все, что он вам приказывает?

— Ах, это! Ну, он не очень утруждает меня.

— И он всегда дает вам чаевые?

— Не жалуюсь.

— Сколько он вам дает за то, что вы передаете ему конверт?

— Десять франков.

— Фи! Не густо!

— Почему это?

— Я вам объясню, мадам. А пока мы хотели бы знать, по какой такой причине вы верой и правдой служите призраку? Нельзя же, в самом деле, за десять франков завоевать дружбу и преданность самой мадам Жири.

— О, это верно! И я скажу вам причину, господин директор. В этом нет ничего бесчестного… Наоборот.

— Мы в этом не сомневаемся, мадам.

— Ну так вот… хотя призрак не любит, когда я рассказываю о нем.

— Ха! Ха! — развеселился Ришар.

— Но эта история касается только меня, — продолжала билетерша. — Значит, дело было в ложе номер пять. Как-то вечером я нахожу письмо для меня — записку, написанную красными чернилами. Эту записку, господин директор, я помню наизусть и никогда не забуду, даже если проживу сто лет!

И мадам Жири, выпрямившись, с трогательным выражением процитировала письмо призрака:

— «1825 год: мадемуазель Менетрие, скромная статистка, стала маркизой де Гюсси. 1832 год: мадемуазель Мари Тальони, танцовщица, стала графиней Жильберде Вуазен. 1848 год: танцовщица Сота вышла замуж за короля Испании. 1847 год: Лола Монтес, танцовщица, вступила в морганатический брак с королем Людовиком Баварским и получила титул графини де Лансфельд. 1848 год: мадемуазель Мария, танцовщица, становится баронессой Эрмевиль. 1870 год: Тереза Эслер, танцовщица, выходит замуж за Дона Фернандо, брата португальского короля…»

По мере перечисления этих славных браков почтенная дама все оживлялась, выпрямлялась и, наконец, вдохновенно, как пифия перед своим треножником, выкрикнула звенящим от гордости и волнения голосом последнюю фразу пророческого письма:

— «1885 год: Мэг Жири станет императрицей!»

Обессиленная этим последним порывом, билетерша опустилась на стул и через минуту продолжала:

— Господа, письмо было подписано так: «Призрак Оперы»! Я и раньше слышала о нем, но верила только наполовину. А с того дня, когда он объявил, что моя маленькая Мэг, плоть от плоти моей, станет императрицей, я поверила окончательно.

Не было никакой нужды разглядывать восторженную физиономию мадам Жири, чтобы понять, чего можно было добиться от бедной женщины при помощи двух магических слов: «призрак» и «императрица».

Но кто же все-таки дергает за веревочки эту причудливую марионетку? Кто?

— Вы никогда его не видели, он разговаривает с вами, и вы верите тому, что он говорит? — спросил Моншармен.

— Да. Во-первых, именно ему я обязана тем, что моей маленькой Мэг дали первую, хотя и крохотную, роль. Я сказала призраку: «Чтобы моя девочка стала в 1885 году императрицей, придется поторопиться — ей надо немедля дать роль корифеи». Он замолвил только словечко господину Полиньи, и дело было сделано…

— Значит, господин Полиньи его видел?

— Не чаще, чем я, но он его слышал! Призрак шепнул ему только одно словцо в тот вечер, когда господин Полиньи вышел, бледный как смерть, из ложи номер пять.

Моншармен безнадежно вздохнул.

— Да, — снова воодушевилась мадам Жири, — я всегда знала, что между призраком и господином Полиньи есть секреты. Директор делал все, о чем просил его призрак… Полиньи ни в чем ему не отказывал.

— Ты слышал, Ришар? Полиньи ни в чем ему не отказывал!

— Да, да! Слышал! — зарычал Ришар. — Полиньи — друг призрака, а поскольку мадам Жири — подруга Полиньи… — добавил он зловещим тоном. — Однако меня не интересует господин Полиньи. Единственный человек, чьей судьбой я озабочен, — и не скрываю этого! — мадам Жири! Итак, вы не знаете, что в этом конверте?

— Боже мой! Конечно, нет!

— Тогда смотрите!

Мадам Жири испуганно заглянула в конверт и воскликнула:

— Тысячефранковые банкноты!

— Да, мадам Жири! Да! Тысячефранковые банкноты. И вам это хорошо известно.

— Мне, господин директор? Клянусь вам…

— Не клянитесь, мадам! А теперь я вам скажу, зачем вас вызвал. Я собираюсь арестовать вас, мадам.

Два черных пера на шляпе цвета копоти, которые обычно торчали, как два вопросительных знака, тут же качнулись, приняв форму восклицательных знаков; что же касается самой шляпы, она угрожающе дрогнула. Удивление, возмущение, протест и одновременно ужас в движениях самой матушки Жири выразились в экстравагантном пируэте, называемом «жетэ глиссад» — жест оскорбленной добродетели, прыжок, который перенес ее вплотную к креслу директора, заставив того невольно отшатнуться.

— Арестовать меня!

Было просто удивительно, что произнесший эти слова рот не выплюнул в лицо Ришару три оставшихся там зуба.

Но господин Ришар выстоял. Его указательный палец предостерегающе уперся в грудь билетерши ложи № 5.

— Я арестую вас, мадам Жири, как воровку!

— А ну-ка повтори!

И мадам Жири наотмашь ударила директора Ришара по щеке, прежде чем успел вмешаться Моншармен. Правда, директорской щеки коснулась не сухая ладонь старой истерички, а только конверт, виновник скандала. Магический конверт раскрылся от удара, и новенькие банкноты, стайка фантастических гигантских бабочек, закружились по комнате.

Директора вскрикнули в один голос, одна и та же мысль бросила обоих на колени, и они принялись лихорадочно собирать бесценные бумажки.

— Настоящие? — спросил Моншармен.

— Настоящие? — спросил Ришар.

— Настоящие! — закричали оба в один голос.

А над ними скрежетали три зуба мадам Жири, изрыгавшей невнятные ругательства. Отчетливо слышалось только:

— Я — воровка! Ах, какая наглость! Ой, не могу!

Она задыхалась. Она кричала. Потом вдруг внезапно подскочила к Ришару.

— Во всяком случае, вы, господин Ришар, должны знать лучше меня, куда девались двадцать тысяч франков!

— Я? — изумился Ришар. — Откуда?

— Что это значит? — поспешил вмешаться обеспокоенный Моншармен. — Почему вы утверждаете, что господин Ришар знает лучше вас, куда девались двадцать тысяч?

Ришар, чувствуя, что краснеет под пристальным взглядом Моншармена, взял матушку Жири за руку и сильно встряхнул. Голос его загрохотал раскатами грома по кабинету.

— Почему я должен знать, куда делись эти деньги? Почему?!

— Потому что они прошли через ваш карман! — выдохнула старая дама, глядя на него, как глядят на внезапно появившегося черта.

Теперь уже Ришар стоял пораженный. Сначала тяжестью неожиданного обвинения, потом обжигающе подозрительным взглядом Моншармена. И он потерял самообладание, столь необходимое ему в тот момент, чтобы отвергнуть это отвратительное обвинение.

Часто самые невинные люди, застигнутые врасплох внезапным обвинением, которое заставляет их побледнеть, или покраснеть, или пошатнуться, или выпрямиться, или рухнуть в бездну, или протестовать, или вообще молчать, когда надо бы говорить, или хотя бы бормотать что-нибудь, оказываются в одночасье виноватыми.

Моншармен унял воинственный порыв оскорбленного Ришара, готового броситься на мадам Жири, и обратился к ней самым ласковым голосом:

— Как могли вы заподозрить моего коллегу в том, что он положил себе в карман двадцать тысяч франков?

— Я ничего такого не говорила! — заявила с вызовом мадам Жири. — Просто я сама сунула эти двадцать тысяч в карман господина Ришара. — Потом добавила вполголоса: — Раз пошло такое дело, пусть призрак простит меня.

Ришар собирался снова возмутиться, но Моншармен остановил его:

— Постой, постой! Пусть эта женщина объяснится. Я сам буду задавать вопросы. А вообще-то странно, что ты так раскипятился. Мы подошли к тому, чтобы все наконец выяснить, а ты в это время злишься. Ты не прав. Мне, например, все это очень интересно.

Несчастная мадам Жири подняла на него глаза, в которых светилась несокрушимая вера в свою невиновность.

— Вы говорите, что в конверте, который я самолично сунула в карман господина Ришара, было двадцать тысяч франков, но повторяю: я этого не знала, да и господин Ришар сам не знал об этом.

— Вот! Вот! — засуетился вдруг Ришар с победным видом, который Моншармену не понравился. — Я тоже ничего не знал! Вы кладете мне в карман двадцать тысяч, а я об этом не знаю. Интересная получается шутка, мадам Жири.

— Да, — кивнула женщина, — это правда. Никто из нас ничего не знал об этом, но вы-то должны же были обнаружить в конце концов эти деньги. Ришар непременно съел бы мадам Жири, если бы здесь не было Моншармена, но тот был здесь и продолжал допрос:

— Какой же конверт вы положили в карман господина Ришара? Ведь это был не тот, который мы вам дали, который вы на наших глазах унесли в ложу номер пять и в котором денег не было?

— Простите, как раз тот, который дал мне господин директор, я и сунула ему в карман, — объяснила матушка Жири. — А тот, что я положила в ложу призрака, был приготовлен у меня в рукаве, и его дал мне призрак!

С этими словами мадам Жири вытащила из рукава конверт, как две капли воды, включая надпись, похожий на тот, в котором лежали двадцать тысяч. Директора схватили его, рассмотрели и констатировали, что он запечатан их собственной директорской печатью. Вскрыли конверт… И увидели двадцать билетов «Sante Farce» — точно таких, которые так поразили их в прошлом месяце.

— Как это просто, — удрученно заметил Ришар.

— Совсем просто, — торжественным голосом подтвердил Моншармен.

— Самые эффектные фокусы — всегда самые простые. Достаточно иметь ловкого напарника…

— Или напарницу, — подхватил Моншармен, не спуская глаз с мадам Жири, гипнотизируя ее взглядом. — Так это призрак вручил вам конверт, призрак заставил вас подменить его, не так ли? Призрак сказал, чтобы вы положили другой, подмененный, конверт в карман господина Ришара?

— Да, так оно и было.

— Тогда не продемонстрируете ли вы нам свои способности, мадам? Вот конверт. Делайте так, будто мы ничего не знаем.

— К вашим услугам, господа.

Матушка Жири взяла конверт с двадцатью тысячами и направилась к двери. Когда она была на пороге, директора подскочили к ней.

— Ну уж нет! Больше этот фокус не пройдет! С нас довольно!

— Простите, господа, — сконфузилась женщина. — Простите… Вы сказали, чтобы я сделала все так, будто вы ничего не знаете. Так вот, если бы вы ничего не знали, я бы ушла с вашим конвертом.

— А как бы вы тогда сунули его в карман моего пиджака? — вопросил Ришар, с которого Моншармен не спускал косого испытующего взгляда, продолжая держать в поле зрения мадам Жири, что было весьма затруднительно, однако Моншармен во что бы то ни стало решил докопаться до истины.

— Я должна была положить его в ваш карман в тот момент, когда вы меньше всего этого ожидаете, господин директор. Вы ведь знаете, что по вечерам я часто прогуливаюсь за кулисами и как мать имею право сопровождать свою дочь в танцевальный зал, приношу ей носочки и тому подобное, то есть вхожу и выхожу, когда вздумается. Там всегда толпится много народу — владельцы лож и прочие… Да и вы, сударь, тоже бываете там. Так вот, я прохожу сзади вас и незаметно опускаю конверт в карман вашего сюртука. И никакого колдовства!

— Никакого колдовства! — прорычал Ришар, вращая глазами, как разгневанный Юпитер. — Никакого колдовства! Но вот я ловлю вас на слове, старая ведьма!

Ругательство обидело билетершу меньше, чем сомнение в ее честности, которое подразумевалось и которое должно было прозвучать следом. Она выпрямилась, ощетинилась, выставила вперед все три зуба.

— Это насчет чего же?

— Насчет того, что в тот вечер я выходил в зал понаблюдать за ложей номер пять и за фальшивым конвертом, который вы туда отнесли. И ни разу не спускался в танцевальный зал.

— Так это не в тот вечер я сунула вам конверт, господин директор! Это было на следующем спектакле! Да, действительно, то был вечер, когда заместитель министра изящных искусств…

При этих словах Ришар нетерпеливо остановил мадам Жири.

— Действительно, — нахмурился он. — Я припоминаю… Теперь припоминаю! Господин заместитель министра пришел за кулисы и вызвал меня. Я спустился в танцевальный зал, заместитель министра и его заместитель были уже там. Вдруг я поворачиваюсь… И сзади стоите вы! Мне даже показалось, что вы задели меня, и больше никого сзади не было. О, я как сейчас вижу вас!

— Да, так оно и было, господин директор, так оно и было! Тогда я только что сыграла свою шутку с вашим карманом… Он был такой удобный!

И мадам Жири сопроводила свои слова неуловимым жестом. Она прошла за спину Ришара и так ловко, что сам Моншармен, который смотрел во все глаза, поразился, опустила конверт в карман господина директора.

— Ну конечно! — воскликнул немного побледневший Ришар. — Очень ловкий трюк призрака! Перед ним стояла такая проблема: убрать любого опасного посредника между тем, кто дает деньги, и тем, кто их принимает. Потом ему оставалось лишь взять их из моего кармана так, чтобы я не заметил, тем более что я даже не знал, что деньги там… Великолепно, не правда ли?

— Великолепно! Разумеется, великолепно, — проворчал Моншармен. — Только ты забываешь, мой друг, что я вложил свои десять тысяч в этот конверт и что в мой карман ничего не положили…

XVIII. Продолжение предыдущей главы

Последняя фраза Моншармена слишком прозрачно намекала на подозрение, под которым отныне находился его коллега. Между ними немедленно завязалась жаркая перепалка, и в конце концов было решено, что с этой минуты Ришар будет беспрекословно слушаться Моншармена и помогать ему искать негодяя, который над ними насмехается.

Теперь мы подходим к антракту, когда секретарь Реми, от которого ничто и никогда не ускользает, отметил странное поведение своих директоров, и нам легко будет понять, почему они вели себя столь нелепым образом, который так не соответствует директорскому достоинству.

Поведение Ришара и Моншармена было обусловлено только что сделанным ими открытием; поэтому, во-первых, в тот вечер Ришар должен был в точности повторять те жесты и движения, которые он делал в день исчезновения первых двадцати тысяч франков; во-вторых, Моншармену предстояло во все глаза следить за задним карманом коллеги, в который мадам Жири должна была вложить новый конверт.

В том самом месте, где он находился во время визита заместителя министра изящных искусств, стоял Ришар, а в нескольких шагах от него и чуть позади — Моншармен.

Мадам Жири прошла, коснулась Ришара, положила конверт с двадцатью тысячами франков в задний карман директора и исчезла…

Вернее, ее заставили исчезнуть. Выполняя приказ Моншармена, который тот дал еще до воссоздания этой сцены, Мерсье закрыл нашу героиню в кабинете, чтобы она не могла общаться с призраком. И она подчинилась безропотно, потому что была теперь лишь съежившимся, ощипанным существом, которое моргало глазами испуганной курицы и уже слышало в коридоре гулкие шаги комиссара, которым ей угрожали, и испускало вздохи, способные расколоть колонны парадной лестницы.

Все это время Ришар сгибался, приседал, делал реверансы, кивал головой, пятился назад, будто перед ним стоял всемогущий чиновник — заместитель министра изящных искусств.

Однако, если подобные знаки чинопочитания не вызвали бы никакого удивления, будь здесь заместитель министра, то они же повергли свидетелей этой необъяснимой сцены во вполне естественное замешательство теперь, когда перед директором никого не было.

Ришар раздавал приветствия в пустоту, склонялся перед пустотой и пятился тоже перед пустотой.

В нескольких шагах от него так же необъяснимо вел себя и Моншармен — отталкивал Реми и умолял посла и директора «Креди Сантраль» не прикасаться к господину директору.

Пятясь, приветствуя несуществующих гостей, Ришар дошел до коридора, ведущего в служебные помещения. Сзади за ним непрестанно наблюдал Моншармен, а сам Ришар следил за тем, что делается перед ним.

Само собой разумеется, это необычное представление, которое дали оба директора Национальной академии музыки, не осталось незамеченным. Их видели.

Ришару и Моншармену еще повезло, что во время этой забавной сцены почти все ученицы балетной школы находились наверху, иначе директора имели бы шумный успех у девочек. Но они думали только о своих двадцати тысячах франков.

Войдя в полутемный административный коридор, Ришар шепнул своему коллеге:

— Я уверен, что никто не прикасался ко мне; теперь немного отстань и следи за мной, пока я не дойду до двери кабинета. Не будем никого звать и посмотрим, что произойдет дальше.

Но Моншармен возразил:

— Нет, Ришар! Ты иди вперед, а я буду следовать за тобой, не отставая ни на шаг.

— Послушай, — не выдержал Ришар, — по-моему, таким образом деньги стащить невозможно.

— Я тоже так думаю, — ответил Моншармен.

— Тогда мы с тобой занимаемся глупостью!

— Мы делаем то же, что делали в прошлый раз. А в прошлый раз я догнал тебя на выходе со сцены, на углу вот этого самого коридора, и дальше шел за тобой по пятам.

— Верно, — покорно вздохнул Ришар.

Две минуты спустя оба директора заперлись в своем кабинете, и сам Моншармен положил ключ себе в карман.

— Я хорошо помню, что мы были одни и дверь была заперта до тех пор, пока мы не ушли домой, — задумчиво проговорил он.

— В таком случае, — предложил Ришар, силясь собрать воедино свои воспоминания, — в таком случае, меня наверняка могли обокрасть по дороге из Оперы…

— Нет, — тоном еще более сухим, чем прежде, произнес Моншармен. — Нет. Это невозможно. Ведь я сам довез тебя до дома в своем экипаже. Двадцать тысяч исчезли в твоем доме, теперь для меня в этом нет никаких сомнений.

Вот к такому выводу пришел Моншармен.

— Ну это уж слишком! — возмутился Ришар. — К тому же я уверен в своих слугах. И если бы кто-то из них это сделал, он давно бы сбежал…

Моншармен пожал плечами, как бы говоря, что подробности его не интересуют. А Ришару вдруг пришло в голову, что коллега разговаривает с ним недопустимым тоном.

— С меня хватит, Моншармен!

— С меня тоже достаточно, Ришар!

— Ты осмеливаешься подозревать меня?

— Да, в недостойной шутке!

— С двадцатью тысячами не шутят.

— Совершенно с тобой согласен, — заявил Моншармен, демонстративно разворачивая газету и погружаясь в чтение.

— Что ты собираешься делать? — удивился Ришар. — Будешь читать газету?

— Да, Ришар, до тех пор, пока не отвезу тебя домой.

— Как в прошлый раз?

— Как в прошлый раз.

Ришар вырвал газету из рук Моншармена. Тот недовольно поднял голову. Возмущенный Ришар стоял перед ним, скрестив руки на груди, — жест, который с сотворения мира означал не что иное, как вызов.

— Вот о чем я подумал, — начал Ришар. — Если бы, как в прошлый раз, проведя весь вечер наедине с тобой, я возвращался домой в твоем экипаже и если бы в момент прощания заметил, что деньги исчезли из моего кармана, я бы подумал…

— Куда это ты клонишь? — насторожился Моншармен.

— Я бы подумал, что раз ты не отходил от меня ни на шаг и раз ты был единственным, кто мог приблизиться ко мне, как в прошлый раз… Словом, я бы подумал, что если в моем кармане нет двадцати тысяч, они вполне могут находиться в твоем!

Моншармен, как ужаленный, подскочил на стуле.

— Понял! — закричал он. — Нам нужна английская булавка!

— При чем здесь английская булавка?

— Мы заколем твой карман английской булавкой. Таким образом, или здесь, или по пути домой и даже дома ты почувствуешь руку, которая полезет тебе в карман, и увидишь владельца этой руки. Английскую булавку мне!

Именно в этот момент Моншармен приоткрыл дверь в коридор и выкрикнул:

— Английскую булавку! Кто даст мне английскую булавку?

Мы уже знаем, о чем секретарь Реми разговаривал с Моншарменом, пока курьер бегал за вожделенной булавкой.

А вот что произошло дальше.

Моншармен, заперев дверь, опустился на корточки позади Ришара.

— Надеюсь, деньги на месте.

— Я тоже надеюсь.

— Настоящие? — спросил Моншармен, который твердо решил, что на сей раз его не провести.

— Проверь сам! Я не хочу даже трогать их.

Моншармен дрожащими руками достал конверт и вытащил оттуда банкноты; на этот раз, чтобы иметь возможность постоянно проверять содержимое конверта, они не опечатали его и даже не заклеили. Он убедился, что деньги на месте — и деньги самые что ни на есть настоящие, — и снова положил их в задний карман Ришара, неподвижно сидевшего за своим столом, потом тщательно заколол карман булавкой.

После чего он сел позади, упершись взглядом в этот карман.

— Чуточку терпения, Ришар, еще несколько минут… Скоро пробьет полночь. В прошлый раз мы ушли, когда пробило двенадцать.

— О, терпения у меня хватит.

Время шло, медленное, ленивое, загадочное. Ришар натянуто рассмеялся.

— Кончится тем, что я начну верить в этого всемогущего призрака, — сказал он. — Ты не находишь, например, что сейчас в этой комнате есть что-то такое, что беспокоит, выбивает из колеи, пугает?

— Это правда, — признался Моншармен, также всерьез обеспокоенный.

— Призрак! — снова заговорил Ришар негромким голосом, как будто боялся, что его услышит некто невидимый. — Призрак… Неужели это призрак тогда при всех три раза стукнул кулаком по этому столу, неужели это он оставляет здесь загадочные послания, разговаривает в ложе номер пять… Неужели это он убил Жозефа Бюкэ, сорвал люстру… обокрал нас! Никого здесь нет, кроме нас с тобой, и если деньги исчезли — причем ни ты, ни я не замешаны в этом, — тогда… тогда придется поверить в призрака….

В этот момент часы на камине начали бить полночь.

Оба директора вздрогнули. Неожиданный страх стиснул им сердца. Страх, причину которого они и сами не смогли бы объяснить и который напрасно старались перебороть. По их лицам струился пот. Двенадцатый удар долго звучал у них в ушах.

Через минуту оба вздохнули и поднялись.

— Думаю, мы можем идти, — сказал Моншармен.

— Да, — покорно подчинился Ришар. — Но сначала позволь заглянуть в твой карман.

— Ну, конечно, Моншармен! Обязательно! — Затаив дыхание, он немного подождал, потом нетерпеливо спросил: — Ну и что?

— Ничего. Булавка на месте.

— Я не сомневаюсь, ведь ты сам сказал, что теперь я обязательно почувствую…

Но тут Моншармен, все еще ощупывая карман, простонал:

— Булавка здесь, но банкнот я не чувствую.

— Не надо так шутить! Сейчас не время…

— Пощупай сам.

Быстрым движением Ришар сбросил с себя сюртук, они оба схватили его и ощупали: карман был пуст.

Самым интересным было то, что булавка оставалась пришпиленной на прежнем месте.

Ришар и Моншармен побледнели. Сомневаться больше было невозможно.

— Призрак, — прошептал Моншармен.

Неожиданно Ришар накинулся на своего коллегу.

— Только ты прикасался к моему карману! Отдавай мои двадцать тысяч! Отдавай немедленно!

— Клянусь, — выдохнул Моншармен, который, казалось, вот-вот лишится чувств, — клянусь, что я их не трогал…

В дверь снова постучали, он пошел открывать, шагая как заведенный автомат, невидящими глазами посмотрел на администратора Мерсье, обменялся с ним какими-то словами, а потом бессознательным жестом положил в руку своего ничего не понимавшего подчиненного английскую булавку, которая была больше не нужна.

XIX. Комиссар полиции, виконт и Перс

Вошедший в директорский кабинет комиссар первым делом спросил, нет ли новостей о певице. За ним толпилась внушительная кучка любопытных.

— Кристина Даэ случайно не у вас?

— Кристина Даэ? Нет, — ответил Ришар.

Что касается Моншармена, он не мог произнести ни слова. Он чувствовал себя ужасно — гораздо хуже, чем Ришар: ведь если последний еще мог подозревать Моншармена, то он, Моншармен, уже столкнулся лицом к лицу с жуткой тайной, которая издавна приводит людей в трепет, — с Неизведанным.

Вошедшие выжидательно молчали, и Ришар спросил:

— А почему вы спрашиваете, не здесь ли Кристина Даэ, господин комиссар?

— Потому что ее нужно найти, уважаемые господа, — с торжественным видом заявил комиссар.

— Нужно найти? Выходит, она исчезла?

— Да. Посреди спектакля.

— Не может быть!

— Неужели? Но удивительно не только ее исчезновение — удивительно и то, что об этом вы узнаете от меня.

— В самом деле… — смешался Ришар. Потом схватился руками за голову и пробормотал: — Это еще что за новая история? Решительно, есть отчего уйти в отставку…

При этом он машинально вырвал несколько волосков из своих усов и даже сам не заметил этого.

— Итак, — как во сне, повторил он, — она исчезла посреди спектакля.

— Вот именно: ее украли во время сцены в тюрьме, в тот самый момент, когда она призывала на помощь небо, однако я сомневаюсь, что ее унесли ангелы.

— А я в этом уверен! — раздался чей-то голос.

Все разом обернулись. Бледный и дрожащий от волнения юноша повторил с порога:

— Я в этом совершенно уверен.

— В чем вы уверены? — ехидно поинтересовался Мифруа.

— В том, что Кристину Даэ похитил ангел, и я могу назвать его имя.

— Ха! Ха! Ха! Господин виконт де Шаньи утверждает, что мадемуазель Кристину Даэ похитил ангел, не иначе как ангел Оперы?

Рауль огляделся вокруг. В эту минуту, когда он собирался обратиться за помощью к полиции, он бы не удивился, снова увидев здесь того таинственного незнакомца, который недавно призывал его к молчанию. Но того в кабинете не было, и Рауль решился.

— Да, сударь, ангел Оперы, — ответил он комиссару. — И я скажу вам, где его можно найти, когда мы останемся одни.

— Вы правы, сударь.

Комиссар полиции, усадив Рауля возле себя, выставил остальных за дверь, исключая, естественно, директоров, которые, впрочем, не стали бы протестовать, настолько они были выбиты из колеи.

И тогда Рауль громко и отчетливо сказал:

— Господин комиссар, этого ангела зовут Эрик, он живет в Опере и он — ангел музыки!

— Вот как? Ангел музыки! Это уже интересно: ангел музыки! — И, обратившись к директорам, Мифруа спросил: — У вас числится такой ангел, господа?

Даже не улыбнувшись, Ришар и Моншармен покачали головой.

— Эти господа наверняка слышали о Призраке Оперы, — продолжал Рауль. — А я утверждаю, что Призрак Оперы и ангел музыки — это одно и то же лицо и его настоящее имя — Эрик.

Мифруа поднялся и уставился на Рауля.

— Простите, сударь, вы собираетесь посмеяться над полицией?

— Нисколько! — возмутился юноша и с горечью подумал: «Ну вот, еще один не желает меня слушать».

— Тогда что за чушь вы несете насчет призрака?

— Я просто сказал, что эти господа о нем слышали.

— Оказывается, вы знакомы с Призраком Оперы, господа?

Ришар тяжело поднялся из-за стола, покусывая усы.

— Нет, господин комиссар, нет! Мы такого не знаем. Но очень хотели бы знать! — вдруг повысил он голос. — Потому что не далее как нынче вечером он украл у нас двадцать тысяч франков!

И Ришар обратил на Моншармена грозный взгляд, говоривший: «Верни мне двадцать тысяч, иначе я все расскажу». Моншармен понял и ответил сокрушенным жестом: «Ну что ж, рассказывай!»

Мифруа смотрел то на директоров, то на Рауля и спрашивал себя, уж не попал ли он ненароком в сумасшедший дом. Потом почесал затылок и заговорил:

— Призрак, который за один вечер похищает певицу и крадет двадцать тысяч франков, — очень шустрый господин, и я предлагаю рассмотреть эти вопросы по отдельности: сначала — певица, затем — двадцать тысяч. Попробуем говорить серьезно, господин де Шаньи. Вы полагаете, что мадемуазель Даэ похитил некто по имени Эрик. Значит, вы его знаете? Вы видели его?

— Да, господин комиссар.

— Где же?

— На кладбище!

Мифруа так и подскочил на месте и еще внимательнее посмотрел на Рауля.

— М-да… Обычно призраки там и встречаются. А что вы делали на кладбище?

— Сударь, — заявил Рауль, — я вполне отдаю себе отчет в том, что мои ответы кажутся вам странными, но я вас умоляю поверить, что я в своем уме. Речь идет о спасении человека, который, не считая моего любимого брата, мне дороже всех на свете. Я хотел убедить вас, не вдаваясь в подробности, потому что время не терпит. К сожалению, если вам не рассказать эту загадочную историю с самого начала, вы мне не поверите. Я расскажу вам, господин комиссар, все, что мне известно о Призраке Оперы. Но, увы, мне немногое известно…

— Все равно! Все равно расскажите! — в один голос вскричали Ришар и Моншармен, неожиданно весьма заинтересовавшись.

Однако сколь ни велика была их надежда узнать что-нибудь, хоть какую-нибудь деталь, которая могла навести их на след мистификатора, их ждало глубокое разочарование, и им пришлось с грустью констатировать, что Рауль де Шаньи совсем потерял рассудок. Вся эта история о Перрос-Гиреке, о черепах и волшебной скрипке могла родиться только в расстроенном воображении влюбленного.

Впрочем, было ясно, что комиссар Мифруа все больше склонялся к тому же мнению и, конечно же, сам остановил бы поток этой несвязной речи, если бы об этом не позаботились сами обстоятельства.

Открылась дверь, и вошел человек, одетый в широкий черный редингот, в потертом цилиндре, надвинутом по самые уши; он просеменил к комиссару и что-то прошептал ему на ухо. Скорее всего это был агент Сюрте, пришедший со срочным донесением к начальству.

Слушая его, Мифруа не спускал глаз с Рауля. Потом сказал:

— Сударь, о призраке довольно. Поговорим немного о вас, если вы не возражаете. Вы сегодня вечером собирались похитить мадемуазель Кристину Даэ?

— Да, господин комиссар.

— При выходе из театра?

— Да, господин комиссар.

— И приняли для этого все меры?

— Да.

— Экипаж, в котором вы приехали, ждал вас. Кучер был предупрежден, маршрут составлен заранее… Более того, были приготовлены даже свежие лошади на каждом перегоне…

— Все верно, господин комиссар.

— И ваш экипаж по-прежнему ждет вас?

— Да, господин комиссар.

— Вы заметили три другие кареты рядом с вашей?

— Не обратил внимания.

— Это были экипажи мадемуазель Сорелли, которому почему-то не нашлось места во дворе администрации, Карлотты и вашего брата, графа де Шаньи.

— Возможно, — неуверенно протянул Рауль.

— Зато наверняка известно, что если ваш экипаж, экипаж Сорелли и Карлотты до сих пор стоят у подъезда, то кареты графа де Шаньи там уже нет.

— Это ни о чем не говорит, господин комиссар…

— Простите! Разве господин граф не был против вашего брака с мадемуазель Даэ?

— Это наши семейные дела.

— Ну что ж, вы ответили… Вот почему вы решили увезти Кристину Даэ подальше от вашего брата. Так вот, позвольте вам сообщить, что ваш брат оказался ловчее вас! И сам похитил певицу!

— Ох! — простонал Рауль, прижимая руку к сердцу. — Это неправда!

— Сразу после ее исчезновения, виновников которого мы найдем обязательно, он сел в свою карету, и она с сумасшедшей скоростью помчалась через весь Париж.

— Через весь Париж? — вытаращил глаза бедный Рауль. — Что значит через весь Париж? И по какой дороге?

— По дороге на Брюссель.

Из груди несчастного юноши вырвался глухой стон.

— Клянусь богом, я догоню их! — И в два прыжка он оказался за дверью.

— И не забудьте привести сюда, — засмеялся вслед ему комиссар. Потом оглядел присутствующих и добавил: — Вот версия, достойная этой нелепой истории об ангеле музыки. Ну ладно, — посерьезнел он, — я не знаю, кто похитил Кристину Даэ — граф де Шаньи или кто-то другой, — но я должен это узнать, и мне кажется, что в данный момент никто мне не поможет лучше, чем виконт. Так что он — главная моя надежда! Такова, господа, профессия полицейского: ее считают очень трудной, но она становится простым делом, как только вы понимаете, что главное — это найти людей, которые бы с жаром делали за вас вашу работу.

Однако комиссар полиции Мифруа был бы разочарован, если бы знал, что его пылкого помощника остановили, как только тот свернул в первый же коридор. Коридор был пуст, и вдруг перед Раулем выросла темная фигура.

— Куда вы спешите, господин де Шаньи?

Рауль вгляделся и узнал человека в турецкой феске.

— А, это вы! Это вы знаете секреты Эрика и не хотите, чтобы я о них рассказывал. Кстати, кто вы такой?

— Вы же меня знаете: я — Перс.

XX. Виконт и Перс

Тогда Рауль вспомнил, как однажды во время спектакля брат показал ему необыкновенного на вид человека, о котором никто не знал ничего определенного, кроме того, что он — Перс и живет в маленькой квартирке на улице Риволи.

Человек, с лицом цвета черного дерева, с глазами, напоминающими яшму, в восточной шапочке, наклонился к Раулю.

— Надеюсь, господин де Шаньи, вы не выдали тайну Эрика.

— С какой стати я должен покрывать это чудовище? — высокомерно парировал Рауль, соображая, как бы поскорее избавиться от непрошеного собеседника. — Он ваш друг?

— Надеюсь, что вы ничего не рассказали об Эрике, сударь: дело в том, что секрет Эрика — это секрет Кристины Даэ. Выдать одного — значит выдать другую.

Рауль уже начинал нервничать.

— Мне кажется, вы знаете очень много из того, что меня интересует, но сейчас у меня нет времени выслушать вас.

— Еще раз спрашиваю, господин де Шаньи: куда вы торопитесь?

— А вы не догадываетесь? На помощь Кристине Даэ!

— Тогда, сударь, оставайтесь здесь: ведь Кристина Даэ находится в этом здании.

— Вместе с Эриком?

— Вместе с Эриком.

— Откуда вы это знаете?

— Я был на спектакле и понял, что только Эрик мог устроить такое похищение. Да, — вздохнул он, — я сразу узнал почерк чудовища.

— Так вы его знаете?

Перс не ответил, но Рауль услышал еще один вздох.

— Слушайте, сударь, — разволновался Рауль, — мне не известны ваши намерения, но я хочу знать: можете ли вы помочь мне? Я хотел сказать — Кристине Даэ?

— Надеюсь, господин де Шаньи, поэтому-то я и остановил вас.

— Что вы можете сделать?

— Попробовать отвезти вас к ней… и к нему.

— Я уже делал такую попытку сегодня вечером, но увы… Но если вы мне окажете эту услугу, моя жизнь принадлежит вам! Еще одно слово, сударь: комиссар полиции только что узнал, что Кристину Даэ похитил мой брат, граф Филипп…

— Ох, господин де Шаньи, не верю я в это…

— Вы полагаете, что это невозможно?

— Не знаю, возможно ли это, но судя по способу, каким она была похищена… Насколько я знаю, господин граф никогда не подвизался в качестве фокусника…

— Ваши аргументы неоспоримы, сударь, а я — глупец! Тогда бежим, не будем терять времени! Я целиком полагаюсь на вас. Как могу я не поверить вам, когда мне никто не верит! Когда вы — единственный, кто не смеется, услышав имя Эрик!

С этими словами юноша непроизвольно схватил Перса за руки. Его горячие пальцы ощутили ледяное пожатие маленькой темной руки.

— Тихо! — остановил его Перс, прислушиваясь к далеким звукам и бесчисленным скрипам, которые раздавались за стенами в коридорах. — Не будем больше произносить это имя! Будем говорить просто «он»! Так будет меньше риска привлечь его внимание.

— Вы думаете, что он где-то неподалеку?

— Все может быть, сударь… Если только в этот момент он не находится вместе со своей жертвой в доме на озере.

— Ага, вы тоже знаете это место!

— Если он не в своем жилище, он может быть под этой сценой, за этим потолком. Кто знает? Может, сейчас он наблюдает за нами через замочную скважину или подслушивает из-за этой балки. — И Перс потащил Рауля в коридоры, которых юноша никогда прежде не видел, даже когда гулял с Кристиной по этому лабиринту.

— Только бы пришел Дариус, — озабоченно прошептал Перс.

— Кто это Дариус? — спросил на бегу юноша.

— Дариус — мой слуга.

В этот момент они были в центре настоящей пустынной площади — громадной залы, которую скупо освещала одна-единственная чадящая свеча. Перс остановил Рауля и совсем тихо, так тихо, что Рауль едва его расслышал, спросил:

— Что вы рассказали комиссару?

— Я ему сказал, что Кристину Даэ похитил ангел музыки, он же Призрак Оперы, а его настоящее имя…

— Тсс! И комиссар вам поверил?

— Нет, конечно.

— И не придал никакого значения вашим словам?

— Абсолютно никакого.

— Он, наверное, счел вас сумасшедшим?

— Вот именно.

— Тем лучше! — вздохнул Перс.

И они поспешили дальше.

Поднявшись и спустившись по нескольким лестницам, незнакомым Раулю, оба оказались перед дверью, которую Перс открыл маленькой отмычкой, вытащенной из жилетного кармана. Я уже упоминал, что Рауль был в цилиндре, а Перс в шапочке, напоминавшей турецкую феску, что было явным вызовом правилам хорошего тона, царившим за кулисами театра, где непременно требовался цилиндр, однако во Франции иностранцам позволяется все: дорожная кепка — англичанам или восточная шапочка — персам.

— Сударь, — заметил Перс, — цилиндр будет вам мешать там, куда мы направляемся, так что лучше оставить его в комнате.

— В какой комнате? — удивился Рауль.

— В артистической Кристины Даэ.

Перс пропустил Рауля через открытую дверь в темный коридорчик и показал напротив артистическую уборную певицы.

Рауль и не знал, что к Кристине можно попасть другим путем помимо того, которым он ходил обычно.

Теперь они находились в самом конце коридора, через который он всегда проходил, прежде чем постучать в дверь артистической Кристины.

— Ого, сударь! Вы хорошо знаете Оперу!

— Хуже, чем «он», — скромно откликнулся Перс и втолкнул юношу в комнату.

Она была в том же виде, в каком оставил ее Рауль.

Заперев дверь, Перс направился к тонкой перегородке, которая отделяла артистическую от просторного чулана. Он прислушался, потом громко кашлянул.

Тотчас за стенкой послышалась возня, и через несколько секунд в дверь постучали.

— Входи!

Вошел человек в такой же восточной шапочке, одетый в длинный широкий плащ. Он молча поклонился Раулю в знак приветствия и вытащил из-под плаща перевязанную веревками коробку. Поставил ее на столик, снова поклонился и пошел к двери.

— Никто не видел, как ты заходил, Дариус?

— Нет, хозяин.

— Смотри, чтобы никто не видел, как ты выходишь.

Слуга выглянул в коридор и незаметно исчез.

— Сударь, — сказал Рауль, — я вот о чем думаю: нас здесь могут застать и помешать нам. Комиссар не замедлит сделать обыск в этой комнате.

— Фи! Нам надо бояться не комиссара.

Тем временем Перс уже открыл коробку. Там лежала пара длинноствольных пистолетов с удивительно красивой отделкой.

— Сразу после похищения Кристины Даэ я сказал слуге, чтобы он принес мне эти пистолеты. Они у меня самые надежные.

— Вы собираетесь драться на дуэли? — спросил юноша, удивленный прибытием этого арсенала.

— Действительно, сударь, мы идем на дуэль, — ответил тот, проверяя оружие. — И еще на какую дуэль! — Он протянул один пистолет Раулю и добавил: — На этой дуэли мы будем двое против одного, но будьте готовы ко всему, потому что не хочу скрывать, что нам придется иметь дело с самым страшным противником, какого можно себе представить. Вы ведь любите Кристину Даэ?

— Вы еще спрашиваете! А вот ваши мотивы мне непонятны; объясните мне, почему вы собираетесь рисковать ради нее своей жизнью? Вы, должно быть, ненавидите Эрика?

— Нет, сударь, — как-то грустно сказал Перс, — ненависти у меня нет. Если бы я его ненавидел, он бы давно перестал творить зло.

— Он причинил вам зло?

— Зло, которое он мне причинил, я давно ему простил.

— Тогда просто удивительно, как вы говорите об этом человеке! Называете его чудовищем, рассказываете о его преступлениях, говорите, что он принес вам несчастье, и вдруг я слышу в вашем голосе ту жалость к нему, которая приводила меня в отчаяние, когда я слушал Кристину.

Перс ничего не ответил. Взял табурет и поставил его к стене, напротив которой висело огромное зеркало. Потом влез на табурет и, уткнувшись носом в обои, принялся что-то высматривать.

— Ну что, сударь! — Рауль сгорал от нетерпения. — Я вас жду. Пойдемте же скорее!

— Куда? — откликнулся Перс, не поворачивая головы.

— Искать злодея! Вы же сами сказали, что поможете мне.

— Я и помогаю. — И он снова зашарил по стене. — Ага! Вот это где!

Нажав пальцем над своей головой, он спустился с табурета.

— Через минуту мы последуем за ним. — Он прошел через всю комнату и ощупал большое зеркало. — Нет, пока не поддается, — сокрушенно пробормотал он.

— Так, значит, мы пройдем через зеркало! — догадался Рауль. — Как Кристина…

— Вам известно, что Кристина Даэ выходила таким путем? — повернулся к нему Перс.

— На моих глазах, сударь! Я прятался вон там, за ширмой, и видел, как она исчезла, но не через зеркало, а прямо в нем!

— А вы что сделали?

— Мне показалось, что у меня галлюцинация, сударь… Я подумал, что схожу с ума.

— А может быть, подумали о каком-то новом фокусе призрака, — усмехнулся Перс. — Ах, господин де Шаньи, — продолжал он, не опуская рук с зеркала, — если бы только мы имели дело с Призраком! Тогда эти пистолеты могли бы оставаться в своей коробке! Снимите цилиндр, прошу вас… А теперь запахните как следует ваш фрак, поднимите воротник, чтобы не видно было манишки, — нам надо быть как можно незаметнее…

После короткого молчания, продолжая нажимать на зеркало, он добавил:

— Когда нажимают на пружину изнутри комнаты, противовес срабатывает медленно. Зато за стенкой можно надавить прямо на противовес. Тогда зеркало поворачивается мгновенно и уходит в стену с невероятной скоростью.

— Какой противовес?

— Ну тот, что заставляет поворачиваться на своей оси всю эту часть стены. Вы же не думаете, что она перемещается сама по себе, по волшебству.

Перс одной рукой притянул к себе Рауля, а другой, державшей пистолет, непрестанно нажимал на зеркало.

— Сейчас вы увидите, если будете достаточно внимательны, как зеркало приподнимется на несколько миллиметров и одновременно чуть сдвинется слева направо. Таким образом оно встанет на шарнирную ось и повернется. Люди до сих пор не осознали, чего можно добиться при помощи противовеса! Один ребенок своим маленьким пальчиком может повернуть дом. Когда часть тяжеленной стены переносится противовесом на свою ось и устанавливается в равновесии, она весит не больше, чем кисточка на феске.

— Что же она не поворачивается? — нетерпеливо проговорил Рауль.

— Не спешите! У вас еще будет время спешить, сударь. Очевидно, механизм заржавел, или пружина не срабатывает. — На лбу Перса прорезались складки. — А потом возможно и другое…

— Что другое, сударь?

— Может быть, он просто перерезал канат противовеса и вывел из строя всю систему.

— Но зачем? Он же не догадывается, что мы будем спускаться здесь.

— Возможно, догадывается, потому что знает, что я знаком с этой системой.

— Он сам показал ее вам?

— Нет. Я следил за ним, за его таинственными исчезновениями и появлениями и наконец нашел секрет. Вообще-то такая система секретных дверей — самая простая. Это механика, старая, как священные дворцы Фив, с сотнями потайных дверей, как тронный зал Экбатаны, как зал с треножником в Дельфах…

— Оно не поворачивается! А Кристина ждет…

— Мы сделаем все, что в человеческих силах, — холодно произнес Перс. — Но он может остановить нас в любой момент.

— Выходит, он хозяин этих стен?

— Он — хозяин стен, дверей, люков. У нас его называли «мастером ловушек».

— Кристина рассказывала мне об этом, и рассказывала таким же таинственным тоном, и тоже наделяла его сверхъестественными возможностями… Но почему эти стены повинуются только ему? Не он же их строил!

— Именно он, сударь.

Рауль, озадаченный, ждал продолжения, но Перс сделал ему знак замолчать и указал на зеркало. Поверхность его задрожала. Казалось, что по отражению прошла волна, потом оно снова стало неподвижным.

— Видите, сударь, ничего не выходит! Давайте поищем другой путь.

— Сегодня другого пути нет, — неожиданно мрачным голосом заявил Перс. — А теперь внимание! И приготовьте пистолет.

Он тоже достал оружие и направил его на зеркало. Рауль последовал его примеру. Неожиданно зеркало повернулось, как поворачиваются вращающиеся двери, ведущие в общественные залы… и они увидели ослепительную вспышку, как будто в этом месте скрестилось множество ярких лучей. Зеркало повернулось, увлекая Рауля и Перса в непреодолимое движение и швыряя их из света в глубокую тьму.

XXI. В подземельях Оперы

— Берегитесь и не забудьте про пистолет! — успел шепнуть спутник Рауля.

Стена, сделав полный оборот вокруг собственной оси, закрылась позади них. Некоторое время они стояли без движения и восстанавливали дыхание.

Здесь царила тишина, которую абсолютно ничего не нарушало.

Наконец Перс шевельнулся; Рауль услышал, как он опустился на колени и принялся шарить в темноте руками.

Вдруг перед юношей вспыхнул слабый свет небольшой лампы, и Рауль инстинктивно отпрянул назад. Но тут же понял, что лампу зажег Перс. Маленький красноватый кружок медленно обшарил стены сверху вниз. Справа была сплошная стена, слева — дощатая перегородка. Рауль подумал, что этим мрачным коридором проходила Кристина, следуя за ангелом музыки. Наверное, это был обычный путь, которым Эрик проникал через стены подземелий, чтобы добраться до несчастной своей жертвы. Позже стало известно, что Эрик давно обнаружил этот тайный коридор, и долгое время только он один знал о его существовании. Этот ход был прорыт во времена Парижской коммуны, для того чтобы тюремщики могли приводить своих пленников прямо в казематы, которые были оборудованы в подвалах, потому что федералисты захватили здание вскоре после 18 марта и устроили наверху опорный пункт для запуска воздушных шаров, разносивших по окрестностям их подстрекательские прокламации, а в самом низу сделали государственную тюрьму.

Перс опустился на корточки и поставил лампу около себя. Он что-то сделал с полом и в тот же миг быстро потушил свет. Рауль услышал легкий щелчок и увидел на полу тусклое пятно очень слабого света. Как будто приоткрылось окошко где-то далеко в освещенных подвалах театра. Теперь Рауль больше не видел Перса, а только слышал его дыхание рядом с собой.

— Идите за мной и делайте то же, что и я.

Рауль направился к смутно белеющему квадрату слухового окна. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел, что Перс опять опустился на колени, подтянулся на руках, вцепившись в оконную раму, и проскользнул вниз. При этом пистолет он держал в зубах.

Странное дело, но виконт полностью доверял Персу. Хотя он ничего о нем не знал и поведение Перса во многом лишь увеличивало загадочность этого приключения, Рауль без всяких сомнений и колебаний поверил, что тот действует с ним заодно против Эрика. В конце концов, если бы тот строил против Рауля какие-то зловещие замыслы, то не дал бы ему в руки оружие. И потом, если уж на то пошло, разве не должен был он, Рауль, любой ценой добраться до Кристины? Словом, выбора у него не было. Если бы он заколебался, хоть на миг усомнившись в намерениях своего спутника, он счел бы себя последним трусом.

Рауль тоже опустился на колени и, уцепившись обеими руками, повис в люке. «Отпускайте руки», — услышал он и тут же упал в объятия Перса, который заставил его лечь, закрыл люк так, что Рауль даже не успел заметить механизма, и сам лег рядом с виконтом. Тот собрался было спросить его о чем-то, но рука Перса прикрыла ему рот, и он услышал голос, который сразу узнал: это был голос комиссара полиции, который только что его допрашивал.

Рауль и Перс находились позади перегородки, надежно скрывавшей их. Рядом была узкая лестница, ведущая в маленькую комнату, где комиссар задавал вопросы. Им были слышны не только звук его голоса, но и шум шагов.

Свет в комнате был слабый, но, выйдя из плотной темноты, которая царила в коридоре наверху, Рауль без труда различал окружающие предметы.

И он не смог сдержать сдавленного восклицания, потому что увидел три трупа.

Первый лежал на тесной площадке лестницы, ведущей к двери, за которой слышался комиссарский голос, два других валялись у подножия лестницы со скрещенными на груди руками. Протянув руку через скрывавшую их перегородку, Рауль легко мог бы дотронуться до одного из несчастных.

— Тихо! — снова прошептал Перс. Он тоже увидел трупы и коротко объяснил: — Это «его» работа.

Голос комиссара стал громче. Он интересовался осветительной системой, и режиссер давал ему объяснения. Должно быть, комиссар находился в зале для «органа» или в прилегающих к нему помещениях. Читатель может подумать, что, раз речь идет об оперном театре, «орган» означает музыкальный инструмент, однако в данном случае это совсем не так.

В те времена электричество использовали только для некоторых, очень немногих, сценических эффектов и для звонков; громадное здание и сама сцена освещались газом, тем же газом освещали декорации, это делалось при помощи специального агрегата, имевшего множество трубок, и по этой причине его назвали «органом».

Рядом с суфлерской будкой находилась ниша, предназначенная для главного осветителя, который оттуда давал команды своим подчиненным и следил за их выполнением. Во время всех представлений в этой нише сидел Моклер.

Однако теперь Моклера в нише не было, его помощники также отсутствовали.

— Моклер! Моклер!

Крик режиссера раскатывался в подвалах подобно звуку барабана, но Моклер не отвечал.

Мы уже говорили, что одна дверь выходила на маленькую лестницу, которая поднималась со второго подвального этажа. Комиссар толкнул ее, но она не поддалась.

— Глядите-ка! Я не могу ее открыть, господин режиссер. Она всегда открывается так туго?

Режиссер, сильно надавив плечом, открыл дверь и тут же испуганно вскрикнул, увидев, что ее держало:

— Моклер!

Вслед за комиссаром подбежали остальные, участвовавшие в обходе театра.

— Несчастный! Он мертв! — простонал режиссер.

Комиссар Мифруа, который никогда и ничему не удивлялся, уже спокойно наклонился над массивным неподвижным телом.

— Нет, — буркнул он. — Он мертвецки пьян! А это совершенно разные вещи.

— Такое с ним в первый раз, — заявил озадаченный режиссер.

— Тогда ему дали наркотик.

Мифруа поднялся, сошел вниз по ступеням и крикнул:

— Смотрите!

При свете красного осветительного фонаря они увидели под лестницей еще два тела. Режиссер узнал помощников Моклера. Мифруа ощупал их.

— Спят, — констатировал он. — Странно, очень странно. Нет никаких сомнений, что в осветительной кто-то побывал, и этот «кто-то» был сообщником похитителя. Однако что за глупая идея похищать артистку прямо со сцены. Или я ничего в этом не смыслю, или в этом нет никакой логики… Пусть пошлют за театральным доктором!.. Странное, очень странное дело, — еще раз повторил Мифруа.

Потом повернулся в сторону комнаты и обратился к собеседникам, которых ни Раулю, ни Персу не было видно.

— Что вы на это скажете, господа? — спросил он. — Ведь только вы можете как-то объяснить это. Должна же у вас быть хоть какая-то догадка.

И тут Рауль и Перс увидели появившиеся над лестничной площадкой перепуганные лица обоих директоров и услышали взволнованный голос Моншармена:

— Здесь, господин комиссар, происходят странные вещи, которые мы объяснить не в силах.

— Спасибо за справку, господа, — насмешливо сказал Мифруа.

А режиссер, поглаживая ладонью подбородок, что свидетельствовало о глубоком размышлении, добавил:

— Уже не в первый раз Моклер засыпает в театре. Однажды вечером я застал его храпящим рядом со своей табакеркой.

— Как давно это было? — поинтересовался Мифруа, тщательно протирая стекла очков, ибо комиссар был близорук, что нередко случается с очень проницательными людьми.

— Совсем недавно… Постойте-ка! Это было в тот вечер… Честное слово, это было в тот вечер, когда Карлотта — ну вы знаете, господин комиссар, — издала свое знаменитое кваканье!

— Действительно в тот самый вечер? — Мифруа водрузил на нос очки, внимательно посмотрел на режиссера, словно пытаясь проникнуть в его мысли. Потом небрежным голосом спросил: — Моклер нюхает табак?

— Да вот, кстати, его табакерка! Он заядлый нюхальщик.

— Я тоже, — кивнул комиссар и сунул табакерку себе в карман.

Машинисты унесли спящих глубоким сном осветителей. Комиссар со своей свитой поднялся следом за ними. Через некоторое время их шаги гулко застучали по сцене, и все стихло.

Когда они остались одни, Перс дал знак Раулю подниматься. Тот подчинился, но забыл приподнять согнутую в локте руку до уровня лица, на изготовку к стрельбе, и Перс шепотом сделал Раулю замечание, добавив, что опускать руку не следует ни в коем случае.

— Но ведь от этого устает рука, — возразил Рауль. — Как же я смогу выстрелить метко?

— Тогда возьмите пистолет в левую руку, — посоветовал Перс.

— Я не умею стрелять левой!

На что Перс ответил странными словами, которые внесли еще большее смятение в лихорадочно работавший мозг юноши:

— Речь идет не о том, чтобы стрелять левой или правой рукой, а о том, чтобы одна из ваших рук находилась в таком положении, будто вы готовы нажать на курок. Она должна быть немного согнута, что же касается самого пистолета, в конце концов, вы можете положить его в карман. — Потом добавил, уже строже: — Это обязательное условие, иначе я ни за что не отвечаю. Это вопрос жизни и смерти. А теперь молчите и следуйте за мной!

Они были уже на втором подвальном этаже; при скупом свете редких светильников, мерцавших за своими грязными стеклянными колбами, Раулю была видна только ничтожная часть этого необычного, пугающего, как пропасть, царства, величественного и по-детски забавного, каковой и были подземелья Оперы.

Эти подземелья — их всего пять — чудовищны по размерам. Они воспроизводят все плоскости сценического пространства, все его спуски и подъемы, напоминающие западни, спрятанные в поперечных каркасных конструкциях. Многочисленные опоры, торчащие из чугунных или каменных цоколей, похожих на цветочницы или перевернутые шляпы, образуют причудливое сплетение форм, сквозь которые свободно пройдет колесница. Все эти хитроумные сооружения соединены друг с другом железными крюками, лебедками, барабанами, противовесами. Они приводят в действие огромные декорации, создают зрительные эффекты и обеспечивают мгновенное исчезновение или, наоборот, появление сказочных персонажей. Именно благодаря подвалам происходит превращение дряхлых стариков в прекрасных рыцарей, отвратительных ведьм в искрящихся радостью и молодостью фей. Из подвалов выходит Сатана, и туда же он погружается. Отсюда вырываются адские огни, здесь завывают демоны…

И здесь, как у себя дома, прогуливаются призраки.

Рауль пробирался вслед за Персом, буквально выполняя все его команды и даже не пытаясь понять их значение, говоря себе, что теперь он может надеяться только на своего странного спутника.

В сущности, без него он был бы беспомощен в этом невероятном лабиринте, в этой гигантской паутине. Даже если бы он прошел через густую сеть тросов, веревок и противовесов, которые без конца вырастали перед ним, он в любую секунду мог провалиться в один из люков, которые то и дело разверзались у него под ногами — мрачные, бездонные…

Они продолжали спускаться.

Они добрались до третьего подвального этажа. Их путь все время освещала невидимая лампа, горящая где-то далеко.

Чем ниже они опускались, тем осторожнее, казалось, становился Перс. Он все чаще оглядывался на Рауля, показывая ему пустую руку, сжатую так, будто она была готова к стрельбе.

Вдруг громкий окрик пригвоздил их к месту.

— Всех закрывальщиков дверей на сцену! — кричал где-то наверху раскатистый голос. — Их требует комиссар!

Послышались торопливые шаги, замелькали неясные тени. Перс втащил Рауля в углубление за стойкой для софитов. Совсем рядом, прямо над их головами, прошло несколько старцев, согнувшихся под грузом лет и старых декораций. Некоторые с трудом переставляли ноги, другие, по привычке, шли, подавшись вперед и выставив перед собой руки, словно искали дверь, которую надо закрыть.

Это были «закрывальщики дверей» — бывшие машинисты сцены, которые, состарившись, благодаря милосердной администрации оставались работать в театре. Они бродили вокруг сцены и под сценой, закрывая двери, в те времена они назывались еще «охотники за сквозняками». Ведь любой, даже самый безобидный, сквозняк очень вреден для голоса. Педро Гайар рассказывал мне, что в свою бытность директором Оперы он не раз учреждал новые должности «закрывальщиков» для старых машинистов, потому что у него не хватало духу уволить их.

Этот крик пришелся как нельзя кстати, так как избавил наших героев от возможных свидетелей: некоторые «закрывальщики», не зная других занятий и не имея своего дома, оставались в театре и на ночь. С ними можно было столкнуться в любую минуту, и комиссар невольно помог Персу и Раулю.

Однако недолго пришлось им оставаться в одиночестве, потому что сверху, куда только что поднялись дряхлые «закрывальщики дверей», стали спускаться какие-то неясные фигуры. У них в руках были маленькие фонари, которыми они медленно помахивали в разные стороны, то поднимая, то опуская их, как будто кого-то или что-то искали.

— Черт! — выругался Перс. — Не знаю, чего они ищут, но найти они могут нас, так что надо скорее бежать отсюда. Не забывайте руку, сударь, держите ее на изготовку! На уровне глаз, точно так же, как на дуэли. Спускаемся скорее! — И он повел Рауля ниже, на четвертый этаж. — Рука на уровне глаз! Это вопрос жизни и смерти! А теперь сюда, по этой лестнице! — Они спустились еще на один этаж. — Какая дуэль, сударь…

На пятом подвальном этаже Перс перевел дух. Теперь он казался спокойнее, чем несколько минут назад, когда они были на третьем, но руку держал в том же положении.

Здесь Рауль еще раз подивился — впрочем, никак не выразив этого вслух — столь загадочному способу самозащиты, который заключался в том, чтобы держать пистолет в кармане, а пустую руку на уровне глаз, как будто в ожидании команды «Огонь!», как это было принято на дуэли в те времена. И Рауль усмехнулся про себя, вспомнив слова Перса: «Это самые надежные мои пистолеты». Какой смысл иметь надежные пистолеты, если ими нельзя пользоваться?

Но Перс прервал его невнятные размышления. Он дал знак оставаться на месте, а сам поднялся на несколько ступенек по лестнице, по которой они только что спустились. Потом быстро вернулся к Раулю.

— Мы сглупили, — шепнул он, — потому что и так избавились бы скоро от этих теней с фонарями. Это просто пожарники, которые делают обход.[20]

Оба, застыв на месте, подождали несколько долгих минут, затем Перс снова подтолкнул Рауля к лестнице и вдруг тут же опять остановил его.

Вокруг дышала таинственная ночь.

— Ложитесь! — скомандовал Перс.

Они одновременно упали на землю и как раз вовремя: мимо проплыла темная человеческая фигура, без фонаря — просто черная тень в сумрачном пространстве. Она прошла совсем рядом, едва не коснувшись их. Они почувствовали на своих лицах теплое дуновение от взмахов ее широкого плаща. В подвале было достаточно света, чтобы они могли разглядеть плащ, с головы до пят обволакивающий человеческую фигуру, и мягкую фетровую шляпу.

Тень медленно удалилась, касаясь стен плащом и задевая их углы ногами.

— Уф! — вздохнул Перс. — Хорошо, что он нас не заметил. Эта тень меня знает: он уже два раза приводил меня в директорский кабинет.

— Значит, это кто-то из внутренней полиции театра? — спросил Рауль.

— Нет, еще хуже, — коротко, без дальнейших объяснений, ответил Перс.[21]

— Надеюсь, что не «он»? — подчеркнул слово Рауль.

— Нет. Если только «он» не нападет на нас сзади, мы обязательно увидим его горящие золотом глаза… В этом ваше преимущество ночью. Но он может подойти сзади, неслышно, тогда мы погибли, если только не будем держать руки, как я вам показал, на уровне глаз.

Не успел Перс еще раз объяснить, как следует держать руки, как впереди появилась еще одна, совсем уже фантастическая фигура.

Это была даже не фигура человека, это была светящаяся, будто объятая пламенем голова…

Да, к ним приближалась горящая голова, не имевшая тела! И она изрыгала пламя!

— Ого! — процедил Перс сквозь зубы. — Вот это я вижу в первый раз. Бригадир пожарников был не сумасшедший. Он и в самом деле видел ее! Кто же это может быть? Это наверняка не «он», но, может быть, «он» послал ее к нам навстречу. Осторожно! Осторожно! Руку на уровень глаз! Ради бога, на уровень глаз!

Тем временем огненная голова — которая, казалось, принадлежала демону, вырвавшемуся из преисподней, — продолжала приближаться, покачиваясь на высоте человеческого роста, к двум нашим не на шутку перепуганным героям.

— Может быть, «он» послал нам навстречу это чудовище, чтобы самому напасть сзади… или сбоку. От него всего можно ожидать. Я знаю многие его фокусы, но этот… Этот вижу впервые. Бежим! И не забывайте про руку. Осторожно! Осторожно!

И они побежали по длинному подземному коридору, который открывался перед ними.

Через несколько секунд этой гонки, которые показались им долгими-долгими минутами, они остановились.

— Однако «он» редко ходит этой дорогой, — отдышавшись, сказал Перс. — Она не ведет к озеру. Но, может быть, «он» знает, что мы его ищем, хотя я дал ему слово оставить его в покое и не соваться в его дела.

С этими словами он резко обернулся. Рауль последовал его примеру и увидел, что огненная голова движется за ними следом… Возможно, она двигалась даже быстрее, чем они, потому что была совсем близко.

Одновременно до них донесся неясный шум, происхождение которого определить было невозможно; они просто поняли, что шум перемещается и приближается вместе с пылающей человеческой головой. Это было нечто, похожее на скрежетание или поскрипывание, как будто тысячи ногтей скребли по школьной доске — отвратительный, невыносимый звук, — такой звук получается, когда в школьный мелок попадает твердый камешек.

Они отступили назад, но голова-факел неуклонно приближалась, надвигалась на них. Теперь уже можно было различить лицо. У головы были круглые и совершенно неподвижные глаза, кривой нос и большой рот со свисающей полукругом нижней губой; такое лицо можно увидеть иногда на лунном диске, правда, луна не бывает кроваво-красной…

Но каким образом эта огненно-красная луна оказалась в подземельях театра и почему она неслась прямо на них, сверкая круглыми неподвижными глазами? И откуда взялись эти звуки — весь этот треск, скрип и скрежет, — которые сопровождали ее?

В какой-то момент Перс и Рауль почувствовали спиной стену и инстинктивно вжались в нее, не зная, что несет им эта огненная голова и что означает этот шум, который стал совсем близким и невыносимым и как будто растворился в великом множестве живых урчащих звуков, катившихся волной впереди адской головы.

А голова все приближалась. Два товарища по несчастью, втиснутые в стену, почувствовали, как волосы у них поднялись дыбом, — они поняли, что означают эти тысячи звуков. Они накатывались плотными рядами, перекатывались бесчисленными крохотными комочками, более стремительными и напористыми, нежели волны, трущиеся о прибрежный песок; они надвигались, как прилив, эти маленькие ночные волны, и вспенивались под красной луной, под пылающей луноподобной головой.

Вот уже они достигли их ног, вот начали взбираться по ногам. Крик ужаса, отвращения и боли вырвался из груди Перса и Рауля.

Они вмиг позабыли о своих руках, которые надо держать на уровне глаз в ожидании команды «Огонь!». Их руки опустились сами по себе, помимо их сознания, чтобы отшвыривать маленьких переливающихся в сполохах красного света существ, которые состояли из бесчисленных лапок, коготков, зубов. Рауль и Перс были на грани обморока, как это, очевидно, случилось с бравым бригадиром пожарных Папеном, и тут огненная голова повернулась к ним и заговорила человеческим голосом:

— Не двигайтесь! Только не двигайтесь! И не идите за мной. Это я — крысолов! Пропустите меня с моими крысами.

И вскоре исчезла, растворившись в потемках, которые еще некоторое время то и дело освещались удалявшимися вспышками красного света. Раньше, чтобы не спугнуть крыс впереди себя, крысолов направлял свет лампы на свое лицо, теперь же, чтобы ускорить движение, он светил перед собой. И вот теперь он быстро бежал вперед, увлекая за собой живой поток отвратительно попискивающих крыс.

Избавившись от жуткой опасности, Перс и Рауль вздохнули с облегчением, хотя и не сразу смогли унять дрожь.

— Как я мог забыть? Ведь Эрик говорил мне о крысолове, — сказал Перс, — но я не думал, что это выглядит именно так… Странно, что я ни разу не встречал его раньше.[22]

Потом, вздохнув, он добавил:

— А я уж подумал, что это один из трюков чудовища. Впрочем, в этих местах «он» не появляется.

— Значит, мы еще далеко от его дома? — спросил Рауль. — Когда же мы придем, сударь? Давайте же поторопимся к озеру и там будем кричать, колотить в стены. Кристина нас услышит. Он тоже услышит, и мы поговорим с ним, раз вы его знаете.

— Дитя! — усмехнулся Перс. — Попасть в его жилище через озеро невозможно.

— Почему?

— Да потому что именно с той стороны он ждет врагов. Мне ни разу не удалось попасть на другой берег, где находится дом. Сначала надо переплыть озеро, а оно хорошо охраняется. Я боюсь, что не один человек — из бывших машинистов, старых «закрывальщиков дверей» — закончил свои дни на его берегу. Это действительно ужасно! Я сам едва не остался там навечно, и если бы злодей не узнал меня вовремя… Дам вам совет, сударь: никогда не приближайтесь к озеру. А если такое случится, не забудьте хорошенько закупорить уши, как только услышите голос из-под воды… голос Сирены.

— Но в таком случае, — горячо заговорил Рауль, сгорая от нетерпения и ярости, — что мы здесь делаем? Если вы не в состоянии помочь Кристине, дайте мне по крайней мере возможность умереть за нее.

Перс попытался успокоить юношу.

— У нас только одна возможность спасти Кристину Даэ, поверьте мне: проникнуть в дом незаметно для хозяина.

— Значит, на это можно надеяться, сударь?

— Если бы у меня не было такой надежды, я бы не заговорил с вами!

— Как же можно проникнуть в озерное жилище, минуя озеро?

— Через третий подвальный этаж, откуда нас так некстати прогнали, сударь, и куда мы сейчас вернемся. Я покажу вам, — и голос Перса неожиданно изменился, — я покажу вам то место, где погиб Жозеф Бюкэ… Между балкой и старой декорацией к «Королю Лахора».

— А, это тот старший машинист, которого нашли повешенным?

— Да, сударь, — кивнул Перс, — а веревку так и не нашли. Мужайтесь и вперед! Только не забудьте про руку, сударь… Так, а теперь узнаем, где мы находимся.

Перс снова зажег свой потайной фонарь и направил луч света в два широких коридора, которые пересекались под прямым углом и уходили дальше в казавшуюся бесконечной темноту.

— Мы находимся скорее всего в той части, где располагается служба водоснабжения, потому что калориферов здесь не видно…

Он шел впереди Рауля, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, чтобы избежать нечаянной встречи с водопроводчиками; через некоторое время им пришлось спрятаться, когда в боковом коридоре они увидели свет, похожий на отблески большого затухающего костра или подземной кузницы, а Раулю показалось, что в этом зловещем свете он разглядел демонов, которых видела Кристина во время своего путешествия в подземелья в день ее первого похищения.

Постепенно они снова оказались в громадных подвалах под сценой, на самом дне глубокого котлована; о его масштабах можно судить по тому, что он был вырыт на пятнадцать метров ниже водоносных слоев, залегавших в этой части столицы, из которых затем откачали воду. А чтобы получить представление об объеме этого котлована, представьте себе площадь Луврского дворца, это будет его периметр, а его глубина в полтора раза превышает высоту собора Парижской Богоматери. Однако даже после всех работ одно подземное озеро осталось.

— Если не ошибаюсь, — проговорил Перс, касаясь рукой стены, — эта стена уже вполне может быть частью озерного жилища. — Потом он постучал по ней, будто проверяя на прочность.

Мне кажется, читателю небезынтересно будет узнать, как сооружались стены и днище котлована.

Чтобы вода, со всех сторон окружавшая строительную площадку, не добралась до стен, служащих опорой всему сооружению, и чтобы защитить от влаги строительные конструкции, столярные, слесарные, художественные и прочие многочисленные мастерские, архитектору пришла удачная мысль соорудить со всех сторон как бы двойную оболочку.

Прошел целый год, прежде чем эта оболочка была построена. И вот теперь по стенке первой, внутренней, оболочки котлована стучал Перс. Для человека, знакомого с архитектурой здания, будет понятно, что тайное жилище Эрика находилось внутри этой двойной оболочки, которая состояла, во-первых, из очень толстой стены, игравшей роль плотины, во-вторых, из другой кирпичной стены, мощного слоя цемента и еще одной стены толщиной в несколько метров.

После слов Перса Рауль оживился, прижался к стене и жадно прислушался. Но ничего не услышал… ничего, кроме слабого эха страшно далеких шагов где-то наверху, в помещениях театра.

Перс снова погасил фонарь.

— Не забывайте про руку, — повторил он. — А теперь тихо! Попробуем проникнуть к нему.

И повел Рауля к маленькой лестнице, по которой они только что спускались.

Они начали подниматься, медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, всматриваясь в темноту и вслушиваясь в тишину.

Таким образом они добрались до третьего подвального этажа. Здесь Перс дал знак Раулю опуститься на четвереньки, и, по-прежнему держа одну руку перед собой на изготовку, они доползли до стенки котлована.

Возле старой декорации к «Королю Лахора», прислоненной к стене, возвышалась массивная балка, и между ними оставалось место, достаточное, чтобы в нем поместилось тело человека. Вот в этой укромной нише и нашли повешенного Жозефа Бюкэ.

Не поднимаясь на ноги, Перс остановился и прислушался.

В какой-то момент он нерешительно взглянул на Рауля, потом пристально посмотрел вверх, на второй подземный этаж, откуда между досками настила просачивался тусклый свет лампы.

Очевидно, этот свет беспокоил Перса.

Наконец он тряхнул головой и не мешкая проскользнул между стойкой и декорацией к «Королю Лахора». Рауль следовал за ним по пятам.

Свободной рукой Перс начал ощупывать стенку. Рауль видел, что он сильно надавливает на нее точно так же, как делал это в артистической Кристины.

И вот один камень покачнулся, готовый сдвинуться с места… В следующий момент в стенке появился проем…

На этот раз Перс вытащил из кармана пистолет и, кивнув Раулю, чтобы тот последовал его примеру, зарядил его.

Потом без колебаний, по-прежнему на четвереньках, Перс пролез в проем, отстранив Рауля, который хотел проделать это первым.

Отверстие было очень узким, и Перс почти сразу остановился. Рауль услышал, как он ощупывает вокруг себя камни. Потом Перс снова зажег фонарь, внимательно осмотрелся и тотчас погасил его.

Рауль услышал его сдавленный шепот:

— Нам надо прыгнуть вниз, здесь довольно высоко: несколько метров. Обувь придется снять.

Он быстро разулся и передал свои ботинки Раулю.

— Поставьте их возле стены, на обратном пути мы их заберем.

После чего он немного продвинулся вперед, развернувшись лицом к Раулю, и сказал:

— Теперь я повисну на руках и прыгну вниз. Потом то же самое сделаете вы. Только крепче ухватитесь за камень и не бойтесь: я подхвачу вас.

Через минуту Рауль услышал внизу глухой стук и вздрогнул, испугавшись, как бы этот шум не выдал их присутствие.

Однако Рауля тотчас охватил другой страх — страх от того, что он не услышал других звуков. Ведь, по словам Перса, они уже проникли в жилище на озере, но Кристины не было слышно. Ни крика, ни зова, ни стона… Великий боже, а вдруг они пришли слишком поздно?

Обдирая колени и локти о камни, цепляясь за стенки дрожащими руками, Рауль тоже упал в пустоту. И сразу оказался в объятиях Перса.

— Тихо!

Несколько мгновений они стояли неподвижно, прислушиваясь. Ночь вокруг них была темной, как никогда, почти ощутимо плотной. Никогда еще тишина не казалась им такой жуткой и угрожающей.

Рауль прикусил губу, чтобы не закричать, и крик остался в его горле: «Это я, Кристина! Ответь же, если ты жива!»

Снова вспыхнул слабый свет фонаря. Перс направил его вверх, пытаясь разглядеть отверстие, через которое они попали сюда, но не находил его.

— Ого! — заметил он. — Кажется, камень закрылся сам по себе.

Луч скользнул вниз, вдоль стены, потом замер на полу.

Перс нагнулся и подобрал какой-то обрывок веревки, осмотрел его и с ужасом отбросил в сторону.

— «Пенджабский шнурок»! — пробормотал он.

— Что это? — не понял Рауль.

— Это, — вздрогнув, ответил Перс, — веревка повешенного, которую так долго искали и не нашли.

Охваченный неожиданным волнением, он провел маленьким красноватым лучом фонаря по стенам… Из темноты высветился ствол дерева, настоящего живого дерева, со свежей листвой, ветви которого тянулись вдоль стены и терялись во тьме под самым сводом.

Пятно света было совсем маленьким, поэтому они не смогли сразу охватить взглядом представшую перед ними картину: луч вырывал из черноты то кусок ветки, то лист. Больше ничего не было видно… ничего, кроме слабой струйки света, которая, казалось, отражалась от себя самой. Рауль провел ладонью по отражению и вскрикнул:

— Глядите-ка! Это же зеркало!

— Зеркало! — эхом откликнулся Перс, и в его голосе слышалось сильнейшее волнение. Потом он отер рукой, державшей пистолет, пот со лба и добавил: — Мы попали в «комнату пыток».

XXII. Занимательный рассказ Перса о том, что произошло в подвалах Оперы

Перс подробно написал о том, как однажды уже пытался — и безуспешно — проникнуть в озерное жилище через озеро, как случайно обнаружил вход в третий подвальный этаж и как, наконец, вместе с виконтом де Шаньи оказался в «комнате пыток» и стал жертвой изощренной фантазии призрака. Предлагаю читателю написанный им собственноручно рассказ, который я получил от него при обстоятельствах, изложенных ниже, и в котором не изменил ни слова. Я решил не сокращать его, потому что счел невозможным умолчать о приключениях Перса на берегах подземного озера, которые он пережил еще до того, как оказался там вместе с Раулем. На какое-то время это отвлечет нас от «комнаты пыток», но скоро мы вернемся туда.

Рассказ Перса

«Я хочу рассказать о том, — писал Перс, — как впервые пытался пробраться в дом на озере. Еще раньше я не раз уговаривал «мастера ловушек» — так у нас в Персии называли Эрика — открыть мне свои таинственные двери, но он неизменно отказывался, хотя, зная многие его тайны, я надеялся, что он не откажет мне в награду за мое молчание. Тогда я решил прибегнуть к хитрости. С тех пор как я встретил Эрика в Опере, где он, как оказалось, поселился, я начал следить за ним — в верхних коридорах, в подвалах и даже на берегу озера, когда он думал, что рядом никого нет. Я не раз видел, как он садился в маленькую лодку и переплывал на другой берег. Но полумрак не позволял увидеть, каким образом он открывает потайную дверь в стене. Мною двигало не только простое любопытство — меня тревожили некоторые слова, которые злодей случайно обронил в разговоре со мной, и вот однажды, когда мне показалось, что никто меня не видит, я сел в лодку и направил ее к той части стены, где обычно исчезал Эрик. Так я встретился с сиреной, охранявшей подступы к таинственному дому, и ее чары едва не стоили мне жизни. Вот как это случилось.

Не успел я отъехать от берега, как окружавшую меня тишину нарушил какой-то громкий вздох. Это одновременно было и дыханием и музыкой; незнакомый голос поднимался из самой глубины озера и погружал меня в непонятное оцепенение. Его звуки не отпускали меня, плыли вместе со мной, даря столь сладостные ощущения, что страха у меня не осталось совершенно.

Напротив, стремясь приблизиться к источнику этой нежной, захватывающей гармонии, я наклонился к самой воде, потому что не было никакого сомнения в том, что пение звучало из глубины. Я уже был на середине озера, один в лодке, и рядом со мной лился голос — голос неземной красоты, — который звучал из волн. Я наклонялся все ниже и ниже… Поверхность озера была спокойной, как зеркало, и в лунном свете, проникавшем через подвальное окошко с улицы Скриба, казалась черной, как чернила. Я прочистил уши, чтобы освободиться от наваждения, но гармоничная музыка, нежная, как дыхание, преследовала и притягивала меня.

Будь я суеверным или слабым человеком, я бы подумал, что имею дело с сиреной, которая должна сбить с пути смельчака, отважившегося пуститься в путь по воде к дому на озере, но — слава богу! — я из той страны, где слишком любят все фантастическое, чтобы не знать всех его потаенных сторон, да и сам я достаточно повидал всяческих чудес и понимал, что мастер своего дела может с помощью самых простых трюков манипулировать человеческим воображением.

Я ни секунды не сомневался, что встретился с новым дьявольским изобретением Эрика, которое на этот раз превосходило по совершенству все виденное мною до сих пор, и вот я, очарованный, забыв об осторожности, перегнулся через борт лодки.

Я склонялся все ниже и ниже, и вдруг из воды высунулись две чудовищные руки и обхватили меня за шею, увлекая в пучину с невиданной силой. Я бы наверняка погиб, если бы не успел крикнуть, и по этому крику Эрик узнал меня.

Да, это был Эрик, и, вместо того чтобы меня утопить, что он и собирался сделать, он благополучно вынес меня на берег.

— Вот видишь, как ты неосторожен, — сказал он, стоя передо мной, и по его одежде ручьями стекала вода. — Зачем ты хотел пробраться в мой дом? Ведь я тебя не приглашал. Мне никто не нужен: ни ты, никто другой! Разве для того ты когда-то спас мне жизнь, чтобы сделать ее невыносимой? Как бы ни была велика твоя услуга, Эрик может забыть и о ней, а тебе известно, что тогда ничто не удержит Эрика, даже сам Эрик.

Он продолжал говорить еще что-то, но теперь меня интересовало только одно: узнать секрет этого трюка с сиреной. Он пожелал удовлетворить мое любопытство, потому что, будучи настоящим чудовищем, — а мне приходилось видеть его в деле в Персии, — в некотором смысле оставался самовлюбленным и самолюбивым ребенком, и для него не было большего удовольствия, чем удивлять окружающих и демонстрировать им свою поистине дьявольскую изобретательность.

Он рассмеялся, весьма польщенный, и показал мне тростниковый стебель.

— Это элементарно просто и вместе с тем очень удобно: я могу дышать и даже петь в воде! Это — фокус, которому я научился у пиратов Тонкина: таким образом они могли целыми часами сидеть на дне реки.[23]

— Этот фокус едва не лишил меня жизни, — с упреком сказал я, — и, возможно, стал роковым для многих других.

Он не отвечал и встал передо мной во весь рост с угрожающим и одновременно ребячливым видом.

Я не дал себя запугать и резко заметил:

— Ты же обещал, Эрик: больше никаких преступлений!

— Разве я совершил какое-нибудь преступление? — самым любезным тоном осведомился он.

— Несчастный! — не сдержался я. — Неужели ты уже забыл сладостные ночи Мазендарана?

— Да, — неожиданно погрустнел он, — я бы очень хотел забыть об этом, но согласись, что я тогда здорово посмешил маленькую султаншу.

— Ладно, все это в прошлом, — продолжал я. — А теперь совсем другое дело, и ты должен отчитаться передо мной за настоящее, потому что, если бы я захотел, оно бы для тебя не существовало. Помни, Эрик: я спас тебе жизнь!

И, воспользовавшись оборотом, который принимал наш разговор, я хотел выяснить то, что уже давно не давало мне покоя:

— Эрик, поклянись мне…

— Еще чего! Ты же знаешь, что я не выполняю своих клятв. Клятвы даются для того, чтобы ловить в капкан глупцов и ничтожеств!

— Скажи… Ты же можешь сказать мне?

— Что именно?

— Насчет люстры, Эрик…

— А что насчет люстры?

— Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Ах, люстры! — усмехнулся он. — Хорошо, я тебе скажу: люстра — это не моя работа. Просто эта люстра была очень старая.

Когда Эрик смеялся, он был еще уродливее. Он прыгнул в лодку и расхохотался так зловеще, что мне стало жутко, и я не смог унять дрожь.

— Очень старая была люстра, милый мой дарога[24]! Очень старая… Она свалилась сама по себе. А красиво она грохнулась! Теперь я дам тебе совет, дарога: подсушись, если не хочешь подхватить насморк, и никогда больше не садись в мою лодку, а самое главное — не пытайся проникнуть в мой дом… Я не всегда смогу тебе помочь, и мне бы не хотелось посвятить тебе заупокойную мессу.

Продолжая хохотать, он стоял на корме своей лодки и с обезьяньей ловкостью греб одним веслом. Он был похож на мрачную скалу, и его золотистые глаза сверкали ярче, чем обычно. Скоро остался виден только этот зловещий блеск, а потом и он исчез в ночной темноте, окружавшей озеро.

С этого дня я отказался от попыток добраться до его жилища через озеро. Было очевидно, что этот путь очень хорошо охраняется, особенно после того, как Эрик застал меня здесь. Но я не сомневался, что существует и другой путь, поскольку не раз видел, как Эрик непостижимым образом исчезает на третьем этаже подземелья. Напомню, что с тех пор, как я встретил Эрика в Опере, я находился в постоянном напряженном ожидании его зловещих фокусов; разумеется, опасался я не за себя, а за других.[25] И когда в театре случалось какое-нибудь неприятное происшествие, когда все вокруг охали и твердили: «Это призрак!» — я думал об Эрике. Сколько раз я слышал о призраке от людей, которые говорили о нем с улыбкой. Несчастные! Если бы только они знали, что он существует на самом деле и что он гораздо страшнее и опаснее, чем та бесплотная тень, которую они поминали. Им было бы не до смеха! Если бы только они знали, на что способен Эрик, особенно в таком месте, как Опера! И если бы им были ведомы мои тревожные мысли!

Хотя он торжественно объявил мне, что совершенно изменился и стал одним из самых добродетельных людей на свете с тех пор, как его «полюбили ради него самого» — фраза, которая сразу привела меня в сильное замешательство, — я не мог отделаться от беспокойства. Его ужасное, непередаваемое словами и отталкивающее уродство поставило его вне человеческого общества, и мне часто казалось, что именно поэтому он перестал испытывать даже малейшее чувство жалости и сострадания к людям. Тон, каким он сказал мне о своей любви, только усилил мои подозрения, потому что за его хвастливыми словами я увидел новые, еще более ужасные драмы. Я знал, до какого глубокого и разрушительного отчаяния может довести Эрика несчастье, и его намеки — предвестники страшной катастрофы — не выходили у меня из головы.

С другой стороны, я обнаружил странную духовную связь, которая установилась между чудовищем и Кристиной Даэ. Спрятавшись в кладовой рядом с артистической юной певицы, я присутствовал на удивительных уроках музыки, которые приводили Кристину в неземной восторг, однако я не думал, что голос Эрика — а он мог сделать его грохочущим, как гром, или нежным, как пение ангелов, — может заставить ее забыть о его уродстве. Я все понял, когда обнаружил, что Кристина его еще не видела. Как-то раз мне удалось попасть в ее артистическую, и, вспомнив его прежние трюки, я без труда разгадал фокус, при помощи которого поворачивалась часть стены с большим зеркалом, и понял секрет пустотелых кирпичей, благодаря которым Кристина слышала его так, как будто он находился совсем рядом. Кроме того, я обнаружил путь, ведущий к фонтану и к бывшей тюрьме коммунаров, а также люк, через который Эрик попадал прямо под сцену.

Несколько дней спустя я с немалым удивлением узнал, что Эрик и Кристина встречаются, увидев собственными глазами, как злодей, склонившись над маленьким фонтаном, который называют «плачущим», потому что он находится на той самой «дороге коммунаров», вытирает лицо лежащей без сознания Кристине. Рядом с ним спокойно стояла белая лошадь, лошадь из «Пророка», которая незадолго до того исчезла из конюшен Оперы. Эрик обнаружил мое присутствие, и это едва не закончилось для меня плачевно. Я увидел молнии в его золотистых глазах и, не успев вымолвить ни слова, получил сокрушительный удар, который оглушил меня. Когда я открыл глаза, не было ни Эрика, ни Кристины, ни белой лошади, и я больше не сомневался, что несчастная девушка стала пленницей в его жилище на озере. Я снова пришел на берег озера, несмотря на всю опасность такого предприятия. Целые сутки, спрятавшись на берегу, я ждал появления чудовища, потому что знал, что, он непременно должен выйти, хотя бы за продуктами. Здесь надо сказать, что когда он выходил в город или осмеливался появляться на публике, ужасную дыру, заменяющую ему нос, он прикрывал накладным носом из папье-маше с приклеенными усами, что, впрочем, ничуть не делало его привлекательнее, поскольку прохожие, завидев его, говорили: «Смотрите, вон идет папаша «Обмани-Смерть»[26], но вообще — я говорю «вообще» — вид у него был довольно сносный.

Итак, я подстерегал его на берегу подземного озера — он в шутку называл его Авернским[27] — и уже начал терять терпение, думая, что он использовал другой, не известный мне выход на третьем подвальном этаже, когда услышал слабый всплеск, потом увидел два желтых глаза, блестевших, как сигнальные огни, и скоро рядом со мной причалила лодка. На берег выпрыгнул Эрик.

— Вот уже целые сутки ты торчишь здесь, — спокойно заговорил он. — Ты мешаешь мне, и я заявляю, что это может закончиться очень плохо, потому что терпение мое не безгранично, даже по отношению к тебе. Ты думаешь, что следишь за мной, дурачок ты эдакий, а на самом деле это я слежу за тобой; я знаю все, что тебе известно обо мне. Вчера я пожалел тебя там, на «дороге коммунаров», но теперь сделай так, чтобы я тебя больше не видел! Клянусь честью, ты очень неосторожен! И мне интересно знать, понимаешь ли ты еще человеческую речь?

Постепенно он пришел в такую ярость, что я не решался прервать его. Вздохнув тяжело, как тюлень, он еще раз повторил свою мысль, которая совпадала с моими тревожными предчувствиями.

— Да, запомни раз и навсегда — повторяю раз и навсегда! — мой совет. При твоей неосторожности — ведь тебя уже два раза задерживал в подвалах тот тип в шляпе и отводил к директорам, которые сочли тебя чудаком, помешанным на театре и театральных эффектах (я в это время был там, в кабинете, ведь ты знаешь, что я везде и повсюду), — так вот, при твоей неосторожности может случиться так, что кое-кто заинтересуется, что же ты здесь ищешь. А когда узнают, что ты ищешь Эрика, они тоже захотят найти его и в конце концов найдут мой дом на озере. А тогда… Тогда я ни за что не отвечаю. — Он снова тяжело вздохнул. — Ни за что! Если секреты Эрика станут известны другим, я им не завидую! Вот это я и хотел тебе сказать, и, если ты не глуп, ты меня поймешь…

Он сидел на корме своей лодки и постукивал ногами по днищу, ожидая моего ответа. И я ему сказал:

— Я ищу здесь не Эрика.

— Кого же тогда?

— Ты сам знаешь: Кристину Даэ.

На что он возразил:

— Я имею право назначать ей свидание в своем доме. Она любит меня ради меня самого.

— Это неправда. Ты ее украл и держишь взаперти.

— Послушай, — сказал он, — если ты обещаешь мне больше не соваться в мои дела, я докажу тебе, что она меня любит ради меня самого.

— Да, я это обещаю, — ответил я, не задумываясь, потому что не допускал и мысли о том, что такое чудовище сможет доказать это.

— Так вот, все очень просто… Кристина Даэ выйдет отсюда, когда ей захочется, и сама вернется сюда! Да, вернется, потому что любит меня по своей собственной воле.

— О! Я в этом сомневаюсь. Но твой долг — отпустить ее.

— Мой долг, надутое ничтожество! Это моя воля — отпустить или не отпустить ее, и она вернется, потому что любит меня… И все это, уверяю тебя, кончится свадьбой… свадьбой в церкви Мадлен, дурачок мой! Ты мне не веришь? Когда моя свадебная песнь будет закончена, ты ее услышишь одним из первых.

Он снова постучал ногой по деревянному корпусу суденышка в такт словам, которые проговорил нараспев:

— Kyrie!.. Kyrie! Kyrie Eleison!..[28] Ты услышишь, обязательно услышишь эту свадебную мессу!

— Я тебе поверю, если увижу, как Кристина Даэ выйдет из твоего дома и сама вернется туда.

— И ты больше не будешь лезть в мои дела? Ну ладно, ты увидишь это сегодня вечером. Приходи на бал-маскарад. Мы с Кристиной будем на нем. Затем ты спрячешься в кладовой и увидишь, как Кристина придет в свою уборную и оттуда с радостью снова пройдет по «дороге коммунаров».

— Согласен!

— А теперь убирайся, потому что мне пора по делам!

Действительно, если бы я это увидел, я бы смирился: в конце концов, самое прекрасное создание имеет полное право полюбить самого отвратительного урода, особенно когда ему помогают чары музыки, а она — талантливая певица.

Я ушел, продолжая тревожиться за Кристину Даэ, но еще больше встревожили меня его слова насчет моей неосторожности.

«Чем же все это кончится?» — думал я. Хотя по природе я — фаталист, я не мог отделаться от растущего страха и от мысли об огромной ответственности, которую взял на себя в тот день, много лет назад, когда подарил жизнь чудовищу, ставшему теперь серьезной угрозой для людей.

К моему великому удивлению, случилось так, как он предсказал: Кристина Даэ вышла из дома на озере и потом несколько раз возвращалась туда без всякого видимого принуждения. Я пытался отвлечься от таинственных и неисповедимых путей любви, но тревога не покидала меня. Однако из осторожности я больше не повторял прежней ошибки — не пробирался на берег озера и не ходил по «дороге коммунаров». И все-таки мне не давала покоя навязчивая мысль о потайной двери на третьем этаже, и я продолжал приходить туда. Я устраивал там бесконечно долгие засады, изнывая от безделья, спрятавшись за декорацией к «Королю Лахора», которую унесли подальше от сцены, так как этот спектакль играли крайне редко. В конечном итоге терпение мое было вознаграждено. Однажды я увидел, как ко мне на коленях приближается Эрик. Я был уверен, что он меня не видит. Он пролез между декорацией и балкой, дотронулся до стены и в одном месте, которое я хорошо запомнил издали, нажал на скрытую пружину, после чего один камень сдвинулся, открывая проход. Он исчез в отверстии, и камень закрылся сам собой. Теперь я знал тайну чудовища, и эта тайна в свое время должна была привести меня в жилище на озере.

Чтобы окончательно удостовериться в этом, я прождал не менее получаса, нашел пружину и нажал на нее. Стена повернулась точно так же, как у Эрика. Но я поостерегся лезть в проход, зная, что он у себя дома. С другой стороны, я вспомнил о смерти Жозефа Бюкэ и, решив, что мое открытие может пригодиться «представителям рода человеческого», как презрительно называл людей Эрик, ушел из подземелья, не забыв аккуратно установить камень на место.

Разумеется, вы понимаете, что связь между Эриком и Кристиной интересовала меня по-прежнему, однако не в силу извращенного любопытства, а потому, что я хорошо представлял себе, что может случиться, когда Эрик поймет, что Кристина вовсе не любит его. Я продолжал поиски и вскоре узнал правду о жестокой любви чудовища: он вторгся в мысли Кристины силой, а сердце ее принадлежало виконту де Шаньи. Пока эти двое играли в жениха и невесту в верхней части Оперы, прячась от тирана, они и не подозревали, что за ними следят. Я же был готов ко всему: даже убить злодея, если это потребуется, а потом отдать себя в руки правосудия. Однако Эрик пока не показывался, хотя это обстоятельство ничуть меня не успокаивало.

Я надеялся, что Эрик, одержимый ревностью, рано или поздно выйдет из своей норы и даст мне возможность без помех проникнуть туда через третий подвальный этаж. Мне необходимо было узнать, что представляет собой его жилище, и однажды, когда мне надоело выжидать удобный момент, я повернул секретный камень и тотчас услышал потрясающую, какую-то нечеловеческую музыку: Эрик работал, широко открыв все двери дома, над своим «Торжествующим Дон Жуаном». Я знал, что это произведение было делом всей его жизни, и теперь, неподвижно сидя в темноте, я впервые слышал его. Через некоторое время он перестал играть и принялся, как безумный, ходить по дому. Потом произнес очень громко, раскатистым голосом: «Все должно совершиться еще до этого!» Снова послышалась музыка, и я тихонько прикрыл за собой камень, однако долго еще слышал далекую, будто доносившуюся из загробного мира песнь и с содроганием вспоминал при этом чарующий голос сирены, который однажды ночью поднялся из глубины озера и едва не погубил меня. Потом я вспомнил слова машинистов сцены, сказанные после смерти Жозефа Бюкэ и воспринятые с насмешкой: «Вокруг тела повешенного слышался какой-то шум, похожий на заупокойное пение».

В тот день, когда была похищена Кристина Даэ, я пришел в театр поздно вечером, с замиранием сердца ожидая услышать плохие новости. До этого я провел ужасный день, потому что утром прочитал в газете о предстоящей свадьбе Кристины и виконта де Шаньи и спрашивал себя, не лучше ли выдать злодея в руки полиции. Однако, поразмыслив, я решил, что такой поступок только ускорит катастрофу.

Подъехав в экипаже к Опере, я посмотрел на громадное величественное здание и в душе удивился, что оно еще стоит на месте.

Правда, я, как было сказано ранее, подобно всем жителям Востока, немного фаталист, поэтому вошел в театр, заранее готовый ко всему.

Исчезновение Кристины во время сцены в тюрьме, которое, разумеется, поразило всех присутствующих, для меня, пожалуй, не было неожиданностью. Его, конечно же, устроил Эрик, который давно и не зря считался королем иллюзионистов. И я сразу понял, что дело принимает оборот, опасный для Кристины и, возможно, для многих других.

В какой-то момент мне пришла в голову шальная мысль сказать всем этим людям, которые были в театре, чтобы они немедленно спасались. Но от этого шага меня удержала уверенность в том, что меня примут за сумасшедшего, кроме того, если бы я, скажем, крикнул: «Пожар!» — началась бы паника, которая стала бы не меньшей катастрофой.

Тем не менее сам я решил действовать без промедления. Впрочем, и момент показался мне удачным, так как Эрик в это время наверняка думал только о своей добыче. Этим обстоятельством следовало воспользоваться, чтобы проникнуть в его жилище через третий подвал, и я решил взять с собой несчастного виконта, который сразу же согласился и доверился мне, что глубоко меня тронуло. Я послал своего слугу Дариуса за пистолетами, и он принес их в артистическую Кристины. Один пистолет я дал виконту, предупредив его, как себя вести, потому что Эрик мог напасть на нас сзади. Нам предстоял долгий и трудный путь по «дороге коммунаров» и через потайной люк.

Увидев пистолеты, юный виконт спросил: уж не придется ли нам драться на дуэли? «И еще на какой дуэли!» — ответил я, но времени на объяснения не было. Виконт — смелый человек, но он совсем не знал своего соперника! Впрочем, это, наверное, было к лучшему.

Разве дуэль с заядлым бретером может сравниться с борьбой против самого гениального из иллюзионистов? Мне самому становилось не по себе при мысли, что я вступаю в борьбу с человеком, которого можно увидеть только тогда, когда он сам того захочет, и который, напротив, видит все, когда вокруг стоит полнейшая темнота. С человеком, чья ловкость, опыт, воображение позволяют ему не только использовать все привычные средства борьбы, но и создавать иллюзии, которые роковым образом действуют на все ваши чувства и в конце концов губят вас! Тем более что схватка будет происходить в подземельях театра, то есть в самом чреве фантасмагории! Можно ли без дрожи подумать об этом? О том, что ждет простого человека — будь он самый отчаянный смельчак — в этом театре, в пяти подземных и двадцати верхних этажах, где ему предстоит вступить в схватку с «мастером ловушек» в его собственном логове.

Хотя я тешил себя надеждой, что Эрик должен находиться вместе с Кристиной Даэ в своем жилище на озере, куда он перенес бесчувственную девушку, однако же у меня оставалось опасение, что сейчас он бродит где-то вокруг нас с «пенджабским шнурком» наготове.

Никто лучше него не умеет бросать пенджабскую удавку, и он по праву считается князем удавщиков, равно как и королем иллюзионистов. Когда он жил при дворе маленькой султанши во времена жестоких и кровавых забав, которые с легкой руки какого-то злого шутника называли «сладостными ночами Мазендарана», она потребовала, чтобы он придумал что-нибудь такое, что вызовет у нее дрожь, и он не придумал ничего лучше, чем «пенджабский шнурок». Когда-то Эрик был в Индии и в совершенстве изучил искусство душить людей. По приказу султанши его запирали в небольшом внутреннем дворике, куда вталкивали воина — чаще всего приговоренного к смерти, — вооруженного длинным копьем и большим мечом. У Эрика же был только его «шнурок», и вот в тот момент, когда воин уже собирался нанести последний, смертельный удар, слышался свист «шнурка». Одним движением кисти Эрик затягивал лассо на шее своего врага и подтаскивал труп к высокому окошку, откуда наблюдала за схваткой султанша со своими служанками, и получал в награду восторженные аплодисменты. Маленькая султанша тоже научилась бросать «пенджабскую удавку» и умертвила таким образом немало служанок и даже нескольких своих гостей. Впрочем, давайте оставим жуткую тему «сладостных ночей Мазендарана». Я упомянул о ней только затем, чтобы объяснить, почему, оказавшись с виконтом де Шаньи в подземельях Оперы, я показал ему, как следует держать руку, чтобы избежать удавки Эрика. Ведь под землей наши пистолеты были бесполезны, поскольку я был уверен, что, если Эрик сразу не помешал нам выйти на «дорогу коммунаров», в открытую схватку он вступать не собирается. А вот метнуть свою удавку он мог в любую минуту. У меня не было времени объяснять виконту, что где-то в темноте нас ждет свистящее лассо Эрика, и я ограничился тем, что посоветовал ему постоянно держать руку на уровне лица в согнутом положении, как держат пистолет в ожидании команды «Огонь!». Таким образом невозможно, даже ловкому удавщику, набросить лассо на шею жертвы, потому что вместе с шеей веревка обхватывает руку, и петлю легко снять.

Итак, мы с виконтом избежали встречи с комиссаром полиции, «закрывальщиками дверей», пожарными, унесли ноги от крысолова с его крысами, не попались на глаза таинственному субъекту в фетровой шляпе и в конце концов благополучно добрались до третьего подвального этажа. Пролезли между колонной и декорацией к «Королю Лахора», повернули камень и спрыгнули в жилище Эрика, которое тот соорудил между двойными стенками фундамента театра. Кстати, Эрик был одним из первых мастеров кирпичной кладки у Филиппа Гарнье, архитектора Оперы, и продолжал работать тайком, в одиночестве, когда строительство официально было приостановлено на период войны, осады Парижа и Коммуны.

Я слишком хорошо знал Эрика, чтобы лелеять надежду выведать все ловушки, которые он мог придумать за это время, поэтому, когда мы проникли в его жилище, я был готов ко всякого рода неожиданностям. Я знал, что он принимал активное участие в сооружении некоторых дворцов Мазендарана, и одно из самых прекрасных творений архитектуры он превратил в дьявольский дом, где любое, даже произнесенное вполголоса слово не могло остаться в тайне, так как передавалось посредством эха. Сколько семейных драм, сколько кровавых трагедий оставил за собой Эрик со своими люками-западнями! Не говоря уже о том, что в этих дворцах никогда нельзя было понять, где ты находишься. Он обладал удивительной способностью и даже страстью к изобретениям, и самым любопытным, самым ужасным и опасным из них, конечно же, была «комната пыток». Обычно в эту комнату бросали приговоренных к смерти, хотя маленькая султанша часто развлекалась, подвергая мучениям невинных жертв. Я думаю, что это было самое изощренное и жестокое из развлечений, придуманных Эриком для «сладостных ночей Мазендарана». Доведенному до безумия посетителю «комнаты пыток» милостиво предоставлялась возможность покончить с собой при помощи «пенджабского шнурка», который специально оставляли в его распоряжении у подножия железного дерева.

Несмотря на темноту и волнение, я сразу увидел, что помещение, в котором оказались мы с виконтом, является точной копией «комнаты пыток» в Мазендаранском дворце.

На полу я нашел «пенджабский шнурок», которого так опасался весь этот вечер. Не было никаких сомнений в том, что именно такой веревкой был задушен Жозеф Бюкэ. Должно быть, бригадир машинистов как-то вечером застал Эрика в тот момент, когда тот возился с секретным камнем на третьем этаже подвала. Подталкиваемый любопытством, Бюкэ, видимо, попытался проникнуть в тайный ход, камень закрылся за ним, и он упал в «комнату пыток», откуда Эрик вызволил его уже мертвым. Я живо представил себе, как Эрик, чтобы избавиться от трупа, дотащил его до декорации к «Королю Лахора» и повесил там, желая преподать другим урок или усилить суеверный ужас, который помогал ему охранять подступы к своей пещере.

Однако, поразмыслив, Эрик вернулся за «пенджабским шнурком», искусно сплетенным из кошачьих кишок, потому что он мог возбудить любопытство судебного следователя. Только так я могу объяснить исчезновение веревки повешенного.

И вот я нашел эту веревку в «комнате пыток» у себя под ногами. Я не робкого десятка, но на лбу у меня выступил холодный пот.

Фонарь, при свете которого я обследовал стены этой печально знаменитой комнаты, задрожал в моей руке.

Виконт де Шаньи заметил это и с тревогой спросил:

— Что случилось, сударь?

Я быстрым жестом заставил его замолчать, потому что у меня оставалась одна, самая последняя надежда, что злодей еще не знает о нашем присутствии в «комнате пыток».

Однако даже эта призрачная надежда не сулила спасения, ибо, судя по всему, «комната пыток» служила для защиты его дома со стороны третьего подвального этажа, и, возможно, эта защита срабатывала автоматически.

Может быть, пытки также должны были начаться автоматически, и неизвестно, какое из наших действий будет сигналом к их началу.

На всякий случай я наказал своему спутнику сохранять полную неподвижность.

Жуткая тишина нависла над нами.

Красный луч моего фонаря продолжал метаться по стенам и по полу комнаты, и я узнавал… узнавал…»

XXIII. В «комнате пыток»

(Продолжение рассказа Перса)

«Мы стояли в середине небольшого зала идеально шестигранной формы, все шесть стен которого были сплошь, от потолка до пола, покрыты зеркалами. В углах блестели зеркальные вставки — узкие, длинные многогранники, поворачивающиеся на барабанах… Да, я узнал их… узнал железное дерево в одном углу, перед одним из этих многогранников, железное дерево с железными ветвями, которые были предназначены для несчастных самоубийц…

Я схватил своего спутника за руку. Виконт де Шаньи дрожал всем телом, готовый звать свою невесту, кричать, что пришел к ней на помощь, и я боялся, как бы он не потерял самообладания.

Неожиданно мы услышали с левой стороны какие-то звуки.

Вначале это было похоже на скрип открывшейся и тут же закрывшейся двери в соседней комнате, потом послышался глухой стон. Я сильнее сжал руку виконта, и тут мы отчетливо услышали слова:

— Выбирайте: либо свадебная месса, либо заупокойная!

Я узнал голос чудовища.

Снова раздался стон. Потом наступило долгое молчание.

Теперь я был уверен, что Эрик не знает о нашем присутствии в его жилище, иначе он сделал бы так, чтобы мы ничего не слышали. Для этого ему достаточно было плотно прикрыть маленькое невидимое окошко, через которое любители пыток обычно наблюдают за происходящим.

Следовательно, мы имели большое преимущество перед Эриком: мы были рядом с ним, могли слышать его, а он об этом не знал.

Самое главное заключалось в том, чтобы он оставался в неведении, и я ничего так не боялся, как несдержанности виконта де Шаньи, который горел желанием броситься, прямо сквозь стены, на помощь своей невесте, чей стон мы только что услышали.

— Заупокойная месса — это не очень весело, — продолжал между тем Эрик, — а вот свадебная — можете мне поверить! — это чудесно! Вам выбирать! Что касается меня, я не могу больше жить вот так, под землей, в норе, как крот! «Торжествующий Дон Жуан» закончен, и теперь я хочу жить, как все люди. Хочу иметь жену, как все люди, хочу гулять с ней по воскресеньям. Я придумал маску, которая будет придавать мне любую внешность. Никто даже не обернется, увидев меня. А вы будете самой счастливой из женщин. Мы будем до изнеможения петь друг для друга. Вы плачете! Вы меня боитесь! Но ведь я совсем не злой! Любите меня, и вы это увидите. Мне не хватало только человека, который полюбил бы меня, чтобы я стал добрым. Если бы вы меня любили, я был бы кроток, как ягненок, и вы бы делали со мной все, что захотели.

Стоны, сопровождавшие эти заклинания, становились все громче. Я никогда не слышал таких отчаянных стонов, и вдруг мы с виконтом сообразили, что эти ужасные жалобы исходят от самого Эрика. Кристина же, должно быть, онемела от ужаса и не имела сил ни кричать, ни плакать.

Стоны становились тяжелыми и мощными, как жалобы океана. Три раза из каменной груди Эрика вырвался крик:

— Вы меня не любите!

Потом голос его стал мягче.

— Почему вы плачете? Ведь вы знаете, что делаете мне больно.

Ответом ему было молчание.

Молчание было для нас добрым знаком, знаком надежды. «Может быть, он вышел и оставил Кристину одну», — думали мы.

Мы думали только о том, каким образом предупредить Кристину о нашем присутствии так, чтобы злодей ни о чем не догадался.

Выйти из «комнаты пыток» мы могли только в том случае, если Кристина откроет нам дверь; только так мы могли прийти к ней на помощь, поскольку даже не знали, в каком месте находится эта дверь.

И вдруг тишина за стеной была нарушена звуком электрического звонка.

По ту сторону стены кто-то вскочил, и загремел голос Эрика:

— Звонят! Входите же! — Это была мрачная шутка злодея. — Кто это к нам пожаловал? Подождите меня здесь, я скажу, чтобы сирена открыла…

Послышались удаляющиеся шаги, и дверь захлопнулась. Я не успел подумать о предстоящей трагедии, я даже забыл, что злодей выходит только для какого-нибудь нового преступления, — я понял только одно: Кристина осталась одна!

— Кристина! Кристина!

Поскольку мы слышали все, что говорилось в соседней комнате, моего спутника тоже должны были там услышать. Однако виконту пришлось несколько раз повторить свой зов.

Наконец до нас донесся слабый голос девушки:

— Это мне снится.

— Кристина! Кристина! Это я, Рауль!

Молчание.

— Ответьте же, Кристина! Если вы одна, ради бога, ответьте!

Тогда Кристина, будто во сне, произнесла имя Рауля.

— Да, да! Это я! Это не сон, Кристина, мы пришли спасти вас. Но будьте осторожны: как только услышите его шаги, предупредите нас.

— Рауль!.. Рауль!

Пришлось еще несколько раз повторить ей, что это не сон и что Рауль де Шаньи добрался к ней вместе с преданным другом, который знает тайну дома Эрика.

Но ее внезапная радость тотчас сменилась еще большим ужасом. Теперь она хотела, чтобы Рауль немедленно ушел. Ведь если Эрик обнаружит нас, он, не задумываясь, убьет обоих. Она торопливо рассказала нам, что Эрик совсем сошел с ума от любви и грозится умертвить всех и себя тоже, если она не согласится стать его женой в присутствии мэра и священника церкви Мадлен. Он дал ей на размышление совсем немного: до одиннадцати часов завтрашнего вечера. Это последний срок. Он сказал, что она должна выбирать: или свадебная месса, или месса заупокойная.

При этом Эрик произнес фразу, которую Кристина не совсем поняла: «Да или нет. Если нет, все погибнут и все найдут здесь могилу!»

Но я отлично понял зловещий смысл этой фразы, потому что он самым ужасным образом совпадал с моими тревожными предчувствиями.

— Вы можете сказать, где сейчас Эрик? — спросил я.

Она отвечала, что он скорее всего вышел из дома к озеру.

— Вы можете узнать точно?

— Нет. Потому что я связана… Я не могу даже пошевелиться.

При этих словах мы с виконтом не смогли удержаться от гневного восклицания. Наше спасение — спасение всех троих — зависело от свободы действий девушки.

— Скорее к ней! Надо освободить ее!

— Но где вы находитесь? — спросила Кристина. — В моей комнате — это комната в стиле Луи-Филиппа, о которой я вам рассказывала, Рауль, — только две двери: через одну входит и выходит Эрик, и еще одна, которую он ни разу не открывал при мне и запретил мне входить в нее, потому что, по его словам, это самая страшная из дверей… Дверь в «комнату пыток»!

— Кристина, мы как раз за этой дверью!

— Вы в «комнате пыток»?!

— Да, но не видим никакой двери.

— Ах! Если бы только я могла до нее дотянуться… Я бы по ней постучала…

— В ней есть замочная скважина? — спросил я.

— Да, скважина есть.

Я подумал: «Итак, она открывается ключом с той стороны, как и все двери, но с нашей стороны она открывается пружиной и противовесом, а вот их-то найти будет нелегко».

— Мадемуазель, — сказал я, — во что бы то ни стало надо открыть эту дверь.

— Но как? — ответил плачущий голос девушки.

Потом мы услышали шорох — очевидно, она старалась освободиться от веревок…

— Мы сможем выбраться отсюда только хитростью, — сказал я. — Надо получить ключ от этой двери.

— Я знаю, где ключ, — ответила Кристина слабым голосом, утомленная безуспешными попытками вырваться. — Но я крепко привязана… О, негодяй! — И она всхлипнула.

— Где ключ? — спросил я, знаком приказывая виконту не вмешиваться, потому что времени у нас было очень мало.

— В комнате рядом с органом, вместе с ключиком из бронзы, к которому он также запретил мне прикасаться. Они оба находятся в кожаной сумочке, которую он называет «сумочка жизни и смерти»… Рауль! Бегите, Рауль! Здесь так страшно… Эрика окончательно охватит безумие, когда он узнает, что вы здесь. Уходите тем же путем, каким пришли. Не зря же эта комната носит такое страшное имя…

— Кристина! — вскричал юноша. — Мы уйдем отсюда вместе или вместе умрем!

— Только от нее зависит, выйдем ли мы отсюда, — прошептал я виконту, — но надо сохранять хладнокровие. Почему он вас привязал, мадемуазель? Вы же не можете убежать отсюда, и он это знает.

— Я хотела покончить с собой. После того как негодяй притащил меня сюда в бессознательном состоянии, он сказал, что уходит к «своему банкиру». Когда он вернулся, мое лицо было в крови… Я хотела покончить с собой! Билась лбом о стены!

— Кристина! — простонал Рауль и затрясся от рыданий.

— …Тогда он меня связал. Я имею право умереть только завтра вечером в одиннадцать часов.

Разумеется, этот разговор через стену происходил не так гладко и спокойно, как я изобразил здесь. Он часто прерывался на полуслове, когда нам казалось, что мы слышим какой-то скрип, шаги или необычный звук. В такие моменты она успокаивала нас: «Нет, нет! Это не он. Он ушел. Я хорошо знаю, как скрипит дверь, которая выходит к озеру».

Неожиданно меня осенило.

— Мадемуазель, негодяй вас связал, он же вас и развяжет. Надо только разыграть для этого комедию. Не забывайте, что он вас любит!

— Разве об этом можно забыть? — услышали мы ее жалобный голос.

— Постарайтесь улыбаться ему, умоляйте его, скажите, что веревки делают вам больно.

— Тихо! — прервала меня Кристина. — Я слышу шаги. Это он! Уходите! Уходите, пожалуйста!

— Мы не выйдем отсюда, даже если захотим, — почти грубо сказал я, чтобы привести девушку в чувство. — Из «комнаты пыток» выйти невозможно!

— Тихо! — снова раздалось из-за стены.

Мы все замолчали и услышали вдалеке медленные шаги; шаги ненадолго остановились, потом паркет заскрипел опять.

Следом послышался жуткий вздох, сменившийся стоном ужаса Кристины, и мы услышали голос Эрика:

— Надеюсь, вы больше не пугаетесь моего лица? Я прекрасно выгляжу, не правда ли?.. А там, на озере, какой-то прохожий спрашивал, который час. Но больше никогда не спросит… Это сирена виновата…

Снова раздался вздох, еще более глубокий и жуткий, идущий из самых глубин бездонной души.

— Почему вы плакали, Кристина?

— Потому что мне больно, Эрик.

— Я думал, это я вас напугал.

— Эрик, развяжите меня. Я ведь и так ваша пленница.

— Вы снова захотите умереть.

— Вы дали мне время до завтрашнего вечера, Эрик.

Пол снова заскрипел под его ногами.

— В конце концов, раз уж мы должны умереть вместе — и я жажду этого так же сильно, как и вы, потому что устал от такой жизни… Подождите, не двигайтесь, я освобожу вас… Стоит только вам сказать: «Нет!» — и все сразу закончится для всех. Вы правы, вы во всем правы! Зачем ждать до завтрашнего вечера? Ах! У меня всегда была слабость к красивым жестам, ко всему грандиозному, ребяческая слабость… А в этом мире надо думать только о себе, о своей смерти. Остальное — ерунда! Вы удивлены, что я такой мокрый? Да, дорогая моя, мне не следовало выходить в такую ужасную погоду. А еще, Кристина, мне кажется, что я брежу. Вы знаете, тот, кто только что был там, на озере… он очень похож… Вот так, а теперь повернитесь. Вы довольны? О боже мой, твои запястья! Кристина, я сделал им больно? Только за одно это я заслужил смерть. Кстати, насчет смерти: я должен исполнить свою мессу.

Слушая эти бессвязные речи, я не мог отделаться от страшного предчувствия. Я тоже однажды позвонил в дверь чудовища, конечно, сам того не ведая. Наверное, там был какой-то предупредительный сигнал… И я помню, как из черной, как чернила, воды высунулись две руки… Кто же стал еще одним несчастным, заблудившимся на берегу подземного озера?

Мысль об этом бедняге едва не отвлекла меня от хитрой игры Кристины, но Рауль шепнул мне на ухо долгожданное слово: «Свободна!» И все-таки кто этот несчастный? По ком сейчас звучит заупокойная месса?

О, какая это яростная и возвышенная музыка! Казалось, ревут все стены дома на озере и им вторят земные недра. Мы прижались щекой к зеркальной стене, чтобы лучше слышать партию Кристины Даэ, которую она исполняла ради нашего спасения, но больше ничего не было слышно, кроме заупокойной мессы. Скорее это была месса обреченных на вечное проклятие. Как будто глубоко под землей в медленной ритуальной пляске кружились демоны.

Вокруг нас, как гроза, гремел «Dies irae». Вокруг нас сверкали молнии. Я и раньше слышал, как он поет. Он мог заставить петь даже каменные пасти быков-гермафродитов на стенах Мазендаранского дворца. Но так прекрасно он не пел никогда. Никогда! Сегодня он пел и играл, как бог-громовержец.

Пение и звуки органа смолкли настолько неожиданно, что мы с виконтом отшатнулись от стены. Потом изменившийся, ставший каким-то металлическим, голос Эрика произнес:

— Что вы делаете с моей сумочкой?»

XXIV. Пытки начинаются

(Продолжение рассказа Перса)

«— Что вы делаете с моей сумочкой? — с яростью повторил его голос.

Представляю, что чувствовала в тот момент Кристина Даэ.

— Значит, вы для этого хотели освободиться: чтобы взять мою сумку?

Послышались торопливые шаги, шаги Кристины, которая бежала в нашу сторону, как будто хотела найти защиту возле нашей стены.

— Почему вы убегаете? Отдайте сумку! Разве вы не знаете, что в этой сумке жизнь и смерть?

— Простите меня, Эрик, — жалобно проговорила девушка, — но я подумала, что мы теперь будем жить вместе, и все в этом доме принадлежит и мне тоже.

Это было сказано таким дрожащим голосом, что и у нас дрогнуло сердце. Должно быть, несчастная собрала все свои оставшиеся силы, чтобы превозмочь отвращение и ужас. Однако такие детские уловки, да еще произнесенные с дрожью в голосе, не могли обмануть злодея.

— Вы знаете, что в сумке два ключа. Зачем они вам? — спросил Эрик.

— Я хотела зайти в комнату, в которой еще не была, которую вы от меня прячете… Простое женское любопытство, — оправдывалась она, но ее слова только усилили настороженность Эрика: настолько они звучали неестественно.

— Терпеть не могу любопытных женщин! — отрезал он. — А вам следовало помнить историю Синей Бороды. А теперь отдайте сумку! А, вы хотите оставить себе ключ, любопытная малышка!

Он зловеще засмеялся, когда Кристина закричала от боли. В тот момент, когда Эрик отобрал у нее сумочку, из груди виконта вырвался вопль бессильной ярости, который я успел приглушить, зажав ему рот.

— Ага! — воскликнул тиран. — Это еще что такое? Вы слышали, Кристина?

— Нет, нет! — торопливо ответила несчастная. — Я ничего не слышала.

— Мне показалось, кто-то крикнул.

— Вы с ума сошли, Эрик. Кто здесь может кричать, в этой пещере? Может быть, это вскрикнула я, когда вы сделали мне больно. А больше я ничего не слышала.

— Почему же вы дрожите? Почему так взволнованы? Вы лжете! Здесь кто-то кричал. В «комнате пыток» кто-то есть. Ага, теперь все понятно!

— Никого здесь нет, Эрик…

— Теперь понятно!

— Никого!

— Это, наверное, ваш жених.

— У меня нет жениха, и вы это хорошо знаете.

Снова мы услышали злой смешок.

— Впрочем, это легко проверить. Знаете, Кристина, любовь моя, нет нужды открывать дверь, чтобы увидеть, что происходит в той комнате. Вы хотите туда взглянуть? Хотите? Прямо сейчас? Если там кто-нибудь есть, вы увидите, как наверху, возле потолка загорится свет в невидимом окошке. Достаточно снять с него черную занавеску, потом погасить здесь свет… Вот так! Вы не боитесь темноты в компании со своим муженьком?

— Я боюсь. — Голос Кристины прозвучал совсем тихо. — Я боюсь темноты! И та комната меня больше не интересует. Вы же сами все время пугали меня, как ребенка, «комнатой пыток». Признаться, на минуту мне стало любопытно, но теперь она меня уже не интересует. Нисколечко!

И вот то, чего я опасался больше всего на свете, началось автоматически… Внезапно на нас обрушился поток света. Как будто вверху вспыхнул большой костер. Виконт де Шаньи пошатнулся от неожиданности. И тут же за стеной раздался разгневанный голос:

— Я же говорил, что там кто-то есть! Взгляните на окошко: оно светится! Вон там наверху! Тому, кто находится в той комнате, его не видно. Теперь вы можете подняться по этой лесенке: вы часто спрашивали меня, для чего она служит. Знайте же: она служит для того, чтобы смотреть в «комнату пыток», любознательная моя малышка!

— Какие пытки? Зачем пытки? Эрик, скажите, что вы просто хотите попугать меня. Скажите, если любите меня, Эрик! Ведь там нет никаких пыток? И все это детские сказки…

— Идите, дорогая, и посмотрите в окошко.

Я не знаю, слышал ли виконт слабый голос девушки — настолько он был поражен невиданным доселе зрелищем, которое предстало его испуганному взору. Я же повидал достаточно подобных «спектаклей» через потайное окошко во дворце «сладостных ночей Мазендарана», поэтому внимательно прислушивался к тому, что творилось в соседней комнате, и лихорадочно искал выход из нашего отчаянного положения.

— Идите, идите к окошку! И расскажите мне, какой у него нос!

Мы услышали, как к стене приставили лестницу.

— Поднимайтесь же! Не хотите? Тогда поднимусь я, моя дорогая.

— Ну ладно, я посмотрю… Пустите меня.

— Ах, милая моя, как вы прелестны! Очень любезно с вашей стороны, что избавили меня от лазания по лестнице… в моем-то возрасте. Вы мне расскажете, какой у него нос! Если бы люди знали, какое это счастье — иметь свой собственный нос, нормальный нос, они ни за что не пришли бы сюда и не попали бы в «комнату пыток».

В этот момент мы отчетливо услышали над нашими головами:

— Здесь никого нет, друг мой.

— Никого? Вы уверены, что никого?

— Честное слово, никого.

— Ну что ж, тем лучше. Но что это с вами, Кристина? Вам плохо? Плохо оттого, что там никого нет? Ладно, спускайтесь, раз никого нет. А как вы находите пейзаж?

— Очень красиво.

— И это все, что вы можете сказать? Ну хорошо, тогда скажите, разве дом, в котором можно увидеть такие пейзажи, — не замечательный дом?

— Да. Как будто находишься в Музее Гревена[29]. Но скажите, Эрик, что там не бывает никаких пыток. Как вы меня напугали!

— Почему же? Ведь там никого нет.

— Вы сами сделали эту комнату? Это очень красиво. Действительно, вы большой художник.

— Да, художник, в своем роде.

— Но почему вы назвали ее «комнатой пыток»?

— О, это очень просто. Но сначала скажите, что вы там видели.

— Я видела лес.

— А что в лесу?

— Деревья.

— А на деревьях?

— Птицы, наверное…

— Вы видели птиц?

— Нет, птиц я не видела.

— Тогда что вы видели? Вспомните! Вы видели ветку! А что там на ветке? — продолжал допытываться он зловещим голосом. — Виселица! Вот почему я назвал свой лес «комнатой пыток». Понимаете, это просто такое название… Чтобы было смешнее. Я люблю выражаться туманно. Но довольно, я очень устал от всего этого. Мне надоело жить в доме, где есть лес и «комната пыток». Жить, как последнее ничтожество, на дне коробки с двойным дном. Я хочу иметь тихую квартирку, с обычными дверями и окнами, с порядочной женой, как у всех людей! Вы должны понять меня, Кристина, и не стоит постоянно повторять это. Я хочу иметь жену, как и другие! Жену, которую я бы любил, с которой бы гулял по воскресеньям и которую бы смешил всю неделю. Вам не было бы со мной скучно! Я знаю много всяких фокусов, не считая карточных. Хотите, я покажу вам фокус с картами? Во всяком случае, мы приятно проведем хоть несколько минут в ожидании завтрашнего вечера. Кристина, маленькая моя Кристина! Вы меня слушаете? Вы больше не оттолкнете меня? Вы меня любите? Нет, не любите! Но это неважно — вы меня полюбите! Раньше вы не могли даже смотреть на мою маску, потому что знали, что находится под ней. А теперь смотрите на нее и не отталкиваете меня… ко всему можно привыкнуть, если захочешь… если очень захочешь! Сколько на свете людей, которые не любили друг друга до свадьбы, а потом обожали до самой смерти. Ах, я сам уже не знаю, что говорю! Зато вам будет весело со мной: на свете нет никого — клянусь перед господом богом, который соединит нас, если вы будете благоразумны! — нет никого, кто может сравниться со мной в чревовещании. Я — лучший чревовещатель в мире! Вы смеетесь… Может быть, вы мне не верите? Тогда слушайте!

Негодяй (который на самом деле был первым чревовещателем в мире) заговаривал девушку — я чувствовал это, — чтобы отвлечь ее внимание от «комнаты пыток». Напрасный расчет! Кристина думала только о нас. Она несколько раз повторила самым нежным, самым умоляющим голосом, на который была в это время способна:

— Погасите окошко! Погасите окошко, Эрик!

Она сообразила, что свет, внезапно вспыхнувший в маленьком окошке, свет, о котором так загадочно и зловеще говорил Эрик, означает что-то страшное; ее успокаивало только то, что она увидела нас обоих посреди удивительного полыхания, целыми и невредимыми. Но если бы свет погас, ей все же стало бы гораздо спокойнее.

Между тем хозяин дома начинал сеанс чревовещания.

— Смотрите, — говорил он. — Я чуть-чуть приподнимаю маску. Только чуть-чуть… Вы видите мои губы? Что с ними? Они не шевелятся: рот плотно закрыт — я хочу сказать, закрыта эта дыра, заменяющая мне рот! — и тем не менее вы слышите мой голос. Я разговариваю своим животом, это совсем просто, и это называется «чревовещание»! Это старый трюк. Послушайте мой голос: куда его направить? В ваше левое ухо? Или в правое? Может быть, в стол… в маленькие шкатулки на камине? Это вас удивляет? Теперь мой голос в шкатулках! Хотите, и он будет удаляться или приближаться… Он может быть раскатистым, звонким или гнусавым… Мой голос повсюду! Слушайте, дорогая, как он спрашивает вас из правой шкатулки: «Повернуть скорпиона?» А теперь — раз! — слушайте, как он спрашивает из левой шкатулки: «Повернуть ящерицу?» А теперь он уже в кожаной сумочке. Что он говорит? «Я — сумка жизни и смерти!» А вот он в горле Карлотты, в самой глубине ее золотого горла, хрустального горлышка Карлотты… и он говорит: «Это я — госпожа жаба! Это я пою: «Ква! Ква!» И вот он уже в кресле, в ложе призрака: «Мадам Карлотта сегодня поет так, что не выдержит и люстра!» Ха! Ха! Ха! А где теперь голос Эрика? Слушайте, милая моя Кристина, слушайте! Он уже за дверью в «комнате пыток»! Это я говорю из «комнаты пыток»: «Горе тем, кому повезло с носом, у кого нормальный нос и кто заходит в эту комнату!» Ха! Ха! Ха!

Проклятый голос мерзкого чревовещателя! Он везде и повсюду! Он проходит через невидимое окошко, через стены, он кружится вокруг нас… Эрик был здесь! И разговаривал с нами. Мы невольно сделали движение, будто собираясь броситься на него, невидимого, но он, быстрее и неуловимее, чем эхо, выскочил из комнаты сквозь стену.

Скоро все стихло, только Кристина сказала:

— О Эрик! Как вы меня утомили своим голосом. Замолчите, прошу вас! Вам не кажется, что здесь становится жарко?

— Конечно, — ответил голос Эрика. — Жара становится невыносимой.

И снова хриплый от страха голос Кристины:

— Что это такое? Стена совсем горячая! Она обжигает!

— Это, милая моя Кристина, из-за того леса за стеной.

— Что вы хотите сказать? При чем здесь лес?

— Так вы не поняли, что это «конголезский лес»?

