ВСЕЛЕННАЯ Г. Ф. ЛАВКРАФТА

Свободные продолжения

Книга 2

Составитель и автор обложки: mikle_69

Джеймс Уэйд

МОЛЧАНИЕ ЭРИКИ ЦАНН

Джеймс Уэйд. «The Silence of Erika Zann», 1976. Впервые на русском языке. Данный рассказ литературоведы относят к межавторскому циклу «Мифы Ктулху. Свободные продолжения». Автор попытался написать продолжение культового рассказа Г. Ф. Лавкрафта «Музыка Эриха Цанна».

Я иногда ещё прогуливаюсь по Эшфорд-Стрит и смотрю на пустырь, где раньше стоял клуб «Багровый сгусток». В период своего расцвета это был один из самых первых и лучших психоделических цветомузыкальных клубов; один раз о нём даже упоминалось в журнале «Time».

Но рок-сцена меняется быстро, а вкусы фанатов в Сан-Франциско меняются ещё быстрее. Когда я в последний раз пришёл на пустырь, то был в ужасе от того, что там уже начали закладывать фундамент нового здания. Мне казалось, что бульдозеры закапывают некую лучшую часть моей жизни — часть, которая была всё ещё жива и безмолвно кричала под землёй.

Кажется, что все, кроме меня, забыли о том, что «Багровый Сгусток» вообще когда-либо существовал. Но я всегда буду помнить это старое место с его ослепительными рикошетами огней, и музыкой, уносящей разум прочь. И в этом клубе со мной произошло самое трагическое и изумительное событие — молчание Эрики Цанн.

Я не особо интересуюсь рок-музыкой и приёмом галлюциногенов, да и раньше не интересовался. Я тащился на выступлениях некоторых идиотских, малоизвестных групп, и там немного глотал или курил то, что мне предлагали, — а в Сан-Франциско большой выбор химии, — просто я хотел узнать на что это похоже. Но мне уже за тридцать, и все в этом возрасте инстинктивно стараются выглядеть солидными, и я уже не пытался быть похожим на подростков-переростков. Я также испытывал дискомфорт, пытаясь говорить на новом жаргоне. «Круто» и «ещё как» создавали кавычки вокруг себя в моём рту. Я, пожалуй, ради удобства повествования не буду больше говорить жаргонным языком. (Если я собираюсь написать это правильно, мне наверняка придется «покопаться», но не в сленговом значении этого слова.)

Всё, к чему я привык — после своей скучной работы «с 9 до 17» сидеть в роли ошеломлённого зрителя, наблюдая новые зрелища и звуки, что включались на территории Залива. Всего несколько лет назад это было, а кажется, что минули уже столетия. Парней, которым нужны были слушатели, было больше чем уродов и эксгибиционистов, желающих послушать их музыку. Как новоприбывший из глубинки Среднего Запада, полагаю, я был достаточно одинок, и пассивный образ жизни нравился мне больше чем вообще отсутствие какой-либо роли в жизни.

Вот так я начал посещать клуб «Багровый Сгусток», и встретил там вокалистку местной рок-группы «Электрический Комод» (здесь было модно давать группам причудливые названия).

Я слышал об Эрике Цанн ещё до встречи с ней. Она выпустила несколько мрачных записей; это был ещё более ранний материал, чем тот, что она исполняла с «Комодом». Помню, был один диск, полностью посвященный сатанинской мессе. Эрика участвовала в ней, и в записи присутствовал удивительный диапазон звуковых эффектов вкупе с человеческими, экстатическими завываниями, выражающими страх и ещё какие-то чувства. (Позже она сказала мне, что порвала с чёрной магией, но не объяснила почему, хотя я думаю, что она намекала на денежные проблемы).

Так как сатанизм никогда меня не интересовал, эта история не произвела на меня впечатления; но иметь любого записывающегося исполнителя в таком месте как «Сгусток» в те годы было своего рода символом положения в обществе. Таким образом, Эрика получила права звезды на оплату, даже при том, что она ещё не начинала побеждать в опросах общественного мнения. Фактически, для такого места, её выступление сначала казалось удивительно подавленным и мрачным, хотя долго это не продолжалось.

Помню в один вечер я вошел в «Сгусток», кивнул менеджеру клуба Питу Муцио, беря пиво в баре. Место было раньше таверной, и всё ещё имело лицензию на торговлю спиртным, хотя хиппи из Хэшбери уже приносили свои коробки с таблетками и мешки травы.

Многие из этих странно одетых бородатых типов сидели без дела за столами, более-менее обдолбанные — не мне описывать вам экземпляры контркультуры в эти последние дни — в то время как длинноволосые гитарист и бонго-барабанщик на сцене пытались играть музыку Битлз на индийский лад. Немногое происходило при этом, разве что в черепах некоторых слушателей бурлили кислотные реакции.

Менеджер Муцио украдкой подошел ко мне в баре. На его месте и с его сломанными зубами, я бы не смог всё время так широко улыбаться.

— Со времени вашего последнего появления у нас я нашел новую группу для нашей сцены, — пробормотал он. Для менеджера клуба с громкой музыкой, Пит, конечно, говорил тихо, что вызывало напряженность и неудобство при разговоре с ним.

— Кто они? — спросил я из вежливости. Пит Муцио являлся таким приложением к «Багровому Сгустку», без которого клуб было бы трудно представить.

— Называются «Электрический Комод», — начал Пит. — До нынешнего времени они не представляли собой ничего особенного, но у них есть новая вокалистка, которая выпустила несколько дисков. У меня пока не было времени напечатать её постеры, но её зовут Цанн, Эрика Цанн. Немецкая тёлка, как я понимаю.

Через некоторое время на сцену вышла сама группа, и Эрика исполнила несколько громких, но легко забывающихся номеров. В том году в моде был эйсид-рок, и если бы вы разбирались в этом стиле, то могли бы сказать, у кого «Электрический Комод» крал ноты для своих произведений. Освещение в «Сгустке» тогда управлялось специалистами, и Пит сам включал стробоскопы, от которых было мало толку.

После выступления он привёл Эрику в бар и в своем бормочущем стиле представил её гостям. Так как у меня была полноценная работа и я мог позволить себе тратить деньги, то Пит старался быть вежливым со мной, в отличие от других клиентов.

Я купил Эрике пиво и сделал ей несколько традиционных комплиментов. Она ответила: «Мы пишем теперь довольно приятную музыку, но Томми — это наш ведущий гитарист — просто нанял нового аранжировщика. Он обрабатывает некоторые новые фантастические композиции — в них намного больше электронных эффектов. Подождите, и вы услышите их».

Я составил мнение об Эрике Цанн. Типичное расшитое блёстками платье, хорошая фигура, но слишком худая. Широкий лоб подчеркнут густым пепельным цветом её причёски. Большие тёмно-фиолетовые глаза являлись её единственной претензией на красоту; Эрика признала, что цвет глаз связывает её с клубом. Крошечный заострённый подбородок; рот казался слишком маленьким для голоса, который выходил из него. Определенно нервная, возможно страдает конвульсиями, как и многие другие исполнители на сцене.

Чтобы завязать разговор, я заметил: «Пит говорит, что вы немка». Она механически рассмеялась: «Не совсем. Я родилась в Европе сразу после войны. Мои родственники были беженцами и добрались до Штатов несколько лет спустя. Я даже не помню этого».

— Музыканты? — спросил я.

— Мой отец уже умер, но он был скрипачом. Скрипачом был и мой дедушка, но он давно пропал без вести. Забавно, — ответила Эрика.

— Что? — удивился я.

— Дедушка Эрих Цанн оставил свою семью в 1920-х годах и поселился в Париже. Он играл в оркестре, хотя папа сказал, что раньше дед был хорошим скрипачом. Он был немым — не глухим, конечно, но он не мог выговорить ни слова. Здесь меня называют куклой, но мне нравится жить так, чтобы сносило башку.

Мы ещё много о чем с ней говорили, я уж и не помню всего, но в эту худую, встревоженную блондинку я тем не менее не влюбился с первого взгляда.

На самом деле, я не возвращался в «Сгусток» в течение недели или двух после этого, а зашел в следующий раз только ради любопытства — хотел услышать новые песни и звуки.

Всё там было уже по-другому. Пит завлёк большое количество посетителей в свой клуб, и его беззубая улыбка стала более широкой чем раньше, когда он смотрел на толпу фанатов под тусклым светом потолочных огней. Он считал доходы и расходы от посетителей, и думал о том, как выйти сухим из воды. Постеры Эрики были развешаны повсюду. Когда вы проходили через облака тумана от марихуаны, ваши глаза становились умнее, а тягучие завитки дыма были достаточно массивны, чтобы сделать помещение ещё более темным. Пит Муцио, должно быть, тратил часть своей прибыли на подкуп местной полиции, так как его клуб никогда не разорялся.

Он также использовал свои деньги, чтобы нанять хорошего осветителя и заменить дуэт гитаристов на виртуоза игры на органе Хаммонда. Сейчас они совместили фуги Баха с джазовыми перкуссиями. О таком не мечтали даже Дисней и Стоковский.

Если всё это казалось вам диким, то вам оставалось только ждать главного события. «Электрический Комод» определенно нашел нового аранжировщика, хотя никто так и не выяснил как того звали. (Однажды долговязый ведущий гитарист, которого все просто звали Томми, разоткровенничался. Он утверждал, что их композитор был «темнокожим мужчиной — не негром, просто темнокожим». Интересно, что он имел ввиду?)

Первое впечатление об их новом звучании — оно было таким громким, что если вам уже вынесло мозг из головы, то музыка «Комода» могла вдуть его обратно. Во-вторых, музыка была электронной. Было полдюжины новых инструментов для поддержки партий гитары, саксофона, трубы и барабанов. Но таких инструментов никто раньше не видел и не слышал. Они могли существовать разве что в лаборатории доктора Франкенштейна на Ночном Шоу.

В-третьих, была Эрика. Была ли она такой всегда, или обзавелась какими-то хитрыми приспособлениями, но не было слов, чтобы выразить её способность к завываниям. В кульминационных моментах тех длинных композиций, которые истощали ее, вызывая содрогание, она безмолвно поднималась в воздух, подобно Име Сумак, странной перуанской певице, выступавшей не так давно.

Общий эффект, не только — и не столько — от рока, был, в любом случае, изнуряющим. У некоторых постоянных клиентов были настоящие конвульсии, но они продолжали ходить на эти концерты. Полагаю, что им нравилось превращаться в эпилептиков.

Время от времени что-то похожее на стереоэффект звучало за кулисами. Всенаправленное рычание с широким диапазоном, которое росло и росло, как будто растягивалось вдоль клавиатуры органа в кафедральном соборе. Никто не мог понять, что это было. Но все были уверены в одном — такой звук не мог издавать старый орган Хаммонда, стоящий на сцене. В эти моменты цветные огни в зале начинали скользить по воздуху, как отблески из глубин ада. И Эрика превзошла сама себя, чтобы возвыситься над шумом. Я мог почти поклясться, что смесь страха и ликования на её лице были настоящими.

Аудитория «съела» это, и «Сгусток» стал обычной достопримечательностью, привлекая репортеров, туристов и уголовников. Пит Муцио выкупил соседний магазин кофе-эспрессо и разрушил смежную с клубом стену, чтобы получить больше свободного места.

Я тоже попал на крючок, и возвращался в клуб каждую неделю. Наконец, я осознал, что меня влечет не музыка, которая стала какой-то беспокойной и одиозной, а сама Эрика.

Я узнал о ней больше, просто покупая группе пиво в перерывах между выступлениями или играя роль разносчика травки. Она была странным, уклончивым ребенком, но я был уверен в том, что она чего-то боится, и мои чувства к ней усуглублялись чувством жалости и неким инстинктивным желанием защищать её.

Однажды ночью мы пили с ней у барной стойки наедине, и она, наконец, стала более откровенной со мной. Я сделал какое-то глупое замечание о том, что она казалась нервной. Это была моя попытка разрушить стену её сдержанности — она всегда казалась возбуждённой. Фактически, я никогда не видел её спокойной.

— Я нервная? — удивилась Эрика. — Думаю, да.

Она потянулась за сигаретой, в этот раз из обычного табака.

— Это из-за работы. Только раньше я могла успокоиться с помощью травки или нескольких глотков джина. Теперь ничто, кажется, не помогает.

— И в чем твоя проблема? — поинтересовался я.

— О, множество мелочей.

Она сделала глубокую затяжку и медленно выпустила дым из легких.

— Тот жуткий менеджер отнимает у нас большую часть денег. Барабанщик положил глаз на меня или на Томми, или возможно на нас обоих… кто знает? Томми тоже изменился. Он не говорит нам, откуда берёт аранжировки или где достаёт те сумасшедшие инструменты. Знаешь ли ты, что новые участники группы и даже осветитель никогда не говорят, где они работали раньше?

— Это пугает тебя? — спросил я.

— Возможно, что должно пугать, — ответила Эрика. — Я долго была в секте, поклоняющейся дьяволу, об этом я уже рассказывала. Поклонение — не всё, чем занималась эта секта. Некоторые её члены весьма злы на меня, и мне кажется, что человек с сильной энергетикой, играющий сейчас в нашей группе, тоже из той секты. Но он, как и все, молчалив, и я не уверена, что это именно он. Человек этот дружен с Питом Муцио, у них, кажется, много общих дел. Но хуже всего — музыка.

— Музыка! — Воскликнул я. — Это — то, что сделало тебя звездой!

— Я знаю, но это всё ещё пугает меня. Когда я нахожусь на сцене, я не могу сказать откуда приходит половина звуков. Они идут не из тех сумасшедших коробок с решетками и неоновыми трубками; это просто макеты, художественное оформление на обычных электронных инструментах. Тот рев, стонущий шум из-за кулис — вот, что овладевает мной. Клянусь богом, я обыскивала каждый квадратный дюйм за кулисами — там нет такого большого пространства. Если никто не умудрился встроить динамики в кирпичную стену и замаскировать их, то этим звукам просто неоткуда взяться. И зачем кому-то делать такое? Это не имеет смысла даже в качестве рекламного трюка, так как Томми не позволит никому даже говорить об этом, — заключила Эрика.

Я вспомнил, что один знаток звукотехники рассказывал мне, как он попытался записать на пленку выступление Эрики и скрытые звуки, но странный шум из-за кулис никогда не записывался.

Эрика допила мартини со льдом, который уже превратился в воду, и продолжила:

— Я расскажу тебе то, что раньше никому не рассказывала. После того, как папа умер, я нашла коробку с письмами от его отца, Эриха Цанна, адресованного моей бабушке. Они были написаны в Париже, в основном в 1924 и 1925 годах. Я могу немного читать по-немецки, так как дома мы часто говорили на нём.

Письма повествуют о событиях, когда старик играл на своей скрипке в полном одиночестве ночью на чердаке, где он жил. Он, кажется, намекает на то, что рядом с ним что-то было, и только звук скрипки отгонял это от Цанна.

Есть одно письмо, в котором он рассказывает, что испытывает чувство вины за то, что «совал свой нос в вещи, которые лучше оставить в покое». На немецком языке это не звучит так вульгарно. И в одном фрагменте, который я перевела со словарём, Цанн говорит о том, как он в полночь выглянул из окна и увидел «тёмных сатиров и вакханок, что исполняли безумный танец и кружились в бездне облаков, в тумане и среди молний».

Сумасшедший, ха? Он, должно быть, был действительно в нервном расстройстве. Но я нашла другое письмо в коробке — отчет Парижской полиции, говорящий, что Эрих Цанн исчез, и его не удалось найти. Это, должно быть, был ответ бабушке в Штутгарт на её запрос о пропавшем Цанне.

Пит Муцио подобно дьяволу материализовался в облаке дыма позади Эрики:

— Перерыв закончен, Эрика? Время для последнего выступления.

Его волчья улыбка казалась насмешкой, хотя я не думаю, что он слышал наш разговор.

Пока я сидел в ожидании музыки, мне пришло в голову, что между старым Эрихом Цанном и его внучкой есть что-то общее. Он, возможно, был сумасшедшим, и Эрика такая же странная. Да и круг её общения — такие же сумасшедшие. Но в то же время я видел, как эти очевидные параллели могли бы довести того, кто и так был нервным и встревоженным, до полного безумия.

Я пытался придумать, как помочь Эрике сбежать из «Багрового Сгустка». Может ей как-нибудь взять отпуск, а затем продлить его? Но здесь была дилемма: именно в этом клубе группа стала успешной, а Пит Муцио (да будут прокляты его острые клыки) состряпал контракт таким хитрым образом, что в нём нет лазеек. По каким-то причинам Томми, лидер группы, отказался сокращать композиции или говорить, почему не делает этого. И при этом он отклонил предложения, которые, возможно, привели бы группу к настоящей известности.

Томми с его прической Иисуса и полуслепыми, направленными внутрь себя глазами, казалось, был постоянно обкуренным, и если он был слишком далёк от того, чтобы позаботиться о себе, как можно было ожидать, что он будет волноваться об Эрике?

С течением времени дела не становились лучше. Эрика всё время выглядела худой и напряжённой. Выступления группы, стоящей позади нее, становились всё более безумными, а Эрика вопила и выдавала вокальные пассажи громче уродливого невыразительного рёва, который, казалось, появлялся на сцене из ниоткуда.

Уже не ощущалось новшества в музыке, и хотя это всё ещё был прибыльный бизнес, на концерты приходили только старые поклонники и наркоманы. Вечер символической борьбы Эрики на сцене казался им эквивалентом эмоционального катарсиса. Репортеры и бойскауты из звукозаписывающей компании «A&R» более не интересовались «Электрическим Комодом», а искали другие странные группы, которые были более сговорчивы в эксплуатации своего творчества.

Однако в тот заключительный вечер, клуб был забит зрителями, потому что это была пятница (не тринадцатое, но тем не менее, Черная пятница). Я приплёлся в клуб довольно поздно, и бросил взгляд на Эрику как раз перед последним выступлением того вечера. Протиснувшись через толпу и приблизившись к ней, я был потрясён видом её опустошенного лица, рассеянным взглядом фиолетовых глаз и сморщенным ртом.

На мгновенье я решил, что её личность кардинально изменилась, но она, казалось, узнала меня, и пока органист завершал настройку своего политонального калипсо, я взял Эрику за руку и отвёл в сторону.

— Эрика, ты выглядишь больной, — выпалил я обеспокоено, забыв о вежливости. — Отпросись и давай выберемся отсюда. Ты, должно быть, заработала уже достаточно, чтобы выкупить свой контракт с Томми или Питом, или с ними обоими. Ты не должна делать этого; это постепенно убивает тебя. Я помогу. Ты знаешь, что нравишься мне, — добавил я. Это был единственный случай проявления моих чувств к ней.

Её лицо дёрнулось благодарной улыбкой — единственный ответ на мои чувства, который она когда-либо дала, но её голос был хриплым карканьем из-за выпитого джина. — Боюсь, что я не больна. Он становится всё громче и громче, и я не могу перекричать его. Он следует за мной и каждый раз всё ближе. Я думаю, что знаю, чего он хочет, и я боюсь! — с грустью сказала Эрика.

— Так уйдём же! — воскликнул я.

— После выступления, возможно, — ответила она. — Мой голос пропадает, это не ложь, но я должна сделать всё правильно, получить справку от доктора. Таким образом не будет проблем, не так, как прошлый раз…

Органист настроил регуляторы инструмента, чтобы он выдавал звуки диссонанса, в то время как стробы вспыхнули со скоростью пулемёта, превратив мир в сменяющие друг друга фотографии. Эрика оторвалась от меня и медленными рывками пошла к сцене, это выглядело как пародия на ирреальную последовательность немого фильма.

Занавес поднялся, на сцене была группа «Электрический Комод». Огни цветомузыки по всему залу взорвались безумным узором, подобно ночной бомбардировке во время Второй мировой войны. Удушающий вопль ужаса, разрывающий мозг и истощающий нервы, вмешался в звучание «Комода», и я знал, что выступление будет необычным даже для этой группы.

Эрика была как бы не здесь, она быстро напевала слова, скользящие по острым аккордам, которые напоминали заимствования у Кентона и Стравинского из сороковых годов. Почти немедленно глубокий рёв, больше похожий на инфразвук, появился откуда-то извне. Он стал громче, чем я слышал его прежде — бездушный, голодный, неумолимый.

Хиппи в страшном парике, с блестящими от наркоты глазами стоял возле меня и кричал что-то неразборчивое. Я наклонился я к нему и уловил несколько обрывочных фраз: «Чернота… чернота безграничного пространства!.. Невообразимое пространство, полное движения и музыки… ничего подобного нет на Земле…»

Эрика изо всех сил пыталась держаться на гребне звуковой волны. Быстрее и быстрее, выше и выше поднимался её голос, но импульс шума пронесся мимо Эрики, завился в вихри над её головой, сложившиеся в застывшие звуковые волны по обе стороны от неё. Огни светомузыки приобрели тусклые, мертвенно-бледные цвета, как будто оказались под водой, — зелёные, алые, пурпурные, фиолетовые.

Я знал, что никто не мог выдержать такое напряжение. Я двинулся назад к бару, где Пит Муцио с его кинжалоподобной улыбкой прятался в тёмном углу. Схватив его за плечо, я приблизил к нему своё лицо и закричал среди грохота: «Отключи тот шум! Тот раздутый динамик или то, что вы спрятали за ним — у вас где-то должна быть панель управления усилителем. Отключите его! Это убьет её!»

Пит не улыбался теперь; он вспотел и был напуган, и впервые в его жизни он вопил, чтобы быть услышанным:

— Нет никакой пленки, никаких динамиков. Клянусь богом, я не знаю, что это! Я думал сначала, что группа издает этот шум, а они думали, что это делал я. Тогда новый парень попросил меня заниматься только своим делом, если я хотел удержать кого-либо…

Я оттолкнул Пита и побежал к сцене. Звуковое насилие повысилось до оглушительного вопля; музыканты «Комода» в испуге побросали свои инструменты. Даже светящийся экран погас, остался лишь один фонарик, чей луч метался по Эрике, отражаясь от металлических блёсток её платья и от её огромных испуганных глаз.

Она старалась держаться на ногах, вытянув руки, наклонив голову назад. Чуждый звук ревел вокруг неё, образуя видимый ореол. Эрика глубоко вдохнула, скривила губы и попыталась выжать в последний раз искажённую ноту своей истерической сольной партии.

Ничего.

Ни звука, не писка, ни даже стона не выдавилось из растянутого квадрата её рта. Её голос, который был единственной её защитой от неизвестного преследователя, наконец, сломался.

Торжествующий, всезаполняющий рёв, казалось, атаковал Эрику. Она качнулась назад, споткнулась о брошенную Томми гитару, после чего упала на большой усилитель, который питал все электрические инструменты и громкоговорители.

Из усилителя брызнули искры, я видел, что Эрика пыталась ухватиться за один из странных новых инструментов, которые стояли на сцене как зловещий хор роботов.

Немедленно все смертоносное напряжение из усилителя перескочило на металлические блестки её платья. Горение и запах озона пробились через сильный запах марихуаны.

Занавес превратился в пламя, когда участники группы сбежали — за исключением Томми, который так и не смог сдвинуться с места. Зрители толкались в замешательстве, пытаясь найти выход из клуба. Дешевые ленты и психоделические художественные декорации из гофрированной бумаги и марли направили огонь в каждый угол «Багрового Сгустка», осветив ночной кошмар, когда все предохранители перегорели.

Я был около выхода, и хотя знал, что у Эрики не было ни шанса, я попытался пробиться к сцене, преодолевая напор бежавших мне навстречу людей. Это действие было бессмысленно и бесполезно — импульс толпы тащил меня к спасению, к которому я не стремился и которым не дорожил.

Пожар не был таким зрелищным, как бывает в переполненных развлекательных заведениях. Помимо Эрики и Томми, тела которых ужасно обгорели, только Пит Муцио умер той ночью. Его не могли найти до следующего дня, но он сидел на корточках позади бара около входа. На нём не было внешних повреждений, и предполагалось, что у Пита случился сердечный приступ. Ещё говорят, что его лицо сохраняло обычную беззубую гримасу, которую все считали улыбкой.

Больше из ошеломленных хиппи во время панического бегства от пожара никто не пострадал, что является доказательством поговорки — Бог заботится о дураках и детях. Интерьер «Багрового Сгустка» был полностью уничтожен, но пожарные не испытывали затруднений в борьбе с огнем. Позже, тем не менее, было решено, что каркас здания слишком ненадёжен, и клуб снесли.

Я рад, что его не стало, хотя я никогда не смогу забыть то, что там произошло, и людей, с которыми это случилось. Меньше всего я забуду — хотя мне кажется, что со временем я буду желать это забыть — молчание Эрики Цанн.

Перевод: А. Черепанов

Июль, 2015

Дуэйн Римел

МУЗЫКА ЗВЁЗД

Duane W. Rimel «Music of the stars». Перевод впервые на русском языке. Рассказ относится к межавторскому циклу «Мифы Ктулху. Свободные продолжения». Д. Римел известен тем, что написал в соавторстве с Г. Ф. Лавкрафтом рассказы «Дерево на холме» и «Волшебство Эфлара». «Музыка звёзд» — неплохой рассказ, но очень уж заметно подражание Лавкрафту (Тварь на пороге, Из потустороннего мира, Крысы в стенах, Музыка Эриха Цанна).

Источник текста:

Антология «Tales of the Lovecraft Mythos», 1992 г.

«Рядом с маршрутами наших дневных прогулок есть черные зоны мира теней, откуда время от времени прорываются на свет посланники кошмара».

— Г. Ф. Лавкрафт, «Тварь на пороге»

Меня называют убийцей, потому что я хладнокровно убил своего лучшего друга. Однако попытаюсь доказать, что поступив так, я совершил акт милосердия — устранил нечто, что никогда не должно было прорываться в наш трёхмерный мир, и спас своего друга от ужаса, что хуже смерти.

Люди будут читать это и смеяться, они назовут меня сумасшедшим, потому что многое из того, что случилось, не может быть выражено словами и доказано в суде. В самом деле, я часто задаюсь вопросом: созерцал ли я истину? Я, тот кто видел ужасный конец. Есть много такого в нашем мире и в других мирах, что наши пять органов чувств не воспринимают, а то, что лежит за их пределами, можно найти только в буйном воображении и в сновидениях.

Я лишь надеюсь, что убил своего друга вовремя. Если я могу поверить в то, что вижу в своих снах, — я проиграл. И если я выжидал слишком долго, прежде чем выпустить ту последнюю пулю, то мне останется лишь приветствовать судьбу, что угрожает пожрать меня.

Мы были друзьями с Фрэнком Болдвином в течение долгих одиннадцати лет. Это была дружба, которая усилилась с течением времени, так как мы оба живо интересовались необычной музыкой и литературой. Мы родились и выросли в одной и той же деревне, и как часто отмечал один очень образованный автор и наш корреспондент из Провиденса, это было очень неординарным явлением — сразу два человека с такими странными увлечениями в деревне, где население составляет меньше шести сотен жителей. Это было удачно, да; но теперь я бы желал, чтобы мы никогда так глубоко не исследовали сферы ужасного и неизвестного.

Беспокойство началось 13 апреля 1940 года. В тот день я навестил своего друга, и во время разговора на разные темы он намекнул, что обнаружил на пианино несколько сочетаний нот, которые потревожили его. Это произошло вечером, и мы были одни в огромном, двухэтажном доме, который стоит там и поныне под гигантским клёном, заплесневелый и пустой, как костлявое напоминание об ужасе, который мы выпустили на свободу в одной из комнат.

Болдвин был очень способным пианистом, и я восхищался его талантом, который затмевал мои скромные возможности в игре на музыкальных инструментах. Дикая, странная музыка, которую он любил, часто навевала на меня приступы меланхолии, причины которой я не мог понять. Поистине жаль, что ни одна из его оригинальных нотных записей не сохранилась, поскольку многие из них были классикой ужаса, а другие — столь фантастическими, что я сомневаюсь, можно ли их вообще назвать музыкой.

Его заявление обеспокоило меня. Раньше у него была полная уверенность в том, что во время упражнений на пианино, он просто нажимает клавиши наугад. Я предложил свою помощь. Ничего не говоря, он направился к пианино, включил стоящий рядом торшер и сел за инструмент. Его тёмные глаза уставились на клавиши; гибкие, белые пальцы на мгновение зависли над клавиатурой, затем опустились.

Раздался необычный каскад звуков, когда Болдвин пробегал пальцами по всем клавишам пианино от начала одной октавы до конца другой. Его музыка состояла из серий необычных нот, что ошеломили и удивили меня. Я никогда не слышал ничего подобного; это было что-то «не от мира сего». Я зачарованно слушал, как его летающие пальцы создавали любопытную симфонию ужаса. Я не могу описать ту музыку никакими другими словами. Мелодии были жуткими и неземными, и проникали в самую душу. Это не было похоже на обычную классическую музыку, как, например, «Остров Мёртвых» Рахманинова или на «Пляска Смерти» Сен-Санса. Это было извилистое, музыкальное безумие.

Наконец, произведение моего друга закончилось резким диссонансом, и напряженная тишина разлилась по тёмной комнате. Болдвин повернулся ко мне и приложил палец к губам. Он указал на стену позади пианино. Сначала я подумал, что он шутит, но когда увидел его бледное, красивое лицо, вытянутое и взволнованное, то посмотрел на затемнённые стены и прислушался.

Некоторое время я ничего не слышал; затем слабый, коварный шелест нарушил тишину. Возможно, это была мышь, бегающая по полу на верхнем этаже. Но этот звук доносился из стен. Лёгкий топот крошечных когтей по дереву, шелест маленьких тел… крысы! Множество крыс, карабкающихся по стенам. Постепенно писки и царапанье уменьшились и превратились в струйку звука, которая, затихая, исчезла в направлении подвала.

Я встал, дрожа. Болдвин смотрел на меня, его глаза блестели, а челюсти были сжаты.

— Я сделал это, Рамбо; я всегда думал, что смогу. Это музыка, что заставляет двигаться любое животное, даже нас самих. Вспомните Гамельнского Крысолова… Я сам повторил его историю! Но я намерен пойти дальше; я собираюсь сочинить произведение, которое будет сводить людей с ума; хочу научиться музыке звёзд… даже если мне придётся использовать для этого специальные инструменты.

Я хотел пропустить его слова мимо ушей, как шутку, но друг был очень серьёзен. Болдвин всегда был несговорчив, и я знал, что любые аргументы тут бесполезны. Однако, должен признать, что сама его идея начала очаровывать меня, ослабляя барьеры в моём уме, возникшие было, когда я услышал о его странных планах. Поскольку интерес ко всему сверхъестественному и жуткому является не только чертой Болдвина, но и моей, то странная музыка пробудила и моё любопытство. Всё же я был настроен скептически, и высказал ему свои сомнения. Я не совсем понял к чему он стремится; наверное, тогда Болдвин и не думал об этом, но возможности такой музыки были потрясающие.

Мы читали о странной истории Эриха Цанна и о судьбе, которая его постигла, когда он с помощью игры на виоле боролся с угрозой из запредельной пустоты. Мы также были осведомлены о музыке дикарей, с помощью которой некоторые племена на Гаити призывают своих злых богов.

Мы в течение многих лет пытались найти копии различных запретных книг, содержащих знания древних: «Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда, таинственную «Книгу Эйбона» и омерзительную «De Vermis Mysteriis» Людвига Принна, но напрасно. Нам приходилось возбуждать в себе ощущения присутствия сверхъестественного более простым способом — проводить ночи в домах с привидениями и на замшелых кладбищах, выкапывая трупы при свечах. Но нам хотелось чего-то настоящего, хотя оно всегда ускользало из наших пальцев. Даже наш начитанный друг из Провиденса не мог помочь нам. Он читал отрывки из нескольких не столь ужасных сочинений и предостерегал нас снова и снова. Сейчас я даже рад, что мы так и не нашли тех книг, поскольку то, что мы выкапывали на кладбищах, уже было достаточно отвратительным. Мне даже хочется верить, что этот наш друг воспользовался своими связями среди оккультистов и посоветовал им спрятать запретные книги от нашего взора. Конечно, несколько хороших направлений поиска растворились в воздухе.

Во время одного моего обхода книжных магазинов в Споукейне я нашел, чисто случайно, английский перевод «Хроники Натх» слепого немецкого мистика Рудольфа Йерглера, который в 1653-м году закончил эту свою монументальную работу, как раз перед тем, как его зрение стало портиться. После выхода первого издания книги автор был отправлен в сумасшедший дом в Берлине и изолирован от общества. Даже изменённый переводчиком Джеймсом Шеффилдом (1781), текст Йерглера был безумен и находился за гранью воображения.

Болдвин вновь и вновь обращался к пассажам из «Хроник Натх», пытаясь постепенно восстановить принципы создания музыки звёзд. И это пугало меня, ведь я тоже читал эти «Хроники» и знал, что книга содержит необычные образцы музыкальных ритмов, разработанных для призывания определённых чудовищ, рожденных среди звёзд, в ядре Земли, и в других мирах и измерениях. При этом Йерглер не был музыкантом, и скопировал ли он формулы из более древних книг или сам их изобрёл, я так и не смог выяснить. Мечтания Болдвина были, конечно странными.

Он сказал, что подготовительная работа потребует от него уединения, по крайней мере, в течение недели. Это дало бы ему достаточное количество времени, чтобы расшифровать зловещие формулы в древней книге и перенастроить «Лунакорд», — музыкальный инструмент, стоявший на втором этаже его дома. Болдвин хорошо разбирался в технике и нашел на своём инструменте такие сочетания звуков, которые сбили с толку его коллег-музыкантов. Милт Херт, известный своими выступлениями на радио, сделал то же самое на Органе Хаммонда, который внешне напоминает «Лунакорд». Звуки «Лунакорда» фактически являются электрическими импульсами, которыми управляют пятнадцать циферблатов на причудливой панели, расположенной над двумя клавиатурами. Они способны подражать любым инструментам от басового рожка до малой флейты. Вариации звуков бесконечны. Болдвин посчитал, что существует более миллиона таких вариаций звуков, хотя многие звуки не будут отличаться друг от друга. Вначале я задавался вопросом, как он планировал воспроизвести такую эксцентричную музыку на обычном пианино; но здесь было уже готовое решение — научное достижение, ждущее применения.

Мой энтузиазм уменьшился, когда я шёл домой под светом бледного полумесяца. Мой друг не разъяснил конкретно, что он намеревался вызвать с помощью своей тревожной музыки. Сам Йерглер был особенно туманен в этом пункте, либо переводчик Шеффилд выбросил эту часть отвратительного текста — абсолютно логичное предположение. В самом деле, что земная музыка, то есть звуки, которые способно услышать ухо человека, может вызвать из пропасти чего-то полностью неземного? Но всё протестовало во мне против такой теории. Болдвин играл с огнём, но сами пределы человеческого познания о пространстве, времени и бесконечности будут мешать ему обжечься. Однако, Йерглер сделал это; или что-то столь же плохое, и я вспомнил предисловие Шеффилда, который написал осторожный отчёт о таинственной смерти алхимика в сумасшедшем доме.

Во время мощной грозы снаружи здания и над комнатой Йерглера прозвучала отвратительная какофония звуков. Казалось, что она звучит с самых небес. Затем загрохотали ставни на окне; дикий крик; и Йерглер был обнаружен в углу комнаты — он словно внезапно рухнул на пол от запредельного ужаса. Мёртвые выпученные глаза, на лице и теле множество отверстий, которые напоминали ожоги, но не являлись ими. Однако я знал, что многие летописцы средневековья имели прискорбную привычку всё грубо преувеличивать и искажать.

Ожидание, пока пройдёт неделя, было для меня невыносимым. Я осознавал, что Болдвин был совсем один в той комнате на втором этаже. Он, наверное, всё листал ту древнюю богохульную книгу и сочинял странную музыку на дьявольской машине. Наконец, наступила суббота, и я подошёл к двери своего друга около часа дня, потому что знал, что Болдвин уже много лет спал до обеда и не видел восхода солнца. Приободрившись от вида струйки дыма из покосившегося дымохода, я открыл провисшие деревянные ворота, прошёл под тенью клёна и постучался во входную дверь.

Дверь открылась, и я был потрясён изменениями в лице моего друга. Он постарел на пять лет; новые морщины появились над его бровями. Его приветствие было механическим. Мы сидели в комнате и беседовали, в то время как он зажигал одну сигарету за другой.

Когда я спросил друга, спал ли он и ел ли он что-то существенное, он отказался отвечать. Болдвин сам делал всю работу по дому, и если никто за ним не смотрел, то никогда не ел больше чем требуется для поддержания себя наполовину живым. Я сказал ему, что он выглядит ужасно, но Болдвин только отмахнулся рукой. Какие адские силы превратили его в измождённое подобие того, кем он был раньше? Я выразил протест и потребовал, чтобы он бросил ту зловещую музыку и немного отдохнул. Друг не хотел меня слушать.

Я начал пугаться того, что он обнаружил, поскольку было очевидно, что он достиг какого-то успеха. Само его поведение говорило об этом. Без дальнейших объяснений он заметил, что будет занят весь день и велел мне вернуться в половину одиннадцатого вечера. Я спросил об его экспериментах, но не получил ответа. Я уехал, обещав вернуться в назначенный час.

Когда я вновь постучал в его дверь, у меня в кармане уже был револьвер 38-го калибра, который я купил в городе после полудня. Я не могу сказать точно, в кого планировал стрелять; этот поступок был вызван чувством нависшей трагедии. Болдвин явно о чём-то умалчивал, и мне это не нравилось. Раньше он всегда рассказывал мне о своих успехах и открытиях.

Не говоря ни слова Болдвин привёл меня в комнату на втором этаже. Указывая мне жестом на кресло около «Лунакорда», он сел на стульчик и повернул выключатель, который управлял электродвигателями. Бледность и худоба его лица испугали меня. Он затушил свою сигарету и повернулся ко мне.

— Рамбо, ты был очень терпелив, и я знаю, что тебя всё это очень беспокоит. Ты также думаешь, что я убиваю себя. Я отдохну немного, когда закончу… здесь. Я думаю, что нашёл то, что искал — ритм пространства, музыку звёзд и вселенной, которая может быть очень близко или очень далеко. Ты помнишь, как мы охотились за теми книгами — Некрономиконом и прочими? Этот перевод сочинения Йерглера не очень понятный, но я попытался устранить пробелы и воспроизвёл результаты, на которые он намекал.

Видишь ли, в самом начале было два совсем разных типа музыки — тот, который мы знаем и слушаем сейчас, и другой, который на самом деле вообще не является земным. Та музыка была запрещена древними, и только историки ранних веков помнят её. Ныне элементы негритянского джаза восстановили некоторые из этих эксцентричных ритмов. Они почти получили его! Эти полиритмические варианты близки к оригиналу; в буги-вуги есть прикосновение к той музыке. Эрл Хайнз в своей импровизации «Дитя Беспорядочного Мозга» подошёл очень близко…

Не могу сказать, что произойдёт. Вчера я получил письмо от Ланкастера из Провиденса, и он положительно боится! Я написал ему в прошлый раз о своих планах.

Он, наконец, признался, что прочитал оригинал «Хроник», и эта книга бесконечно ужаснее, чем тот перевод, что есть у нас. Ланкастер неоднократно предупреждал меня относительно воспроизведения такой музыки. Он боится того, что я сочинил. По сути, это не может быть записано в нотной тетради — нет таких символов! Это потребовало бы нового музыкального языка. Я ещё не начал эксперимент, однако… он не может быть очень плохим. Ланкастер пишет, что может случиться некое проявление силы. Такая музыка может призвать определённую сущность из теней иного измерения.

То, что я изобрёл, конечно, не может вызвать ничего подобного, но эксперимент будет интересным. И помни, Рамбо, не прерывай меня.

Я хотел схватить его за шею и встряхнуть, чтобы привести в чувство. Я дважды открыл рот, но не вымолвил ни слова. Болдвин начал играть на «Лунакорде», и шепчущие звуки заставили меня замолчать быстрее, чем если бы мой рот закрыли рукой. Я должен был слушать; гений не разрешит ничего больше. Я был околдован, мои глаза парализовало от созерцания летающих пальцев друга.

Музыка возвысилась, следуя странным узорам из ритмов, которых я никогда не слышал прежде и надеюсь никогда не услышать вновь. Они были неземными, безумными. Музыка глубоко возбуждала меня; я чувствовал мороз по коже, мои пальцы дёргались. Я согнулся на краю кресла в напряжении и тревоге.

Волна холодного ужаса охватила меня, когда ужасная мелодия и дополнительный аккомпанемент возросли до наивысшей степени. Инструмент сотрясался и визжал в агонии. Безумная фантазия, казалось, вышла за пределы четырёх стен комнаты, вызывая содрогание в других сферах звука и движения, как будто некоторые ноты избегали моих ушей и уходили в другое место. На бледных губах Болдвина застыла мрачная улыбка. Это было безумие; ритмы были намного старше чем само человечество и бесконечно ужаснее. Они издавали запах разложения, которому не было названия. То было зло — зло, подобное песне друида или колыбельному напеву вампира.

Это произошло во время внезапного затишья в музыке. Окно в потолке над нами грохотало, и лунный свет, брызгающий сквозь окно, казалось, превращался в жидкость и мчался вниз. Одиночный удар интенсивной белизны разбил стекло, и вся рама проломилась внутрь. Обломки с грохотом рухнули на пол. Торшер потускнел и погас. Тем не менее безумная увертюра продолжалась, её отвратительное эхо, от которого трясся весь дом, казалось, достигло бесконечности и коснулось самих звёзд…

В тусклом, изменчивом свете луны я видел, как мой друг склонился над клавиатурой, не обращая внимания ни на что, кроме музыки. Затем над его головой я заметил что-то ещё. Вначале это выглядело только как более глубокая тень. Затем оно двинулось. Я открыл рот и закричал, но звук потерялся в том хаосе ужаса.

Капля тени плыла вниз — бесформенная масса более плотной черноты. Она увеличилась в объёме и постепенно приняла форму. Я увидел пылающий глаз, слизистое щупальце и ужасную лапу, что вытягивалась вниз.

Музыка оборвалась, и тишина чрезвычайной пустоты окутала нас. Болдвин вскочил на ноги, повернулся и посмотрел наверх. Он завопил, когда чернота подвинулась ближе, и коготь из дыма схватил его. Лицо моего друга в тусклом свете стало маской ужаса.

Я нащупал оружие в своём кармане, пристально смотря как тень корчится и медленно обволакивает голову Болдвина. Шатаясь подобно зомби, он поднял руки, чтобы оттолкнуть чудовище, но они потерялись в растущей тени.

Я, должно быть, немного лишился рассудка в тот момент, поскольку могу вспомнить лишь некоторые моменты. Знаю, что набросился на облако, пытался ударить его кулаками. Мои руки ничего не коснулись, хотя я вспоминаю зловоние. Револьвер каким-то образом оказался в моей руке, и я пять раз выстрелил в эту массу. Пули попали в стену и ни во что больше. Что-то ударило меня в висок, и я упал на спину. Возможно, это была одна из лап чудовища или рука Болдвина; не знаю.

Грохот беспорядочных звуков привёл меня в чувство. Я лежал на спине на залитом лунным светом полу, с револьвером в руке. Противный запах заставил меня встать на колени, хватая ртом воздух. Болдвин резко упал назад на клавиатуру. Зазвучали беспорядочные ноты, наполняя комнату страшным диссонансом. Я не мог видеть ужас, но чувствовал, что он рядом.