И злодей разразился таким оглушительным хохотом, что мы не слышали умоляющих стенаний Кристины. Виконт де Шаньи, как безумный, кричал и колотил в стены. Я не мог удержать его. Но вокруг нас только грохотал хохот чудовища, Потом послышался шум борьбы, стук упавшего на пол тела, потом это тело потащили по полу, с громким стуком захлопнулась дверь, и наконец вокруг нас осталась только тишина и обжигающий полуденный зной, какой бывает в самом сердце африканского леса…»

XXV. «Бочки! Бочки! Кто продает бочки?»

(Продолжение рассказа Перса)

«Я уже сказал, что комната, в которой находились мы с виконтом де Шаньи, имела правильную шестигранную форму, и все стены были покрыты зеркалами. Такие комнаты можно видеть на ярмарках, они называются «комнаты чудес» или «дворцы иллюзий». Мне кажется, что честь их изобретения принадлежит исключительно Эрику, который на моих глазах построил первый зал такого типа во дворце «сладостных ночей Мазендарана». Достаточно установить по углам какой-нибудь декоративный элемент, например зеркальную колонну, чтобы получился огромный зал с тысячью колонн, потому что в силу зеркального эффекта помещение дробится на шесть шестигранных залов, каждый из которых, в свою очередь, множится до бесконечности. Когда-то, чтобы доставить удовольствие маленькой султанше, он придумал эту систему «бесчисленных пространств», но капризной хозяйке скоро надоела такая ребяческая забава, тогда Эрик переделал свое творение в «комнату пыток». Вместо углового декоративного элемента он поставил на переднем плане железное дерево. Почему это дерево с раскрашенными листьями, имитирующими живую природу, было сделано из железа? Да потому что оно должно быть прочным и выдерживать все отчаянные атаки обезумевшего «пациента», которого запирали в эту комнату. Один декоративный пейзаж мгновенно превращался в другой, затем в третий, благодаря автоматически вращающимся барабанам, которые были установлены по углам и делились на три части, обращенные к угловым зеркалам, причем каждая часть создавала свой пейзаж.

Человек, запертый в таком стеклянном зале, не мог даже опереться о стену, так как, кроме выступающих декоративных элементов исключительной прочности, все стены были сплошь покрыты зеркалами, причем зеркалами достаточно толстыми, чтобы им не была страшна никакая ярость обреченного, которого к тому же бросали сюда безо всякого оружия и даже с голыми ногами.

Потолок в зале был светящийся, а хорошо продуманная система электрообогрева, которую с тех пор приняли на вооружение во всем мире, позволяла регулировать температуру стен и создавать в комнате нужную атмосферу.

Я намеренно так подробно описываю это изобретение человеческого гения, создающее потрясающе реальную иллюзию экваториального леса, опаленного полуденным африканским солнцем, чтобы никто не усомнился в правдивости моих слов, чтобы никто не мог сказать: «Этот человек сошел с ума», «Этот человек лжет» или же «Этот человек принимает нас за дураков».[30]

Если бы я начал описывать события, скажем, таким образом: «Спустившись на дно пещеры, мы оказались в экваториальном лесу, опаленном полуденным солнцем», я бы немало озадачил читателя, но подобные эффекты мне не нужны, поскольку цель этих строк — рассказать о том, что с нами — виконтом де Шаньи и со мной — происходило на самом деле во время этих жутких событий, которые когда-то наделали немало шума.

Однако вернемся к тому, на чем я остановился.

Когда потолок вспыхнул ослепительным светом и нашим глазам предстал пышущий жаром лес, изумление виконта превзошло все мои ожидания. Появление этого прозрачно-неощутимого леса с бесчисленными деревьями, окружавшими нас со всех сторон, деревьями, которые множились до бесконечности, погрузило его в опасное оцепенение. Он потер рукой лоб, будто пытаясь прогнать дурной сон, и заморгал глазами, как только что проснувшийся человек, не понимающий, где он находится. В какой-то момент он даже перестал вслушиваться в звуки за стеной.

Я уже отметил, что вспыхнувший ярким светом лес почти не удивил меня, и я продолжал прислушиваться к тому, что творилось в соседней комнате. Кроме того, мое внимание привлек не столько сам пейзаж, сколько зеркала, которые его создавали. Эти зеркала в некоторых местах были разбиты.

Да, на них были трещины, царапины и выбоины, несмотря на высокую прочность стекла, и это, несомненно, говорило о том, что «комната пыток», в которую мы попали, уже не раз исполняла свое предназначение.

Наверное, какой-то несчастный, очевидно, не столь беззащитный, как приговоренные к смерти во дворце «сладостных ночей Мазендарана», побывал в этом зале «смертельных иллюзий» и, сойдя с ума от ужаса и бессильной ярости, бился об эти зеркала, которые, несмотря на трещины и царапины, продолжали хладнокровно отражать его удары и множить его агонию. А ветка железного дерева, на которой приговоренный заканчивал свои мучения, располагалась таким образом, что перед смертью он — в качестве последнего утешения! — мог видеть, как вместе с ним судорожно дергаются тысячи повешенных.

Да, Жозеф Бюкэ прошел через это…

Неужели и мы умрем так же, как он?

Правда, я отгонял от себя эту мысль, помня, что у нас в запасе еще несколько часов, которые я собирался употребить с большей пользой, нежели бедняга Бюкэ.

Разве напрасно я изучил большую часть трюков Эрика? Теперь наступило самое время воспользоваться моими знаниями.

Прежде всего, у меня с самого начала не было и мысли о том, чтобы вернуться тем же путем, который привел нас в эту проклятую комнату, как не помышлял я и о том, чтобы отвернуть камень, закрывающий проход. Впрочем, причина тому была простой: для этого у нас не было никаких средств. Мы прыгнули в «комнату пыток» со слишком большой высоты, и никакая мебель — тем более что ее здесь вообще не было — не дала бы нам возможности дотянуться до этого камня, даже если бы мы использовали в качестве лестницы ветви железного дерева или плечи друг друга.

Нам оставался только один выход: дверь в комнату, обставленную в стиле Луи-Филиппа, где находились Эрик и Кристина Даэ. Но если с той стороны этим выходом была обычная, хотя и запертая дверь, для нас она оставалась абсолютно невидимой. Значит, надо было искать ее.

Когда я окончательно понял, что нечего надеяться на Кристину, когда услышал, что злодей куда-то утащил несчастную девушку, чтобы она не могла помешать ему мучить нас, я решил, не теряя времени, взяться за дело сам.

Но прежде всего надо было успокоить виконта, который, как загипнотизированный, ходил по опушке леса и что-то невнятно бормотал. Обрывки разговора между Кристиной и злодеем, услышанные им, а также неожиданно появившийся волшебный лес с его невыносимой жарой, от которой по лицу струился обильный пот, сделали свое дело, и неудивительно, что господин де Шаньи начал терять рассудок, но хуже всего было то, что, забыв все мои советы, он совершенно потерял осторожность.

Он беспорядочно шагал взад-вперед, устремлялся в несуществующее пространство, собираясь войти в аллею, ведущую к горизонту, и через несколько шагов натыкался на свое отражение в раскаленном стекле.

При этом он то и дело повторял: «Кристина! Кристина!» — и угрожающе размахивал своим пистолетом, отчаянно призывая Эрика, бросая вызов ангелу музыки и проклиная воображаемый лес. Эта пытка была чрезмерна для его неопытного разума. По мере возможности я старался успокоить его безрассудную ярость и самым сдержанным тоном уговаривал бедного Рауля: заставлял его касаться пальцем зеркал и железного дерева и объяснял, что мы столкнулись с обманом зрения, подчиняющимся законам оптики, однако же мы не должны, как последние невежды, сделаться его жертвами.

— Мы находимся в комнате, в маленькой комнате, вы должны как следует вдолбить это себе в голову, и мы выйдем отсюда, как только найдем дверь. Так давайте искать ее!

И я добавил, что, если он перестанет оглушать меня своими криками и отвлекать своим непрестанным хождением из угла в угол, я за какой-нибудь час найду секрет двери.

Тогда он улегся на пол, как это делают путники в лесу под деревьями, и заявил, что во всем полагается на меня, поскольку ему больше ничего не остается. И счел своим долгом добавить, что оттуда, где он лежал, открывается «чудесный вид». (Должен признать, что пытка уже оказывала на него свое пагубное действие.)

Я же, забыв про лес, принялся тщательно ощупывать зеркала в поисках той единственной точки, где находится пружина, на которую следовало нажать, чтобы открыть дверь, как это было предусмотрено в системе вращающихся дверей и люков, придуманной Эриком. Этой точкой могло быть любое пятно на стекле, совсем незаметное, величиной с горошину. Я искал, искал, не останавливаясь. Я ощупывал зеркала до такой высоты, куда доставали мои руки. Мы с Эриком были примерно одинакового роста, и вряд ли он мог установить пружину там, где не мог бы до нее дотянуться, впрочем, это было лишь мое предположение. Как бы то ни было, я решил обследовать таким образом, пядь за пядью, все шесть зеркальных стен, затем, так же тщательно, прощупать пол.

Я старался не терять ни минуты, потому что жара ощущалась все сильнее, и мы начинали буквально поджариваться в пылающем лесу.

Прошло полчаса с тех пор, как я принялся за работу. Я проверил уже три стороны шестигранника, и вдруг злой рок сделал так, что мне пришлось обернуться на неожиданное восклицание виконта:

— Я задыхаюсь! От этих зеркал исходит адская жара. Скоро вы найдете свою пружину? Пока вы ищете, мы здесь поджаримся!

Меня вовсе не рассердили его слова. Он не упомянул про лес, что было хорошим знаком, и мне показалось, что разум моего спутника еще может сопротивляться пытке. Потом он добавил:

— Меня утешает то, что злодей дал Кристине срок до завтрашнего вечера, и если мы не успеем выбраться и оказать ей помощь, по крайней мере, мы умрем раньше ее! И месса Эрика будет сыграна для всех нас…

Он вдохнул в себя горячий воздух, и этот глоток едва не лишил его чувств.

Я не разделял мрачных мыслей виконта де Шаньи насчет близкой кончины, поэтому снова повернулся к стене и понял, что не надо было мне отходить от зеркала… Я не смог найти стенку, которую как раз заканчивал обследовать. Теперь придется начать все сначала. Я не смог сдержать своего недовольства; виконт заметил это и тоже понял, что мои труды пошли насмарку. Это стало для него еще одним ударом.

— Мы никогда не выйдем из этого леса, — жалобно простонал он.

Его отчаяние все возрастало. И, возрастая, оно все больше заставляло его забывать о том, что вокруг всего лишь зеркала, и он все больше чувствовал себя в настоящем лесу.

Не теряя времени, я опять принялся за работу, но скоро меня бросило в жар от нехорошего предчувствия: я не находил ничего, абсолютно ничего… В соседней комнате по-прежнему царила тишина. Мы затерялись в лесу… без дороги, без компаса, без проводника… О, как хорошо я знал, что ожидает нас, если никто не придет к нам на помощь или если я не найду пружину! Но напрасно я искал ее — я натыкался только на ветки, красивые ветки, которые торчали прямо передо мной или причудливо извивались над моей головой; но тени они не давали, да это и естественно, потому что мы находились в экваториальном лесу, и солнце било нам прямо в макушку… Это был конголезский лес…

Несколько раз мы с виконтом снимали и опять надевали одежду, то полагая, что от нее нам только жарче, то спохватываясь, что она, напротив, защищает нас от жары.

Я еще имел силы сопротивляться, а виконт явно терял рассудок. Он вдруг стал уверять меня, что уже три дня и три ночи бредет без остановки по этому лесу в поисках Кристины. Время от времени он видел ее за деревьями или среди ветвей, тогда он звал ее, и от его жалобных криков у меня выступали слезы на глазах.

— Кристина! Кристина! — бормотал он. — Почему ты убегаешь? Ты меня не любишь? Ведь мы обручены… остановись, Кристина! Ты же видишь, как я устал. Сжалься, Кристина! Я умру в этом лесу, вдали от тебя… О, как хочется пить! — наконец произнес он голосом человека, который находится в глубоком бреду.

Я тоже хотел пить, у меня саднило в горле…

Однако, уже стоя на четвереньках и ощупывая пол, я искал, искал пружину невидимой двери; я спешил, тем более что с приближением вечера пребывание в лесу становилось еще опаснее. На нас уже опускалась ночная тень. Ночь пришла очень быстро, как и всякая экваториальная ночь, — так быстро, что сумерек почти не было.

Ночь в лесу на экваторе всегда опасна, особенно когда, как в нашем случае, нечем разжечь огонь, чтобы отпугивать хищных зверей. Оставив на время поиски пружины, я пытался наломать веток, которые я мог бы разжечь от своего фонаря, но столкнулся с гладкими зеркалами и тут вовремя вспомнил, что это только отражение…

С наступлением ночи жара не отступила, напротив… При голубом свете луны стало еще жарче. Я посоветовал виконту приготовить оружие и не отходить от места нашей стоянки. При этом я не забывал искать пружину.

Вдруг в нескольких шагах от нас раздался львиный рык. Он едва не разорвал нам ушные перепонки.

— Он совсем близко, — прошептал виконт. — Вы его не видите? Вон там… за деревьями, в чаще. Если он опять зарычит, я стреляю!

Рык повторился, еще громче и ужаснее. Виконт выстрелил, но я сомневаюсь, что он попал в льва, зато пуля разбила зеркало — я увидел это на следующее утро, на рассвете. Ночью нам пришлось довольно долго идти, и к утру мы оказались на краю пустыни, огромной пустыни из песка, камней и скал. Стоило ли выбираться из леса, чтобы попасть в пустыню: я без сил улегся рядом с виконтом, утомившись от поисков пружины, проклятой пружины, которую обязательно надо было найти.

Кстати, сказал я виконту, нам еще повезло, что мы не встретили ночью других зверей. Обычно вслед за львом появлялся леопард, потом иногда слышалось жужжание мухи цеце. Это были довольно простые трюки, и я объяснил господину де Шаньи, пока мы отдыхали перед переходом через пустыню, что Эрик изображает львиный рык при помощи длинного тамбурина; на один его конец натянута ослиная кожа, к которой привязывается струна из кишки, соединенная в центре с другой струной, пропущенной через весь инструмент. Эрику оставалось только потереть эту струну рукой в перчатке, натертой канифолью, чтобы получить рычание льва или леопарда или даже жужжание мухи цеце.

И вдруг мысль о том, что Эрик со своими инструментами может находиться в соседней комнате, подсказала мне выход: вступить с ним в переговоры, ибо, по всей видимости, надо было отказаться от мысли захватить его врасплох. В конце концов, мы хотя бы узнаем, как он собирается поступить с нами. И я позвал:

— Эрик! Эрик!

Я кричал сильнее, чем кричал бы в настоящей пустыне, но никто не ответил на мой зов. Вокруг нас во все стороны простиралось мертвое молчание и бескрайняя выжженная солнцем пустыня. Что с нами будет посреди этого жуткого безмолвия?

Мы уже в полном смысле слова начинали умирать от жары… особенно от жажды. Наконец виконт приподнялся на локте и показал мне куда-то на горизонт. Он увидел оазис!

Да, там, далеко, почти у самого горизонта, пустыня переходила в оазис, в оазис с водой… прозрачной, ледяной водой, в которой отражалось железное дерево. Но это — увы! — был мираж, я сразу узнал его: самый опасный мираж. Никто не мог бы устоять при виде него, никто… Я изо всех сил боролся с искушением и старался не думать о воде, зная, что мысль о том, чтобы утолить жажду, станет последней разумной мыслью в этом аду, за нею наступит безумие и останется только одно: спасительная ветка железного дерева и веревка.

Поэтому я крикнул виконту:

— Это мираж! Это мираж! Не думайте о воде! Это снова дьявольская игра зеркал!

Тогда он, как говорится, послал меня подальше с моими зеркалами, пружинами, вращающимися дверями и с моим дворцом миражей. Он, разъярившись, заявил, что я сошел с ума или ослеп, раз считаю, что вода, которая плещется там, между таких прекрасных деревьев, — ненастоящая вода! «И пустыня настоящая! И лес тоже!» — кричал виконт. Уж он-то в этом разбирается — он много путешествовал, был во всех странах…

И он потащился туда, бормоча:

— Воды! Воды!

Рот его был открыт, губы шевелились, как будто он пьет.

У меня тоже приоткрылся рот, и я тоже жадно глотал воображаемую воду…

Самое ужасное было в том, что мы не только увидели воду — мы ее услышали! Мы услышали, как она течет, журчит… Понимаете вы это слово «журчит»? Это слово, которое слышат не ухом, а языком. Язык высовывается изо рта, чтобы лучше слышать это слово.

Потом началась еще более страшная пытка: мы услышали шум дождя, но самого дождя не было! Это было еще одно дьявольское изобретение. О, я прекрасно знал, как Эрик это делает! Он насыпал мелкие камешки в очень узкий и очень длинный ящик, в котором на определенном расстоянии друг от друга установлены были ванночки из дерева и металла. Сыплющиеся сверху камешки, ударяясь друг о друга, производят дробные звуки, напоминающие — с жуткой достоверностью! — шум сильного дождя.

Надо было видеть, как мы с виконтом де Шаньи, высунув языки, бредем к берегу, возле которого плещется вода. Глаза наши и уши жадно впитывали влагу, но языки оставались сухими и жесткими, как высушенная кость.

Подойдя к стене, виконт лизнул стекло, я тоже лизнул его: оно было раскаленным.

Тогда мы с отчаянным воем стали кататься по полу. Виконт приставил к виску последний оставшийся заряженным пистолет, а я тупо смотрел на валявшийся у моих ног «пенджабский шнурок».

Я знал, для чего в этой третьей картине вновь возникло железное дерево.

Железное дерево ожидало меня.

Но когда я пристально смотрел на «пенджабскую удавку», я увидел нечто такое, от чего меня бросило в дрожь, в такую сильную дрожь, что господин де Шаньи, который уже шептал: «Прощай, моя Кристина», почувствовал это и удивленно уставился на меня.

Я взял его за руку. Потом отобрал у него пистолет, потом на коленках пополз к тому, что увидел.

А увидел я — рядом с «пенджабским шнурком», во вмятине в паркетном полу — черную шляпку гвоздя, которая сразу привлекла мое внимание.

Наконец-то! Я нашел пружину! Пружину, которая откроет дверь… Которая выведет нас на свободу, приведет к Эрику…

Я пощупал шляпку гвоздя. Обратил к виконту сияющее лицо. Гвоздь с черной шляпкой поддавался моему нажатию!

А потом…

Потом открылась не дверь в стене, а люк в полу.

Из черного отверстия тотчас хлынул свежий воздух. Мы прильнули к черному квадрату, как будто к прохладному животворному источнику. И пили, и жадно глотали этот воздух, упершись подбородком в пол.

Мы все ниже и ниже склонялись над люком. Что ожидало нас в этой дыре, в этой пещере, которая загадочным образом раскрылась пред нами?

Может быть, там внизу вода? Питьевая вода…

Я опустил руку в темноту, и рука уперлась в камень, потом в другой, нащупала холодные ступени, спускающиеся в пещеру.

Виконт уже приготовился прыгнуть туда.

Если даже там нет воды, мы сможем скрыться от жарких объятий ужасных зеркал.

Но я остановил виконта, потому что опасался новой ловушки злодея, и, держа в руке фонарь, спустился первым.

Спиральная лестница уходила в бездонную темноту. Ах, благодатная прохлада лестницы и темноты!

Скорее всего эту прохладу давала не система искусственной вентиляции, предусмотренная Эриком, — эта прохлада исходила от самой земли, которая на той глубине, где мы находились, насыщена влагой. К тому же неподалеку было озеро.

Мы спустились вниз и, когда наши глаза привыкли к темноте, увидели какие-то округлые формы, на которые я направил свет своего фонаря.

Бочки!

Мы были в пещере Эрика!

Здесь он, должно быть, хранил запасы вина и, может быть, питьевой воды. Я знал, что Эрик очень любит хорошие вина. Да, здесь можно было напиться.

Виконт ласково поглаживал округлые формы и непрестанно повторял:

— Бочки!.. Бочки!.. Сколько бочек!

Действительно, их было изрядное количество — симметрично расставленных в два ряда, и мы стояли между ними…

Это были небольшие бочки, и я подумал, что Эрик выбрал именно такие, чтобы было удобнее переносить их в дом на озере.

Мы осмотрели их, но ни в одной не было крана; все бочки были герметично закрыты. Тогда мы приподняли одну из них, убедились, что она полная, и, опустившись на колени, я начал ножом открывать затычку.

В этот момент мне почудилось, что где-то далеко-далеко слышится монотонное пение; мелодия была мне знакома — я часто слышал ее на парижских улицах: «Бочки! Бочки! Вы продаете бочки?»

Моя рука застыла на затычке. Виконт тоже услышал и с недоумением заметил:

— Странно… Как будто бочка поет.

Пение продолжалось, но уже тише.

«Бочки! Бочки! Вы продаете бочки?..»

— Готов поклясться, — сказал виконт, — что звук идет изнутри бочки.

Мы заглянули за нее.

— Это внутри! — прошептал мой спутник.

Но больше мы ничего не услышали, и нам оставалось лишь чертыхнуться. Мы переглянулись и снова принялись открывать затычку.

— Что это такое? — удивился виконт, когда пробка была выбита. — Это же не вода!

Он опустил в отверстие обе сложенные ковшиком ладони и поднес их к фонарю. Я наклонился ближе и тут же настолько резко отдернул в сторону фонарь, что он разбился о стену и погас. Мы остались в темноте.

То, что я увидел в ладонях де Шаньи, было порохом!»

XXVI. Скорпион или ящерица?

(Окончание рассказа Перса)

«Итак, в этом глубоком погребе я понял, что тревога моя была не напрасной. Злодей не шутил, когда грозил представителям «рода человеческого»! Скрывшись от людей, он построил себе вдали от них подземное логово и намеревался взорвать театр вместе с собой, если те, кто живет наверху, нарушат его уединение, где он прятал свое чудовищное уродство.

Неожиданное открытие бросило нас в жар, и мы мгновенно забыли все свои прежние злоключения. Всего лишь несколько минут назад мы были на грани самоубийства, а теперь сразу оценили всю серьезность ситуации. Нам стало ясно, что хотел сказать злодей Кристине Даэ, когда произнес ту непонятную и страшную фразу: «Да или нет! Если нет, все погибнут и найдут здесь могилу». Да, именно найдут могилу под обломками величественного сооружения, что зовется Парижской оперой! Можно ли было придумать более изощренное и зверское преступление, перед тем как уйти из этого мира! Задуманная в тиши подземелья, катастрофа эта станет местью за отвергнутую любовь самого страшного чудовища, какое когда-либо рождалось на свет. «Завтра вечером в одиннадцать часов — последний срок». Он удачно выбрал время… В театре будет множество зрителей, ненавистных ему представителей человеческой породы, которые будут наслаждаться музыкой в сверкающих залах. Можно ли мечтать о более роскошном похоронном кортеже? Он сойдет в могилу в сопровождении самых прелестных плеч в мире, украшенных сказочными драгоценностями. Завтра вечером в одиннадцать часов. Мы должны взлететь на воздух в самый разгар спектакля, если Кристина Даэ скажет «нет». Завтра вечером в одиннадцать. Но разве может Кристина не сказать «нет»! Ведь она предпочтет скорее пойти под венец с самой смертью, нежели с живым трупом. И знает ли она, что от ее слова зависит судьба многих и многих людей?.. Завтра вечером в одиннадцать…

Пробираясь в потемках, сторонясь бочек с порохом, ища на ощупь каменные ступени, мы повторяли про себя: «Завтра вечером в одиннадцать…»

Наконец я нашел лестницу и вдруг застыл на первой же ступеньке, потому что мозг мой обожгла ужасная мысль: «Который час?»

Который в самом деле час? Ведь завтра вечером в одиннадцать — это, может быть, уже сегодня! Может, совсем скоро! Кто знает, сколько времени мы пробыли в «комнате пыток»? Мне казалось, что мы торчим в этом аду много-много дней… долгие годы… со дня сотворения мира. И все это может взлететь на воздух в любую минуту! Вот послышался какой-то шум… Скрип… Вы слышали, сударь? Вон там, в углу… Боже мой! Похоже на металлический скрежет какого-то механизма. Вот опять! Хотя бы капельку света. Наверное, это тот механизм, который сейчас взорвет весь театр. Я же говорю: какой-то скрип. Вы что, глухой?

Мы с виконтом закричали, как сумасшедшие. Страх погнал нас наружу; на четвереньках мы бросились вверх по ступеням. Неужели люк закрыт и поэтому так темно? Как можно скорее выбраться из темноты! Скорее туда, к смертельному свету зеркальной комнаты.

Мы добрались до верха лестницы: нет, люк не был закрыт, только теперь в «комнате пыток» не было света, как и в пещере, откуда мы вылезли. Мы ползем по полу. Этот тонкий пол отделяет нас от порохового погреба. Который час? Мы кричим, громко кричим. Виконт де Шаньи с новой силой взывает: «Кристина! Кристина!» А я зову Эрика. Я кричу, что это я спас ему жизнь. Но никто нам не отвечает. Никого вокруг, кроме нашего собственного отчаяния, нашего собственного безумия… Который час? «Завтра вечером в одиннадцать…» Мы пытаемся определить, сколько времени провели здесь, но не можем. Ах, если бы взглянуть на циферблат с движущимися стрелками! Мои часы давно остановились, но часы виконта еще идут. Он сказал, что завел их вечером, перед тем как отправиться в Оперу. Мы пытаемся извлечь из этого факта хоть какой-то вывод, который даст нам надежду, что до роковой минуты еще далеко.

Малейший звук, доносящийся из люка, который я так и не закрыл за собой, вызывает у нас дрожь. Который час? Спичек у нас больше нет. Однако нам надо узнать время. Виконт предлагает разбить стекло своих часов и определить время по стрелкам, на ощупь. В полной темноте он щупает стрелки кончиками пальцев. Ушко часов служит ему точкой отсчета. Судя по отклонению стрелок, может быть около одиннадцати.

Но, возможно, тот страшный срок — одиннадцать часов — уже прошел? Может быть, сейчас уже больше одиннадцати? Тогда это будет завтра, и впереди у нас еще почти двенадцать часов.

Неожиданно я вскрикиваю:

— Тихо!

Мне показалось, что в соседней комнате что-то зашуршало.

Я не ошибся! Это скрип двери, затем слышны торопливые шаги. Раздается стук в стену и голос Кристины Даэ:

— Рауль, вы здесь?

Теперь мы кричим все вместе по обе стороны стены. Кристина рыдает: она уже не ожидала увидеть жениха в живых. Она рассказывает, что тоже пережила страшные часы, слушая непрекращающийся бред чудовища, вынуждающего ее сказать «да». Но она обещала сказать «да» только в том случае, если он откроет дверь в «комнату пыток». Он наотрез отказался, сопровождая свой отказ страшными угрозами в адрес всех представителей «рода человеческого». Наконец после бесконечно долгих часов такого ужаса он вышел, хлопнув дверью, и оставил ее одну, чтобы она еще раз подумала. В последний раз.

Ах, как долго тянутся эти часы!

— Который час, Кристина?

— Одиннадцать… одиннадцать без пяти минут.

— Одиннадцать чего?

— Одиннадцать часов, которые должны решить вопрос жизни и смерти. Уходя, он специально подчеркнул это, — хриплым от слез голосом говорила Кристина. — Он был ужасен! Он бредил, он сорвал с себя маску, и его желтые глаза метали молнии. И он постоянно смеялся! Смеялся, как пьяный демон, он сказал мне: «Пять минут! Я оставлю тебя одну, потому что не хочу смущать тебя, твое всем известное целомудрие. Я не хочу, чтобы ты краснела, как робкая невеста, когда скажешь «да». Говорю вам, что он был подобен пьяному демону! «Смотри! — сказал он и полез в кожаную сумочку. — Смотри! Вот бронзовый ключ, который открывает эбеновые шкатулки на камине в той комнате. В одной из них ты найдешь скорпиона, в другой — ящерицу; эти бронзовые фигурки сделаны в Японии; это — животные, которые могут сказать только два слова: «да» и «нет». Стоит тебе повернуть скорпиона на сто восемьдесят градусов, и я пойму, когда войду в комнату Луи-Филиппа, в нашу брачную комнату, что ты сказала «да»! Если ты повернешь ящерицу, это будет означать «нет»! Я пойму это, когда войду в комнату Луи-Филиппа, которая станет тогда комнатой смерти». И он все хохотал, как пьяный демон. А я, стоя на коленях, вымаливала у него ключ от «комнаты пыток», обещая стать его женой. Он ответил, что этот ключ ему больше не нужен и что он выбросил его в озеро. А потом, по-прежнему смеясь, он оставил меня одну, сказав, что вернется через пять минут за ответом, что он — галантный кавалер и не хочет смущать меня… Ах да, еще он крикнул: «Ящерица! Берегись ящерицы! Она не только поворачивается, она еще и прыгает! Ах, как здорово она прыгает!»

Вот что беспорядочно и торопливо рассказала нам Кристина. Ведь она также в течение этих двадцати четырех часов до самого дна испила чашу всей мыслимой человеческой боли и, может быть, страдала сильнее, чем мы. Она то и дело останавливалась и вскрикивала: «Вам не больно, Рауль?» При этом она ощупывала стены, уже остывшие, и с удивлением спрашивала нас, отчего они недавно были такими горячими. Пять минут истекали, и мой бедный мозг всеми своими лапками начинали скрести скорпион и ящерица.

Однако я сохранил достаточно хладнокровия, чтобы соображать, что если повернуть ящерицу, она прыгнет, и вместе с ней взлетит на воздух «род человеческий», как презрительно называл людей Эрик. Не было никакого сомнения в том, что ящерица управляет электрическим механизмом, который должен воспламенить порох. Виконт де Шаньи, снова услышав голос Кристины, казалось, пришел в себя и торопливо, сбивчиво объяснял девушке, в каком ужасном положении мы все находимся — мы трое и вся Опера. Поэтому надо немедленно повернуть скорпиона.

Этот скорпион, означавший «да», которого так жаждал Эрик, должен быть механизмом, предотвращающим катастрофу.

— Давайте, давайте, Кристина, дорогая моя жена! — торопил ее Рауль.

Ответа не было.

— Кристина! — крикнул я. — Где вы сейчас?

— Около скорпиона.

— Не трогайте его!

Мне вдруг пришло в голову — я ведь хорошо знал Эрика, — что злодей снова обманул девушку. Может быть, именно скорпион и взорвет театр. Иначе зачем Эрик ушел? Пять минут давным-давно истекли, а он все не возвращается. Конечно, он уже спрятался в безопасное место! И ждет страшного взрыва… Только этого он и ждет! Не думал же он, в самом деле, что Кристина добровольно согласится стать его добычей! Почему он не возвращается?

— Не трогайте скорпиона!

— Это он! — неожиданно простонала Кристина. — Он возвращается!

Мы услышали его шаги, приближающиеся к комнате Луи-Филиппа. Он вошел, но не произнес ни слова.

Тогда я громко позвал его:

— Это я, Эрик! Ты узнаешь меня?

Он ответил сразу, необычно миролюбивым голосом:

— Значит, вы еще живы? Ну ладно, теперь постарайтесь успокоиться.

Я хотел сказать еще что-то, но он оборвал меня, и я похолодел.

— Ни слова больше, дарога, или я все взорву. — Потом добавил: — Однако я предоставлю эту честь мадемуазель. Она не прикоснулась к скорпиону. (Как напыщенно звучали его слова!) Она не прикоснулась к ящерице (с каким жутким хладнокровием говорил он!), но еще не поздно это сделать. Смотрите, Кристина, я без ключа открываю обе шкатулки, ведь я — мастер фокусов и могу открыть и закрыть все, что захочу. Смотрите, мадемуазель, какие красивые зверюшки в этих шкатулках. Не правда ли, они очень искусно сделаны и кажутся совсем живыми и такими безобидными? Но внешность обманчива! — Он продолжал говорить бесстрастным голосом. — Если повернуть ящерицу, мы все взлетим на воздух, мадемуазель. Под нашими ногами достаточно пороха, чтобы взорвать четверть Парижа! А если повернуть скорпиона, весь этот порох зальет водой! Мадемуазель, по случаю нашей свадьбы вы сможете сделать прекрасный подарок нескольким сотням парижан, которые сейчас как раз аплодируют глупому шедевру Мейербера. Вы подарите им жизнь, когда своими руками, своими прекрасными ручками (теперь голос его стал нарочито усталым и безразличным) вы повернете скорпиона, и мы справим веселую свадьбу.

После короткой паузы он продолжал:

— Если через две минуты вы не повернете скорпиона, — а у меня есть часы, очень точные часы! — я сам поверну ящерицу, а ящерица прыгает высоко…

Наступило молчание, еще более зловещее, чем прежде. Я знал, что если Эрик перешел на такой мирный, спокойный и чуточку усталый тон, значит, он готов на все: на самое ужасное преступление или на самое отчаянное самопожертвование, и теперь любое неосторожное слово с моей стороны может вызвать ураган. Виконт де Шаньи, кажется, тоже понял, что остается только молиться, и, опустившись на колени, молился… У меня кровь билась в висках так сильно, что мне пришлось прижать сердце рукой из боязни, что оно вот-вот выскочит из груди. Мы с ужасающей ясностью почувствовали, что происходит в эти критические мгновения в измученном мозгу Кристины; мы прекрасно понимали, как она боится повернуть скорпиона. А если это скорпион должен взорвать все?.. Если Эрик решил похоронить нас вместе с собой?

Наконец раздался голос Эрика, на сей раз мягкий, исполненный ангельской кротости:

— Две минуты истекли! Прощайте, мадемуазель! Скачи, ящерка!

— Эрик! — истошно закричала Кристина, и мы услышали, как она побежала к злодею. — Поклянись, негодяй, поклянись своей адской любовью, что надо повернуть скорпиона!

— Да, чтобы взлететь на нашу свадьбу.

— Ага! Значит, будет взрыв!

— Будет наша свадьба, наивное дитя! Скорпион открывает бал. Но довольно! Ты не хочешь взять скорпиона? Тогда я беру ящерицу.

— Эрик!

— Довольно!

Я присоединил свои крики к мольбам Кристины. Виконт де Шаньи, на коленях, продолжал молиться.

— Эрик! Я повернула скорпиона!

Ах, какое страшное мгновение мы пережили! Какое жутко-сладостное ожидание того, что сейчас мы превратимся в пыль, в прах, в ничто посреди грохота и развалин…

Мы всем нутром ощущали, как что-то начинает трещать под нашими ногами, что-то, что могло быть началом ужаса, и в самом деле через открытый люк — черную пасть в черной ночи — доносилось угрожающее шипение, первые звуки взрыва…

Сначала совсем тихо, потом громче, еще громче…

Но прислушайтесь же! Прислушайтесь и держите обеими руками рвущееся из груди сердце, готовое взорваться вместе с многими представителями «рода человеческого».

Это было не шипение огня. Это был шум волн.

Скорее к люку!

Вот уже слышны булькающие звуки.

Скорее же к люку!

О, какая свежесть и прохлада!

Наша жажда, которая исчезла, которую вытеснил страх, вернулась вместе с бульканьем воды и обрушилась на нас с новой силой.

А вода поднимается, поднимается…

Она заливает погреб, заливает бочки, все бочки с порохом. Вода! И мы спускаемся к ней навстречу: вода заплескивается нам в лицо, в рот, в воспаленную гортань…

И мы пьем… В темной пещере мы пьем воду, в той самой пещере. Потом мы в полной темноте поднимаемся назад по лестнице — ступенька за ступенькой, — по которой спустились навстречу воде, поднимаемся вместе с водой.

А порох погиб! Его залила вода! И поделом! В жилище на озере воды хватит, и если это будет продолжаться, все озеро вольется в погреб.

Мы выскочили наверх, а вода все поднималась.

Она тоже, вслед за нами, вышла из погреба и теперь разливалась по полу. Если это будет продолжаться, затопит весь дом на озере. Пол зеркальной комнаты на наших глазах превращался в настоящее маленькое озеро, в котором беспомощно скользили наши ноги. Как много воды! Надо, чтобы Эрик закрыл кран. Эрик! Эрик! Для пороха воды уже достаточно! Поверни кран! Закрой скорпиона!

Но Эрик не отвечал. Больше ничего не было слышно — только глухое клокотание поднимающейся воды, которая уже доходила нам до колен.

— Кристина! Кристина! Вода поднимается! Мы уже по колено в воде! — кричал виконт.

Но Кристина не отвечала. Слышно было только глухое клокотание поднимающейся воды.

Ничего и никого в соседней комнате… Некому больше повернуть кран. Некому закрыть скорпиона!

Мы совсем одни, в темноте, вместе с водой, которая обнимает нас своими ледяными руками. Эрик! Эрик! Кристина! Кристина!

Вот мы уже не можем достать ногами дна и кружимся в воде, вовлеченные в непреодолимое вращение, и вода кружится вместе с нами, и мы ударяемся о черные зеркала, которые нас отбрасывают. Из наших ртов, поднятых над водоворотом, несется крик…

Неужели мы вот так и умрем здесь? Утонем в «комнате пыток»? Такого я еще не видел. Эрик в пору «сладостных ночей Мазендарана» ни разу не показывал мне через маленькое окошко такого зрелища. Эрик! Эрик! Я спас тебе жизнь! Ты был приговорен… Ты должен был умереть. Я открыл тебе двери в жизнь! Эрик!

И мы, как обломки корабля, кружимся в воде.

Неожиданно мои руки ухватились за ствол железного дерева; я зову виконта, и вот мы оба висим на железной ветке.

А вода продолжает подниматься.

Но попробуйте вспомнить, сколько места между веткой железного дерева и сводчатым потолком зеркальной комнаты… Попробуем вспомнить! В конце концов, вода ведь может перестать подниматься. Она обязательно перестанет. Вот мне уже кажется, что она прекратила. Да нет, просто показалось… О ужас! Надо плыть! Наши руки отчаянно цепляются одна за другую, мы задыхаемся… мы боремся с черной водой. Нам уже трудно вдыхать черный воздух поверх черной воды. Воздух ускользает, и мы слышим, как он ускользает над нашими головами через какой-то вентиляционный люк. Мы кружимся и кружимся; мы будем кружиться до тех пор, пока не уткнемся в отверстие для воздуха, и тогда прильнем губами к этому отверстию… Но силы оставляют меня, я пытаюсь уцепиться за стены. Какие они скользкие! Мы все кружимся и кружимся… Потом погружаемся в воду. Еще одно усилие! Последний крик: Эрик! Кристина! Буль, буль, буль, — слышится в ушах. Буль, буль, буль… Мы беспомощно барахтаемся в черной воде, и у нас в ушах звенит: Буль! Буль! А перед тем как окончательно потерять сознание, я слышу далекое: «Бочки! Бочки! Вы продаете бочки?»

XXVII. Конец любви призрака

На этом заканчиваются записки, которые оставил мне Перс.

Несмотря на весь ужас положения, несмотря на неминуемую смерть, виконт де Шаньи и его спутник были спасены благодаря жертве, которую принесла Кристина Даэ. И я предоставляю закончить этот рассказ самому Персу, бывшему начальнику полиции в Тегеране.

Когда я встретился с ним, он по-прежнему жил в своей маленькой квартирке на улице Риволи, напротив сада Тюильри. Он был очень болен, и потребовался весь мой пыл репортера-историка, служителя истины, чтобы уговорить его еще раз, вместе со мной, пережить невероятную драму.

Служил ему все тот же старый верный Дариус, который и провел меня к нему. Дарога принял меня около окна, выходившего в сад, сидя в большом кресле; он все время пытался выпрямить торс, некогда, вероятно, очень красивый. Глаза его были по-прежнему прекрасны и выразительны, но лицо казалось измученным и усталым. Он полностью обрил себе голову, которую прежде покрывал турецкой феской; одет был в широкий халат очень простого покроя и бессознательно, непрестанно перебирал в пальцах его пуговицы. Несмотря ни на что, разум его оставался ясным.

Он с трудом припоминал некоторые эпизоды из прошлого и при этом нервничал, и мне приходилось по кусочкам вытягивать из него удивительный рассказ об окончании этой необычной истории. Иногда приходилось долго просить его ответить на мои вопросы, а иногда, вдохновленный воспоминаниями, он безостановочно рисовал передо мной, с захватывающими подробностями, страшный образ Эрика и те ужасные часы, которые он вместе с виконтом де Шаньи провел в подземном жилище на озере.

Надо было видеть его волнение, когда он описывал свое пробуждение в тревожном полумраке комнаты в стиле Луи-Филиппа после потопа в зеркальном зале. И я предлагаю вам окончание истории, записанной с его слов.

Открыв глаза, дарога увидел, что лежит на кровати. Виконт лежал на диване, рядом с зеркальным шкафом. Над ними поочередно склонялись двое: ангел и дьявол.

После миражей в «комнате пыток» явственность обыденных деталей этой небольшой уютной комнаты казалась нарочно придуманной для того, чтобы окончательно свести несчастных пленников с ума и бросить их в новый, уже настоящий, не иллюзорный кошмар. Кровать, напоминающая лодку, стулья из натертого воском красного дерева, старенький комод с медными ручками, кружева, аккуратно наброшенные на спинки кресел, настенные часы и камин, на котором по углам стояли маленькие, такие безобидные на вид шкатулки, наконец, этажерка, уставленная раковинами, красными подушечками для булавок, корабликами из перламутра и увенчанная огромным страусиным яйцом, — вся эта обстановка, преисполненная трогательного безвкусия, такого мирного и уютного в глубоких подземельях Оперы, неназойливо освещалась лампой под абажуром, стоявшей на круглом столике, и в чем-то разочаровывала воображение после всех прошлых фантасмагорий.

Фигура человека в черной маске среди этого скромного и чистенького убранства казалась еще более чудовищной и нелепой.

Человек в маске склонился к самому лицу Перса и тихо сказал:

— Тебе лучше, дарога? Ты смотришь на мою мебель? Это все, что осталось мне от моей бедной матери…

Он добавил еще какие-то слова, которые Перс уже забыл, и это казалось ему довольно странным, ибо у Перса профессиональная память, и он точно помнил, что в этой непритязательной комнате в стиле Луи-Филиппа разговаривал только Эрик. Кристина Даэ не произнесла ни слова; она передвигалась в тесном пространстве комнаты бесшумно, как сестра милосердия, давшая обет молчания. Она подносила то сердечное лекарство в чашечке, то дымящийся чай. Человек в маске принимал их у нее и протягивал Персу.

Виконт де Шаньи спал.

Плеснув рома в чашечку с чаем, приготовленным для Перса, и указывая на спящего виконта, Эрик сказал:

— Он пришел в себя задолго до того, как мы поняли, что ты будешь жить, дарога. С ним все в порядке. Он спит. Не надо будить его.

В какой-то момент Эрик вышел из комнаты, и Перс, приподнявшись на локте, огляделся вокруг. Рядом с камином он увидел белый силуэт Кристины Даэ. Он заговорил с ней, но был настолько слаб, что не услышал собственного голоса и снова откинулся на подушку. Кристина подошла к нему, положила ладонь на его горячий лоб, потом отошла. Перс хорошо помнил, что, отходя от него, она даже не взглянула на лежавшего рядом виконта, который продолжал спокойно спать, и опять села в свое кресло, рядом с камином, безмолвная, как сестра милосердия, давшая обет молчания…

Эрик вернулся с маленьким флаконом, который поставил на камин. И очень тихо, чтобы не разбудить спящего, сказал Персу, усаживаясь у его изголовья и щупая ему пульс:

— Теперь вы спасены. Скоро я отведу вас на землю, чтобы доставить удовольствие моей жене.

При этом он поднялся и исчез снова без дальнейших объяснений.

Тогда Перс посмотрел на безмятежный профиль Кристины, освещенный лампой. Она читала небольшого формата книжку с золотым обрезом, какой бывает у религиозных изданий. Обычно такие книги выпускает издательство «Имитасьон». У Перса все еще звучал в ушах спокойный голос Эрика: «Чтобы доставить удовольствие моей жене».

Дарога снова тихо позвал девушку, но она, видимо, увлеклась чтением и не услышала.

Вернулся Эрик. Напоил Перса какой-то микстурой и порекомендовал больше не обращаться к его «жене» и вообще ни к кому из присутствующих, потому что это опасно для его здоровья.

После этого Перс откинулся на подушки и видел только черную тень Эрика и белый силуэт Кристины, которые молча передвигались по комнате и время от времени наклонялись над виконтом. Перс был еще очень слаб, и при малейшем звуке, даже при скрипе дверцы зеркального шкафа, у него начинала болеть голова. Потом он заснул, последовав примеру виконта де Шаньи.

Проснулся он уже у себя дома в присутствии верного Дариуса, и слуга рассказал ему, что прошлой ночью его нашли у дверей квартиры, куда его, должно быть, доставил какой-то неизвестный, позвонивший в дверь, прежде чем уйти.

Как только дарога окреп, он послал осведомиться о виконте в дом графа Филиппа.

Ему ответили, что юноша не появлялся и что граф Филипп умер. Его тело обнаружили на берегу подземного озера в подвалах Оперы, неподалеку от улицы Скриба. Перс вспомнил траурную мессу, которую слышал за стеной зеркальной комнаты, и у него исчезли все сомнения по поводу личности убитого. Зная Эрика, он без труда восстановил подробности трагедии. Филипп подумал, что Кристину Даэ похитил его брат, и устремился следом за ним по дороге на Брюссель, где, как он знал, все было подготовлено для бегства. Не встретив беглецов, он немедленно вернулся в Оперу, вспомнил странные слова Рауля о фантастическом сопернике, узнал, что виконт не один раз пытался проникнуть в подземелья театра и, наконец, что он исчез, оставив свою шляпу в артистической уборной певицы, рядом с пустой коробкой из-под пистолетов. Тогда встревоженный граф, не сомневаясь более в безумстве брата, тоже бросился в этот адский подземный лабиринт. А через некоторое время его труп нашли на берегу озера, где его погубил сладкий голос сирены Эрика, верной, неусыпной консьержки озера мертвых.

После этого Перс больше не колебался. Потрясенный новым преступлением, он не мог не попытаться узнать о дальнейшей судьбе виконта и Кристины Даэ и решился пойти в полицию.

Расследование дела было поручено судебному следователю Фору. Можно себе представить, как воспринял показания Перса этот скептический, поверхностный и недалекий ум (я знаю, что говорю!). Словом, Перса посчитали за сумасшедшего.

Тогда он, столкнувшись с глухой стеной непонимания, взялся за перо. Поскольку в полиции не захотели его выслушать, может быть, ему поверят читатели. Вот так однажды вечером он поставил последнюю точку в рассказе, который я привел здесь без изменений. Это было в тот вечер, когда Дариус сообщил, что пришел неизвестный человек, не назвавший своего имени, лицо которого скрыто и который сказал, что уйдет только после того, как поговорит с хозяином.

Перс сразу понял, кто этот странный посетитель, и приказал немедленно впустить его.

Дарога не ошибся.

Это был призрак!

Это был Эрик!

Он выглядел до крайности истощенным и держался за стену, будто боялся упасть. Сняв шляпу, он обнаружил высокий лоб восковой бледности. Остальная часть лица была закрыта маской.

Перс поднялся навстречу гостю.

— Убийца графа Филиппа, что ты сделал с его братом и с Кристиной Даэ? — сурово спросил он.

При этом ужасном обвинении Эрик пошатнулся и несколько мгновений молчал, потом, добравшись до кресла, рухнул в него и глубоко вздохнул. Он начал говорить — короткими фразами, останавливаясь и переводя дыхание:

— Дарога, не напоминай мне о графе Филиппе. Он был уже мертв, когда я вышел из дома… Он был уже мертв, когда запела сирена. Это несчастный случай, печальный и прискорбный случай. Он упал, по неловкости и неопытности, в воду… упал сам.

— Ты лжешь! — закричал Перс.

Тогда Эрик склонил голову и сказал:

— Я пришел сюда не беседовать о графе Филиппе. Я пришел сказать тебе, что… умираю.

— Где Рауль де Шаньи и Кристина Даэ?

— Я умираю…

— Где Рауль де Шаньи и Кристина Даэ?

— …от любви, дарога… Да, умираю от любви… Я так любил ее! И до сих пор люблю, дарога, а от этого умирают, это я тебе говорю. Если бы ты видел, как она была прекрасна, когда позволила поцеловать себя… живую, во имя вечного спасения. В первый раз, дарога, я поцеловал женщину… Ты понимаешь: в первый раз! Да, я поцеловал ее, живую, а она была прекрасна, как мертвая!

Перс вскочил на ноги и схватил Эрика за руку.

— Скажешь ты, наконец, жива она или нет?

— Зачем ты трясешь меня? — спросил Эрик, с трудом ворочая языком. — Я тебе сказал, что это я умираю… Да, я поцеловал ее живую…

— А теперь она мертва?

— Говорю тебе, что я поцеловал ее… прямо в лоб, и она не отстранилась! Ах, это честная девушка! Что же до ее смерти, я не думаю… хотя это меня больше не касается. Нет, нет! Она не умерла! Не дай бог, если я узнаю, что кто-то коснулся хоть одного волоска на ее голове! Это честная и смелая девушка, которая спасла тебе жизнь, и причем, дарога, это было в тот момент, когда я не дал бы и двух су за твою шкуру. В сущности, никто тебя не звал в мой дом. Зачем ты пришел туда с тем юношей? Ты пришел за смертью? Честное слово, она молила меня за своего поклонника, а я ответил ей, что раз она повернула скорпиона, я стал, по ее собственной воле, ее женихом и что ей не нужно двух женихов, и это было справедливо; что же касается тебя, ты не существовал, ты уже не существовал для меня, потому что должен был умереть вместе со своим спутником.

Но когда вы вопили, как оглашенные, барахтаясь в воде, Кристина пришла ко мне с широко открытыми прекрасными голубыми глазами и поклялась мне вечным спасением, что согласна стать моей живой женой! А до тех пор, дарога, я видел в ее глазах только смерть, видел в ней свою мертвую жену… И тут в первый раз я увидел мою живую жену. Она говорила искренне, она поклялась вечным спасением. Она решила не убивать себя — таков был наш уговор. Через полминуты вся вода вернулась в озеро. Ты зашевелился, и я услышал от тебя первые слова, а ведь я был уверен, что ты погиб… Потом мы договорились, что я выведу вас наверх. Когда вы избавили меня от своего присутствия, я вернулся к Кристине, один.

— Что ты сделал с виконтом де Шаньи? — прервал его Перс.

— Понимаешь, я не мог вот так, просто, вывести его наверх. Он был моим заложником. Но и в доме его нельзя было оставить из-за Кристины, тогда я запер его в неплохом месте: я его просто-напросто заковал в цепи, а эликсир Мазендарана сделал его податливым, как тряпка. Я заточил его в «погребе коммунаров», который находится в самой пустынной части самой дальней пещеры Оперы, ниже пятого подвального этажа, там, куда никто не сует носа и откуда ничего не слышно. Я был спокоен, когда вернулся к Кристине. Она ждала меня.

В этом месте своего рассказа призрак поднялся, да так торжественно, что Перс, сидевший в кресле, тоже невольно встал, повторяя движения гостя и чувствуя, что невозможно сидеть в столь торжественный момент, и даже — Перс сам сказал мне это — снял свою феску.

— Да, она ждала меня, — продолжал Эрик, который снова начал дрожать, как лист, но теперь уже от волнения. — Она ждала меня, ждала живая, как настоящая живая невеста, поклявшаяся вечным спасением. А когда я приблизился, робкий, как ребенок, она не отстранилась… Нет, нет, она осталась… она ждала меня. Мне даже показалось, дарога, что она немного — о, совсем немного! — как настоящая живая невеста, подставила мне свой лоб. Ах, как это замечательно, дарога, целовать кого-нибудь! Тебе этого не понять, а я это знаю. Моя мать, дарога, моя бедная несчастная мать не хотела, чтобы я целовал ее. Она сразу уходила и бросала мне мою маску. Ни одна женщина! Никогда! Никогда не целовала меня! Ха! Ха! Ха! И от такого счастья, от такого великого счастья я заплакал. Обливаясь слезами, я упал к ее ногам. Я целовал ее ноги, ее маленькие ноги, и плакал… Ты тоже плачешь, дарога? И она тоже плакала. Это плакал ангел.

Эрик рыдал, рассказывая об этом, и Перс действительно не мог сдержать слез перед этим человеком в маске, который, содрогаясь всем телом, прижимая руки к груди, выл от боли и нежности.

— Дарога, я чувствовал ее слезы на моем лбу. На моем! На моем лбу! Они были горячие… они были сладкие. Они лились за мою маску, ее слезы! Они смешивались с моими слезами, попадали в мои глаза… Они попадали мне в рот. Ах, эти слезы! Слушай, дарога, слушай, что я сделал… Я сорвал свою маску, чтобы выпить каждую ее слезинку. И она не убежала! И она не умерла! Она осталась жива и плакала надо мной… вместе со мной! Мы плакали вместе. О господи! Ты дал мне все счастье, какое только возможно в этом мире!

И Эрик с хриплым стоном упал в кресло.

— Я еще не хочу умирать… Не так сразу… Дай мне поплакать, — добавил он.

Спустя минуту человек в маске продолжил свой рассказ:

— Слушай, дарога, слушай внимательно. Когда я лежал у ее ног, она сказала: «Бедный, несчастный Эрик!» И взяла меня за руку! А я — ты понимаешь? — я был только жалким псом, готовым умереть ради нее… Вот как это было, дарога!

Представь себе, у меня в руке было кольцо, золотое кольцо, которое я ей когда-то подарил, которое она потом потеряла, а я нашел… обручальное кольцо! Я вложил его в ее маленькую руку и сказал: «Возьми его! Возьми ради меня… и ради него. Это мой свадебный подарок, подарок бедного, несчастного Эрика. Я знаю, что ты любишь этого юношу… перестань плакать». Она тихо спросила меня, что это значит. Тогда я сказал, и она сразу все поняла — она поняла, что я всего лишь жалкий пес, готовый умереть для нее, а она… она может выйти замуж за того юношу, когда захочет, только потому, что она плакала вместе со мной. Ах, дарога, ты ведь понимаешь, что, когда я говорил ей это, сердце мое разрывалось на куски, но она плакала вместе со мной, и она сказала: «Бедный, несчастный Эрик!»

Волнение Эрика достигло предела, и ему пришлось предупредить Перса, чтобы тот не смотрел на него, потому что он задыхается и должен снять маску. Перс подошел к окну, широко открыл его и, преисполненный жалости, старался смотреть на верхушки деревьев в саду Тюильри, чтобы не встречаться взглядом с Эриком.

— Я пошел за юношей, — продолжал Эрик, — и привел его к Кристине. Они поцеловались при мне в комнате Луи-Филиппа. На руке у Кристины было мое кольцо. Я заставил ее поклясться, что, когда я умру, она придет ночью в мой дом со стороны улицы Скриба и тайком похоронит меня, положив мне на грудь это золотое кольцо, которое будет носить до той минуты; я сказал, как найти мой труп и что надо сделать. Тогда Кристина поцеловала меня вот сюда, в лоб — не смотри на меня, дарога! — прямо в лоб, и они ушли вместе… Кристина больше не плакала, я плакал один. И если Кристина не забыла свою клятву, она скоро придет.

Эрик замолчал. Перс не задал ему больше ни одного вопроса. Теперь он был спокоен за судьбу Рауля де Шаньи и Кристины Даэ. И ни один представитель «рода человеческого» не должен был отныне бояться мести призрака, который только что плакал перед ним.

Потом Эрик надел маску и, собравшись с силами, поднялся. И еще добавил, что, как только почувствует приближение смерти, он пришлет Персу, чтобы отблагодарить его за все, что тот сделал для него когда-то, самое дорогое, что у него есть: все записки, которые Кристина написала для Рауля в те дни и оставила ему, а также некоторые принадлежавшие ей безделушки — два носовых платка, пару перчаток и пряжку от туфельки. На вопрос Перса Эрик ответил, что как только молодые люди обрели свободу, они решили найти священника где-нибудь далеко в глуши, где они могли бы укрыть свое счастье, и отправились на вокзал «Нор дю Монд». Наконец Эрик попросил Перса, когда тот получит обещанные реликвии и бумаги, сообщить о его смерти молодоженам. Для этого он должен будет оплатить одну строчку в рубрике некрологов в газете «Эпок».

На этом они распрощались.

Перс проводил Эрика до дверей своей квартиры, а Дариус помог ему сойти на тротуар, где ждал фиакр. Эрик сел в него, и подошедший к окну Перс услышал, как он сказал кучеру: «На площадь Оперы!»

И фиакр исчез в ночи. Так Перс в последний раз видел бедного, несчастного Эрика.

Три недели спустя в газете «Эпок» появилось следующее траурное объявление:

«Эрик скончался».

ЭПИЛОГ

Такова невыдуманная история Призрака Оперы. Как я писал в самом начале, теперь уже нельзя сомневаться в том, что Эрик действительно существовал. Слишком много доказательств имеется в нашем распоряжении, чтобы не признать, что за драмой семейства де Шаньи стоит фигура Эрика.

Не стоит повторять, что дело это взволновало в свое время всю столицу. Похищение певицы, смерть графа де Шаньи при исключительно неясных обстоятельствах, исчезновение его брата и необычная служебная небрежность троих осветителей театра, заснувших странным загадочным сном! Какие драмы, какие страсти и преступления окружали идиллическую любовь благородного виконта де Шаньи и прелестной нежной Кристины Даэ! Что стало с прекрасной загадочной певицей, о которой с тех пор никто никогда больше не слышал? Ее представили, как жертву соперничества двух братьев, и никто так и не узнал, что же произошло на самом деле. Никому не пришло в голову, что, поскольку Рауль и Кристина исчезли одновременно, они могли просто-напросто уединиться от мира, чтобы наслаждаться своим счастьем, чтобы скрыть его от людей после необъяснимой смерти графа Филиппа… В один прекрасный день они сели в поезд на вокзале «Нор дю Монд». Когда-нибудь, может быть, и я сяду в поезд на том вокзале и отправлюсь к твоим берегам, Норвегия, в твои края, безмятежная Скандинавия, искать, если они еще сохранились, следы Рауля и Кристины, а также матушки Валериус, которая также исчезла примерно в то же время. Возможно, когда-нибудь я своими собственными ушами услышу одинокое эхо Севера Мира[31], повторяющее песню той, что знала ангела музыки.

Уже после того, как неуклюжими стараниями судебного следователя Фора дело было закончено, пресса время от времени пыталась проникнуть в тайну и продолжала задаваться вопросом, какая же жестокая рука подготовила и осуществила столько неслыханных злодейств.

Только одна бульварная газетка, бывшая в курсе всех закулисных интриг и сплетен, написала:

«Это рука Призрака Оперы».

Естественно, это было сказано в ироническом тоне.

Один лишь Перс, которого не захотели слушать и который после визита Эрика не делал больше попыток обратиться к правосудию, знал всю правду.

Он хранил главные доказательства, переданные ему Эриком вместе с трогательными реликвиями.

А мне предстояло собрать недостающие доказательства с помощью самого Перса. Изо дня в день я знакомил его со своими поисками, и он направлял их. Он уже несколько лет не возвращался в Оперу, но сохранил об этом величественном сооружении подробнейшие воспоминания, и не было лучшего проводника по самым потаенным его уголкам. Он же назвал мне имена людей, с которыми я мог поговорить; он натолкнул меня на мысль постучаться в дверь господина Полиньи в тот момент, когда бедняга был почти при смерти. Я не был с ним знаком близко и никогда не забуду впечатления, которое произвели на него мои вопросы насчет призрака. Он посмотрел на меня так, будто перед ним был сам дьявол, и ответил лишь несколькими бессвязными фразами, которые, впрочем, лишний раз подтверждали — и это самое главное, — какое смятение в свое время внес в его и без того хлопотную жизнь Призрак Оперы (П. О.).

Когда я сообщил Персу скупые результаты своего визита к Полиньи, дарога загадочно улыбнулся и сказал:

— Полиньи так и не узнал, как этот гениальный негодяй Эрик (Перс называл Эрика то богом, то мерзким злодеем) управлял им. Полиньи был суеверен, и Эрик знал об этом. Эрик вообще многое знал об общественных и личных делах служащих Оперы.

Когда господин Полиньи услышал в ложе № 5 таинственный голос, который рассказал ему почти всю его биографию и описал его отношения с коллегой, он сразу сдался. Пораженный голосом, идущим откуда-то с неба, он посчитал себя проклятым, а потом, когда этот голос потребовал у него денег, решил, что стал игрушкой в руках одного известного певца, от которого немало пострадал его коллега Дебьен. Они оба, утомившись по многим причинам от директорства, ушли в отставку, даже не попытавшись узнать личность этого загадочного «П. О.», который передал им тот странный перечень их обязанностей. Они ознакомили с этой тайной своих преемников и при этом с облегчением вздохнули, избавившись наконец от истории, сильно их заинтриговавшей, но оказавшейся совсем не смешной.

Так выразился Перс насчет господ Дебьена и Полиньи. В этой связи я спросил его об их преемниках, удивляясь, что в «Мемуарах директора» господина Моншармена так подробно говорится обо всем, что связано с «П. О.», в первой части, и ничего, или почти ничего, не говорится во второй. На что Перс, знавший эти «Мемуары» так, будто сам написал их, заметил мне, что объяснение этому можно найти, если внимательно прочесть строки, которые Моншармен посвятил Призраку во второй части. Вот эти строки, которые больше всего нас интересуют, так как в них просто и ясно объясняется известная нам история с двадцатью тысячами франков:

«По поводу «П. О.» (это пишет Моншармен), о котором в начале «Мемуаров» я изложил довольно странные и фантастические факты, я добавлю только одно: мистификатор очень благородным жестом вознаградил нас за все неприятности, причиненные мне и моему уважаемому коллеге. Должно быть, он решил, что есть предел любой шутке, особенно когда она обходится так дорого и когда на сцене появляется комиссар полиции; и вот через несколько дней после исчезновения Кристины Даэ, в ту самую минуту, когда мы назначили в нашем кабинете встречу господину Мифруа, чтобы рассказать ему обо всем, мы нашли на письменном столе господина Ришара в красивом конверте, на котором красными чернилами было написано: «От П. О.», ту солидную сумму денег, которая перед этим была вытянута под видом шутки из директорской кассы. Ришар тотчас предложил покончить с этим делом и забыть о нем. Я согласился с мнением Ришара, ибо, как говорится, «хорошо то, что хорошо кончается». Не правда ли, мой дорогой «П. О.»?»

Очевидно, Моншармен, особенно после возврата денег, продолжал считать, что он какое-то время был игрушкой буйного воображения Ришара, а Ришар, со своей стороны, не переставал думать, что историю с «П. О.» выдумал Моншармен в отместку за какие-нибудь шуточки.

Настал момент спросить Перса, каким способом призрак забрал двадцать тысяч франков из кармана Ришара, несмотря на английскую булавку. Тот ответил, что не вникал в этот второстепенный факт, но что, если бы я обследовал то место в директорском кабинете, я бы, конечно, нашел ключ к разгадке, и напомнил, что Эрика не напрасно называли «любителем люков». Я обещал Персу, как только найду время, провести тщательное расследование этого случая. Читателю же хочу сразу сообщить, что результаты моего расследования оказались в высшей степени удовлетворительными. Я и не надеялся найти столько неопровержимых доказательств реальности многих событий и фактов, ответственность за которые приписывали призраку.

Да будет вам известно, что бумаги Перса, письма Кристины Даэ, записи, которые я сделал со слов бывших сотрудников Ришара и Моншармена, малышки Мэг (а добрейшая мадам Жири к тому времени, увы, скончалась) и Сорелли, живущей ныне на свою пенсию в Лувесьене, — одним словом, все, что доказывает существование призрака, все, что я собираюсь сдать в архивы Оперы, основано на нескольких важных открытиях, которыми я с полным правом могу гордиться.

Однако я так и не смог отыскать дом на озере, поскольку Эрик уничтожил все тайные проходы к нему (хотя я убежден, что проникнуть туда было бы нетрудно, если откачать воду, о чем я неоднократно говорил с руководством Академии изящных искусств[32]), правда, я все-таки нашел легендарную «дорогу коммунаров» — мрачный коридор с обвалившимися в некоторых местах дощатыми стенами, более того — я обнаружил люк, через который Перс и Рауль спускались в подземелья театра. В убежище коммунаров я нашел много инициалов, нацарапанных на стенах несчастными, которые здесь томились, и среди этих инициалов были «Р. Ш.». Ведь это могло означать «Рауль де Шаньи»! И сегодня буквы еще хорошо видны. Разумеется, на этом я не остановился. В первом и третьем подвалах я нашел два вращающихся люка, неизвестных машинистам Оперы, которые используют только люки с горизонтальным скольжением.

Наконец, с полным знанием дела я могу посоветовать читателю: «Пойдите в Оперу, попросите позволения походить там в одиночестве, без назойливого проводника, войдите в ложу № 5 и постучите по огромной колонне, которая отделяет ложу от авансцены; постучите тросточкой или просто кулаком, послушайте звук на уровне человеческого роста, и вы убедитесь, что колонна пустая! А после этого не удивляйтесь, что в ней мог находиться голос Эрика или он сам — в этой колонне хватит места для двух человек. Не удивляйтесь, что во время странных явлений в ложе № 5 никто не обращал внимания на эту колонну, не забывайте, что у нее вид массивного куска мрамора и что голос, который находился внутри, казался идущим с противоположной стороны (ведь голос призрака-чревовещателя доносился оттуда, откуда хотел он сам). Колонна обработана и украшена рукой подлинного художника. Я не теряю надежды найти когда-нибудь кусок скульптурного украшения, который можно было опускать и поднимать, чтобы обеспечить связь между призраком и мадам Жири. Конечно, то, что я увидел, потрогал и обследовал, — всего лишь мелочи по сравнению с тем, что мог создать такой необычный и незаурядный человек, как Эрик, в таком громадном здании, как Опера, но я отдал бы все находки за одну, которую мне посчастливилось обнаружить в директорском кабинете, в нескольких сантиметрах от кресла: люк размером в одну дощечку паркета, не более предплечья человека; этот люк открывается как крышка шкатулки, и я живо представил, как из него тянется рука и ловко орудует в заднем кармане вечернего фрака директора…

Именно таким образом исчезли сорок тысяч франков! Тем же путем они вернулись обратно.

Когда я, с вполне объяснимым волнением, рассказал об этом Персу, заметив, что Эрик скорее всего просто развлекался со своим перечнем обязанностей, раз он вернул сорок тысяч франков, Перс ответил так:

— Вряд ли. Эрик нуждался в деньгах. Удалившись от людей, он не особенно церемонился с ними и постоянно пользовался необычайными способностями, ловкостью и воображением, которыми одарила его природа в качестве компенсации за ужасное уродство; пользовался ими для того, чтобы эксплуатировать людей, причем делал это с артистическим блеском, тем более что эта артистичность всегда окупалась. Если он добровольно вернул сорок тысяч франков Ришару и Моншармену, так только потому, что к тому времени деньги ему уже были не нужны. Он отказался от женитьбы на Кристине Даэ. Он отказался от всего земного.

Еще Перс рассказал, что Эрик был родом из маленького городка в окрестностях Руана. Он был сыном каменщика, мастера кирпичной кладки. Рано убежав из родительского дома, потому что его уродство приводило в ужас отца и мать, некоторое время он появлялся на ярмарках, где его показывали как «живого мертвеца». От ярмарки к ярмарке он прошел всю Европу и завершил свое необычное обучение артиста и фокусника среди цыган, в той среде, где когда-то родилось искусство магии. Целый кусок жизни Эрика остался неизвестным. Потом его видели на нижегородской ярмарке, где уже гремела его жуткая слава. К тому времени он пел так, как не пел никто в мире; он занимался чревовещанием и проделывал такие невиданные жонглерские номера, о которых долго еще говорили купцы в караванах на обратном пути в Азию. Таким образом слухи и легенды о нем достигли стен Мазендаранского дворца, где скучала маленькая султанша, фаворитка шахиншаха. Один торговец мехами, который направлялся в Самарканд из Нижнего Новгорода, рассказал о чудесах, увиденных им под пологом шатра Эрика. Торговца привели во дворец, его допросил дарога, начальник полиции Мазендарана. Потом дарога получил задание найти Эрика. Он привез его в Персию, и там в течение многих месяцев Эрик делал, как говорят в Европе, погоду. Он совершил немало страшных преступлений, так как не ведал ни добра, ни зла; он участвовал в нескольких дерзких политических убийствах так же спокойно и хладнокровно, с такой же дьявольской изобретательностью, с какой в свое время умертвил эмира Афганистана, воевавшего с Империей. Шахиншах приблизил его к себе. Именно на этот период его жизни приходятся «сладостные ночи Мазендарана», о которых упоминал дарога. Поскольку и в архитектуре у Эрика были совершенно оригинальные идеи и он проектировал здание так же, как фокусник придумывает себе шкатулку с секретами, шахиншах поручил ему построить дворец, какого нет нигде в мире. Эрик построил его, и это сооружение, как рассказывают, было настолько удивительным, что Его Величество мог прогуливаться по нему, оставаясь незамеченным, и исчезать самым загадочным образом. Когда шахиншах стал владельцем такой игрушки, он приказал — точно так же, как это сделал один царь с гениальным строителем храма на Красной площади в Москве — выколоть Эрику его золотистые глаза. Но, подумав, решил, что, даже слепой, Эрик может построить для другого государя такой же великолепный дворец и что живой Эрик может передать кому-нибудь свой секрет. Так был вынесен смертный приговор Эрику и с ним вместе всем рабочим, которые трудились под его началом. Привести приговор в исполнение поручили дароге. Когда-то Эрик оказал ему не одну услугу, поэтому Перс спас обреченного и дал ему возможность бежать, но за такое благородство должен был поплатиться своей головой. К счастью для начальника полиции, на берегу Каспийского моря был найден труп, наполовину изъеденный морскими рыбами, который выдали за Эрика, потому что друзья дароги переодели найденное тело в одежду, какую носил приговоренный к смерти. И все-таки дарога поплатился за свой поступок потерей доверия, имущества и ссылкой, хотя персидская казна продолжала выплачивать ему, кстати, происходившему из царского рода, небольшую пенсию в несколько сот франков в месяц, когда он удалился доживать остаток дней в Париж.

Что касается Эрика, он уехал в Малую Азию, потом добрался до Константинополя, где поступил на службу к султану. Читателю будет ясно, какого рода услуги оказывал Эрик султану, когда я скажу, что он соорудил все знаменитые люки-ловушки, тайные комнаты и волшебные сейфы, которые нашли в Юлдуз-Киоске после последней турецкой революции. У него же хватило воображения сделать куклы-автоматы, одетые в одежду принца, настолько похожие на него, что их принимали за главу правоверных и думали, что их повелитель находится в одном месте, между тем как он сам в это время отдыхал в другом.[33]

Разумеется, ему пришлось оставить службу у султана по тем же причинам, по которым он бежал из Персии: он слишком много знал. Тогда, устав от своей полной приключений, преступлений и ужасов жизни, он захотел сделаться таким же, как все люди. И он стал подрядчиком, обычным строителем, который строит обычные дома из обычного кирпича. Он выполнил кое-какие работы для фундамента Оперы в Париже. Громадные подземелья театра поразили его воображение, и его артистическая и авантюрная натура, постоянно жаждавшая чего-то фантастического и магического, взяла верх. Кроме того, он по-прежнему был уродлив и тогда возмечтал устроить себе тайное подземное жилище, где он будет надежно скрыт от людских глаз.

Продолжение нам известно. Оно описано в этой невероятной и, однако же, невыдуманной истории. Бедный, несчастный Эрик! Жалеть его или проклинать? Ведь он только хотел жить как все люди, но был для этого слишком безобразен. Ему приходилось скрывать свой гений или обращать его в трюкачество, между тем как, имея нормальное человеческое лицо, он мог бы стать одним из самых благородных представителей рода человеческого! Его сердце могло вместить в себя целую империю и, в конце концов, довольствовалось пещерой. Конечно же, Призрак Оперы достоин жалости.

Несмотря на все его преступления, я просил бога, чтобы Он пожалел его и простил. Почему Он создал такого урода?

Я был убежден, убежден абсолютно, помолившись над трупом, который вытащили из-под земли в том самом месте, где закапывали для потомства «живые голоса» (записанные на фонографе), что это — его скелет. Узнал я его не по уродливой голове, потому что все давно умершие одинаково уродливы, а по золотому кольцу, которое было при нем и которое Кристина Даэ надела ему на палец, прежде чем похоронить, как и обещала.

Скелет нашли совсем рядом с маленьким фонтаном, там, где в первый раз, когда он заманил ее в подземелья театра, ангел музыки держал в своих дрожащих руках бесчувственную Кристину.

А что теперь делать с этим скелетом?

Нельзя же бросить его в общий ров… Я думаю об этом так: место скелета Призрака Оперы — в архивах Национальной академии музыки, ведь это необычный скелет.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Тайна Желтой комнаты

I. ГЛАВА, в которой происходит необъяснимое

Увы! Кто теперь помнит Желтую комнату!

А ведь всего несколько лет назад море чернил было пролито репортерами всего мира на этом деле.

Впрочем, в Париже все забывается быстро. Я уж и не чаял рассказать когда-нибудь правду о той роли, которую сыграл во всей этой истории мой друг Жозеф Рультабиль, о жестоких и таинственных драмах, которые ему пришлось распутывать. Да он и сам этому отчаянно сопротивлялся.

Но вот недавно профессор Станжерсон был награжден орденом Почетного Легиона. По этому поводу одна вечерняя газетенка в статье столь же коварной, сколь и невежественной воскресила те трагические события, которые мой друг навсегда собирался предать забвению.

На суде присяжных Рультабиль не сказал всей правды. Он сообщил только то, что было необходимо для «объяснения необъяснимого» и оправдания невиновного.

Теперь же причины для молчания отпали. Итак, без дальнейших предисловий, вот что узнала Франция на следующий день после драмы в замке Гландье.

25 октября 1892 года вечерняя «Тан» опубликовала краткое сообщение:

«Ужасное преступление в замке Гландье.

Этой ночью, в то время как профессор Станжерсон работал в своей лаборатории, было совершено покушение на жизнь его дочери, которая спала у себя в комнате по соседству. Врачи не отвечают за ее жизнь».

Трудно описать волнение, охватившее Париж. В то время весь научный мир следил за работами профессора и его дочери. Их открытия произвели революцию в рентгенологии и впоследствии привели супругов Кюри к открытию радия.

Утренние газеты уже были полны заметок, на все лады обсуждавших эту драму.

Вот, например, что сообщала «Матэн» в статье «Преступление или..?»:

«…Отчаяние профессора Станжерсона и невозможность узнать что-либо из уст самой жертвы крайне затрудняют расследование. Вот единственные подробности:

Матильда Станжерсон найдена умирающей на полу своей спальни. Некий дядюшка Жак, старый и верный слуга семьи Станжерсон, со слов которого мы и ведем этот репортаж, оказался в Желтой комнате одновременно с профессором и еще двумя слугами.

Эта комната, служившая спальней дочери профессора, и их совместная лаборатория находятся в павильоне, в глубине парка, примерно в тридцати метрах от основного здания.

В половине первого ночи профессор Станжерсон и старина Жак находились еще в лаборатории.

Вот что рассказал нам старый слуга о событиях той ночи:

«В полночь Матильда попрощалась с отцом, пожелала мне доброй ночи и ушла к себе. Мы слышали, как она повернула ключ в двери и заперлась на задвижку.

Помню, я еще пошутил: «Барышня запирается на все замки, вероятно, побаивается нашу Божью благодать».

Громкое мяуканье за окном было мне ответом.

«Неужели и сегодня ночью эта бродячая кошка в парке не даст нам выспаться по-человечески?» — думал я.

До конца октября я тоже живу в павильоне и сплю на чердаке над Желтой комнатой, чтобы барышня не оставалась всю ночь одна в глубине парка. Уже четыре года, с тех пор как построили этот павильон, мы переселяемся в него весной, а на зиму возвращаемся в замок, так как в Желтой комнате нет камина.

Профессор и я продолжали молча работать. Вероятно, поэтому преступник и решил, что мы ушли.

Часы пробили половину первого, и почти сразу же отчаянный крик раздался из Желтой комнаты.

«Убийца, убийца, на помощь!» — кричала барышня.

В спальне загремели револьверные выстрелы, затем загрохотала опрокидываемая мебель.

«На помощь! — продолжала звать барышня. — Отец! Отец!»

Мы оба вскочили и бросились к двери. Но она была надежно заперта самой барышней изнутри на замок и на задвижку!

Мы яростно трясли дверь и колотили в нее что было сил, но она не поддавалась.

«Убийца забрался через окно!» — закричал я и выбежал из павильона.

Окно Желтой комнаты выходит в поле. Я побежал вдоль ограды, окружающей парк, а мне навстречу бегут Бернье — садовник и его жена, наша консьержка. Они услышали выстрелы и наши крики.

Я послал Бернье к профессору, а его жена и я бросились к окну спальни.

Увы, при ярком свете луны мы увидели не только целехонькую решетку окна, но и закрытые за решеткой изнутри ставни. Я сам закрывал их вечером и, поверьте, на совесть задвинул задвижку.

Убийца влезть здесь не мог и не мог убежать через окно.

Барышня уже перестала звать на помощь, а профессор в глубине павильона все еще продолжал наносить отчаянные удары, пытаясь выломать дверь.

Мы бросились назад и подоспели как раз в ту минуту, когда дверь наконец поддалась усилиям профессора и Бернье. Консьержка держала лампу, и мы все вчетвером ввалились в комнату.

И что же мы увидели?

Барышня в ночном пеньюаре лежала на полу посреди ужасающего беспорядка. На шее у нее была страшная царапина, на виске — кровоточащая рана.

И никого больше! Клянусь вам.

Комната крохотная. Лампа, которую держала госпожа Бернье, яркая, и мы все сразу увидели — никого.

Профессор с криком отчаяния бросился к дочери, пытаясь привести ее в чувство.

Но, хотя сам преступник и отсутствовал, зато следов его в комнате было предостаточно. Окровавленные отпечатки мужской руки на стенах и двери, большой носовой платок, красный от крови, старый берет и свежие следы на полу. Человек, оставивший эти следы, имел большие ступни.

Но как он попал сюда? И самое главное — как ушел?

В дверях нас четверо, окно прочно закрыто изнутри и… никого, кроме истекающей кровью барышни.

Тогда, не скрою, я подумал о дьяволе.

Но в этот момент мы обнаружили на полу… мой револьвер!

Да, мой собственный револьвер. Это вернуло меня к действительности. Не станет же дьявол его красть, чтобы убить барышню. Человек, который здесь побывал, сперва поднялся на чердак, взял из ящика мой револьвер и употребил его в своих низких намерениях. В барабане отсутствовало два заряда.

Мне еще повезло, что профессор Станжерсон находился в лаборатории, когда все это случилось. Он собственными глазами видел, что я сижу рядом с ним. Иначе… уж и не знаю, как обстояли бы дела в этой истории. Я бы уже сидел за решеткой, а правосудию немного надо, чтобы отправить человека на эшафот».

Репортер сопровождал это интервью следующими строками:

«Мы предоставили дядюшке Жаку возможность рассказать нам все, что он знает о преступлении в Желтой комнате. Мы привели даже выражения, которые он употребил. Читатели избавлены только от его бесконечных сетований и причитаний. Все ясно, старина Жак. Вы очень любите своих хозяев и хотите, чтобы все об этом знали… особенно после того, как был обнаружен револьвер. Вы не перестаете это повторять, и здесь нет ничего предосудительного.

Мы хотели задать дядюшке Жаку — Жаку Людовику Мустье еще несколько вопросов, но его позвал судебный следователь, который ведет дознание в большой гостиной замка.

Нам не удалось ни проникнуть в Гландье, ни повидать привратников Бернье, а дубовую рощу охраняют несколько полицейских, усердно занятых поисками следов убийцы.

На постоялом дворе недалеко от ограды замка нам удалось повидать господина Марке, судебного следователя из Корбейля и даже обратиться к нему с вопросом, когда он и его секретарь усаживались в экипаж.

— Не можете ли вы, господин Марке, сообщить нам некоторые подробности этого дела, без ущерба для вашего следствия, разумеется?

— Нам нечего сказать, — отвечал следователь, — во всяком случае, это самое странное дело на моей памяти. Чем больше мы думаем, что знаем что-нибудь, тем больше убеждаемся, что ничего не знаем.

Мы попросили господина Марке объясниться.

— Если ничего существенного не прибавится к фактам, установленным следствием, — сказал он, — то я весьма опасаюсь, что тайна, которая окружает ужасное покушение на мадемуазель Станжерсон, прояснится не скоро.

Но, надо надеяться, что исследование стен, потолка и пола Желтой комнаты, которым я займусь завтра же с архитектором, построившим павильон, дадут необходимые доказательства. Никогда не следует отчаиваться в логике вещей. Ибо проблема заключается в следующем: мы знаем, как убийца проник в комнату — он вошел в дверь и спрятался под кроватью в ожидании хозяйки, но каким образом он потом скрылся? Если мы не найдем ни люка, ни секретной двери, ни какого-либо другого отверстия, если испытания стен и даже их разрушение — ибо я не остановлюсь и перед разрушением павильона — не откроют нам какого-нибудь пути не только для человека, но и для любого существа, если потолок не имеет отверстия, а под полом нет подземелья, тогда придется поверить в дьявола, как сказал дядюшка Жак».

Анонимный журналист утверждал, что фразу о дьяволе судебный следователь произнес с особым удовольствием. Статья завершалась описанием воплей Божьей благодати.

«Как объяснил хозяин трактира «Башня», так именуют чрезвычайно мрачные звуки, которые иногда испускает по ночам кошка одной старой женщины, матушки Ажену, как ее здесь называют.

Матушка Ажену, нечто вроде святой, живет в глубине леса, в хижине, неподалеку от грота Святой Женевьевы.

Желтая комната, Божья благодать, матушка Ажену, дьявол, Святая Женевьева, дядюшка Жак — вот уж действительно запутанная история, которую завтра сможет объяснить один единственный удар кирки о стену.

Будем надеяться, по крайней мере во имя человеческого разума, как говорит судебный следователь. Однако пока что мадемуазель Станжерсон может не пережить ночи. Она не перестает бредить и внятно произносит только одно слово: «Убийца!»

Наконец, в последнем выпуске эта же газета сообщила, что начальник сыскной полиции телеграфировал знаменитому инспектору Фредерику Ларсану, посланному в Лондон по делу о похищении ценных бумаг, и предложил ему немедленно вернуться в Париж.

II. ГЛАВА, в которой впервые появляется Жозеф Рультабиль

Что ж, пожалуй пришло время представить вам моего друга. Я знал Жозефа Рультабиля, когда он был еще никому не известным журналистом. Сам я только начинал выступать в адвокатуре и частенько встречал его в коридорах суда, когда он добивался пропуска в тюрьму Маза или Сен-Лазар.

У него было славное открытое лицо и голова, круглая как пушечное ядро, вероятно, по этой причине товарищи по газете и дали ему прозвище Рультабиль, которому впоследствии суждено было стать знаменитым.

Только и слышалось: «Рультабиль, Рультабиль», «Ты уже видел Рультабиля?», «А вот и Рультабиль!»

Он краснел, как помидор. Иногда был веселым, чаще серьезным. Каким образом, будучи всего шестнадцати с половиной лет от роду, он уже зарабатывал на жизнь в такой солидной газете? Вот что интересовало всех, кто знакомился с Рультабилем, не зная о его дебюте.

Именно он принес редактору газеты «Эпок» левую ступню, которой не хватало в корзине, где были найдены останки расчлененной на улице Океркамиф женщины. Еще одно забытое дело.

Полиция тщетно искала эту ступню в течение недели, а молодой человек нашел ее в сточной трубе, куда никто и не удосужился заглянуть. Для этого ему пришлось устроиться чернорабочим, которых набирал для очистки труб Парижский муниципалитет ввиду повреждений, причиненных разливом Сены.

Когда редактор газеты получил драгоценную ступню и понял, в результате каких размышлений и выводов Рультабиль ее нашел, он был восхищен этим шестнадцатилетним ребенком и радостно предвкушал, как газета выставит в своей витрине ужасов «левую ступню с улицы Оберкамиф».

Затем главный редактор спросил Рультабиля, сколько он хотел бы зарабатывать в качестве репортера.

— Двести франков в месяц, — скромно ответил молодой человек, чрезвычайно удивленный этим предложением.

— Вы получите двести пятьдесят, — ответил редактор, — но заявите всем, что уже месяц работаете у нас. Пусть все знают, что это не вы нашли злополучную ступню, а «Эпок». Здесь, мой друг, отдельный человек ничто, а газета все. Как ваше имя?

— Жозеф Жозефэн, — ответил молодой человек.

— Это не имя, — сказал редактор, — впрочем, подписываться вам все равно не придется.

Вскоре безбородый репортер приобрел много друзей. Он был добродушен, услужлив и всегда в хорошем настроении, что восхищало ворчунов и обезоруживало завистников. В Кафе адвокатов, где собирались и репортеры, прежде чем отправиться в суд или в префектуру на поиски очередной сенсации, он завоевал репутацию смышленого малого, который может пройти всюду, даже к начальнику сыскной полиции. Когда дело этого стоило, расследование поручали Рультабилю, и ему часто случалось брать верх над самыми заслуженными инспекторами полиции.

Мы познакомились в Кафе адвокатов. Адвокаты, криминалисты и журналисты всегда были друзьями: одним нужна реклама, а другим — сведения. Мы разговорились, и я почувствовал глубокую симпатию к этому храбрецу. Он был чрезвычайно одарен, и я ни у кого не встречал такого оригинального склада ума, как у него.

Незадолго до описываемых событий мне предложили давать судебную хронику в одной вечерней газете, что только усилило нашу дружбу. Рультабиль начал вести юридический отдел в «Эпок», и я часто снабжал его сведениями по юриспруденции, которых ему по молодости явно недоставало.

Прошло около двух лет, и чем больше я его узнавал, тем сильнее любил, обнаружив под оживленной внешностью несвойственную юному возрасту серьезность. Однажды, когда я спросил его о родителях, он встал и ушел, сделав вид, что не расслышал вопроса.

В это-то время и разразилось знаменитое дело Желтой комнаты, которое сделало его не только первым из репортеров, но и лучшим сыщиком в мире.

Никогда не забуду, как утром 26 октября 1892 года Рультабиль появился в моей квартире. Я еще лежал в постели.

— Ну что, Сэнклер, читали? — закричал он мне прямо с порога.

— Преступление в Гландье?

— Да, Желтая комната! Что вы об этом думаете?

— Черт подери, я думаю, что преступление совершено дьяволом или Божьей благодатью.

— Будьте же серьезней!

— Что же, тогда я скажу, что не слишком-то верю в убийц, проникающих сквозь стены. Дядюшка Жак напрасно оставил после себя орудие преступления. Так как он живет над комнатой мадемуазель Станжерсон, то архитектурные исследования судебного следователя, вероятно, дадут ключ к разгадке. Мы узнаем, через какой люк или другую секретную дверь этот «добряк» мог проскользнуть, чтобы мгновенно вернуться в лабораторию к ничего не заметившему профессору. Ну что вам сказать? Это гипотеза.

Рультабиль сел в кресло, закурил трубку, с которой никогда не расставался, и несколько мгновений молча курил, чтобы подавить овладевшую им лихорадку.

Затем с иронией, которую я, право же, затрудняюсь передать, он произнес:

— Молодой человек! Вы адвокат, и я не сомневаюсь в вашем таланте оправдывать виновных, но если вы когда-нибудь станете судьей… О! С какой, легкостью вы станете осуждать невиновных. Никто не найдет никакого люка, и тайна Желтой комнаты будет еще более необъяснимой, вот почему я этим и заинтересовался. Судебный следователь прав в одном — никто и никогда не встречался с более странным делом.

— И как же, по-вашему, скрылся преступник? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Рультабиль, — пока не знаю, но идея по поводу револьвера уже есть. Преступник не пользовался револьвером.

— Кто же им пользовался?

— Мадемуазель Станжерсон.

— Не понимаю, — сказал я, — ничего не понимаю.

Рультабиль пожал плечами.

— Вас ничто не поразило в статье «Матэн»?

— Пожалуй, нет. Просто все это очень странно.

— А дверь, закрытая на ключ?

— Что же, это единственная реальная вещь во всей истории.

— Пожалуй. А задвижка?

— Задвижка?

— Задвижка, запертая изнутри! Странные предосторожности предпринимает мадемуазель Станжерсон в собственном доме. Значит, кого-то опасалась и, не желая никого волновать, приняла свои меры предосторожности. Даже взяла у дядюшки Жака револьвер, не сказав ему об этом. Особенно она не хотела пугать отца. И то, чего мадемуазель Станжерсон опасалась, — произошло. Она защищалась и боролась и даже весьма ловко использовала револьвер, ранив убийцу в руку. Этим объясняется кровавый отпечаток большой ладони на стене и на двери — следы человека, который ощупью ищет выход. Но она выстрелила недостаточно быстро и получила ужасный удар в правый висок.

— Разве мадемуазель Станжерсон ранена в висок не из револьвера?

— В газете об этом ни слова. Мне же кажется более логичным, что пистолетом воспользовалась именно она.

Ну, а чем орудовал преступник? Удар в висок показывает, что мадемуазель Станжерсон намеревались убить после неудачной попытки задушить ее. Вероятно, нападавший знал, что на чердаке ночует дядюшка Жак, и поэтому решил воспользоваться холодным оружием — дубинкой или, может быть, молотком…

— Все это, однако, не объясняет, — ответил я, — каким образом он вышел из Желтой комнаты.

— Бесспорно, — подтвердил Рультабиль, вставая, — и так как это необходимо выяснить — я еду в замок Гландье, и вместе с вами вдобавок.

— Со мной?

— Да, дорогой друг. Именно с вами. Я нуждаюсь в вас. «Эпок» поручил мне это дело, и его необходимо как можно скорее распутать.

— Но чем я-то могу быть вам полезен?

— Робер Дарзак находится в замке Гландье.

— Это верно. Горе его должно быть безгранично.

— Мне надо с ним поговорить. — Рультабиль произнес эти слова удивившим меня тоном.

— Вы полагаете найти с этой стороны что-нибудь интересное? — спросил я.

Но мой друг не желал далее объясняться. Он вышел в гостиную, попросив меня одеться да поскорее.

Я познакомился с Робером Дарзаком, оказав ему значительную юридическую услугу в одном процессе, когда стажировался у адвоката Барбье Делатура. Сорокалетний профессор физики в Сорбонне Робер Дарзак был близко связан с семьей Станжерсонов, так как после семи лет усердного ухаживания он должен был наконец жениться на мадемуазель Станжерсон, которая, несмотря на свои тридцать пять лет, была еще удивительно хороша.

Одеваясь, я крикнул Рультабилю, нервничавшему от нетерпения в моей гостиной:

— А что вы думаете о самом убийце?

— Полагаю, — ответил он, — что это должен быть светский человек или, по крайней мере, человек из общества. Впрочем, это только предположение.

— Но почему?

— А засаленный берет, а простой платок и следы грубой обуви на полу…

— Понимаю. Такое количество улик оставляют только для того, чтобы сбить с толку.

— Вы делаете успехи, мой дорогой Сэнклер, — подытожил Рультабиль.

III. Этот человек прошел сквозь ставни, как тень

Через полчаса Рультабиль и я были уже на перроне Орлеанского вокзала, ожидая отхода поезда, который должен был доставить нас в Эпиней-сюр-Орж.

Мы удостоились чести наблюдать торжественное прибытие прокуратуры Корбейля в лице господина Марке и его секретаря. Эти достойные господа провели минувшую ночь в Париже, дабы присутствовать в одном из театров на генеральной репетиции пьесы, анонимным автором которой почтеннейший судебный следователь и являлся.

Господин Марке был красивым стариком. Вежливый и галантный, он всю жизнь питал страсть к драматическому искусству. Делая карьеру судебного чиновника, он в действительности интересовался делами только как материалом для своих произведений. Располагая связями, он мог бы рассчитывать и на более высокое положение в судебном мире, но работал лишь для того, чтобы достичь успеха на подмостках Порт-Сен-Мартен или Одеона.

Необъяснимое дело Желтой комнаты должно было чрезвычайно прельстить этот благородный ум, склонный к литературе. Господин Марке увлеченно погрузился в расследование, но не как судебный работник, желающий установить истину, а как драматург, склонный к интриге, желающий непременно довести дело до последнего акта, где все и должно объясниться.

Когда мы увидели почтенную пару, господин Марке как раз со вздохом говорил своему секретарю:

— Только бы этот архитектор с его дурацкой киркой не разрушил нам столь прекрасную тайну!

— Не беспокойтесь, — ответил секретарь, — кирка, быть может, и разрушит павильон, но не затронет нашего дела. Я сам ощупал стены и изучил пол и потолок. Мы ничего не узнаем. Я кое-что понимаю в этом, и меня не проведешь.

Успокоив таким образом своего шефа, господин Малэн кивком головы указал на нас господину Марке.

Этот последний насупился и, заметив подходящего к нему Рультабиля, сняв шляпу, устремился к двери вагона.

Уже из купе он достаточно громко прошептал своему секретарю:

— Постарайся отвадить всех этих журналистов.

— Понимаю, — ответил господин Малэн и попытался воспрепятствовать моему другу проникнуть к судебному следователю.

— Извините, пожалуйста, но это купе занято.

— Я журналист, сотрудник «Эпок», — ответил Рультабиль, — и желал бы сказать несколько слов господину Марке.

— Господин Марке весьма занят следствием.

— О, поверьте, его следствие меня совершенно не интересует. Я не репортер, — заявил Рультабиль с презрительной усмешкой, — я театральный рецензент. И так как сегодня вечером я должен представить отчет о некоем обозрении, идущем в…

— Войдите, сударь, прошу вас, — сказал секретарь и учтиво поклонился.

Рультабиль был уже в купе. Я немедленно последовал за ним и сел рядом. Секретарь вошел и закрыл дверцу.

Господин Марке недовольно посмотрел на секретаря.

— Ах, сударь, — опередил его мой друг, — не сердитесь на этого достойного человека. Ваше уединение нарушил не какой-нибудь репортеришка, а театральный рецензент всесильной «Эпок». И я хотел бы поговорить не с господином Марке-следователем, а с автором нового спектакля. И прекрасного спектакля, смею вас заверить. Примите наши искренние поздравления.

И Рультабиль, представив сперва меня, представился сам.

Господин Марке беспокойным жестом поглаживал бороду. В нескольких словах он поведал Рультабилю, что является всего лишь скромным автором и желал бы, чтобы имя его оставалось неизвестным широкой публике. Он надеется также, что восторг журналиста перед достоинствами драматического произведения удержит его от разглашения того факта, что автором является судебный следователь из Корбейля.

— Стезя драматурга, — сказал он после некоторого колебания, — может бросить тень на деятельность судебного следователя, особенно в провинции, где люди являются рутинерами.

— О, положитесь на мою скромность! — воскликнул Рультабиль, воздев руки к небу.

Поезд тронулся.

— Мы едем, — сказал судебный следователь, несколько удивленный тем, что мы отправились вместе с ним.

— Да, господин судебный следователь, мы двинулись с места в поисках истины, — сказал Рультабиль, любезно улыбаясь, — и двинулись к замку Гландье. Прекрасное дело, господин Марке, не правда ли? Прекрасное дело!

— Темное дело, невероятное и необъяснимое дело. Боюсь только, что журналисты, господин Рультабиль, в своем неуемном желании все объяснять начнут мешать следствию.

Мой друг, уловив, в чей адрес выпущена эта отравленная стрела, значительно покивал головой.

— Да, — сказал он сочувственно, — этого следует опасаться, они во все вмешиваются. Что до меня, то я разговариваю с вами только потому, что случай, чистый случай, господин судебный следователь, привел меня к вам в это купе.

— Куда вы едете? — любезно поинтересовался господин Марке.

— В замок Гландье, — не моргнув глазом ответил Рультабиль.

Господин Марке подпрыгнул на месте.

— Вам не удастся туда проникнуть, господин Рультабиль.

— И кто же этому помешает? Вы? — воинственно поинтересовался мой друг.

— О нет, я чересчур люблю прессу и журналистов, чтобы препятствовать им в чем бы то ни было. Но господин Станжерсон закрыл свои двери для всего света. Вчера ни один журналист не смог пройти за ограду замка Гландье.

— Тем лучше, — ответил Рультабиль, — я прибуду вовремя.

Господин Марке закусил губу и, казалось, вознамерился сохранять упорное молчание. Правда, он явно вздохнул с облегчением, когда Рультабиль сообщил, что мы отправляемся в Гландье исключительно для того, чтобы пожать руку «старому и близкому другу». Так он именовал Робера Дарзака, которого, вероятно, увидит первый раз в жизни.

— Ах, Робер, — продолжал молодой репортер, — бедный, несчастный Робер, боюсь, он не перенесет этого удара. Он так любит мадемуазель Станжерсон.

— Действительно, больно видеть его горе, — нехотя подтвердил господин Марке.

— Но надо надеяться, что мадемуазель Станжерсон останется жива.

— Будем надеяться, — господин Марке покачал головой. — Ее отец сказал мне вчера, что если она погибнет, то он разделит с ней ее могилу. Какая невосполнимая потеря для науки!

— Рана в висок очень серьезна, не правда ли?

— Конечно, просто неслыханное счастье, что она не смертельна. Удар был нанесен с такой силой!

— Значит, мадемуазель Станжерсон ранена не из револьвера, — заметил Рультабиль, бросая на меня торжествующий взгляд.

Господин Марке казался очень смущенным.

— Я ничего не сказал, не хочу говорить и ничего больше не скажу.

И он повернулся к своему секретарю, давая тем самым понять, что не желает более иметь с нами дело. Но не так-то легко было избавиться от Рультабиля.

— В описании «Матэн» все это дело вообще представляется какой-то неразберихой, — огорченно сказал мой друг. — Вы читали отчет? Он абсурден, не правда ли?

— Никоим образом.

— Как же так! Желтая комната имеет только одно окно с решеткой и ставнями, которые были закрыты, и одну дверь, которая была взломана. А убийцу не находят!

— И, тем не менее, именно так и обстоит дело.

Рультабиль замолчал и погрузился в размышления. Примерно через четверть часа он вновь устремился в атаку.

— А какова была в тот вечер прическа мадемуазель Станжерсон?

— Что вы хотите этим сказать? — спросил судебный следователь.

— Ну как же. Это ведь чрезвычайно важно, — ответил Рультабиль, — я уверен, что в тот вечер, когда произошла драма, ее волосы были спущены на лоб.

— Ошибаетесь, господин Рультабиль, — ухмыльнулся судебный следователь. — Волосы несчастной были зачесаны вверх, обычная ее прическа. Лоб совершенно открыт, я могу это утверждать, так как тщательно осматривал раны, и кровь на волосах отсутствовала. А между тем, никто не прикасался к прическе после покушения.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно уверен, — продолжал судебный следователь. — Доктор еще сказал, пока я осматривал рану: «Как жаль, что мадемуазель Станжерсон носит такую прическу. Волосы, спущенные на лоб, хоть немного смягчили бы этот ужасный удар в висок». Меня удивляет, что вы придаете этому такое значение.

Рультабиль нахмурился, о чем-то задумавшись.

— И рана на виске серьезна? — скова спросил он.

— Ужасна.

— А каким орудием она нанесена?

— Это секрет следствия.

— Вы нашли это орудие?

Судебный следователь не ответил.

— А рана на шее?

На этот раз господин Марке снизошел до ответа:

— По мнению врача, сожми убийца горло хоть каплю сильнее, и мадемуазель Станжерсон была бы задушена.

Рультабиль выудил из кармана номер «Матэн» и огорченно хлопнул по нему рукой.

— И все-таки отсюда ничего невозможно понять, — сказал он, — какие там, например, окна и двери?

— Их пять, — ответил господин Марке, смущенно кашлянув два или три раза, так как он был просто не в состоянии противиться желанию поговорить о всех этих прекрасных и таинственных загадках, которые он расследовал. — Дверь вестибюля, единственная входная дверь павильона, всегда закрыта на английский замок, ключи от которого хранятся у профессора Станжерсона и дядюшки Жака. Мадемуазель Станжерсон ключ не нужен, так как дядюшка Жак ночует в павильоне, а днем она не покидает отца. Когда они ворвались в Желтую комнату, дверь вестибюля оставалась закрытой, и оба ключа находились, как всегда, у мужчин. В павильоне четыре окна: одно в Желтой комнате, два в лаборатории и четвертое в вестибюле. Окна Желтой комнаты и лаборатории выходят в поле, окно вестибюля — в парк.

— Именно через это окно преступник и покинул павильон! — воскликнул Рультабиль.

— Откуда вы это знаете? — господин Марке устремил на моего друга подозрительный взгляд.

— Как он бежал из Желтой комнаты, мы еще узнаем, — ответил Рультабиль, — но из павильона он должен был выбраться именно через это окно.

— Еще раз, откуда вы это знаете?

— Ах, боже мой, но ведь это же так просто. Поскольку он не мог бежать из павильона через двери, значит, он вылез через окно. А для этого необходимо окно без решетки. На окнах Желтой комнаты и лаборатории такие решетки есть. Они же выходят в поле! Но, поскольку убийца все-таки бежал, значит, он нашел окно без решетки. И это было окно вестибюля.

— Да, — сказал господин Марке, — но вы не предусмотрели того, что окно вестибюля, единственное без решетки, имеет солидные железные ставни, и эти ставни оставались закрытыми изнутри на железную задвижку. Между тем мы имеем доказательства, что убийца действительно бежал из павильона через это окно! Следы крови на стене, на ставнях и следы на земле, похожие на те, что я измерил в Желтой комнате, свидетельствуют, что убийца бежал именно здесь. Он как бы прошел сквозь ставни! Но все это уже не столь важно. Следы, оставленные преступником, когда он бежал из павильона, — это хотя бы что-то конкретное. Как он вышел из Желтой комнаты, хотел бы я знать, и как пошел через лабораторию, чтобы попасть в вестибюль. Прекрасное дело, господин Рультабиль, просто прекрасное, и я надеюсь, что ключ к этой загадке не удастся подобрать еще достаточно долгое время.

— Надеетесь, господин судебный следователь?

— То есть, я полагаю, — поправился господин Марке.

— Окно было закрыто изнутри после бегства преступника? — спросил Рультабиль.

— Конечно. Это мне кажется естественным, хотя и непонятным, ведь для этого требуется сообщник или сообщники, а их нет.

Помолчав, он добавил:

— Ах, если бы мадемуазель Станжерсон чувствовала себя сегодня получше, и ее можно было допросить…

Рультабиль, продолжая думать о чем-то своем, спросил:

— А чердак? На чердаке должно быть какое-то отверстие.

— Да, действительно, я и забыл о нем, с чердаком выходов шесть. Это маленькое слуховое окно, и, так как оно обращено в поле, господин Станжерсон также снабдил его решеткой. У этого окошечка, как и на первом этаже дома, решетки не повреждены, а ставни, которые, естественно, открываются внутрь, оставались закрытыми. В общем, на бегство преступника через окно чердака ничто не указывает.

— Но если не нашли следов убийцы на чердаке, — сказал Рультабиль, — вроде тех, которые были обнаружены на полу Желтой комнаты, то следовало прийти к заключению, что он не крал револьвер дядюшки Жака.

— На чердаке имеются только следы самого дядюшки Жака, — следователь многозначительно покачал головой, — но он был вместе с профессором Станжерсоном, и это счастье для старика.

— Но при чем тут револьвер? Мне кажется, что им скорее был ранен преступник, а не мадемуазель Станжерсон.

Не ответив на этот вопрос, который без сомнения смущал и его самого, господин Марке сообщил нам, что он нашел в Желтой комнате следы двух пуль: один в стене, на которой остался красный отпечаток мужской руки, другой в потолке.

— В потолке, — повторил Рультабиль, — очень странно… в потолке!

Он закурил, и его окутало облако дыма. Когда мы прибыли в Эпиней-сюр-Орж, я вынужден был потрясти его за плечо, чтобы вывести из задумчивого состояния.

На перроне судебный следователь и его секретарь сухо откланялись, дав тем самым понять, что с них вполне достаточно общения с нами. Затем они сели в ожидавший их экипаж и уехали.

— Сколько времени потребуется, чтобы дойти отсюда до Гландье пешком? — спросил Рультабиль какого-то железнодорожного служащего.

— Полтора часа, час сорок пять, если не торопиться, — ответил тот.

Рультабиль посмотрел на небо и, решив, что дождя не будет, взял меня под руку.

— Пойдемте, — сказал он, — нужно прогуляться.

— Ну что, — спросил я, — дело проясняется?

— О нет, ничего не проясняется. Все гораздо более запутано, чем я предполагал. Правда, у меня появилась одна идея.

— Скажите, какая?

— Пока я ничего не могу сказать. Моя идея — это вопрос жизни и смерти, по крайней мере, для двух человек.

— Вы верите в сообщников?

— Нет, не верю.

Минуту мы помолчали, затем он продолжал:

— Просто счастье, что мы встретили этого судебного следователя. Что я вам говорил о револьвере!

Рультабиль шел, опустив голову, засунув руки в карманы, и что-то насвистывал.

— Бедная женщина, — пробормотал он через минуту.

— Это вы о мадемуазель Станжерсон?

— Да, эта благородная женщина достойна сожаления, у нее сильный характер, и я представляю себе…

— Вы разве знакомы с мадемуазель Станжерсон?

— Нет, я видел ее только один раз.

— Откуда вы знаете, что у нее сильный характер?

— Потому что она сумела противостоять убийце. Потому что она мужественно сопротивлялась, и в особенности потому, что в потолке обнаружили след пули.

Я взглянул на Рультабиля, чтобы убедиться, что он не смеется надо мной и не сошел с ума. Но молодой человек никогда, кажется, не был так серьезен, а взгляд этих умных округлых глаз успокоил меня по части состояния его разума. Кроме того, я уже привык к его отрывистой речи, казавшейся бессвязной лишь до тех пор, пока несколькими быстрыми и четкими фразами он не объяснял ход своих мыслей. Тогда все становилось ясным. Слова, которые раньше казались бессмысленными, так легко связывались и обретали логику, что можно было только удивляться, как я не понимал их раньше.

IV. На лоне природы

Замок Гландье — один из самых старых в Иль-де-Франс — провинции, сохранившей еще немало сооружений времен феодализма. Воздвигнутый среди лесов при Филиппе Красивом, он расположен в нескольких сотнях метров от дороги, ведущей из деревни Сен-Женевьев де Буа в Монтлери.

Замок представляет собой скопление отдельных строений, над которыми господствует главная башня. Когда посетитель поднимается по ее шатким ступеням и выходит на плоскую крышу, он видит за лесами и полями возвышающуюся на расстоянии трех километров гордую башню Монтлери. Обе башни смотрят друг на друга в течение многих столетий и, кажется, рассказывают друг другу старинные легенды французской истории.

Говорят, что башня замка Гландье возвышается над останками героической и святой покровительницы Парижа, перед которой отступил сам Атилла, и Святая Женевьева спит крепким сном неподалеку от старого замка.

Летом влюбленные приходят посидеть у могилы этой святой и обменяться здесь клятвами. Говорят, что недалеко от могилы находится колодец с чудотворной водой; благодарные женщины воздвигли рядом с ним статую Святой Женевьевы и кладут у ее ног колпачки или маленькие туфельки детей, спасенных святой водой из колодца.

В этой-то местности, так тесно связанной с прошлым, и поселились профессор Станжерсон и его дочь. Им сразу понравился уединенный замок, расположенный в глубине лесов, где свидетелями их трудов и надежд были только замшелые камни и высокие дубы.

Гландье, раньше Гландериум, получил это название потому, что в этих краях собирали большое количество желудей.

Здания бесконечно перестраивались и подновлялись. Каждое столетие накладывало на них свой отпечаток.

Описывая эти места, я не могу удержаться от следующего замечания. Если я и задержался немного на описании Гландье, то вовсе не для нагнетания драматической атмосферы, просто мне хочется во всем этом деле быть как можно более точным. Я ведь не романист, а хроникер. В тайне Желтой комнаты и без того достаточно настоящих трагедий, я же только излагаю события, помещая их в рамку, вот и все. Должны же вы представлять себе, где все это происходило.

Возвращаюсь к господину Станжерсону. Когда лет за пятнадцать до описываемых событий он купил это поместье, в Гландье уже давным-давно никто не жил. Расположенный неподалеку другой старинный замок, построенный в четырнадцатом веке Жаном Бальмонтом, также пустовал. Таким образом, местность была почти необитаема. Несколько домишек по дороге в Корбейль да трактир «Башня», дающий кратковременный приют извозчикам, — вот и все, что напоминало о цивилизации в этих заброшенных местах, которые никто не ожидал встретить рядом со столицей, но это полное уединение и явилось причиной, определившей выбор господина Станжерсона и его дочери. Профессор уже пользовался широкой известностью. Он недавно вернулся из Северной Америки, где работы его нашли значительный отклик, а опубликованная им в Филадельфии книга «Распад материи в результате электрического воздействия» вызвала споры всего ученого мира. Господин Станжерсон был французом американского происхождения, но важные дела о наследстве в течение ряда лет удерживали его за океаном.

Он продолжал там работу, начатую во Франции, и возвратился на родину, чтобы ее закончить. Все его судебные дела завершились благополучно, и он стал обладателем большого состояния, которое оказалось весьма кстати. Профессор Станжерсон, если бы захотел, мог зарабатывать миллионы долларов, применив свои открытия в производстве красящих веществ, но он, считая себя должником человечества, не желал использовать свой чудесный дар изобретателя в меркантильных целях.

Профессор не скрывал своего удовлетворения неожиданно полученным состоянием, которое позволяло ему полностью отдаться своей страсти к науке. Но существовала и другая причина. Мадемуазель Станжерсон было двадцать лет, когда ее отец вернулся из Америки и купил замок Гландье. Она была поразительно красива, унаследовав грацию парижанки от своей матери, умершей при ее рождении, и здоровье от своего деда — американца Вильяма Станжерсона. Этот последний, уроженец города Филадельфии, вынужден был перебраться во Францию перед свадьбой по требованию семьи своей невесты — француженки, ставшей матерью знаменитого Станжерсона. Таким образом и объясняется французское подданство нашего профессора.

В двадцать лет очаровательная блондинка с голубыми глазами, чудесным цветом лица и прекрасным здоровьем, мадемуазель Станжерсон была одной из самых красивых девушек Старого и Нового Света. Ее отец, несмотря на грусть неизбежного расставания, должен был думать о предстоящей свадьбе и, естественно, радовался деньгам, которые могли быть использованы для приданого его дочери. Однако Станжерсоны неожиданно уединились в Гландье, вопреки ожиданиям общества.

— Таково желание моей дочери, и я ни в чем не могу ей отказать, — говорил профессор.

Молодая девушка, в свою очередь, и сама это спокойно подтверждала:

— Нигде бы нам не работалось лучше, чем в этом прекрасном уединении.

Матильда Станжерсон уже принимала участие в работе отца, но тогда еще никто не мог и предположить, что страсть к науке заставит ее в течение пятнадцати лет отклонять все предложения о замужестве.

Живя очень замкнуто, отец и дочь, тем не менее, должны были несколько раз в год появляться на официальных приемах, а также в двух-трех домах, где слава профессора и красота Матильды производили сенсацию.

Чрезвычайная холодность молодой девушки поначалу не обескураживала ее поклонников, однако шли годы, и их оставалось все меньше. Только один продолжал ухаживать с нежным упорством, чем и заслужил прозвище «вечный жених», которое он принимал спокойно и меланхолично. Это был Робер Дарзак. Но теперь мадемуазель Станжерсон была не так молода, и, казалось, что если она не вышла замуж до 35 лет, уже никогда не изменит своего решения.

Эти соображения, вероятно, не смущали Робера Дарзака, так как он продолжал ухаживать, если этим словом можно назвать ту нежную заботливость, которой он окружил женщину тридцати пяти лет, заявлявшую, что она никогда не выйдет замуж. И вдруг, за неделю до интересующих нас событий, по Парижу распространился слух, которому сперва никто не придал значения. Мадемуазель Станжерсон согласилась наконец стать женой Робера Дарзака! То, что сам господин Дарзак этих слухов не опровергал, придавало им некоторую правдоподобность. Наконец, было объявлено, что свадьба состоится в тесном кругу, как только отец и дочь закончат доклад, подводящий итог их многолетней работы по распаду материи. Молодая пара поселится в Гландье и примет участие в продолжении исследований. Ученый мир еще не успел оправиться от этой новости, как вдруг все узнали о покушении на мадемуазель Станжерсон при тех таинственных обстоятельствах, которые мы только что описали.

Все эти детали были мне хорошо известны из деловых встреч с Робером Дарзаком. Теперь же я, не колеблясь, сообщаю их читателю, чтобы, переступая вместе со мной порог желтой комнаты, он был осведомлен не хуже меня.

V. ГЛАВА, в которой Жозеф Рультабиль обращается к Роберу Дарзаку с фразой, производящей должный эффект

В течение нескольких минут мы шли с Рультабилем вдоль стены, окружающей обширные владения господина Станжерсона. Уже показались ворота, но в этот момент наше внимание привлек склонившийся над землей человек. Он был так поглощен своей работой, что даже не заметил, как мы подошли. Этот человек то наклонялся и почти ложился на землю, то поднимался и внимательно разглядывал стену. Затем он двинулся большими шагами вперед и даже пустился бежать, постоянно посматривая себе на ладонь.

Рультабиль жестом остановил меня.

— Тише, — сказал он, — это работает Фредерик Ларсан, не будем ему мешать.

Молодой репортер преклонялся перед великим сыщиком, я же никогда прежде не видел Фредерика Ларсана, но много слышал о его замечательной репутации.

Дело о золотых слитках, которое взволновало весь мир, и арест взломщиков несгораемых шкафов Лионского кредитного банка сделали его имя чрезвычайно популярным. Он пользовался заслуженной репутацией во всем мире, и часто полиции Лондона, Берлина и даже Соединенных Штатов призывали его на помощь, если местные сыщики расписывались в своей беспомощности.

Поэтому никто не удивился, когда начальник сыскной полиции вызвал своего неоценимого сотрудника телеграммой из Лондона, куда он был послан по делу о крупной краже ценных бумаг.

Фредерик Ларсан, которого в сыскной полиции называли «Великий Фред», поспешил вернуться, зная по опыту, что если уж его побеспокоили, значит, другого выхода не было.

Поэтому мы с Рультабилем и застали его этим утром за работой, вскоре поняв, в чем она заключалась. На ладони своей правой руки он держал часы и, беспрерывно с ними сверяясь, казалось, вычислял на ходу какое-то время. Затем он повернул назад, остановился только у решетки ворот и, снова посмотрев на часы, разочарованно пожал плечами. Окончив свои вычисления, Ларсан вошел в парк, закрыл за собой ворота на ключ и, подняв голову, наконец-то заметил за воротами нас.

Рультабиль шагнул вперед, я последовал за ним.

— Господин Фред, — сказал мой друг с глубоким почтением, снимая шляпу, — позвольте узнать — в замке ли сейчас Робер Дарзак? Вот его друг из парижской адвокатуры, и он хотел бы поговорить с ним.

— Не знаю, господин Рультабиль, — ответил Фред, пожимая руку моему другу, так как им неоднократно случалось встречаться раньше во время наиболее сложных расследований, — я его не видел.

— Мы могли бы осведомиться у привратников, — сказал Рультабиль, указывая рукой на маленький кирпичный домик, в котором, без сомнения, обитали верные стражи поместья.

— Привратники ничего вам не скажут, господин Рультабиль.

— Почему же?

— Полчаса тому назад они арестованы.

— Арестованы! — воскликнул Рультабиль. — Значит, они убийцы?

Фредерик Ларсан флегматично пожал плечами.

— Когда невозможно арестовать убийцу, — сказал он с иронией, — то всегда можно позволить себе роскошь отыскать сообщников.

— Это вы их арестовали, господин Фред?

— О нет, я этого не приказывал. Во-первых, потому что я почти уверен в их невиновности, а во-вторых… — Он замолчал.

— Во-вторых… — робко напомнил о себе Рультабиль.

Ларсан махнул рукой.

— Потому что нет сообщников! — торжествующе прошептал Рультабиль.

— Вы уже, кажется, составили себе мнение об этом деле? А ведь вы еще ничего не видели, молодой человек, вы еще даже не побывали здесь.

— Это мне предстоит сделать.

— Сомневаюсь. Отдан строгий приказ никого не пускать.

— Но я все-таки войду, если вы поможете мне увидеть господина Дарзака. Сделайте это для меня. Ведь мы же старые друзья, господин Фред, вспомните прекрасную статью по делу о золотых слитках, в которой я расхвалил вас. Пожалуйста, одно слово Роберу Дарзаку.

Рультабиль в этот момент выглядел очень комично. Он был буквально воплощенным желанием проникнуть через порог, за которым происходили удивительные чудеса, и так красноречиво умолял Ларсана не только словами, взглядами, но и всем своим видом, что я не мог удержаться от смеха. Фредерик Ларсан тоже улыбнулся, однако спокойно положил ключ в карман, и не думая открывать ворота.

Я наблюдал за ним через решетку. Ларсану можно было дать лет пятьдесят, красивая голова с седеющими волосами, матовый цвет лица, резкий профиль с выпуклым лбом, подбородок и щеки тщательно выбриты. Маленькие круглые глаза смотрели прямо и пристально. Среднего роста и хорошо сложенный, он выглядел элегантным и симпатичным, выгодно отличаясь от обыкновенного полицейского. Говорил сыщик скептическим тоном человека, лишенного иллюзий и имеющего дело по долгу службы с бесконечными преступлениями и низостями, что соответственно «ожесточило его чувства», как выразился Рультабиль.

Ларсан повернул голову на шум коляски, подъезжавшей со стороны замка. Мы узнали кабриолет, который недавно увез с вокзала судебного следователя и его секретаря.

— Вы хотели поговорить с господином Дарзаком, — заметил Ларсан, — вот он.

Кабриолет уже подъехал, и сидевший в нем Робер Дарзак попросил Ларсана открыть ворота, но тут он узнал меня и поинтересовался, что нас привело в Гландье в столь трагический момент. Он был чрезвычайно бледен, и лицо его выражало бесконечное горе.

— Лучше ли мадемуазель Станжерсон? — поинтересовался я.

— Да, — ответил Дарзак, — ее, возможно, спасут, она должна быть спасена…

Он не прибавил «или я умру», но я почувствовал, что эти слова едва не сорвались с его уст.

Тут вмешался Рультабиль:

— Вы торопитесь, сударь, но мне просто необходимо с вами поговорить. У меня есть для вас важное сообщение.

Его перебил Ларсан.

— Могу я оставить вас? — спросил он Дарзака. — У вас есть ключ, или дать вам мой?

— Спасибо, ключ есть, — ответил Дарзак, — я запру ворота.

Ларсан повернулся и быстро пошел в сторону замка, который возвышался в нескольких сотнях метров от входа.

Робер Дарзак, выражавший явные признаки нетерпения, нахмурил брови. Я представил Рультабиля как моего друга, но, узнав, что молодой человек журналист, Дарзак бросил на меня взгляд, полный упрека, извинился и, сославшись на необходимость через двадцать минут быть на вокзале в Эпиней, хлестнул лошадь.

К моему глубокому удивлению, Рультабиль успел перехватить узду, остановил маленький экипаж и произнес следующую фразу, лишенную для меня всякого смысла:

— Дом не потерял своего очарования, а сад — своего блеска.

Услышав эти слова, Дарзак отшатнулся. Побледнев еще сильнее, он с ужасом уставился на молодого человека и немедленно выскочил из коляски.

— Пойдемте, — пробормотал он и вдруг с яростью повторил, — да пойдемте же, наконец!

Он направился к замку, Рультабиль следовал за ним, ведя лошадь. Я что-то сказал Дарзаку, но он мне не ответил. Я посмотрел на Рультабиля — он, казалось, не видел меня.

VI. Под сенью дубовой рощи

Мы приближались к замку, старая башня которого была связана с частью строения, полностью законченного во времена Людовика XIV. Здесь находился главный вход. Я никогда не видел ничего столь оригинального, быть может, даже безобразного по своей архитектуре, как эта необычная смесь исчезнувших стилей. Зрелище одновременно чудовищное и захватывающее.

Два жандарма прогуливались перед маленькой дверью, ведшей в первый этаж башни. Мы скоро узнали, что в этом помещении, которое когда-то служило тюрьмой, а сейчас просто кладовкой, заперли привратников Бернье.

Робер Дарзак через большие двери провел нас в современную часть замка. Рультабиль, передавая лошадь и коляску слуге, не спускал глаз с Дарзака. Его взгляд не отрывался от черных перчаток на руках профессора.

В маленькой, обставленной старинной мебелью гостиной Дарзак резко повернулся.

— Говорите, сударь, — надменно обратился он к Рультабилю, — что вам угодно?

— Пожать вашу руку, — ответил молодой репортер с не меньшим высокомерием.

— Что это значит? — отшатнулся Дарзак.

Мне вспомнился след окровавленной руки на стене Желтой комнаты и я понял, что мой друг подозревает в ужасном преступлении именно Дарзака.

Я смотрел на Робера Дарзака, обычно столь гордого и надменного, не понимая его странного смущения.

— Вы друг Сэнклера, — наконец произнес он, — который оказал мне большую услугу, и я не вижу причин отказывать вам в рукопожатии.

Рультабиль не принял поданной руки и ответил с беспримерной дерзостью:

— Сударь, я провел несколько лет в России и приобрел там обыкновение никогда не пожимать руку в перчатке.

Мне показалось, что профессор Сорбонны не сможет подавить охватившей его ярости, однако он все-таки снял перчатки и показал свои руки. На них не было ни единой царапины.

— Вы удовлетворены?

— Нет, — ответил Рультабиль и обратился ко мне: — друг мой, оставьте нас одних на некоторое время.

Я поклонился и вышел, удивленный всем, что увидел и услышал, и не понимая, почему Робер Дарзак не выставил за дверь моего дерзкого, несправедливого и глупого друга, ибо в ту минуту меня возмутили подозрения Рультабиля, которые привели к этой нелепой сцене.

Я прогуливался перед замком около двадцати минут, пытаясь связать воедино отдельные события сегодняшнего утра, но мне это не удавалось. Неужели журналист действительно считал Робера Дарзака преступником? Как можно даже предположить, что человек, который через несколько дней собирался жениться на мадемуазель Станжерсон, проник в Желтую комнату, чтобы убить свою невесту! К тому же по-прежнему оставалось неясным, как этот некто покинул Желтую комнату, а до тех пор, пока подобная тайна не будет объяснена, никого нельзя подозревать. Наконец, что означает эта бессмысленная фраза, которая все еще звучала в моих ушах: «Дом не потерял своего очарования, а сад — своего блеска». Мне хотелось поскорее остаться наедине с Рультабилем и расспросить его.

В этот момент молодой человек вышел из замка под руку с Робером Дарзаком. Удивительная вещь! С первого взгляда я понял, что они стали чуть ли не лучшими друзьями.

— Мы идем в Желтую комнату, — сказал мне Рультабиль, — пойдемте с нами. Мой дорогой друг, я задержу вас на целый день, и мы пообедаем вместе в окрестностях замка.

— Вы можете пообедать со мною здесь, господа, — предложил Робер Дарзак.

— Нет, — ответил молодой человек, — спасибо, мы зайдем в трактир «Башня».

— Вы там ничего не найдете.

— Вы думаете? А я как раз рассчитываю там кое-что отыскать, — ответил Рультабиль. — Перекусив, мы снова приступим к работе, я напишу статью, а вы, Сэнклер, окажете мне любезность и отвезете ее в редакцию.

— Вы не вернетесь со мной?

— Нет, я заночую здесь.

В этот момент мы проходили мимо башни, из-за двери которой доносились всхлипывания и причитания.

— Почему арестовали этих людей? — спросил Рультабиль.

— Отчасти это моя вина, — ответил Дарзак, — я сказал вчера судебному следователю, что привратники просто физически не могли успеть одеться и пробежать довольно большое расстояние их хижины до павильона, ведь и двух минут не прошло между выстрелами и тем моментом, когда их встретил дядюшка Жак.

— Это действительно странно, — согласился Рультабиль, — и они были одеты?

— Они были полностью одеты и даже успели зашнуровать ботинки. Они заявили, что легли спать в девять часов вечера, как обычно. Прибывший сегодня утром из Парижа судебный следователь запасся оружием того же калибра, что и револьвер, которым было совершено преступление. Он, знаете ли, не хочет прикасаться к тому, который является вещественным доказательством. Так вот, его секретарь выстрелил два раза из револьвера в Желтой комнате, закрыв дверь и окно, а мы были в домике привратников и ничего не слышали, да там ничего и нельзя услышать. Привратники солгали, в этом нет сомнения; они явно находились недалеко от павильона и чего-то ждали. Конечно, их не обвиняют в убийстве, но соучастие… Короче, господин Марке тотчас же приказал их арестовать.

— Соучастники, — сказал Рультабиль, — обязательно появились бы небрежно одетыми или не пришли бы совсем. Когда вы бросаетесь в объятия правосудия с таким грузом улик, то ясно, что вы не при чем.

— Тогда почему они были в полночь у павильона?

— Какая-то причина заставляет их молчать, а все, что происходит в подобную ночь, может иметь значение.

Тем временем мы прошли по мосту надо рвом и попали в ту часть парка, которую из-за нескольких больших столетних дубов называют «дубовая роща». Осень уже скрутила их пожелтевшие листья, а черные разлапистые ветви казались в вышине спутанными волосами Медузы.

Здесь мадемуазель Станжерсон жила летом, так как находила это место более веселым, но сейчас все вокруг казалось нам печальным и мрачным. Земля была черной и топкой после недавних дождей, стволы деревьев тоже почернели. Само небо над нашими головами, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами, казалось, было в трауре.

Неожиданно открылись белые стены павильона. Странное сооружение! С нашего места не было видно ни единого окна, только маленькая дверь указывала на вход. Можно было подумать, что это гробница или большой мавзолей посреди леса. За этой-то дверью, выходившей в парк, отец и дочь нашли идеальное место, где можно было мечтать и работать.

Здание имело только один этаж, куда вело несколько ступенек, и довольно высокий чердак, нас совершенно не занимавший. Вот план первого этажа, который я предлагаю вниманию читателей.

1. Желтая комната с единственным окном, снабженным решеткой, и единственной дверью, выходящей в лабораторию.

2. Лаборатория с двумя большими зарешеченными окнами и дверьми, ведущими — одна в вестибюль, а другая — в Желтую комнату.

3. Вестибюль с окном без решетки и дверью, выходящей в парк.

4. Туалет.

5. Лестница, ведущая на чердак.

6. Большой единственный камин павильона, который служит для лабораторных опытов.

Имея этот план и пояснения к нему, читатели, для того чтобы добраться до истины, знают теперь ровно столько же, сколько знал и Рультабиль, переступая порог павильона.

Перед тем как подняться по трем ступенькам к двери, Рультабиль внезапно остановился.

— А какова причина этого нападения? — спросил он.

— Для меня нет никаких сомнений, что негодяй пытался совершить гнусное преступление, — ответил Дарзак, — на груди и на шее мадемуазель Станжерсон следы пальцев и глубокие царапины. Врачебная экспертиза утверждает, что они были нанесены рукой, оставившей на стене кровавый отпечаток. Огромной рукой, которая не влезла бы в мою перчатку, — добавил он с горькой улыбкой.

— А не могла ли сама мадемуазель Станжерсон коснуться стены в момент падения и оставить на ней увеличенный след? — перебил я.

— На руках несчастной не было ни капли крови, когда ее подняли с пола, — ответил Дарзак.

— Существует предположение, — снова вмешался я, — что сама мадемуазель Станжерсон вооружилась револьвером дядюшки Жака и могла ранить нападавшего в руку. Она кого-нибудь опасалась?

— Возможно…

— А вы никого не подозреваете?

— Нет, — ответил Дарзак и посмотрел на Рультабиля.

— Видите ли, мой друг, — обратился ко мне журналист, — вам следует знать, что револьвером в целях самообороны воспользовалась потерпевшая, но известно также и то, чем орудовал преступник. Это кастет, как мне сказал господин Дарзак. Почему господин Марке окружает этот кастет такой тайной? Вероятно, желая облегчить поиски агентам полиции, которые ищут его владельца среди парижских подонков. Впрочем, разве можно предположить, что происходит в голове судебного следователя, — усмехнулся Рультабиль.

— Значит, этот кастет был найден в Желтой комнате? — спросил я.

— Да, — ответил Дарзак, — у подножия кровати. Но умоляю вас — ни слова господину Марке, он требует тайны. Это здоровенный кастет, верхнее звено которого еще красно от крови мадемуазель Станжерсон. Кастет, безусловно, уже побывал в деле, по крайней мере, так полагает господин Марке, отправивший его в парижскую лабораторию на анализ. Он предполагает найти на нем не только свежую кровь последней жертвы, но и следы предыдущих преступлений.

— Кастет в руках опытного преступника страшное оружие, — сказал Рультабиль, — пожалуй, более надежное и опасное, чем тяжелый молоток.

— И негодяй доказал это, — печально кивнул Дарзак, — удар пришелся по голове. Форма звена кастета полностью соответствует ране, и она безусловно оказалась бы смертельной, но, вероятно, именно в момент удара прогремел выстрел, и убийца был задет пулей. Раненный в руку, он выронил кастет и бежал; к несчастью, удар уже успел достичь цели, и мадемуазель Станжерсон едва не была убита, после того как ее чуть было не задушили. Если бы она ранила нападавшего первым выстрелом, то без сомнения избежала бы удара кастетом, должно быть, она просто слишком поздно схватилась за оружие. В процессе борьбы револьвер, вероятно, отклонился, и первая пуля ушла в потолок, а цели достиг только второй выстрел.

Дарзак постучал в дверь павильона. Признаюсь, мне не терпелось попасть на место происшествия, и, хотя разговор о кастете был необычайно интересен, но я просто сгорал от нетерпения, видя, что наша беседа продолжается, а дверь павильона остается закрытой.

Наконец она отворилась, и на пороге показался человек, в котором я без труда узнал дядюшку Жака. Ему было уже около шестидесяти. Длинная седая борода, седые волосы, берет, поношенный коричневый бархатный костюм и деревянные башмаки. Вид неприветливый и ворчливый, однако, увидев Дарзака, он улыбнулся.

— Это друзья, — просто сказал наш провожатый, — в павильоне никого нет?

— Мне приказано не пускать ни единого человека, господин Робер, но, конечно, приказ не касается вас. И почему, собственно, не пускать? Они уже видели все, что можно было увидеть, эти господа полицейские. Все зарисовали, всех допросили…

— Извините, дядюшка Жак, один вопрос раньше всего прочего, — вмешался Рультабиль.

— Говорите, молодой человек, и если я смогу вам ответить…

— Ваша хозяйка носила в этот вечер волосы, спущенные на лоб?

— Нет, сударь, она никогда не носила такую прическу, ни в тот вечер, ни в другие дни. Волосы были, как всегда, зачесаны наверх, и весь ее прекрасный лоб, чистый, как лоб новорожденной, был открыт.

Рультабиль что-то недовольно проворчал и принялся осматривать вход. Замок действительно был английский, и открыть дверь без ключа было практически невозможно.

Затем мы вошли в вестибюль, маленькое, довольно светлое помещение с красными плитками на полу.

— А вот и окно, через которое бежал убийца!

— Так говорят, сударь, но ведь мы не слепые. Ни господин Станжерсон, ни я, ни привратники, хоть они сейчас и в тюрьме, мы никого не видели. Почему тогда и меня не засадят из-за моего револьвера?

Рультабиль уже открыл окно и осматривал ставни.

— Они были закрыты в момент преступления?

— На железную задвижку изнутри, — ответил дядюшка Жак. — Что же он, сквозь ставни прошел, что ли?

— Там есть пятна крови?

— Да, вы можете посмотреть на камнях снаружи. Но чьей крови?

— Так, — сказал Рультабиль, — а вот и следы на дорожке, земля была очень влажной. Сейчас мы все это внимательно исследуем.

— Глупости, — возразил старик, — он не мог здесь пройти.

— Но где же?

— Откуда я знаю?

Рультабиль опустился на колени и начал быстро осматривать плитки вестибюля, покрытые пятнами.

— Вы ничего не найдете, сударь, — продолжал дядюшка Жак, — и они ничего не нашли. Кроме того, здесь теперь чересчур грязно, входило и выходило множество людей, а пол мыть мне не разрешают. Но в день преступления я все вымыл, и, пройди здесь убийца в своих башмаках — это было бы сразу заметно. Таких следов он достаточно оставил в комнате барышни.

— Когда вы мыли эти плитки в последний раз? — спросил Рультабиль, поднимаясь.

— В самый день преступления, я же вам сказал, около половины шестого, в тот момент, когда хозяин и его дочь прогуливались перед обедом. Они и обедали в лаборатории. На следующий день следователь мог видеть все следы на полу, как отпечатки чернил на белой бумаге, однако ни в лаборатории, ни в вестибюле ничего не было. Откуда же следы за окном? Для этого убийца должен был продырявить потолок в Желтой комнате, пройти по чердаку, пробить крышу и спуститься как раз под окно вестибюля. Но никаких отверстий нигде нет, просто чертовщина какая-то.

Неожиданно Рультабиль опустился на колени перед дверью маленького туалета, который находился в глубине вестибюля, и в таком положении оставался целую минуту.

— В чем дело? — спросил я, когда он поднялся.

— Так, ничего существенного, капелька крови.

Молодой человек повернулся к дядюшке Жаку:

— Когда вы начали мыть пол, окно вестибюля было открыто?

— Да, перед этим я разжигал камин газетами, и появился дым. Чтобы создать сквозняк, я открыл окна в лаборатории и вестибюле, затем, закрыв окна лаборатории, но не закрывая окна вестибюля, ненадолго сходил в замок за тряпками. Вернулся около половины шестого и начал мыть полы, потом снова ушел, оставив окно вестибюля по-прежнему открытым. Наконец, когда я вернулся в павильон окончательно, окно было закрыто, а профессор с дочерью работали в лаборатории.

— Вероятно, окно закрыл кто-то из них, войдя в помещение.

— Наверное.

— Вы их не спрашивали об этом?

— Нет.

Еще раз посмотрев на маленький туалет и на лестницу, ведущую на чердак, Рультабиль вернулся в лабораторию. Я и Робер Дарзак последовали за ним.

Ну вот, наконец, и дверь Желтой комнаты! Выбитая почти наполовину, она была закрыта или, вернее, прислонена к косяку лаборатории. Мой друг, работая методично и не говоря ни слова, внимательно осматривал большое и хорошо освещенное помещение лаборатории, в которой мы находились. Два окна, снабженные решетками, открывали вид на окружающую местность. Просека в лесу позволяла увидеть прекрасную долину, простиравшуюся до самого города, который можно было различить в солнечные дни. Но сегодня — только грязь на земле да изморось в воздухе.

Одна из стен была полностью занята громадным камином, тиглями и разнообразными приборами для химических опытов. Вдоль другой стены возвышались шкафы с инструментами и огромным количеством минералов. Рультабиль осмотрел камин, пальцем пошарил в тиглях и выпрямился, разглядывая маленький кусочек обгоревшей бумаги.

— Сохраните это для нас, господин Дарзак, — попросил он.

Я наклонился над обгорелой бумагой и с трудом разобрал несколько сохранившихся слов: «Дом не пот… очаров, а сад… блеска».

И ниже: «23 октября».

Во второй раз бессмысленность этих слов поразила меня, и во второй раз я увидел, какое потрясающее впечатление они произвели на Дарзака. Прежде всего он глянул в сторону дядюшки Жака, но старик ничего не заметил, так как был чем-то занят у окна. Тогда Дарзак открыл свой бумажник и дрожащими пальцами спрятал туда драгоценный клочок бумаги.

— О боже! — со вздохом произнес он.

В это время Рультабиль заглянул в камин, вернее, он внимательно рассматривал дымовую трубу, которая, постепенно сужаясь в пятидесяти сантиметрах, над головой закрывалась вмазанной в кирпичи чугунной доской. Через доску проходили три трубы по пятнадцать сантиметров в диаметре каждая.

— Да, здесь пройти невозможно, — подвел итог своих наблюдений Рультабиль, — можно и не пытаться, все это сооружение немедленно рухнет на землю. Нет, искать надо не здесь.

Затем мой друг принялся осматривать мебель, открывать и закрывать дверцы шкафов. Потом наступила очередь окон. И их Рультабиль счел непроходимыми и «непройденными».

Все это время дядюшка Жак насмешливо поглядывал из окна на улицу.

— Что там случилось? — поинтересовался Рультабиль.

— Да вот, — ответил старик, — удивляюсь я на этого умника из полиции, который все время бродит вокруг пруда. И он не увидит больше других!

— Вы не знаете Фредерика Ларсана, дядюшка Жак, — сказал журналист, меланхолично покачав головой, — иначе бы вы этого не говорили. Если кто-нибудь здесь и сможет найти убийцу, так это будет именно он, поверьте мне.

— До того как его найдут, хорошо бы узнать, как его потеряли, — проворчал старый упрямец.

И вот мы снова у дверей Желтой комнаты.

— Здесь-то все и произошло! — торжественно произнес Рультабиль тоном, который при других обстоятельствах мог бы показаться смешным.

VII. ГЛАВА, в которой Рультабиль отправляется под кровать

Рультабиль отворил дверь Желтой комнаты и остановился на пороге.

— О! Аромат Дамы в черном, — произнес он в волнении, причину которого я понял значительно позже.

Комната была погружена в темноту. Дядюшка Жак собрался уже открыть ставни, но Рультабиль остановил его.

— Драма произошла в полной темноте?

— Нет, молодой человек, не думаю. Барышня держала на столе ночник, и я зажигал его по ночам, перед тем как она ложилась спать. Я был как бы ее горничной, когда приходил вечер. Настоящая горничная появлялась только утром, а барышня работала допоздна.

— А где находился стол, на котором стоял ночник? Далеко от кровати?

— Довольно далеко.

— Вы можете сейчас зажечь этот ночник?

— Когда стол опрокинулся, ночник разбился, и масло разлилось. Все осталось в том же положении, как и было, мне нужно только открыть ставни, и вы это увидите.

— Подождите!

Рультабиль вернулся в лабораторию, чтобы закрыть дверь вестибюля и ставни окон. Когда мы оказались в полной темноте, он зажег свечу, передал ее дядюшке Жаку и попросил его встать посреди Желтой комнаты на том же месте, где в ночь преступления горел ночник.

Дядюшка Жак в носках (обычно он оставлял свои деревянные башмаки в вестибюле) вошел в Желтую комнату, и при дрожащем пламени свечи мы смогли различить неясные контуры перевернутой мебели, кровать в углу напротив и настенное зеркало, висевшее слева подле кровати.

— Достаточно, — сказал Рультабиль, — можете открывать ставни.

— Только ничего не трогайте, — попросил дядюшка Жак, — не следует ничего менять. — Это просьба судебного следователя, хотя он уже и сделал свое дело.

Славный старик открыл окно, и дневной свет проник в комнату, осветив мрачный беспорядок.

Пол, в отличие от вестибюля и лаборатории, был деревянный. Его покрывала желтая циновка, занимавшая почти всю комнату и заходившая под кровать и туалетный столик, единственные предметы, которые остались на месте. По циновке расплылось большое кровавое пятно — след от ужасной раны на лбу мадемуазель Станжерсон, кроме того, повсюду виднелись капельки крови, сопровождавшие грязные следы огромных ступней преступника. Происхождение этих капелек объяснялось, вероятно, раной человека, который оставил на стене кровавый отпечаток своей руки. На стене имелись и другие следы этой руки, но значительно менее четкие.

— Посмотрите, — не удержался я от невольного возгласа, — посмотрите на эту кровь на стене. Было темно, и человек, вероятно, полагал, что открывает дверь, надавливая на стену. Он полагал, что толкает именно дверь, потому и нажал так сильно. Этот след на желтых обоях просто готовое обвинение. На свете немного найдется подобных рук, она большая и сильная, а пальцы почти одинаковой длины. Большой палец отсутствует вовсе, и если мы проследим за движением руки, то увидим, как после стены она ощупью ищет дверь, находит ее, ищет ручку…

— Конечно, — насмешливо перебил меня Рультабиль, — удивительно только, почему ни на задвижке, ни на ручке нет ни капли крови.

— Что и доказывает, — ответил я с присущим мне здравым смыслом, которым всегда необычайно гордился, — что замок и засов он, конечно, открыл левой рукой. И это вполне естественно, так как правая рука была ранена и…

— Он ничего не открывал, — воскликнул дядюшка Жак, — мы же не сумасшедшие! И нас было четверо, когда мы выломали дверь!

— Какая все-таки странная рука, — начал я снова, — посмотрите на эту руку.

— Успокойтесь, Сэнклер, — перебил меня Рультабиль, — это самая обыкновенная рука, просто рисунок ее изменен, так как она скользнула по стене. Человек как бы вытер раненую руку о стену. Его рост примерно метр восемьдесят сантиметров.

— Почему вы так думаете?

— По высоте отпечатка руки на обоях.

Затем мой друг занялся следом от пули в стене, который имел вид круглого отверстия.

— Пуля вошла прямо, — сказал Рультабиль, — ни сверху, ни снизу.

Он обратил также наше внимание на то, что входное отверстие находилось на несколько сантиметров ниже, чем след на стене, оставленный кровавой рукой.

Вернувшись к двери, Рультабиль занялся замком и засовом. Он быстро установил, что, хотя дверь и была выбита снаружи, замок и засов все еще находились на этой выбитой двери, первый заперт, а второй задвинут. Две петли на стене, почти вырванные, висели, удерживаемые винтами.

Молодой репортер внимательно осмотрел петли и дверь и убедился в том, что открыть и закрыть замок снаружи было попросту невозможно. Он убедился также, что пока ключ находился в замке с внутренней стороны, нельзя было открыть дверь снаружи другим ключом.

— Это лучше, — пробормотал он, затем быстро сел на пол и снял ботинки. Оставшись в носках, он вошел в комнату и, наклонившись над опрокинутой мебелью, принялся чрезвычайно внимательно ее изучать. Мы смотрели на него молча, а дядюшка Жак насмешливо произнес:

— Вы уж чересчур затрудняете себя, мой мальчик.

— Вы были правы, дядюшка Жак, — Рультабиль поднял голову, — волосы вашей хозяйки в тот вечер не были спущены на лоб. И как только я, глупец, мог в это поверить!

Гибкий, как змея, он скользнул под кровать.

— Подумать только, — продолжал дядюшка Жак, — что убийца прятался под кроватью. Он уже был здесь, когда около десяти часов вечера я закрывал ставни и зажигал ночник, ведь ни профессор, ни его дочь, ни я не покидали лабораторию до момента преступления.

Под кроватью раздался голос Рультабиля:

— В котором часу ваши хозяева вернулись в лабораторию, чтобы больше уже не покидать ее?

— В шесть часов.

— Да, он забрался сюда, — продолжал голос Рультабиля, — это бесспорно, он мог прятаться только здесь. А когда вы все четверо вошли сюда — под кроватью смотрели?

— Тотчас же. Мы ее даже перевернули, перед тем как поставить на место.

— А между матрасами?

— На кровати находился только один матрас, на который мы и положили мадемуазель Матильду, и привратник с профессором немедленно перенесли этот матрас в лабораторию. На кровати оставалась только металлическая сетка, которая не могла никого скрыть. Наконец, подумайте, сударь, нас ведь было четверо, и ничто не могло ускользнуть от нас. Комната такая маленькая и почти без мебели.

— Быть может, он выбрался вместе с матрасом, — рискнул предположить я, — быть может, в матрасе? В замешательстве привратник и господин Станжерсон могли и не заметить, что выносят двойную тяжесть. И затем, если привратники были все-таки соучастниками… Я просто высказываю гипотезу. Но она многое объяснила бы, и в особенности отсутствие в лаборатории и в вестибюле тех следов, которые были обнаружены в комнате. Когда раненую переносили из павильона в замок, мгновенная остановка у окна могла помочь преступнику спастись.

— Ну, а дальше-то что? — поинтересовался Рультабиль из-под кровати, весело рассмеявшись.

Я был немного задет.

— Но ведь никто ничего не знает. Здесь все может быть возможно.

Вмешался дядюшка Жак:

— Эту же мысль высказал и судебный следователь. Он приказал тщательно осмотреть матрас, но, в конце концов, посмеялся над собой так же, как сейчас смеется ваш друг, потому что это был обычный тонкий матрас. И затем, мы бы увидели человека в матрасе!

Я и сам засмеялся. Действительно абсурд. Но где начинается и где кончается абсурд в таком деле? Разве что мой друг мог бы дать на это ответ.

— Скажите, — вновь зазвучал из-под кровати голос Рультабиля, — эту циновку переворачивали?

— Да, сударь. Не найдя преступника, мы решили, что в полу может быть дыра.

— Никакой дыры здесь, конечно, нет, — ответил Рультабиль, — а как насчет погреба?

— Ни погреба, ни чего-либо подобного. Судебный следователь и особенно его секретарь осмотрели каждую доску пола.

Наконец репортер показался из-под кровати, его глаза сверкали, ноздри раздувались. Он оставался на четвереньках и походил на большую охотничью собаку, напавшую на след. Казалось, он вынюхивает следы человека, которого поклялся доставить своему хозяину — редактору «Эпок», так как не надо забывать, что Рультабиль прежде всего был журналистом.

Вот так, на четвереньках, он и обшаривал углы комнаты, обнюхивал все, что было на виду и все то, чего мы не видели.

Воспользоваться маленьким туалетным столиком, стоящим на одной ножке, было невозможно. Шкаф отсутствовал, так как платья мадемуазель Станжерсон хранились в замке. Рультабиль ощупал стены, сложенные из нескольких рядов кирпича, и, покончив с ними, проворно простучал всю поверхность желтых обоев вплоть до потолка, которого он смог коснуться, только взобравшись на стул, водруженный на туалетный столик, и передвигая это шаткое сооружение вдоль всей комнаты.

Покончив с потолком, на котором он, кстати, внимательно осмотрел след второй пули, репортер приблизился к окну — наступила очередь решеток и ставней, солидных и неповрежденных. Наконец, Рультабиль вздохнул и объявил, что теперь он спокоен.

— Ну что, вы убедились, что она была заперта, наша дорогая барышня, когда ее убивали и когда она звала нас на помощь? — простонал дядюшка Жак.

— Да, — сказал репортер, вытирая лоб, — действительно, комната была заперта, как несгораемый шкаф.

— Вот почему эта тайна настолько и удивительна, — заметил я, — даже литература не дает нам подобных примеров. В «Убийстве на улице Морг», если помните, Эдгар По ничего подобного придумать не смог. Место убийства, правда, было достаточно хорошо закрыто, чтобы исключить бегство мужчины, но имелось окно, через которое мог скрыться убийца, оказавшийся обезьяной. Но здесь нет никакого выхода — дверь заперта, ставни закрыты, даже муха не могла бы проникнуть сюда или покинуть комнату.

— Все верно, все верно, — задумчиво бормотал Рультабиль, вытирая капли пота на лбу. Он, казалось, вспотел не столько от недавней физической нагрузки, сколько от умственного напряжения. — Все верно, это огромная, прекрасная и глубокая тайна.

— Даже Божья благодать, если бы преступление совершила она, не выбралась бы отсюда. Послушайте-ка! Слышите? Тихо! — Дядюшка Жак сделал нам знак замолчать и вытянул руку по направлению к стене, казалось, слушая то, чего мы не слышали.

— Ушла наконец, — придется все-таки убить ее. Уж больно оно зловещее, это животное. Каждую ночь вопит на могиле Святой Женевьевы, и никто не решается ее тронуть из боязни, что матушка Ажену наведет на него порчу.

— Какой величины эта ваша Божья благодать?

— Почти как большая такса, просто чудовище какое-то. Я уж и то спрашивал себя, не она ли схватила барышню своими когтями за шею, но Божья благодать не носит башмаков, не стреляет из револьвера и не имеет подобной руки! — воскликнул дядюшка Жак, снова указывая нам на кровавый отпечаток. — И затем, мы бы ее увидели также, как увидели бы и человека, и она тоже была бы заперта в комнате и в павильоне, как и человек.

— Конечно, — заметил я, — еще не видя Желтой комнаты, я спрашивал себя, не кошка ли это матушки Ажену.

— И вы тоже? — удивился Рультабиль.

— А вы? — спросил я.

— Нет, ни минуты. Прочитав статью в «Матэн», я сразу понял, что животное тут ни при чем, теперь я могу поклясться, что здесь произошла ужасная трагедия. А почему вы не говорите нам, что нашли берет и платок, дядюшка Жак?

— Их забрал следователь, — запинаясь пробормотал старик.

— Я не видел ни платка, ни берета, — серьезно сказал Рультабиль, — но тем не менее, я могу их подробно вам описать.

— Уж больно вы ловкий, — смущенно кашлянул дядюшка Жак.

— Голубой платок с красными полосами, сделанный из грубой ткани, старый баскский берет, похожий на этот, — и Рультабиль указал на берет дядюшки Жака.

— Однако все верно. Вы что, колдун? — старик попытался рассмеяться. — Как вы узнали, что платок был голубой и с красными полосами?

— Потому что, если бы платок был не голубой и без красных полос, то его вообще не нашли бы.

Не обращая больше внимания на дядюшку Жака, мой друг вынул из кармана кусок белой бумаги, взял ножницы и, наклонившись над следами шагов, принялся вырезать контур подошвы. Результаты своих трудов он передал на хранение мне.

Затем он повернулся к окну и, указав на Фредерика Ларсана, который все еще не покидал берегов пруда, поинтересовался, не заходил ли сыщик взглянуть на Желтую комнату.

— Нет, — ответил Робер Дарзак, не сказавший ни единого слова с тех пор, как Рультабиль передал ему кусок обгорелой бумаги. — Он заявил, что ему не нужно осматривать Желтую комнату, так как убийца ушел оттуда самым естественным образом, и что он все объяснит сегодня же вечером.

Услышав слова Дарзака, Рультабиль побледнел.

— Неужели Фредерик Ларсан обладает знанием истины, которую я еще только предчувствую, — пробормотал он. — Ларсан, конечно, силен, очень силен, и я восхищаюсь им, но на этот раз мало быть опытным сыщиком. Требуется быть логичным, логичным, как Господь Бог, когда он сказал, что два плюс два будет четыре. Важно правильно подойти к решению вопроса!

И репортер устремился из комнаты, обезумев от мысли, что знаменитый Фред может раньше него добиться решения этой загадки.

Я догнал его уже на пороге павильона.

— Успокойтесь, — сказал я, — разве вы недовольны?

— О, — признался он, глубоко вздохнув, — я очень доволен и обнаружил массу интересных вещей.

— Морального или материального порядка?

— Некоторые морального, а одна определенно материального, вот эта, например.

Он быстро вытащил из кармана лист бумаги, засунутый туда во время экспедиции под кровать, и развернул его. На листке я увидел белокурый женский волос.

VIII. Судебный следователь допрашивает мадемуазель Станжерсон

Через пять минут, когда Жозеф Рультабиль склонился к следам, обнаруженным в парке под окнами вестибюля, к нам подбежал один из служителей замка и крикнул Роберу Дарзаку, выходившему из павильона:

— Господин Робер, судебный следователь собирается допрашивать мадемуазель Станжерсон!

Дарзак наспех извинился перед нами и бросился бежать по направлению к замку, слуга побежал за ним.

— Если умирающая заговорила, это может быть интересно, — заметил я.

— Мы должны все знать, — ответил мой друг, — идемте в замок.

Он увлек меня за собой, но дежуривший в вестибюле первого этажа жандарм преградил нам путь на лестницу. Мы вынуждены были ждать.

А в комнате жертвы в этот момент происходило следующее.

Домашний врач, полагая, что мадемуазель Станжерсон чувствует себя несколько лучше, но опасаясь, что она вновь потеряет сознание и допросить ее не удастся, счел своим долгом предупредить судебного следователя, и этот последний решил немедленно приступить к краткому допросу.

На допросе присутствовали господин Марке, его секретарь, господин Станжерсон и врач. Позднее, во время процесса, я раздобыл текст этого допроса. Вот он, со всей своей юридической сухостью.

Вопрос: Можете ли вы, мадемуазель, не утомляясь, сообщить нам некоторые подробности ужасного нападения, жертвой которого вы стали?

Ответ: Я чувствую себя значительно лучше и расскажу вам все, что знаю. Войдя в свою комнату, я не заметила ничего необычного.

В. Извините, мадемуазель. Если позволите, я буду задавать вам вопросы, а вы будете отвечать. Это утомит вас меньше, чем длинный рассказ.

О. Хорошо.

В. Что вы делали в течение дня? Я хочу это знать как можно подробнее и проследить все ваши поступки. Я не требую от вас слишком многого.

О. Я встала поздно, часов в десять. Мой отец и я вернулись накануне поздно ночью, так как присутствовали на обеде и приеме, данном президентом республики в честь делегатов Филадельфийской Академии наук. В половике одиннадцатого, когда я вышла из моей комнаты, отец уже сидел за работой в лаборатории. Мы проработали вместе до двенадцати часов, затем совершили получасовую прогулку по парку. После завтрака в замке мы вновь погуляли, как всегда, до половины второго и вдвоем вернулись в лабораторию. Там мы застали горничную, убиравшую мою спальню, и я вошла в Желтую комнату, чтобы дать несколько несущественных распоряжений прислуге, которая тотчас же оставила павильон, а мы с отцом приступили к работе. В пять часов мы вышли, чтобы снова прогуляться и выпить чаю.

В. Уходя в пять часов, вы заходили в вашу комнату?

О. Нет, туда заходил мой отец. Я попросила его взять мою шляпу.

В. Он не заметил там ничего необычного?

Господин Станжерсон. Я ничего не заметил.

В. Во всяком случае, ясно, что в этот момент убийцы под кроватью еще не было. Уходя, вы не запирали комнату на ключ?

Мадемуазель Станжерсон. Нет, для этого не было никаких оснований.

В. Сколько времени вы отсутствовали в павильоне на этот раз?

О. Примерно около часа.

В. Несомненно, в течение этого часа преступник и забрался в павильон. Но как? Это неизвестно. В парке найдены следы шагов, которые идут от окна вестибюля, но следов, которые бы вели к вестибюлю, не обнаружено. Вы не заметили, когда выходили с отцом, окно вестибюля было открыто?

О. Я не помню.

Господин Станжерсон. Оно было закрыто.

В. А когда вы вернулись?

Мадемуазель Станжерсон. Я не заметила.

Господин Станжерсон. Оно все еще было закрыто. Я помню это очень хорошо, так как, вернувшись, громко сказал: «Во время нашего отсутствия дядюшка Жак мог бы открыть окно и проветрить помещение».

В. Странно, странно. Припомните, господин Станжерсон, что дядюшка Жак, пока вас не было, открыл его, прежде чем уйти. Итак, вы вернулись в лабораторию в шесть часов и снова приступили к работе?

Мадемуазель Станжерсон. Да, господин судебный следователь.

В. И после этого вы больше не оставляли лабораторию, до того как ушли в свою комнату?

Господин Станжерсон. Ни я, ни моя дочь. У нас была срочная работа, и мы не могли терять ни минуты. Поэтому мы ни на что не обращали внимания.

В. Вы обедали в лаборатории?

О. Да, по той же причине.

В. Вы обычно обедаете в лаборатории?

О. Мы там обедаем довольно редко.

В. Преступник мог знать, что этим вечером вы будете обедать в лаборатории?

Господин Станжерсон. Боже мой! Я этого не думаю, мы решили обедать в лаборатории уже около шести часов вечера, когда возвращались в павильон. В это время ко мне подошел сторож, попросивший пройти с ним в лесок, который я намеревался срубить, но я торопился, и мы отложили вопрос на завтра. Тогда-то я и попросил сторожа, который должен был пройти мимо замка, предупредить дворецкого, что мы собираемся обедать в лаборатории. Сторож отправился выполнять мое поручение, а я присоединился к дочери, которой еще раньше передал ключ от павильона. Она оставила ключ с наружной стороны двери и уже работала.

В. В котором часу вы, мадемуазель, вошли в спальню, оставив продолжавшего работать отца в лаборатории?

Мадемуазель Станжерсон. В полночь.

В. Дядюшка Жак заходил в течение вечера в Желтую комнату?

О. Чтобы закрыть ставни и зажечь ночник, как обычно.

В. Он ничего подозрительного не заметил?

О. Старик сказал бы нам об этом. Дядюшка Жак честный человек и очень меня любит.

В. Вы утверждаете, господин Станжерсон, что после этого дядюшка Жак не покидал лаборатории? Что он все время оставался с вами?

О. Я уверен в этом. На этот счет у меня нет никаких сомнений.

В. Мадемуазель, когда вы вошли в вашу комнату, то сразу же закрыли дверь на замок и задвижку. Сколько предосторожностей! А ведь вы знали, что и отец, и слуга находятся здесь, рядом. Вы чего-то боялись?

Мадемуазель Станжерсон. Мой отец должен был вскоре отправиться в замок, а дядюшка Жак пойти спать. И потом, мне действительно было как-то не по себе.

В. Настолько, что вы взяли револьвер дядюшки Жака, ничего ему не сказав?

О. Это правда. Я не хотела никого пугать, тем более что мои страхи могли оказаться просто смешными.

В. Чего же вы боялись?

О. Я не могу вам точно ответить. Вот уже несколько ночей мне казалось, что я слышу шум, иногда шаги или треск ветвей. В ночь перед покушением, ложась спать около трех часов после нашего возвращения из Елисейского дворца, я остановилась у окна, и мне показалось, что я вижу тени…

В. Сколько теней?

О. Две тени, которые двигались вокруг пруда, затем луна зашла, и я больше ничего не видела. Все годы в это время я уже переселялась в замок и возвращалась к своим зимним привычкам. Но в этот раз я решила оставить павильон только после того, как мой отец подведет для Академии итоги своих работ по распаду материи. Я не желала, чтобы окончанию этого фундаментального труда помешали какие-нибудь перемены в нашем укладе. Оставалось всего несколько дней, и я не хотела рассказывать отцу о своих страхах, не рассказала я о них и дядюшке Жаку, который мог бы проговориться. Так как я знала, что он прячет свой револьвер в тумбочке, то без затруднений взяла днем оружие, когда старый добряк вышел. Потом я спрятала револьвер в ящике своего ночного столика.

В. У вас были враги?

О. Никаких.

В. Вы понимаете, мадемуазель, что эти необычные предосторожности кажутся очень странными?

Господин Станжерсон. Конечно, дитя мое, вот уж действительно странные предосторожности.

Мадемуазель Станжерсон. Говорю вам, что в течении последних двух ночей я была неспокойна, очень неспокойна.

Господин Станжерсон. Ты должна была сказать мне об этом. Это не простительно, мы могли бы избежать несчастья.

В. Закрыв двери Желтой комнаты, вы легли спать?

О. Да. И так как очень устала, то сразу же уснула.

В. Ночник оставался гореть?

О. Да, но он дает мало света.

В. Итак, мадемуазель, расскажите, что произошло.

О. Я не знаю, долго ли я спала, но вдруг я проснулась и громко закричала…

Господин Станжерсон. Да, да, ужасный крик. Он все еще стоит у меня в ушах.

В. Итак, вы громко закричали…

О. В моей комнате был человек. Он бросился на меня, схватил за шею и начал душить, я уже задыхалась, но тут моя рука нащупала в полупустом ящике ночного столика револьвер, который я туда положила. Он был заряжен. В этот момент человек повалил меня к подножию кровати и обрушил что-то на мою голову, но я выстрелила. Тотчас я почувствовала сильный, ужасный удар по голове. Все это, господин судебный следователь, произошло гораздо быстрее, чем я рассказываю. Больше мне добавить нечего.

В. Больше ничего? И вы не имеете представления, каким образом преступник мог скрыться из вашей спальни?

О. Ни малейшего представления, и я больше ничего не помню. Нельзя же знать, что происходит вокруг вас, когда вы без сознания.

В. Он был большого роста или маленького?

О. Я видела только тень, которая показалась мне огромной.

В. Вы не можете больше ничем помочь следствию?

О. Я больше ничего не знаю. Человек напал на меня, а я в него выстрелила. Вот и все.

Здесь оканчивается допрос мадемуазель Станжерсон.

Мой друг с нетерпением ждал появления Робера Дарзака, который не замедлил явиться. Он слушал допрос мадемуазель Станжерсон в соседней комнате и с удивившей меня покорностью чуть ли не дословно пересказал нам его содержание. Благодаря поспешным карандашным заметкам, он с почти стенографической точностью воспроизвел вопросы и ответы.

В самом деле, Робер Дарзак, казалось, стал секретарем моего молодого друга и вел себя так, будто ни в чем не мог ему отказать.

Тот факт, что окно было закрыто, очень поразил Рультабиля, так же как и судебного следователя. Кроме того, Рультабиль попросил Дарзака повторить ему, как отец и дочь провели день накануне драмы. Обед в лаборатории также чрезвычайно заинтересовал репортера, и он заставил дважды повторить то место допроса, из которого следовало, что об этом знал только сторож, а также и то, как он об этом узнал.

— Вот допрос, который не продвигает дела вперед, — сказал я, когда Дарзак замолчал.

— Он его затрудняет, — заметил Дарзак.

— Он его проясняет, — произнес Рультабиль задумчиво.

IX. Репортер и полицейский

Мы все трое возвращались к павильону. В сотне метров от здания репортер остановил нас и, показав на небольшие кусты справа, заметил:

— Чтобы попасть в павильон, преступник вышел отсюда.

Так как вокруг имелись и другие кусты подобного рода, я позволил себе поинтересоваться, почему он выбрал именно эти. Рультабиль ответил, указав на дорожку, которая проходила вблизи кустов и вела к дверям павильона.

— Как видите, эта дорожка посыпана гравием, поэтому необходимо, чтобы, направляясь к павильону, человек прошел именно здесь, так как на мягкой земле его следов нет. Не летел же он по воздуху. Значит, он шел по гравию, на котором его следы не сохранились. По этой дорожке ходят, конечно, многие, потому что она ведет из павильона в замок самым коротким путем. Неувядающие зимой кусты лавра и бересклета служили убийце надежным убежищем, пока тот не смог направиться к павильону. Спрятавшись в кустах, он видел, как оттуда вышли профессор и его дочь, а затем и дядюшка Жак. Гравий насыпан почти до окна вестибюля. Следы, параллельные стене, следы, которые мы сейчас увидим и которые я уже видел, доказывают, что преступнику надо было сделать только один шаг, чтобы оказаться напротив окна, оставленного распахнутым стариной Жаком. Он подтянулся на руках и оказался в вестибюле.

— В конце концов, это вполне возможно, — заметил я.

— Что значит «в конце концов», — воскликнул Рультабиль, охваченный внезапным гневом, причиной которого невольно послужил я, — в конце чего это, хотел бы я знать!

Я умолял его не сердиться, но Рультабиль не желал меня слушать. Он заявил, что восхищается разумным сомнением, с которым некоторые люди (я, в частности) подходят к решению самых простых проблем, никогда не отваживаясь сказать «это так» или «это не так». Таким образом они приходят к результату, который был бы достигнут и в том случае, если бы природа вообще забыла вложить мозги в их череп.

Так как я обиделся, Рультабиль взял меня под руку и заявил, что он не имел в виду конкретно меня, которого ценит весьма высоко и необыкновенно уважает.

— Так или иначе, — продолжал он, — иногда бывает просто преступно рассуждать здраво, когда это возможно, конечно. Если не принимать в расчет гравий, как это делаю я, то пришлось бы призвать на помощь воздушный шар. Мой дорогой, воздухоплавание еще не настолько развито, чтобы включать в цепь моих рассуждений убийцу, падающего с неба, так что не следует говорить «возможно», когда иначе и быть не может. Мы знаем теперь, как этот человек проник через окно в вестибюль, мы знаем и когда он проник. Факт присутствия в павильоне горничной, пришедшей убирать Желтую комнату в половине второго, в момент возвращения профессора с дочерью, позволяет нам утверждать, что в это время преступника под кроватью еще не было, если только горничная не была его соучастницей. Что вы на это скажете, господин Дарзак?

Дарзак покачал головой и заявил, что он уверен в честности горничной мадемуазель Станжерсон, которая всегда была честной и преданной служанкой.

— И затем в пять часов сам господин Станжерсон вошел в комнату, чтобы взять шляпу своей дочери, — прибавил он.

— Это так, — согласился Рультабиль.

— Вполне допустимо, — заметил я, — что человек проник через окно в указанное вами время, но почему он его закрыл? Такой поступок мог бы сразу привлечь внимание того, кто его открывал.

— Быть может, окно и не было закрыто сразу, — ответил мне репортер, — но если он все же его закрыл, то сделал это по причине изгиба гравийной дорожки в двадцати пяти метрах от павильона и тех трех дубов, которые растут в этом месте.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил следовавший за нами Дарзак. Он слушал Рультабиля с напряженным вниманием.

— Я объясню это позднее, когда сочту момент наиболее подходящим, но думаю, что более важных слов, связанных с этим делом, я еще не произносил. Конечно, если мои предположения оправдаются.

— А каковы ваши предположения?

— Вы их никогда не узнаете, если они окажутся ошибочными. Это чересчур важная гипотеза, и раскрывать ее раньше времени не следует.

— Есть ли у вас, по крайней мере, какие-нибудь предположения относительно убийцы?

— Нет, я не знаю, кто этот человек, но будьте уверены, господин Дарзак, я это узнаю.

Должен констатировать, что Робер Дарзак был очень взволнован. И подозреваю, что утверждение Рультабиля не очень-то ему понравилось. Но если он действительно боится разоблачения убийцы, то почему помогает репортеру его найти? Казалось, мой молодой друг также почувствовал это.

— Вы не хотите, господин Дарзак, чтобы я нашел преступника? — довольно резко спросил он.

— Ах, я желал бы уничтожить его собственными руками! — воскликнул жених мадемуазель Станжерсон, с порывом, который меня поразил.

— Я вам верю, — серьезно ответил Рультабиль, — но вы не ответили на мой вопрос.

Мы миновали кусты, о которых мой друг только что говорил. Я их раздвинул и сразу же показал ему на отчетливые следы скрывавшегося здесь человека — Рультабиль еще раз был прав.

— Да, — сказал он, — безусловно, мы имеем дело с живым человеком, обладающим теми же возможностями, что и все мы, простые смертные, а посему все, в конце концов, объяснится.

Сказав это, он попросил у меня бумажный контур отпечатка и приложил его к ясному следу.

— Черт побери, — пробормотал он, выпрямляясь.

Я полагал, что теперь мы последуем за следами, которые вели от окна вестибюля, но он увлек нас довольно далеко влево, заявив, что бесполезно копаться в этой грязи, так как теперь он знает весь путь бегства убийцы.

— Он прошел до конца стены в пятидесяти метрах отсюда и затем перепрыгнул через ограду и ров, как раз напротив дорожки, ведущей к пруду. Это наиболее короткий путь, чтобы выбраться из поместья и дойти до пруда.

— А откуда вы знаете, что он пошел именно к пруду?

— Потому что Фредерик Ларсан с утра не оставляет его берегов. Вероятно, там остались какие-то следы.

Через несколько минут и мы подошли к этой болотистой водной поверхности, окруженной тростником, на которой плавали несколько увядших листьев кувшинок. Великий Фред, быть может, и видел, как мы приближались, но не обратил на нас никакого внимания и продолжал концом своей трости шевелить что-то, чего мы разглядеть не могли.

— Посмотрите, — сказал Рультабиль, — вот снова следы шагов убегающего преступника. Они огибают здесь пруд, возвращаются и, наконец, пропадают как раз перед тропинкой, ведущей к дороге на Эпиней. Отсюда он продолжал свое бегство к Парижу.

— Что вас заставляет это предполагать? — спросил я. — Ведь на тропинке следов этого человека больше нет.

— Но есть другие следы, причем именно те, которые я и ожидал здесь увидеть! — воскликнул он, указывая на очень ясный узковатый отпечаток подошвы элегантных туфель. — Посмотрите! Господин Фред, — обратился он к Ларсану, — скажите пожалуйста, эти изящные следы на дороге обнаружены здесь уже после преступления?

— Да, молодой человек, и весьма тщательно исследованы, как видите, они приходят и уходят отсюда вновь.

— У этого человека был велосипед! — воскликнул репортер.

Разглядывая отпечатки велосипедных шин, которые следовали в обоих направлениях за «изящными следами», я счел возможным вмешаться:

— Велосипед объясняет исчезновение грубых следов убийцы. Он сел на велосипед, с которым его ждал сообщник, человек в модных туфлях. Это произошло где-то здесь, на берегу пруда. Можно предположить, что преступник действовал по поручению этого человека, оставляющего изящные следы.

— Нет, нет, — загадочно улыбнулся Рультабиль, — я с самого начала ожидал найти эти отпечатки и просто так вам их не уступлю. Это следы убийцы!

— А другие следы, более грубые?

— И это следы убийцы.

— Значит, их двое?

— Нет. Убийца был один, и сообщника он тоже не имел.

— Неплохо, молодой человек, очень неплохо, — пробормотал Ларсан.

— Посмотрите, — продолжал репортер, указывая на землю, разрыхленную грубыми каблуками, — здесь человек сел и снял свои грубые башмаки, которые он надевал, чтобы ввести следствие в заблуждение. Затем он поднялся уже в своей настоящей обуви и пешком добрался до большой дороги, ведя велосипед рядом. Грубые башмаки преступник, без сомнения, взял с собой, чтобы не оставлять улик.

Рисковать и ехать по этой отвратительной дороге на велосипеде он не мог. Это подтверждают и слабые отпечатки велосипедных шин на тропинке, несмотря на мягкую почву. Если бы человек сидел на велосипеде, то следы на земле были бы значительно глубже. Нет, нет, здесь был только один человек: преступник, шедший пешком!

— Браво, — еще раз произнес Великий Фред, — просто великолепно.

Неожиданно он подошел к нам и остановился перед Робером Дарзаком.

— Будь у нас велосипед, мы бы, подтвердили правильность соображений этого молодого человека. Нет ли в замке велосипеда, сударь?

— Нет, — ответил Дарзак, — свой я отвез в Париж четыре дня тому назад, когда был здесь в последний раз перед преступлением.

— Жаль, — холодно заметил Ларсан и повернулся к Рультабилю, — если так будет продолжаться и дальше, то мы с вами придем к одинаковому выводу, молодой человек. Знаете ли вы уже, как убийца выбрался из Желтой комнаты?

— Да, — ответил мой друг, — кое-что я, пожалуй, предполагаю.

— Я также, — продолжал Ларсан, — и наши мнения должны совпадать. В этом деле просто не может быть двух мнений, и я ожидаю только прибытия моего шефа, чтобы дать следствию необходимые пояснения.

— Должен приехать начальник сыскной полиции?

— Да, после полудня. Судебный следователь решил провести очную ставку всех тех, кто играл или мог играть какую-нибудь роль в этой драме. Это будет весьма интересно. Жаль, что вы не сможете там присутствовать.

— Я буду присутствовать, — заявил Рультабиль.

— В самом деле? Что ж, вы действительно необычный человек… для своего возраста! — заметил Ларсан тоном, не лишенным некоторой иронии, — из вас вышел бы превосходный сыщик, будь вы немного последовательнее и менее склонны полагаться лишь на рассудок. Я уже несколько раз отмечал, господин Рультабиль, что вы чересчур много рассуждаете. Вы просто не допускаете, чтобы наблюдение само вело вас. Что вы скажете по поводу окровавленного платка и отпечатка руки на стене? Вы видели след окровавленной руки? Я видел только платок. Говорите же!

— Мадемуазель Станжерсон ранила убийцу в руку из револьвера, — неуверенно произнес Рультабиль.

— Это чисто умозрительное заключение. Берегитесь, Рультабиль, вы чересчур логичны, и логика сыграет с вами плохую шутку, если вы будете обращаться с ней настолько грубо. С логикой следует обходиться бережно, подходить к ней издалека. Вы правы, когда говорите о револьвере в руках мадемуазель Станжерсон, она, бесспорно, стреляла. Но, предполагая, что ей удалось ранить убийцу в руку, вы ошибаетесь.

— Я уверен в этом! — воскликнул Рультабиль.

— Ошибка наблюдения, — невозмутимо перебил его Фред, — исследование платка, бесчисленное количество маленьких круглых пятен, характер капель, которые я обнаружил на отпечатках шагов, все это доказывает что рана здесь ни при чем. Просто у преступника пошла носом кровь.

Великий Фред был серьезен, а я не мог удержаться от удивленного восклицания. Репортер и полицейский смотрели друг на друга.

— Человек, у которого шла носом кровь, — заключил Фред, — и руку, и платок вытер об стену. Это очень серьезный вопрос, так как человек вовсе не обязательно должен быть ранен в руку, чтобы оказаться преступником.

— Есть нечто более важное, господин Фред, чем насилие над логикой, — серьезно ответил Рультабиль, — это направление ума некоторых полицейских, заставляющее логику подчиняться их представлениям. У вас уже сложилось о преступнике свое мнение, и вам надо, чтобы руки убийцы были в полном порядке, иначе все ваши предположения рассыплются как карточный домик. Эта система очень опасна, господин Фред, вы исходите из своих представлений об убийце, чтобы прийти к доказательствам, которые вам нужны! Это может вас далеко завести, берегитесь ошибки, сударь, она вас уже подстерегает!

И, улыбнувшись, держа руки в карманах, Рультабиль устремил на Великого Фреда взгляд своих маленьких круглых глаз. Фредерик Ларсан молча смотрел на мальчишку, который считал себя мудрее его. Он пожал плечами, раскланялся и ушел, широко шагая и постукивая по булыжникам своей длинной тростью.

Рультабиль посмотрел, как он удаляется, потом повернулся к нам с радостным и торжествующим видом.

— А ведь я его одолею, — воскликнул он, — я одолею самого Фреда, как бы велик он ни был! Я возьму верх над всеми. Великий Фред, известный, знаменитый Фред, единственный и неповторимый, рассуждает, как сапожник!

Вдруг он замолчал. Я проследил за направлением его взгляда и увидел Робера Дарзака, который с отчаянным лицом смотрел на следы своих шагов на дорожке рядом с отпечатками элегантных туфель. Между ними не было никакой разницы!

Мы решили, что Дарзак сейчас потеряет сознание, его расширившиеся от ужаса глаза старались избегать наших взглядов, в то время как правая рука нервно теребила бородку. Наконец он взял себя в руки. Поклонившись и пробормотав изменившимся голосом, что ему срочно нужно вернуться в замок, он ушел.

— Черт побери! — только и сказал Рультабиль.

Репортер также имел достаточно удрученный вид, он вновь вытащил из бумажника лист белой бумаги и по отпечатку на земле вырезал ножницами контуры узких подошв преступника. Затем он нанес их на вырезанные контуры обуви господина Дарзака. Совпадение обоих следов было полным, и Рультабиль поднялся с земли, повторив:

— Черт побери!

Я не решался произнести ни слова, так как представлял себе, насколько важным было то, что происходило сейчас в мозгу Рультабиля.

— И все же, — сказал он, — я думаю, что Робер Дарзак — честный человек.

Взяв меня под руку, он направился к трактиру «Башня», который виднелся в километре от нас у дороги, подле небольшой рощицы деревьев.

X. «…Теперь придется есть говядину…»

Трактир был достаточно непригляден, но я очень люблю эти домишки с балками, почерневшими от времени и дыма очага, эти трактиры эпохи дилижансов, от которых вскоре останутся одни воспоминания. Они связаны с прошлым и заставляют вспоминать о старых преданиях.

Я прикинул, что зданию «Башни» было, по крайней мере, лет двести, если не больше. Над входной дверью поскрипывала на ветру железная вывеска — какой-то местный художник изобразил на ней башню, увенчанную остроугольной крышей и фонарем, весьма похожую на свой оригинал в замке Гландье. Под этой вывеской на пороге стоял человек, погруженный в мрачные мысли, о чем можно было судить по складкам на нахмуренном лбу и нелюбезному виду.

Когда мы приблизились, он соизволил нас заметить и осведомился, не испытываем ли мы какой-либо нужды. Не слишком-то приветливый хозяин был у этого очаровательного жилища. Мы выразили надежду, что здесь нас покормят завтраком, но он заявил, что провизия у него отсутствует и удовлетворить нас ему будет затруднительно. Произнеся это, он замолчал и принялся нас с недоверием разглядывать.

— Вы можете принимать нас совершенно спокойно, — сказал Рультабиль, — мы не служим в полиции.

— Я не боюсь полиции, — ответил хозяин, — и вообще никого не боюсь.

Я попытался объяснить знаками моему другу, что нам лучше было бы не настаивать, но ему явно хотелось войти, и он проскользнул в трактир за спиной у хозяина.

— Заходите, — прозвучал оттуда его голос, — здесь весьма уютно.

И действительно, в камине весело потрескивали поленья, так что мы могли протянуть руки к огню, ибо этим утром уже чувствовалось приближение зимы. Комната была довольно просторной. Два солидных деревянных стола, несколько табуреток и стойка, где в ряд выстроились бутылки с сиропами и спиртом, заполняли помещение. Все три окна выходили на дорогу.

Плакат на стене, изображавший молодую улыбающуюся парижанку с поднятым стаканом, расхваливал достоинства нового вермута. На верхней доске камина трактирщик выставил большое количество горшков и кружек из керамики и фаянса.

— В этом прекрасном камине, — заметил Рультабиль, — неплохо было бы зажарить цыпленка.

— У нас нет цыплят, — мрачно ответил хозяин, — дрянного кролика и того нет.

— Я знаю, — сказал мой друг насмешливым тоном, что меня, признаться, весьма удивило, — я знаю, теперь нам придется есть говядину.

Я не очень-то понял Рультабиля. Однако трактирщик, услышав эти слова, подавил сдержанное проклятье и, вздохнув, предоставил себя в наше распоряжение так же покорно, как и Робер Дарзак, услышавший фразу: «Дом не потерял своего очарования, а сад — своего блеска». Действительно, мой друг обладал удивительной способностью покорять людей, произнося непонятные фразы. Я сказал ему об этом, но он только улыбнулся. Я бы предпочел кое-какие объяснения с его стороны, однако Рультабиль приложил палец к губам, что означало не столько нежелание говорить, сколько рекомендацию помалкивать.

Тем временем трактирщик, приоткрыв маленькую дверь, потребовал у кого-то полдюжины яиц и кусок филе. Поручение было тотчас исполнено молодой приветливой женщиной с прекрасными белокурыми волосами, ее большие нежные глаза смотрели на нас с любопытством.

— Убирайся, — грубо отослал ее трактирщик, — и, если вновь объявится этот тип в зеленом, чтобы я тебя здесь больше не видел.

Она исчезла, а Рультабиль принялся за яйца, которые ему принесли в чашке, и за мясо, поданное на блюде: взяв сковородку и рашпер, он начал взбивать омлет и поджаривать шипящий бифштекс. Приказав подать еще две бутылки сидра, он, казалось, вовсе перестал обращать внимание на нашего хозяина, а трактирщик то поглядывал на Рультабиля, то смотрел на меня с тщетно скрываемым беспокойством. Он поставил наши приборы у окна и предоставил нам заниматься стряпней самостоятельно.

— А! Ну вот и он, — неожиданно пробормотал трактирщик и уставился через окно на дорогу с искаженным от злобы лицом.

Мне не надо было предупреждать Рультабиля, молодой человек уже оставил свой омлет и присоединился к хозяину у окна. Я последовал за ним.

По дороге, не спеша, шел человек в зеленом бархатном костюме, круглой фуражке того же цвета, с ружьем через плечо. Лет сорока — сорока пяти, этот человек был поразительно красив и держался почти с аристократической непринужденностью. Проходя мимо трактира, он, казалось, хотел войти, но, бросив на нас взгляд, выпустил из трубки короткую струйку дыма и тем же небрежным шагом продолжил прогулку.

Рультабиль и я посмотрели на хозяина, сверкающие глаза, сжатые кулаки и дрожащие губы которого ясно показывали, что за чувства его одолевали.

— И правильно сделал, что поостерегся сегодня входить, — прошептал он.

— Кто этот молодец? — спросил Рультабиль, возвращаясь к своему омлету.

— Человек в зеленом, — проворчал хозяин. — Вы не знакомы? Тем лучше для вас, он и не стоит знакомства. Это сторож господина Станжерсона.

— Вы его, кажется, не очень-то жалуете? — небрежно обронил репортер, переворачивая омлет на сковородке.

— Никто его здесь не любит, сударь. Кроме того, этот гордец когда-то имел состояние, а теперь вымещает на других свою злость за то, что и сам вынужден быть слугой, чтобы зарабатывать на жизнь. Ибо сторож — это такой же лакей, как и другие, не так ли? Честное слово, можно подумать, что он и есть хозяин Гландье и что именно ему принадлежат все эти леса и земли. Он запрещает бедняку позавтракать на траве куском хлеба. На его траве, видите ли!

— Он заглядывает и сюда?

— Даже чересчур часто, но я ясно дал понять, что мы ему не компания. Вот уже месяц, как он стал докучать мне, а раньше трактир «Башня» для него не существовал. У него, видите ли, не было времени. Еще бы! Он ухаживал за хозяйкой «Трех лилий» в Сен-Мишеле, а теперь у них наступило охлаждение, вот он и ищет, где бы провести время в другом месте. Ни один честный человек его не выносит, и привратники в замке тоже терпеть не могли этого зеленого человека.

— По вашему мнению, они честные люди, господин трактирщик?

— Называйте меня папаша Матье, это мое имя. Так вот, это честные, порядочные люди, и это такая же истина, как и то, что меня зовут Матье.

— Тем не менее, их арестовали.

— Ну и что это доказывает? Впрочем, в эти дела я не вмешиваюсь.

— А что вы думаете о преступлении в замке?

— О покушении на нашу бедную барышню? Хорошая девушка, ее все кругом любили. Что я думаю?

— Да, что вы думаете?

— Ничего или кое-что… но это никого не касается.

— Даже меня? — настаивал Рультабиль.

— Даже вас.

Омлет был наконец готов, мы уселись за стол и принялись молча завтракать. В этот момент кто-то толкнул входную дверь и на пороге показалась старуха в лохмотьях, с дрожащей головой, неряшливыми волосами, свисающими на покрытый лоб, и палкой в руке.

— А вот и матушка Ажену, — сказал хозяин, — давненько вы к нам не заглядывали.

— Я была больна, чуть не умерла совсем, — ответила старуха, — нет ли у вас каких остатков для моей зверушки?

Она вошла в трактир в сопровождении кошки огромных размеров. В жизни я не видывал ничего подобного. Животное посмотрело на нас и так отчаянно замяукало, что я невольно вздрогнул. Мне еще никогда не приходилось слышать более мрачного крика.

Как будто привлеченный этими звуками, следом за старухой вошел и Человек в зеленом. Он поприветствовал нас, приложив руку к фуражке, и расположился за соседним столиком.

— Дайте мне стакан сидра, папаша Матье, — попросил он.

Хозяин двинулся было угрожающе ему навстречу, но сдержался и только буркнул в ответ:

— Больше нет сидра, я отдал последнюю бутылку этим господам.

— Тогда рюмку белого, — сказал Человек в зеленом, не проявляя на малейшего удивления.

— И белого вина больше нет, ничего больше нет! — повторил папаша Матье глухим голосом.

— А как поживает ваша уважаемая жена? — не унимался гость.

При этом вопросе трактирщик сжал кулаки, но вновь сдержался и насмешливо процедил:

— Прекрасно поживает, большое спасибо.

Так, значит, молодая женщина, которую мы только что видели, была женой этого грубияна, над всеми физическими недостатками которого доминировал еще и моральный изъян — ревность.

Хлопнув дверью, трактирщик вышел из комнаты. Матушка Ажену все еще стояла у порога, опершись на палку, с кошкой у ног.

— Вы были больны, матушка Ажену? — спросил ее Человек в зеленом. — Я целую неделю вас не видел.

— Да, господин сторож. Я и вставала-то только три раза, чтобы пойти помолиться нашей доброй покровительнице — святой Женевьеве, а все остальное время лежала в кровати. За мною никто не ухаживал, кроме моей кошечки.

— И никуда ваша кошечка не выходила?

— Как бог свят!

— Странно, а люди говорят будто в ночь преступления слышались ее вопли.

Матушка Ажену стукнула клюкой об пол.

— Все это выдумки, если хотите знать, голос моей Благодати божьей ни с чем не перепутаешь. В ту ужасную ночь я тоже слышала крики, да только она все время лежала у меня на коленях и даже ни разу не мяукнула, клянусь вам.

Я не сводил глаз со сторожа и убежден, что он насмешливо улыбался, слушая причитания матушки Ажену.

В этот момент до нас донеслась брань, крики и глухие удары. Человек в зеленом поднялся и решительно направился к маленькой двери, но она распахнулась ему навстречу — на пороге показался трактирщик.

— Не волнуйтесь, сударь, — сказал он сторожу, усмехаясь, — это у моей жены зубы болят. Вот, матушка Ажену, здесь требуха для вашей кошки.

Старуха жадно схватила пакет и вышла в сопровождении своего чудовища.

— Вы не хотите мне ничего подать? — спросил сторож.

Папаша Матье не мог больше сдерживать свою ненависть.

— Для вас ничего не было и не будет, убирайтесь немедленно!

Человек в зеленом спокойно разжег свою трубку, раскланялся с нами и вышел.

Едва он оказался за порогом, как папаша Матье с силой захлопнул дверь и повернулся к нам с налитыми кровью глазами и пеной на губах. Указывая рукой на дверь, закрытую за ненавистным ему человеком, он гневно воскликнул:

— Сударь, я не знаю, кто вы, сказавший мне, что теперь нам придется есть говядину, но если это вас интересует — вот он, убийца!

Почти прокричав последние слова, папаша Матье тотчас же нас покинул. Рультабиль повернулся к очагу:

— Что же, теперь мы наконец-то дожарим наши бифштексы. Как вы находите сидр? Крепковат немного, но я такой люблю.

В тот день папаша Матье больше не появлялся, и в трактире воцарилась глубокая тишина. Мы вышли, оставив на столе пять франков за поданную нам еду и напитки.

Рультабиль заставил меня пройти около мили вокруг поместья профессора Станжерсона. Минут на десять он остановился у черной от сажи тропинки, ведущей к убогим избушкам местных угольщиков, расположившихся в лесу святой Женевьевы, подле дороги из Эпиней в Корбейль.

Мой друг полагал, что преступник, учитывая состояние его грубой обуви, прошел именно здесь, до того как проник в поместье и спрятался в кустах.

— Вы, значит, не верите, что в этом деле замешан сторож? — перебил я его.

— Позже увидим, — ответил он, — сейчас меня мало заботят мысли трактирщика по поводу этого человека. Он говорил с такой ненавистью! Во всяком случае, я вас привел в «Башню» не ради Человека в зеленом.

Говоря так, Рультабиль с большими предосторожностями пробрался (и я, разумеется, последовал за ним) к домику у ограды, служившему жильем привратникам, которых арестовали сегодня утром. С ловкостью акробата он проник в помещение через открытое слуховое окно и вылез оттуда спустя десять минут, произнеся свое неизменное «черт побери», что в его устах многое означало.

Когда мы направились к замку, у ворот началась какая-то суматоха. Подъехала коляска, из замка показались встречающие. Рультабиль указал мне на только что прибывшего человека:

— Это начальник сыскной полиции. Поглядим, что же надумал Фредерик Ларсан и так ли уж он велик, как поговаривают.

За коляской начальника сыскной полиции следовали три других экипажа с репортерами, которые также вознамерились пройти в парк. Но у ворот поставили двух жандармов и строго наказали никого не пускать. Начальник сыскной полиции успокоил представителей прессы, пообещав этим же вечером предоставить всю информацию, которую он может сообщить без ущерба для следствия.

XI. ГЛАВА, в которой Фредерик Ларсан объясняет, как убийца мог выйти из Желтой комнаты

В массе посвященных Желтой комнате бумаг, свидетельств, воспоминаний и газетных вырезок, которыми я располагаю, находится один из интереснейших документов. Это пересказ знаменитого допроса, который имел место во второй половине дня в лаборатории профессора Станжерсона, в присутствии начальника сыскной полиции. Данная запись была сделана господином Маленом, секретарем судебного следователя, который, так же как и его шеф, в свободное время баловался литературой. Этот отрывок должен был составить часть книги под названием «Мои допросы», никогда, впрочем, не увидевшей свет. Документ был передан мне самим секретарем некоторое время спустя после неожиданной развязки этого исключительного судебного дела. Вот он. Это не сухое изложение вопросов и ответов. Секретарь судебного следователя приводит здесь иногда и свои личные впечатления.

Записки секретаря

«Вот уже целый час, как судебный следователь и я находимся в Желтой комнате вместе с архитектором, построившим павильон по планам профессора Станжерсона. Господин Марке приказал очистить стены, и подручный архитектора сорвал с них обои. Удары киркой в разных местах достаточно убедительно продемонстрировали отсутствие какого-либо отверстия. Пол и потолок также изучены довольно тщательно. Мы ничего не нашли, и господин Марке казалось, был в восторге.

— Какое дело, господин архитектор, — неоднократно повторял он, — какое прекрасное дело! Вы увидите, что мы так никогда и не узнаем, как выбрался убийца из этой комнаты.

Вдруг господин Марке, сиявший из-за того, что он ничего не понимает, вспомнил, что его обязанностью было именно понимать. Он вызвал бригадира жандармов.

— Бригадир, — сказал он, — отправляйтесь-ка в замок и попросите господина Станжерсона и Робера Дарзака явиться ко мне в лабораторию, вместе с дядюшкой Жаком. Да пусть ваши люди приведут сюда и привратников.

Через некоторое время все названные персоны собрались в лаборатории. Начальник сыскной полиции, только что прибывший в Гландье, присоединился к ним в этот момент. Я сел за стол господина Станжерсона и приготовился к работе, а господин Марке произнес маленький экспромт, оригинальный и неожиданный.

— Если позволите, господа, мы оставим старую систему допросов, поскольку она ни к чему не приводит. Я не буду вызывать вас к себе поодиночке. Все мы останемся здесь: господин Станжерсон, господин Дарзак, дядюшка Жак, оба привратника, господин начальник сыскной полиции, мой секретарь и я. Мы все будем находиться здесь на равных правах. Пусть привратники забудут, что они арестованы. Мы будем просто беседовать. Считайте, что я собрал вас именно для беседы. Итак, мы находимся на месте происшествия. О чем же нам говорить, как не о преступлении? Давайте же и поговорим! Будем говорить все, что придет в голову, разумно или глупо, но будем говорить о случившемся, без всякой системы. Я обращаю горячие молитвы к Божественному случаю. Итак, начнем!

— Какая сцена! — прошептал он, проходя мимо меня и потирая руки. — Я сделаю из этого прекрасную пьесу для «Водевиля».

Я взглянул на профессора Станжерсона. Надежда, которая родилась у него после обнадеживающего сообщения врача о состоянии здоровья мадемуазель Станжерсон, не могла стереть с этого благородного лица следов глубокого горя, горя человека, уже привыкшего к мысли, что он потерял единственную дочь. Его голубые глаза, такие спокойные и невозмутимые, выражали теперь глубокую скорбь. Я часто встречал господина Станжерсона на публичных приемах и всегда поражался его взгляду, такому чистому, как взгляд ребенка, взгляду мечтательному и величественному, как взгляд изобретателя или безумца. На этих приемах за ним или рядом с ним всегда можно было видеть его дочь, так как они никогда не расставались, работая рядом в течение многих лет. Эта посвятившая себя науке девушка, которой уже исполнилось тридцать пять, хотя ей нельзя было дать и тридцати, все еще вызывала восхищение своей величественной красотой, полностью сохранившейся, победившей любовь и время. Кто бы мог предсказать, что в ближайшие дни я буду находиться у ее изголовья с моими бумагами и увижу ее почти умирающей, с трудом рассказывающей нам о самом ужасном и таинственном преступлении, с которым я когда-либо сталкивался во время своей службы? Кто бы мог предсказать, что я буду сидеть вот так, как сегодня, в присутствии убитого горем отца, тщетно пытавшегося объяснить себе, каким образом ускользнул от него убийца его дочери?

К чему уединенная работа в глубине лесов, если она не защитит вас от жизненных катастроф, которые обычно преследуют обитателей большого города.[34]

— Итак, господин Станжерсон, — начал судебный следователь с важностью, — вообразите себя в том месте, где вы были в тот момент, когда ваша дочь удалилась к себе в комнату.

Господин Станжерсон расположился примерно в полуметре от двери Желтой комнаты. Голос его был монотонным, а речь бесцветна.

— Я находился здесь. Около одиннадцати часов, закончив непродолжительный химический опыт в лабораторной печи, я передвинул мой стол к этому месту, так как дядюшке Жаку, чистившему некоторые из моих приборов, нужно было место позади нас. Моя дочь работала за тем же столом, что и я. Когда собралась уходить, она поднялась, поцеловав меня и пожелав доброй ночи дядюшке Жаку, ей пришлось с трудом протиснутся между моим столом и дверью. Отсюда понятно, что я находился совсем рядом с тем местом, где должна была разыграться эта трагедия.

— Ну а стол, — вмешался я в нашу беседу, согласно пожеланиям моего шефа, — что случилось с ним, когда вы услышали крик «убийца» и прогремели револьверные выстрелы?

— Мы оттолкнули его к стене, — ответил дядюшка Жак, — вот сюда, примерно на то же место, где он сейчас находится, это было необходимо, чтобы сразу броситься к двери, господин судебный следователь.

Я продолжал свою мысль, хотя и не придавал ей большого значения:

— Может быть, стол находился так близко от двери, что, выйдя из комнаты, преступник мог сразу проскользнуть под ним незамеченным?

— Вы все время забываете, что моя дочь заперлась на ключ и задвижку, — устало сказал господин Станжерсон, — поэтому дверь оставалась закрытой, а мы находились перед дверью, стремясь выбить ее, с самого начала трагедии. Мы находились у двери, еще борьба убийцы с моей дочерью продолжалась, и шум этой борьбы достигал наших ушей. Мы слышали, как хрипела моя дочь, когда пальцы убийцы сжимали ее шею, оставляя на ней эти ужасные следы. Нападение произошло быстро, но и мы были достаточно быстры и немедленно очутились перед дверью, отделявшей нас от ужасной трагедии.

Выслушав господина Станжерсона, я поднялся, подошел к двери и снова тщательно ее осмотрел. После чего разочарованно вернулся на место.

— У некоторых дверей нижняя панель может открываться самостоятельно, без необходимости открывать всю дверь. Это могло бы решить проблему. Но, к сожалению, осмотр двери исключает подобное предположение. Это очевидно, несмотря на повреждения, которые она получила при взломе.

— Это старая и прочная дверь, — вмешался дядюшка Жак, — принесенная сюда из замка. Таких больше не делают. Нам понадобился толстый железный шкворень, чтобы справиться с нею вчетвером, ибо супруги Бернье тоже принимали в этом участие. Весьма прискорбно, господин судебный следователь, видеть их теперь в заточении.

Едва дядюшка Жак произнес эту фразу, полную сожаления и протеста, как плач и сетования привратников возобновились с новой силой. Я никогда не видел столько слез сразу. Даже признавая их невиновность, трудно было понять, как люди могут быть так слабы и невыдержанны, пусть и в несчастье. Достойное поведение в подобных случаях стоит больше, чем все слезы и все отчаяние, которые большей частью являются притворными.

— Перестаньте же, — возмутился господин Марке, — еще раз говорю вам — довольно слез. В ваших же интересах объяснить, что вы делали под окнами павильона в тот час, когда убивали вашу хозяйку. Ибо вы, безусловно, были вблизи павильона, когда дядюшка Жак встретил вас в парке.

— Мы бежали на помощь, — простонали они хором.

А женщина между двумя всхлипываниями добавила:

— Ах, если бы мы держали убийцу в своих руках, мы бы ему показали!

Разумных слов от них так и не удалось добиться. Они продолжали упрямо все отрицать и призывали в свидетели Бога и всех святых, утверждая, что мирно почивали в кроватях и были разбужены револьверным выстрелом.

— Был не один, а два выстрела, вы лжете. Если вы слышали один выстрел, то должны были слышать и второй.

— Действительно, было два выстрела, — вмешался дядюшка Жак, — я уверен, что револьвер был заряжен полностью. Мы нашли две пули и слышали за дверью два выстрела. Не так ли, господин Станжерсон?

— Да, — ответил профессор, — два выстрела, сперва один глухой, затем — оглушительный.

— Почему вы продолжаете лгать? — воскликнул господин Марке, поворачиваясь к привратникам, — вы считаете полицию столь же глупой, как и вы сами? Все говорит за то, что в момент, когда разыгралась драма, вы находились около павильона. Что вы там делали? Не желаете говорить? Ваше молчание только подтверждает вашу вину! Что касается меня, — добавил он, повернувшись к господину Станжерсону, — что касается меня, то я могу объяснить бегство убийцы только пособничеством этих двух соучастников. Когда дверь была выбита, а господин Станжерсон занимался своей несчастной дочерью, привратник с женой облегчили бегство негодяя, который, проскользнув сзади всех, добрался до окна вестибюля и выскочил в парк. Привратник закрыл за ними окно и ставни, так как эти ставни сами, естественно, закрыться не могли. Вот как я вижу все это дело. Если кто-нибудь думает иначе, пусть скажет…

— Это невозможно, — вмешался господин Станжерсон, — я не верю ни в виновность, ни в соучастие моих привратников, хотя и не понимаю, что они делали в парке в столь поздний час. Повторяю — это невозможно! Привратница держала лампу и не сходила с порога, я же, тотчас как дверь была выбита, опустился на колени у тела моей дочери. Просто невозможно, чтобы кто-нибудь вошел или вышел из комнаты через дверь, не задев моей бедняжки и не толкнув меня. Это невозможно еще и потому, что дядюшка Жак и привратник сразу же осмотрели комнату и заглянули под кровать, как это сделал и я. Таким образом все убедились, что в комнате находилась только моя умирающая дочь.

— Ну, а ваше мнение, господин Дарзак? Вы еще ничего не сказали, — поинтересовался судебный следователь.

Робер Дарзак уклонился от ответа.

— А вы, господин начальник сыскной полиции?

Господин Дакс, начальник сыскной полиции, до сих пор только слушал и осматривал помещение.

— Желая поймать преступника, нужно прежде всего определить мотив преступления. Это продвинуло бы дело вперед, — пробурчал он.

— Причина преступления — низкая страсть! — ответил господин Марке. — Следы, оставленные убийцей, грубый платок и берет — все это заставляет нас думать, что убийца принадлежал к низшим слоям общества. Быть может, привратники прояснят нам этот вопрос?

Начальник сыскной полиции, обратившись к господину Станжерсону, продолжал тем же холодным тоном, который, я полагаю, характеризует людей умных и волевых:

— Мадемуазель Станжерсон собиралась в скором времени выйти замуж?

Профессор скорбно посмотрел на Робера Дарзака.

— За моего друга, — сказал он, — за человека, которого я был бы счастлив назвать своим сыном, за господина Дарзака.

— Вашей дочери лучше, и она, вероятно, скоро оправится от своих ран. Таким образом, это просто отсрочка свадьбы, не так ли? — настаивал начальник полиции.

— Я надеюсь.

— Как? Вы не уверены?

Господин Станжерсон промолчал. Робер Дарзак казался взволнованным, его дрожащие руки не могли ускользнуть от моего взгляда. Господин Дарзак кашлянул, подобно господину Марке, когда тот бывал в затруднении.

— Вы понимаете, господин Станжерсон, — сказал он, — что в подобном запутанном деле ничем нельзя пренебрегать. Следует выяснить все, даже самые незначительные мелочи, касающиеся пострадавшей. Вы полагаете, что, если мадемуазель Станжерсон останется жива, этот брак может расстроиться? Вы сказали: «Я надеюсь». И эта надежда выглядит, как сомнение. В чем причина ваших сомнений?

— Вы правы, сударь, — с видимым усилием ответил наконец господин Станжерсон, — вы правы. Если я что-либо скрою, это может показаться вам подозрительным. Господин Дарзак будет, конечно, того же мнения.

Робер Дарзак, бледность которого показалась мне в этот момент ненормальной, сделал знак, что он согласен с профессором. Он ограничился простым кивком, вероятно потому, что был не в силах произнести ни единого слова.

— Итак, господин начальник сыскной полиции, — продолжал профессор Станжерсон, — моя дочь, несмотря на все мои настойчивые мольбы, поклялась никогда не оставлять меня. Я несколько раз пытался склонить ее к замужеству, так как считал это своим долгом. Много лет мы знали Робера Дарзака. Он любил мою дочь. Одно время я полагал, что и он так же любим, ибо с радостью услышал из уст моей дочери согласие на свадьбу, которой я желал от всей души. Я уже старик и как благословение Божье воспринял известие, что после моей смерти дочь будет иметь около себя человека, которого я люблю и уважаю за его большое сердце и знания, человека, который будет ее любить и продолжит нашу работу. Но, увы, за два дня до преступления моя дочь объявила, что замуж за Робера Дарзака она не выйдет.

Воцарилась гнетущая тишина. Момент был серьезным.

— Мадемуазель Станжерсон не дала вам никаких объяснений? — спросил господин Дакс. — Какими соображениями она руководствовалась?

— Она сказала только, что уже слишком стара, чтобы выходить замуж, что она чересчур долго ждала и много думала. Она пояснила, что любит Робера Дарзака, но хочет, чтобы все оставалось по-старому, и будет счастлива, если узы чистой дружбы, связывающие нас и Дарзака, станут еще теснее, но о свадьбе и слышать больше не желает.

— Это странно, — пробормотал господин Дакс.

— Странно, — как эхо повторил господин Марке.

— С этой стороны, господа, вы не откроете причину преступления, — слабо улыбнулся господин Станжерсон.

— Во всяком случае, — сказал господин Дакс нетерпеливо, — ограбление здесь также, вероятно, ни при чем.

— О, мы в этом уверены! — воскликнул судебный следователь.

В этот момент дверь лаборатории приоткрылась, и бригадир жандармов передал судебному исполнителю записку.

— Это уж слишком! — провозгласил господин Марке прочитав послание.

— В чем дело? — спросил начальник сыскной полиции.

— Записка от маленького репортера «Эпок», Жозефа Рультабиля. В ней слова: «Одна из причин преступления — кража».

— А, маленький Рультабиль, — начальник сыскной полиции улыбнулся, — я слышал, он, кажется, считается весьма способным. Позовите его, господин судебный следователь.

И Жозефа Рультабиля впустили. Я познакомился с ним нынче утром, в поезде, по дороге на Эпиней-сюр-Орж. Он проник в наше купе вопреки моей воле, почти насильно, и мне сразу не понравились его развязные манеры и претензии на понимание того, в чем правосудие разобраться не может.

Я не люблю журналистов. Это сварливые и нахальные люди, от которых следует держаться подальше. Они никого не уважают и считают, что им все позволено. Когда имеешь несчастье приблизить их к себе хоть на волос, они теряют чувство меры, и уже не знаешь, какой неприятности следует ожидать. Этому на вид лет двадцать, а наглость, с которой он осмелился допрашивать нас и спорить с нами, его насмешливая и презрительная манера говорить — просто возмутительны! Я знаю, что «Эпок» очень влиятельна и с ней следует ладить, но нельзя же, в самом деле, набирать себе репортеров из колыбели.

Жозеф Рультабиль вошел в лабораторию и поздоровался.

— Вы полагаете, — обратился к нему господин Марке, — что вам известен мотив преступления и что этот мотив, вопреки очевидности, кража?

— Нет, господин судебный следователь, я не утверждал этого. Да и сам, конечно, в это не верю.

— Тогда что означает эта записка?

— Она означает, что одной из причин преступления была кража.

— Что вам дает основание так думать?

— Будьте любезны проследовать за мной, — сказал молодой человек и пригласил нас пройти в вестибюль, что мы и сделали.

Там он направился в сторону туалетной комнаты и попросил судебного следователя опуститься с ним на колени. В эту туалетную комнату свет проникал через застекленную дверь, и, когда ее оставили открытой, комнатка оказалась освещена полностью. Господин Марке и Рультабиль опустились у порога на колени, и молодой человек указал на плиточный пол туалета. В пыли были ясно видны отпечатки двух больших подошв и тот черно-серый пепел, который повсюду сопровождал следы преступника.

— Дядюшка Жак не мыл этих плиток, — пояснил Рультабиль, — этот пепел не что иное, как угольная пыль, припорошившая тропку, которую следует пересечь, чтобы пройти по прямой из Эпиней в Гландье. В этом месте находится поселение угольщиков, заготовляющих в больших количествах древесный уголь. По всей вероятности, преступник проник в павильон во второй половине дня, когда здесь никого не было, и совершил кражу.

— Но какую кражу? Где доказательства этой кражи? — зашумели мы все.

— Кражу меня заставило предположить, — начал репортер…

— Вот это! — громко перебил его господин Марке, стоя на коленях.

— Правильно, — улыбнулся Рультабиль.

И господин Марке объявил, что, действительно, на запыленных плитках, рядом со следами двух подошв, виден свежий след большого четырехугольного пакета, можно даже различить следы веревки, которой он был перевязан.

— Но вы, значит, побывали здесь, господин Рультабиль? А ведь я приказал дядюшке Жаку никого сюда не впускать. Он обязан был охранять павильон.

— Не браните его, — попросил Рультабиль, — я приходил сюда с господином Дарзаком.

— Ну, знаете ли, — воскликнул господин Марке недовольным тоном, поглядев на Робера Дарзака, который по-прежнему хранил молчание.

— Увидев отпечаток пакета рядом со следами подошв, я сразу подумал о краже, — продолжал Рультабиль. — Вор не явился сюда с пакетом. Он приготовил этот пакет здесь из украденных предметов и припрятал в этом углу, намереваясь захватить его с собой в момент бегства. Он оставил также подле пакета и свои грубые башмаки. Отпечатки подошв расположены рядом друг с другом и неподвижны. Теперь понятно, почему, убегая из Желтой комнаты, преступник не оставил никаких следов ни в лаборатории, ни в вестибюле. Проникнув в Желтую комнату в башмаках, он их там снял. Вероятно, они его стесняли, или он не желал шуметь. Затем его следы в вестибюле и в лаборатории были смыты дядюшкой Жаком. Это заставляет предположить, что убийца проник в павильон через открытое окно вестибюля после того, как дядюшка Жак в первый раз ушел из павильона, и до того, как он помыл полы. Сняв обувь, этот человек отнес башмаки в туалет и оставил их там, стоя на пороге, так как на пыльных плитках отсутствуют следы голых ног, ног в носках или в какой-нибудь другой обуви. Он поставил башмаки рядом с пакетом. В этот момент кража была уже совершена. Затем человек вернулся в Желтую комнату и проскользнул под кровать, где след его тела хорошо сохранился на полу и даже на циновке, которая в этом месте была скомкана. Отдельные соломинки даже выпали из плетения, когда он устраивался под кроватью.

— Да, да, это мы знаем, — вмешался господин Марке.

— Возвращение убийцы под кровать доказывает, что кража не являлась единственной целью его появления. Не следует также думать, что он спрятался туда, увидев через окно вестибюля или дядюшку Жака, или профессора с дочерью, возвращавшихся в павильон. В этом случае гораздо проще было бы спрятаться на чердаке и ожидать там более подходящего момента для бегства. Но нет! Он непременно желал остаться в Желтой комнате.

Здесь вмешался начальник сыскной полиции:

— Недурно, недурно, молодой человек! Мои поздравления. Если мы и не знаем еще, как убийца ушел, то, по крайней мере, шаг за шагом проследили его приход сюда и знаем, что он здесь делал: совершил кражу. Но что он украл?

— Чрезвычайно важные вещи, — ответил репортер.

В этот момент в лаборатории раздался вопль отчаяния. Все бросились туда и увидели дрожащего профессора Станжерсона, который с блуждающим взором указал нам на некое подобие книжного шкафа, раскрытого и пустого. В тот же момент он рухнул в глубокое кресло у стола, не в силах сдерживать слезы.

— Я вновь обокраден! — простонал он. — Только ни слова дочери. Она будет в отчаянии еще больше, чем я. А впрочем, после всего, — он глубоко вздохнул, — не все ли равно. Только бы Матильда осталась жива.

— Она будет жить, — сказал Робер Дарзак.

— А мы найдем украденные вещи, — как эхо откликнулся господин Дакс. — Но что же хранилось в этом шкафу?

— Двадцать лет моей жизни, — глухо ответил знаменитый профессор, — или, вернее, моей с дочерью. Наиболее ценные документы, секретные отчеты о наших опытах и наших работах за двадцать лет были заперты здесь. Это наиболее ценные из всех документов, хранившихся в этой комнате. Какая невосполнимая потеря для нас и, смею сказать, для науки. Человек, который пришел сюда, отнял у меня все — мою дочь и мою душу.

И великий Станжерсон заплакал, как ребенок. Мы стояли вокруг, потрясенные этим огромным горем. Господин Дарзак, опершись о кресло, в котором сидел профессор, также с трудом сдерживал слезы. На мгновение я даже испытал к нему симпатию, несмотря на инстинктивную неприязнь, которую мне внушали странное поведение и часто необъяснимое волнение этого человека.

Жозеф Рультабиль, как будто его великая миссия на земле не позволяла снизойти до земных горестей, спокойно приблизился к пустому шкафу и, показав его начальнику сыскной полиции, нарушил молчание, которым мы почтили горе великого Станжерсона. Обнаружив следы в туалете и пустой шкаф в лаборатории, он сразу подумал о краже. Он был поражен странной формой этого шкафа, едва только вошел в лабораторию. Необычайная прочность конструкции и железная обшивка предохраняли его от пожара. И вот в дверце этого шкафа, практически сейфа, предназначенного для хранения наиболее ценных предметов, торчал ключ. Обычно сейфы не держат открытыми. Итак, этот маленький ключ с фигурной медной головкой привлек внимание Жозефа Рультабиля, тогда как наше внимание он усыпил. Для всех нас наличие ключа в шкафу создает настроение безопасности, но этого малыша, который, бесспорно, был гениален, присутствие ключа в замке навело на мысль о краже, и мы скоро узнали причину этого.

Но для того чтобы двигаться дальше, следует указать на некоторую растерянность господина Марке, который не знал, радоваться ли ему открытиям маленького репортера или сожалеть, что эти открытия сделал не он. В нашей профессии встречаются такие щекотливые ситуации, но мы не имеем права на малодушие. Наше самолюбие не в счет, когда дело идет о благе общества. Итак, господин Марке, восторжествовав над самим собой, счел нужным присоединиться к поздравлениям, которые гражданин Дакс расточал Рультабилю и которого я с удовольствием побил бы, когда в ответ он только пожал плечами и пробормотал что-то вроде «не стоит похвалы».

— Следовало бы спросить господина Станжерсона, у кого обычно хранился этот ключ? — добавил он.

— У моей дочери, — ответил господин Станжерсон, — и она никогда с ним не расставалась.

— Это меняет дело и противоречит мнению господина Рультабиля! — вскричал господин Марке. — Если мадемуазель Станжерсон никогда не расставалась с ключом, то преступник должен был сперва дождаться ее ночью в комнате, забрать ключ, и кража была бы совершена после нападения. Но к этому времени в лаборатории уже находилось четыре человека! Решительно я ничего больше не понимаю!

И господин Марке повторил это с восторженным отчаянием опьянения, ибо я уже замечал, что наиболее счастливыми минутами его жизни были моменты полного непонимания.

— Кража, — ответил репортер, — могла произойти только до покушения. Это бесспорно. Проникнув в павильон, преступник уже имел ключ с медной головкой.

— Это невозможно, — мягко возразил господин Станжерсон.

— Иначе просто и быть не может, и вот тому доказательства.

С этими словами Рультабиль извлек из кармана номер «Эпок» от 21 октября (напомню, что преступление было совершено в ночь с 24-го на 25-е) и, показав нам некое объявление, прочитал:

— «Крупное вознаграждение будет выплачено тому, кто вчера в магазине «Лувр» нашел утерянную дамскую сумочку из черного атласа. Наряду с другими предметами в сумочке находился небольшой ключ с медной головкой. Обращаться письменно в 40-е почтовое отделение до востребования на имя М.А.Т.С.Н.».

— Не означают ли эти буквы, — продолжал репортер, — имени Матильда Станжерсон? А этот ключ с медной головкой, не ваш ли это ключ? Я всегда читаю объявления. В моем деле, как и в вашем, господин судебный следователь, всегда полезно читать маленькие личные объявления. Сколько там скрыто удивительнейших интриг! И ключей к интригам, которые не всегда имеют медную головку, но, тем не менее, необычайно интересны. В этом объявлении меня поразила таинственность, которой окружила себя эта женщина, потерявшая ключ, предмет, вообще говоря, мало ее компрометирующий. Она, безусловно, дорожила этим ключом, если обещала крупное вознаграждение. Потом я подумал об этих буквах: «М.А.Т.С.Н.». Первые три скорее всего обозначали имя. «Мат, — думал я, — очевидно, Матильда». Женщина, потерявшая сумочку с ключом, зовется Матильда! Однако последние две буквы расшифровке не поддавались. Пришлось отложить газету и заняться другими делами. Когда через четыре дня вечерние газеты вышли с аршинными заголовками, сообщая о покушении на мадемуазель Матильду Станжерсон, то имя жертвы напомнило мне объявление. Немного заинтригованный, я нашел номер газеты, так как забыл две последние буквы. Увидев их вновь я не мог удержаться от восклицания: «С. Н.» — Станжерсон!» Через минуту я уже мчался на извозчике в сороковое почтовое отделение. Обратившись к чиновнику, я поинтересовался корреспонденцией на имя «М.А.Т.С.Н.». Таковой не оказалось. И так как я настаивал, упрашивая посмотреть еще раз, то служащий возмутился: «Это просто глупая шутка какая-то. Три дня тому назад я уже отдал подобное письмо даме, которая его спрашивала. Сегодня это письмо требуете от меня вы. А позавчера с неменьшей настойчивостью еще один господин требовал от меня то же самое. Может быть, довольно мистификаций?»

Я попытался расспросить почтового служащего об этих двух людях, но он даже не ответил мне, полагая, что и так сказал чересчур много.

Рультабиль замолчал, молчали и остальные. Каждый делал свои выводы из этой странной истории с письмом. Казалось, что теперь найдена надежная нить, посредством которой можно будет вытянуть на свет божий это непонятное дело.

— Вполне вероятно, — сказал господин Станжерсон, — что моя дочь потеряла ключ и ничего не сказала, чтобы меня не беспокоить. Могла она, разумеется, и обратиться к нашедшему с просьбой написать ей до востребования. Она, очевидно, опасалась дать свой адрес, ведь таким образом я мог бы узнать о потере ключа. Это логично и естественно, ибо один раз меня уже обокрали.

— Где и когда? — спросил начальник сыскной полиции.

— В Америке, много лет тому назад, прямо из лаборатории в Филадельфии у меня украли секрет двух изобретений, которые могли бы обогатить целый народ. Имени вора я так никогда и не узнал, да и разговоров об этой краже никогда не было. Дело в том, что я сам передал мои изобретения в общественное пользование, расстроив таким образом расчеты вора и сделав кражу бесполезной. С этого времени я стал очень подозрительным и начал прятаться во время работы. Все эти решетки на окнах, уединенное расположение павильона, мебель, которую я сам сконструировал, и даже специальный ключ — все это результаты моих страхов и следствие печального опыта.

— Весьма любопытно, — заметил господин Дакс, а Жозеф Рультабиль поинтересовался судьбой сумочки. Оказалось, что ни господин Станжерсон, ни дядюшка Жак в течение последних дней эту сумочку больше не видели.

Через несколько часов мы узнали от самой мадемуазель Станжерсон, что сумочку действительно украли, или она ее потеряла. 23 октября в 40-м почтовом отделении она получила письмо, оказавшееся всего-навсего шуткой весьма дурного тона. Письмо же она немедленно сожгла.

Чтобы вернуться к нашему допросу или, скорее, к нашей беседе, я должен упомянуть, что начальник сыскной полиции попросил уточнить, при каких обстоятельствах 20 октября, в день потери сумочки, мадемуазель Станжерсон оказалась в Париже. Мы узнали, что она отправилась в столицу в сопровождении Робера Дарзака, которого с этого момента в замке больше не видели. Он появился только на следующий день после преступления. Тот факт, что Робер Дарзак находился в универсальном магазине рядом с мадемуазель Станжерсон в момент исчезновения сумочки, не мог пройти незамеченным и привлек наше внимание.

Этот разговор между чиновниками, обвиняемыми, свидетелями и журналистом уже заканчивался, когда наступила неожиданная развязка, что всегда так нравилось господину Марке.

Пришел бригадир жандармерии и сообщил, что разрешения войти просит Фредерик Ларсан. Разумеется, это было ему немедленно позволено. Войдя, Ларсан швырнул на пол пару грубых, покрытых илом башмаков, которые держал в. руках.

— Вот башмаки, которые носил преступник, — сказал он, — вы узнаете их, дядюшка Жак?

Старик наклонился и с удивлением признал свои старые башмаки, брошенные им некоторое время назад в кучу старого хлама. Он был так поражен, что принужден был высморкаться, чтобы скрыть замешательство.

Указывая на платок, которым воспользовался при этом бедный старик, Ларсан объявил:

— А вот и платок, удивительно напоминающий тот, который был обнаружен в Желтой комнате.

— Да, да, я все знаю, — в ужасе простонал дядюшка Жак, — они почти одинаковы.

— И наконец, — продолжал сыщик, — старый баскский берет, вероятно некогда украшавший голову дядюшки Жака. Все это, господин начальник сыскной полиции и господин судебный следователь, по моему мнению, означает только одно… Успокойтесь, любезнейший, — обратился он к бедняге Жаку, который почти потерял сознание. — Все это указывает на то, что убийца хотел скрыть свое истинное лицо. Он сделал это довольно грубо, или это только кажется нам таковым, ибо мы уверены, что дядюшка Жак, который не оставлял господина Станжерсона, к преступлению не имеет никакого отношения. Но представьте себе, что профессор этим вечером не засиделся бы в своей лаборатории и, расставшись с дочерью, вернулся в замок. Вообразите, что в момент покушения в лаборатории никого нет, а дядюшка Жак спит у себя на чердаке. Никто бы не усомнился в том, что убийца — именно старый слуга! Он обязан своему спасению только тому, что драма разыгралась слишком рано. Тишина ввела убийцу в заблуждение, он подумал, что в лаборатории уже никого нет, и решил, что момент настал.

Человек, который мог столь таинственно проникнуть сюда и подготовить такие улики против дядюшки Жака, без сомнения, хорошо знал этих людей. В котором часу он проник сюда? Во второй половине дня? Вечером? Не берусь объяснить. Хорошо зная обитателей и расположение павильона, он мог войти в Желтую комнату в любое время.

— Но как же он мог войти, если в лаборатории были люди? — не выдержал господин Марке.

— Что мы об этом знаем? — ответил Ларсан. — В лаборатории обедали, слуги приходили и уходили, производились химические опыты, которые между одиннадцатью и двенадцатью часами могли собрать профессора, его дочь и старого слугу в углу возле камина. Кто может утверждать, что преступник, хороший близкий знакомый, не использовал этого момента, чтобы проскользнуть в Желтую комнату, предварительно сняв в туалете свои башмаки?

— Это невероятно! — усомнился господин Станжерсон.

— Во всяком случае, и не невозможно. Впрочем, я ничего не утверждаю. Что касается ухода… о, это другое дело! Как он мог убежать? Самым естественным образом.

На мгновение, которое показалось нам вечностью, Ларсан замолчал. Мы с лихорадочным нетерпением жаждали продолжения.

— Я не входил в Желтую комнату, — снова начал Фредерик Ларсан, — но вы, вероятно, убедились, что выход возможен только один — через дверь. Убийца и вышел через эту дверь. Или, поскольку иное предположение невозможно, это так и должно быть! Он совершил преступление и вышел через дверь. В какой момент? Разумеется, тогда, когда это было легче всего сделать. Проанализируем события, последовавшие за преступлением. Первый момент — перед дверью находятся господин Станжерсон и дядюшка Жак, готовые преградить путь преступнику. Второй момент — дядюшка Жак ненадолго уходит, и перед дверью остается один господин Станжерсон. Третий момент — к профессору присоединяются привратники. Четвертый — перед дверью находятся все четверо: профессор и слуги. И, наконец, пятый момент — дверь взломана, и Желтая комната наполняется людьми.

Бегство убийцы, естественно, наиболее объяснимо в тот момент, когда перед дверью находится меньше всего народа, то есть, когда перед дверью остается один профессор. Трудно допустить молчаливое соучастие дядюшки Жака. Он не побежал бы осматривать окно Желтой комнаты, увидев, как открывается дверь и выходит преступник. Дверь открылась только перед одним профессором Станжерсоном, и преступник ушел. Здесь необходимо допустить, что профессор имел серьезнейшие причины не останавливать этого человека, ибо он не только позволил ему выбраться из окна вестибюля, но и закрыл окно за ним. Однако дядюшка Жак должен вот-вот вернуться и застать все в том же положении. И вот почти умирающая мадемуазель Станжерсон по просьбе отца находит в себе силы вновь запереть дверь Желтой комнаты на ключ и задвижку перед тем, как окончательно лишиться чувств. Мы не знаем, кто совершил преступление и жертвами какого негодяя стали профессор и его дочь. Но нет никакого сомнения в том, что они это знают! Тайна должна быть ужасной, если отец без колебаний оставил свою дочь умирать за дверью, которую она сама за собой заперла. Ужасной, если он позволил скрыться преступнику. Однако другого способа объяснить бегство убийцы из Желтой комнаты не существует.

После этого драматического выступления, проливающего свет на все дело, воцарилась гнетущая тишина. Мы переживали за знаменитого профессора, поставленного в безвыходное положение неумолимой логикой Фредерика Ларсана и принужденного признать истину или молчать, что явилось бы еще более ужасным признанием. Мы видели, как профессор, бывший олицетворением горя, торжественно поднял руку. Громким голосом, который, казалось, истощил все его силы, он произнес следующие слова:

— Клянусь жизнью моей умирающей дочери, что с момента ее отчаянного призыва я не оставлял этой двери. Клянусь, что она не открывалась, пока я был один в лаборатории. Когда же мы проникли в Желтую комнату, я и трое моих слуг, клянусь, что убийцы там не было! Клянусь, что я не знаю преступника.

Нужно ли говорить, что, несмотря на торжественность клятвы, мы не поверили словам профессора Станжерсона. Фредерик Ларсан нашел для нас истину не для того, чтобы мы ее сразу потеряли.

Когда господин Марке объявил, что «разговор» окончен, и мы уже собирались покинуть лабораторию, Жозеф Рультабиль подошел к господину Станжерсону, почтительно пожал ему руку и произнес:

— Я вам верю.

Заканчивая изложение заметок господина Малена, секретаря суда в Корбейле, следует объяснить читателям, что Рультабиль тотчас же подробно пересказал мне все, что произошло в лаборатории.

XII. Трость Фредерика Ларсана

Я собирался покинуть замок только в шесть часов вечера, увозя статью, которую мой друг поспешно написал в маленьком салоне, предоставленном в наше распоряжение Робером Дарзаком. Репортер должен был переночевать в замке, воспользовавшись необъяснимым гостеприимством, оказанным ему господином Дарзаком, на которого профессор Станжерсон переложил в эти печальные дни все домашние заботы.

Когда Рультабиль отправился провожать меня на вокзал в Эпиней, он говорил мне по дороге:

— Ларсан действительно очень сообразителен, и репутация его заслужена. Знаете, как он нашел башмаки дядюшки Жака? Свежая прямоугольная впадина в земле недалеко от того места, где мы заметили следы модных туфель и исчезновение отпечатков грубых башмаков, подсказала ему, что здесь недавно лежал камень. Ларсан поискал его, не нашел и решил, что этот камень удерживает на дне пруда башмаки, от которых преступник постарался избавиться. Фред рассчитал верно, что и подтверждается успехом его поисков. Это от меня ускользнуло. Просто я уже составил себе определенное мнение об этом деле. Большое количество ложных следов, оставленных преступником, доказывали, что он старался направить подозрения на этого старого слугу. До этого места Ларсан и я мы рассуждали одинаково, но дальше выводы наши расходятся, и это ужасно, так как добросовестно он идет к ошибке, с которой мне предстоит бороться, будучи практически безоружным.

Я был удивлен мрачностью его тона, а мой друг повторил вновь:

— Да, ужасно! Но неужели бороться, будучи вооруженным идеей, значит быть безоружным?

В этот момент мы проходили мимо замка. Одно из окон второго этажа было полуоткрыто, из него падал слабый свет и доносился шум, привлекший наше внимание. Мы приблизились к двери под окном, и Рультабиль шепотом объяснил мне, что это окно комнаты мадемуазель Станжерсон. Шум, услышанный нами, смолк, затем возобновился. Это были приглушенные рыдания, сквозь которые мы смогли разобрать только два слова: «Бедный Робер!»

— Ах, если бы знать, о чем говорят в этой комнате, — прошептал Рультабиль, — мое расследование закончилось бы гораздо быстрее.

Он огляделся. Вечерняя мгла уже опустилась на парк, и мы могли различить только окруженную деревьями лужайку у замка. Рыдания вновь прекратились.

— Так как ничего нельзя услышать, следует, по крайней мере, увидеть, — сказал Рультабиль.

Сделав знак ступать потише, он увлек меня с лужайки к большой березе, белевшей во тьме. Это дерево возвышалось как раз напротив интересовавшего нас окна, а его нижние ветви росли примерно на высоте второго этажа замка. С этих ветвей можно было увидеть происходящее в комнате мадемуазель Станжерсон. Такова была идея Рультабиля, и, вновь призвав меня к тишине, он обхватил ствол своими молодыми сильными руками и полез вверх. Скоро он исчез в ветвях, и вокруг воцарилась глубокая тишина.

Полуоткрытое окно было по-прежнему освещено, и ни одна тень не мелькнула на его светлом фоне. Дерево надо мной оставалось неподвижным. Я ждал.

— После вас, — неожиданно донеслось сверху.

— Нет, нет, только после вас, пожалуйста.

Там, вверху, над моей головой упражнялись в вежливости, оказывая друг другу знаки внимания. Каково же было мое изумление, когда на землю, одна за другой, спустились две человеческие фигуры. Рультабиль взобрался на дерево один, а спускался вдвоем!

— Добрый вечер, господин Сэнклер.

Великий боже! Это был Ларсан. Полицейский уже занимал тот экзотический наблюдательный пост, на который претендовал мой друг. Ни один из них не обратил внимания на мое удивление. Из их разговора я понял, что они наблюдали сцену, полную нежности и отчаяния, между мадемуазель Станжерсон и Робером Дарзаком, который опустился на колени у ее изголовья. Было ясно, что увиденное произвело на Рультабиля большое впечатление в пользу Дарзака, тогда как сыщик полагал, что все это просто лицемерие жениха мадемуазель Станжерсон, доведенное до высшей степени.

Когда мы подошли к решетке парка, Ларсан остановился.

— Моя трость, — воскликнул он. — Я оставил ее там, внизу, у дерева.

— Вы заметили трость Фредерика Ларсана? — спросил меня репортер, когда мы остались одни. — Она совсем новая. Я никогда такой у него не видел. И он очень дорожит ею! Можно сказать, из рук не выпускает, как будто боится, что ее возьмет кто-нибудь другой. До этого я вообще никогда трости у Ларсана не видел. Странно. Человек, никогда не прикасавшийся к трости, и шагу без нее не может ступить на следующий день после драмы в Гландье. Когда мы прибыли в замок, он, увидев нас, спрятал часы в карман и поднял с земли эту трость. Может быть, я и напрасно не придал значения этому жесту.

Мы уже вышли из парка, а мысли Рультабиля все еще были заняты тростью Ларсана. Спускаясь с холма в Эпиней, он заговорил вновь:

— Фредерик Ларсан прибыл в Гландье до меня, и расследование он начал раньше. У Ларсана было время узнать многое, чего я все еще не знал. Где же он взял эту трость? Возможно, что его подозрения, направленные против Дарзака, построены на чем-то очевидном для него и непонятном для меня. Неужели эта трость? Черт побери, где он мог ее взять?

В Эпиней нам пришлось ждать поезда минут двадцать, и мы зашли в ресторан. Почти тотчас же за нами открылась дверь и появился Ларсан, размахивая своей замечательной тростью.

— Все в порядке, пропажа нашлась, — объявил он, улыбаясь.

Мы сели за столик втроем. Рультабиль не сводил глаз с трости и был так погружен в свои наблюдения, что не заметил несколько жестов, которыми Ларсан обменялся с каким-то молодым железнодорожным служащим с маленькой белокурой бородкой. Железнодорожник заплатил по счету, раскланялся и вышел. Я не придал бы этому эпизоду никакого значения, однако мне пришлось вспомнить о нем уже через несколько дней при вторичном появлении железнодорожника, причем в наиболее трагичный момент этой истории. Тогда я узнал, что блондин был одним из агентов Ларсана, который имел поручение наблюдать за всеми приезжающими и отъезжающими на вокзале в Эпиней-сюр-Орж, так как знаменитый сыщик не упускал ничего, что могло бы ему пригодиться.

— Господин Фред, — не выдержал наконец Рультабиль, — давно ли вы приобрели эту трость? Я привык видеть вас разгуливающим с руками в карманах.

— Это подарок, — ответил сыщик.

— И давно вам его сделали? — продолжал настаивать Рультабиль.

— Мне ее подарили в Лондоне.

— Ах да, вы ведь вернулись из Лондона. Позвольте взглянуть на вашу трость?

— Разумеется, — сказал Фред, передавая ее репортеру.

Это была толстая бамбуковая трость темного цвета, украшенная золотым кольцом. Рультабиль тщательно осмотрел ее.

— Итак, — сказал он насмешливо, — вам подарили в Лондоне французскую трость?

— Почему бы и нет? — невозмутимо ответил Ларсан.

— Посмотрите на фирменную марку: «Кассет, 6 бис, Опера».

— Многие белят свое белье в Лондоне, — сказал Фред, — а англичанам никто не запрещал покупать себе трости в Париже.

Рультабиль вернул трость, и мы распрощались.

Поднявшись вместе со мной в купе, он спросил:

— Вы запомнили адрес?

— Разумеется. «Кассет, 6 бис, Опера». Рассчитывайте на меня, завтра же утром вы получите мое сообщение.

Вернувшись в Париж и повидав господина Кассета, продавца тростей и зонтов, я написал своему другу:

«Человек, поразительно похожий на Робера Дарзака (тот же рост, слегка сгорбленный, те же бородка, прорезиненное пальто и котелок), купил подобную трость в день покушения, около 8 часов вечера. За последние два года господин Кассет ни одной аналогичной трости не продал.

Трость господина Фреда абсолютно новая. Значит, продана была именно та, которая находится у Ларсана. Однако купить он ее не мог, так как находился в Лондоне. Как и вы, я полагаю, что он нашел ее где-то возле Робера Дарзака. Но если по вашим расчетам убийца находился в Желтой комнате с пяти или шести часов вечера, а драма произошла около полуночи, то покупка этой трости дает Роберу Дарзаку почти неопровержимое алиби».

XIII. «Дом не потерял своего очарования. А сад — своего блеска»

Через неделю после этих событий, 2 ноября, я получил в Париже следующую телеграмму:

«Приезжайте в Гландье первым же поездом, прихватите револьверы. Привет, Рультабиль».

Как я уже упоминал, в то время я был молодым, начинающим адвокатом без особых занятий и проводил время в Париже, скорее привыкая к своим профессиональным обязанностям, чем защищая вдов и сирот. Поэтому не удивительно, что Рультабиль свободно распоряжался моим временем. Он знал, как я интересуюсь его расследованиями и, особенно происшествием в замке Гландье.

В течение недели все мои сведения об этом деле сводились к газетной болтовне да нескольким коротким заметкам самого Рультабиля. Он сообщал в «Эпок» о кастете, которым был нанесен удар. Как показал анализ, свежие пятна крови на нем принадлежали мадемуазель Станжерсон. Более старые следы могли являться свидетельствами других преступлений. Можете себе представить, как прессу всего мира занимало дело Желтой комнаты. Но мне казалось, что следствие топчется на месте, и потому я был весьма обрадован приглашению посетить Гландье, однако просьба позаботиться о револьверах порядком меня озадачила. Если Рультабиль просил захватить оружие, значит, он предполагал, что им придется воспользоваться. Должен признаться я далеко не герой, но в данном случае меня призывал на помощь мой друг, находившийся в затруднительном положении, и я не испытывал и тени сомнения.

Удостоверившись, что мой револьвер заряжен, я отправился к Орлеанскому вокзалу, но по дороге решил зайти в оружейный магазин, чтобы позаботиться о Рультабиле. Довольно быстро мне удалось купить своему другу превосходный маленький револьвер последней модели.

Я надеялся увидеть Рультабиля на вокзале в Эпиней, но его там не было. Однако коляска ждала, и вскоре я уже подъезжал к Гландье, где на пороге замка меня встретил мой друг. Мы радостно обнялись, и после первых приветствий Рультабиль усадил меня в маленькой старой гостиной, о которой я уже упоминал, и сразу же приступил к делу:

— Все очень плохо!

— Что плохо?

Он пересел поближе и прошептал:

— Ларсан прямо-таки преследует Робера Дарзака.

Я вспомнил, как жених мадемуазель Станжерсон побледнел при виде своих следов, и не удивился.

— Ну, а трость? — поинтересовался я.

— Трость! Ларсан не выпускает ее из рук.

— Но ведь это готовое алиби для Дарзака!

— Никоим образом. Спрошенный мною Дарзак категорически заявляет, что не покупал у Кассета никакой трости ни в тот вечер, ни в какой-либо другой день. И вообще, можно ожидать все, что угодно. Робер Дарзак явно что-то недоговаривает. Это же видно.

— Вероятно, по мнению Ларсана, эта трость является вещественным доказательством. Но каким образом? Трость не могла находиться в руках преступника, если учитывать час ее покупки.

— Этот час не будет смущать Ларсана. Он вовсе не обязан соглашаться с моей версией и считать, что преступник проник в Желтую комнату между пятью и шестью часами вечера. Что мешает ему перенести его приход на десять или одиннадцать часов? В этот момент все присутствующие в лаборатории были заняты интересным химическим опытом возле камина, и Ларсан может утверждать, что убийца проскользнул у них за спиной. Он уже говорил это судебному следователю. При тщательном рассмотрении рассуждения Ларсана являются абсурдными. Уж кто-кто, а близкий знакомый должен был знать, что профессор скоро покинет павильон, и было бы куда безопаснее отложить свои действия до его ухода. Зачем же рисковать и пробираться через лабораторию таким сложным способом. И потом, когда этот хороший знакомый проник в павильон?

Сколько вопросов и сложностей надо прояснить, прежде чем принимать версию Ларсана! На это и времени терять не стоит, так как неопровержимая логика моих рассуждений не позволяет мне заниматься предположениями Ларсана. Однако в настоящее время я вынужден молчать, а Ларсан говорит, и все, что он говорит, оборачивается против Дарзака. Еще хорошо, что я здесь, — с гордостью добавил Рультабиль, — так как против него имеются и другие улики, не менее страшные, чем эта глупая история с тростью, которую я пока что не пони маю. Она тем более непонятна, что Ларсан не стесняется показываться вместе с ней перед Дарзаком. В остальном система доказательств Ларсана мне ясна.

— А сыщик еще в замке?

— Да он и не оставлял его. Живет здесь так же, как и я, по просьбе господина Станжерсона, который сделал для него то же самое, что Робер Дарзак сделал для меня. Обвиненный Ларсаном в том, что он знает преступника и даже помог ему бежать, профессор решил предоставить своему обвинителю все условия для раскрытия истины. Так же Робер Дарзак поступает в отношении меня.

— А вы убеждены в его невиновности?

— На какой-то момент я было усомнился. Это случилось, когда мы приехали сюда в первый раз. Пожалуй, вам пора узнать, что произошло в тот день между Дарзаком и мной.

Здесь Рультабиль прервал свой рассказ и спросил, привез ли я оружие. Я показал ему револьверы.

— Прекрасно, — одобрил он и вернул их мне.

— Они нам потребуются? — спросил я.

— Без сомнения, и этой же ночью, ибо нам предстоит провести здесь ночь. Кажется, вы этим недовольны?

— Напротив, — ответил я с таким выражением, что Рультабиль не выдержал и рассмеялся.

— Однако сейчас не до смеха, — сказал он. — Поговорим серьезно. Вы помните ту фразу, которая явилась ключом к этому таинственному замку?

— Конечно, прекрасно помню: «Дом не потерял своего очарования, а сад — своего блеска». Остаток этой фразы вы обнаружили позднее на обуглившемся листе бумаги в лабораторном тигле.

— Да, и пламя сохранило дату: «23 октября». Запомните ее, это чрезвычайно важно. Теперь объясню вам, что означает эта нелепая фраза. За два дня до преступления, то есть именно двадцать третьего октября, господин Станжерсон и его дочь отправились на прием в Елисейский дворец. И даже присутствовали там на обеде, я полагаю. Во всяком случае, на приеме они были, так как я их там видел. По заданию редакции я собирался взять интервью у одного из ученых Филадельфийской академии наук, которых чествовали в тот день. До этого вечера я Станжерсонов никогда не видел. Усталый от толкотни, я присел в гостиной, расположенной перед посольским залом, и погрузился в мечты, как вдруг явственно ощутил аромат Дамы в черном. Вы спросите меня — что это такое? Сейчас вам достаточно знать, что это аромат, который я очень люблю. В моих детских воспоминаниях он связан с духами одной дамы, всегда одетой в черное, которая проявляла ко мне материнскую нежность. Однако женщина, источавшая в тот вечер аромат Дамы в черном, была в белом платье. И поразительно красива!

Я поднялся и невольно последовал за ней и ее ароматом. Этой красавице подал руку какой-то старик. Все оборачивались при их приближении и шептали: «Вот идет профессор Станжерсон и его дочь!» Таким образом я узнал, за кем следовал. Они встретили Робера Дарзака, которого я уже знал в лицо. Профессор Станжерсон вместе с американским ученым Артуром Вильямом Рансом расположились в креслах большой галереи, а Дарзак и мадемуазель Станжерсон прошли в оранжерею. Погода в тот вечер была мягкой, и мадемуазель Станжерсон, накинув на плечи легкий шарф, предложила господину Дарзаку спуститься вместе с ней в опустевший сад. Я продолжал следовать за ним, заинтригованный необычайным волнением Робера Дарзака. Они немного прошли вдоль стены, прилегающей к улице Мариньи, и остановились в мерцающем свете газового фонаря. Я пересек лужайку и оказался совсем рядом с ними. Темнота ночи и густая трава, заглушавшая мои шаги, позволяли мне оставаться незамеченным. Впрочем, им было не до меня. Склонившись над листом белой бумаги, они углубились в чтение. Окруженный молчанием и тенью, я разобрал, как мадемуазель Станжерсон несколько раз повторила, складывая бумагу: «Дом не потерял своего очарования, а сад — своего блеска».

Фраза была произнесена таким одновременно насмешливым и полным отчаяния тоном, что ее голос никогда не изгладится из моей памяти. Но то, что ответил Робер Дарзак, было еще более странным. «Неужели мне придется совершить преступление, чтобы добиться вас!» — воскликнул он, чрезвычайно взволнованный, медленно поднося ее руку к губам. По движению его плеч мне показалось, что он плачет. Затем они удалились.

Когда я вернулся в большую галерею, Робера Дарзака уже не было, и я увидел его только в Гландье после покушения. Но я встретил вновь отца и дочь вместе с делегатами из Филадельфии. Мадемуазель Станжерсон стояла возле Артура Ранса, что-то увлеченно ей говорившего, причем глаза американца странно блестели. Она, казалось, вовсе его не слушала. Мистер Ранс — крупный полнокровный человек. Его лицо покрывают большие красные пятна, ясно говорящие о том, что он не прочь выпить при случае. Когда господин Станжерсон и его дочь ушли, Артур Ранс отправился в буфет с явным намерением окончить там вечер. Я пошел за ним и в толчее оказал несколько мелких услуг. Он поблагодарил меня и сообщил, что через три дня, то есть двадцать шестого — обратите внимание: на следующий день после преступления — возвращается в Америку. Мы разговорились о Филадельфии, и он рассказал, что живет в этом городе уже двадцать пять лет и что там же познакомился с именитым профессором и его дочерью. Затем Ранс принялся за шампанское, и, когда я уходил, он уже был здорово навеселе.

Так прошел этот вечер, мой друг. Не знаю почему, но образы Робера Дарзака и мадемуазель Станжерсон не покидали меня всю ночь. Теперь можете себе представить, какое впечатление произвела на меня весть о покушении на мадемуазель Станжерсон. Как было не вспомнить слова ее спутника: «Неужели мне придется совершить преступление, чтобы добиться вас?» Но не эту фразу я прошептал Дарзаку при нашей первой встрече в Гландье. Слов о доме и саде, которые мадемуазель Станжерсон прочла в письме, оказалось достаточно, чтобы перед нами распахнулись ворота замка. Думал ли я тогда, что Робер Дарзак может оказаться преступником? Конечно нет! В этот момент я серьезно ни о чем не думал. Практически я еще ничего не знал и просто хотел убедиться, что Дарзак не ранен и его рука в полном порядке.

Когда мы остались вдвоем, я рассказал ему о случайно услышанном разговоре в саду Елисейского дворца и напомнил фразу о преступлении, которое ему придется совершить. Это его сильно смутило, но, странное дело, значительно меньше, чем слова о доме и саде. По-настоящему же он пришел в ужас, узнав, что я связываю все это с письмом, которое мадемуазель Станжерсон получила в сороковом почтовом отделении во второй половине того же дня. Мое предположение подтвердилось, когда в лабораторном тигле обнаружился клочок этого письма, датированного двадцать третьим октября. Вернувшись из Елисейского дворца, мадемуазель Станжерсон попыталась его сжечь.

Напрасно Робер Дарзак утверждал, что это письмо никак не связано с преступлением. Полный отчаяния тон мадемуазель Станжерсон, его собственные слезы и угроза совершить преступление, произнесенная после чтения письма, говорили о многом. Я посоветовал ему не скрывать эту историю от правосудия.

Робер Дарзак нервничал все больше и больше, и я решил использовать свое преимущество.

— Вы должны были жениться, господин Дарзак, — сказал я небрежным тоном, не глядя на своего собеседника, — и вдруг эта свадьба расстраивается из-за автора письма, причем вы сразу заявляете о необходимости совершить преступление, чтобы заполучить свою собственную невесту. Значит, кто-то стоит между вами и мадемуазель Станжерсон, сударь, и этот человек пытается даже убить ее, лишь бы она не вышла замуж. Вам остается только сообщить мне имя преступника, господин Дарзак, — закончил я свою обвинительную речь, не подозревая того, что сказал что-то ужасное. Подняв глаза, я увидел искаженное лицо Робера Дарзака, покрытый крупными каплями пота лоб и глаза, полные страха.

— Господин Рультабиль, — сказал он мне, — моя просьба, быть может, покажется вам безрассудной, но в обмен я готов отдать всю свою жизнь. Не надо говорить следователю о том, что вы видели и слышали в саду Елисейского дворца. Ни следователю, ни кому бы то ни было другому. Клянусь вам, что я невиновен, и я знаю, я чувствую, что вы мне верите. Но пусть уж лучше подозревают меня и не ищут смысла фразы о доме и саде. Правосудию незачем знать о ней. Разбирайтесь с Желтой комнатой сколько хотите, я вам не помешаю, только забудьте о вечере в Елисейском дворце. Больше того, я вам готов помочь. Вы найдете сотню других путей отыскать преступника. Хотите устроиться в замке? Распоряжайтесь здесь, как хозяин. Наблюдайте за моими действиями, за поведением всех остальных, но выбросьте из головы Елисейский дворец и тот вечер.

Здесь Рультабиль остановился, чтобы передохнуть. Я понимал теперь необъяснимое поведение Робера Дарзака по отношению к моему другу и легкость, с какой он проник на место преступления. Все, что я узнал, необычайно возбудило мое любопытство, и я попросил Рультабиля подробнее рассказать о событиях минувшей недели. Что означают его слова об уликах против Робера Дарзака, не менее веских, чем трость, найденная Ларсаном?

— Все обращается против него, — ответил мой друг, — и положение становится очень серьезным. Причем, самого Дарзака это, похоже, вовсе не беспокоит. Он не прав, но его интересовало только здоровье мадемуазель Станжерсон, которое со дня на день улучшалось, пока вдруг не произошло событие еще более таинственное, чем покушение в Желтой комнате.

— Это невозможно! — воскликнул я. — Что может быть более загадочным, чем это странное преступление?

— Вернемся сперва к Роберу Дарзаку. Я вам говорил, что все обращается против него. Следы модных туфель, открытые Фредериком Ларсаном, могут быть его отпечатками. След велосипеда — может быть отпечатком его велосипеда. Он всегда оставлял свой велосипед в замке. Почему вдруг он забирает его в Париж? Разве он не должен был возвращаться в замок? Разве расторжение помолвки должно привести к разрыву его отношений с профессором и его дочерью?

Что же получается? Ларсан полагает, что между ними наступил полный разрыв. С того дня, как Робер Дарзак сопровождал мадемуазель Станжерсон в универсальный магазин, и до дня, следующего за преступлением, бывший жених в Гландье не появлялся. Причем, именно находясь в его обществе, мадемуазель Станжерсон потеряла свою сумочку и ключ с медной головкой.

С того дня и до вечера в Елисейском дворце профессор Сорбонны и мадемуазель Станжерсон больше не виделись. Но, может быть, они писали друг другу? Мадемуазель Станжерсон отправилась в сороковое почтовое отделение за письмом, которое, по мнению Ларсана, было от Робера Дарзака. Ибо следователь, зная, что произошло в Елисейском Дворце, принужден думать, будто это Робер Дарзак украл сумочку с ключом, чтобы подчинить себе дочь старого Станжерсона, овладев наиболее ценными его бумагами. Может быть, он предлагал возвратить их, если свадьба все-таки состоится?

Эта гипотеза весьма сомнительна и почти абсурдна, но существует одно серьезное обстоятельство. Во-первых, странная вещь, которую я не могу себе объяснить: господин Дарзак лично отправляется двадцать четвертого на почту и спрашивает письмо, которое накануне уже получила мадемуазель Станжерсон. Описание человека, явившегося на почту, полностью соответствует внешности Дарзака. Он же на поставленный судебным следователем вопрос утверждает, что даже не приближался ни к какой почте. И я ему верю.

Допустим даже, что письмо написал он, хотя это весьма сомнительно. Но ведь Дарзак видел это письмо у своей невесты в саду Елисейского дворца. Зачем же идти двадцать четвертого на почту и требовать письмо, которого, как он прекрасно понимал, там уже не было? По моему, это кто-то чрезвычайно похожий, скорее всего вор, укравший сумочку и требовавший в этом письме чего-то от мадемуазель Станжерсон. Чего-то, что не произошло! Должно быть, для вора это было неожиданностью, и он отправляется на почту, желая удостовериться, получено ли адресатом письмо с буквами «М.А.Т.С.Н.» на конверте.

Итак, адресат письмо получил, но требование не выполнено. Чего он хотел? Никто этого не знает, кроме мадемуазель Станжерсон. И вот на следующий день становится известным, что она чуть не была убита ночью, а еще через день выясняется, что профессор Станжерсон одновременно обокраден при помощи ключа, о котором шла речь в письме до востребования.

Поэтому я полагаю, что человек, приходивший на почту, должен быть преступником. И самое замечательное, что все эти доводы целиком принимаются Ларсаном, но он относит их прямехонько к Роберу Дарзаку.

Вы понимаете, что судебный следователь, Ларсан и я сделали все возможное, чтобы получить сведения о странном посетителе почтового отделения двадцать четвертого октября. Но откуда он явился и куда отправился, неизвестно. Ничего, кроме описания, очень похожего на внешность Робера Дарзака.

Я поместил объявление в нескольких газетах:

«Солидное вознаграждение будет немедленно выплачено извозчику, доставившему клиента 24 октября около 10 часов утра в 40-е почтовое отделение. Обращаться в редакцию «Эпок», спросить Ж. Р.».

Это ничего не дало. Быть может, человек пришел пешком. Я намеренно опустил в своем объявлении описание этого человека, чтобы ко мне не явились все парижские извозчики, утверждая, что это именно они побывали в сороковом почтовом и, разумеется, именно в десять утра. Днем и ночью я спрашиваю себя, кто же этот человек, так странно похожий на Робера Дарзака и покупающий трость, с которой не расстается Фредерик Ларсан.

Но самое неприятное заключается в том, что Робер Дарзак, который должен был читать лекцию в Сорбонне именно в то время, когда его двойник явился на почту, этой лекции не читал! Его заменил один из коллег по университету. Когда его спросили о причине этой замены, Дарзак ответил, что ему вздумалось отправиться прогуляться в Булонский лес. Что вы думаете о профессоре, который допускает замену своей лекции, чтобы слегка развеяться в Булонском лесу? Наконец, если Дарзак и гулял утром двадцать четвертого, то объяснить, как он провел время в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое, он и вовсе не может! На вопрос Ларсана Дарзак спокойно ответил, что то, как он проводит свое свободное время в Париже, касается его одного и никого больше.

В результате Фредерик Ларсан поклялся, что самостоятельно узнает, как Робер Дарзак провел это время. Все эти факты льют воду на мельницу сыщика, тем более что версия «отставного жениха» может подтвердить его предположение о том, каким образом преступник бежал: господин Станжерсон пропустил его, чтобы избежать грандиозного скандала!

Эта версия, на мой взгляд ошибочная, вводит в заблуждение Ларсана. Я ничего не имел бы против, но может пострадать невиновный.

— А что, если Фредерик Ларсан прав? — не выдержал я, перебивая Рультабиля. — Уверены ли вы, что Робер Дарзак не виновен? Мне кажется, что все эти досадные совпадения…

— Совпадения, — ответил мой друг, — худший враг истины.

— Ну, а судебный следователь? Что думает он сегодня?

— Господин Марке колеблется. Признав Дарзака преступником, не имея для этого достаточных оснований, он восстановил бы против себя не только общественное мнение, включая Сорбонну, но и самих пострадавших. Мадемуазель Станжерсон обожает Робера Дарзака. Без сомнения, в Желтой комнате было темновато, но маленький ночник ее все-таки освещал. Публика с трудом поверит, что она не узнала в нападавшем своего жениха.

Вот, мой друг, как обстояли дела, когда три дня или, вернее, три ночи тому назад произошло удивительное событие, о котором я вам сейчас расскажу.

XIV. «Я ожидаю убийцу сегодня вечером»

— Пожалуй, я отведу вас на место происшествия, чтобы вы могли понять, или, вернее, чтобы вы убедились, что это понять невозможно. Что до меня, то я, пожалуй, нашел наконец способ, каким убийца выбрался из Желтой комнаты без сообщников и, разумеется, без всякого участия господина Станжерсона. Я еще не вполне уверен в личности преступника и поэтому не могу сейчас объявить об этом открытии. Но я нахожу свою версию безупречной, во всяком случае, она проста и естественна.

Событие, происшедшее три дня тому назад, здесь, в этом замке, поначалу казалось мне превосходящим всякое воображение. С другой стороны, единственное разумное объяснение кажется мне настолько абсурдным, что я почти предпочитаю ему неизвестность.

Мы вышли из замка и пошли вокруг здания. Под нашими ногами шуршали опавшие листья, и это был единственный шум, который я слышал. Можно было подумать, что замок заброшен. Старые камни, стоячая вода во рвах, окружавших башню, и опустевшая земля с черными стволами деревьев — все, это придавало мрачный и печальный вид окружающей местности.

Огибая башню, мы встретили Человека в зеленом, который, не поклонившись, прошел мимо, как будто мы не существовали. Он ничуть не изменился с того дня, когда я впервые увидел его через окно старого трактира папаши Матье. За плечом ружье, во рту трубка и очки на носу.

— Странная птица, — тихо сказал мне Рультабиль.

— Вы говорили с ним? — спросил я.

— Да, но из него ничего не вытянешь. Он ворчит, пожимает плечами и уходит. Живет он отшельником в большой комнате первого этажа, когда-то служившей молельней. Никогда не расстается с ружьем и любезен только с девушками. Под предлогом выслеживания браконьеров этот человек часто встает по ночам, но я подозреваю, что у него просто любовные свидания. Сильвия, горничная мадемуазель Станжерсон, — его возлюбленная. В настоящий момент он ухаживает за женой папаши Матье, трактирщицей. Но тот зорко следит за ней, и я полагаю, что это делает Человека в зеленом еще более мрачным и молчаливым. Он красив, следит за собой и почти элегантен. Все женщины в округе от него без ума.

Пройдя башню, которая находилась в конце левого крыла, мы оказались позади замка. Показав на окно, в котором я узнал одно из окон мадемуазель Станжерсон, Рультабиль сказал:

— Окажись вы здесь три дня тому назад, около часа ночи, вы обнаружили бы вашего покорного слугу на лестнице, пытающегося проникнуть в замок через окно!

Я был несколько удивлен этой ночной гимнастикой, но Рультабиль попросил меня только внимательно рассмотреть внешнюю конфигурацию замка, и мы вернулись обратно.

— Теперь, — сказал мой друг, — пройдем в правое крыло второго этажа, где я живу.

Чтобы лучше понять расположение, я предлагаю читателю план этого места, нарисованный Рультабилем на следующий день после необычайного события, о котором вы узнаете во всех подробностях.

1. Место, где Рультабиль поместил Фредерика Ларсана.

2. Место, где Рультабиль поместил дядюшку Жака.

3. Место, где Рультабиль поместил господина Станжерсона.

4. Окно, через которое влез Рультабиль.

5. Окно, найденное Рультабилем открытым, когда он вышел из своей комнаты. Он его закрыл. Все другие окна и двери закрыты.

6. Терраса над комнатой в первом этаже.

Мы поднялись по монументальной широкой лестнице, образующей площадку на высоте второго этажа, откуда можно было попасть в правое или левое крыло замка через широкую и высокую галерею, тянущуюся вдоль всего фасада, обращенного на северную сторону.

В галерею же выходили и двери комнат, окна которых смотрят на юг. Профессор Станжерсон живет в левом крыле замка, комнаты мадемуазель Станжерсон находятся в правом крыле.

Мы повернули направо. Ковровая дорожка на натертом паркетном полу, блестевшем как зеркало, заглушала наши шаги. Рультабиль шепотом попросил меня двигаться осторожно, так как мы проходили мимо комнат мадемуазель Станжерсон. Он объяснил мне, что дочь профессора занимает спальню, переднюю, маленькую ванну, будуар и салон. Разумеется, эти комнаты сообщались между собой, а в галерею выходили только двери салона и передней. Галерея упиралась в торец здания, заканчиваясь большим окном (на плане окно № 2). Недалеко от этого окна галерея поворачивалась под прямым углом влево. Для большей ясности назовем галерею, идущую от лестницы до окна, прямой, а боковой ее отрезок — поворотной. На перекрестке этих двух галерей располагалась комната Рультабиля, примыкавшая к комнате Фредерика Ларсана. Двери их комнат выходили в поворотную галерею, а двери помещения мадемуазель Станжерсон — в прямую.

Рультабиль толкнул дверь своей комнаты, впустил меня и заперся на задвижку. Я не успел еще и оглянуться вокруг, как он удивленно присвистнул, указывая мне на пенсне, лежащее на столике.

— Это еще что такое, — сказал он, — как сюда попало это пенсне?

Разумеется, я вряд ли смог бы ему ответить.

— А может быть, именно его-то я и ищу! Тогда это должно быть пенсне дальнозоркого.

Он буквально набросился на свою находку. Его пальцы ласкали выпуклость стекол, он смотрел на меня невидящими глазами и бормотал:

— Значит, все-таки так! Так значит…

Мне показалось, что он малость свихнулся, но Рультабиль встал, положил мне руку на плечо и задумчиво произнес:

— Это пенсне сведет меня с ума, ибо с точки зрения логики подобное возможно, но, рассуждая по-человечески, этого не может быть, разве что…

Кто-то постучал в дверь, Рультабиль приоткрыл ее, и я узнал жену привратника, которую уже видел, когда ее вели на допрос. Л я-то полагал, что они все еще находятся под стражей!