Голова Болдвина покатилась и вздернулась. Она больше не была человеческой, она стала чем-то ужасным и чужим. Голова была усеяна крошечными каплями крови и изрешечена отверстиями, которые были похожи на ожоги и что-то ещё. Его губы искривились, и он стонал через сжатые зубы:

— Рамбо! Рамбо! Я не могу видеть… Ты здесь?… Оно захватило меня… часть меня!.. Спасай свою жизнь! Выстрели в меня! Убей меня! Я не могу позволить ему получить остальное…

От его призыва я застыл в ужасе. За то мгновение я словно прожил десять лет. Я забыл о невозможной тени и потаённом страхе. Я видел только лицо друга и вспоминал о приятных событиях во время нашей дружбы. Думал о мирных солнечных днях, проведенных в серьёзных разговорах под огромным клёном; думал о спокойных вечерах и обычной музыке.

Но те видения угасли, и ужас возвратился. Болдвин опустился ниже, его руки отцепились от инструмента, и он упал на пол, обратив лицо к лунному свету. Последнее ужасное эхо достигло моих ушей, а затем наступила тишина. Я видел ужасную тень около его головы, её нащупывающие когти потянулись к…

Я больше не мог ждать. Я знал, что Болдвин имел в виду именно то, что он сказал. Дрожащей рукой я поднял револьвер и выстрелил ему в висок. Мое последнее сознательное усилие было безумным бегством вниз по витой лестнице. Споткнувшись, я упал в яму темноты.

Несколько часов спустя я очнулся и нащупал выход из дома, шатаясь в лунном свете. Мое сознание было пустым; я мало что мог вспомнить. Страшные события хаотично перемешались в голове. Убегая, я оглядывался назад, взирая на верхушку темного фронтона около комнаты моего друга.

Я дал признательные показания, и полагаю, что судья и присяжные постановят повесить меня. Я не могу упрекнуть их в таком решении. Они никогда не поняли бы, почему я убил своего друга. И теперь я также должен заплатить своей жизнью за вмешательство в те запретные сферы кошмара.

По особому решению суда все рукописи Болдвина были сожжены, включая копию зловещей книги Йерглера. Похоже, соседи слышали крики и дикую музыку.

А теперь другой ужас преследует меня. Часто в своих снах я вижу туманное облако чрезвычайной черноты, спускающееся с ночного неба, чтобы поглотить меня. И в центре того облака я вижу лицо, отвратительное искажение чего-то, что однажды было человеческим и нормальным — лицо моего друга; смятое и сожжённое. Должно быть, ужасное лицо Йерглера было таким же.

Перевод: А. Черепанов

Январь, 2016

Роберт Блох и Генри Каттнер

ЗЛОВЕЩИЙ ПОЦЕЛУЙ

Роберт Блох и Генри Каттнер. «The Black Kiss», 1937. (Также издавался под названием «See Kissed» за авторством одного только Блоха). Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения». Оба автора входили в «Кружок Лавкрафта».

Впервые на русском языке.

Источник текста:

Сборник «The Book of Iod. The Eater of Souls & Other Tales» (1995)

Зелёные встают из едкой зелени морской,

Где в потонувших небесах безглазых гадов рой…

— Честертон, «Лепанто»[1]

Предисловие Роберта М. Прайса

Этот рассказ, второй в неудавшейся серии с участием оккультного исследователя Майкла Ли, является сотрудничеством между Генри Каттнером и Робертом Блохом. Блох вспоминает, что «Чёрный поцелуй» был, в основном, его (Каттнера) идеей, в отличие от других усилий команды, которые были «разработаны изначально вместе или в ходе наших последовательных проектов». «Каттнер, как и в случае всех наших совместных работ, написал первый черновик, который я затем полностью переписал» (письмо Блоха к Роберту М. Прайсу, 25 января 1994).

Возникает вопрос касательно роли Майкла Ли в этом рассказе. В большей части рассказа он остаётся за кулисами, и представляется только доверенным лицом в форме непостижимого коллеги с Востока. Возможно, это было сделано с целью замаскировать тот факт, что Ли сыграл здесь почти такую же роль, что и в «Ужасе Салема», говоря почти то же самое в обоих рассказах, которые, в конце концов, были изданы последовательно в короткий промежуток времени. Как Блох использовал псевдоним «Тарлетон Фиске», а Каттнер — «Кейт Хаммонд», когда у них было два рассказа, намеченные для одного и того же номера журнала «Strange Stories», также, возможно, что и Майкл Ли фактически задумывался как псевдоним!

Первая публикация: «Weird Tales», Июнь 1937.

1. Тварь в воде

Грэм Дин нервно раздавил свою сигарету под удивлённым взглядом доктора Хедвига.

— Я никогда не беспокоился об этом раньше, — сказал Дин. — Эти сны так странно настойчивы. Они не являются обычными, случайными кошмарами. Они кажутся… знаю, что прозвучит смешно… запланированными.

— Запланированные сны? Вздор. — Доктор Хедвиг насмешливо посмотрел на пациента. — Вы, мистер Дин, художник, и естественно обладаете впечатлительным темпераментом. Этот дом в Сан-Педро является новым для вас, и вы говорите, что слышали дикие истории о нём. Такие сны бывают из-за воображения и переутомления.

Дин глянул в окно, нахмурив своё неестественно бледное лицо.

— Надеюсь, что вы правы, — сказал он спокойно. — Но я не стал бы выглядеть так из-за снов. Или стал бы?

Художник жестом указал на огромные синие круги под своими молодыми глазами. На фоне рук его измождённые щёки выглядели бескровными и бледными.

— Это из-за переутомления, мистер Дин. Я знаю, что случилось с вами даже лучше, чем вы сами.

Седоволосый доктор взял листок, покрытый неразборчивыми заметками, и внимательно изучил его.

— Вы унаследовали этот дом в Сан-Педро несколько месяцев назад, верно? И вы в одиночку переехали в него, чтобы сделать некоторую работу?

— Да. Здесь на побережье есть некоторые замечательные места. — На мгновение лицо Дина снова стало выглядеть как у юноши, словно энтузиазм разжёг огонь из пепла. Затем он продолжил рассказывать, беспокойно хмурясь. — Но в последнее время я не способен рисовать, во всяком случае, не морские пейзажи, что очень странно. Мои эскизы больше не кажутся мне правильными. В них есть некое качество, которое я не вкладывал…

— Качество, говорите?

— Да, качество пагубности, если его можно так назвать. Оно неопределимо. Нечто за картиной, отнимает всю красоту. И я не перерабатывал в эти последние недели, доктор Хедвиг.

Доктор снова глянул на бумагу в своей руке.

— Ну, здесь я не согласен с вами. Вы можете не осознавать, куда тратите свои силы. Эти сны о море, которые, кажется, беспокоят вас, бессмысленны, за исключением того, что они могут указывать на нервное истощение.

— Неправда. — Дин внезапно поднялся с кресла. Его голос стал резким. — Вот, что самое ужасное в этом деле. Сны не бессмысленны. Они кажутся совокупными; совокупными и запланированными. Каждую ночь они становятся всё более яркими, и я вижу всё больше этого зелёного, сияющего пространства под водой. Я становлюсь все ближе и ближе к тем чёрным теням, что плавают там, к тем теням, о которых я знаю, что они — не тени, а нечто похуже. Каждую ночь я вижу всё больше деталей. Это похоже на эскиз, который я бы набросал, постепенно добавляя всё новые и новые штрихи, до тех пор, пока…

Хедвиг пронзительно посмотрел на пациента. Он намекнул: — До тех пор, пока…

Но напряжённое лицо Дина уже расслабилось. Он спохватился как раз вовремя. — Нет, доктор Хедвиг. Должно быть, вы правы. Это переутомление и нервозность, как вы говорите. Если бы я поверил в то, что мексиканцы рассказали мне о Морелии Годольфо… ну, я стал бы сумасшедшим и дураком.

— Кто такая Морелия Годольфо? Какая-то женщина, запугавшая вас глупыми историями?

Дин улыбнулся. — Не нужно беспокоиться о Морелии. Она была моей пра-пра-пра-тётей. Она когда-то жила в доме в Сан-Педро, и думаю, что от неё и пошли эти легенды.

Хедвиг записал всё это на листке. — Что ж, понятно, молодой человек! Вы услышали эти легенды; ваше воображение разбушевалось; вы стали видеть сны. Этот рецепт всё исправит.

— Спасибо.

Дин взял листок, поднял шляпу со стола и направился к двери. В дверном проёме он остановился, криво улыбаясь.

— Но вы не совсем правы, думая, что мои сны вызваны услышанными легендами, доктор. Я начал видеть их ещё до того, как узнал историю этого дома.

И с этими словами он вышел из кабинета.

Возвращаясь в Сан-Педро, Дин пытался понять, что с ним случилось. Но он постоянно наталкивался на глухую стену невозможности. Любое логическое объяснение переходило в клубок фантазий. Единственное, чего он не мог объяснить — и даже доктор Хедвиг не мог — были сны.

Сны начались сразу после того, как Дин вступил во владение наследством: этим древним домом, который так долго стоял заброшенным, к северу от Сан-Педро. Место было живописно старым, и это было первым, что привлекло Дина. Дом был построен одним из его предков, когда испанцы ещё правили Калифорнией. Один из Динов по имени Дена затем уехал в Испанию и вернулся с невестой. Её звали Морелия Годольфо, и это была та самая давно исчезнувшая женщина, вокруг которой возникали все последующие легенды.

Ещё в Сан-Педро жили сморщенные, беззубые мексиканцы, которые шептали невероятные рассказы о Морелии Годольфо — той, что никогда не старела, и у которой была жуткая, злая власть над морем. Годольфо входили в число самых горделивых семей Гренады, но вопиющие легенды гласили об их общении с ужасными мавританскими колдунами и некромантами. Морелия, согласно тем же намёкам на ужасы, обучалась сверхъестественным тайнам в чёрных башнях Мавританской Испании, и когда Дена привёз её из-за океана в качестве своей невесты, она уже заключила договор с Тёмными Силами и претерпела изменения.

Такие ходили разговоры, и они ещё рассказывали о жизни Морелии в старом доме в Сан-Педро. Её муж прожил десять или более лет после брака, но по слухам он больше не обладал душой.

Несомненно, его смерть очень загадочно замалчивалась Морелией Годольфо, которая продолжала жить одна в большом доме возле океана.

Шёпоты подёнщиков, рассказывающих продолжение легенды, чудовищно усиливались. Они были связаны с изменением личности Морелии Годольфо. Это колдовское изменение было причиной того, что она уплывала далеко в океан лунными ночами, так что наблюдатели видели, как её белое тело мерцает среди всплесков воды. Мужчины, достаточно смелые, чтобы наблюдать с утёсов, могли мельком заметить её в то время, когда она резвилась в чёрной воде вместе с причудливыми морскими существами, которые прижимались к Морелии своими ужасающе деформированными головами. Свидетели говорили, что эти существа не были тюленями или какой-либо другой известной формой океанской жизни, хотя иногда от них доносились всплески хихикающего, журчащего смеха. Говорят, однажды ночью Морелия Годольфо уплыла, и больше не возвращалась. Но после этого смех вдали стал ещё громче, и существа продолжали резвиться среди чёрных скал; так что истории первых свидетелей подпитывались до наших дней.

Таковы были легенды, известные Дину. Факты были скудными и неубедительными. Старый дом совсем обветшал за многие годы и лишь изредка сдавался в аренду. Жильцы нечасто селились в этом доме, да и те быстро съезжали. Не было ничего определённо плохого в доме между мысом Уайт и мысом Фермин, но те, кто жил там, говорили, что грохот прибоя звучал слегка по-другому, когда он доносился через окна, обращённые к океану, и жильцы тоже видели неприятные сны. Иногда случайные арендаторы упоминали своеобразный ужас лунных ночей, когда океан становился совершенно ясно видимым. Во всяком случае, жильцы часто в спешке покидали дом.

Дин сразу же переехал в этот дом, как только получил его в наследство. Он считал, что место идеально подходит для рисования морских пейзажей. Он узнал о местной легенде и фактах, стоящих за ней, позже, и к тому времени его сны уже начались.

Сначала сны были достаточно условными, хотя, как ни странно, все они были сосредоточены вокруг океана, который он любил. Но океан, который ему снился, было совсем не таким.

Горгоны жили в его снах. Сцилла ужасно корчилась в тёмных и бушующих водах, где гарпии летали и кричали. Странные существа лениво выползали из чёрных, чернильных глубин, где жили безглазые, раздувшиеся морские звери. Гигантские и страшные левиафаны выпрыгивали из воды и вновь погружались в неё, в то время как чудовищные змеи извивались в странном поклоне насмешливой луне. Грязные и скрытые ужасы океанских глубин поглощали Дина во сне.

Это было достаточно плохо, но являлось лишь прелюдией. Сны начали изменяться. Было похоже на то, что первые несколько снов сформировали определённую обстановку для будущих, более ужасных картин. Из мифических образов старых морских богов возникло другое видение. Сначала оно было зачаточно, принимая определённую форму и смысл очень медленно, в течение нескольких недель. И это был этот сон, которого теперь боялся Дин.

Это происходило обычно перед тем, как он просыпался — видение зелёного, прозрачного света, в котором медленно плавали тёмные тени. Ночь за ночью прозрачное изумрудное свечение становилось всё ярче, а тени скручивались в более зримый ужас. Тени никогда не были чётко видны, хотя их аморфные головы вызывали у Дина странное ощущение чего-то знакомого и отвратительного.

К настоящему времени в его снах существа-тени отплывали в сторону, словно уступая путь кому-то другому. Плавание в зелёной дымке приводило к свернувшейся кольцом форме — похожей ли на остальные или нет, Дин не мог сказать, потому что его сон всегда заканчивался на этом месте. Приближение этой последней формы всегда заставляло его проснуться в кошмарном пароксизме ужаса.

Ему снилось, что он находится где-то на дне океана, среди плавающих теней с деформированными головами; и каждую ночь одна особая тень становилась всё ближе и ближе к нему.

* * *

Каждый день теперь, пробуждаясь на исходе ночи от холодного морского ветра, дующего в окно, Дин лежал в ленивом, вялом настроении до самого рассвета. Когда он вставал из постели в эти дни, то чувствовал необъяснимую усталость и не мог рисовать. В это утро вид своего измождённого лица в зеркале заставил Дина посетить доктора. Но доктор Хедвиг ничем не помог.

Тем не менее Дин воспользовался выписанным рецептом по дороге домой. Глоток горького коричневатого тоника несколько укрепил его дух, но, когда Дин припарковал машину, чувство депрессии снова вернулось к нему. Он подошёл к дому, всё ещё озадаченный и странно испуганный.

Под дверью лежала телеграмма. Дин, озадаченно нахмурившись, прочитал её.

ТОЛЬКО ЧТО УЗНАЛ ЧТО ТЫ ЖИВЁШЬ В ДОМЕ В САН-ПЕДРО ТЧК ЖИЗНЕННО ВАЖНО ТЕБЕ НЕМЕДЛЕННО УЕХАТЬ ТЧК ПОКАЖИ ЭТУ ТЕЛЕГРАММУ ДОКТОРУ МАКОТО ЯМАДА 17 БУЭНА СТРИТ САН-ПЕДРО ТЧК Я ВОЗВРАЩАЮСЬ НА САМОЛЁТЕ ТЧК ВСТРЕТЬСЯ С ЯМАДОЙ СЕГОДНЯ

МАЙКЛ ЛИ

Дин повторно прочитал телеграмму, и одно воспоминание вспыхнуло в его уме. Майкл Ли был его дядей, но он не видел этого человека много лет. Ли являлся загадкой для семьи; он был оккультистом и большую часть своего времени проводил в дальних уголках земли. Иногда он пропадал из поля зрения на длительные периоды времени. Телеграмма Дину была отправлена из Калькутты, и он предположил, что Ли недавно вынырнул из какого-то места в Индии, чтобы узнать о наследстве Дина.

Дин порылся в памяти. Теперь он вспомнил, что была какая-то семейная ссора вокруг этого самого дома много лет назад. Подробности уже стёрлись из памяти, но он вспомнил, что Ли потребовал разрушить дом в Сан-Педро. Ли не предоставил никаких разумных оснований для этого, и когда в его просьбе было отказано, он на некоторое время пропал из виду. И вот появилась эта необъяснимая телеграмма.

Дин устал от долгой поездки, и неудовлетворительная беседа с доктором раздражала его даже больше, чем он осознавал. У него также не было настроения следовать указанию дяди в телеграмме, что требовало долгой поездки на Буэна-стрит, которая находилась в нескольких милях отсюда. Однако сонливость, которую он чувствовал, была обычным истощением, в отличие от истомы последних недель. Тоник, который он принял, в какой-то степени был полезен.

Дин опустился на своё любимое кресло у окна с видом на океан, побуждая себя наблюдать пылающие цвета заката. В настоящее время солнце опустилось ниже горизонта, и подкрадывались серые сумерки. Появились звёзды, и далеко на севере Дин мог видеть тусклые огни прогулочных кораблей возле Вениса. Горы закрывали ему вид на Сан-Педро, но рассеянный бледный свет в том направлении указывал на то, что Нью Барбери пробуждается, чтобы шуметь и скандалить. Поверхность Тихого океана потихоньку оживилась. Над холмами Сан-Педро поднималась полная луна.

Долгое время Дин тихо сидел у окна, забыв про потухшую трубку в руке, уставившись на медленные волны океана, которые, казалось, пульсировали могучей и чуждой жизнью. Постепенно сонливость подкралась и захлестнула его. Как раз перед тем, как Дин упал в бездну сна, в его голове мелькнули слова да Винчи: «Две самые чудесные вещи в мире — это улыбка женщины и движение могучего моря».

Дин спал, и на этот раз он увидел другой сон. Сначала только чернота, громы и молнии как в разгневанных морях, и странно смешавшейся с этим была туманная мысль об улыбке женщины — и губы женщины — пухлые губы, нежно манящие — но странным образом губы не были красными — нет! Они были очень бледны, бескровны, как губы того, кто долгое время лежал под водой…

Туманное видение изменилось, и в мгновение ока Дин словно увидел зелёное и тихое место из своих прежних видений. Чёрные формы-тени двигались более быстро за завесой, но эта картина была всего лишь второй. Она вспыхнула и исчезла, и Дин оказался одиноко стоящим на пляже, на пляже, который он узнал во сне — это была песчаная бухта ниже его дома.

Соляной бриз дунул холодом в его лицо, и океан сверкнул, как серебро в лунном свете. Слабый всплеск сообщил о морской твари, которая взломала поверхность воды. На севере океан омывал шероховатую поверхность скалы, испещрённую чёрными тенями. Дин почувствовал внезапный и необъяснимый импульс двигаться в том направлении. Он позволил импульсу вести себя.

Когда Дин карабкался по скалам, у него внезапно появилось странное ощущение, что чьи-то зоркие глаза направлены на него — глаза, которые смотрели и предупреждали! Смутно в голове Дина возникло худое лицо дяди, Майкла Ли, его глубоко-посаженные глаза сияли. Но это видение быстро исчезло, и Дин оказался перед более глубокой и тёмной нишей в скале. Он понял, что должен войти туда.

Дин протиснулся между двумя выступающими краями скалы и оказался в сплошной, мрачной темноте. Но почему-то он сознавал, что находится в пещере, и слышал, как рядом с ним льётся вода. Всё, что было вокруг — затхлый солёный запах морского гниения, зловонный запах бесполезных океанских пещер и трюмов древних кораблей. Дин шагнул вперёд и, когда дно под его ногами резко оборвалось, он споткнулся и упал в ледяное мелководье. Он скорее почувствовал, чем увидел мерцание стремительного движения, а затем горячие губы прижались к нему.

Человеческие губы, подумал Дин вначале.

Он лежал на боку в холодной воде, прижав свои губы к этим отзывчивым губам. Он ничего не видел, потому что всё потерялось в черноте пещеры. Неземной соблазн этих невидимых губ взволновал его.

Он откликнулся на их поцелуй, яростно прижимался к ним, давая им то, чего они жадно искали. Невидимые воды ползли по скалам, прошептав предупреждение.

И в странности этого поцелуя Дина затопило. Он почувствовал шок и покалывание во всём теле, а затем острое ощущение внезапного экстаза, а за ним по пятам быстро пришёл ужас. Чёрная отвратительная гадость словно промывала его мозг, неописуемая, но ужасно реальная, заставляя Дина задрожать от тошноты. Казалось, что в его тело, разум, саму его душу через этот кощунственный поцелуй в губы изливалось зло. Дин ощущал себя отвратительным, заражённым. Он отпрянул назад. Вскочил на ноги.

И впервые увидел ужасную тварь, которую поцеловал, когда тонущая луна дотянулась своим бледным сиянием до входа в пещеру. Ибо что-то поднялось перед ним, змеевидная и тюленеподобная масса, которая извивалась, скручивалась и двигалась к нему, сверкая грязной слизью; Дин закричал и повернулся, чтобы убежать от кошмара, разрывающего его мозг. За спиной он услышал тихий брызг, как будто какое-то громоздкое существо вернулось в обратно в воду…

2. Доктор Ямада наносит визит

Дин проснулся. Он всё ещё сидел в своём кресле у окна, и луна на фоне серого рассвета была бледной. Он чувствовал себя больным до тошноты и содрогался от шокирующего реализма своего сна. Вся его одежда промокла от пота, и сердце яростно стучало. Безмерная вялость, казалось, переполняла его. Дину пришлось приложить усилия, чтобы подняться с кресла и доковылять до дивана, на который он и бросился, чтобы подремать ещё несколько часов.

Резкий сигнал дверного звонка встряхнул его. Дин всё ещё чувствовал слабость и головокружение, но пугающая летаргия несколько уменьшилась. Когда Дин открыл дверь, японец, стоявший на крыльце, начал было раскланиваться, но внезапно замер, когда острый взгляд его чёрных глаз сосредоточился на лице Дина. Посетитель даже глубоко вдохнул с лёгким шипением.

Дин раздраженно спросил: — Ну? Вы хотели видеть меня?

Невысокий, худой японец с желтоватым лицом, покрытом тонкой сетью морщин и жёсткой соломой седых волос, всё еще пялился на Дина. После паузы он сказал: — Я доктор Ямада.

Дин озадаченно нахмурился. Внезапно он вспомнил вчерашнюю телеграмму своего дяди. В нём неожиданно вспыхнуло необоснованное раздражение, и он сказал более грубо, чем намеревался: — Надеюсь, это не профессиональный вызов. Я уже…

— Ваш дядя… Вы ведь мистер Дин?… прислал мне телеграмму. Он был очень обеспокоен. — Доктор Ямада почти украдкой огляделся по сторонам.

Дин почувствовал неприязнь к нему, и его раздражение усилилось.

— Боюсь, мой дядя довольно эксцентричный. Ему не о чем беспокоиться. Мне жаль, что вы впустую проделали такой путь.

Доктор Ямада, похоже, не обижался на такое отношение к своей персоне. Скорее странное выражение сочувствия на мгновение проявилось на его маленьком лице.

— Не возражаете, если я войду? — спросил он и уверенно двинулся вперёд.

Дин не имел возможности остановить японца и не решился преградить ему путь, поэтому нелюбезно повёл своего гостя в комнату, где провёл ночь, указав ему на кресло, в то время как сам занялся кофейником.

Ямада сидел неподвижно, молча наблюдая за Дином. Затем безо всяких предисловий он сказал: — Ваш дядя — великий человек, мистер Дин.

Дин сделал уклончивый жест: — Я видел его только один раз.

— Он один из величайших оккультистов нашего времени. Я тоже изучал экстрасенсорные науки, но рядом с вашим дядей я — новичок.

Дин прокомментировал: — Он чудак. Оккультизм, как вы это называете, никогда меня не интересовал.

Маленький японец бесстрастно наблюдал за ним.

— Вы делаете распространённую ошибку, мистер Дин. Вы считаете, что оккультизм — это хобби для чудаков. Нет, — он поднял тонкую руку, — ваше недоверие написано на вашем лице. Ну, оно и понятно. Это анахронизм, отношение, принятое с самых ранних времён, когда ученых называли алхимиками и колдунами, и сжигали на кострах за договор с дьяволом. Но на самом деле нет волшебников, нет ведьм. Не в том смысле, в каком люди понимают эти термины. Есть мужчины и женщины, которые овладели некоторыми науками, которые не полностью подчиняются мирским физическим законам.

На лице Дина появилась небольшая улыбка недоверия. Ямада продолжал тихо. — Вы не верите, потому что не понимаете. Не так много найдётся людей, которые могут постигнуть или желают постичь эту великую науку, которая не связана земными законами. Но вот проблема для вас, мистер Дин. — В чёрных глазах Ямады мелькнула искра иронии. — Насколько я знаю, вы с недавних пор страдаете от кошмарных снов. Можете ли вы рассказать мне о них?

Дин дёрнулся и застыл на месте, уставившись на японца. Затем он улыбнулся.

— Догадываюсь, как вы это узнали, доктор Ямада. У вас, докторов, есть какой-то способ обмена информацией, и я, должно быть, вчера сболтнул чего-то лишнего доктору Хедвигу.

Его тон был оскорбительным, но Ямада лишь слегка пожал плечами.

— Вы читали Гомера? — спросил он, по-видимому, наугад, и на удивлённый кивок Дина продолжил, — А Протея? Помните Старика из Моря, обладавшего способностью изменять свою форму? Я не хочу злоупотреблять вашей доверчивостью, мистер Дин, но последователи чёрной магии давно знают, что за этой легендой стоит очень пугающая истина. Все рассказы об одержимости духами, о реинкарнации, даже сравнительно безобидные эксперименты по передаче мыслей, указывают на истину. Как вы думаете, почему фольклор изобилует рассказами о людях, которые могли превращаться в зверей — оборотней, гиен, тигров, а в мифах эскимосов — даже в тюленей? Потому что эти легенды основаны на истине!

Я не имею в виду, — продолжал Ямада, — что возможно реальное, физическое изменение тела, насколько мы знаем. Но давно известно, что интеллект — разум — адепта может быть перенесён в мозг и тело подходящего субъекта. Мозги животных слабы, не обладают силой сопротивления. Но люди разные, за исключением определённых обстоятельств…

Думая над ответом, Дин предложил японцу чашку кофе, (в наши дни кофе обычно заваривали в кофейнике), и Ямада принял его с лёгким поклоном благодарности. Дин выпил свою чашку в три поспешных глотка и налил ещё. Ямада, после вежливого глотка, отставил чашку в сторону и искренне наклонился к собеседнику.

— Я должен попросить вас сделать свой разум восприимчивым, мистер Дин. Не позволяйте своим обычным представлениям о жизни влиять на вас в этом вопросе. Для вас очень важно, чтобы вы внимательно слушали меня и понимали. Тогда… возможно…

Ямада замялся и снова странно покосился на окно.

— Жизнь в море развивалась в ином направлении, нежели жизнь на суше. Эволюция пошла другим курсом. В глубинах океана была обнаружена жизнь, совершенно чужая для нас, — светящиеся существа, которые лопались из-за более слабого давления, оказавшись на воздухе. И в тех огромных глубинах развились совершенно нечеловеческие формы жизни, существа, которые непосвящённым умам могут показаться невозможными. В Японии, островной стране, многие поколения жителей знают об этих морских обитателях. Ваш английский писатель Артур Мейчен высказал однажды глубокую истину о том, что человек, боящийся этих странных существ, приписывал им красивые, приятные или гротескные формы, которыми они на самом деле не обладают. Таким образом, у нас есть нереиды и океаниды, но тем не менее человек не мог полностью скрыть истинную гнусность этих существ. Поэтому существуют легенды и о Горгонах, Сцилле и гарпиях и, что немаловажно, о русалках и их бездушии. Несомненно, вы знаете истории о русалках — как они постепенно захватывают душу человека и вытаскивают её поцелуем.

Дин теперь встал у окна, спиной к японцу. Когда Ямада сделал паузу, он сказал невыразительно: — Продолжайте.

— У меня есть основания полагать, — продолжал Ямада тихим голосом, — что Морелия Годольфо, женщина из Альхамбры, была не полностью… человеком. Она не оставила никакого потомства. Эти существа никогда не рожают детей — они не могут.

— Что вы имеете в виду? — Дин повернулся, оказавшись лицом к лицу с японцем. Лицо Дина стало мертвенно-бледным, тени под его глазами отвратительно посинели. Он резко повторил вопрос: — Что вы имеете в виду? Вы не можете напугать меня своими рассказами, если именно это вы пытаетесь сделать. Вы… мой дядя по какой-то причине хочет, чтобы я уехал из этого дома. Вы своими россказнями пытаетесь меня вытащить отсюда, не так ли? Да?

— Вы должны покинуть этот дом, — объявил Ямада. — Ваш дядя уже едет сюда, но он может не успеть. Послушайте меня. Эти существа — обитатели моря — завидуют человеку. Солнечный свет, тепло огня, а также земные луга — это вещи, которых обитатели моря обычно не имеют. Эти вещи… и любовь. Вы помните, что я сказал о переносе сознания. Это единственный способ для этих существ добиться того, чего они желают, познать любовь мужчины или женщины. Иногда, не очень часто, одному из этих существ удается завладеть самим человеческим телом. Они всегда наблюдают. Когда происходит кораблекрушение, они спешат туда, как стервятники на пир. Они могут феноменально быстро плавать. Когда человек тонет, защита его ума падает, и иногда обитатели моря могут таким образом обрести человеческое тело. Были рассказы о людях, спасённых с затонувших кораблей, которые после этого странно изменились.

Морелия Годольфо была одним из этих существ! Род Годольфо обладал многими тёмными знаниями, но использовал их для злых целей — для так называемой чёрной магии. И я думаю, что благодаря этому морской обитатель получил власть над мозгом и телом этой женщины. Перенос произошёл. Ум морского чудовища завладел телом Морелии Годольфо, а разум первоначальной Морелии был втянут в ужасную форму этого существа бездны. Со временем человеческое тело женщины умерло, и владевший им разум вернулся в свою первоначальную оболочку. Разум Морелии Годольфо был изгнан из временной тюрьмы и оставлен бездомным. Это настоящая смерть.

Дин медленно покачал головой, словно в отрицании, но ничего не сказал. И Ямада неумолимо продолжал.

— В течение многих лет, поколений после смерти Морелии это существо обитало в море, ожидая. Её власть наиболее сильна здесь, где она когда-то жила. Но, как я уже говорил, это может произойти только при необычных обстоятельствах. Жильцов этого дома могут беспокоить сны, но это и всё. У злого существа не было сил украсть у них тела. Твой дядя знал это, или он бы настоял, чтобы это место было немедленно уничтожено. Он не мог предвидеть, что вы когда-нибудь поселитесь здесь.

Маленький японец наклонился вперёд, и его глаза превратились в двойные точки чёрного света.

— Вам не нужно рассказывать мне, что вы претерпели в прошлом месяце. Я знаю. У обитателя моря есть власть над вами. Во-первых, есть узы крови, хотя вы не прямой её потомок. И ваша любовь к океану — об этом говорил ваш дядя. Вы живете здесь наедине с вашими картинами, воображением и фантазиями; вы больше никого не видите. Вы — идеальная жертва, и для этого морского ужаса установить с вами связь было лёгким делом. Даже сейчас на вас видно его клеймо.

* * *

Дин молчал, его лицо было бледной тенью среди других теней в углах комнаты. Что этот человек пытался сказать ему? К чему вели эти намёки?

— Запомните, что я сказал. — Голос доктора Ямады был фанатично серьёзным. — Это существо хочет вас из-за вашей молодости — вашей души. Она заманила вас во сне картинами Посейдониса, сумеречными гротами в глубине. Сначала она направила в ваш разум соблазнительные видения, чтобы скрыть то, что она собиралась сделать. Она истощила ваши жизненные силы, ослабила ваше сопротивление, ожидая, когда станет достаточно сильной, чтобы завладеть вашим мозгом.

Я сказал вам, чего она хочет, в поисках чего рыщут эти гибридные ужасы. Она откроется вам в нужное время, и когда её воля в ваших снах будет сильней вашей, вы будете исполнять её приказы. Она унесет вас вглубь и покажет вам нечестивые пропасти, где эти твари обитают. Вы охотно последуете за ней, и это станет вашей гибелью. Она может заманить вас на свои пиршества, которые они устраивают, когда находят еду на месте кораблекрушений. И вы будете жить с таким безумием во сне, потому что она будет править вами. А затем, когда вы станете достаточно слабым, у неё будет своё желание. Морская тварь захватит ваше тело и ещё раз выйдет на землю. А вы спуститесь во тьму, где однажды пребывали во сне, навсегда. Если я не ошибаюсь, вы уже видели достаточно, чтобы понять, что я говорю правду. Я думаю, что этот ужасный момент не так уж далёк, и я предупреждаю вас, что в одиночку вы не можете даже надеяться противостоять злу. Только с помощью вашего дяди и меня…

Доктор Ямада встал. Он двинулся вперёд и столкнулся с ошеломлённым молодым человеком лицом к лицу. Понизив голос, доктор спросил: — В ваших снах… тварь уже целовала вас?

На мгновение в комнате воцарилась полная тишина. Дин открыл рот, чтобы ответить, а затем в его мозгу словно прозвучало странное, краткое предупреждение. Оно прозвучало как тихий шум моря в ракушке, и Дина охватило смутное чувство тошноты.

Почти безвольно он услышал, как сам сказал: «Нет».

Смутно, как будто на невероятно большом расстоянии, он увидел, как Ямада сделал глубокий вдох, словно удивляясь. Затем японец сказал: — Это хорошо. Очень хорошо. Теперь послушайте. Ваш дядя скоро будет здесь. Он арендовал специальный самолет. Вы побудете моим гостем, пока он не приедет?

Кажется, комната потемнела перед глазами Дина. Форма японца отступала вдаль и уменьшалась. Через окно донёсся звук прибоя, и он прокатился волнами через мозг Дина. В плеск волн проник тонкий, настойчивый шёпот.

— Прими, — пробормотал он. — Прими!

И Дин услышал, как его голос принял приглашение Ямады.

Казалось, что Дин был неспособен к последовательному мышлению. Этот последний сон преследовал его, а тут ещё и тревожные истории доктора Ямады… он был болен… вот и всё! — очень болен. Теперь он очень хотел спать. Поток тьмы, казалось, омыл и поглотил Дина. Он с благодарностью позволил ему проскользнуть через уставшую голову. Ничего не было, кроме темноты, и неустанного плеска неспокойных волн.

И все же Дин, казалось, странным образом знал, что он все ещё был какой-то внешней частью себя — сознанием. Он каким-то образом осознал, что вместе с доктором Ямадой вышел из дома, сел в машину и долго ехал. Дин был с этим странным, внешним, другим я — небрежно разговаривал с доктором; входил в его дом в Сан-Педро; пил; ел. И всё это время его душа, его истинное существо, было похоронено в волнах черноты.

Наконец-то кровать. Прибой снизу, казалось, влился в черноту, охватившую его мозг. Теперь прибой говорил с Дином, когда тот незаметно встал и вылез из окна. Падение сильно потрясло его внешнюю сущность, но он оказался на земле снаружи дома без травм. Он держался в тени, пока полз на пляж. Чёрные, голодные тени, похожие на темноту, бушевали в его душе.

3. Три ужасных часа

С потрясением он снова стал ещё раз сам собой — полностью. Холодная вода сделала это; вода, в которой он обнаружил себя плавающим. Он был в океане, носился на серебристых волнах, как молния, которая иногда мелькала над головой. Он слышал гром, чувствовал уколы дождевых капель. Не задумываясь о внезапном переходе, он плавал, как бы полностью осознавая какое-то незапланированное место назначения. Впервые за весь месяц он чувствовал себя полностью живым, по-настоящему самим собой. Дин испытывал дикий восторг, игнорирующий все факты; он больше не заботился о своей недавней болезни, о странных предостережениях своего дяди и доктора Ямады, и не беспокоился о неестественной темноте, которая ранее затмевала его разум. На самом деле ему больше не приходилось думать — это было так, словно все его движения кем-то направлялись.

Теперь он плыл параллельно пляжу, и с необычной отрешённостью заметил, что буря утихла. Бледное, похожее на туман свечение висело над бегущими волнами, и, казалось, манило Дина к себе.

Воздух был холодным, как вода, и волны были высокими, но Дин не испытывал ни холода, ни усталости. И когда он увидел тварей, ожидающих его на скалистом пляже прямо впереди, он потерял всякое восприятие себя в крещендо нарастающей радости.

Это было необъяснимо, ибо они были творениями его последних и самых диких кошмаров. Даже сейчас он не видел их явно, словно они занимались серфингом, но их смутные очертания мрачно напоминали о прошлом ужасе. Существа были похожи на тюленей: большие, в форме рыб, раздутые монстры с мясистыми, бесформенными головами. Эти головы опирались на столбчатые шеи, которые извивались так же легко, как змеи, и Дин без каких-либо ощущений, кроме странного чувства узнавания, заметил, что головы и тела существ были выбелены морем.

Вскоре он стал плавать среди них — с особой и тревожной лёгкостью. Внутренне он удивлялся, с оттенком своего прежнего чувства, что сейчас, по крайней мере, он нисколько не ужасается этим морским зверям. Вместо этого он чувствовал нечто вроде родства, он слушал их странные низкоголосые ворчания и кудахтанье — слушал и понимал.

Он знал, что они говорили, и не удивлялся этому. Он не испугался того, что услышал, хотя эти слова могли бы вызвать ужас в его душе в предыдущих снах.

Он знал, куда они идут, и что они собираются делать, когда вся группа снова направилась в океан, но Дин не боялся. Вместо этого он почувствовал странный голод при мысли о том, что должно было произойти, о голоде, который побуждал его взять на себя инициативу, поскольку твари с буйной стремительностью скользили по чернильным водам к северу. Они плыли с невероятной скоростью, но это было за несколько часов до того, как океанское побережье замаячило во мгле, осветившись ослепительной вспышкой с берега.

Сумерки сгустились в настоящую темноту над водой, но свет на побережье ярко горел. Казалось, это произошло из-за грандиозного крушения в волнах недалеко от берега. Огромный каркас плыл по воде, как скомканный зверь. Вокруг него были лодки и плавающие вспышки света, которые показывали берег.

Как бы инстинктивно, Дин с группой существ позади него направились к тому месту. Они скользили быстро и тихо, их слизистые головы сливались с тенями, к которым они жались, кружа вокруг лодок и направляясь к большой смятой форме. Теперь она вырисовывалась над ними, и Дин видел, как отчаянно дрогнули руки человека, когда он оказался под водой. Колоссальная масса, из которой они прыгали, была развалиной из скрученных балок, в которых Дин мог проследить искажённые контуры смутно знакомой формы.

И теперь, с любопытной незаинтересованностью, он лениво плавал, избегая огней, подпрыгивающих над водой, наблюдая за действиями своих спутников. Они охотились на свою добычу. Плотоядные морды глазели на утопающих, а сухопарые когти выхватывали тела из темноты. Всякий раз, когда человек мелькал в тени, докуда ещё не добрались спасательные лодки, одна из морских тварей хитро подманивала жертву.

Через некоторое время они повернулись и медленно уплыли. Но теперь многие из существ сжимали ужасный трофей на своей плоской груди. Бледные белые конечности тонущих людей волочились в воде, когда похитители несли их в темноту. Под аккомпанемент низкого, отвратительного смеха твари плыли прочь, отступая от берега.

Дин плыл вместе с остальными. Его сознание снова оказалось в тумане замешательства. Он знал, кем являются эти водные существа, и всё же он не мог назвать их. Он наблюдал, как эти ненавистные ужасы ловят обречённых людей и тянут их вглубь, но не вмешивался. Что случилось? Даже сейчас, когда он плавал с пугающей ловкостью, он чувствовал зов, что не мог полностью понять — зов, на который отвечало его тело.

Гибридные твари постепенно расходились. С жуткими всплесками они исчезали под поверхностью студёных черных вод, утягивая с собой ужасно вялые тела, волоча их вниз, в самую непроглядную темноту, выжидающую внизу.

Они были голодны. Дин знал это, не думая. Он плыл вдоль побережья, подталкиваемый своим странным позывом. Вот и всё: он был голоден.

И теперь он направлялся за едой.

* * *

Часы неуклонного движения на юг. Затем знакомый пляж, а над ним — освещённый дом, который Дин узнал — его собственный дом на утёсе. Теперь там какие-то фигуры спускались по склону; двое мужчин с фонарями спешили к пляжу. Он не должен позволять им видеть себя — почему, он не знал, но они не должны. Он пополз вдоль берега, держась близко к краю воды. Несмотря на это, он, казалось, двигался очень быстро.

Мужчины с фонарями оказались теперь на некотором расстоянии позади него. Впереди появился другой знакомый силуэт — пещера. Казалось, он раньше карабкался по этим камням. Он узнавал ямы теней, которые пестрели на скале, и узнал узкий каменный проход, через который он теперь протискивал своё обессиленное тело.

Кто-то там кричит вдалеке?

Тьма и плеск бассейна. Дин пополз вперёд, ощущая, как по его телу струится холодная вода. Настойчивый крик, приглушённый расстоянием, раздался извне пещеры.

— Грэм! Грэм Дин!

Затем сырой запах морского гниения достиг его ноздрей — знакомый, приятный запах. Теперь он знал, где находится. Это была пещера, где в сновидениях морская тварь целовала его. Это была пещера, в которой…

Теперь он вспомнил. Чёрное пятно вырвалось из его мозга, и он всё вспомнил. Его разум преодолел этот пробел, и он снова вспомнил, что пришёл сюда сегодня вечером, прежде чем оказался в воде.

Морелия Годольфо призвала его сюда; сюда её тёмные шёпоты велели ему прийти в сумерках, когда он сбежал с кровати в доме доктора Ямады. Это была песня сирены, морского существа, которая манила его во снах.

Он вспомнил, как она обвилась кольцами вокруг его ног, когда он вошёл в пещеру, как она стремительно подняла своё морское выбеленное тело, пока её нечеловеческая голова не появилась рядом с его собственной. И тогда горячие мясистые губы прижались к нему — отвратительные, слизкие губы вновь поцеловали его. Мокрый, влажный, ужасно жадный поцелуй! Чувства Дина утонули в зле этого поцелуя, потому что он знал, что этот второй поцелуй означает гибель.

«Обитатель моря захватит ваше тело», — говорил доктор Ямада, — а второй поцелуй означал обречённость.

Всё это случилось несколько часов назад!

Дин перебрался в каменную нишу, чтобы не мокнуть в бассейне. Пока он это делал, то впервые взглянул на своё тело в ту ночь — взглянул вниз с помощью извивающейся шеи на форму, в которой пребывал в течение трёх часов в море. Он увидел чешую, как у рыбы, шероховатую белизну слизистой кожи, увидел испещрённые венами жабры. Затем он посмотрел в воду бассейна так, чтобы увидеть отражение своего лица в тусклом лунном свете, который просачивался сквозь трещины в скалах.

Он увидел всё…

Его голова опиралась на длинную рептильную шею. Это была антропоидная голова с плоскими контурами, которые были чудовищно нечеловеческими. Глаза были белые и выпуклые; они были похожи на остекленевшие глаза утопленника. Не было носа, а центр лица был покрыт клубком червивых синих щупалец. Рот выглядел хуже всего. Дин увидел бледные, белые губы на мёртвом лице — человеческие губы. Губы, которые поцеловали его. А теперь они были его собственными!

Он был в теле злобной морской твари — морской твари, которая когда-то укрывала душу Морелии Годольфо!

В тот момент Дин с радостью встретил бы смерть, потому что абсолютный, богохульный ужас его открытия был слишком велик, чтобы его можно было вынести. Теперь он понял, о чём были его сны, понял легенды; он узнал истину и заплатил за неё чудовищную цену. Он живо вспомнил, как пришёл в сознание в воде и выплыл навстречу тем — другим. Он вспомнил большой чёрный каркас, с которого лодки подбирали тонущих людей — обломки от крушения на воде. Что говорил ему Ямада? «Когда происходит кораблекрушение, они спешат туда, как стервятники на пир». И теперь, наконец, Дин вспомнил, что ускользнуло от него той ночью — чем была эта знакомая форма на поверхности воды. Это был разбившийся дирижабль. Дин вместе с другими тварями приплыл к месту крушения, и они забрали людей… Три часа! Боже! Дин очень хотел умереть. Он оказался в морском теле Морелии Годольфо, и это было слишком большое зло, чтобы жить дальше.