— В выемке паркета, — прошептала привратница.

— Спасибо, — ответил Рультабиль, и женщина исчезла.

Тщательно закрыв дверь, он вновь обернулся ко мне.

— Если это так, — продолжал мой друг, — если, рассуждая по-человечески, это тоже возможно, то все действительно очень плохо.

— Разве привратники уже на свободе? — перебил я его.

— Да, — ответил Рультабиль, — я добился их освобождения, мне ведь нужны верные люди. Женщина мне абсолютно предана, привратник же даст себя убить за меня. А так как это пенсне дальнозоркого, то верные люди мне действительно понадобятся, причем очень скоро.

— А вы не шутите, мой друг? И когда же придется за вас умирать?

— Нынче же вечером, так как следует вам сказать, что сегодня вечером я ожидаю в гости преступника.

— Как ожидаете? Вы что же, знаете, кто он?

— Да, теперь, возможно, и знаю. Хотя с моей стороны было бы безумием это утверждать. Логика приводит меня к такому чудовищному выводу, что я очень хотел бы ошибиться.

— Но если это так, то откуда вы знаете, что он явится сегодня вечером?

— Он должен прийти!

Рультабиль тщательно набил трубку и не торопясь раскурил ее. Это предвещало увлекательный рассказ. В этот момент кто-то прошел мимо нашей двери. Рультабиль прислушался к удаляющимся шагам.

— Фредерик Ларсан в своей комнате? — спросил я, указывая на стену.

— Нет, — ответил мой друг, — он должен был уехать утром в Париж, потому что постоянно преследует Дарзака, который тоже сегодня собирался в столицу. Все это плохо кончится! Робера Дарзака, вероятно, арестуют в течение ближайшей недели. Все объединилось против него: события, обстоятельства, люди, и каждый час приносит новые обвинения. Судебный следователь подавлен и ослеплен ими, и я понимаю его состояние.

— Но ведь Фредерик Ларсан не какой-нибудь новичок.

— Я полагал, — сказал Рультабиль с презрительной усмешкой, — что Фред значительно умнее. Конечно, это не первый встречный, и я даже испытывал к нему чувство восхищения, пока не познакомился с его методами работы. Он обязан своей репутации только ловкости, но логика его расчетов очень бедна и достойна сожаления.

Я не мог сдержать улыбки, слушая как этот восемнадцатилетний юноша поносил пятидесятилетнего мужчину, зарекомендовавшего себя одним из лучших сыщиков Европы.

— Смеетесь? — обиделся Рультабиль. — А между тем клянусь вам, что я одолею его. Но не следует торопиться, так как Дарзак дал ему в руки огромное преимущество, которое сегодня вечером увеличится еще больше. Подумать только, каждый раз, как преступник появляется в замке, Робер Дарзак, по роковому стечению обстоятельств, отсутствует и — больше того! — отказывается сообщить, где он был и что делал.

— Что значит «каждый раз»? — удивился я. — Он объявился вновь?

— Да, в ту удивительную ночь, когда все это случилось.

Итак, мне предстояло узнать о том необычайном происшествии, которое Рультабиль упоминал уже в момент нашей встречи. Но я знал, что его нельзя подгонять, он говорил, когда хотел или когда считал это полезным. Меньше всего заботясь о моем любопытстве, он, скорее всего, просто желал восстановить последовательность событий для самого себя.

Его рассказ привел меня в оцепенение, потому что никакие разумные гипотезы не способны объяснить исчезновение преступника в тот самый момент, когда четыре человека буквально готовы были схватить его.

Конечно, будь у меня голова Рультабиля, я мог бы представить себе и естественное объяснение. Ибо наиболее примечательным в этом таинственном деле является как раз то, что Рультабиль объяснил его самым естественным образом. Но у кого есть голова, подобная голове Рультабиля? На его лбу сразу бросались в глаза оригинальные выпуклые шишки, которые мне приходилось наблюдать еще у Фредерика Ларсана, хотя и менее ярко выраженные.

Среди бумаг, подаренных мне Рультабилем по окончании дела, хранится записная книжка, содержащая подробный отчет о необычайном исчезновении преступника и размышления моего друга по этому поводу. Полагаю, что привести записки Рультабиля будет более полезным, чем излагать нашу беседу, так как в подобном деле я боюсь прибавить даже одно лишнее слово, способное исказить истину.

XV. Западня

(Выдержки из записной книжки Жозефа Рультабиля)

«В ночь с 29 на 30 октября, — записывает Рультабиль, — я проснулся около часа. Бессонница или шум снаружи явились причиной этого? Зловещий крик Божьей благодати еще звучал в глубине парка. Я поднялся и открыл окно. Холодный ветер с дождем, непроницаемая тьма и молчание. Вдруг ночная тишина нарушилась странным криком. Быстро натягиваю брюки и пиджак. Погода такая, что и собаку на улицу не выгонишь. Кто же это ночью передразнивает мяуканье кошки матушки Ажену, да еще вблизи замка?

Я беру большую дубинку, единственное оружие, которым я располагаю, и бесшумно открываю дверь. Галерея ярко освещена лампой с рефлектором, и этот свет слегка мерцает, как от сквозняка. Я почувствовал дуновение воздуха и обернулся. В конце той галереи, которую я назвал поворотной, в отличие от прямой, в которую выходят комнаты мадемуазель Станжерсон, я вижу открытое окно. Эти две галереи пересекаются под прямым углом.

Кто же оставил окно открытым или кто открыл его? Я подхожу и вглядываюсь. Под этим окном, примерно на расстоянии метра, находится терраса, которая служит крышей маленькой комнатки в первом этаже здания, выступающей из фасада. Если понадобится, можно без труда спрыгнуть из окна на террасу и оттуда спуститься в главный двор замка. Тому, кто проделает этот путь, ключ от двери вестибюля не понадобится. Но почему я вообразил себе эту сцену? Из-за открытого окна? Быть может, это просто небрежность прислуги. Я закрываю окно, удивляясь той легкости, с которой построил целую драму из-за пустяка.

Новый крик Божьей благодати, и вновь молчание. Дождь перестал барабанить в стекло. В замке все спят. Бесшумно ступая по ковровой дорожке, я прохожу по галерее и, дойдя до угла, осторожно осматриваюсь, повернув голову. И здесь горит лампа и тоже с рефлектором. Она ярко освещает три кресла и несколько картин на стенах. Что я здесь делаю?

Никогда еще замок не был погружен в такое безмолвие. Какой же инстинкт толкает меня к комнате мадемуазель Станжерсон? Я опускаю глаза на ковер и вижу, что впереди меня к ее комнате ведут следы! Да, на этот ковер чья-то обувь принесла грязь снаружи, и я следую за этими следами прямо к спальне мадемуазель Станжерсон. Ужасно! Я узнаю «элегантные следы» преступника. Но ведь если из галереи можно спуститься на террасу, значит, таким же путем можно подняться в галерею. И преступник здесь, в замке, так как обратных следов я не вижу. Он проник сюда через открытое окно в конце поворотной галереи, прошел мимо комнаты Ларсана, мимо моей комнаты, повернул направо в прямую галерею и вошел в комнату мадемуазель Станжерсон. Я остановился перед полуоткрытой дверью и осторожно толкнул ее. Сделав еще один шаг, я оказался в передней и увидел под дверью спальни полосу света. Внимательно прислушиваюсь. Ничего. Никакого шума, даже дыхания не слышно. Ах, если бы знать, что происходит там, за этой дверью!

Я прильнул к замочной скважине, но ничего не увидел, так как дверь заперта на ключ и ключ остался в замке. Подумать только, убийца, может быть, находится еще там. Он должен быть там! Убежит ли он и на этот раз? Все зависит только от меня. Побольше хладнокровия и, главное, не ошибиться. Пройдя через гостиную, я смогу заглянуть в комнату. Но для этого придется пройти через будуар, а убийца тем временем скроется через дверь, перед которой я сейчас стою. Но ведь, собственно говоря, ничего еще не произошло. В будуаре тишина, а там постоянно ночуют две сиделки.

Но поскольку я уверен, что убийца еще там, почему бы немедленно не забить тревогу? Злодей может и убежать, но зато я спасу мадемуазель Станжерсон. А если убийца сегодня вечером вовсе не является убийцей? Он вошел этой ночью в комнату, дверь которой обычно закрыта на ключ изнутри, так как мадемуазель Станжерсон каждый вечер запирается у себя с сиделками. Кто же повернул ключ, чтобы пропустить убийцу? Сиделки? Две верные служанки, старая горничная и ее дочь Сильвия? Это маловероятно, во всяком случае, они спят в будуаре, и мадемуазель Станжерсон, как сказал мне Робер Дарзак, очень осторожная, сама заботится о своей безопасности, с тех пор как чувствует себя достаточно окрепшей, чтобы сделать несколько шагов по комнате. Это неожиданное беспокойство и осторожность удивили Дарзака, да и меня тоже. Можно было не сомневаться, что несчастная ожидала убийцу вновь. Ждала ли она его сегодня вечером? Но кто же повернул ключ? А если это сама мадемуазель Станжерсон? Может быть, имелись причины, заставившие ее открыть дверь? Какая ужасная встреча там сейчас происходит!

Это не любовное свидание, ведь она любит только Робера Дарзака, я это знаю. Все эти мысли быстро проносятся у меня в голове. Ах, если бы знать!

А может быть, тишина за дверью необходима, и мое вмешательство только все испортит или даже станет причиной преступления.

Я вышел из передней и спустился по главной лестнице в вестибюль. Затем тихонько проскользнул к маленькой комнате в первом этаже, где после происшествия в павильоне ночует дядюшка Жак.

Я нахожу его совершенно одетым, взгляд широко открытых глаз странно блуждает. Увидев меня, он совершенно не удивился и сказал, что крик Божьей благодати и чьи-то шаги подняли его с постели. За окном он заметил какой-то темный силуэт. Я поинтересовался, есть ли у него оружие. Он ответил, что нет с тех пор, как судебный следователь забрал его револьвер.

Вдвоем мы выходим в парк через маленькую заднюю дверь и пробираемся вдоль замка под окна мадемуазель Станжерсон.

Я оставил дядюшку Жака у стены и, воспользовавшись тем, что луна в этот момент скрылась за тучей, приблизился к окну, стараясь держаться вне полосы падающего из него света. Окно приоткрыто! Из осторожности? Чтобы без задержки спрыгнуть вниз, если кто-нибудь войдет в дверь? Но, выскочив из этого окна, можно просто сломать себе шею. Быть может, преступник захватил веревку? Вероятно, он все предусмотрел. Ах, если бы знать, что происходит в этой комнате! Я вернулся к дядюшке Жаку и прошептал ему на ухо только одно слово: «Лестница».

Сперва я подумал о дереве, которое служило мне наблюдательным пунктом неделю тому назад, но в этот раз окно приоткрыто так, что с дерева не увидишь происходящего в комнате. И кроме того, я хочу не только видеть, но слышать и действовать.

Дядюшка Жак, взволнованный и дрожащий, ушел и через минуту, вернувшись без лестницы, сделал мне знак рукой.

— Пойдем, — прошептал он, когда я приблизился.

— Я пошел искать лестницу в нижнем зале башни, — говорит он мне по дороге, — там наша кладовка, садовника и моя. Дверь башни оказалась открытой, а лестницы не было. Посмотрите, где я ее обнаружил. Еще хорошо, что луна выглянула.

И он указал мне на лестницу, прислоненную к колоннам в другом конце замка, под окном, которое я недавно обнаружил открытым. Конечно, именно по этой лестнице преступник и проник в поворотную галерею второго этажа.

Мы бросились к лестнице и уже было схватились за нее, но тут дядюшка Жак остановился у приоткрытой двери маленькой комнаты, потолком для которой и служила уже упомянутая мною терраса. Дядюшка Жак толкнул дверь, заглянул внутрь и прошептал:

— Его здесь нет.

— Кого?

— Сторожа. Он спит в этой комнате с тех пор, как ремонтируют башню.

Многозначительным жестом дядюшка Жак показал на полуоткрытую дверь, лестницу, террасу и окно поворотной галереи. Бесспорно, подумал я, если сторож сейчас наверху (я говорю «если», так как за исключением лестницы и пустой комнаты у меня нет никаких оснований его подозревать), если он там, то, конечно, воспользовался этой лестницей и этим окном, ибо помещения, расположенные за его жильем и занятые семьей дворецкого и кухарки, преграждают путь к вестибюлю и парадному входу. Сторож, разумеется, мог под каким-нибудь предлогом зайти вчера вечером в галерею и притворить окно так, что ему оставалось только толкнуть раму снаружи и спуститься в галерею. Незапертое изнутри окно вообще резко ограничивает личность преступника. Разумеется, он должен быть своим человеком в доме, если не предполагать соучастника, во что я не верю, и… если только окно не оставила открытым сама мадемуазель Станжерсон. Но что же это за тайна, какая ужасная причина заставляет ее устранять препятствия на пути убийцы?

Я беру лестницу, и мы возвращаемся к окну спальни мадемуазель Станжерсон, которое по-прежнему приоткрыто. Луч света пробивается через спущенные портьеры и освещает часть лужайки у моих ног. Начинается дождь. Тихонько прислонив лестницу к стене под окном, я осторожно поднимаюсь с дубинкой в руке, оставив дядюшку Жака внизу. Вдруг мрачный вопль Божьей благодати прервал мой подъем. Мне показалось, что крик раздался прямо за моей спиной, совсем рядом! А что, если этот крик является сигналом? Если какой-то соучастник убийцы увидел меня на лестнице и криком вызывает незнакомца к окну? О черт! Он уже стоит у окна, я даже слышу его дыхание. Одно незначительное движение, и я погиб. Нет, кажется, пронесло. Он уходит, вероятно, так ничего и не увидев. Я скорее чувствую, чем слышу, как он крадется по комнате.

Я поднялся еще на пару ступенек и заглянул за портьеру. Сидя спиной ко мне за маленьким столиком мадемуазель Станжерсон, незнакомец что-то писал. Удивительная вещь! Ее в спальне нет, и постель не разобрана. Вероятно, этой ночью она спит в соседней комнате рядом со своими женщинами. Я обрадовался, увидев преступника в одиночестве. Необходимо присутствие духа, чтобы подготовить ловушку. Но кто этот человек, который расположился за столом и пишет, как у себя дома? Не будь следов на ковре, открытого окна и лестницы под окном, я бы подумал, что он находится здесь по праву, по какой-то естественной нормальной причине. А ведь это, безусловно, таинственный незнакомец из Желтой комнаты, человек, которого мадемуазель Станжерсон должна терпеть, не выдавая. Как же мне увидеть его лицо и поймать, захватив врасплох? Если сейчас прыгнуть в комнату, то он убежит через переднюю или через дверь в будуар. Оттуда, минуя салон, он попадет в галерею и сбежит окончательно. И все-таки еще немного, и я поймаю его! Что он там пишет, один в комнате мадемуазель Станжерсон, и кому он пишет?

Я спустился по лестнице вниз, и мы с дядюшкой Жаком вернулись в замок. Я послал его разбудить господина Станжерсона, наказав ждать меня у профессора и ничего не говорить до моего прихода, а сам отправился будить Фредерика Ларсана. Конечно, для меня это большое огорчение, я хотел бы добиться успеха самостоятельно под носом у спящего Ларсана, но дядюшка Жак и господин Станжерсон уже стары, а я еще недостаточно силен. В решающий момент у меня может не хватить сил, а Ларсан привык бороться с преступниками, которых бросают на землю и поднимают в наручниках.

Сыщик открыл мне дверь ошеломленный, с заспанными глазами, готовый послать меня к черту вместе с моими фантазиями сумасбродного репортера. Мне же еще пришлось и убеждать его, что наш враг находится в замке!

— Это странно, — говорит он, — а я-то полагал, что оставил его сегодня в Париже.

Быстро одевшись, он берет револьвер, и мы выходим из комнаты.

— Где он? — спрашивает Ларсан.

— В спальне у мадемуазель Станжерсон.

— А она сама?

— Вероятно, в будуаре.

— Идем туда!

— Погодите, при первых же признаках опасности он бросится бежать, и у него есть целых три пути для отступления — дверь, окно и будуар, где спят женщины.

— Я буду стрелять в него.

— А если вы промахнетесь? Если вы его только раните и он все равно убежит? Не говоря уже о том, что он тоже несомненно вооружен. Нет, предоставьте действовать мне, и я отвечаю вам за успех.

— Как вам угодно, — ответил Ларсан.

Я оставил его в конце поворотной галереи у окна, которое недавно закрыл.

— Ни в коем случае не покидайте своего поста, — сказал я Фреду, — пока я вас не позову. Сто шансов из ста, что наш молодец бросится сюда и попытается спастись именно через это окно. Он пришел этим путем и здесь подготовил себе бегство. У вас опасная миссия.

— Какова будет ваша? — спросил Фред.

— Я прыгну в комнату и спугну его.

— Возьмите мой револьвер, а мне дайте вашу дубинку.

— Спасибо, — ответил я, — вы храбрый человек.

Я взял револьвер, так как должен был встретиться один на один с преступником, и оружие придало мне уверенности. Покидая Фреда, я оставил его у окна № 5 (по плану) и с осторожностью направился к комнате господина Станжерсона в левом крыле замка.

Дядюшка Жак в точности выполнил мое указание и ограничился лишь тем, что попросил профессора поскорее одеться. В двух словах я объяснил суть происходящего. Господин Станжерсон также взял свой револьвер, и втроем мы направились в галерею.

С того момента, как я увидел преступника, сидевшего за столом, прошло едва ли десять минут. Господин Станжерсон хотел немедленно броситься в спальню дочери и убить негодяя, но я объяснил, что, желая убить этого человека, можно и вовсе упустить его. Поклявшись, что мадемуазель Станжерсон в комнате не было, и, следовательно, опасность ей не угрожает, мне удалось смирить его нетерпение и добиться полной свободы действий. Я объяснил, что они должны двинуться ко мне только тогда, когда я их позову или выстрелю из револьвера. Я поставил дядюшку Жака перед окном, расположенным в конце прямой галереи (на плане № 2), так как полагал, что преследуемый беглец постарается добраться до окна, которое он оставил открытым. Однако, достигнув перекрестка и увидев Ларсана, охраняющего поворотную галерею, он бросится вперед и натолкнется на дядюшку Жака, который помешает ему выпрыгнуть в парк из окна в конце прямой галереи.

При этом я, конечно, предполагал, что преступник прекрасно осведомлен о расположении замка, так как только под этим окном снаружи находился выступ стены. Другие же окна прямой галереи выходили в ров, причем на такой высоте, что спрыгнуть вниз и не сломать себе шею было попросту невозможно. Все двери и окна были надежно заперты, включая и двери кладовой. На ходу я сам это проверил.

Итак, наказав дядюшке Жаку не двигаться с места, я оставил господина Станжерсона перед площадкой парадной лестницы, рядом с дверью в прихожую мадемуазель Станжерсон. Ясно, что, спасаясь от меня в спальне, преступник бросится через прихожую, а не побежит в будуар, где спят женщины и дверь которого могла запереть сама мадемуазель Станжерсон, опасаясь незваного гостя. Как бы там ни было, он все равно попадал в галерею, где все пути отступления были ему надежно отрезаны.

Оказавшись в галерее, преступник почти столкнется с профессором и бросится вправо. На перекрестке двух галерей он увидит слева Фредерика Ларсана, а прямо перед собой — дядюшку Жака. Я и профессор Станжерсон будем преследовать его сзади. Преступник в наших руках, и ускользнуть ему на этот раз некуда!

Завершив таким образом необходимые приготовления, я выбежал из замка и, вернувшись к лестнице, вновь принялся взбираться наверх с револьвером в руке.

Тому, кто усмехнется всем этим бесконечным предосторожностям, следует вспомнить тайну Желтой комнаты и все доказательства фантастической хитрости преступника. Если же кто-нибудь сочтет глупыми все мои рассуждения в тот момент, когда требуется только быстрота действий и решительность, я отвечу, что хотел лишь детально изложить весь план атаки, осуществленной настолько же быстро, насколько медленно он описывается здесь под моим пером. Я хочу быть уверенным, что ничего не пропустил в описании тех обстоятельств, которые лучше, чем все теории профессора Станжерсона, подтверждают возможность мгновенного исчезновения материи».

XVI. Странное исчезновение материи

(Выдержки из записной книжки Рультабиля, продолжение)

«И вот я вновь рядом с портьерами, положение которых не изменилось? Но там ли еще мой враг? Впрочем, бежать он не мог, ведь лестница его у меня.

Я призываю на помощь все свое самообладание и заглядываю в комнату. Он там! Я снова вижу искаженную тень его чудовищной спины. Однако теперь свеча стоит на полу, а человек склонился над ней. Странная поза, но она мне только на пользу.

Стараясь почти не дышать, я одолеваю последние ступеньки лестницы. Успех близок, и я чувствую, как сильно бьется мое сердце. Я беру в зубы револьвер и кладу руки на подоконник. Нужно сделать только один резкий толчок, подтянуться на руках, и я буду в окне. Но лестница! Я чувствую, как она вдруг качнулась и заскользила по стене вниз. Однако мои колени уже касаются подоконника. С быстротой, которая кажется мне беспримерной, я выпрямляюсь, но злодей действует еще быстрее. Он услышал скрип заскользившей вдоль стены лестницы, его чудовищная спина резко выпрямилась, и человек обернулся.

Я увидел его лицо, но хорошо ли я его разглядел? Свеча на полу достаточно освещает только его ноги, и уже на высоте стола в комнате полумрак. Мне удалось разобрать голову с растрепанными волосами и бородой и безумные глаза, выделявшиеся на бледном, обрамленном бакенбардами лице. Цвет волос, насколько я мог в сумраке различить, показался мне рыжим. Я не знал этого человека или, по крайней мере, я не узнал его.

Теперь необходима быстрота, нужно быть стремительным, как ветер и молния! Но, увы, пока я подтягивался на руках и взбирался на подоконник, человек увидел меня в окне. Он вскочил и бросился, как я и предвидел, к двери передней, открыл ее и был таков. Я уже мчался за ним с револьвером в руке, громким криком «На помощь!» призывая моих помощников. Стремительно пересекая комнату, я все же успел заметить оставленное на столе письмо.

Я едва не схватил беглеца в передней, почти коснувшись его, так как на открывание двери он потратил какое-то время. Однако дверь, которая вела из передней в галерею, захлопнулась перед моим носом. Но я уже летел как на крыльях, и в галерее нас разделяло не больше трех метров. Здесь ко мне присоединился господин Станжерсон, а беглец бросился по галерее направо, по дороге, приготовленной для своего отступления.

— Ко мне, Жак! Ко мне, Ларсан! — кричал я во все горло.

Ему некуда деться. Победа близка.

Человек достиг перекрестка двух галерей едва ли на две секунды раньше нас, и тут произошла та встреча, то роковое столкновение, которое я так тщательно подготовил. Мы все встретились на перекрестке: господин Станжерсон и я прибежали с одной, а дядюшка Жак с другой стороны прямой галереи, Фредерик Ларсан подоспел из тупика поворотной. Все четверо мы столкнулись с такой силой, что едва не упали. Но беглеца среди нас не было!

Мы смотрели друг на друга глазами, полными ужаса и удивления: его здесь не было!

— Он же не мог убежать! — я даже притопнул ногой от гнева.

— Я его коснулся! — воскликнул Фредерик Ларсан.

— Я почувствовал его дыхание на своем лице, — сказал дядюшка Жак.

— Мы оба почти касались его, — повторяли господин Станжерсон и я.

Но где же он?

Мы пробежали по всем галереям, мы осмотрели все двери и окна — они были заперты, герметически закрыты! Да и как мог преследуемый нами человек открыть что-нибудь у нас под носом так, чтобы мы ничего не заметили? Это было бы так же невероятно, как и исчезновение самого человека.

Но, тем не менее, он исчез! Он не вылез через окно и не вышел в двери. Не мог же он пройти сквозь нас.[35]

Признаюсь, в этот момент я был уничтожен. В галерее было светло, спрятаться ему было негде, а я, как безумный, продолжал сдвигать с места кресла и поднимать на стенах картины. Ничего!»

XVII. Необъяснимая галерея

(Выдержки из записной книжки Рультабиля, продолжение)

«На пороге своей передней показалась мадемуазель Станжерсон, — продолжал Рультабиль в своей записной книжке. — Мы стояли возле ее дверей в галерее, и голова моя раскалывалась от напряжения. Это чувство сравнимо разве что с ощущением, которое испытываешь, получив пулю в лоб, когда череп и мозг разлетаются на куски.

К счастью, я увидел на пороге мадемуазель Станжерсон и вновь почувствовал аромат Дамы в черном. Милая, дорогая Дама в черном, которую я больше никогда не найду! Боже мой, я отдал бы половину моей жизни, чтобы вновь увидеть ее. Но, увы, лишь иногда я встречаю этот неповторимый аромат моего детства и юности.[36] Это воспоминание о твоем аромате, о милая Дама в черном, и заставило меня подойти к той женщине в белом, которая, такая бледная и неповторимая, стояла сейчас на пороге галереи. Ее прекрасные белокурые волосы были подняты надо лбом и не скрывали красноватого шрама на виске — следа от раны, едва не стоившей ей жизни.

Раздумывая вначале об этом деле, я допускал, что в ночь преступления волосы мадемуазель Станжерсон могли быть зачесаны наверх, но разве можно было рассуждать иначе, не заходя в Желтую комнату.

Сейчас же, после пережитых нами событий, я больше не рассуждал. Очарованный, я молча стоял перед бледной и прекрасной мадемуазель Станжерсон.

Она была в белом пеньюаре. Отец обнял и поцеловал ее, как человек, вновь нашедший сокровище, которое у него попытались отнять. Ни о чем не спрашивая, он увлек дочь в комнату, а мы отправились следом. Надо же было наконец все выяснить.

Из двери будуара выглядывали испуганные лица сиделок. Мадемуазель Станжерсон поинтересовалась, что означал весь этот шум. Ей не спалось этой ночью у себя, и она улеглась в будуаре вместе с сиделками. Дверь будуара заперли на ключ, так как после преступления ее иногда охватывает необъяснимый страх. Что ж, это понятно. Кто разгадает, почему именно в эту ночь она по счастливой случайности заперлась со своими женщинами? Кто поймет, почему она так настойчиво сопротивлялась желанию господина Станжерсона спать у нее в салоне, если она так боится… и почему письма, недавно лежавшего на столике, больше там нет? Тот, кто сможет все это понять, безусловно, скажет, что мадемуазель Станжерсон была осведомлена о появлении преступника и не могла этому помешать. Она никого не предупредила, потому что он должен оставаться неизвестным. Неизвестным отцу, неизвестным всем, за исключением Робера Дарзака, который теперь, вероятно, все знает. Быть может, он знал преступника и раньше. Вспомните фразу в саду Елисейского дворца: «Неужели мне придется совершить преступление, чтобы добиться вас?» Против кого же это преступление, если не против «препятствия» — убийцы и вора. Вспомните еще мой вопрос: «Вы, может быть, не хотите, чтобы я отыскал убийцу?» И ответ Робера Дарзака: «Ах, я хотел бы убить его собственными руками!»

Действительно! Господин Дарзак так хорошо знает преступника, что, желая разделаться с ним, он боится открыть мне его имя. Он устроил мне пребывание в замке по двум причинам. Во-первых, потому что я заставил его, и, во-вторых, чтобы лучше охранять ее.

Наконец я в спальне мадемуазель Станжерсон и смотрю на то место, где еще недавно лежало предназначенное ей письмо. Ах, как эта бедняжка дрожит, слушая рассказ отца о преступнике в ее комнате, о стремительном преследовании. Кажется, она полностью успокоилась, только узнав, что он скрылся от нас при помощи небывалого колдовства.

Затем воцарилась гнетущая тишина. Отец, Ларсан, дядюшка Жак и я, мы все смотрим на нее и молчим. После событий этой ночи, после тайны Необъяснимой галереи, после прихода преступника в ее спальню, кажется, все наши мысли, обращенные к ней, говорят об одном: «Ты же знаешь тайну, расскажи ее нам, и мы спасем тебя».

Ах, как же мне хотелось спасти эту женщину от самой себя и от преступника! Мои глаза наполнились слезами сочувствия ее тайному горю, потому что наше желание все узнать причиняет ей страдание. Быть может, когда мы раскроем ее тайну, то совершится еще более ужасная драма, чем та, которая уже произошла? А что, если это ее погубит? Между тем уже ясно, что мадемуазель Станжерсон предпочтет скорее умереть, чем раскрыть свою тайну, а значит и секрет того, как преступник бежал из Желтой комнаты. Но кто же он? Кто?

Ока смотрела на нас отрешенно, как бы издалека, как будто нас и в комнате не было.

Нарушив молчание, господин Станжерсон заявил, что больше не намерен покидать спальню своей дочери и переедет сюда сегодня же, несмотря на все ее возражения. Озабоченный состоянием дочери, он умолял ее лечь в постель. Кажется, он уже просто не понимал, что говорит. Знаменитый профессор совершенно потерял голову и беспорядочно повторял отдельные бессвязные слова.

— Отец! — с жалостью остановила его мадемуазель Станжерсон, и мы отвернулись, чтобы не видеть рыданий этого седовласого старца.

Фредерик Ларсан, так же как и я, впервые после преступления в Желтой комнате находился в присутствии мадемуазель Станжерсон. Мы оба все эти дни настаивали на необходимости допросить несчастную, но он преуспел не больше меня. Нам был дан один и тот же ответ: девушка еще чересчур слаба, чтобы принять нас, допросы судебного следователя и без того достаточно ее утомили. Ясно, что мадемуазель Станжерсон просто не желала облегчить наши поиски. Это не поражало меня и не удивляло Ларсана. Правда, мы придерживались совершенно различных взглядов на преступление.

Отец и дочь плакали, а я ловил себя на мысли, которую повторял в глубине души: «Спаси ее! Спаси, но так, чтобы не скомпрометировать эту несчастную женщину. Преступник не должен заговорить!»

Но Робер Дарзак считает, что заставить этого человека молчать можно только уничтожив его. Однако имею ли я право обезвредить преступника таким способом? Не знаю. И все же, пусть только представится случай, я постараюсь убедиться, что это живой человек из плоти и крови, а не оборотень или дьявол. По крайней мере, хочу увидеть его труп, раз уж нельзя захватить этого негодяя живым!

Ну как объяснить этой женщине, которая даже не глядит на нас, что я готов на все ради ее спасения. Я решил было умолить ее довериться мне, объяснить в нескольких словах, что я угадал половину ее тайны и знаю, как преступник выбрался из Желтой комнаты. Но она попросила всех оставить ее одну, сославшись на усталость и желание немедленно отдохнуть, а господин Станжерсон поблагодарил нас и уговорил вернуться к себе.

Мы с Ларсаном откланялись и вышли с дядюшкой Жаком в галерею.

— Странно, — пробормотал сыщик и знаком пригласил меня в свою комнату.

На пороге он обернулся к старику:

— Вы его хорошо разглядели?

— Кого?

— Этого человека.

— Еще бы! У него большая рыжая борода и рыжие волосы.

— Таким же он показался и мне, — заметил я.

— И мне, — сказал Ларсан.

Великий Фред и я остались наконец одни в его комнате. Примерно с час мы обсуждали это происшествие со всех сторон. По мнению сыщика, человек скрылся через какой-то секретный выход, известный только ему одному.

— Потому что он знает этот замок, и прекрасно его знает, — повторял Фред.

— Это человек — высокого роста.

— У него именно тот рост, который нужен, — бормотал сыщик.

— Ну хорошо, я вас понимаю. А как вы объясните рыжую бороду и волосы?

— Чересчур большая борода и чересчур много волос. Все это фальшивое.

— Пожалуй, что так, — согласился я. — Вы по-прежнему думаете о Робере Дарзаке и не можете избавиться от этой мысли. А я уверен, что он невиновен.

— Тем лучше, и мне хотелось бы этого, но, право же, все против него. Вы заметили следы на ковре? Пойдите посмотрите.

— Я их видел. Это следы модных туфель, те же, что и на берегу пруда.

— Это следы Робера Дарзака! Будете отрицать?

— Здесь можно и ошибиться.

— А вы заметили, что следы этих шагов не возвращаются? Когда человек, преследуемый вами, выбежал из комнаты, его обувь почти не оставляла следов.

— Он мог просидеть в комнате несколько часов. Грязь на его туфлях высохла, и потом, он бежал очень быстро, вероятней всего, на носках.

Тут я прервал этот бесцельный и недостойный нас разговор, сделав Ларсану знак прислушаться. Там внизу кто-то закрыл дверь…

Мы быстро спустились вниз и вышли из замка. Я подвел его к маленькой комнате под террасой, на которую выходит окно поворотной галереи, и указал на закрытую теперь дверь. Снизу пробивалась полоска света.

— Сторож, — прошептал Фред.

— Зайдем туда, — ответил я, непонятно на что решаясь. Обвинить сторожа, что ли?

Я сильно постучал в дверь.

Возможно, некоторые решат, что мы явились сюда слишком поздно, что, как только преступник скрылся из галереи, нужно было немедленно искать его здесь. Но ведь беглец исчез так, будто его и не было! Раз уж он убежал от нас в тот момент, когда мы его почти схватили, то искать его ночью в парке было, конечно, совершенно бессмысленно.

Дверь распахнулась, как только я постучал. Спокойным голосом сторож поинтересовался, что нам угодно. Он был в рубашке и, вероятно, собирался ложиться, однако постель была еще не разобрана. Мы вошли в комнату.

— Вы еще не легли? — удивился я.

— Нет, — довольно грубо ответил сторож, — я только что вернулся с обхода по парку и по лесу и очень хочу спать. Доброй ночи.

— Еще недавно возле вашего окна стояла лестница.

— Какая лестница? Никакой лестницы я не видел. Доброй ночи, — и он бесцеремонно захлопнул перед нами дверь.

Я глянул на Ларсана. Тот был невозмутим.

— Новых перспектив это, скорее всего, не открывает, — пожал он плечами.

Однако настроение у него явно испортилось.

— Странно, — пробормотал он на обратном пути, — неужели я мог так ошибаться?

Скорее всего эти слова были произнесены с расчетом на то, что я их услышу.

— Во всяком случае, скоро мы все узнаем, — прибавил он, — после ночи наступит день».

XVIII. Рультабиль проводит круг между двумя шишками своего лба

(Выдержки из записной книжки Рультабиля, продолжение)

«Мы расстались на пороге наших комнат после меланхоличного рукопожатия. Я был рад, что посеял хоть тень сомнения в этом недостаточно методичном уме. Спать я не ложился и, ожидая рассвета, вышел из замка. Поиски следов, которые могли бы вести в замок, не дали никаких результатов, все было слишком перемешано и неясно.

Должен сказать, что я не придаю чрезмерного значения внешним признакам. Строить догадки о преступнике по следам его шагов мне кажется примитивным. На свете существует множество схожих следов, они могут, конечно, явиться отправной точкой, но считать их доказательствами, разумеется, невозможно.

В большом смятении духа я все же отправился на лужайку перед замком и принялся прилежно разглядывать все следы, которые там имелись. Мне необходимы были какие-нибудь отправные точки, чтобы, здраво рассуждая, ухватиться за какое-то звено и вытянуть на свет божий всю противоестественную цепь событий минувшей ночи. Легко сказать: рассуждать здраво! Но как? В отчаянии я уселся на камень и попытался собрать свои мысли. Чем я, собственно, сейчас занимаюсь? Черновой работой обыкновенного полицейского. Я мог и ошибиться, как любой полицейский инспектор, разглядывающий некие следы, которые откроют ему только то, что они захотят.

Я чувствую себя сейчас уступающим по части мышления агентам сыскной полиции, которые набили руку, почитывая романы Эдгара По и Конан Дойла. Ох уж эти сыщики от литературы, нагромождающие горы глупостей при помощи шагов на песке или отпечатка руки на стенке! И ты, Фредерик Ларсан, ты слишком много читал Конан Дойла. Шерлок Холмс заставляет тебя делать еще большие глупости, чем те, о которых ты читал в книгах. С их помощью ты уже готов арестовать невиновного и убедить судебного следователя и начальника сыскной полиции, что это преступник. Ты ждешь последнего доказательства или, скорее, первого попавшегося доказательства, несчастный.

Я тоже склонился над следами, которые может увидеть каждый, но лишь для того, чтобы заставить их войти в круг, очерченный моим разумом. Конечно, этот круг еще узок, но он и бесконечен, так как содержит только истину, а видимые признаки никогда не подавляли меня своей очевидностью. Им никогда не превратить меня в слепца, хуже чем в слепца, в человека, который умышленно плохо видит. Вот почему я восторжествую над твоими ошибками и над твоим примитивным мышлением, Фредерик Ларсан!

Неужели только потому, что события этой ночи выходят за рамки моих представлений, я отступлю и уткнусь носом в землю, как свинья, которая наудачу ищет в грязи свою пищу?

Рультабиль, друг мой, подними голову. События минувшей ночи не выходят из круга твоего разума, и ты это знаешь. Итак, подними голову, сожми руками шишки на лбу и отправляйся в Необъяснимую галерею, опираясь на свой разум, как Фредерик Ларсан опирается на свою трость, и ты быстро докажешь, что Великий Фред просто невежда.

С пылающей головой я поднялся в галерею и, не найдя там ничего нового, вынужден был согласиться со своим разумом, который подсказал мне чудовищную вещь. Боже, дай мне теперь силы отыскать и ощутимые доказательства, которые войдут в круг, начертанный мною между двумя шишками моего лба.

Жозеф Рультабиль. 30 октября. Полночь».

XIX. ГЛАВА, в которой Рультабиль угощает меня завтраком в трактире «Башня»

Только значительно позже Рультабиль передал мне свою записную книжку с описанием событий Необъяснимой галереи. В день же нашей встречи в Гландье он лишь подробно описал мне все, что вы теперь знаете, включая и те несколько часов, которые он провел в Париже на этой неделе. Впрочем, это поездка была для него совершенно бесполезной.

Итак, сегодня 2 ноября. То есть с ночи происшествия в галерее минуло три дня. Вызванный срочной телеграммой моего друга, с револьверами за пазухой я сижу в его комнате и слушаю, как он заканчивает свой удивительный рассказ. Во время разговора он непрерывно поглаживал выпуклые стекла пенсне, обнаруженного на столике, и по той радости, которую мой друг при этом испытывал, я понял, что этот предмет явился одним из доказательств, подтверждавших ход его рассуждений. Меня уже не удивляла необычность его выражений, которые можно понять, лишь предполагая его мысли, проникнуть в которые было нелегким делом.

— Что вы думаете о моем рассказе? — спросил он.

— Ну что ж, мне кажется, надо рассуждать следующим образом: нет сомнений, что преступник, которого вы преследовали, какое-то время находился в галерее…

Я остановился.

— Начав так хорошо, — воскликнул Рультабиль, — не следует столь быстро останавливаться! Итак, еще одно небольшое усилие.

— Я попытаюсь. Так как он находился в галерее, из которой затем исчез, причем выход через окно или дверь исключается, следовательно, он отыскал какую-то другую лазейку.

Жозеф Рультабиль посмотрел на меня с сожалением и объяснил, что я рассуждаю, как сапожник.

— Что я говорю, как сапожник! Вы рассуждаете, как Фредерик Ларсан.

Его отношение к знаменитому сыщику менялось почти непрерывно в зависимости от того, подтверждали ли выводы Ларсана его собственные соображения или противоречили им. То он восклицал: «Фред действительно силен!», то стонал: «Какое животное!»

Мы вышли в парк и направились к выходу, но звук удара ставни о стену заставил нас повернуть головы. В одном из окон левого крыла замка показалось румяное и бритое лицо незнакомого мне человека.

— Артур Ранс, — пробормотал Рультабиль сквозь зубы, — значит, этой ночью он был в замке, а я ничего и не знал. Но что он здесь делает?

Когда мы удалились от замка на значительное расстояние, я поинтересовался, откуда он знает этого человека. Рультабиль напомнил мне свой утренний рассказ. Артур Ранс и был тем самым американцем из Филадельфии, с которым он выпивал на приеме в Енисейском дворце.

— Но кажется, он собирался сразу же покинуть Францию?

— В том-то и дело. Поэтому видеть его не только во Франции, но и здесь, в Гландье, для меня полная неожиданность. Вероятно, он явился сюда вчера еще до обеда. Почему же привратники не предупредили меня?

Мы как раз приближались к дворницкой, и я вспомнил, что еще не знаю, как он добился освобождения привратников. Супруги Бернье заметили наше приближение, и приветливая улыбка осветила их довольные лица. Казалось, все неприятные воспоминания о кратковременном заключении изгладились у них в памяти. Мой друг поинтересовался временем прибытия Артура Ранса, но привратники и не слыхали о его появлении в замке. Вероятно, он приехал накануне вечером, хотя ворота они ему не открывали. Американец, любитель пеших прогулок, не хотел, чтобы его встречала коляска. Он имел обыкновение выходить на вокзале городка Сен-Мишель и идти в замок пешком через лес. Обычно он подходил со стороны пещеры Святой Женевьевы, перебирался через невысокую решетку и попадал с парк.

По мере того как привратники говорили, Рультабиль мрачнел все больше и больше. А он-то полагал, что изучил и людей и местность, короче, все, что так или иначе связано с Гландье. И вдруг выясняется, что Артур Ранс бывал здесь уже неоднократно. Раздосадованный, он принялся выспрашивать подробности.

— Вы говорите, что Артур Ранс обыкновенно ходил в замок пешком, но когда же он был здесь в последний раз?

— Точно не знаю, — ответил Бернье, — мы же сидели в тюрьме, и потом, этот господин никогда не проходил через наши ворота. Уезжая, он тоже не пользовался нашими услугами.

— Ну хотя бы когда он появился здесь впервые?

— Пожалуй, лет девять тому назад.

— И сколько раз на вашей памяти он приезжал в Гландье?

— Вероятно, три, если не больше.

— А когда вы видели его в последний раз — не отступал Рультабиль.

— За неделю до происшествия в Желтой комнате, — ответил привратник.

Рультабиль повернулся к госпоже Бернье.

— Значит, в выемке паркета? — спросил он.

— В небольшом углублении, — подтвердила жена привратника.

— Спасибо, — поблагодарил Рультабиль, — и хорошенько подготовьтесь к сегодняшнему вечеру. — Произнеся эту фразу, он приложил палец к губам, призывая к молчанию.

Мы вышли из парка и зашагали по направлению к трактиру.

— Вам приходилось бывать здесь без меня? — спросил я Рультабиля.

— Несколько раз заходил.

— Обычно вы обедаете в замке?

— Да, Ларсану и мне накрывают в одной из наших комнат.

— Господин Станжерсон не приглашал вас к обеду?

— Ни разу.

— Может быть, ваше присутствие в замке утомляет его?

— Не знаю. Во всяком случае, внешне он не дает нам этого почувствовать.

— И никогда ни о чем вас не спрашивает?

— Никогда! Мне кажется, он все еще погружен в состояние человека, сотрясающего дверь Желтой комнаты, где в это время убивают его дочь, и который, взломав эту дверь, не находит убийцы. Он убежден, что поскольку ему ничего не удалось обнаружить на месте преступления, то мы и подавно ничего не сможем найти. Но, зная предположения Ларсана, он считает своим долгом не мешать нам.

Затем Рультабиль рассказал мне, как он освободил привратников.

— Я попросил господина Станжерсона написать на листе бумаги следующие слова: «Обязуюсь сохранить у себя на службе моих верных привратников — Бернье и его жену, что бы они ни сказали». И подписаться.

— При помощи этой фразы, — объяснил я профессору, — мне удастся заставить заговорить этих несчастных.

Все вышло, как я и предполагал. Прочтя обязательство профессора, предъявленное им судебным следователем, Бернье заговорили. Не опасаясь больше потерять свое место, они признались в том, что так тщательно скрывали.

Привратники частенько браконьерствовали в поместье профессора Станжерсона и в ночь преступления охотились неподалеку от места происшествия. Добытых таким путем зайцев Бернье продавали хозяину «Башни», который кормил ими своих посетителей и сбывал в Париж. Такую нехитрую истину я угадал в первый же день. Вспомните фразу, послужившую нам пропуском в этот трактир: «Теперь нам придется есть говядину!» Эти слова я услышал тем же утром у решетки парка. Вы их тоже слышали, но не придали им значения. Помните, подойдя к решетке, мы на минуту остановились, чтобы взглянуть на работу Фредерика Ларсана. В это же время стоявший позади нас трактирщик сказал кому-то из домашней прислуги: «Теперь нам придется есть говядину».

Почему «теперь»? В таком таинственном деле нельзя упускать ни одной мелочи. Следует попытаться отыскать смысл во всем. Мы прибыли в поселок, взбудораженный страшным преступлением, и поэтому «теперь» означало для меня «после преступления». С самого начала я пытался отыскать связь между этой фразой и происшествием. Мы отправились завтракать в «Башню». Я произнес эту фразу и по смущенному виду папаши Матье заключил, что, кажется, попал в точку. В это время я узнаю об аресте привратников, которых трактирщик считает своими друзьями.

Теперь, когда привратники арестованы, придется есть говядину, заключил я. Нет привратников — нет и дичи. Ненависть папаши Матье к сторожу господина Станжерсона, ненависть, которую, как он уверял, разделяли и привратники, навела меня на мысль о браконьерстве. Привратников не было дома в момент преступления, это очевидно. Но почему? В связи с преступлением? Уже в то время по причинам, о которых вы узнаете позже, я полагал, что убийца не имеет сообщников. В тайне между мадемуазель Станжерсон и этим человеком привратникам места не было. Браконьерство же все как будто объясняло. При вас я забрался в их домик и обнаружил под кроватью силки и медную проволоку.

«Черт возьми, — подумал я, — вот почему привратники были в парке той ночью. Не удивительно, что они молчат у судебного следователя даже под угрозой такого тяжелого обвинения, как соучастие в преступлении». Браконьерство спасало их, конечно, от суда, но препятствовало дальнейшей службе в замке, и так как они не были замешаны в преступлении, то полагали, что их невиновность рано или поздно будет доказана, а браконьерство останется неизвестным. Во всяком случае, заговорить они всегда могли. Я лишь ускорил их признание посредством обязательства, подписанного господином Станжерсоном. Они сознались и были немедленно выпущены на свободу. За что, кстати говоря, весьма мне признательны.

Почему я не освободил их раньше? Да просто не был еще вполне уверен, что в их деле замешано только браконьерство. Надо было сперва оглядеться. Постепенно моя уверенность окрепла, а накануне происшествия в Необъяснимой галерее, испытывая нужду в верных людях, я решил привлечь их на свою сторону и прервал этот нелепый арест. Вот и все.

Я вновь подивился неумолимой логике рассуждений моего друга, которая помогла ему разобраться в этом запутанном деле с привратниками.

«В ближайшее время, — подумалось мне, — он с такой же простотой объяснит нам события тревожных ночей Желтой комнаты и Необъяснимой галереи».

На этот раз хозяина в трактире не было, и нас встретила его жена, довольная и сияющая. Я уже описывал зал, где мы теперь находились, и эту очаровательную молодую белокурую женщину, которая тут же подала нам завтрак.

— Как поживает папаша Матье? — поинтересовался Рультабиль.

— Почти без улучшения, сударь. Он все еще в постели.

— Ревматизм не проходит?

— Нет. Прошлой ночью пришлось сделать ему укол морфия. Только это лекарство и успокаивает его боли.

Она говорила ласковым и приветливым голосом. Это была действительно красивая женщина, несколько вялая, с большими кругами под томными глазами. Папаше Матье, когда его не терзал ревматизм, можно было позавидовать. Но была ли она счастлива с таким грубияном? Судя по сцене, которую нам довелось наблюдать прошлый раз, этого не скажешь, и, тем не менее, ничто в поведении этой женщины не говорило об отчаянии.

Она ушла на кухню, оставив нам бутылку превосходного сидра.

Рультабиль наполнил наши бокалы, зажег свою трубку и, не торопясь объяснил мне наконец причину, побудившую его вызвать меня в Гландье с револьверами.

— Мой дорогой друг, — сказал он, наблюдая за клубами дыма, уплывающими к закопченному потолку, — сегодня вечером я ожидаю появления преступника.

Воцарилось молчание, которое я не решался нарушить.

Затем он продолжал:

— Вчера поздно вечером ко мне зашел Робер Дарзак и сообщил, что завтра, то есть уже сегодня утром, он принужден будет уехать в Париж. Причины, заставляющие его предпринять эту поездку, были, как всегда, неотложны и таинственны. Неотложны, ибо он вынужден был уехать, и таинственны — потому что не мог их мне объяснить.

«Я уезжаю, — сказал он, — а между тем я дорого бы дал, чтобы не покидать сейчас мадемуазель Станжерсон».

Он не скрыл от меня, что ей, вероятно, вновь угрожает опасность.

«Я не удивлюсь, если следующей ночью вновь что-либо произойдет, — признался Дарзак, — но, тем не менее, я должен уехать и смогу вернуться в Гландье только послезавтра утром».

Мысль о возможной опасности пришла в голову из-за удивительных совпадений, которые существовали между его отлучками и покушениями на мадемуазель Станжерсон. В ночь Необъяснимой галереи он должен был оставить Гландье. В ночь Желтой комнаты он также не мог быть в замке, и мы знаем, что профессора действительно не было. Во всяком случае, мы это предполагаем по его словам.

Если он, тем не менее, вновь уезжает, значит, была необходимость подчиниться чьей-то более сильной воле. Я поинтересовался, не желание ли мадемуазель Станжерсон гонит его из замка. Дарзак горячо поклялся, что принял решение совершенно самостоятельно и именно поэтому опасается нового покушения, хотя бы из-за всех совпадений, на которые постоянно и довольно прозрачно намекает судебный следователь.

«Если что-либо случится с мадемуазель Станжерсон, это будет ужасно и для нее и для меня. Для нее — так как она снова окажется между жизнью и смертью. Для меня потому, что, защищаясь от обвинений, я не смогу рассказать, где находился. Я полностью отдаю себе отчет в подозрениях судебного следователя и Фредерика Ларсана, который следовал за мной по пятам во время моей прошлой отлучки в Париж. Кстати, пришлось приложить немало усилий, чтобы избавиться от его опеки. Оба этих человека недалеки от того, чтобы поверить в мою виновность».

«Назовите же мне имя преступника, — вскричал я, — ведь вы его знаете!»

«Откуда мне его знать?» — смущенно пробормотал Дарзак.

«От мадемуазель Станжерсон», — тотчас ответил я.

Дарзак так побледнел, что на секунду я испугался, уж не лишится ли он чувств. Стало ясно, что я угадал — мадемуазель Станжерсон и ее жених знают имя убийцы.

Немного придя в себя, он сказал мне:

«Я полагаюсь на вас, господин Рультабиль. С тех пор как вы здесь, я смог оценить ваш ум и вашу исключительную изобретательность. Может быть, я и напрасно опасаюсь покушения завтрашней ночью, но необходимо избежать неприятных случайностей и сделать такое покушение невозможным. Примите все необходимые меры для охраны мадемуазель Станжерсон. Сделайте так, чтобы проникнуть в ее комнату было невозможно. Бодрствуйте, бродите вокруг, как сторожевая собака, не спите, не давайте себе ни минуты покоя. Человек, которого мы опасаемся, невероятно коварен, равного ему на свете еще не было. Именно это его коварство и спасет мадемуазель Станжерсон, если вы будете охранять ее. Он обязательно проведает, что вы не спите, и поостережется что-либо предпринимать».

«Вы говорили об этом господину Станжерсону?»

«Нет».

«Почему?»

«Потому что я не хочу услышать от него то же, что и от вас: «Вы знаете имя убийцы!» Заговори я с ним на эту тему, и господин Станжерсон, возможно, решил бы, что мои мрачные предчувствия основаны не только на совпадениях. Он посчитал бы их весьма странными, чтобы не сказать больше. Все это, господин Рультабиль, я говорю потому, что очень вам доверяю. Вы не станете меня подозревать».

Бедный Робер Дарзак! Он страдал и говорил совершенно невпопад. Я испытывал к нему жалость, прекрасно понимая, что он скорее умрет, чем назовет мне имя преступника. Точно так же, как и мадемуазель Станжерсон, которая готова погибнуть ради того, чтобы имя человека из Желтой комнаты и Необъяснимой галереи осталось неизвестным. Этот негодяй держит в своих руках ее или их обоих, и они больше всего опасаются того, что профессор Станжерсон может что-то узнать.

Я дал понять моему собеседнику, что он сказал вполне достаточно, и пообещал всю ночь не ложиться спать, охраняя мадемуазель Станжерсон. Он настаивал, чтобы я организовал непроходимую охрану вокруг ее комнаты, будуара, где спали обе сиделки, и гостиной, где с момента происшествия в Необъяснимой галерее ночевал господин Станжерсон.

Робер Дарзак просил меня не только обезопасить комнату мадемуазель Станжерсон, но и сделать это настолько явно, чтобы преступник отказался от своих намерений и исчез, не оставляя следов. Я так и понял его последнюю фразу: «Когда я уеду, вы можете поведать о своих подозрениях на ближайшую ночь господину Станжерсону, дядюшке Жаку, Фредерику Ларсану, кому угодно и организовать до моего возвращения охрану, выступая ее инициатором».

Он ушел, бедняга, не понимая, что говорит. Мои глаза кричали ему вслед, что я угадал три четверти его секрета. Он, должно быть, совсем растерялся, если пришел ко мне в подобный момент. Нелегко же ему было оставлять мадемуазель Станжерсон, без конца перебирая в уме все эти трагические совпадения.

Когда его шаги замерли в конце галереи, я задумался. Вероятно, придется быть более хитрым, чем сама хитрость. Убийце следует дать ясно понять, что сегодня ночью ожидают его прихода. Ни за что на свете он не должен проникнуть в комнату мадемуазель Станжерсон, и если для этого потребуется его убить, что ж, я пойду и на это. Однако в то же время следует дать преступнику возможность подойти достаточно близко, чтобы разглядеть наконец его лицо и освободить мадемуазель Станжерсон от ее ужасной тайны.

— Да, мой друг, — сказал Рультабиль, положив трубку на стол и осушая стакан, — я должен наконец убедиться, что это именно то лицо, которое входит в круг, очерченный моим разумом.

В этот момент хозяйка внесла яичницу с салом, шипящую на сковородке. Рультабиль пошутил с ней, и в ответ мы также услышали веселую шутку.

— Наша хозяйка явно оживает, — заметил Рультабиль, — когда папаша Матье, измученный своим ревматизмом, оказывается прикован к постели. Вы не находите?

Но эта женщина уже меня не интересовала. Я находился под впечатлением последних слов своего друга и странного поступка Робера Дарзака.

После завтрака, когда мы снова остались одни, Рультабиль продолжал:

— Посылая вам телеграмму нынче утром, я еще исходил только из предположения Дарзака: «Убийца, может быть, объявится сегодня ночью». Теперь же можно сказать, что он определенно пожалует, и я его жду.

— С чего вы решили? Быть может…

— Молчите, — улыбнулся Рультабиль, — не продолжайте, а то скажете глупость. Я это знаю еще с половины одиннадцатого утра, то есть еще до вашего приезда, и, следовательно, раньше, чем мы увидели в окне Артура Ранса.

— Но почему именно с этого времени?

— Потому что в половине одиннадцатого я понял, что мадемуазель Станжерсон предпринимает столько же усилий, чтобы обеспечить убийце возможность проникнуть этой ночью в ее комнату, сколько предпринял бедняга Дарзак, обращаясь ко мне в надежде воспрепятствовать этому.

— Что вы говорите! — воскликнул я. — Возможно ли это? Вы же сами сказали, что мадемуазель Станжерсон обожает Робера Дарзака.

— Конечно, сказал, потому что это чистейшая правда.

— Но не находите ли вы странным…

— Все странно в этом деле, мой друг, но поверьте то «странное», что вы уже знаете, не идет ни в какое сравнение с тем, что вам еще только предстоит узнать.

— Приходится предположить, что мадемуазель Станжерсон и преследующий ее негодяй переписываются друг с другом.

— А почему бы и нет? Вы вполне можете это допустить. Вспомните о письме на столике мадемуазель Станжерсон, оставленном убийцей в ночь происшествия в Необъяснимой галерее, и о его исчезновении. Кто может поручиться, что убийца не требует в письме от несчастной жертвы очередного свидания и, наконец, что он, убедившись в отъезде господина Дарзака, не потребовал свидания сегодня ночью?

В этот момент дверь трактира широко распахнулась. На пороге показался Артур Ранс, приветствовавший нас достаточно флегматично.

XX. Поступок мадемуазель Станжерсон

— Вы меня узнаете? — поинтересовался Рультабиль.

— Конечно, — ответил Артур Ранс, — вы — парнишка из буфета. (Стоило видеть, как вспыхнуло от гнева лицо Рультабиля при этом обращении.) Я специально пришел сюда, чтобы пожать вам руку. Веселый вы мальчуган.

После взаимного рукопожатия Рультабиль представил мне господина Артура Ранса и, несколько принужденно смеясь, предложил ему разделить нашу трапезу.

— Спасибо, — почти без акцента ответил американец, — я уже завтракал с господином Станжерсоном.

— А я полагал, что не увижу вас больше, — заметил Рультабиль, — вы же должны были покинуть Францию на следующий день после приема в Елисейском дворце.

Внешне мы с Рультабилем держались достаточно непринужденно, но на самом деле ловили каждое слово нашего собеседника. Бритое, цвета спелой сливы, лицо американца, его распухшие веки и нервное, подергивающееся лицо — все это выдавало в нем законченного алкоголика. Как мог этот человек оказаться сотрапезником господина Станжерсона? В чем причина его близких отношений с известным профессором?

Через несколько дней я узнал от Ларсана, который, как и я, был удивлен и заинтригован присутствием американца и поэтому собрал о нем необходимые сведения, что Артур Ранс принялся усиленно прикладываться к спиртному лет пятнадцать назад, то есть после отъезда из Филадельфии профессора Станжерсона и его дочери. В филадельфийскую пору своей жизни Станжерсоны часто встречали этого ученого — одного из наиболее уважаемых френологов Нового Света. Однажды он сказал большую услугу мадемуазель Станжерсон, остановив с опасностью для жизни лошадей, понесших ее коляску. Возможно, что именно после этого случая кратковременная дружба связала Артура Ранса и дочь профессора. Однако ничто не давало оснований предполагать взаимную любовь.

Откуда мог Фредерик Ларсан получить эти сведения? Он мне этого не сказал, хотя и был в них абсолютно уверен.

Зная эти подробности в тот момент, когда Артур Ранс присоединился к нам в трактире «Башня», мы уделили бы ему гораздо меньше внимания. На вид американцу было лет сорок пять.

На вопрос Рультабиля он ответил достаточно просто:

— Узнав о покушении, я задержал свой отъезд, так как хотел непременно убедиться, что мадемуазель Станжерсон вне опасности. И я не уеду, пока она не поправится окончательно.

Артур Ранс завладел разговором и, избегая отвечать на вопросы Рультабиля, стал излагать нам свою версию о событиях в Желтой комнате, которая недалеко ушла от мнения Фредерика Ларсана. Он не называл никаких имен, однако легко было догадаться кого он имеет в виду. Он сообщил также, что знает о попытках Рультабиля распутать тайну Желтой комнаты, и сказал, что господин Станжерсон поведал ему о событиях Необъяснимой галереи. Ясно было, что американец во всем подозревает Робера Дарзака. Несколько раз он подчеркнуто сокрушался, что господин Дарзак отлучается из замка именно в дни таинственных драм, и мы прекрасно понимали, что означают эти намеки. В довершение всего объявил, что Робер Дарзак поступил очень ловко, устроив в замке молодого репортера, который в конце концов и вне всякого сомнения отыщет преступника. Он произнес эту фразу достаточно насмешливо и, распрощавшись, вышел из «Башни». Рультабиль через окно следил за тем, как американец не торопясь удаляется в сторону замка.

— Странный тип, — сказал мой друг.

— Вы думаете, что он останется здесь на ночь?

К моему удивлению, Рультабиль ответил, что это ему совершенно безразлично.

После завтрака мы отправились в лес, и Рультабиль привел меня к гроту Святой Женевьевы, все время болтая о каких-то пустяках и ни слова не говоря о тех делах, которые его действительно занимали. Начинало темнеть, а репортер все еще не предпринимал никаких мер. Я поделился с ним этими опасениями, когда наступил вечер и мы вернулись к нему в комнату. Рультабиль успокоил меня, заявив, что все необходимые меры уже приняты и беспокоиться не о чем — на этот раз преступник не убежит. Так как я продолжал настаивать, напомнив ему исчезновение в галерее и предположив, что подобное событие может повториться, Рультабиль довольно странно ответил мне, что именно этого он и желает и, более того, именно на это и надеется. Я замолчал, зная по опыту, что мои дальнейшие расспросы останутся без ответа. Рультабиль уверил меня, что с раннего утра он и привратники достаточно внимательно наблюдают за замком, и если никто из посторонних не появится, то относительно всех обитателей замка он абсолютно спокоен.

Когда он наконец поднялся и сделал мне знак следовать за ним, было около половины седьмого. Не соблюдая никаких предосторожностей и не стараясь приглушить шум наших шагов, мы прошли по правой галерее до площадки лестницы и пересекли ее. Затем по левому крылу мы миновали комнаты профессора Станжерсона. В конце этой галереи, не доходя до башни, находилось помещение, которое занимал Артур Ранс. Галерея упиралась в его дверь, находившуюся, таким образом, точь-в-точь напротив окна, где в ночь Необъяснимой галереи дежурил дядюшка Жак. С порога комнаты Артура Ранса можно было видеть лестничную площадку, а также левое и правое крыло галереи, но поворотная галерея при этом, конечно, не просматривалась.

— Поворотную галерею я беру на себя, — сказал Рультабиль, — вы же устроитесь здесь.

С этими словами мы вошли в маленькую треугольную комнатку, скорее даже кладовку без окон, выходившую в галерею и расположенную наискось от комнаты Артура Ранса. Из своего укрытия я мог видеть все, что происходило в галерее, и, сверх того, наблюдать за помещением американца. Дверь моего убежища была застеклена, но свет из ярко освещенной галереи сюда почти не проникал. Это был идеальный наблюдательный пункт. Здесь мне предстояло сыграть роль полицейского или, проще говоря, обыкновенного шпиона. Во мне заговорила профессиональная гордость. Что, если бы старшина коллегии адвокатов увидел меня здесь? А Рультабилю даже и в голову не пришло, что я могу отказать ему в этой услуге. Конечно, я сделаю все, что он просит, во-первых, потому что не хочу показаться в его глазах трусом, а во-вторых… во-вторых, потому что поздно отказываться. Раньше-то я не испытывал подобных сомнений, мое любопытство было сильнее. И потом, ведь мне предстоит участвовать в спасении жизни женщины. Любые профессиональные чувства умолкают перед этим благородным намерением. Мы возвращались назад по галерее. Почти перед нами из гостиной мадемуазель Станжерсон вышел дворецкий, накрывавший на стол к обеду, так как последние три дня профессор обедал со своей дочерью. Дверь осталась полуоткрытой, и мы ясно увидели, как мадемуазель Станжерсон, пользуясь отсутствием прислуги и тем, что ее отец наклонился поднять с пола оброненную ею же вилку, поспешно вылила содержимое какого-то пузырька в стакан с вином господина Станжерсона.

XXI. В засаде

Этот жест, потрясший меня, оставил Рультабиля совершенно равнодушным. В его комнате я получил последние наставления на предстоящую ночь, причем о сцене, которая только что разыгралась перед нашими глазами, он даже и не вспоминал.

Сперва мы должны были пообедать. Затем я отправлюсь на свой наблюдательный пост и буду там ждать, пока что-нибудь не увижу.

— Если что-то бросится вам в глаза раньше меня, — объяснял Рультабиль, — подайте мне знак. Наш незнакомец может явиться не из поворотной галереи, а каким-нибудь иным путем, и тогда вы увидите его первым, так как перед вами открыта вся перспектива. Вам потребуется только дернуть шнурок портьеры на окне рядом с кладовкой. Портьера упадет и закроет окно, образуя темное пятно там, где прежде находилось светлое, поскольку галерея ярко освещена. Чтобы это сделать, необходимо всего лишь вытянуть руку из вашего укрытия. Я сразу увижу затемнение из окна поворотной галереи и пойму, что это значит.

— И тогда?

— Тогда я появлюсь на углу поворотной галереи.

— А что буду делать я?

— Вы двинетесь мне навстречу, вслед за этим человеком, но я буду уже рядом с ним и увижу наконец, вписывается ли его лицо в круг моих предположений.

— Начертанный при помощи разума, — с улыбкой подсказал я.

— Ваш юмор неуместен, Сэнклер.

— Ну, а если человек убежит?

— Тем лучше, — флегматично ответил Рультабиль, — я и не стремлюсь захватить его. Он сможет без труда убежать, например, по лестнице через вестибюль первого этажа, причем даже раньше, чем вы окажетесь на площадке. Вы же будете в самом конце галереи. Пускай и бежит себе на здоровье, но только после того, как я увижу его лицо. Затем я устрою все так, чтобы он умер для мадемуазель Станжерсон, даже оставаясь в живых. Если я его захвачу, Робер Дарзак и мадемуазель Станжерсон, возможно, мне этого никогда не простят! А я дорожу их уважением. Только что на моих глазах она вливает снотворное в стакан своего отца, чтобы предстоящий разговор с собственным убийцей не разбудил несчастного старика. Невелика же будет ее благодарность, если затем я доставлю господину Станжерсону этого негодяя со связанными руками. Судя по ее просветлевшему лицу в ночь Необъяснимой галереи, это просто счастье, что ему удалось так ловко обвести нас вокруг пальца. Для спасения несчастной нужно не захватить его, а заставить замолчать любым способом. Но убить человека — это, знаете ли, не так просто! Если только он не даст мне повода, разумеется. С другой стороны, заставить его замолчать без всякой помощи мадемуазель Станжерсон… К счастью, мой друг, я все угадал, и увидеть сегодня вечером его лицо — это все, что мне нужно.

— Но вы же его видели в тот вечер, прыгнув в комнату.

— Плохо, не забывайте, что свеча стояла на полу, и затем, эта борода.

— А сегодня вечером ее больше не будет?

— Обязательно будет, но в галерее светло, и, кроме того, теперь, когда я знаю… Моим глазам достаточно будет только глянуть.

— Но если мы не собираемся его ловить, то зачем нам оружие?

— Когда этот человек поймет, что я его знаю, он будет способен на все. Тогда нам придется защищаться.

— И вы уверены, что он придет сегодня вечером?

— Абсолютно уверен. В половине одиннадцатого утра мадемуазель Станжерсон под каким-то предлогом отпустила своих сиделок на целые сутки. Во время их отсутствия она разрешила своему отцу дежурить вместо них в будуаре, и он с радостью принял это предложение. Отъезд господина Дарзака и то, что он мне сказал, чрезвычайные меры, принятые с целью остаться в одиночестве, не оставляют в этом сомнения. Мадемуазель Станжерсон подготавливает приход преступника, который Робер Дарзак стремился не допустить.

— Это ужасно!

— Безусловно.

— А то, как она постаралась усыпить своего отца! Вы видели?

— Да.

— Возвращаясь к сегодняшней ночи, нас только двое?

— Четверо. На всякий случай дежурят привратник и его жена. В сущности, я считаю их дежурство бесполезным. Но на случай убийства Бернье может пригодиться.

— Вы думаете, дело может зайти так далеко?

— Да, если он того пожелает.

— Почему бы не предупредить дядюшку Жака? Сегодня он вам не нужен?

— Нет, — резко ответил Рультабиль.

Я замолчал, но желание понять его сокровенные мысли не давало мне покоя.

— Давайте позовем Ранса, Он может быть нам очень полезен.

— Вы непременно желаете поведать секреты мадемуазель Станжерсон всем на свете, — недовольно сказал Рультабиль. — Пойдемте-ка лучше обедать, сегодня вечером нам накрывают у Ларсана, если только он не гоняется по всему Парижу за Робером Дарзаком. Наш бравый сыщик следует за ним как тень. Впрочем, к ночи Ларсан объявится в любом случае. И тут уж я не упущу своего шанса.

В этот момент в соседней комнате послышался какой-то шум.

— А вот и он, легок на помине, — сказал Рультабиль.

— Если я вас правильно понял, то Ларсану и намекать нельзя на нашу ночную экспедицию, не так ли?

— Конечно, мы действуем под нашу собственную ответственность.

— Зато и слава достанется только нам!

— Вы угадали, — ответил Рультабиль, недобро усмехаясь.

Мы зашли к Фредерику Ларсану, который сообщил, что он только недавно вернулся из Парижа, и пригласил нас за стол. Обед прошел в прекрасном настроении, и я сразу понял, в чем тут дело: и Ларсан и Рультабиль были уверены, что каждый из них находится на верном пути.

Рультабиль сообщил Великому Фреду, что я явился его навестить по собственной инициативе и уеду в Париж на следующее утро одиннадцатичасовым поездом, увозя статью с описанием основных таинственных событий в замке Гландье. Ларсан вежливо улыбнулся, давая понять, что его не проведешь, но, как деликатный человек, он не желает лезть в чужие дела.

Очень осторожно Ларсан и Рультабиль заговорили о присутствии в замке Артура Ранса, его прошлом и в особенности о его странных отношениях с нашими хозяевами.

Внезапно мне показалось, что Ларсан почувствовал какое-то недомогание, он начал говорить с трудом, запинаясь и растягивая слова.

— Я думаю, господин Рультабиль, что нам здесь больше нечего делать и, вероятно, вскоре мы с вами покинем Гландье.

— И я так думаю, господин Фред, — подтвердил мой друг.

— Значит, и вы полагаете, что дело заканчивается?

— Да, мне кажется, что здесь нам больше ничего узнать не удастся.

— Вы подозреваете кого-нибудь?

— А вы?

— Безусловно.

— Ну и я тоже, — заключил Рультабиль.

— По-вашему, это одно и то же лицо?

— Не думаю, если только вы не изменили своего мнения, — ответил Рультабиль и с вызовом добавил: — Господин Дарзак — честный человек!

— Что ж, я смотрю на это иначе. Итак, будем бороться?

— Да, и я непременно одолею вас, господин Ларсан.

— Молодость не знает сомнений ни в чем, — кисло улыбнулся Ларсан, пожимая нам на прощание руки.

— Ни в чем! — как эхо отозвался Рультабиль.

Вдруг Ларсан, вставший было, чтобы нас проводить, схватился за грудь и пошатнулся. Он сильно побледнел и даже принужден был опереться на Рультабиля, чтобы не упасть.

— Что это со мной, — пробормотал он, — неужели я отравился?

Он посмотрел на нас блуждающим взглядом, опустился в кресло, и больше нам не удалось добиться от него ни слова. Мы очень встревожились и за себя тоже, так как ели одни и те же блюда. Отяжелевшая голова сыщика свесилась на плечо, а веки закрылись. Рультабиль склонился к его груди и прислушался. Когда он выпрямился, его взволнованное лицо стало совершенно спокойным.

— Он спит.

Осторожно прикрыв за собой дверь, Рультабиль увлек меня в свою комнату.

— Снотворное? — спросил я. — Мадемуазель Станжерсон, вероятно, решила сегодня вечером усыпить весь дом.

— Может быть, — рассеянно ответил Рультабиль, думая, видимо, о другом.

— Но мы-то, — воскликнул я, — не наглотались ли и мы того же самого зелья?

— Вы что, плохо себя чувствуете? — хладнокровно поинтересовался Рультабиль.

— Нет как будто.

— Вам хочется спать?

— Нисколько!

— Тогда закурите-ка лучше это, мой друг, и перестаньте волноваться. — С такими словами Рультабиль протянул мне одну из сигар, которыми его снабдил Робер Дарзак, а сам затянулся своей трубкой.

Мы замолчали. Сидя в кресле, Рультабиль непрерывно курил, нахмурив лоб и устремив взгляд в невидимые мне дали. Около десяти часов он снял ботинки и, сделав мне знак последовать его примеру, прошептал так тихо, что я скорее угадал, чем расслышал его слова:

— Приготовьте револьвер.

Я вынул из кармана пиджака оружие.

— Зарядите его, — приказал он.

Я повиновался. В одних носках мы направились к двери и, едва дыша, приоткрыли ее. Дверь даже не скрипнула. Выйдя в поворотную галерею, Рультабиль осмотрелся, затем махнул мне рукой, и я отправился на свой наблюдательный пост. Неожиданно мой друг, мягко ступая, быстро догнал меня и поцеловал на прощанье, а затем с теми же предосторожностями вернулся в свою комнату. Удивленный этим поцелуем и немного взволнованный, я беспрепятственно пересек лестничную площадку и направился к своему чуланчику. Перед тем как войти, я внимательно осмотрел шнурок, поддерживавший тяжелую портьеру. Действительно, достаточно только коснуться его пальцем, и тяжелая портьера сразу закроет окно, подавая Рультабилю условный сигнал.

Звук шагов заставил меня замереть перед дверью Артура Ранса. Значит, он был еще в замке, но обедал, вероятно, у себя в комнате. Во всяком случае, я не видел его за столом хозяев в тот момент, когда мы оказались невольными свидетелями поступка мадемуазель Станжерсон.

В чуланчике я освоился достаточно быстро. Ярко освещенная анфилада галереи и впрямь давала мне превосходную возможность увидеть все, что там могло произойти. Но что должно было произойти? Я с беспокойством вспомнил поцелуй Рультабиля: так целуют друзей только в минуты смертельной опасности. Что ж, посмотрим! Я сжал рукоятку револьвера. Нельзя сказать, что я великий герой, но уж во всяком случае и не трус.

Так прошло около часа. За это время ничего особенного не произошло. Ливень, который начался часов около девяти, теперь перестал.

Рультабиль полагал, что раньше полуночи, по всей вероятности, ничего не случится, однако было не больше половины двенадцатого, когда я услышал легкий скрип петель и дверь комнаты Артура Ранса отворилась. Так как дверь открывалась наружу, то разглядеть то, что происходило в комнате, было невозможно.

Из парка, кажется уже в третий раз, донесся странный шум. До этого момента я не обращал на него никакого внимания, как не обращают внимания на вопли котов, разгуливающих по ночам под водосточными трубами. Однако на этот раз мяуканье было настолько своеобразным, что мне невольно пришли на ум рассказы о проделках Божьей благодати. Я вздрогнул — случайно или нет, но до сих пор ее крики сопровождали все драмы, происходившие в Гландье.

Тотчас же я увидел человека, вышедшего из комнаты Артура Ранса и закрывшего за собой дверь. Сперва я его не узнал, так как, стоя спиной ко мне, он склонился над каким-то довольно объемистым тюком. Но тут он повернулся, и я увидел… кого бы вы думали? Человека в зеленом! Да, в сей поздний час из комнаты Артура Ранса вышел именно сторож, и лицо его выражало явное беспокойство. Он был все в том же костюме, в котором я увидел его возле «Башни» в первый день моего приезда в Гландье.

Когда вопль Божьей благодати повторился вновь, сторож оставил свой тюк и подошел к окну. Я затаил дыхание, опасаясь выдать свое присутствие. Остановившись у окна и прижав лоб к стеклу, он всматривался в темноту парка. Прошло около минуты, ночь была светлой, но луна временами исчезала за тучами. Наконец Человек в зеленом дважды поднял руки, подавая знак, значение которого я не понял, затем он поднял свой тюк и двинулся к лестничной площадке.

Рультабиль просил меня развязать шнурок, если я что-нибудь увижу, но было ли это то, чего ожидал Рультабиль? А впрочем, это уже не мое дело, следует просто выполнить данное мне поручение. Я дернул узел, сердце мое готово было выскочить из груди.

Человек в зеленом свернул на лестничную площадку, спустился по лестнице и исчез в вестибюле. А я-то думал, что он пойдет дальше по галерее.

Что делать? С глупым видом я смотрел на тяжелую портьеру, упавшую на окно. Сигнал был подан, но я не видел Рультабиля на углу поворотной галереи. Прошли полчаса, показавшиеся мне вечностью, никто не появлялся. Что делать? Что теперь делать, если я увижу еще что-нибудь? Сигнал уже дан, и повторить его невозможно.

Не имея другой возможности предупредить моего друга, я пошел на риск. Выйдя из засады и напряженно вслушиваясь в тишину, я осторожно двинулся к поворотной галерее. Пробравшись к комнате моего друга, я легонько стукнул в дверь — тишина. Я повернул ручку и заглянул в комнату — Рультабиль, вытянувшись во весь рост, лежал на полу.

XXII. Невероятный покойник

Охваченный ужасом, я опустился перед ним на колени. Он спал! Спал тем же глубоким и беспокойным сном, которым был охвачен и Фредерик Ларсан. Значит, и он стал жертвой снотворного, которое влили в наше питье, но почему тогда я избежал подобной же участи? Вероятно, снотворное было добавлено в вино или в воду, а я, склонный от природы к полноте, никогда не пью во время еды. Вот и награда за сухой режим! Что было сил затряс я Рультабиль за плечи, но тщетно. Все это, без сомнения, подготовила мадемуазель Станжерсон, спасавшаяся от вездесущего репортера. Я вспомнил, как дворецкий, накрывая на стол, усиленно рекомендовал нам великолепное Шабли, принесенное со стола профессора и его дочери. Более четверти часа мне не удавалось заставить Рультабиля очнуться. В этих чрезвычайных обстоятельствах я решился на крайнюю меру и вылил на голову моего друга большой кувшин холодной воды. Наконец-то он открыл глаза, но взгляд их оставался тусклым и безжизненным, однако это уже была первая победа. Решившись продолжать, я отвесил Рультабилю пару звонких пощечин и приподнял его. О, счастье! Я почувствовал, как безвольное тело напряглось в моих руках, и услышал шепот:

— Продолжайте, только без шума.

Легко сказать, давать бесшумные пощечины показалось мне невозможным, и я принялся щипать и трясти его пуще прежнего. Наконец репортер поднялся на ноги — мы были спасены.

— Меня усыпили, — сказал он, — я провел ужасные четверть часа, пытаясь не поддаваться сну, теперь, кажется, лучше. Не покидайте меня.

Едва он произнес эти слова, как в замке раздался душераздирающий крик, настоящий предсмертный вопль.

— Несчастье! — прорычал Рультабиль. — Мы опоздали.

Он попытался броситься к двери, но не смог превозмочь слабость и вновь оказался на полу. Я уже был в галерее с револьвером в руках и словно безумный бросился к комнатам мадемуазель Станжерсон. Очутившись на углу поворотной и правой галерей, я увидел человека, выскочившего из дверей ее комнаты и в несколько прыжков оказавшегося на лестничной площадке.

Инстинктивно я вскинул руку с револьвером и нажал на спуск. Грохот выстрела громким эхом отозвался в пустой галерее. Однако человек продолжал стремительно сбегать по лестнице, я бросился за ним с криком:

— Стой, стреляю!

В этот момент из глубины галереи показался Артур Ранс.

— Что случилось? — крикнул он, устремляясь за мной по лестнице.

Внизу мы оказались почти одновременно. В открытом окне вестибюля был ясно виден силуэт бегущего человека, не более чем в десяти метрах от нас. Мы открыли беспорядочную стрельбу в его направлении. На какое-то мгновение он споткнулся и едва не упал, но тут же выпрямился и бросился удирать с новой силой. Я был в носках, американец босиком, нам было не угнаться за ним, если уж наши пули не смогли его настигнуть. Наудачу мы выпустили последние заряды, а он все бежал. Но бежал-то он по правой стороне основного двора к тому углу замка, который был окружен рвами и высокой решеткой. Этот замкнутый тупик имел только один выход — дверь маленькой комнаты в торце замка, где теперь временно обитал сторож.

Мы бросились в погоню, теперь ему не уйти, к тому же он, безусловно, ранен нашими выстрелами. Беглец находился впереди нас примерно метров на двадцать, когда вверху над нашими головами растворилось окно галереи и мы услышали отчаянный крик Рультабиля:

— Стреляйте, Бернье, стреляйте!

И вновь безмолвная тишина лунной ночи была нарушена грохотом выстрела. Отсвет от вспышки позволил нам разглядеть у дверей башни Бернье с ружьем наперевес.

Он славно прицелился. Тень бегущего метнулась в последнем отчаянном прыжке и рухнула за углом правого крыла замка. Вернее, мы увидели, что человек падает, но вот как он растянулся на земле по другую сторону стены, разглядеть было невозможно.

Через двадцать секунд Бернье, Артур Ранс и я уже склонились над неподвижным телом. Разбуженный нашими криками и выстрелами, Ларсан распахнул окно своей комнаты и крикнул совсем как Артур Ранс тремя минутами раньше:

— Что случилось?

В этот момент к нам присоединился совершенно пришедший в себя Рультабиль.

— Он мертв, — сказал я ему.

— Тем лучше, — ответил мой друг, — перенесем его в вестибюль замка. — Но тут же поправился: — Нет, лучше положим его в комнате сторожа.

Рультабиль постучал в угловую дверь, но никто не ответил, что меня, конечно, не удивило.

— Его там нет, — сказал репортер, — иначе он бы уже давно появился, отнесем тело в вестибюль.

Большая туча, закрывавшая луну, не позволяла разглядеть лицо человека, лежащего у наших ног. Прибежавший дядюшка Жак помог нам перенести тело в вестибюль замка и уложить его на первую ступеньку лестницы. Пока мы его несли, я все время чувствовал на своих руках кровь, капавшую из ран.

Дядюшка Жак осветил принесенным из кухни фонарем лицо убитого, и все сразу узнали сторожа господина Станжерсона, которого хозяин трактира называл Человеком в зеленом и которого около часа тому назад я видел выходящим с тюком из комнаты Артура Ранса. Но ведь все это можно было рассказать моему другу, что я, впрочем, и сделал немного позднее.

Невозможно описать то громадное удивление, я бы даже сказал глубочайшее разочарование, которое охватило Рультабиля и присоединившегося к нам в вестибюле Ларсана при виде этого мертвого тела.

— Невозможно, это невозможно! — повторяли они почти хором, глядя на зеленый костюм сторожа.

— Просто с ума можно сойти! — воскликнул Рультабиль.

В довершение всей этой суматохи дядюшка Жак принялся ворчать и причитать, выражая таким образом свое горе. Он утверждал, что мы ошиблись и что сторож просто не мог покушаться на хозяйку. Пришлось заставить его замолчать. Я думаю, что даже при виде мертвого тела собственного сына старик и то не стенал бы так громко. Весь этот чересчур бурный избыток чувств объяснялся, вероятно, страхом, что его могут посчитать соучастником совершившегося убийства. Все знали, что он терпеть не мог сторожа, и, кроме того, я заметил, что среди всех нас, одетых кое-как и наспех, в носках или босиком, только он один был в одежде, застегнутой на все пуговицы.

Опустившись на колени у тела сторожа, Рультабиль приподнял его над ярко освещенными фонарем дядюшки Жака плитками вестибюля и попытался снять с него куртку. Обнажилась окровавленная грудь.

Внезапно Рультабиль выхватил из рук дядюшки Жака фонарь и ярко осветил зияющую рану. Затем он медленно поднялся и насмешливо произнес:

— Ну что ж. Этот человек, который, как мы полагали, был убит револьверными пулями и крупной дробью, умер от удара ножом в сердце.

Я вновь решил, что Рультабиль не в своем уме, но, наклонившись над телом, убедился в полном отсутствии каких-либо огнестрельных ран, зато в области сердца виднелся глубокий разрез — след острого и безжалостного ножа.

XXIII. Двойной след

В оцепенении от сделанного открытия я не мог двинуться с места. Рультабиль хлопнул себя по плечу.

— Пойдемте, — сказал он.

— Куда? — не понял я.

— Ко мне в комнату, разумеется.

— Что мы там будем делать?

— Размышлять.

Признаюсь, что я был не в состоянии не только размышлять, но и просто сколько-нибудь здраво мыслить. В эту трагическую ночь, после событий настолько же ужасных, насколько и непоследовательных, я с трудом представлял себе, как можно о чем-то думать, находясь между трупом сторожа и может быть уже находившейся в агонии мадемуазель Станжерсон. Однако Рультабиль сделал это с хладнокровием великих полководцев, не теряющих присутствия духа на поле брани. Заперев за нами дверь комнаты, он указал мне на кресло, уселся сам и, конечно, закурил свою неизменную трубку. Я смотрел, как он рассуждает, смотрел, смотрел… и заснул.

Когда я проснулся, было уже светло, а мои часы показывали восемь. Рультабиль отсутствовал, его кресло пустовало. Я поднялся и потянулся в тот момент, когда дверь распахнулась и на пороге появился мой друг, по лицу которого сразу было видно, что, пока я спал, он не терял времени даром.

— Мадемуазель Станжерсон? — поинтересовался я первым делом.

— Она в угрожающем, но не безнадежном состоянии.

— Вы давно на ногах?

— С первыми лучами солнца.

— Удалось поработать?

— И плодотворно вдобавок.

— Что же вы обнаружили?

— Двойные отпечатки интереснейших следов, которые еще совсем недавно могли бы меня смутить.

— Они больше не кажутся вам удивительными?

— Нисколько.

— Они вам что-нибудь объясняют?

— Все.

— И невероятное убийство сторожа тоже?

— Да, только это убийство теперь является вполне объяснимым. Обходя утром замок, я нашел две цепочки ясных следов, отпечатки которых были сделаны этой ночью одновременно, рядом друг с другом. Понимаете? Похоже на то, что люди, которые их оставили, шли рядом и мирно беседовали между собой. Если бы они двигались один за другим, то следы несомненно «наступали» бы друг на друга, а этого нигде нет. Эти двойные следы ведут от середины основного двора к дубовой роще. Уставившись на эти следы, я вышел со двора, и тут ко мне присоединился Ларсан, заинтересовавшийся моими действиями. Вообразите! Мы обнаружили отпечатки следов из Желтой комнаты: грубые и элегантные. Но тогда они встречались друг с другом у пруда, чтобы затем исчезнуть, мы еще с Ларсаном подумали, что человек просто сменил здесь свою обувь. Здесь же следы мирно путешествуют рядышком. Это поколебало мою прежнюю уверенность. Я достал из бумажника вырезанные мною раньше контуры следов, и мы с Ларсаном склонились над этими отпечатками, как две ищейки, идущие по следу.

Первый контур полностью соответствовал старым башмакам дядюшки Жака, которые нашел Ларсан. Второй, элегантный, контур также подошел к имеющимся следам, но с небольшим отличием у носка. Я бы не решился утверждать, что эти следы принадлежали одному и тому же человеку, но ведь он мог просто надеть другие туфли.

Вернувшись в основной двор, мы расстались, но через несколько минут снова столкнулись, и как вы думаете, где? Перед дверьми дядюшки Жака! Мы нашли старого слугу в постели и сразу заметили, что вся его одежда, небрежно брошенная на стул, находится в плачевном состоянии, а уже знакомые нам башмаки промокли и заляпаны грязью.

Когда старик бегал за фонарем и помогал нам переносить тело сторожа в вестибюль, дождя не было, значит, и промокнуть в это время он не мог. Зато дождь шел до и после.

На старика было просто жалко смотреть: лицо изможденное, глаза моргают и таращатся на нас с ужасом. Сперва он заявил нам, что сразу же уснул после прихода доктора, за которым ходил дворецкий. Но мы быстро доказали ему, что это ложь, и в конце концов старик сказал, что у него разболелась голова и, решив проветриться, он прогулялся до дубовой рощи и обратно. Тогда мы так подробно описали его прогулку, как будто шли рядом. Бедняга стремительно вскочил с постели:

— Так, значит, вы его тоже видели? — спросил он дрожащим голосом.

— Кого? — удивился я.

— Черный призрак!

Затем дядюшка Жак рассказал нам, что уже несколько ночей подряд он замечал в парке черный призрак, который появлялся около двенадцати и скользил вдоль деревьев с невероятным проворством. Два раза, увидев призрак через окно, дядюшка Жак поднимался и преследовал это странное явление. Позавчера он чуть было не догнал его, но призрак пропал возле угла башни. Наконец, этой ночью, не в силах заснуть после только что разыгравшегося нового преступления, он вышел из комнаты и внезапно увидел черный призрак посреди основного двора.

Сперва старик следил за ним издали, затем с более близкого расстояния. Так они обошли дубовую Рощу, пруд и оказались возле дороги на Эпиней — там призрак неожиданно пропал.

— Вы не видели его лица? — спросил Ларсан.

— Нет, мне удалось разглядеть только какую-то черную вуаль.

— И вы не бросились на него после того, что произошло в галерее?

— Не мог, — ответил старик, — я был настолько испуган, что с трудом заставил себя следовать за ним в некотором отдалении.

— Вы не следовали за ним, дядюшка Жак, — грозно сказал я, — вы шли под руку с вашим призраком до самой дороги на Эпиней.

— Нет, — закричал он, — начался ливень, и я вернулся обратно. Клянусь вам! Я не знаю, что произошло с черным призраком.

Но бьюсь об заклад, что он всячески избегал моего взгляда. Мы оставили несчастного старика, а во дворе я резко повернулся и глянул прямо в лицо Ларсана.

— Сообщник? — спросил я, пытаясь угадать его мысли.

Ларсан простер руки к небу.

— Что можно сказать? Что вообще можно предугадать в таком деле? Еще сутки тому назад я бы поклялся, что никаких сообщников нет и быть не может, а теперь…

И он ушел, заявив, что немедленно отправляется в Эпиней.

Рультабиль замолчал.

— Ну и что из этого следует? — спросил я. — Что касается меня, то я ничего не понимаю. А вы что-нибудь знаете?

— Все, — просто ответил он, — теперь я знаю все!

Он поднялся и с силой пожал мне руку.

— Но объясните же… — взмолился я.

— Пойдемте-ка лучше узнаем, что слышно у мадемуазель Станжерсон, — ответил Рультабиль.

XXIV. Рультабиль знает оба воплощения убийцы

Мадемуазель Станжерсон чуть было не погибла во второй раз. К несчастью, ее состояние было еще более тяжелым, чем после первого покушения, — три удара ножом в грудь, нанесенные убийцей в эту трагическую ночь, надолго ввергли ее в пропасть между жизнью и смертью. Когда же наконец жизнь стала одерживать победу, и появилась надежда, что и на этот раз несчастная женщина избежит трагической развязки, то возникли реальные опасения, что разум ее уже не восстановится полностью. Малейший намек на ужасную трагедию вызывал у нее сильнейшую горячку, а арест Робера Дарзака в замке Гландье на другой день после убийства сторожа только подлил масла в огонь.

Робер Дарзак появился в замке около половины десятого утра. Рультабиль и я стояли у окна галереи и видели, как он спешил через парк: волосы растрепаны, одежда в беспорядке и забрызгана грязью, лицо покрыто смертельной бледностью.

— Я всегда возвращаюсь чересчур поздно! — крикнул он нам с отчаянием.

— Она жива, — только и ответил ему Рультабиль.

Через минуту господин Дарзак вошел в комнату мадемуазель Станжерсон, и мы услышали его рыдания, приглушенные дверью.

— Судьба! — почти простонал рядом со мной Рультабиль, стиснув зубы. — Какие злые силы нависли над этой семьей. Не усыпи меня мадемуазель Станжерсон, и я спас бы ее от этого негодяя, заставив его замолчать навсегда, да и сторож бы уцелел.

Робер Дарзак вернулся весь в слезах. Рультабиль рассказал ему о том, что он предпринял для спасения мадемуазель Станжерсон, о намерении навсегда удалить этого человека, увидев его лицо, и о том, как весь этот план рухнул из-за лошадиной дозы снотворного.

— Доверяя мне по-настоящему, — грустно сказал Рультабиль, — вы бы убедили и мадемуазель Станжерсон мне поверить. Но здесь никто никому не доверяет, дочь боится отца, невеста остерегается жениха. Вы просите меня помешать приходу убийцы, а она предусмотрительно готовит все для собственной гибели, и я являюсь чересчур поздно, заспанный и еле передвигая ноги, в ту комнату, где вид несчастной окровавленной жертвы наконец-то разбудил меня полностью.

По просьбе господина Дарзака Рультабиль рассказал о случившемся более подробно. В то время как мы преследовали убийцу в вестибюле и во дворе, Рультабиль, опираясь на стену, чтобы не упасть, отправился на место нового преступления. Войдя через приоткрытую дверь в комнату, он увидел мадемуазель Станжерсон, которая без чувств, с закрытыми глазами, сидела, прислонившись к столу, в покрасневшем от крови пеньюаре. Под влиянием снотворного Рультабилю показалось, что он все еще находится в каком-то кошмарном сне. Машинально выйдя в галерею, он открыл окно, приказал Бернье выстрелить, а затем, пройдя через будуар в гостиную, затряс спящего на диване господина Станжерсона так же неистово, как я недавно тряс его самого.

Профессор поднялся с блуждающим взглядом, и Рультабиль почти на руках оттащил его в соседнюю комнату. Увидев свою дочь, несчастный издал душераздирающий вопль — теперь и он полностью проснулся. Они перенесли мадемуазель Станжерсон на кровать, после чего Рультабиль поспешил к нам на помощь, чтобы убедиться наконец в своих подозрениях. По пути он на мгновение остановился у стола, возле которого на полу лежал большой пакет. Рультабиль развязал узел веревки, и из обертки посыпались какие-то фотографии и бумаги. Он нагнулся и поднял одну из них наугад. Что за чудовищная ирония! В тот момент, когда у него убивают дочь, господину Станжерсону возвращают похищенные документы, которые, по эмоциональному заявлению профессора, «он завтра же отправит в огонь, все до единой!».

Утром вновь появился господин Марке, его секретарь и жандармы. Мы все были допрошены, за исключением, конечно, мадемуазель Станжерсон, которая все еще была без сознания.

Рультабиль и я, договорившись, рассказали только то, что считали необходимым сообщить, причем я умолчал о своей засаде в темной комнате и о снотворном. Короче говоря, мы ни словом не обмолвились о том, что ожидали появления преступника. Несчастная, может быть, заплатит жизнью за тайну, которой она пыталась окружить убийцу, не могли же мы сделать подобную жертву бессмысленной.

Признаться, я был несколько удивлен и даже смущен рассказом Артура Ранса. Оказалось, что сторож явился к нему в комнату около одиннадцати часов вечера, чтобы забрать багаж, который на следующий день рано утром он брался доставить на вокзал в Сен-Мишель. Американец собирался покинуть Гландье на другой день и по своему обыкновению предпочитал отправиться на вокзал пешком.

Они поболтали об охоте и браконьерстве, и сторож, отправлявшийся утром в Сен-Мишель, ушел, прихватив нехитрый багаж Артура Ранса. Этот-то тюк и нес Человек в зеленом, когда я, увидев его выходящим из комнаты американца, вообразил бог знает что.

Господин Станжерсон подтвердил эти показания. Он добавил, что, к сожалению, не имел удовольствия накануне вечером обедать с Артуром Рансом, своим старым другом, так как тот в пять часов вечера распрощался с ним и его дочерью и, сославшись на нездоровье, попросил подать к себе в комнату только чай.

Так как сторож уже не мог никого опровергнуть, то привратник Бернье по указанию Рультабиля заявил, что Человек в зеленом просил его этой ночью принять участие в облаве на браконьеров. Они назначили друг другу свидание неподалеку от дубовой рощи, однако, видя что сторож не появляется, Бернье отправился ему навстречу. Возвратившись в основной двор через маленькие ворота, он уже дошел до башни, как вдруг увидел человека, что было сил бежавшего с противоположной стороны по направлению к правому крылу замка. Где-то сзади раздавались револьверные выстрелы, а Рультабиль, показавшийся из окна галереи, увидел его с ружьем и приказал стрелять. Бернье и выстрелил, и даже полагал, что убил беглеца, до того момента, пока журналист не обнаружил истинную причину гибели Человека в зеленом.

Во всем этом трудно было разобраться, потому что, если убегал кто-то другой, то этот другой должен был где-то и находиться, а в том маленьком закутке, где все мы столпились вокруг покойника, ни для другого тела, ни для еще одного живого человека места больше не было. Во всяком случае, мы должны бы его увидеть. Единственный выход из этого крохотного пятачка — дверь комнаты сторожа — оказался запертым, а ключ был найден в кармане убитого.

Но так как из всех этих рассуждений, как будто весьма логичных, вытекало, что был застрелен человек, умерший от удара ножом в сердце, то судебный следователь недолго на них останавливался. Он полагал, что ночь была очень темной, ведь нам даже не удалось разглядеть лицо сторожа, раз мы понесли тело в вестибюль, и беглеца просто упустили, а во дворе нашли труп, не имеющий ничего общего с нашим делом. Для него убийство сторожа было другим эпизодом, и он собирался это доказать без всякого промедления. Возможно, этот новый эпизод соответствовал его представлениям относительно разгульного образа жизни сторожа и его знакомств, а также подтверждался полученным им донесением о последней интриге с женой владельца трактира «Башня» и угрозами трактирщика в адрес покойного.

Так или иначе, а в час дня папаша Матье, несмотря на его ревматизм и громкие протесты жены, был арестован и под усиленной охраной доставлен в Корбейль. Ничего подозрительного при обыске не обнаружили, но агрессивные намеки и разговоры бедняги Матье с возчиками, постоянно заходившими к нему опрокинуть стаканчик, скомпрометировали его больше, чем если бы у него в тюфяке нашли нож, которым был заколот Человек в зеленом.

Все были ошеломлены этим водопадом необъяснимых событий, когда, в довершение всего, вернулся ездивший на вокзал Ларсан в сопровождении уже известного нам железнодорожного служащего. Мы находились в вестибюле и спорили с Артуром Рансом о виновности папаши Матье (спорили, собственно говоря, только я и американец, так как Рультабиль о чем-то мечтал и не слушал наших разговоров).

Судебный следователь и его секретарь занимали маленькую зеленую гостиную, куда, если помните, нас привел Робер Дарзак в первый день нашего пребывания в замке. Дядюшка Жак, вызванный судебным следователем, отправился туда, а Робер Дарзак находился наверху в комнате мадемуазель Станжерсон с ее отцом и врачами.

Фредерик Ларсан и его спутник вошли в вестибюль.

— Смотрите, — воскликнул я, — это же железнодорожник из Эпиней!

— Вы правы, — улыбнулся сыщик и попросил жандарма, находившегося возле гостиной, доложить о нем судебному следователю. Господин Марке немедленно выслал дядюшку Жака, а Фредерик Ларсан и молодой железнодорожник отправились в помещение, где на этот раз вершилось правосудие.

Прошло около десяти минут. Рультабиль, до этого абсолютно спокойный, начал высказывать признаки нетерпения. Наконец дверь открылась и посланный судебным следователем жандарм отправился на второй этаж, откуда он, впрочем, быстро вернулся. Заглянув в гостиную, жандарм громко сообщил судебному следователю:

— Господин Дарзак отказывается спуститься, сударь.

— Что значит «отказывается»? — удивился господин Марке.

— Он говорит, что не может сейчас оставить мадемуазель Станжерсон, так как ее состояние остается крайне тяжелым.

— Что ж, — сказал господин Марке, — так как он не желает идти к нам, мы отправимся к нему сами.

Судебный следователь, его секретарь и жандарм двинулись к лестнице, причем господин Марке сделал знак Ларсану и служащему железной дороги следовать за ними. Рультабиль и я отправились следом.

Вся наша торжественная процессия остановилась у дверей мадемуазель Станжерсон, откуда на стук судебного следователя выглянула горничная Сильвия — маленькая блондинка с волосами, в беспорядке спадавшими ей на лицо, удрученная и заплаканная.

— Господин Станжерсон здесь? — поинтересовался судебный следователь.

— Да, сударь.

— Передайте ему, что я желал бы с ним переговорить.

Сильвия скрылась за дверью, откуда через минуту появился профессор. На него было больно смотреть, он плакал и не скрывал своих слез.

— Что вы еще от меня хотите? — обратился он к судебному следователю. — Разве в подобный момент нельзя оставить меня в покое?

— Господин профессор, мне совершенно необходимо немедленно переговорить с Робером Дарзаком, — значительно произнес господин Марке. — Не можете ли вы уговорить его оставить комнату вашей дочери? В противном случае я буду принужден войти туда с моими сотрудниками.

Профессор ничего не ответил, он посмотрел на судебного следователя и всех его сопровождающих, как жертва смотрит на своих палачей, и вернулся в комнату. Бледный и расстроенный Робер Дарзак тотчас же вышел нам навстречу, но когда несчастный заметил позади Ларсана железнодорожного служащего, его лицо исказилось еще больше — взгляд стал растерянным, и глухой стон невольно сорвался с его губ.

Мы почувствовали, что наступил момент, решающий судьбу Робера Дарзака, все были очень серьезны, и только лицо Ларсана сияло и выражало радость гончей собаки, наконец-то овладевшей своей добычей.

Господин Марке указал на молодого железнодорожника с белокурой бородкой и произнес:

— Вы узнаете этого человека, господин Дарзак?

— Да, — ответил Дарзак голосом, которому он тщетно пытался придать твердость, — это служащий Орлеанской железной дороги со станции Эпиней-сюр-Орж.

— Этот молодой человек утверждает, — продолжал господин Марке, — что видел вас выходящим из вагона в Эпиней…

— Прошедшей ночью, — закончил Робер Дарзак, — в половине одиннадцатого. Это правда.

Воцарилось молчание.

— Господин Дарзак, — произнес судебный следователь прерывающимся от волнения голосом, — господин Дарзак, что вы делали этой ночью в Эпиней-сюр-Орж, почти рядом с тем местом, где убивали мадемуазель Станжерсон?

Робер Дарзак молчал. Он не опустил головы, но прикрыл глаза, либо желая скрыть свое горе, либо из боязни, что в его взгляде прочтут то, что он не желал говорить.

— Господин Дарзак, — настаивал судебный следователь, — можете ли вы описать мне, как провели минувшую ночь?

Робер Дарзак открыл глаза, он уже полностью овладел собой:

— Нет, сударь!

— Подумайте, господин Дарзак, так как если вы изволите настаивать на своем странном отказе, я принужден буду немедленно вас задержать.

— Я отказываюсь.

— Господин Дарзак, именем закона я арестую вас!

Едва судебный следователь произнес эти слова, как Рультабиль сделал резкое движение по направлению к Роберу Дарзаку. Репортер, без сомнения, хотел заговорить, но арестованный одним движением принудил его к молчанию. Жандарм уже приблизился к своему пленнику, однако в этот момент раздался громкий и полный отчаяния крик:

— Робер! Робер!

Мы узнали голос мадемуазель Станжерсон, заставивший содрогнуться каждого из нас, даже Ларсан на этот раз побледнел. Что же касается Робера Дарзака, то он стремительно бросился назад в комнату. Судебный следователь, жандарм и Ларсан устремились за ним, а Рультабиль и я остановились на пороге, пораженные ужасной картиной, открывшейся перед нами.

Мадемуазель Станжерсон, с лицом, покрытым смертельной бледностью, приподнялась на постели, несмотря на усилия двух врачей и господина Станжерсона удержать ее, и протянула свои дрожащие руки к Роберу Дарзаку, которого уже схватили жандарм и Ларсан. Она все понимала. Ее глаза были широко открыты, а обескровленные губы произнесли одно-единственное слово, которого, казалось, никто не разобрал. После этого она закрыла глаза и без чувств рухнула на постель.

Робера Дарзака увезли. В ожидании коляски, за которой отправился Ларсан, мы все остановились в вестибюле, и господин Марке, расчувствовавшись, утирал полные слез глаза.

Мой друг использовал этот момент всеобщего волнения, чтобы обратиться к Дарзаку:

— Вы будете защищаться?

— Нет, — покачал головой арестованный.

— Ну что ж, тогда вас буду защищать я.

Робер Дарзак печально улыбнулся:

— То, что не удалось сделать ни мне, ни мадемуазель Станжерсон, и вам не осилить.

— Ошибаетесь, сударь, — голос Рультабиля звучал спокойно и уверенно, — я непременно смогу вас защитить, хотя бы потому, что знаю гораздо больше вашего.

— Оставьте лучше это дело, — уже раздраженно пробормотал Дарзак.

— Не беспокойтесь, я благоразумно буду знать только то, что потребуется для вашего спасения.

— Вам вообще ничего не следует знать, молодой человек, если вы рассчитываете на мою признательность.

Рультабиль отрицательно покачал головой и, приблизившись к Роберу Дарзаку, прошептал:

— Слушайте меня внимательно, и пусть то, что я скажу, внушит вам наконец ко мне доверие. Вы знаете только имя убийцы, а мадемуазель Станжерсон знает только одно его воплощение, я же знаю оба лика преступника. Я знаю этого человека!

Робер Дарзак широко открыл глаза, и ясно было, что он ничего не понял из сказанного Рультабилем.

Тем временем подкатила коляска с Фредериком Ларсаном. В нее сели Дарзак и жандарм, и арестованного увезли в Корбейль.

XXV. Рультабиль отправляется путешествовать

Этим же вечером Рультабиль и я с радостью оставили Гландье, эти места больше нас не удерживали. Я заявил, что не в силах разгадать столько тайн, а Рультабиль, дружески хлопнув меня по плечу, ответил, что в Гландье ему уже больше нечего разгадывать.

Мы прибыли в Париж около восьми часов вечера и, наскоро пообедав, усталые, распрощались, уговорившись встретиться у меня на следующее утро.

В условленный час Рультабиль появился одетый в клетчатый костюм из английского драпа, с фуражкой на голове и чемоданом в руках. Он сообщил мне, что отправляется в путешествие.

— Сколько же времени вы будете отсутствовать? — поинтересовался я.

— Месяц или два, это зависит от разных причин.

Я не решился расспрашивать его дальше.

— Вы поняли, что сказала мадемуазель Станжерсон, глядя на Робера Дарзака, перед тем как лишиться чувств? — спросил мой друг.

— Нет, этого ведь никто не расслышал.

— Я расслышал, и достаточно ясно. Она произнесла только одно слово: «Говорите!»

— И господин Дарзак заговорит, наконец?

— Ни за что на свете!

Я хотел было продолжить разговор, но Рультабиль крепко пожал мне руку и направился к двери.

— А вы не боитесь, что без вас произойдут новые покушения? — только и успел спросить я.

— Нет, — ответил он, — с тех пор как Робер Дарзак находится в тюрьме, я ничего подобного больше не опасаюсь.

С этими странными словами он вышел, и мы больше не виделись до начала судебного заседания по делу Дарзака, куда мой друг явился, чтобы объяснить необъяснимое.

XXVI. ГЛАВА, в которой все с нетерпением ожидают Жозефа Рультабиля

15 января, то есть через два месяца после описанных мною трагических событий, газета «Эпок» опубликовала на первой полосе следующую сенсационную статью:

«Суд присяжных Сены и Уазы призван сегодня рассмотреть одно из наиболее таинственных дел, известных в истории юриспруденции. Еще ни один процесс не начинался с таким количеством неразрешенных вопросов и невыясненных обстоятельств. И тем не менее, прокуратура, не колеблясь, посадила на скамью подсудимых уважаемого человека, почитаемого и любимого всеми, кто знал молодого ученого, надежду французской науки, вся жизнь которого прошла в непрестанном труде.

Когда в Париже узнали об аресте Робера Дарзака, возмущению не было предела. Вся Сорбонна, обесчещенная смехотворным решением судебного следствия, заявила о своей глубокой уверенности в невиновности молодого ученого. Сам господин Станжерсон указал на ошибку, в которую впало правосудие.

Ни у кого не вызывает сомнения, что если бы сама жертва могла заговорить, она явилась бы и потребовала от двенадцати присяжных заседателей жизнь человека, которого собиралась назвать своим мужем и которого обвинение возводит теперь на эшафот.

Надо все-таки надеяться, что в ближайшее время разум мадемуазель Станжерсон, пострадавший в результате ужасных переживаний, полностью восстановится. Хотите ли вы, чтобы она окончательно его потеряла, узнав, что любимый ею человек погиб от руки палача? Этот вопрос к суду присяжных.

Нельзя допустить, чтобы двенадцать честных людей совершили непоправимую судебную ошибку.

Конечно, ужасные совпадения, обвиняющие следы, необъяснимое молчание подсудимого, его загадочные отлучки и полное отсутствие какого-либо алиби — все это может убедить в его виновности прокуратуру, которая решила найти здесь истину, не желая искать ее в другом месте.

Обвинения против Робера Дарзака настолько подавляющие и так бросаются в глаза, что они смогли ослепить даже такого опытного, способного и удачливого полицейского, каким является Фредерик Ларсан.

До сих пор все улики были против Робера Дарзака, но сегодня мы начнем защищать его перед судом присяжных. Именно мы прольем свет на все тайны замка Гландье, ибо только мы обладаем знанием истины. До сих пор наше молчание объяснялось исключительно интересами дела, которое мы собираемся защищать.

Читатели не забыли еще, конечно, наших сенсационных публикаций о «Левой ноге с улицы Оберкамф», о знаменитой краже в «Универсальном кредите» и о «Золотых слитках монетного двора». Мы всегда предвидели истину, еще до того как замечательная изобретательность Фредерика Ларсана открывала ее полностью. Эти расследования вел наш самый юный сотрудник — восемнадцатилетний Жозеф Рультабиль, которому завтра суждено стать знаменитым.

И в этот раз наш юный журналист одним из первых отправился на место преступления, преодолел все преграды, устроился в замке, откуда были изгнаны все прочие представители прессы. Рядом с Фредериком Ларсаном он искал истину и с ужасом все больше и больше убеждался, что знаменитый сыщик допускает ужасную ошибку. По мере своих скромных сил наш репортер пытался вернуть его на истинный путь, но тщетно — Великий Фред не желал прислушиваться к юному журналисту. Куда это привело Робера Дарзака, мы уже знаем.

Теперь же Франция да и весь мир должны узнать, что в день ареста нашего славного ученого молодой Жозеф Рультабиль пришел вечером к редактору своей газеты и объявил:

«Я уезжаю в путешествие и не знаю, сколько времени оно продлится, месяца два или три, а может быть, я никогда не вернусь. Вот письмо. И если я буду отсутствовать в тот день, когда состоится суд, — распечатайте этот конверт после допроса свидетелей, условившись об этом предварительно с адвокатами обвиняемого. Это письмо содержит имя убийцы (не скажу доказательства, ибо за ними-то я и отправляюсь) и неопровержимые свидетельства невиновности Робера Дарзака».

И наш репортер уехал. Мы долго о нем ничего не слышали, но вот неделю тому назад в редакцию явился незнакомец и сказал буквально следующее:

«Действуйте по инструкциям Жозефа Рультабиля, если это будет необходимо. В письме содержится истина».

Этот человек не захотел назвать своего имени.

Итак, сегодня 15 января, начинается заседание суда. Наш репортер не вернулся, и, вероятно, мы его больше никогда не увидим. Что ж, пресса также имеет своих героев, жертв долга, профессионального долга, если хотите. Быть может, в этот час Рультабиля уже нет в живых, но мы сумеем за него отомстить, и наш представитель будет сегодня в зале заседания с письмом, которое содержит имя убийцы».

Во главе статьи был помещен портрет Рультабиля.

Парижане, направлявшиеся в тот день в Версаль на процесс по делу о Желтой комнате, не забудут, конечно, невероятной давки и толкотни на вокзале Сен-Лазар. Все вагоны были переполнены, пришлось даже пускать дополнительные поезда.

Статья в «Эпок» взбудоражила всех, возбудила всеобщее любопытство, вызвала споры и пересуды. Происходили многочисленные стычки между сторонниками Рультабиля и поклонниками Ларсана, причем большинство занимало даже не столько грозящее осуждение невиновного человека, сколько собственное толкование тайны Желтой комнаты. Каждый имел свое объяснение и считал его, разумеется, наилучшим.

Всех, кто считал виновным Робера Дарзака, возмущала даже тень сомнения в проницательности популярного сыщика. Те, что думали иначе, поддерживали Рультабиля, хотя до этого, может быть, о нем и не слыхивали.

С номерами «Эпок» в руках ларсанисты и рультабилисты спорили на ступенях Дворца правосудия и даже в зале суда. Громадная толпа охотников за сенсацией до вечера бурлила вокруг, не в силах проникнуть в здание, охраняемое войсками и полицией. Люди с жадностью ловили самые невероятные известия. Вдруг распространился слух об аресте прямо в зале заседания господина Станжерсона, который якобы признался в покушении на убийство собственной дочери.

Безумное напряжение достигло предела. Все ожидали Жозефа Рультабиля, причем многие утверждали, что узнают его с первого взгляда. Когда какой-то молодой человек отделился от толпы и, показав пропуск, направился во Дворец правосудия, давка возобновилась с новой силой. Раздались крики:

— Рультабиль, смотрите — Рультабиль!

Радостные крики приветствовали всех свидетелей, хотя бы отдаленно походивших на портрет в газете, а прибытие редактора «Эпок» явилось поводом для всеобщей манифестации. Одни аплодировали, другие свистели, причем в толпе было много женщин, неистовствовавших наравне с мужчинами. Наконец в зале суда открылось слушание дела под председательством господина де Року, наделенного всеми судейскими предрассудками, но безусловно честного человека.

Начался вызов свидетелей. Среди тех, кто так или иначе соприкасался с тайной Желтой комнаты, был приглашен и я. Господин Станжерсон, постаревший на десять лет и совершенно изменившийся, Ларсан, Артур Ранс, дядюшка Жак, папаша Матье с кандалами на руках, приведенный двумя жандармами, его жена, вся в слезах, обе сиделки, дворецкий, все слуги замка, чиновник 40-го почтового отделения, служащий железной дороги станции Эпиней, несколько друзей семьи Станжерсон, а также свидетели Робера Дарзака — вот основные действующие лица первого акта этого удивительного процесса.

Мне повезло давать показания одним из первых, что позволило в дальнейшем присутствовать практически на всех заседаниях.

Робер Дарзак появился на скамье подсудимых между двумя жандармами такой сдержанный и прекрасный, что его встретил скорее шепот восторга, чем сожаления. Он сразу склонился к своему адвокату мэтру Анри-Роберу и его первому помощнику господину Андре Гессу, начавшему перелистывать дело.

Многие ожидали, что господин Станжерсон пожмет руку обвиняемому, но этот демонстративный жест сделан не был.

Присяжные заседатели, занявшие свои места, были явно заинтригованы коротким разговором между мэтром Анри-Робером и редактором «Эпок», который разместился в первом ряду. Некоторое удивление вызвал и тот факт, что он не прошел вместе с другими свидетелями в отведенное для них помещение.

Чтение обвинительного заключения прошло, как всегда, без инцидентов. И не буду останавливаться на продолжительном допросе Робера Дарзака, отвечавшего одновременно и самым естественным и самым таинственным образом. Все, что он мог сказать, казалось естественным, все, о чем умалчивал, было для него гибельным, даже в глазах тех, кто чувствовал его невиновность.

Молчание Дарзака по известным нам вопросам обращалось против него и, безусловно, должно было плохо кончиться. Он не поддался уговорам председателя суда и даже министра юстиции, которые разъяснили ему, что нежелание говорить в подобных обстоятельствах равносильно смерти.

— Хорошо, — просто ответил он, — я умру, но я невиновен!

Его защитник пытался указать на благородство своего подзащитного, ссылаясь на некие моральные обязательства, которые могут взять на себя только героические души. Но он убедил лишь тех, кто хорошо знал Робера Дарзака и без того верил в его порядочность, остальные по-прежнему колебались.

После перерыва начался допрос свидетелей, а Рультабиль все не появлялся. При каждом скрипе двери на нее устремлялись все взгляды, которые затем немедленно переводились на редактора «Эпок», по-прежнему спокойно восседавшего в своем кресле. Наконец под гул голосов, сопровождавших этот многозначительный жест, он опустил руку в карман и вынул письмо.

Я не намерен подробно описывать весь процесс и хочу сразу перейти к поистине драматическим событиям этого незабываемого дня. Они разразились, когда мэтр Анри-Робер задал несколько вопросов папаше Матье, который, стоя у свидетельского пюпитра, защищался от обвинения в убийстве Человека в зеленом. На очную ставку была вызвана его жена, клятвенно заверившая присутствующих, что к смерти сторожа ее муж не имеет никакого отношения. Анри-Робер обратился к суду с просьбой немедленно заслушать по этому вопросу показания Фредерика Ларсана.

— Разговаривая с ним во время перерыва, — сказал адвокат, — я сделал вывод, что известный сыщик не считает ревность папаши Матье причиной гибели сторожа и имеет по этому поводу другое мнение. Было бы интересно узнать его версию.

Был введен Фредерик Ларсан, разъяснивший суду, что он не видит причин вмешивать трактирщика в это дело.

— Я высказал господину Марке свои предположения, — сказал он, — но кровожадные угрозы папаши Матье слишком поразили воображение судебного следователя. Для меня покушение на мадемуазель Станжерсон и убийство сторожа — это единая цепь событий. В преступника выстрелили, когда он бежал по основному двору, и, как показалось, ранили. На самом же деле он лишь споткнулся, огибая правое крыло замка, и встретил сторожа, без сомнения пытавшегося его задержать. Негодяй все еще держал в руках нож, которым поразил мадемуазель Станжерсон, он ударил сторожа в сердце, и бедняга скончался на месте.

Это объяснение показалось публике тем более правдоподобным, что точно так же думали и многие другие, следившие за ходом событий в замке Гландье. Послышался одобрительный шепот.

— А что же случилось с убийцей? — спросил председательствующий.

— Он несомненно спрятался в каком-нибудь темном углу двора и преспокойно бежал, после того как все ушли, унося тело сторожа.

В этот момент среди всеобщего оцепенения в глубине зала раздался звонкий голос.

— Я согласен с Фредериком Ларсаном по поводу удара ножом в сердце, — произнес он, — но вот бежал убийца оттуда совершенно иначе.

Все обернулись, судебные приставы бросились в зал, призывая публику к спокойствию, а председательствующий с возмущением потребовал выяснить, кто нарушил тишину, и немедленно удалить виновника из зала.

— Это я, господин председатель, — прозвучал тот же голос, — это я, Жозеф Рультабиль.

XXVII. ГЛАВА, в которой Жозеф Рультабиль появляется во всем своем блеске

Невозможно описать волнение, охватившее весь зал в этот момент. Приветственные крики смешались с возмущенными возгласами, а кому-то из женщин сделалось даже дурно. Все желали поскорее увидеть Рультабиля, и напрасно председательствующий взывал к порядку, угрожая очистить зал, никто его не слушал.

В это время Рультабиль, пробираясь через толпу, направился к своему редактору. Они горячо обнялись, после чего Рультабиль взял у него из рук письмо и, спрятав его в карман, подошел к барьеру. На нем был все тот же костюм, который я видел и в день отъезда, но, Боже мой, в каком состоянии!

— Прошу прощения, господин председатель, — сказал он, — дело в том, что опоздал пароход. Я — Жозеф Рультабиль, и только что прибыл из Америки.

Неожиданно весь зал охватил смех, все так обрадовались его появлению, что, казалось, освободились от какой-то гнетущей тяжести. Публика была уверена, что Рультабиль наконец-то привез истину и сейчас им ее сообщит.

Но председательствующий был просто взбешен.

— Ах, значит, вы и есть тот самый Жозеф Рультабиль, — сказал он, — хорошо же, я покажу вам, молодой человек, как насмехаться над законом, и отдаю вас в распоряжение правосудия в силу предоставленного мне права.

— Но, господин председатель, я только этого и хочу, — ответил мой друг, — и явился сюда именно для того, чтобы отдать себя в ваше распоряжение. Если же мой приход вызвал некоторый беспорядок, то я прошу извинения перед судом. Поверьте, господин председатель, что я, как никто другой, уважаю правосудие, но проникнуть сюда было довольно сложно, и вот… я вошел как сумел.

И он засмеялся. Весь зал снова покатился с хохоту вслед за ним.

— Выведите его! — распорядился председательствующий.

Но тут вмешался Анри-Робер. Он постарался извинить молодого человека, доказывая, что того обуревали самые лучшие намерения, и дал понять председательствующему, что вряд ли возможно обойтись без показаний свидетеля, который целую неделю провел в замке Гландье, и особенно без свидетеля, который полагает возможным доказать невиновность обвиняемого и сообщить имя подлинного убийцы.

— Вы действительно назовете нам это имя? — спросил все еще сомневающийся господин де Року.

— Разумеется, господин председатель, я только для этого и прибыл сюда, — ответил Рультабиль.

В зале начали аплодировать, но тишина была быстро восстановлена.

— Жозеф Рультабиль не зарегистрирован официальным свидетелем, — уточнил Анри-Робер, — но я надеюсь, что в силу своего права господин председатель захочет его допросить.

— Хорошо, — согласился господин де Року, — мы выслушаем этого юношу, но раньше закончим с предыдущим свидетелем.

Поднялся товарищ прокурора.

— Быть может, было бы лучше, — заметил он, — чтобы молодой человек сразу назвал нам имя того, кого он обвиняет в убийстве.

Председательствующий не без иронии согласился.

— Если уж обвинение придает такое значение допросу господина Рультабиля, — добавил он, — то я возражать не стану. Имя «своего» убийцы свидетель может назвать и сейчас.

В огромном зале воцарилась звенящая тишина.

Рультабиль молчал, глядя с сочувствием на Робера Дарзака, который впервые с начала заседания начал проявлять признаки беспокойства.

— Итак, — повторил председательствующий, — вас слушают, господин Рультабиль, мы ждем имя убийцы.

Мой друг спокойно извлек из жилетного кармана громадные часы-луковицу и внимательно на них посмотрел.

— Господин председатель, — сказал он, — я смогу огласить имя этого человека не ранее половины седьмого. До этого у нас еще целых четыре часа.

В зале послышался ропот удивления и разочарования.

— Да он просто смеется над нами! — громко воскликнули несколько присутствующих в зале адвокатов.

Председательствующий имел удовлетворенный вид, адвокат и его помощник были явно разочарованы.

— Эта шутка длилась чересчур долго, — сказал господин де Року, — вы можете удалиться в помещение для свидетелей, я оставляю вас в распоряжении суда.

— Уверяю вас, господин председатель, — запротестовал Рультабиль своим звонким голосом, — когда вы узнаете имя убийцы, то поймете, что я не мог назвать его ранее указанного времени. Честное слово, слово Рультабиля! Но в ожидании этого часа я могу дать необходимые объяснения относительно убийства сторожа. Фредерик Ларсан следил за моей работой в Гландье, и он может подтвердить вам, с какой тщательностью я изучал это дело. Хотя я и расхожусь с ним в конечных выводах, полагая, что арест Робера Дарзака — это ошибка, но господин Ларсан не усомнится ни в моей добросовестности, ни в правдоподобии моих версий, которые часто подтверждались его собственными.

Сыщик согласно кивнул головой:

— Господин председатель, было бы чрезвычайно интересно услышать мнение Жозефа Рультабиля, тем более что оно отличается от моего.

Шепот ободрения встретил последние слова полицейского, который принимал вызов, как честный игрок. Состязание между этими двумя умами обещало быть чрезвычайно интересным. Оба старались разрешить это трагическое дело на основании одних и тех же улик, но пришли к совершенно разным выводам.

Председатель молчал, вероятно обдумывая сложившуюся ситуацию.

— Мы оба согласны, — продолжал Фредерик Ларсан, — что удар ножом был нанесен сторожу убийцей мадемуазель Станжерсон, но по-разному представляем себе его исчезновение из тупика во дворе. Интересно узнать, как господин Рультабиль объяснит это бегство.

— Бесспорно, — сказал мой друг, — это было бы весьма интересно.

В зале снова засмеялись. Председательствующий тотчас заявил, что при повторении подобного неуважения к суду он, не колеблясь, выполнит свою угрозу — очистить зал от публики.

— В подобном деле, — добавил господин де Року, — я не вижу ничего смешного.

— И я так думаю, — серьезно согласился Рультабиль.

Сидевшие передо мной люди закусили носовые платки, чтобы не расхохотаться.

— Итак, — продолжал председательствующий, — вы слышали, молодой человек, что сказал господин Ларсан? Как, по-вашему, скрылся преступник из тупика во дворе?

Рультабиль сочувственно взглянул на жену папаши Матье, которая только грустно улыбнулась ему в ответ.

— Так как госпожа Матье не скрывает тех чувств, которые она испытывала к покойному сторожу имения, — начал он…

— Мерзавка! — воскликнул папаша Матье.

— Выведите этого человека, — приказал господин де Року.

Беднягу Матье тут же увели из зала.

— Поскольку она этого не скрывает, — продолжал Рультабиль, — я могу сообщить, что по ночам они довольно часто встречались со сторожем на первом этаже башни в бывшей молельной. Эти свидания стали особенно частыми, когда папаша Матье оказался прикован к постели своим ревматизмом. Укол морфия усыплял его и давал госпоже Матье несколько свободных часов. Она пробиралась в замок, закутанная в большую черную шаль, которая скрывала ее лицо и делала похожей на призрак, тревоживший по ночам дядюшку Жака.

Чтобы предупредить любовника о своем появлении, госпожа Матье подражала крику кошки, принадлежащей матушке Ажену, старой колдунье из деревеньки Сен-Женевьев-де-Буа. Сторож тотчас же спускался из своей башни и открывал возлюбленной дверь.

Когда башню принялись ремонтировать, свидания по-прежнему продолжались, но уже в старой комнате сторожа в самой башне, так как новая комната этого бедняги в конце правого крыла замка отделялась от помещения, которое занимала семья дворецкого и кухарки, чересчур тонкой стенкой.

Госпожа Матье оставила своего возлюбленного целым и невредимым, когда незадолго до начала этой ужасной драмы они мирно вышли из башни.

Все эти подробности, господин председатель, я узнал на следующий день, изучив следы шагов в основном дворе. Привратник Бернье, поставленный мною наблюдать за башней, не мог видеть того, что происходило во дворе, — он прибежал туда позже, услышав револьверные выстрелы, и сам тоже стрелял.

И вот, распрощавшись, госпожа Матье ушла к открытым воротам, а сторож отправился спать в свою маленькую комнатку у правого крыла замка и как раз подошел к двери, когда раздались револьверные выстрелы. Он, естественно, поворачивается и, встревоженный, бросается обратно. Едва он подбежал к углу стены, как на него бросилась какая-то тень и ударила ножом в грудь. Бедняга умер на месте. Его тело тотчас же подхватили люди, которые думали, что поймали убийцу, но унесли всего лишь убитого.

Что делает в это время госпожа Матье, удивленная и испуганная всей этой суматохой и выстрелами? Двор велик, и, находясь у ворот, она могла, конечно, беспрепятственно скрыться, но не ушла, охваченная трагическим предчувствием. Стараясь оставаться незамеченной, она вернулась к вестибюлю замка и при свете фонаря дядюшки Жака увидела тело своего друга на нижних ступеньках парадной лестницы. В ужасе бросилась она бежать и привлекла внимание дядюшки Жака. Во всяком случае, он догнал наконец видение, заставившее его провести несколько бессонных ночей.

Незадолго до преступления дядюшка Жак, разбуженный криками Божьей благодати, опять заметил в окне черный призрак и быстро оделся, желая поглядеть на него вблизи. Этим и объясняется, что в вестибюле, куда перенесли тело сторожа, он оказался единственным полностью одетым человеком среди всех нас.

Старик, конечно, сразу узнал трактирщицу, ведь он был знаком с ней давным-давно. Несчастная женщина вынуждена была признаться ему в ночных свиданиях и упросила не губить ее в эту трудную минуту.

Состояние госпожи Матье, только что увидевшей мертвым своего друга, было достойно жалости, и дядюшка Жак проводил бедняжку через дубовую рощу до берега пруда и дороги на Эпиней. Там она была уже почти дома.

Вернувшись, старик постарался скрыть от нас этот эпизод, прекрасно понимая, что для возлюбленной сторожа ее присутствие в замке этой ночью может обернуться большими неприятностями.

Можете не просить госпожу Матье или дядюшку Жака подтверждать мой рассказ, все именно так и было. Я обращаюсь лишь к памяти господина Ларсана, который видел, как на следующее утро я разбирался с двойными следами старого слуги и хозяйки трактира, путешествовавшими рядом друг с другом.

Обернувшись к госпоже Матье, Рультабиль галантно ей поклонился.