Морелия Годольфо! Где она сейчас? И где его собственное тело, форма Грэма Дина?

* * *

Шуршание в тёмной пещере позади него провозгласило ответ. Грэм Дин увидел себя в лунном свете — увидел своё тело, линию за линией. Согнувшись, оно прокрадывалось мимо бассейна, пытаясь незаметно скрыться.

Длинные плавники Дина двигались быстро. Его родное тело обернулось.

Было ужасно для Дина видеть своё отражение там, где не было зеркала; ещё страшнее было видеть, что на родном лице больше не было его глаз. Хитрый, насмешливый взгляд морского существа всматривался в Дина из-под своей новой маски; это были древние, злые глаза. Псевдочеловек зарычал и попытался отскочить в темноту. Дин погнался за ним на четвереньках.

Он знал, что должен сделать. Это морская тварь — Морелия — она взяла его тело во время последнего зловещего поцелуя, точно так же, как она заставила Дина поцеловать её, но она ещё не восстановила свои силы, чтобы выйти в мир. Вот почему Дин обнаружил, что она ещё в пещере. Теперь, однако, ей придётся уйти, и его дядя Майкл никогда не узнает. Мир также никогда не узнает, какой ужас хотел выйти на поверхность — пока не стало слишком поздно. Дин, его собственная трагическая форма, ненавистная ему сейчас, знала, что он должен делать.

Целенаправленно двигая своим насмешливым телом Дин, загнал врага в скалистый угол. В ледяных глазах Морелии появился испуг…

Послышался какой-то звук, заставивший Дина повернуть свою рептильную шею. Своими стекловидными рыбьими глазами он увидел лица Майкла Ли и доктора Ямады. С фонарями в руках они вошли в пещеру.

Дин знал, что они будут делать, и больше не заботился о них. Он приблизился к человеческому телу, в котором находилась душа морского зверя; крепко сжал его своими ластами и впился зубами в его белую шею.

За своей спиной Дин услышал крики, но ему было всё равно. Он должен был совершить искупление. Краем глаза он увидел ствол револьвера, когда он сверкнул в руке Ямады.

Затем раздались два всплеска огненного пламени, и к Дину пришло забвение, которого он жаждал. Но он умер счастливым, потому что искупил чёрный поцелуй.

Даже умирая, Грэм Дин сжимал клыками своё человеческое горло, и его сердце наполнялось покоем, так как он видел, что и его родное тело умирает…

Его душа вернулась домой в третьем, зловещем поцелуе Смерти.

Перевод: А. Черепанов

Май-Июнь, 2018

Генри Каттнер

ЗАХВАТЧИКИ

Генри Каттнер, «The Invaders», 1939. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Источник текста:

Сборник «The Book of Iod.The Eater of Souls & Other Tales» (1995)

Предисловие Роберта М. Прайса

Рассказ Фрэнка Белнапа Лонга «Гончие Тиндалоса» оказался весьма влиятельным. Лавкрафт упоминал жуткие клыки в «Шепчущем во тьме», а позднее Гончие вышли на прогулку у Брайана Ламли и Роджера Желязны. Существование наркотического средства, которое позволяет пользователю плыть назад в потоке времени, также показалось многим писателям интересной идеей. Можно найти такое средство и в рассказе Каттнера. И что-то похожее мы встретим ещё раз в «Гидре».

В этом рассказе Каттнер также хорошо поработал с «Тайнами Червя» своего друга Роберта Блоха. Каттнер отмечает, что «книга хранится в сейфе, в Библиотеке Хантингтона… но мне удалось получить фотокопии нужных страниц… Едва ли кто-нибудь в Калифорнии знает, что такая книга существует в Библиотеке Хантингтона». Конечно, книги «De Vermis Mysteriis» нет ни там, ни где-либо ещё, но фантазияКаттнера странным образом оказалась пророческой. Так случилось, что Библиотека Хантингтона действительно приобрела сокровищницу древних, эзотерических манускриптов — полный комплект фотокопий Свитков Мёртвого Моря, и мало кто знал об их существовании. Хотя добрые три четверти Свитков были опубликованы в 1960-х и 70-х годах, официальные власти в Иерусалиме держали оставшуюся часть в тайне. Все просьбы учёных о доступе к Свиткам и планы их публикации отметались властями.

Чтобы разрушить эту научную монополию, в 1991 году Библиотека Хантингтона объявила, что любой заинтересованный исследователь может получить доступ к их коллекции копий. С тех пор мы стали свидетелями жарких споров о Свитках, их содержании, дате написания, авторстве и возможных последствиях для ранней истории Христианства. Каттнер был более чем наполовину прав, изображая секретную рукопись, хранящуюся в библиотеке Хантингтона, а также фурор, который привел к тому, что фотокопии стали доступны!

Первая публикация: «Strange Stories», Февраль, 1939

* * *

— Ох, это вы, — сказал Хейворд. — Вы получили мою телеграмму?

Свет из дверного проёма коттеджа очертил высокую, худую фигуру Хейворда, превратив его тень в длинное, чёрное пятно посреди узкой полосы сияния на песке, где пробивалась зелёная трава.

Из темноты донёсся пронзительный, жуткий крик морской птицы, и я увидел, как силуэт Хейворда странно дёрнулся.

— Входите, — быстро сказал он, отступая в прихожую.

Мы с Мейсоном последовали за ним в коттедж.

Майкл Хейворд был писателем, уникальным писателем. Очень немногие могли создать необычную атмосферу сверхъестественного ужаса, которую Хейворд вкладывал в свои фантастические рассказы о таинственных вещах. У него были подражатели, как и у всех великих писателей, но никто не смог превратить иллюзии в такой абсолютный и ужасный реализм, какой Хейворд живописал в своих шокирующих фантазиях. Он вышел далеко за пределы человеческого опыта и привычного суеверия, проникая в сверхъестественные области неземного. Вампирические элементалы Блэквуда, омерзительные нежити М.Р. Джеймса, даже чёрный ужас Мопассановской «Орли» и «Проклятой Твари» Бирса бледнели в сравнении с работами Хейворда.

Но обывателей пугали не аномальные существа, о которых Хейворд тоже много писал, пугало мастерское ощущение реальности, которое ему удавалось создать в воображении читателя, — ужасную идею о том, что он ничего не выдумывал, а просто излагал на бумаге суровую, дьявольскую истину. Неудивительно, что пресытившаяся публика горячо приветствовала каждую новую историю, которую он выдавал.

Билл Мейсон позвонил мне в тот день в «Журнал», где я работал, и зачитал мне срочную телеграмму от Хейворда, просившего, на самом деле, умоляющего нас немедленно приехать в его одиноко стоящий коттедж на пляже к северу от Санта-Барбары. Теперь, видя Хейворда, я удивлялся такой срочности.

Он не казался больным, хотя его худое лицо было более измождённым, чем обычно, а его глаза были неестественно яркими. В его поведении замечалось нервное напряжение, и у меня возникло странное впечатление, что он внимательно прислушивался к чему-то, ожидая какого-то звука снаружи коттеджа. Когда он взял наши пальто и жестом пригласил нас сесть в кресла, Мейсон встревоженно посмотрел на меня.

Что-то было не так. Мейсон почувствовал это, и я тоже. Хейворд наполнил табаком свою трубку и прикурил; дым окутал его жёсткие чёрные волосы. На его виски легли сизые тени.

— Что случилось, старина? — отважился спросить я. — Мы не поняли ни начала, ни конца твоей телеграммы.

Хейворд покраснел.

— Наверное, я немного торопился, когда писал это. Видишь ли, Джин… ах… что пользы… что-то неправильно, очень неправильно. Сначала я подумал, что причина в моих нервах, но это не так.

Снаружи коттеджа раздался пронзительный крик чайки, и Хейворд повернулся лицом к окну. Его глаза уставились в одну точку, и я видел, как он подавлял дрожь в теле. Затем он, казалось, взял себя в руки. Он повернулся лицом к нам, сжав губы.

— Скажи мне, Джин, и ты, Билл, вы заметили что-нибудь… странное… по пути сюда?

— Хм, нет, — ответил я.

— Ничего? Ты уверен? Это могло показаться вам неважным, я имею в виду какие-нибудь звуки.

— Были чайки, — сказал Мейсон, нахмурившись. — Помнишь, Джин, я говорил тебе о чайках?

Хейворд резко схватил Мейсона.

— Чайки?!

— Да, — сказал я. — То есть, птицы какие-то, их крик не был похож на чаек. Мы не могли их видеть, но они продолжали следовать за машиной, призывая друг друга. Мы могли их слышать. Но кроме птиц…

Я замешкался, изумлённо глядя на лицо Хейворда, выражавшее почти полное отчаяние. Он сказал:

— Нет… вот оно, Джин. Но они не были птицами. Они нечто такое… вы не поверите, — прошептал он, и в его глазах появился испуг. — Пока вы их не увидите… и тогда будет слишком поздно.

— Майк, — сказал я. — Ты перетрудился. У тебя…

— Нет, — перебил меня Хейворд. — Я не теряю хватки. Эти мои мистические рассказы… они не свели меня с ума, если это то, о чём вы думаете. Я такой же нормальный, как и вы. Правда в том, — проговорил он очень медленно, осторожно подбирая слова, — что на меня охотятся.

Я внутренне застонал. Бред преследования — признак безумия. Действительно ли Хейворд повредился умом? Почему, задавался я вопросом, его глаза были настолько неестественно яркими, а худое лицо так покраснело? И почему он продолжал украдкой бросать быстрые взгляды на окно?

Я тоже повернулся туда. Я начал что-то говорить и замер на полуслове.

Я увидел виноградную лозу. То есть, нечто, больше всего напоминающее толстую лозу, но я никогда не видел ни одного похожего на верёвку растения, подобного тому, что разлеглось на откосе за стеклом. Я открыл окно, чтобы лучше рассмотреть лозу.

Она была такой же толщины, как и моё предплечье, и очень бледно-жёлтая, как слоновая кость. Растение обладало странной блестящей текстурой, которая делала его полупрозрачным, и оно заканчивалось грубым пнём, который оброс жёсткими волосками, похожими на реснички. Кончик лозы почему-то заставил меня подумать о хоботе слона, хотя никакого сходства не имелось. Другой её конец свисал с окна и скрывался в темноте у лицевой стороны дома. И почему-то мне не понравилась эта картина.

— Что это такое? — спросил Мейсон, вставший за моей спиной.

Я поднял… это… чем бы оно ни было. Затем я испытал сильный шок, потому что растение стало проскальзывать сквозь мою руку! Его словно тянули прочь от меня, и пока я смотрел в недоумении, кончик лозы проскользнул сквозь мои пальцы и юркнул в темноту. Я поспешил высунуться в окно.

— Там кто-то снаружи! — крикнул я через плечо. — Я видел…

Затем я почувствовал, как чья-то рука схватила меня и оттащила в сторону.

— Закрой окно, — выдохнул Хейворд. Он захлопнул его сам и щёлкнул шпингалетом. А я услышал задыхающийся нечленораздельный крик Мейсона.

Он стоял в открытом дверном проёме, глядя наружу. Его лицо менялось, приобретая выражение изумления и отвращения.

Снаружи двери раздался пронзительный, мяукающий крик, а затем — сильный порыв ветра. Песок закружился возле порога. Я увидел, как Мейсон отшатнулся, выставив руку перед своими глазами.

Хейворд прыгнул к двери и закрыл её. Я помог дрожащему теперь Мейсону сесть в кресло. Было ужасно видеть, как этот обычно невозмутимый человек находится в тисках того, что можно было бы назвать паникой. Он опустился на сиденье, глядя на меня опухшими глазами. Я дал ему свою фляжку с виски; побелевшими пальцами он схватил её и сделал торопливый глоток. Его дыхание было быстрым и неровным.

Хейворд подошел ко мне и встал, глядя на Мейсона с выражением жалости на своём лице.

— Что за чертовщина тут происходит? — воскликнул я. Но Мейсон проигнорировал меня, его глаза смотрели только на Хейворда.

— Бог на небесах, — прошептал он. — Разве я сошёл с ума, Хейворд?

Хейворд медленно покачал головой.

— Я тоже их видел.

— Билл, — резко сказал я. — Что там? Что ты видел?

Мейсон только резко покачал головой, пытаясь подавить сильные приступы дрожи, от которых его всего трясло.

Я развернулся, подошёл к двери и открыл её. Не знаю, кого я ожидал увидеть — какое-нибудь животное, может быть, горного льва или даже огромную змею. Но там никого не было — всего лишь пустынный белый пляж.

Правда, поблизости имелся участок потревоженного песка в форме круга, но с этим я ничего не мог поделать. Я слышал, как Хейворд кричал на меня, требуя закрыть дверь.

Я закрыл.

— Там ничего нет, — сказал я.

— Оно, должно быть, ушло, — выдавил из себя Мейсон. — Не дашь мне ещё выпить?

Я вручил ему свою фляжку.

Хейворд суетился возле своего стола.

— Послушайте, — сказал он через мгновение, вернувшись с клочком жёлтой бумаги. Он сунул его Мейсону, и Билл выдохнул что-то бессвязное.

— Это оно, — сказал он, совладав с голосом. — Это то, что я видел!

Я посмотрел через его плечо, внимательно изучая бумажку. Это был карандашный набросок чего-то, что выглядело так, словно оно появилось из кошмара натуралиста. На первый взгляд у меня сложилось впечатление, что это шар, странно сплющенный сверху и снизу, покрытый тем, что мне сначала показалось редко растущими, очень длинными и толстыми волосами. Затем я увидел, что это придатки, тонкие щупальца. На складчатой верхней поверхности этого существа располагался большой фасеточный глаз, а под ним — сморщенное отверстие, которое, вероятно, служило ртом. Хейворд не был художником, но в спешке сделанный им набросок, тем не менее, был очень впечатляющим и отвратительным.

— Это — то самое существо, — сказал Мейсон. — Убери его! Оно всё сияло. И оно издавало тот… тот звук.

— Куда оно ушло? — спросил Хейворд.

— Я… не знаю. Оно не укатилось… и не ушло в океан. В этом я уверен. Всё, что я слышал, было тем порывом ветра, и песок бросило мне в глаза. Тогда… ну, оно исчезло.

* * *

Я поёжился.

— Холодно, — сказал Хейворд, наблюдая за мной. — Когда они приходят, становится холодно.

Молча он стал разжигать камин.

— Но таких тварей не может существовать! — воскликнул Мейсон в неожиданном протесте. Затем в тоне отчаяния: — Но я видел его, я видел его!

— Возьми себя в руки, Билл, — огрызнулся я.

— Мне наплевать на то, что ты думаешь, Джин, — воскликнул он. — Я видел там что-то такое… ну, я всегда смеялся над такими вещами — легендами, снами… но, Боже! когда видишь это… ох, я не пытаюсь обмануть тебя, Джин. Вероятно, вскоре ты сам увидишь это существо.

Он закончил говорить со странной нотой ужаса в голосе.

Я понял, что он не лжёт. Тем не менее задал Мейсону вопрос:

— Ты уверен, что это был не мираж? Водяная пыль, возможно, оптическая иллюзия?

Вмешался Хейворд:

— Нет, Джин. — Он стоял лицом к нам, его губы угрюмо скривились. — Это не иллюзия. Это суровая, отвратительная правда. Даже сейчас я иногда пытаюсь заставить себя поверить, что мне снится какой-то фантастический, невероятный кошмар, от которого я, в конце концов, проснусь. Но нет. Я… я не мог это выносить дальше… в одиночестве. Эти твари находятся здесь уже два дня. Их несколько — пять или шесть, возможно, больше. Вот почему я отправил вам телеграмму.

— Пять или шесть кого? — требовательно спросил я, но Мейсон быстро прервал меня.

— Разве мы не можем выйти? Моя машина чуть дальше по дороге.

— Думаешь, я не пробовал? — воскликнул Хейворд. — Боюсь, что нет. У меня тоже есть машина. На самом деле, я приехал в Санта-Барбару прошлой ночью. Думал, что смогу уйти под покровом темноты. Но шумы — те звуки, которые они издают, становились всё громче и громче, и у меня возникло ощущение, что они собираются напасть на меня. Я заметил одного человека и заплатил ему, чтобы он отправил вам телеграмму.

— Но что они такое? — выпалил Мейсон. — У тебя нет никаких идей на этот счёт? Такие существа просто так не появляются. Некоторая гибридная форма жизни из моря, возможно… какая-то неизвестная форма жизни…

Хейворд кивнул.

— Точно. Неизвестная форма жизни. Но совершенно чуждая, незнакомая человечеству. Не из моря, Билл, не из моря. Из другого измерения — ещё одной плоскости существования.

Это было слишком для меня.

— Да брось, Хейворд, — сказал я. — Какие ещё другие измерения? Это против всякой логики.

— Ты не видел его, — сказал Мейсон, глядя на меня. — Если бы ты, подобно мне, увидел ту ужасную, грязную тварь…

— Слушайте, — резко прервал нас Хейворд. — Я… я не должен был втягивать вас в это. Видя, что произошло с Биллом, я понял, что вы всё ещё свободны, знаете ли. Возможно, было бы лучше…

Я тряхнул головой. Я не собирался бежать от крика в ночи, лозы странного вида и оптической иллюзии. Кроме того, я знал, сколько усилий стоило Хейворду поделиться с нами своими проблемами. Но прежде, чем я успел заговорить, снаружи дома раздался странный, пронзительный крик. Хейворд быстро посмотрел в окно. Затем опустил шторы. Его лицо было серьёзным.

— Я передумал, — сказал он. — Вы не должны покидать дом сегодня вечером. Завтра, может быть…

Он повернулся к своему столу, взял маленькую коробочку. Ничего не говоря, он бросил несколько круглых чёрных пилюль в ладонь и протянул нам.

Я взял одну пилюлю и с любопытством понюхал. Я почувствовал странное щекотание в ноздрях и внезапно, безо всякой видимой причины, вспомнил один случай из детства, давно забытый, — ничего важного, просто тайное посещение яблоневого сада с двумя молодыми приятелями. Мы наполнили яблоками два джутовых мешка…

Почему я вспомнил сейчас об этом? Я полностью забыл об этом детском приключении — по крайней мере, я много лет не думал об нём.

Хейворд довольно поспешно забрал у меня пилюлю, наблюдая за моим лицом.

— Это было началом, — сказал он после паузы. — Это наркотик. Да, — продолжал он, увидев наше беспокойство. — Я принимал его. О, это не гашиш и не опий — хотел бы я, что это были они! Это намного хуже — я получил формулу из книги Людвига Принна «De Vermis Mysteriis».

— Что? — поразился я. — Где ты…

Хейворд кашлянул.

— На самом деле, Джин, мне пришлось прибегнуть к небольшой взятке. Знаете, книга находится в хранилище Библиотеки Хантингтона, но я… мне удалось получить фотокопии нужных мне страниц.

— О чём это, что за книга? — нетерпеливо спросил Мейсон.

— «Тайны червя», — ответил я ему. — Я видел, что эта книга упоминалась в газетных сообщениях. Это одна из запретных ссылок — у нас есть приказ удалять её из любого сочинения, в котором она появляется.

— Такие вещи замалчиваются, — разъяснил Хейворд. — Вряд ли кто-нибудь в Калифорнии знает, что такая книга имеется в Библиотеке Хантингтона. Подобные книги не предназначены для публики. Видите ли, человек, который написал «Тайны Червя», предположительно был старым фламандским колдуном, который получил запретные знания и занимался чёрной магией. Он написал эту книгу, пока находился в тюрьме, ожидая суда за колдовство. Книга преследовалась властями в каждой стране, в которой её издавали. В ней я нашел формулу для этого препарата.

Хейворд встряхнул пилюли в руке.

— Это… я также могу вам сказать… это источник моих таинственных рассказов. Наркотик оказывает сильное стимулирующее воздействие на воображение.

— Каковы его последствия? — поинтересовался я.

— Это наркотик времени, — сказал Хейворд и посмотрел на нас.

Мы уставились на него.

— Я не имею в виду, что препарат позволяет перемещаться во времени, нет. Не физически, во всяком случае. Но, приняв этот препарат, я смог вспомнить некоторые вещи, которых никогда не испытывал в этой жизни.

— Наркотик позволяет пробудить воспоминания ваших предков, — продолжал быстро и искренне рассказывать Хейворд. — Что в этом странного? Я могу вспомнить прошлые жизни, предыдущие реинкарнации. Вы слышали о переселении душ — более половины населения Земли верит в это. Есть доктрина, что душа оставляет тело в момент смерти, чтобы войти в другое — как рак-отшельник, переходя от одной оболочки к другой.

— Невозможно, — сказал я. Но вспомнил свою странную вспышку памяти, когда изучал одну из пилюль.

— И почему? — задался вопросом Хейворд. — Разумеется, душа, живая сущность имеет память. А что, если эту скрытую, глубинную память можно вытащить из подсознания в сознание? У мистиков прошлого были странные силы и неизвестные нам знания, Джин. Не забывай, что я принял препарат.

— И на что это похоже? — спросил Мейсон.

— Это было… ну, как поток памяти, влитый мне в голову, как движущаяся картина, которая разворачивается… я не могу выразить это более понятным языком.

В первый раз наркотик перенёс меня в Италию. Это было во время правления Борджиа. Я очень хорошо помню это: заговоры, дворцовые интриги, и, наконец, полёт во Францию, где я, или, вернее, мой предок, умер во время драки в таверне. Всё было очень живым, очень реальным.

Я продолжал принимать препарат с тех пор, хотя он не вызывает привыкания. После того, как я пробуждаюсь ото сна — это, как правило, занимает от двух до четырех часов, — мой ум становится ясным, свободным, ничем не связанным. Вот тогда я пишу свои рассказы.

Вы не представляете, как далеко в прошлое простираются воспоминания моих предков. Поколения, века, непостижимые эоны! Возвращение к Чингисхану, обратно в Египет и Вавилон, и, кроме того, обратно в сказочные затонувшие земли Му и Атлантиды. Именно в тех первых первобытных воспоминаниях, в земле, которая существует сегодня только как воспоминание и миф, я впервые столкнулся с этими существами — с ужасом, который вы видели сегодня вечером. Они существовали на Земле тогда, бесчисленные тысячелетия назад. И я…

Вдруг мы снова услышали пронзительный, душераздирающий крик. На этот раз звучало так, словно источник крика был прямо над коттеджем. Я почувствовал внезапный холод, как будто окружающая температура резко упала. Возникла тяжёлая, зловещая тишина, в которой грохот прибоя звучал как огромные барабаны.

На лбу Хейворда застыли капельки пота.

— Я призвал их на Землю, — глухо пробормотал он, опуская плечи. «Тайны Червя» описывали меры предосторожности, которые следует выполнить перед употреблением пилюли — пентаграмма Пнакотика, каббалистические знаки защиты — вещи, которых вы не поймёте. В книге содержались ужасные предупреждения о том, что может произойти, если эти меры предосторожности не будут приняты, в частности, упомянуты эти твари — «обитатели Скрытого мира», так их называли.

— Но я, в конце концов, пренебрёг собственной защитой. Я не предвидел… думал, что смогу получить более сильный эффект от наркотика, если не буду принимать указанные меры предосторожности, и благодаря этому мои рассказы станут ещё лучше. Я открыл врата и вновь впустил их на Землю.

Хейворд смотрел в никуда, его глаза были пусты и невидящи.

— Я совершил ужасный грех своим пренебрежением, — пробормотал он, словно сам себе.

Мейсон внезапно вскочил на ноги, всё его тело трясло.

— Я не могу оставаться здесь! Это сведёт нас всех с ума. До Санта-Барбары всего лишь час езды. Я не могу выносить этого ожидания, зная, что эта тварь снаружи насмехается над нами!

Неужели Мейсон тоже потерял самообладание? Повредился умом? Перед лицом этой невидимой угрозы, чем бы она ни была?

Морские птицы, мираж из водяных капель, люди, возможно, были ответственны за страх Мейсона. Я пытался убедить в этом сам себя.

Но в глубине души я знал, что никакой обычный страх не может привести двух моих товарищей на грань сумасшедшей истерии. И я знал, что ощущаю странное нежелание выходить в эту угрюмую, тихую темноту на пляже.

— Нет, — сказал Хейворд. — Мы не можем… это будет поход прямо в лапы тех тварей. В доме с нами ничего не случится…

Но в его голосе не было уверенности.

— Я не могу оставаться здесь и ничего не делать! — закричал Мейсон. — Говорю вам, мы сойдём с ума. Кем бы ни была эта тварь, у меня есть пистолет. И я в любое время готов пристрелить её. Я не останусь здесь!

Он был вне себя. Не так давно мысль о том, чтобы выйти за пределы коттеджа казалась ему ужасной, теперь он приветствовал это как спасение от мучительного бездействия. Мейсон вытащил из кармана пистолет и направился к двери.

Хейворд поднялся с кресла с ужасом в глазах.

— Ради Бога, не открывай эту дверь! — крикнул он.

Но Мейсон распахнул её, игнорируя Хейворда. Порыв ледяного ветра ворвался в дом. Туман снаружи дома пополз к дверному проёму, вытягивая маслянистые усики и извиваясь, как щупальца.

— Закрой дверь! — крикнул Хейворд, бросившись через комнату. Я сделал поспешный шаг вперёд, когда Мейсон выскочил в темноту. Я столкнулся с Хейвордом и пошатнулся. Я услышал тяжёлый хруст шагов Мейсона по песку… и что-то ещё.

Пронзительный, мяукающий крик. Но теперь он звучал свирепо и ликующе. И ему ответили издалека другие крики, как будто десятки морских птиц кружили высоко над нами, невидимые в тумане.

Я услышал ещё один странный звук и не смог его классифицировать. Он звучал неясно, как крик, который резко оборвался. Ветры с воем проносились мимо, и я увидел, как Хейворд вцепился в дверь, ошеломлённо уставившись на что-то.

Через мгновение я осознал, что Мейсон исчез совершенно и полностью, как будто его унесла хищная птица. Перед нами лежал пустой пляж, низкие дюны песка, и ни одного признака Билла Мейсона.

Я был ошеломлён. Он не мог убежать из моего поля зрения за то короткое время, пока я смотрел в другую сторону. Он также не мог скрыться под домом, потому что дом стоял прямо на песке.

Хейворд повернул ко мне своё побелевшее лицо.

— Они схватили его, — прошептал он. — Он не послушал меня. Их первая жертва. Бог знает, что произойдёт сейчас.

Тем не менее мы стали искать Мейсона. Впустую. Билл исчез. Мы дошли до его машины, но и там его не было.

Если бы ключи от машины лежали на приборной панели, я мог бы убедить Хейворда сесть в машину вместе со мной и умчаться с этого захваченного призраками пляжа. Мне становилось всё страшнее, но я не смел признаться в своём страхе даже самому себе.

Мы медленно вернулись в коттедж.

— Осталось всего несколько часов до рассвета, — сказал я после того, как мы с Хейвордом некоторое время просидели, глядя друг на друга. — Тогда мы сможем найти Мейсона.

— Мы его никогда не найдём, — глухо ответил Хейворд. — Он в каком-то адском мире, мы даже не можем себе представить в каком. Он может быть даже в другом измерении.

Я упрямо покачал головой. Я не мог, не хотел верить. Должно существовать какое-то логическое объяснение, и я не осмелился ослабить свою защиту, выстроенную стеной скептицизма и недоверия.

Через какое-то время мы услышали пронзительное мяуканье снаружи. Оно прозвучало снова, а затем последовало несколько резких криков. Дрожащими пальцами я зажёг сигарету, встал и нервно зашагал по комнате.

— Этот проклятый наркотик, — услышал я бормотание Хейворда. — Он открыл врата. Я совершил грех…

Я остановился, моё внимание привлекло слово, фраза на листе бумаги в пишущей машинке Хейворда. Я сорвал листок с валика.

— Материал для рассказа, — с горечью сказал Хейворд, увидев моё движение. — Я написал это две ночи назад, когда впервые получил воспоминания о тех существах. Я рассказал вам, как действуют эти проклятые пилюли. Я получил… воспоминания днём, и той же ночью сел за машинку, чтобы придумать рассказ. Меня… прервали.

Я не ответил. Я зачарованно читал заполненную половину листа. И пока я читал, мрачные чары ужаса, казалось, охватывали меня, как холодный, промозглый туман. Ибо в этой жуткой легенде, написанной Хейвордом, имелись некоторые тревожные намёки на тварей, чей ужасающий вид заставил мой разум содрогнуться, хотя я уже видел их на рисунке.

Текст гласил:

«Я жил в архаичном мире. Давно забытый мир, когда процветали Атлантида и Киммерия, мир, настолько невероятно древний, что никаких данных о нём не дошло до нас сквозь века.

Первая человеческая раса обитала в первобытном Му, поклоняясь странным, забытым богам — высокому, как гора Ктулху из Водной Бездны, Змею Йигу, Иоду Сияющему Охотнику, Ворвадоссу из Серого Залива Ярнак.

И в те дни на Землю пришли некие существа из другого измерения космоса, бесчеловечные, чудовищные создания, которые хотели уничтожить всю жизнь на нашей планете. Эти существа планировали покинуть свой собственный умирающий мир, чтобы колонизировать Землю, построить свои титанические города на этой более молодой, более плодородной планете.

С их приходом возник ужасный конфликт, в котором боги, дружественные человечеству, выстроились против враждебных захватчиков.

Прежде всего в этом эпохальном сражении самым могущественным из богов Земли был Пылающий, Ворвадосс из БелЯрнака, и я, первосвященник его культа, разжёг…»

На этом месте черновик обрывался.

Хейворд наблюдал за мной.

— Это был мой…. сон, Джин, когда я последний раз принимал наркотик времени. Сон был не таким чётким, как большинство до этого, всегда есть слепые пятна, странные промежутки, где моя память почему-то не работает. Но наркотик показал мне, что произошло в том доисторическом периоде, так много воплощений назад. Мы победили — точнее, наши боги победили. Захватчики — те твари…

Он замолчал, когда очень близко к дому раздался мяукающий крик, а затем Хейворд нетвёрдым голосом продолжил рассказывать.

— Их изгнали обратно свой мир, в их собственное измерение — и врата были закрыты, поэтому они не могли вернуться. Все эти эоны они остаются закрытыми.

Они должны были оставаться закрытыми, — продолжал он с горечью, — если бы я не открыл их своими экспериментами или принял бы меры предосторожности, которые описаны в «Тайнах Червя». Теперь у них есть Мейсон — и это всё, что им нужно. Я знаю это, так или иначе. Жертва откроет врата между этим миром и их собственным ужасным измерением, так что их полчища могут хлынуть на Землю… Вот как они добрались сюда в прошлом. С помощью человеческого жертвоприношения.

— Слушай! — я быстро поднял руку. Мяукающие крики пропали, но появился ещё один звук — неясный, пронзительный стон, идущий снаружи коттеджа. Хейворд не двигался.

— Возможно, это Мейсон, — высказал я мысль и побежал к двери. Постояв мгновение в нерешительности, я распахнул её и ступил на песок. Стоны становились всё громче. Хейворд медленно подошёл ко мне и встал рядом. Его глаза были острее, чем у меня, потому что, когда он всмотрелся в туманный берег, то испуганно воскликнул:

— Боже мой! — Он указал мне рукой. — Посмотри на это!

Я увидел некое существо и замер, не в состоянии двигаться.

Там, на тихоокеанском пляже, под жёлтым светом из открытой двери, выливающимся в туман, что-то тащило само себя по песку в нашу сторону — что-то искажённое, деформированное, оно издавало тихие стоны по мере движения вперёд. Оно попало в луч света, и мы смогли отчётливо его рассмотреть.

Сбоку от меня Хейворд раскачивался вперёд-назад, издавая хрипящие звуки, как будто он пытался закричать, но не мог. Я подался назад, подняв руку, чтобы защитить свои глаза от ужаса, проквакав:

— Не приближайся! Ради Бога, не подходи… ты… ты… ты не Билл Мейсон… чёрт тебя дери, не приближайся!

Но это существо продолжало ползти к нам. Чёрные, неясные впадины на месте его глаз выглядели мрачными тенями в тусклом свете. С него была содрана вся кожа, и его руки оставляли красные следы на песке, пока он полз. Клочок голого белого черепа сиял, как страшный постриг на покрасневшей голове.

И это было далеко не всё, но я не могу заставить себя описать ужасные и отвратительно ненормальные изменения, которые произошли с телом того, кто был Биллом Мейсоном. И даже пока он полз, он видоизменялся!

Ужасная метаморфоза происходила быстрее его движений. Казалось, что он терял очертания и растягивался, и стал скорее извиваться на песке, нежели ползти. Тогда я понял! В течение нескольких секунд он обратил вспять весь ход эволюции человеческого вида! Он извивался там, как змея, теряя своё сходство со всем человеческим, пока я смотрел, дрожа и чувствуя тошноту. Мейсон таял, сжимался и морщился, пока не осталось ничего, кроме отвратительно грязной сукровицы, которая растеклась в одиозную чёрную лужу слизи. Я услышал себя, задыхающегося в истерике и бормочущего непонятные молитвы. И вдруг пронзительный шок холода прошёл сквозь меня. Высоко в тумане я услышал мяукающий, пронзительный призыв.

Хейворд схватился за мою руку, его глаза сверкали.

— Они пришли, — прошептал он. — Это жертвоприношение… они прорываются!

Я качнулся и прыгнул к открытой двери коттеджа. Ледяной, неестественный холод вызвал онемение в моём теле, замедляя мои движения.

— Бежим, — крикнул я Хейворду. — Дурак, не стой там! Уже была одна жертва! Нужны ещё?

Хейворд бросился в дом, я захлопнул за ним дверь и запер её.

Пронзительные, неземные крики исходили теперь со всех сторон, как будто все твари призывали друг друга и одна отвечала другой. Мне показалось, что в их криках появилась новая нота — нота ожидания, триумфа.

Рулонная штора с громким треском свернулась, и туман начал двигаться мимо оконного стекла, извиваясь и фантастически скручиваясь. От внезапного порыва ветра стекло встряхнуло в раме. Хейворд сказал себе под нос:

— Атмосферные возмущения, о Боже мой! Бедный Мейсон… следи за дверью, Джин!

Он говорил, задыхаясь.

Несколько секунд я ничего не видел. Затем дверь вдавилась внутрь, как будто с той стороны к ней приложили ужасное давление. Панель с жалобным звуком треснула, и я затаил дыхание. Затем… оно ушло.

На металлической дверной ручке остался белый иней.

— Это… это не реально, — неистово произнёс я, хотя задрожал от холода.

— Достаточно реально. Они прорываются…

Затем Хейворд сказал что-то настолько странное, что я резко обернулся, глядя на него. Он смотрел на меня пустыми глазами, как человек в гипнотическом состоянии, и бормотал странным, лихорадочным голосом:

— Огни горят на Нергу К'ньяне, и Наблюдатели всматриваются в ночные небеса в ожидании Врагов— ны'гхан саранак грит …

— Хейворд! — я схватил его за плечи и встряхнул. Жизнь вернулась в его глаза.

— Слепое пятно, — пробормотал он. — Я что-то вспомнил и снова забыл…

Он вздрогнул, когда новая серия мяукающих криков донеслась с крыши.

Но странная, невероятная догадка возникла в моей голове. Существовал выход наружу, ключ избавления от зла — он был у Хейворда, а он не знал этого!

— Подумай, — сказал я, затаив дыхание. — Хорошо подумай! Что это было, та память?

— Разве сейчас это имеет значение? Это…

Он увидел выражение моего лица, быстро понял мою мысль, и ответил, не быстро, не медленно, но словно во сне:

— Я, казалось, был на вершине горы, стоя перед алтарем Ворвадосса, с великим пламенем, что вспыхивало в темноте. Меня окружали жрецы в белых одеждах… Наблюдатели…

— Хейворд, — закричал я. — Ворвадосс… смотри сюда!

Я схватил страницу с черновиком рассказа и поспешно прочитал её: «Боги, дружественные человеку, выстроились против захватчиков»…

— Я понял, что ты имеешь в виду! — воскликнул Хейворд. — Мы одержали победу тогда. Но сейчас…

— Хейворд! — отчаянно упорствовал я. — Твоя вспышка памяти только что! Ты стоял на горе, а Наблюдатели всматривались в ночные небеса, ожидая Врагов. Так ты говорил. Враги, должно быть, были этими существами. Предположим, Наблюдатели увидели их?

Внезапно дом закачался от чего-то, что не могло быть кричащим ветром. Боже! Могут ли мои усилия принести плоды слишком поздно? Я услышал взрыв пронзительных криков, и дверь скрипнула и раскололась. Стало ужасно холодно. Нас швырнуло к стене, и я пошатнулся, почти потеряв равновесие.

Дом ещё раз качнулся от очередного удара тарана. Мои зубы стучали, и я едва мог говорить. Меня охватило зловещее головокружение, и мои руки, и ноги потеряли всякое чувство. В кружащемся море темноты я увидел белое лицо Хейворда.

— Это шанс, — выдохнул я, отбиваясь от черноты. — Разве не было какого-то способа призвать богов, дружественных богов, если бы Наблюдатели увидели Врагов? Ты… ты был верховным жрецом… в той прежней жизни. Ты должен знать… как… призвать…

Дверь рухнула, сломалась. Я слышал, как она беспощадно раздирается в щепки, но не осмелился повернуться.

— Да! — воскликнул Хейворд. — Я помню, было слово!

Я увидел, как его испуганный взгляд переместился от меня к ужасу, который, как я знал, сейчас раздирал сломанную дверь. Я нащупал плечи Хейворда и смог повернуть его к себе.

— Ты должен! Вспоминай…

Внезапно в его глазах вспыхнул свет. Наконец, он отреагировал.

Он взмахнул руками и начал таинственное звучное песнопение. Странные, архаично звучащие слова текли с его языка свободно и быстро. Но теперь у меня не было времени смотреть на Хейворда, я уставился на ужас, который протискивался через дыру, которую он проломил в стене.

Это было существо, которое Хейворд зарисовал, раскрывшееся во всей своей отвратительной реальности!

Моё головокружение, моё полуобморочное состояние, избавили меня от возможности ясно разглядеть его. Как бы то ни было, из моего горла вырвался крик крайнего ужаса, когда я увидел сквозь вращающийся водоворот тьмы приплюснутый светящийся шар, покрытый корчившимися змееподобными щупальцами — полупрозрачную плоть цвета слоновой кости, прокажённую и отвратительную… большой фасеточный глаз с холодным змеиным выражением. Кажется, я падал, вращался, беспомощно опускался к путанице извивающихся, блестящих щупалец, и я смутно слышал, как Хейворд всё ещё распевает заклинания.

— Ла! Рин саранак … Ворвадосс из Бел Ярнака! Тот, Кто Тревожит Пески! Ты, Ожидающий во Внешней Тьме, Возжигатель Пламени… н'гха шугги'хаа …

Хейворд произнёс Слово. Слово Силы, которое я, будучи потрясённым происходящим, едва ли мог услышать. Но я услышал его. И я чувствовал, что за пределами человеческого сознания и понимания это Слово вспыхивало и гремело через межгалактические пространства вплоть до самой дальней бездны. И в первобытной ночи и хаосе Нечто услышало и восстало, и повиновалось вызову.

Ибо с внезапностью удара грома тьма поглотила комнату, скрывая от моих глаз чудовищную светящуюся тварь, которая стремилась к нам. Я услышал ужасный пронзительный крик, а затем воцарилась полная тишина, сквозь которую не пробивался даже периодический грохот прибоя. Ужасный холод вызвал в моём теле острые вспышки боли.

Затем из темноты перед нами поднялось Лицо. Я видел его сквозь клубы серебристого тумана, которые цеплялись за лицо, как вуаль. Оно было совершенно нечеловеческим, потому что его черты, видимые мне лишь наполовину, были расположены по схеме, совсем незнакомой землянам, по-видимому, следуя странному образцу какой-то незнакомой и чуждой геометрии. Но лицо не пугало, оно успокаивало.

Сквозь серебристый туман я разглядел странные впадины, фантастические кривые и плоскости. Только глаза были ясными, недвусмысленными — чёрными, как как необитаемые бездны между звёздами, холодными в своей неземной мудрости.

В этих глазах мерцали крошечные танцующие огни, и такие же огоньки порхали над странным, нечеловеческим лицом. И хотя в этих задумчивых, бесстрастных глазах не было ни тени эмоций, я почувствовал прилив успокоения. Внезапно весь страх оставил меня. Рядом с собой я услышал шёпот невидимого в темноте Хейворда:

— Ворвадосс! Возжигатель Пламени!

Тьма быстро отступила, и лицо потускнело. Я смотрел не на знакомые стены коттеджа, но на другой мир. Я спустился с Хейвордом в глубины прошлого.

Мне казалось, что я стою в огромном амфитеатре из чёрного янтаря, на небесах было рассыпано бесконечное множество холодных звёзд, я мог видеть вокруг себя колоссальный и ужасающий город из неравносторонних тёмных башен и крепостей, огромных масс камня и металла, арочных мостов и циклопических крепостных валов. И с мучительным страхом я увидел, что в этом кошмарном городе изобилует отродье того чужого измерения.

Сотни, тысячи — пугающее множество их, неподвижно висящее в тёмном чистом воздухе, отдыхающее на ярусах амфитеатра, пролетающее стаями над большими очищенными пространствами. Я заметил проблески сверкающих глаз, холодных и немигающих; мясистые, светящиеся массы полупрозрачной плоти; чудовищные рептильные придатки, которые плыли перед моими глазами, когда твари отвратительным образом двигались. Я чувствовал себя загрязнённым, осквернённым. Думаю, я завизжал, и мои руки взлетели, чтобы не дать глазам видеть эту невыносимую картину потерянной преисподней — пространства, где живут Захватчики.

И внезапно видение другого мира оборвалось и исчезло.

Я мельком увидел богоподобное, чуждое Лицо и почувствовал холодный взгляд этих странных, всеведущих глаз. Затем оно исчезло, и комната, казалось, стала раскачиваться в тисках космических сил. Когда я пошатнулся и почти упал, то вновь увидел вокруг себя стены коттеджа.

Невыносимого холода уже не было в воздухе; и исчезли звуки, кроме шума прибоя. Ветер все ещё гнал туман, клубящийся за окном, но гнетущее ощущение древнего зла совершенно исчезло. Я с опаской взглянул на разрушенную дверь, но не осталось никаких следов ужаса, который ломился в коттедж.

Хейворд безвольно прислонился к стене, глубоко вздыхая. Мы молчаливо смотрели друг на друга. Затем, движимые общим импульсом, мы пошли, пошатываясь, к пролому в стене, где была дверь, и ступили на песок.

Туман исчезал, разрываемый в клочья прохладным свежим ветром. Сквозь просветы в облаках на ночном небе сияли звёзды.

— Изгнаны обратно, — прошептал Хейворд. — Как однажды в прошлом — обратно в своё измерение, и врата были закрыты. Но не раньше, чем ими была взята жизнь… жизнь нашего друга… может, Небеса простят меня за это…

Внезапно он развернулся, заковылял обратно в коттедж, горько зарыдав.

По моим щекам тоже текли слёзы.

Наконец, Хейворд вышел. Я стоял рядом с ним, когда он бросал пилюли времени в море. Больше он никогда не вернётся в прошлое. Он будет отныне жить в настоящем и немного в будущем — что наиболее естественно для человека…

Перевод: А. Черепанов

Июнь, 2018

Генри Каттнер

ОХОТА

Генри Каттнер. «The Hunt», 1939. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Впервые на русском языке.