— Следы шагов этой женщины, — пояснил он, — удивительно напоминают отпечатки элегантных туфель преступника.

Госпожа Матье вздрогнула и с недоумением посмотрела на молодого репортера: «Что он хотел этим сказать?»

— У мадам изящная ступня, слегка удлиненная, может быть, немного великоватая для женщины. За исключением носка туфли, ее след весьма напоминает отпечаток обуви убийцы.

Публика заволновалась, но Рультабиль жестом успокоил зал, казалось, он уже полностью подчинил всех присутствующих.

— Я хочу только доказать, — продолжал Рультабиль, — что все это не так уж и важно. Полицейский, построивший свою версию на внешних признаках, не объединенных общей идеей, неизбежно окажется у разбитого корыта. След Робера Дарзака тоже напоминает отпечаток ноги убийцы, но это еще не означает, что преступник именно он.

Новое движение в зале.

Председатель суда решил все-таки проверить объяснения Рультабиля и обратился к госпоже Матье:

— Той ночью дело происходило именно так?

— Да, господин председатель. Можно подумать, что молодой человек шел следом за нами.

— Вы заметили, как убийца бежал к правому крылу замка?

— Да, а затем я видела, как тело сторожа унесли в вестибюль.

— Ну, а преступник? Вы ведь остались во дворе одна и, естественно, могли его видеть. Не подозревая о вашем присутствии, этот человек должен был воспользоваться удобным моментом для бегства.

— Я ничего не видела, господин председатель, — простонала госпожа Матье. — В этот момент луну закрыли тучи и ночь стала еще темнее.

— Тогда, может быть, господин Рультабиль соблаговолит объяснить нам, — сказал господин де Року, — каким образом бежал убийца.

— Конечно, — тотчас откликнулся репортер с такой уверенностью, что и сам председательствующий не удержался от улыбки. — Этот человек не мог скрыться из тупика во дворе обычным способом, потому что, если мы и не видели его, то, по крайней мере, должны были касаться! Тупик — это крохотный квадратик двора, окруженный рвом и высокой решеткой. Убийца должен был наткнуться на нас, или мы должны были наткнуться на убийцу. Рвами, решеткой и всеми нами это место было закрыто так же прочно, как Желтая комната.

— Тогда ответьте нам, каким же образом этого человека не обнаружили в вашем закрытом квадрате, если он туда забежал?

Рультабиль снова извлек часы из жилетного кармана.

— Господин председатель, — вздохнул он, — вы можете еще три часа спрашивать меня об этом, но ответить на этот вопрос я смогу только в половине седьмого.

На этот раз поднявшийся ропот был лишен враждебности и разочарования. Публика начала доверять Рультабилю, и, кроме того, всех забавлял этот назначенный председателю суда час, напоминающий обещанное свидание.

Председательствующий подумал было, не следует ли ему рассердиться, однако Рультабиль привлекал к себе всеобщие симпатии, и господин де Року также поддался этому чувству. Репортер так точно описал поведение и каждый жест госпожи Матье, что суд начал относиться к нему серьезно.

— Согласен, господин Рультабиль, — сказал он, — но чтобы до этого времени я вас больше не видел.

Рультабиль молча поклонился и отправился в комнату для свидетелей.

Его взгляд искал меня среди публики, но не находил. Тогда я пробрался через толпу и почти одновременно с ним вышел из зала. Рультабиль приветствовал меня весьма горячо, пожимая мне руку. Он был возбужден и разговорчив.

— Я не спрашиваю вас, дорогой друг, что вы делали в Америке, — сказал я, — вы мне, конечно, возразите, как и председателю суда, что ответите не ранее половины седьмого.

— Нет, мой дорогой Сэнклер, вы мой друг, и, зачем я ездил в Америку вы узнаете уже сейчас. Я искал имя второго воплощения убийцы!

— Ах вот как, имя второго воплощения…

— Ну конечно. Когда мы с вами в последний раз оставляли Гландье, я уже знал оба воплощения убийцы и имя одного из них. Поиски другого имени мне пришлось продолжить за океаном.

В этот момент мы зашли в комнату для свидетелей, и все устремились к Рультабилю. Репортер был любезен со всеми, за исключением Артура Ранса, к которому проявил заметное равнодушие.

В этот момент в комнате появился Фредерик Ларсан, и наши герои обменялись рукопожатием, после которого можно было остаться со сломанными пальцами. Рультабиль, должно быть, не сомневался в своей победе, если встретил сыщика так дружелюбно. Уверенный в себе Ларсан улыбнулся и, в свою очередь, поинтересовался причиной отъезда моего друга в Америку.

Тогда Рультабиль любезно взял его под руку и весело рассказал несколько забавных анекдотов о своем путешествии. Затем они удалились, разговаривая о более серьезных делах, и я из деликатности оставил их вдвоем.

Вернувшись в зал, я сразу понял, что публика, не придавая больше никакого значения происходящему, нетерпеливо ждала назначенного часа.

Пробило половину седьмого, и Жозеф Рультабиль был снова введен в зал. Невозможно описать волнение, с которым все провожали его глазами. Люди затаили дыхание. Робер Дарзак, бледный как смерть, поднялся со своего места.

— Я не заставляю вас принимать присягу, — начал председательствующий, — так как вы не были вызваны в установленном порядке, но надеюсь, не следует объяснять важность того, что вы здесь заявите. Важность, если не для других, то, по крайней мере… для вас, — с угрозой добавил он.

— Конечно, господин председатель, — спокойно ответил Рультабиль.

— Итак, — сказал господин де Року, — мы остановились на крохотном тупике двора, где убийца нашел себе убежище. В половине седьмого вы обещали рассказать, как он бежал из этого тупика, и назвать имя убийцы. Сейчас шесть часов тридцать пять минут, господин Рультабиль, а мы еще ничего не знаем.

— Я уже объяснял, — сказал мой друг среди такой торжественной тишины, какой я еще никогда не слышал, — что убежать оттуда обычным путем было совершенно невозможно. И это святая истина, потому что в тупике убийца находился вместе с нами.

— И вы его видели! Но ведь это как раз то, что утверждает обвинение.

— Мы его видели и слышали, господин председатель! — воскликнул Рультабиль.

— И не задержали преступника?

— Никто, кроме меня, не знал, кем он является на самом деле. Мне же надо было, чтобы убийца оставался еще на свободе, и потом, кроме собственной интуиции, в этот момент я еще не имел других доказательств его виновности. Да, только мои рассуждения подсказывали мне, что преступник находится здесь, среди нас. Но я должен был выждать, чтобы представить сегодня суду неопровержимые доказательства, которые, я уверен, удовлетворят всех.

— Но говорите же, говорите! Назовите нам имя убийцы.

— Вы его обнаружите среди тех, кто находился в этот момент в тупике двора, — ответил Рультабиль, казалось, не торопившийся.

Публика в зале начала терять терпение.

— Имя, имя! — скандировали присутствующие.

— Я немного задерживаю свои показания, — сказал Рультабиль, — но у меня есть на это свои причины.

— Имя, имя! — не унималась толпа.

— Тишина, успокойтесь! — взывали судебные приставы.

— Вы должны сразу назвать его имя, — сказал председательствующий, — итак, в тупике двора находились: сторож, то есть убитый. Это он был преступником?

— Нет, господин председатель.

— Дядюшка Жак?

— Нет.

— Привратник Бернье?

— Нет, господин председатель.

— Господин Сэнклер?

— Нет…

— Тогда сэр Артур Вильямс Ранс? Остаются Артур Ранс и вы! Надеюсь, вы не убийца?

— Нет.

— Значит, вы обвиняете господина Артура Ранса?

— Нет.

— Не понимаю. Что вы хотите сказать? Ведь больше там никого не было.

— Конечно, господин председатель, больше никого не было внизу, но был некто сверху, появившийся в окне над всеми нами.

— Фредерик Ларсан! — воскликнул председательствующий.

— Фредерик Ларсан! — как эхо отозвался звонким голосом Рультабиль.

И повернувшись к публике, среди которой уже были слышны возгласы протеста, он объявил с такой уверенностью, на которую я никогда не считал его способным:

— Фредерик Ларсан — убийца!

Зал наполнили крики, в которых слились изумление, ужас, негодование, недоверие, а в некоторых и восхищение этим молодым человеком, достаточно смелым, чтобы решиться на подобное объявление. Председательствующий даже и не пытался успокоить толпу.

Когда шум немного утих сам по себе, под влиянием многочисленных призывов к тишине тех, кто желал знать продолжение, послышался голос Робера Дарзака, со вздохом опустившегося на свою скамью:

— Это невозможно, он сошел с ума!

— Вы видите, господин Рультабиль, эффект своего заявления, — сказал председательствующий. — Даже обвиняемый считает вас сумасшедшим. Однако, если вы в здравом уме и твердой памяти, то вы должны иметь доказательства…

— Что ж, господин председатель, я представлю вам самое веское доказательство, — громко ответил Рультабиль. — Пригласите господина Ларсана сюда.

Председательствующий кивнул головой, и судебный пристав исчез за маленькой дверью, оставив ее полуоткрытой. Все взгляды были устремлены только туда.

Наконец судебный пристав появился вновь и, дойдя до середины зала, провозгласил:

— Господин председатель, Фредерика Ларсана там нет. Он ушел около четырех часов назад, и его больше не видели.

— Вот вам и мое доказательство! — торжествующе воскликнул Рультабиль.

— Объясните, какое доказательство? — удивился председательствующий.

— Мое неопровержимое доказательство, — сказал молодой репортер. — Разве вы не понимаете, что он бежал, и я клянусь — больше он не вернется. Вы никогда больше не увидите Фредерика Ларсана!

Шум в глубине зала.

— Если вы действительно серьезно относитесь к правосудию, то почему упустили то время, когда Ларсан находился среди нас, и не высказали ему свои обвинения в лицо? По крайней мере, он мог бы вам достойно ответить.

— Какой ответ убедительнее этого, господин председатель? Он сам мне уже никогда не возразит. Я обвиняю Фредерика Ларсана в том, что он убийца, а он спасается бегством. Разве это не ответ?

— Мы не хотим и не можем в это поверить. Зачем ему бежать? Он же не знал, что вам придет в голову обвинить его.

— Знал, господин председатель, прекрасно знал. Я сам ему и сказал об этом.

— Как же так? Предполагая, что Ларсан является преступником и убийцей, вы даете ему возможность бежать!

— Да, господин председатель, — гордо ответил Рультабиль, — я не принадлежу ни к правосудию, ни к полиции. Я скромный журналист, служу истине, как считаю нужным, и не моя специальность арестовывать людей. Ваше дело охранять общество в силу возможности. Вы мудры, господин председатель, и должны признать, что я прав. Днем я обещал назвать имя убийцы не ранее половины седьмого. По моим подсчетам, этого было достаточно, чтобы предупредить Ларсана и дать ему возможность уехать поездом 4-17 в Париж, где он будет уже в безопасности. Час, чтобы добраться до Парижа, час с четвертью — чтобы скрыть свои следы. Таким образом, это приводит нас к половине седьмого, и вам его больше не найти, — продолжал Рультабиль, поглядывая на Робера Дарзака. — Он достаточно хитер, чтобы и впредь ускользать от вас, а ведь вы его давно и тщетно преследовали. Просто он менее ловок, чем я, — прибавил Рультабиль, заливаясь смехом, но уже в одиночку, так как всем остальным было не до смеха. — Он сильнее всех полицейских на земном шаре. Этот человек четыре года назад устроился в сыскную полицию и стал известен под именем Фредерика Ларсана. Раньше он был знаменит не меньше, но под другим именем, которое вы так же хорошо знаете. Фредерик Ларсан, господин председатель, это Бальмейер!

— Бальмейер? — удивился председатель суда.

— Бальмейер! — воскликнул Робер Дарзак. — Так, значит, это правда.

— А, господин Дарзак, теперь вы, кажется, больше не считаете меня сумасшедшим?

— Бальмейер! Бальмейер! — в зале ничего другого не было слышно, кроме этого имени.

Председательствующий прервал заседание.

Можете себе представить, насколько шумным был этот перерыв! Публике было о чем поговорить.

Еще бы, Бальмейер! Это имя было известно каждому. Правда, сравнительно недавно прошел слух о его смерти. Но теперь, значит, он спасся от гибели, как всю свою жизнь спасался от полицейских.

Надо ли перечислять похождения Бальмейера, которым в течение двадцати лет были посвящены все газеты. И если некоторые мои читатели забыли дело Желтой комнаты, то уж имя Бальмейера они, конечно, сохранили в своей памяти.

Это был отъявленный мошенник и великосветский аферист, обладавший удивительной ловкостью рук. Принятый в высшем свете, член наиболее избранных клубов, он был вдобавок еще и первоклассным шулером, который в затруднительных случаях, не колеблясь, орудовал ножом. Смелый и страшный «апаш», он никогда не знал сомнений и брался за самые рискованные и темные дела.

Однажды он все-таки был арестован, но успел сбежать перед самым судом, засыпав перцем глаза полицейских, которые везли его из тюрьмы во Дворец правосудия. Позднее стало известно, что в день своего бегства, когда его тщетно разыскивали лучшие сыщики парижской полиции, Бальмейер спокойно отправился на премьеру в «Комеди Франсез».

Затем он покинул Францию и уехал промышлять в Америку, где в один прекрасный день был задержан полицией штата Огайо, но снова бежал. О Бальмейере можно было бы написать целые тома удивительных историй.

И вот такой человек становится Фредериком Ларсаном.

— Но как же так, — возмущались присутствовавшие, — если юный журналист разоблачил Бальмейера, то почему, зная прошлое этого отъявленного негодяя, он позволил ему бежать?

В этот момент я восхищался Рультабилем, прекрасно понимая, какую услугу он оказал Роберу Дарзаку и мадемуазель Станжерсон, освобождая их от бандита, который теперь уже не сможет ничего рассказать.

Публика еще не пришла в себя от сделанного открытия, а в зале уже начали раздаваться голоса:

— Фредерик Ларсан, может быть, и убийца, но это не объясняет, как он выбрался из Желтой комнаты.

Заседание было продолжено, и допрос возобновился.

— Вы нас только что убеждали, — обратился к нему председательствующий, — что бежать из закрытого со всех сторон угла во дворе было невозможно. И я с вами согласен. Я допускаю также, что выглянувшего из окна Ларсана можно отнести к тем, кто в этом углу находился. Но ведь чтобы выглянуть из окна на втором этаже, ему надо было сначала туда добраться. Как он мог это сделать?

— Я сказал, — возразил Рультабиль, — что бежать нельзя было обычным способом. И он отыскал необычный. В отличие от Желтой комнаты, которая была закрыта со всех сторон, тупик во дворе давал все-таки возможность забраться по стене на плоскую крышу террасы и затем, пока мы все в немом оцепенении склонились над телом сторожа, перебраться в галерею через выходившее на террасу окно. Несколько шагов, и Ларсан был уже в своей комнате, а открыть окно и окликнуть нас было делом нескольких секунд — детские игрушки для такого акробата, как Бальмейер. А вот и доказательство, что все это не плод моей фантазии.

С этими словами Рультабиль извлек из кармана небольшой сверток и, развернув его, показал судье металлический стержень.

— Подготавливая отступление из своей комнаты на случай внезапного бегства, Ларсан вбил этот стержень в стену под террасой. Он идеально подходит к отверстию в кирпичной кладке, где я его и обнаружил.

Оказавшись загнанным в угол, Ларсан поставил одну ногу на тумбу, а другую на этот стержень и, ухватившись рукой за карниз над дверью комнаты сторожа, буквально исчез в воздухе. Тем более, что он очень ловок и вовсе не собирался этим вечером засыпать от снотворного, как он пытался нас уверить.

За десертом после обеда он разыграл великолепную сцену, изобразив внезапно и крепко уснувшего человека, что, естественно, отводило от него всякие подозрения. Если после совместного обеда и Ларсан, и я подверглись одной и той же участи, значит, он ни при чем.

А между тем Ларсан прекрасно использовал предоставившуюся ему возможность и надежно усыпил меня. Только мое жалкое состояние позволило ему пробраться в комнату мадемуазель Станжерсон. Какое несчастье можно было предотвратить!

В зале раздались приглушенные рыдания Робера Дарзака, нервы которого не выдержали этого воспоминания.

— Вы понимаете, — добавил Рультабиль, — что, находясь в соседней комнате, я сильно стеснял Ларсана, так как он знал или по крайней мере догадывался, что этой ночью мне будет не до сна. Конечно, он не предполагал, что я его подозреваю, но я мог заметить, как он выходит из своей комнаты, направляясь к мадемуазель Станжерсон. Чтобы проникнуть к своей жертве, он выбрал тот момент, когда я крепко заснул, а мой друг Сэнклер, выбиваясь из сил, пытался меня разбудить. Через десять минут раздался ужасный, незабываемый крик мадемуазель Станжерсон.

— Почему вы начали подозревать именно Ларсана? — спросил председательствующий.

— Это результат моих рассуждений, господин председатель. Я уже несколько дней наблюдал за ним, но трюка со снотворным все-таки не предвидел. Да, все мои рассуждения указывали именно на него, однако следовало увидеть лицо преступника своими глазами, после того как я определил своим разумом.

На следующий день после происшествия в Необъяснимой галерее я находился в положении человека, который не знает, как ему воспользоваться плодами своих размышлений. Склонившись к земле и вглядываясь в видимые, но, увы, ложные следы, я долго раздумывал над тем, что же мне теперь делать. Наконец выпрямился и отправился за ответом в галерею.

Ясно отдавая себе отчет, что убийца, которого мы преследовали, не мог скрыться из галереи ни естественным, ни сверхъестественным образом, я мысленно очертил круг, содержащий всех присутствовавших, и сказал себе следующие слова: «Поскольку убийца не может быть вне этого круга, значит, он находится внутри него».

Кроме преступника в этом круге обязательно должны были присутствовать: дядюшка Жак, господин Станжерсон, Фредерик Ларсан и я. Итого пять человек. Но глядя в круг, или, если вы предпочитаете, в галерею, там можно найти только четырех. При этом убежать или выйти из этого круга пятый не мог, значит, кто-то из четырех является одновременно и пятым, то есть является убийцей.

Почему я этого не заметил сразу? Потому что самого чуда раздвоения я не видел. С кем из четырех человек, находившихся в галерее, преступник мог совместиться, так что я этого не заметил? Конечно, не с теми, кого я видел в этот момент. А я все время видел господина Станжерсона и убийцу, дядюшку Жака и убийцу, себя и убийцу. Значит, это не мог быть ни господин Станжерсон, ни дядюшка Жак, ни я.

Но видел ли я одновременно Фредерика Ларсана и убийцу? Нет! Прошло несколько секунд после того, как я потерял преступника из виду у перекрестка двух галерей. Ларсану этого оказалось достаточным, чтобы завернуть за угол, сорвать фальшивую бороду и столкнуться с нами, якобы преследуя убийцу.

Перевоплощение было любимым фокусом Бальмейера. Он мог явиться перед мадемуазель Станжерсон с рыжей бородой, а затем, приклеив каштановую бородку, делавшую его похожим на Робера Дарзака, показаться в таком виде почтовому служащему. Он поклялся погубить Дарзака, и для этого были хороши все средства.

Таким образом я мысленно сблизил оба эти лица или, вернее, два воплощения одного и того же человека.

Это открытие потрясло меня. Пытаясь прийти в себя, я занялся внешними обстоятельствами, которые раньше сбивали меня с толку, и попытался согласовать их с моими выводами.

Каковы были внешние обстоятельства, противоречившие заключению, что преступником является именно Ларсан.

1. Я видел незнакомца у мадемуазель Станжерсон. Прибежав в комнату сыщика, я застал его там с заспанным лицом.

2. Лестница.

3. Я оставил Фредерика Ларсана в конце поворотной галереи, сообщив, что проникну в комнату мадемуазель Станжерсон и попытаюсь захватить незнакомца. И что же! Вернувшись туда, я застаю преступника на прежнем месте.

Первое внешнее обстоятельство меня не смущало. Возможно, что пока я спускался с лестницы и возвращался в замок, этот человек, закончив свои дела, вернулся к себе в комнату и быстро разделся. Постучавшись к нему, я увидел заспанное лицо Фредерика Ларсана.

Второе обстоятельство также отпадало. Ясно, что если преступником был Ларсан, то ему не требовалась лестница, чтобы попасть в замок, ведь он находился в комнате рядом со мной. Но эта лестница должна была убедить всех, что убийца пришел именно снаружи — необходимое звено в замысле Ларсана, так как этой ночью Робера Дарзака в замке не было.

Наконец, эта лестница при необходимости могла облегчить бегство и самому Ларсану. Но вот третье внешнее обстоятельство оставалось непонятным. Оставив Ларсана в конце поворотной галереи, я бросился в левое крыло замка за господином Станжерсоном и дядюшкой Жаком, а он использовал этот момент, чтобы отправиться обратно в комнату мадемуазель Станжерсон. Зачем? Это было рискованно.

Не успев вернуться на свой пост, он мог оказаться под подозрением. Значит, у него была для этого какая-то веская причина, причем возникшая внезапно, иначе, иначе он не одолжил бы мне свой револьвер.

Посылая дядюшку Жака в конец прямой галереи, я, естественно, полагал, что Ларсан находится в конце поворотной. Озабоченный точным выполнением моего приказа и не знающий подробностей дядюшка Жак, минуя перекресток двух галерей, не посмотрел, находится ли Ларсан на своем посту.

Что же заставило преступника вторично отправиться в комнату мадемуазель Станжерсон? Вероятно, оставался какой-то явный след, выдававший его присутствие там. Он забыл в комнате что-то очень важное. Что же? Нашел ли он эту вещь?

Я вспомнил о свече на полу, о пригнувшемся человеке и попросил убиравшую комнату госпожу Бернье поискать хорошенько. И она нашла вот это пенсне, господин председатель!

Рультабиль достал из жилетного кармана уже известное нам пенсне и поднял его над головой.

— Я был весьма смущен, так как никакого пенсне у Ларсана никогда не видел. Если он им не пользовался, значит, он в нем не нуждался. И уж подавно оно было ему не нужно в тот момент, когда свобода действий имеет первостепенное значение. Что означало это пенсне? Оно не соответствовало созданному мною образу преступника.

«Если только это не пенсне дальнозоркого!» — внезапно осенило меня. Я ни разу не видел, чтобы он читал или писал при мне. Может быть, он был дальнозорким? Но в таком случае это знали бы в сыскной полиции, знали бы, без сомнения, и его пенсне. Еще бы, сколько шуток должно было породить у сослуживцев «пенсне дальнозоркого Ларсана»!

Найденное в комнате мадемуазель Станжерсон после приключений в Необъяснимой галерее, оно становилось для него угрожающим.

И в самом деле, Ларсан-Бальмейер дальнозорок, и его собственное пенсне, вероятно, узнают в сыскной полиции.

— Вот, господин председатель, — продолжал Рультабиль, — в чем заключается моя система. Я не требую истины от внешних признаков, я только прошу их не противиться моему здравому смыслу.

Подобный удивительный результат нуждался в тщательной проверке. Желая окончательно убедиться, что убийца именно Ларсан, я решил увидеть его лицо и поплатился за это самым жестоким образом — мадемуазель Станжерсон была ранена вновь.

Здравый смысл отомстил мне за то, что после Необъяснимой галереи я попытался искать дополнительные доказательства виновности Ларсана.

Рультабиль замолчал, волнение мешало ему говорить.

— Но что же нужно было Ларсану от мадемуазель Станжерсон? Почему он дважды пытался ее убить?

— Потому что он обожал ее, господин председатель.

— Вот уж, действительно, повод…

— Да, и весьма существенный. Он был безумно влюблен и по этой причине, а также по некоторым другим, мог совершить любое преступление.

— Мадемуазель Станжерсон знала об этом?

— Да, господин председатель. Но, конечно, ей и в голову не могло прийти, что преследующий ее человек — это Фредерик Ларсан. Иначе он не поселился бы в замке и в ночь Необъяснимой галереи не зашел бы с нами в комнату своей жертвы после происшествия. Я заметил, что он все время держался в тени и стоял с опущенной головой. Он искал глазами потерянное пенсне!

Мадемуазель Станжерсон вынуждена была сносить преследования и нападки Ларсана, выступавшего под другим именем, которого мы не знаем.

— А вы, господин Дарзак, — спросил председательствующий, — быть может, мадемуазель Станжерсон открыла вам эту тайну? Неужели она никому ничего не говорила? Это помогло бы правосудию обезвредить преступника, а вам — избежать того незаслуженного ареста.

— Мадемуазель Станжерсон мне ничего не говорила, — ответил Робер Дарзак.

— Вам кажется возможным то, что утверждает этот молодой человек?

— Мадемуазель Станжерсон мне ничего не говорила, — невозмутимо повторил Робер Дарзак.

— А как вы объясняете, — продолжал председательствующий, обращаясь к Рультабилю, — тот факт, что преступник вернул господину Станжерсону украденные бумаги? И как вообще он мог проникнуть в запертые комнаты мадемуазель Станжерсон?

— О, на этот вопрос, я полагаю, ответить легче легкого. Человек, подобный Ларсану-Бальмейеру, легко мог раздобыть или изготовить необходимые ключи или отмычки. Что касается документов, то, по-моему, Ларсан сперва не думал о краже. Твердо решив помешать замужеству мадемуазель Станжерсон, он повсюду преследует ее и Робера Дарзака. Однажды в универсальном магазине «Лувр» ему попадает в руки сумочка мадемуазель Станжерсон, потерянная ею или просто украденная. В сумочке хранится ключ с медной головкой, значение которого он узнает из объявления, помещенного мадемуазель Станжерсон в газетах.

Он пишет ей до востребования, как это и было указано в объявлении. Без сомнения, умоляет о свидании, сообщая, что сумочка и ключ находится у человека, который обожает ее. Ответа нет.

В сороковом почтовом отделении, куда он отправился, загримировавшись и одевшись под господина Дарзака, Ларсан убеждается, что его письмо забрали. Решившись добиться мадемуазель Станжерсон, он делает все, чтобы любимый ею Робер Дарзак, что бы ни произошло, был признан виновным.

Я говорю «что бы ни произошло», но полагаю, что Ларсан не помышлял об убийстве. Во всяком случае, он удачно использовал некоторое внешнее сходство с женихом своей жертвы и всячески пытался его скомпрометировать. У Ларсана примерно тот же рост и размер обуви. Ему, конечно, не трудно было срисовать отпечаток ноги господина Дарзака и заказать по этому рисунку обувь.

Итак, ответа на его письмо нет, свидания он не получит. Но маленький драгоценный ключ у него в кармане. Если мадемуазель Станжерсон не идет к нему, он отправится к ней!

Разузнав необходимые подробности о павильоне, он проникает туда через окно вестибюля, дождавшись, когда отец и дочь вышли на прогулку, а дядюшка Жак отправился в замок.

Он один, время есть. Разглядывая мебель, он замечает, что какой-то шкаф, весьма напоминающий сейф, имеет очень маленький замок. Маленький медный ключ при нем, он попытался вставить его в замок и повернуть. Дверцы открылись, и Ларсан увидел полки с бумагами. Эти документы должны быть очень ценными, если их спрятали в подобный шкаф и так дорожат ключом, его отпирающим.

Это может пригодиться для небольшого шантажа и помочь осуществлению любовных планов. Он быстро связал эти бумаги и спрятал пакет в глубине туалета у вестибюля.

За время, прошедшее между кражей и ночью последнего страшного преступления, Ларсан познакомился с этими бумагами. Что с ними делать? Пожалуй, подобные документы могут только навлечь на их владельца ненужные подозрения.

Этой ночью он вернул их мадемуазель Станжерсон, рассчитывая, вероятно, на благодарность владелицы. Все-таки эти бумаги — результат их совместной двадцатилетней работы с отцом.

Так или иначе, но он принес документы и избавился от них.

Рультабиль вновь закашлялся, вероятно, пытаясь таким образом скрыть смущение в тех местах своего рассказа, где он не желал сообщать истинные мотивы поведения Ларсана по отношению к мадемуазель Станжерсон.

Его объяснение было явно недостаточным, чтобы удовлетворить присяжных, и председательствующий несомненно отметил бы это, но хитрый, как обезьяна, Рультабиль воскликнул:

— Ну, а теперь мы вплотную подошли к объяснению тайны Желтой комнаты!

В зале раздался шум, движение стульев, легкая толкотня. Любопытство присутствующих достигло предела.

— Мне кажется, — заметил председательствующий, — что, согласно вашей гипотезе, тайна Желтой комнаты уже объяснена. Это сделал сам Фредерик Ларсан, поместив господина Дарзака на свое место. Дверь Желтой комнаты открылась, когда господин Станжерсон был один, и профессор, чтобы избежать скандала, пропустил по просьбе своей дочери человека, вышедшего из ее комнаты.

— Нет, — запротестовал Рультабиль, — вы забываете, что мадемуазель Станжерсон была оглушена, ничего не могла просить и уж тем более не могла закрыть за собой ни замка, ни задвижки. Вы забываете также, что профессор Станжерсон поклялся головой своей умирающей дочери, что дверь перед ним не открывалась!

— Но это единственная возможность объяснить происшедшие события. Желтая комната была закрыта, как несгораемый шкаф. Повторяя ваши слова, убийца не мог бежать ни естественным, ни сверхъестественным способом. Когда же свидетели проникли в комнату, его там не нашли. Следовательно, он сбежал.

— Он не убегал, господин председатель.

— Но почему?

— Преступнику не было никакой нужды бежать, потому что его там в этот момент и не было!

Шум и удивленные голоса в зале.

— Что вы такое говорите!

— Конечно, не было. Поскольку его там не могло быть, значит, его там и не было. При оценке событий всегда следует опираться на здравый смысл, а не на внешние признаки.

— Но он же оставил столько следов, — запротестовал председательствующий.

— Это неверное рассуждение, господин председатель. Что подсказывает нам здравый смысл? После того, как мадемуазель Станжерсон заперлась в своей комнате, и до того момента, когда дверь была взломана, преступник бежать не мог. И так как там его не нашли, значит, убийцы в комнате не было.

— Но улики!

— Ах, господин председатель, это лишь видимые следы, из-за которых совершалось и совершается столько юридических ошибок. Не следует использовать эти улики для рассуждений, давайте сперва думать, а уж потом проверять, соответствуют ли они результатам наших размышлений.

Преступника не было в Желтой комнате, когда господин Станжерсон и слуга взломали дверь. А почему все решили, что он там был? Из-за этих самых ваших улик. Но ведь он мог оставить эти улики и раньше. Здравый смысл подсказывает, что он должен был побывать там раньше.

Давайте рассмотрим эти следы вместе с тем, что мы знаем об этом деле, и проверим, противоречат ли они пребыванию преступника в комнате до того, как мадемуазель Станжерсон заперлась у себя в присутствии своего отца и дядюшки Жака.

После статьи в «Матэн» и после моего разговора в поезде с судебным следователем я полагал доказанным, что Желтая комната была абсолютно закрыта и, следовательно, преступник исчез оттуда раньше, чем мадемуазель Станжерсон ушла к себе около полуночи.

Все обнаруженные внешние признаки находились в противоречии с этим моим выводом. Разумеется, мадемуазель Станжерсон не могла покушаться сама на себя, о самоубийстве не могло быть и речи. Но если преступник исчез раньше, то каким образом его жертва могла быть ранена позже? Следует разделить все дело на две фазы, между которыми прошло несколько часов: первая фаза, когда действительно было покушение на мадемуазель Станжерсон, которое она скрыла, и вторая фаза, когда в результате охватившего ее ночного кошмара все находившиеся в лаборатории решили, что ее убивают.

Какие ранения имелись у мадемуазель Станжерсон? Следы удушения и рана на виске. Пятна на шее могли быть, конечно, нанесены и раньше, а мадемуазель Станжерсон прикрыла их воротничком или шейным платком. Разделив все происшедшее на две фазы, я пришел к выводу, что несчастная жертва скрыла всю первую его половину. Она имела на это серьезные причины, так как ничего не сказала отцу, а судебному следователю на допросе представила дело так, как если бы все произошло ночью. Она вынуждена была это сделать, иначе отец непременно потребовал бы объяснения причин, заставивших ее скрыть столь страшное преступление.

Следы удушения можно было, конечно, легко скрыть, но сильнейший удар в висок не спрячешь. Это меня очень смущало. Особенно после того, как стало известно, что в комнате обнаружили кастет — орудие преступления. Она не могла скрыть своей раны, но удар-то должен был произойти в первой фазе, так как он требовал присутствия убийцы. Сперва я подумал, что рана на самом деле меньше, чем говорили, но затем решил, что мадемуазель Станжерсон просто прикрыла ее, зачесав волосы на лоб.

Что касается отпечатка на стене руки человека, раненного мадемуазель Станжерсон из револьвера, то он должен был появиться в первой фазе, то есть когда преступник находился еще в комнате. Все видимые следы были, конечно, оставлены в первой фазе. Кастет, черные следы шагов, берет, платок, кровь на стене, на дверях и на полу. Если эти следы в комнате уже были, значит, мадемуазель Станжерсон, не желавшая ничего открывать, просто еще не успела их уничтожить. Это заставило меня расположить первую и вторую фазы по времени очень близко друг к другу.

Если бы после бегства преступника у нее было время, то, по крайней мере, кастет, берет и платок она убрала бы сразу. Но следовало немедленно возвращаться в лабораторию, чтобы отец застал ее уже за работой. А в дальнейшем она и не пыталась этого сделать, так как профессор все время находился рядом.

Таким образом, после этой первой фазы она оказалась в своей комнате только в полночь.

В десять часов дядюшка Жак, выполняя свои обычные обязанности, закрыл в Желтой комнате ставни и зажег ночник. Взволнованная и испуганная, мадемуазель Станжерсон, вероятно, просто забыла, что он должен будет это сделать. Она попросила старика не беспокоиться нынче вечером. Что-то подобное упоминается в репортаже «Матэн». Однако он все-таки пошел, но ничего не заметил — в комнате-то было темно! Мадемуазель Станжерсон должна была пережить ужасные минуты. При этом она, вероятно, не предполагала, что преступник оставил повсюду такое множество следов нападения. Времени едва хватило только на то, чтобы прикрыть темные следы пальцев на шее. Если бы она знала, что на полу осталось столько улик, то, безусловно, убрала бы их в полночь, вернувшись в комнату.

Не подозревая этого, она разделась при свете светильника и легла, измученная своими переживаниями и тем ужасом, который заставил ее вернуться в спальню как можно позже.

Затем, обдумывая ту часть этой драмы, когда мадемуазель Станжерсон находилась в комнате уже одна, я вновь должен был объяснить себе те внешние признаки, которые известны вам всем — выстрелы и призывы помощи.

Прежде всего о криках. Если убийцы в комнате не было, значит, ее мучил кошмар воспоминаний.

Шум переворачиваемой мебели. С волнением я представляю себе, как мадемуазель Станжерсон, неотступно преследуемая воспоминанием о сцене, разыгравшейся днем, видит сон, повторяющий ужас всего пережитого. Она вновь видит бросающегося на нее убийцу, кричит: «На помощь!» — и бессознательно ищет рукой револьвер, оставленный на ночном столике. Но дрогнувшая рука толкнула этот столик слишком сильно, и он опрокинулся. Упавший на пол револьвер выстрелил, и пуля попала в потолок. Этот след с самого начала казался мне случайным и так хорошо соответствовал гипотезе о кошмаре, что я почти перестал сомневаться в том, когда произошло нападение. Все совершилось еще днем, но мадемуазель Станжерсон, обладая сильным характером, скрыла это от всех.

Итак, ужасный сон, крики «На помощь!», револьверный выстрел. В ужасе мадемуазель Станжерсон проснулась, попробовала встать и без сил рухнула на пол, опрокидывая мебель и теряя сознание.

Однако все время речь шла о двух выстрелах. По моим соображениям, их также должно было быть два, но по одному в каждой фазе, а не два в последней. Один выстрел «до», ранивший преступника, и второй выстрел «после», во время кошмара.

Откуда известно, что ночью их было именно два? Выстрелы прозвучали вперемешку с грохотом опрокидываемой мебели. На допросе господин Станжерсон говорил, что сперва раздался глухой выстрел, затем — оглушительный. Не был ли глухой звук результатом падения на пол мраморного ночного столика?

Я решил, что так оно и было, когда узнал, что привратники, Бернье и его жена, находившиеся вблизи от павильона, слышали только один выстрел. Они заявили об этом судебному следователю.

Таким образом я воссоединил обе части этой драмы, перед тем как оказаться в Желтой комнате. Но тяжелая рана в висок не укладывалась в круг моих размышлений. Преступник не мог нанести ее кастетом днем. Рана была настолько серьезна, что мадемуазель Станжерсон не скрыла бы ее под прической. Она и не пыталась этого сделать, волосы были, как всегда, собраны в высокий узел, оставляющий лоб целиком открытым. Подобная серьезная рана могла появиться только ночью, в момент кошмара. Я начал искать ответ в Желтой комнате и нашел его!

Из своего неистощимого кармана Рультабиль вытащил сложенный вчетверо лист белой бумаги и извлек из него нечто невидимое. Осторожно придерживая свою драгоценность двумя пальцами, он поднес ее к столу председательствующего.

— Этот залитый кровью волос, господин председатель, принадлежит мадемуазель Станжерсон. Я нашел его прилипшим к одному из углов мраморной доски ночного столика, опрокинувшегося ночью. Сам угол также окрашен кровью. Всего одно небольшое круглое пятнышко. Но какое важное! Я понял, что, приподнявшись на кровати, мадемуазель Станжерсон всем телом упала на угол мраморной доски и ударилась виском. Выбившийся из прически волос остался немым свидетелем этого происшествия.

Врачи решили, что рана мадемуазель Станжерсон была нанесена каким-то тупым предметом, и так как в комнате находился кастет, то судебный следователь тут же признал его орудием покушения.

Но угол мраморной доски ночного столика также достаточно тупой предмет, о котором не подумали ни врачи, ни судебный следователь. Да я и сам ничего бы не нашел, но здравый смысл подсказал мне направление поисков.

В зале раздались аплодисменты, однако Рультабиль продолжил свой рассказ, и тишина воцарилась вновь.

— Помимо имени убийцы, которое я узнал через несколько дней, надо было еще установить, когда же на самом деле произошла первая фаза этого несчастья.

Показания мадемуазель Станжерсон, хотя она и постаралась запутать судебного следователя и своего отца, давали ясный ответ. Она подробно описала, как провела день, и было точно установлено, что убийца проник в павильон между пятью и шестью часами вечера, а в четверть седьмого профессор и его дочь уже приступили к работе. Значит, нападение на мадемуазель Станжерсон произошло между пятью и четвертью седьмого. Впрочем, нет, в пять часов профессор был еще вместе с дочерью, а драма могла произойти только в его отсутствие.

Значит, в этом небольшом промежутке времени следует отыскать еще более короткий момент, когда они расставались. На допросе в комнате мадемуазель Станжерсон в присутствии профессора было сказано, что они возвращались с прогулки в лабораторию около шести часов вечера. Господин Станжерсон припомнил и сторожа, обратившегося к нему по поводу рубки леса или чего-то подобного, а мадемуазель Станжерсон одна ушла в это время в лабораторию. Затем профессор добавил: «Я оставил сторожа и присоединился к дочери, которая уже работала».

В эти короткие минуты все и произошло.

Вернувшись в павильон, мадемуазель Станжерсон зашла в комнату, чтобы снять шляпу, и лицом к лицу встретилась с бандитом, который ее преследовал. Негодяй уже подготовил все, чтобы нападение произошло ночью: он снял огромные, стеснявшие его башмаки дядюшки Жака, припрятал в туалете документы и устроился под кроватью, когда старик вернулся мыть полы в вестибюле и лаборатории. Однако время тянется для него слишком медленно. После ухода дядюшки Жака он вновь прошелся по лаборатории, вернулся в вестибюль и, посмотрев в окно, увидел, что та, которую он с нетерпением ожидает, одна идет к павильону. Мгновенно созревает решение напасть на нее немедленно, так как была уверенность в отсутствии ее отца и дядюшки Жака. Разговор между господином Станжерсоном и сторожем должен был происходить у поворота дорожки, закрытого от убийцы маленькой рощицей.

Конечно, ему было безопаснее объясниться наедине с мадемуазель Станжерсон сейчас и не дожидаться ночи, когда дядюшка Жак, спавший на свое чердаке, мог что-нибудь услышать. На всякий случай он прикрыл окно вестибюля, поэтому чуть позже ни профессор, ни сторож, находившиеся довольно далеко от павильона, не слышали револьверного выстрела.

Затем он вернулся в Желтую комнату, и все произошло с быстротой молнии. Несчастная, должно быть, вскрикнула или, вернее, хотела закричать от ужаса, однако пальцы Ларсана сдавили ей шею. Еще мгновение, и он задушил бы ее, но мадемуазель Станжерсон дрожащей рукой нащупала в ящике ночного столика револьвер, который она там спрятала, опасаясь угроз этого человека.

Убийца уже занес над ее головой кастет, но выстрел прозвучал на долю секунды раньше, и, раненный в руку, он выронил свое оружие, которое оказалось запятнанным кровью из раны.

Пошатнувшись, он попытался опереться о стену и оставил на светлых обоях отпечатки своих окровавленных пальцев. Опасаясь второго выстрела, негодяй бросился бежать. Мадемуазель Станжерсон видела его пересекающим лабораторию и слышала, как, немного помешкав, преступник тяжело выпрыгнул из окна. Наконец-то! Она выбежала в вестибюль и закрыла это окно.

Но видел ли что-нибудь ее отец или, быть может, слышал? Теперь, когда опасность миновала, все ее мысли устремились к отцу. Обладая удивительной силой воли, она решает скрыть от него все. И вернувшийся господин Станжерсон видит дверь Желтой комнаты закрытой, а свою дочь — уже склонившейся к столу за работой.

Рультабиль повернулся к скамье подсудимых:

— Вы знали правду, господин Дарзак, скажите же нам, верно ли я описал то, что происходило.

— Мне нечего сказать, — ответил Робер Дарзак.

— Вы действительно мужественный человек, — покачал головой Рультабиль, — но если бы состояние мадемуазель Станжерсон позволило ей узнать, в чем вы обвиняетесь, она, освободив вас от обета молчания, умоляла бы рассказать суду, все, что вам было доверено. Она сама явилась бы вас защищать.

Роберт Дарзак не пошевелился и не произнес ни единого слова. Он с грустью смотрел на Рультабиля.

— Но если мадемуазель Станжерсон отсутствует, — продолжал молодой журналист, — то я ведь здесь! Поверьте господин Дарзак, что лучший способ спасти вашу невесту и вернуть ей разум — это оказаться оправданным.

Буря аплодисментов покрыла последнюю фразу, а председательствующий уже даже и не пытался успокоить зал. Робер Дарзак был спасен. Достаточно было только взглянуть на присяжных заседателей, чтобы понять, какое решение они примут.

— Но какая тайна могла заставить мадемуазель Станжерсон скрывать подобное преступление от собственного отца? — спросил господин де Року, когда публика немного успокоилась.

— Этого, господин председатель, я не знаю, и это меня не касается.

Председательствующий сделал еще одну попытку, обратившись к Роберу Дарзаку:

— Вы по-прежнему отказываетесь сообщить, где находились в то время, когда на мадемуазель Станжерсон было совершено покушение?

Робер Дарзак красноречиво покачал головой.

Председательствующий вновь обратил вопрошающий взгляд на Рультабиля.

— Отлучки господина Дарзака были непосредственно связаны с секретом его невесты. Поэтому он считает необходимым хранить молчание. Представьте себе, что Ларсан, стараясь навлечь подозрение на своего соперника, трижды назначал ему свидание в таких местах, которые могли бы компрометировать господина Дарзака. Конечно, теперь Дарзак скорее позволит себя осудить, чем выдаст что-либо, касающееся мадемуазель Станжерсон. Ларсан это знал и поэтому выкинул такой номер.

Председательствующий поколебался, но любопытство все-таки победило.

— Что же это все-таки может быть за тайна? — снова спросил он.

— Я не могу этого сказать, но думаю, что теперь вам известно уже достаточно для оправдания господина Дарзака, даже если Фредерик Ларсан и не вернется. А я уверен, что он не вернется.

И Рультабиль с облегчением вздохнул. Казалось, весь зал облегченно вздохнул вместе с ним.

— Еще один вопрос, — сказал председательствующий. — Теперь уже ясно, что Ларсан старался бросить тень на обвиняемого, но какую цель он преследовал, навлекая подозрения и на дядюшку Жака?

— Он повышал свой авторитет полицейского, господин председатель, распутывая улики, которые сам же и создавал. Этим трюком Ларсан часто пользовался, чтобы отвести подозрения, которые могли обратиться против него самого. Он доказывал невиновность одного, перед тем как обвинить другого.

Это дело Ларсан подготавливал постепенно. Он даже приходил к господину Станжерсону как представитель лаборатории сыскной полиции по поводу выполнения некоторых опытов и таким образом уже дважды побывал в павильоне до преступления. И, улучив момент, стянул пару поношенных башмаков и старый берет, которые дядюшка Жак связал в узел, чтобы отнести одному из своих друзей-угольщиков. Оба раза Ларсан был загримирован настолько удачно, что старик впоследствии не узнал его.

Когда преступление было обнаружено, дядюшка Жак побоялся немедленно признать свои вещи, так как они возбуждали естественные подозрения. Этим-то и объясняется смущение бедняги, когда мы с ним заговорили на эту тему.

Все ясно как день, и я заставил Ларсана признаться мне в этом. Что он и сделал с превеликим удовольствием, так как был не только отъявленным негодяем, но еще и артистом своего дела. Это его манера работать. Также он поступал и при ограблении «Всеобщего кредитного общества», и при похищении золотых слитков. Эти дела следует пересмотреть, господин председатель, так как с тех пор, как Ларсан-Бальмейер начал работать в сыскной полиции, в тюрьмах оказалось множество невиновных людей.

XXVIII. ГЛАВА, в которой доказывается, что всего не предусмотришь

Большое волнение, шум, крики «браво». Мэтр Анри-Робер выступил с предложением отложить рассмотрение дела до следующей сессии для получения дополнительных данных. Прокурор присоединился к этому предложению, и дело было отложено. На следующий день Робер Дарзак был освобожден условно до следующего заседания суда. Счастливо избежав ужасного обвинения, которое ему угрожало, он выражал надежду, что мадемуазель Станжерсон постепенно поправится. Папашу Матье освободили из-под стражи немедленно. Тщетно искали Фредерика Ларсана.

Что касается Рультабиля, то он стал всеобщим кумиром. Публика с триумфом вынесла его из Версальского дворца на руках. Крупнейшие газеты мира описывали его подвиги и помещали его фотографии. И он, который интервьюировал столько знаменитостей, сам стал знаменитым, и репортеры наперебой старались поговорить с ним. Должен признать, что это не заставило его задрать нос.

Мы вместе уезжали из Версаля, весело отметив в ресторане его возвращение из Америки. В поезде я закидал его вопросами, которые не задавал во время обеда, зная, что Рультабиль любит поесть спокойно.

— Мой дорогой, — сказал я ему, — дело Ларсана исключительно и достойно вашего героического ума.

Однако Рультабиль жестом остановил меня и попросил выражаться попроще, заявив, что никогда не утешится, если такой прекрасный интеллект, как мой, рухнет в бездну глупости и только по причине моих неумеренных восторгов его недостойной личностью.

— Перехожу к делу, — сказал я, слегка задетый, — все происшедшее не объясняет мне, что вы делали в Америке. Если я правильно понял, то, уезжая в последний раз из Гландье, вы уже знали, что Ларсан убийца, и вам было ясно, каким образом он пытался совершить преступление.

— Вполне. А вы, — спросил он, меняя тему разговора, — разве вы ни о чем не догадывались?

— Ни в малейшей степени.

— Это невероятно.

— Но, дорогой друг, вы же скрывали от меня свои мысли, а я не умею читать их на расстоянии. Когда я объявился в Гландье с револьверами в карманах, вы уже его подозревали?

— Да, я сделал выводы после происшествия в Необъяснимой галерее, но возвращение Ларсана в комнату мадемуазель Станжерсон было мне еще непонятным. Если помните, пенсне дальнозоркого я увидел уже только при вас. Наконец, все эти подозрения были обоснованы, так сказать, только теоретически, и версия о Ларсане-убийце показалась мне настолько чудовищной, что я решил подождать более очевидных улик. Эта мысль все время меня преследовала, и по временам я разговаривал с вами о сыщике в таком тоне, что вы должны были насторожиться.

Во-первых, я не говорил, что он ошибается, а назвал всю систему его доказательств достойной презрения. Вам казалось, что это относится к полицейскому, я же имел в виду бандита. Вспомните, перечисляя все доказательства, скопившиеся против Робера Дарзака, я вам сказал: «Все это дает основания для гипотезы Великого Фреда, которая введет его в заблуждение». И я прибавил тогда удивившим вас тоном: «Но так ли уж заблуждается Фредерик Ларсан? Вот в чем все дело!»

Это должно было заставить вас задуматься. Все мои подозрения вылились в этой фразе. Я хотел сказать, что он не столько заблуждается, сколько желает ввести в заблуждение нас.

Но вы ничего не поняли. И это было естественно, так как до находки пенсне я и сам считал гипотезу о виновности Ларсана абсурдной. Но пенсне наконец-то объяснило мне причину его возвращения в комнату мадемуазель Станжерсон. О! Вы помните мою радость, мой восторг. Я-то его хорошо помню. Я бегал, как сумасшедший, по комнате и кричал вам: «Я одолею Великого Фреда! Я его побью!» Эти слова относились к преступнику. И хоть Робер Дарзак просил меня не оставлять без внимания комнату мадемуазель Станжерсон, мы просидели, обедая вместе с Ларсаном и не принимая никаких мер предосторожности, до десяти часов вечера. Я был спокоен, ведь он находился напротив меня.

И в этот момент вы могли бы понять, что я опасаюсь только этого человека. Я вам говорил, когда мы обсуждали предстоящее появление убийцы: «О, я уверен, что Фредерик Ларсан будет здесь этой ночью».

Но есть одно существенное обстоятельство, которое должно было полностью и сразу разоблачить убийцу, обстоятельство, выдававшее Ларсана с головой и которое мы упустили. И вы, и я.

Вы не забыли истории с тростью? Я был необычайно удивлен тем, что во время следствия Ларсан не использовал эту трость против Робера Дарзака. Трость, которая была куплена в самый вечер преступления человеком, по описанию удивительно похожим на Робера Дарзака. И сейчас, перед тем как он сел в поезд, чтобы исчезнуть навсегда, я попросил Ларсана объяснить, почему трость так и не была использована. Лжесвидетель сказал, что и не собирался применять ее в процессе расследования. Более того, мы поставили его в весьма затруднительное положение на вокзале в Эпиней, доказав, что он лжет.

Если помните, Ларсан объяснил, что получил эту трость в Лондоне, а надпись на ней доказывала, что ее купили в Париже.

Почему в этот момент, вместо того чтобы решить: «Фред лжет. Он был в Лондоне, но не мог там получить этой парижской трости», — почему мы не сказали себе: «Фред лжет. Он не был в Лондоне, так как купил эту трость в Париже, значит, он был во Франции в день преступления!» Это могло послужить основным моментом для подозрения.

Посетив господина Кассета, вы сообщили мне, что трость была куплена человеком, похожим на Робера Дарзака, но Дарзак дал нам честное слово, что ничего подобного не покупал.

После происшествия в сороковом отделении мы знали также, что какой-то человек в Париже выдает себя за Робера Дарзака. Мы должны были спросить себя: «Кто этот человек, явившийся в вечер преступления к Кассету покупать трость, которая находится в руках у Ларсана?»

Как можно было не сказать себе сразу: «А что, если неизвестный, переодетый Дарзаком и купивший себе трость, которая находится в руках у Фреда, и есть сам Фред!»

Конечно, его служба в сыскной полиции не давала оснований для подобных предположений. Мы видели рвение, с которым сыщик собирал доказательства против Дарзака, ожесточение, с которым он преследовал несчастного. Но ложь по поводу трости, которую он не мог получить в Лондоне, должна была броситься в глаза.

Даже если он просто нашел ее в Париже, все равно — Ларсан солгал.

Почему же он не использовал эту трость против Дарзака? А все очень просто. Это было настолько просто, что мы и подумать об этом не могли. Ларсан купил ее, будучи легко раненным пулей в руку из револьвера мадемуазель Станжерсон, исключительно для того, чтобы держать руку закрытой, чтобы не открывать ее и не показывать свою рану. Вы понимаете? Вот что поведал мне Ларсан.

Вспоминаю, как я неоднократно повторял вам, что меня удивляет его рука, не расстающаяся с этой тростью. За обедом, едва только он оставлял трость, как тут же брал в правую руку нож и уже не оставлял его.

Все эти подробности пришли мне на память, когда я начал его подозревать. Поэтому, когда Ларсан притворился спящим, я наклонился над ним и смог наконец заглянуть ему в руку так, что он ничего не заметил. Ладонь прикрывал маленький пластырь, скрывающий небольшую ранку. В этот момент он, вероятно, уже мог утверждать, что происхождение этой раны совершенно иное и выстрел из револьвера здесь ни при чем. Для меня же это явилось новым внешним доказательством, входящим в круг, начертанный моим здравым смыслом.

Перед отъездом Ларсан рассказал мне, что пуля только слегка задела ладонь, но вызвала довольно сильное кровотечение.

— Однако, — перебил я его, — если Ларсан, покупая трость, не собирался ее использовать против Робера Дарзака, то почему вновь принял его облик? Прорезиненное пальто, котелок и прочее…

— Потому что он возвращался с места преступления, и, как только преступление было совершено, он вновь постарался принять облик ненавистного ему человека с намерениями, о которых вы уже знаете. Но раненую руку следовало как-то оградить от любопытных взоров, и ему пришла в голосу мысль купить себе трость, что он тотчас же и сделал. Было около восьми вечера. Человек, похожий на Робера Дарзака покупает трость, которую я нахожу в руках Ларсана! А я, разгадав, будучи уже почти убежденным в невиновности Дарзака, я не подозреваю Ларсана! Право же, есть моменты…

— Есть моменты, когда даже наиболее выдающиеся умы…

Рультабиль ладонью прикрыл мне рот. На другие вопросы он уже не отвечал, так как сладко уснул под стук колес, и я с трудом разбудил его, когда мы подъезжали к Парижу.

XXIX. Тайна мадемуазель Станжерсон

На следующий день у меня была возможность еще раз расспросить Рультабиля о том, что он делал в Америке. Сперва мой друг отшучивался и переводил разговор на другие темы, но, в конце концов, сдался.

— Поймите, — сказал он, — я должен был установить подлинную личность Ларсана!

— Конечно, — ответил я, — но почему вы отправились за этим в Америку?

Он закурил трубку и отвернулся. Вероятно, я коснулся того, что мадемуазель Станжерсон желала бы скрыть даже ценой собственной жизни. Рультабиль полагал, что тайна, связывающая столь ужасным образом дочь знаменитого профессора и профессионального бандита, относится к американскому периоду жизни Станжерсонов.

Ну что ж, он решил отправиться в Филадельфию, где, по крайней мере, узнает, кто такой Ларсан, и соберет необходимые материалы, чтобы принудить его замолчать.

И он сел на пароход.

Что же заставляло так упорно молчать мадемуазель Станжерсон и Робера Дарзака? Теперь, по прошествии нескольких лет, после стольких публикаций в прессе, когда господин Станжерсон уже все узнал и все простил — завесу можно и приоткрыть.

Начало этой истории относится к тем отдаленным годам, когда молодой девушкой она жила с отцом в Филадельфии. Однажды, на приеме у знакомых своего отца, она познакомилась с соотечественником, который очаровал ее своим поведением, умом, нежностью и любовью. Говорили, что он богат.

Этот человек попросил руки мадемуазель Станжерсон у знаменитого профессора. Последний навел справки о Жане Русселе и сразу понял, что имеет дело с проходимцем. Вы, наверное, уже догадались, что Жан Руссель это еще одно воплощение знаменитого Бальмейера, преследуемого во Франции и скрывшегося в Америке. Но господин Станжерсон не подозревал этого, также как и его дочь, узнавшая правду при следующих обстоятельствах.

Господин Станжерсон не только отказал Русселю в руке своей дочери, но и закрыл для него двери своего дома. Молодая Матильда, безумно влюбленная, не видевшая в целом свете никого лучше и прекрасней своего Жана, была возмущена поведением отца, который послал ее успокоиться на берега Огайо, к старой тетке, живущей в Цинциннати. Жан отправился за ней и туда. Несмотря на уважение, которое она питала к отцу, мадемуазель Станжерсон решилась обмануть бдительность своей тетки и бежала со своим возлюбленным. Они использовали мягкость американских законов, обвенчались и уехали в Луисвилль.

Однажды утром к ним в двери постучала полиция, явившаяся арестовать Жана Русселя, что и было немедленно выполнено. Не помогли его возмущенные протесты и крики молодой жены. Тогда же полиция сообщила мадемуазель Станжерсон, что ее муж является известным преступником по имени Бальмейер.

В отчаянии после неудачной попытки самоубийства Матильда возвратилась в Цинциннати. При виде ее тетка чуть не умерла от радости, так как в течение шести дней разыскивала беглянку, не решаясь сообщить всю правду отцу.

Матильда заставила тетку поклясться, что ее отец никогда ничего не узнает, и через месяц вернулась к нему с сердцем, навсегда умершим для любви. Она желала только одного: никогда больше не слышать о Бальмейере и искупить свою ошибку жизнью, полной работы и преданности своему отцу.

И она сдержала свое слово. Однако наступил момент, когда Матильда во всем призналась Роберу Дарзаку, так как прошел слух о смерти Бальмейера, и после многих страданий она испытала величайшее счастье, решившись соединить свою судьбу с верным другом. Но рок воскресил для нее Жана Русселя — Бальмейера ее молодости, который дал знать, что не допустит свадьбы с Робером Дарзаком и что он все еще ее любит. Увы, это была правда.

Мадемуазель Станжерсон, не колеблясь, доверилась Роберу Дарзаку. Она показала ему письмо, в котором бывший муж напоминал ей о первых днях их совместной жизни в том очаровательном доме, который они наняли в Луисвилле: «Дом не потерял своего очарования, а сад — своего блеска». Негодяй писал, что он богат, и выражал надежду увезти ее туда вновь.

Мадемуазель Станжерсон объявила Роберу Дарзаку, что, если отец узнает о ее позоре, она покончит жизнь самоубийством. Жених поклялся заставить замолчать этого человека, хотя бы пришлось совершить для этого преступление.

Но господин Дарзак не обладал для этого достаточными возможностями и неминуемо бы погиб, не будь на свете Рультабиля.

Что же смогла противопоставить преступнику мадемуазель Станжерсон? В первый раз, когда после предварительных угроз он появился перед ней в Желтой комнате, она попыталась убить его. К сожалению, это ей не удалось.

С тех пор она сделалась жертвой невидимки, который, живя рядом, мог шантажировать ее и требовать все новых и новых свиданий «ради их взаимной любви».

Сперва она отказала ему в свидании, которого он потребовал в письме, адресованном на 40-е почтовое отделение, — результатом явилась драма в Желтой комнате.

Во второй раз, предупрежденная новым письмом, она избежала встречи, запершись в будуаре со своими сиделками. В этом письме бандит предупреждал, что, поскольку она не может выйти ввиду своего состояния, он придет к ней сам и будет в ее комнате в определенный день и час. Во избежание скандала она должна согласиться. Мадемуазель Станжерсон, зная, что Бальмейер способен на все, оставила свою комнату. Это был вечер Необъяснимой галереи.

Ларсан написал ей последнее письмо и оставил его на столе. В этом письме он вновь требовал свидания, указывал день и час, обещал принести бумаги господина Станжерсона и угрожал сжечь их в случае ее отказа.

Матильда понимала, что бандит и в самом деле овладел этими драгоценными документами, ибо помнила кражу изобретений своего отца в Филадельфии. Она достаточно хорошо знала Ларсана и не сомневалась, что в случае отказа все результаты их работ, усилий и надежд будут превращены в пепел.

Она решилась еще раз встретиться с этим человеком, который был некогда ее мужем, и попытаться смягчить его. Можно только догадываться, что между ними произошло. Мольбы Матильды и грубость Ларсана. Он требовал, чтобы мадемуазель Станжерсон отказалась от своего жениха, а она заявляла о своей любви. В результате он пустил в ход нож, надеясь отправить на эшафот Робера Дарзака, ибо хитрость и маска следователя спасет его от подозрений, а соперник в очередной раз не сможет объяснить свое отсутствие.

Бальмейер принял все меры предосторожности, но их разгадал молодой Рультабиль.

Ларсан шантажировал Дарзака так же, как и Матильду. В письмах он сообщал о своей готовности приступить к переговорам, передать все любовные письма их молодости и, главное, исчезнуть, если получит за это соответствующий) мзду. Дарзак должен был приходить на свидания в определенное место под угрозой немедленного разоблачения тайны. И в тот час, когда Ларсан нанес свой страшный удар Матильде Станжерсон, Робер Дарзак сошел с поезда на вокзале в Эпиней, где сообщник бандита — довольно странный тип, с которым мы еще встретимся, — остановил его под каким-то предлогом. Будучи обвиненным, даже под угрозой смерти, Дарзак не сможет рассказать, где он находился в это время.

Да только Ларсан стоил свои планы без учета Жозефа Рультабиля!

Последуем за Рультабилем в Америку. В Филадельфии он узнал все, что касалось Артура Ранса. Он узнал о его геройском поступке и о вознаграждении, которое тот хотел за него получить. Слухи о женитьбе на мадемуазель Станжерсон одно время были широко распространены в городе. Недостаточная сдержанность американского ученого, непрестанное, утомлявшее ухаживание за мадемуазель Станжерсон даже в Европе, беспорядочная жизнь, которую он вел под предлогом своего горя, — все это делало его несимпатичным Рультабилю. Этим и объясняется холодность моего друга с Артуром Рансом в комнате для свидетелей. Рультабиль сразу понял, что история Ранса не имела никакого отношения к делу Желтой комнаты.

Кто же был этот Жан Руссель на самом деле?

Рультабиль отправился из Филадельфии в Цинциннати, повторяя поездку Матильды. Там он встретил старую тетку и заставил ее разговориться. История ареста Бальмейера помогла раскрыть остальное. Он даже посетил в Луисвилле их дом — скромное и уютное здание в старом колониальном стиле, который и в самом деле не потерял своего очарования. Затем он отправился по следам Бальмейера: из тюрьмы в тюрьму, с каторги на каторгу, от преступления к преступлению.

Наконец, поднимаясь на пароход, отплывавший из Нью-Йорка в Европу, Рультабиль уже знал, что пять лет тому назад на этой самой набережной сел на пароход и Бальмейер, имея в кармане бумаги на имя некоего Ларсана, честного французского коммерсанта из Нового Орлеана, которого он убил и ограбил.

А теперь знаете ли вы тайну мадемуазель Станжерсон? Еще нет!

Матильда Станжерсон родила сына от своего мужа Жана Русселя. Этот ребенок родился в доме старой тетки, которая устроила так, что в Америке никто ничего не узнал.

Что стало с этим ребенком? Это уже другая история, которую я вам когда-нибудь обязательно расскажу.

Через два месяца после этих событий я встретил Рультабиля, задумчиво сидевшего на скамье во Дворце Правосудия.

— О чем вы мечтаете, дорогой друг? — спросил я его. — Вы выглядите печальным. Как поживают ваши друзья?

— Кроме вас, — ответил он, — у меня нету друзей.

— Но я надеюсь, что господин Дарзак…

— Без сомнения.

— А мадемуазель Станжерсон? Как она себя чувствует?

— Лучше, значительно лучше.

— Тогда отчего вы грустите?

— Я печален, — ответил Рультабиль, — потому что я думаю об аромате Дамы в черном.

— Аромат Дамы в Черном! Вы часто о нем упоминаете. Объясните мне наконец, почему он вас так упорно преследует.

— Может быть, — ответил Рультабиль, — когда-нибудь…

И он тяжко вздохнул.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Дама в Черном

I. ГЛАВА, которая начинается с того, чем заканчиваются другие романы

Венчание Робера Дарзака и Матильды Станжерсон состоялось в парижской церкви Святого Николая 6 апреля 1895 года в очень узком кругу. Немногим более двух лет отделяло нас от тех событий, которые мне довелось описать. Событий настолько сенсационных, что читающая публика, безусловно, не успела еще позабыть за минувшее время знаменитую тайну Желтой комнаты.

Маленькая церквушка была бы, несомненно, переполнена толпой любопытных, желающих поглазеть на героев драмы, взволновавшей весь мир, но брачная церемония не предавалась огласке. В эту отдаленную приходскую церковь были приглашены только несколько друзей Робера Дарзака и профессора Станжерсона, на скромность которых можно было вполне положиться. Я был в их числе.

Явившись заблаговременно в церковь, я, разумеется, первым делом постарался отыскать Рультабиля. Немного разочарованный его отсутствием, так как кто-кто, а уж он-то должен был бы явиться, я присоединился к Анри-Роберу и Андре Гессу, которые вполголоса вспоминали наиболее интересные эпизоды Версальского процесса. Я рассеянно слушал их, оглядываясь кругом.

Боже мой, как печальна церковь Святого Николая! Угрюмая внутри и мрачная снаружи, вся в трещинах, грязная и дряхлая, но не той возвышенной дряхлостью веков, которая служит лучшим украшением камня, а нечистоплотной грязью, присущей кварталам Сен-Виктор и Бернардинцев.

Небо, кажущееся в этом месте более удаленным от земли, чем во всех других местах, изливает на церковь слабый свет. И в этой-то мрачной темноте, подходящей скорее для траура или отпевания покойников, должна была состояться свадьба Робера Дарзака и Матильды Станжерсон! Тяжелые предчувствия овладели моим сердцем, наполняя его тревогой.

Рядом со мной продолжали беседовать Анри-Робер и Андре Гесс. Первый из них признался, что, даже после благополучного исхода Версальского процесса, он перестал беспокоиться о судьбе молодой пары, лишь ознакомившись с официальным подтверждением смерти их неумолимого врага — Фредерика Ларсана.

Быть может, вы еще не забыли, как через несколько месяцев после оправдания Робера Дарзака произошла ужасная катастрофа с «Дордонью», трансатлантическим пакетботом, совершавшим регулярные рейсы из Гавра в Нью-Йорк. Туманной ночью на отмелях Ньюфаундленда «Дордонь» столкнулась с трехмачтовым бригом, нос которого протаранил ее машинное отделение. Парусник скрылся из виду, «Дордонь» сразу же пошла ко дну и затонула в течение десяти минут. Лишь тридцать пассажиров, каюты которых находились на палубе, успели спуститься в шлюпки. Они были подобраны пассажирским судном, немедленно доставившим их в Сен-Жак. В течение нескольких следующих дней океан еще продолжал отдавать свои жертвы, среди которых обнаружили и тело Ларсана. Документы, тщательно зашитые в его одежде, неопровержимо свидетельствовали, что Ларсан наконец-то умер.

Таким образом Матильда Станжерсон освободилась от своего тайного мужа, ужасного бандита Бальмейера, женившегося на ней под именем Жана Русселя, которого приобрела, благодаря простоте американских законов, в дни своей доверчивой молодости. Теперь он уже не встанет между Матильдой и тем, кого в течение долгих лет она так нежно и мужественно любила.

В «Тайне Желтой комнаты» я описал все подробности этого необычайного дела, одного из наиболее странных в анналах судебной практики. Оно, безусловно, имело бы трагическую развязку, если бы не вмешательство гениального восемнадцатилетнего репортера Жозефа Рультабиля, распознавшего в знаменитом агенте сыскной полиции Фредерике Ларсане самого Бальмейера.

Случайная смерть негодяя положила конец череде драматических событий и явилась одной из причин быстрого выздоровления Матильды Станжерсон, разум которой пошатнулся было в результате таинственных ужасов Гландье.

— Видите, мой дорогой, — говорил между тем Анри-Робер Андре Гессу, беспокойно блуждавшему глазами по церкви, — в жизни надо быть оптимистом. Все устраивается, даже беды мадемуазель Станжерсон и те преходящи. Но что вы все время оглядываетесь? Кого вы ищете? Вы ждете кого-нибудь?

— Да, — ответил Андре Гесс, — я жду Фредерика Ларсана.

Анри-Робер рассмеялся. Увы, я не мог смеяться так же живо и непосредственно, ибо предчувствие новой трагедии овладело мной при одной лишь мысли о Ларсане.

— Будет вам, Сэнклер, — махнул рукой Анри-Робер, заметив мое волнение, — вы разве не видите, что Гесс шутит?

— Не знаю, — вырвалось у меня.

Ну вот и я внимательно посматриваю вокруг, как это делает Андре Гесс. И действительно, Ларсана-Бальмейера все так часто считали умершим, что ему ничего не стоит воскреснуть еще разок.

— Посмотрите-ка, вот и Рультабиль, — воскликнул Анри-Робер, — пари держу, что он спокойнее вас.

— Пожалуй, он бледнее обычного, — заметил Андре Гесс.

Молодой репортер подошел и рассеянно пожал всем нам руки.

— Здравствуйте, Сэнклер, здравствуйте, господа. Я не опоздал?

Мне показалось, что голос его дрожит. Он сразу же уединился в углу и, опустившись на колени, принялся молиться. Я не знал, что Рультабиль набожен, и его молитва удивила меня. Когда он поднял голову, его глаза были полны слез. Он не скрывал их и не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Он был еще полон своей молитвой и, может быть, своим горем. Но каким горем? Не он ли должен быть счастлив, присутствуя при этом союзе, столь желанном для всех? Разве счастье Робера Дарзака и Матильды Станжерсон не его заслуга?

Быть может, молодой человек плакал от счастья? Он поднялся с колен и скрылся в темноте между колоннами. Я не последовал за ним, так как видел, что он желает остаться один. В этот момент в церковь вошла Матильда Станжерсон под руку с отцом. Робер Дарзак следовал за ними.

Как же они переменились, все трое! Драма в Гландье слишком болезненно отразилась на этих достойных людях. Но, странная вещь, Матильда Станжерсон казалась еще более прекрасной. Конечно, она уже не представляла собой ту ожившую мраморную статую, то холодное античное божество, за которым слышался восхищенный шепот на официальных приемах Третьей республики, на которых положение отца заставляло присутствовать и дочь. Напротив, казалось, что судьба, заставившая ее так поздно искупить ошибки молодости, низвергла бедняжку в бездну отчаяния, чтобы лишить той каменной маски, за которой скрывалась нежная душа. И эта душа сияла теперь в ее глазах, полных счастливой печали, и на ее прекрасном мраморном лбу.

Что касается ее туалета, то должен признаться, что совершенно не помню его и не в состоянии даже определить цвета платья, в которое она была одета. Но зато я отчетливо вспоминаю странное выражение, которое приобрел ее взгляд, не нашедший среди нас Рультабиля. Она вновь овладела собой и наконец успокоилась, лишь заметив его силуэт за колоннами. Матильда улыбнулась ему и нам также.

— У нее все еще глаза сумасшедшей!

Я быстро обернулся, чтобы увидеть того, кто осмелился произнести эту фразу. Это был некто Бриньоль, личность, на мой взгляд, достаточно блеклая. Робер Дарзак, добрая душа, определил его своим помощником по лаборатории в Сорбонне. Бриньоль состоял в отдаленном родстве с женихом, других родственников которого мы не знали. Робер Дарзак родился в Провансе, рано потерял родителей и, не имея ни братьев, ни сестер, давно порвал все связи со своей родиной, от которой получил в наследство необычайную работоспособность, страстное желание добиваться успеха, большие способности и естественную потребность в любви и самопожертвовании, связавшую его с семьей профессора Станжерсона. Его мягкий акцент сперва вызывал улыбки студентов в Сорбонне, но затем они полюбили и своего профессора, и его южный говор.

Прошлой весной, то есть около года назад, Робер Дарзак представил Бриньоля профессору Станжерсону. Бриньоль приехал из Экса, где служил лаборантом, но был уволен за какой-то дисциплинарный проступок. Однако он вовремя вспомнил о своих родственных связях с господином Дарзаком, сел в парижский поезд и смог так разжалобить жениха Матильды Станжерсон, что тот нашел способ пристроить его к своим работам.

В то время здоровье Робера Дарзака было далеко не цветущим. Сказывались последствия невероятных событий в Гландье и судебных переживаний, но постепенно выздоровление Матильды и перспектива их близкой свадьбы должны были оказать благотворное воздействие на моральное и физическое состояние профессора. Однако мы заметили, что с появлением этого Бриньоля, чья помощь, по словам Дарзака, должна была принести ему большое облегчение, слабость молодого ученого только увеличилась. Наконец Бриньоль оказался прямо-таки символом невезенья. Один за другим во время совершенно безобидных опытов произошли два досадных несчастных случая. Во-первых, внезапно лопнула трубка Геслера, осколки которой могли серьезно поранить господина Дарзака, но поранили только Бриньоля, сохранившего с тех пор шрамы на руках. Второй случай мог закончиться совсем плачевно — взорвалась бензиновая горелка, над которой как раз склонился Робер Дарзак. Огонь опалил ему лицо. К счастью, все обошлось благополучно, хотя ресницы сильно обгорели, и в течение некоторого времени ослабевшее зрение с трудом выносило яркий солнечный свет.

После тайны замка Гландье самые простые события казались мне неестественными. Случайно зайдя за господином Дарзаком в Сорбонну, я стал невольным свидетелем последнего несчастного случая. Я сам проводил моего друга к аптекарю, а после и к доктору, а Бриньолю предложил оставаться в лаборатории, несмотря на его навязчивое желание сопровождать нас.

По дороге господин Дарзак поинтересовался, отчего я был так резок с этим беднягой Бриньолем. Я ответил, что питаю к нему неприязнь, потому что его манеры оставляют желать много лучшего. Но это, так сказать, вообще, а в частности — потому что считаю его ответственным за сегодняшний несчастный случай. Господин Дарзак попытался выяснить, в чем именно я вижу вину лаборанта, но я не смог ничего объяснить, и он рассмеялся. Однако он перестал смеяться, когда доктор сказал, что он едва не потерял зрение. Просто чудо, что ему удалось так дешево отделаться.

Беспокойство, которое вызывал у меня Бриньоль, было, без сомнения, смешным, и несчастные случаи больше не повторялись. Все же в глубине души я был предубежден против этого человека, полагая, что нездоровье господина Дарзака связано с его присутствием.

В начале зимы Робер Дарзак сильно кашлял, и мы все настаивали, чтобы он взял отпуск и отправился отдохнуть на юг. Доктор посоветовал Сан-Ремо. Он уехал в это райское местечко и уже через неделю писал нам, что чувствует себя значительно лучше.

«Я дышу, — писал он нам, — а в Париже я задыхался. У меня словно камень с груди сняли».

Несколько раз перечитав это письмо Робера Дарзака, я поделился своими опасениями с Рультабилем. Его также удивило, что господин Дарзак чувствовал себя плохо, находясь рядом с Бриньолем, и так хорошо — вдали от него.

Все эти сомнения были настолько сильными, что я не позволил бы Бриньолю отлучиться из Парижа, честное слово, бросился бы за ним вдогонку, вздумай он уехать. Но он никуда не отправился, напротив, под предлогом получения известий о господине Дарзаке все время совал свой нос к профессору Станжерсону. Однажды он даже встретился с мадемуазель Станжерсон, но я так охарактеризовал невесте Робера Дарзака этого лаборанта, что раз и навсегда внушил ей к нему отвращение. С чем себя и поздравил.

Господин Дарзак провел в Сан-Ремо четыре месяца и вернулся окончательно окрепшим. Но его глаза были еще слабы, и он должен был постоянно заботиться о них.

Рультабиль и я решили наблюдать за Бриньолем. Мы с радостью узнали, что свадьба должна быть отпразднована почти немедленно и что господин Дарзак увезет свою жену в дальнее путешествие, во всяком случае, подальше от Парижа и… от Бриньоля.

По возвращении из Сан-Ремо господин Дарзак спросил меня:

— Ну как обстоят дела с лаборантом? Успокоились вы на его счет?

— Нет, — ответил я.

Он еще раз посмеялся надо мною, отпустив несколько провинциальных шуток, до которых был большим охотником, когда обстоятельства позволяли ему веселиться. После возвращения с юга его речь вновь обрела былую сочность, а выговор опять засверкал изначальными красками.

Итак, он был счастлив! Но подлинных чувств Робера Дарзака в это время я не знал, так как между его возвращением и свадьбой мы почти не встречались.

На пороге церкви он показался нам преображенным. С понятной гордостью он выпрямил свою слегка сутулую спину. Счастье делало его прекраснее и выше.

— Можно сказать, что шеф на вершине блаженства, — усмехнулся Бриньоль.

Я отошел от этого человека, который внушал мне отвращение, и приблизился к господину Станжерсону, простоявшему всю церемонию со скрещенными на груди руками, ничего не видя и не слыша. По окончании пришлось даже похлопать его по плечу, чтобы вывести из задумчивости.

Когда все перешли в ризницу, господин Гесс вздохнул с облегчением.

— Наконец-то, — сказал он, — я дышу свободно.

— Что же мешало вашему дыханию, мой друг? — спросил Анри-Робер.

Тогда Андре Гесс признался, что до последней минуты опасался появление мертвеца.

— Думайте, что хотите, — сказал он, — а я не могу свыкнуться с мыслью, что Фредерик Ларсан согласился наконец-то умереть.

Мы все, кажется, человек десять, находились в ризнице. Свидетели расписывались в книгах, а остальные поздравляли новобрачных. Здесь было еще более сумрачно, чем в церкви, и, не будь помещение таким маленьким, можно было подумать, что из-за этой темноты я просто не заметил Жозефа Рультабиля. Но его здесь не было. Что бы это значило? Матильда уже два раза спрашивала о нем, и Робер Дарзак попросил меня поискать Рультабиля, что я и сделал. Но мне пришлось вернуться в ризницу без него. Журналист отсутствовал.

— Это странно, — сказал Робер Дарзак, — и совершенно необъяснимо. Вы всюду посмотрели? Быть может, он мечтает в каком-нибудь углу.

— Я искал его и звал, но безрезультатно, — ответил я.

Однако господин Дарзак этим не удовлетворился. Он захотел сам обойти церковь и был, во всяком случае, удачливее меня, так как узнал от какого-то нищего, стоявшего у порога, что молодой человек, по всем приметам Рультабиль, несколько минут назад вышел из церкви, сел в фиакр и уехал.

Когда Дарзак сообщил об этом своей жене, Матильда была чрезвычайно огорчена. Подозвав меня, она спросила:

— Мой дорогой Сэнклер, вы знаете, что через два часа мы уезжаем с Лионского вокзала. Найдите нашего молодого друга и приведите его ко мне.

— Постараюсь, — ответил я и немедленно отправился на поиски.

Побывав у Рультабиля на квартире, в редакции и в кафе Барро, где служебные дела часто заставляли его присутствовать в это время, на Лионский вокзал я вернулся, увы, ни с чем. Ни один из его коллег не смог сказать, где отыскать моего друга. Можете себе представить, как меня встретили на платформе. Господин Дарзак был опечален. Однако сообщить неприятное известие его жене выпало на мою долю, так как он занимался устройством путешественников. Дело в том, что профессор Станжерсон, направлявшийся в Ментону к Рансам, провожал новобрачных до Дижона, откуда молодые супруги должны были продолжить свою поездку вдвоем через Кюло и Сен-Дени.

Я попытался уверить Матильду, что Рультабиль непременно явится к отходу поезда, но при первых моих словах у нее на глазах показались слезы.

— Нет, нет, все кончено, он не приедет, — сказала она и поднялась в вагон.

И тут Бриньоль, видя волнение госпожи Дарзак, не удержался вновь.

— Посмотрите, — сказал он Андре Гессу, — я же говорил, что у нее глаза сумасшедшей. Да, Робер сделал ошибку, лучше было бы подождать.

Я вспоминаю чувство страха, внушенное мне этими словам Бриньоля. Он, без сомнения, был злым и завистливым человеком и не простил своему родственнику оказанной ему услуги — той должности подчиненного, которую господин Дарзак ему выхлопотал. У Бриньоля был желтоватый цвет лица и удлиненные черты, вытянутые сверху вниз. Высокий рост, длинные руки и ноги только усиливали это впечатление, но маленькие ступни и ладони казались почти элегантными.

Андре Гесс резко оборвал Бриньоля, после чего тот немедленно покинул вокзал, пожелав всего наилучшего молодым супругам. По крайней мере, я решил, что он ушел, так как больше его в тот день не видел.

Оставалось всего три минуты до отхода поезда. Мы все еще надеялись на приход Рультабиля и осматривали перрон, рассчитывая увидеть среди пассажиров нашего молодого друга. Как могло случиться, что он не появился в последнюю минуту? Как не бросился к нам, по своему обыкновению, расталкивая всех и не обращая внимания на протесты и возмущенные реплики? Что он делал? Уже закрывали дверцы и слышались призывы проводников: «В вагоны, господа, в вагоны!» Резкий свисток возвестил об отходе, отзвучал охрипший гудок паровоза, и поезд тронулся, А Рультабиля нет!

Мы были так опечалены и удивлены, что остались на перроне, забыв пожелать госпоже Дарзак счастливого пути. Дочь профессора Станжерсона бросила долгий взгляд на перрон и, когда поезд начал ускорять ход, она, окончательно убедившись в том, что не увидит своего молодого друга, протянула мне конверт.

— Для него, — сказала госпожа Дарзак.

И вдруг, с лицом, охваченным скорбью, и таким странным тоном, что я невольно вспомнил мрачные рассуждения Бриньоля, добавила:

— До свидания, друзья. Или, вернее, прощайте!

II. ГЛАВА, в которой речь идет о переменчивом настроении Жозефа Рультабиля

Возвращаясь с вокзала, я удивлялся овладевшей мною странной печали, не в силах угадать ее причину. После Версальского процесса, в котором я принимал непосредственное участие, тесная дружба связала меня с профессором Станжерсоном, его дочерью и Робером Дарзаком. Я должен был бы радоваться их свадьбе и полагал, что на мое угнетенное состояние оказало влияние отсутствие молодого репортера.

Станжерсоны и Дарзак считали Рультабиля своим спасителем. После того как Матильда вышла из клиники, где провела несколько месяцев в связи с нервным расстройством, и ознакомилась с ролью, которую сыграл этот юноша в драме, погубившей бы и ее, и всех, кого она любила и почитала, после того как она прочла стенограмму процесса, где Рультабиль выступил чудесным героем, Матильда Станжерсон окружила моего друга поистине материнской нежностью. Она интересовалась всем, что его касалось, пыталась вызвать Рультабиля на откровенность, узнать о нем больше, чем знал, например, я, и, может быть, больше, чем он сам. Она проявила тактичное, но упорное любопытство к его происхождению, о котором мы ничего не знали, и о котором он молчал с суровой гордостью.

Очень восприимчивый к нежному расположению этой несчастной женщины, Рультабиль, тем не менее, со своей стороны проявлял большую сдержанность и вежливость, которые меня удивляли, ибо я его знал как человека импульсивного и легко возбудимого, всегда цельного в своих симпатиях или антипатиях. Я неоднократно высказывал ему свое недоумение по этому поводу, но он лишь уклончиво напоминал о своей преданности некоему лицу, уважаемому им более всего на свете, для которого он готов пожертвовать всем, если судьба предоставит ему такой случай.

Бывали у него и моменты плохого настроения. Например, обрадовавшись сперва возможности проводить выходные дни у Станжерсонов, снявших на лето небольшое имение на берегу Марны у Шенвьера, так как жить в Гландье они больше не хотели, Рультабиль вдруг, неожиданно и беспричинно, отказался меня туда сопровождать. В результате, рассердившись за то огорчение, которое он причинил мадемуазель Станжерсон, я уехал один, оставив его в маленькой комнате, которую он снимал на углу бульвара Сен-Мишель и улицы господина Принца.

В одно из воскресений мадемуазель Станжерсон, раздосадованная его поведением, решила отправиться вместе со мной в Латинский Квартал, чтобы застать Рультабиля в его берлоге.

Рультабиль работал за маленьким столом. На мой стук в дверь он ответил энергичным: «Войдите», — но, увидев нас, резко вскочил и побледнел так сильно, что мы испугались, как бы ему не стало дурно.

— Боже мой! — воскликнула Матильда, бросаясь к нему.

Однако, как ни стремителен был ее порыв, Рультабиль оказался быстрее и успел прикрыть салфеткой лежавшие на столе бумаги. Матильда увидела этот жест и, удивленная, остановилась.

— Мы вам помешали? — спросила она с нежным упреком.

— Нет, — ответил он, — я уже окончил писать и покажу вам свою работу позже. Это пьеса в пяти актах, в которой я не нахожу развязки.

Он улыбнулся, быстро овладел собой и поблагодарил нас за то, что мы явились нарушить его одиночество. Он непременно хотел пригласить нас обедать, и мы втроем отправились в ресторан Фуайо в Латинском Квартале.

Какой прекрасный вечер! Рультабиль позвонил Роберу Дарзаку, и тот присоединился к нам во время десерта. Господин Дарзак был тогда еще относительно здоров, а Бриньоль еще не объявился в столице. Мы веселились, как дети.

Перед расставанием Рультабиль попросил прощения у мадемуазель Станжерсон за частые приступы меланхолии, объяснив все это плохим характером. Матильда поцеловала его, то же сделал Робер Дарзак. Растроганный Рультабиль не произнес ни слова, пока я провожал его домой. Но, прощаясь, пожал мне руку сильнее обычного. Смешной человек! Впрочем, если бы я знал… Теперь я обвиняю себя за то, что в ту пору судил его слишком строго.

Итак, печальный и полный тщетно гонимых предчувствий, я возвращался с Лионского вокзала, перебирая в уме бесконечные фантазии, странности, а иногда и обидные капризы Рультабиля за два минувших года, однако ничто не предвещало его сегодняшней выходки и уж конечно не объясняло ее.

Но где же Рультабиль? Я вновь отправился на бульвар Сен-Мишель, решив, что если не застану журналиста дома, то, по крайней мере, оставлю письмо госпожи Дарзак. Каково же было мое изумление, когда, зайдя в подъезд, я обнаружил там своего слугу с моим дорожным чемоданом в руках. Оказалось, что пока я тщетно искал его повсюду, за исключением, разумеется, собственной квартиры, Рультабиль явился ко мне на улицу Риволи, велел моему слуге привести его в спальню и принести чемодан. После чего тщательно отобрал вещи и белье, необходимые для небольшого путешествия, и приказал отнести этот чемодан через час к нему на бульвар Сен-Мишель.

Я быстро поднялся в комнату друга и застал Рультабиля, аккуратно укладывающим в саквояж белье и предметы туалета. До завершения этой работы я не смог вытянуть из журналиста ни слова, так как в повседневной жизни он был необычайно педантичен и, несмотря на скромные средства, стремился поддерживать приличное существование, презирая распущенность и разболтанность.

Наконец он соблаговолил мне сообщить, что поскольку я в настоящее время свободен, а редакция «Эпок» предоставила ему трехдневный отпуск, то мы отправляемся провести пасхальные каникулы «на морском берегу». Я даже онемел и не нашел, что ответить, так как был возмущен его поведением. И уж, конечно, полагал просто глупым тащиться бог знает куда, чтобы полюбоваться океаном или Ла-Маншем в эту отвратительную весеннюю погоду, которая заставляет нас пожалеть о зиме.

Но мое оскорбительное молчание не произвело никакого впечатления на Рультабиля, и он, подхватив мой чемодан в одну руку, а свой саквояж — в другую, подтолнул меня к двери. Затем мы сели в фиакр, ожидавший перед подъездом, и уже через полчаса находились в купе первого класса. Поезд увозил нас через Амьен к Трепору. И тут Рультабиль неожиданно поинтересовался:

— А почему вы не отдаете письмо, которое вам поручили мне передать?

Я поднял на него глаза. Что ж, угадать было нетрудно. Естественно, что госпожа Дарзак, огорченная отсутствием Рультабиля в момент отъезда, постарается ему написать.

— Потому что вы не заслужили этого, — ответил я и принялся осыпать его упреками.

Он не стал даже оправдываться, что лишь разожгло мой гнев. Успокоившись, я передал ему письмо. Он вдохнул его нежный аромат и нахмурил брови, скрывая под суровым видом сильное волнение. Я смотрел на него с любопытством.

— Вы не читаете?

— Не сейчас и не здесь, — ответил он, — позже.

После шестичасового путешествия мы прибыли в Трепор поздней ночью и в отвратительную погоду. Леденящий морской воздух принял нас в свои объятия. Нам повстречался только один человек, и тот оказался таможенным чиновником. Закутавшись в плащ и надвинув на голову капюшон, он расхаживал взад и вперед по мосту через канал.

Конечно, ни одного фиакра. Несколько газовых фонарей раскачивалось на ветру, отражаясь в огромных лужах, по которым мы брели, сгибаясь под порывами ветра. Какая-то запоздалая жительница Трепора прошлепала по мостовой своими деревянными башмаками. Я ворчал, проклиная судьбу и Рультабиля, с трудом выбиравшего в темноте дорогу, но он, должно быть, хорошо знал местность, потому что в конце концов мы оказались перед дверьми единственной гостиницы, открытой в это ужасное время года.

Рультабиль сразу потребовал подать ужин и разжечь камин, так как мы были голодны и замерзли.

— Не скажете ли вы наконец, что мы собираемся здесь искать, кроме ревматизма и воспаления легких? — поинтересовался я, видя, что Рультабиль продолжает дрожать как осиновый лист и никак не может унять кашель.

— Скажу, — ответил он, — мы будем искать аромат Дамы в черном.

Эта фраза заставила меня задуматься, и я почти всю ночь не сомкнул глаз. Кроме того, морской ветер продолжал завывать, бесчинствуя в узеньких улочках городка.

Среди ночи я услышал шорох в соседней комнате, где расположился мой друг. Я поднялся и открыл дверь. Несмотря на холод и ветер, он открыл окно и посылал в ночную темноту воздушные поцелуи. Он целовал ночь! Я прикрыл дверь и тихо улегся.

Рано утром я был разбужен Рультабилем, лицо которого выражало сильнейшую тревогу. Он протянул мне телеграмму, отправленную из Бурга и, по оставленному им распоряжению, пересланную сюда из Парижа. Вот ее содержание:

«Приезжайте немедленно, не теряя ни минуты. Отказались от нашего путешествия на восток и присоединяемся к господину Станжерсону в Ментоне у Рансов в Красных скалах. Пусть эта телеграмма останется нашей тайной. Не надо никого пугать. Используйте для своего появления у нас любой предлог, ваш отпуск, все, что хотите, но приезжайте. Телеграфируйте мне до востребования в Ментон. Скорее, я жду вас. Ваш несчастный Дарзак».

III. Аромат

— Это меня не удивляет! — воскликнул я, вскакивая с постели.

— Вы не поверили в его смерть? — спросил Рультабиль, и его лицо исказилось сильнейшим волнением, которое мне было не совсем понятно, даже учитывая драматизм ситуации.

— Признаться, не очень, — ответил я, — ему так хотелось сойти за мертвого, что он мог пожертвовать несколькими бумагами во время катастрофы «Дордони». Но что с вами, мой друг? Вы сильно побледнели. Вам плохо?

Рультабиль опустился в кресло. Дрожащим голосом он сообщил, что поверил в «его» смерть только после свадьбы. Он не допускал мысли, что живой Ларсан позволил бы совершиться акту, отдававшему Матильду Станжерсон в жены Роберу Дарзаку. Ларсану достаточно было просто показаться, чтобы воспрепятствовать этой свадьбе. Конечно, такое появление представляло для него значительную опасность, но он не колеблясь явился бы в церковь, зная религиозность мадемуазель Станжерсон. Она никогда не согласилась бы соединить судьбу с другим человеком при жизни первого мужа, даже будучи разведенной на основании людской морали. Тщетно убеждали бы ее в недействительности предыдущего замужества. По французским законам, священник навсегда сделал ее женой негодяя.

— Увы, вспомните, мой друг, — прибавил Рультабиль, вытирая выступивший на лбу пот, — в глазах Ларсана «дом не потерял своего очарования, а сад — своего блеска».

Я попытался успокоить Рультабиля, но у него была лихорадка, и он не слушал меня.

— И вот он решил появиться после свадьбы. Так как для меня — и для вас, Сэнклер, не правда ли — эта телеграмма обозначает только одно — «он» вернулся.

— Конечно, но господин Дарзак мог ошибиться.

— Господин Дарзак не боязливый ребенок. Но надо надеяться, надо надеяться, не так ли, Сэнклер, что он ошибся. Нет, нет, это невозможно, это было бы ужасно, мой друг, это было бы слишком ужасно!

Я никогда не видел Рультабиля настолько взволнованным, даже в моменты наиболее трагичных событий в замке Гландье. Он поднялся и начал метаться по комнате, переставляя вещи с места на место и повторяя только одно слово: «Ужасно!»

Я заметил ему, что неразумно предаваться подобной панике на основании телеграммы, которая ничего еще не доказывает и могла быть результатом ошибки. Кроме того, сейчас следует вооружиться хладнокровием, а не впадать в отчаяние, неоправданное для человека его закалки.

— Неоправданное, действительно, Сэнклер, неоправданное!

— Но что же там на самом деле происходит?

— Вы увидите, положение ужасное. И почему только он не умер!

— А почему вы так уверены, что он жив?

— Молчите, Сэнклер! Видите ли, если он жив, то я бы желал быть мертвым.

— Безумец! А она? Кто защитит ее? Если Ларсан жив, то кто кроме вас сможет ее спасти?

— Это верно. Спасибо, мой друг, вы сказали единственное слово, способное вернуть мне волю к жизни: «Она». А я думал только о себе.

И Рультабиль усмехнулся столь мрачно, что я обнял его и попросил объяснить мне причину такого испуга и этих странных мыслей о смерти.

— Я твой лучший друг, Рультабиль! Говори же. Поделись со мной своей тайной. Открой свое сердце…

Рультабиль посмотрел мне в глаза и покачал головой.

— Вы все узнаете, Сэнклер и будете столь же поражены, как и я, мой друг, потому что, я верю, вы меня любите.

Я полагал, что Рультабиль расчувствовался и наконец-то наступил момент полной откровенности, но он лишь спросил расписание поездов и объявил:

— Мы уезжаем через час. Зимой нет прямого поезда между небольшим городком Э. и Парижем. Поэтому мы окажемся в столице только к семи. У нас будет время собрать вещи и отправиться с Лионского вокзала девятичасовым поездом на Марсель и Ментону.

Он даже не спросил моего мнения. Он увозил меня в Ментону так же, как увез в Трепор, зная, что в подобных обстоятельствах я не смогу отказать. Кроме того, Рультабиль был в таком состоянии, что оставить его одного было попросту невозможно. Наконец, наступали каникулы, и никакие дела не удерживали меня в адвокатуре.

— Итак, мы отправляемся на вокзал в Э.? — спросил я.

— Да, и там сядем в поезд. Поездка фиакром из Трепора в Э. займет самое большее полчаса.

— Недолго же мы здесь пробудем!

— Вполне достаточно для того, что я собираюсь найти.

Я подумал об аромате Дамы в черном, но промолчал, ведь он же обещал мне все открыть.

Рультабиль повел меня на мол. Здесь ветер свирепствовал еще сильнее, и мы принуждены были укрыться за маяком. Мой друг некоторое время молчал, стоя с закрытыми глазами.

— Здесь я видел ее в последний раз, — сказал он наконец, глядя на каменную скамью. — Мы сели, и она прижала меня к груди. Я был совсем маленьким ребенком, лет девяти, вероятно. Она попросила меня оставаться на этой скамье, ушла, и больше я ее не видел. Это было вечером, мягким летним вечером, в день распределения наград. Она не присутствовала на церемонии, но я знал, что она придет позднее, когда небо будет светлым от звезд, и я смогу разглядеть ее черты. Но она прикрыла лицо вуалью, затем вздохнула и ушла навсегда. И больше я не видел ее.

— А вы, мой друг?

— Я?

— Да, что вы подумали? Вы долго оставались на этой скамье?

— Хотел бы, но за мной пришел кучер, и я принужден был вернуться.

— Куда?

— Да в колледж же.

— Так, значит, в Трепоре есть колледж?

— Нет, колледж находится в Э., — он сделал мне знак следовать за ним, — туда мы сейчас и отправимся.

Через полчаса мы были на месте. Бой часов — колледжа, как объяснил мне Рультабиль, — приветствовал нас при входе, и все смолкло. Стоя в тени высокой готической церкви, выходившей на площадь, Рультабиль бросил быстрый взгляд на замок из розового кирпича в стиле Людовика XIII, увенчанный широкими крышами, замок, чей обветшалый фасад, казалось, оплакивал своих принцев-изгнанников, на четырехугольное здание мэрии с полинявшим флагом у входа, на безмолвные дома, на кафе «Париж» — прибежище господ офицеров, на будку парикмахера и книжную лавку, Не там ли он покупал первые книги, оплаченные Дамой в черном?

— Ничто не изменилось.

Старая собака на пороге книжной лавки опустила морду на лапы.

— Это Шам, — сказал Рультабиль, — конечно, я узнаю его. Шам, Шам! — позвал он собаку.

Услышав свое имя, пес поднялся, с трудом сделал несколько шагов и снова равнодушно улегся на пороге.

— Увы, — сказал Рультабиль, — он уже не помнит меня.

По узкой улочке мы спустились вниз и остановились перед маленькой церковью. Я держал Рультабиля за руку и чувствовал, как она горит, словно в огне. Толкнув низкую дверь, мы проникли под свод, в глубине которого стояли великолепные мраморные статуи Екатерины Клевской и Гиза Балафре.

— Часовня колледжа, — тихо пояснил мне Рультабиль.

В часовне никого не было. Мы быстро пересекли ее и вышли во двор.

— Пойдем, — прошептал он, — все в порядке. Мы окажемся в колледже, и привратник нас не заметит. Конечно, он узнал бы меня.

— Но что в этом плохого?

В этот момент какой-то человек с обнаженной головой и связкой ключей в руках прошел мимо. Рультабиль бросился в тень.

— Это отец Симон. Ах, как он постарел и стал совсем лысым. Он идет в младшие классы. В это время все на занятиях и нам никто не помешает.

Мы подошли к зданию колледжа, и Рультабиль еще сильнее сжал мою руку.

— Боже мой, — сказал он глухим голосом, — здесь все изменилось. Но стены-то остались на месте! Посмотрите, Сэнклер, посмотрите, нагнитесь. Это дверь полуподвального этажа, которая ведет в младшие классы. Сколько раз ребенком я переступал этот порог. А теперь представьте себе мою радость, когда отец Симон выводил меня в эту дверь, чтобы отвести в приемную, где уже ожидала Дама в черном.

Он повернул голову.

— Смотрите-ка, вот и приемная. Около свода, первая дверь направо, отправимся туда, дождавшись ухода отца Симона. Как бы не сойти с ума, Сэнклер, — у него застучали зубы. — Вновь увидеть приемную, где она меня ожидала. Я только и жил надеждой встретить ее вновь. Расставаясь, я обещал ей быть рассудительным, но, когда она уезжала, мною овладевало такое отчаяние, что наставники опасались за мою жизнь. Из прострации меня выводили только угрозой, что я больше ее не увижу, если заболею. До следующего визита я жил воспоминаниями о ней и ее аромате. Я никогда не мог ясно разглядеть ее черты под густой вуалью и в мечтах больше вспоминал аромат, чем лицо. После этих визитов я часто убегал в приемную, если она была пуста, как сегодня, с жадностью вдыхал воздух комнаты, которым она дышала, и выходил с сильно бьющимся сердцем. Это был удивительно тонкий и нежный запах, и я думал, что никогда больше его не встречу, до того дня, о котором вы знаете… до приема в Елисейском дворце.

— В тот вечер вы встретили мадемуазель Станжерсон.

— Это правда, — ответил он дрогнувшим голосом.

Если бы в этот момент мне было известно, что у дочери профессора Станжерсона был ребенок от первого мужа, если бы я знал, что ее сын был бы ровесником Рультабиля, окажись он в живых, то осознал бы, конечно, причину его волнений, страданий и того странного смущения, с которым он произносил имя Матильды Станжерсон здесь, в этом колледже, куда когда-то приходила Дама в черном. Сам-то Рультабиль после поездки в Америку был уже достаточно осведомлен.

Наступило молчание, которое я осмелился нарушить:

— И вы никогда не узнали, почему Дама в черном больше не возвращалась?

— О, я уверен, что она-то вернулась, но меня уже не было.

— Кто же за вами приехал?

— Никто. Я убежал.

— Почему? Чтобы ее отыскать?

— Нет, нет — чтобы скрыться от нее, Сэнклер! Но она возвращалась, я уверен, что она возвращалась.

— И должно быть, была в отчаянии, не найдя вас?

Рультабиль поднял руки к небу и покачал головой:

— Почем я знаю? Ах, я так несчастен. Но тише, мой друг, тише, отец Симон наконец-то уходит. В приемную, быстро!

В три прыжка мы оказались в приемной. Это была обычная комната, довольно большая и темная, с белыми занавесками на окнах, шестью стульями вдоль стен и зеркалом над камином.

Войдя, Рультабиль снял шляпу с таким почтительным и сосредоточенным видом, как будто мы оказались в священном месте.

— Ну вот и приемная, Сэнклер, — сказал он едва слышным голосом, — потрогайте мои руки. Я весь горю и покраснел. Не правда ли? Я всегда краснел, когда входил сюда ей навстречу. Конечно, я бежал и задыхался, не в силах дождаться. О, мое сердце бьется, как и тогда, как у того маленького мальчика. Я вбегал сюда и останавливался, смущенный. Но вот я замечал в углу темную тень, бросался в ее объятия, и мы плакали от счастья, целуя друг друга. Это была моя мать, Сэнклер! Конечно, она уверяла меня, что моя настоящая мать умерла и она была лишь ее подругой. Но ведь она просила называть ее мамой и плакала, когда мы целовались. Конечно, это была моя мать! Она всегда садилась там, в темном углу, и уходила в конце дня, когда в приемной еще не зажигали света. Входя, она клала на подоконник этого окна большой белый пакет, перевязанный розовой ленточкой. Это были бриоши. Я обожаю бриоши, Сэнклер!

И Рультабиль, не в силах больше сдерживаться, облокотился на окно и заплакал. Немного успокоившись, Жозеф поднял голову и печально посмотрел на меня. Я молчал, так как чувствовал, что он говорил не со мной, а со своими воспоминаниями.

Затем дрожащими руками мой друг распечатал письмо, которое я ему передал, и углубился в чтение. Вдруг руки его опустились, и он застонал. Еще недавно такой красный, Рультабиль сильно побледнел. Я двинулся к нему, но он жестом остановил меня и закрыл глаза. Можно было подумать, что он спит. Я тихо отошел, как это делают в комнате больного, и подумал о странной и таинственной судьбе моего друга, об этой женщине, которая была его матерью, а может быть и не была ею.

В те годы мальчик был еще так молод и так нуждался в материнской ласке, что его богатое воображение в конце концов подарило ему мать. Рультабиль! А как его звали на самом деле? Жозеф Жозефен? Без сомнения, он жил здесь под этим именем. Жозеф Жозефен. «Это не имя», — как сказал редактор «Эпок». Зачем Рультабиль сюда приехал? Чтобы найти следы аромата? Разбудить воспоминания?

Я повернулся на шум шагов. Рультабиль, с видом человека, одержавшего над собой большую победу, спокойно стоял передо мной.

— Пойдемте, Сэнклер, — сказал он, — теперь нам нужно уйти.

На улице, куда мы выбрались с теми же предосторожностями, я поинтересовался:

— Итак, мой друг, вы нашли аромат Дамы в черном?

Он понял, конечно, как страстно я желаю, чтобы этот визит в мир детства вернул бы ему душевный покой.

— Да, — серьезно ответил он, — я нашел то, что искал, — и он показал мне письмо дочери профессора Станжерсона.

Я посмотрел на него растерянно, ничего не понимая. Тогда он взял меня за руки и сказал, глядя мне прямо в глаза:

— Я доверяю вам большую тайну, Сэнклер, тайну моей жизни, а может быть, и смерти. Что бы ни случилось, об этом никто не должен знать. У Матильды Станжерсон был ребенок, сын, и этот сын умер, умер для всех, кроме меня и вас!

Я отшатнулся, пораженный его откровенностью. Рультабиль — сын Матильды Станжерсон? Но тогда… он сын Фредерика Ларсана!

Теперь я понял все колебания Рультабиля. Я понял наконец, почему мой друг, предчувствуя истину, говорил мне сегодня утром: «Почему он не умер? Если он жив, то я бы желал быть мертвым».

Рультабиль, конечно, прочел эти мысли в моих глазах и кивнул головой, что должно было означать: «Это так, Сэнклер. Теперь вы все знаете».

Затем он окончил свою мысль словами:

— Молчание, мой друг.

По прибытии в Париж мы расстались, чтобы вновь встретиться на вокзале. Там Рультабиль показал мне другую телеграмму, прибывшую из Валанса и подписанную профессором Станжерсоном. Вот ее текст:

«Господин Дарзак сообщил, что вы получили кратковременный отпуск. Будем рады, если вы проведете его с нами. Ждем вас в Красных скалах у Артура Ранса, который с удовольствием представит вас своей жене. Моя дочь также будет рада увидеть вас и присоединяет свою просьбу к моей. Привет».

Когда мы уже садились в поезд, на перрон выбежал запыхавшийся консьерж дома, где жил Рультабиль, и передал нам третью телеграмму. Подписанная Матильдой, она была отправлена из Ментоны и заключала только два слова:

«На помощь».

IV. В пути

Теперь я знаю все. Рультабиль рассказал мне о своем необычайном и полном приключений детстве. Я знаю, почему он опасается, как бы госпожа Дарзак не проникла в разделяющую их тайну, и ничего не смею ему советовать. Несчастный! Прочитав последнюю телеграмму, он поднес ее к губам, а затем, сжав мою руку, сказал: «Если будет слишком поздно, я отомщу за нас».

Рультабиль казался спокойным, но время от времени какое-нибудь резкое движение выдавало его волнение. Что он решил, сидя с закрытыми глазами там, в углу приемной, где обычно встречал Даму в черном?

Пока мы едем по направлению к Лиону и Рультабиль грезит, растянувшись одетый на своем месте, я расскажу, как и почему он бежал из колледжа в Э. и что произошло дальше.

Рультабиль бежал из колледжа как вор! Другого слова просто не подберешь, ибо его обвинили в краже! Вот как было дело. В возрасте девяти лет он уже обладал исключительными способностями, позволявшими решать весьма странные и запутанные проблемы. Удивительной логикой он поражал своего учителя математики, хотя и считал на пальцах, не в силах овладеть таблицей умножения. Товарищи решали для него задачи, но ход решения указывал им он. Не зная принципов классической алгебры, он изобрел при помощи странных значков, похожих на клинообразную письменность, собственную практическую алгебру и с ее помощью записывал формулы, которые только один и был в состоянии понять. Преподаватель с гордостью сравнивал его с Паскалем, самостоятельно додумавшимся в геометрии до первых теорем Эвклида.

Свои исключительные способности он применял и в обыденной жизни. Рультабиль без труда находил потерянные, спрятанные или украденные предметы. Можно подумать, что природа, создав в отце гения воровства, решилась воплотить в сыне доброго гения обворованных. Эта удивительная способность, снискавшая ему в ряде забавных случаев уважение персонала колледжа, в конце концов погубила ребенка.

У одного преподавателя украли деньги, и Рультабиль отыскал их таким странным способом, что никто не поверил, будто своему открытию он обязан исключительно проницательности и логике. Его сочли вором и вознамерились заставить его в этом признаться. Мальчик с негодованием защищался, за что был подвергнут наказанию, а директор школы провел специальное расследование. Соученики, со свойственным детям малодушием, дружно обвинили Рультабиля, свалив на него пропажу некоторых учебников и других школьных принадлежностей, поскольку над ними уже нависло обвинение в краже.

Припомнив, что никто не знает его родителей, откуда он прибыл и как зовется на самом деле, школьники стали называть его «вор», а директор школы — очень хороший человек, к сожалению, был убежден, что имеет дело с порочной натурой, на которую следует произвести сильное впечатление, разъяснив ему всю омерзительность его поступка. Мальчик тщетно протестовал, был в отчаянии и хотел умереть. Директор объявил, что если Рультабиль не сознается в краже, то будет исключен из школы и он, директор, лично напишет госпоже Дарбаль — имя, под которым в колледже знали Даму в черном, — чтобы она за ним приехала. Ребенок ничего не ответил, а на следующее утро его тщетно искали, но не нашли. Он сбежал, уверенный, что директор, знавший его с самого детства и всегда относившийся к нему ласково и внимательно, поверил в его виновность. Почему же Дама в черном не поверит, что он вор? Оказаться вором в глазах Дамы в черном! Нет, лучше умереть. И он уехал, перебравшись ночью через садовую стену. Он добрался до канала и, рыдая, бросился в воду с последней мыслью о Даме в черном. К счастью, бедный ребенок позабыл, что умеет плавать.

Читатель, несомненно, поймет, почему я так подробно рассказываю об этом случае из жизни Рультабиля. Уже тогда, хотя Рультабиль и не знал, что является сыном Ларсана, одна только мысль, что Дама в черном может посчитать его вором, причиняла ему мучительную боль. Теперь же, заподозрив или, увы, убедившись, что судьба соединила его с Ларсаном кровным родством, как бесконечно велико должно было возрасти его горе! А в то время несчастная мать, вообразив, что преступные инстинкты отца возродились в сыне, быть может и порадовалась его смерти.

Ибо мальчика сочли мертвым. Были обнаружены следы поспешного бегства, ведущие к каналу, а из воды извлечен его берет.

Но что же было потом? Выбравшись из канала, он решил покинуть эти места, и, хотя его повсюду искали, Жозеф смог уйти незамеченным. Его гениальность помогла ему и здесь. Он был наслышан о детях, которые в поисках приключений убегали от своих родителей и, прячась днем в лесах и полях, попадались полиции или возвращались домой, не рискуя просить подаяния на дорогах. Наш маленький беглец спал по ночам, как все, и спокойно шел днем, ни от кого не прячась. Высушив свою одежду, он разорвал ее на части, благо дело шло к лету, и было тепло. Одевшись в эти отрепья, он принялся выпрашивать у прохожих милостыню, уверяя, что если не принесет денег, то родители прибьют его. Мальчика принимали за цыганенка, которые постоянно бродили в окрестностях. Затем поспели ягоды, Рультабиль собирал их и продавал в маленьких, сделанных из листьев корзиночках. Он мне признался, что сохранил бы об этом периоде жизни самые лучшие воспоминания, не будь ужасной, преследовавшей его мысли, что Дама в черном могла поверить несправедливому обвинению. Хитрость и природная смекалка выручали его несколько месяцев. Куда он шел? В Марсель! Это была его цель. Когда-то в учебнике географии он разглядывал виды юга и вздыхал, полагая, что никогда не увидит эти очаровательные края.

Когда он добрался до Марселя, город показался ему раем — вечное лето… и порт.

Порт давал неистощимые средства к существованию целой стае маленьких оборванцев. Там, между прочим, Рультабиль стал ловцом апельсинов. Однажды за этим занятием он познакомился с парижским журналистом Гастоном Леру, и это знакомство оказало решающее влияние на судьбу Рультабиля. Гастон Леру написал о нем статью, которую я считаю необходимым здесь привести.

«Маленький ловец апельсинов.

Когда огненный шар солнца пронзил наконец закрытое облаками небо и осветил косыми лучами золотое одеяние собора Нотр-Дам-де-ла-Гард, я спустился к набережной. Гигантские плиты были влажными, и мое отражение поблескивало в лужах у моих ног. Множество матросов, грузчиков и носильщиков суетилось вокруг брусьев, прибывших из северных лесов, налаживая блоки и подтягивая веревки. Резкий ветер, скользя между башней Святого Жака и фортом Святого Николая, внезапно обрушивался на вздрагивающую воду старого порта. Борт о борт, бок о бок, маленькие лодки, казалось, протягивали друг другу свои руки с подобранными парусами и дружно пританцовывали. Рядом с ними, уставшие от долгих дорог, пресыщенные нескончаемой качкой днем и ночью на волнах неизвестных морей, тяжело осев в воду, отдыхали гигантские бриги, протянув к небесам с клочьями туч свои огромные неподвижные мачты. Мой взгляд через воздушный лес рей и снастей остановился на башне, которая свидетельствовала, что еще двадцать пять веков назад дети античной Фокеи бросали якорь на этом благословенном побережье, прибывая по водным путям Ионических морей.

Затем мое внимание привлеки плиты на набережной, и я заметил маленького ловца апельсинов.

Босой и без шапки, светловолосый и темноглазый, он был облачен в лохмотьях какого-то пиджака, доходившего ему до пяток. Через плечо на веревке свисала холщовая сумка. Полагаю, что мальчику было не более девяти лет. Гордо подбоченясь левой рукой, он держал в правой палку раза в три длиннее его самого, которая оканчивалась наверху пробковым кружком. Ребенок был неподвижен и сосредоточен. Я поинтересовался, чем он здесь занимается, и узнал, что имею дело с ловцом апельсинов. Он был необычайно горд своей экзотической профессией и даже не воспользовался случаем попросить у меня несколько су, по обыкновению маленьких портовых оборванцев. Я вновь обратился к нему с каким-то замечанием, но ответа не получил, так как мой собеседник принялся внимательно разглядывать воду. Мы находились между стройным парусником, прибывшим из Кастелламаре, и трехмачтовым галеотом из Генуи. Чуть дальше расположились два одномачтовых барка, прибывшие этим утром с Балеарских островов. Казалось, что внутренности кораблей просто лопаются от переизбытка этих экзотических плодов. Апельсины покачивались на воде у бортов, и легкий прибой сносил их в нашу сторону.

Мой ловец спрыгнул в один из челноков, перебрался на нос и затаился, вооружась своей длинной палкой с кружком. Затем он принялся выуживать апельсины. Первый, второй, третий, четвертый. Один за другим они исчезали в его сумке. Выловив пятый, он вскарабкался обратно на набережную, очистил этот солнечный плод и, погрузив свою мордашку в сочную мякоть, принялся с жадностью ее поедать.

— Приятного аппетита, — сказал я.

— Сударь, — он поднял ко мне свою измазанную золотистым соком рожицу, — я обожаю фрукты.

— Это прекрасно, — ответил я, — ну, а когда нет апельсинов, что ты поделываешь?

— Я работаю угольщиком.

Маленькая ручонка погрузилась в сумку и извлекла оттуда огромный кусок угля. Апельсиновый сок стекал по лохмотьям его пиджака, который, похоже, имел даже карман. Малыш достал из этого кармана неописуемый носовой платок и тщательно вытер свои лохмотья. Затем он с гордостью спрятал носовой платок обратно в карман.

— Чем занимается твой отец? — спросил я.

— Он бедняк.

— Но что-то же он все-таки делает?

Ловец апельсинов пожал плечами:

— Он ничего не делает, потому что он беден.

Похоже, что мои расспросы по поводу его генеалогии большого удовольствия мальчугану не доставили.

Он двинулся вдоль набережной, я последовал за ним. Таким образом мы оказались возле небольшой охраняемой стоянки прогулочных яхт, крохотных суденышек из начищенного красного дерева и маленьких безупречных парусников. Мой спутник разглядывал их с видом знатока, получая, по всей видимости, от этой инспекции большое удовольствие. В этот момент к стенке подошла изящная лодка, гордо неся свой единственный косой парус, сверкающий под лучами солнца.

— Неплохое полотнище, — снисходительно заметил малыш.

Затем он влез в лужу, и несравненный пиджак, который решительно занимал его больше всех остальных вещей на свете, оказался забрызганным. Какая обида! Он едва не разрыдался. На свет божий вновь появился уже известный платок, и после продолжительного оттирания мальчуган обратил ко мне умоляющий взгляд.

— Сударь, — поинтересовался он, — не испачкался ли я сзади?

Я поклялся ему, что все в порядке.

В нескольких шагах от нас на тротуаре, опоясывавшем старые желтые, красные и голубые дома, в распахнутых окнах которых сушилось после стирки разноцветное белье, расположились торговцы устрицами. На маленьких столиках лежали раковины, заржавевший нож, стояла бутылка с уксусом. Устрицы были настолько свежи и соблазнительны, что я не удержался и заметил моему ловцу апельсинов:

— Если бы все твои пристрастия не были отданы исключительно фруктам, я бы рискнул предложить тебе дюжину устриц.

Его темные глазенки зажглись жадным желанием, и мы принялись поглощать устриц. Торговка нам их вскрывала, а мы объедались. Она хотела подать нам уксус, но мой компаньон остановил ее повелительным жестом. Он раскрыл свою неистощимую сумку, покопался в ней и торжествующе извлек оттуда лимон. Лимон, после соседства с углем, слегка почернел, но его владелец тщательно протер плод носовым платком, разрезал, и мне была щедро предложена половина. Однако я предпочел устриц в натуральном виде и, поблагодарив, отказался.

После завтрака мы вернулись на набережную. Ловец апельсинов попросил у меня сигарету, которую он зажег посредством спички, извлеченной из другого кармана пиджака.

И так, с сигаретой в зубах, пуская к небу кольца голубого дыма, как взрослый мужчина, мальчишка расположился на одной из плит посреди луж в классической позе сорванца, являющегося наилучшим украшением Брюсселя. Устремив взгляд вдаль к собору Норт-Дам-де-ла-Гард, он ничуть не потерял своего достоинства, был очень горд и, кажется, собирался затопить весь порт».

На другой день, с газетой в руках, Гастон Леру вновь пришел в порт и показал ее Рультабилю. Мальчишка прочел статью, и журналист дал ему монету в пять франков. Рультабиль принял деньги без всякого смущения, найдя это совершенно естественным. «Я беру у вас эти пять франков, — сказал он, — в знак нашего сотрудничества».

На эти пять франков Рультабиль купил себе превосходный ящик чистильщика обуви со всеми принадлежностями и в течение двух лет обрабатывал башмаки всех тех, кто приходил в этот квартал, чтобы отведать традиционную рыбную похлебку с чесноком и пряностями. В промежутках между работой он усаживался на свой ящик и читал. Постепенно чувство собственника, владельца своего дела, разбудило в нем честолюбие. Хорошее начальное образование позволило ему понять, что без дальнейшей учебы он не добьется лучшего положения в обществе.

Клиенты в конце концов заинтересовались маленьким чистильщиком, который всегда хранил у себя в ящике несколько книг по истории или математике, и один судовладелец взял его на должность посыльного в свою контору.

Скоро Рультабиль добился перевода в конторщики и начал откладывать часть своего жалованья. В шестнадцать лет эти деньги позволили ему сесть в поезд и отправиться в Париж. Он хотел найти Даму в черном. Ни на один день он не переставал думать о таинственной посетительнице приемной, и, хотя она ни разу не говорила ему, что живет в столице, Рультабиль был убежден, что никакой другой город ее попросту не достоин. Кроме того, его маленькие соученики по колледжу, завидев элегантный силуэт Дамы в черном, всегда говорили: «Снова приехала парижанка».

Рультабиль мечтал увидеть Даму в черном. Осмелится ли он приблизиться к ней? Не встанет ли между ними непреодолимым барьером ужасная история с кражей, значение которой Рультабиль преувеличивал. Быть может… Но он желал ее видеть.

По прибытии в Париж Рультабиль разыскал Гастона Леру и заявил ему, что, не имея склонности ни к какой другой работе, он желает сделаться журналистом и просит место репортера. Гастон Леру тщетно пытался отговорить его от этого намерения. Наконец, устав, он сказал Рультабилю:

— Мой юный друг, поскольку вы сейчас свободны, попытайтесь отыскать левую ступню с улицы Оберкамф.

Произнеся эти странные слова, журналист ушел. Рультабиль решил, что над ним попросту посмеялись, но, купив газету, узнал, что «Эпок» обещала большое вознаграждение тому, кто доставит в редакцию отсутствующую часть тела женщины, расчлененной на улице Оберкамф. Продолжение мы уже знаем.

В «Тайне Желтой комнаты» я рассказал, как проявил себя при этом Рультабиль, завоевав право на профессию, которая стала делом всей его жизни.

Я рассказал также, как однажды, случайно попав в Елисейский дворец, он ощутил аромат Дамы в черном и увидел, что следует за мадемуазель Станжерсон. Нужно ли что-нибудь объяснять? Можно лишь предположить, какие чувства владели Рультабилем со времени событий в Гландье и особенно после его поездки в Америку. Как не понять все колебания, все перемены настроения молодого журналиста. Сведения о ребенке жены Жана Русселя, привезенные Рультабилем из Цинциннати, внушили ему мысль, что этим ребенком мог быть он. Инстинктивно его так сильно влекло к дочери профессора, что он едва сдерживался, чтобы не сжать ее в своих объятиях с возгласом: «Мама!» И он убегал, как убежал из церкви, чтобы не выдать тайны, которая жгла его сердце. Он боялся: что, если она оттолкнет его? Его, маленького воришку из колледжа в Э., сына Русселя-Бальмейера и наследника преступлений Ларсана! Что, если он больше ее не увидит, не сможет жить рядом с ней и вдыхать ее божественный аромат, аромат Дамы в черном? Каждый раз, завидев ее, он подавлял в себе страстное желание спросить эту женщину: «Ты ли это, Дама в черном?»

Мадемуазель Станжерсон сразу же полюбила его после событий в Гландье. Если это действительно она, то, без сомнения, полагает своего сына погибшим. А если не она? Разве можно рассказывать ей, что он убежал из колледжа, обвиненный в краже? Нет, разумеется, нет!

Мадемуазель Станжерсон часто спрашивала Рультабиля:

— Где вы воспитывались, мой друг, где учились в школе?

— В Бордо, — отвечал он, страстно желая иметь возможность ответить: «В Пекине».

Но подобные сомнения не могли продолжаться бесконечно. Если это была действительно его мать, то Рультабиль смягчил бы ее сердце. В поисках следов Дамы в черном Рультабиль отправился в Трепор и Э. Эта экспедиция не принесла бы необходимых результатов, но письмо Матильды, переданное мной в поезде, дало ему наконец уверенность, которую он искал. Я не читал этого письма. Оно слишком священно для моего друга, и никто его не увидит. Но я знаю, что оно содержало нежные упреки его дикарству и отсутствию доверия к ней. В конце письма сообщалось, что ее интерес к нему вызван не столько оказанными им услугами, сколько воспоминанием о маленьком, нежно любимом ею мальчике, сыне ее подруги, который покончил жизнь самоубийством девяти лет от роду. Рультабиль ей казался очень похожим на него.

V. Паника

Дижон, Лион, Макон. Там, наверху, над моей головой, Рультабиль не спал. Я тихо окликнул его, но не получил ответа, хотя мог поклясться, что он бодрствует. О чем он думает, и что придает ему такое спокойствие? Я вижу еще, как он уверенно поднимается в приемной и решительно произносит: «Идемте». Куда он решил отправиться? Конечно же к той, которой угрожала опасность, ведь только он один и мог ее спасти. К своей матери, которая никогда этого не узнает. «Эта тайна должна остаться между вами и мной. Ребенок умер для всех, кроме вас и меня».

Мужественная и героическая душа, ощутившая, что Дама в черном, которая нуждается в его помощи, не захочет покупать спасение ценой вражды между отцом и сыном. Куда может привести эта вражда? К какому кровавому конфликту? Следует все предвидеть и иметь свободные руки, чтобы ее защитить. Не так ли, Рультабиль?

Рультабиль так спокоен, что мне не слышно его дыхание. Я склоняюсь над ним и вижу его открытые глаза.

— Знаете, о чем я думаю? — спросил он. — О телеграмме из Бурга, подписанной Дарзаком, и из Баланса, отправленной Станжерсоном.

— Я тоже о них думал, и все это кажется мне довольно странным. Господин Станжерсон покинул дочь и зятя в Дижоне, впрочем, Дарзак телеграфирует, что они собираются встретиться вновь. Телеграмма же Станжерсона доказывает, что он, продолжавший без перерыва путешествие в Марсель, опять находится вместе с Дарзаками. Значит, наша пара встретилась по дороге с господином Станжерсоном, вероятно, задержавшимся в пути. Однако профессор не ожидал никакой задержки и сказал на вокзале: «Завтра в десять часов утра я буду в Ментоне». Посмотрим, когда телеграмму отправили из Баланса, и заглянем в расписание поездов.

Мы сверились с расписанием и убедились, что господин Станжерсон прибывал в Валанс ночью, в сорок четыре минуты первого, а телеграмму отправил в двенадцать сорок семь. Следовательно, его путешествие проходило нормально. Впрочем, к этому времени он уже встретился с господином и госпожой Дарзак.

С расписанием в руках мы разобрались в этой загадке. Профессор расстался с Дарзаками в Дижоне, куда они все вместе прибыли в шесть часов сорок семь минут вечера. Затем он отправился из Дижона в семь ноль восемь, прибыл в Лион в десять часов четыре минуты и в Валанс в двенадцать сорок четыре ночи. Дарзаки покинули Дижон в 7 часов, продолжили свой путь и прибыли в Бург в девять часов три минуты вечера. Поезд должен был отойти из Бурга в девять часов восемь минут, а телеграмму Робер Дарзак отправил в девять двадцать восемь. Значит, в Бурге они сошли с поезда? Может быть, поезд просто опоздал?

Дарзак отправил свою депешу из Бурга за минуту до отправления лионского поезда, отходившего в девять двадцать девять. Этот поезд прибыл в Лион в десять тридцать три, а поезд профессора Станжерсона — в десять тридцать четыре. Итак, после остановки в Бурге Дарзаки встретились с господином Станжерсоном в Лионе, куда прибыли за минуту до него. Какая же драма заставила их изменить свой путь?

Можно было высказывать разные предположения, но, увы, в основе их всех лежало появление Ларсана. Ясно, что каждый из наших друзей не хотел никого пугать. Дарзаки постарались скрыть серьезность положения, но был ли господин Станжерсон в курсе событий?

Уточнив таким образом на расстоянии все необходимые обстоятельства, Рультабиль пригласил меня воспользоваться тем комфортом, который международное общество спальных вагонов предоставляет в распоряжение своих путешественников. Он показал мне добрый пример и через полчаса уже сладко похрапывал, предварительно исполнив свой вечерний туалет столь же тщательно, как если бы находился у себя дома. Но мне не спалось.

В Авиньоне Рультабиль проснулся и, быстро одевшись, отправился в буфет выпить чашку горячего шоколада. Я не был голоден. Весь путь из Авиньона в Марсель мы провели молча.

При виде города, где он провел свои молодые годы, Рультабиль, чтобы отогнать тревогу, которая все увеличивалась по мере нашего приближения к цели путешествия, рассказал мне несколько старых анекдотов, не доставивших ему самому, как мне показалось, никакого удовольствия. Я не слушал его. Так мы доехали до Тулона.

Какое путешествие! Оно могло бы быть чудесным. Обычно я с удовольствием посещаю эти прекрасные края, лазурный берег, который кажется раем после снега, дождя, грязи, сырости и мрака, оставляемых в Париже.

Проехали Тулон, и наше нетерпение возросло еще больше. Поэтому мы не удивились, заметив на перроне в Каннах искавшего нас господина Дарзака. Он с женой и профессором Станжерсоном прибыл в Ментону накануне в десять часов утра и, тронутый теплой телеграммой, отправленной Рультабилем из Дижона и сообщавшей о нашем приезде, рано утром выехал из Ментоны в Канн, так как желал поговорить с нами наедине. Вид у него был мрачный и расстроенный.

— Несчастье? — спросил Рультабиль первым делом.

— Нет еще, — ответил господин Дарзак.

— Слава Богу, — вздохнул Рультабиль, — мы не опоздали.

— Спасибо, что вы приехали, — сказал господин Дарзак и пожал нам руки.

Когда мы вернулись в наше купе, он тщательно закрыл дверцу и опустил шторки, но заговорил только после того как поезд тронулся.

— Итак, он не умер!

— Вы в этом совершенно уверены? — перебил Рультабиль.