Источник текста:

Сборник «The Book of Iod. The Eater of Souls & Other Tales» (1995)

Предисловие Роберта М. Прайса

Существует очевидное, но незначительное сходство между этим рассказом и «Страшным стариком» Г. Ф. Лавкрафта. На этот раз колдуну не удалось спастись, но мошенник невольно навлекает на себя страшную гибель.

Рассказ переполнен реквизитами из Мифов Каттнера, такими как: печально известная деревня Монкс Холлоу (Пещера Монаха); использование ритуала Чхайя, кощунственный «Старший Ключ», «Тайны Червя», и «Книга Камака». Однако удивляет отсутствие главного гримуара Каттнера — «Книги Иода». Это тем более удивительно, потому что чудовищная сущность, которая появляется в рассказе, — сам Иод! Выглядит это так, словно Каттнер только что пришёл к тому, чтобы рассмотреть Иода, как сущность. И когда он сделал это, новое определение Иода заменило предыдущее. В противном случае мы могли бы ожидать, что автор упомянет «Книгу Иода», как главный источник информации о сущности под именем Иод. Теперь есть Великий Древний по имени Иод, но нет «Книги Иода». Таким образом, пропало реальное основание считать, что предыдущие ссылки на Книгу имели какое-либо отношение к Великому Древнему с тем же именем.

Другие оккультные атрибуты, упомянутые в этом рассказе включают в себя «La Tres Sainte Trinosophie» («Пресвятая Тринософия»), трактат об алхимии, приписываемый долгоживущему Графу Сен-Жермену, и «чудовищный Ишакшар», резной артефакт из «Повести о Чёрной Печати» Артура Мейчена.

Ещё одна вещь: вряд ли можно прочитать этот рассказ и не представить, какие бы иллюстрации сделал к нему художник Стив Дитко. Он просто взывает к Дитко! Рассказ действительно читается как сценарий, предназначенный для этого иллюстратора комиксов. И кто ещё, кроме Стива может воздать должное «Охоте»?

Первая публикация: «Strange Stories», Июнь, 1939.

Элвин Дойл пришёл в Дом Колдуна с маленьким пистолетом в кармане и замыслом убийства в своём сердце.

Удача благоволила ему в том, что он смог выследить своего двоюродного брата Уилла Бенсона, прежде чем душеприказчики старого Андреаса Бенсона нашли адрес наследника его имущества. Сейчас фортуна всё ещё была на стороне Элвина. Дом Бенсона находился в небольшом каньоне в двух милях от деревни Монкс Холлоу, и суеверия её жителей не позволяли им приближаться к этому дому ночью.

Уилл Бенсон был ближайшим родственником покойного Андреаса Бенсона. Если Уилл умрёт, всё наследство перейдёт Дойлу. Поэтому Дойл приехал в Монкс Холлоу с пистолетом в кармане и небрежно осведомился у местных о своём двоюродном брате, пытаясь не вызвать никаких подозрений.

Уилл Бенсон — затворник, и даже хуже, — сказали Дойлу мужчины в пивной. Они шептали дикие истории о том, чем Уилл занимался ночью в своём доме, зашторенные окна которого скрывали неизвестные ужасы от глаз отважных бродяг. Рассказывали и о зловещих звуках, которые предвещали неизвестную угрозу.

Но бродяги не ходят там с тех пор, как Эд Даркин, владелец пивной, однажды ночью вернулся домой, рассказывая о чёрном ужасе в форме дыма, который, по его словам, присел на крышу дома Бенсона, наблюдая за Эдом своими пылающими глазами, пока последний с позором не сбежал.

Дойл усмехнулся про себя, понимая, что вокруг таких отшельников часто возникают самые фантастические слухи. Теперь его задача стала проще, поскольку маловероятно, что какой-нибудь прохожий сможет услышать выстрел. Дойл принял меры предосторожности и арендовал неприметный чёрный «родстер» для своего ночного путешествия, и его смуглое лицо выглядело бесстрастным, когда он вёл машину в сумерках по грунтовой дороге, изрезанной колеями.

Лицо Дойла редко выдавало его эмоции, за исключением небольшого напряжения тонких губ и необычного остекления холодных серых глаз. Однако он улыбнулся, когда дверь дома открылась в ответ на его стук, и на крыльцо вышел мужчина. Но это была не приятная улыбка.

Дойл узнал Уилла Бенсона со своих фотографий, хотя они были сделаны почти двадцать лет назад. Уилл имел такой же широкий, высокий лоб и такой же пристальный взгляд задумчивых тёмных глаз. Морщины вокруг его рта стали глубже, а густые брови соединились вместе, когда Бенсон нахмурился от удивления; вокруг его висков уже появились седые волосы. Его глаза мгновенно загорелись.

— Как… Эл! — Его голос выражал нерешительность. — Эл, не так ли? Сначала я не узнал тебя.

Улыбка Дойла стала шире, но мысленно он проклинал память своего кузена. Он не был уверен, не знал, вспомнит ли его Бенсон. Что ж, теперь уж ничего не поделаешь. Дойл запланировал два варианта действий; от первого теперь пришлось отказаться ради альтернативного плана. Он протянул свою руку и сжал кисть Бенсона с лицемерной сердечностью.

— Это Эл, всё в порядке. Не знал, вспомнишь ли ты меня. Прошло почти двадцать лет, не так ли? Когда я в последний раз тебя видел, я был просто ребёнком. Разве ты не пригласишь меня в дом?

Странная нерешительность проявилась в поведении Бенсона. Он нахмурился, затем почти украдкой взглянул через своё плечо, после чего отошёл в сторону.

— Да, конечно. Входи.

Оглядывая комнату, Дойл заметил, что Бенсон закрыл замок входной двери на два оборота ключа. Дойла охватило изумление. Он стоял и смотрел. Жители деревни были правы, называя это место Домом Колдуна!

Тёмные портьеры покрывали стены, их чёрные складки придавали комнате неуловимое качество простора. Столы и кресла были отодвинуты к стенам, а на голом полу можно было увидеть необычный рисунок. Дойл порылся в своей памяти; затем он узнал этот рисунок — пентаграмма в концентрических кругах и шестиконечная звезда, начерченные каким-то веществом, которое светилось слабым зеленоватым светом.

Вокруг пентаграммы были расположены на одинаковом расстоянии друг от друга замысловатые гравированные лампы из серебра, а внутри рисунка стояли стул и стол, на котором лежала большая, переплетённая железом книга, и курильница, подвешенная на треножнике. Действительно, комната колдуна! Дойл почувствовал небольшой всплеск раздражительности и гнева. Такой дурак может что угодно сделать с состоянием старого Бенсона. Стоит ли отдавать наследство в его руки? Наверное, он потратит всё на какую-нибудь мумию!

Дойлу пришла в голову ещё одна мысль: нужно ли убивать кузена? Может, проще доказать в суде, что Бенсон сумасшедший? Дойл отложил в сторону эту непродуманную идею. Нельзя было рисковать. Пистолет гораздо надёжней.

Бенсон странно наблюдал за Дойлом.

— Удивлён, да? Ну, похоже, на первый взгляд это выглядит довольно необычно. Я объясню позже. Сначала сядь и расскажите мне о себе. Что привело тебя сюда?

Бенсон отодвинул одно кресло от стены. Дойл погрузился в него, вытащив сигарету.

— Это долгая история, — начал он. — Ты совсем не в курсе, что происходит в мире, да? На днях мы с твоим дедом говорили о тебе.

Дойл внимательно наблюдал за Уиллом, но тот не пошевелился. Видимо, он ещё не знал о смерти старого Бенсона.

— Мне стало интересно, как…

— Э-э…. извини меня, — прервал его Уилл. — Ты можешь не курить здесь?

— А? — Дойл уставился на кузена, затем вернул сигарету в портсигар. — Конечно.

Очевидно, Бенсон почувствовал необходимость объяснить, чем он тут занимается.

— Я тут работаю над довольно… э-э…. деликатным экспериментом. Даже небольшие помехи могут поставить под угрозу успех всего дела. Я…. боюсь, ты будешь считать меня негостеприимным хозяином, Эл, но ты действительно пришёл в неподходящее время.

Уилл поколебался и снова бросил странный взгляд через своё плечо.

— Ты планировал остановиться здесь сегодня вечером?

Дойл притворился тактичным.

— Что ж, если ты так говоришь, я не хочу навязываться. Я не имел в виду…

— Нет. Нет, ничего подобного, — поспешно сказал Бенсон. — Я только что начал этот эксперимент, и мне нужно его закончить. Даже сейчас это опасно.

Дойл быстро обдумал услышанное: этот человек явно сумасшедший. И вообще какой формой бреда является этот «эксперимент»? Но Дойл пока не мог уйти. Он подмигнул и многозначительно кивнул.

— Ожидаешь какую-то компанию, а, Уилл?

Бледное лицо Бенсона вспыхнуло.

— Нет, — ответил он. — Тут ты ошибаешься. Это на самом деле эксперимент, и очень опасный, поверь мне. Послушай, Эл. Можешь ли ты сейчас уехать ночевать в деревню… и вернуться завтра? Я в самом деле ужасно рад тебя видеть, но это… ну, я не могу объяснить. Поначалу это всегда звучит невероятно. Подумай об этом как о научном эксперименте со взрывчатыми веществами.

— Боже, извини, — поспешил ответить Дойл. — Я был бы рад вернуться, но не могу. Что-то не так с моей машиной. Мне как-то удалось на ней добраться до твоего дома, и я не механик. Можем ли мы позвонить в деревню, чтобы кто-нибудь забрал меня?

На мгновение Дойл затаил дыхание. Он не верил, что у Бенсона есть телефон, но…

— У меня нет телефона, — ответил Бенсон, кусая губы. — Ты сейчас здесь, Дойл, и я несу ответственность за тебя. Я…. на самом деле ничего опасного не случится, если ты будешь делать то, что я скажу.

— Конечно. Если тебе так угодно, я пойду в другую комнату и почитаю что-нибудь, пока ты не закончишь. Я…

Дойл умолк, заметив странное выражение, появившееся на лице Бенсона.

— О боже, нет! Ты останешься рядом со мной! Это единственное место, где ты будешь в безопасности. Тут…

Он быстро оглянулся. Дойл увидел, что из курильницы поднимается густое голубоватое кольцо дыма.

— Сюда! — крикнул Бенсон, и Дойл вскочил с кресла, увидев, как его кузен тащит стул в пентаграмму. Дойл медленно последовал за ним.

Бенсон откуда-то достал свечу и поместил её в подсвечник на столе. Затем он погасил масляную лампу, которая освещала комнату, так что единственными источниками света остались эта свеча и шесть серебряных ламп. Появились тени. Снаружи пентаграммы, казалось, растянулась стена тьмы, и чёрные портьеры создавали тревожную атмосферу неизмеримых расстояний. Возникла полная тишина.

— Я уже начал это, — объяснил Бенсон. — И это то, что нельзя останавливать. Всё должно идти своим чередом. Садись, ждать придётся долго.

Бенсон наклонился над столом, на котором лежала большая книга в металлическом переплёте, и перевернул пожелтевшую страницу. Дойл заметил, что книга была написана на латинском языке, но он мало понимал в нём. Бледное лицо Бенсона, размышлявшего над книгой, напомнило Дойлу какого-то средневекового волшебника, занятого своими тёмными ритуалами. Колдовство! Ну, пистолет в его кармане был более сильной магией, чем деревянный идол мумбо-юмбо, которому поклоняются дураки. Тем не менее, ему следовало бы смеяться над Бенсоном. У кузена была нехорошая привычка постоянно оглядываться, а Дойл не хотел вступать в физическую схватку. Первый же выстрел должен стать смертельным.

Бенсон бросил в курильницу какой-то порошок, и из неё поднялся ещё более густой дым. Постепенно слабый туман начал пронизывать атмосферу. Дойл быстро подавил натянутую улыбку, когда Бенсон взглянул на него.

— Ты думаешь, я сумасшедший, не так ли? — спросил Бенсон.

— Нет, — ответил Дойл и замолчал. Он слишком хорошо изучил своего противника, чтобы изливать на него поток протестов, которые неизбежно будут фальшивыми.

Бенсон, улыбаясь, повернулся лицом к своему кузену. Вынув из кармана потрёпанную трубку, он долго смотрел на неё, а затем засунул обратно.

— Это хуже всего, — сказал Бенсон не к месту и усмехнулся. Внезапно он стал серьёзным.

— Возможно, в деревне тебе сказали, что я сумасшедший. Но они так не думают. Они боятся меня, Эл. Бог знает, почему, ведь я никогда не причинял им вреда. Всё, чего я ищу — это знание, а они не понимают этого. Но я не возражаю, потому что благодаря такому отношению деревенские держатся от меня подальше, а мне как раз требуется одиночество для своих исследований. Кроме того, это удерживает их от заблуждений, которых у обычных людей быть не должно.

— Они называют это «Домом Колдуна», — прокомментировал Дойл, изображая согласие.

— Да, кажется так. В конце концов, они могут быть правы. Давным-давно люди, которые искали тайное знание, назывались волшебниками. Но всё это наука, Эл, хотя наука, о которой обычный человек, даже ваш обычный учёный, ничего не знает. Ученый, однако, мудрее, потому что он понимает, что за пределами его трёхмерного мира зрения, слуха, вкуса и обоняния есть другие миры, с другой жизнью.

То, что я тебе скажу, может показаться невероятным, я знаю, но я должен сказать тебе это, чтобы ты сохранил здравомыслие. Ты должен быть готовым к тому, что увидишь сегодня вечером. Ещё один космос…

Бенсон задумался, глядя на книгу.

— Это тяжело. Я зашёл так далеко, а ты так мало знаешь.

Дойл заёрзал на месте. Его рука погрузилась в карман и осталась там, когда Бенсон посмотрел на него. Дойл знал, что лучше не дёргаться с предательской поспешностью.

— Скажем так, — продолжал Бенсон. — Человек — не единственный вид разумной жизни. Наука признаёт это. Но она не признаёт, что существует сверхнаука, которая позволяет людям вступать в контакт с этими сверхчеловеческими сущностями. Всегда были люди, ищущие эти глубокие, сокровенные знания, и всегда их преследовала толпа. Многие из так называемых волшебников древних времен были шарлатанами, как Калиостро. Другие — Альберт Магнус и Людвиг Принн — шарлатанами не были. Человек действительно должен быть слепым, если он отказывается видеть безошибочные свидетельства этих скрытых вещей!

Пока Бенсон говорил, его щёки покрылись румянцем, он стукнул тонким указательным пальцем по книге, открытой перед ним.

— Это здесь, в «Книге Карнака», и в других книгах: «Пресвятой Тринософии», «Ритуале Чхайя», «Инфернальном Словаре» де Планси. Но человек не поверит, потому что он не хочет верить.

Он убедил свой ум не верить. С древних времен единственная память, которая сохранилась у людей, — это страх перед теми сверхчеловеческими существами, которые когда-то ходили по Земле. Что ж, динамит опасен, но он также может быть и полезен.

— Боже мой! — воскликнул Бенсон, и странный огонь вспыхнул в его холодных глазах. — Как бы я хотел жить в те времена, когда старые боги ходили по Земле! Я мог бы столько узнать!

Бенсон поймал себя на полуслове, и почти подозрительно уставился на Дойла. Тихое шипение начало исходить от курильницы. Бенсон поспешно встал, чтобы осмотреть все шесть ламп. Они ещё горели, хотя странная синева теперь оттенила их пламя.

— Пока они горят, мы в полной безопасности, — объяснил он. — Если только пентаграмма не будет повреждена.

Дойл не смог подавить раздражительную гримасу. Конечно, Бенсон был сумасшедшим, но, тем не менее, Дойл нервничал, и не зря. Даже человек, сохраняющий самообладание в самой напряжённой ситуации, вполне может быть потрясён этими фантастическими приготовлениями и безумными намёками Бенсона на чудовищных… как он там сказал …. «сверхчеловеческих сущностей»? Дойл решил побыстрее закончить эту гротескную комедию, и его палец ласкал курок пистолета.

— Это одно из тех существ, которых я вызываю, — продолжал Бенсон. — Ты не должен позволять себе бояться, что бы ни случилось, потому что ты в безопасности, пока находишься в пределах круга. Я призываю существо, которому человечество поклонялось вечность назад. Его имя — Иод. Иод, Охотник.

Дойл молча слушал, как его двоюродный брат рассказывает о тайном и забытом знании, скрытом в древних книгах и рукописях, которые тот изучал. Он узнал странные, в общем-то невероятные вещи, которыми занимался Бенсон. И, возможно, самой странной была легенда об Иоде, Охотнике за Душами.

Человек поклонялся Иоду в древние времена, под другими именами. Он был одним из старейших богов, и как гласит легенда, пришёл на Землю, в дочеловеческую эпоху, когда старые боги высоко летали между звёздами, а Земля являлась местом остановки для невероятных путешественников. Греки знали Иода под именем Торфоний; этруски ежедневно совершали безымянные жертвы Вейовису, обитателю земель за Флегетоном, Рекой Пламени.

Этот древний бог не обитал на Земле, и у египтян было меткое определение для него, в переводе на английский язык означающее Крадущийся По Измерениям. Знаменитая и зловещая книга «Тайны Червя» рассказывает об Иоде, как о Сияющем Преследователе, что охотится за душами, пересекая Тайные Миры, которые, как намекал Принн, означают другие измерения пространства.

Ибо душа не имеет пространственных ограничений, и именно за человеческими душами, пишет фламандский маг, охотился древний бог. Охота за душой доставляла Иоду чудовищное удовольствие, подобное тому, как гончая собака бежит и сбивает испуганного кролика; но, если адепт принял необходимые меры предосторожности, он мог спокойно призывать Иода, и бог мог служить ему странным, но желанным образом. Тем не менее, даже в запретных «Тайнах Червя» не было заклинания, которое вызвало бы Крадущегося По Измерениям из его тайного места обитания.

Бенсон смог собрать воедино заклинание, призывающее бога на Землю, только благодаря тщательным поискам в полузабытых тайнописях — чудовищном «Ишакшаре» и легендарном «Старшем Ключе».

Более того, никто не мог сказать, какой облик примет Иод; шептали, что он не всегда сохраняет одну и ту же форму. В Раджгире, колыбели Буддизма, древние дравиды описывали своеобразный ужас этого бога. Реинкарнация является жизненно важным фактором в религиях Индии, и для ума индийца единственным настоящим видом смерти является смерть души.

Тело может погибнуть, превратиться в пыль, но душа снова продолжить жить в других телах, если только она не станет жертвой ужасной охоты Иода. Ибо Иод преследует души постоянно, шептал Бенсон; душа имеет силу бежать через скрытые миры от Сияющего Преследователя, но у неё нет силы спастись. И для человека, увидевшего форму Иода во всей её пугающей полноте, не защищённого необходимыми мерами предосторожности, это будет означать быструю и неминуемую гибель.

— В науке есть параллель, — заключил Бенсон. — Я имею в виду известную науку. Синапс даёт подсказку. Соединитель нейронов, по которым двигаются мыслительные импульсы. Если в этом месте установлен барьер, блокирующий импульсы, результатом будет…

— Паралич?

— Скорее, каталепсия. Иод извлекает жизненные силы человека, оставляя только сознание. Мышление остаётся, но тело умирает. Египтяне называли это жизнью — в — смерти. Они… подожди!

Дойл быстро поднял глаза. Бенсон уставился в тёмный угол комнаты за пределами пентаграммы.

— Ты ещё ничего не чувствуешь? — спросил он.

Дойл покачал головой, а затем содрогнулся.

— Холодно, не так ли? — сказал он, нахмурившись.

Бенсон поднялся с места.

— Да, это оно. Теперь слушай, Эл, оставайся там, где ты есть. И не двигайся, если можешь. Независимо от того, что ты делаешь, не выходи из пентаграммы, пока я не… не отошлю обратно то существо, которое призываю. И не прерывай меня.

Глаза Бенсона пылали на его бледном лице. Он сделал странный жест левой рукой, и низким, монотонным голосом начал распевать на латыни.

«Veni diabole, discalceame… recede, miser…»

Температура в комнате изменилась. Внезапно стало очень холодно. Дойл вздрогнул и встал. Бенсон, стоявший к нему спиной, не обратил на это внимания. Заклинание превратилось в рифмованную тарабарщину на незнакомых Дойлу языках.

Bagabi laca bachabe

Lamac cahi achababe

Karrelyos…

Дойл вытащил из кармана маленький чёрный пистолет, тщательно прицелился и нажал на курок.

Выстрел был негромким. Тело Бенсона судорожно дёрнулось, и он обернулся, уставившись на своего кузена изумлёнными глазами.

Дойл убрал пистолет обратно в карман и отступил назад. На его одежде не должно оставаться пятен крови. Он внимательно наблюдал за Бенсоном.

Умирающий упал вперёд, и его тело издало неприятный глухой стук, когда ударилось о пол. Руки и ноги Бенсона слабо шевелились, словно в чудовищном подражании пловцу. Дойл занервничал, наполовину вытащив пистолет из кармана. Какой-то звук сбоку заставил его повернуться и поднять оружие.

Из тьмы за пентаграммой раздался слабый шёпот, странное волнение в тёмном воздухе. Казалось, в тихой комнате внезапно возник небольшой ветерок. На мгновение Дойлу показалось, что темнота в углу стала ползти; затем шёпот прекратился. На лице Дойла возникла натянутая улыбка, когда он опустил пистолет и внимательно прислушался. Больше звуков не было, пока не раздался металлический стук. Дойл посмотрел на пол.

Бенсон лежал, раскинув руки. Недалеко от его пальцев оказалась одна из серебряных ламп. Она перевернулась, и её пламя погасло. Остекленевшие глаза Бенсона выражали злорадное веселье, и пока Дойл смотрел на побелевшее лицо кузена, оно изменялось, пока не осветилось торжествующей, нечестивой радостью. Это выражение лица оставалось неизменным, и наконец Дойл понял, что Бенсон умер.

Он вышел из пентаграммы, непроизвольно содрогнувшись, и поспешно коснулся электрического выключателя. Затем он начал методично обыскивать комнату. Дойл старался не оставлять отпечатков пальцев, и чтобы быть вдвойне уверенным, натянул на руки резиновые перчатки. Ценного ничего не нашлось — набор серебряных кистей, немного драгоценностей, примерно сто долларов наличными.

Дойл снял с постели простыню и завернул в неё свою добычу. Затем он внимательно осмотрелся. Сейчас было бы неуместно совершить ошибку по неосторожности. Дойл кивнул сам себе, выключил свет и вышел из дома. Затем он нашёл палку, разбил окно, и нащупал задвижку. Она легко отворилась.

В небе восходила луна, и бледный луч света ворвался в открытое окно, превратив тень Дойла в чёрное, деформированное пятно на полу. Он быстро отошел в сторону, и свет упал на белое лицо мертвеца. Дойл долго смотрел в окно, прежде чем отвернуться.

Осталось только одно дело. Через полчаса и оно было выполнено, простыня с барахлом оказалась на дне стоячего болота в десяти милях от дома Бенсона. Теперь не осталось никаких улик, указывающих, что Бенсон умер не от рук грабителя. Когда Дойл поехал в свой родной город, он ощутил огромное облегчение, как будто его напряжённые нервы наконец-то успокоились.

Однако возникла неожиданная реакция. Дойла стало ужасно клонить в сон. Летаргическую сонливость, которая охватила его, не удавалось развеять, хотя он опустил лобовое стекло, чтобы прохладный ночной бриз дул ему в лицо.

Дважды он чуть не съехал с дороги. Наконец, поняв, что он не может ехать дальше, Дойл свернул с шоссе, натянул плед на ноги и расслабился. Когда он проснётся, ему потребуется всего несколько часов, чтобы добраться до дома.

Он беспокойно поправил плед. Ночь стала очень холодной. Ледяные звёзды, казалось, пристально смотрели на него с неба, пылающего холодным сиянием. Как только Дойл начал засыпать, ему показалось, что он слышит чей-то смех…

Его разум охватили странные, гротескные образы — ощущение падения через пугающие бездны — ужасное головокружение, которое ушло и оставило его истощённым и беспомощным перед снами, которые пришли…

Дойлу приснилось, что он вернулся в дом Бенсона. Чёрные портьеры по-прежнему покрывали стены, пентаграмма всё ещё слабо светилась на полу, но серебряные лампы уже не горели. Вокруг были темнота и тишина, и дул холодный ветер.

В странной непоследовательности сновидений Дойл осознал без особого удивления, что у комнаты нет потолка. Холодные звёзды пылали в струящемся небе. Без предупреждения над головой Дойла возникло аномальное пятно черноты. Что-то невидимое, как бесформенный силуэт на фоне звёзд, парило над открытой небу комнатой.

Посмотрев вниз, Дойл увидел, что тело Бенсона лежит там же, где оно упало. Остекленевшие глаза покойника, казалось, сияли шокирующим подобием внутреннего света. Глаза не смотрели на Дойла; они смотрели вверх, и свет, который исходил из этих ужасных впадин, фактически искажал темноту комнаты.

И теперь Дойл увидел, что нечто вроде толстой узловатой веревки спускается сверху. Она остановилась над лицом мертвеца, скручиваясь и извиваясь медленными, червеобразными движениями. Следуя за веревкой глазами, Дойл увидел, что она исчезала в чёрном пятне наверху, и он был странно рад тому, что его глаза не могли пронзить тьму, которая окутывала парящее в небе существо.

Очень медленно веки убитого Бенсона начали закрываться. Другого движения на всё ещё бледном лице не было, за исключением почти незаметного закрывания век. Наконец, они полностью закрылись. Дойл наблюдал, как чёрная веревка двигалась беспокойно по комнате, извиваясь и скручиваясь кольцами, а над его головой стало медленно проявляться тусклое сияние. Оно усиливалось до тех пор, пока звёзды не стали выглядеть тусклыми призраками на фоне его великолепия, а затем сияние стало бесшумно опускаться с неба и направилось к Дойлу.

Его охватил ужас. Он попытался податься назад и обнаружил, что не может двигаться; какой-то странный паралич сна удерживал его в состоянии неподвижности и беспомощности. А в бледном сиянии над собой Дойл увидел расплывчатые, аморфные очертания, медленно вплывающие в поле его зрения.

Появилось существо, похожее на верёвку. Дойл сделал резкое, ужасное усилие, чтобы пошевелиться и разорвать невидимые узы, которые сковали его. И на этот раз ему удалось.

Паралич пропал; Дойл повернулся, чтобы убежать, и увидел перед собой пустоту. Пропасть тьмы, казалось, внезапно разверзлась у его ног, и он почувствовал, что падает вперёд. Раздался резкий удар, а затем сильнейший толчок, который сразу же запутал все ощущения Дойла. Через секунду он почувствовал, что уже полностью погрузился в пропасть, а затем серый свет окутал его. Комната без потолка пропала. И Бенсон, и плавающий ужас исчезли.

Дойл оказался в другом мире. Ещё одинмир сновидений!

Это странное чувство нереальности! Дойл осмотрелся и обнаружил, что он купается в сером свечении, не имеющем видимого источника, а над его головой воздух сгущался в туманную, непрозрачную дымку. Странные маленькие, кристаллические образования пестрели на плоской равнине вокруг него, создавая скопление мерцания, мигающего света. Необычные существа, похожие на воздушные шары размером с голову, беспрестанно качались в воздухе вокруг Дойла, плавно двигаясь с потоками ветра. Они были идеально круглыми, покрытыми сверкающими рептильными чешуйками.

Один из них лопнул, пока Дойл смотрел, и облако крошечных, светящихся пятен медленно поплыло вниз. Когда пятна коснулись земли, они стали превращаться в странные, маленькие кристаллы, которые растянулись в туманную даль вокруг него.

Вверху начал сиять тусклый свет — бледное, ослепительное сияние, за которым Дойл с опаской наблюдал несколько мгновений, прежде чем осознать его значение. Наконец, он понял, что это, когда в этом сиянии различил знакомые, тревожные очертания. И без предупреждения чёрный завиток целенаправленно опустился вниз — разыскивая Дойла!

Дойл ощутил холодный шок и ужас. Неужели этот сон никогда не закончится? Странный паралич снова захватил его. Дойл попытался вскрикнуть, но из его застывших губ не вышло ни звука; и незадолго до того, как червеподобный конец щупальца коснулся его, он вспомнил свой прежний побег и совершил безумное усилие, чтобы разорвать эти неосязаемые узы. И вновь чёрная бездна разверзлась у его ног; снова пришло мучительное дребезжание, когда он упал вниз, и ещё раз тёмная завеса была отдёрнута, чтобы явить фантастическую, чуждую сцену.

Вокруг Дойла возник запутанный лес из пышной растительности. Кора деревьев, а также листья, толстые массы виноградных лоз, даже трава под ногами имели угрожающий, сияющий малиновый цвет. И это было не самое худшее. Всё было живым!

Лозы корчились и качались на деревьях, а сами деревья беспокойно раскачивались, их ветви скручивались в жарком, застойном воздухе. Даже длинная, мясистая трава у ног Дойла совершала тошнотворные, червеподобные движения.

Солнца не было — просто пустое голубое небо, неуместно спокойное над извивающимся ужасом. Дойл увидел, как малиновая, змеевидная лоза, толщиной с его руку, бросилась к нему, и он снова сделал то отчаянное усилие, чтобы сдвинуться с места. В тот же момент он заметил ядро знакомого свечения, пульсирующего в воздухе над ним. Затем тьма ненадолго овладела Дойлом и ушла, чтобы раскрыть ещё один мир.

Дойл оказался в огромном, возвышающемся амфитеатре, смутно напоминающем Колизей, но намного больше. Ярусы сидений поднимались вдаль, и множества созданий волнами заполняли их. От первого ряда сидений Дойла отделял квадрат пространства, и там стояли четыре существа.

Они были чудовищами, бесчеловечными и ужасными. Поверх толстых, опухших, темнокожих мешков располагались бесформенные шары, мёртво-черные, за исключением своеобразных белёсых отметин, которые не следовали никакому определённому шаблону. Из зияющей дыры в каждом шаре свисала цепочка бледных лентовидных придатков, а чуть выше этого отверстия находился бледный, глянцевый диск с интенсивно чёрным центром.

Эти тела, как заметил Дойл, были одеты в какую-то чёрную субстанцию, так что его взору был явлен только общий человекоподобный контур. Он мельком увидел незнакомые придатки, выступающие через одежду, но их назначение было непонятным.

Один длинный хоботок напоминал миниатюрный ствол слона, и он висел там, где должен был находиться пупок. На другом, коротком, висячем лоскуте была овальная опухоль. Самое страшное откровение, однако, произошло, когда одно из существ подняло свою руку, и из появившейся зияющей полости лениво высунулся розоватый язык.

Вокруг Дойла бормотание усилилось и переросло в рёв. Толпы на дальних сиденьях резвились и танцевали. Четверо ближайших существ, размахивая отвратительными придатками, приближались к Дойлу.

Вокруг Дойла появилось пятно света, которое всё увеличилось. Пока он смотрел на пятно, оно начало светиться тем странным ярким пламенем, которого он боялся. Четверо находящихся неподалёку существ поспешно отошли на безопасное расстояние. Но на этот раз Дойл был готов. Его тело затряслось при виде ужаса, материализующегося в свете; Дойл напрягся, на этот раз без особых усилий, и снова упал в черноту.

Из бесцветной пустоты он вышел в ослепительное пламя обширного поля ледяной белизны, где ни единого объекта не было видно в безграничном пространстве, а сверху нависало чёрное небо без звёзд. Холод бездны опалил Дойла до костей, это был предельный холод безвоздушного пространства. Он не стал ждать, когда явится преследователь, чтобы испытать волю Дойла, которая отправила его в ещё один мир.

Затем он стоял на чёрном, студенистом веществе, которое беспокойно вздымалось под его ногами, как будто это была шкура какого-то циклопического монстра. Казалось, что она растягивалось на многие километры. Вскоре предупреждающий свет слился с воздухом над Дойлом. Вздрогнув, Дойл метнулся в защитную тьму.

Далее он оказался на поле твёрдой, замёрзшей коричневой земли с феноменально красивым ночным небом над головой, усыпанным незнакомыми созвездиями и большой кометой, пылающей в своём седом величии среди звёзд. А из этого мира Дойл бежал в странное место, где ему пришлось стоять на поверхности льда или стекла. Взглянув вниз, он увидел под ногами туманные и нечёткие фигуры, которые, казалось, были заморожены или захоронены там; колоссальные формы, выглядевшие совершенно нечеловеческими, насколько он мог разглядеть их сквозь облачную кристаллическую субстанцию.

Следующее видение было самым худшим. После стремительного погружения в темноту Дойл вдруг обнаружил вокруг себя огромный город, возвышающийся до самого чёрного неба, на котором полыхали две разъяренные алые луны; он мог своими глазами видеть их движение. Это был колоссальный и шокирующий город из неравносторонних чёрных башен и крепостей, которые, казалось, следовали какой-то ненормальной и неправильной системе геометрии. В целом, это выглядело неописуемым конгломератом каменных ужасов, и архитектурное безумие города вызывало острую боль в глазах Дойла, когда он пытался рассмотреть невозможные плоскости и углы.

Затем Дойл мельком увидел аморфных, кошмарных обитателей, отвратительно кишащих в этом гигантском городе, и смертельный ужас охватил его. Он отчаянно бросился в чёрную пропасть, которая ждала его, как и прежде.

Дойл, казалось, падал сквозь безграничную бездну в течение бесконечных тысячелетий. Внезапно он обнаружил себя задыхающегося и вспотевшего в своём «родстере», и увидел в отступающей перед рассветом тьме силуэты близлежащих деревьев.

Дрожа, Дойл нащупал отсек под приборной панелью. Его горло пересохло, голова раскалывалась. Ему нужно было выпить. Он нащупал бутылку. И замер.

Необъяснимый свет падал на него!

Дойл вжался в сиденье, его глаза расширились от невероятного ужаса. И тут медленно из пустого воздуха, пульсирующего от напряжения космических сил, начала появляться чудовищная сущность. Постепенно из ослепляющего света она вплыла в поле его зрения, пока Дойл не увидел парящее над ним звёздное отродье инопланетного и забытого измерения — Иода, Охотника За Душами!

Этот нечестивый призрак был не однородной сущностью, он отвратительно совмещал в себе неуместные элементы. Странные минеральные и кристаллические образования посылали своё свирепое свечение сквозь чешуйчатую, полупрозрачную плоть, и всё это купалось в вязком, ползущем свете, который чудовищно пульсировал вокруг основного ужаса. Тонкая слизь капала с перепонок на капот автомобиля; и, когда эта слизь втекала внутрь, отвратительные, похожие на растения придатки, слепо корчились в воздухе, издавая голодные, сосательные звуки.

Это был пылающий, космический ужас, порождённый отверженной вселенной; ужасная, дочеловеческая сущность, вырванная из далёкого прошлого с помощью древней магии. Огромный фасеточный глаз бесстрастно смотрел на Дойла холодным взглядом змеи Мидгарда, и щупальце, похожее на верёвку, начало целенаправленно раскачиваться по мере продвижения вперёд.

Дойл прилагал безумные усилия, чтобы разорвать невидимые узы, которые снова его сковали. Он напрягался и боролся до тех пор, пока его виски не начали пульсировать в агонии, но ничего не происходило, за исключением того, что из сморщенного отверстия на морщинистой нижней поверхности твари раздался — пронзительный свист. Затем щупальце развернулось, и его кончик бросился, как змея, на лицо Дойла. Он почувствовал холодное прикосновение ко лбу, и жестокая, сильнейшая боль проникла в его мозг.

В сияющем свете окружающий мир вспыхнул и исчез, и ужасное всасывание начало неумолимо тащить мозг Дойла. Жизнь вытекла из него за один ужасный прилив боли.

Затем агония в его голове уменьшилась и исчезла. Прозвучал короткий, пронзительный свист, который, казалось, неохотно отступил на огромное расстояние, и Дойл остался один посреди нависшей, угнетающей тишины.

За исключением неподвижной фигуры в машине, дорога была пуста.

Элвин Дойл попытался поднять руку, и обнаружил, что не может пошевелиться. С холодным ужасом, охватившим его, он попытался вскрикнуть, позвать на помощь, но из его замороженных губ не вышло ни звука.

Внезапно он вспомнил слова Бенсона: «… Иод извлекает жизненные силы человека, оставляя только сознание. Мозг живёт, но тело умирает… жизнь в смерти.»

Дойл потерял сознание. А когда он очнулся, то увидел, что его машину окружила дюжина зевак. Мужчина в униформе что-то делал с зеркальцем. В ответ на вопрос, который Дойл не расслышал, мужчина мрачно покачал головой:

— Нет, он совсем мёртв, всё в порядке. Посмотри на это.

Мужчина показал зеркальце.

— Видишь?

Дойл попытался вскрикнуть, чтобы доказать им, что он жив. Но его губы и язык были парализованы. Он не мог выдавить из себя ни звука. В его теле не было ощущений; он не осознавал своего существования. Медленно лица вокруг него превратились в белые пятна, и гром безумия громко взревел в его ушах.

Это был подозрительно ритмичный гром. Серия сотрясающих ударов — глухой стук комков земли, падающих на гроб, — абсолютный ужас существования, которое не было ни жизнью, ни смертью.

Перевод: А. Черепанов

Август, 2018

Генри Каттнер

КОЛОКОЛА УЖАСА

Генри Каттнер. «The Bells of Horror», 1939. Рассказ из межавторского цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Впервые на русском языке.

Источник текста:

Сборник «Tales of the Lovecraft Mythos» (1992)

Странный случай с потерянными колоколами Христианской Миссии Сан-Хавьер вызвал у общественности огромное любопытство. Колокола оставались скрытыми на протяжении ста пятидесяти лет, и многие задавались вопросом: почему, когда они были обнаружены, их почти сразу же разбили и тайно закопали осколки? Поскольку существовали легенды о примечательном звуке и качестве изготовления этих колоколов несколько музыкантов написали гневные письма, вопрошая: почему, по крайней мере, перед их уничтожением никто не позвонил в них и не сделал запись их звучания?

На самом деле, колокола звенели, и катастрофическое событие, которое произошло в то время, было прямой причиной их уничтожения. И когда эти зловещие колокола пронзили своим сумасшедшим призывом беспрецедентную черноту, окутавшую Сан-Хавьер, только быстрое действие одного человека спасло мир — да, я, не колеблясь, скажу это — от хаоса и гибели.

Будучи секретарем Калифорнийского Исторического Общества, я стал свидетелем всех событий почти с самого начала. Конечно, меня не было, когда колокола были обнаружены, но Артур Тодд, президент Общества, позвонил мне домой в Лос-Анджелес вскоре после этого злополучного открытия.

Он был слишком возбуждён, чтобы говорить внятно. — Мы их нашли! — продолжал он кричать. — Колокола, Росс! Нашли их вчера вечером, на Пиносском хребте. Это самое замечательное открытие со времён… со времён Розеттского камня!

— О чём ты говоришь? — спросил я, пытаясь выбраться из тумана сонливости. Звонок вытащил меня из тёплой постели.

— Колокола Сан-Хавьера, конечно, — радостно объяснил Тодд. — Я видел их своими глазами. Там, где Хуниперо Серра закопал их в 1775 году. Турист нашёл пещеру в Пиносе и обследовал её — и в дальнем конце её был гниющий деревянный крест с вырезанными на нём надписями. Я принёс…

— Что было вырезано на кресте? — перебил я Тодда.

— А? О, подожди минуту, он здесь, у меня. Слушай: «Пусть никто не подвешивает злые колокола мутсунов, что погребены здесь, дабы ужас ночи вновь не восстал над Новой Калифорнией». Мутсуны, как ты знаешь, возможно, приложили руки к литью этих колоколов.

— Знаю, — ответил я в трубку. — Их шаманы должны были наложить на колокола магическое заклятье.

— Я…. я думаю над этим, — сказал Тодд. — Здесь происходили очень необычные вещи. У меня есть только два колокола из пещеры. Как ты знаешь, существует ещё один, но мексиканцы больше не пойдут в пещеру. Говорят… ну, они чего-то боятся. Но я достану этот колокол, даже если мне придётся копать самому.

— Хочешь, чтобы я приехал? — спросил я.

— Если пожелаешь, — нетерпеливо ответил Тодд. — Я звоню из хижины в Каньоне Койота. Я оставил Дентона — своего помощника — заместителем. Есть идея: я отправлю местного мальчишку в Сан-Хавьер, чтобы он провёл тебя в пещеру.

— Хорошо, — согласился я. — Отправь его в гостиницу Хавьер. Я буду там через несколько часов.

* * *

Сан-Хавьер находится примерно в ста милях от Лос-Анджелеса. Я мчался вдоль побережья и в течение двух часов добрался до маленького городка Миссии, окруженного Пиносским хребтом. Городок пребывал в сонном состоянии на берегу Тихого океана. Я нашёл своего проводника в гостинице, но он, что странно, не хотел возвращаться в лагерь Тодда.

— Я могу сказать вам, как идти, сеньор. Вы не заблудитесь. — Смуглое лицо мальчишки было неестественно бледным даже под сильным загаром, и в его карих глазах скрывалось беспокойство. — Я не хочу возвращаться.

Я позвенел монетами. — Всё не так плохо, как кажется, верно? — спросил я. — Боишься темноты?

Мальчишка вздрогнул. — Да, тьма… очень темно в той пещере, сеньор.

В результате мне пришлось идти одному под открытым небом, доверяя его указаниям и своему умению ориентироваться в горах.

Уже забрезжил рассвет, когда я начал свой путь через каньон, но это был странный и тёмный рассвет. В небе не было облаков, но царил удивительный мрак. Я видел такие тёмные дни, когда случались пылевые бури, но сейчас воздух был достаточно чист. И было очень холодно, хотя со своей высоты я видел, что над Тихим океаном нет тумана.

Я продолжил взбираться на хребет. Вскоре я обнаружил себя пробирающимся через мрачные, холодные впадины Каньона Койота. Меня трясло от холода. Небо было тусклого, свинцового цвета, и мне стало тяжело дышать. Даже будучи в хорошей физической форме, я сильно устал.

Но я устал не физически — это была довольно болезненная, угнетающая вялость ума. Мои глаза слезились, и я время от времени зажмуривался, чтобы снять напряжение. Мне хотелось, чтобы солнце взошло над вершиной горы.

Затем я увидел нечто экстраординарное и ужасное. Это была жаба — серая, жирная, уродливая. Она присела возле скалы рядом с тропой и тёрлась о грубый камень. Один её глаз был повёрнут ко мне, или точнее, ко мне было обращено место, где должен был быть глаз. Глаза не было, только маленькая слизистая впадинка.

Жаба двигала своё неуклюжее тело вперёд-назад, двигая своей головой как пилой по камню. Она продолжала издавать резкие короткие хрипы боли и через мгновение оторвалась от камня и протащила себя через тропу перед моими ногами.

Я стоял, глядя на камень, и меня тошнило. Серая поверхность скалы была покрыта беловатыми зловонными полосками и измельченными кусочками жабьего глаза. Очевидно, жаба сознательно шлифовала свои выпученные глаза об камень.

Она скрылась из виду под кустом, оставив на пыльной тропе след слизи. Я невольно закрыл глаза и потёр их — и внезапно отдёрнул руки, испуганный грубостью, с которой мои кулаки копались в глазницах. Боль пронзила мои виски. Вспоминая зуд и жжение в глазах, я слегка вздрогнул. Разве не такое же мучение заставило жабу сознательно ослепить себя? Боже мой!