— Я видел его так же ясно, как вижу вас.

— А госпожа Дарзак тоже его видела?

— Увы, но следует испробовать все возможности и убедить ее, что это ей только показалось. Боюсь, что ее разум не выдержит нового испытания. Ах, друзья мои, судьба просто преследует нас! Что еще нужно этому человеку?

Я посмотрел на Рультабиля. Он был еще более мрачен, чем господин Дарзак. Случилось именно то, чего он так опасался. После недолгого молчания Робер Дарзак продолжал:

— Послушайте! Надо чтобы этот человек исчез. Это необходимо. Следует его изловить и выяснить наконец, чего же он хочет. Надо дать ему столько денег, сколько он потребует. Или я убью его! Полагаю, это будет самым простым. А вы как думаете?

Что мы могли ему ответить? Рультабиль, подавив усилием воли волнение, попросил нашего спутника успокоиться и рассказать, что же произошло после их отъезда из Парижа.

Как мы и предполагали, все случилось в Бурге. Выезжая из Парижа, Дарзаки заняли в спальном вагоне два смежных купе, которые соединялись между собой туалетной комнатой. В одном из купе оставили чемодан и дорожный несессер госпожи Дарзак, в другом — разместили весь остальной багаж и устроились сами. Новобрачные и профессор Станжерсон ехали вместе до Дижона, где вышли и пообедали в буфете. Времени было достаточно, так как они прибыли в 6-27, причем господин Станжерсон уезжал из Дижона в 7 часов 8 минут, а Дарзаки — точно в 7 вечера.

Пообедав, профессор попрощался с дочерью и зятем на перроне возле вокзала. Господин и госпожа Дарзак зашли в купе, где находился багаж, и до отправления стояли у окна, разговаривая с профессором. Поезд уже тронулся, а господин Станжерсон долго еще махал им рукой.

От Дижона до Бурга они не заходили в соседнее купе, где находился чемодан Матильды. Дверцу этого купе закрыли еще в Париже, как только уложили вещи, но проводник не запирал ее снаружи на ключ, а госпожа Дарзак не закрыла изнутри на задвижку. Она просто задернула стекло дверцы занавеской так, что из коридора нельзя было заглянуть внутрь купе. Дверца другого купе, где расположились путешественники, занавешена не была.

Все это Рультабиль быстро установил рядом точных вопросов, и обстоятельства путешествия Дарзаков до Бурга и господина Станжерсона в Дижон были для нас теперь полностью ясны.

По прибытии в Бург выяснилось, что отправление задерживается из-за аварии на линии. Супруги вышли на перрон, чтобы немного прогуляться, и тут господин Дарзак вспомнил, что забыл написать перед отъездом несколько срочных писем. Они зашли в ресторан, и Робер попросил подать ему письменные принадлежности. Матильда сперва посидела рядом, а затем поднялась и решила погулять перед вокзалом, пока он не закончит свою корреспонденцию. Муж пообещал к ней вскоре присоединиться.

Теперь предоставим слово самому господину Дарзаку.

— Я уже встал, чтобы пойти к Матильде, как вдруг увидел в дверях ресторана ее взволнованное лицо. «О Боже!» — воскликнула она и бросилась в мои объятия. Больше она ничего не могла произнести и сильно дрожала. Я убеждал ее, говорил, что ей нечего бояться, поскольку я рядом, и осторожно поинтересовался, что послужило причиной такого внезапного испуга. Она села, так как не могла держаться на ногах, а я предложил ей что-нибудь съесть. Однако Матильда была не в состоянии проглотить даже глоток воды, зубы ее стучали. Наконец, немного успокоившись, она рассказала, останавливаясь после каждой фразы и с ужасом посматривая по сторонам, что, покинув ресторан, не решилась далеко уходить, так как я должен был вот-вот выйти. На перроне она заметила через освещенные окна соседнего вагона проводников, которые стелили постели. Матильда вспомнила, что ее саквояж со всеми драгоценностями открыт, и решила пойти его запереть, не потому, что усомнилась в честности проводников, а из предосторожности, вполне естественной в таком путешествии. Войдя в вагон, она открыла дверцу купе, в которое мы не заглядывали после Парижа, и тотчас же громко вскрикнула. Никто ее не услышал, потому что в этот момент мимо проходил поезд. Что же случилось? Внутренняя дверца купе, ведущая в туалетную комнату, была приоткрыта, и в ее зеркальной стенке Матильда увидела… лицо Ларсана! Чудовищное видение! Она отшатнулась и бросилась бежать так быстро, что, покидая вагон, споткнулась и упала на колени. Поднявшись, она прибежала в ресторан в том состоянии, о котором я уже говорил. Сперва я ей не поверил, так как всеми силами своей души не желал верить в это ужасное происшествие, и потом, я должен был сделать вид, что в это не верю, опасаясь рецидива ее безумия. Я полагал, что виной всему возбужденное воображение, и предложил немедленно отправиться в купе и убедиться, что она стала жертвой галлюцинации. Жена страшно испугалась и заявила, что ни она, ни я никогда больше не вернемся в это купе и не станем продолжать путешествие этой ночью. Дыхание ее было прерывистым, а голос дрожал. Чем больше я убеждал ее, что подобное появление невозможно, тем настойчивее она уверяла меня в его реальности. Я напомнил, что она слишком мало видела Ларсана после драмы в Гландье и недостаточно запомнила его лицо. Вероятно, это был кто-то просто на него очень похожий. Матильда ответила, что узнает это лицо и через сто лет, ибо Ларсан дважды появлялся перед ней при незабываемых обстоятельствах. Первый раз после происшествия в Необъяснимой галерее, а во второй — в ее комнате, когда судебный следователь явился меня арестовать. И потом, это страшное лицо не переставало ее преследовать столько лет! Она поклялась своей и моей головой, что видела именно Бальмейера, с его бритым лицом и большим лбом. Бальмейера, оставшегося в живых! Она обнимала меня, как будто опасалась ужасной разлуки. Матильда направилась на перрон, затем, закрыв глаза рукой, бросилась в кабинет начальника вокзала, который, увидев несчастную, испугался не меньше меня. «Она сойдет с ума», — подумал я и объяснил смущенному чиновнику, что жена просто испугалась, оставшись одна в купе, и попросил за ней присмотреть, пока я разберусь, в чем дело. Однако едва я приоткрыл дверь, чтобы выйти, как тут же захлопнул ее за собой вновь. Потому что я тоже увидел Ларсана! Увы, у жены не было галлюцинации. Ларсан находился там, на перроне, за этой дверью.

Произнеся это, Робер Дарзак на минуту замолчал, как будто воспоминание об этой встрече лишило его сил продолжать рассказ. Затем он провел дрожащей рукой по лбу и заговорил вновь:

— Прямо перед дверью начальника вокзала висел газовый рожок, и под этим рожком стоял Ларсан. Конечно, он нас подстерегал. И, необычайная вещь, он и не думал прятаться! Напротив, казалось, он делал все, чтобы его увидели. Движение, которым я захлопнул дверь при виде Ларсана, было чисто инстинктивным. Когда я вновь открыл дверь, желая подойти к негодяю, он уже исчез. Начальник вокзала, вероятно, решил, что имеет дело с двумя сумасшедшими. Матильда смотрела на меня широко открытыми глазами, не произнося ни слова, как лунатик. Немного придя в себя, она поинтересовалась, далеко ли от Бурга до Лиона и когда туда идет ближайший поезд. Одновременно она попросила меня перенести наш багаж, желая как можно скорее встретиться с отцом. Не находя другого способа ее успокоить, я сделал все, как она просила. Увидев Ларсана своими глазами, я понял, что наше путешествие более невозможно. Надо ли говорить, мой друг, — прибавил Дарзак, поворачиваясь к Рультабилю, — какая серьезная опасность нам теперь угрожает? Опасность таинственная и мрачная, от которой вы один можете нас уберечь, если еще не поздно. Все происшествие длилось не более четверти часа. Матильда была мне признательна за то, что я без возражений согласился немедленно встретиться с ее отцом, и почти успокоилась, узнав, что через несколько минут отправляется поезд, который останавливается в Лионе около десяти часов вечера. Сверившись с расписанием, мы убедились, что в Лионе увидим господина Станжерсона. Матильда благодарила меня так горячо, как будто именно я устроил это совпадение, и облегченно вздохнула, увидев прибывающий поезд. Однако при посадке, пересекая перрон и минуя газовый рожок, где я заметил Ларсана, она вновь едва не потеряла сознание. Я быстро обернулся, но ничего подозрительного не заметил. Я поинтересовался у нее, что случилось, но не получил ответа. Ее волнение все возрастало, и она умоляла меня не уединяться, а сесть в купе, где уже находились пассажиры. Под предлогом присмотреть за багажом, я оставил ее на минуту среди этих людей и бросился на телеграф — отправить вам телеграмму. Я не сказал об этом Матильде, чтобы не укреплять ее веру в возрождение Ларсана. Открыв ее саквояж, мы убедились, что к драгоценностям никто не прикасался, и решили сохранить все происшедшее в тайне от господина Станжерсона. Для старика это могло иметь фатальные последствия. Он был чрезвычайно удивлен, увидев нас на вокзале в Лионе. Матильда рассказала ему об аварии на железной дороге, прервавшей нашу поездку, и сообщила, что мы решили провести вместе с ним несколько дней у Артура Ранса и его жены, о чем наш старый друг неоднократно просил.

…Следует сообщить читателю, что Артур Ранс много лет был безнадежно влюблен в мадемуазель Станжерсон. Историю их отношений я подробно описал в «Тайне Желтой комнаты». Отказавшись теперь от этой любви, он женился недавно на молодой американке, ничем не напоминавшей таинственную дочь знаменитого профессора.

После драмы в Гландье, в то время как мадемуазель Станжерсон все еще находилась в психиатрической клинике, заканчивая курс лечения, мы узнали, что Вильям Артур Ранс женился на внучке одного старого археолога из Филадельфийской академии наук. Те, кто знал его несчастную страсть к Матильде, сделавшей алкоголиком закоренелого трезвенника, не ожидали ничего хорошего от этого поспешного брака. Поговаривали, что он весьма выгоден для Артура Ранса, так как мисс Эдит Прескот очень богата. Однако вернемся к этому позднее. Вы узнаете также, почему Рансы поселились возле Красных скал в древнем замке на полуострове Геркулес, владельцами которого они стали.

Теперь же продолжим повествование господина Дарзака о их необычайном путешествии.

— Выслушав наш рассказ, господин Станжерсон, кажется, ничего не понял и загрустил, вместо того чтобы обрадоваться. Матильда тщетно старалась казаться веселой. Ее отец видел, что со времени нашего расставания что-то произошло, и это «что-то» от него скрывают. Матильда вспомнила о свадебной церемонии и о вас, господин Рультабиль. Я воспользовался случаем и дал понять господину Станжерсону, что, поскольку вы не знали, как провести отпуск, а мы сейчас все соберемся в Ментоне, то вы были бы очень тронуты приглашением провести его с нами. В «Красных скалах» достаточно места, а Артур Ранс и его молодая жена будут рады оказать нам любезность. Пока я говорил, Матильда взглядом и нежным пожатием руки поблагодарила меня за это предложение. Таким образом, по прибытии в Валанс я послал вам телеграмму, написанную по моему предложению господином Станжерсоном.

Всю ночь мы бодрствовали. В то время как старый профессор спал в соседнем купе, Матильда открыла чемодан, вынула револьвер и, зарядив его, положила в карман моего пальто.

«Если на нас нападут, — сказала она, — вы будете защищаться».

Ах, какую ночь мы провели, друзья мои! Мы молчали, обманывая друг друга и притворяясь спящими. Даже заперев дверцы нашего купе, мы все еще опасались появления этого человека. Когда в коридоре раздавались шаги, наши сердца начинали биться сильнее. Нам казалось, что мы узнаем его походку. Матильда затянула зеркало занавеской, опасаясь, что в нем вновь возникнет его лицо. Преследовал ли он нас? Я старался об этом не думать. А она? Я видел ее, забившуюся в угол, и чувствовал, что она в отчаянии еще большем, чем я. Мне хотелось утешить ее, успокоить, но разве слова могли нам помочь? Как только я начинал говорить, она делала знак рукой, и я понимал, что молчание будет более милосердным. Тогда мы закрывали глаза.

Так говорил Робер Дарзак, и это не просто примерный пересказ его слов. Рультабиль и я считали этот рассказ настолько важным, что по прибытии в Ментону записали как можно точнее и показали ему нашу запись. После чего были внесены незначительные изменения.

За время ночного путешествия Дарзаков и профессора Станжерсона ничего заслуживающего внимания не произошло. На вокзале Ментон-Гараван их встретил Артур Ранс, весьма удивленный появлением молодоженов. Однако, узнав, что они решили провести у него несколько дней вместе с профессором Станжерсоном, приняв таким образом приглашение, которое до того господин Дарзак отклонял под всякими предлогами, американец обрадовался и заявил, что его жена также будет в восторге. Обрадовался он и предстоящему приезду Рультабиля. Артур Ранс очень переживал ту холодность, с которой к нему относился господин Дарзак, даже после его женитьбы на мисс Эдит Прескот. Во время своей последней поездки в Сан-Ремо молодой профессор ограничился всего лишь официальным визитом в замок Геркулес. Тем не менее, Рансы, предупрежденные господином Станжерсоном, сердечно встретили его на вокзале Ментон-Гараван — первой пограничной станции — когда он возвращался во Францию из Италии. Таким образом, улучшение отношений между двумя супружескими парами зависело не от Артура и Эдит.

Итак, появление Ларсана на вокзале в Бурге опрокинуло все планы Дарзаков и изменило их сдержанность по отношению к Рансам. Они оказались вместе с профессором Станжерсоном, уже начавшим что-то подозревать, у людей, не особенно им симпатичных, но безусловно добрых, честных и способных их защитить. В то же время они призвали на помощь Рультабиля. Это была уже настоящая паника. У Робера Дарзака она еще более возросла, когда на вокзале в Ницце нас встретил Артур Ранс.

Но до этого произошло еще одно маленькое происшествие, о котором я не могу умолчать. Прибыв в Ниццу, я выскочил на перрон и бросился в почтовое отделение осведомиться, не поступала ли на мое имя телеграмма. Так и есть. С телеграммой в руках я вернулся в вагон.

— Прочтите, — сказал я моему другу.

— «Настоящим подтверждаю, что Бриньоль не покидал Париж с шестого апреля», — прочел Рультабиль и улыбнулся.

— Чего вы этим добились? — спросил он. — Чего опасались?

— В Дижоне мне пришла в голову мысль, — ответил я, задетый поведением Рультабиля, — что Бриньоль мог принимать какое-то участие в трагедии, о которой сообщала телеграмма Дарзаков. Вот я и попросил одного из своих друзей сообщать мне о поступках этого человека. Меня интересовало, не уезжал ли он из столицы.

— Неужели вы полагали, — сказал Рультабиль, — что бледные черты вашего Бриньоля скрывали возрожденного Ларсана?

— Конечно нет, — горячо возразил я, видя, что Рультабиль просто смеется надо мной. Истина же заключалась в том, что я именно так и думал.

— Вы еще не оставили в покое Бриньоля? — печально поинтересовался Дарзак. — Он — честный человек.

— Не верю, — сказал я и, немного обиженный, уселся в свой угол.

Мне вообще не везло с моими идеями, и Рультабиль частенько над ними потешался. Однако через несколько дней мы получили доказательство того, что, если Бриньоль и не представлял собой результат нового перевоплощения Ларсана, то все же являлся отъявленным негодяем. Поэтому Рультабиль и господин Дарзак, отдавая должное моей проницательности, принесли мне свои извинения.

Но не будем забегать вперед. Рассказывая же об этой истории, я просто хотел показать, как неотступно преследовала меня мысль о том, что Ларсан продолжает скрываться под видом кого-нибудь из нашего окружения. Под видом человека, которого мы мало знали. Черт побери, он так часто демонстрировал в этом свой талант, я бы даже сказал — свою гениальность, что я полагал себя вправе сомневаться во всем и во всех. Однако неожиданное появление Артура Ранса показало, что на этот раз Ларсан изменил тактику. Бандит с беспримерной дерзостью выставлял себя напоказ, во всяком случае, перед некоторыми из нас. Да и кого он мог опасаться в этом краю? Ни Дарзаки, ни их друзья его бы, конечно, не выдали.

Такое появление, казалось, имело целью нарушить счастье молодых супругов, полагавших, что они навсегда избавились от Ларсана. Возникал вопрос: к чему эта запоздалая месть? Не проще ли было объявиться до свадьбы! Он бы ее, безусловно, расстроил, но для этого следовало показаться в Париже. Неужели его остановила мысль об опасности такого появления? Кто сможет это утверждать или опровергнуть?

Но послушаем Артура Ранса, присоединившегося к нам в нашем купе. Конечно, он ничего не знал о событиях в Бурге и о появлении Ларсана в поезде. Неприятное известие, которое он нам сообщил, увы, заставило отказаться от надежды, что бандит потерял след Дарзаков в Бурге.

Артур Ранс тоже встретился с Ларсаном лицом к лицу! И поспешил нас предупредить, чтобы мы заранее договорились, как действовать дальше.

— Проводив сегодня утром господина Дарзака, — рассказывал Артур Ранс, — мы отправились погулять и дошли пешком до Ментоны. Господин Станжерсон вел под руку свою дочь, а я шел правее. Таким образом, профессор находился между мной и госпожой Дарзак. Вдруг, когда мы остановились при выходе из городского парка, чтобы пропустить трамвай, я столкнулся с каким-то человеком. «Извините, сударь», — произнес он, и я вздрогнул, так как уже слышал раньше подобный голос. Я поднял голову: это был Ларсан! То был голос, который я слышал во Дворце Правосудия! Он смотрел на нас совершенно спокойно, и мне непонятно, как я удержался от возгласа, уже готового сорваться с моих губ, как я не крикнул: «Ларсан!» Я быстро увлек за собой господина Станжерсона и его дочь, которые ничего не заметили. Мимо музыкального киоска мы прошли к стоянке экипажей, и тут на тротуаре перед стоянкой я вновь увидел Ларсана. Каким-то чудом мои спутники его все-таки не заметили!

— Вы в этом уверены? — с тревогой спросил господин Дарзак.

— Абсолютно уверен. Я сделал вид, что почувствовал себя плохо. Мы сели в коляску, и я велел кучеру ехать быстрее. Ларсан все это время стоял и смотрел, как мы удаляемся.

— И вы уверены, что моя жена его не заметила? — вновь спросил господин Дарзак, волнение которого возрастало.

— Да, уверен.

— Боже мой, — перебил Рультабиль, — вы глубоко заблуждаетесь, господин Дарзак, если полагаете, что сможете и дальше скрывать от вашей жены появление Ларсана.

— Однако в конце нашего путешествия Матильда поверила в возможность галлюцинации и по прибытии в Гараван казалась успокоившейся.

— По прибытии в Гараван? — переспросил Рультабиль. — вот, мой дорогой, телеграмма, которую она мне отправила.

И репортер протянул ему послание, состоявшее всего из двух слов: «На помощь!»

— Она сойдет с ума, — грустно сказал Дарзак, возвращая телеграмму.

На вокзале Ментон-Гараван мы увидели господина Станжерсона и госпожу Дарзак, явившихся, несмотря на данное Артуру Рансу обещание оставаться в Красных скалах до его возвращения. Увидев Рультабиля, госпожа Дарзак тотчас бросилась к нему навстречу, и нам всем показалось, что она с трудом сдерживается, чтобы не обнять его. Как утопающий хватается за руку, которая в состоянии спасти его от гибели, она ухватилась за него, и я услышал ее шепот: «Я чувствую, что схожу с ума».

Что касается Рультабиля, то я иногда видел его более бледным, но никогда не видел столь хладнокровным.

VI. Форт Геркулес

В какое бы время года путешественник ни сходил с поезда на станции Гараван, прибывая в эту полную очарования местность, он чувствует себя попавшим в сады Гесперид, золотые яблоки которых разбудили вожделение у самого победителя Немейского чудовища.

Зачарованный бесчисленными лимонами и апельсинами, которые повсюду выставляют свои солнечные плоды на всеобщее обозрение, я вспомнил о сыне Юпитера и Алкмены потому, что все здесь напоминает о его мифологической славе и удивительном путешествии к этим берегам. По преданию, финикийцы, высадившиеся в тени скалы, посвятили все побережье своему божеству — Геркулесу, назвав его именем мыс и холм. Однако я полагаю, что они уже нашли здесь это имя. Вероятнее всего, божества, уставшие от белесой пыли дорог Эллады, отправились некогда поискать уютное и благоуханное местечко для отдыха от своих подвигов и проказ. Лучшего они, разумеется, не нашли бы. Это были первые туристы Ривьеры. Сады Гесперид располагались именно здесь, и Геркулес приготовил место для своих сотоварищей по Олимпу, расправившись с ужасным стоглавым чудовищем, желавшим сохранить Лазурный Берег для себя одного. И почему бы костям «древнего монстра», найденным недавно в глубине Красных скал, не быть останками этого чудовища?

Когда, отойдя от вокзала, мы молча вышли на побережье, нам бросился в глаза ослепительный силуэт замка, сооруженного на полуострове Геркулес. Увы, проводимые на границе работы уже лет десять как изменили его очертания. В косых лучах солнца старая Четырехугольная башня сверкала над морем, словно кираса. Древний часовой, она, казалось, все еще охраняет причудливо изогнутый серп бухты Гараван.

По мере нашего приближения блеск угасал, так как солнце за нашими спинами клонилось к вершинам гор. Высокий мыс на западе с наступлением вечера окрасился в пурпурный цвет, а замок начал окутываться угрожающей и враждебной тенью.

На первых ступенях узкой лестницы, ведущей в одну из башен, стояла бледная и очаровательная женщина. Это была жена Артура Ранса — прекрасная Эдит Ранс. Конечно, Ламмермурская невеста не была более бледной в тот день, когда молодой незнакомец с темными очами спас ее от безжалостного быка. Но Лючия имела голубые глаза и была блондинкой. Ах, Эдит! Когда желаешь выглядеть романтичной на фоне средневекового замка и напоминать загадочную, отрешенную и меланхоличную принцессу, то не следует иметь такие глаза, прелесть моя. А ваши волосы, чернее воронова крыла! Их цвет явно не соответствует общепризнанным ангельским канонам. Ангел ли вы, Эдит? Не лжет ли томность ваших черт? Извините, конечно, за эти мысли, но я увидел вас впервые и был прельщен гармоничностью вашего светлого образа, неподвижно царящего на каменных ступенях. Однако настороженный взгляд ваших темных глаз, устремленный на дочь профессора Станжерсона, не очень-то соответствовал дружескому тону вашего голоса и беззаботной улыбке ваших губ.

Голос молодой женщины был полон очарования, движения — прелести, а жесты — гармонии. Артур Ранс нас познакомил, и встреча была весьма дружеской. Вежливо попытавшись сохранить свободу, мы высказали предположение о возможности поселиться и вне замка Геркулес. В ответ, очаровательно улыбнувшись, она только насмешливо пожала плечами и, объявив, что наши комнаты готовы, заговорила о другом.

— Вы ведь еще не знаете замка. Я вам все покажу. Вы увидите «Волчицу». Это самое печальное место, мрачное и холодное. Господин Рультабиль, вы мне непременно расскажете что-нибудь, внушающее страх.

И она двинулась впереди нас в своем белом платье между старой башней и хрупкими руинами часовни. Она шла как актриса, как украшение этого восточного сада.

Большой двор, который мы пересекли, зарос густой травой и различными южными растениями — кактусами, алоэ, лаврами, дикими розами и маргаритками. Можно было подумать, что здесь обитает вечная весна. Двор, благодаря ветрам и небрежности людей, превратился в пышный сад, скрывавший в своей зелени изящные остатки архитектуры прошлого. Представьте себе арки чистейшего готического стиля, парящие над фундаментом, — часовню без крыши и стен. От нее осталось лишь кружево камней, которые, казалось, каким-то чудом висели в воздухе.

Слева возвышалась огромная массивная башня XII века, которую местные жители, как нам рассказала госпожа Эдит, называли «Волчицей». Ее не смогли поколебать ни время, ни люди, ни мир, ни война, ни пушки, ни непогода. Она и сейчас такова, какой ее увидели разбойники-сарацины, в 1107 году овладевшие Леренскими островами, но не осилившие замок Геркулес. Такой же ее увидели и генуэзские корсары, занявшие даже Четырехугольную башню, но дрогнувшие перед «Волчицей», в которой защитники, взорвав куртины, соединявшие их с другими строениями, держались до прибытия принцев Прованса, освободивших крепость. Здесь-то госпожа Эдит и устроила свое жилище.

Однако хватит об архитектуре, вернемся лучше к людям. Артур Ранс смотрит на госпожу Дарзак. Она и Рультабиль, кажется, пребывают где-то далеко от нас. Господин Дарзак и профессор Станжерсон о чем-то беседуют. Вероятно, у всех одна и та же мысль, которую они пытаются скрыть друг от друга.

Мы остановились перед аркой в стене.

— Мы называем ее, — объяснила госпожа Эдит своим немного капризным тоном, — башней садовника. Отсюда виден весь замок, на север и на юг. Смотрите! — и она повела рукой в сторону различных построек. — Все эти камни имеют свою историю, и я вам ее расскажу, если вы будете благоразумны, разумеется.

— Эдит веселится вовсю, — пробормотал Артур Ранс, — я думаю, что только она одна здесь и веселится.

Мы прошли через арку и оказались в следующем дворе. Перед нами старая башня довольно внушительного вида. Она высокая и четырехугольная, поэтому иногда ее так и называют: «Четырехугольная башня». А так как она занимает самый важный угол всего сооружения, ее называют еще Угловой башней. Это главное место во всей системе оборонительных построек. Она выше других, и стены ее толще. Примерно до половины она скреплена еще цементом эпохи Рима, а камни для ее изготовления принесли с собой колонисты Цезаря.

— Там, в противоположном углу, — продолжает Эдит, — находится башня Карла Смелого. Бургундский герцог сам составил ее план, когда замок решили перестроить, чтобы он мог противостоять артиллерии. Я все здесь знаю! Боб, мой дядя, устроил в этой башне свой рабочий кабинет. Жаль, там можно было бы оборудовать прекрасную столовую, но я никогда и ни в чем не могла отказать старику. Он хотел, чтобы я его так называла с тех пор, когда была еще маленькой девочкой. Сейчас его нет, пять дней тому назад он уехал в Париж, но завтра вернется. Старый Боб отправился сравнивать найденные им в Красных скалах кости ископаемых животных с коллекциями музея естествознания в Париже. А вот и подземная тюрьма.

Посреди двора располагался колодец, который она из чистого романтизма называла подземной тюрьмой. Эвкалипт с гладким стволом и голыми ветками возвышался рядом, как женщина у фонтана.

Пройдя во второй двор, мы лучше поняли планировку замка Геркулес. По крайней мере, я, так как все более и более равнодушный ко всему окружающему Рультабиль, кажется, ничего не видел и не слышал.

Поскольку эта планировка играет важную роль в невероятных событиях, которые последовали одно за другим почти сразу же после нашего прибытия в Красные скалы, то я предлагаю читателю ознакомиться с общим планом крепости, выполненным после самим Рультабилем.

Этот замок был сооружен в 1140 году сеньорами Мортола. Чтобы отделить его от материка, они, не колеблясь, разрезали узкий перешеек, соединявший замок с побережьем, и сделали из полуострова остров. Прошли века, канал замусорился, и перешеек восстановил свою первоначальную форму. Подъемный мост был снят, рвы засыпаны. Стены замка Геркулес приняли форму полуострова и образовали неправильный шестиугольник. Это строение возведено на скале, которая нависает над водой так низко, что пройти под ней может лишь маленькая лодчонка, да и то в спокойную погоду, когда можно не опасаться, что прибой разобьет ее об естественный свод. Такое расположение было превосходным с точки зрения защиты, ибо исключало нападение отовсюду.

Войти в замок можно с северной стороны через ворота, охраняемые башнями А и А', которые раньше соединялись в виде арки. Эти башни, сильно пострадавшие во времена генуэзских осад, были затем восстановлены. Благодаря заботам Рансов, они вновь обитаемы — здесь устроили комнаты для прислуги. Первый этаж башни А отведен под жилье привратникам, и маленькое окно в стене под аркой позволяет им наблюдать за всеми, кто входит или выходит из замка. Две половины тяжелых дубовых ворот, окованных железом и преграждавшие некогда доступ в крепость, уже с незапамятных времен прислонены к внутренним стенам обеих башен, и их не пытаются сдвинуть с места. Теперь вход прикрывала маленькая решетка, которую открывали все кому не лень — и хозяева, и поставщики. Только через эти единственные ворота и можно проникнуть в замок.

Миновав решетку, вы оказывались в первом дворе, в «ловушке», закрытой со всех сторон крепостной стеной и башнями или тем, что от них осталось. Стены давно уже потеряли свою первоначальную высоту. Старые куртины, некогда соединявшие башни, давно срезаны и заменены неким подобием кругообразных проходов, на которые можно подняться со двора по довольно покатому склону. Эти проходы увенчаны брустверами с бойницами для небольших орудий. Вся перестройка производилась в XV веке, когда каждый владелец замка принужден был серьезно считаться с появлением артиллерии. Что касается башен В, В' и В'', то они еще довольно долго сохраняли свою монолитность и высоту. С них лишь сняли островерхие крыши, которые заменили платформами, способными выдержать тяжесть артиллерии. Позднее они были срезаны до уровня брустверов и переоборудованы под равелины. Эту операцию закончили в XVII веке, в процессе сооружения более современного замка, называемого также Новым замком, хотя теперь он лежит в руинах. Этот Новый замок помечен буквами СС. На земляных площадках бывших башен, также огороженных бруствером, посадили пальмы, однако они плохо привились, сжигаемые ветром сверху и морской водой снизу.

Склонившись над круговым бруствером, опоясывавшим все владение и нависавшим над скалой, которая, в свою очередь, нависала над морем, можно было ясно представить, что замок остался столь же неприступен, как и в те времена, когда куртины стен достигали двух третей высоты старых башен.

«Волчица», однако, оставалась незыблемой во все времена, и ее не перестраивали. О развалинах часовни я уже упоминал. Старые службы, помеченные на плане буквой W, были переделаны в конюшни и кухни.

Я описал здесь всю переднюю часть замка Геркулес. Во вторую его часть можно было проникнуть только через арку Н, которую госпожа Ранс называла башней садовника. Эта башня представляла собой павильон, некогда защищенный башней В'' и другой башней, находившейся на месте, обозначенным буквой С, и полностью исчезнувшей к моменту постройки Нового замка СС. От башни В'' ров и стена продолжались до башни Карла Смелого в точке I, полностью запирая таким образом первый двор. Широкий и глубокий ров сохранился до настоящего времени, но стену разрушили и заменили стеной Нового замка. Центральные ворота D были заколочены, а подходивший к ним в этом месте подъемный мост давно снят.

Поскольку окна Нового замка находились на большой высоте и все еще были забраны железными решетками, то очевидно, что и этот второй двор был так же неприступен, как и в те времена, когда его окружала крепостная стена, а Нового замка еще не существовало.

Второй двор, или двор Карла Смелого, как его называли в этих местах, несколько поднимался над уровнем первого. Скала образовывала в этом месте естественный пьедестал для колоссальной темной громады Старого Замка, квадратного, неприступного и мрачного, отбрасывавшего свою гигантскую тень на светлую поверхность воды. Сюда можно было войти только через маленькую дверь К.

Местные жители всегда называли его «Четырехугольной башней», в отличие от Круглой башни — башни Карла Смелого. Бруствер, схожий с тем, который ограждал первый двор, соединял башни В, F, и L. Таким образом, второй двор был также закрыт. Срезанная наполовину Круглая башня перестраивалась некогда одним из Мортола по чертежам самого Карла Смелого, которому Мортола оказал какие-то услуги в Швейцарских войнах. В этой башне располагался восьмиугольный зал, своды которого поддерживали четыре колонны.

Госпожа Эдит вознамерилась было превратить этот зал в столовую, так как из-за толщины стен здесь всегда было прохладно. Кроме того, через три огромных амбразуры для больших пушек, превращенные в перегороженные железными решетками окна, проникали свет и ароматы моря. Однако дядя госпожи Эдит устроил здесь свой кабинет и разместил новые находки. Земляная площадка возле этой башни, имеющая весьма плодородную почву, была усажена экзотическими цветами и растениями, а небольшая беседка, покрытая сухими листьями пальм, давала уютное пристанище для отдыха.

На плане я отметил серым цветом все строения или части строений, которые стараниями госпожи Эдит были приведены в порядок, подновлены и приспособлены для жилья.

В крыле С Нового замка, построенного, как уже говорилось, в XVII веке, отремонтировали всего лишь две комнаты и маленький салон для гостей. Здесь должны были обосноваться Рультабиль и я. Господин и госпожа Дарзак жили в Четырехугольной башне, о которой мы поговорим позже. Там же, на первом этаже, две комнаты были предоставлены старому Бобу, а господин Станжерсон разместился в башне «Волчица» под помещениями, занимаемыми Рансом. Госпожа Эдит захотела сама показать нам наши комнаты. Она провела нас через залы с рухнувшими кровлями, продавленным паркетом и стенами, покрытыми плесенью. Однако то туг, то там какая-нибудь уцелевшая панель, простенок, осыпавшаяся роспись или обивка в лохмотьях демонстрировали ушедшее величие Нового замка, рожденного фантазией одного из Мортола, современника великого века. Зато наши комнаты ничем не напоминали этого блестящего прошлого. Чистые, без ковров, они были тщательно убраны, выкрашены клеевой краской, обставлены современной мебелью и очень понравились нам. Как я уже говорил, они разделялись маленьким салоном.

Закончив завязывать галстук, я позвал Рультабиля, но не получил ответа. Зайдя в его комнату, я с удивлением обнаружил, что он уже вышел, и присел у окна, выходившего, как и мое, во двор Карла Смелого.

Двор был пуст. Его заполнял лишь эвкалипт, сильнейший запах которого достигал наших окон. Поверх бруствера проглядывала нескончаемая гладь молчаливых вод. С приближением вечера голубизна моря потемнела, и тени ночи уже наплывали на горизонте со стороны Италии. На земле и на небе царила мертвая тишина. Такая тишина и спокойствие в природе обычно предвещают сильнейшие бури. Но нам-то чего бояться? Ночь обещала быть безмятежной.

Но что там за внезапная тень? Откуда взялся этот скользящий по воде призрак? Внизу, в маленькой лодке, рядом с рыбаком, который медленно греб двумя веслами, я увидел… силуэт Ларсана!

Кто мог в этом ошибиться? Кто бы осмелился в этом ошибиться! О! Его нельзя было не узнать. Вся поза Великого Фреда была пронизана столь устрашающим кокетством, что он заявлял о себе даже более выразительно, чем если бы просто крикнул во весь голос: «Это я!» Никто не должен был усомниться в его появлении.

Да, это он. Лодка медленно огибала замок. Сейчас она минует окна Четырехугольной башни и возьмет курс на мыс Гарибальди к каменоломням у Красных скал.

Вот набросок Средиземноморского побережья между Ментоной и мысом Мортола, показывающий расположение Красных скал и полуострова Геркулес.

А человек все стоит со скрещенными руками, повернув голову к башне. Дьявольское видение на пороге ночи, которая медленно и неотвратимо приближается вслед за ним, постепенно окутывая его своей легкой вуалью.

Опустив глаза, я замечаю две тени во дворе Карла Смелого. Они стоят у бруствера возле маленькой двери Четырехугольной башни. Одна из этих теней, более высокая, удерживает другую и умоляет ее о чем-то. Другая, более низкая, тень пытается ускользнуть и, кажется, готова устремиться к морю. Я слышу голос госпожи Дарзак, которая говорит:

— Будьте осторожны. Он готовит западню, я запрещаю вам покидать меня сегодня вечером!

И голос Рультабиля:

— Ему придется высадиться. Мне нужно спуститься на побережье.

— Что вы собираетесь делать? — почти простонала Матильда.

— Все, что потребуется.

— Я запрещаю вам прикасаться к этому человеку, — слышу я еще раз испуганный голос Матильды, и все смолкает.

Сойдя вниз, я застал Рультабиля одного, сидящего на краю колодца. Я заговорил, но он ничего не ответил, как это иногда с ним случается.

Я двинулся дальше в первый двор и встретил Робера Дарзака.

— Ну что, — взволнованно спросил он, — вы его видели?

— Разумеется, — ответил я.

— А она? Не знаете, она его видела?

— Да, они стояли с Рультабилем, когда это произошло. Какая дерзость!

Робер Дарзак дрожал от гнева. Он рассказал, что, увидев Ларсана, тотчас же, как сумасшедший, бросился к берегу, но прибежал к мысу Гарибальди слишком поздно, и лодка уже исчезла. Дарзак оставил меня и поспешил к Матильде, тревожась за ее состояние. Однако дверь комнаты оказалась запертой, и он почти сразу же вернулся. Его жена желала какое-то время побыть в одиночестве.

— А Рультабиль? — поинтересовался я.

— Я его не видел.

Мы остались у бруствера вдвоем. Чтобы отвлечь беднягу от мрачных мыслей, я задал ему несколько вопросов относительно супругов Ранс, и в конце концов он начал на них отвечать.

Таким образом я узнал, что после процесса в Версале Артур Ранс вернулся в Филадельфию и на одной из вечеринок познакомился с молодой романтичной девушкой, сразу очаровавшей его своей начитанностью, качеством достаточно редким у его прекрасных соотечественниц. Она не имела ничего общего с тем типом расторопных, развязных, независимых и дерзких особ, которые так ценятся в наши дни. Слегка насмешливая и немного меланхоличная, с интригующей бледностью, она напоминала нежных героинь Вальтера Скотта, ее любимого писателя.

Как же получилось, что эта нежная девушка так быстро очаровала Артура Ранса, столь самозабвенно любившего величественную Матильду Станжерсон? Кто разгадает тайны сердца!

Во всяком случае, почувствовав себя влюбленным, он для начала сильно напился и вел себя настолько некорректно, что мисс Эдит громко попросила его больше к ней не обращаться. На следующий день Артур Ранс официально принес ей свои извинения и поклялся ничего больше не пить, кроме воды. Он сдержал эту клятву.

Артур Ранс давно знал дядю мисс Эдит — Старого Боба, как его называли в университете. Этот человек был настолько же известен своими чудачествами и путешествиями, как и открытиями в области палеонтологии. Он был добродушен, как ягненок, но не знал себе равных в охоте на бенгальских тигров. Половину своей профессорской жизни он провел к югу от Рио-Негро у патагонцев в поисках человека третичной эпохи или, по крайней мере, его скелета. Не антропопитека или какого-нибудь другого питекантропа, которые более или менее близки по признакам, а современника колоссальных млекопитающих — более сильного и мощного, чем люди, населяющие сегодня нашу планету.

Обычно он возвращался из своих экспедиций с несколькими ящиками камней и с солидным количеством тазовых и берцовых костей, о которых спорил весь ученый мир, а также с богатейшей коллекцией шкур убитых животных, свидетельствовавшей о том, что знаменитый старик прекрасно владел и более современным оружием, чем каменный топор или лом троглодита.

Тотчас же по возвращении в Филадельфию он активно принимался за дела своей кафедры, корпел день и ночь над манускриптами и дневниками и без перерыва читал лекции, развлекаясь при этом прицельным щелканьем в глаза ближайших студентов стружкой от карандашей, которые он непрерывно подтачивал, но которыми никогда не пользовался. Если цель удавалось поразить, то над пюпитром поднималась убеленная сединой голова, и желающие могли лицезреть под золотой оправой очков довольную улыбку его насмешливых губ.

Все эти подробности позднее поведал мне сам Артур Ранс, ученик Старого Боба, с которым они не виделись много лет, пока молодой ученый не познакомился с Эдит. Я подробно об этом рассказываю, так как нам еще предстоит встретить Старого Боба в Красных скалах.

Быть может, на известном уже нашему читателю вечере, где ей был представлен Артур Ранс, мисс Эдит и не показалась бы ему столь меланхоличной, но накануне она получила о своем любимом дяде весьма печальные вести. Старый Боб в течение четырех лет не покидал Патагонии. В последнем письме он сообщал, что серьезно болен и уж не надеется увидеть ее перед смертью.

Нежной и любящей племяннице не следовало бы, конечно, являться после этого на вечеринку, но мисс Эдит за годы путешествий своего неугомонного дядюшки столько раз получала о нем печальные известия, а он, тем не менее, столько раз возвращался из дальних стран в полном здравии, что печаль не удержала ее дома.

Все же новое письмо, пришедшее через три месяца, заставило ее в одиночку собраться к несчастному старику. Эти три месяца ознаменовались памятными событиями. Мисс Эдит была тронута раскаянием Артура Ранса и его непоколебимым решением утолять жажду исключительно водой. Она узнала также, что дурная привычка к алкоголю явилась у Артура Ранса следствием неразделенной любви, и это показалось ей необычайно романтичным. Поэтому никто не удивился тому, что старый ученик неугомонного Боба решил сопровождать его племянницу в глубины Араукании.

Если помолвка и не была еще официально объявлена, то исключительно с целью дождаться благословения старого ученого.

Мисс Эдит и Артур Ранс встретили несравненного дядюшку в Сен-Луи. Он был в прекрасном настроении и вполне здоров. Артур Ранс, не видевший его много лет, нашел, что профессор значительно помолодел, и лучшего комплимента он не мог бы приготовить. Когда же племянница сообщила ему, что стала невестой Артура Ранса, радость Старого Боба была неописуема. Все трое возвратились в Филадельфию, где и была отпразднована свадьба. Мисс Эдит не знала Франции, и Артур Ранс решил отправиться туда в свадебное путешествие. Молодая семья поселилась в окрестностях Ментоны, но не со стороны Франции, а в Италии — в ста метрах от границы, у Красных скал.

Зазвонил колокол. Вместе с подошедшим Артуром Рансом мы отправились к «Волчице», в низком зале который этим вечером был накрыт стол. Когда мы все собрались, естественно, за исключением Старого Боба, который был в Париже, госпожа Эдит поинтересовалась, не видел ли кто-нибудь из нас у замка маленькую лодку с незнакомцем на борту.

— О, я узнаю, кто это был, — продолжала она, так как никто ей не ответил, — я знаю гребца, он большой друг Старого Боба.

— Вы действительно знаете этого рыбака, сударыня? — спросил Рультабиль.

— Он иногда приходит в замок и продает рыбу. Местные жители дали ему странное прозвище: «Палач моря». Хорошенькое имя, не правда ли?

VII. О предосторожностях, принятых Рультабилем для защиты замка Геркулес на случай вражеской атаки

У Рультабиля даже не хватило любезности поинтересоваться объяснением этого странного прозвища. Казалось, он был погружен в мрачные размышления.

Странный обед! Странный замок! Странные люди!

Томное изящество госпожи Эдит не смогло поднять настроения присутствующих. Здесь были две пары новобрачных, четверо влюбленных, которые должны были бы излучать радость жизни, однако обед вышел на редкость грустным: призрак Ларсана витал над присутствующими.

Надо сказать, что с тех пор, как профессор Станжерсон узнал страшную правду, он так и не смог освободиться от этого призрака. Не ошибусь, утверждая, что первой жертвой драмы в Гландье явился именно этот выдающийся ученый. Он потерял все: веру в науку, тягу к работе и, самое главное, веру в свою дочь. В течение стольких лет она была предметом его постоянной гордости, участницей всех его работ. Он был ослеплен ее решением не выходить замуж, чтобы не расставаться с отцом и с научной работой. И вдруг он узнает, что дочь отказывалась выйти замуж только потому, что уже была женой негодяя Бальмейера!

В тот день, когда Матильда решилась во всем признаться отцу, в тот день, когда, упав к его ногам, она рассказала о драме своей молодости, профессор Станжерсон сжал ее в своих объятиях и объявил, что никогда еще она не была ему так дорога, как теперь, когда он узнал о ее страданиях. Матильда ушла, немного успокоенная. Но, оставшись один, профессор почувствовал себя другим человеком — он потерял свою дочь, свое божество!

Профессор Станжерсон равнодушно воспринял свадьбу дочери с Робером Дарзаком, хотя тот и был его любимым учеником. Напрасно Матильда окружала отца нежным вниманием. Она чувствовала, что он ей больше не принадлежал. Когда его взгляд обращался на дочь, то расплывающийся взор фиксировал не ее, а лишь тот образ, который, увы, остался в прошлом. Рядом с ней он постоянно видел не уважаемую фигуру порядочного человека, а вечно живой и вечно ненавидимый силуэт другого, ее первого мужа, похитившего у него дочь.

Он больше не мог работать. Великий секрет разложения материи, который профессор Станжерсон поклялся подарить человечеству, ушел обратно в небытие, откуда было он его на мгновение извлек. И люди двинутся дальше, веками еще повторяя глупые слова: «Ex nihilo nihil»[37].

Да, не очень-то весело прошел этот обед, чему в немалой степени содействовала и окружающая обстановка. Стены зала, освещенные единственным старым канделябром из кованого железа, были увешаны восточными коврами и старинными рыцарскими доспехами эпохи первого нашествия сарацинов.

За обедом я посматривал на присутствующих, определяя причины всеобщего грустного настроения. Господин и госпожа Дарзак сидели рядом друг с другом, ибо хозяйка дома решила не разлучать молодоженов. Из них двоих наиболее печальным был, конечно, Робер Дарзак, который не произнес ни слова, тогда как госпожа Дарзак принимала участие в разговоре, обмениваясь какими-то банальным репликами с Артуром Рансом.

Должен признаться, что после сцены между Рультабилем и Матильдой, нечаянно подсмотренной мною из окна, я ожидал увидеть ее более подавленной появлением угрожающей фигуры Ларсана. Но нет, напротив, разница между ее испуганным лицом на вокзале и нынешним хладнокровием была колоссальной. Можно было подумать, что это появление скорее успокоило ее.

Когда я позднее поделился своими наблюдениями с Рультабилем, то молодой репортер согласился со мной и чрезвычайно просто объяснил это явление. Матильда, по его словам, больше всего боялась возврата сумасшествия, и уверенность, что она не стала жертвой галлюцинации больного сознания, несколько ее успокоила. Она предпочитала защищаться от живого Ларсана, а не сражаться с его призраком.

При первой встрече Матильды с Рультабилем в Четырехугольной башне, пока я одевался к обеду, он успокоил ее именно тем, что рассказал о том, как Робер Дарзак своими глазами видел Ларсана на вокзале. Узнав, что Робер скрыл это, боясь еще больше ее испугать, и первый телеграфировал Рультабилю, призывая его на помощь, она глубоко вздохнула, причем вздох ее больше походил на рыдание. Она схватила руки Рультабиля и внезапно начала их целовать, как мать целует руки своего маленького ребенка. Матильда была благодарна молодому человеку, к которому ее инстинктивно влекло материнское чувство. Именно в этот момент они и увидели через бойницу Ларсана. Сперва они с удивлением смотрели на него, неподвижно и молча. Затем Рультабиль в бешенстве бросился к морю, но Матильда его удержала.

Конечно, естественное воскрешение Ларсана было менее ужасным, чем непрерывное и неестественное воскрешение этого человека в ее болезненном сознании. Она уже больше не видела Ларсана повсюду. Она видела его лишь там, где он действительно находился.

За обедом, то нервная и вспыльчивая, то терпеливая и мягкая, Матильда отвечала Артуру Рансу и проявляла нежную заботу о господине Дарзаке. Она была чрезвычайно внимательна и следила, чтобы сильный свет не падал ему в глаза. Робер благодарил ее, но казался очень печальным.

Появление Ларсана весьма своевременно напомнило Матильде, что, перед тем как она стала госпожой Дарзак, она была женой Ларсана перед Богом, а также, с учетом некоторых заокеанских законов, и перед людьми. Если преступник желал разрушить счастье молодых супругов, то он полностью в этом преуспел. В первый же вечер после появления Ларсана Матильда дала понять Роберу Дарзаку, что в Четырехугольной башне достаточно помещений и можно разместиться отдельно.

Матильда Станжерсон была весьма набожной. Когда смерть Ларсана казалась окончательно установленной, она, как вдова, с разрешения своего исповедника вышла замуж вторично. И вдруг оказалось, что она не вдова и не жена, а двоемужница! И вот через сорок восемь часов после свадьбы господин и госпожа Дарзак вынуждены были занять отдельные комнаты в глубине башни. Теперь читатель поймет, чем объяснить грусть Робера Дарзака и нежные заботы Матильды. Не будучи в курсе всех этих подробностей, я догадывался о главном.

Я перевел взгляд на Артура Ранса, и мои мысли обратились было к новому предмету наблюдения, как вдруг появился дворецкий и сообщил, что привратник Бернье желает поговорить с господином Рультабилем. Репортер извинился и вышел.

— Как, — удивился я, — разве эти люди больше не служат в Гландье?

Вы, конечно, помните, что супруги Бернье были привратниками в имении у господина Станжерсона. В «Тайне Желтой комнаты» я рассказал, как их объявили соучастниками покушения на мадемуазель Станжерсон и как Рультабиль спас их от этого несправедливого обвинения. Благодарность этих людей была беспредельной, и с тех пор Рультабиль всегда мог полагаться на их преданность. Однако господин Станжерсон решил навсегда покинуть Гландье, и все слуги оттуда выехали. Так как Рансы нуждались в привратниках для замка, то господин Станжерсон порекомендовал этих честных людей, на которых он не имел оснований жаловаться, за исключением одной незначительной истории с браконьерством, едва не закончившейся для них весьма плачевно. Теперь они поселились в одной из башен у арки и наблюдали за всеми входящими и выходящими из форта Геркулес.

Рультабиль, кажется, не удивился сообщению дворецкого. Вероятно, он уже знал о присутствии Бернье в Красных скалах. Пока я одевался и занимался бесполезными разговорами с господином Дарзаком, Рультабиль, надо думать, не терял времени даром.

Неожиданный уход Рультабиля сгустил тучи за столом еще больше. Каждый задавал себе вопрос: не связано ли это с появлением Ларсана? Госпожой Дарзак вновь овладело волнение. Вслед за ней признаки беспокойства стал проявлять и Артур Ранс. Надо сказать, что супруги Ранс не знали истории госпожи Дарзак, так как им, естественно, никто не сообщал о тайной свадьбе Матильды и Жана Русселя. Но Артур Ранс участвовал в драме в Гландье и, конечно, поведал о ней своей жене. Поэтому им было известно, с каким ожесточением сыщик преследовал госпожу Дарзак.

Преступление Ларсана в глазах Артура Ранса объяснялось его страстью к Матильде. Для человека, который и сам многие годы страдал этим недугом, было естественно объяснять действия Ларсана страстной и безответной любовью. Но для госпожи Эдит, как я вскоре понял, причины событий в Гландье не казались такими уж ясными.

«Что же это за женщина, — должна была подумать она, — которая способна зажечь в сердцах мужчин столь рыцарские и столь преступные чувства? Ради нее полицейский убивает, трезвый человек становится алкоголиком, а невиновный допускает себя осудить. Что в ней такого? Она уже немолода, и, тем не менее, мой муж забывает меня ради нее».

Вот что я читал в глазах госпожи Эдит, когда она наблюдала, как ее муж смотрит на Матильду.

О, эти черные глаза томной госпожи Эдит!

Я счел необходимым сообщить все эти сведения читателю, чтобы он понял, какие мысли занимали каждого из присутствующих, призванных сыграть ту или иную роль в удивительных происшествиях, разыгравшихся в тени, окутывавшей форт Геркулес.

Я еще ничего не сказал о Старом Бобе и князе Галиче, но события и людей следует описывать постепенно, по мере их появления в нашей истории.

Если же по ходу повествования читателю удастся раньше меня проникнуть в таинственную сеть происходящего, что ж, я буду только рад этому. Зная не больше и не меньше нашего, он сможет доказать самому себе, что обладает сообразительностью, достойной самого Рультабиля.

Мы окончили эту первую совместную трапезу, так больше и не увидев Рультабиля, и встали из-за стола, не обменявшись своими мыслями. Матильда, выйдя из «Волчицы», немедленно захотела повидать Жозефа, и я проводил ее до входа в форт. Господин Дарзак и госпожа Эдит следовали сзади. Господин Станжерсон распрощался с нами, а Артур Ранс, исчезнувший было ненадолго, присоединился к нам под сводами входной башни. Ночь стояла ясная, и луна ярко светила на небе.

Тем не менее, под сводами арки были зажжены фонари. Там раздавались глухие удары и громкий голос Рультабиля, ободрявшего своих помощников: «Сильней нажмите. Еще усилие!» Люди, окружавшие его, тяжело и хрипло дышали, как моряки, тянущие на берег баржу. Послышался еще более сильный шум, и две половинки огромных железных ворот захлопнулись впервые за последние сто лет.

Госпожа Эдит была необычайно удивлена всем происходящим и поинтересовалась, чем провинилась решетка, исполнявшая до сих пор функцию входной двери. Артур Ранс сжал ей руку, призывая к молчанию, однако она все же пробормотала:

— Можно подумать, что нам предстоит выдержать осаду!

Но Рультабиль уже увлек всех нас во двор и, смеясь, объявил, что если кто-нибудь собирался отправиться в город, то ему следует отказаться от этого намерения. По распоряжению Рультабиля никто больше не мог этой ночью ни войти, ни выйти из замка. Следить за этим поручалось дядюшке Жаку, а каждый знал, что подкупить этого старого слугу было совершенно невозможно.

Это неожиданное известие Рультабиль сообщил все еще достаточно шутливым тоном, а я узнал таким образом, что дядюшка Жак, известный мне еще по Гландье, сопровождал профессора Станжерсона в качестве камердинера. Накануне он спал в маленькой комнате башни «Волчица» рядом с комнатой своего хозяина, но Рультабиль все изменил, и дядюшка Жак занял место привратника в башне А.

— Но где же находятся Бернье? — спросила весьма заинтригованная госпожа Эдит.

— Они перебрались в Четырехугольную башню, заняв комнату при входе с левой стороны, и будут там привратниками, — ответил Рультабиль.

— Но Четырехугольная башня не нуждается в привратниках! — воскликнула госпожа Эдит в состоянии крайнего изумления.

— Это еще неизвестно, сударыня, — ответил Рультабиль, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

Однако, отведя Артура Ранса в сторону, он дал ему понять, что хозяйке замка следует сообщить о появлении Ларсана. Если можно скрыть истину от господина Станжерсона, то обойтись без помощи догадливой и сообразительной госпожи Эдит будет невозможно. Наконец, в Дальнейшем каждый обитатель форта Геркулес должен быть готов ко всему или, иначе говоря, не должен ничему удивляться.

Затем Рультабиль провел нас через двор, и мы остановились у арки садовника. Я уже упоминал, что эта арка H вела во второй двор. Когда-то здесь был ров, позднее засыпанный, и подъемный мост. К нашему величайшему удивлению, Рультабиль заявил, что завтра он попросит восстановить то и другое.

В данный момент он приказал слугам закрыть эту арку до лучших времен неким подобием временной двери, сооруженной из досок и сундуков, добытых в старой каморке садовника.

— Таким образом, вход в замок будет забаррикадирован, — объяснил нам Рультабиль и, очень довольный, вновь громко рассмеялся.

Увы, он смеялся один, посреди всеобщего молчания.

Госпожа Эдит, которой муж кратко рассказал о причине этих предосторожностей, не смеялась. Она молча забавлялась, наблюдая за своими гостями, которые превратили ее старый замок в неприступную крепость, опасаясь приближения одного-единственного человека! Но госпожа Эдит не знала этого человека, и слова «Тайна Желтой комнаты» были для нее пустым звуком. Остальные же, включая Ранса, нашли действия Рультабиля по защите форта Геркулес от неизвестного и невидимого человека вполне оправданными.

Рультабиль никого не поставил у арки, так как на предстоящую ночь сохранил этот пост за собой. Отсюда он мог наблюдать за первым и вторым дворами. Это был стратегический узел, главенствующий над всем замком. Снаружи к Дарзакам можно было проникнуть только минуя дядюшку Жака у входа А, Рультабиля — у арки H и супругов Бернье, которые бодрствовали в Четырехугольной башне. Молодой человек просил всех этих людей не ложиться спать.

Проходя мимо колодца, я различил при свете луны сдвинутую с места круглую крышку и ведро, с привязанной к дужке веревкой. Рультабиль сказал мне, что он решил проверить, не сообщается ли этот старый колодец с морем, но вода в нем оказалась пресной.

Госпожа Дарзак почти сразу же простилась с нами и ушла в Четырехугольную башню. По просьбе Рультабиля господин Дарзак и Артур Ранс остались. Несколько учтивых фраз моего друга дали понять госпоже Эдит, что ее вежливо просят немедленно отправится спать, и она ушла, иронически простившись с Рультабилем:

— Спокойной ночи, сеньор главнокомандующий.

Когда мужчины остались одни, Рультабиль привел нас в маленькую комнату садовника у арки. Это очень темное помещение с низким потолком удивительно подходило для незаметного наблюдательного пункта.

Здесь ночью, не зажигая фонаря, Артур Ранс, Робер Дарзак, Рультабиль и я держали наш первый военный совет. Я не нахожу другого слова для этого собрания мужчин, испуганно скрывшихся за стенами старого замка.

— Мы можем совещаться здесь совершенно спокойно, — начал Рультабиль. — Никто нас не услышит и не застанет врасплох. Если кому-нибудь и удастся незаметно проскользнуть через первые ворота, охраняемые дядюшкой Жаком, то мы будем об этом немедленно предупреждены аванпостом, который я разместил посредине первого двора в руинах часовни. Там находится ваш садовник Маттони, господин Ранс. Мне говорили, что на него можно положиться. Каково ваше мнение?

Я с восхищением слушал Рультабиля. Госпожа Эдит была права. Действительно, он вел себя как главнокомандующий и сразу принял все необходимые меры для безопасности замка. Конечно, он никогда не сдаст его на милость победителя и скорее взлетит на воздух, чем капитулирует. Славный юный комендант форта! Действительно, следовало обладать незаурядной храбростью, чтобы защищать форт Геркулес против Ларсана. Может быть, даже большей, чем любому из графов Мортола, оборонявшему замок от тысячи осаждающих. В те времена можно было пойти в прямую атаку на врага, уже наполовину разгромленного огнем кулеврин и бомбард.

А с кем предстоит сразиться нам? С призраком! Где был враг? Повсюду и нигде! Мы не знали, где следует атаковать и где обороняться. Нам оставалось только запереться в замке, охранять его, бодрствовать и ждать.

Артур Ранс сказал, что он ручается за своего садовника Маттони, и Рультабиль начал объяснять нам общую диспозицию. Он зажег трубку, затянулся несколько раз и начал:

— Можно ли надеяться, что Ларсан, столь дерзко показавшийся нам под стенами замка, бросивший такой вызов, ограничится этими платоническими действиями? Этим моральным успехом, сеящим страх и уныние среди некоторых защитников нашего гарнизона? Исчезнет ли он после этого? По правде сказать, я так не думаю. Во-первых, это не в его воинственном характере, и он не удовлетворится половинчатым успехом. Во-вторых, его ничто не принуждает отступать. Подумайте сами, он может предпринимать против нас все, что пожелает, а мы не в состоянии перейти к активным действиям и вынуждены только защищаться. Никакой помощи извне мы не получим. И он это хорошо знает. Отсюда его дерзость и спокойствие. Кого мы можем призвать на помощь?

— Прокуроров, — после некоторого колебания ответил Артур Ранс, полагавший, что если эта мысль не была высказана самим Рультабилем, значит, он имел на то веские основания.

Рультабиль посмотрел на нашего хозяина с сожалением и упреком.

— Вы должны понять, господин Ранс, — сказал он ледяным тоном, выдававшим всю неуместность сделанного предложения, — что в Версале я спас Ларсана от французского правосудия вовсе не для того, чтобы передавать его в руки итальянским жандармам возле Красных скал.

Не подозревавший о первом замужестве дочери профессора Станжерсона, американец, естественно, не понимал, почему следует скрывать появление Ларсана, особенно после церемонии в церкви Святого Николая. Но по некоторым странным моментам Версальского процесса он, конечно, догадывался, что мы больше всего боимся привлечь интерес публики к так называемой тайне мадемуазель Станжерсон. В этот вечер он понял также, что таинственная история, посредством которой Ларсан держал в своих руках судьбу и честь окружавших его людей, сильнее всех прокуратур мира. Не произнеся ни слова, он поклонился Роберу Дарзаку, и этот поклон означал, что Артур Ранс готов сражаться за дело Матильды как доблестный рыцарь, который мало беспокоится о причине битвы, умирая за свою даму. Во всяком случае, я понял его жест именно так, убежденный, что он, несмотря на свою недавнюю женитьбу, все еще не забыл прежнюю страсть.

— Надо, чтобы этот человек исчез, — сказал господин Дарзак, — но без шума. Его следует принудить к повиновению или договориться с ним, наконец, просто убить! Но первое условие его исчезновения — это соблюдение полной тайны его появления. От имени госпожи Дарзак я прошу вас сделать все возможное, чтобы господин Станжерсон не узнал о новых угрозах этого бандита.

— Желание госпожи Дарзак является приказом, — ответил Рультабиль, — господин Станжерсон не будет ничего знать.

Затем мы занялись вопросом о слугах. Чего можно от них ожидать? К счастью, дядюшка Жак и оба Бернье, уже наполовину посвященные в тайну, не удивлялись ничему. Маттони, достаточно преданный госпоже Эдит, будет повиноваться, не интересуясь подробностями. Других слуг можно было в расчет не принимать. Правда, имелся еще Вальтер, слуга Старого Боба, но он сопровождал своего хозяина в Париж и должен был возвратиться с ним вместе.

Рультабиль встал, обменялся через окно знаками с Бернье и вернулся к нам.

— Ларсан должен быть недалеко, — сказал он, — во время обеда я осмотрел окрестности замка. Перед северными воротами мы располагаем прекрасной естественной защитой, выгодно заменяющей старые бойницы замка. В пятидесяти шагах к западу от входа находятся два таможенных поста, французский и итальянский. Их бдительность может быть нам очень полезна. Папаша Бернье в дружеских отношениях с таможенниками, и мы отправились к ним знакомиться. Итальянский таможенник говорит только по-итальянски, а французский, Мишель, если я не ошибаюсь, — на обоих языках, правда с изрядной долей местного диалекта.

От него мы узнали, что и они заинтересовались необычными маневрами вокруг полуострова Геркулес маленькой лодки рыбака Тулио, прозванного «Палачом моря». Тулио — старый знакомый наших таможенников, это один из наиболее ловких местных контрабандистов. Сегодня вечером он вез в своей лодке человека, которого таможенники никогда раньше не видели. Лодка, Тулио и незнакомец скрылись в стороне мыса Гарибальди. Я направился туда вместе с Бернье, но так же, как и господин Дарзак, побывавший там раньше, никого не заметил. Однако Ларсан должен был высадиться на берег, я просто чувствую это. Во всяком случае, лодка Тулио приставала к пляжу около мыса.

— Откуда вы это знаете? — воскликнул господин Дарзак.

— Вы что-нибудь обнаружили? — спросил я.

— Нос лодки оставил след на валунах, покрывающих берег. И, кроме того, причаливая, они потеряли горелку, которую опознали таможенники. С ее помощью Тулио освещает воду, когда выходит на рыбную ловлю в спокойные ночи.

— Ларсан, несомненно, высадился на берег, — сказал господин Дарзак, — он в Красных скалах!

— Во всяком случае, если лодочник оставил его в Красных скалах, то он еще оттуда не ушел, — ответил Рультабиль, — оба таможенных поста расположены у узкой тропинки, ведущей из Красных скал во Францию, так что незамеченным там никто не пройдет ни днем, ни ночью. С другой стороны Красные скалы образуют тупик, в который тропинка упирается приблизительно в трехстах метрах от границы, предварительно пройдя между скалами и морем. Сами скалы очень крутые и обрывисто спускаются к тропинке примерно метров с шестидесяти.

— Конечно, — сказал молчавший до сих пор Артур Ранс, — на эти скалы ему не забраться.

— Он спрятался в гротах, — предположил Дарзак, — эти скалы прорезаны глубокими гротами.

— Я подумал об этом, — кивнул Рультабиль, — и поэтому, отослав Бернье, вернулся к Красным скалам один.

— Это было неосторожно, — заметил я.

— Я сделал это именно из предосторожности, — поправил меня Рультабиль, — мне нужно кое-что сказать Ларсану, чего не следует знать посторонним. Итак, я вернулся к Красным скалам и перед гротом громко позвал Ларсана.

— Как так позвали? — удивился Артур Ранс.

— Очень просто, помахал белым платком, как это делают парламентеры с белым флагом, и крикнул. Но он или не расслышал, или не увидел меня. Ответа я не получил.

— Быть может, его там и не было? — осмелился предположить я.

— Не знаю, но в одном из гротов мне послышался шум.

— Надеюсь, вы туда не пошли? — спросил Артур Ранс.

— Нет, — ответил Рультабиль, — но, поверьте, отнюдь не из страха.

В едином порыве все поднялись со своих мест.

— Бежим туда и сразу покончим с этим делом!

— Я полагаю, — добавил Артур Ранс, — что лучшего случая встретиться с Ларсаном у нас еще не было. В глубине Красных скал мы сделаем с ним все, что захотим.

Дарзак и Артур Ранс уже стояли у двери, я ожидал, что скажет Рультабиль. Одним жестом он успокоил всех и попросил его выслушать.

— Ларсан показался нам, высадился почти на наших глазах у мыса Гарибальди именно потому, что хотел сегодня вечером завлечь нас всех в гроты Красных скал. Если бы он просто крикнул, проходя под нашими окнами: «Я в Красных скалах и жду вас. Приходите туда!» — и то это не было бы более ясным.

— Однако вы отправились в Красные скалы, и он не ответил, — сказал Артур Ранс, — он прячется там, замышляя какое-то ужасное преступление на сегодняшнюю ночь. Надо его оттуда выкурить.

— Без сомнения, — ответил Рультабиль, — моя прогулка в Красные скалы не дала никаких результатов именно потому, что я был один. Но если мы пойдем туда все вместе, то обязательно обнаружим результат после нашего возвращения.

— После возвращения? — удивленно переспросил господин Дарзак.

— Да, — пояснил Рультабиль, — когда вернемся в замок, где госпожа Дарзак останется без нашей защиты. И где мы ее, быть может, уже не найдем. Это всего лишь предположение, — добавил он при всеобщем молчании. — В настоящий момент мы можем строить только предположения.

Подавленные, мы посмотрели друг на друга. И предположения было вполне достаточно. Бесспорно, без Рультабиля мы могли совершить большую глупость, быть может непоправимую.

Рультабиль встал.

— Нам не остается на эту ночь ничего лучшего, как забаррикадироваться. Это меры временные, а с завтрашнего дня форт должен быть приведен в состояние полной боевой готовности. Сегодня вечером я приказал закрыть железные ворота и оставил при них сторожем дядюшку Жака. Я назначил Маттони на пост в часовне и оборудовал заграждение здесь, под аркой, в единственном уязвимом месте второго пояса обороны. Охранять его я буду сам. Бернье бодрствует всю ночь у дверей Четырехугольной башни, а госпожа Бернье, обладающая превосходным зрением, и которую, сверх того, я снабдил подзорной трубой, останется до утра на открытой площадке башни. Сэнклер расположится в маленькой беседке из пальмовых листьев у Круглой башни. Артур Ранс и Робер Дарзак погуляют до зари в первом дворе, один по восточному проходу, другой — по западному. Сегодня ночью дежурство будет тяжелым, потому что не все еще организовано. Завтра мы составим список нашего гарнизона и слуг, на которых можно полностью положиться. Ненадежных следует удалить. Сюда будет собрано все оружие, которое нам может понадобиться на дежурстве. Будет отдан приказ стрелять в каждого, кто не ответит на вопрос: «Кто идет?» и не даст себя опознать. Пароль в данном случае бесполезен. Чтобы пройти, достаточно будет назвать свое имя и показать лицо. Во всяком случае, только мы и будем иметь право прохода. Днем даже поставщиков не следует допускать в замок. Они будут складывать продукты в маленькой комнате башни у дядюшки Жака. В семь часов вечера входные ворота следует запирать, а на день перегородить вход железной решеткой. Завтра утром Артур Ранс пригласит столяров, каменщиков и плотников. Все они будут проверены и пересчитаны, но во второй двор все равно не пройдут. Перед уходом из замка, не позднее семи часов вечера, их снова пересчитают. За завтрашний день рабочие должны сделать дверь в арке, заделать небольшую брешь в стене, соединяющей Новый замок с Круглой башней Карла Смелого, и другую маленькую брешь около старой круглой башни В. После этого я успокоюсь. Госпоже Дарзак будет временно запрещено выходить из замка, она окажется в безопасности, а я смогу покинуть вас и отправиться на поиски Ларсана. Итак, господин Ранс, к оружию! Принесите мне все, чем мы располагаем. Свой револьвер я одолжил Бернье, который находится перед дверью госпожи Дарзак.

Читатель, не знакомый с событиями в Гландье и услышавший подобные речи, счел бы безумцами и того, кто их произносил, и тех, кто его слушал. Но, повторяю, пережив ночи Необъяснимой галереи и Невероятного покойника, он сделал бы то же, что и я: в ожидании дня, без колебаний, тщательно зарядил свой револьвер.

VIII. Несколько страниц биографии Жана Русселя — Бальмейера — Ларсана

Через час мы все находились на своих постах и внимательно осматривали небо, землю и воду, прислушиваясь к ночным шумам, дыханию моря и порывам ветра, усилившегося около трех часов ночи. В это время госпожа Эдит проснулась и пришла навестить Рультабиля под аркой. Он позвал меня, поручил охрану входа и госпожи Эдит, а сам отправился совершать обход.

Отдохнувшая госпожа Эдит была в прекрасном настроении, и ее безумно забавляло бледное лицо мужа, которому она принесла стакан виски.

— Как это интересно, — сказала она мне, радостно захлопав в ладошки, — любопытно было бы поглядеть на этого вашего Ларсана.

Я невольно содрогнулся, услышав подобное святотатство. И в самом деле, на свете существуют невинные романтические души, которые ничего не боятся, искушая в своем неверии судьбу. Несчастная, если бы она только знала!

Я провел два восхитительных часа с госпожой Эдит, рассказывая ей ужасные, но абсолютно достоверные истории об этом человеке. Пользуясь случаем, позволю себе описать читателю Ларсана — Бальмейера, существование которого многими ставилось под сомнение из-за тех удивительных качеств, которыми я наделил его в «Тайне Желтой комнаты». Так как в «Аромате Дамы в черном» эти качества расцветают еще более пышным цветом и могут кому-нибудь показаться нереальными, то я полагаю своим долгом напомнить читателю, что во всей этой истории мне отводится всего лишь роль скромного хроникера, и поэтому я ничего не выдумываю. Больше того, если бы я из глупой претенциозности приукрасил эту необычайную и правдивую историю собственной цветистой фантазией, то Рультабиль немедленно и достаточно сурово отрезвил бы меня. На карту поставлено слишком многое, сам факт появления подобной публикации может иметь весьма угрожающие последствия, и поэтому я вынужден ограничиться лишь точным изложением событий, быть может несколько суховатым. Тех же, кто подозревает во всем этом всего лишь вульгарный полицейский роман, — мне даже и слова эти неприятно выговорить — я отсылаю к Версальскому процессу. Господа Анри-Робер и Андре Гесс, которые защищали Робера Дарзака, произнесли там замечательные речи, застенографированные и, вероятно, еще сохранившиеся в копиях.

Затем не следует забывать, что еще задолго до того, как судьба свела в жестокой схватке Ларсана — Бальмейера и Жозефа Рультабиля, этот элегантный бандит в течение долгого времени заставлял в поте лица трудиться всех полицейских хроникеров. Стоит лишь открыть «Юридический вестник» и просмотреть отчеты того дня, когда Бальмейер был приговорен Судом присяжных департамента Сены к десяти годам каторжных работ, и вы поймете, что это был за человек. Поэтому, естественно, ничего не надо изобретать, рассказывая подобную историю. Может быть, теперь, узнав его «почерк», его беспримерную и безжалостную дерзость, читатель не станет улыбаться по поводу предусмотрительного решения Рультабиля возвести подъемный мост между Ларсаном и госпожой Дарзак.

Господин Альберт Батайль из «Фигаро» в своей замечательной книге «Причины преступности и общество» посвятил нашему злому гению несколько весьма интересных страниц.

У Бальмейера было счастливое детство, и вовсе не жестокие удары нищеты привели его, как множество других, к злодеянием и пороку. Сын богатого коммерсанта с улицы Молей, он мог бы мечтать о совершенно другой карьере. Но присвоение чужих денег было его призванием. Еще совсем молодым он посвятил свою жизнь мошенничеству, как другие посвящают ее, например, Горной академии. Его дебют был гениальным и почти фантастическим. Бальмейер украл денежное письмо, посланное банку его отца, получил по этому письму деньги и бежал в Лион, отправив своему почтенному родителю следующее послание:

«Сударь, я отставной военный и кавалер многих орденов. Мой сын, почтовый чиновник, стремясь заплатить карточный долг, присвоил адресованное вам платежное обязательство. Я оповестил всю семью, и через несколько дней мы сможем наконец собрать необходимую для уплаты вам сумму денег. Вы сами отец, сжальтесь же над другим отцом. Не опозорьте моего безупречного прошлого!»

Господин Бальмейер-отец согласился на отсрочку платежа и все ожидал первой выплаты, до тех пор, пока через десять лет судебный процесс не открыл ему истинного виновника происшествия.

Бальмейер от природы обладал всеми качествами мошенника высочайшего класса: быстрой сообразительностью, умением убеждать наивных, чрезвычайной способностью ко всякого рода переодеваниям и перевоплощениям, бесконечной осмотрительностью, доходившей до того, что он менял метки на белье, когда хотел изменить имя. Но особенно его отличали удивительная способность изыскивать различные способы бегства и его кокетство своими мошенническими проделками, даже вызов правосудию, если хотите. Он испытывал величайшее удовольствие, запутывая прокуратуру ложными доносами, зная, как долго полиция задерживается на ложных следах.

Эта склонность мистифицировать судейских чиновников прослеживается во всех его действиях. В полку Бальмейер крадет кассу своей роты и обвиняет в краже капитана-казначея.

Он совершает кражу сорока тысяч франков в торговом доме Фюре и тотчас же обличает перед судебным следователем господина Фюре в краже у самого себя. Это дело осталось в судебных анналах под названием «Телефонный звонок». Бальмейер крадет вексель на тысячу шестьсот фунтов стерлингов из почты коммерсантов братьев Фюре, которые приняли его на работу. Затем он отправляется на улицу Пуассоньер в дом господина Эдмона Фюре и, подражая его голосу, звонит по телефону банкиру Когену, осведомляясь, может ли он учесть вексель. Получив положительный ответ, Бальмейер перерезает телефонный провод, чтобы исключить возможность повторных запросов, и получает деньги через некоего Ривара, известного ему еще по военной службе в Южной Африке.

Отсчитав себе львиную долю, он немедленно спешит в прокуратуру, чтобы обвинить в краже самого обворованного Эдмона Фюре. В кабинете судебного следователя происходит следующий примечательный разговор:

«Дорогой Фюре, — говорит Бальмейер ошеломленному коммерсанту, — я очень огорчен, что мне приходится вас обвинять, но правосудию следует говорить правду. Сознайтесь, эти сорок тысяч франков понадобились вам, чтобы заплатить небольшой должок на бегах, и они были выплачены вашему торговому дому. Ведь это вы звонили по телефону».

«Я?» — бормочет близкий к обмороку Фюре.

«Сознавайтесь, сознавайтесь. Вы же понимаете, что ваш голос узнали».

Несчастный банкир провел в тюрьме Маза неделю, а затем, генеральный прокурор вынужден был принести ему свои извинения. Что касается Ривара, то он был заочно приговорен к двадцати годам каторжных работ.

О Бальмейере можно было бы рассказать еще двадцать историй подобного рода. А его побеги! Будучи однажды арестован, он составляет длинное и нелепое прошение на имя судьи Вильера с единственной целью положить его на письменный стол судьи и, рассыпав лежавшие на столе бланки, бросить взгляд на текст приказа об освобождении арестованных.

Вернувшись в камеру, он пишет письмо за подписью Вильера, в котором по установленной форме просит начальника тюрьмы немедленно освободить арестованного Бальмейера. Однако на документе не хватает еще судейской печати. Эта малость нашего героя не смущает. Он вновь появляется у судьи с припрятанным в рукаве пиджака письмом, уверяет судью в своей невиновности, симулирует припадок страшного гнева и, отчаянно жестикулируя над столом подхваченной коробкой с печатями, неожиданно опрокидывает чернильницу на небесно-голубые брюки сопровождающего его жандарма.

В то время как несчастный пострадавший, окруженный утешающими его сотрудниками суда, чуть не плача от отчаяния, вытирает свои парадные брюки, Бальмейер, воспользовавшись всеобщим замешательством, быстро прикладывает необходимую печать к приказу об освобождении, а затем рассыпается в извинениях перед несчастным жандармом.

Но дело сделано. Выходя из кабинета судьи, мошенник небрежно бросает подписанную бумагу с печатью в руки служителя.

— О чем только думает господин Вильер, — говорит он, — заставляя меня передавать свои документы. Я ему не слуга какой-нибудь.

Письмо было доставлено служителем по адресу в тюрьму Маза. Это был приказ об освобождении некоего Бальмейера, каковой в тот же вечер оказался на свободе.

Арестованный за кражу у Фюре, он бежал, засыпав перцем глаза жандарма, отвозившего его в полицию. В тот же вечер, во фраке и белом галстуке, он присутствовал на премьере в Комеди-Франсэз.

Будучи приговоренным военным советом к пяти годам общественных работ за кражу ротной кассы, он едва не ускользнул из заключения, упакованный своими приятелями в мешок с макулатурой. Неожиданная перекличка нарушила этот хитроумный план.

Рассказ об удивительных приключениях Бальмейера можно продолжать без конца. Он представлялся графом Мопа, виконтом Друз д'Эдлоном, графом Мотевилем, графом Боневилем и так далее.[38] Элегантный и светский, с хорошими манерами, он кочевал по курортным городам и пляжам: Биарриц, Экс-ле-Бэн, Люшон. Он сорил деньгами, окруженный хорошенькими женщинами, оспаривавшими друг у друга его улыбку, ибо этот жулик был еще и отчаянным Донжуаном.

Представляете ли вы себе теперь этого типа? И с этим-то человеком предстояло сразиться Рультабилю.

Я полагал, что достаточно поведал госпоже Эдит о знаменитом бандите. Она слушала меня молча и сосредоточенно, что весьма мне польстило, но, приглядевшись повнимательней, я увидел, что она спит! Я мог бы и обидеться, но, так как был просто не в состоянии оторвать от нее глаз, то, увы, оказался полностью покорен, и в результате в моей груди зародилось чувство, которое впоследствии я напрасно старался изгнать из своего сердца.

Ночь прошла без приключений. Когда забрезжил рассвет, я вздохнул с облегчением. Но Рультабиль не отпускал меня спать до восьми часов, пока не составил дневное расписание дежурств. Он уже побывал среди вызванных рабочих, энергично заделывавших бреши в башне В. Работы велись так добросовестно и быстро, что к вечеру замок Геркулес был и в самом деле закрыт так же прочно, как это изображается на бумаге. Этим утром, сидя на большой куче щебня, Рультабиль уже начал набрасывать в своей записной книжке план, который я несколько раньше предложил вниманию читателя.

— Видите ли, Сэнклер, — сказал он, хотя, измученный бессонной ночью, я почти засыпал с открытыми глазами, — глупцы могли бы подумать, что я возвожу преграды для того, чтобы защищаться. Однако это лишь ничтожная часть истины, ибо я укрепляю замок, главным образом, чтобы размышлять. Я заделываю бреши не только в надежде помешать Ларсану проникнуть сюда, но и для того, чтобы избавить мой разум от «утечки». Например, я не могу размышлять в лесу, мысли просто разбежались бы в разные стороны. Совсем другое дело в огороженном пространстве. Это все равно как в несгораемом шкафу. Если вы в здравом уме и твердой памяти находитесь внутри, то ваш разум обязательно найдет верный путь.

— Да, — пробормотал я, — необходимо, чтобы ваш разум нашел верный путь.

— Идите-ка лучше спать, мой друг, — ответил Рультабиль, — вы же просто засыпаете стоя.

IX. Неожиданное появление Старого Боба

Когда около одиннадцати часов утра раздался стук в дверь и матушка Бернье передала мне приказ Рультабиля подниматься, я бросился к окну. Рейд представлял собой великолепное зрелище, а море казалось столь прозрачным, что лучи солнца пронизывали его как стекло. Можно было различить камни на дне, мох и водоросли так же ясно, как если бы вода вдруг перестала их покрывать. Изящный изгиб берега со стороны Ментоны обрамлял эти чистейшие воды цветущей растительностью. Белые и розовые виллы Гаравана, казалось, появились на свет божий только этой ночью, а полуостров Геркулес был подобен букету, плывущему по водам. Его старые камни издавали благоухающий аромат. Никогда еще природа не казалась мне более мягкой, более приветливой и достойной восхищения. Прозрачный воздух, спокойные берега и море, фиолетовые горы — к подобным видам мы, северяне, не привыкли.

В этот момент я увидел человека, который изо всех сил бил море! Будь я поэтом, я бы зарыдал от отчаяния. Казалось, им овладело ужасное бешенство, какая-то ярость против спокойных вод. Вооружившись огромной дубиной, он обрушивал на них бесконечный град ударов.

Здесь я был потревожен Рультабилем, пришедшим сообщить, что завтрак будет подан в полдень. Рультабиль походил на штукатура, только что вернувшегося со стройки. В одной руке он держал рулетку, в другой — отвес.

Я поинтересовался безумцем, избивавшим море, и он объяснил мне, что это и есть Тулио, который вспугивал таким образом рыбу, предварительно расставив сети. Отсюда и странное прозвище — «Палач моря».

Оказывается, Рультабиль уже расспросил Тулио о человеке, которого тот накануне вез в своей лодке вокруг полуострова Геркулес. Рыбак сообщил, что это какой-то неизвестный ему чудак, севший в лодку в Ментоне и заплативший пять франков, чтобы его высадили в Красных скалах.

Я быстро оделся и присоединился к Рультабилю, который рассказал, что за завтраком должен был появиться Старый Боб, но так как он задерживается, то решено садиться за стол без него. Мы отправились на круглую террасу Карла Смелого.

Вкусная еда и хорошее вино содействовали улучшению нашего настроения лучше, чем все предосторожности, предпринятые Рультабилем. И действительно, живой Ларсан внушал нам гораздо меньше страха при ярком свете солнца, чем в призрачном блеске луны и звезд. Ах, как забывчива человеческая натура и как она восприимчива. К стыду нашему следует признаться — я имею в виду себя, Артура Ранса и его жену — мы со смехом вспоминали о наших ночных страхах.

И тут неожиданно появился Старый Боб. Я редко встречал более комичную фигуру, чем та, которая предстала перед нами, появившись под ослепительным южным солнцем в черной шляпе, черных брюках, черном рединготе, черном жилете и темных очках. Седые волосы и розовые щеки довершали картину. Мы все громко расхохотались, а Старый Боб — громче всех, ибо он был само веселье.

Чем же занимался этот странный ученый в замке Геркулес? Как он решился покинуть Америку, свои коллекции, работы и Филадельфийский музей? Пришло время рассказать об этом подробнее.

Вы, вероятно, еще не забыли, что Артур Ранс уже считался у себя на родине известным френологом, когда несчастная любовь к мадемуазель Станжерсон оборвала его начинания. После женитьбы на мисс Эдит у него вновь проснулся вкус к работе. Когда он прошлой осенью посетил Лазурный Берег, археологические находки в Красных скалах уже обсуждались достаточно широко. Начиная с 1874 года ученые серьезно заинтересовались человеческими останками, обнаруженными там. Находки привлекли внимание Министерства просвещения, так как удалось доказать, что в предледниковую эпоху здесь жили доисторические люди. Раскопки производились повсюду, однако один из самых больших гротов — Большая Барма оставался нетронутым, ибо являлся частной собственностью некоего господина Або, владельца ресторана, находившегося неподалеку от этих мест на берегу моря. Господин Або сам намеревался осуществить раскопки в этом гроте. Ходили слухи, что он уже обнаружил там чрезвычайно интересные и хорошо сохранившиеся скелеты людей, которые жили во времена мамонтов.

Артур Ранс и его жена остановились в Ментоне, и в то время, как муж собственноручно копался в окрестностях Большой Бармы и измерял черепа наших предков, его молодая жена сидела по соседству с Красными скалами, облокотившись на амбразуру в старом средневековом замке. Самые романтические легенды связывались с этими местами, где происходили знаменитые генуэзские войны. И госпоже Эдит казалось, что она похожа на одну из тех утонченных героинь прошедших времен, которых воспевали авторы ее любимых романов.

Замок продавался за разумную цену, и Артур Ранс купил его к большой радости своей жены, немедленно вызвавшей каменщиков и обойщиков, которые за три месяца превратили это старинное сооружение в изящное гнездышко влюбленных.

Когда Артур Ранс увидел скелеты и берцовые кости гигантского мамонта, найденные в Большой Барме, он преисполнился необычайного энтузиазма и немедленно телеграфировал Старому Бобу, что в нескольких километрах от Монте-Карло наконец-то найдено то, что тот в течение многих лет с большими опасностями искал в глубине Патагонии. Но телеграмма уже не застала Старого Боба в Америке. До него успели дойти слухи о богатствах Красных скал, и, решив заодно навестить молодоженов, он отправился в Европу. Через несколько дней старик высадился в Марселе и прибыл в Ментону, где поселился со своей племянницей и Артуром Рансом в замке Геркулес, немедленно заполнив его раскатами своего неудержимого смеха.

Веселость Старого Боба показалась нам несколько наигранной. Возможно, причиной этого послужило наше вчерашнее плохое настроение. Старый Боб имеет душу ребенка, но кокетлив, как пожилая женщина. Это означает, что предмет его кокетства не меняется. Выбрав себе колоритную внешность — черные одежды, седые волосы и розовые щеки — он почти никогда от нее не отступает. В том же костюме Старый Боб охотился на тигров в джунглях, а сейчас ищет кости мамонтов в гротах Красных скал.

Госпожа Эдит представила нас. Издав какое-то вежливое кудахтанье, Старый Боб вновь предался безудержному веселью, и вскоре нам стала понятна его причина. Посетив Парижский музей, он убедился, что скелет из Большой Бармы не старше скелета, вывезенного им из последней экспедиции с Огненной земли. Весь институт был того же мнения. Кость мамонта, которую ему доверил владелец Большой Бармы, относилась к середине четвертичной эпохи. Надо было видеть, с каким презрением он о ней отзывался! При мысли о костях четвертичной эпохи он разражался таким смехом, как будто ему рассказали презабавную историю. Разве в наше время ученый, настоящий ученый, достойный этого имени, мог заинтересоваться скелетом середины четвертичного периода! Его скелет или, вернее, скелет, доставленный с Огненной земли, относился к началу четвертичной эпохи, следовательно, он был старше, по крайней мере, на сто тысяч лет. Слышите, на целых сто тысяч лет!

— Итак, мой скелет, — говорил он, — относится к эпохе пещерного медведя. А скелет Большой Бармы — самое большее к эпохе мамонта.

Он вдохновенно говорил «мой скелет», не делая уже различия между собственным скелетом, который он ежедневно облачал в неизменные черные доспехи, и историческими реликвиями с Огненной земли.

Однако госпожа Эдит безжалостно оборвала это ликование, объявив, что князь Галич, купивший грот Ромео и Джульетты, должно быть, сделал еще более сенсационное открытие. На следующий день после отъезда Старого Боба в Париж она встретила князя недалеко от форта Геркулес с небольшим ящиком в руках.

— В этом ящике, — сказал князь, — находится подлинное сокровище.

Госпожа Эдит поинтересовалась, в чем оно заключается. Сперва князь ответил, что хочет сделать сюрприз к возвращению Старого Боба, но потом не выдержал и признался, что обнаружил наиболее древний череп в мире.

Как только госпожа Эдит произнесла эту фразу, веселость Старого Боба немедленно испарилась. Его лицо исказили признаки крайнего раздражения, и он закричал:

— Это неправда! Наиболее древний череп в мире принадлежит Старому Бобу! Это череп Старого Боба! Маттони, Маттони, — позвал он, — неси сюда немедленно мой багаж.

В этот момент Маттони пересекал двор Карла Смелого с багажом Старого Боба на спине. Приказание было немедленно исполнено. Старый Боб достал связку ключей, бросился на колени и открыл сундук. Удалив предварительно в большом порядке сложенное белье и предметы туалета, он извлек из сундука шляпную коробку, откуда, в свою очередь, был извлечен череп и с большим почетом установлен на столе среди чайных чашек.

— Вот самый древний череп в мире! — объявил Боб. — Это череп Старого Боба. Посмотрите на него. Старый Боб никуда не выходит без своего черепа.

Произнеся эту темпераментную речь на невероятной смеси французского, английского и испанского, который, кстати сказать, он знал в совершенстве, Старый Боб принялся ласкать свой знаменитый череп с такими сияющими глазами и радостной улыбкой на лице, что Рультабиль и я не могли удержаться от смеха. Все это было тем более забавно, что время от времени он становился внезапно очень серьезным и с недоумением пытался выяснить, чем же все-таки вызвана наша неуместная веселость. Это только подливало масла в огонь, и даже госпожа Дарзак вынуждена была приложить платок к глазам, так как Старый Боб с его наиболее древним черепом человечества мог заставить плакать от смеха кого угодно. Должен заметить, что в тот момент, за кофе, этот двухсоттысячелетний череп никого не пугал. И даже его оскаленные зубы производили впечатление веселой улыбки.

Внезапно Старый Боб нахмурился вновь. Он поднял череп правой рукой и, ткнув пальцем в лоб нашего предка, возвестил:

— Когда смотришь на этот череп сверху, он кажется пятиугольным, ввиду сильного развития теменных бугров. А что я видел на голове троглодита из Красных скал?

Не знаю, что обнаружил Старый Боб у тех троглодитов, так как перестал слушать, не в силах оторвать глаз от его лица. У меня пропала всякая охота смеяться. Археолог показался мне вдруг страшным, суровым и неестественным, как старый комедиант. И тут я заметил, что его волосы сдвинулись! Да, они перекосились, как съехавший на сторону парик. Мысль о Ларсане, никогда меня окончательно не покидавшая, вновь дала о себе знать. Я уже собрался заговорить, но рука Рультабиля дотронулась до моей, приглашая отойти в сторону.

— Что с вами, Сэнклер? — участливо спросил он.

— Мой друг, — ответил я, — вы станете вновь надо мной смеяться, но…

Он увлек меня еще дальше во двор, оглянулся и, убедившись, что мы совершенно одни, сказал:

— Нет, Сэнклер, нет. Я не буду над вами смеяться, потому что вы абсолютно правы, видя этого человека вокруг нас повсюду. Если его не было только что, быть может, сейчас он уже здесь. Он способен преодолеть и камни. Он сильнее всего. Может быть, снаружи я опасаюсь его даже больше, чем внутри. И я буду счастлив, если эти стены, которые я призвал на помощь, помешают ему войти, помогут мне задержать его. Так как я чувствую, что он здесь, Сэнклер!

Я сжал его руку, ибо, странное дело, я чувствовал то же самое. Я ощущал на себе глаза Ларсана, я слышал его дыхание. Когда это ощущение появилось? Трудно сказать, пожалуй, с приходом Старого Боба.

— Старый Боб? — спросил я с беспокойством.

— Берите себя каждые пять минут левой рукой за правую, — ответил Рультабиль после некоторого раздумья, — и спрашивайте себя: «Не ты ли Ларсан?» Ответив себе, не успокаивайтесь, так как он, возможно, уже будет в вашей шкуре, но вы этого и не заметите.

Мы расстались, а вскоре ко мне подошел дядюшка Жак и передал телеграмму. Прежде чем ее распечатать, я поздравил старого слугу с его бодрым видом. Как и все мы, он провел бессонную ночь, но утверждал, что помолодел от радости лет на десять, увидев наконец-то свою хозяйку счастливой. Затем он попытался расспросить меня о причинах странного бодрствования и о чрезвычайных мерах предосторожности, принятых для прекращения доступа в замок всех посторонних. Он добавил, что если бы Ларсан не умер, то можно было бы предположить его появление. Я ответил, что сейчас следует не рассуждать, а просто, как и все другие честные слуги, выполнять полученный приказ, не пытаясь понять его смысла. Дядюшка Жак был, конечно, весьма заинтригован, и мне показалось, что, получив приказ охранять северные ворота, он прежде всего подумал о Ларсане.

Старик также чуть было не стал его жертвой и не забыл этого, во всяком случае, свой пост он будет охранять достаточно рьяно.

Я не слишком-то торопился прочесть принесенную мне телеграмму и был неправ, так как она оказалась очень интересной. Мой парижский друг, следивший по моей просьбе за действиями Бриньоля, сообщал о внезапном отъезде этого человека на юг и предполагал, что Бриньоль купил билет до Ниццы на поезд, который отправлялся из Парижа в 10–35 вечера.

Что собирается Бриньоль делать в Ницце? Я задал себе этот вопрос и из глупого самолюбия, в чем после раскаивался, ничего не сообщил Рультабилю. Он посмеялся надо мной, увидев первую телеграмму о Бриньоле. Если Рультабиль не придает Бриньолю никакого значения, то не стоит надоедать ему своими подозрениями. Я сохраню Бриньоля для себя. Приняв беззаботный вид, я присоединился во дворе Карла Смелого к Рультабилю, который пытался закрепить тяжелую дубовую крышку колодца железными стержнями. Если даже колодец и не сообщается с морем, полагал он, все равно этот вход следует перекрыть таким образом, чтобы им невозможно было воспользоваться.

Рультабиль был весь в поту, с расстегнутым воротником, закатанными рукавами и тяжелым молотком в руках. Я сказал ему, что он создает слишком много суеты из-за такого простого дела, и поступил как глупец, не видящий дальше своего носа. Следовало сообразить, что мой друг предавался этой работе, чтобы физической усталостью приглушить горе, терзавшее его душу.

Я понял это только через полчаса, обнаружив его уснувшим на камнях развалившейся часовни. Во сне, одолевшем его на этом не слишком-то мягком ложе, он повторял одно-единственное слово «мама», выдававшее его душевное состояние. Рультабиль грезил о Даме в черном. Быть может, ему снилось, что он обнимает ее, как в детстве, когда, покрасневший от волнения, он прибегал в приемную колледжа в Э. Я постоял возле моего друга несколько минут, не зная, следует ли его разбудить, так как во сне он мог выдать свой секрет. Но, облегчив этим признанием свое сердце, Рультабиль уснул спокойно. Полагаю, что он впервые заснул после нашего приезда из Парижа.

Воспользовавшись сном Рультабиля, я покинул замок, никого не предупредив, и с телеграммой в руках сел в поезд, отбывающий в Ниццу. По дороге я прочел в местной газете заметку следующего содержания:

«В Гараван прибыл профессор Станжерсон. Он проведет несколько недель у господина Артура Ранса, владельца форта Геркулес, который вместе с изящной госпожой Ранс, окажет ему самое горячее гостеприимство. В последнюю минуту нам стало известно, что дочь профессора Станжерсона, чья свадьба с господином Робером Дарзаком только что отпразднована в Париже, также прибыла в форт Геркулес вместе с молодым и знаменитым профессором Сорбонны. Эти новые гости приезжают к нам с севера в тот момент, когда иностранцы нас покидают. Насколько же они правы! Во всем мире нет чудесней весны, чем на Лазурном берегу».

В Ницце, спрятавшись за витриной буфета, я ожидал прибытия парижского поезда, в котором должен был находиться Бриньоль. И действительно, я заметил его, как только он вышел из вагона. Мое сердце забилось сильнее, так как я сразу же понял, что Бриньоль пытается скрыться. Опустив голову, он пробирался среди пассажиров к выходу как вор. Но я уже следовал за ним.

Он быстро сел в закрытый экипаж, я бросился к другому закрытому экипажу. На площади Массена он вышел, прошел на приморский бульвар и сел в другой экипаж. Я продолжал следовать за ним. Его поведение казалось мне все более подозрительным. Наконец коляска Бриньоля направилась по дороге в Корниш. Многочисленные повороты этой дороги позволяли мне наблюдать за ним, оставаясь незамеченным. Я обещал большие чаевые своему извозчику, если он будет выполнять все мои распоряжения. Таким образом, мы прибыли на вокзал в Болье, и я очень удивился, увидев, что коляска Бриньоля остановилась у входа. Бриньоль вышел, расплатился с извозчиком и направился в зал ожидания. Он собирается вновь сесть в поезд! Что делать? Вокзал небольшой, а перрон пустынный. Ехать вместе с ним? А вдруг он меня увидит? Наконец я решил: если он заметит меня — я притворюсь смущенным и не оставлю его до тех пор, пока не узнаю, зачем он забрался в эти места.

Но все обошлось благополучно, Бриньоль меня не заметил. Он сел в вагон местного поезда, отправлявшегося к итальянской границе, то есть все ближе и ближе к форту Геркулес. Я устроился в следующем вагоне.

Бриньоль вышел в Ментоне. Значит, он не пожелал объявиться здесь с парижским поездом, чтобы не встретить на вокзале знакомых. Подняв воротник пальто, он нахлобучил шляпу и украдкой посмотрел на перрон. Не заметив ничего подозрительного, Бриньоль быстро направился к выходу и сел в старый дилижанс, ожидавший у вокзала. Я наблюдал за ним из окна зала ожидания. Что он собирается делать теперь? Куда направляется в этом старом и пыльном рыдване? Какой-то железнодорожник объяснил мне, что дилижанс перевозит пассажиров в Соспель.

Соспель — маленький живописный городок, затертый отрогами Альп, в двух с половиной часах езды на лошадях от Ментоны. Железной дороги там нет, и потому это одно из наиболее уединенных и малонаселенных мест Франции. Проселок, ведущий туда, очарователен. Чтобы добраться до Соспеля, надо объехать несколько гор и пересечь глубокие пропасти. Я побывал в Соспеле несколько лет назад с группой английских туристов и до сих пор ощущаю головокружение при воспоминании об этой поездке. Что Бриньолю там делать?

Дилижанс наполнился пассажирами и тронулся в путь. Я последовал за ним в коляске, ужасно сожалея, что не предупредил Рультабиля. Странное поведение Бриньоля навело бы его на какие-нибудь разумные мысли. Я же не умел рассуждать и только и мог, что следовать за Бриньолем, как собака следует за своим хозяином, или полицейский — за своей добычей. Я дал дилижансу отъехать вперед и прибыл в Кастильон через десять минут после Бриньоля. Кастильон расположен у подножья горы на полпути между Ментоной и Соспелем. Мой кучер попросил разрешения напоить лошадь, и я вышел из коляски. Кого же я увидел у входа в туннель, который следовало проехать, чтобы достичь противоположной стороны горы? Бриньоля и Фредерика Ларсана!

Я окаменел, не в силах произнести ни слова. Когда я немного пришел в себя, меня охватило чувство страха перед Бриньолем и одновременно чувство восхищения самим собой. Я правильно угадал, подозревая, что Бриньоль опасен для Робера Дарзака. Ах, если бы меня послушали, то господин Дарзак давно бы уже с ним расстался. Бриньоль — соучастник Ларсана. Какое открытие! Ведь я же говорил, что эти несчастные случаи в лаборатории не случайны. Поверят ли мне теперь? Я ясно видел Ларсана и Бриньоля, разговаривавших у входа в туннель Кастильона. Видел… но куда же они вдруг подевались? Исчезли на моих глазах!

Сжимая в кармане револьвер, я двинулся к туннелю. Сердце мое учащенно билось. Что скажет Рультабиль, когда я поведаю ему о своем приключении? Я, именно я нашел Бриньоля и Ларсана!

Но где же они? Я пересек туннель — ни того, ни другого. Я глянул на дорогу, спускающуюся к Соспелю, — и там никого. Однако по направлению к Кастильону, кажется, удаляются две тени. Исчезли. Я бросился бежать и остановился у каких-то развалин. Быть может, эти две тени поджидают меня за стеной?

Старый Кастильон больше необитаем, так как полностью разрушен землятресением 1887 года. Местами возвышались лишь остатки стен, продолжавшие постоянно осыпаться. Несколько жалких лачуг без крыш, почерневшие от пожара, да одинокие колонны, меланхолично клонящиеся к земле, грустные от того, что им нечего больше поддерживать, довершали картину. И жутковатая тишина царила вокруг. Одну за другой я начал осторожно обходить эти руины, с ужасом посматривая на глубочайшие разломы в скалах, открывшиеся после толчка в 1887 году. Один из этих разломов показался мне бездонным колодцем, когда я склонился над ним, ухватившись за почерневший ствол сливы. В тот же момент я был почти опрокинут ударом крыла и, вскрикнув, отпрянул. Из пропасти, стремительный как стрела, вылетел орел. Он поднялся прямо к солнцу, а затем спустился вновь и принялся описывать над моей головой угрожающие круги, как бы упрекая за то, что я явился нарушить его покой в это королевство одиночества и смерти, подаренное ему огнем земли.

Может быть, мне все-таки показалось? Никаких теней я больше не видел, но на дороге мне попался кусок почтовой бумаги, удивительно похожий на ту, которой Робер Дарзак пользовался в Сорбонне.

На этой бумаге я смог разобрать два слога, написанные, как мне показалось, рукой Бриньоля. «…бонне», — прочел я. Буквы, вероятно, являлись окончанием какого-то слова.

Через два часа я вернулся в форт Геркулес и все рассказал Рультабилю, который ограничился тем, что положил обрывок бумаги в свой бумажник и попросил меня сохранить в тайне это происшествие.

Удивленный тем, что мое открытие, которое я полагал очень важным, произвел столь незначительное впечатление на Рультабиля, я попытался заглянуть ему в лицо. Он быстро отвернулся, но я успел заметить, что его глаза полны слез.

— Рультабиль!.. — воскликнул я.

Но он прикрыл мне рот рукой.

— Ах, Сэнклер, Сэнклер!

Я взял его за руку и почувствовал, что он весь горит. Конечно, это волнение вызвано не только появлением Ларсана. Я упрекнул его за то, что он скрывает от меня происходящее между ним и Дамой в черном. Но он, по своему обыкновению, не ответил и, вздыхая, удалился.

Было уже поздно. Меня ждали с обедом, который прошел в мрачной обстановке, несмотря на веселость Старого Боба. Мы и не пытались скрывать охватившей нас тревоги, ибо каждый был осведомлен об ударе, который нам угрожал. Господин и госпожа Дарзак ничего не ели, а госпожа Эдит странно посматривала на меня.

В десять часов я с облегчением занял свой пост у арки садовника, устроившись в его маленькой комнате. Мимо меня во двор Карла Смелого прошли Дама в черном и Рультабиль. Их освещал фонарь, и госпожа Дарзак, как мне показалось, была чрезвычайно взволнована. Из их разговора я разобрал только одно слово: «Вор!», — произнесенное Рультабилем. Дама в черном протянула молодому человеку обе руки, но он покинул ее и заперся в своей комнате. Она некоторое время оставалась во дворе одна, прислонившись к стволу эвкалипта, а затем медленно удалилась в Четырехугольную башню.

Было 10 апреля, а в ночь с 11 на 12 апреля Четырехугольная башня была подвергнута штурму.

X. День 11 апреля

Это нападение произошло при столь необычных и противоестественных обстоятельствах, что читатель простит мне подробное описание дня 11 апреля, необходимое для того, чтобы весь трагизм происшествия был ему лучше понятен.

1. Утро

Весь этот день стояла сильная жара, и невыносимый зной значительно усложнял часы дежурства. На море, сверкавшее, как раскаленный добела стальной лист, невозможно было смотреть без очков с темными стеклами.

В девять часов я вышел из своей комнаты и отправился в каморку под аркой, которую мы прозвали «Залом военных советов», чтобы сменить Рультабиля. Мы не успели обменяться с ним и двумя словами, как появился господин Дарзак и объявил, что у него есть важное сообщение — он и госпожа Дарзак хотели бы покинуть форт Геркулес. Его слова заставили Рультабиля и меня онеметь от изумления. Я первым пришел в себя и принялся отговаривать господина Дарзака от подобной неосторожности, а Рультабиль холодно поинтересовался причинами, побудившими их решиться на отъезд. Выслушав рассказ о сцене, происшедшей накануне вечером, мы поняли, что положение Дарзаков в замке становится действительно затруднительным.

У госпожи Эдит произошел серьезный нервный срыв. Что ж, неудивительно, и Рультабилю и мне было ясно, что ревность ее возрастала с каждым часом. Внимательное отношение Артура Ранса к госпоже Дарзак необычайно раздражало молодую хозяйку замка. Отзвуки последней ссоры, разразившейся между ней и ее мужем, проникли вчера вечером через весьма толстые стены «Волчицы» и дошли затем до господина Дарзака, несшего в это время свое дежурство.

Рультабиль попытался его переубедить, в принципе согласившись, что пребывание Дарзаков в замке Геркулес должно быть сокращено. Но преждевременный отъезд давал Ларсану возможность догнать их в то время, когда они будут этого меньше всего ожидать. Здесь они хотя бы предупреждены об опасности и защищены стенами замка. Конечно, такое положение долго продолжаться не может, но Рультабиль попросил у него ровно неделю — не больше и не меньше. Колумб говорил: «Неделя — и я вам подарю целый мир». Рультабиль так не сказал, но чувствовалось, что он подразумевает: «Неделя — и я добуду вам Ларсана».

Господин Дарзак ушел, недовольно пожав плечами. Он казался рассерженным; и мы, пожалуй, впервые видели его в таком настроении.

— Они останутся, — сказал Рультабиль и, в свою очередь, покинул меня.

Через несколько минут появилась госпожа Эдит в очаровательном туалете, изящная скромность которого была ей очень к лицу. Она кокетливо посмеялась над моим занятием, но веселость ее все-таки была несколько напускной. Я ответил, что она немилосердна, ибо знает, что наша охрана поможет спасти лучшую из женщин.

— Знаю, знаю, — засмеялась госпожа Эдит, — Дама в черном, она всех вас околдовала.

Боже мой, как она красиво смеялась. В другое время я, разумеется, не позволил бы так легкомысленно отзываться о Даме в черном, но сердиться на госпожу Эдит было невозможно, и я рассмеялся вместе с ней.

— Это отчасти справедливо, — заметил я.

— Мой муж все еще сходит с ума! Вот уж никогда не думала, что он так романтичен. Но и я тоже романтична, — добавила она и подарила мне такой взгляд, что я покраснел.

— Ах, вот как? — и это все, что я нашелся ответить.

— Поэтому мне доставляет большое удовольствие разговаривать с князем Галичем, который еще более романтичен, чем все вы, вместе взятые.

Вероятно, у меня был весьма глупый вид, так как она еще больше развеселилась. Какая очаровательная женщина! Я поинтересовался этим князем, о котором много говорят, но которого никогда не видно. Госпожа Эдит ответила, что князь будет сегодня за завтраком, на который она его пригласила, и рассказала некоторые подробности об этом человеке. Таким образом я узнал, что князь Галич является одним из наиболее богатых русских помещиков. Его владения располагались в черноземной зоне — необычайно плодородной части России, простирающейся от северных лесов до степей юга. В двадцать лет он оказался наследником одного из крупнейших родовых поместий Подмосковья, которое сумел еще и увеличить за счет разумного и экономного управления. Никто не ожидал подобной осмотрительности от молодого человека, основными занятиями которого до этого считались охота и книги. Его находили сдержанным, прижимистым и романтичным. От своего отца он уснаследовал высокое положение при дворе, являясь камергером Его Величества, и ходили слухи, что по причине значительных услуг, оказанных императору его отцом, сын также пользовался особым расположением. Вместе с тем он был деликатен как женщина и силен как турок. Короче говоря, этот русский дворянин обладал всеми мыслимыми достоинствами и был мне уже глубоко неприятен, хоть я его еще и не знал.

Два года назад он приобрел здесь роскошное имение с прекрасными садами и цветущими террасами, именуемое в окрестности «Вавилонскими садами», и приходился Эдит и Артуру соседом. Во время ремонта замка он оказал им несколько услуг и подарил госпоже Ранс экзотические деревья для сада, привезенные с берегов Тигра и Евфрата.

Молодая хозяйка замка проявляла к нему известный интерес, по причине стихов, которые он ей читал. Сперва князь читал эти стихи по-русски, затем переводил их на английский, и больше того, начал сочинять по-английски специально для нее, для нее одной! Можете себе представить? Стихи, настоящие стихи подлинного поэта, посвященные госпоже Ранс! Она была настолько польщена, что попросила князя перевести затем эти стихи с английского на русский.

Все эти литературные игры весьма занимали госпожу Эдит, но не слишком-то нравились ее мужу. Кроме того, он не понимал удивительной прижимистости своего соседа, плохо соответствующей его репутации романтического поэта. Например, князь не имел экипажа, пользовался трамваем и частенько самостоятельно отправлялся на рынок за покупками в сопровождении своего единственного слуги Ивана, нагруженного продуктовой корзиной. И он торговался! Торговался из-за двух су с торговкой рыбой — подробность, которую госпожа Эдит узнала от своей собственной кухарки. Странная вещь, но подобная жадность вовсе не отталкивала госпожу Эдит, находившую во всем этом известную оригинальность. В довершение князь никого к себе не пускал. Ни разу он не пригласил Рансов полюбоваться своими чудесными садами.

— Он красив? — поинтересовался я, когда госпожа Эдит закончила свой монолог.

— Чересчур красив, — ответила она, — вот увидите…

Не знаю почему, но ее ответ возбудил во мне какое-то неприятное чувство. Я только об этом и думал после ее ухода и до окончания моего дежурства в половине одиннадцатого.

Удар колокола призвал гостей к завтраку. Я привел в порядок костюм и поднялся в башню «Волчица», полагая, что завтрак подан именно там. Но в вестибюле я остановился, пораженный звуками музыки. Кто же это в подобных обстоятельствах осмелился играть на фортепиано в замке Геркулес? И даже петь! Чей-то голос, нежный и одновременно мужественный, пел какую-то странную песню, то жалобную, то угрожающую. Теперь-то я знаю ее наизусть, я столько раз ее слышал с тех пор! Возможно, и вы с ней знакомы, если пересекали когда-нибудь границы Литвы, если побывали хоть раз в огромной северной империи.

Это песнь полуголых русалок, которые заманивают путешественника в пучину вод и безжалостно его топят. Песнь озера Виллис — послушайте, о чем она:

«Если вы приблизитесь к Свитязи в полночный час, обратив лицо к озеру, со звездами над головой и со звездами у ног, то две луны предстанут перед вашими глазами. Вы увидите нежную траву, которую ласкает вода. То жены и девы Свитязи, которых Господь превратил в цветы. Как ночные бабочки, они покачивают над пучиной своими белыми головами. Их зелень, как изумруд, как иглы лиственницы, посеребренные изморозью.

Идеал невинности при жизни, они сохранили свои непорочные одежды и после смерти. Они живут в тени и не страдают от позора, руки смертных не осмеливаются их коснуться.

Однажды царь и его дружина решили срезать эти прекрасные цветы и украсить ими свои головы и стальные шлемы.

Но те, кто осмелился протянуть свои руки над водами, были поражены Божьей карой и пали мертвыми — настолько ужасна власть тех цветов. Когда время стерло это предание из людской памяти, одно лишь воспоминание о каре сохранила молва, и зовутся сегодня воды Свитязи царскими.

Произнеся это, Хозяйка озера медленно удалилась. Озеро приоткрыло на мгновение свои самые потаенные глубины, но взгляд напрасно искал прекрасную незнакомку. Она окуталась волной, и больше о ней никто ничего не знает».

Вот в переводе слова той песни, которую напевал голос, одновременно нежный и мужественный, под меланхолический аккомпанемент фортепиано. Я приоткрыл дверь в зал и оказался лицом к лицу с молодым человеком, поднявшимся при моем появлении. Вошедшая следом госпожа Эдит познакомила нас. Передо мной был князь Галич.

Он представлял собой, как обыкновенно пишут в романах, «красивого и задумчивого молодого человека». Его прямой и несколько строгий профиль придавал бы выражению лица оттенок суровости, но взгляд ясных и необычайно простодушных глаз выдавал почти детское сердце. Эти глаза обрамляли удивительно черные, словно натертые углем, ресницы. Заметив эту подробность, можно было понять и всю необычность этого лица, на редкость свежая кожа которого напоминала лицо женщины, прибегающей к различным косметическим ухищрениям.

Вот мое первое впечатление, но я был внутренне слишком предубежден против этого князя Галича и понимал, что оно могло быть ошибочным. Я даже посчитал его слишком молодым, без сомнения потому, что и сам был немногим старше.

Мне нечего было сказать этому на редкость красивому молодому человеку. Госпожа Эдит улыбнулась моему смущению и, взяв меня под руку, что мне очень понравилось, повела во двор, в ожидании второго звонка к завтраку, который подавали под пальмами на террасе башни Карла Смелого.

2. Завтрак и что за ним последовало. Нами овладевает эпидемия страха

В полдень мы сели за стол на террасе башни, откуда открывался замечательный вид. Пальмовые листья защищали нас своей тенью, но за пределами этой тени блеск земли и небес был столь нестерпим, что пришлось надеть темные очки, о которых я уже говорил.

За завтраком собрались: господин Станжерсон, Матильда, Старый Боб, господин Дарзак, Артур Ранс, госпожа Эдит, Рультабиль, князь Галич и я. Рультабиль сидел спиной к морю, мало интересуясь присутствующими, зато он мог видеть все, что происходило на территории замка. Слуги оставались на своих местах: дядюшка Жак — у входной решетки, Маттони — у арки садовника, а Бернье — в Четырехугольной башне перед дверью в комнаты Дарзаков.

Завтрак начался в молчании. Все были нервно настроены, видя вокруг себя молчащих людей, укрывших за темными стеклами свои глаза и свои мысли. Князь Галич заговорил первый.

Он был весьма любезен с Рультабилем и поздравил его с завоеванной популярностью. Рультабиль ответил не слишком-то вежливо, но князь не обиделся и объяснил, что заинтересовался делами молодого журналиста, узнав, что тот скоро отправляется в Россию. Рультабиль сказал, что еще ничего не известно и все будет решать его редакция. Тогда князь Галич извлек из кармана русскую газету и перевел нам несколько строк, в которых сообщалось о скором приезде Рультабиля в Петербург. Как рассказал князь, там произошли столь необъяснимые события в высших правительственных кругах, что по совету шефа уголовной полиции Парижа тамошние власти решили просить редактора газеты «Эпок» одолжить им своего молодого репортера. Мой друг покраснел до ушей и довольно сухо ответил, что за свою короткую жизнь он никогда еще не занимался ремеслом жандарма и поэтому решение высших полицейских чиновников Парижа и Санкт-Петербурга кажется ему просто глупым. Князь весело засмеялся, демонстрируя свои великолепные зубы. Мне не понравился его смех, он был жестоким и неестественным, как усмешка ребенка в устах взрослого человека. Впрочем, он целиком присоединился к мнению Рультабиля, заметив:

— Я рад, что наши взгляды совпадают. И в самом деле, нынче от журналиста требуют выполнять работу, не имеющую ничего общего с подлинным трудом литератора.

Однако Рультабиль не ответил.

Разговор поддержала госпожа Эдит, начавшая восхищаться красотами природы вообще и имением князя Галича в особенности.

— Ваши сады кажутся тем более прекрасными, что их можно видеть только издали, — прибавила она с лукавством.

Намек был сделан настолько неприкрыто, что, казалось, князь Галич немедленно ответит приглашением их посетить. Но он промолчал к большому неудовольствию госпожи Эдит.

— Не хочу вас обманывать, — заявила она неожиданно, — но дело в том, что я видела ваши сады.

— Каким образом? — поинтересовался князь Галич абсолютно бесстрастно.

Оказывается, она проникла в имение через калитку со стороны гор и, восхищаясь все больше и больше, вышла наконец к маленькому озеру с абсолютно черной водой, на берегу которого виднелась крохотная сморщенная старушка с большой лилией. Заметив Эдит, старушка попыталась скрыться, причем была настолько мала и легковесна, что использовала лилию в качестве тросточки. Это необычайно рассмешило госпожу Ранс. Она позвала старушку, но та, испугавшись еще больше, исчезла за дикой смоковницей.

Продолжая с осторожностью продвигаться, госпожа Эдит услышала шорох листьев, похожий на шум, производимый испуганной птицей. Это была вторая старушка, еще более сморщенная, чем первая, и так же неожиданно убежавшая, но уже опираясь на настоящую палку. Вдруг появилась третья старушка, опирающаяся сразу на две клюки. И она тоже быстро скрылась, тем более что имела для своего передвижения уже целых четыре точки опоры.

Госпожа Эдит шла дальше и очутилась у очаровательной мраморной виллы, окруженной розами, но, охраняя ее, три маленькие старушки уже успели выстроиться на верхней ступеньке лестницы, как три вороны на ветке. Открыв клювы, они принялись издавать такие устрашающие и воинственные крики, что незваная гостья принуждена была, в свою очередь, спасаться бегством.

Госпожа Эдит рассказала все это с такой очаровательной непосредственность, что я был просто покорен.

Казалось, что князь ничуть не смущен этим рассказом.

— Это три мои феи, — заметил он, — которые никогда меня не покидают. Без них я не могу ни жить, ни работать. Я выхожу только если они мне позволят, убежденный в том, что мое поэтическое жилище будет строго охраняться.

Князь Галич не успел еще закончить свои объяснения, как появился Вальтер, слуга Старого Боба, и передал Рультабилю телеграмму. Мой друг попросил разрешения присутствующих с ней ознакомиться и громко прочел:

«Возвращайтесь как можно скорее, вас ждут с нетерпением. Предстоит блестящий репортаж из Петербурга».

Телеграмма была подписана главным редактором газеты «Эпок».

— Что скажете, господин Рультабиль? — спросил князь. Не находите ли вы, что я хорошо осведомлен?

Дама в черном не смогла удержаться от вздоха.

— Я не поеду в Петербург, — заявил Рультабиль.

— Об этом пожалеют при дворе, — сказал князь, — поверьте, вы упускаете случай добиться успеха, молодой человек.

Слова «молодой человек» особенно не понравились Рультабилю, который уже собирался ответить князю, но, к моему большому удивлению, промолчал.

— Вы нашли бы там дело, достойное ваших способностей, — продолжал князь, — можно добиться всего, если ты достаточно умен, чтобы разоблачить Ларсана.

Это слово разорвалось среди нас, как бомба. Молча и неподвижно, словно статуи, замерли мы, укрывшись за нашими темными стеклами. Ларсан… Почему это имя, которое мы так часто произносили за последние сорок восемь часов, имя, означавшее опасность, к которой мы уже начали привыкать, произвело на нас в этот момент такое сильное впечатление?

Мне казалось, что я поражен молнией. Необъяснимое чувство тревоги охватило меня. Хотелось бежать, но ощущение было такое, что если я встану, то не смогу удержаться на ногах. Гнетущее молчание увеличивало это невероятное гипнотическое состояние. Почему же никто не говорил? Куда девалась веселость Старого Боба? Почему его не слышно за завтраком? А другие? Почему молчали они, притаившись за своими темными очками?

Внезапно совершенно инстинктивно я повернул голову назад. Мне показалось, что на меня кто-то смотрит. Взгляд чьих-то глаз словно давил меня, хотя этих глаз я не видел и не знал, откуда этот взгляд исходил. Но он существовал, и я его чувствовал. Это был ЕГО взгляд! Однако вокруг никого не было, за исключением людей, сидевших за столом — неподвижных и молчаливых. И тогда мной овладела уверенность, что этот взгляд здесь, за темными стеклами очков одного из присутствующих.

Но вот я освободился от этого ощущения и вздохнул свободно. Взгляд отпустил меня. Еще один облегченный вздох прозвучал с моим в унисон. Рультабиль ли это или Дама в черном, ощущавшие на себе, как и я, давящую тяжесть этого взора?

Старый Боб сказал как ни в чем не бывало:

— Князь, я не верю, что ваша кость середины четвертичного периода…

И все темные очки разом зашевелились, наваждение исчезло.

Рультабиль поднялся и сделал мне знак. Я присоединился к нему в нашем «зале заседаний». Как только мы остались одни, он закрыл дверь.

— Ну что, вы почувствовали? — спросил Рультабиль.

— Он здесь, он здесь! — пробормотал я, задыхаясь от волнения, — если мы только не сошли с ума все разом.

Помолчав, я продолжал уже более спокойно:

— Знаете, Рультабиль, это вполне возможно, что мы сходим с ума. Неотвязные мысли о Ларсане кого хотите сведут в сумасшедший дом, друг мой. Всего лишь два дня, как мы в замке, и посмотрите, в каком состоянии.

Но Рультабиль перебил меня:

— Нет, нет, я его чувствую! Он здесь. Я касался его! Но где? Когда? Нет, я не должен покидать замка. Не должен попадаться в ловушку. Я не буду искать его вне замка, хотя и видел за пределами стен. Да вы и сами его там видели.

Затем он успокоился, нахмурил брови, зажег свою трубку и сказал, как в те счастливые дни, когда печальное родство с господином Дарзаком не волновало еще его разум переживаниями сердца:

— Будем размышлять.

И он вернулся к тому доводу, которым уже пользовался и который без конца повторял, чтобы не соблазниться видимой стороной вещей и событий: «Не следует никогда искать Ларсана там, где он объявился, поищем его лучше там, где он прячется».

Затем дополнительно последовало следующее соображение: «Он хочет убедить нас в том, что находится там, где показывается, чтобы его не видели там, где он находится».

— Ох уж эта внешняя сторона вещей, — продолжал Рультабиль, — видите ли, Сэнклер, бывают моменты, когда для того, чтобы рассуждать, я желал бы ослепнуть. Ослепнем же, Сэнклер хотя бы на пять минут, и быть может, мы увидим все более ясно.

Он положил трубку на стол и закрыл лицо руками.

— Итак, — сказал он, — я никого не вижу. Перечислите мне, Сэнклер, тех, кто находится внутри этих каменных стен.

— Кого я вижу внутри этих каменных стен? — с недоумением повторил я.

— Нет, нет, у вас нет глаз, и вы ничего не можете видеть. Перечислите не видя. Перечислите всех.

— Ну, во-первых, это мы с вами, — ответил я, начиная понимать, куда он клонит.

— Очень хорошо.

— Но ни вы, ни я не являемся Ларсаном.

— Почему? Говорите! Я требую, чтобы вы мне сказали почему. Я допускаю, что я не Ларсан. Я уверен в этом, ибо я Рультабиль. Но объясните, почему вы не Ларсан.

— Потому что вы бы это увидели.

— Несчастный, — прорычал Рультабиль, еще сильнее прижимая ладони к лицу, — у меня нет глаз, и я вас не вижу. Если бы Жарри из бригады по борьбе с азартными играми не видел в казино Трувиля графа Мопа своими собственными глазами, то поклялся бы всем своим здравым смыслом, что за карты уселся Бальмейер. Если бы инспектор Нобле не опознал виконта Друз д'Ослона в человеке, с которым встретился лицом к лицу, то поклялся бы, что человек, которого он собирался арестовать, но не арестовал, был Бальмейер. Если бы инспектор Жиро, который знал графа Мотевиля, как вы знаете меня, не видел бы его однажды на скачках в Лоншане, беседующим с двумя своими друзьями, я повторяю, если бы он совершенно ясно не видел графа Монтевиля, он арестовал бы Бальмейера! Увы, Сэнклер, — прибавил молодой человек глухим и дрожащим голосом, — мой отец родился раньше меня, и надо быть весьма искушенным, чтобы его задержать!

Это было сказано с таким отчаянием, что я вознес руки к небу, но Рультабиль не видел моего жеста, так как ничего больше не желал видеть.

— Нет, нет, — повторил он, — не следует никого видеть, ни вас, ни профессора Станжерсона, ни господина Дарзака, ни Артура Ранса, ни Старого Боба, ни князя Галича. Постараемся лишь понять, почему ни один из них не может быть Ларсаном. Только тогда я вздохну свободно среди этих каменных стен.

Под сводами арки раздавались мерные шаги Маттони, несшего свое дежурство.

— Ну, а слуги? — спросил я с сомнением, — а Маттони? А другие?

— Знаю, знаю, но я уверен, что они не покидали замка в тот момент, когда Ларсан явился Дарзакам на вокзале в Бурге.

— Признайтесь, — сказал я, — вы не занимаетесь ими еще и потому, что они не скрывались только что за темными очками.

— Молчите, Сэнклер, молчите! — воскликнул Рультабиль и даже топнул ногой от гнева. — Вы расстраиваете меня еще больше, чем моя мать.

Эта неожиданная фраза поразила меня. Я решился было расспросить его о состоянии Дамы в черном, но он уже успокоился и продолжал:

— Первое: Сэнклер не является Ларсаном, потому что находился со мной в Трепоре, когда Ларсан был в Бурге.

Второе: профессор Станжерсон не является Ларсаном, потому что ехал из Дижона в Лион, когда Ларсан находился в Бурге. И действительно, прибыв в Лион на минуту раньше профессора, Дарзаки видели его выходящим из поезда. Но все другие могли в этот момент находиться в Бурге и, значит, могут быть Ларсаном.

Во-первых, там был Робер Дарзак. Затем, Артур Ранс отсутствовал два дня подряд перед приездом профессора и Дарзаков. Он объявился лишь в Ментоне, чтобы их встретить. Госпожа Эдит в ответ на мои вопросы сообщила, что ее муж уезжал на два дня по каким-то делам. Старый Боб находился в Париже. Наконец князь Галич: и того не видели ни в пещерах, ни вне его замечательных садов. Займемся вначале господином Дарзаком.

— Рультабиль, — воскликнул я, — это бесчестно!

— Я это знаю.

— И это глупость.

— И это я тоже знаю… но почему?

— Потому что, — ответил я вне себя, — Ларсан, может быть, гениален. Он способен обмануть полицейского, журналиста, репортера, даже Рультабиля. Он может обмануть девушку, выдавая себя за ее отца, но никогда не обманет женщины, выдавая себя за ее жениха. Матильда Станжерсон знала Робера Дарзака задолго до того, как под руку с ним переступила порог замка Геркулес.

— Причем, она знала также и Ларсана, — прибавил Рультабиль. — Да, мой друг, ваши рассуждения весьма справедливы, но, зная, до каких пределов простирается гений моего отца, я предпочел бы базироваться на более солидных аргументах. Если бы Робер Дарзак был Ларсаном, то Ларсан не стал бы несколько раз показываться перед Матильдой Станжерсон, ибо именно появление Ларсана похищает Матильду Станжерсон у Робера Дарзака.

— Зачем столько рассуждений, — заметил я, — когда достаточно просто оглянуться вокруг. Откройте глаза, Рультабиль.

И он открыл их.

— На кого? — спросил мой друг с беспримерной горечью. — На князя Галича?

— Почему бы и нет? Он нравится вам, этот властитель черноземных земель, распевающий литовские песни?

— Не слишком, — ответил Рультабиль, усмехнувшись, — но он нравится госпоже Эдит.

Я сжал кулаки, но Рультабиль не обратил на это внимания.

— Князь Галич эмигрант, и не интересует меня, — спокойно сказал он.

— Вы уверены? Кто вам сказал?

— Жена Бернье знает одну из трех маленьких старушек, о которых нам рассказала за завтраком госпожа Эдит. Я навел кое-какие справки. Это мать одного из трех революционеров, повешенных в Казани. Они собирались убить императора. Я видел фотографии этих несчастных. Две другие старушки — матери остальных. Никакого интереса, — закончил Рультабиль.

— Вы не теряете времени, — восхищенно признался я.

— Но и тот, другой, тоже, — проворчал он.

— А Старый Боб? — начал я вновь.

— Нет, мой дорогой, нет! — простонал Рультабиль почти с бешенством. — Это не он. Вы увидели его парик, не так ли? Поверьте же наконец, что если мой отец вздумает надеть парик, то этого никто не заметит.

Он сказал это так возмущенно, что я обиделся и решил уйти, но он остановил меня:

— А почему вы ничего не говорите об Артуре Рансе?

— О, этот не изменился, — ответил я.

— Опять глаза, берегитесь своих глаз, Сэнклер, — сказал он и удалился, пожав мне руку.

Я задержался еще на мгновение, раздумывая… о чем? О том, что, пожалуй, не прав, утверждая, что Артур Ранс не изменился. Во-первых, он отпустил усы, что несвойственно для американца. Затем, он носит теперь более длинные волосы с прядью на лоб. И потом, я его два года не видел, а за два года человек всегда меняется. А то, что Артур Ранс, ничего, кроме спиртного, не признававший, пьет теперь только воду? Но тогда… что же госпожа Эдит? Ах, неужели я схожу с ума? Почему я говорю тоже? Тоже, как Дама в черном? Как Рультабиль? Разве я не считаю, что Рультабиль становится не вполне нормальным? Дама в черном просто околдовала нас, потому что она живет в постоянном страхе от своих воспоминаний, а мы дрожим от страха с ней вместе. Страх заразителен, как холера.

3. Как я провел время с полудня до пяти часов вечера

Я воспользовался тем, что не надо было дежурить, и пошел отдохнуть в свою комнату, но спал плохо. Мне снилось, что Старый Боб, Артур Ранс и госпожа Эдит образовали шайку бандитов и поклялись погубить меня и Рультабиля.

Проснувшись после этого кошмара и вновь увидев вокруг себя старые башни и старый замок, я громко воскликнул: «Боже! В каком логове мы решили искать убежища».

Я выглянул в окно и увидел во дворе Карла Смелого госпожу Эдит с красной розой в руках, беспечно болтавшую с Рультабилем, но когда тотчас спустился вниз, ее там уже не было. Мы с Рультабилем отправились проверять посты в Четырехугольную башню. Он был спокоен, полностью овладел своими мыслями и не закрывал больше глаз, а, наоборот, пристально посматривал по сторонам.

Четырехугольная башня, где жила Дама в черном, была предметом его постоянных забот. Я полагаю, что перед таинственном нападении необходимо предложить читателю описание обитаемого этажа этой башни, находившегося на уровне двора Карла Смелого.

При входе в Четырехугольную башню через единственную дверь К вы попадали в широкий коридор, составлявший некогда часть караульного помещения О, О^1, О^2, О^3, в каменных стенах кладки которого имелись двери, выходящие в другие комнаты замка. Госпожа Эдит приказала возвести деревянные стенки и отгородила таким образом в караулке отдельную комнату, намереваясь устроить в ней ванную. Эта комната была теперь окружена двумя коридорами О, О^1 и О^2, О^3, пересекавшимися под прямым углом. Дверь помещения, где в настоящее время жил Бернье, располагалась в точке S. Направляясь к единственному входу R в покои Дарзаков, вы непременно должны были ее миновать. Один из супругов Бернье всегда должен был находиться в привратницкой, и никто, кроме них, не должен был туда заходить. Из привратницкой через маленькое окошко Y можно было наблюдать за дверью V, ведущей в комнаты Старого Боба. Когда господин и госпожа Дарзак отсутствовали, то единственный ключ, открывающий дверь R, находился у Бернье. Это был новый ключ, изготовленный по специальному заказу в мастерской, известной лишь одному Рультабилю. Молодой репортер сам вставил замок.

Рультабиль хотел, чтобы порядок, установленный им для помещения Дарзаков, распространялся бы и на комнаты Старого Боба, но тот решительно этому воспротивился, причем с таким комическим возмущением, что ему пришлось уступить. Старый Боб не хотел находиться на положении заключенного и желал приходить и уходить из своих комнат, когда ему вздумается, не спрашивая ключей у привратника. Его дверь оставалась открытой, и он мог переходить из своих комнат в кабинет, помещавшийся в Башне Карла Смелого, столько раз в день, сколько ему хотелось, не тревожила никого и не заботясь ни о ком. Поэтому оставляли открытой и дверь К. Он требовал этого, и госпожа Эдит его поддержала:

— Мой дядя не боится, что его похитят, господин Рультабиль, — заявила она голосом, полным иронии.

Рультабиль понял, что следует вместе со всеми посмеяться над мыслью, что можно, как молодую женщину, похитить человека, основная привлекательность которого заключается в обладании наиболее старым черепом человечества.

И Рультабиль громко смеялся, смеялся даже громче, чем Старый Боб, но предварительно все-таки договорившись, что после десяти часов вечера Бернье будет запирать дверь К на ключ. Привратник ее и откроет, если потребуется. Это также не слишком-то устраивало Старого Боба, допоздна работавшего в башне Карла Смелого, но он не хотел постоянно противоречить этому добряку Рультабилю, который так опасался воров!

Надо сказать, что Старый Боб не придавал значения нашим оборонительным мероприятиям, ибо мы не считали нужным ставить его в известность о воскресении Ларсана-Бальмейра. Он слышал о несчастьях, некогда обрушившихся на эту бедную мадемуазель Станжерсон, но был весьма далек от подозрений, что эти несчастья все еще угрожали ей после того, как она стала называться госпожой Дарзак. И потом старый Боб, как почти все ученые, был эгоистом. Будучи счастливым от обладания самым старым черепом человечества, он полагал, что и все окружающие также должны быть необычайно счастливы.

Рультабиль любезно справился о здоровье матушки Бернье, чистившей картофель, полный мешок которого стоял рядом с ней, и попросил ее мужа открыть нам дверь комнаты Дарзаков. В комнате господина Дарзака я оказался впервые. Она показалась мне холодной и темной. Это было большое помещение с дубовой кроватью и туалетным столиком, помещенным в углубление стены J — прежней крепостной амбразуры. Стены были настолько толсты, а углубление таким глубоким, что оно образовывало как бы маленькую комнатку, где господин Дарзак и расположил свои туалетные принадлежности. Второе окно J1 было поменьше. Разумеется, оба окна закрывались толстыми железными решетками, между прутьями которых и руку невозможно было просунуть. Кровать стояла у перегородки, отделявшей комнату господина Дарзака от комнаты его жены. Напротив в углу располагался шкаф. Посреди комнаты стоял маленький столик с техническими книгами и письменными принадлежностями. Затем кресло и три стула. Спрятаться здесь было абсолютно невозможно, разве только в стенном шкафу. Поэтому оба Бернье имели приказ при уборке комнаты каждый раз открывать шкаф, где господин Дарзак хранил свою одежду. И сам Рультабиль, периодически заходивший сюда в отсутствии Дарзаков, всегда заглядывал туда.

Он это сделал и сейчас. Уходя к госпоже Дарзак, мы убедились, что в комнате ее мужа никого не осталось. Когда мы сюда входили, Бернье, следовавший за нами, закрыл, как всегда, на задвижку единственную дверь, выходящую в коридор.

Комната госпожи Дарзак была меньше, чем у ее мужа, но хорошо освещена и более уютна. Войдя, Рультабиль побледнел и, повернув ко мне свое доброе и грустное лицо, спросил:

— Сэнклер, вы чувствуете аромат Дамы в черном?

— Нет, — ответил я, — ничего не чувствую.

Окно, как и все выходящие на море окна, защищались решеткой. Оно было открыто, и легкий ветерок, проникая в комнату, шевелил занавеску, отделявшую небольшой гардероб, расположенный вдоль стены. К другой стене примыкала кровать. Весь гардероб был устроен на такой высоте, что платья, пеньюары да и сама занавеска не доходили до пола. Вздумай кто-нибудь здесь спрятаться, он бы не скрыл своих ног. Легкий стальной прут, на котором держалась занавеска, не давал возможности уцепиться за него и повиснуть на руках. Все же Рультабиль тщательно осмотрел гардероб. Шкафа в комнате не было. Туалетный столик, бюро, два стула и четыре стены, вот и все, чем располагала эта комната.

Рультабиль заглянул под кровать, жестом отослал нас из комнаты и вышел последним. Бернье тотчас же запер дверь R маленьким ключом, который он положил в жилетный карман, застегивающийся на пуговицу. Мы обошли коридоры и заглянули в комнаты Старого Боба, состоявшие из гостиной и спальни. И здесь никого не было. Когда мы вышли, госпожа Бернье поставила стул у порога своей комнаты, которую мы также не преминули осмотреть, и, расположившись на нем, продолжала чистить картофель. Помещения других этажей были необитаемы и сообщались с первым этажом посредством маленькой лестницы, выходившей в угол О^3 комнаты Бернье. Люк в потолке, закрывавший выход на эту лестницу, Рультабиль собственноручно заколотил гвоздями.

Ничто не ускользнуло от внимания моего друга и, уходя из Четырехугольной башни, мы оставили в ней только супругов Бернье. Можно так же смело утверждать, что в помещении Дарзаков никого не было до того момента, пока Бернье не открыл его господину Роберу через несколько минут, о чем я расскажу позже.

Итак, без пяти минут пять, оставив Бернье в коридоре в коридоре перед дверью помещения Дарзаков, Рультабиль и я вновь оказались во дворе Карла Смелого. Мы расположились у платформы бывшей башни В'' и сели на бруствер. Вдали, перед входом в грот Большая Барма, мы заметили суетящийся среди скал силуэт Старого Боба. Это был единственный темный предмет в открывшемся пейзаже. Мы видели, как он потрясал своим черепом, и слышали его смех. Ах, этот смех! Он буквально раздирал нам уши и сердца.

От Старого Боба наше внимание переключилось на Робера Дарзака, который прошел под аркой и пересек двор Карла Смелого. Он нас не видел, и, похоже, ему было не до смеха. Рультабиль жалел его и понимал, что он находится у последней грани терпения. После обеда господин Дарзак сказал моему другу:

— Неделя — это слишком долго. Я не знаю, смогу ли вынести это мучение еще целую неделю.

— Куда же вы собираетесь ехать? — спросил его Рультабиль.

— В Рим, — ответил он.

Действительно, дочь профессора Станжерсона последует за ним только туда. По мнению Рультабиля, господин Дарзак решился на это путешествие, считая, что только папа может им помочь. Бедный, бедный Робер Дарзак! Да, ему не до смеха. Мы проводили его взглядом до Четырехугольной башни. Вид у него подавленный, спина согнута, руки в карманах.

Господин Дарзак подошел к Четырехугольной башне и, конечно, встретил там Бернье, открывшего дверь в его комнату. Так как Бернье запер за нами покои Дарзаков на ключ и положил этот ключ в карман и так как в дальнейшем было установлено, что решетки на окнах оказались нетронутыми, то можно утверждать, что когда господин Дарзак вошел в свою комнату, там никого не было. И это святая истина!

Однако эти подробности объяснились и проверялись уже после. Если же я упоминаю о них сейчас, то лишь потому, что меня неотступно преследует мысль о трагическом событии, которое надвигалось на нас из неизвестности и готово было вот-вот разразиться.

Часы показывали пять.

4. Вечером, начиная с пяти часов и до момента нападения на Четырехугольную башню

Рультабиль и я около часа болтали у платформы башни В''. Неожиданно он хлопнул меня по плечу и со словами: «Да, надо подумать и об этом», — бросился к Четырехугольной башне. Я последовал за ним, даже не предполагая, о чем он говорил. Оказывается, он вспомнил о мешке с картошкой возле матушки Бернье. Рультабиль высыпал всю картошку на пол, к великому удивлению этой доброй женщины, и, удовлетворенный, вернулся вместе со мной во двор Карла Смелого, сопровождаемый веселым смехом папаши Бернье возле рассыпанной картошки.

На мгновение в окне комнаты, занимаемой ее отцом на первом этаже «Волчицы», показалась госпожа Дарзак.

Зной становился невыносимым. Приближалась гроза, и все хотели, чтобы она разразилась как можно скорее. Море оставалось еще спокойным, но воздух потяжелел, и мы чувствовали как он давит на наши легкие. Было похоже, что на всем белом свете хорошо только Старому Бобу, который вновь появился у входа в грот Большая Барма. Нам показалось, что он танцует. Но нет, вероятно, он просто держит речь перед какой-то невидимой нам аудиторией. Но перед какой? Мы наклонились над бруствером, но, увы, листья пальм мешают нам разглядеть этого человека. Наконец аудитория Старого Боба начинает двигаться и приближается к черному профессору, как окрестил его Рультабиль. Оказывается, это не один, а два человека. Госпожа Эдит! Да, это она с томным видом опирается на руку своего мужа. Но мужа ли? Нет, это не Артур Ранс. На чью же руку с такой томной грацией опирается наша хозяйка?

Рультабиль обернулся и поискал вокруг нас кого-нибудь, кто мог бы нам это разъяснить: Бернье или Маттони. Бернье как раз вышел на порог Четырехугольной башни, и Рультабиль сделал ему знак подойти.

— Кто это с госпожой Эдит? — спросил мой друг. — Вы его знаете?

— Этот молодой человек? — Бернье ни минуты не колебался. — Это князь Галич.

Рультабиль и я посмотрели друг на друга. Правда, мы никогда еще не видели князя Галича издали и не предполагали, что у него такая походка. Кроме того, он не казался мне настолько высоким. Рультабиль понимает мои сомнения и пожимает плечами.

— Хорошо, Бернье, спасибо, — говорит он.

Мы продолжаем смотреть на госпожу Эдит и ее кавалера.

— Хочу сказать только одно, — замечает Бернье, перед тем как уйти, — не нравится мне этот князь. Уж больно он сладкий, и волосы у него слишком светлые, и глаза чересчур голубые. Говорят, что он русский. В позапрошлый раз, когда его ждали к завтраку, господин и госпожа Ранс не решались садиться без него за стол. И вдруг приносят телеграмму из Москвы — князь просит его извинить, так как он опоздал на поезд.

И Бернье, посмеиваясь, отправился к порогу своей башни. Мы по-прежнему смотрим на берег. Госпожа Эдит и князь продолжили прогулку по направлению к гроту Ромео и Джульеты, а Старый Боб внезапно перестал жестикулировать и направился к замку. Войдя, он пересек двор, и мы ясно увидели, что старик уже не смеется. Старый Боб стал печальным и замолчал! Мы окликнули его, но он нас не расслышал. Внезапно его охватил приступ бешенства. Держа в вытянутой руке старейший череп человечества, он злобно ругает свое сокровище, уходит в Круглую башню, и гневные раскаты его голоса продолжают раздаваться оттуда. Можно подумать, что он бьется о стены.

В этот момент старинные часы Нового замка пробили шесть и прогремел первый раскат грома. Горизонт потемнел.

Конюх Вальтер — добрый малый, глуповатый, но вот уже много лет бесконечно преданный своему хозяину — Старому Бобу, — прошел через арку садовника, пересек двор Карла Смелого и направился к нам. Он протянул одно письмо мне, другое — Рультабилю и отправился к Четырехугольной башне. Рультабиль поинтересовался, что ему там надо, и Вальтер ответил, что несет Бернье почту для господина и госпожи Дарзак. Все это по-английски, так как Вальтер понимает только этот язык. Но и мы достаточно знаем английский, чтобы его понимать. Вальтеру поручено разносить почту, с тех пор как дядюшке Жаку запрещено отлучаться из привратницкой у входа. Рультабиль забрал у Вальтера письма и заявил, что передаст их сам.

Первые капли дождя упали на землю.

Мы направились к двери господина Дарзака. В коридоре верхом на стуле сидел Бернье и спокойно курил трубку.

— Господин Дарзак все еще у себя? — поинтересовался Рультабиль.

— Он не двигался с места, — ответил Бернье.

Мы постучали и услышали, как открывается задвижка, ибо Рультабиль настойчиво требовал запирать дверь изнутри, если кто-нибудь входил в комнаты.

Господин Дарзак занимался корреспонденцией. Он устроился за столиком и писал, сидя лицом к двери.

Проследите, пожалуйста, внимательно за всеми нашими действиями. Рультабиль, прочитав свое письмо, ворчит, что оно подтверждает полученную им утром телеграмму и торопит его возвращение в Париж. Газета непременно желает отправить своего корреспондента в Россию. Господин Дарзак равнодушно просмотрел два-три письма, которые ему передали, и сунул их в карман. Я прочел и показал Рультабилю полученное мной сообщение парижского приятеля о том, что Бриньоль просил адресовать его письма в Альпийскую гостиницу Соспеля. Это весьма интересно, и мы решили втроем отправиться в Соспель, как только появится возможность. Выходя из комнаты Робера Дарзака, я заметил, что дверь в комнату его жены открыта. Кажется я уже упоминал, что госпожа Дарзак в это время отсутствовала. Как только мы вышли, Бернье тотчас же закрыл двери на ключ и положил его в карман. Ах, я еще и сейчас вижу, как он кладет этот ключ в свой маленький жилетный карман и застегивает его на пуговицу.

Затем мы все трое вышли из Четырехугольной башни, оставив Бернье в коридоре, как сторожевого пса, которым он и был и оставался до конца своей жизни. Его занятия браконьерством не мешали ему быть хорошим слугой. Напротив, сторожевые собаки всегда занимаются браконьерством. И я утверждаю, что в дальнейшем Бернье до конца выполнил свой долг и говорил только правду. Его жена, матушка Бернье, была также прекрасной привратницей, сообразительной и не болтливой. Сейчас, когда она осталась вдовой, я взял ее к себе на службу. Она с удовлетворением прочет, что я о ней думаю и как отдаю должное ее мужу. Оба они это заслужили.

Было около половины седьмого, когда, выйдя из Четырехугольной башни, мы — Рультабиль, господин Дарзак и я — отправились нанести визит Старому Бобу в Круглую башню. Войдя к нему в кабинет, господин Дарзак очень удивился, увидев, в каком состоянии находится его собственная акварель, над которой он работал со вчерашнего дня, чтобы рассеяться. Рисунок изображал крупномасштабный план замка Геркулес XV века, выполненный по документам, хранившимся у Артура Ранса. Акварель была выпачкана и совершенно испорчена. Господин Дарзак попытался получить разъяснение у Старого Боба, устроившегося на коленях перед ящиком со скелетом и рассматривавшим какую-то кость, но тот ничего ему не ответил.

Я прошу извинения у читателя за это небольшое отступление и ту скрупулезную точность, с которой я описываю все наши действия и поступки. Поверьте, что большое значение имеют даже самые ничтожные события, так как каждый наш шаг был непосредственно связан с разыгравшейся драмой, а мы об этом, увы, и не подозревали.

Старый Боб был в ужасном настроении, и мы с Рультабилем поспешили уйти. Господин Дарзак остался со своим испорченным рисунком, думая, без сомнения, о совершенно других вещах.

Выйдя из Круглой башни, Рультабиль и я подняли глаза к небу, которое все больше затягивалось черными тучами. Гроза приближалась, но дождь только накрапывал, и было очень душно.

— Пойду полежу, — сказал я, — может быть, в комнате будет прохладнее, там все окна открыты.

Рультабиль последовал за мной в Новый замок, но вдруг, когда мы подошли к первым ступеням широкой лестницы, остановился.

— Она там, — сказал он глухим голосом.

— Кто?

— Дама в черном! Вы разве не чувствуете, что вся лестница пропитана ее ароматом?

И он скрылся за какой-то дверью, попросив меня продолжать свой путь, не заботясь о нем, что я и сделал. Каково же было мое удивление, когда, открыв дверь своей комнаты, я оказался лицом к лицу с Матильдой!

Она вскрикнула и исчезла в темноте, как вспугнутая птица. Я выбежал на лестницу и перегнулся через перила. Скользя по ступеням, как призрак, Матильда быстро сбежала на первый этаж. Ниже меня на площадке лестницы стоял Рультабиль, который, тоже склонившись над перилами, смотрел ей вслед.

Он поднялся ко мне.

— Ну что я вам говорил? Несчастная! Я попросил у господина Дарзака неделю, но необходимо все закончить в течение суток, или силы окончательно оставят меня. Я задыхаюсь, — простонал он и опустился на стул, — воды!

Я взялся за графин, но он остановил меня и указал пальцем на черные небеса, которые никак не могли разродиться:

— Мне нужен ливень.

Минут десять он сидел на стуле в глубокой задумчивости. Меня удивило, что Рультабиль не поинтересовался, почему Дама в черном оказалась в моей комнате. Вопрос, на который мне было бы затруднительно ответить. Наконец он поднялся.

— Куда вы идете? — спросил я.

— Дежурить у арки.

Он не захотел даже прийти пообедать и попросил, чтобы ему принесли суп. Обед подали около половины девятого в «Волчице». Робер Дарзак оставил Старого Боба, который сообщил, что не желает обедать. Госпожа Эдит, опасаясь, не заболел ли ее старик, тотчас отправилась в Круглую башню и попросила мужа с ней не ходить. Мне показалось, что они в ссоре. В это время пришла госпожа Дарзак вместе с отцом. Она грустно на меня посмотрела, и упрек в ее глазах изрядно меня удивил. Артур Ранс, не отрываясь, смотрел на Даму в черном. К еде никто не притрагивался, и, хотя все окна были открыты, мы буквально задыхались от духоты. Наконец молния и сильнейший удар грома последовали друг за другом, и начался ливень. У всех вырвался вздох облегчения. Госпожа Эдит успела вернуться до дождя, который, казалось, вознамерился затопить полуостров. Она взволнованно рассказала, что застала Старого Боба у стола с лицом, закрытым руками. Он не ответил на ее расспросы и огрызнулся, как медведь, когда она его дружески потормошила. Так как старик упорно закрывал уши руками, то госпожа Эдит кольнула его крохотной булавкой с рубиновой головкой, которой закалывала свой шейный платок, когда по вечерам набрасывала его на плечи. Старый Боб выхватил булавку, в бешенстве бросил ее на стол и прорычал так грубо, как никогда еще в жизни с ней не разговаривал:

— Оставьте меня в покое, племянница!

Госпожа Эдит была настолько обижена, что вышла из комнаты, не сказав ни слова и решив, что ноги ее не будет этим вечером в Круглой башне. Выходя, она оглянулась на своего строптивого дядю и была поражена тем, что увидела. Старейший череп человечества лежал на столе перевернутый, с окровавленной челюстью, а Старый Боб, всегда так бережно с ним обращавшийся, плевал в свою драгоценность. Госпожа Эдит в ужасе убежала.

Робер Дарзак успокоил ее, объяснив, что то, что она приняла за кровь, было всего лишь его акварельной краской.

Я первый выбрался из-за стола, чтобы отправиться к Рультабилю и избежать укоряющих взглядов Матильды. Зачем Дама в черном приходила в мою комнату? Вскоре мне предстояло это узнать.

Когда я вышел из башни, вновь сверкнула молния и дождь полил еще сильнее. Я быстро добежал до арки, но Рультабиля там не было. Я нашел его на террасе В'', он стоял под дождем и наблюдал за входом в Четырехугольную башню. Я потряс его за плечо и попытался увести под арку.

— Оставьте меня, — сказал он, — здесь хорошо. Как прекрасен этот небесный гнев! Вам не хочется кричать вместе с громом? А я кричу и кричу громче грома! Вот его уже и не слышно!

И он издал дикий вопль, заглушающий шум воды. Я подумал было, что он сходит с ума. Увы! Несчастный молодой человек хотел погасить свое горе: горе быть сыном Ларсана.

Вдруг я повернулся, так как чья-то рука сжала мой локоть и черная тень склонилась ко мне:

— Где он? Где он?

Это была госпожа Дарзак, также искавшая моего друга. Молния вновь осветила небо, и загрохотал гром. Держась за мою руку, Дама в черном увидела и услышала Рультабиля.

Мы были покрыты потоками воды — дождем с небес и пеной моря. Юбка госпожи Дарзак трепетала в ночи, как черное знамя, обволакивая мои ноги. Я поддержал бедняжку, ибо чувствовал, что она едва держится. И вдруг в этой ужасающей обстановке, между громом и ливнем, подле бушующего моря я ощутил ее аромат! Нежный, всепроникающий и такой печальный аромат Дамы в черном. Теперь-то я понимал, почему Рультабиль сквозь долгие годы пронес воспоминание об этом запахе, полном грусти и бесконечной печали. Именно эти мысли навевал аромат, о котором Рультабиль мне столько раз говорил. Но он был и очень властным ароматом, разом опьяняющим посреди этой битвы вод, ветра и грома. Разом — когда я его почувствовал, этот удивительный аромат. Да, удивительный, так как я двадцать раз проходил мимо нее, не замечая этого аромата. Он открылся мне именно в тот момент, когда все самые пронзительные ароматы земли были сметены морским ветром, как нежное дыхание розы. Я убежден, что, единожды ощутив этот печальный, пленительный и грустный запах, вы сохраните его на всю жизнь. И сердце ваше будет наполнено им, особенно если это сердце сына, как сердце Рультабиля, или зажжено — если это сердце влюбленного, как сердце господина Дарзака, или отравлено — если это сердце бандита, как сердце Ларсана. Теперь я понимаю и Рультабиля, и Дарзака, и Ларсана, и все несчастья дочери профессора Станжерсона.

Она позвала Рультабиля, но он вновь скрылся от нас в темноте ночи.

Несчастная зарыдала и увлекла меня в башню. Она постучала рукой в дверь, и Бернье открыл нам ее. Матильда продолжала плакать, а я говорил ей какие-то банальные слова, просил успокоиться. Я отдал бы все на свете, чтобы, не выдавая никого, объяснить ей, какое участие я принимаю в драме, разыгравшейся между матерью и сыном.

Резким движением она заставила меня войти в открытую дверь гостиной Старого Боба. Здесь мы были одни, и никто не мог нам помешать, так как Старый Боб допоздна работал в башне Карла Смелого.

Боже мой! В этот ужасный вечер воспоминания о тех мгновениях, которые я провел вместе с Дамой в черном, — не самые печальные. Здесь я подвергся совершенно неожиданному испытанию, так внезапно, не посетовав даже на нашу схватку с природой, ибо моя одежда, как старый зонтик, оставляла на паркете лужи, она поинтересовалась, давно ли я был в Трепоре. Признаться, я был оглушен ее словами больше, чем всеми раскатами грома. Пожалуй, именно в тот момент, когда вся природа снаружи начала понемногу успокаиваться и уже казалось, что я нахожусь под надежным кровом, мне предстояло выдержать приступ более опасный, чем все атаки морских вод, в течении веков напрасно осаждавших скалу Геркулес. Сначала я ничего не ответил, потом пробормотал что-то невразумительное. Должно быть, я казался очень смешным. Прошли годы, но я все еще вижу эту сцену со стороны, как зритель в театре.

Бывают же люди, которые и вымокнув не кажутся забавными! Вот так и Дама в черном: только что укрывшись от урагана, была восхитительна — с беспорядочно разбросанными волосами, открытой шеей и роскошными плечами, едва прикрытыми легким шелком ее одежды. В моих глазах они выглядели как священный покров, наброшенный неким наследником Фидия на бессмертный мрамор, принявший форму совершенной красоты. Я прекрасно понимаю, что именно мой восторг, даже спустя столько лет, заставляет меня писать эти возвышенные фразы. Но те, кто хоть раз приближался к дочери профессора Станжерсона, безусловно, это поймут. Поэтому представьте, каково было мне, переполненному почтительным уважением, перед этой божественно-прекрасной матерью, прекрасной даже в том гармоническом беспорядке — физическом и моральном, — в который ее поверг ураган, каково было мне сохранять молчание. Ибо я поклялся Рультабилю молчать, а мое молчание говорило за меня теперь громче, чем все мои когда-либо произнесенные судейские речи.

Она взяла меня за руки и сказала тоном, который я не забуду никогда в жизни:

— Вы его друг. Скажите же ему, что мы оба уже достаточно страдали.

И добавила с рыданием в голосе:

— Почему он продолжает мне лгать?

Я не ответил. Что я мог ей сказать? Эта женщина была всегда так далека от нас, в том числе и от меня. Я никогда для нее не существовал, а сейчас она плакала передо мной, как перед старым другом.

Да, как перед старым другом. Она рассказала мне все, что скрывал Рультабиль. Игра в прятки не могла дольше продолжаться, они угадывали секреты друг друга. Инстинкт заставил ее выяснить, кто же такой этот Рультабиль, который ее спас и возраст которого совпадал с возрастом другого юноши, и который так походил на этого другого. Уже здесь, в Ментоне, она получила письмо, подтверждавшее, что Рультабиль солгал, — он никогда не учился в пансионе Бордо. Она потребовала от молодого человека объяснений, но он вновь уклонился. А как он был смущен, когда она заговорила о Трепоре, о колледже в Э. и о нашем путешествии в эти места до прибытия в Ментону!

— Как вы узнали об этом? — воскликнул я, тем самым выдавая себя с головой.

Она не торжествовала по поводу моего признания, а просто объяснила, что уже не раз заходила в наши комнаты и случайно заметила мой чемодан со следами багажной квитанции этого городка.

— Почему он не бросился в мои объятия, когда я их открыла ему? — простонала она. — Если он отказывается быть сыном Ларсана, то почему не соглашается быть моим сыном?

Рультабиль вел себя жестоко по отношению к этой женщине, считавшей своего сына умершим, оплакивавшей его долгие годы и неожиданно, посреди ужасного горя, вкусившей радость увидеть сына воскресшим. Несчастный! Накануне вечером он рассмеялся ей в лицо, когда она призналась ему, что имела сына и что этот сын — он. Он, плача, смеялся ей в лицо. Я никогда не предполагал в Рультабиле такую жестокость.

Он вел себя ужасно. Он сказал ей, что не считает себя ничьим сыном, даже сыном вора. Тогда она возвратилась в Четырехугольную башню с твердым желанием умереть. Но ведь не для того же она нашла своего сына, чтобы тотчас вновь его потерять. Я был вне себя. Я целовал ей руки и просил прощения за Рультабиля. Вот каков был результат поведения моего друга. Под предлогом защиты от Ларсана он убивал ее. Я больше не хотел ничего знать и позвал Бернье, который открыл мне двери. Проклиная Рультабиля, я вышел из Четырехугольной башни и отправился в башню Карла Смелого, но там никого не было.

Маттони заступил на свое дежурство у арки около десяти часов. В комнате моего друга я увидел свет и быстро поднялся по лестнице Нового замка. Наконец вот и дверь, я открываю ее и оказываюсь лицом к лицу с Рультабилем.

— Что вам надо, Сэнклер?

Отрывистыми фразами я объяснил ему все, и он видел мой гнев.

— Она вам не все рассказала, — ответил мой друг ледяным тоном, — она умолчала, что запрещает мне прикасаться к этому человеку.

— Да, — растерянно ответил я, — случайно я это слышал.

— Чего же вы явились? — грубо спросил он. — Знаете, что она вчера потребовала? Я получил приказ уехать, так как она предпочитает умереть, но не видеть меня в единоборстве с моим отцом.

И он рассмеялся.

— С моим отцом! Она, конечно, считает, что он сильнее меня.

Он был ужасен, произнося это, но внезапно успокоился, и его лицо вновь стало прекрасным и добрым.

— Что ж, она боится за меня, а я… я боюсь за нее. И я не знаю ни своего отца, ни матери!

В этот момент револьверный выстрел и последовавший за ним предсмертный вопль нарушили тишину ночи. Ах, вновь этот вопль Необъяснимой галереи! Волосы мои встали дыбом. Рультабиль пошатнулся, как будто удар пришелся по его сердцу, но тут же бросился к открытому окну, и отчаянный крик моего друга заполнил весь замок:

— МАМА! МАМА!

XI. Штурм четырехугольной башни

Я бросился за ним и обхватил его руками, опасаясь этого приступа безумия. В его крике было столько отчаяния и призыва о помощи или даже, вернее, обещания этой помощи, превышающего все человеческие силы, что я испугался, как бы он не бросился из окна, позабыв, что является всего лишь человеком, то есть существом, не способным в мгновение ока перенестись из этого окна в ту башню или пересечь, как птица или как стрела, темное пространство, которое отделяло его от преступления и которое он наполнял своим безумным криком.

Внезапно он повернулся, оттолкнул меня и бросился вниз по лестнице, через коридоры, комнаты и двор к этой проклятой башне, откуда раздался в ночи вопль смерти.

Я остался у окна, пригвожденный к месту его призывом, и все еще стоял там, когда дверь Четырехугольной башни распахнулась, и на пороге появилась Дама в черном. На ее бледном лице лежала печать ужаса. Она простерла свои руки к ночи, и ночь подарила ей Рультабиля. Дама в черном сомкнула свои объятия, и я расслышал только глубокий вздох, приглушенное рыдание да эти два слога, повторяемых ночной тишиной вслед за моим другом:

— Мама, мама!

С бьющимся сердцем я спустился во двор. То, что я увидел на пороге Четырехугольной башни, не успокаивало. Напрасно я пытался уговорить себя, повторяя: «В тот момент, когда все казалось потерянным, не изменилось ли все к лучшему? Разве сын не нашел матери? Разве мать наконец не нашла своего ребенка? Но почему, почему этот вопль смерти, если она жива? Почему этот вопль перед тем, как она показалась на пороге башни?»

Удивительная вещь, никого не было во дворе Карла Смелого, когда я его пересекал. Неужели никто не слышал револьверного выстрела и криков? Где был господин Дарзак? Где Старый Боб? Работал ли он все еще в Круглой башне? Это было весьма вероятно, так как из под ее двери по-прежнему пробивался свет. А Маттони? Неужели и Маттони ничего не слышал? Маттони, дежуривший у арки садовника? Не может быть! А Бернье? А его жена? Я их не видел.

Между тем дверь в Четырехугольную башню оставалась открытой, и я слышал тихий шепот:

— Мама.

И я слышал, как сквозь слезы она беспрестанно повторяла:

— Мой мальчик! Мальчик мой!

Они забыли прикрыть дверь гостиной Старого Боба, куда она увлекла или, вернее, забрала своего сына, и оттуда доносились отрывистые обрывки бессмысленных фраз, полных высшего, божественного смысла:

— Мама…

— Мальчик мой…

— Значит, ты не умер!

И они снова плакали, пытаясь наверстать упущенное время. Как он, должно быть, наслаждался теперь ее ароматом — ароматом Дамы в черном!

— Ты знаешь, мама, это не я украл, — сказал Рультабиль, и по тону его голоса можно было подумать, что ему все еще только девять лет.

— Нет, мой мальчик, нет, конечно, ты не украл!

Невольно я стал свидетелем этого разговора, и душа моя была потрясена. Это мать наконец-то обрела своего сына.

Но где Бернье? Я свернул налево в его комнату, так как хотел узнать причину этого ужасного крика смерти и выяснить, кто же в конце концов стрелял.

Матушка Бернье стояла в глубине комнаты, освещенная маленьким светильником. Она, должно быть, лежала в постели, когда раздался выстрел, и, поспешно вскочив, набросила на себя какую-то одежду. Я поднес ночник к ее лицу — оно было искажено страхом.

— Где Бернье? — спросил я.

— Он там, — сказала она, продолжая трястись от ужаса.

— Там? Где там?

Но она не ответила. Я сделал несколько шагов по комнате и споткнулся. Наклонившись, я опустил ночник и увидел, что весь пол был покрыт рассыпавшейся картошкой. Неужели матушка Бернье не подобрала этот картофель, после того как Рультабиль вывернул его из мешка?

— Кто здесь стрелял? — спросил я. — Что здесь произошло?

— Не знаю, — ответила она.

В этот момент я услышал, как кто-то запер дверь башни, и на пороге появился Бернье.

— Это вы, господин Сэнклер?

— Бернье! Что случилось?

— Ничего особенного, господин Сэнклер, успокойтесь, ничего особенного.

Он говорил чересчур громким голосом, чтобы успокоить нас и успокоиться самому.

— Господин Дарзак неосторожно положил свой револьвер на ночной столик, и револьвер выстрелил. Госпожа, конечно, испугалась и закричала. Так как окна их комнат были открыты, то она решила, что господин Рультабиль и вы слышали ее крик, и немедленно вышла, чтобы вас успокоить.

— Значит, господин Дарзак вернулся к себе?

— Да, он пришел почти сразу же после того, как вы покинули башню, господин Сэнклер. А выстрел раздался через мгновение после того, как он вошел в свою комнату. Поверьте, я тоже очень испугался и бросился к нему. Господин Дарзак сам и открыл мне дверь. К счастью, никто не ранен.

— Госпожа Дарзак вернулась к себе сразу после моего ухода?

— Тотчас же. Как раз в это время к башне подошел господин Дарзак, и они вместе ушли к себе в комнаты.

— А где же господин Дарзак сейчас?

— Вот он.

Обернувшись, я увидел Робера. Несмотря на слабое освещение, его страшная бледность бросалась в глаза.

— Послушайте, Сэнклер, — сказал он. — Бернье вам, конечно, все сообщил. Не стоит никому ничего рассказывать, ведь выстрела они могли и не слышать. Не надо путать людей, не так ли? И потом, я бы хотел попросить вас о личном одолжении.

— Говорите, мой друг, — ответил я. — Располагайте мной по вашему усмотрению.

— Спасибо. Дело идет всего лишь о том, чтобы уговорить Рультабиля лечь спать. Когда он уйдет, жена успокоится и тоже отправится отдыхать. Нам всем следует отдохнуть. Спокойствие, Сэнклер, спокойствие. Все мы нуждаемся в тишине и спокойствии.

— Хорошо, можете на меня рассчитывать, — сказал я и крепко пожал ему руку, чтобы выразить свою преданность.

Я был уверен, что все эти люди что-то скрывали от нас, и что-то очень серьезное.

Господин Дарзак ушел в свою комнату, а я, не колеблясь, отправился в гостиную Старого Боба за Рультабилем. На пороге я столкнулся с ним и Дамой в черном. После минувших излияний я ожидал увидеть сына в объятиях матери, но оба они молчали и имели такой странный вид, что я, удивленный, остановился. Намерение госпожи Дарзак оставить Рультабиля в подобный момент и согласие Рультабиля этому подчиниться ошеломили меня. Матильда поцеловала моего друга в лоб и произнесла: «Прощай, мой мальчик», — таким печальным и торжественным голосом, что мне показалось, будто я слышу прощание умирающей. Рультабиль, ничего не ответив, увел меня из башни, и Дама в черном сама закрыла за нами входную дверь.

Версия о несчастном случае меня не успокоила, я был уверен, что в башне происходило нечто необычное. Рультабиль, несомненно, присоединился бы к моему мнению, не будь его мысли и его сердце заняты всем тем, что произошло между ним и его матерью. И потом, кто мне сказал, что он думал иначе?

Мы вышли, и я повел моего друга по направлению к Круглой башне. Рультабиль, покорно позволивший себя увести, тихо произнес:

— Сэнклер, я поклялся своей матери не видеть и не слышать того, что произойдет этой ночью в Четырехугольной башне. Это первый обет, данный мной моей матери, но ради нее я готов пожертвовать своим местом в раю. Я должен видеть и слышать.

Мы остановились недалеко от освещенного окна гостиной Старого Боба, которое нависало над морем. Окно все время оставалось открытым, что, без сомнения, и позволило нам услышать выстрел и предсмертный крик, несмотря на толщину стен. С того места, где мы теперь находились, было, разумеется, невозможно что-либо разглядеть через окно но зато мы могли слышать, а это было уже кое-что. Гроза миновала, но море еще не успокоилось, и волны с такой силой разбивались о скалы полуострова Геркулес, что никакая лодка не могла бы пристать к берегу. Вероятно, я подумал в этот момент о лодке потому, что мне вдруг показалось, будто я вижу в темноте ее силуэт. Скорее всего, это было просто игрой воображения, ибо мой мозг был взволнован не менее, чем море.

Мы простояли неподвижно около пяти минут, как вдруг вздох, долгий и ужасный вздох, глубокий стон агонизирующего человека достиг через окно наших ушей. Холодный пот выступил на наших лицах. И затем… ничего, лишь прерывистый и нескончаемый шум моря. Внезапно свет в окне погас и Четырехугольная башня погрузилась во тьму. Мы схватились за руки и замерли в неподвижности. Кто-то умирал там, в башне! Кто-то, кого скрывали от нас. Но почему? И кто же? Кто-то, кто не был ни господином, ни госпожой Дарзак, ни Бернье, ни его женой, ни Старым Бобом. Кто-то, кто не мог находиться в башне.

Наклонившись вперед по направлению к окну, мы продолжали слушать. Так прошло около четверти часа… целый век. Рультабиль указал мне на освещенное окно его комнаты. Я понял. Надо было пойти потушить свет и вернуться. С бесконечными предосторожностями я выполнил его поручение и вновь присоединился к Рультабилю. Во дворе Карла Смелого было темно, лишь слабый луч пробивался из-под двери Круглой башни, где работал Старый Боб, да в отдалении слабо мерцал фонарь возле арки садовника, у дежурившего Маттони. Несомненно, они не слышали ни того, что произошло в Четырехугольной башне, ни криков Рультабиля. Стены арки были очень толстыми, а Старый Боб закопался в настоящем подземелье.

Едва я успел проскользнуть обратно к Рультабилю в узкую щель между башней и бруствером — наблюдательный пункт, которого он не покидал, — как мы явственно расслышали скрип дверных петель Четырехугольной башни. Я попытался высунуться из-за стены, но Рультабиль оттолкнул меня — он не желал, чтобы кто-нибудь другой, кроме него, наблюдал происходящее. Но сам он пригнулся слишком низко, и поэтому над головой моего друга я увидел следующую картину.

Сперва из двери вышел Бернье, которого можно было сразу узнать, несмотря на темноту, и бесшумно направился к арке садовника. Посреди двора он остановился, посмотрел на наши окна, затем повернулся к башне и махнул рукой, вероятно успокаивая того, кто за ним наблюдал. Но кого? Кому предназначался этот знак? Неожиданно Рультабиль резко откинулся назад и оттолкнул меня.

Когда мы снова решились выглянуть во двор, там уже никого не было. Наконец мы увидели возвращавшегося Бернье, или, вернее, мы вначале услышали, так как до нас донеслись приглушенные звуки его разговора с Маттони. Затем под аркой что-то скрипнуло и появился Бернье в сопровождении темного расплывчатого силуэта. Вскоре мы разглядели, что это небольшой английский шарабан, который тащил Тоби — пони Артура Ранса. Утрамбованная земля во дворе Карла Смелого позволяла шарабану двигаться совершенно бесшумно, как будто он ехал по ковру. К тому же и пони был так тих и спокоен, словно получил от Бернье соответствующие инструкции. Дойдя до колодца, Бернье еще раз поднял голову и взглянул на наши окна. Затем, ведя Тоби за узду, он подошел к Четырехугольной башне и, оставив шарабан, вошел в дверь. Прошло несколько минут, показавшихся нам, как говорится, вечностью, особенно моему другу, которого внезапно охватила дрожь.

Опять появился Бернье. Он пересек двор и скрылся под аркой. Мы еще больше склонились, чтобы нас не заметили люди, появившиеся на пороге башни. Но они и не думали смотреть в нашу сторону. Из-за туч вышла луна и призрачно осветила море и часть двора Карла Смелого. Стало светлее. Два человека, которые вышли из башни и приблизились к шарабану, двинулись было назад. И тут мы явственно услышали, как Дама в черном произнесла:

— Смелее, Робер, так надо!

Позднее мы спорили с Рультабилем, сказала ли она «так надо» или «это необходимо», но так и не пришли к единому мнению.

— Дело не в смелости, — глухо ответил Робер Дарзак.

Он склонился над каким-то предметом, с большим трудом поднял его и попытался уложить под скамейкой маленького английского шарабана. У Рультабиля зубы буквально стучали от волнения. Насколько мы могли разглядеть, это был мешок. Господин Дарзак с трудом поднял его, и мы услышали глубокий вздох. Опершись о стену башни, Дама в черном смотрела на все происходящее, но помочь мужу и не пыталась.

Наконец Роберу Дарзаку удалось втолкнуть мешок в шарабан.

— Он еще шевелится! — с ужасом произнесла Матильда.

— Это — конец, — ответил Робер Дарзак, вытирая лоб. Он накинул пальто, взял Тоби под уздцы и удалился, махнув рукой Даме в черном. Но она ничего не ответила и не двинулась от стены, как будто ее приковали здесь в ожидании казни. Господин Дарзак казался спокойным. Он распрямил спину и шагал твердо и уверенно, можно сказать, с видом человека, честно исполнившего свой долг. Вскоре он исчез под аркой садовника вместе с шарабаном, а Дама в черном вернулась наконец в Четырехугольную башню.

Я хотел уже выйти из нашего укрытия, но Рультабиль резко меня удержал. И вовремя, так как в это время Бернье показался под аркой и направился вслед за госпожой Дарзак. Когда до закрытой двери ему оставалось уже не более двух метров, Рультабиль медленно отделился от угла и, остановившись между входом и привратником, взял его за руку.

— Пойдемте со мной, — сказал он.

Вслед за Рультабилем вышел и я. Бернье был поражен. В бледном свете луны он посмотрел на нас встревоженными глазами, и губы его прошептали:

— Это большое несчастье!

XII. Невероятное тело

— Большое несчастье, Бернье, произойдет в том случае, если вы не скажете правды, — ответил Рультабиль тихим голосом, — но все обойдется, если вы от нас ничего не скроете. Идемте же.

И он увлек привратника к Новому замку, по-прежнему держа его за руку. Я следовал за ними.

С этого момента рядом со мной был прежний Рультабиль. Теперь, когда он столь счастливо освободился от своих личных переживаний и обрел наконец аромат Дамы в черном, мой друг вновь подключил всю силу своего замечательного ума для борьбы с тайной. И пока жизнь и смерть боролись между собой, вплоть до наиболее драматического момента, вплоть до окончательного объяснения всего происшедшего, Рультабиль ни минуты не колебался на избранном пути. Все его слова и поступки были направлены на то, чтобы спасти нас из ужасного положения, в котором мы оказались после нападения на Четырехугольную башню в ночь с 12 на 13 апреля.

Бернье не сопротивлялся. Он шел впереди нас с опущенной головой, как осужденный, который должен дать отчет судьям. В комнате Рультабиля он сел перед нами на стул. Я зажег лампу.

Молодой репортер не сказал ни слова. Раскуривая свою трубку, он смотрел на Бернье, пытаясь прочесть истину на его лице. Затем он поднял брови, взгляд его прояснился, и, выпустив к потолку несколько клубов дыма, он поинтересовался:

— Скажите, Бернье, как они его убили?

Бернье покачал головой:

— Я поклялся, что ничего не скажу, и я ничего не знаю. Честное слово, я ничего не знаю, господин Рультабиль.

— Тогда расскажите то, чего вы не знаете, — продолжал мой друг, — в противном случае, Бернье, я ни за что не отвечаю.

— За что вы не отвечаете?

— За вашу безопасность, Бернье.

— За мою безопасность? Но я ничего не сделал.

— За нашу безопасность. За безопасность всех нас и за нашу жизнь! — ответил Рультабиль, поднявшись и сделав несколько шагов по комнате. Это дало ему время о чем-то подумать. — Итак, он был в Четырехугольной башне?

— Да, — кивнул головой Бернье.

— Где? В комнате Старого Боба?

— Нет, — покачал головой Бернье.

— Он спрятался у вас, в вашей комнате?

— Нет, — повторил Бернье.

— Где же он находился? Он же не мог оказаться в комнате Дарзаков!

— Да, — кивнул головой Бернье.

— Несчастный, — прорычал Рультабиль и яростно схватил привратника за горло. Я поспешил Бернье на помощь и освободил его от цепких пальцев Рультабиля.

Бернье перевел дух.

— Почему вы решили задушить меня, господин Рультабиль? — прохрипел он.

— И вы еще спрашиваете, Бернье! Вы осмеливаетесь это спрашивать, признавшись, что он находился в комнате господина и госпожи Дарзак? Кто же пропустил его туда, если не вы? Вы единственный, кто хранит у себя ключ, когда их нет дома.

Бернье, побледнев, поднял голову:

— Вы обвиняете меня в том, что я являюсь сообщником Ларсана, господин Рультабиль?

— Я запрещаю вам произносить это имя! — воскликнул мой друг. — Запрещаю. Вы прекрасно знаете, что Ларсан умер. И давно!

— Давно! — иронически повторил Бернье. — Это верно. А я-то и позабыл совсем. Если ты предан своим хозяевам, если борешься за своих хозяев, то не имеешь даже права узнать, против кого надо бороться. Прошу прощения!

— Послушайте, Бернье, я знаю и уважаю вас как честного человека. Я не сомневаюсь в вашей честности, но я ставлю вам в вину вашу недобросовестность.

— Мою недобросовестность? — бледный до этого Бернье густо покраснел от возмущения. — Да я с места не сходил и не оставлял ни своей комнаты, ни коридора. И ключ все время находился при мне, и я клянусь, что после вашего посещения в пять часов никто не заходил в их комнаты, кроме самих господ. Не считая, конечно, вас и господина Сэнклера около шести часов вечера.

— Что ж, — усмехнулся Рультабиль, — вы хотите меня уверить, что этот человек — мы забыли это имя, не так ли, Бернье? — и будем называть его «этот человек» — вы хотите сказать, что этого человека убили в комнатах господина и госпожи Дарзак, хотя его там и не было.

— В том-то и дело, что он там был!

— Но тогда, как он туда попал? Вот чем я интересуюсь. Только вы один можете это сказать, потому что вы один имели ключ в отсутствии господина Дарзака, а господин Дарзак, когда ключ был у него, не покидал комнату, и в комнате нельзя было спрятаться, пока он там был.

— В этом и заключается тайна, господин Рультабиль, которая больше всего поражает господина Дарзака. Но и ему я смог сказать не больше, чем вам. В этом вся штука.

— Когда в четверть седьмого или около того Сэнклер, я и Дарзак вышли из его комнаты, вы тотчас же заперли дверь?

— Да, господин Рультабиль.

— И когда вы ее вновь открыли?

— Только один раз за весь вечер, чтобы впустить господина и госпожу Дарзак. Госпожа Дарзак некоторое время находилась в гостиной Старого Боба, когда оттуда ушел господин Сэнклер, а затем она и господин Дарзак встретились в коридоре, и я открыл им дверь в их комнаты. И как только они вошли к себе, Я услышал щелчок задвижки.

— Итак, между этим моментом и четвертью седьмого вы дверь не открывали?

— Ни разу.

— Где вы были в течение этого времени?

— Возле своей комнаты и не спускал глаз с двери господина Дарзака. Около половины седьмого мы и пообедали там же, в коридоре за маленьким столиком, так как дверь башни была открыта и в коридоре было немного светлее. После обеда я остался у порога своей комнаты, курил и разговаривал с женой. Мы не могли не видеть дверь господина Дарзака, даже если бы и захотели. Все это еще более невероятно, чем в Желтой комнате. Там ведь было неизвестно, что произошло до преступления. А здесь вы сами посетили эти комнаты в пять часов, и там никого не было. Во время самого происшествия ключ оставался у меня в кармане, а господин Дарзак находился в комнате и, конечно, увидел бы человека, который открыл дверь и вошел, чтобы его убить. Да ведь и я все еще сидел в коридоре перед дверьми и заметил бы проходящего. Что случилось потом, мы уже знаем. Но в том-то и загадка, что потом ничего не было. Хотя, с другой стороны, человек все-таки умер, и это доказывает, что он там был. Вот вам и тайна!

— И вы утверждаете, что с пяти часов не уходили из коридора?

— Честное слово, нет.

— Вы в этом уверены? — настаивал Рультабиль.

— Хотя… извините, господин Рультабиль, было мгновение, когда вы же меня и позвали.

— Вот именно, Бернье. Я хотел узнать, помните ли вы об этом.

— Да ведь все продолжалось не более одной или двух минут, а господин Дарзак оставался в своей комнате и никуда оттуда не уходил.

— Откуда вы знаете, что он никуда не выходил из комнаты в течение этих двух минут?

— Моя жена сидела в привратницкой и увидела бы его. Ну и, конечно, это бы все объяснило, и ни господин Дарзак, ни его жена так бы не удивились. Я должен был ему повторить, что в комнату никто не заходил, кроме него в пять часов и вас — около шести. Никто больше не заходил туда и до его возвращения ночью вместе с госпожой Дарзак. Он, как и вы, не хотел мне верить. Я поклялся ему над трупом, который там находился.

— А где был труп?

— В комнате.

— Это был действительно труп?

— Он еще дышал. Я сам это слышал.

— Тогда это был не труп, Бернье.

— Ну или почти труп. Подумайте только, господин Рультабиль, пуля попала ему в сердце.

Теперь Бернье должен был рассказать нам и о погибшем. Видел ли он его? Как он выглядел? Хотя казалось, что для Рультабиля это не так уж и важно. Репортер был занят только одним: как этот человек мог туда попасть, чтобы его убили. Однако Бернье мало что мог добавить. Все произошло очень быстро, а он ведь находился за дверью. Бернье рассказал, что был у себя и уже собирался лечь спать, как вдруг они с женой услышали сильный шум из комнаты господина Дарзака. Это был грохот опрокидываемой мебели и удары в стены.

— Что там происходит? — спросила матушка Бернье.

И тотчас же они услышали голос господина Дарзака:

— На помощь!

Мы у себя в Новом замке этого крика не слышали. Несчастная Бернье едва не потеряла сознание от страха, а он сам бросился к комнате господина Дарзака, стал трясти дверь и кричать, чтобы ее открыли. Борьба в комнате на полу продолжалась. Он слышал прерывистое дыхание двух человек и узнал голос Ларсана, прохрипевший:

— Сейчас я до тебя доберусь!

Затем, чуть слышно, господин Дарзак позвал на помощь жену:

— Матильда!

Было ясно, что он ослабевает в борьбе с Ларсаном, как вдруг раздался выстрел и спас его. Этот револьверный выстрел испугал Бернье меньше, чем раздавшийся почти одновременно крик. Можно было предположить, что закричавшая госпожа Дарзак смертельно ранена.

Бернье не мог объяснить себе ее поведение. Почему она не открыла дверь, когда он поспешил к ним на помощь? Почему не оттолкнула задвижку? Наконец, почти сразу же после выстрела дверь, в которую продолжал колотить Бернье, распахнулась. Комната была погружена в темноту. Это его не удивило, так как проблеск свечи, который он заметил под дверью во время борьбы, внезапно погас, одновременно послышался и грохот упавшего подсвечника. Дверь открыла госпожа Дарзак, а ее муж склонялся над умирающим. Бернье крикнул жене, чтобы она принесла лампу, но госпожа Дарзак воскликнула:

— Нет, нет! Не надо света! И главное, чтобы он ничего не узнал.

Но тотчас же она бросилась к башенной двери с криком:

— Он идет! Я это слышу. Откройте дверь, Бернье, я сама его встречу.

Пока папаша Бернье открывал дверь, она без конца повторяла:

— Спрячьтесь, уходите, только бы он ничего не узнал!

— Вы влетели, как ураган, господин Рультабиль, продолжал Бернье, — она увлекла вас в гостиную Старого Боба, и вы ничего не увидели. Я остался с господином Дарзаком. Человек на полу перестал хрипеть, и тогда, не поднимаясь, господин Дарзак приказал мне:

— Принесите мешок и камень, Бернье. Мы бросим его в море, и все будет кончено навсегда.

Тогда-то я подумал о мешке из-под картофеля. Так как жена уже успела подобрать картофель с пола, то я снова опорожнил мешок и принес в комнату. Мы старались производить как можно меньше шума. В это время госпожа Дарзак занимала вас разговорами в гостиной Старого Боба, а господин Сэнклер расспрашивал мою жену в привратницкой. Стараясь не шуметь, мы уложили тело в мешок, и господин Дарзак завязал его шнурком.

— Мой вам совет, не бросайте мешок в воду, — сказал я, — здесь слишком мелко. Бывают дни, когда море очень прозрачно, и на дне можно различить каждый камень.

— Что же делать? — спросил господин Дарзак тихо.

— Честное слово, не знаю, — ответил я, — я сделал все, что мог для вас и для госпожи, чтобы избавиться от этого бандита Ларсана. Но больше ни о чем меня не просите, и да поможет вам Бог!

Я вернулся к себе и встретил в привратницкой вас, господин Сэнклер. А затем вы, по просьбе господина Дарзака, присоединились к господину Рультабилю. Что касается моей жены, то она едва не упала в обморок, увидев окровавленного господина Дарзака, да и меня тоже. Видите, мои руки и сейчас еще красны от крови. Ладно, что все так обошлось. Но мы выполнили наш долг, ведь это был отпетый бандит. Только знаете что? Подобные дела никогда нельзя скрыть навсегда. Лучше было бы все рассказать правосудию. Конечно, я обещал молчать и буду молчать, сколько смогу. Но я рад, что облегчил перед вами свою душу, ведь вы друзья господина и госпожи Дарзак, не так ли? Друзья, которые могут их убедить послушаться разумного совета. Почему они это скрывают? Разве это не великая честь — убить Ларсана? Простите, что я еще раз произношу это имя. Разве это не заслуга — освободить от него весь мир? Госпожа Дарзак пообещала мне целое состояние, если я буду молчать, но мне ничего не надо. Пусть она лучше заговорит. Чего она может бояться? Я ее об этом спросил, когда вы ушли, пообещав, что пойдете спать, и мы остались с трупом одни в Четырехугольной башне.

— Объявите же всем, что вы его убили, — сказал я, — и весь мир будет вас благословлять.

— И так уже было чересчур много шума, Бернье, — ответила она, — я бы хотела все это скрыть, если возможно. Мой отец не выдержит нового скандала.

Я ничего ей не ответил, хотя и очень желал бы сказать:

— Об этом деле все равно узнают да еще и присочинят кучу некрасивых небылиц. Этого ваш бедный батюшка уж точно не выдержит.

Но она требует, чтобы все молчали. Что ж, будем молчать.

Бернье направился к двери.

— Надо пойти смыть кровь этого негодяя, — сказал он, показывая свои руки.

— А что говорил господин Дарзак? Каково его мнение? — остановил привратника Рультабиль.

— Он только и повторял: — Все, что делает госпожа Дарзак, — это хорошо. Ей надо повиноваться, Бернье.

Его пиджак был порван, а шея слегка поцарапана, но он не обращал на это внимания. Он думал только о том, каким образом этот негодяй мог к нему проникнуть.

— Когда я вошел в комнату, там никого не было, и я сразу же запер дверь на задвижку! — вот первые его слова.

— Где это было сказано?

— В привратницкой, перед моей женой. Она все еще была оглушена происходящим, бедняжка.

— А труп? Где он был в это время?

— Оставался в комнате господина Дарзака.

— И что же они надумали? Как решили избавиться от него?

— Точно не знаю. Во всяком случае, госпожа Дарзак мне сказала: «Бернье, я прошу вас о последней услуге. Пойдите в конюшню и запрягите Тоби в английский шарабан. Вальтера не будите. Если он все-таки проснется и потребует объяснений, то вы ему скажете, так же как и Маттони, который сейчас дежурит у арки, что это для господина Дарзака. Он собирается в Альпы и сегодня утром в четыре часа должен быть в Кастеляре».

Затем она добавила: «Если увидите господина Сэнклера, то ничего ему не говорите, но приведите ко мне, а если встретите Рультабиля — ничего не говорите и ничего не делайте».

Госпожа Дарзак разрешила мне выйти только после того, как ваше окно закрылось, и свет в нем погас. И потом, этот труп! Мы думали, что человек уже мертв, но вдруг раздался такой стон! Остальное вы видели и знаете не хуже меня. Храни же нас Бог!

Когда Бернье закончил рассказывать, Рультабиль искренне поблагодарил его за преданность хозяевам, но рекомендовал в дальнейшем величайшую сдержанность и приказал ничего не говорить Даме в черном об этом допросе. В заключение он извинился перед Бернье за резкость.

Перед тем как уйти, привратник протянул ему руку, но Рультабиль отдернул свою.

— Нет-нет, Бернье, — сказал он, — вы все еще в крови.

После этого Бернье нас оставил и отправился к Даме в черном.

— Что ж, — спросил я, как только мы остались одни, — Ларсан мертв?

— Да, — ответил Рультабиль, — боюсь, что так.

— Боитесь? Но почему?

— Потому, — сказал он едва слышно, — потому, что смерть Ларсана, который выходит мертвым, не войдя предварительно ни мертвым, ни живым, ужасает меня больше, чем его жизнь.

XIII. ГЛАВА, в которой страх Рультабиля достигает пределов, внушающих беспокойство

Рультабиль был буквально объят ужасом, и, пожалуй, я никогда еще не видел его в таком состоянии. Он нервно ходил по комнате, по временам останавливаясь перед зеркалом и проводя рукой по лбу. Казалось, он вопрошал свое собственное изображение: «Неужели ты можешь это предположить, Рультабиль? Кто бы решился такое подумать!»

Иногда он подходил к окну, вглядывался в темноту ночи и прислушивался к отдаленным звукам, ожидая, быть может, услышать скрип колес маленького шарабана и топот копыт Тоби. Я тоже был невероятно напуган.

Прибой стих, и море совершенно успокоилось. Вдруг бледный луч осветил на востоке темные воды. Наступил рассвет. И почти сразу же старый форт выступил из темноты. Неясный и встревоженный, казалось, он походил на нас: испуганных и невыспавшихся людей.

— Рультабиль, — спросил я осторожно, так как осознавал свою неслыханную дерзость, — ваше свидание с матерью было столь кратким. И вы расстались молча! Скажите, мой друг, она рассказала вам об этом происшествии с револьвером на ночном столике?

— Нет, — ответил он, не оборачиваясь.

— Совсем ничего не сказала?

— Нет.

— И вы не попросили объяснения по поводу выстрела и ужасного крика, прозвучавшего будто из Необъяснимой галереи? Она же закричала совсем, как в тот день.

— Как вы любопытны, Сэнклер. Еще более любопытны, чем я. Нет, я ничего у нее не спрашивал.

— И вы поклялись ничего не видеть и ничего не слышать еще до того, как она могла бы вам все рассказать?

— Вы должны мне верить, Сэнклер. Я уважаю тайны Дамы в черном. Ей достаточно было призвать меня к молчанию, и я ничего не стал спрашивать. Ей достаточно было сказать: «Мы можем расстаться мой друг, ибо ничто нас больше не разделяет», — и я оставил ее.

— Она вам сказала: «Нас больше ничто не разделяет»?

— Да, Сэнклер. И руки ее были в крови.

Мы замолчали. Я стоял рядом с ним. Вдруг его рука легла на мою, и он указал на фонарь, все еще горевший у входа в кабинет Старого Боба на башне Карла Смелого.

— Вот и заря, — сказал Рультабиль, — а Старый Боб продолжает работать. Он просто неутомим. Не пойти ли нам поглядеть на его работу? Это нас отвлечет, и я перестану наконец перебирать свои мысли, которые просто душат меня, связывают по рукам и ногам и лишают сил.

Затем он добавил с глубоким вздохом:

— Неужели господин Дарзак никогда не вернется?

Через минуту мы пересекли двор и спустились в восьмиугольный зал башни. Она была пуста! Лампа по-прежнему горела на столе, но Старого Боба нигде не было.

— Так-так, — удивленно протянул Рультабиль.

Он поднял лампу и внимательно осмотрелся. Полки и витрины у стен были в полном порядке. Все на своих местах, аккуратно расставлено. Осмотрев все скелеты и кости, мы вернулись к столу. Здесь возлежал «старейший череп», и челюсть его все еще была красной от краски с акварели господина Дарзака. Он оставил ее просушиться на той части стола, которая находилась против окна и освещалась лучами солнца. Я испробовал прочность решеток на окнах, но они были в полном порядке.

— Что вы делаете? — спросил Рультабиль. — До того как предполагать, что он выбрался через окно, надо бы узнать, не вышел ли он через дверь.

Он поставил лампу на пол и принялся рассматривать следы ног.

— Постучите-ка в дверь Четырехугольной башни и спросите Бернье, не вернулся ли Старый Боб. Затем спросите Маттони у арки и дядюшку Жака у железных ворот. Идите же, Сэнклер, идите!

Через пять минут я вернулся. Как мы и предполагали, Старого Боба никто не видел, он нигде не проходил.

Рультабиль продолжал исследовать пол.

— Старик оставил лампу зажженной, чтобы все думали, будто он все еще работает, — сказал мой друг и озабоченно прибавил, — на полу никаких следов борьбы. Я обнаружил только отпечатки ног Артура Ранса и Робера Дарзака, заходивших сюда вчера вечером во время грозы. Они принесли на подошвах немного мокрой земли со двора, но следов Старого Боба нигде не видно. Значит, он пришел еще до дождя. Во всяком случае, если он вышел отсюда во время грозы, то потом уже больше не возвращался.

Рультабиль поднялся. Он снова взял в руки лампу и осветил череп, челюсть которого, как нам показалось, улыбалась весьма зловеще. Вокруг находились только скелеты, но они внушали меньшее беспокойство, чем отсутствие Старого Боба. С минуту постояв перед окровавленным черепом, Рультабиль поднял его и устремил взгляд в пустоту темных глазниц. Затем он вытянул руки и принялся рассматривать череп с захватывающим вниманием. Наконец Рультабиль попросил меня поднять череп вверх, как некий драгоценный груз, а сам осветил его лампой снизу.

В этот момент одна мысль пронеслась в моей голове. Я оставил череп на столе и устремился во двор к колодцу. Его по-прежнему закрывала крышка. Если бы кто-нибудь ускользнул через колодец, упал туда или бросился в него, то крышка осталась бы открытой. В еще большей тревоге я возвратился к моему другу.

— Рультабиль, — сказал я, — Старый Боб мог уйти из замка только в мешке!

Я повторил эту фразу, но репортер не слушал меня, и я с удивлением наблюдал за тем, что он делает. Каким образом в этот трагический момент, когда мы только и ждали возвращения господина Дарзака, чтобы «замкнуть круг», в котором умерло Лишнее тело, в тот момент, когда в башне по соседству Дама в черном, как леди Макбет, смывала с рук кровь — след невероятного преступления, — каким образом, повторяю я, Рультабиль мог забавляться, усевшись рисовать при помощи линейки, треугольника, рейсфедера и циркуля? Да, он удобно устроился в кресле ученого, придвинул к себе чертежную доску Робера Дарзака и, в свою очередь, с ужасающим спокойствием чертил план замка, как прилежный помощник архитектора. Он вонзил в лист бумаги острие циркуля и очертил круг, обозначающий башню Карла Смелого, подобно тому, как это выглядело на рисунке Робера Дарзака. Затем он нанес на чертеж еще несколько штрихов, окунул кисточку в чашку с красной краской, которую раньше использовал господин Дарзак, и принялся тщательно раскрашивать круг. Он делал это весьма аккуратно, стремясь, чтобы краска легла на рисунок ровным слоем. Рультабиль наклонял голову вправо и влево, чтобы лучше судить о результате, и даже высунул язык от усердия, что делало его весьма похожим на школьника. Закончив, неподвижный и молчаливый, он устремил глаза на рисунок, разглядывая подсыхающую краску. Неожиданно рот его искривился, и я услышал испуганный возглас. Он выглядел как помешанный и обернулся ко мне так стремительно, что опрокинул огромное кресло:

— Посмотрите на этот красный рисунок, Сэнклер! Смотрите сюда!

Я склонился над столом, затаив дыхание, испуганный возбуждением Рультабиля, но увидел всего лишь аккуратную акварель.

— Красная краска! Красная краска! — продолжал он стонать с широко раскрытыми глазами, как будто наблюдал какое-то ужасное зрелище.

— Да что случилось с этим рисунком? — не выдержал я наконец.

— Как что случилось? Вы разве не видите, что он высох! Вы разве не видите, что это кровь!

Нет, я этого не видел. Я был убежден, что это не кровь, а самая обыкновенная красная краска. Не следовало, конечно, в этот момент противоречить Рультабилю, но его мысль о крови меня заинтересовала.

— Но чья кровь? — спросил я. — Быть может, кровь Ларсана?

— Кто знает кровь Ларсана? — ответил он. — Кто ее когда-нибудь видел? Кто знает, какого она цвета? Чтобы узнать ее, достаточно вскрыть мои вены, Сэнклер. И это единственный способ, так как мой отец не отдает своей крови так просто!

Он снова говорил о своем отце с горечью, гордостью и отчаянием: «Когда мой отец носит парик, этого никто не видит!», «Мой отец не отдает своей крови так просто!»

— Руки Бернье были в крови, и вы видели ее на руках Дамы в черном.

— Да, да, но моего отца так убить невозможно!

Он по-прежнему казался очень взволнованным и не отрывал взгляда от маленькой акварели.

— Боже мой! Боже мой! — проговорил он вдруг с рыданием в голосе. — Сжалься над всеми нами! Это было бы чересчур ужасно! Моя бедная мать не заслужила этого, и я не заслужил, и никто.

Большая слеза скользнула по его щеке и упала в чашечку с краской.

— Нет, — сказал Рультабиль, — не следует искажать изображение.

С этими словами он осторожно запер чашечку в шкаф, затем взял меня за руку и увлек из комнаты, а я спрашивал себя потихоньку, не сошел ли он и в самом деле с ума.

— Идем, — говорил он, — время пришло, Сэнклер, и отступать больше не следует. Дама в черном должна нам рассказать, что произошло с этим мешком. Ах, если бы господин Дарзак уже вернулся — все было бы гораздо проще. Но я не могу больше ждать!

Чего ждать? И почему он был в таком страхе? Какая мысль делала его взгляд неподвижным? Почему у него стучали зубы?

— Но что вас так беспокоит? — вновь не удержался я. — Разве Ларсан не умер?

И он повторил мне, нервно сжимая руку:

— Говорю вам, что его смерть ужасает меня больше, чем его жизнь! — И он постучал в дверь Четырехугольной башни, перед которой мы остановились.

Я поинтересовался, не желает ли он, чтобы я оставил его один на один с матерью. К моему удивлению, он ответил, что я не должен оставлять его ни за что на свете до тех пор, пока «круг не замкнется».

И мрачно добавил:

— Свершится ли это когда-нибудь?

Дверь Четырехугольной башни оставалась закрытой. Рультабиль постучал вновь. Наконец она распахнулась, и мы увидели расстроенного Бернье. Кажется, он не слишком-то обрадовался, снова увидев нас.

— Что вы еще хотите? Чего вам еще надо? — проворчал он. — И говорите потише. Госпожа находится в гостиной Старого Боба. Старик до сих пор не вернулся.

— Пропустите нас, Бернье, — скомандовал Рультабиль и толкнул дверь.

— Только не говорите госпоже…

Мы вошли в вестибюль, где было почти полностью темно.

— Что госпожа делает в гостиной Старого Боба? — тихо спросил репортер.

— Ожидает. Она ожидает возвращения господина Дарзака и не решается зайти в ТУ комнату. И я тоже боюсь.

— Возвращайтесь к себе, Бернье, — приказал Рультабиль, — и ждите, пока я вас позову.

Рультабиль толкнул дверь в гостиную Старого Боба. Мы тотчас увидели Даму в черном или, скорее, ее тень, так как комната была также погружена в темноту, которую едва освещали первые лучи солнца. Темный силуэт Матильды проступал на фоне окна, выходившего во двор Карла Смелого. Она не пошевелилась, увидев нас, и произнесла таким изменившимся голосом, что я его вначале не узнал:

— Зачем вы пришли? Ведь вы же были во дворе и все знаете. Что вы хотите? — И добавила с бесконечной болью в голосе: — Вы же поклялись мне, что ничего не увидите.

Рультабиль подошел к Даме в черном и почтительно взял ее за руку.

— Пойдем, мама, — сказал он, и эти простые слова прозвучали, как нежная и настойчивая мольба, — пойдем!

Она не сопротивлялась. Казалось, что, взяв ее за руку, он смог управлять ее волей по своему желанию. Однако возле двери роковой комнаты она отшатнулась всем телом.

— Нет, только не туда, — простонала она и оперлась о стену, чтобы не упасть. Дверь была заперта. Рультабиль позвал Бернье, который ее открыл и тотчас исчез.

Мы заглянули в открытую дверь. Какой вид! Комната была в невероятном беспорядке. И кровавая заря, проникающая через гигантские амбразуры, делала этот беспорядок еще более мрачным. Подходящее освещение для комнаты, в которой произошло убийство! Сколько крови на стенах, на полу и на мебели! Кровь восходящего солнца и кровь человека, которого Тоби увез неизвестно куда… в мешке из-под картофеля. Столы, кресла, стулья — все было перевернуто. Простыня, за которую в агонии с отчаянием ухватился умирающий, была наполовину сброшена с кровати, и на полотне виднелся след окровавленной руки.

Рультабиль, поддерживая Даму в черном, почти потерявшую сознание, говорил ей нежным и умоляющим голосом:

— Так надо, мама. Так надо.

Мы вошли, и он начал ее расспрашивать, усадив в кресло, которое я поднял с пола.

Она отвечала ему односложно, кивками головы или движением рук, и я видел, что с каждым ее ответом Рультабиль становился все более взволнованным, обеспокоенным и испуганным. Он пытался взять себя в руки, но это ему плохо удавалось.

— Мама, мама, — все время повторял он, обращаясь к Даме в черном на ты, чтобы ее успокоить, однако мужество покидало бедную женщину.

Наконец Рультабиль протянул руки, она бросилась к нему в объятия, и это немного ободрило ее. Расплакавшись, она облегчила тот ужасный гнет, который над ней нависал. Я сделал было движение, чтобы уйти, но они задержали меня, и я понял, что им тяжело оставаться вдвоем в этой комнате, забрызганной кровью.

— Мы избавлены от опасности, — тихо произнесла она.

Рультабиль опустился на колени и умоляюще проговорил:

— Чтобы быть уверенным до конца, ты мне должна все сказать. Все, что произошло, все, что ты видела.

Только тогда она смогла наконец заговорить, украдкой посматривая на закрытую дверь. Взгляд ее с ужасом устремлялся на разбросанные вещи, на кровь, которой были забрызганы мебель и пол, и говорила она так тихо, что я принужден был подойти и наклониться, чтобы расслышать. Из этого рассказа мы узнали, что, войдя, господин Дарзак запер дверь на задвижку и подошел к письменному столику. Он остановился посреди комнаты, а Дама в черном, немного левее, собиралась пройти к себе, когда все и случилось. Комнату освещала только свеча на ночном столике слева, недалеко от Матильды. Внезапно в тишине раздался треск мебели, заставивший обоих поднять головы и взглянуть в одном направлении. Чувство страха охватило их сердца — треск исходил из стенного шкафа. Затем все смолкло. Они переглянулись, не осмеливаясь или, быть может, не в силах произнести ни слова. Треск показался им неестественным, и раньше они его не слышали. Господин Дарзак двинулся было к шкафу, находившемуся в глубине комнаты справа, но был пригвожден к месту новым треском, еще более сильным, чем первый. На этот раз Матильде даже показалось, что шкаф движется. Дама в черном хотела крикнуть, но не смогла и в безумном страхе нечаянным движением руки опрокинула на пол свечу именно в тот момент, когда из шкафа появился какой-то темный силуэт, и Робер Дарзак, издав отчаянный крик, бросился на него.

— А лицо этот силуэт имел? — перебил ее Рультабиль. — Ах, мама, почему ты не разглядела его! Вы же убили тень! И кто мне докажет, что эта тень была Ларсаном? Ведь ты не видела его лица. Вы, может быть, не убили даже и тени Ларсана!

— Нет, — сказала она глухо и просто, — он умер.

«Но кого же они тогда убили, если не его?» — спросил я себя, глядя на Рультабиля.

Если Матильда не видела его лица, то она слышала его голос. Он и сейчас еще звучит у нее в памяти. И Бернье тоже слышал этот голос и узнал его — ужасный голос Ларсана, голос Бальмейера, который во время безжалостной борьбы угрожал своему сопернику: «Сейчас я до тебя доберусь!» И голос Робера Дарзака, простонавший едва слышно: «Матильда!»

Ах, как он звал ее из глубины ночи, будучи уже почти побежденным! А она? Она могла только звать на помощь, которой не могла оказать и которой ждать было неоткуда. И тут раздался револьверный выстрел, заставивший Матильду дико закричать, как будто он поразил именно ее. Кто умер? Кто остался жив? Кто сейчас заговорит? Чей голос она услышит? И вот заговорил Робер!

Рультабиль еще раз сжал Даму в черном в своих объятиях и почти отнес к дверям ее комнаты.

— Иди, мама, отдохни, — сказал он, — оставь меня Мне предстоит хорошо потрудиться. Для тебя, для господина Дарзака и для меня самого.

— Не покидайте меня. Я не хочу оставаться одна до возвращения Робера! — воскликнула она, полная ужаса.

Рультабиль обещал, уговорил ее отдохнуть и собрался уже покинуть ее комнату, как вдруг кто-то постучал в дверь, выходившую в коридор, и мы услышали голос господина Дарзака.

— Наконец-то, — сказал Рультабиль и открыл дверь.

Нам показалось, что вошел мертвец. Никогда еще я не видел, чтобы лицо человека было более бледным, более обескровленным и безжизненным.

— Итак, все кончено, — сказал он и опустился в кресло, которое перед этим занимала Дама в черном.

Затем поднял глаза на свою жену.

— Ваше желание выполнено. Он там, где вы и хотели.

— Вы видели его лицо? — тотчас же спросил Рультабиль.

— Конечно, нет, — ответил Робер Дарзак, — неужели вы думаете, что я стал бы заглядывать в мешок?

Я решил, что Рультабиль придет в отчаяние, однако вместо этого он горячо пожал ему руку.

— Не видели? Это прекрасно. Сейчас самое важное не в этом. Необходимо замкнуть круг, и вы сможете нам помочь, господин Дарзак. Подождите немного.

Почти с радостью он опустился на четвереньки и принялся осматривать комнаты. Рультабиль напоминал мне теперь большую охотничью собаку. Он ползал под мебелью и под кроватью, заглянул во все углы, ну, точь-в-точь, как в Желтой комнате. Время от времени он поднимал голову и говорил:

— Да, кое-что я все-таки найду. И это кое-что спасет нас!

— А разве мы уже не спасены? — спросил я, глядя на Робера Дарзака.

— И спасет нас разум, — заключил Рультабиль, не слушая меня.

— Он прав, — сказал господин Дарзак, — просто необходимо установить, как этот человек сюда попал.

В этот момент Рультабиль поднялся. Он держал в руке револьвер, который обнаружил под шкафом.

— Прекрасно, — обрадовался господин Дарзак, — вы нашли его револьвер. К счастью, он не успел им воспользоваться.

С этими словами Робер Дарзак извлек из кармана пиджака свой собственный револьвер и протянул его молодому человеку.

— Вот отличное оружие, — сказал он.

Рультабиль взял револьвер Дарзака, повернул барабан и извлек гильзу от смертоносного патрона. Затем он сравнил револьвер Дарзака с тем, который нашел под шкафом — то был небольшой «бульдог» с лондонским фабричным клеймом, абсолютно новый, полностью заряженный. Рультабиль заявил, что этим оружием никогда не пользовались.

— Ларсан применяет огнестрельное оружие лишь в крайнем случае, — заметил он, — шум внушает ему отвращение. Будьте уверены, он хотел только напугать вас своим револьвером, иначе бы сразу выстрелил.

Рультабиль вернул Роберу Дарзаку его револьвер, а «бульдог» Ларсана положил себе в карман.

— Зачем он теперь? — пожал плечами господин Дарзак. — Клянусь вам — с ним можно расстаться.

— Вы так думаете? — спросил Рультабиль.

— Я в этом уверен.

Рультабиль сделал несколько шагов по комнате.

— С Ларсаном никогда нельзя быть ни в чем уверенным, — сказал он, — где труп?

— Спросите у моей жены, — ответил господин Дарзак. — Я же хочу все забыть и больше ничего не слышать об этом ужасном деле. Если мне вновь привидится эта поездка в шарабане с умирающим в агонии человеком у моих ног, я скажу себе только одно: «Это кошмар», — и постараюсь прогнать его поскорее. Никогда мне больше об этом не напоминайте. Только госпожа Дарзак знает, где находится труп, и скажет вам, если захочет.

— И я тоже забыла, — сказала госпожа Дарзак, — забыла навсегда, так будет лучше.

— И все-таки, — ответил Рультабиль, покачав головой, — вы говорили, что он был в агонии. А сейчас вы уверены, что он умер?

— Уверен, — коротко ответил господин Дарзак.

— О, все кончено! Все кончено! Не правда ли, все кончено? — простонала Матильда.

Она подошла к окну.

— Посмотрите, вот солнце. Эта ужасная ночь позади и прошла навсегда! Все кончено!

Бедная Дама в черном! Все ее душевное состояние вылилось в этих словах. Она старалась забыть ужасную драму, разыгравшуюся в этой комнате. Казалось, результат страшной ночи налицо — Ларсана больше нет, он погребен. Погребен в мешке из-под картофеля.

И тут мы в смятении поднялись, так как Дама в черном внезапно разразилась неистовым смехом, который так же неожиданно и оборвался. Воцарилась ужасная тишина. Мы не решались посмотреть ни на нее, ни друг на друга. Она же первая и нарушила молчание.

— Это прошло, — сказала она, — все кончено.

Тогда мы услышали тихий голос Рультабиля:

— Это будет кончено в тот момент, когда мы узнаем, как он сюда попал.

— Для чего? — ответила Дама в черном. — Это тайна, которую ОН унес с собой навсегда. Только он и мог бы дать нам ответ, но он умер.

— Он будет действительно мертв, когда мы проникнем в его секрет, — настаивал Рультабиль.

— Конечно, — сказал господин Дарзак, — мы непременно захотим это узнать. И он постоянно будет присутствовать в наших воспоминаниях. Необходимо его прогнать!

— Так прогоним же, — ответил Рультабиль.

Он поднялся и вновь попытался увести Даму в черном в соседнюю комнату, умоляя ее отдохнуть. Но Матильда заявила, что не уйдет.

— Вы хотите изгнать воспоминание о Ларсане, а меня здесь не будет!

Нам показалось, что она опять на грани своего ужасного смеха, и мы сделали Рультабилю знак не настаивать.

Рультабиль открыл дверь и позвал супругов Бернье. Они вошли только потому, что мы заставили их это сделать. Произошла общая очная ставка, после чего мы окончательно установили следующее:

1. Рультабиль посетил комнату в пять часов, обшарил шкаф и установил, что в комнате никого не было.

2. После пяти часов дверь комнаты лишь дважды открывал Бернье, который только один и мог ее открывать в отсутствие господина и госпожи Дарзак. Сперва — в пять часов с минутами, чтобы впустить господина Дарзака. Затем — в половине двенадцатого — для господина и госпожи Дарзак вместе.

3. Бернье запер дверь комнаты, когда господин Дарзак вышел из нее вместе с нами между четвертью и половиной седьмого.

4. Дверь тотчас же была закрыта господином Дарзаком на задвижку. Это повторилось оба раза — и после обеда и вечером.

5. Бернье оставался на посту перед дверью комнаты с пяти до половины двенадцатого, с двухминутным перерывом около шести часов.

Рультабиль записал за столом господина Дарзака все эти подробности.

— Что ж, — сказал он, — все очень просто. Возможно только одно решение: оно заключается в краткосрочной отлучке Бернье около шести часов. В этот момент перед дверью никого не было. Но ведь некто находился за дверью. Это вы, господин Дарзак. Можете ли вы подтвердить, призвав на помощь всю вашу память, что, войдя в комнату, вы немедленно закрыли дверь и заперли задвижку?

Господин Дарзак ответил, не усомнившись ни на мгновение.

— Я подтверждаю это, — сказал он и добавил, — и я открыл дверь только после того, как вы с господином Сэнклером в нее постучали.

И этот человек говорил правду, как было установлено позже.

Рультабиль поблагодарил Бернье, которые возвратились в свою комнату.

— Итак, господин Дарзак, — сказал мой друг дрогнувшим голосом, — вы замкнули круг! Комната в Четырехугольной башне заперта теперь так же, как была заперта Желтая комната, закрытая, как несгораемый шкаф. Так же, как и Необъяснимая галерея.

— Можно сразу сказать, что имеешь дело с Ларсаном, — заметил я, — одни и те же приемы.

— Да, господин Сэнклер, — сказала Матильда, — это одни и те же приемы.

Она развязала на шее своего мужа галстук, прикрывавший несколько глубоких царапин.

— Видите, — добавила она, — это следы тех же пальцев. Увы, я их слишком хорошо знаю.

Наступило горестное молчание. Господин Дарзак, не перестававший думать об этой странной загадке, так напоминающей преступление в Гландье, повторил то же, что говорилось некогда и о Желтой комнате:

— В полу или в стенах должно быть какое-то отверстие.

— Его нет, — ответил Рультабиль.

— Тогда остается только разбить голову о стены, чтобы его проделать, — продолжал господин Дарзак.

— Зачем? — спросил Рультабиль. — Разве в Желтой комнате имелись отверстия?

— Это не одно и то же, — заметил я, — эта комната еще лучше закрыта, чем Желтая комната, так как сюда никто не мог проникнуть ни до, ни после преступления.

— Да, здесь другое дело, — согласился Рультабиль, — даже наоборот: в Желтой комнате одного тела не хватало, здесь же мы имеем одно лишнее.

Он слегка пошатнулся и оперся на мою руку, чтобы не упасть. Дама в черном бросилась было к нему, но Рультабиль остановил ее жестом.

— Не стоит волноваться, — сказал он, — я немного устал.

XIV. Мешок из-под картофеля

В то время, как Робер Дарзак по совету Рультабиля занялся вместе с Бернье уничтожением следов ночной драмы, Дама в черном, быстро переодевшись, поспешила в комнату своего отца, стараясь избежать встречи с кем-нибудь из хозяев. Перед уходом она еще раз умоляла нас об осторожности и молчании.

Было семь часов утра, и жизнь понемногу пробуждалась в замке и вокруг него. С моря доносилось гортанное пение рыбаков, вышедших в своих лодках на промысел. Я бросился на кровать у себя в комнате и крепко уснул, сраженный на этот раз прежде всего физической усталостью. Проснувшись, я продолжал еще некоторое время лежать в легком забытьи, но события минувшей ночи пришли мне на память, и я быстро вскочил.

— Боже мой! — громко воскликнул я. — Это Лишнее тело просто невыносимо.

Итак, первое, что вынырнуло из глубин моей памяти, из ощущений, преследовавших меня во сне, была невозможность, неестественность этого Лишнего тела. И неудивительно. Подобное чувство разделяли все, кто так или иначе были вовлечены в эту странную драму Четырехугольной башни. Ужас самого этого тела, засунутого в мешок, увезенного посреди ночи и сброшенного в отдаленную, глубокую и таинственную могилу, где человек, быть может, еще продолжал умирать, весь этот кошмар бледнел и стирался в мыслях по сравнению с невероятностью Лишнего тела. Это ощущение поднималось, увеличивалось, вырастало перед нами все выше, наводило ужас и вызывало растерянность. Некоторые, как, например, госпожа Эдит привычно отвергают все непонятное и не верят в предначертания судьбы, но даже и они после всего того, что разразилось в замке Геркулес, вынуждены были признать существование подобных предначертаний.

Ну, прежде всего, само нападение. Как оно произошло? В какой момент? Какая таинственная подготовка ему предшествовала? Какие подкопы, траншеи и скрытые ходы — в области интеллектуальной фортификации, разумеется — использовал осаждающий для овладения замком?

Полная неизвестность!

А ведь все это надо узнать. В подобной мистической осаде такое нападение следует искать и всюду и нигде. Нападение!

Оно и в молчании, и в красноречии, в слове и вздохе, Даже в дыхании. Оно в каждом поступке, оно и прячется от нас и осуществляется на наших глазах.

Одиннадцать часов! Где же Рультабиль? Его постель оказалась нетронута. Я быстро оделся и нашел своего друга во дворе. Он взял меня под руку и отвел в большой зал башни «Волчица», где я с удивлением обнаружил почти всех обитателей замка, хотя время завтрака еще не наступило.

Здесь господин и госпожа Дарзак. Мне кажется, что Артур Ранс держится весьма холодно. Пожатие его руки просто ледяное. Госпожа Эдит из темного угла, где она устроилась весьма беззаботно, приветствовала нас следующими словами:

— А вот и господин Рультабиль со своим другом. Сейчас мы узнаем, чего же он хочет.

Рультабиль извинился, что пригласил всех нас сюда в этот час, сославшись на необычайно важное и не терпящее отлагательства сообщение. Его тон был весьма серьезен, но неугомонная госпожа Эдит притворно ужаснулась, демонстрируя комический испуг ребенка.

— Подождите ужасаться, сударыня, — остановил ее Рультабиль, — вы же еще не знаете в чем дело.

Мы переглянулись. Как он это сказал! Я попытался прочесть на лицах господина и госпожи Дарзак их чувства. Как они будут держаться после минувшей ночи? Превосходно, честное слово! Но что же собирается сообщить нам Рультабиль? Он попросил всех сесть и начал, обратившись к госпоже Эдит:

— Прежде всего позвольте вам сообщить, сударыня, что я решил устранить охрану, второй стеной окружившую замок Геркулес. Я полагал эти мероприятия необходимыми для безопасности господина и госпожи Дарзак. Вы любезно разрешили мне действовать по своему усмотрению и стойко, а иногда и с тонким юмором, переносили некоторые неудобства.

Этот неприкрытый намек на бесконечные насмешки, которыми госпожа Эдит осыпала нас, когда мы несли охрану, заставил улыбнуться и ее, и даже господина Раиса. Но ни господин, ни госпожа Дарзак, ни я не улыбнулись, так как начинали с беспокойством спрашивать себя, к чему же клонит Рультабиль?

— Вы действительно сняли охрану, господин Рультабиль? Видите, как я этому радуюсь? — воскликнула госпожа Эдит с подчеркнутой веселостью (подчеркнутая веселость, ребяческий страх — я находил госпожу Эдит не очень-то естественной, но, странная вещь, такой она мне нравилась еще больше).

— И она меня нисколько не смущала, — продолжала наша хозяйка, — напротив, мне было весьма интересно, ввиду моих романтических пристрастий. Но я действительно радуюсь ее отмене. Значит, господину и госпоже Дарзак опасность больше не угрожает, не так ли?

— Это правда, — ответил Рультабиль, — начиная с этой ночи.

Госпожа Дарзак не удержалась от резкого движения, которое один я и заметил.

— Тем лучше, — воскликнула госпожа Эдит, — слава Богу! Но почему я и мой муж последними узнаем эту новость? Значит, минувшей ночью произошли интересные события? Без сомнения, это ночная поездка господина Дарзака? Он, кажется, ездил в Кастеляр?

Пока она это говорила, я видел, как возрастало замешательство господина и госпожи Дарзак. Робер взглянул на свою жену и хотел было что-то сказать, но Рультабиль не дал ему этого сделать.

— Я не знаю, куда прошлой ночью ездил господин Дарзак, — сказал он, — но вы, вероятно, захотите узнать причину, по которой опасность им больше не угрожает. Так вот, ваш муж рассказывал вам об ужасной драме, разыгравшейся в Гландье, и о преступной роли, которую в ней сыграл…

— Фредерик Ларсан. Да, да, господин Рультабиль, я все это слышала.

— Следовательно, вам также известно, что мы охраняли ваших гостей, так как заметили этого преступника вновь.

— Конечно.

— Так вот, опасность им больше не угрожает, потому что названный персонаж больше не появится.

— И что с ним случилось?

— Он умер.

— Когда?

— Прошлой ночью.

— И что же прошлой ночью с ним произошло?

— Его убили.

— Но где?

— В Четырехугольной башне.

При этом заявлении мы все поднялись в понятном волнении: наши хозяева — взволнованные тем, что они узнали, а мы — озадаченные тем, что Рультабиль, не поколебавшись, сообщил им об этом.

— В Четырехугольной башне? — повторила госпожа Эдит. — Но кто же его убил?

— Господин Робер Дарзак, — спокойно ответил Рультабиль и попросил все общество сесть и успокоиться.

Удивительное дело, мы все тут же уселись обратно. Можно подумать, что в подобный момент ничего другого и не оставалось, как подчиняться этому мальчишке.

Но почти тотчас же госпожа Эдит поднялась вновь. Взяв Робера Дарзака за руки, она с волнением, с настоящим волнением на этот раз, произнесла (не судил ли я опрометчиво, находя ее поведение излишне наигранным?):

— Браво, господин Дарзак. All right! You are а gentleman![39]

И, повернувшись к своему мужу, добавила:

— Вот настоящий мужчина! Он достоин быть любимым!

Затем она рассыпалась в комплиментах перед госпожой Дарзак, что вполне соответствовало ее экзальтированной натуре, обещала Матильде вечную дружбу, объявила, что ее муж и она готовы в эту трудную минуту поддержать Дарзаков, что Дарзаки могут рассчитывать на их преданность и что они покажут перед судьями все, что будет необходимо.

— Позвольте, сударыня, — перебил ее Рультабиль, — речь не о судьях, и нам они не нужны. Для всех Ларсан умер задолго до того, как его убили прошлой ночью. Итак, он будет оставаться мертвым, вот и все. Мы полагаем, что бесполезно возобновлять эту скандальную историю, невинными жертвами которой были господин Дарзак, профессор Станжерсон и его дочь, и рассчитываем в этом на ваше участие. Драма разыгралась настолько таинственно, что даже вы, не сообщи я вам о ней, ничего бы не заподозрили. Но господин и госпожа Дарзак не могут забыть, чем они обязаны своим хозяевам в подобных обстоятельствах. Простые правила вежливости обязывают их сообщить, что они кого-то убили у вас прошлой ночью. Каковы бы ни были наши возможности скрыть эту историю от итальянской полиции, следует все-таки учесть, что непредвиденный случай может поставить ее в известность об этом деле. Господин и госпожа Дарзак достаточно тактичны и не могут допустить, чтобы вы когда-нибудь узнали от полиции о происшествии, случившемся в вашем же доме.

— Фредерик Ларсан умер, — сказал молчавший до этого Артур Ранс. — Тем лучше! Никто не обрадуется этому больше меня. Если он был наказан за свои преступления рукой господина Дарзака, то никто не поздравит господина Дарзака столь же горячо, как я. Но я полагаю, что господин Дарзак напрасно собирается скрыть свой героический подвиг. Лучше всего было бы безотлагательно предупредить правосудие. Можете себе представить наше положение, если полиция узнает об этом от других. Если мы сообщим в полицию сами — значит, совершено правое дело, если будем скрывать — мы преступники, и все начнут подозревать что угодно.

Слушая Артура Ранса, который даже заикался от волнения, можно было подумать, что это именно он убил Ларсана, а теперь изобличен правосудием и находится на пороге тюрьмы.

— Следует все сказать, господа, — повторял он, — следует все сказать.

— Я нахожу, что мой муж прав, — добавила госпожа Эдит, — но, до того как принять решение, хотелось бы узнать, как все это происходило.

Она обращалась непосредственно к Дарзакам, однако те все еще были поражены поведением Рультабиля, который только сегодня утром обещал молчать и всех нас призывал к молчанию. Они застыли в своих креслах, как каменные изваяния, не произнося ни слова.

— Нет, нет, — продолжал твердить Артур Ранс, — зачем скрываться? Следует все сказать.

Вдруг репортер принял какое-то решение, и по блеску его глаз я понял, что он о чем-то лихорадочно думает. Наклонившись к Артуру Рансу, который правой рукой опирался на трость с набалдашником в виде вороньего клюва, Рультабиль принялся сосредоточенно ее рассматривать. Клюв был превосходно вырезан из слоновой кости одним известным мастером в Дьеппе.

— Вы позволите? — спросил мой друг, протягивая руку к трости. — Я большой любитель подобных безделушек, и Сэнклер уже говорил мне о вашей трости, а я еще не видел ее. Она действительно превосходна. Это, безусловно, изделие Ламбеса. На всем нормандском побережье нет более искусного мастера.

Молодой человек разглядывал трость и, казалось, больше ни о чем не думал. Он вертел ее так и сяк, и дело кончилось тем, что трость выскользнула у него из рук и покатилась к ногам Робера Дарзака. Я поторопился ее подобрать и возвратить Рансу. Рультабиль поблагодарил меня словами, буквально испепелив взглядом, сжигающим, словно молния, из чего я заключил, что поступил, как последний дурак.

Госпожа Эдит поднялась, раздосадованная невыносимым поведением зазнайки Рультабиля и молчанием Дарзаков.

— Дорогая моя, — сказала она госпоже Дарзак, — я вижу, что волнения прошедшей ужасной ночи не прошли бесследно. Вы очень устали и нуждаетесь в отдыхе. Может быть, пройдем к нам?

— Прошу прощения, госпожа Эдит, — остановил ее Рультабиль, — но я задержу вас еще на одно мгновение. То, что мне предстоит сообщить, весьма вас заинтересует.

— Говорите же, господин Рультабиль, и не томите нас больше.

Она была права. Понимал ли это Рультабиль? Что ж, затянутость своего предисловия он с лихвой искупил быстрым, точным и красочным рассказом о событиях минувшей ночи. Загадка Лишнего тела Четырехугольной башни предстала перед нами во всем своем таинственном ужасе. Госпожа Эдит просто дрожала от волнения. Что же касается Артура Ранса, то он, зажав в зубах клюв своей замечательной трости, повторял удивленно, но с чисто американской флегматичностью:

— Дьявольская история. Все это происшествие — просто дьявольская история!

Однако, произнося это, он посматривал на носок туфельки госпожи Дарзак, немного выглядывавший из-под юбки. Только теперь разговор стал общим. Хотя это был и не разговор, а смесь восклицаний, негодований, жалоб, вздохов, соболезнований и попыток объяснить появление Лишнего тела. Попыток, которые ничего не объясняли, а только увеличивали общее недоумение. Рассуждали и о том, каким ужасным образом было удалено это Лишнее тело — в мешке из-под картофеля. Госпожа Эдит вновь восхищалась геройским поведением Робера Дарзака. И лишь Рультабиль за все это время не произнес ни слова. Вероятно, он просто презирал подобное проявление умственного расстройства и терпел его с видом профессора, предоставившего несколько минут передышки послушным ученикам. Это была та манера его поведения, которая мне не слишком-то нравилась. Несколько раз я пытался ему на это указать, абсолютно, впрочем, безуспешно, так как Рультабиль всегда вел себя именно так, как считал нужным. Наконец, без сомнения решив, что паузу пора заканчивать, он довольно резко поинтересовался у госпожи Эдит:

— Итак, вы все еще хотите вызвать полицию?

— Безусловно, и даже больше, чем раньше, — ответила госпожа Эдит, — полиция установит наконец, то, в чем не способны разобраться мы сами.

Этот намек на интеллектуальную беспомощность моего друга оставил его совершенно разнодушным.

— Признаюсь вам, господин Рультабиль, — продолжала наша хозяйка, — что, по моему мнению, следовало уведомить правосудие гораздо раньше. Это избавило бы вас от изнурительных ночных дежурств, которые ни к чему не привели, так как не помешали тому, кого вы так опасались, проникнуть в замок.

Рультабиль сел, справившись с раздражением, уже достаточно заметным на этот раз, и снова как бы случайно завладел тростью, которую Артур Ранс оставил у стула.

«Чего он прицепился к этой трости? — подумал я. — Уж теперь-то меня не заставишь к ней прикоснуться».

— Вы неправы, госпожа Эдит, — сказал Рультабиль, поигрывая тростью, — меры, которые я предпринял для обеспечения безопасности господина и госпожи Дарзак, все-таки пригодились. Во-первых, они позволили установить наличие Лишнего тела, и, во-вторых, мне удалось обнаружить отсутствие, быть может, более объяснимое, недостающего тела.

Мы все переглянулись, одни — пытаясь понять смысл его слов, другие — опасаясь его понять.

— Тогда, — ответила госпожа Эдит, — никакой тайны больше не существует, и все объясняется само собой. С одной стороны — одно лишнее тело, с другой — одно недостающее.

Вероятно, она специально использовала странную терминологию моего друга, чтобы посмеяться над ним.

— Да, — сказал Рультабиль, — и это ужасно, так как недостающее тело появилось слишком кстати для объяснения лишнего тела. Дело в том, госпожа Эдит, что Недостающее тело, о котором идет речь, является телом вашего дядюшки — господина Боба.

— Старый Боб! — воскликнула госпожа Эдит. — Старый Боб пропал?

И мы все, словно эхо, повторили за ней вслед:

— Пропал Старый Боб?

— Увы! — сказал Рультабиль и снова уронил трость.

Но новость об исчезновении Старого Боба настолько поразила и Дарзаков, и Рансов, что на трость никто не обратил внимания.

— Мой дорогой Сэнклер, — сказал Рультабиль, — будьте любезны, поднимите эту трость, пожалуйста.

Я ее поднял, причем Рультабиль меня даже не поблагодарил. Внезапно госпожа Эдит, как львица, бросилась на резко отшатнувшегося Робера Дарзака с криком:

— Вы убили моего дядю!

Артур Ранс и я едва сдерживали ее, пытаясь успокоить. Мы убеждали, что временное отсутствие Старого Боба еще вовсе не означает, что он исчез в роковом мешке. Мы упрекали Рультабиля за резкость и внезапность, с которой он высказал свое мнение, и даже не мнение вовсе, а некую смутную гипотезу, зародившуюся в его разгоряченном мозгу. Мы умоляли госпожу Эдит выслушать нас, мы доказывали, что эта гипотеза ни в коем случае не оскорбляет ее и что она оказалась возможной лишь в предположении, что Ларсан принял вид ее дяди. Однако она приказала мужу замолчать, а меня смерила презрительным взглядом с ног до головы.

— Господин Сэнклер, — сказала она, — я очень надеюсь, что мой дядя исчез лишь для того, чтобы в скором времени появиться вновь. Будь это иначе, я назвала бы вас соучастником низкого и гнусного преступления. Что касается вас, господин Рультабиль, то одна мысль, что вы посмели сравнить негодяя Ларсана со Старым Бобом, лишает меня отныне и навсегда возможности подавать вам руку. Надеюсь, вы будете достаточно тактичны и освободите меня в скором времени от своего присутствия.

— Сударыня, — ответил Рультабиль с низким поклоном, — я как раз хотел просить разрешения покинуть вас на двадцать четыре часа. Через сутки я вернусь и буду готов помочь вам в тех затруднениях, которые могут возникнуть из-за исчезновения вашего почтенного дяди.

— Если через сутки мой дядя не появится, то я обращусь к итальянскому правосудию.

— Это хорошее правосудие, — кивнул головой Рультабиль, — но, перед тем как прибегнуть к помощи местной полиции, я вам советую опросить тех слуг, которым вы доверяете, в особенности Маттони. Вы доверяете Маттони, сударыня?

— Да, господин Рультабиль, я ему доверяю.

— Тогда расспросите его! Расспросите его хорошенько, и позвольте мне перед отъездом преподнести вам это прекрасное историческое произведение, — сказал Рультабиль и вытащил из кармана какую-то книгу.

— Что это еще такое? — презрительно спросила госпожа Эдит.

— Это работа Артура Батайля «Причины преступности и общество». Я советую вам прочитать здесь о переодеваниях и надувательствах известного бандита, настоящее имя которого было Бальмейер.

Разумеется, Рультабиль не знал, что я в течение двух часов уже рассказывал госпоже Ранс о необычайных приключениях этого человека.

— После подобного чтения спросите себя, мог ли такой преступник, со свойственной ему хитростью, предстать перед вами в виде вашего родственника, которого вы до этого не видели целых четыре года. Припомните, сударыня, перед тем, как обнаружить вашего превосходного дядюшку в дебрях Араукании, вы не видели Старого Боба именно четыре года. Воспоминания же сопровождавшего вас господина Раиса относились к еще более отдаленному периоду и могли быть обмануты еще проще, так как он был лишен вашего нежного сердца племянницы. Я умоляю вас на коленях, сударыня, — не сердитесь! Положение никогда еще не было столь серьезным для всех нас. Останемся союзниками. Вы приказываете мне уехать — я повинуюсь, но вскоре вернусь, так как если мы все остановимся на ужасной гипотезе о Ларсане, занявшем место вашего дяди, то потребуется начать поиски Старого Боба. В этом случае я смогу вам помочь и останусь навсегда вашим верным и покорным слугой.

И поскольку госпожа Эдит все еще сохраняла оскорбленный вид королевы из нелепой комедии, Рультабиль обратился к ее мужу:

— Прошу принять мои извинения, господин Ранс, за все, что здесь произошло. Надеюсь, что вы, как джентльмен, примете мои извинения также и от имени вашей жены. Вы упрекнули меня за быстроту, с которой я сообщил о своей гипотезе, но вспомните — еще совсем недавно госпожа Эдит упрекала меня в медлительности.

Однако Артур Ранс его больше не слушал, он взял жену под руку, и оба собрались уже покинуть комнату, как вдруг дверь распахнулась, и на пороге появился Вальтер — конюший и верный слуга Старого Боба. Он был весь покрыт грязью, к вспотевшему лбу в беспорядке прилипли пряди волос. Порванная одежда довершала картину. Его полное ужаса лицо заставило нас опасаться нового несчастья. Он бросил на стол какую-то грязную тряпку, и мы с отвращением узнали в помятом и покрытом пятнами крови полотне тот самый мешок, в котором Робер Дарзак увез Лишнее тело.

Хриплым голосом и дикими жестами Вальтер пытался что-то объяснить на своем невероятном английском языке, а мы все, кроме Артура Ранса и госпожи Эдит, могли лишь догадываться, о чем он говорит.

Артур Ранс временами перебивал его, а Вальтер грозил нам кулаками и с ненавистью поглядывал на Робера Дарзака. В какой-то момент нам даже показалось, что Вальтер сейчас бросится на него, но один-единственный жест госпожи Эдит утихомирил этого безумца. Артур Ранс перевел нам смысл его слов:

— Он говорит, что утром заметил пятна крови на английском шарабане, а Тоби очень устал после ночной поездки. Вальтер решил сообщить об этом Старому Бобу, но не смог его отыскать. Весь во власти мрачных предчувствий, он отправился по следам шарабана, что было вовсе не трудно, так как земля оставалась влажной и прекрасно сохранила отпечатки колес. Таким образом он добрался до расщелины у старого Кастильона и спустился в нее, уверенный, что найдет там тело своего хозяина. Но обнаружил только пустой мешок, который, может быть, еще недавно содержал тело Старого Боба. Вальтер только что вернулся и требует возвратить ему хозяина, угрожая, в противном случае, обвинить Робера Дарзака в убийстве.

Это сообщение повергло нас в ужасное состояние. К общему удивлению, первой овладела собой именно госпожа Эдит. Пообещав найти Старого Боба живым и невредимым, она несколькими словами успокоила Вальтера и отпустила его. Затем она повернулась к Рультабилю.

— В вашем распоряжении двадцать четыре часа, сударь, — сказала госпожа Эдит, — чтобы вернуть Старого Боба.

— Спасибо, — ответил Рультабиль, — однако, если он не вернется, то это будет означать, что я прав.

— Но где же он может быть? — воскликнула госпожа Эдит.

— Этого я не могу вам сказать, поскольку в настоящее время в мешке его нет.

Госпожа Эдит бросила на Рультабиля уничтожающий взгляд и покинула нас в сопровождении мужа. Тотчас же Робер Дарзак высказал нам свое удивление по поводу только что разыгравшейся сцены. Он бросил мешок вместе с Ларсаном в пропасть, а мешок возвратился пустым!

— Ларсан не умер, — сказал Рультабиль, — будьте в этом уверены. Никогда еще положение не было таким угрожающим, а между тем, мне надо уехать. Я не могу терять ни минуты! Через двадцать четыре часа я вернусь. Но поклянитесь мне, поклянитесь мне оба, что не покинете замок. Поклянитесь, господин Дарзак, что вы будете охранять вашу жену и не выпустите ее из замка, даже если потребуется применить силу. И потом, жить в Четырехугольной башне вам больше не следует. На этаже, где расположился господин Станжерсон, имеются две свободные комнаты. Вам необходимо занять их. Сэнклер, проследите, пожалуйста, за этим переселением. После моего отъезда вы не должны больше появляться в Четырехугольной башне. До свидания! Дайте мне поцеловать вас, всех троих, па прощание.

И он сжал нас в своих объятиях. Вначале господина Дарзака, затем меня, и, наконец, он нежно обнял Даму в черном. На глазах у него выступили слезы. Поведение Рультабиля показалось мне непонятным, несмотря на всю серьезность обстановки. Увы! Каким понятным стало оно позднее!

XV. Вздохи ночи

Два часа ночи. Кажется, что весь замок погружен в сон. На земле и на небесах царит полная тишина. С горячим лицом и ледяным сердцем я подошел к окну моей комнаты. Море испустило свой последний вздох, и тут же на безоблачном небе появилась луна. Тучи не закрывали больше ночное светило. И вдруг среди глубокого сна, в который погрузился окружавший меня мир, я услышал знакомые слова литовской баллады:

«Но взгляд напрасно искал прекрасную незнакомку. Она окуталась волной, и больше о ней никто ничего не знает».

Эти слова донеслись до меня ясно и четко в неподвижной тишине ночи. Но кто произнес их? Ее губы ему, или его губы ей? Или это просто галлюцинация, мое воспоминание? И зачем только этот князь, этот владелец черноземных земель явился на Лазурный Берег со своими литовскими балладами? И почему его образ и его пение преследуют меня?

Как она может терпеть рядом с собой этого человека? Он же просто смешон со своими нежными глазами, длинными темными ресницами и литовскими песнями. Но я тоже хорош! Веду себя как ревнивый школяр. Нет, просто я хочу убедиться, что меня занимает не интерес госпожи Эдит к этому князю, а мысль совсем о другом человеке. И князь, и Ларсан приходят мне на ум одновременно. Князя не видели в замке с того дня, когда он был нам представлен за завтраком.

Вечер, последовавший за отъездом Рультабиля, не принес новостей. Ни о нем, ни о Старом Бобе ничего не было слышно. Госпожа Эдит, опросив слуг и посетив комнаты и кабинет Старого Боба, заперлась у себя. Взглянуть на помещение Дарзаков она не пожелала.

— Это дело правосудия, — сказала она.

Артур Ранс около часа прогуливался вдоль западной стены и, казалось, чего-то ожидал. Со мной никто не разговаривал. Дарзаки из башни «Волчица» не выходили. Каждый обедал у себя. Профессора Станжерсона также не было видно.

А сейчас в замке все спит. Но облака вновь начинают окружать луну. Но что это за тень? Или это тень лодки? Вот она отделилась от тени замка и скользит теперь по серебристым водам. Чей это силуэт гордо высится на носу, тогда как другой склонился над веслами? Это же ты, Федор Федорович! Вот тайна, которую куда легче разгадать, чем загадку Четырехугольной башни. Полагаю, что госпоже Эдит это не составит никакого труда.

О, лицемерная ночь! Все кажется спящим, но никто не спит. Кто может похвастаться тем, что способен уснуть в замке Геркулес этой ночью? Вы думаете, заснула госпожа Эдит? А господин и госпожа Дарзак? Разве они способны забыться сном! А почему спит этой ночью профессор Станжерсон, страдающий постоянной бессонницей после событий в Гландье? А я сам, разве я сплю?

Я вышел из комнаты и спустился во двор. Мои торопливые шаги привели меня к Круглой башне как раз вовремя, чтобы увидеть, как лодка князя Галича причаливает к берегу у Вавилонских садов. Он выскочил на пляж, а за ним, сложив весла, вышел и его слуга Иван. Через несколько секунд они скрылись в тени старых пальм и гигантских эвкалиптов.

Я обошел двор Карла Смелого и с бьющимся сердцем направился в первый двор. Плиты под аркой звучно повторили мои одинокие шаги, и мне показалось, что у полуразрушенных сводов часовни затаился чей-то силуэт. Я остановился в тени арки садовника и нащупал в кармане свой револьвер. Силуэт не двигался. Принадлежит ли он человеку? Я бесшумно проскользнул за душистой цветочной изгородью ближе к часовне, а силуэт, должно быть успокоенный тишиной, пошевелился. Это Дама в черном, но луна сделала ее тень совершенно белой. И вдруг, как по волшебству, она исчезает. Я продолжаю приближаться к часовне и, по мере того как расстояние между нами уменьшается, начинаю слышать вздохи, прерываемые слезами. Она плачет! Но одна ли она? Быть может, нынешней тревожной ночью ей захотелось помолиться здесь, у этой разрушенной часовни, окруженной благоухающими цветами? Тут я заметил возле Дамы в черном еще один силуэт и узнал Робера Дарзака. С того места, где я теперь находился, их голоса доносились до меня достаточно ясно. Пусть это нескромно, но услышать их разговор я считал своим долгом. Теперь я уже не думал о госпоже Эдит и князе Галиче. Все мои мысли были заняты Ларсаном. Почему? Из-за Ларсана я хотел узнать, что они скажут друг другу.

Я понял, что Матильда тайком спустилась из башни, чтобы немного отвлечься в саду от своих мрачных мыслей, но Робер Дарзак последовал за ней. Дама в черном плакала. Она взяла мужа за руку и говорила ему сквозь слезы:

— Я знаю, знаю, как вы страдаете. И не говорите мне ничего больше. Когда я вижу, как вы изменились, как вы несчастны, я обвиняю себя в вашем горе. Не говорите мне, что я не люблю вас больше. Я еще полюблю вас вновь, Робер, обещаю вам это.

Она замолчала, молчал и Робер Дарзак.

— Да, обещаю вам это, — повторила убежденно Матильда и ушла, еще раз пожав ему руку.

Меня она не заметила, хотя и прошла совсем рядом, едва не задев платьем. Господин Дарзак остался на месте. Он посмотрел ей вслед и произнес громко и яростно, удивив меня своим тоном:

— Что ж, надо быть счастливым! Надо!

Вероятно, подошло к концу и его терпение. Прежде чем уйти, он погрозил кулаком небу и зловещей судьбе, взбунтовавшись против рока и призывая Даму в черном одуматься, кинуться ему на грудь и признать в нем своего властелина.

Едва он сделал этот жест, как мысли мои прояснились. Мысли, витавшие вокруг Ларсана, остановились на Дарзаке. Я очень хорошо это помню. Начиная с этой минуты, начиная с этого жеста алчности, я осмелился подумать то, что столько раз твердил себе о других, о всех других: «А если это Ларсан?»

Я был настолько взволнован, что, увидев, как он направляется в мою сторону, не удержался и попробовал скрыться. Но это лишь обнаружило мое присутствие. Робер Дарзак остановился и, узнав меня, сказал, пожимая мне руку:

— Вы были здесь, Сэнклер? И вам не спится? Мы все бодрствуем, мой друг. Вы, конечно, все слышали. Видите, как все это тяжело. Мне кажется, я больше не выдержу. Мы были на пороге счастья, она уже начала забывать свою ужасную участь, как вдруг тот, другой, появился вновь. И все было кончено. У нее уже не осталось сил для любви. Она дрогнула под ударами судьбы, смирившись и решив, что на нее наложено вечное проклятье. Понадобилось пережить ужасную драму минувшей ночи, чтобы поверить, будто эта женщина действительно когда-то меня любила. Да, в какой-то момент она испугалась за меня, и я, увы, совершил ради нее убийство. Но теперь ее вновь охватило полное безразличие и интересуют только прогулки с отцом. Если ее вообще еще что-нибудь интересует.

Он вздохнул так печально и искренне, что моя ужасная мысль сразу растаяла. Я думал теперь только о том, что он сказал, о трагедии этого человека, окончательно потерявшего любимую жену именно в тот момент, когда она обрела наконец своего сына, о существовании которого Робер Дарзак все еще не догадывался. И действительно, он не понимал поведения Дамы в черном, не понимал той легкости, с которой она от него отдалялась. Эту ужасную метаморфозу он объяснял всего лишь укорами совести и любовью дочери профессора Станжерсона к своему отцу.

— Что мне дало это убийство? — продолжал Робер Дарзак. — Почему я его совершил? Зачем мне предписано, как преступнику, это ужасное молчание, если она не желает вознаградить меня своей любовью? Вы думаете, Матильда опасается за меня, предвидя следствие и новый суд? Увы, Сэнклер, нет! Она всего лишь боится, что новый скандал погубит ее отца. Ее отец! Вечно ее отец! А я для нее не существую. Я ждал эту женщину двадцать лет, и в тот момент, когда мне наконец показалось, что мы близки к счастью, ее отец похищает ее у меня.

«Ее отец и ее ребенок», — добавил я про себя.

Он сел на один из камней, вывалившихся из часовни, и продолжал говорить, как будто убеждая самого себя:

— Но я вырву ее из этих стен. Я больше не могу видеть, как она ходит здесь под руку с отцом и не обращает на меня никакого внимания.

Пока он все это говорил, я оживлял в своей памяти печальные силуэты дочери и отца, бродивших с наступлением сумерек туда и обратно в огромной тени Северной башни, удлиненной отсветами заката. В моем представлении они были не меньше наказаны небом, чем несчастный Эдип и несчастная Антигона, влачившие некогда по свету свой груз сверхчеловеческого несчастья.

И вдруг, я даже не в состоянии сказать почему, вероятно, из-за какого-нибудь жеста или движения господина Дарзака, ужасная мысль снова проснулась во мне.

— Как могло произойти, что мешок оказался пустым? — спросил я неожиданно.

Он ничуть не смутился и ответил:

— Вероятно, Рультабиль объяснит нам и это.

Затем он еще раз пожал мне руку и удалился.

Я видел, как он уходит, и чувствовал, что схожу с ума.

XVI. Открытие «Австралии»

Луна освещала его лицо. Темные стекла очков перестали скрывать этот блуждающий взгляд, а спина, уставшая сгибаться за долгие часы притворства, может теперь выпрямиться и позволить крупному телу Ларсана отдохнуть. Что ж, пусть выпрямляется. Я незаметно слежу за ним, укрывшись в тени одной из скульптур, и ни одно движение этого человека теперь от меня не ускользнет.

Ты ли это, Дарзак? Или это твой призрак? Или это тень Ларсана вернулась из царства мертвых?

Я схожу с ума. Действительно, мы все нуждаемся в жалости, потому что сошли с ума. Мы видим Ларсана повсюду. Быть может, вчера, или позавчера, или в другой день Дарзак смотрел на меня, Сэнклера, и думал: «А что, если это Ларсан?» Вчера или позавчера! Я говорю так, будто наше затворничество в этом замке длится уже годы, а прошло всего лишь четыре дня. Мы прибыли сюда вечером 8 апреля.

Никогда еще мое сердце не билось так сильно, как в тот момент, когда я начинал подозревать кого-нибудь из окружающих. Странное чувство! Вместо того, чтобы в испуге отступить от пропасти, куда его сталкивает подобная невероятная гипотеза, мой разум, напротив, увлекался и прельщался ею. Я не могу оторваться от тени Дарзака, я нахожу сходство в позе, в жестах, сзади, в профиль, а затем и анфас. Так — он снова походит на Ларсана. Да, но вот так — это же вылитый Робер.

А почему эта мысль пришла мне в голову только сегодня ночью? Она должна была мелькнуть у нас в самом начале!

Разве, начиная с Тайны Желтой комнаты, тень Ларсана не смешивалась постоянно с силуэтом Дарзака? Разве Дарзак, пришедший за ответом мадемуазель Станжерсон в сороковое почтовое отделение, не был Ларсаном? Разве этот гений перевоплощения не оборачивался Дарзаком настолько успешно, что ему едва не удалось заставить жениха мадемуазель Станжерсон расплачиваться за свои преступления?

Без сомнения, и все же, приказывая сердцу замолчать и выслушать доводы разума, я чувствую, что моя гипотеза просто безумна.

Безумна? Но почему? Вот тень с длинными ногами передвигается подобно Ларсану. Да, но у нее же плечи Дарзака.

Безумна, думаю я, потому что если это Ларсан, то ему необходимо постоянно держаться в тени, в отдалении, как в драме Гландье. Но здесь? Мы же касаемся этого человека! Мы же живем с ним рядом!

Во-первых, он редко находится среди нас. Почти всегда он запирается в своей комнате или склоняется над бесполезным рисунком, изображающим башню Карла Смелого. Рисовать — вот уж действительно прекрасный предлог, чтобы не видели вашего лица или чтобы отвечать на вопросы, не поднимая головы.

Но ведь он не только рисует. Однако, появляясь на людях, этот человек постоянно, кроме сегодняшнего вечера, надевает очки с темными стеклами. Несчастный случай в лаборатории пришелся весьма кстати. Я часто думал о том, какую неоценимую услугу эта маленькая взорвавшаяся лампа оказала бы Ларсану, вздумай он занять место Дарзака. Он мог бы совершенно естественно избегать яркого света из-за слабого зрения. Раньше мадемуазель Станжерсон и Рультабиль всегда старались находить темные уголки, где бы глаза Робера Дарзака не страдали от освещения. А с тех пор, как мы прибыли сюда, он все время в тени. Итак, мы видели его не часто и всегда в тени. Маленький зал военных советов очень темный. В «Волчице» сумрачно. Из двух комнат Четырехугольной башки он выбрал именно ту, которая всегда погружена в полутьму.

И все-таки Рультабиля не так-то просто обмануть. Пусть даже всего в течение трех дней. Однако, как говорит сам Жозеф, Ларсан родился раньше Рультабиля, поскольку он является его отцом.

Я вспомнил первый жест Дарзака, когда, встретив нас в Канне, он вошел в наше купе. Он опустил занавеску! Всегда в тени.

Силуэт у западной стены повернулся в мою сторону. Я вижу лицо этого человека без очков и абсолютно недвижимым, как будто он приготовился фотографироваться. Да, это Робер Дарзак. Это несомненно Робер Дарзак!

Он снова уходит. Чего-то явно не хватает в походке Дарзака, чтобы признать ее походкой Ларсана. Но чего?

Рультабиль увидел бы все, потому что он размышляет больше, чем смотрит. Правда, в этот раз ему и вовсе некогда было смотреть.

Не забудем, что Дарзак провел три месяца на юге. Три месяца, в течение которых мы его не видели. Он уехал больным, а вернулся здоровым. Нечего удивляться, что его лицо несколько изменилось.

И свадьба произошла практически тотчас же. С тех пор минула всего неделя! А Ларсан безусловно может выдержать этот срок.

Человек впереди (Дарзак? Ларсан?) направился в мою сторону. Видит ли он меня? Я съеживаюсь в своем укрытии.

Три месяца отсутствия, в течении которых Ларсан мог изучить все жесты и движения Дарзака. Затем Дарзака уничтожают, занимают его место и увозят его жену. Дело сделано!

Голос? Но что может быть легче, чем подражать наречию южанина? Чуть больше или чуть меньше акцента — вот и все. Мне казалось, что сегодняшний Дарзак говорит с большим акцентом, чем Дарзак до свадьбы.

Вот он почти рядом со мной и проходит мимо, не замечая меня.

Это Ларсан! Я уверен, что это Ларсан!

Но вот он останавливается на мгновение, смотрит в растерянности и смущении на все эти уснувшие предметы вокруг себя, среди которых он так одинок, и стонет, как несчастный, несчастный человек, каким он и является на самом деле.

Это Дарзак!

Затем он уходит, а я остаюсь на месте, потрясенный тем, что осмелился предположить…

Сколько времени я оставался в подобной прострации? Час? Или два? Поднявшись, я почувствовал сильную усталость. В результате моих ошеломляющих гипотез я дошел до того, что спрашивал себя, не мог ли случайно (хорошенькое «случайно»!), не мог ли Ларсан, находившийся в мешке из-под картофеля, заменить Дарзака, который вез его в английском шарабане, запряженном Тоби, к пропасти Кастильона?

Честное слово! Я вообразил себе, что тело, бьющееся в предсмертной агонии, внезапно приходит в себя и просит господина Дарзака занять его место. Все это было весьма недалеко от моих остальных абсурдных предположений. Но тут я вспомнил о своей краткой беседе с Дарзаком при выходе из Четырехугольной башни, где выяснялись обстоятельства появления Лишнего тела. В тот момент я задал ему несколько вопросов о князе Галиче, чей нелепый образ не переставая меня преследовал. Он немедленно ответил на них, сославшись при этом на разговор, состоявшийся между нами накануне. Так как этого разговора никто слышать не мог, то, без сомнения, Дарзак, так занимавший меня сегодня, был тем же Дарзаком, который разговаривал со мной вчера. Как ни бессмысленно выглядела мысль об этой подмене, меня все-таки можно было простить. Причиной этой мысли отчасти был сам Рультабиль, постоянно твердивший мне о своем отце, как о гении перевоплощений. И я вернулся к единственной возможной гипотезе — возможной для Ларсана, занявшего место Дарзака, — к подмене в момент свадьбы, когда жених мадемуазель Станжерсон возвратился в Париж после трехмесячного пребывания на юге.

Я вновь вспомнил его входящим в церковь Святого Николая, которую он выбрал для свадьбы, может быть, именно потому, что это самая угрюмая церковь в Париже.

«До каких только нелепостей можно дойти! — говорил я себе, пробираясь потихоньку в свою одинокую комнатку в Новом замке. — Рультабиль совершенно правильно полагал, что, если бы Ларсан занял место Дарзака, то ему достаточно было просто увести свою прекрасную добычу, а не показываться Матильде под видом Ларсана, не являться с ней в замок Геркулес к добрым знакомым и возможным защитникам, и уж, конечно, не красоваться в лодке у Тулио, демонстрируя образ Русселя-Бальмейера на всю округу. В этот момент Матильда, еще принадлежавшая своему мужу, ускользнула от него окончательно. Появление Ларсана похищало Матильду у Дарзака, следовательно, Дарзак не может быть Ларсаном».

Моя бедная голова просто раскалывалась от всех этих мыслей. Это ослепительная луна там, наверху, поразила мой мозг. У меня лунный удар.

И потом, он же появился перед Артуром Рансом в парке Ментоны, когда Дарзак ехал поездом в Канн, чтобы встретиться с нами. Если Артур Ранс говорил правду, то я могу спокойно отправляться в постель. Да и зачем ему лгать? Он тоже любил некогда Даму в черном, и эта любовь не прошла до сих пор. Госпожа Эдит не глупа, она же все видит.

Пойдемте-ка лучше спать.

Я был еще под аркой садовника и собирался пройти во двор Карла Смелого, как вдруг послышался какой-то шум. Можно было предположить, что где-то открылась дверь — такой звук бывает, когда дерево скребет по железу. Я выглянул из-под арки и у дверей Нового замка заметил силуэт человека. Может быть, мне показалось? Я выхватил револьвер и бросился вперед, но ничего не увидел. Однако дверь Нового замка была закрыта, а я ясно помнил, что, уходя, оставил небольшую щель. Я буквально ощущал чье-то присутствие. Кто здесь мог быть? Конечно, если этот силуэт действительно существовал, а не являлся плодом моего воспаленного воображения. Он мог находиться только внутри замка, так как двор Карла Смелого был пуст. Осторожно толкнув дверь, я вошел и, не шевелясь, внимательно прислушивался около пяти минут. Никого. Должно быть, мне все-таки показалось. И все же я пробрался в свою комнату, не зажигая спичек и соблюдая полную тишину. В комнате я запер дверь и только тогда вздохнул с облегчением. Но видение продолжало меня тревожить. Не спалось. Появление этого силуэта и мысли о Дарзаке-Ларсане странным образом сливались в моем воспаленном мозгу.

«При ближайшей возможности я постараюсь убедиться, кто же это: Дарзак или Ларсан», — твердил я себе.

Да, но как это сделать? Потянуть за бородку? Если я ошибаюсь, он примет меня за сумасшедшего или, еще хуже, угадает мои мысли и тоже не слишком обрадуется. Ко всем несчастьям недоставало только, чтобы его принимали за Ларсана!

Вдруг, откинув одеяло, я сел на кровати.

— Австралия! — воскликнул я.

Мне вспомнился эпизод, который я уже упоминал в начале своего рассказа. Помните, как после несчастного случая в лаборатории я сопровождал Робера Дарзака к врачу. В кабинете окулиста мой подопечный принужден был снять пиджак, случайно приподняв при этом рукав рубашки. Пока оказывалась помощь, я с интересом рассматривал на сгибе локтя его правой руки широкое родимое пятно, удивительно напоминавшее географические контуры австралийского материка. И, больше того, под этим широким пятном имелось еще и маленькое пятнышко, расположенное примерно в том же месте, где на карте изображают землю, именуемую Тасманией. Вот это родимое пятно и пришло мне на ум бессонной ночью.