* * *

Я побежал по тропе. Вскоре я добрался до хижины — вероятно, той, из которой звонил Тодд, так как с крыши к высокой сосне тянулся провод. Я постучал в дверь. Ответа не было, и я продолжил восхождение в горы.

Внезапно раздался мучительный крик, пронзительный и душераздирающий, и быстрое шлёпанье ног. Я остановился, прислушиваясь. Кто-то бежал вниз по тропе навстречу мне, а позади него я мог слышать, как бегут и кричат другие. Из-за скалы на тропе появился человек.

Это был мексиканец, и его почерневшее лицо выражало ужас и агонию. Его рот был квадратным от мучений, и безумные крики вырывались из его горла. Но не это заставило меня отскочить с его пути, и не от этого всё моё тело покрылось потом.

Его глаза были выколоты, и из чёрных зияющих впадин по лицу капала кровь.

Раз это случилось, мне не следовало останавливать неистовое бегство ослеплённого человека. На изгибе тропы он со страшной силой ударился об дерево и на мгновение встал прямо напротив ствола. Затем он очень медленно опустился и упал в обморок. На грубой коре дерева осталось большое пятно крови. Я быстро подошёл к нему.

Четверо мужчин бежало в мою сторону. Я узнал Артура Тодда и Дентона, его помощника. Двое других были, очевидно, рабочими. Тодд резко остановился.

— Росс! О боже, он мёртв?

Тодд быстро наклонился, чтобы осмотреть мексиканца, лежащего без сознания. Дентон и я смотрели друг на друга. Дентон был высоким мужчиной крепкого телосложения, с копной чёрных волос и широким ртом, который, как правило, растягивался в ухмылке. Теперь его лицо выражало ужас и недоверие.

— Боже, Росс, он сделал это прямо на наших глазах, — сказал Дентон, двигая побледневшими губами. — Он просто издал крик, вскинул руки и вырвал свои глаза из глазниц. — При этом воспоминании Дентон зажмурился.

Тодд медленно поднялся. В отличие от Дентона, он был маленьким, жилистым, нервным, энергичным человеком с худощавым коричневым лицом и удивительно тревожным взглядом. — Мёртв, — сказал он.

— Что произошло? — спросил я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Что случилось, Тодд? Этот человек был сумасшедшим?

И всё это время у меня в памяти стояла картина толстой жабы, которая тёрла свои глаза об камень.

Тодд покачал головой, нахмурив брови. — Я не знаю. Росс, твои глаза ощущают… странное?

Меня охватила дрожь. — Чертовски странное. Жжение и зуд. Я постоянно тёр их, пока поднимался в горы.

— Как и все люди здесь, — сказал мне Дентон. — И мы тоже. Видишь? — Он указал на свои глаза, и я увидел, что они были покрасневшими и воспалёнными.

Двое рабочих, мексиканцев, подошли к нам. Один из них сказал что-то по-испански. Тодд что-то грубо рявкнул, и они отступили, колеблясь.

Затем без дальнейших разговоров они побежали вниз по тропе. Дентон двинулся вперёд со злобным криком, но Тодд схватил его за руку. — Бесполезно, — быстро сказал он. — Нам придётся вытащить колокола самостоятельно.

— Вы нашли последний? — спросил я, когда Тодд повернулся обратно к тропе.

— Мы нашли их — все три, — мрачно ответил Тодд. — Последний мы сами выкопали с Дентоном. И нашли также и это.

* * *

Он вытащил из кармана зеленоватую металлическую трубку, покрытую грязью, и протянул её мне. Внутри неё находился лист пергамента в удивительно хорошем состоянии. Меня озадачил архаичный испанский почерк.

— Позволь мне, — сказал Тодд, осторожно взяв манускрипт. Он со знанием дела перевёл текст.

«Двадцать первого июня, благодаря Божьей милости, нападение язычников мутсунов было отбито. Три колокола, отлитые месяц назад, были погребены в этой тайной пещере, а вход запечатан…». Но, очевидно, недавний оползень вновь открыл вход в пещеру, — пояснил Тодд, на секунду оторвавшись от чтения.

— «Поскольку индейцы практикуют чёрную магию, то, когда мы подвесили колокола и стали звонить в них, злой демон, которого мутсуны называют Зу-че-куон, был вызван из своего жилища под горами и наслал на нас чёрную ночь и холодную смерть. Большой крест был сброшен, и многие люди стали одержимы злым демоном, так что немногие из нас, кто ещё сохранил рассудок, объединились для того, чтобы преодолеть нападение одержимых дьяволом и снять колокола.

После этого мы возблагодарили Бога за наше спасение и оказали помощь тем, кто был ранен в бою. Души погибших были отданы Богу, и мы молились, чтобы Святой Антонио скорей снизошёл к нам, дабы освободить нас из этого жестокого уединения. Я поручаю тому, кто найдёт эти колокола, если Богу не угодно позволить мне исполнить этот долг, отправить их в Рим, во имя нашего короля-повелителя. Да хранит его Бог».

Тодд сделал паузу и осторожно вложил пергамент в трубку. — Это написал Хуниперо Серра, — тихо сказал он.

— Господи, какая находка! — ликовал я. — Но… конечно, ты не думаешь, что есть что-нибудь…

— Кто сказал, что думаю? — огрызнулся Тодд голосом, который выдавал его нервное напряжение. — Есть несколько логичных объяснений: суеверие и самовнушение — это плохое сочетание. Я…

— Где Сарто? — спросил Дентон с нотой опасения в голосе. Мы стояли на краю небольшой площадки, голой и скалистой.

— Сарто? — спросил я.

— У него есть хижина вниз по тропе, — объяснил Тодд. — Ты должен был пройти мимо неё. Я оставил его здесь с колоколами, когда у Хосе случился приступ.

— Не будет ли лучше, если мы доставим тело Хосе в город? — спросил я.

Тодд нахмурился. — Не думай, что я жестокий, — сказал он. — Но эти колокола… я не могу оставить их здесь. Несчастный умер. Мы не можем помочь ему, и для доставки колоколов в город понадобятся все три пары наших рук. Жаль, что у бедного парня не было чувства ориентации как у Дентона, — закончил свою речь Тодд с мрачной улыбкой. — Тогда бы он не столкнулся с деревом.

Тодд был прав. Я верю, что Дентон может пройти весь путь по тропе с завязанными глазами после того, как всего один раз поднялся по ней в горы. У него замечательная память и чувство ориентации, как у тех индейцев, которые могли безошибочно найти дорогу к своим вигвамам через сотни миль пустоши. Позднее этот дар Дентона будет иметь жизненно важное значение, но в тот момент у меня не было этого предчувствия.

Мы поднялись на скалистый горный склон выше площадки и вышли на небольшую поляну среди сосен. Рядом находилась зияющая пустота в земле — вокруг неё были признаки недавнего оползня.

— Где он, чёрт побери! — воскликнул Тодд, глядя по сторонам. — Как?..

— Он ушёл, — сказал Дентон с изумлением. — И унёс колокола с собой…

Потом мы услышали это — слабую, гулкую музыкальную ноту, звук колокола, ударяющегося об дерево. Он доносился сверху, и, взглянув на склон, мы увидели странную картину. Измождённый бородатый мужчина с пылающей соломой рыжих волос, дёргал за верёвку, переброшенную через сосновую ветвь. На другом конце верёвки…

Медленно они поднимались, вырисовывались на фоне неба, — потерянные колокола Сан-Хавьера. Изящно искривлённые, они светились бронзой даже под краской и ржавыми пятнами, — и колокола не издавали звуков, потому что у них не было языков. Один или два раза они ударились о ствол сосны и выдали гулкую, скорбную ноту. Как человек мог поднять такой тяжёлый вес, было необъяснимо; я видел, как напрягаются мускулы и сухожилия на его руках. Его глаза были выпучены, а зубы стискивались в ухмыляющемся рту.

— Сарто! — вскричал Дентон, начав карабкаться по склону. — Что ты делаешь?

* * *

Вздрогнув, мужчина тряхнул головой и уставился на нас. Верёвка выскользнула из его пальцев, и мы увидели, как колокола стали опускаться вниз. С ужасным усилием мужчина схватил верёвку и на мгновение остановил их спуск, но напряжение вывело его из равновесия. Он пошатнулся и грохнулся на склон, а из-за его спины, обгоняя мужчину, катились и подпрыгивали колокола, издавая вибрацию и гул, когда они сталкивались с камнями.

— Боже! — прошептал Тодд. — Сумасшедший болван!

Я услышал отвратительный хруст и увидел, как один из колоколов упал на Сарто.

На склоне возник вихрь из пыли и сланца. Дентон отчаянно отпрыгнул в сторону. Сквозь пыль я увидел, как один из колоколов врезался в скользящее тело Сарто, а затем я споткнулся, яростно протирая глаза, ослеплённые летящими частицами грязи. Гром и рёв медленно стихали, пока я цеплялся за дерево. Моргая, я осмотрелся.

Один из колоколов был почти у моих ног. На нём виднелось большое малиновое пятно. Я увидел также тело Сарто, его вдавило в кусты выше по склону.

А в нескольких футах ниже тела, вертикально поддерживаемая зазубренным камнем, находилась разбитая окровавленная голова Сарто!

Так закончился первый акт драмы, свидетелем которой мне пришлось стать.

Через две недели колокола должны были установить в колокольне. Возник некоторый ажиотаж среди газетчиков, но ещё больший — среди историков. Различные исторические общества со всего мира планировали туры паломников в Сан-Хавьер.

В холодном дневном свете логики, за пределами жуткой атмосферы в горах Пинос, необычные события во время раскопок колоколов объяснялись легко. Заразный тип яда, возможно, аналогичный ядовитому дубу или каким-то грибам, скрытым в пещере с реликвиями, был повинен в раздражении наших глаз и безумии Сарто и мексиканца. Ни Дентон, ни Тодд, ни я не отрицали этого объяснения, но мы подробно обсудили этот вопрос между собой.

Дентон добрался до Библиотеки Хантингтона, чтобы посмотреть запрещённый перевод «Книги Иода» Иоганна Негуса — этого мерзкого и чудовищного сборника древних эзотерических формул, о котором всё еще ходят странные легенды. Говорят, что существует только одна копия оригинальной книги, написанная на дочеловеческом Древнем Языке. Конечно, немногие знают о вычеркнутом из истории переводе Иоганна Негуса, но до Дентона дошли смутные слухи о пассаже в книге, который, как он объявил, может быть связан с легендами колоколов Сан-Хавьера.

Когда Дентон вернулся из Лос-Анджелеса, он привёз лист писчей бумаги, исписанный его отвратительным почерком. Пассаж, который он скопировал из «Книги Иода», был таким:

«Тёмный Безмолвный живёт глубоко под землёй на берегу Западного океана. Ни один из тех могущественных Древних из скрытых миров и с других звёзд не является Им, так как Он всегда обитал в скрытой тьме земли. Нет имени Ему, ибо Он — конечная гибель и бессмертная пустота, и тишина Древней Ночи.

Когда Земля станет мёртвой и безжизненной, а звёзды перейдут в темноту, Он воскреснет и распространит Своё владычество над всеми. Ибо Он не имеет ничего общего с жизнью и солнечным светом, но любит черноту и вечную тишину бездны. Тем не менее, Его можно призвать на земную поверхность раньше времени, а краснокожие, живущие на берегу Западного океана, имеют силу сделать это с помощью древних заклинаний и некоторых глубоких звучных тонов, которые доходят до Его обители, находящейся далеко внизу.

Но в таком призыве есть большая опасность, ибо Он может распространить смерть и ночь раньше Своего времени. Ибо Он приносит тьму в день и черноту в свет; вся жизнь, все звуки, всё движение уйдут при Его появлении. Иногда Он приходит во время затмения, и, хотя у Него нет имени, краснокожие знают Его как Зушакона».

— В этом месте удалена часть текста, — сказал Дентон, когда я оторвал глаза от его листка с записями. — Как ты знаешь, книгу вычеркнули из истории.

— Это очень странно, — прокомментировал Тодд, поднимая бумагу и глядя на неё. — Но, конечно, это просто совпадение. Поскольку фольклор основан на явлениях природы, всегда можно найти параллели с современностью. Громовые стрелы Юпитера и Аполлона — это просто молния и солнечный удар.

— Никогда сияющее солнце не коснётся своими лучами тех, кто внизу, — тихо сказал Дентон. — Но смертельная ночь накроет сих несчастных людей. Помните визит Одиссея в Страну Мёртвых?

Тодд скривил губы. — Ну и что из этого? Я не жду, что Плутон выйдет из Тартара, когда установят колокола. Это ты ждёшь! Сейчас двадцатый век, таких вещей не бывает; на самом деле их никогда и не было.

— Ты уверен? — спросил Дентон. — Конечно, ты не претендуешь на веру в то, что холодная погода у нас сейчас — это нормально.

Я быстро поднял глаза. Мне было интересно — когда кто-нибудь упомянет о ненормальном холоде в воздухе?

— И раньше было холодно, — заявил Тодд с отчаянной уверенностью. — И пасмурно тоже. То, что у нас какая-то душная погода, не является основанием для того, чтобы вы позволили своему воображению одержать верх. Это… Боже мой!

Нас стало бросать по комнате из стороны в сторону. — Землетрясение! — ахнул Дентон, и мы направились к двери. Мы не побежали по лестнице, а остались прямо под притолокой дверного проёма. Во время землетрясения это самое безопасное место в любом здании, учитывая характер и прочность его конструкции.

Но толчков больше не было. Дентон вернулся в комнату и поспешил к окну.

— Слушайте, — позвал он нас, затаив дыхание. — Они вешают колокола.

Мы последовали за Дентоном к окну. Из него можно было видеть Миссию Сан-Хавьер в двух кварталах отсюда. В арках колокольни человеческие фигуры суетились над тремя колоколами.

— Говорят, что, когда отливали эти колокола, индейцы бросали тело живой девушки в кипящий металл, — сообщил Дентон как бы между делом.

— Я знаю, — мрачно ответил Тодд. — И шаманы наложили на колокол свои магические заклятия. Не будь дураком!

— Почему бы некоей своеобразной вибрации, подобной звуку колокола, не создать каких-то необычных условий? — горячо спросил Дентон, и мне показалось, что в его голосе присутствует страх. — Мы не знаем о жизни всего, что нужно знать, Тодд. Это может иметь странные формы… или даже…

Дзын-н-нь!

Прозвучала громкая, зловещая мелодия колокола. Она была странно глубокой, вызывающей дрожь в моих барабанных перепонках и передающей по моим нервам жуткую вибрацию. Дентон перевёл дыхание.

Дзын-н-нь!

Более глубокая нота — и пульсация вызвала странную боль в моей голове. Какая-то настойчивая, призывающая!

Дзын-н-нь… дзын-н-нь… грохот, фантастическая музыка, подобная той, что может вырываться из горла бога или из тайников души тёмного ангела Исрафила…

Становилось ли темнее? Наползала ли тень на Сан-Хавьер? Стал ли Тихий океан потемневшим, из сверкающего синего превратившись в свинцово-серый, а затем в холодный и чёрный?

Дзын-н-нь!

Затем я ощутил это — предостерегающую дрожь пола под своими ногами. Стекло загремело в оконной раме. Я чувствовал, как комната тошнотворно раскачивается, наклоняется и падает, а горизонт колеблется — медленно, безумно, вперёд и назад. Я услышал грохот внизу; застеклённая фотография сорвалась со стены и разбилась на полу.

Дентон, Тодд и я качались и как пьяные ковыляли к двери. Каким-то образом я почувствовал, что здание больше не простоит. Казалось, становится темнее. Комната наполнилась мрачным туманом. Кто-то пронзительно кричал. Окно треснуло и выпало. Я увидел, как из стены вырывается пыль, и как отвалилась часть штукатурки.

И вдруг я ослеп!

Сбоку от меня Дентон резко закричал, и я почувствовал, как кто-то сжал мою руку. — Это ты, Росс? — услышал я вопрос Тодда. Он говорил своим спокойным голосом, точно таким же, как всегда. — Это темнота?

— Именно она, — ответил Дентон откуда-то из мрака. — Стало быть, я не ослеп! Ты где? Где дверь?

Резкий наклон здания разорвал хватку Тодда на моей руке, и меня отбросило к стене. — Здесь, — крикнул я сквозь грохот и рёв. — Следуй за моим голосом.

Через мгновение я почувствовал, как кто-то нащупывает моё плечо. Это был Дентон, и вскоре Тодд присоединился к нему.

— Боже! Что случилось? — выдохнул я.

— Эти проклятые колокола, — крикнул мне в ухо Дентон. — «Книга Иода» была права. Он приносит тьму… днём…

— Ты сумасшедший! — резко закричал Тодд. Но словно подчёркивая его слова сквозь тьму раздался безумный, яростный колокольный звон, режущий слух.

— Зачем они продолжают звонить в них? — спросил Дентон и сам ответил на свой вопрос, — землетрясение делает это, землетрясение вызывает звон колоколов!

Дзын-н-нь! Дзын-н-нь!

Что-то ударило меня в щеку, и, подняв руку, я почувствовал тепло липкой крови. Где-то снова упала штукатурка. Тем не менее, толчки землетрясений продолжались. Дентон что-то кричал, но я не мог разобрать слов.

— Что? — одновременно с Тоддом крикнули мы ему в ответ.

— Колокола! Мы должны остановить их! Они вызывают эту темноту, возможно, и землетрясение тоже. Эта вибрация… разве вы не чувствуете? Что-то в вибрации этих колоколов заглушает световые волны солнца. Вибрации света, понимаете? Если мы сможем их остановить…

— Это будет бесполезным делом, — воскликнул Тодд. — Ты говоришь глупости…

— Тогда оставайся здесь. Я найду дорогу… ты идёшь, Росс?

Секунду я не мог ответить. Все чудовищные ссылки, собранные во время нашего исследования потерянных колоколов, вновь наводнили мой разум: древний бог Зу-че-куон, о котором мутсуны говорили, что он обладает силой призывания «некоторых глубоко тональных звуков» — «Он приходит иногда во время затмения», «Вся жизнь уходит в Его присутствии», «И всё же Он может быть призван на поверхность земли раньше Своего времени»…

— Я с тобой, Дентон, — ответил я.

— Тогда, чёрт возьми, я тоже! — огрызнулся Тодд. — Я увижу конец этого. Если есть что-нибудь…

Он не закончил, но я почувствовал, как руки ощупывают меня. — Я поведу, — сказал нам Дентон. — Теперь успокойтесь.

Я задавался вопросом, как Дентон смог найти дорогу в этом всеохватывающем покрове быстро сгущающейся черноты. Затем я вспомнил его сверхъестественную память и чувство направления. Никакой домашний голубь не смог бы найти более прямой путь к месту назначения, чем он.

Это была сумасшедшая одиссея через чёрный ад грохочущих руин! За нашими спинами летали предметы, невидимые стены и дымоходы падали и разбивались где-то рядом. Испуганные, истеричные мужчины и женщины натыкались на нас в темноте и кричали, тщетно пытаясь убежать из этой стигийской смертельной ловушки.

И было холодно, холодно! Ледяной холод распространился в воздухе; я испытывал боль в онемевших ушах и пальцах. Морозный воздух словно ножом резал моё горло и лёгкие, когда я болезненно вдыхал его. Я слышал, как Дентон и Тодд хрипят и издают проклятия, спотыкаясь рядом со мной.

Никогда мне не понять, как Дентон нашёл путь сквозь этот хаотический вихрь.

— Здесь! — крикнул Дентон. — Миссия!

Каким-то образом мы поднялись по ступенькам. Как здание Миссии сумело противостоять измельчающему всё в пыль землетрясению, я не знаю. Скорее всего его спасла странная регулярность подземных толчков — землетрясения были скорее ритмичным, медленным качанием земли, чем обычными резкими свирепыми встрясками.

Откуда-то вблизи доносилось тихое пение, не соответствующее безумию вокруг нас.

«Отец, Сын и Святой Дух».

Францисканцы молились. Но какой толк был в их молитвах, когда колокола в башне издавали свои богохульные призывы? К счастью, мы часто бывали в Миссии, и Дентон знал путь к башне.

Я не буду задерживать повествование на этом невероятном подъёме вверх по лестнице на колокольню, хотя каждый момент нам грозила опасность упасть и разбиться насмерть. Но, наконец, мы добрались до верхнего этажа, где среди черноты колокола пронзительно гремели почти нам в уши. Дентон отпустил мою руку и крикнул что-то, чего я не смог разобрать. В голове была агония боли, и моё тело ныло от холода. Я почувствовал непреодолимый импульс погрузиться в чёрное забвение и покинуть этот адский хаос. Мои глаза стали горячими, горящими, в них возникла острая боль….

На мгновение я подумал, что поднял руки бессознательно, чтобы протереть свои глаза. Затем я почувствовал, как две руки сжались на моём горле, и как злобные пальцы жестоко вдавливаются в мои глазницы. Я взвизгнул от ослепительной агонии.

Дзын-н-нь… дзын-н-нь!

Я отчаянно сражался в темноте, боролся не только с неизвестным противником, но и сопротивлялся безумному, извращённому побуждению позволить ему вырвать мои глаза! Голос в моей голове, казалось, шептал: — Зачем тебе глаза? Тьма лучше — свет приносит боль! Тьма лучше.

Но я сражался, яростно, молча катаясь по шатающемуся полу колокольни, прижимаясь к стенам, отрывая эти шершавые пальцы от своих глаз только для того, чтобы почувствовать, как они снова возвращаются. И по-прежнему этот ужасный настойчивый шёпот в моей голове, который становился всё интенсивней: — Тебе не нужны глаза! Вечная тьма лучше всего…

Я осознал другую мелодию в звоне колоколов. Что это было? Теперь звучало всего две ноты — один из колоколов был заглушен. Каким-то образом холод стал не таким угнетающим. И… неужели сероватое сияние начало проникать в черноту?

Определённо, подземные толчки стали менее жестокими, и, когда я напрягся, чтобы оторваться от своего тёмного противника, я почувствовал, что мучительные удары убывают, смягчаются, совсем затихают. Резкий звон двух колоколов прекратился.

Мой противник внезапно вздрогнул и застыл. Я откатился в сторону и вскочил в сером тумане, готовый к возобновлению атаки. Но враг не нападал.

Очень медленно, очень постепенно темнота над Сан-Хавьером рассеялась.

Сперва серость превратилась в жемчужный, опаловый рассвет; затем появились желтоватые пальцы солнечного света и, наконец, горячее пламя летнего дня! С колокольни я мог видеть улицу внизу, где мужчины и женщины недоверчиво смотрели на голубое небо. У моих ног лежал язык одного из колоколов.

Дентон качался как пьяный, его побелевшее лицо было забрызгано кровью, а одежда была разорвана и испачкана в пыли. — Оно сделало это, — прошептал он. — Только одна комбинация звуков могла призвать… Тварь. Когда я заглушил один колокол…

Дентон замолчал, уставившись вниз. У наших ног лежал Тодд, его одежда растрепалась, лицо было исцарапано и кровоточило. Пока мы смотрели, он с трудом поднялся на ноги, и чудовищный ужас отразился в его глазах. Невольно я отступил назад, подняв руки для защиты.

* * *

Тодд вздрогнул. — Росс, — прошептал он сквозь бледные губы. — Боже мой, Росс, я… я не мог ничего поделать! Я не мог ничего с этим поделать, говорю тебе! Что-то продолжало говорить мне, чтобы я вырвал твои глаза… и Дентона тоже… а затем вырвать свои собственные! Голос…. в моей голове…

И внезапно я всё понял, вспомнив тот ужасный шёпот, когда бился с бедным Тоддом. Этот болезнетворный ужас — тот, кого «Книга Иода» называла Зушакон, и которого мутсуны знали как Зу-че-куона, — посылал своё злое мощное повеление в наши мозги — приказ ослепить себя. И мы почти повиновались этому ужасному безгласному повелению!

Но теперь всё было в порядке. Впрочем, так ли это?

Я надеялся навсегда запечатать воспоминания об этом ужасном событии в дальнем уголке своей памяти, потому что лучше не погружаться слишком глубоко в такие вещи. И, несмотря на бурю враждебной критики и любопытства, вызванных тем, что на следующий день мы разбили колокола вдребезги с разрешения отца Бернарда из Миссии, я твёрдо решил никогда не раскрывать правду об этом деле.

Надеюсь, что только трое людей — Дентон, Тодд и я — смогут сохранить ключ к этому ужасу, и что он умрёт вместе с нами. Но произошло нечто, что заставило меня нарушить своё молчание и поставить мир перед страшным фактом. Дентон согласен со мной в том, что, возможно, таким образом, мистики и оккультисты, которые разбираются в таких вещах, получат возможность более эффективно использовать свои знания, если то, чего мы боимся, когда-либо произойдёт.

Через два месяца после того события в Сан-Хавьере произошло солнечное затмение. В то время я был у себя дома в Лос-Анджелесе, Дентон находился в штаб-квартире Исторического общества в Сан-Франциско, а Артур Тодд занимал свою квартиру в Голливуде.

Затмение началось в 2:17 пополуночи, и в течение нескольких мгновений с начала затемнения меня охватило странное чувство. В моих глазах проявился ужасно знакомый зуд, и я начал отчаянно тереть их. Затем, придя в себя, я отдёрнул руки и поспешно сунул их в карманы. Но ощущение жжения продолжалось.

Зазвонил телефон. Благодарный за возможность отвлечься, я поспешил к нему. Звонил Тодд.

Он не дал мне возможности говорить. — Росс! Росс… он вернулся! — кричал Тодд в трубку. — С тех пор, как началось затмение, я сражаюсь с ним. Ты знаешь, что его сила была больше моей. Он хочет, чтобы я…. помоги мне, Росс! Я не могу сдержать… — Вдруг Тодд умолк!

— Тодд! — взывал я. — Подожди… продержись всего несколько мгновений! Я уже еду!

Ответа не было. Пару мгновений я стоял в нерешительности, потом повесил трубку и побежал к своей машине. До квартиры Тодда можно было доехать за двадцать минут, но я покрыл это расстояние за семь. Фары моей машины сияли сквозь мрак затмения, и в голове крутились ужасные мысли. Полицейский на мотоцикле догнал меня, когда я достиг места назначения, но несколько поспешных слов привели его в жилой дом вместе со мной. Дверь квартиры Тодда была заперта. После нескольких безрезультатных окриков мы взломали её. Электрические лампы ярко сияли…

Какие космические мерзости могут быть вызваны к чудовищной жизни вековыми заклинаниями и звуками — это вопрос, о котором я не смею размышлять, ибо у меня есть ужасное ощущение, что когда звенели колокола Сан-Хавьера, пришла в действие неземная и страшная цепь последствий; и я также верю, что звон этих дьявольских колоколов произвёл больший эффект, чем мы тогда думали.

Древнее зло, когда оно пробуждается к жизни, не может так же легко вернуться в своё спящее состояние, и я ощущаю странный ужас от того, что может произойти при следующем затмении солнца. Каким-то образом слова адской «Книги Иода» продолжают приходить мне на ум: «Но Его можно призвать на поверхность земли раньше Его времени», «Он приносит тьму», «Вся жизнь, все звуки, всё движение уходит при Его появлении»… и, что хуже всего, эта ужасная многозначительная фраза: «Иногда Он приходит во время затмения».

Я не знаю, что тогда произошло в квартире Тодда. Телефонная трубка свисала со стены, а рядом с распростёртым телом моего друга лежал пистолет. Но не алое пятно на левой стороне его халата приковало к себе мой испуганный взгляд, а дыры, пустые глазницы на искажённом лице, которые невидяще уставились вверх… и покрытые алой кровью окоченевшие пальцы Артура Тодда!

Перевод: А. Черепанов

Апрель, 2018

Генри Каттнер

ЛЯГУШКА

Генри Каттнер, «The Frog», 1939. Рассказ в жанре «Лавкрафтовский хоррор», но не «Мифы Ктулху» (так решили эксперты с сайта «Лаборатория фантастики»).

Источник текста:

Сборник «The Book of Iod. The Eater of Souls & Other Tales» (1995)

Предисловие Роберта М. Прайса

Каттнер сочинил этот рассказ задолго до того, как он был опубликован. Тремя годами ранее Лавкрафт написал ему:

«Ваше упоминание о „Лягушке“ сильно заинтересовало меня, так как она похожа на мой любимый жанр рассказов. Если (редактор „Weird Tales“ Фарнсворт) Райт отвергнет „Лягушку“, я верю, что вы позволите мне посмотреть на рукопись, так как я не хочу пропустить такую вещь! Атмосфера преследования во сне безусловно идеально подходит для этого». (18 Мая, 1936).

Райт, должно быть, отверг «Лягушку», как и предсказывал ГФЛ, и это произошло за три года до того, как рассказ появился на страницах журнала, конкурирующего с «Weird Tales». Возможно, что Райт счёл «Лягушку» слишком похожей на «Ужас в Салеме»; если так, то он был прав.

Обратите внимание, что здесь Каттнер вводит своё собственное жуткое место действия — Монкс Холлоу[2], название, вызывающее воспоминания о тайных ночных ритуалах, практикуемых монахами-вероотступниками и дьяволопоклонниками. Таких монахов мы ассоциируем с «Эксхэм Праэри» Лавкрафта («Крысы в стенах») и братством в рассказе «Пир в аббатстве» Роберта Блоха[3].

Первая публикация: «Strange Stories», Февраль, 1939.

* * *

Норман Хартли мало что знал про тёмные легенды, повествующие о Монкс Холлоу, а беспокоился о них ещё меньше. Скрытая в уединённой долине посреди восточных холмов, древняя деревня[4] пребывала в сонливом состоянии на протяжении многих поколений, а причудливый и неприятно жуткий фольклор возник из историй, которые старики шептали о тех днях, когда ведьмы совершали отвратительное колдовство в гниющем Северном Болоте, районе, которого всё ещё избегали местные жители.

Старожилы говорили, что когда-то давно в этом застойном болоте обитали чудовищные твари, и у индейцев были все основания называть его Запретным Местом. Времена ведьм прошли, их ужасные книги были преданы огню, а их странные приспособления — уничтожены.

Но тёмные знания тайно передавались через поколения, и всё ещё были те, кто мог вспомнить ночь, когда, услышав мучительные вопли, люди ворвались в старый дом полоумной Бетси Кодман и обнаружили, что её дрожащее тело свисает в ведьминой колыбели.[5]

Тем не менее, Норман Хартли видел в Монкс Холлоу только тихую, уединённую, маленькую деревню, где он мог найти неприкосновенность частной жизни, что было невозможно в Нью-Йорке. Общительные друзья постоянно врывались в его мастерскую, и вместо того, чтобы работать над своими холстами, Хартли оказывался в ночных клубах.

Всё это мешало его работе. Хартли арендовал древний дом с мансардной крышей, в двух милях от деревни. Он чувствовал, что здесь можно вернуть себе вдохновение, которое сделало знаменитыми его картины.

* * *

Но Ведьмин Камень беспокоил его.

Это был грубо обточенный блок из серого камня, около трёх футов в высоту и площадью два квадратных фута[6], который стоял в цветочном саду позади дома. Артистичная натура Хартли возмущалась каждый раз, когда он видел из окна этот камень.

Добсон, смотритель дома, пытался с помощью цветов скрыть камень из виду; он насадил вокруг него ползучие растения, но земля была, по-видимому, бесплодной. Имелся небольшой участок голой коричневой почвы вокруг Ведьминого Камня, где ничего не росло — даже сорняки.

Добсон, который был суеверным дураком, сказал, что это из-за Персис Уинторп.

Независимо от того, лежала ли Персис Уинтроп захороненной под камнем или нет, факт оставался фактом — этот каменный блок выглядел как бельмо в глазу. Случайный взгляд на жизнерадостные цветы в саду неумолимо притягивался к маленькой бесплодной поляне, на которой стоял камень. Хартли, для которого красота была почти религией, замечал, что испытывает раздражение, когда его взгляд останавливается на этом сером блоке. Наконец, он велел Добсону переместить камень в другое место. Старый смотритель, смуглое лицо которого, кажется, сморщилось от мрачного предчувствия, шаркнул своей деревянной ногой по полу и стал возражать.

— Камень не наносит никакого вреда, — заявил он, отводя от Хартли свои водянистые голубые глаза. — Кроме того, это в своём роде ориентир.

— Послушайте, — сказал Хартли, раздражаясь без причины. — Если я арендовал этот дом, у меня есть право переместить этот камень в сторону, если он мне не нравится. А мне он не нравится — он похож на большое уродливое пятно зелёного цвета на закате. Камень нарушает симметрию сада. Звучит так, словно вы боитесь прикоснуться к нему.

Утончённое, ухоженное лицо Хартли покраснело. Он фыркнул, но смотритель продолжил серьёзным тоном.

— Я помню, как он сказал мне однажды, что старая Персис прокляла Монкс Холлоу, когда они бросили её в пруд. И они не могли утопить ни её саму, ни её отца, который однажды ночью вышел из Северного Болота…

— О, ради бога, — сказал Хартли с отвращением. — Итак, если сдвинуть камень с места, она выскочит, да?

У Добсона перехватило дыхание.

— Вам не следует так говорить, мистер Хартли. Персис Уинторп была ведьмой. Все это знают. Когда она жила здесь, в этом доме случались ужасные вещи.

Хартли отвернулся от старика. Они стояли в саду, и художник отошёл в сторону, чтобы осмотреть камень.

На нём имелись любопытные знаки, казалось, вырезанные неопытными руками. Грубые символы имели смутное сходство с арабским языком, но Хартли не мог ничего прочесть. Он услышал, как Добсон встал рядом с ним.

— Он сказал… мой дед…, что, когда они топили ведьму, им пришлось увести всех женщин прочь. Она вышла из воды, вся зелёная, покрытая слизью, её огромный рот квакал заклинаниями. Никто не знал, к каким языческим богам она обращалась…

Хартли быстро поднял голову, услышав звук мотора. Из-за поворота дороги выскочил грузовик. Хартли взглянул на Ведьмин Камень, а затем, приняв какое-то решение, поспешно бросился к дороге. Позади себя он услышал, как Добсон пробормотал что-то непонятное про таинственного отца Персис Уинторп.

Грузовик был нагружен гравием. Художник заметил это, когда на его размахивание руками грузовик остановился. Хартли запрыгнул на подножку.

— Интересно, сделаете ли вы для меня небольшую работу? — обратился он двум мужчинам в кабине. — Я хочу сдвинуть здоровенный камень в своём саду, но в одиночку мне не справиться, он слишком тяжёлый. Это займёт всего минуту.

Хартли вытащил свой бумажник.

Водитель, небритый ирландец с бычьей шеей, вопросительно посмотрел на своего напарника, они обменялись взглядами, а затем водитель ухмыльнулся Хартли.

— Конечно, приятель. Рады помочь.

— Отлично, — ответил Хартли и, добавил самому себе, — мы можем сбросить его в кусты, подальше от глаз.

* * *

Вечером Хартли долго стоял у окна и хмурился. Луна поднималась за холмами, но сад все ещё пребывал в тени. Каким-то образом у Хартли создалось впечатление, что нечто движется в этом мрачном, чёрном море мрака. Сверчки монотонно и пронзительно стрекотали, и он чувствовал беспричинную нервозность. С первого этажа дома доносились стуки и шарканье, это Добсон хозяйничал на кухне.

Смотрителю следовало что-то сделать с этим бесплодным пятном в саду. Теперь стало ещё более заметно, что камень был удалён со своего места, и Хартли воображал, что даже во мраке он видит на месте Ведьминого Камня ещё более глубокую тень.

Что там гласила старая легенда? Добсон истерически пересказывал её, когда водители грузовика поднимали камень. Он умолял их заменить этот камень любым другим и упрашивал Хартли отказаться от своего намерения. Легенда в изложении Добсона была полна чудовищных намёков на непонятные дела, которые Персис Уинторп вела с аномальными существами, обитавшими в Северном Болоте, и, в частности, об её отношениях с батрахоиднымб созданием, её предком — демоном, которому индейцы поклонялись давным-давно.

Жители деревни не могли убить её, но существовали заклинания, способные свести на нет всю её злую магию, а также слова силы, чтобы удержать её в могиле, — такие же слова, что вырезаны на Ведьмином Камне. Лицо смотрителя превратилось в коричневую, морщинистую маску, когда он выражал свой протест.

В Монкс Холлоу говорили — и голос Добсона превратился в дрожащий шёпот — что в могиле Персис стала больше походить на своего неизвестного отца. И теперь, когда Хартли убирал Ведьмин Камень…

Хартли закурил сигарету, хмуро вглядываясь в загадочный мрак сада. Либо Добсон был психически неуравновешен, либо имелась какая-то логическая причина его интереса к этому конкретному участку посреди сада. Возможно…

В голове Хартли промелькнула мысль, и он внезапно усмехнулся. Конечно! Он должен был догадаться! Добсон, вероятно, скупердяй; действительно, Хартли уже не раз видел, как смотритель прибедняется, и скорей всего под Ведьминым Камнем он прятал свои богатства.

Разве есть ещё более логичное место для сокрытия сокровищ, кроме злополучной могилы старой ведьмы, которую избегают суеверные деревенские жители?

Что ж, могила хорошо служила старику, недоброжелательно подумал Хартли. Он пытался напугать своего жильца небылицами о ведьме, которая, как предполагалось, ещё жива…

С возгласом удивления Хартли наклонился вперёд, выглядывая из окна. В саду что-то двигалось — более тёмная тень, чем окружающий мрак. Хартли не мог разглядеть её форму, но, казалось, она движется очень медленно по направлению к дому.

Внезапно он понял, что от Добсона внизу не слышно ни звука. Деревянная нога больше не стучала по полу кухни. Осознав это, Хартли ухмыльнулся, наполовину высунулся из окна и крикнул смотрителя по имени. Боже мой! Неужели этот старик думал, что Хартли пытается украсть его гроши?

Хартли говорил себе, что Добсон стар, капризен, но тем не менее он почувствовал небольшой всплеск раздражения.

Чёрная тень приближалась к дому. Хартли напряг глаза, но смог различить лишь смутные, странно приземистые очертания. На мгновение он задумался, не ползёт ли Добсон на четвереньках, будучи в каком-то приступе безумия.

Тень быстро юркнула к дому, и подоконник мешал разглядеть её дальнейшие действия. Хартли пожал плечами, затушил сигарету и вернулся к книге, которую читал.

Подсознательно он, должно быть, ждал каких-то звуков, потому что, когда послышался стук, он вздрогнул, чуть не выронив книгу. Кто-то стучал чугунным кольцом на входной двери.

* * *

Хартли ждал. Звук не повторился, но через какое-то время он услышал вороватое шарканье внизу, а также постукивание деревянной ноги Добсона.

Хартли забыл о своей книге, лежащей на коленях. До его настороженных ушей донеслись царапающие звуки, а затем звон разбитого стекла и слабый шорох.

Хартли вскочил на ноги. Даже если бы Добсон нечаянно запер входную дверь, то разве, постучавшись, он стал бы разбивать окно, чтобы вернуться в дом? Хартли никак не мог представить себе ревматичного, искалеченного Добсона, пытающегося влезть в окно. Кроме того, он уже слышал шаги Добсона в доме.

Действительно ли сам смотритель был той чёрной тенью в саду? Может, это был какой-то вор, желающий пробраться внутрь? Два водителя грузовика жадно смотрели на толстый бумажник Хартли, когда он расплачивался с ними…

Затем внезапно на нижнем этаже раздался пронзительный крик ужаса, наполнивший эхом весь дом. Хартли выругался и метнулся к двери. Когда он открыл её, то услышал поспешные шаги, определённо Добсона, потому что постукивание деревянной ноги было отчётливо слышно.

Но загадочный царапающий звук смешивался с его шагами, как будто когти собаки скреблись по полу. Хартли услышал, как открылась задняя дверь; шаги и царапание прекратились.

Он тремя прыжками преодолел лестницу.

Когда он ворвался на кухню, крики снова начались, а затем резко прекратились. Сквозь открытый дверной проём, который вёл в сад, доносилось слабое бульканье. Хартли поколебался мгновенье, затем схватил со стола тяжёлый разделочный нож и тихо шагнул в ночь.

Луна поднялась выше, и в её неверном свете сад выглядел призрачным, неземным, за исключением того места, где свет из дверного проёма выходил узкой жёлтой полосой. Хартли ощутил прохладный ночной воздух на своём лице. Слева от него, в направлении бесплодной полянки, где стоял Ведьмин Камень, раздался слабый шорох.

Хартли тихо отступил в сторону, в его душе нарастали смутные опасения. Его захлестнули воспоминания о предупреждении Добсона, о зловещей настойчивости смотрителя в том, что старая ведьма никогда не умирала, она ждёт в своей могиле, когда кто-нибудь сдвинет камень, который держит её в оковах.

«Добсон», тихо позвал он, и снова: «Добсон!»

Что-то двигалось к Хартли, очень тихо, очень незаметно.

В лунном свете проявилось бугорчатое пятно тени, которое вытягивалось вперёд. Оно было слишком громоздким для человека; кроме того, люди не издают резких свистящих звуков, когда они дышат, и их спины не жирные, зелёные и слизистые…

Милостивый Бог! Что это было за существо — кошмарное отродье древнего ужаса, которое выпрыгнуло на Хартли из тьмы? Какое кощунственное создание было захоронено под Ведьминым Камнем, и какие тёмные силы художник неосознанно выпустил на свободу?

Они сказали, что в могиле она стала больше походить на своего неизвестного отца.

Хартли попятился назад к дому, безумный ужас сражался в его сознании с рациональными верованиями всей жизни. Такое чудовище не могло существовать, но оно существовало! Оно приближалось к нему большими прыжками, уродливая тень, тускло блестевшая в лунном свете. Его стремительное движение несло в себе ужасную угрозу.

Хартли слишком долго стоял на месте. Существо уже было готово напасть на Хартли, когда он, наконец, повернулся, чтобы убежать. Ноги у него подкосились, и на один страшный миг Хартли показалось, что они его подведут, и он беспомощно рухнет на землю под натиском твари. Он проковылял несколько шагов, слыша слюнявое дыхание почти у самой своей шеи, затем собрал силы и побежал вдоль стены дома.

Тварь последовала за ним. Хартли обогнул угол дома и направился к дороге. Достигнув её, он быстро оглянулся, и ледяные пальцы ужаса сжали его сердце. Существо всё ещё преследовало его.

Монкс Холлоу! При этой мысли он повернул в другую сторону и побежал по дороге к деревне, всё ещё держа в руке разделочный нож. Хартли забыл о нём, но теперь, опустив взгляд, он сжал оружие и немного ускорил бег. Если бы он мог добраться до деревни…

* * *

Она была в двух милях отсюда — две бесконечные мили пустынной, мало используемой дороги, на которой имелось очень мало шансов встретить автомобиль. Мало кто из водителей выбирал эту дорогу; она была в колдобинах и давно не ремонтировалась; новая государственная трасса была более прямой.

Но трасса лежала за хребтом, и Хартли знал, что у него не будет шансов спастись на скалистом или неровном грунте. Даже на дороге ему приходилось внимательно следить за тёмными тенями, которые предвещали ямы и колдобины на её поверхности. За его спиной что-то прыгало, издавая хриплое, тяжёлое дыхание.

Ночь была холодной, но пот стекал огромными каплями с лица Хартли. Его рубашка также намокла. Халат мешал бежать, и Хартли выскользнул из него. Позади раздался резкий, невнятный крик. Существо недолго раздирало халат, а затем ритмичный топот его ног возобновился.

«Когда они топили ведьму, им пришлось увести всех женщин прочь… Она вышла из воды вся зелёная и покрытая слизью…»

Хартли стиснул зубы и сдержал порыв закричать от ужаса. Глухой топот и хриплое дыхание приближались к нему сзади. Существо почти настигло его!

Если бы он мог добраться до деревни! Он увеличил свой темп, напрягаясь, пока кровь не застучала в висках. Но все усилия были бесполезны. Существо позади него бежало с такой же скоростью; топот становился всё громче. Один раз Хартли показалось, что он почувствовал мерзкое, горячее дыхание существа на своей шее. В его груди пылало пламя; острая агония обжигала лёгкие; дыхание участилось до предела.

Одна нога попала в рытвину, и Хартли чуть не упал. С мучительным усилием он восстановил равновесие и помчался дальше.

Но звуки преследования становились громче, ужасно громче. Хартли задавался вопросом, сможет ли он ускользнуть от твари, если неожиданно прыгнет в заросли, расположенные вдоль дороги — чёрные пятна в лунном свете. Нет — существо было слишком близко. Хартли боролся за дыхание с открытым ртом.

Затем он увидел свет. Жёлтые квадраты, которые были окнами в прямоугольном чёрном пятне, но далеко, очень далеко. Нет, в темноте Хартли недооценил расстояние, дом находился не в пятидесяти футах. Дом внезапно предстал перед ним.

Хартли хрипло закричал, подбежав к крыльцу.

Но прежде чем Хартли добрался до него, он почувствовал тяжесть на спине, прижавшую его к земле; огромные когти рвали его рубашку, царапая его кожу острыми как иглы когтями. Его глаза и рот забились грязью, но он осознал, что всё ещё сжимает разделочный нож.

Каким-то образом ему удалось вывернуть руку с ножом, и ударить им вслепую над своим плечом. Слюнявое, резкое дыхание сменилось ужасным квакающим криком, а затем нож был вырван из руки Хартли. Он отчаянно пытался освободиться, но огромный вес прижал его к земле.

Растерянный крик достиг его ушей. Хартли услышал хруст быстрых шагов и грохот ружья. Внезапно тяжесть ушла с его спины; он услышал, как что-то умчалось во тьму, когда он перевернулся, соскабливая землю, которая покрыла его лицо. Протерев глаза, Хартли увидел бледное лицо мужчины, смотрящего на него; это был человек в пыльном комбинезоне, который держал в своих дрожащих руках старомодный мушкет.

Хартли неожиданно зарыдал.

Другой мужчина всматривался в тени, оглядываясь на Хартли с широко раскрытыми глазами.

— Ч… что это было? — спросил он дрожащим голосом. — Во имя Бога, что это было?

* * *

Анам Пикеринг, чья крошечная ферма лежала на окраине Монкс Холлоу, проснулся, когда всё началось. Он сел в постели, нащупывая на прикроватном столике свои очки, его измятое лицо приняло озадаченное выражение. Что его разбудило? Какой-то необычный шум. Вот он снова появился — тихое царапанье под окном. Фермер, застигнутый врасплох, вздрогнул, и очки упали на ковер.

— Кто там? — резко крикнул он. Ответа не было, но царапающий звук повторился. Появился ещё один звук — тяжёлое, учащённое дыхание. Внезапно испугавшись, Анам крикнул: — Марта! Марта, это ты?

В соседней комнате заскрипела кровать.

— Анам? — отозвался тонкий голос. — Что случилось?

Анам быстро встал с постели и опустился на колени рядом с кроватью, пытаясь нащупать свои очки. Внезапно стекло в окне разбилось, и у Анама перехватило дыхание.

Он поднял глаза, но из-за близорукости смог разглядеть только туманный прямоугольник — окно, в котором маячила непонятная чёрная масса. Коварный запах достиг ноздрей Анама, его ревматические конечности отозвались острой болью.

Он услышал топот ног и голос сестры.

— Анам? Что… — голос прервался, и наступила пауза, ужасная по своей сути. Затем, видя, как незваный гость пролазит в окно и хрипит, женщина пронзительно закричала от ужаса.

Анам издал слабый стон недоумения, замешкавшись на месте и слепо вглядываясь в окружающую темноту. Он сделал робкий шаг и, наткнувшись на кровать, упал на неё. Он скорее почувствовал, чем увидел, как что-то огромное, чёрное и бесформенное перепрыгнуло через него, и тяжёлый удар потряс хлипкий маленький, фермерский дом.

Марта перестала кричать. Она издавала скрипучий, горловой хрип, как будто пыталась зарыдать и не могла.

— Марта! — закричал Анам. — Марта! Ради бога!

Произошло быстрое движение и странно низкий крик женщины, как будто приглушённый намордником. Затем единственным звуком в комнате осталось хриплое, жадное дыхание, и вскоре, когда Анам лежал на кровати почти в обмороке, раздался ещё один чудовищный звук, вызывающий в разуме человека безумные мысли — тихое раздирание плоти на куски острыми когтями.

* * *

Анам со стоном поднялся на ноги. Когда он медленно двинулся по комнате, он повторял имя Марты, и его голова качалась из стороны в сторону, пока своим слабым зрением он пытался пронзить загадочный мрак. Звук разрывания плоти внезапно прекратился.

Анам продолжил идти. Грубая ткань ковра поцарапала его босые ноги, и он задрожал. Всё ещё шепча имя Марты, он почувствовал перед собой чёрную массу…

Фермер коснулся чего-то холодного, слизистого, вызывающего отвратительное ощущение упитанности. Он услышал страшный гортанный рёв свирепого зверя, что-то быстро зашевелилось в темноте, и смерть забрала Анама Пикеринга.

* * *

Таким образом ужас пришёл в Монкс Холлоу. Подобно грязному дыханию разложения от многих поколений упадка, в котором пребывал город ведьм, миазматический выдох из могилы Персис Уинторп висел над деревней, словно зловещая пелена.

Когда Хартли в сопровождении дюжины деревенских жителей утром вернулся в свой дом, он обнаружил, что цветочный сад вытоптан и разрушен. Бесплодное пятно в центре сада уступило место глубокой яме. И кто-то, словно насмехаясь, оставил в яме шокирующую массу — изуродованный и частично обглоданный труп старого Добсона, опознать которого удалось только по обломкам его деревянной ноги.

Останки лежали в зловонной луже густой зеленоватой слизи, и, хотя никто не хотел подходить близко к этой ужасной яме, следы разгрызания жертвы были слишком очевидны.

Хартли немного оправился от пережитого накануне вечером. Часы кошмарных догадок провели его через невероятные лабиринты фантазий к одному неизбежному выводу, упрямому убеждению, что этот ужас имел какое-то логическое, естественное объяснение.

Он цеплялся за эту точку зрения несмотря на то, что своими глазами видел той ночью существо, которое подкрадывалось к нему в саду при свете луны. Жители деревни не могли знать, что Хартли не посмел принять чудовищные теории, которые они выдвигали во время похода к дому ведьмы, и что Хартли придерживался своего скептицизма как последнего оплота для сохранения здравомыслия.

«Я не смею верить», отчаянно твердил себе художник.

— Такие существа невозможны. Какой-то вид животного, — настаивал он в ответ на комментарий Байрема Лиггетта, коренастого фермера с загоревшим лицом, который спас его. — Я уверен в этом. Некоторые плотоядные животные…

Лиггетт неодобрительно покачал головой. Его ружьё было наготове, а сам он внимательно вглядывался в окружающие кустарники. Все остальные мужчины тоже были вооружены.

— Нет, сэр, — твёрдо сказал фермер. — Не забывайте, я видел его. Это существо не было похоже ни на одно божье творение. Это была… она… Она выбралась из могилы.

Невольно вся группа отпрянула от погребальной ямы.

— Хорошо, а если… это какой-то гибрид? — продолжал настаивать Хартли. — Какой-то уродец. Продукт соединения двух разных видов животных. Это возможно. Это просто опасное дикое животное необычного вида, оно должно им быть!

Лиггетт странно посмотрел на художника и собрался было что?то сказать, но его прервало внезапное появление мальчишки с побелевшим лицом, который бежал к ним, задыхаясь.

У Хартли появилось предчувствие беды.

— Что случилось? — рявкнул фермер, а мальчишка пытался отдышаться, пока не смог заговорить связно.

— Старый Анам… и мисс Пикеринг, — выдохнул он наконец. — Что-то убило их! Их разорвали на куски… Я видел…

При этом воспоминании мальчишка вздрогнул и заплакал от ужаса.

Лица мужчин побледнели, они посмотрели друг на друга и стали что-то бормотать всё громче и громче. Лиггет поднял руки и успокоил их. На его смуглом лице выступило несколько капелек пота.

— Мы должны вернуться в деревню, — заявил он напряжённым голосом. — И как можно скорее. Наши — женщины и дети…

Тут фермеру в голову пришла какая-то мысль и он снова повернулся к мальчишке.

— Джим, — резко спросил он. — Ты заметил… какие-нибудь следы в доме Анама?

Мальчишка подавил свои всхлипывания.

— Там… Да, заметил. Очень большие следы, похожие на лягушачьи, только размером с мою голову. Они…

Жёсткий, настойчивый голос Лиггетта прервал его.

— Назад в деревню, все. Быстро! Соберите женщин и детей в дома и никуда не выпускайте.

По его команде группа рассеялась, и все мужчины поспешно ушли, на месте остались только Лиггетт и Хартли. Побледневший художник уставился на фермера.

— Конечно, это… в этом нет нужды, — сказал он. — Несколько человек… с оружием…

— Ты чёртов дурак! — грубо огрызнулся Лиггетт, сдерживая гнев. — Сдвинуть Ведьмин Камень! Кто вообще позволил тебе поселиться в этом доме! О, вы, горожане считаете себя умными, рассуждая об уродцах и гибридах, но что вы знаете о происходившем в Монкс Холлоу сотни лет назад?

Я слышал о тех временах, когда дьяволы, такие как Персис Уинторп читали здесь свои заклинания из языческих книг, и я слышал истории об ужасных тварях, которые когда-то жили в Северном Болоте. Ты нанёс достаточно вреда. Тебе лучше пойти со мной, тебе нельзя оставаться здесь. Никто не в безопасности, пока мы не сделаем что-то с…. этим!

Хартли не ответил, но молча пошел вслед за Лиггеттом.

Они шли мимо спешащих в деревню мужчин, сгорбленных, ковыляющих стариков, бросавших на фермера и художника испуганные взгляды; они шли мимо женщин с широко раскрытыми глазами, и детей, которых те прижимали к себе. Несколько автомобилей медленно проехали мимо них, а также несколько старомодных повозок. Время от времени Хартли слышал тихое перешёптывание, и когда они с фермером приближались к деревне, количество беглецов увеличивалось, а шёпот рос и разливался в низкие, наполненные ужасом бормотания, которые стучали в ушах Хартли, словно обречённый грохот большого барабана.

«Лягушка! Лягушка!»

Наступила ночь. Деревня Монкс Холлоу дремала под лунным светом. Несколько мрачных вооружённых мужчин патрулировали улицы. Двери гаража оставили открытыми, чтобы машины были готовы выехать, как только кто-то позвонит и попросит о помощи. Никто не хотел повторения трагедии, подобной вчерашней.

В два часа ночи бешеный звонок телефона вырвал Лиггетта из беспокойного сна. Это был собственник автозаправочной станции на шоссе в нескольких милях от деревни. Он кричал в трубку, что нечто напало на него. Он заперся на станции, но её стеклянные стены мало защищали от твари, которая подползает всё ближе и ближе.

Но помощь пришла слишком поздно. Станция горела адским пламенем, которое питалось подземными резервуарами с бензином, и люди видели только проблеск огромной бесформенной твари, которая выпрыгнула из огня, и убежала, очевидно, невредимой под градом поспешных пуль, которые приветствовали её появление.

Но владелец станции, по крайней мере, умер чистой смертью; он был кремирован, потому что некоторые из его костей позже были найдены среди руин, и на них не было никаких следов от зубов.

И в ту же ночь Хартли обнаружил чудовищные следы под окном комнаты в доме Лиггетта, где его поселили. Когда он показал их Лиггетту, фермер уставился на него с любопытным светом в глазах, но ничего не сказал.

* * *

На следующую ночь произошло новое нападение. Хартли выбежал из своей спальни и как раз вовремя захлопнул дверь, чтобы спастись от твари, которая раздирала тонкую панель, рыча и пуская слюни. Но до того, как Хартли и пробудившийся Лиггетт смогли схватить оружие, тварь испугалась и убежала через разбитое окно.

Её следы вели к участку густого кустарника неподалёку от дома, но идти в ту сторону ночью было самоубийством. Лиггетт полчаса звонил по телефону, призывая жителей деревни собраться возле его дома на рассвете, чтобы начать погоню. Затем, неспособные уснуть, двое мужчин вернулись в спальню Хартли и проговорили до рассвета.

— Она отметила тебя, — сказал Лиггетт. — Она преследует тебя, как я и думал. Есть одна мысль…

Он задумался, почёсывая щетину на подбородке.

— Думаю, мы можем заманить эту тварь в ловушку.

Хартли понял намёк.

— Использовать меня как приманку? Нет!

— А что ещё мы можем сделать? Мы пытались отследить её, но она прячется на Северном Болоте днём. Это единственный способ, если ты не хочешь, чтобы она убила ещё больше людей. Мы не можем всё время держать детей дома, Хартли.

— Национальная гвардия, — начал художник, но Лиггетт прервал его.

— Как они могут поймать её на болоте? Если бы эту тварь можно было поймать обычным способом, мы бы это сделали. Мы выследим её на рассвете, но в этом не будет особой пользы. Разве ты не видишь, что каждая минута на счету? Даже сейчас, пока мы тут болтаем, она может кого-то потрошить. Не забывай…

Фермер замолчал, глядя на Хартли.

— Я знаю. Вы думаете, что это началось из-за меня. Но… Боже! Я говорил себе снова и снова, что это существо — урод, какой-то адский результат неестественного спаривания. Но…

— Но теперь ты знаешь, что это не так, — тихо сказал Лиггетт. — Ты знаешь, что это такое.

— Нет, — Хартли тупо покачал головой. — Не может….

Он застыл, уставившись на лицо Лиггетта. Фермер всматривался куда-то за плечо Хартли с недоверчивым ужасом в глазах. Он издал предупреждающий, испуганный крик, и Хартли резко обернулся. Художник мельком увидел блестящее уродливое лицо, торчащее из окна; ужасную маску, которая не была ни батрахоидной[7], ни человеческой, но чудовищно напоминала и то, и другое. Большой щелевидный рот беспорядочно двигался, и жёлтые, остекленевшие глаза смотрели на Хартли. С удушающим запахом разложения существо пролезло в комнату. Раздался выстрел из ружья Лиггетта.

Тварь словно перевернулась в воздухе, и фермер упал на пол под её тяжестью. Раздался агонизирующий крик, который резко прервался. Монстр, пригнувшийся над телом Лиггетта, поднял морду, покрытую свежей кровью, и издал глубокий горловой звук, ужасно напоминающий хихиканье. Ослабевший и трясущийся Хартли нащупал дверную ручку под своим пальцами и выскочил из комнаты, когда тварь вскочила с места.

Он успел вовремя захлопнуть дверь, но её панели стали раскалываться от страшных ударов. Хартли бежал по коридору, когда тварь окончательно выломала дверь.

Оказавшись на улице, он на мгновение остановился, нерешительно оглядываясь по сторонам. В холодной серости, которая предшествовала рассвету, Хартли увидел ближайший дом, возможно, в двухстах футах от него, но, когда он побежал к нему, существо оказалось в его поле зрения, — оно двигалось наперехват. По всей видимости, оно выбралось через то же окно, через которое пробралось в комнату.

Хартли вдруг вспомнил про свой пистолет и, вытащив его из кармана, выстрелил в существо в упор, когда оно приблизилось. Послышалось яростное кваканье, и щелевидный рот пугающе раскрылся; ручеёк отвратительной чёрной сукровицы начал медленно сочиться из раны на раздутом горле твари.

Но она не остановила своего движения, и Хартли, понимая, что существо таких чудовищных размеров должно обладать огромной жизненной силой, повернулся, чтобы убежать. Тварь оказалась между ним и деревней, и, как бы понимая своё преимущество, держалась на этой линии, не давая Хартли возможности вернуться назад. В голове художника промелькнула мысль: монстр пас его, как пастух — овец!

Он услышал скрип окна, затем крик. Затем Хартли бежал, спасая свою жизнь, обратно по той же дороге, по которой он мчался в первую ночь ужаса.

Заметив ответвление — проделанную телегами колею, расположенную под прямым углом к дороге, он свернул в ту сторону. Его единственная надежда заключалась в том, чтобы как-то вернуться в деревню. За ним следовало хриплое прерывистое дыхание и ритмичный топот, которые означали беспощадную погоню.

Полуобернувшись, он выстрелил в монстра, но свет в утреннем тумане был обманчив, и Хартли промахнулся. Он не осмелился более тратить патроны.

Существо действительно пасло его! Дважды он видел тропинки, ведущие обратно в деревню, и каждый раз преследующее его чудовище преграждало беглецу путь, двигаясь большими прыжками справа от человека, пока тропинки не исчезали из виду. Вскоре поля стали ещё более дикими, а буйная трава приобрела нездоровый зелёный оттенок. У Хартли возникла мысль залезть на дерево, но все деревья росли далеко от дороги, а преследователь был слишком близко. Вдруг Хартли в ужасе осознал, что перед ним находится Северное Болото — та самая злополучная трясина, которая являлась центром всех страшных легенд.

Горный хребет на востоке вырисовывался в бледно-сером тумане. Издалека до Хартли донёсся звук, который пробудил в нём трепет надежды. Звук автомобильного мотора — нет, двух! Он вспомнил крик соседа, когда бежал из дома Лиггетта. Тот, должно быть, отправился за помощью, разбудил деревню. Но рычащее дыхание было ужасно близко.

Один раз чудовище остановилось; оглянувшись, Хартли увидел, как оно яростно царапает своё израненное горло. Должно быть, пуля ослабила его силы, иначе Хартли уже пал бы разодранным когтями этой твари. Он поднял пистолет, но существо, как бы осознавая намерения Хартли, двинулось вперёд, и Хартли пришлось вновь ускориться, чтобы тварь не догнала его одним большим прыжком. В застывшей утренней тишине звук моторов становился всё громче.

Тропинка вела через болото. Она заросла сорняками, превратившись в кочки и ямы, а местами и вовсе сужалась до узкой полоски среди тины. Со всех сторон раскинулась пышная болотная зелень с редкими открытыми участками отталкивающе чёрной воды. Странная тишина стояла на болоте, полное отсутствие движения. Никакой ветерок не колыхал верхушки травы, а на воде не было даже ряби. Звуки преследования и рёв моторов казались нелепым вторжением в эту землю смертельной тишины.

Конец пришёл внезапно, без предупреждения. Зелёная слизь покрыла тропинку на расстоянии дюжины ярдов[8]; Хартли плескался в ледяной воде, и его нога неожиданно провалилась в какую-то дыру. Он упал, подвернув лодыжку. Даже падая, он отчаянно откинулся в сторону, почувствовав порыв ветра — это монстр прыгнул на художника.

Руки Хартли погрузились во что-то мягкое и липкое, что-то неутомимо всасывало их в себя. Дико вскрикнув, он вырвал их из густой жижи, и переполз на более твёрдую почву. Он услышал звук выстрела и, перевернувшись на спину, увидел над собой чудовищную маску ужаса. Звук моторов увеличился до рёва, и ободряющие возгласы донеслись до ушей Хартли.

Монстр заколебался, подался назад, и Хартли, вспомнив про своё оружие, вытащил его из-за пояса. Он выстрелил в монстра, и словно услышав его пистолет, из автомобилей ударил оружейный залп. Свинец засвистел над Хартли, и он почувствовал жгучую боль в плече.

* * *

Внезапно ему показалось, что монстр превратился в огромный пузырь, проколотый в дюжине мест; из него изливалась чёрная и тошнотворная жидкость. С хриплым задыхающимся криком существо дёрнулось в сторону, подпрыгнуло на одной лапе и упало в болото рядом с тропинкой. Затем оно быстро стало тонуть.

Болотная жижа охватила его. Огромная задняя часть твари, чёрная, блестящая и мускулистая исчезла почти сразу, а затем в трясину стал погружаться её раздутый живот прокажённо-белого цвета. Испытывающий тошноту и головокружение Хартли почувствовал, как чьи-то руки подняли его на ноги, и услышал вопрошающие голоса, которые, казалось, шли с большого расстояния.

Но он смотрел только на предельный ужас, который погружался в трясину в дюжине ярдов от него, перепончатые лапы с когтями, что отчаянно молотили грязь, деформированную, отвратительную голову, которая раскачивалась в агонии из стороны в сторону. Из зияющего рта твари раздался пугающий крик, чудовищный рёв, который внезапно стал ужасно знакомым, отчётливым, глухим и гортанным: бешеный богохульный крик, такой, что мог изливаться с гниющего языка долгоживущего трупа.

Все мужчины отступили, побелев от отвращения, а Хартли упал на колени, застонав от ужаса, когда тварь, пасть которой наполовину наполнилась зыбучим песком, проревела:

— Ауррхх! — угх — вы — будьте вы прокляты! Будьте прокляты вы все!!! Пусть проклятие старой Персис Уинторп сгноит вашу плоть и отправит вас вниз к…

Звуки страшного голоса уступили место ужасному ворчанию, которое внезапно захлебнулось. В тине возникло движение; образовался большой пузырь, который тут же лопнул, и вековая тишина вновь воцарилась над Северным Болотом.

Перевод: А. Черепанов

Сентябрь, 2018

Мирл Прут

ДОМ ЧЕРВЯ

Мирл Прут. «The House of the Worm», 1933. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения», впервые опубликованный в журнале «Weird Tales» в 1933 году. Автор определённо читал Лавкрафта, так как использует его цитаты.

Впервые на русском языке.

Источник текста:

Антология «Tales of the Lovecraft Mythos» (1992), первая публикация — «Weird Tales», Октябрь, 1933.

Но что за образ, весь кровавый,

Меж мимами ползёт?

За сцену тянутся суставы,

Он движется вперёд,

Всё дальше, — дальше, — пожирая

Играющих, и вот

Театр рыдает, созерцая

В крови ужасный рот.

Эдгар Аллан По[9]

Часами сидел я за своим рабочим столом, тщетно пытаясь испытать и передать на бумаге ощущения преступника, ожидающего исполнения приговора в камере смертников. Вы знаете, как можно прилагать усилия для достижения желаемого эффекта долгие часы, даже дни, а затем почувствовать внезапный стремительный ритм и осознать, что ты нашёл этот эффект? Но очень часто, словно вмешивается сама Судьба, происходит так, что кто-то мешает, как будто нечто полностью перекрывает прямую и ясную дорогу, сияющую перед нашими глазами. Так было и со мной.

Едва я поднял руки над клавишами печатной машинки, как приятель, живший со мной в комнате, до этого долго и молча читавший журнал, произнёс достаточно тихо: «Эта луна — интересно, она на самом деле существует?»

Я резко обернулся. Фред стоял возле окна, глядя с мрачным вниманием в темноту.

Заинтригованный, я встал, подошёл к нему и последовал за его взглядом в ночь. Там была луна, уже немного прошедшая фазу полнолуния, но всё еще почти круглая, висящая как большой красный щит близко к верхушкам деревьев, достаточно реальная…

Что-то в странном поведении моего друга предотвратило раздражение, которое обычно возникало у меня, когда кто-то мешал мне работать.

— Почему ты так сказал? — спросил я после минутного колебания. Фред стыдливо засмеялся, частично оправдываясь. — Извини, что я говорил вслух, — сказал он. — Я думал только о причудливой теории, с которой столкнулся в рассказе.

— О луне?

— Нет. Просто обычная история о призраке, типа тех, которые ты пишешь. «В то время его звали Пан Бродяга, и его ничто не связывало с Луной». Фред снова посмотрел на красноватый шар, теперь освещающий бледным, разрежённым светом тёмную улицу внизу. Затем он сказал: — Знаешь, Арт, эта идея овладела мной; возможно, в конце концов, в этом что-то есть…

Странные теории всегда вызывали восхищение у Фреда, тогда как меня привлекала их романтика. И так, пока он обдумывал свою последнюю фантазию, я терпеливо ждал.

— Арт, — начал он, наконец, — ты веришь, что древняя история о мыслях становится реальностью? Я имею в виду мысли людей, имеющих физическое проявление.

Я на мгновение задумался, прежде чем позволить себе слегка засмеяться. — Однажды, — ответил я, — юноша сказал Карлайлу, что он решил принять материальный мир как реальность; на что старик ответил только: «Эгад, ты бы лучше!»… — Да, — продолжал я, — я часто сталкиваюсь с этой теорией, но…

— Ты упустил суть, — был быстрый ответ. — Принимая физический мир, что ты имеешь? Нечто, сотворённое Богом! И как мы узнаем, что всё творение прекратилось? Может, даже мы…

Фред отошёл к книжной полке и через мгновение вернулся, стирая пыль с толстой книги в кожаном переплёте.

— Впервые я столкнулся с этой идеей здесь, — сказал он, листая пожелтевшие страницы, — но только когда часть фантастической истории осела в моём уме, я всерьёз задумался над этим. Послушай:

— Библия говорит: «В начале Бог сотворил небо и землю». Из чего Он сотворил их? Очевидно, всё было сотворено из мысли, воображения, силы и воли, как тебе угодно. Но Библия далее гласит: «И так сотворил Бог человека по Своему образу». Не значит ли это, что человек обладает всеми качествами Всемогущего, только в меньшем масштабе? Конечно, тогда, если ум Бога в своём могуществе мог создать всю вселенную, то разум человека, сотворённый по образу Бога, и будучи Его аналогом на Земле, может делать тоже самое, но в бесконечно малой степени, создавать вещи по собственной воле.

Например, древних богов на заре мира. Кто может утверждать, что они не существовали в реальности, будучи созданы человеком? И если боги созданы, можем ли мы быть уверены в том, что они не превратятся в нечто, что будет тревожить и разрушать, выйдя из-под всякого контроля своих создателей? Если это правда, то единственный способ уничтожить таких богов — перестать в них верить. Таким образом древние боги умерли, когда вера людей повернулась к Христианству.

Фред помолчал немного, наблюдая как я стою на месте, размышляя. — Странно, откуда такие мысли могут приходить в голову людям, — сказал я. — Откуда нам знать, какие вещи реальны, а какие вымышлены? Я имею в виду, что расовые фантазии являются общими для всех нас. Думаю, я понял, что ты имел в виду, спрашивая: реальна ли луна.

— Но представь себе, — ответил мой приятель, — группу людей, культ, в котором все думают одинаково, поклоняются одной и той же воображаемой фигуре. Если они так глубоко и фанатично верят, может случиться что угодно. Физическое проявление, чуждое всем нам, неверующим…

Наш с Фредом спор продолжался в том же духе. И когда мы наконец-то уснули, луна, которая пробудила в нас такие мысли, висела почти в зените, посылая холодные лучи на мир твёрдой физической реальности.

На следующее утро мы оба проснулись рано — Фред вернулся к своей будничной работе в качестве банковского служащего, а я с опозданием усадил себя возле печатной машинки. Благодаря тому, что вчера вечером меня отвлекли от работы, я смог теперь почти без труда дописать надоевшую сцену, закончить рукопись, пересмотреть текст и после обеда отправил его почтой.

Когда вернулся мой друг, он говорил спокойно о нашей вчерашней беседе и даже признал, что рассматривает свою теорию как немного относящуюся к метафизике.

Однако, когда Фред предложил съездить на охоту, он уже не был таким спокойным. Фред был романтиком, а его работа в банке была тяжёлой и нудной, так что любой побег от неё был для него редким счастьем. Я тоже был свободен от работы и мой ум был чист, и я был вдвойне рад такой перспективе.

— Мне хотелось бы подстрелить несколько белок, — сказал я. — И я знаю хорошее место. Ты можешь поехать завтра?

— Да, завтра. Мой отпуск как раз начинается с завтрашнего дня, — ответил Фред. — Но я очень долго мечтал вернуться туда, где много раз бывал раньше. Это не очень далеко — всего лишь в ста милях отсюда, и… — он посмотрел на меня с сожалением, что расстроил мои планы, — в Таинственном Лесу гораздо больше белок, чем ты где-либо видел.

Итак, мы договорились.

Таинственный Лес — это аномалия. Имея три или четыре мили в ширину и около восьми миль в длину, этот лес занимает всю своеобразную долину, которая как бы раскалывает строгую топографию плато Озарк. Через долину не протекает ни одного ручья, нет ничего, чтобы соответствовать определению нормальной долины; она просто существует благодаря чистому физическому присутствию, оставляя все вопросы без ответа. Мрачные, покрытые деревьями горы окружают долину со всех сторон, как бы стремясь ввиду своей собственной прочности компенсировать это пятно мягкости и безмятежности. У этого места есть своя особенность: хотя горы здесь все обитаемы — не густо, конечно, а по необходимости — эта лесная долина, имея все признаки прекрасного плодородия, никогда не знала плуга; а высокий, гладкий лес из душистых дубов никогда не знал топора лесоруба.

Мне тоже был знаком Таинственный Лес; все считали его раем для охотников, и дважды, задолго до этого, я охотился там. Но это было так давно, что я почти забыл это место, и теперь был действительно благодарен, что мне снова напомнили о нём. Ибо, если в мире и есть такое место, где белки растут быстрее, чем их отстреливают, то это — Таинственный Лес.

Было уже около полудня, когда мы, наконец, одолели последнюю горную тропинку, и остановились на небольшой поляне. Крошечная лачуга с крышей из вагонки стояла, как украшение, рядом с дорогой, а за ней согбенная фигура в выцветшем комбинезоне рубила иссохшие стебли хлопка.

— Это, должно быть, старый Зик, — сообщил мой спутник; его глаза сияли даже от этого напоминания о детстве. — Привет! — крикнул он, ступая по земле.

Старый горец выпрямился и сморщил лицо, пытаясь распознать гостя. Он стоял так некоторое время, пока мой друг выспрашивал об охоте; затем глаза старика снова стали тусклыми. Он молча покачал головой.

— Теперь не охотятся, парни. Всё мертво. Таинственный Лес мёртв.

— Мёртв! — воскликнул я. — Не может быть! Почему он мёртв?

В тот момент я понял, что разговариваю невежливо. У горца нет никакой информации, чтобы сообщить её человеку, который много хочет знать, тем более чужаку, который выражает недоверие.

Старик вернулся к своей работе. — Сейчас не охотятся, — повторил он и яростно ударил стебель хлопка.

Старик так явно отмахнулся от нас, что мы не могли оставаться с ним дольше. — Старый Зик слишком долго жил один, — сказал Фред, когда мы отошли. — Все горцы рано или поздно становятся такими.

Но я видел, что путешествие Фреда было уже наполовину испорчено, и даже подумал, что он сердится на меня за то, что я так неудачно испортил его встречу со стариком. Тем не менее, он ничего не сказал, только отметил, что Таинственный Лес расположен в следующей долине.

Мы продолжали идти. Дорога некоторое время тянулась вдоль плоской вершины. А затем, когда мы начали спускаться по грубой тропинке, Таинственный Лес открылся перед нашим взором, одетый так, каким я никогда раньше его не видел. Яркие красные, жёлтые и коричневые цвета смешались вместе в брызгах красоты, словно массивные деревья одели осеннее платье. Почти миниатюрным казался он нам с вершины, на которой мы стояли. Лес мерцал, как горное озеро в сухой жаре ранней осени. Но почему, когда мы молча смотрели на лес, смутная мысль о нечистоте заставила содрогнуться всё мое тело? Был ли я чувствителен к зловещим словам старого горца? Или моё сердце подсказало мне то, что не мог мой разум — что ещё не наступил сезон, когда исчезают все следы зелени, и их заменяют цвета смерти? Или это было что-то другое? — нечто, не апеллирующее ни к чувствам, ни к интеллекту, но все жё посылающее слишком важное сообщение, чтобы его игнорировать?

Но я не стал долго останавливаться на этом вопросе. Я давно знаю, что человеческий ум, стремясь представить логическую последовательность событий, часто натягивает ткань фактов ради гладкости. Возможно, я действительно ничего не чувствовал, и мои нынешние представления были изменены последующими событиями. Во всяком случае, Фред, хоть и неестественно бледный, ничего не сказал, и мы продолжили спускаться в молчании.

Ночь в глубокой долине Таинственного Леса наступает рано. Солнце просто отдыхало на высоком западном пике, когда мы вошли в лес и разбили лагерь. После того как темнота окружила нас, гора, с которой мы спустились, ещё долго светилась мягким золотом.

Мы сидели в сумерках и курили свои трубки. В затемнённом лесу царило глубокое спокойствие, и всё же мы с Фредом были неестественно молчаливы, возможно, думая об одном и том же. Почему большие деревья так рано лишились листьев? Почему птицы перестали петь? Откуда появился слабый, но ясно ощущаемый запах гнили?

Весёлый огонь вскоре развеял наши страхи. Мы снова были двумя охотниками, радуясь нашей свободе и предвкушению добычи. По крайней мере, я радовался. Однако Фред каким-то образом лишил меня чувства безопасности.

— Арт, независимо от причины мы должны признать, что Таинственный Лес мёртв. Почему, дружище, эти деревья не готовятся к спячке? Они мертвы. Почему мы не слышали птиц? Сойки всегда собирались здесь и шумели. И откуда у меня возникло такое ощущение, как только мы сюда пришли? Арт, я чувствителен к этим вещам. Я могу ощутить кладбище в самую тёмную ночь; и вот как я чувствую себя здесь, — как будто пришёл на кладбище. Я знаю, говорю тебе!

— Я тоже это почувствовал, — ответил я, — и запах тоже… Но сейчас всё это уже исчезло. Огонь всё меняет.

— Да, огонь всё меняет. Слышишь стон в деревьях? Думаешь, это ветер? Что ж, ты ошибаешься, говорю тебе. Это не ветер. Что-то нечеловеческое страдает; может быть, огонь причиняет ему боль.

Я натянуто рассмеялся. — Ну, хватит, — сказал я, — а то у меня мурашки от твоих рассказов. Я почувствовал то же самое, что и ты; даже запах, но тот старик просто расстроил нас. Это всё. Огонь всё изменил. Сейчас всё в порядке.

— Да, — сказал он, — теперь всё в порядке.

При всей его нервозности Фред первым уснул той ночью. Мы разожгли большой костёр, прежде чем лечь спать, и я долго лежал, наблюдая за прыгающим пламенем. И я думал об огне.

«Огонь очищает», — сказал я про себя, как бы направляя мысль вовне. «Огонь очищает; огонь — это жизнь. Сама жизнь наших тел сохраняется окислением. Да, без огня в мире не было бы чистоты».

Но я, должно быть, тоже уснул, потому что, когда меня разбудил низкий стон, огонь погас. В лесу было тихо; ни шёпот, ни шелест листьев не нарушали тяжёлую неподвижность ночи. А затем я почувствовал запах… И сразу же запах начал всё усиливаться, пока сам воздух не стал казаться тяжёлым, даже массивным; движимый словно по инерции он, казалось, вдавливался в землю благодаря одному своему весу. Воздух накатывал и кружил в отвратительных волнах запаха. Это был запах смерти и гнили.

Я услышал ещё один стон.

«Фред», — позвал я, и мой голос застрял в горле.

Единственным ответом был ещё более глубокий стон.

Я схватил его за руку и… мои пальцы погрузились в раздутую плоть, как в гниющий труп! Кожа лопнула, как перезрелая ягода, и слизь потекла по моей руке, капая с пальцев.

Преодолев ужас, я чиркнул спичкой; и в свете крошечного пламени увидел на мгновение лицо Фреда! Фиолетовая, раздутая, ползущая плоть почти покрыла его открытые глаза; белые черви кишели на его запыхавшемся теле, извергаясь из ноздрей, и падая на его синевато-багровые губы. Плотное зловоние усилилось; оно было таким густым, что мои замученные лёгкие кричали о помощи. Затем, вскрикнув от ужаса, я уронил зажжённую спичку, бросился в постель и закрыл своё лицо подушкой.

Не знаю, как долго я лежал там, больной, дрожащий, одолеваемый тошнотой. Но потихоньку я осознал проносящийся в верхушках деревьев звук. Большие сучья скрипели и стонали; а сами стволы, казалось, трескались в агонии. Я посмотрел наверх и увидел, что вокруг нас отражается красноватый свет. И, как грохот грома, в мою голову пришла мысль:

«Огонь очищает; огонь — это жизнь. Без огня в мире не было бы чистоты».

И с этой заповедью я встал, схватил всё, что было в пределах досягаемости, и бросил в умирающий костёр. Не ошибся ли я, или запах смерти действительно стал слабеть? Я подтащил дрова и сложил их в высокую кучу. На самом деле было удачей, что спичка, которую я бросил, упала на уже сухие листья!

Когда я подумал о своём приятеле, ревущее пламя подпрыгивало вверх на пять метров. Медленно я обернулся, ожидая увидеть труп, валяющийся в нечистых испарениях отбросов, но увидел спокойно спящего человека! Лицо Фреда покраснело, его руки всё ещё были слегка опухшими; но он был чист! Он дышал. Я спрашивал себя: могла ли мне просто присниться смерть и её запах? Мог ли я увидеть сон о червях?

Я разбудил его и стал ждать.

Фред мельком посмотрел на меня, а потом, глядя на огонь, издал крик экстаза. Свет блаженства на мгновение блеснул в его глазах, как у маленького ребёнка, впервые смотрящего на тайну очищающего пламени; а затем, когда к нему пришло осознание, это блаженство исчезло в ужасе и отвращении.

— Черви! — воскликнул он. — Личинки! Пришёл запах, а вместе с ним и черви. И я проснулся. Как раз, когда костёр погас… Я не мог двигаться, не мог вскрикнуть. Черви пришли, я не знаю откуда; наверное, из ниоткуда. Они пришли, и они ползли, и они ели. И запах пришёл с ними! Он просто появился, как и черви, из-за пределов густого воздуха! Он просто… стал таким. Затем… смерть!.. Я умер, говорю тебе, я сгнил… я сгнил, а черви… личинки… они ели… Я умер, говорю тебе! Мёртв! Или должен был умереть! — Фред закрыл своё лицо руками.

Как мы протянули ночь, не сойдя с ума, не знаю. На протяжении долгих часов мы держали огонь ярко горящим; и всю ночь высокие деревья стонали в своих смертельных муках. Гниющая смерть не возвращалась; каким-то странным образом огонь удерживал нас в чистоте от неё и сражался с ней. Но мы ощущали и смутно понимали зло, барахтающееся в темноте, и боль, которую наш иммунитет доставлял этому дьявольскому лесу.

Я не мог понять, почему Фред так легко стал жертвой смерти, а я остался цел. Он попытался объяснить это тем, что его мозг был более восприимчивым, более чувствительным.

— Чувствительным к чему? — спросил я.

Но Фред не знал.

Наконец наступил рассвет, сметая в сторону запада паутину тьмы. Со всех концов леса и вокруг нас, со всех сторон гигантские деревья шелестели от боли, словно миллионы зубов скрежетали в мучениях. А на востоке, над хребтом появилось улыбающееся солнце, с ясностью освещая ветви нашего дерева.

Никогда у нас не было столь долгого ожидания дня, и никогда мы так не приветствовали его наступление. Через полчаса наши вещи были собраны, и мы быстро выбрались на открытую дорогу.

— Фред, ты помнишь нашу беседу пару дней назад? — спросил я своего спутника после некоторого периода молчания. — Мне интересно, не может ли здесь происходить что-то подобное?

— Думаешь, мы были жертвами галлюцинации? Тогда как ты это объяснишь? — Фред закатал рукав до локтя, показывая свою руку. Как хорошо я это помню! Ибо там, на сморщенной коже, был отпечаток моей руки, красный как клеймо!

— Я воспринял, а не почувствовал, что ты схватил меня прошлой ночью, — сказал Фред. — Вот наше доказательство.

— Да, — медленно ответил я. — Нам есть о чем подумать, тебе и мне.

И мы оба ехали в машине молча.

Когда мы добрались до дома, полдень ещё не наступил, но с нашей точки зрения яркость дня уже сотворила чудеса. Я думаю, что человеческий разум — это далеко не проклятие, а самая милосердная вещь в мире. Мы живем на тихом, защищённом островке невежества, созерцая одинокий поток, протекающий мимо наших берегов, мы воображаем обширность чёрных морей вокруг нас и видим простоту и безопасность. И все же, если даже часть пересекающихся потоков и вращающихся вихрей тайн и хаоса будут раскрыты нашему сознанию, мы немедленно сойдём с ума.

Но мы не можем видеть. Когда один поток, пересекающий наш мир, нарушает спокойствие и безмятежность видимого моря, мы отказываемся в это верить. Наши умы упираются и не могут понять. И таким образом мы достигаем этого странного парадокса: после опыта постижения ужаса разум и тело надолго остаются расстроенными; но даже самые страшные встречи с неизвестными существами забываются как незначительные при ясном дневном свете. Скоро нам предстояла прозаическая задача приготовить обед, чтобы удовлетворить, казалось бы, ненасытный аппетит!

И всё же мы ни в коем случае не забыли о происшедшем. Рана на руке Фреда быстро зажила; через неделю даже шрама не осталось. Но мы изменились. Мы видели пересекающий наш мир поток, и стали знающими. При дневном свете быстрое воспоминание часто вызывало тошноту; а ночи, даже когда горели лампы, были для нас наполнены ужасом. Наши жизни казались связанными с событиями одной ночи.

Тем не менее, несмотря на это, я не был готов к потрясению, которое случилось со мной, когда однажды ночью, через месяц, Фред ворвался в комнату, его лицо было мертвенно-бледным.

— Прочти это, — хрипло прошептал он и протянул мне смятую газету. Я взял её и прочёл заметку, на которую указал Фред.

ГОРЕЦ УМЕР

Иезекиль Уиппл, одинокий горец, 64 лет, вчера был обнаружен соседями мёртвым в своей хижине.

Посмертное вскрытие показало ужасное состояние гниения его внутренних органов; медики заявили, что Уиппл умер не менее двух недель назад.

Коронёр, исследовав тело, не нашёл никаких признаков убийства, но местные служители правопорядка ищут возможные улики. Джесси Лейтон, ближайший сосед и близкий друг пожилого холостяка, утверждает, что он навестил Уиппла и говорил с ним за день до обнаружения покойника; и именно на этом заявлении основано ожидание возможного ареста Лейтона.

— Боже! — воскликнул я. — Это значит…

— Да! Оно распространяется, что бы это ни было. Оно растягивается, ползая по горам. Бог знает, докуда оно может в итоге распространиться.

— Нет. Это не болезнь. Оно живое. Оно живое, Фред! Говорю тебе, я это почувствовал; я слышал это. Кажется, оно пыталось заговорить со мной.

Той ночью мы не могли уснуть. Каждый момент нашего полузабытого опыта переживался тысячу раз, каждый ужас усиливался тьмой и нашими страхами. Мы хотели сбежать в какую-нибудь далёкую страну, чтобы оставить позади себя ужас, который мы ощущали. Мы хотели остаться и сражаться, чтобы уничтожить разрушителя. Мы хотели составить план; но… ненавистная мысль… как мы могли планировать сражаться… с ничем? Мы были так же беспомощны, как старый горец…

Итак, раздираемые этими противоречивыми желаниями, мы сделали именно то, что и ожидалось, — ничего. Мы, возможно, даже вернулись бы к ровному укладу нашей жизни, если бы новости в газетах не показывали дальнейшего распространения болезни и больше смертей.

В конце концов, конечно, мы рассказали людям нашу историю. Но опущенные глаза и явное смущение слушателей слишком хорошо показывали, как мало нам верили. Действительно, кто мог ожидать, что нормальные жители 1933 года, с обычным жизненным опытом, поверят в явно невозможное? Итак, чтобы спасти себя, мы больше ни с кем не говорили, но с ужасом наблюдали медленное, неумолимое приближение зла.