Едва я успел поздравить себя с обнаружением такого неопровержимого доказательства, обдумывая, как бы мне половчее взглянуть на это пятно, как за дверью послышался новый шум. Казалось, что под чьими-то медленными и осторожными шагами слегка поскрипывают ступени.

Затаив дыхание, я подошел к двери и прислушался, приложив ухо к замочной скважине. Ступени вновь заскрипели. Кто-то шел по лестнице, я в этом больше не сомневался. Кто-то, кто желал скрыть свое присутствие. Я вспомнил о силуэте, который заметил еще входя во двор Карла Смелого. Кто это мог быть и что ему надо на лестнице? Поднимается он или спускается?

Снова тишина. Я воспользовался этим, чтобы быстро надеть брюки, и, вооружившись револьвером, тихо открыл дверь своей комнаты. Затаив дыхание, я вышел на лестничную площадку и остановился.

Мне уже приходилось описывать плачевное состояние, в котором находились внутренние помещения Нового замка. Мрачный свет луны проникал через высокие окна, находившиеся на каждой площадке, и четкими бледными квадратами высвечивал в черноте ночи всю лестничную клетку. Убожество замка, отдельными деталями выступавшее в этом призрачном свете, казалось еще более удручающим. Обломки лестничных перил, покореженные оконные решетки, ободранные стены, с которых там и сям еще свисали лохмотья обивки, все эти подробности, не слишком-то волновавшие меня днем, подействовали сейчас весьма странно. Мой воспаленный мозг, окруженный этими мрачными декорациями прошлого, оказался вполне подготовленным к появлению какого-нибудь привидения. Мне стало страшно и показалось, будто легкая тень скользнула у меня между пальцев, коснувшись моего тела.

Однако же любое привидение, безусловно, способно, прогуливаясь по старинному замку, не скрипеть при этом ступенями. Впрочем, они уже больше и не скрипели. И тут, склонившись над перилами, я увидел эту тень вновь. Но только теперь абсолютно отчетливо. Луна, осветив ее, заставила вспыхнуть как факел. Я узнал Робера Дарзака!

Он спустился в первый этаж и пересекал вестибюль, подняв голову, как будто чувствовал на себе мой взгляд. Инстинктивно я отступил назад, затем занял свой наблюдательный пост вновь. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дарзак исчезает в коридоре ведущем к лестнице в другом конце здания. Что все это значит? Что делал Робер Дарзак ночью в Новом замке? Почему он пробирался с такими предосторожностями? Тысячи подозрений промелькнули у меня в мозгу, или, вернее, все мои мрачные мысли охватили меня с новой силой, и по следам Дарзака я бросился на поиски «Австралии».

Я оказался у коридора именно в тот момент, когда он, уже миновав его, начал с теми же предосторожностями подниматься по источенным временем ступеням противоположной лестницы. Притаившись в коридоре, я видел, как он остановился на первой площадке и толкнул какую-то дверь. Затем он исчез, быть может, оказался в тени или вошел в комнату. Я быстро вскарабкался по лестнице к этой двери, нашел ее запертой и, убежденный, что он находится там, трижды постучал. Сердце мое готово было выскочить из груди. Все эти комнаты заброшены и необитаемы. Что же понадобилось Роберу Дарзаку в одной из них этой ночью?

Прошло минуты две, показавшихся мне бесконечными, и так как никто не отвечал, а дверь не открывалась, то я постучал вновь. Наконец скрипнули петли, распахнулась дверь и Робер Дарзак, появившийся на пороге, спросил меня самым естественным образом:

— Это вы, Сэнклер? Что вам надо, мой друг?

— Хотел узнать, — сказал я, сжимая в кармане револьвер, и голос мой прервался, ибо в глубине души я испытывал страх, — хотел узнать: что вы здесь делаете? Здесь и в такой час?

Дарзак чиркнул спичкой, освещая комнату.

— Вы же видите, — ответил он, — собираюсь ложиться.

Он зажег свечу и поставил ее на стул, так как в этой запущенной комнате не было даже захудалого ночного столика. Стул да железная кровать в углу, которую, вероятно, принесли сюда днем, — вот и вся мебель.

— Я полагал, что сегодня вы, госпожа Дарзак и профессор Станжерсон ночуете в первом этаже «Волчицы».

— Помещение там маленькое, и я мог бы стеснить госпожу Дарзак, — усмехнулся бедняга. — Поэтому я попросил Бернье поставить для меня кровать здесь. И потом, мне безразлично, где устроиться на ночь, — я ведь все равно не сплю.

На минуту мы замолчали, и мне стало стыдно за мои нелепые подозрения. Раскаяние было столь велико, что я признался во всем: и в своих низких предположениях, и в том, как, заметив его таинственно бродящим ночью по замку, решил, что имею дело с Ларсаном, и отправился на поиски «Австралии». Я не скрыл от него также и то, что все свои надежды я возлагал именно на эту «Австралию».

Он выслушал меня с горькой улыбкой, спокойно закатал рукав, приблизил свою обнаженную руку к свече и показал родимое пятно, которое меня так занимало. Я отказался его разглядывать, но он заставил меня даже прикоснуться к нему.

— Вы можете спокойно его потереть, — сказал Робер Дарзак, — оно не сойдет.

Со слезами на глазах я просил у него прощения, но он еще заставил меня сильно потянуть его за бородку и убедиться, что она не останется в моей руке. Только после этого он отпустил меня спать, и я ушел, обозвав себя дураком.

XVII. Злоключения Старого Боба

Едва я проснулся, как мои мысли вновь обратились к Ларсану. Действительно, я не знал, что и думать. Был ли он ранен менее серьезно, чем мы предполагали? Что я говорю! Был ли он настолько мертв, как мы думали? Мог ли он самостоятельно выбраться из мешка, брошенного Дарзаком в пропасть Кастильона? Эта гипотеза, во всяком случае, не превосходила человеческих сил, тем более такого человека, как Ларсан. Вальтер нашел мешок в трех метрах от края обрыва на естественной площадке, о существовании которой Дарзак, конечно, не предполагал, бросая свой груз в пропасть.

Затем я вспомнил о Рультабиле. Что он делал все это время? Почему уехал? Как необходимо было сейчас его присутствие в форте Геркулес! Если он задержится, то между Рансами и Дарзаками может разыграться новая ссора. В этот момент постучался Бернье и передал мне записку от моего друга, которую какой-то мальчишка вручил дядюшке Жаку. Вот что писал Рультабиль:

«Вернусь сегодня утром. Будьте любезны подняться пораньше и отправляйтесь наловить мне к завтраку тех великолепных устриц, которые в изобилии водятся на скалах мыса Гарибальди. Не теряйте ни минуты. Заранее благодарен. С приветом, Рультабиль».

Эта записка заставила меня задуматься. По опыту я хорошо знал, что если казалось, будто Рультабиль занимается пустяками, значит, его активность направлена на самые серьезные вещи.

Я быстро оделся, запасся старым ножом, который мне одолжил Бернье, и отправился выполнять поручение моего друга. Выходя из северных ворот около семи часов утра, я встретил госпожу Эдит и сообщил ей о записке Рультабиля.

Бедняжка, измученная долгим отсутствием Старого Боба, нашла ее «внушающей беспокойство» и последовала за мной на ловлю устриц. По дороге она сообщила, что ее дядя и прежде не прочь был выкинуть какой-нибудь фокус, и что она все это время надеялась на его скорое возвращение. Но теперь ее мучает мысль об ужасной ошибке, в результате которой Старый Боб мог сделаться жертвой мести Дарзаков. Она пробормотала сквозь свои прекрасные зубки несколько нешуточных угроз по адресу Дамы в черном и прибавила, что ее терпения хватит только до полудня.

Мы начали добывать устриц для Рультабиля, причем оба сняли туфли и вошли в воду. Голые ножки госпожи Эдит, которые я увидел в море у мыса Гарибальди, гораздо более нежны, чем самые замечательные раковины. Они заставили меня позабыть даже об устрицах для Рультабиля, и он определенно остался бы без завтрака, но молодая женщина работала весьма прилежно и целеустремленно. Она шлепала по мелководью и, сгибаясь, пробиралась ножом под камни с порывистой грацией, которая делала ее невыразимо очаровательной. Вдруг мы одновременно выпрямились и прислушались. Со стороны скал доносились какие-то крики. У входа в грот с поэтическим названием Ромео и Джульетта группа людей жестами звала нас на помощь. Гонимые одним и тем же предчувствием, мы быстро достигли берега и узнали, что два рыбака, привлеченные стонами, обнаружили в одной из ям этого грота какого-то человека. Несчастный, должно быть, провалился туда по неосторожности и долгое время пролежал без сознания.

Мы не ошиблись. Вскоре из глубины расщелины извлекли Старого Боба в весьма плачевном состоянии. Его великолепный черный редингот был выпачкан, измят и разорван. Госпожа Эдит не могла удержаться от слез, особенно когда выяснилось, что у пострадавшего вывихнуты ключица и лодыжка. Бедняга был бледен, как умирающий.

К счастью, все это было не опасно. Через десять минут он уже лежал в своей постели под сводами Четырехугольной башни. Но, удивительное дело, этот упрямец наотрез отказался раздеться и не расставался со своим рединготом. Взволнованная госпожа Эдит осталась у его изголовья. Однако, когда прибыли врачи, Старый Боб потребовал, чтобы она немедленно удалилась из Четырехугольной башни, и приказал даже запереть дверь.

Эта неожиданная предосторожность весьма нас удивила. В ожидании новостей Дарзаки, Артур Ранс и я собрались во дворе Карла Смелого. Стоявший в стороне папаша Бернье хитро на меня поглядывал. Выйдя из башни, госпожа Эдит направилась к нам.

— Будем надеяться, — сказала она, — что все обойдется. Старый Боб еще крепок. Я заставила его все рассказать, и что же вы думаете? Этот старый шут собирался украсть череп у князя Галича. Ревность ученого! Мы все вместе посмеемся над ней, когда он поправится.

Дверь Четырехугольной башни приоткрылась, и на пороге появился бледный и взволнованный Вальтер — верный слуга Старого Боба.

— Ах, мадемуазель, — сказал он, — Старый Боб весь в крови. Он не хочет никому об этом говорить, но надо же его спасти.

Госпожа Эдит сразу исчезла в Четырехугольной башне, а мы все не решались даже двинуться с места. Вскоре она появилась вновь:

— Это ужасно! У него вся грудь разорвана.

Я предложил ей руку, чтобы она могла на нее опереться, так как, Артур Ранс совершенно неожиданно отошел от нас и прогуливался теперь по двору вдоль стены, заложив ладони за спину и посвистывая. Я искренне пытался утешить госпожу Эдит, чего нельзя сказать о Дарзаках.

Рультабиль появился в замке через час после этого происшествия. Я издали увидел его на берегу моря и побежал навстречу. Не успел я задать и первого вопроса, как он сразу же прервал меня и поинтересовался, хорош ли улов. Однако его инквизиторские приемы уже не могли меня обмануть. Что ж, хитрость за хитрость.

— Прекрасный улов, — ответил я, — удалось выудить Старого Боба.

Рультабиль вздрогнул и, пораженный, остановился, но я все еще полагал, что он притворяется.

— Полно, Рультабиль, — сказал я, — вы же прекрасно знали, куда направляете нас на ловлю своей запиской.

Рультабиль удивленно посмотрел на меня.

— Вы даже не понимаете сейчас значения своих слов, мой дорогой Сэнклер, — ответил он, — иначе бы я просто обиделся на вас за подобное обвинение.

— Какое обвинение? — не понял я.

— Вы полагаете, что я мог оставить Старого Боба в глубине грота, зная, что он умирает?

— Успокойтесь, старик и не думает умирать. Всего лишь вывих ноги и повреждение плеча — это не очень серьезно. Зато его побуждения стары как мир: он утверждает, что намеревался похитить череп у князя Галича.

— Какая глупая мысль! — усмехнулся Рультабиль. Он наклонился и посмотрел мне прямо в глаза. — И вы верите в эту историю? А других повреждений у него нет?

— Есть и другая рана, — ответил я, — но доктора считают ее неопасной. Какая-то царапина на груди.

— Царапина на груди! — воскликнул Рультабиль. — И что же это за царапина?

— Не знаю, я не видел ее. Старый Боб необычайно стыдлив и не пожелал снимать перед нами свой редингот, прикрывающий эту рану. Мы бы ничего и не подозревали, но о ней рассказал Вальтер, напуганный большой потерей крови.

В замке мы встретили поджидавшую нас госпожу Эдит.

— Мой дядя не подпускает меня к себе, — растерянно сказала она, — это непостижимо.

Я никогда еще не видел ее такой испуганной и растерянной.

— Сударыня, — ответил репортер, церемонно отвешивая нашей очаровательной хозяйке глубочайший поклон, — на свете нет ничего непостижимого, если даешь себе труд немного поразмышлять.

И он поздравил ее с тем, что она вновь обрела своего дядю в тот самый момент, когда окончательно сочла его погибшим. Госпожа Эдит, прекрасно осведомленная о предположениях Рультабиля, уже собиралась ответить достойным образом, но в этот момент появился князь Галич. Узнав про несчастный случай, он пришел осведомиться о здоровье Старого Боба. Госпожа Эдит успокоила его относительно авантюры своего неугомонного дядюшки и просила князя простить ее родственнику чрезмерную любовь к наиболее древним черепам человечества. Князь лишь вежливо улыбнулся, узнав, что Старый Боб собирался его обокрасть.

— Вы найдете свой череп в глубине грота, — сказала она, — куда он упал вместе с моим дядей. Старый Боб сам мне это сказал. Так что за свою коллекцию вы можете быть спокойны.

Князь расспросил ее о подробностях этой истории, которая, по всей видимости, весьма его занимала. Госпожа Эдит объяснила, что, по словам Старого Боба, он покинул форт Геркулес через сообщающийся с морем колодец. Едва она это произнесла, как я тотчас же вспомнил исследование воды на соленость, проведенное Рультабилем, и закрытую им крышку колодца. Ложь Старого Боба стала для меня очевидной. Для всех присутствующих, на мой взгляд, это также должно было быть абсолютно ясным, разумеется, пожелай они себе в этом признаться.

Госпожа Эдит сообщила также, что Тулио ждал Старого Боба в своей лодке внизу, возле устья колодца, и высадил его затем у пляжа перед гротом Ромео и Джульетты.

— Сколько окольных путей, когда можно было просто выйти через ворота, — не смог удержаться я от замечания.

Госпожа Эдит с упреком посмотрела на меня, и я пожалел, что выступил против нее так явно.

— Во всей этой истории, — заметил князь, — есть один довольно странный момент. Дело в том, что позавчера утром Палач моря приходил ко мне попрощаться перед отъездом в Венецию, откуда он родом. Тулио сел в поезд, который отправлялся около пяти часов вечера, в этом я абсолютно уверен. Как же он мог перевозить Старого Боба на следующую ночь в своей лодке? Во-первых, его здесь не было, а во-вторых, он продал эту самую лодку перед отъездом, решив сюда больше не возвращаться.

После некоторого молчания князь Галич продолжал:

— Все это не имеет большого значения, главное — чтобы ваш дядя поскорее оправился от ран. И кроме того, — добавил он с еще более очаровательной улыбкой, чем все предыдущие, — не поможете ли вы мне отыскать пропавший из грота камень? Признаки его я вам сейчас опишу: это острый камень, длиной около двадцати пяти сантиметров, причем одна из его сторон заточена в форме скребка. Короче говоря, это самый древний скребок человечества, который мне очень дорог. Узнайте, пожалуйста, у вашего дяди, куда он девался.

Госпожа Эдит немедленно пообещала князю предпринять все необходимое, чтобы драгоценный скребок не затерялся. Это обещание было дано с известным высокомерием, что мне очень понравилось. Князь попрощался и ушел, а мы, повернувшись, увидели Артура Ранса. Все это время он, вероятно, стоял неподалеку, слышал весь разговор и теперь размышлял о том, что услышал. По своему обыкновению, американец покусывал резной набалдашник трости, задумчиво насвистывал и смотрел на госпожу Эдит таким странным взглядом, что она, в конце концов, рассердилась.

— Я знаю, — сказала молодая женщина, — знаю, о чем вы думаете, и ничуть этому не удивляюсь. Во всяком случае, — добавила она, повернувшись к Рультабилю, — вы никогда не поймете, каким образом ОН оказался в шкафу в Четырехугольной башне.

— Сударыня, — сказал Рультабиль, глядя ей прямо в лицо, как будто желая загипнотизировать, — терпение и мужество! Если Бог мне поможет, то еще до вечера я объясню все, о чем вы меня спрашиваете.

XVIII. Полдень, или В царстве страха

Чуть позже мы сидели вместе с госпожой Эдит в зале башни «Волчица», и я пытался ее успокоить. Дрожащая и взволнованная, она прикрыла свои расширившиеся от ужаса глаза ладонями и прошептала:

— Я боюсь.

Я осторожно поинтересовался причиной этого страха.

— А разве вы не боитесь? — ответила она мне.

Я замолчал. Это была правда, я тоже боялся.

— Вы чувствуете, — снова заговорила она, — вокруг что-то происходит.

— Но где же?

— Вокруг нас. Боже мой, как я боюсь! И я так одинока.

Она встала и направилась к двери.

— Куда вы идете? — спросил я.

— Поищу кого-нибудь. Я не хочу оставаться одна.

— И кого же вы будете искать?

— Князя Галича.

— Вашего Федора Федоровича! — воскликнул я. — Зачем он вам? Ведь рядом я!

К сожалению, беспокойство госпожи Эдит все возрастало, несмотря на все мои усилия ее успокоить. Ужасное подозрение о перевоплощении Старого Боба смущало ее душу и путало мысли.

— Уйдем отсюда, — сказала она.

Мы вышли во двор. Часы показывали двенадцать, и все вокруг было залито немилосердными лучами солнца. Темных очков у нас с собой не было, а краски благоухающих вокруг цветов пламенели столь ярко, что мы были вынуждены прикрыть глаза руками. Однако кровавые отблески гигантских гераний успели поразить наши незащищенные зрачки. Немного привыкнув к этому буйству красок, мы двинулись вперед по раскаленному песку, держась за руки. Но наши руки были еще более раскалены, чем все, что нас окружало. Мы смотрели себе под ноги, чтобы не видеть бесконечного водного зеркала, и, может быть, еще для того, чтобы не замечать происходившего на ярком свету.

— Я боюсь, — повторила госпожа Эдит.

Я тоже боялся. Мой страх был подготовлен тайнами ночи, и теперь я боялся этого давящего и ослепляющего молчания полудня. Яркий свет, при котором совершается нечто таинственное, нечто ускользающее от вашего сознания, еще более грозен, чем сумерки. Полдень! Все отдыхает и все живет. Все смолкло и все звучит. Прислушайтесь к своим ушам: они резонируют, как морская раковина, звуками куда более таинственными, чем те, которые поднимаются от земли с наступлением вечера. Прикройте веки и загляните в свои глаза: в них вы увидите хоровод посеребренных видений, более пугающих, чем призраки ночи.

Я посмотрел на госпожу Эдит. Пот ледяными ручейками стекал по ее бледному лбу. Я начал дрожать, как и она, потому что, увы, ничего не могу для нее сделать. То, чему суждено произойти, — произойдет, и мы не способны ничто остановить или предвидеть.

Мы подошли к арке, выходящей во двор Карла Смелого. Ее свод на фоне яркого света образовал рельефную черную дугу. В глубине этого прохладного туннеля мы заметили Рультабиля и Робера Дарзака, повернувшихся к нам и застывших на пороге двора Карла Смелого как две белые статуи. Рультабиль держал в руке трость Артура Ранса. Не знаю почему, но это насторожило меня. Концом трости он что-то показал Роберу Дарзаку на своде арки, чего мы не могли разглядеть, а затем кивнул головой в нашу сторону. Их разговора мы также не слышали. Они походили на двух заговорщиков. Госпожа Эдит остановилась, но Рультабиль сделал нам знак подойти поближе.

— Чего он еще от меня хочет? — спросила госпожа Эдит — Честное слово, я очень боюсь. Пожалуй, я все расскажу своему дяде и посмотрю, что после этого произойдет.

Мы вошли под арку. Рультабиль и Робер Дарзак смотрели на нас, не шевелясь и не двигаясь нам навстречу.

— Что вы тут делаете? — спросил я голосом, который под толстыми сводами странно отозвался в моих ушах.

Выйдя во двор Карла Смелого, мы тоже повернулись лицом к арке и поняли наконец, что их так занимало. Верхнюю точку дуги украшало рельефное изображение герба младшей линии графов Мортола. Камень с гербом едва держался в кладке и грозил в любой момент обрушиться на головы проходящих. Рультабиль, заметивший эту опасность над нашими головами, поинтересовался у госпожи Эдит, не согласится ли она на временное удаление этого камня, с тем чтобы в дальнейшем укрепить его более надежно.

— Я уверен, — сказал он, — что стоит лишь дотронуться до герба концом трости — и он упадет.

Рультабиль протянул трость госпоже Эдит.

— Попробуйте сами, — предложил он, — вы повыше меня.

Однако все мы по очереди тщетно пытались дотянуться до камня. Он был расположен чересчур высоко, и я уже начал себя спрашивать, чем закончатся эти странные упражнения, как вдруг за моей спиной раздался страшный крик боли и ужаса. Пораженные, мы повернулись все разом. Ах, этот крик! Крик смерти, прозвучавший под полуденным солнцем, крик, который уже преследовал нас по ночам. Когда эти крики наконец прекратятся? Когда наконец эти ужасные звуки, услышанные мною впервые в ночной тиши замка Гландье, перестанут возвещать о новой жертве — жертве внезапного и таинственного преступления, коварного, как чума. Право же! Печальное шествие эпидемии даже более предсказуемо, чем эта сеющая смерть рука. Все четверо, дрожащие, с широко открытыми от ужаса глазами, вопрошали мы сверкающее солнечным светом пространство, еще вибрирующее от этого скорбного крика: кто же умер? Или кому предстоит умереть? Из чьих уст вырвался этот смертный стон? Можно было вообразить, что жалуется и стонет бесконечно прозрачный свет самого дня.

Испуганным больше всех казался Рультабиль. Я видел, как он сохранял хладнокровие в чрезвычайнейших и неожиданнейших обстоятельствах, превышающих человеческие силы. Я видел, как недавно подобный же вопль заставил его ринуться бесстрашным спасителем в опасную темноту ночи. Почему же сейчас под ярким солнцем он так дрожит? Вот он перед нами, робкий, как ребенок, которым он на самом деле и является, хотя и претендует постоянно на старшинство и главенство. Значит, он не предвидел этой минуты, этого мгновения смерти под полуденным солнцем?

Прибежал Маттони, проходивший в этот момент по двору и тоже все слышавший. Рультабиль жестом приковал его к месту здесь же у арки, как неподвижного часового, а сам направился навстречу стонам. Или, вернее, он направился к центру стонов, так как казалось, что они окружают нас и берут в кольцо.

Затаив дыхание, мы двинулись следом за ним, вытянув руки, как будто брели в темноте и боялись столкнуться с кем-то невидимым. Миновав тень эвкалипта, у самого ее края мы увидели распростертое в агонии тело.

Это Бернье!

Это хрипящий и задыхающийся Бернье пытается приподняться, но падает вновь. Его грудь залита кровью. Мы склонились над ним, и Бернье еще нашел в себе силы произнести перед смертью два слова: «Фредерик Ларсан!» Его голова откинулась назад. Фредерик Ларсан! Вечно Фредерик Ларсан! Он нигде и повсюду. Всегда он! Вот его почерк. Труп, и никого вокруг этого трупа. Так как единственный путь спасения от того места, где совершено убийство, ведет через арку, возле которой мы стояли, все четверо мгновенно повернулись, услышав крик умирающего, повернулись так быстро, что не могли не видеть смертельного удара. И мы ничего не увидели! Ничего, кроме яркого света. Движимые одним и тем же чувством, мы направились в открытые двери Четырехугольной башни и, не колеблясь, зашли в комнаты Старого Боба. Салон пуст. Мы прошли его и открыли дверь спальни. Старый Боб спокойно лежал на кровати со своей высокой шляпой на голове, а рядом с ним сидела матушка Бернье. Как они оба безмятежны! Но жена убитого увидела наши лица и вскрикнула в предчувствии ужасного несчастья. Она ничего не слышала! Она еще ничего не знала! Мы попытались ее удержать, но тщетно. Она выбежала из башни и тотчас заметила труп. И вот теперь под раскаленным солнцем полудня бедная вдова стонет над истекающим кровью мужем. Мы сняли с него рубашку и увидели рану пониже сердца. Рультабиль выпрямился с лицом, которое я у него уже видел, когда в Гландье он исследовал рану невероятного тела.

— Можно сказать, что это тот же удар ножом! Тот же удар. Но где же сам нож?

Мы поискали вокруг, но ничего не нашли. Конечно, человек, нанесший удар, мог унести нож с собой. Но что это за человек? И где он? Мы ничего не знаем. Вероятно, Бернье перед смертью узнал это и, быть может, именно от этого умер.

Фредерик Ларсан! Дрожащими губами мы повторяли эти два слова, произнесенные умирающим.

Вдруг на пороге арки появился князь Галич с газетой в руках. Он двинулся к нам, просматривая ее и чему-то усмехаясь. Госпожа Эдит бросилась вперед, вырвала из его рук газету и указала на тело Бернье.

— Только что убили этого человека, — сказала она, — позовите полицию.

Князь Галич посмотрел сперва на труп, потом на нас и, не произнеся ни слова, быстро ушел. Матушка Бернье продолжала рыдать. Рультабиль опустился на край колодца. Он, кажется, совсем обессилел.

— Что ж, — вполголоса сказал он госпоже Эдит, — пусть приходит полиция. Вы этого хотели, сударыня!

Но госпожа Эдит испепелила его взглядом своих темных глаз. В этот момент она ненавидела Рультабиля, заставившего ее усомниться в Старом Бобе. Разве Старый Боб не лежал в своей комнате под присмотром самой же матушки Бернье в то самое мгновение, когда убивали ее мужа?

Рультабиль устало посмотрел на крышку колодца, которая оставалась нетронутой, растянулся на ней, как на кровати, будто желал хоть немного отдохнуть, и спросил еще тише:

— Что же вы скажете полиции?

— Все!

Госпожа Эдит гневно произнесла это слово сквозь сжатые зубы. Рультабиль безнадежно покачал головой и закрыл глаза. Он показался мне разбитым и побежденным. Робер Дарзак тронул его за плечо и предложил обыскать Четырехугольную башню, башню Карла Смелого, Новый замок, короче говоря, все здания, расположенные в этом дворе, откуда никто не мог убежать и где, рассуждая логически, убийца должен был еще находиться. Репортер невесело покачал головой и отказался. Разве мы кого-нибудь найдем? Разве мы кого-нибудь нашли в Гландье, после исчезновения человека в Необъяснимой галерее? Нет! Ларсана не следует искать с открытыми глазами. Человека убили за нашей спиной, и все слышали, как он вскрикнул, сраженный смертельным ударом. Мы все сразу обернулись. И что же? Никто ничего не увидел, кроме дневного света. Чтобы увидеть — следует закрыть глаза, и Рультабиль на мгновение прикрыл их, но тут же открыл вновь, энергично выпрямился и поднял сжатые кулаки к небу.

— Это невозможно, — воскликнул он, — или в здравый смысл больше нельзя будет верить!

Внезапно он бросился на колени и на четвереньках принялся осматривать каждый камень возле колодца и вокруг каждого из нас, ползая вокруг матушки Бернье, которую тщетно пытались увести от тела ее мужа. Вот уж действительно был повод вспомнить о поросенке, разыскивающем себе пропитание в грязи. А мы столпились вокруг, глупо и с мрачным любопытством на него посматривая. Вдруг он поднялся, прихватив щепотку пыли, и подбросил ее в воздух с криком триумфа, как будто хотел воссоздать из этой пыли невидимый образ Ларсана. Какую новую победу он только что одержал над тайной? Что придало уверенность его взгляду и твердость голосу?

— Успокойтесь, — сказал он Роберу Дарзаку, — ничего не изменилось.

Затем он обратился к госпоже Эдит:

— Нам остается только встретить полицию, надеюсь, она не заставит себя ждать слишком долго.

— Да, пусть она наконец явится и всем займется. Пусть наконец что-нибудь обнаружит. Пусть будет, что будет! — ответила госпожа Эдит, беря меня под руку.

В этот момент у арки появился дядюшка Жак в сопровождении трех жандармов. Местный унтер-офицер с двумя своими людьми, оповещенный князем Галичем, поспешил явиться на место преступления.

— Здесь жандармы, — удивленно сказал дядюшка Жак, который еще ничего не знал, — они говорят, что в замке совершено преступление.

— Успокойтесь! — крикнул ему Рультабиль. И тихо добавил, когда дядюшка Жак подошел поближе: — Ничего не изменилось.

Но тут старик увидел наконец тело Бернье.

— Ничего, кроме нового трупа, — вздохнул он, — опять Ларсан!

— Это рок, — ответил Рультабиль.

Ларсан и рок — это одно и то же, но что значат слова: ничего не изменилось? Пожалуй, только то, что мы по-прежнему в ужасе и по-прежнему ничего не знаем.

Жандармы засуетились вокруг и что-то забормотали на непонятном жаргоне. Унтер-офицер сообщил нам, что он уже позвонил в трактир деревушки Гарибальди, в нескольких шагах отсюда, где как раз завтракал le delegato, то бишь окружной комиссар. Он и начнет следствие, которое затем продолжит судебный следователь, также уже оповещенный.

И вот появился le delegato. Он был очень доволен, хотя и не успел доесть свой завтрак. Преступление! Настоящее преступление! В замке Геркулес! С сияющим лицом и сверкающими глазами он приказал унтер-офицеру поставить одного из своих подчиненных у ворот замка и никого не выпускать. Затем он склонился над трупом. Жандарм увел матушку Бернье, которая продолжала стонать и причитать, а комиссар внимательно исследовал рану.

— Вот великолепный удар ножом, — сказал он на вполне приличном французском языке.

Этот человек был в восторге. Если бы он держал убийцу за руку, то, безусловно, пожал бы эту руку и принес свои поздравления. Комиссар принялся внимательно нас разглядывать, вероятно, желая отыскать убийцу, чтобы высказать ему свое восхищение.

— Как это случилось? — спросил он, поднимаясь и заранее предвкушая удовольствие от занимательного детективного рассказа, который ему предстоит выслушать. — Это невероятно, — добавил он, — просто невероятно! За пять лет моей работы комиссаром здесь еще никого не убивали. Господин судебный следователь…

Тут он замолчал, но мы вполне могли и сами закончить его фразу: «Господин судебный следователь будет очень доволен».

Отряхнув ладонью белую пыль с колен, комиссар промокнул вспотевший лоб и повторил: «Это невероятно!» — с таким сочным южным акцентом, что я даже позавидовал его ликованию. В этот Момент во дворе появилось новое лицо, в котором мы узнали доктора из Ментоны, пришедшего к Старому Бобу для перевязки.

— Ах, доктор, — обрадовался комиссар, — вы явились как нельзя более кстати. Исследуйте эту рану и скажите-ка нам, что вы думаете о подобном ударе ножом. Постарайтесь не изменять положение трупа до прибытия судебного следователя.

Доктор осмотрел рану и сообщил бездну всяких технических подробностей. Он не сомневался, что это действительно превосходный удар, направленный снизу вверх в область сердца, причем острие ножа, безусловно, пронзило желудочек.

Во время этой содержательной беседы между комиссаром и доктором Рультабиль не сводил глаз с госпожи Эдит, которая, как последнее прибежище, не выпускала мою руку. Ее взгляд избегал гипнотизирующих глаз Рультабиля, принуждавших к молчанию. А я чувствовал, что ей просто не терпится заговорить.

По просьбе комиссара мы все зашли в Четырехугольную башню и, расположившись в салоне Старого Боба, начали по очереди давать показания. Первой допрашивали матушку Бернье. Она заявила, что ничего не знает, так как сидела возле Старого Боба и ухаживала за раненым, когда мы все ввалились, как сумасшедшие. В спальне она находилась уже около часа, а ее муж оставался в привратницкой Четырехугольной башни и плел веревку.

Странная вещь, я почти не интересовался в этот момент тем, что говорилось и происходило на моих глазах. Гораздо больше занимало меня то, чего я не видел, но ожидал. Заговорит ли госпожа Эдит? Она отвернулась к открытому окну и смотрела в него не отрываясь. Один жандарм остался у трупа, лицо которого прикрыли платком. Как и я, госпожа Эдит почти не обращала внимания на происходившее в гостиной. Ее взгляд был устремлен на труп.

Восклицания комиссара резали слух. По мере наших объяснений его удивление все возрастало, и, в конце концов, он объявил преступление невозможным. Очередь дошла до госпожи Эдит. Она уже открыла рот, чтобы ответить на вопрос комиссара, но в этот момент спокойный голос Рультабиля перебил ее:

— Посмотрите-ка вон туда, в конец тени этого эвкалипта.

— И что же там находится, в конце этой тени? — спросил комиссар.

— Орудие преступления, — ответил Рультабиль.

Он выпрыгнул во двор из окна и подобрал среди прочих окровавленных булыжников какой-то острый и блестящий камень, а затем поднес его к нашим глазам. Мы узнали древнейший скребок человечества.

XIX. ГЛАВА, в которой Рультабиль приказывает закрыть железные ворота

Орудие убийства принадлежало князю Галичу, но мы не сомневались, что оно было украдено Старым Бобом, и никто еще не забыл, как перед смертью Бернье обвинил Ларсана. При взгляде на покрытый кровью Бернье древнейший скребок, образы Старого Боба и Ларсана вновь объединились в наших встревоженных умах. Госпожа Эдит сразу поняла, что отныне судьба Старого Боба находится в руках Рультабиля. Ему достаточно было рассказать комиссару о странных происшествиях, сопровождавших падение Старого Боба в гроте Ромео и Джульетты, перечислить причины, заставляющие предположить, что Старый Боб и Ларсан — это одно и тоже лицо, повторить, наконец, обвинение последней жертвы Ларсана, и все подозрения правосудия были бы направлены исключительно на покрытую париком голову старого археолога. Госпожа Эдит в глубине души не переставала верить, что Старый Боб, находившийся в замке, был действительно ее дядей. Но она прекрасно понимала и то, что смертоносным скребком невидимый Ларсан нагромоздил вокруг старика столько подозрений, что наказание за это преступление вполне могло пасть и на него. Госпожа Эдит опасалась за судьбу своего дяди и за свою собственную. Она дрожала от ужаса посреди всех этих козней, как насекомое, попавшее под сачок. Таинственный сачок, сотканный Ларсаном из невидимых нитей и накинутый им на старые стены замка Геркулес. Ей казалось, что, сделай она всего лишь одно движение, одно-единственное движение губами — и оба они безвозвратно погибнут. Ей казалось, что адское животное только и ждет этого движения, чтобы поглотить свои жертвы. Поэтому, уже приготовившись говорить, она промолчала, испугавшись, в свою очередь, что заговорит Рультабиль.

Позже она мне призналась, что в эти минуты ощущала чувство ужаса перед Ларсаном, и, может быть, даже большее, чем все мы. Сперва она лишь усмехалась, слушая разговоры об этом оборотне, затем заинтересовалась им в связи с делом Желтой комнаты. Ее забавляло бессилие правосудия и его неспособность объяснить бегство преступника. Потом драма в Четырехугольной башне увлекла ее своей невозможностью объяснить его появление. Но здесь! Здесь, под полуденным солнцем, Ларсан совершил убийство прямо на наших глазах, в том месте, где никого не было, кроме ее самой, Робера Дарзака, Рультабиля, Сэнклера, Старого Боба и матушки Бернье, причем все находились достаточно далеко от привратника и не могли нанести ему смертельный удар. А Бернье обвинил Ларсана! Где же он притаился, этот Ларсан? В чьем теле? Она стояла под сводом, между Робером Дарзаком и мной, а Рультабиль находился перед нами, когда в тени эвкалипта, не менее чем в семи метрах от нас, раздался предсмертный крик. Матушка Бернье ухаживала за старым Бобом и никуда не отлучалась. Таким образом, никто из нас не мог расправиться с беднягой Бернье. На этот раз было непонятно не только, как ОН исчез и как появился. Неясным оставалось и то, каким образом ОН вообще здесь присутствовал. Да, теперь она тоже понимала, что бывают мгновения, когда, думая о Ларсане, можно потерять рассудок.

Никого и ничего вокруг трупа, кроме каменного ножа, украденного старым Бобом. Это было ужасно, и этого было достаточно, чтобы вообразить себе все, что угодно. Подтверждение своих мыслей она видела и в глазах тех, кто находился напротив нее: журналиста и Робера Дарзака.

Однако с первых же слов Рультабиля она поняла, что сейчас он тоже озабочен только тем, чтобы спасти Старого Боба от подозрений правосудия. Стоя между комиссаром и только что явившимся судебным следователем, Рультабиль продемонстрировал им древнейший скребок человечества и принялся рассуждать об этом таинственном деле. Так как было абсолютно точно установлено, что вблизи убитого находились только перечисленные мною люди, то Рультабиль с поразительным блеском и логикой доказал, что настоящим виновником, единственным виновником происшествия является сам убитый. Если четыре человека у арки и два в комнате Старого Боба все время находились на глазах друг друга в момент преступления, значит, все произошло по вине самого Бернье. Весьма заинтересованный этой версией, судебный следователь поинтересовался, не знает ли кто-нибудь из нас причин возможного самоубийства привратника. Рультабиль пояснил, что, по его мнению, в данных обстоятельствах можно предполагать только несчастный случай. Само орудие преступления, как он иронически назвал древнейший скребок, свидетельствовало именно о несчастном случае. Убийца, вероятно, позаботился бы о более совершенном оружии, чем нож троглодита. Да и самоубийца не станет использовать для подобной цели старый камень. Этот скребок, вероятно, заинтересовал Бернье своей странной формой, и привратник поднял его. Происшедшая затем трагедия очень просто объясняется тем, что Бернье поскользнулся и упал с этим камнем в руках. Причем упал так неудачно, что заостренный треугольник поразил его сердце.

Был вновь вызван доктор, повторно осмотрена рана, и, сравнив ее с роковым камнем, ответственные лица установили, что именно он и явился причиной смерти. Теперь до признания несчастного случая оставался один шаг. Судебному следователю и комиссару потребовалось шесть часов, чтобы сделать этот шаг. Шесть часов, в течение которых они допрашивали нас без устали и без результата.

После окончания допроса госпожа Эдит и я остались сидеть в салоне Старого Боба, откуда все вышли. Дверь в коридор была открыта, и до нас доносились причитания матушки Бернье над телом мужа, которое перенесли в привратницкую. Между этим телом и израненным Старым Бобом — израненным, надо признать, столь же необъяснимо — мы и сидели, полные ужаса, не зная, что нам суждено еще пережить. Вдруг госпожа Эдит взяла меня за руку.

— Не покидайте меня! — взмолилась она. — У меня никого не осталось, кроме вас. Я не знаю, где князь Галич, и не получала никаких известий от мужа, оставившего мне всего лишь краткую записку, что он отправляется на поиски Тулио. Это ужасно! Господин Ранс даже не знает еще, вероятно, о смерти Бернье. Нашел ли он Палача моря? Именно от Тулио я и ожидала всей правды. И ничего! Это ужасно!

С той минуты, как госпожа Эдит завладела моей рукой и сжала ее в своей, я оказался преданным этой женщине всей душой и сказал, что она может полностью на меня рассчитывать. Тихим голосом мы обменялись несколькими незабываемыми словами, в то время как мимо нас по двору скользили туда и обратно тени представителей правосудия, сопровождаемые Рультабилем и Робером Дарзаком. Окно оставалось открытым, и Рультабиль, проходя мимо, каждый раз бросал быстрый взгляд в нашу сторону.

— Он следит за нами, — сказала госпожа Эдит, — возможно, находясь здесь, мы мешаем ему и господину Дарзаку. Тем лучше, мы не оставим этого места, что бы ни случилось. Не правда ли, господин Сэнклер?

— Надо быть признательными Рультабилю, — осмелился возразить я, — за его вмешательство и за молчание относительно древнейшего скребка человечества. Если бы следователи узнали, что этот каменный кинжал находился у Старого Боба, то трудно сказать, чем бы все это кончилось. А если бы они вдобавок проведали, что сказал Бернье перед смертью, то версия о несчастном случае стала бы весьма проблематичной.

Последние слова я произнес с особым значением.

— О, — гневно ответила она, — я боюсь теперь только одного, да, я боюсь только одного…

— Чего же?

— Я боюсь, что он спас моего дядю лишь для того, чтобы окончательно его погубить.

— Как вы могли такое подумать? — воскликнул я, без особой, впрочем, уверенности.

— Мне кажется, что я прочитала это по глазам вашего друга. Но у меня нет полной уверенности, иначе бы я предпочла иметь дело с правосудием. Во всяком случае, надо быть готовой ко всему. Я буду защищать старика до конца! — убежденно произнесла она и показала мне маленький револьвер, который прятала в платье. — И почему только нет князя Галича?

— Опять князь Галич! — не удержался я.

— А вы готовы меня защищать? — спросила она, посмотрев мне в глаза испуганным взглядом.

— Готов.

— Против всего света?

Я колебался.

— Против всего света? — настойчиво повторила она.

— Да.

— И против вашего друга?

— Да, если это понадобится, — сказал я, вздыхая, и вытер рукой влажный от пота лоб.

— Хорошо, я вам верю. На несколько минут я оставлю вас одного, и вы будете охранять этот вход до моего возвращения.

Госпожа Эдит указала на дверь, за которой лежал Старый Боб, и убежала. Куда? Позже она мне в этом призналась: разумеется, на поиски князя Галича. О, женщины, женщины!

Не успела она скрыться под аркой, как в комнату вошли Рультабиль и Робер Дарзак, которые, оказывается, все слышали. Рультабиль не стал скрывать, что осведомлен о моей измене.

— Вот уж громкое слово, — ответил я. — Вы прекрасно знаете, Рультабиль, что я не имею обыкновения изменять кому бы то ни было. Однако госпожа Эдит достойна сожаления, а вы ее совсем не жалеете.

— Зато вы чересчур жалеете!

Я покраснел до корней волос и уже готов был вспылить, но Рультабиль жестом остановил меня:

— Прошу вас только об одном. Что бы ни произошло, что бы в дальнейшем ни случилось, вы больше не скажете ни единого слова ни мне, ни господину Дарзаку!

— Это будет очень легко, — ответил я оскорбленно и повернулся к нему спиной.

Мне показалось, что Рультабиль раскаивается и хочет как-то сгладить свою резкость, но в этот момент судебные чиновники, собираясь покинуть замок, пригласили всех нас. Следствие было закончено. После заявления врача они уже не сомневались, что произошел несчастный случай. Таким было и заключение. Дарзак и Рультабиль отправились их провожать, а я остался в комнате, ожидая госпожу Эдит. В нескольких шагах от меня, в привратницкой, матушка Бернье зажгла две свечи над телом своего мужа и с плачем читала молитвы по усопшему. Мрачные предчувствия вновь овладели моим сердцем. Вдруг в вечернем воздухе над своей головой я услышал какой-то шум, похожий на сильный удар гонга, и понял, что это захлопнулись железные ворота, закрытые по приказу Рультабиля.

Не прошло и минуты, как в комнату вбежала госпожа Эдит и в смятении бросилась ко мне, как к своему единственному прибежищу.

Затем появились господин Дарзак и Рультабиль под руку с Дамой в черном.

XX. ГЛАВА, в которой наглядно демонстрируется возможность появления лишнего тела

Рультабиль и Матильда вошли в Четырехугольную башню. Никогда еще походка моего друга не была столь торжественной. Она могла бы вызвать усмешку, но в этот трагический момент вызывала лишь беспокойство. Никогда еще ни один прокурор, облаченный в пурпурную мантию, не входил в зал суда, где его ожидал обвиняемый, с более угрожающим величием. Но я полагаю также, что и ни один судья никогда еще не был столь бледен.

Что касается Дамы в черном, то было видно, какие небывалые усилия она прилагала, чтобы скрыть чувство ужаса, сквозившее, несмотря ни на что, в ее взгляде и заставлявшее ее нервно сжимать руку сына. Робер Дарзак тоже был мрачен и решителен, как представитель правосудия. Но еще более увеличило всеобщее беспокойство появление во дворе Карла Смелого дядюшки Жака, Вальтера и Маттони. Все трое были вооружены и молча расположились перед дверью Четырехугольной башни, получив от Рультабиля категорический приказ не выпускать никого. Госпожа Эдит спросила преданных ей Маттони и Вальтера, что все это значит и против кого направлено, но, к моему великому удивлению, слуги ей не ответили. Тогда с решительным видом она встала перед входом к Старому Бобу и, раскинув руки, как бы желая преградить собой дверь, воскликнула хриплым голосом:

— Что вы будете делать? Вы собираетесь его убить?

— Нет, — глухо ответил Рультабиль, — мы собираемся ЕГО судить. А чтобы судьи не сделались палачами, мы оставим наше оружие и поклянемся, над телом Бернье, что каждый из нас безоружен.

Он увел нас в привратницкую, где матушка Бернье продолжала стонать у тела своего мужа. Там мы выложили все наши револьверы и произнесли клятву, которую требовал Рультабиль. Только госпожа Эдит не захотела расставаться с оружием, о котором, оказывается, Рультабиль прекрасно знал. Однако репортер в конце концов сумел ее убедить, что безоружной она будет чувствовать себя гораздо спокойнее, и забрал у нее револьвер.

Затем Рультабиль под руку с Дамой в черном вернулся в коридор, а мы последовали за ними. Но вместо того, чтобы, как все этого ожидали, направиться к гостиной Старого Боба, он подошел к двери в комнату Лишнего тела и, вынув специальный ключ, о котором я уже говорил, открыл ее.

Войдя в бывшую комнату господина Дарзака, мы с удивлением увидели на его письменном столе чертежную доску, акварель, над которой он трудился бок о бок со Старым Бобом в его кабинете под башней Карла Смелого, а также маленький стаканчик с красной краской и погруженную в него кисточку. Наконец на середине стола очень удобно расположился древнейший череп человечества, опираясь на свою окровавленную челюсть.

Пока мы с недоумением поглядывали на Рультабиля, он закрыл дверь на задвижку и взволнованно произнес:

— Садитесь же, господа, прошу вас.

Стулья стояли вокруг стола, и мы заняли места с возрастающим чувством тревоги и какого-то болезненного суеверия. Тайное предчувствие подсказывало нам, что эти обыкновенные предметы скрывали потрясающее объяснение одной из наиболее страшных драм. Череп посреди стола, казалось, смеялся над нами, как Старый Боб.

— Вы видите, — продолжал Рультабиль, — что имеется еще и свободный стул, а значит, одним стулом больше — одним телом меньше. Отсутствует господин Артур Ранс, но мы не можем больше его ждать.

— Возможно, он как раз и располагает доказательством невиновности Старого Боба, — сказала госпожа Эдит, которую все эти приготовления встревожили сильнее других. — Я прошу госпожу Дарзак присоединиться ко мне и уговорить этих господ ничего не предпринимать до возвращения моего мужа.

Она еще не закончила говорить, а Дама в черном еще не успела вмешаться, как вдруг в коридоре послышался сильный шум, стук в дверь и голос Артура Ранса, просивший его немедленно впустить.

— Я принес маленькую булавку с рубиновой головкой! — прокричал он.

Рультабиль открыл дверь.

— Наконец-то, — сказал он, — вот и вы!

Мне показалось, что Артур Ранс просто в отчаянии.

— Что здесь случилось? — встревоженно спросил он. — Новое несчастье? Когда я увидел запертые ворота и услышал затем молитвы по умершему, то подумал, что опоздал, и вы уже казнили Старого Боба.

Тем временем Рультабиль вновь закрыл дверь на задвижку.

— Старый Боб жив, а Бернье умер! Садитесь же, сударь, — вежливо предложил мой друг.

Артур Ранс, в свою очередь, с недоумением осмотрел чертежную доску, краску и череп.

— Кто же его убил? — спросил он растерянно.

Заметив наконец свою жену, господин Ранс пожал ей руку, но взгляд его не отрывался от Дамы в черном.

— Перед смертью Бернье обвинил Фредерика Ларсана, — ответил господин Дарзак.

— Вы хотите этим сказать, — перебил его Артур Ранс, — что он обвинил Старого Боба? Так знайте же — больше я этого не потерплю. Я так же усомнился было в личности нашего доброго дяди, но говорю же вам, что я принес маленькую булавку с рубиновой головкой!

Что он хотел доказать своей булавкой? Я вспомнил рассказ Эдит о том, как вечером, накануне появления Лишнего тела, Старый Боб вырвал эту булавку у нее из рук, когда она попыталась шутливо его уколоть. Но какая связь между этой булавкой и приключениями Старого Боба? Артур Ранс, не ожидая расспросов, сообщил, что эта булавка пропала одновременно со Старым Бобом и обнаружилась у Палача моря. Булавка скрепляла пачку банкнот, которыми Старый Боб оплатил Тулио его соучастие и молчание. Тулио перевез Старого Боба на своей лодке в грот Ромео и Джульетты и уплыл оттуда только утром, весьма обеспокоенным тем, что пассажир обратно так и не вышел.

— Человек, отдавший другому человеку на его лодке булавку с рубиновой головкой, — с триумфом закончил Артур Ранс, — не может быть одновременно тем человеком, которого засунули в мешок из-под картофеля в глубине Четырехугольной башни.

— Как вам пришла в голову мысль отправиться в Сан-Ремо? — спросила госпожа Эдит. — Вы знали, что Тулио находится именно там?

— Я получил анонимное письмо, сообщавшее мне его адрес.

— Письмо отправил вам я, — спокойно сказал Рультабиль и ледяным тоном добавил, — что ж, быстрое возвращение господина Ранса весьма кстати. Таким образом, за этим столом собрались все обитатели замка Геркулес, для которых моя предстоящая демонстрация возможности появления Лишнего тела может представлять интерес. Прошу вашего внимания!

Артур Ранс вновь его перебил:

— Что вы хотите этим сказать: все обитатели замка, для которых ваша демонстрация может быть интересна?

— Я имею в виду тех, — пояснил Рультабиль, — среди которых мы можем обнаружить Ларсана.

Дама в черном, не произнесшая еще ни одного слова, поднялась со своего места.

— Как? — сказала она едва слышно. — Значит, Ларсан находится среди нас?

— Я уверен в этом, — ответил Рультабиль.

Воцарилось тягостное молчание. Мы боялись даже посмотреть друг на друга.

Репортер продолжал своим ледяным тоном:

— Я уверен в этом, и эта мысль не должна особенно удивлять вас, так как она никогда вас и не покидала! Что касается остальных, то подобное ощущение появилось у всех нас в тот день, когда, как вы помните, мы завтракали в очках с темными стеклами на террасе башни Карла Смелого. Если исключить госпожу Эдит, то кто из нас не почувствовал тогда присутствия Ларсана?

— Этот вопрос может быть адресован также и господину Станжерсону, — тотчас вмешался Артур Ранс. — Если уж мы начали рассуждать подобным образом, то я не понимаю, почему отсутствует профессор Станжерсон, также завтракавший вместе со всеми.

— Господин Ранс! — воскликнула Дама в черном.

— Прошу прощения, — смутился Артур, — но Рультабиль не прав в своем обобщении, когда говорит о всех обитателях замка Геркулес.

— Профессор Станжерсон настолько далек от нас мысленно, — почтительно произнес Рультабиль, — что мне не нужно его присутствие. Хотя профессор Станжерсон и жил в замке Геркулес, но он никогда не был с нами и не участвовал в наших тревогах.

Мы едва осмеливались поднимать друг на друга глаза, и мысль, что Ларсан действительно находится среди нас, показалась мне настолько чудовищной, что, забыв о запрещении обращаться к Рультабилю, я напомнил ему:

— Но на этом завтраке присутствовал и еще один человек, которого я здесь не вижу.

Рультабиль сердито посмотрел на меня:

— Опять князь Галич! Я уже говорил вам, Сэнклер, какие дела интересуют князя на этой границе, и клянусь, что несчастья и печали дочери профессора Станжерсона его совершенно не занимают. Оставьте в покое князя Галича и его мирские заботы.

— Все это всего лишь ваши предположения, — заметил я недовольно.

— Вот именно, Сэнклер, и ваша болтовня мешает мне предполагать дальше.

Однако, увлекшись и забыв обещание, данное госпоже Эдит, защищать Старого Боба, я начал на него нападать, чтобы уличить Рультабиля в ошибке. Госпожа Эдит долго еще сердилась на меня за это.

— Старый Боб также присутствовал на завтраке, а вы исключаете его из своих предположений из-за рубиновой булавки. Если верить Старому Бобу, то эта булавка доказывает, что он присоединился к ожидавшему его со своей лодкой Тулио у выхода из устья, соединяющего колодец с морем. Но булавка не объясняет, каким образом Старый Боб мог воспользоваться этим устьем, если сам колодец мы нашли закрытым снаружи.

— Это вы, — сказал Рультабиль, устремив на меня строгий взгляд, — нашли колодец закрытым. Но я-то обнаружил его открытым! Послав вас за новостями к Маттони и дядюшке Жаку, я сбегал к колодцу и удостоверился, что он открыт. Вы этого не знали, так как, вернувшись, обнаружили меня на прежнем месте в башне Карла Смелого.

— И вы закрыли его! — воскликнул я удивленно. — Зачем вам это понадобилось? Кого вы хотели обмануть?

— Вас, сударь!

Он произнес эти слова с таким подавляющим презрением, что кровь бросилась мне в лицо. Я поднялся. Все глаза сразу же устремились на меня. И тут, вспомнив, с какой жестокостью Рультабиль обошелся со мной совсем недавно при господине Дарзаке, мне показалось, что эти глаза подозревали и обвиняли меня. Да, я почувствовал, как меня окружило всеобщее подозрение, будто я и есть Ларсан!

Я — Ларсан?

В свою очередь, я посмотрел в лицо каждому. Рультабиль не опустил своих глаз, встретив мой взгляд, полный протеста и возмущения. Гнев клокотал в моем сердце.

— Ах, так! — воскликнул я. — Надо с этим покончить. Если ты исключаешь Старого Боба и профессора Станжерсона, значит, остаемся только мы, запертые в этой комнате, и если Ларсан находится среди нас, то покажи же нам его, Рультабиль!

И я с бешенством повторил:

— Покажи его нам, покажи! Ты снова медлишь, как тогда на суде.

— Разве я не имел причин к промедлению на суде? — спокойно спросил он.

— Ты хочешь еще раз позволить ему скрыться?

— Нет, клянусь тебе, что на этот раз он не убежит!

Почему во время разговора со мной тон его голоса оставался угрожающим? Неужели он действительно верил, что Ларсан притаился во мне? Я встретился взглядом с Дамой в черном. Она смотрела на меня с ужасом.

— Рультабиль, — сказал я прерывающимся голосом, — не думаешь же ты… ты же не предполагаешь…

В этот момент совсем близко от Четырехугольной башни раздался выстрел. Мы все поднялись со своих мест, вспомнив приказ Рультабиля, отданный трем слугам, стрелять в каждого, кто попытается выйти из башни. Госпожа Эдит бросилась к двери, но Рультабиль успокоил ее одной фразой:

— Если будут стрелять в НЕГО, то выстрелят все трое, сударыня. Этот выстрел служит сигналом для меня. Я могу начинать.

И он вновь повернулся ко мне:

— Господин Сэнклер, вам следовало бы знать, что я никогда и никого не подозреваю без достаточных оснований. Я всегда опирался на свой здравый смысл. Это достаточно солидная опора, которая еще ни разу не подводила меня. И я предлагаю всем здесь присутствующим вместе со мной воспользоваться этой опорой. Садитесь же и постарайтесь внимательно наблюдать за моими действиями. Сейчас на этой бумаге я докажу вам материальную возможность появления Лишнего тела.

Затем, еще раз проверив, что задвижка в двери надежно закрыта, он возвратился к столу и взял циркуль.

— Я специально провожу этот опыт, — сказал он, — именно в том самом месте, где и появилось Лишнее тело. Он будет неопровержим.

Циркулем он измерил на рисунке Дарзака радиус круга, соответствующего башне Карла Смелого, и изобразил подобный же круг на листе белой бумаги, прикрепленной к чертежной доске. Когда круг был начерчен, Рультабиль отложил циркуль, взял маленький стаканчик и поинтересовался у Дарзака, знакома ли ему эта краска. Робер Дарзак, так же, как и все мы, ничего не понимавший в действиях молодого человека, ответил, что использовал эту краску для своего рисунка.

Добрая половина краски в глубине стаканчика высохла, но господин Дарзак полагал, что оставшегося количества будет вполне достаточно, чтобы придать рисунку тот же цвет, в который он раскрасил и план полуострова Геркулес.

— К ней не притрагивались, — сурово подтвердил Рультабиль, — количество этой краски увеличилось всего лишь на одну слезу. Впрочем, сейчас вы увидите, что лишняя слеза в этом стаканчике ничего не изменит и не испортит моего опыта.

С этими словами он обмакнул кисточку в краску и начал закрашивать пространство внутри круга, который ранее начертил. Рультабиль выполнял эту работу с той же удивившей меня ранее педантичностью. Казалось, что он и тогда и сейчас думал только о рисунке, несмотря на все окружавшие нас трагедии. Закончив, он посмотрел на часы.

— Видите, господа, — сказал он, — слой краски, покрывающий мой круг, не менее плотен, чем на рисунке господина Дарзака. И оттенок примерно тот же.

— Согласен, — ответил Робер Дарзак, — но что все это значит?

— Подождите, — сказал репортер. — Вы подтверждаете, что являетесь автором этого рисунка?

— Конечно, и я был весьма раздосадован, обнаружив его испорченным, когда вместе с вами вернулся в кабинет Старого Боба из Четырехугольной башни. Старый Боб все испачкал, бросив на сырую краску свой череп.

— Вот и добрались! — воскликнул Рультабиль.

Он взял со стола древнейший череп человечества, перевернул его и, показав Роберу Дарзаку красную челюсть, поинтересовался вновь:

— Вы действительно полагаете, что красная краска на черепе и на вашей акварели идентична?

— Черт возьми! В этом нет никакого сомнения. Череп еще лежал перевернутым на моем плане, когда мы вошли в башню Карла Смелого.

— И я того же мнения, — подтвердил репортер.

Затем он встал и с черепом в руке зашел в углубление стены, освещаемое через большое окно с решеткой, которое некогда служило бойницей для пушки. Робер Дарзак расположил здесь свой туалетный столик. Рультабиль чиркнул спичкой, зажег на маленьком столике спиртовку и установил на нее кастрюлю, заранее наполненную водой. Все это он проделал, не выпуская черепа из рук. Во время эти странных приготовлений мы не отводили глаз от Рультабиля. Никогда еще его поведение не казалось нам столь непонятным, загадочным, волнующим. Мы не понимали его и испытывали чувство страха, ощущая, как вокруг нас или среди нас кто-то боится гораздо больше, чем все остальные. Но кто же это? Может быть, тот, кто наиболее спокоен внешне? Однако наиболее спокойным был Рультабиль со своим черепом и кастрюлей.

Но почему мы все вдруг отшатнулись? Почему у господина Дарзака от удивления широко раскрылись глаза, а Дама в черном, Артур Ранс и я не смогли удержаться от возгласа? Одно и то же имя одновременно сорвалось с наших уст: Ларсан!

Где мы его увидели? Как мы обнаружили его, разглядывая Рультабиля? Ах, этот профиль в красноватом полумраке надвигающейся ночи, этот лоб в глубине амбразуры, подкрашенный кровавыми сумерками так же, как в утро преступления были подкрашены стены, облитые кровавой зарей. Ах, эта челюсть, жесткая и волевая, которую раньше смягчал и округлял дневной свет, но которая теперь, на фоне вечера, вырисовывалась угрожающе и безжалостно. Как он походил на Ларсана! Как в этот момент Рультабиль был похож на отца! Это же Ларсан!

Не подозревая о смятении своей матери, о смятении всех нас, Рультабиль вышел из амбразуры и направился к нам. Теперь это был опять Рультабиль. Мы все еще не могли успокоиться, а госпожа Эдит, никогда ранее не видевшая Ларсана, удивленно спросила меня:

— Что произошло?

Рультабиль остановился перед нами с кастрюлей теплой воды, салфеткой и черепом и принялся его отмывать. Краска быстро исчезла. Он попросил нас в этом убедиться и замер перед столиком, разглядывая свою акварель. Прошло минут десять, в течение которых по его просьбе мы хранили молчание. Чего он ждал?

Наконец, переложив череп в правую руку, Рультабиль привычным жестом игрока в шары принялся катать его по рисунку. Затем он вновь показал нам череп и предложил подтвердить, что на нем нет и следа красной краски.

— Краска на бумаге высохла, — сказал Рультабиль и вновь взглянул на часы. — Для этого понадобилось пятнадцать минут. Итак, одиннадцатого числа мы видели, как господин Дарзак вошел в Четырехугольную башню около пяти часов. По его словам, он закрыл за собой дверь своей комнаты на задвижку и вышел оттуда вместе с нами после шести часов вечера. Что касается Старого Боба, то он вошел в Круглую башню в шесть часов со своим черепом, абсолютно чистым и без всяких признаков краска. Каким же образом эта краска, сохнущая в течение пятнадцати минут, оставалась в тот день достаточно влажной еще целый час после того, как господин Дарзак вышел из Круглой башни? Ибо прошел именно час или даже немного больше до того момента, как Старый Боб, войдя в Круглую башню, в припадке гнева и ярости принялся катать череп по акварели.

Этому есть только одно объяснение, и я ручаюсь, что другого вы не найдете. Оно заключается в том, что господин Дарзак, который вошел в Четырехугольную башню около пяти часов, и которого никто не видел из нее выходящим, это вовсе не тот человек, который закончил рисовать в Круглой Башне незадолго до возвращения Старого Боба и которого мы с Сэнклером застали в этой комнате, не видя, как он сюда вошел. Вышли мы уже вместе. Одним словом, в пять часов сюда вошел не тот Робер Дарзак, который здесь и сейчас находится вместе с нами. Здравый смысл подсказывает, что у этого человека есть два воплощения!

Рультабиль посмотрел на Робера Дарзака, который, как и все мы, был поражен блестящими рассуждениями молодого репортера и его неожиданным выводом. Все, что говорил Рультабиль, было таким ясным. Ясным и ужасающим! Мы вновь были удивлены его исключительной логикой и последовательностью мышления.

— Значит, он смог проникнуть сюда, приняв мою внешность, и спрятаться в шкафу перед моим приходом! — воскликнул господин Дарзак. — Поэтому я и не заметил его, когда вернулся из Круглой башни, оставив свою акварель. Но почему Бернье открыл ему двери?

— Он решил, что имеет дело с вами, — ответил Рультабиль и взял руку Дамы в черном в свои руки, как бы желая придать ей мужества.

— Теперь понятно почему, подойдя к двери, мне достаточно было ее только толкнуть. Бернье полагал, что я нахожусь у себя.

— Совершенно верно, — подтвердил Рультабиль, — привратник открыл дверь первому воплощению Дарзака и не заботился о втором, потому что он его не видел. Вы, без сомнения, прошли в Четырехугольную башню в тот момент, когда мы с Бернье находились у стены и наблюдали за странной жестикуляцией Старого Боба, разговаривавшего возле Большой Бармы с госпожой Эдит и князем Галичем.

— Но каким образом, — продолжал господин Дарзак, — меня не заметила матушка Бернье из своей привратницкой? Почему не удивилась она, увидев второй раз входящего Робера Дарзака, хотя и не видела его выходящим из комнаты?

— Представьте себе, — ответил Рультабиль с грустной усмешкой, — что в тот момент, когда вы проходили, или, точнее, в тот момент, когда проходило второе воплощение Дарзака, матушка Бернье собирала в мешок картофель, который я перед этим рассыпал по полу.

— Тогда я могу поздравить себя с тем, что еще жив!

— Да, уж поздравьте себя, господин Дарзак, поздравьте. У вас есть все основания это сделать.

— Подумать только! Вернувшись к себе, я закрыл дверь на задвижку и спокойно уселся писать письмо, имея за спиной этого бандита. Он же мог прикончить меня, не встретив никакого сопротивления!

Рультабиль подошел к Роберу Дарзаку.

— Почему же он этого не сделал? — спросил журналист, глядя ему прямо в глаза.

— Вы прекрасно знаете, кого он ожидал, — ответил господин Дарзак и скорбно посмотрел на Даму в черном.

Стоя в этот момент напротив Робера Дарзака, Рультабиль положил ему обе руки на плечи.

— Господин Дарзак, — сказал он голосом, ставшим вновь ясным и мужественным, — мне необходимо сделать вам следующее признание. Когда я понял, как это Лишнее тело попало в башню, а вы и пальцем не пошевелили, чтобы вывести всех нас из заблуждения относительно этих пяти часов — ведь все, кроме меня, были убеждены, что вы вошли сюда именно в пять часов, — то что я был вправе предположить? Я мог подумать, что бандит это не тот человек, который вошел сюда в пять часов под видом Дарзака. И даже наоборот, я был вправе предположить, что тот Дарзак мог быть настоящим, а ложный Дарзак — это вы! Ах, мой дорогой, как я вас подозревал!

— Это безумие! — воскликнул господин Дарзак. — Если я неточно назвал время своего возвращения в Четырехугольную башню, то лишь потому, что этот час не остался в моей памяти, я просто не придал ему никакого значения.

— Таким образом, господин Дарзак, — продолжал Рультабиль, не обращая больше внимания на восклицания своего собеседника, на волнение Дамы в черном и на наш испуг, — таким образом, я мог бы предположить, что настоящий Дарзак уничтожен вами с помощью ничего не подозревающей госпожи Дарзак. Это предположение, всего лишь предположение. Я мог бы подумать, что вы — это Ларсан, а человек в мешке — это Дарзак. Ужасная мысль!

— Увы, — глухо ответил муж Матильды, — мы все здесь подозревали друг друга.

Рультабиль повернулся спиной к Роберу Дарзаку, засунул руки в карманы и попросил близкую к обмороку Даму в черном:

— Еще немного мужества, сударыня.

Затем он продолжал тем назидательным тоном, который был мне прекрасно известен, тоном учителя математики, дотошно доказывающего запутанную теорему:

— Видите ли, господин Дарзак, так как имелось два ваших воплощения, то я должен был их исследовать, чтобы разобраться, какое из них истинное, а какое скрывало Ларсана.

— Довольно, — возразил Дарзак, — вы же меня больше не подозреваете. Лучше немедленно объясните, кто здесь Ларсан! Я этого хочу! Я требую этого!

— Этого хотят все! И немедленно! — покинув свои места и окружив его, поддержали мы.

Наше терпение подошло к концу, так как вся эта сцена продолжалась достаточно долго. Матильда бросилась к своему сыну и закрыла его собой, как будто ему угрожала опасность.

— Пусть скажет, если ему это известно, — повторил Артур Ранс, — и надо кончать!

В этот момент новый ружейный выстрел раздался у двери Четырехугольной башни. Это подействовало на нас отрезвляюще, наш гнев спал, и мы вежливо — честное слово, вежливо — попросили Рультабиля положить конец этому двусмысленному положению. Действительно, в этот момент мы почти молили его, как будто каждый желал поскорее доказать другим и, может быть, даже самому себе, что он не Ларсан.

Вид Рультабиля, как только он услышал второй выстрел, резко изменился. Теперь все его существо, казалось, вибрировало от скрытой энергии. Оставив менторский тон, которым он с нами разговаривал, Рультабиль осторожно освободился от опеки своей матери и сказал, скрестив на груди руки:

— Видите ли, в подобном деле нельзя ничего упускать. Два воплощения Дарзака пришли, и два его воплощения ушли, причем, одно из них в мешке. Есть от чего потерять голову. И сейчас еще я не хотел бы наговорить глупостей. Пусть присутствующий здесь Дарзак подтвердит, что поводы для подозрений действительно существовали.

Как обидно, подумал я, что Рультабиль не поговорил со мной. Открыв «Австралию», он избавился бы от многих трудностей.

Стоя перед журналистом, господин Дарзак раздраженно воскликнул:

— Какие поводы? О чем вы говорите?

— Сейчас поймете, мой друг, — продолжал Рультабиль с величайшим спокойствием. — Исследуя возможность того, что вы являетесь подлинным Дарзаком, я говорил себе примерно следующее: «Если бы это был Ларсан, то уж кто-кто, а дочь профессора Станжерсона должна была это заметить». И вот, раздумывая над поведением той, которая, обвенчавшись с вами, стала госпожой Дарзак, я пришел к выводу, что все это время она подозревала в вас Ларсана.

Матильда, опустившаяся было на стул, нашла в себе силы подняться и испуганным жестом протестующе вскинуть руку. Лицо Робера Дарзака исказилось страданием. Он сел и вполголоса произнес:

— Неужели вы действительно могли так подумать, Матильда?

Его жена прикрыла глаза рукой и ничего не ответила.

Рультабиль с неумолимой и, по-моему, излишней жестокостью продолжал:

— Когда я теперь вспоминаю поведение госпожи Дарзак после вашего возвращения из Сан-Ремо, то нахожу в нем постоянное опасение, что ей не удастся скрыть тайного ужаса и постоянной тревоги. Дайте же мне закончить, господин Дарзак. Надо наконец объясниться. Необходимо прояснить ситуацию. По-моему, нет ничего более естественного, чем поведение мадемуазель Станжерсон. Быстрота, с которой она согласилась ускорить свадьбу, свидетельствует о ее желании окончательно прогнать муки своего рассудка. Ее глаза яснее всяких слов говорили: «Господи, почему я по-прежнему продолжаю видеть повсюду этого человека? Почему я подозреваю Ларсана даже в том, кто находится рядом со мной, кто ведет меня под венец, кто увозит меня!»

На вокзале, прощаясь, она уже взывала: «На помощь!» На помощь против нее самой, против ее мыслей. И, может быть, против вас, сударь? Но эти мысли она никому не осмеливалась высказать, не без основания опасаясь, что ей возразят.

Спокойно наклонившись к уху господина Дарзака, Рультабиль едва слышно произнес:

— Не сходите ли вы с ума? Эти слова прозвучали достаточно тихо, чтобы Матильда не догадалась о смысле сказанного, но мне все-таки удалось их расслышать.

— Теперь вы должны понять все, дорогой мой Дарзак, — продолжал Рультабиль, выпрямляясь. — И ту странную холодность, с которой она к вам относилась, и угрызения совести, заставлявшие ее по временам окружать вас самым нежным вниманием. Наконец, видя, как часто вы бываете печальным и мрачным, я предполагал, что вы и сами понимали состояние госпожи Дарзак. Чувствовали, что в глубине души она не расставалась с мыслью о Ларсане, когда смотрела на вас, обращалась к вам или просто молчала рядом с вами. И следовательно, — поймите меня, пожалуйста, правильно, — одного предположения о том, что дочь профессора Станжерсона сразу бы заметила подмену, было мне недостаточно, так как вопреки самой себе она все время ее замечала! Нет, мои подозрения были рассеяны совершенно другим обстоятельством.

— Их могла бы рассеять, — с иронией и отчаянием воскликнул Робер Дарзак, — простая мысль, что если я Ларсан, уже заполучивший мадемуазель Станжерсон, ставшую моей женой, то в моих же интересах убедить ее по-прежнему верить в смерть этого негодяя, а не воскрешать себя вновь! Разве не с того самого момента, как Ларсан опять появился на свет, я вновь потерял Матильду?

— Извините, сударь, извините, — возразил Рультабиль, страшно побледнев, — вы вновь рассуждаете неразумно. Здравый смысл подсказывает нам совсем другое. Если ваша жена верит или очень близка к тому, чтобы поверить, будто бы вы являетесь Ларсаном, то в ваших же интересах убедить ее, что Ларсан существует вне вас!

Услышав это, Дама в черном отступила к стене и, не отводя глаз, смотрела на Робера Дарзака, лицо которого стало суровым и напряженным. Все остальные были настолько поражены неожиданным поворотом рассуждений Рультабиля, что, затаив дыхание, ожидали продолжения, спрашивая себя, куда же оно может привести. Рультабиля все это ничуть не смутило.

— Итак, — сказал он, — если у вас была заинтересованность доказать, что Ларсан существует вне вас, то случай мог превратить эту заинтересованность в настоятельную необходимость. Вообразите, я говорю только вообразите себе, мой дорогой господин Дарзак, что вы действительно один раз воскресили Ларсана — один-единственный раз и помимо вашего желания — на глазах у дочери профессора Станжерсона. И вот вам уже необходимо воскрешать его опять и опять, доказывая вашей жене, что воскресший Ларсан — это не вы! Успокойтесь, господин Дарзак, умоляю вас. Я ведь уже говорил, что мои подозрения полностью рассеялись. Давайте же теперь доставим себе удовольствие и просто немного порассуждаем после стольких тревог, когда, казалось, и минуты не остается для рассуждений. Таким образом, вы видите, к чему я пришел, полагая реализованной гипотезу о Ларсане, скрывающемся под видом Дарзака. Это же простая математика, и вы, разумеется, знаете ее лучше меня. Вы, известный ученый! Итак, предположим, что вы — Ларсан. Что же в таком случае могло заставить вас в Бурге появиться перед вашей женой без грима? Факт этого появления неоспорим, он существует.

Робер Дарзак больше не перебивал его.

— Как вы утверждаете, — продолжал Рультабиль, — из-за этого появления были разрушены ваши надежды на счастье. Значит, такое воскрешение не было преднамеренным и могло произойти только случайно. Видите, как поворачивается все дело! Я долго раздумывал над происшествием в Бурге. Не пугайтесь, я просто продолжаю рассуждать. Ну вот, вы в Бурге, в ресторане, и полагаете, что Матильда, как она говорила, ожидает вас где-то за зданием вокзала. Окончив письмо, вы решили вернуться в купе и привести себя немного в порядок. Бросить, так сказать, взгляд мастера мистификаций на свой внешний вид.

«Еще несколько часов этой комедии, — думали вы, — и, переехав границу, в месте, где она окажется целиком в моей власти, я сброшу маску».

Ибо эта маска все-таки утомляет вас, и утомляет до такой степени, что, войдя в купе, вы позволили себе несколько минут отдыха. Еще бы, вы его заслужили! Вы освободились от фальшивой бороды и очков, и именно в этот момент открылась дверь купе… Ваша жена неожиданно увидела в зеркале лицо без бороды, лицо Ларсана, и с криком ужаса убежала. Ах, какая оплошность! Вы погибли, если Матильда немедленно не увидит Дарзака, своего мужа, в другом месте. Маска мгновенно восстановлена, и, выскочив через окно на противоположную сторону пути, вы добежали до ресторана раньше своей жены. Она увидела вас стоящим, потому что вы даже сесть еще не успели. Все спасено? Увы, нет. Ваши неприятности только начинаются, так как ее больше не покидает ужасная мысль, что вы одновременно и Дарзак, и Ларсан. Она взглянула на вас у перрона под газовым рожком и, вырвав руку, убежала в кабинет начальника вокзала. Вы быстро все поняли. Надо немедленно прогнать эту мысль. Вы выглянули из кабинета и тут же захлопнули дверь снова, сделав вид, что и вы, вы тоже, увидели Ларсана! Вы первый послали мне телеграмму, чтобы успокоить ее и обмануть нас, если она решится открыть нам свои подозрения. С этого момента все ваше поведение становится абсолютно понятным. Вы не могли отказаться от встречи с ее отцом — она уехала бы к нему без вас. И так как еще ничего не потеряно, вы решили все наверстать позднее. Во время дальнейшей поездки ваша жена попеременно колебалась между верой и страхом. Она отдала вам свой револьвер и подумала:

«Если это Дарзак — пусть он меня защитит, а если Ларсан, что ж, пусть он убьет меня, но только бы узнать правду».

В Красных скалах вы вновь почувствовали, как она от вас отдаляется, и, чтобы добиться сближения, решили опять показаться ей Ларсаном. Видите, мой дорогой господин Дарзак, как все хорошо укладывается у меня в мыслях. Даже ваше появление под видом Ларсана у парка в Ментоне, когда Робер Дарзак отправился в Канн, чтобы встретиться с нами, и то объясняется самым простым образом. В Ментон-Гараване вы сели на поезд, уходящий раньше того, которым ехали ваши спутники, а вышли на следующей станции в Ментоне. Там, перевоплотившись, вы появились в образе Ларсана перед вашими друзьями, пришедшими на прогулку в Ментону. Следующий поезд преспокойно доставил вас в Канн, где мы и встретились. Однако вас ждет разочарование. От Артура Ранса, также приехавшего встретить нас в Ниццу, вы узнали, что госпожа Дарзак на этот раз не заметила Ларсана, и ваш утренний фокус ничего не дал. Поэтому тем же вечером вы вновь объявились Ларсаном, на этот раз уже под самыми окнами Четырехугольной башни в лодке рыбака Тулио.

Видите, мой дорогой господин Дарзак, как вещи, с виду совершенно непостижимые, делаются вдруг простыми и понятными, если бы случайно мои подозрения подтвердились.

При этих словах, несмотря на то, что мне удалось не только прекрасно разглядеть «Австралию», но и дотронуться до нее, я вздрогнул и с состраданием посмотрел на Робера Дарзака. Так смотрят на беднягу, ставшего жертвой ужасной юридической ошибки. И остальные тоже не могли не содрогнуться, ибо аргументы Рультабиля были настолько неопровержимы, что каждый спрашивал себя, каким же образом, столь убедительно доказав вероятную виновность Робера Дарзака, Рультабиль докажет его невиновность. Что же касается самого господина Дарзака, то он после заметного раздражения почти совсем успокоился. Мне даже показалось, что он слушал Рультабиля не только с большим удивлением, но и с интересом, как обвиняемый на скамье подсудимых слушает блестящую речь прокурора, обвиняющего его в ужасном преступлении, которого он в действительности не совершал. Голосом уже не гневным, а нарочито испуганным, голосом человека, подумавшего: «Господи, от какой же опасности я избавился!» — он спросил:

— И почему же эти подозрения все-таки оставили вас, сударь? После всего, что здесь было сказано, любопытно будет узнать, как вы от них избавились.

— Чтобы от них избавиться, господин Дарзак, мне была необходима уверенность. Одно простое, но убедительное доказательство, показывающее, какой же из двух образов Дарзака был Ларсаном. И это доказательство представили мне вы, в то самое мгновение, когда замкнули круг, в котором находилось Лишнее тело. В тот день вы утверждали, что заперли дверь на задвижку, едва лишь вошли в комнату. И это правда, но вот все остальное было ложью. Вы скрыли, что вошли сюда в шесть, а не в пять, как говорил Бернье и как мы все думали. Кроме меня, только вы и понимали, что Дарзак, явившийся в пять часов, и о котором мы говорили вам, как о вас, не был вами. Но вы промолчали!

И не повторяйте, что не придавали этому времени никакого значения. А вы промолчали! Настоящий Дарзак не стал бы скрывать, что еще какой-то Дарзак, который, может быть, является Ларсаном, пришел раньше него и прячется где-то в Четырехугольной башне. Только Ларсану требовалось утаить, что, кроме него, имеется еще и другой Дарзак. ИТАК, ИЗ ДВУХ ВОПЛОЩЕНИЙ ДАРЗАКА ЛОЖНЫМ БЫЛО ТО, КОТОРОЕ ЛГАЛО! И мои подозрения сменились уверенностью. ЛАРСАН — ЭТО ВЫ! А ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НАХОДИЛСЯ В ШКАФУ, БЫЛ ДАРЗАКОМ!

— Вы лжете! — воскликнул и кинулся на Рультабиля тот, кого я никак не мог считать Ларсаном.

Мы бросились между ними, но Рультабиль, не потерявший самообладания, спокойно протянул руку к шкафу и произнес:

— Он и сейчас еще там!

Неописуемая сцена! Незабываемая минута! Дверь шкафа приоткрылась, как если бы ее подтолкнула изнутри невидимая рука. Должно быть, именно так все и случилось тем страшным вечером. Вечером тайны Лишнего тела.

И Лишнее тело появилось! Возгласы удивления и ужаса одновременно наполнили Четырехугольную башню.

— Робер! — воскликнула Дама в черном.

Это был возглас счастья. Два Дарзака находились среди нас одновременно и настолько похожие, что любой другой, кроме Дамы в черном, мог бы ошибиться. Но сердце ее не ошиблось, хотя разум после рассуждений Рультабиля и мог еще колебаться. Вытянув руки, она направилась ко второму воплощению Дарзака, вышедшему из рокового шкафа. Лицо Матильды сияло. Ее глаза, печальные глаза, блуждающий взгляд которых так часто устремлялся на «другого», смотрели на истинного Дарзака с радостью, но уверенно и спокойно. Это был он! Это был тот, которого она считала погибшим и черты которого пыталась искать на лице другого. Искала, но не находила, обвиняя в этом, ночью и днем, свой рассудок. Тот же, кого до самой последней минуты я полагал невиновным, увидев перед собой внезапно ожившее свидетельство своего преступления, разоблаченный и затравленный, попытался еще раз повторить один из тех трюков, которые так часто его спасали. Окруженный со всех сторон, он попытался бежать! Только в этот момент мы поняли, какую дерзкую комедию он перед нами разыгрывал. Какой силой воли обладал, если, убедившись уже в исходе дискуссии с Рультабилем, и виду не подал, что все проиграно. Больше того, продолжал вести этот спор, который неминуемо должен был привести к гибели, чтобы успеть найти путь к отступлению.

Пока мы смотрели на ожившего Дарзака, Ларсан одним прыжком оказался в соседней комнате, которая служила спальней госпоже Дарзак, и молниеносно закрыл за собой дверь. Мы заметили этот маневр слишком поздно, никто не смог ему помешать. Рультабиль, который во время предыдущей сцены заботился только об охране двери в коридор, не замечал, что каждое движение ложного Дарзака приближало его к спальне Матильды. Но репортер не придавал этому никакого значения, зная, что из комнаты госпожи Дарзак нет другого выхода. И все же, когда бандит оказался за дверью, скрывающей его последнее убежище, наше смятение достигло предела. Мы осыпали дверь ударами, вспомнив об удивительной способности этого человека исчезать на глазах.

— Он убежит, он вновь от нас ускользнет!

Артур Ранс был взбешен больше других. Госпожа Эдит, возбужденная всем пережитым, дергала меня за руку.

Никто из нас не смотрел на Даму в черном и Робера Дарзака, которые, казалось, забыли обо всем и не обращали внимания на окружающую суматоху. Они не произносили ни слова, но смотрели друг на друга так, будто обрели для себя новый прекрасный мир. Мир, подаренный им Рультабилем.

Мой друг позвал на помощь слуг. Они явились с ружьями наперевес, но сейчас нам больше пригодились бы топоры. Дверь в спальню Матильды была достаточно прочной и с внутренней стороны удерживалась крепкой задвижкой. Дядюшка Жак отправился за железным брусом, который мы использовали как таран. С его помощью дверь начала понемногу поддаваться.

Можете себе представить наше волнение! Мы говорили себе, что все возможно, что мы можем оказаться в комнате, где будут только стены и решетки на окнах. Мы готовились увидеть все, что угодно, или, вернее, не увидеть ничего, так как нас продолжала сводить с ума мысль о бегстве или каком-нибудь другом сверхъестественном исчезновении Ларсана.

Когда дверь приоткрылась, Рультабиль приказал слугам снова взяться за ружья, но стрелять только в том случае, если захватить Ларсана живым будет невозможно. Затем последним сильным толчком он распахнул дверь и бросился в комнату. Мы последовали за ним, но на пороге остановились, пораженные открывшимся зрелищем. Прежде всего, Ларсан был здесь! Да, мы его сразу увидели. Казалось, он заполняет собой все помещение, удобно расположившись в кресле посреди комнаты и глядя на нас внимательными и спокойными глазами. Его руки лежали на подлокотниках, а голова опиралась о спинку кресла. Можно было подумать, что он давал нам аудиенцию и приготовился нас выслушать… Мне даже показалось, что губы его насмешливо улыбались. Рультабиль приблизился к креслу.

— Ларсан — спросил он, — вы сдаетесь?

Ответа не было.

Тогда Рультабиль дотронулся до руки на подлокотнике, затем прикоснулся к неподвижному лицу, и мы догадались, что Ларсан мертв. Артур Ранс прослушал его сердце и объявил, что все кончено. Рультабиль указал нам на открытую оправу перстня на пальце у Ларсана, которая, должно быть, содержала молниеносный яд, и попросил всех покинуть Четырехугольную башню.

— Постарайтесь забыть эту смерть, — сказал он очень серьезно. — Я позабочусь обо всем, и исчезновения этого Лишнего тела не заметит никто. Вальтер, принесите сюда мешок, да поскорее.

Этот приказ Артур Ранс перевел на английский язык, а мы, по знаку Рультабиля, вышли из комнаты и оставили его один на один с трупом отца.

В этот момент Робер Дарзак почувствовал дурноту, и нам пришлось перенести его в гостиную Старого Боба. Но это была всего лишь минутная слабость. Открыв глаза, он улыбнулся Матильде, склонившейся над ним в страхе потерять любимого человека, которого она в результате обстоятельств, все еще оставшихся загадочными, только что обрела вновь. Заверив, что ему ничто ни угрожает, Робер Дарзак попросил ее и госпожу Эдит покинуть комнату. Я и Артур Ранс оказали ему необходимую помощь, одновременно поинтересовавшись, каким образом человек, которого умирающим затолкали в мешок, смог появиться живым из шкафа. Мы расстегнули ему рубашку и сняли с груди бинты. Оказалось, что ранение, благодаря счастливой случайности, которые не так уж и редки, как это принято полагать, было не слишком серьезным. Во время ожесточенной схватки с Ларсаном пуля ударила Дарзака в грудную кость и расплющилась, вызвав сильное кровотечение и непродолжительную, но почти мгновенную потерю сознания.

Бывает, что раненые подобным образом разгуливают с друзьями уже спустя несколько часов после того, как эти же самые друзья, по их глубокому убеждению, присутствовали при последнем вздохе несчастного умирающего. Да я и сам прекрасно помню историю с одним из моих добрых друзей, журналистом Л., стрелявшимся на дуэли с музыкантом В. Мой друг очень расстроился, вообразив, что насмерть поразил своего противника пулей в грудь, и тот скончался на месте. Неожиданно «покойник» приподнялся и всадил в бедро моего друга пулю, которая едва не повлекла за собой ампутацию и на долгие месяцы уложила его в постель. Музыкант же быстро оправился и уже на другой день преспокойно гулял по бульвару. Он, так же как и Дарзак, был ранен в грудную кость, и на мгновение потерял сознание.

Пока мы перевязывали Робера Дарзака, появился дядюшка Жак и прикрыл дверь в гостиную. Вначале я этому удивился, но затем послышались шаги в коридоре и странный шум, как будто по полу тащили что-то тяжелое. Я подумал о Ларсане, о мешке для Лишнего тела и о Рультабиле. Оставив Артура Ранса возле Дарзака, я подошел к окну и понял, что не ошибся. Мрачный кортеж двигался по двору. Была уже почти ночь, и благословенный мрак начал окутывать землю. Однако я различил Вальтера, которого поставили на страже под аркой садовника. Он поглядывал в сторону первого двора и был готов преградить путь любому, кто пожелал бы проникнуть во двор Карла Смелого. Рультабиль и дядюшка Жак двигались к колодцу. Две тени, согнувшиеся под тяжестью третьей, которую я уже раньше видел. В ту ужасную ночь она содержала тело.

Они подняли мешок на верхний край каменной кладки колодца, и я даже смог разглядеть, что колодец открыт, а деревянная крышка, которая его обычно прикрывала, прислонена сбоку. Рультабиль взобрался на край колодца и тут же исчез в нем. Он проделал это весьма естественно и без колебаний. Мне даже показалось, что подобный путь ему уже не в новинку. Дядюшка Жак опустил мешок в колодец и еще некоторое время его придерживал, после чего выпрямился и тщательно прикрыл отверстие крышкой. Ее железная окантовка тихонько проскрежетала о каменный край кладки. И тут я вспомнил тот необычный звук, который вечером, перед «открытием Австралии», заставил меня броситься на таинственный темный силуэт. Этот силуэт внезапно исчез, а я ткнулся носом в закрытую дверь Нового замка.

Я хотел видеть, видеть и знать все до последней минуты. Слишком многое по-прежнему оставалось для меня загадкой. Я знал лишь небольшую, хотя и самую важную часть правды, но я не знал всего, или, вернее, мне еще многого не хватало для объяснения главного.

Я вышел из Четырехугольной башни и поднялся по лестнице Нового замка в свою комнату. Мой взгляд погрузился в глубину сумерек, покрывающих море. Непроглядная ночь, темнота. Ничего. Тогда я прислушался, однако не смог различить даже и всплеска весел. Но вот где-то далеко, очень далеко в море, во всяком случае почти на горизонте, в той узкой красноватой полоске заходящего солнца, которая еще теплилась, украшая ночь, появился темный и узкий силуэт лодки, легко скользившей по водам. Затем лодка остановилась, и я увидел, как поднялась и выпрямилась тень Рультабиля. Я узнал и различил его так ясно, как будто он находился от меня в десяти метрах. Каждое движение моего друга вырисовывалось с фантастической четкостью на фоне красной полосы заката. Но все произошло очень быстро. Он нагнулся и поднял какой-то груз, на мгновение слившийся с его телом. Затем груз скользнул в море, а маленькая тень человека осталась одна, склонившись над водой и оставаясь некоторое время неподвижной. Потом он сел, и лодка вновь заскользила по воде, пока не вышла из полосы света. А вскоре исчезла и сама полоса.

Рультабиль доверил водам Геркулеса тело Ларсана.

ЭПИЛОГ

Ницца, Канн, Сан-Рафаэль, Тулон!

Я без сожаления смотрел, как проходили этапы нашего обратного путешествия. На следующий же день после этих страшных событий я поспешил покинуть юг, чтобы вернуться в Париж и окунуться в дела. Кроме того, я хотел поскорее остаться наедине с Рультабилем, который ехал с Дамой в черном в двух шагах от меня в соседнем купе. До самой последней минуты, то есть до Марселя, где они расставались, я не решался нарушить их нежной беседы, их планов на будущее и их прощания. Несмотря на просьбы Матильды, Рультабиль решил уступить место мужу, вернуться в Париж и продолжить работу в газете. Дама в черном не могла ему ни в чем отказать. Рультабиль продиктовал свои условия. Господин и госпожа Дарзак должны продолжать свадебное путешествие, как будто в Красных скалах ничего не случилось. Просто эту поездку закончит другой Дарзак, не тот, который ее начал. Но для всего света он будет тем же.

Господин и госпожа Дарзак поженились. Гражданский брак их объединил. Что до законов церкви, то здесь следует вмешаться папе, и в Риме они, безусловно, найдут возможность уладить ситуацию, если ее вообще понадобится улаживать, чтобы смирить угрызения совести. Господин и госпожа Дарзак должны наконец насладиться счастьем, они его заслужили.

Никто и никогда не узнал бы об их ужасной трагедии и о мешке с Лишним телом, но я принужден вновь взяться за перо и после долгих лет молчания открыть публике все тайны Красных скал, как некогда мне пришлось приподнять вуаль, покрывающую секреты Гландье. Сегодня, когда я пишу эти строки, годы освободили нас от мрачных пут тех скандальных событий. И все-таки приходится к ним возвращаться. Причина в этом мерзком Бриньоле, который в курсе многих событий и пытается нас шантажировать из глубины Америки, куда он поспешно скрылся. Бриньоль угрожает нам отвратительным пасквилем, и так как профессора Станжерсона уже нет в живых, то мы решили «опередить» этого человека и рассказать всю правду.

Бриньоль! Какую же роль он сыграл в этой ужасной трагедии? И вот на следующий день после ее завершения, в поезде, который уносил меня в Париж, в двух шагах от Дамы в черном и Рультабиля, обнявшихся на прощанье, я все еще спрашивал себя об этом. Сколько вопросов я задавал себе, прижавшись лбом к окну купе. Одна фраза, только одно слово Рультабиля могли бы, вероятно, все объяснить, но он и не вспоминал обо мне со вчерашнего дня. Со вчерашнего дня Дама в черном и он не расставались.

Мы простились с профессором Станжерсоном в «Волчице». Артур Ранс и госпожа Эдит проводили нас на вокзал. Вопреки моим ожиданиям, госпожа Эдит не выразила большого огорчения по поводу нашего расставания. Причиной этого безразличия, безусловно, послужил князь Галич, также явившийся на платформу. Госпожа Эдит болтала с князем о Старом Бобе, который быстро поправлялся, и не обращала на меня внимания. Можете себе представить, как я огорчился. Здесь наступило время сделать моим читателям одно признание. Я, разумеется, не стал бы открывать им тех чувств, которые питал к госпоже Эдит, но получилось так, что через несколько лет после трагической смерти Артура Ранса, о которой я, может быть, еще когда-нибудь расскажу, прекрасная, меланхоличная и нестерпимая госпожа Эдит стала моей женой.

Мы приближались к Марселю.

Марсель! Последнее прощание Рультабиля и его матери было очень печальным. Они ничего не сказали друг другу. Наш поезд тронулся, а Матильда осталась стоять на перроне неподвижная, в темной вуали с руками, безвольно опущенными вдоль тела, как статуя печали и скорби. Впереди меня плечи Рультабиля содрогнулись от скрытых слез.

Лион. Спать мы не могли и вышли на перрон. Вспоминая нашу остановку здесь же всего несколько дней назад, когда мы спешили на помощь несчастной Матильде, мы вновь погрузились в эту историю, и Рультабиль наконец-то заговорил, вероятно, желая забыться и не думать больше о том расставании, которое он, как маленький мальчик, оплакивал в течение последних часов.

— Мой дорогой, Бриньоль был первостатейным мерзавцем, — сказал он мне с таким упеком, как будто именно я всегда считал этого бандита образцом порядочности.

Затем Рультабиль объяснил мне всю глубину интриги, для описания которой требуется, увы, всего несколько строк.

Ларсану понадобился какой-нибудь родственник Дарзака, чтобы заключить профессора Сорбонны в сумасшедший дом! И он отыскал Бриньоля. Более подходящего субъекта для своих преступных целей ему было бы не найти. Они поняли друг друга с полуслова. Упрятать у нас кого угодно в палату для сумасшедших всегда было просто. Я имею в виду Францию. Для этой мрачной и быстрой процедуры, как ни странно, достаточно всего лишь желания родственников и подписи врача. Подпись никогда не затрудняла Ларсана, он ее просто подделал, а Бриньоль, которому было щедро заплачено, позаботился об остальном. Явившись в Париж, Бриньоль уже являлся сообщником Ларсана, решившего занять место Дарзака перед свадьбой. Несчастный случай с глазами, как я и предполагал, был, конечно, подстроен. Бриньоль получил указание постараться ухудшить зрение Дарзака до такой степени, чтобы заменивший его Ларсан мог использовать в своей игре решающий козырь — темные очки, а при отсутствии очков, которые не всегда удобно носить, — право находиться в тени или в полумраке!

Отъезд профессора на юг значительно облегчил планы двух негодяев. В Сан-Ремо Ларсан постоянно следил за Дарзаком и уже в самом конце отпуска нашел-таки возможность упрятать его в сумасшедший дом. Это было сделано при помощи той специальной полиции, не имеющей, разумеется, ничего общего с официальной, которая всегда к услугам некоторых семей и готова выполнить некоторые неприятные поручения, требующие тайны и быстроты действия.

И вот однажды, когда господин Дарзак прогуливался пешком в горах… Сумасшедший дом находится недалеко, в двух шагах от итальянской границы. Все было заблаговременно подготовлено, чтобы принять несчастного, так как Бриньоль перед отъездом в Париж договорился с директором и представил ему Ларсана в качестве своего доверенного лица. Некоторые директора подобных домов не требуют долгих объяснений при условии, что формальности соблюдены и заплачено достаточно щедро. Все было сделано очень быстро, подобные вещи случаются каждый день.

— Но как вы это узнали? — удивленно спросил я Рультабиля.

— Вспомните маленький обрывок бумаги, — ответил репортер, — который вы принесли мне в тот день, когда, никого не предупредив, последовали за Бриньолем, неожиданно явившимся на южное побережье. Этот клочок, содержавший угловой штамп Сорбонны и всего лишь два слога «…бонне», оказал мне неоценимую помощь. Во-первых, вы подняли его там, где только что прошли Ларсан с Бриньолем. И затем, место, в котором вы его обнаружили, послужило мне указанием, когда я отправился на поиски настоящего Дарзака, придя к убеждению, что именно его засунули в мешок и вынесли, как Лишнее тело.

И Рультабиль подробно описал мне, как ему удалось разгадать эту тайну, остававшуюся для всех нас абсолютно непостижимой. Вначале неожиданное и внезапное озарение над высохшей акварелью, а затем ужасное прозрение, последовавшее за необъяснимым умалчиванием одного из двух воплощений Дарзака. Бернье, допрошенный перед возвращением человека, который увез таинственный мешок, передал нам, сам того не подозревая, его заведомо ложные слова. Слова того, кого мы все принимали за Робера Дарзака. Он великолепно разыграл перед привратником сцену безграничного изумления, но умолчал о том, что другой Дарзак, которому Бернье открыл дверь в пять часов, и он сам — это разные люди! Он умышленно утаил второе воплощение Дарзака, то есть скрыл, что имеется еще и другой Дарзак. Но ведь это могло ему понадобиться только в том случае, если второе воплощение и было истинным. Все ясно как день! Пораженный этим открытием, Рультабиль тогда пошатнулся и почувствовал минутную слабость. У него даже зубы застучали от ужаса. Но возможно, Бернье просто ошибся и неправильно истолковал слова взволнованного и испуганного господина Дарзака? Жозеф решил расспросить его сам, а там видно будет. Только бы Дарзак поскорее явился и сам замкнул этот круг. И вот он наконец возвращается. У Рультабиля все еще теплилась слабая надежда:

— Вы заглянули в лицо этого человека? — спросил он.

— Нет, я его не видел, — ответил Дарзак, и Рультабиль не смог скрыть охватившей его радости. Ларсану было бы так просто ответить: «Конечно, видел. Это было лицо Ларсана».

Молодой человек не понял вначале, что это была еще одна уловка бандита, великолепно постигшего образ своего персонажа. Настоящий Дарзак поступил бы, разумеется, точно так же: освободился бы от ужасного груза, не желая на него больше смотреть. Но коварство Ларсана не могло противостоять неумолимой логике моего друга. И мнимый Дарзак в ответ на другой, простой и ясный, вопрос Рультабиля замкнул круг. Он солгал! Наконец-то Рультабиль обрел полную уверенность. Его глаза, всегда следовавшие за разумом, теперь увидели все.

Но что предпринять? Немедленно разоблачить Ларсана и дать ему тем самым возможность вновь ускользнуть? Рассказать матери о том, что она вторично вышла замуж за Ларсана и помогла ему убить подлинного Дарзака? Нет, только не это! Необходимо подумать, взвесить все обстоятельства, а уж потом действовать наверняка.

Он выпросил двадцать четыре часа и обезопасил Даму в черном, переселив ее в комнаты профессора Станжерсона. Он заставил Матильду поклясться, что она не покинет замок, и обманул Ларсана, выразив твердую уверенность в виновности Старого Боба.

Так как Вальтер вернулся в замок с пустым мешком, то у Рультабиля появилась слабая надежда: может быть, господин Дарзак еще жив! Впрочем, живого или мертвого, но он должен его отыскать. После Дарзака остался револьвер, найденный в Четырехугольной башне. Новенький револьвер той же системы, которую Рультабиль уже приметил у местного оружейника в Ментоне. Он отправился к этому оружейнику, показал оружие и узнал, что накануне утром его приобрел мужчина с большой вьющейся бородой, в мягкой шляпе и широкополом сером пальто. Однако этот след тут же оборвался. Что ж, на большее Рультабиль не рассчитывал. Затем он отправился вслед за Вальтером к пропасти Кастильона и сделал то, что слуге-американцу и в голову не пришло. Вальтер, обнаружив пустой мешок, бросился обратно в замок, а Рультабиль пошел дальше — по следам маленького английского шарабана. Он заметил, что колея, вместо того чтобы вернуться в Ментону, спускалась с другой стороны горы в сторону Соспеля. Кажется, Бриньоль вышел именно в Соспеле? Бриньоль! Рультабиль вспомнил о моем приключении. Что вообще понадобилось Бриньолю в этих местах? Его присутствие, вероятно, как-то связано с происшествием в замке. С другой стороны, исчезновение настоящего Дарзака и его неожиданное появление вновь явно свидетельствовали о похищении. Но где? Бриньоль, тесно связанный с Ларсаном, не явился бы из Парижа без дела. Может быть, он прибыл в этот критический момент, чтобы наблюдать за лишенным свободы Дарзаком? Размышляя таким образом, Рультабиль принялся расспрашивать хозяина трактира, расположенного у входа в туннель Кастильона. Хозяин рассказал, что накануне он обратил внимание на одного странного посетителя, по описанию весьма похожего на покупателя револьвера. Этот человек зашел выпить стакан вина. Он был очень возбужден и вел себя столь необычно, что его можно было принять за беглеца из сумасшедшего дома.

— Значит, поблизости находится сумасшедший дом? — равнодушно спросил Рультабиль, стараясь не выдать охватившего его возбуждения.

— Да, — ответил хозяин, — довольно известное заведение, расположенное на горе Барбонне.

Вот когда два слога «…бонне» зазвучали в полную силу. С этого момента Рультабиль больше не сомневался, что истинный Дарзак был заключен своим двойником в психиатрическую лечебницу. Он сел в экипаж и приказал отвести себя в Соспель, расположенный у подъема на Барбонне. Не встретит ли он в окрестностях заодно и Бриньоля? Однако того нигде не было видно, и Рультабиль, не теряя ни минуты, отправился в сумасшедший дом. Он решил узнать все правду и при необходимости отважиться на любой шаг. В качестве репортера газеты «Эпок» он заставит разговориться директора этого миленького заведения для университетских профессоров! И, если ему повезет, он узнает, что же в конце концов произошло с Робером Дарзаком. Так как тела в мешке не оказалось, а след маленького шарабана затерялся в Соспеле, значит, Ларсан раздумал сбрасывать своего соперника в расщелину Кастильона. Но почему? Может быть, он решил вернуть Дарзака в сумасшедший дом? Ясно же, что живой Дарзак мог пригодиться Ларсану гораздо больше, чем мертвый. Какой великолепный повод для шантажа в тот момент, когда Матильда наконец обнаружит обман! Подобная страховка превращала этого негодяя в хозяина положения при всех объяснениях с несчастной женщиной. Мертвый Дарзак оставлял Матильде полную свободу действий. Она убила бы Ларсана собственными руками или выдала его правосудию.

Рультабиль рассчитал правильно. У ворот сумасшедшего дома он столкнулся с Бриньолем. Без лишних слов Рультабиль приставил к горлу негодяя револьвер и пригрозил пристрелить на месте. Бриньоль струсил и, умоляя его пощадить, сообщил, что Дарзак жив. Через четверть часа Рультабиль знал все. Однако одного револьвера оказалось недостаточно, так как Бриньоль не только боялся смерти, но и любил жизнь, а также и все то, что делало эту жизнь особенно приятной — в частности, деньги. Рультабиль объяснил ему простоту выбора: или погибнуть на месте, если он остается союзником Ларсана, или хорошо заработать, если он поможет семье Дарзак выпутаться из этой истории без публичного скандала. Договорившись, они вместе направились в сумасшедший дом. Директор выслушал их сперва с удивлением, затем с ужасом, быстро перешедшим в безграничную любезность, и Робер Дарзак был мгновенно освобожден. Здесь я опускаю взаимные излияния радости.

Я уже говорил, что, по счастливой случайности, Робер почти не пострадал от раны, которая могла бы оказаться смертельной. Рультабиль немедленно увез его в Ментону. Бриньоля они отпустили, назначив свидание в Париже для улаживания денежных отношений. По дороге господин Дарзак рассказал, как, сидя в своем заточении, он случайно прочел в местной газете, что в замке Геркулес остановились после отпразднованной в Париже свадьбы господин и госпожа Дарзак. Теперь он понял источник всех своих злоключений и конечно же угадал того, кто осмелился на фантастическую дерзость — занять его место подле несчастной женщины, чей неокрепший еще после болезни рассудок делал осуществимым подобное предприятие. Это открытие придало ему силы. Украв пальто директора, чтобы прикрыть больничную пижаму, он позаимствовал из его же кошелька сто франков и, рискуя сломать себе шею, перебрался через ограду, которая в иное время показалась бы ему непреодолимой. Добравшись до Ментоны, он отправился к замку Геркулес и там своими глазами увидел Дарзака. Увидел самого себя! Затем он потратил несколько часов, стараясь вернуть себе прежнюю внешность, во всяком случае настолько, чтобы озадачить того, кто принял его облик. Его план был прост. Проникнуть в замок Геркулес, как к себе домой, зайти в помещение, занимаемое Матильдой, и показаться Ларсану, чтобы привести его в замешательство. Он расспросил местных жителей и узнал, что новобрачные расположились в глубине Четырехугольной башни. Новобрачные! Все, что ему довелось испытать до сих пор, было несравнимо с отчаянием, охватившим его при этом слове: новобрачные. Но его страдания окончились в ту же минуту, когда, появившись из шкафа, он увидел Матильду. Ларсан сразу все понял. Она не осмелилась бы на него так смотреть, если бы стала женой другого. Да, они были разлучены, но никогда не расставались друг с другом! Для осуществления своего плана Робер Дарзак купил в Ментоне револьвер. Затем он избавился от выдававшего его пальто и приобрел костюм, по цвету и фасону напоминавший одежду Дарзака. Оставалось ждать. Некоторое время он скрывался за соседней виллой на вершине небольшого холма, откуда мог наблюдать за тем, что происходит в замке. В пять часов, убедившись, что его противник находится в башне Карла Смелого и, следовательно, не попадется навстречу, он рискнул отправиться к Четырехугольной башне. Проходя мимо нас по двору, Дарзак едва не выдал себя. Он хотел уже окликнуть меня или Рультабиля, но сдержался. Он желал, чтобы первой его узнала именно Матильда. Эта надежда поддерживала его мужество. Только ради нее и стоило продолжать бороться. Через час, когда он держал в своих руках жизнь Ларсана, повернувшегося к нему спиной и занятого корреспонденцией, Дарзак даже не вспомнил о мести. После стольких испытаний в его сердце, переполненном любовью, все еще не находилось места для ненависти. Несчастный господин Дарзак!

Продолжение нам известно. Не знал я лишь, каким образом настоящий Дарзак вторично проник в Форт Геркулес. Оказывается, разузнав после бегства Старого Боба о выходе из замка через колодец, Рультабиль доставил Робера Дарзака в замок тем же путем, каким неугомонный археолог его покинул. Необходим был удобный момент для разоблачения и захвата Ларсана. Этой ночью действовать было уже поздно, и Рультабиль решил покончить с бандитом на следующий вечер. Для того чтобы спрятать господина Дарзака днем, Рультабиль с помощью Бернье отыскал для него заброшенную и уединенную комнату в Новом замке.

При этом сообщении я издал такой пронзительный возглас, что Рультабиль искренне расхохотался.

— Так вот в чем дело! — закричал я.

— Теперь догадались?

— Вот почему я обнаружил этой ночью «Австралию». Передо мной находился настоящий Дарзак! А я-то терялся в догадках, так как помимо «Австралии» имелась еще и настоящая борода, которая прочно держалась на своем месте. Теперь я понял все!

— Могли бы и побыстрее, — невозмутимо ответил Рультабиль. — Той ночью, мой друг, вы нас изрядно стесняли. Когда вы появились во дворе Карла Смелого, господин Дарзак как раз провожал меня к колодцу. Я успел лишь захлопнуть деревянную крышку, а он — спрятаться в Новом замке. Но когда вы отправились наконец спать после неудачных попыток оторвать ему бороду, Дарзак вернулся ко мне. Мы были в большом затруднении. Заговори вы на следующее утро о своем открытии с другим Дарзаком, полагая, что перед вами Дарзак из Нового замка, — и все пропало. Однако же я не хотел уступать просьбам господина Дарзака, который предлагал разбудить вас и немедленно открыть всю правду. Зная импульсивность вашего характера, я опасался, что вы не сможете целый день скрывать эту правду. Один только вид негодяя мог привести вас в ярость и все испортить. Ведь наш противник был так хитер! Поэтому мы решили ничего вам не говорить. Утром я должен был вернуться в замок уже не скрываясь, и надо было устроить так, чтобы до этого времени вы с Дарзаком не встретились. Вот я и отправил вас, с утра пораньше, на ловлю устриц.

— Понимаю.

— В конце концов, вы всегда все понимаете, Сэнклер. Надеюсь, вы не обиделись на меня за эту прогулку, тем более, что вам удалось провести целый час наедине с госпожой Эдит.

— Кстати, о госпоже Эдит. Почему вы все время так упорно стремились меня рассердить? — спросил я.

— Чтобы иметь основание рассердиться самому и запретить вам обращаться ко мне и к господину Дарзаку. Повторяю, что после ваших ночных приключений все ваши разговоры с ним надо было свести до минимума. Поймите же наконец и это, Сэнклер.

— Понимаю, понимаю, мой друг.

— От всей души поздравляю вас с этим.

— Но есть еще одна вещь, которая остается для меня загадкой. Смерть Бернье! Кто же его убил?

— Трость, — мрачно ответил Рультабиль, — эта проклятая палка.

— А я-то полагал, что древнейший скребок…

— И то, и другое: трость и скребок. Но трость предопределила смерть, а скребок стал исполнителем.

Я с удивлением посмотрел на Рультабиля. Уж не свихнулся ли он от всех этих тайн?

— У вас был довольно глупый вид, Сэнклер, когда на другой день после моего прозрения я уронил перед Дарзаком трость Артура Ранса с ручкой в форме вороньего клюва. Я надеялся, что Дарзак ее подберет. Вы, конечно, помните трость Ларсана и манеру, с которой он ею поигрывал в замке Гландье. Это был весьма характерный жест. Я не сомневался в своих выводах, но желал собственными глазами увидеть, как Дарзак возьмет трость движением Ларсана. Эта мысль все еще продолжала меня неотступно преследовать даже на следующий день после визита в сумасшедший дом. Помните, я попросил того, кто выдавал себя за Дарзака: «Постучите по гербу графов Мортола, дорогой господин Дарзак. Сильнее, пожалуйста». Я хотел увидеть, как он взмахнет тростью характерным жестом этого негодяя, всего лишь на секунду забыв о переодевании и о притворно сгорбленных плечах.

И он постучал! Я разглядел его в полный рост! Увы, в этот момент его увидел еще и другой человек, наказанный за это смертью. Бедняга Бернье, пораженный увиденным, должно быть, действительно пошатнулся и очень неудачно упал на этот чертов скребок. Вероятно, он выпал из редингота Старого Боба, и Бернье понес скребок в кабинет археолога в Круглую башню, а по дороге увидел Ларсана. Все сраженья, Сэнклер, имеют свои невинные жертвы. Бернье умер неожиданно, увидев подлинного Ларсана своими глазами.

На мгновение мы замолчали, и затем я все-таки признался ему, что изрядно на него рассердился. Неужели он так мало мне доверяет? Я рассердился и обиделся на него за то, что вместе с остальными он обманул меня в отношении Старого Боба.

Рультабиль улыбнулся.

— Вот уж кто меня совершенно не занимал. Я был уверен, что его в мешке не было. В ту ночь, которая предшествовала извлечению Старого Боба из глубин грота Ромео и Джульетты, я оставил подлинного Дарзака в Новом замке под защитой Бернье, а сам выбрался через колодец. Дело в том, что на берегу меня также ожидала лодка. Я нанял ее для своих целей у рыбака Паоло, друга Палача моря. Из устья колодца я вплавь добрался до пляжа, соорудив из своей одежды пакет и привязав его к голове. Паоло, пригнавший лодку, был весьма удивлен моим купанием в подобный час, когда увидел, как я во мраке появляюсь из воды. Он пригласил меня отправиться вместе с ним на ловлю осьминога. Это было весьма кстати, так как позволило всю ночь кружить вокруг замка и наблюдать за ним. Тут-то я и узнал от Паоло, что Тулио внезапно разбогател и объявил соседям о своем отъезде на родину. По словам Палача моря, он выгодно продал старому ученому ценные раковины. И действительно, последние дни его часто видели в обществе Старого Боба. Кстати, уезжая, он уступил свою лодку Паоло, а тот передал ее мне. Паоло знал, что по дороге в Венецию Палач моря остановится в Сан-Ремо. Таким образом, для меня начали проясняться приключения Старого Боба. Чтобы незаметно ускользнуть из замка, ему понадобилась лодка Тулио. Я выяснил адрес Палача моря в Сан-Ремо и, при помощи анонимного письма, отправил туда Артура Ранса. Ясно было, что Тулио расскажет ему о судьбе Старого Боба, заплатившего за то, чтобы рыбак отвез его к гроту, а затем исчез. Я предупредил Ранса просто из жалости к старому профессору, с которым ночью действительно мог произойти несчастный случай. Мне же нужно было как раз обратное — чтобы этот забавный старик отсутствовал, пока я не покончу с Ларсаном. Ложный Дарзак должен был по-прежнему верить, что Старый Боб интересует меня больше всех. Поэтому я не слишком обрадовался, узнав, что дорогого дядюшку нашли так быстро. Зато его рана в грудь могла мне помочь из-за аналогичной раны у человека в мешке. Благодаря этому я надеялся еще несколько часов продолжать свою игру.

— Но почему вы ее сразу не прекратили?

— Как вы не понимаете! Лишнее тело — Ларсан — не могло исчезнуть средь бела дня, у всех на глазах. Мне потребовался целый день, чтобы подготовить его исчезновение. Но что за день мы пережили из-за смерти Бернье! Появление жандармов, разумеется, не упростило дела, и я ждал их ухода, чтобы начать действовать. Первый выстрел, услышанный вами, когда мы собрались в Четырехугольной башне, предупредил меня, что все жандармы ушли наконец из трактира «Альбо» на мысе Гарибальди, второй — что таможенники отправились по домам ужинать, и море свободно.

— Скажите, Рультабиль, — спросил я, глядя ему прямо в глаза, — приготовив лодку, как вы говорите «для своих целей» возле устья колодца, вы уже знали, какой груз она повезет на следующий день?

Рультабиль опустил голову.

— Нет, — ответил он глухо и медленно, — нет, клянусь вам, Сэнклер. Я не предполагал, что лодка увезет труп. Все-таки это был мой отец. Я собирался всего лишь отвести Лишнее тело в сумасшедший дом. Я осудил его только на заключение, хотя и пожизненное. Но он убил себя сам. Что ж, так суждено. Да простит его Бог.

Больше мы не сказали ни слова о событиях той ночи.

В Лароше я предложил ему съесть что-нибудь горячее, но Рультабиль отказался от завтрака. Он купил все утренние газеты и, опустив голову, погрузился в чтение. Журналисты на все лады обсуждали новости из России. В Петербурге обнаружили тайную антиправительственную организацию. Подробности оказались столь удивительны, что им едва можно было поверить. Я развернул «Эпок» и прочел заголовок, набранный большими буквами над первой колонкой первой полосы:

«ОТЪЕЗД ЖОЗЕФА РУЛЬТАБИЛЯ В РОССИЮ!»

И ниже:

«ЕГО ТРЕБУЕТ ЦАРЬ!»

Я показал газету Рультабилю, но он только пожал плечами и усмехнулся.

— Ловко! А меня-то и не спросили. Интересно, что я буду там делать, по мнению моего уважаемого редактора? Ни царь, ни его заговорщики меня не интересуют. Пусть разбирается сам. Я хочу отдохнуть. А вы не хотите, Сэнклер? Отправимся куда-нибудь вместе, отдохнем хорошенько.

— Ну уж нет! — воскликнул я, не раздумывая. — Я с вами уже отдохнул. Это незабываемо. Надо немного и поработать.

— Что ж, мой друг, принуждать не стану.

Перед самым Парижем Рультабиль начал одеваться и, сунув руку в карман, с удивлением обнаружил там конверт красного цвета.

— Откуда это? — удивился он.

Распечатав конверт и прочитав письмо, Рультабиль весело расхохотался. Я вновь увидел перед собой моего веселого и неунывающего Рультабиля.

— В чем дело? — спросил я.

— Я все-таки уезжаю! — воскликнул Рультабиль. — Уезжаю сегодня же вечером.

— И куда же, позвольте спросить?

— В Санкт-Петербург, разумеется.

Он передал мне письмо, и я с удивлением прочел:

«Нам стало известно, что Ваша газета намеревается отправить Вас в Россию для выяснения обстоятельств, связанных с событиями при дворе. Предупреждаем, что живым Вы туда не доедете.

Центральный Революционный Комитет».

Я посмотрел на Рультабиля. Он веселился как ребенок.

— На вокзале нас провожал князь Галич, — напомнил я.

Он сразу все понял и усмехнулся:

— Вот будет потеха!

Это все, что мне удалось от него услышать.

Вечером я провожал Рультабиля на Северном вокзале. Обнявшись с ним на прощанье, я не смог удержаться от слез и еще раз попросил остаться. Но он лишь засмеялся и повторил:

— Вот будет потеха!

С этими словами мой друг и уехал.

На следующий день я вернулся к делам во Дворце правосудия. Первыми, кого я встретил, были Анри Робер и Андре Гесс.

— Как прошли каникулы? — спросили они. — Хорошо отдохнули?

— Превосходно! — ответил я.

Однако вид у меня был столь печальный, что они немедленно повели меня в буфет.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

1

Скриб, Эжен (1791–1861) — французский драматург и либреттист.

2

Гревен (1827–1892) — художник-карикатурист.

3

«Король Лахора» — опера в 5 актах на музыку Ж. Массне и слова Луи Галле. Первая постановка была осуществлена в Парижской опере в 1877 г.

4

Согласно поверью, кусок веревки повешенного оберегает от дурного глаза.

5

Известных актрис называют не «мадам», а «мадемуазель», независимо от возраста и семейного положения.

6

Людовик Сварливый — Людовик Х (1287–1316) — французский король (правил с 1313 по 1316 г.), сын Филиппа IV (Красивого) и Жанны Наваррской.

7

In petto — тихонько, тайком (итал.).

8

Прежние директора были едва с ними знакомы, но, войдя, рассыпались в таких искренних изъявлениях дружбы и были, в свою очередь, встречены такими пышными комплиментами, что те из гостей, которые опасались, что вечер пройдет скучно, мгновенно успокоились.

9

Giries (фр.) — неестественность, кривляние (арго).

10

Здесь и далее стихи из «Фауста» даны в переводе Б. Пастернака.

11

«Еврейка» — опера в 5 актах на музыку Ф. Галеви и слова Э. Скриба. Впервые поставлена в Опере в 1835 г.

12

Имеется в виду здание Парижской оперы, построенное архитектором Ш. Гарнье.

13

Coryphee (фр.) — исполнительница первой самостоятельной партии в балете.

14

Наружная подпорная балка.

15

Стикс (греч.) — подземная река в мифическом царстве мертвых.

16

Харон — мифический персонаж, перевозивший души мертвых через реку Стикс.

17

Dies irae (лат.) — «День гнева», траурная месса.

18

«Sante Farce» — мистификация, веселый розыгрыш, в данном случае ничего не значащие бумажки, средство мистификации (фр.).

19

Робер-Удэн, Жан Эжен (1805–1871) — французский фокусник.

20

В те времена пожарники не только дежурили во время представления, но и вообще следили за пожарной безопасностью в театре; правда, теперь эта служба упразднена. Господин Педро Гайар объяснил это опасением, что пожарники, совершенно незнакомые с подземельями, могут нечаянно устроить пожар.

21

Автор, вслед за Персом, также воздержится от объяснений по поводу этого странного субъекта. В нашей «исторической» хронике все объясняется естественным образом по мере развития событий, порой сверхъестественных, но так и останутся непонятными слова Перса: «Это еще хуже», т. е. хуже, чем полиция театра. Об этом читателю предоставляется догадываться самому, потому что автор обещал бывшему директору Оперы П. Гайару сохранить в тайне личность и обязанности этого чрезвычайно интересного человека в плаще, который обрек себя на жизнь в подземельях театра и вершил какие-то таинственные дела государственной важности.

22

Педро Гайар рассказывал мне об огромном ущербе, который наносили опустошительные набеги крыс, пока администрация не договорилась, за скромное вознаграждение, с одним человеком, и тот за короткое время избавил театр от этого бича. Гайар считает, что крысолов изобрел вещество, привлекающее запахом крыс, и таким образом увлекал их за собой в погреб с водой, где они тонули. Видимо, пожарного перепугала та же самая огненная голова.

23

В официальном докладе, отправленном из Тонкина в Париж в июле 1890 года, сообщается о том, как знаменитому пирату Де Тхему, окруженному со своей бандой, удалось ускользнуть благодаря тростнику.

24

«Дарога» — начальник государственной полиции в Персии.

25

Здесь Перс мог бы сознаться, что судьба Эрика интересовала его и сама по себе, так как он понимал, что, если в Тегеране узнают, что приговоренный к смерти Эрик до сих пор жив, у бывшего шефа полиции могут быть серьезные неприятности. Впрочем, у Перса было доброе сердце, и мы не сомневаемся, что он беспокоился также о других людях. Об этом свидетельствует и его поведение в этой истории, которое трудно назвать иначе, как благородным.

26

Прозвище каторжника Вотрена, героя романов Бальзака.

27

Озеро в Италии, около Неаполя, внушавшее древним суеверный страх из-за сильного запаха сернистых выделений.

28

Kyrie Eleison — торжественная свадебная месса у католиков (лат.).

29

Музей восковых фигур в Париже.

30

В то время, к которому относятся записки Перса, приходилось учитывать недоверчивость читателей, а сегодня, когда все видели подобные фокусы, это замечание можно было бы опустить.

31

Название вокзала «Нор дю Монд» переводится как «Север Мира».

32

За два дня до выхода этой книги я разговаривал с господином Дюжарден-Бомецем, обаятельнейшим заместителем министра изящных искусств, который дал мне кое-какую надежду, и сказал ему, что долг государства — навсегда покончить с легендой о призраке, чтобы на реальных фактах восстановить любопытную историю Эрика. Для этого необходимо — и это было бы венцом моих личных усилий — отыскать дом на озере, где еще могут находиться бесценные сокровища музыкального искусства. Нет никаких сомнений в том, что Эрик был несравненным музыкантом, и кто поручится, что мы не обнаружим в его озерном жилище знаменитую партитуру «Торжествующего Дон Жуана»?

33

Из интервью Мохамед-Али-бея, взятого специальным корреспондентом газеты «Матен» на следующий день после вступления салоникских войск в Константинополь.

34

Я напоминаю читателям, что я лишь передаю записки секретаря, не изменяя при этом ни их страсти, ни их величественности.

35

На судебном процессе эта тайна была объяснена самым естественным образом. Неопровержимая логика Рультабиля доказала правосудию, что преступник и в самом деле исчез, не воспользовавшись окном, дверью или лестницей.

36

Жозеф Рультабиль писал эти записки в возрасте всего восемнадцати лет и уже сожалеет о минувшей юности. Относясь с глубоким уважением к его словам, следует заметить, что лирические воспоминания по поводу аромата Дамы в черном никак не связаны с тайной Желтой комнаты. Я только воспроизвожу его записи, в которых присутствуют и личные воспоминания.

37

«Из ничего ничего не возникает». (лат.).

38

Реально существовавшие люди.

39

Превосходно! Вы — настоящий джентльмен! (Англ.).

Content

Гастон Леру
Призрак Оперы. Тайна желтой комнаты. Дама в черном

Призрак Оперы

ПРЕДИСЛОВИЕ, в котором автор этого загадочного произведения повествует о том, как он убедился в существовании Призрака Оперы

I. Призрак?

II. Новая Маргарита

III. ГЛАВА, в которой господа Дебьен и Полиньи впервые сообщают новым директорам Оперы, Арману Моншармену и Фирмену Ришару, истинную и загадочную причину своего ухода из Национальной академии музыки

IV. Ложа № 5

V. Ложа № 5 (Продолжение)

VI. Волшебная скрипка

VII. Посещение ложи № 5

VIII. ГЛАВА, в которой Ришар и Моншармен осмеливаются дать «Фауста» в проклятом зале и становятся свидетелями невероятного события

IX. Таинственный экипаж

X. Бал-маскарад

XI. Забыть имя «голоса»

XII. На чердаке

XIII. Лира Аполлона

XIV. «Любитель люков» наносит удар

XV. Необычное приключение с английской булавкой

XVI. «Кристина! Кристина!»

XVII. Удивительные признания мадам Жири касательно ее личных отношений с Призраком Оперы

XVIII. Продолжение предыдущей главы

XIX. Комиссар полиции, виконт и Перс

XX. Виконт и Перс

XXI. В подземельях Оперы

XXII. Занимательный рассказ Перса о том, что произошло в подвалах Оперы

XXIII. В «комнате пыток»

XXIV. Пытки начинаются

XXV. «Бочки! Бочки! Кто продает бочки?»

XXVI. Скорпион или ящерица?

XXVII. Конец любви призрака

ЭПИЛОГ

Тайна Желтой комнаты

I. ГЛАВА, в которой происходит необъяснимое

II. ГЛАВА, в которой впервые появляется Жозеф Рультабиль

III. Этот человек прошел сквозь ставни, как тень

IV. На лоне природы

V. ГЛАВА, в которой Жозеф Рультабиль обращается к Роберу Дарзаку с фразой, производящей должный эффект

VI. Под сенью дубовой рощи

VII. ГЛАВА, в которой Рультабиль отправляется под кровать

VIII. Судебный следователь допрашивает мадемуазель Станжерсон

IX. Репортер и полицейский

X. «…Теперь придется есть говядину…»

XI. ГЛАВА, в которой Фредерик Ларсан объясняет, как убийца мог выйти из Желтой комнаты

XII. Трость Фредерика Ларсана

XIII. «Дом не потерял своего очарования. А сад — своего блеска»

XIV. «Я ожидаю убийцу сегодня вечером»

XV. Западня

XVI. Странное исчезновение материи

XVII. Необъяснимая галерея

XVIII. Рультабиль проводит круг между двумя шишками своего лба

XIX. ГЛАВА, в которой Рультабиль угощает меня завтраком в трактире «Башня»

XX. Поступок мадемуазель Станжерсон

XXI. В засаде

XXII. Невероятный покойник

XXIII. Двойной след

XXIV. Рультабиль знает оба воплощения убийцы

XXV. Рультабиль отправляется путешествовать

XXVI. ГЛАВА, в которой все с нетерпением ожидают Жозефа Рультабиля

XXVII. ГЛАВА, в которой Жозеф Рультабиль появляется во всем своем блеске

XXVIII. ГЛАВА, в которой доказывается, что всего не предусмотришь

XXIX. Тайна мадемуазель Станжерсон

Дама в Черном

I. ГЛАВА, которая начинается с того, чем заканчиваются другие романы

II. ГЛАВА, в которой речь идет о переменчивом настроении Жозефа Рультабиля

III. Аромат

IV. В пути

V. Паника

VI. Форт Геркулес

VII. О предосторожностях, принятых Рультабилем для защиты замка Геркулес на случай вражеской атаки

VIII. Несколько страниц биографии Жана Русселя — Бальмейера — Ларсана

IX. Неожиданное появление Старого Боба

X. День 11 апреля

XI. Штурм четырехугольной башни

XII. Невероятное тело

XIII. ГЛАВА, в которой страх Рультабиля достигает пределов, внушающих беспокойство

XIV. Мешок из-под картофеля

XV. Вздохи ночи

XVI. Открытие «Австралии»

XVII. Злоключения Старого Боба

XVIII. Полдень, или В царстве страха

XIX. ГЛАВА, в которой Рультабиль приказывает закрыть железные ворота

XX. ГЛАВА, в которой наглядно демонстрируется возможность появления лишнего тела

ЭПИЛОГ

1