Была середина зимы, когда первое поселение людей оказалось на пути расширяющегося круга смерти. Всего лишь горная деревня в полсотни жителей; но смерть настигла их в одну холодную, зимнюю ночь, глубокую ночь, потому что никто не сбежал — все были задушены в своих кроватях. И когда на следующий день посетители нашли убитых и сообщили о них, в газетах было описано такое же ужасное, запущенное состояние гниения, что присутствовало во всех других случаях.

Тогда мир, бывший до этого безразличным, начал верить. Но даже в этом случае люди искали самое лёгкое, самое естественное объяснение, и отказывались признать возможности, которые мы изложили. Они сказали, что новая чума угрожает нам, разрушает нашу страну. Мы уедем подальше… Несколько человек переехали. Но оптимисты, все доверяющие медикам, остались. И мы, едва зная почему, остались с ними.

Да, мир бодрствовал перед опасностью. Чума стала одной из самых популярных тем разговоров. Представители движения ревайвалистов предсказывали конец света. А медики, как обычно, приступили к работе. Они заполонили заражённый район, в страхе за свою безопасность осмотрели набухшие трупы, и обнаружили бактерии разложения, и червей. Они предупреждали местное население: нужно покинуть эту местность; а затем, чтобы избежать паники, сочинили рекламу.

«У нас есть подозрение на истину, — сказали медики в лучшем стиле детективного агентства. — Мы надеемся вскоре изолировать смертельную бактерию и произвести защитную вакцину».

И мир поверил… Я тоже наполовину верил и даже посмел надеяться.

— Это чума, — сказал я, — какая-то странная новая чума, которая убивает страну. Мы были там самыми первыми.

Фред ответил: — Нет. Это не чума. Я был там; я чувствовал это; оно говорило со мной. Говорю тебе, это Чёрная Магия! Нам нужно не лечение, а лекари.

И я… частично поверил ему тоже!

Наступила весна, и угроза заражения расширилась до размера круга радиусом в десять миль, с точкой в лесу в качестве центра. Достаточно медленно, но, казалось бы, непреодолимо… Тихий, смертельный марш болезни, смерти, как её называли, всё ещё оставался загадкой и всех пугал. И пока проходила неделя за неделей, а добрых вестей от медиков и приехавших учёных не было, мои сомнения усилились. Почему, спрашивал я себя, если это была чума, она никогда не нападала на свои жертвы в дневное время? Какая болезнь может поразить всё живое, будь то животное или растение? Я решил, что это не чума; по крайней мере, хватаясь за последнюю нить надежды, я убедил себя, что это не обычная чума.

— Фред, — сказал я однажды, — если ты прав, то эта болезнь не выстоит против огня. Это твой шанс доказать, что ты прав. Мы сожжём лес. Возьмём керосин. Мы сожжём лес, и если ты прав, то зло умрёт.

Его лицо просветлело. — Да, — воскликнул он, — мы сожжём лес, и зло умрёт. Огонь спас меня: я знаю это; ты знаешь это. Огонь никогда не мог вылечить болезнь; он никогда не мог заставить нормальные деревья шептаться и стонать, и трескаться в агонии. Мы сожжем лес, и всё зло умрёт.

Так мы говорили друг другу и верили. И мы приступили к работе.

Мы взяли четыре бочки керосина, факелы и фонари. И в ясный, холодный день в начале марта мы отправились в путь на грузовике. Северный ветер ожесточённо свистел; наши руки посинели от холода в открытой кабине. Но это был чистый холод. До его чистой остроты было почти невозможно поверить, что мы направляемся в грязную и бесплодную страну смерти. И всё ещё низко на востоке солнце посылало свои яркие жёлтые лучи на уже расцветающие деревья.

Было раннее утро, когда мы достигли края медленно расширяющегося круга смерти. Здесь последняя жертва вчера или ранее встретила свой конец. Тем не менее, даже если жертва была не последней, до которой дотянулся мор, мы могли бы понять это по отсутствию признаков жизни. Маленькие почки, которые мы отмечали ранее, отсутствовали; деревья оставались сухими и холодными, как во время мёртвой зимы.

Почему жители этого района не вняли предупреждениям и не уехали? Правда, большинство из них сбежало. Но несколько старых горцев остались и умерли один за другим.

Мы поехали по скалистой, крутой тропе, оставив суету и безопасность нормального мира позади себя. Не ошибался ли я, думая, что солнце закрыла тень? Разве не стали окружающие вещи темнее? Тем не менее, я ехал молча.

Слабое зловоние коснулось моих ноздрей — запах смерти. Оно всё усиливалось. Фред был бледен; и, если на то пошло, я тоже был бледным и чувствовал слабость.

— Мы зажжём факел, — сказал я. — Возможно, он уничтожит этот запах.

Мы зажгли факел при ярком свете дня, а затем поехали дальше.

Когда мы проезжали мимо свинарника, то увидели белые кости, лежащие под лучами солнца; вся плоть была полностью съедена или сгнила. Какой ужас убил свиней, пока они спали?

Теперь я не мог ошибаться: тень становилась темней. Солнце ещё светило ярко, но каким-то странным образом слабо. Его свет подозрительно мерцал, как будто происходило частичное затмение.

Но долина была уже рядом. Мы преодолели последнюю гору, проехали мимо падающей хижины горца, который умер самым первым. Затем дорога пошла под уклон.

Таинственный Лес лежал ниже нас, но не свежий и зелёный, каким я видел его раньше, много лет назад; он также не вспыхивал красками, как во время нашей последней поездки сюда прошлой осенью. Лес был холодным и затуманенным. Чёрное облако лежало над ним, одеяло тьмы, клубящийся туман, похожий на тот, что согласно мифам, скрывает реку Стикс. Туман покрывал район смерти, как тяжёлый саван, и прятал лес от наших широко раскрытых глаз. Показалось ли мне, или я действительно услышал доносившийся из неосвящённого леса отчетливый шёпот, произносящий святое имя? Или я почувствовал то, что не мог услышать?

Но в одном отношении я не мог ошибаться. Темнело. Чем дальше мы ехали по скалистой дороге, тем глубже мы спускались в эту цитадель смерти, и тем бледнее становилось солнце, и более затуманенным путь.

— Фред, — прошептал я, — они прячут солнце. Они разрушают свет. В лесу будет темно.

— Да, — согласился он. — Свет ранит их. Я чувствовал их боль и агонию в то утро, когда восходило солнце; они не могли убивать в тот день. Но теперь они сильнее и прячут само солнце. Свет мучает их, и они уничтожают его.

Мы зажгли ещё один факел и поехали дальше.

Когда мы добрались до леса, темнота углубилась, почти ощутимый мрак сгущался, пока день не превратился в лунную ночь. Но это была не серебряная ночь. Солнце было красным как кровь; сияя над проклятым лесом. Огромные красные кольца окружали его, как круги от бессонницы вокруг больных глаз. Нет, само солнце не было очищающим; оно было слабым, больным, бессильным, как и мы перед новым ужасом. Его красное свечение смешивалось с малиновым пламенем факелов и освещало сцену вокруг нас цветом крови.

Мы заехали так далеко, насколько позволяла твёрдая почва, почти к самому краю леса, где гибкие и тощие поросли кедра и бука уступали место тяжёлым росткам более высоких и суровых дубов. Затем мы вышли из грузовика и ступили на гниющую землю. И при этом сильнее, чем до этого, нас охватило зловоние гниения.

Мы были благодарны за то, что вся животная материя полностью распалась; остался только едкий, проникающий запах разлагающихся растений; неприятно и сильнодействующий на наши уже обострившиеся нервы, но стойкий… И на охваченном смертью дне долины было тепло, несмотря на сезон и на то, что солнце совсем не согревало. Теплота распада и брожения нападала на нас с хлёсткими ветрами, которые иногда спускались с окружающих холмов.

Деревья были мертвы. Не только мертвы; они были гнилыми. Большие сучья упали на землю и засорили всё вокруг. Все маленькие ветви исчезли, но сами деревья остались стоять в вертикальном положении, их обнаженные конечности вытянулись, как молящиеся руки к небесам, словно эти мученики леса стояли в ожидании. Но даже в этих массивных стволах ползали черви и поедали древесину. Это был лес смерти, ночной кошмар, лес, поражённый грибками, который взывал к захватчикам, что всхлипывали в агонии под светом ярких факелов и качались туда-сюда во всей своей нечестивой гнилости.

Защищённые нашими факелами, мы были невосприимчивы к силам смерти, которые свирепствовали в тёмных уголках леса, за пределами нашего пылающего света. Но хотя они не могли охотиться за нашими телами, они взывали, обращались к нашему разуму. Картины ужасов, страха и кошмара наполняли наши головы. Я снова увидел своего товарища, когда он лежал в постели, полгода назад; и подумал о деревне в горах и о шестидесяти жертвах, которые умерли там за одну ночь.

Мы знали, что не имеем права утонуть в этих картинах, иначе сойдём с ума. Мы поспешили собрать кучу мёртвых веток. Фред и я хватали сырой, гнилой валежник — сучья и ветви, которые ломались при попытке поднять их или рассыпались в пыль между нашими пальцами. Наконец мы сложили кучу из самых сухих и твёрдых ветвей, и на всё это вылили полную канистру керосина. Когда мы зажгли огромный костёр и стали наблюдать, как пламя взмывает всё выше и выше, — вздох боли, печали и бессильной ярости охватил поле смерти.

— Огонь вредит им, — сказал я. — Пока огонь горит, они не могут причинить нам вред; лес будет гореть, и они все умрут.

— Но будет ли лес гореть? Они затуманили солнце; они даже притушили наши факелы. Понимаешь! Они должны быть ярче! Будет ли лес гореть сам, даже если они оставят его в покое? Он влажный и гнилой, и не будет гореть. Смотри, наш костёр гаснет! Мы потерпели неудачу.

Да, мы проиграли. Мы были вынуждены признать это, когда после двух других попыток зажечь новый костёр убедились, что, вне всякого сомнения, лес не может быть уничтожен огнём. В наших сердцах была сила и отвага, но теперь страх преследовал нас, мы дрожали и покрылись холодным потом, пока гнали грохочущий на большой скорости грузовик по скалистой тропе подальше к безопасности. Наши факелы вспыхивали на ветру, оставляя чёрный след дыма позади нас, пока мы мчались прочь.

Но мы пообещали себе, что снова вернёмся в этот лес. Мы приведём много людей и возьмём с собой динамит. Мы найдём логово этой силы зла и уничтожим его.

И мы старались. Но снова потерпели неудачу.

Смертей больше не было. Даже самые упрямые уехали из поражённой местности, когда наступила весна, и стали видны настоящие размеры круга смерти. Никто не мог сомневаться в немом свидетельстве мёртвых и умирающих деревьев, которые пали от загадочной болезни. Круг увеличивался на пятнадцать, тридцать или даже шестьдесят метров за ночь; деревья, которые вчера были свежими и живыми, с растущими зелёными побегами, на следующий день становились грубыми и пожелтевшими. Смерть никогда не отступала. Она продвигалась по ночам и удерживала занятую землю днём. А на следующую ночь пугающий марш продолжался.

Состояние ужаса захватило население прилегающих районов. Газеты не несли на своих страницах ничего, кроме разрушенных надежд. Они подробно описывали каждую новую идею; заумные теории ученых на техническом языке, вести с поля битвы; но не надежду.

Мы с Фредом указали на это людям, охваченным ужасом, и сказали им, что только наша идея имеет единственный шанс на успех. Мы изложили им наш план, попросили их помощи. Но они ответили: «Нет. Чума распространяется. Она началась в лесу, но сейчас уже вышла за его пределы. Как это поможет сжечь лес сейчас? Мир обречён. Уходите вместе с нами, и вы сможете прожить еще какое-то время. Мы все должны умереть».

Нет, не было никого, кто хотел бы прислушаться к нашему плану. И мы отправились на север, где смерть ещё не разрушила общество благодаря тому, что не знала о людях, живущих там, и большому расстоянию. Здесь люди, сомнительные, нерешительные, но верившие в своих учёных, всё ещё сохраняли порядок и продолжали работать на заводах. Но наша идея не приветствовалась. «Мы доверяем докторам», — сказали они.

И никто не присоединился к нам.

— Фред, — обратился я к товарищу, — мы ещё не проиграли. Мы оборудуем большой грузовик. Нет! Возьмём вездеход. Мы сделаем, как сказали. Возьмём больше керосина и динамита; мы всё равно уничтожим зло!

Это был наш последний шанс; мы знали это. Если мы потерпим неудачу сейчас, мир действительно будет обречён. И мы знали, что с каждым днём смерть становилась сильнее, и мы работали быстро, чтобы встретить её.

Материалы, которые нам были нужны, мы перевозили по суше в грузовике: ещё больше факелов, динамит, восемь бочек керосина. Мы даже взяли два ружья. А потом мы загрузили всё это в импровизированный прицеп к вездеходу и отправились в путь.

Когда мы въехали в лес, в нём было темно, хотя ещё даже не наступил полдень. Чёрным, как колодец в полночь, был лес; мерцающий красный свет наших факелов проникал на скромные несколько метров сквозь упрямый мрак. И сквозь дрожащую темноту наших ушей достигало многочисленное жужжание, словно от миллиона пчелиных ульев.

Не знаю, как мы выбрали путь; я старался повернуть туда, где жужжание звучало громче всего, надеясь, что таким образом мы найдём источник самого бедствия. И наш путь не был трудным. Вездеход прокладывал свой бесконечный след, раздавливая гусеницами сырую гниющую древесину, которая усеивала весь лес. А сзади по ровной колее, создаваемой вездеходом, неуклюже тащился тяжёлый прицеп.

Измождённые, израненные деревья, лишённые всех ветвей, вставали вокруг нас, как таинственные стражи, указывающие путь. Чем дальше мы углублялись в лес, тем всё более пустынной становилась сцена; скрипящие стволы, стоящие подобно столбам, казались всё более и более гнилыми; запах смерти вокруг нас становился всё более пронзительным; не отвратительный запах распада, но менее ядовитый и более проникающий запах гнилости.

Он звал нас и тянул к себе. Из темноты он проникал в наши мозги, двигал их, изменял, чтобы подчинить своей воле. Мы не замечали этого. Мы только ощущали, что запах вокруг нас больше не тошнит; он стал самым сладким ароматом для наших ноздрей. Замечали лишь, что деревья, похожие на грибы, радуют наши глаза, они словно восполняли и удовлетворяли некоторые давно скрытые эстетические потребности. Перед моим мысленным взором появилась картина совершенного мира: влажная, разложившаяся растительность и сочная плоть — гниющая плоть, которой можно питаться. Казалось, эта картина расширилась на всю землю, и я громко закричал в экстазе.

Но из-за этого наполовину невольного крика что-то мелькнуло в моей душе, и я понял, что эти мысли были не моими, но навязанными мне извне. С воплем я дотянулся до факела и омыл руки в живом пламени; схватив другой факел, я зажёг его от первого и стал махать им перед лицом Фреда. Очищающая боль пробежала по моим венам и нервам; картина исчезла, тоска исчезла; я снова стал самим собой. Если бы мы повиновались этому призыву, то затерялись бы среди визжащих деревьев! Тем не менее, всё время после этого эпизода мы чувствовали, как непристойный разум играет с нашими умами, всё ещё пытаясь склонить нас на свою сторону. И я вздрогнул, когда вспомнил, что эти мысли вполне могли быть мыслями червя!

Затем, внезапно, поверх рёва извне и постоянного грохота двигателя вездехода, мы услышали человеческое пение. Я заглушил двигатель, дёрнув за рычаг коробки передач. Теперь в наших ушах ясно зазвучало песнопение на знакомом, но странно изменённом языке. Жизнь! В этом краю смерти? Это было невозможно! Пение прекратилось, и жужжание среди столбов-деревьев усилилось вдвое. Кто-то, или что-то, поднялся, чтобы декламировать заклинание. Я напряг уши, чтобы услышать, но этого не требовалось; отчётливо и громко сквозь гудящую темноту зазвучал высокий голос, распевающий:

«Наш могучий повелитель, Червь. Сильнее всех царей небес и земли, Червь. Боги творят; человек планирует и строит; но Червь стирает их труды.

Могущественны архитекторы и строители; велики их дела и владения. Но в итоге им останется лишь узкий участок земли; и даже это, поистине, заберёт Червь.

Это Дом Червя; его дом, который никто не сможет уничтожить; дом, который мы, его защитники, построили для него.

О Хозяин! Преклонив колени, мы даруем тебе три эти вещи! Мы даруем тебе человека и его имущество! Мы отдаём тебе жизнь земли, да будет она куском пищи для тебя! Мы отдаём тебе саму землю, чтобы она была твоим домом!

Могучий, о могучий, выше всех королей небес и земли, наш повелитель и хозяин, Червь, для которого Время — ничто!»

Испытывая ужас и отвращение, мы с Фредом обменялись взглядами. Там была жизнь! Бог знает, какого рода, но жизнь и человек! Затем, там, в адском лесу, с запахом, видением и звуками смерти вокруг нас, мы улыбнулись! Клянусь, мы улыбнулись! Нам дали шанс сражаться; сражаться с чем-то ощутимым. Я запустил двигатель, дёрнул рычаг скорости и нажал на газ.

Через тридцать метров я остановился, потому что мы наехали на идолопоклонников! Полсотни из них сидели на корточках и стояли на коленях, да, даже валялись в гнили и грязи, что была вокруг них. Они громко завопили, когда наши пылающие факелы ударили по их невидящим, широко раскрытым глазам! Только сумасшедший мог вспомнить и разместить на печатной странице литанию ненависти и ужаса, которую они бросали в наши лица. Есть голоса, присущие людям, и голоса, присущие животным; но нигде по эту сторону самого ада не слыхали таких громогласных криков, исходящих из напряженных глоток идолопоклонников, когда мы с Фредом схватили факелы и помчались к ним. Только несколько мгновений они стояли вызывающе на нашем пути; боль непривычного света была слишком сильной для их чувствительных глаз. С пронзительными криками страха они повернулись и побежали прочь. А мы посмотрели вокруг, на мерзость и грязь, что окружала нас, и снова улыбнулись!

Ибо мы увидели их идола! Не идола из дерева, камня или какого-либо чистого, нормального материала. Это была огромная могила! Массивная, шесть метров в длину и три в высоту, она была покрыта гниющими костями и ветвями деревьев. Земля, нагромождённая в ужасный курган, дрожала и вздымалась, как будто от какой-то мерзкой жизни внутри. Затем, наполовину утопая в грязи, мы увидели само надгробие — косо наклонённую доску в низком фундаменте. И на ней была вырезана только одна строка — «Дом Червя».

Дом червя! Огромная могила. И культ тьмы и смерти стремился превратить мир в одну грязную могилу и даже покрыть её пеленой тьмы!

С воплем ярости я ударил ногой по земле, сваленной в кучу. Корка земли оказалась такой тонкой, что я пробил её насквозь, и чуть опрометчиво не провалился в яму; только яростный рывок назад не позволил мне упасть прямо в кучу червей! Белые твари корчились под нашим кроваво-красным, вспыхивающим светом, извиваясь от муки в изысканных пытках, принесённых им благодаря очищающему пламени. Дом червя, действительно…

С тошнотой и отвращением, мы безумно трудились. Рёв чужеродного леса поднялся до воя — жуткого бормотания, которое пело в наших ушах и тянулось к нашим мозгам, пока мы работали. Мы зажгли ещё больше факелов, искупали наши руки в пламени, а затем, вопреки злобной воле, разрушили дрожащую кучу земли, которая являлась пародией на форму могилы. Мы приносили бочку за бочкой и выливали керосин на извивающихся тварей, которые уже расползлись, перекатываясь, как океан грязи, у наших ног. А затем, забыв про вездеход, который должен был доставить нас в безопасное место, я швырнул на червей коробку с динамитом, наблюдая, как она тонет в массе червей, пока она не исчезла из виду, а затем бросил в них факел. И побежал.

— Арт! Вездеход! Оставшийся керосин понадобится нам, чтобы осветить себе дорогу.

Я безумно рассмеялся и побежал дальше.

Через сотню метров мы остановились и стали наблюдать за зрелищем. Пламя, прыгнувшее на двадцать метров вверх, освещало лес вокруг нас, отталкивая густой неестественный мрак в тяжёлую темноту. Невидимые голоса, которые безумно и истерично выкрикивали тарабарщину, рвущую наши души в своей дикой мольбе; настолько ощутимыми они были, что мы чувствовали, как они тянутся к нашим телам, дёргают их туда-сюда одновременно с нечестивым танцем качающихся деревьев. Из ямы мерзости, где танцевало яркое пламя, появилось густое облако жёлтого дыма; оглушительный звук словно от шипящей сковороды пронзал лес, и отдавался эхом в тьме вокруг нас. Вездеход был охвачен пламенем, последняя бочка керосина брызнула огнём. А затем…

Раздался глубокий, тяжёлый рёв; мягкая земля под нашими ногами закачалась и задрожала; струи огня, побуждаемые непреодолимой силой под ними, взмыли одновременно в воздух, изогнулись в длинных широких параболах зловещего пламени и рассеялись меж корней деревьев. Динамит!

Дом червя был разрушен; и одновременно с его разрушением воющие голоса вокруг нас умерли, издав тяжкий шёпот, и наступила тишина. Зловещий туман тьмы наверху и вокруг нас на мгновение дёрнулся, как шёлковая завеса, сжался, а затем свернулся над погибшими деревьями и открыл нашему взору солнце!

Солнце, яркое во всей его полуденной славе, вспыхнуло над нами, согревая наши сердца золотым сиянием.

— Видишь, Арт! — прошептал Фред, — лес горит! Теперь ничто не сможет остановить огонь, и всё будет уничтожено.

Это была правда. Из тысячи крошечных мест пламя поднималось и распространялось, отправляя странные, маленькие лианы пламени во все стороны, чтобы найти путь дальше. Огонь, разбросанный взрывом, укоренялся.

Мы развернулись и быстро пошли в сторону тёплого южного ветра, который дул нам навстречу; мы оставили растущий огонь за спиной и двинулись дальше. Через полчаса после того, как мы преодолели несколько миль падшего леса и пахучих пустошей, мы остановились, чтобы оглянуться назад. Огонь распространился по всей ширине долины и с рёвом двигался на север. Я подумал о пятидесяти сбежавших идолопоклонниках, которые тоже устремились на север.

— Бедные дьяволы! — сказал я. — Но, без сомнения, они уже мертвы; они не могли долго переносить яркость солнца.

Так заканчивается наша история о том, что, возможно, было самой большой катастрофой, которая когда-либо угрожала человечеству. Учёные строили теории, но ничего не смогли придумать; на самом деле это было задолго до того, как мы смогли дать объяснение, удовлетворяющее даже нас самих.

Мы тщетно искали ответ в каждом известном справочнике по оккультизму, когда один старый журнал неожиданно дал нам подсказку: он напомнил нам собственный полузабытый разговор, который был воспроизведён в начале этого повествования.

Каким-то странным образом этот Культ Червя должен был организоваться для поклонения смерти и основал там, в долине, свою штаб-квартиру. Они построили огромную могилу как святыню, а чрезмерное сосредоточенное поклонение и фанатичные умы вызвали физическое проявление жизни в ней, будучи реальным результатом их мыслей. И какое указание на смерть могло быть более сильным, чем её вечное сопровождение — черви-трупоеды и бактерии разложения? Возможно, задачу верующих облегчал тот факт, что смерть всегда является реальностью и не нуждается в такой большой концентрации силы воли для своего проявления.

Во всяком случае, всё началось с того, что в этом центре идолопоклонники излучали мысленные волны, достаточно сильные, чтобы влиять на район, где они собирались; и по мере того, как они становились всё сильнее, по мере того, как их разум становился всё более могущественным, и благодаря острой психической концентрации, их мысли распространялись и даже уничтожали сам свет. Возможно, они также привлекли много новобранцев, чтобы укрепить свои ряды, поскольку мы сами почти поддались их влиянию; возможно, также, что земля, которую когда-то завоевали верующие, контролировалась духами, оказавшимися под их властью, и им больше не нужно было ничего делать для распространения смерти. Это могло объяснить странные шумы, доносящиеся из всех частей леса, которые сохранялись даже после того, как сами верующие сбежали.

А что касается их окончательного уничтожения, я процитирую строчку из старой книги, в которой мы впервые прочитали такую теорию: «Если это правда, то единственный способ уничтожить таких богов — перестать в них верить». Когда макет могилы, их большой фетиш, был разрушен, главные оковы, которые удерживали всю их систему, были сломаны. И когда сами идолопоклонники погибли в пламени, всякая возможность повторения ужаса умерла вместе с ними.

Таково наше объяснение и мы верим в это. Но мы с Фредом не хотим заниматься научными дебатами; мы только ищем возможности забыть хаотический опыт, который так испортил нашу жизнь. Награда? Мы получили свою награду, уничтожив мерзость, с которой мы так долго сражались; но к этому удовлетворению благодарный мир добавил нам богатства и почестей. Мы благодарны эти вещам и наслаждаемся ими. А какой человек не делал бы этого? Но мы чувствуем, что не в восхвалении и не в удовольствии лежит наше окончательное выздоровление. Мы должны работать, должны забыть такой печальный опыт только благодаря усердному труду; мы запечатаем ужас, если не от нашего ума, то, по крайней мере, от нашего непосредственного сознания. Со временем, возможно…

И всё же мы не можем полностью забыть. Не далее, чем сегодня утром, гуляя по полям, я наткнулся на мёртвую тушу дикого зверя, лежащего в борозде; и в его худом, распадающемся тельце возникла другая жизнь — тошнотворная, чужая жизнь гниения и распада.

Перевод: А. Черепанов

Май, 2018

Дональд Бурлесон

НОЧНОЙ АВТОБУС

Donald R. Burleson. «Night Bus», 1985. Этот рассказ из антологии «Acolytes of Cthulhu», 2000 года издания. Вот только ничего общего с Мифами Ктулху данный рассказ не имеет.

Впервые на русском языке.

Источник текста:

Антология «Acolytes of Cthulhu», 2000 г.

Я ждал свой полуночный автобус до Братлборо в безымянном городе на севере Вермонта, на одной из тех типичных, небольших, ветхих автобусных станций, которые ночами усиливают чувство депрессии у одинокого путешественника. Здесь всегда присутствуют необщительные билетеры с унылыми глазами; под голыми лампочками стоят полки с растрёпанными журналами и бульварными газетами; на таких станциях всегда грязные полы, и чувствуется слабый запах мочи и пота. Воздух был неподвижный и сырой; я стоял со своим чемоданом посреди людей, не поддающихся описанию, и вздыхал, всматриваясь в настенные часы над билетной кассой. Казалось, что стрелки часов замёрзли. Я почувствовал облегчение, когда, наконец, увидел, что к станции подъехал мой автобус. Я пошёл к нему, показал свой билет водителю, и забрался внутрь. В автобусе уже было много пассажиров, однако я смог найти свободное место на правой стороне, ближе к задней двери, и никто не занял сиденье рядом со мной. Я откинулся на спинку кресла, помня, что никогда не мог заснуть в автобусе, но надеялся немного отдохнуть во время четырёхчасовой поездки, хотя и предвидел, что она непременно будет прерываться остановками на других унылых, маленьких терминалах. Вскоре автобус выехал со станции, и тёмные, низкие холмы заскользили в ночи за окном; они проносились мимо словно аморфные, недолговечные мысли.

Я растянулся в кресле и попытался расслабиться. Но едва автобус выехал на основную дорогу, как водитель внезапно снизил скорость и остановился, чтобы подобрать отстающего человека, который ждал на обочине. Я мог разглядеть только смутный силуэт, когда этот тип возился с кошельком, чтобы заплатить водителю, а когда автобус тронулся с места, он стал пробираться между кресел. Он много раз останавливался, но к моему неудовольствию, наконец, выбрал свободное кресло рядом со мной и плюхнулся в него.

Беглые взгляды краем глаза в темноте не дали мне благоприятных впечатлений от этого нового попутчика. А моё чувство обоняния не обещало ничего хорошего. Он, казалось, был изможденным, пожилым человеком, хотя я не мог ясно видеть его лицо, а его одежда была изодранной и заплесневелой. Он источал запах, который я счёл трудным для определения, но решительно неприятный. И это впечатление всё росло, поскольку минуты тянулись и тянулись. У меня было смутное чувство, что старик страдает от какой-то непонятной и отвратительной болезни, и эти подозрения не уменьшились, когда он закашлял с каким-то липким, булькающим звуком, от которого меня бросило в дрожь. Когда я размышлял над перспективой долгой ночной поездки рядом с этим отталкивающим компаньоном, моё настроение стало совсем мрачным.

Через некоторое время я успокоился, разглядывая в окно тёмные, куполообразные холмы, проплывающие мимо. В путанице своих мыслей я почти забыл о старике, хотя его оскорбительный запах всё ещё был так силён, что я старался не дышать глубоко и удерживал своё лицо повёрнутым вправо. Я делал бы так даже если бы не сидел возле окна с ночной темнотой за ним. Но я был резко возвращён в сознание, когда случилось то, чего я подсознательно боялся — старик действительно заговорил со мной:

— Собираюсь встретить свою жену как раз на этой стороне Акеливилла.

— Хм, — ответил я, слегка кивнув головой, пытаясь передать такой тон речи, который не показался бы грубым и в то же время не особо располагал бы к дальнейшей беседе. Его голос обладал омерзительным, жидким свойством, почти похожим на полоскание горла. Повернув свою голову, чтобы взглянуть на этого человека под редкими вспышками фар проезжающих мимо автомобилей, я получил отнюдь не успокаивающее впечатление. Его лицо, даже при беглом осмотре, казалось, имело странный серый цвет; ощущение его нечистоты усиливалось до омерзения от вида его губ — оттянутых назад, так что были видны его гнилые зубы. Глаза этого человека были пусты и тупо смотрели на меня из глубоких, темных глазниц. Лицо его мало чем отличалось от посмертной маски, и когда пассажир через два сиденья впереди от меня включил индивидуальную лампочку над своей головой, я вздрогнул, увидев при тусклом свете, как у старика, сидящего рядом со мной, из глаз брызнула жёлтая жидкость, похожая на гной. Меня снова затрясло; я чувствовал, что почти задыхаюсь от близкого присутствия этого отвратительного привидения, и только странное оцепенение мышц не давало мне тут же подбежать к водителю и потребовать остановить автобус, чтобы я мог покинуть салон.

Время, казалось, тянулось бесконечно, и краем левого глаза я видел, что старик время от времени бросал на меня взгляды. Пока проходили минуты, зловоние соседа стало почти невыносимым. Мне в голову пришла мысль, что пассажиры вокруг нас, возможно, спят, и поэтому не чувствуют отвратительного зловония. Но оставался вопрос: тот человек впереди, что включил лампочку, тоже ничего не ощущает? Когда я изо всех сил пытался воспрепятствовать гнусному запаху вторгаться в мои ноздри, я всё же не мог не думать о том, что этот запах напоминает; и постепенно пришёл к мысли, что он очень похож на разложение органики — на гниющее мясо, которое завалялось на кухне.

— Послушайте.

Слово достигло меня со свистящим напором вонючего дыхания, от которого меня чуть не вырвало. Я повернулся к старику с крайним нежеланием смотреть на него, когда он заговорил снова:

— Мы подъезжаем к Акеливиллу. Я пожелаю вам доброй ночи через одну-две минуты.

Я устало улыбнулся, надеясь, что старик не заметил как я облегчённо вздохнул. Затем, поднимаясь со своего места, он обратился ко мне в последний раз, и от его слов меня пробрал ужас до самых костей.

— Вы знаете меня, не так ли? Что ж, это правда — я не похож на вас, молодой человек. Вы всё ещё среди живых. Но всё не так плохо — моя жена похожа на меня. Её тело позволяет ей не страдать от одиночества.

Когда он повернулся, чтобы встать в проходе, при быстрой вспышке бледного света я увидел как старик царапает свою щеку чешуйчатой и зловонной рукой, и куски плоти эластично отрывались и отлетали от щеки, поскольку его пальцы, казалось, проскальзывали внутрь лица. Мне тогда, должно быть потребовалась вся сила духа, чтобы удержаться от рвоты, но я только стонал, когда старик повернулся и пошёл между кресел к передней части автобуса. Он жестами стал объяснять водителю, что хочет здесь выйти.

Когда автобус изрыгнул это отвратительное существо, я заметил ещё одну фигуру, — женщину, ожидающую старика на обочине дороги. Её освещали слабые огни автомобилей, которые остановились позади автобуса, очевидно неспособного совершить разворот из-за машин на встречной полосе. Женщина была такой же изодранной, как и мой сосед, её лицо также напоминало посмертную маску, которая с тех пор навсегда врезалась в мою память. Когда автобус, наконец, тронулся с места, старик с женщиной омерзительно обнялись, смеясь при этом как мертвецы, а затем ночь снова поглотила их. Но по воле небес я не отвёл от этой парочки свой взгляд на несколько секунд раньше. И тогда в темноте я, возможно, не заметил бы…. О, Боже, я, возможно, не заметил бы!

Я не должен был заметить, что женщина, при всей её смертельной ужасности, была, очевидно, на восьмом или девятом месяце беременности!

Перевод: А. Черепанов

Январь, 2016

Ричард Франклин Сирайт

ХРАНИТЕЛЬ ЗНАНИЯ

Ричард. Ф. Сирайт (1902–1975). «The Warder of Knowledge», 1992. Рассказ относится к межавторскому циклу «Мифы Ктулху. Свободные продолжения», и впервые опубликован в 1992 году, уже через много лет после смерти автора, хотя написан он где-то в конце 30-х годов, когда Сирайт переписывался с Г. Ф. Лавкрафтом. Вот цитата из книги Глеба Елисеева «Лавкрафт»: «Летом 1933 г. Лавкрафт также получил письмо от бывшего телеграфиста Р. Сирайта, просившего обработать некоторые из его рассказов и помочь с их публикацией. Фантаст счел эти тексты вполне профессиональными, хотя и дал ряд советов автору. После этого Сирайту удалось пристроить несколько историй в журналы, он сообщил об этом Лавкрафту и также постепенно вошел в число его постоянных корреспондентов. История с публикацией текстов Сирайта любопытна еще потому, что она показывает, с какой лёгкостью самые разные авторы включались в игру в псевдомифологию, затеянную Лавкрафтом и его друзьями. Зная о выдуманных мистических книгах, упоминающихся в произведениях своего товарища, Сирайт в качества эпиграфа к рассказу „Запечатанный бочонок“ поставил отрывок из неких несуществующих Эльтдаунских таблиц. Лавкрафт оценил изобретение приятеля по переписке, и позднее ссылки на Эльтдаунские таблицы появятся и в его произведениях — повести „За гранью времен“ и рассказе „Дневник Алонзо Тайпера“». Р. Ф. Сирайт, очевидно, после смерти ГФЛ забросил написание рассказов. Так как в его библиографии значится всего 20 рассказов и где-то 25 стихов, все написаны в 30-е годы. http://www.isfdb.org/cgi-bin/ea.cgi?1375.

Примечание: в оригинале «Eltdown shards», что дословно — осколки, черепки. Однако в русскоязычных переводах Лавкрафта устоялось выражение «таблички». Видимо изначально были некие глиняные листы, например прямоугольные. Но они раскололись, и часть потерялась, так что остались фрагменты разной геометрической формы. Поэтому в переводе то «таблички», то «фрагменты».

Впервые на русском языке.

Источник текста:

Сборник «Tales of the Lovecraft Mythos» (1992)

Нижеследующий отчёт был составлен на основе данных из различных источников. Наиболее важными из них являются: аккуратно напечатанный дневник доктора Уитни и записи о поразительных духовных впечатлениях, полученных в его спальне профессором Туркоффом с университетского факультета психологии. Дневник Уитни был найден в ящике библиотечного стола. Но можно не принимать во внимание его содержание, ибо оно похоже на бред неуравновешенного интеллекта или на фантастические полёты мрачного воображения. Вопреки духовной природе опыта Туркоффа, шокирующие аллюзии и ужасные умозаключения, которые он изложил в своих записях, едва ли вызовут недоверие у беспристрастного читателя. В самом деле, члены университетского факультета, которые видели записи Туркоффа, были единодушны во мнении, что это — работа сумасшедшего, знакомого с особенно отталкивающими типами первобытного фольклора и некоторыми древними легендами. Я не буду опровергать их выводы, хотя эти учёные не имели доступа к дневнику Уитни, который я присвоил тогда, опасаясь, что его разглашение действительно может сказаться на душевном равновесии моего друга.

Похоже, что даже в детстве Гордон Уитни странным образом отличался от своих друзей. С того времени, как его разум возобладал над телом, им овладело ненасытное стремление к знаниям. Конечно, это было отчасти нормальное, пытливое детское любопытство, но оно зашло намного дальше. Его не устраивали отрывочные сведения; он жаждал самой полной и подробной информации по каждому предмету, с которым сталкивался его и без того беспокойный ум. Даже в этом раннем возрасте Гордон был охвачен неугомонным стремлением без особого мотива и практической цели собрать в одно целое всё многообразие известных научных фактов, а также безграничных тайн, которые ещё не были исследованы. По мере того, как он становился старше и поглощал то, что казалось ему поверхностными доктринами ортодоксального образования, его внутренняя потребность в знаниях становилась всё сильнее.

Без особой на то причины он решил стать химиком. Уитни мог выбрать любую из десятка наук, в частности, палеографию, в которую он проник настолько глубоко, насколько позволяла его рассеянная энергия. Но органическая химия с её невероятно огромным запасом доказанных фактов, ошеломляющим множеством гипотез и совершенно неожиданных истин, которые, по мнению Уитни, всё ещё не были открыты, могла дать ему неограниченное поле возможностей. Неутомимый энтузиазм, с которым он бросился изучать химию, произвёл впечатление на его преподавателей; и когда Уитни получил докторскую степень, ему предложили кафедру в Университете Белойна, в маленьком местечке на среднем западе, где он и учился. Это предложение Уитни принял с радостью, так как оно сочеталось с его устремлениями, а также давало ему материальные средства для своей работы.

Именно в тот период, сразу же после получения должности, он погрузился в оккультизм. Странная причуда характера, не дававшая ему покоя, отвечала и за эту серию исследований; он вдохновлялся сомнительными ссылками и туманными цитатами из более стандартных работ. Таким образом, он провёл в ужасе и содрогании многие часы, изучая латинскую версию ужасного «Некрономикона» безумного араба Абдула Аль-Хазреда. Позже он с чувствами отвращения и очарования прочитал двусмысленные откровения и невероятные умозаключения «Книги Эйбона»; и, наконец, прекратил свои исследования в один ноябрьский вечер. За окном шумел сильный ветер, а Уитни с побелевшими губами дрожал над своим незавершённым переводом загадочных и частично расшифрованных Эльтдаунских Табличек. После этого он снова вернулся к консервативным наукам; но эксцентричные идеи, внедрившиеся в его сознание, оставили в нём неизгладимые следы.

Хотя Уитни не был полным отшельником, большую часть времени он был свободен от рутинных лекций и по-прежнему обширных палеографических исследований, и мог по-прежнему уделять время химическим опытам. Он добился определённой репутации, и со временем ему предложили пост на кафедре химии в Белойне; и впоследствии новое оборудование было полностью использовано для его личных научных исследований, ибо в уме Уитни зародилась великая мечта.

Это была нелепая мечта, возможность осуществления которой была настолько фантастической, что Уитни никогда бы не осмелился доверить её кому-либо; но она всё крепла, так что Уитни, наконец, слепо и страстно принял эту мечту, направляя все свои мысли и действия на её исполнение. Прежде чем она облеклась в форму потенциальной реальности, Уитни полубессознательно собирал в каталоги различные данные, относящиеся к избранной теме; а возможно, эта накопленная информация сама по себе побудила Уитни использовать её. Итак, в возрасте сорока пяти лет Гордон Уитни решительно направил все свои силы на великий поиск всезнания.

Его план был достаточно смелым, или как он сам считал, — невозможным. Однако после пяти лет интенсивных исследований он ещё не достиг своей цели, хотя и добился ряда радикальных достижений в области психических стимуляторов. Глубокая осведомлённость в характеристиках и структуре клеток в сочетании с подробным знанием соответствующих лекарств и микстур дали ему значительное преимущество; но серия осторожных экспериментов убедила Уитни в том, что окончательное совершенствование его химической формулы может вызвать только временное и, возможно, опасное нервное возбуждение. И он, наконец, с сожалением признал тот факт, что никакой наркотик сам по себе не мог наделить его мозг необычайной ясностью, способностями и сверхчеловеческим осознанием, к которым он стремился.

Как реакция на разочарование тем, что его долгие усилия однозначно потерпели неудачу, Гордон обратился за помощью к исторической науке. Разумеется, он никогда не поддавался слепой вере в невероятные выводы и отвратительно правдоподобные предположения, которые увлекали его во время ранних исследований. Но горечь от того, что его мечта всё ещё находилась за пределами досягаемости, заставила Уитни исследовать всё, что могло хоть как-нибудь помочь, каким бы фантастическим или ужасным это ни было.

Именно поэтому девятнадцатая из тщательно занесённых в каталог Эльтдаунских табличек упорно приходила ему на ум. Он не сделал полного перевода этой таблички во время изучения всей коллекции; но, забросив работу над ней, тем не менее, не забыл про непонятное вступление с двусмысленной ссылкой на то, что в вольном переводе, по мнению Уитни, означало «Хранитель Знания». Теперь у него появилась возможность решить свою проблему. Этот забытый текст мог содержать информацию, которую Уитни так долго искал.

В тот вечер он поручил своим ассистентам проводить лекции вместо себя в течение следующих нескольких дней. Утром Уитни поспешно пересёк серый и унылый университетский городок, продуваемый ветрами поздней осени. На другой стороне, в тёмном углу посреди возвышающихся дубов находился небольшой музей из красного кирпича, стены которого обвивал плющ. Здесь в затхлых, полуосвещенных глубинах здания он нашел старого смотрителя, доктора Карра, и вынудил его открыть высокий шкаф из чёрного ореха, в котором хранилась коллекция Табличек. Карр сделал это со своим обычным нежеланием. Содержимое шкафа всегда вызывало у него отвращение; и смотритель периодически намекал, что лучше эти экспонаты оставить в покое.

Когда Карр ушёл, Уитни окинул полки оценивающим взглядом. На них были расставлены помеченные этикетками таблички из серой глины, твёрдой как железо, разной формы. Их размеры варьировались от фрагмента N 5, представлявшего из себя продолговатый обломок — около четырех на восемь дюймов, до N 14 — зубчатой, почти треугольной пластины, имевшей около двадцати дюймов в поперечнике. Большинство табличек были неполными, а некоторые — просто фрагментами. Миллиарды лет, геологические катаклизмы и неизвестный несчастный случай привели к тому, что таблички треснули и разломились на части, некоторые из которых потерялись в раннем Триасском слое гравия в карьере возле Эльтдауна, где эта коллекция и была обнаружена. Девятнадцатая табличка, которую Уитни взял с полки и поместил на исцарапанный дубовый стол у окна, представляла собой странное исключение из коллекции. Нижний край таблички был отрезан так ровно, словно её отсекли ударом ятагана. Эта линия разделения заметно отличалась от рваных и зазубренных или наоборот гладких, скруглённых краёв у других фрагментов. Словно кто-то преднамеренно испортил этот экземпляр, когда глина была ещё свежей и относительно мягкой. В других отношениях табличка размером примерно в квадратный фут, была в лучшем состоянии, чем все остальные. Её плавно закругленные края имели лишь незначительные сколы, и ни один из нанесённых на поверхность символов не был повреждён.

Бесполезно было размышлять о средствах, используемых для изготовления табличек — вырезанные или выдавленные на сырой глине сложные, изысканно расположенные символы были заключены в область, отступающую от краёв примерно на дюйм; такой стиль письма был на всех двадцати трёх фрагментах. Тонкие, симметричные символы извивались по всей поверхности от одного края до другого. Они резко выделялись под увеличительным стеклом, и Уитни счёл целесообразным использовать его на протяжении большей части своей работы. Исследования показали, что буквы были немного ниже уровня поверхности глины. Это обстоятельство вместе с крайней твёрдостью материала, вероятно, объясняло почему образцы были найдены в хорошем для чтения состоянии.

Уитни сел за стол и начал перевод. Эта работа требовала особого умения. Геологический слой, в котором лежали таблички, указывал на древность в миллионы лет; они были созданы намного раньше, чем любая известная письменность; и перевод был возможен только благодаря наглядному сходству отдельных символов с некоторыми примитивными амхарскими и арабскими корнями слов, прототипами которых эти письмена казались. Но даже для самого образованного студента эта задача была бы замысловатой и сложной, ибо в попытке истолковать корни слов только самое щепетильное суждение и длительная научная подготовка могли бы приблизительно открыть исходное значение текста.

Уитни работал в течение всего серого, ноябрьского дня. Затем он убедил упрямого смотрителя одолжить ему эту табличку на несколько дней, мотивируя это тем, что у него будет доступ к нужным книгам в домашней библиотеке. Бережно держа табличку за пазухой, Уитни вновь пересёк в сумерках университетский городок и вошёл в высокий каменный дом на отшибе, который он купил вскоре после начала работы. Он поместил табличку на свой стол из орехового дерева, в просторном кабинете с книжными полками, из которого открывался вид на скромную гостиную. Здесь Уитни возобновил свою работу.

Он добился значительного прогресса и не сомневался, что сможет сделать достаточно точный перевод. Предположение относительно корневой комбинации, примерно означающей «Хранитель знания», казалось правильным — по крайней мере, до тех пор, пока не появилось никакой другой правдоподобной интерпретации. Но дальнейшая расшифровка оказалась тревожной. Характер старого как вечность существа или принципа, к которому применялся этот термин, был, по-видимому, наиболее волнующим. Хотя ссылки на него характеризовались двусмысленностью выражений, отличных от естественных трудностей перевода, единственно возможные выводы были столь же пугающими, как и предыдущая работа Уитни над фрагментами. Тогда он тоже чувствовал беспокойство.

Он подавил дрожь, когда просмотрел прекрасный черновик, занявших несколько листов, которые он заполнил с помощью авторучки — черновик перевода текста с таблички. Он вспомнил, что сорок четыре года назад первые исследователи Табличек — доктора Далтон и Вудфорд объявили, что перевести их невозможно. Он вспомнил их заявления в газетах, принижающие важность сего открытия; и странную поспешность, с которой находки были отправлены в этот мрачный музей и заперты в шкафу. И, размышляя о том, как эти фрагменты были полностью забыты учёными, он задавался вопросом: могли ли они расшифровать полустёртые символы, чтобы получить намёк на ужасающее содержание надписей, достаточное, чтобы переводчики догадались об авторстве этих тщательно изготовленных табличек, найденных в геологическом слое, образовавшемся задолго до того, как наши антропоидные предки эволюционировали из примитивных видов жизни? Уитни никогда всерьёз не считал, что Таблички были намеренно отброшены из-за их содержания, а свои успехи в расшифровке он приписывал некоторым определённым документам, в которых нашлись подсказки. Но теперь он призадумался.

Когда Уитни возобновил работу в своем кабинете, он расшифровал достаточно символов, чтобы понять, что часть текста, окружённая фигурными завитками в нижней части фрагмента, было формулой для вызыва к себе того, кто выше по тексту назывался «Хранитель». Хотя формула казалась полной, о чём свидетельствовало пустое место между письменами и отрезанным краем таблички, Уитни предположил, что должна существовать и формула для изгнания «Хранителя», как во всех древних заклинаниях, известных ему. И формула эта была на отрезанной, утраченной части.

Оказалось, что начало текста и призывание очень сильно различаются. Разница была в фонетике, и не имелось ни малейшей зацепки для её понимания. В сравнении с основными письменами или даже с любым материалом, известном Уитни, это было ни что иное, как символы, произношение которых приводило к беспорядочным бессмысленным звукам. Но, несомненно, в теории правильное произношение этих слов было самым важным, чтобы можно было призвать «Хранителя». Независимо от того, понимает ли значение слов произносящий их человек, смысл не имел ничего общего с их эффективностью. Согласно всему, что Уитни читал в других источниках, всё зависит от верности, с которой призывающий может воспроизвести предполагаемые звуковые комбинации, а письменная формула является некой полу-музыкальной партитурой.

Уитни уделял самое пристальное внимание этой фонетике, проверяя и перепроверяя свою работу. Когда он был удовлетворён сделанным, он снова вернулся к прологу, улучшив и уточнив свой первоначальный черновик. По мере того, как продвигалось дело, зловещий характер предполагаемого существа и сомнительные результаты сопутствующего ему призывания становились всё более тревожными. Уитни сделал вывод, — с учётом того, что его перевод был достаточно точным, — что «Хранитель» в каждом его описании считался опекуном или стражем всего знания. Но большая часть ссылок была почти бессмысленной, создавая необычайно чуждое впечатление, и Уитни был вынужден, как и много лет назад, признать, что для подлинного понимания табличек требуется выяснить в какой культуре и традиции они созданы. А они сильно отличались от всего, с чем он когда-либо встречался. Однако не было никаких сомнений в злонамеренности этого существа и в неясном риске, связанном с его вызовом. Даже в пылу энтузиазма, который поддерживал его в течении пятнадцати часов тяжёлых усилий, Уитни был шокирован выводами, которые раскрыло его толкование. Он вспомнил страшные и невероятные истории о легендарных старших богах из «Книги Эйбона» и пугающие намёки в «Некрономиконе» — грозный Ктулху, неописуемые практики культа Цатоггуа и отвратительные привычки жестокого Азатота, о котором в какой-то степени рассказывал пятый фрагмент. Всё это живо напомнило Уитни мифическую эпоху, казавшуюся неприятно реальной: старшие боги ходят по земле, равнодушные и безжалостные. Мрачное, неприятное предчувствие поселилось в душе Уитни. Он разумно объяснил это естественной реакцией от напряжённой работы и лёг спать, планируя пересмотреть всё это на следующий день.

Утром он сказал своей домохозяйке миссис Хьюэссман, что его не должны беспокоить, и удалился в свой кабинет. Часть дня была посвящена исчерпывающей проверке и пересмотру перевода. Наконец, он сделал копию на своей старой пишущей машинке, — всё в духе человека, который наводит порядок, прежде чем браться за неприятное дело. Большую часть времени, особенно в течение серого, мрачного дня, он потратил на мысленную подготовку к поступку, относительно которого ощущал инстинктивный страх. Время от времени гнёт предстоящего бедствия так сильно давил на Уитни, что он порывался сжечь перевод этих нечестивых откровений из табличек, и навсегда забыть идею о призывании какой-либо сущности. Но отвращение от мысли, что ему придётся отказаться от своей мечты о всеведении, так сильно поразило его сердце, что предпочтительнее было принять на себя любой риск. Ранние сумерки застали его уставшим от душевного расстройства, но спокойным. Он принял решение.

После обеда он прочитает заклинание вслух и станет ждать результата. В конце концов, это было всего лишь бессильное суеверие, древнее, конечно, но не ставшее более эффективным из-за своего возраста. Вероятность того, что кто-либо вообще явится на вызов, казалась совершенно незначительной; но Уитни чувствовал, что не может сдаться, не будучи удовлетворённым тем, что и последняя возможность была совершенно безнадежной. Он прошёл в столовую спокойным и уверенным шагом.

Это была безумная ноябрьская ночь, точно такая же ночь, в которую Уитни прекратил чтение оккультных книг; буйный ветер раскачивал и сгибал конусообразные тополя, которые росли вокруг его дома. Накрыв ему ужин, миссис Хьюэссман ушла ночевать домой, и Уитни остался один. Он пил кофе дольше обычного; затем прикурил вторую сигарету и вернулся в кабинет. Он разжёг дрова, сложенные в камине, и стал медленно ходить вперёд-назад, пока комната наполнялась теплом.

Вскоре он сел за старый стол из орехового дерева, который был спутником многих лет его учёбы. Он бросил долгий взгляд на тускло освещённую комнату, на аккуратно расставленные на полках книги, позволяя своим глазам задержаться на каждом шкафу, а также на столе и массивном кожаном кресле. Теперь настал момент, когда Уитни больше не мог свести к минимуму опасность призывания к себе этого призрачного, ужасного существа, которое угрожающе подкрадывалось к нему через летопись старшего мира. Его ум на краткий момент задержался на глупости всего этого.

Успешный, уважаемый, материально обеспеченный — зачем он связывается с такими тёмными и зловещими силами, от которых другие учёные отшатнулись в ужасе? На мгновение его решимость дрогнула; но затем Уитни ещё раз отбросил страшные сомнения.

Что это за жизнь, если он не может достичь своей долгожданной цели? Ещё несколько таких же лет, что уже прошли, затем жизнь и карьера закончатся вместе со всеми его надеждами и мечтами, с беспокойными желаниями, невыполнимыми из-за отсутствия мужества в нужный момент, если он не сможет сделать этого сейчас. Он знал, что во второй раз не будет нервничать перед этим испытанием.

Уитни начал ритуал призывания.

Он не вскидывал руки и не махал ими, не пел, не зажигал курильницы, не окружал себя пентаклями. Он пытался привлечь к себе существо, которое жило ещё во времена сотворения мира, и сомнительные приемы средневекового колдовства выглядели бы бессмысленными для него. Он имел дело с грубыми могущественными элементами всей теургии, лишёнными атрибутов и украшений современности.

Формула лежала перед ним, но гротескные горловые звуки неизгладимо отпечатались в его мозгу. Он никогда не мог бы забыть их, если только не случится какого-нибудь сбоя в памяти, вроде страха актёра перед сценой или у публичного оратора. Тем не менее, он не стал рисковать и неотрывно смотрел в свой черновик.

Тон его речи был низким и равномерным, не быстрее чем он обычно говорил. Каждый непривычный слог Уитни произносил медленно и с равномерным ударением. Он знал, что это было сочетание вибраций, и звучание слов отправляет его в эфир, там вибрации достигнут того, кого он призывает. Ключом были именно звуки; возможно, сами слова не имели никакого значения. И, следовательно, громкость не может повлиять на их эффективность. Его наибольшее беспокойство заключалось в правильном произношении звуков, кощунственные вибрации которых не беспокоили землю в течение неисчислимых веков. Но Уитни мог только пытаться и надеяться, что его транслитерация волнистых символов, окружённых завитками, была достаточно точной.

Ничего не происходило. Он знал, что ничего не может произойти до тех пор, пока последняя звуковая волна из сложной серии не выйдет наружу через атмосферу в эфир или, возможно, во вселенную, в неизвестном направлении, близком или далёком, завершая взаимосвязанный узор вибраций, из которого состоит вызов. И голос Уитни гудел монотонными, грубыми, урчащими горловыми звуками, которые никогда не предназначались для произнесения их человеком. С холодной решимостью он держался устойчивого, неторопливого темпа. Даже малейшая дрожь от неустойчивых эмоций может испортить всё, нарушив равномерный поток вибраций. Она может полностью уничтожить эффективность заклинания или вариацию длины этой конкретной волны, бесконечно малой по своему происхождению, но неуклонно расширяющейся на протяжении всего своего путешествия. Неправильный звук может создать призыв, слегка отличающийся от того, который он выполнял. А ответ может быть ещё более ужасным и менее полезным, чем тот, которого он ждёт.

Уитни дочитал заклинание и остановился. Он мог слышать, как его сердце колотилось в тишине комнаты; и шум движения с далекой улицы, смешанной со стремительным ветром, казался ему странным и нереальным. Через мгновение он убрал перевод в ящик стола и сел, напряжённый и измученный, в глубокое кожаное кресло рядом с камином.

Уитни был готов ждать. Он удивился бы, если бы ему ответили в то же мгновение. Бесконечные тысячелетия, должно быть, прошли с тех пор, как эти слова были записаны. Это делало правдоподобным предположение, что через некоторое время, по крайней мере, через несколько минут, может прийти ответ, если это вообще произойдёт. А пока его ум должен быть в покое. Уитни пришёл к логическому заключению — он использовал последний шанс, который у него был. Он кропотливо выполнял каждый последующий этап работы; и если ответа не придёт, то он будет теперь знать, что дверь к всеведению закрыта для смертных.

Но когда он сидел перед пылающим камином, угнетающие чувства сомнения и предчувствия овладели им. Теперь, когда призывание было окончательно завершено, его всё больше и больше удивляла поспешность, с которой он взялся вызывать силы, над которыми у него не было ни малейшего контроля. Исполнение его мечты не настолько ослепляло его и заглушало предостерегающий внутренний голос, как это было раньше. На мгновение у него возникло нечто вроде чувства паники, словно он на мгновение увидел ускользающий от него смысл существования. Теперь он мог почти принять поражение своих надежд на обретение всезнания…

Уитни взглянул на часы: прошло тридцать минут с тех пор, как он закончил ритуал вызывания. Очевидно, на вызов не ответили. И, возможно, это было даже к лучшему, что никто не пришёл или не смог явиться к нему из ледяных далей космоса, чтобы встать перед Уитни и слушать его просьбы о помощи.

Но смутный страх тяжело давил на его сердце. Ещё было рано, но движимый каким-то извращённым побуждением, он сел в кресло с высокими спинками перед своим столом и сделал длинную запись в своём журнале, описывая всё произошедшее до сего момента. Затем он поднялся наверх и лёг в постель, в усталости и тревоге, с растущим чувством безымянной угрозы в душе.

Он решительно закрыл глаза и быстро уснул, несмотря на все страхи — здоровая, без сновидений, дремота, вызванная изнеможением, охватила его. Но, наконец, стали формироваться и сны; спящий начал что-то бормотать и метаться в постели, когда он пробирался куда-то, спотыкаясь через призрачную глушь из высоких, похожих на папоротник растений, выдыхая туман в этом новом и неодушевлённом мире. Растительность была буйной, высокой и совершенно чуждой, она пышно распускалась, закрывая Уитни весь обзор. Он ощущал себя пигмеем в этой траве. Отовсюду до него доносились свистящие шёпоты, чередующееся с грубыми, глубокими гортанными воплями; изредка он слышал шелест невидимых тел, пробирающихся через стебли, похожие на папоротники. Но они всегда были вне поля его зрения из-за густой растительности, и Уитни ковылял извилистым путём, пытаясь избежать их, потому что звуки не предполагали никакой знакомой ему формы жизни.

Он не знал, куда шёл, но у него возникло чувство, что его преследует кто-то страшный и неизвестный. Уитни стал спасаться бегством, вслепую продираясь сквозь скрывающие его папоротники; вокруг были невидимые чуждые существа, а позади — ужасная и безымянная судьба, которая шла по его следу. Теперь он бежал, задыхаясь, с безрассудной поспешностью, через густую растительность, небрежно выдавая своё местонахождение существам, которые шептались вокруг него. Он мчался с энергией и выносливостью, на которую был неспособен в бодрствующей жизни, скользя сквозь бесконечные мили высоких, плодовитых папоротников. Но далеко позади он ощущал присутствие упорного преследователя, беспощадно идущего по его следу и постепенно набирающего силу.

Уитни продолжал свой бег, задыхаясь, и с трудом пробиваясь сквозь барьер из листвы. Затем внезапно он вырвался из первозданного леса на широкую, голую, холмистую равнину, простирающуюся до туманного горизонта, и здесь уже негде было спрятаться. Он хотел было повернуть назад в жуткий лес, но размеренный топот могучих ног уже потрясал землю на той тропе, которую Уитни только что проделал. Над папоротниками возвышалось покрытое пеленой лицо гигантского преследующего его существа, идущего к Уитни тяжёлыми размеренными шагами.

Во сне Уитни хотел было убежать через открытое пространство; но длинное змеевидное щупальце остановило его, обхватив за талию. Щупальце было серым, грубым и получешуйчатым, и его хватка была похожа на петлю из растягивающейся стали. Уитни сжало несильно, и он смог свободно повернуться и посмотреть на монструозную фигуру, возвышающуюся как тень высоко над его головой. Лицо существа было открыто сейчас, и Уитни увидел, что оно огромное, беспристрастное и смутно напоминает человеческое, но с шокирующими и богохульными отличиями. Холодные, равнодушные глаза смотрели на человека — длинные, узкие, зелёные; в них жалость, ненависть или любые человеческие эмоции казались невозможными.

Внезапно щупальце сжало свою хватку, и Уитни взмыл вверх. Когда его ноги оторвались от рыхлой почвы, тошнота от головокружения охватила его; уши наполнил рёв, а равнина под ним стала чёрной.

Словно видя сон во сне, Уитни открыл глаза и увидел обширную панораму космического великолепия, развернувшегося перед ним. Он быстро двигался через безграничные пространства космоса, пролетая мимо огромных звёзд и планет, через созвездия и вселенные. Он ощущал бурление и ритм слепых, титанических сил вокруг себя; но об их природе он мало что мог сказать, кроме того, что они были бессмысленными резервуарами ужасной энергии, пульсирующей в соответствии с непостижимыми законами.

Наконец, его охватил покой, и он увидел или узнал гигантский газообразный глобус, бесконечно пылающий в бескрайнем пространстве; а после невыразимых миллионов лет увидел огромный взрыв, который разбросал пылающий газ через всю вселенную. Словно бог, он осознавал, что проходят миллиарды лет, в то время как газ охлаждался, и расплавленные планеты качались на своих эллиптических орбитах вокруг породившей их звезды. Он смотрел на них спокойно и увидел, наконец, зарождение жизни на третьей планете от солнца. Теперь мир казался ближе, и Уитни посмотрел вниз на влажную, пышную растительность посреди воды, в которой огромные формы — не рептилии и не млекопитающие, мычали и сражались друг с другом в течение долгих веков.

Затем он увидел, как из пустот космического пространства началась миграция бесчисленных инопланетных существ, крылатых и со щупальцами, со странными бочкообразными телами. И он понял, что стал свидетелем колонизации нового мира предположительно легендарными Старцами, так настойчиво упоминаемыми безумным автором «Некрономикона». И он понимал также, что это видение ограничивалось его собственным опытом и знанием. Уитни видел развитие только собственной планеты. Но он не осмеливался думать об этом, а продолжал наблюдать за кишащими миллионами Старцев, которые строили свои огромные циклопические города, частично на суше, но большей частью под водой, на дне океана. Он наблюдал миграции из других миров Ми-Го или Отвратительных Снежных Людей, а затем отродье Ктулху, и то как они построили ужасный каменный город Р'льех; Уитни наблюдал ужасную битву между ними и Старцами за господство над планетой. Он увидел, что, наконец, достигнут компромисс, а затем следил за развитием старцев в течение миллионов лет. Он содрогался от ужаса, видя их неописуемых рабов, шогготов, существование которых на земле так горячо отрицалось в «Некрономиконе». Он изучал их странную, чуждую культуру и смутно, как сквозь дымку, видел, как они уменьшались в количестве и угасали, и осознал, что эти существа упоминаются с непонятной целью в знакомых ему глиняных табличках.

После этого на планете возникли рептилии…

Эра за эрой прошли перед глазами Уитни. Потом зародились и стали развиваться млекопитающие, но ужасные старшие боги, которые жили ещё до прибытия Старцев, продолжали ходить по земле, преследуя незрелых, получеловеческих существ, которые встали на задние ноги. Прошло время, и земля заполнилась двуногими существами, теперь определённо людьми, которые начали подчинять себе природу. Уитни наблюдал за их эволюцией, их войнами, культурой и научным прогрессом. Он видел цивилизации Атлантиды, Му, и Лемурии, а также множество других, от которых до нашего времени не дошло ни одного воспоминания; в одно мгновение Уитни поразило понимание того, до каких высот могущества и знаний дошли эти цивилизации и как быстро стремительные моря, варварские набеги или неизбежный упадок поглотили их. Он был в восторге от деяний греческих героев Золотого Века и следовал по пути Энея до основания Рима. Судьбы могучего Египта и завоевания тёмных орд Ассирии и Вавилона развернулись перед его глазами; он просмотрел годы истории, узнавая всё, видя всё, понимая всё происходящее в мире, в котором он жил. Туманные и непонятые события прошлого и спорные точки истории стали для него теперь ясными.

Наконец, его собственный век пронёсся перед Уитни, и он удовлетворённо улыбнулся, пока его разум поглощал бесконечные детали изучаемого мира. Затем постепенно он переместился в будущее, где с восторгом увидел, как наука решила одну за другой все великие проблемы. Он увидел все тайны вселенной, все силы были теперь покорены человечеством, и фундаментальная простота этих сил стала теперь ясна. Через бесконечные эпохи Уитни переместился в стареющий мир, ставший замёрзшим и пустынным под умирающим солнцем, а затем увидел предельную чёрную холодность межзвёздного пространства и окончательное уничтожение, которое последовало за этим.

В последней темноте, охваченной космическим холодом, чувства Уитни стали путаться, и тошнота от головокружения вновь охватила его.

Он открыл глаза и обнаружил себя подвешенным высоко в воздухе огромным щупальцем, всё ещё обвивавшем его талию. И его взгляду открылся в полном объёме холод нечеловеческих зелёных глаз.

В этих зелёных удлинённых глазах было что-то притягивающее, но отвратительное, что-то совершенно чуждое, но в высшей степени очаровательное. Уитни не мог повернуть голову и отвести взгляд от этих гипнотических глаз. Пока он боролся в беспомощной панике, в его голове мелькнули мысли о странном повреждении девятнадцатого фрагмента и о заклинании для изгнания, которого у него никогда не было возможности запомнить… Он почувствовал, как щупальце постепенно и неумолимо сжимает его сильней и сильней. Таинственное, незапоминающееся, искажённое лицо маячило все ближе и ближе. Глаза казались растущими, огромными озёрами мистического зелёного цвета, с крошечными, танцующими искрами. Уитни почувствовал ощущение обморока, словно его раскачивало над пропастью. Затем он помчался вниз, в огромное бурлящее море холодного зелёного огня, где его интеллект и эго поглощались огнём и становились единым с его хозяином.

* * *

Солнце сияло, и сухой бодрящий ветер вздыхал над новорождённым миром на следующее утро, когда домохозяйка Гордона Уитни обнаружила, что дверь спальни профессора заперта изнутри, а жилец не отвечает на её стук. С растущим беспокойством она позвонила некоторым преподавателям, которые пересекли университетский городок, и вместе, наконец, сломали дверь в спальню.

Уитни был мёртв, хотя вскрытие не смогло установить никаких причин смерти. Он выглядел так, словно уснул, если бы не шокирующее выражение ужасного отчаяния на его лице, которое, как позднее заключил профессор Туркофф, так странно гармонировало с воплощением мечты всей его жизни.

Перевод: А. Черепанов

Октябрь, 2017

Дональд Реймонд Смит

ПОЧЕМУ АБДУЛ АЛЬХАЗРЕД СОШЁЛ С УМА?[10]

Дональд Р. Смит, «Why Abdul Al Hazred Went Mad», 1950. Рассказ из цикла «Мифы Ктулху. Свободные продолжения». История, которую, по мнению автора, Альхазред побоялся включить в свой «Некрономикон».

Легендарный «Некрономикон» так и не был завершён. Об этом знают все ученики, достигшие значительных успехов в изучении оккультизма, независимо от того, имелись ли у них мужество и удача, чтобы просмотреть копию этой книги. Хорошо известно — мало кто вникал в душераздирающие секреты этой отвратительной мешанины из отталкивающих инструкций и богохульной истории, но ещё меньше тех, кто сумел сохранить своё здравомыслие до конца книги и прочитать эту заключительную главу, которая начинается с исступлённого бормотания и заканчивается ужасным маниакальным бредом. Абдул Альхазред — пусть его имя будет проклято навсегда — оставался дьявольски здравомыслящим во время получения и записи на бумаге этого отвратительного знания. Мало кто на протяжении веков осмеливался овладеть этой информацией даже частично. Именно нижеследующую историю он попытался рассказать в той последней, безумной главе, которая потрясла его тёмный ум; а его душа в ужасе отлетела из его больного тела в радостные объятия мучителей проклятых.

Никто никогда не осмеливался рассказывать эту историю. В самом деле, даже самые тщательные поиски не помогли отыскать ни одного упоминания об этом страшном послании у какого-либо исследователя оккультизма. Тем не менее, о нём знал один возвышенный гений, и суть послания Альхазреда он передал миру словами, которые всё ещё звучат с театральных подмостков:

«Антоний[11]… А в Альпах

Ты ел такую падаль, говорят,

Что видевшие замертво валились.»[12]

Но если эта история, которая свела с ума богохульствующего Араба, станет широко известна, то она вполне может сделать честных людей нормальными. И поэтому я переписываю ниже правильную версию последней главы «Некрономикона», сокращая как можно больше бессвязных, безумных фраз и очищаю от омрачающей грязи каждую мысль, что пузырилась из колодца непристойного ума Альхазреда.

* * *

Был ещё один из Великих Древних. Величайший. Великий Отец и Великая Мать в одном. Более Великий, чем Великий Ктулху, чем Хастур, его брат, чем Шуб-Ниггурат — Козлица с Тысячей Младых, чем Цатоггуа, чем сам Великий Йог-Сотот, потому что Они всего лишь Его потомство. Величайший был когда-то среди Великих Древних, возле самых могущественных, ибо Величайший бросил вызов господству самого Азатота, слепого идиота, Владыки Всего. Нет, его дети сказали мне, но я не могу поверить, что Величайший, (кто слишком велик, чтобы Его называть), действительно был Повелителем Всех! Настолько великим был Величайший, что «Они, О Которых Нельзя Думать», опасаясь, что зло превзойдёт их в силе, сбросили Величайшего с его ужасного престола и сковали его цепями плоти с Планетой Проклятых, откуда он не сможет вырваться. Когда он пал, он породил Йог-Сотота, который меньше Азатота. Так говорит великий Ктулху, первый из Великих Мерзостей, которого Величайший создал из своей плоти, чтобы те стали его слугами и хозяевами планеты.

Могущественным был Величайший. Отвратительно то тело, в котором Они его заточили, но он прославился в ужасе и по своей воле превратил тело в нечто такое, что люди с трусливой душой могли бы умереть от страха, увидев его. Безликий Ньярлатхотеп, посланник Великих Древних, не мог вынести той мерзости, которой являлся Величайший, когда он лежал в луже своих собственных слизистых испарений в пещере среди гор, лежал и правил миром, ужасая самого себя и богов, которых он породил. Если бы я, Абдул Альхаздред, жил тогда, чтобы поклониться ему! Великие его Дети, старательно я служил им, и они мне хорошо платили, с экстазами, название которых вызвало бы ужас у этих малодушных детей в образе мужчин, которые так громко говорят о своих ребяческих пытках с ножами, огнём и водой. Но Величайший — служить ему был бы… был бы…

Будь проклят этот Римлянин! Пусть Гончие Тиндалоса охотятся за его вопящей душой до самого конца вселенной миллион миллионов тысячелетий! Как он мог сделать то, что он сделал! Великого Ктулху спросил я, а он съёжился и не ответил. Цаттогуа спросил я, и Цаттогуа не смог мне ответить. Йог-Сотота спросил я, величайшего из Потомства, и Йог-Сотот не ответил мне. Да, своим мастерством я призвал Ньярлатхотепа безликого, воющего во тьме, владычествующего посланника Великих Древних, и никогда прежде не смел человек призвать его. И Ньярлатхотеп прекратил свой вечный вой и не отвечал, хотя он боялся меня, как он боится только Ктугхи, Вечного Пламени, которое, когда придёт время, полностью поглотит Няьрлатхотепа.

Это были козни Азатота? Его дети говорят, что Азатот, каким бы могущественным он ни был, никогда бы не осмелился плести козни против Величайшего. Но, конечно, какой-то враг руководил этим человеком, этим невероятным человеком, который привёл с собой толпу солдат в горы, где находилась пещера Величайшего. Возможно, его вели Старшие Боги, но они только хотели изгнать Величайшего, а не уничтожить его.

Однако это случилось, пришёл Римлянин. Марк Антоний, большой дебошир, развратник и грубиян, который хвастал, что не боится ни бога, ни дьявола. Глупый хвастун. Я знал многих таких, кто убегал с воплями, лишь учуяв зловоние, оставшееся от Ктулху, приходившего неделю назад. Но Марк Антоний — как мог существовать такой человек? Он был обычным мужчиной, который сражался и любил, как мужчина, и умер глупо, как мужчина из-за своей глупой преданности проститутке. Может ли такой человек являться более великим, чем Великие Древние, которым я так много поклонялся? Что я навлёк на себя проклятия на всю вечность, потому что… НЕТ!

Я должен это сказать. Это должно быть записано. Этот Антоний и его солдаты заблудились. Голодали. Они пили мочу лошадей. Они убили лошадей и съели их, и продолжали идти по голым камням среди гор. Антоний был их лидером. Он хвастался своей силой и выносливостью и не ел лошадиное мясо, оставляя его другим. Наконец, они вышли в долину — мрачную расщелину среди холмов. Кристально чистая вода текла по скалистому руслу, и вокруг росли карликовые сосны. Солдаты пили воду и развели огромный костёр из деревьев, но они всё ещё испытывали голод. И Марк Антоний был самым голодным из всех.

У другого края расщелины располагалась пещера. В пещерах часто обитают животные. Животных можно есть. Марк Антоний направился к пещере, но все остальные остались на месте. Ибо из пещеры донеслось такое зловоние, что душа человека могла сгнить в ещё живом теле, и даже хуже. Никто не мог сделать ни шага, но Антоний, который назвал солдат трусами, пошёл один и погрузился в ужасный мрак этой пещеры. Пошёл один…

Молчание. Долгое молчание. Затем вдруг все услышали ужасный, оглушительный грохот яростной битвы в какой-то огромной пропасти внизу. Некоторые звуки принадлежали безумному Марку Антонию, но другие имели такую природу, что многие солдаты, едва заслышав их, с криками убежали из этого проклятого места. Это были счастливчики. Те, кто остались на месте, с побелевшими лицами и застывшие от ужаса, услышали, как странный грохот становился всё ближе. Внезапно пещера изрыгнула из себя корчащуюся массу и безумствующего Антония, с головы до ног покрытого смесью собственной крови и отвратительной слизи Того, с кем он сражался. То, что он выволок на свет дневной, никто никогда раньше не видел. Его копье не могло убить это чудовище, меч не мог его ранить. Это была мерзость, от вида которой наблюдатели падали замертво, а души вылетали из их тел.

Антоний звал на помощь, и сумерки скрыли солнце, и увеличивающиеся формы Шествующих по Ветру Итаквы, Ллойгора и Зхара, и самого великого Хастура с воем опустились с неба. Антоний увидел их и бесстрашно засмеялся, и призвал Юпитера, которого греки называли Зевсом, господином Небес и хозяином штормов, призвал его на помощь как равного себе. И вот, на Шествущих, и на Хастура, и на Ктулху, мчащегося с моря, и на Йог-Сотота, проявляющего свою форму со всех сторон и ниоткуда, на всё спешащее отродье Величайшего, Юпитер швырнул свои громы, и его смех зазвучал как рёв, раскалывая небеса, когда он забросал массу детей Величайшего множеством молний.

И под этим безумием света и шума Марк Антоний, чья сила превосходила силу смертного человека, поднял Величайшего и бросил его в огромное пламя, которое разожгли его люди. Ужасно кричал Величайший и извивался среди пылающих углей, а Антоний смеялся и подбрасывал дрова. В сердце пламени Величайший отвратительно кричал, пока от его ужасного тела не остался небольшой кусок угля. И тогда Марк Антоний, человек среди людей, что не боялся ни бога, ни дьявола, но который был очень голоден, разбил этот кусок угля и внутри не нашёл ничего, кроме одного дымящегося куска раненой плоти, отвратительной формы, цвета и запаха. Но это была плоть, и Антоний стал есть её.

Да, он съел её! Жестокий римский болван, он съел его, ещё живое сердце Величайшего! И тем самым навсегда уничтожил Его. И если Величайший мог быть таким образом уничтожен грубым мужеством и аппетитом, то что насчёт Его детей? Я отдал свою жизнь и даже больше, чем жизнь, служению тем, у кого не больше власти над храбрым человеком, чем у зверей полевых?

* * *

Остальное — безумие.

Перевод: А. Черепанов, А. Лотерман

4–5.12.2018

Кларк Эштон Смит

БЕЗЫМЯННОЕ ОТРОДЬЕ

Кларк Эштон Смит. «The Nameless Offspring», 1932. Рассказ относится к межавторскому циклу «Мифы Ктулху. Свободные продолжения». Рассказ впервые опубликован в журнале «Strange Tales of Mystery and Terror» в июне 1932 года.

«Велико число и многообразие смутных ужасов Земли, что наводняют её со времени сотворения нашего мира. Они дремлют под нетронутым камнем; растут вместе с корнями деревьев; движутся по дну моря и ползают под землёй; они обитают в самой глубине святилищ. В нужное время эти ужасы выбираются из закрытых бронзовых гробниц и запечатанных глиной могил. Есть такие, что давно известны человеку, и другие, ещё неведомые, что проявят себя только в последние страшные дни. Самые ужасные и омерзительные из всех этих созданий ещё ждут, когда их случайно обнаружат. Но среди тех, что раскрыли себя в былые времена и проявились в своем истинном обличии, было одно существо, что не могло получить имя из-за своей крайней скверны. Се-исчадие, от смерти в смерти порождённое тем, кто незримо пребывает в склепах».

Из «Некрономикона» Абдула Альхазреда

В некотором смысле нам повезло, что история, которую я собираюсь вам поведать, по большей части основана на видении непонятных теней, неясных полунамеках и моём недопустимом воображении. Иначе она никогда бы не была написана рукой человека или прочтена людьми. Моё незначительное участие в этой отвратительной драме ограничивалось лишь последним актом, а то, что происходило до этого, я воспринимал лишь как далёкую призрачную легенду. Но даже в таком расколотом отражении его противоестественный ужас вытеснил все другие события из моей повседневной жизни, превратив их в подобие непрочной тонкой паутинки, сотканной на самом краю продуваемой всеми ветрами раскрывшейся чёрной бездны, уходящей глубоко внутрь полуоткрытых подземных склепов, в самых нижних пределах коих таятся гниль, тлен и разложение.

Легенда, о которой я говорю, была знакома мне с детства. В моей семье её рассказывали шёпотом, качая головой — о сэре Джоне Тремоте, что был школьным другом моего отца. Но я никогда лично не встречал сэра Джона, никогда не посещал Тремот-Холл до тех самых событий, которые стали основой для финала этой трагедии. Мой отец увёз меня из Англии в Канаду, когда я был ещё младенцем. Он процветал в Манитобе как пчеловод; а после смерти отца забота о его пчёлах отняла у меня много лет на пасеке, чтобы исполнить свою давнюю мечту — посетить свою родину, прогуляться по её сельским тропинкам.

Когда, наконец, я стал свободен, легенда о сэре Джоне почти исчезла из моей памяти, так что, путешествуя на мотоцикле по сельской Англии, я никак не планировал оказаться в Тремот-Холле.

Во всяком случае, меня никогда не тянуло в такие места из одного лишь нездорового любопытства, какое, возможно, подобные жуткие истории пробуждали в других. Мой визит, как это обычно бывает, оказался чисто случайным. Я забыл точное расположение Тремот-Холла и даже не думал, что нахожусь в его окрестностях. Если бы я знал, то, наверное, объехал бы его стороной, чтобы не нарушать поистине демонических страданий владельца, даже несмотря на то, что мне нужно было найти убежище.

Ранним осенним днём, до того, как попасть в Тремот-Холл я весь день не спеша путешествовал на мотоцикле по извилистым сельским дорогам и тропинкам. День был ясным и светлым, с нежно-лазурным небом над величественными парками, тронутыми первыми красками янтаря и багрянца уходящего года. Но ближе к полудню из-за скрывавших океан холмов пришел туман, замкнув меня в свой скользящий призрачный круг. Каким-то образом в этом обманчивом тумане я потерял дорогу и пропустил путевой столб, указывавший направление к городку, в котором я собирался заночевать.

Я проехал ещё немного наугад, думая, что вскоре достигну другого перекрёстка. Путь, по которому я следовал, был всего лишь неровной, на редкость пустынной тропой. Туман сгустился, потемнел и приблизился ко мне, закрывая обзор до горизонта. Я мог лишь видеть, что попал в какую-то пустошь с валунами, без признаков обработанной земли. Я перевалил через холм и стал спускаться по длинному однообразному склону, в то время как сумерки и туман вокруг меня продолжали сгущаться. Я думал, что двигаюсь в сторону заката, но в этом полумраке не было видно ни малейшего отблеска или красного всполоха, который мог бы послужить признаком тонущего в тумане заката. Ноздрей моих коснулся промозглый запах соли, как будто впереди лежала гниющая морская топь.

Дорога повернула под острым углом, и мне показалось, что я еду между холмами и болотами. Ночь надвигалась неестественно быстро, будто спеша догнать меня, и я начал ощущать какое-то неясное беспокойство и тревогу, словно сбился с пути не в родной Англии, а в каких-то незнакомых враждебных краях. Туман и сумерки удерживали окружающий пейзаж в холодной тишине, в смертельной и тревожной тайне.

Затем слева от тропы, чуть впереди меня я увидел пятно света, которое напоминало скорбный, наполненный слезами глаз. Оно смутно просвечивало сквозь какую-то неопределённую хаотическую массу, словно находилось за деревьями в призрачном лесу. Когда я пошёл в сторону света, то увидел маленькую сторожку, какие обычно строят у въезда в некоторые поместья. В сторожке было темно и пусто. Остановившись и вглядываясь в полумрак, я заметил в изгороди из неподстриженных кустов очертания кованых железных ворот.

Всё вокруг имело запущенный и неприступный вид. Из невидимого болота наползали угрюмые, бесконечно извивающиеся спирали тумана, и я продрог до костей. Но свет указывал на возможное присутствие живых людей посреди этих пустынных холмов, и я надеялся получить место для ночлега или, по крайней мере, найти того, кто мог бы указать мне дорогу к городу или постоялому двору.

К моему удивлению ворота были не заперты. Они с жутким скрипом повернулись на ржавых петлях, словно их не открывали в течение долгих лет. Толкая перед собой мотоцикл, я пошёл по заросшей сорняками дорожке к источнику света. Хаотичная масса передо мной оказалась большой усадьбой, расположившейся среди деревьев и кустов, искусственные формы которых, как и живая тисовая изгородь у ворот, давно лишённые ухода садовника, приобрели дикие и гротескные очертания.

Туман тем временем превратился в унылую морось. Почти наощупь пробираясь сквозь мрак, я нашёл тёмную дверь недалеко от окна, в котором светила одинокая лампа. Я трижды постучал в дверь, и в ответ услышал медленные приглушённые, шаркающие шаги. Дверь была отворена с той неспешностью, что свидетельствовала об осторожности и нерасположении хозяина, и я увидел перед собой старика с горящей свечой в руке. Его пальцы дрожали от паралича или дряхлости, и чудовищные тени подобно зловещим взмахам крыльев порхающих летучих мышей трепетали позади в сумрачной прихожей, падая на его сморщенное лицо.

— Что вам угодно, сэр? — спросил он. Хотя голос старика дрожал, и говорил он нерешительно, тон его речи был далек от неучтивости. Он не выказывал явного негостеприимства и подозрительности, которых я опасался. Однако я все же ощутил некую нерешительность и сомнения, и пока старик слушал рассказ о причинах моего стука в эту одинокую дверь, я заметил, что он внимательно осматривает меня с той проницательностью, которая опровергла моё первое впечатление о его крайней дряхлости.

— Вижу, вы чужак в этих местах, — заметил старик, когда я закончил свои объяснения. — Могу ли я узнать ваше имя, сэр?

— Генри Чалдейн, — ответил я.

— Вы случайно не сын мистера Артура Чалдейна?

Немного удивившись, я признал, что это действительно так.

— Вы похожи на своего отца, сэр. Мистер Чалдейн и сэр Джон Тремот были большими друзьями до того, как ваш отец уехал в Канаду. Не желаете ли войти, сэр? Это Тремот-Холл. Сэр Джон долгое время не принимал гостей, но я скажу ему, что вы здесь, и может быть он захочет вас увидеть.

Испуганный и не совсем приятно удивлённый выяснением своего местонахождения, я последовал за стариком в заставленный книгами кабинет, чья меблировка свидетельствовала о роскоши и небрежности. Здесь старик зажег древнюю масляную лампу с пыльным, раскрашенным абажуром и оставил меня наедине с покрытыми пылью книгами и мебелью.

Я ощущал странное смущение, чувствуя, будто я проник в запретное место, пока ждал хозяина при тусклом свете жёлтой лампы. Здесь ко мне вернулись во всех подробностях воспоминания о странной, жуткой, полузабытой истории, которую я в детстве слышал от своего отца.

Леди Агата Тремот, жена сэра Джона в первый год после их женитьбы стала жертвой приступов каталепсии. Третий приступ, по-видимому, привёл к её смерти, поскольку она не очнулась спустя некоторое время, как обычно бывало ранее, а на её теле проявились все признаки трупного окоченения. Тело леди Агаты поместили в фамильный склеп, настолько древний и протяжённый, что он занимал огромное пространство под холмом позади дома. На следующий день после погребения сэр Джон, обеспокоенный странными устойчивыми сомнениями в окончательном медицинском заключении, вошёл в склепы. В тот же миг он услышал дикий крик и обнаружил леди Агату сидящей в своем гробу. Крышка гроба вместе с торчащими гвоздями лежала на каменном полу. Казалось невозможным, чтобы крышка могла быть выбита руками столь хрупкой женщины. Однако никакого другого правдоподобного объяснения этому не было, поскольку сама леди Агата мало что могла поведать об обстоятельствах своего странного воскрешения.

Наполовину в оцепенении, почти в бреду, в состоянии крайнего ужаса, который был вполне понятен в данном положении, она повела бессвязный рассказ о том, что с ней произошло. Она, похоже, не помнила, как пыталась освободиться из гроба, но её больше беспокоили воспоминания о бледном, омерзительном нечеловеческом лице, которое она увидела во мраке, пробудившись от долгого, похожего на смерть, сна. Именно вид этого ужасного лица, склонившегося над ней, когда она лежала в уже открытом гробу, и вызвал у неё столь дикий крик. Тварь исчезла до того, как сэр Джон приблизился к Агате, быстро умчавшись во внутренние склепы, и у женщины осталось лишь смутное представление о внешнем виде этого создания. Ей показалось, что оно было большим и белым, и бежало подобно животному на четвереньках, хотя его конечности были похожи на человеческие.

Конечно, её рассказ был расценен как своеобразное виде?ние или порождение бреда, вызванного чудовищным шоком от испытанного ею переживания, истинный ужас которого вытеснил из её памяти все реальные события. Но воспоминания об этом жутком лице и фигуре, казалось, постоянно преследовали леди Агату, и, в конце концов, страх свёл её с ума. Она не оправилась после той болезни, и прожив девять месяцев в расшатанном состоянии разума и тела, умерла после того как родила своего первенца.

Смерть стала милостью для неё, так как ребенок, похоже, оказался одним из тех ужасных монстров, которые изредка появляются в человеческих семьях. Точная природа его ненормальности была неизвестна, хотя пугающие и противоречивые домыслы вроде бы исходили от доктора, нянь и слуг, которым довелось его увидеть. Некоторые из них навсегда покинули Тремот-Холл и отказывались возвращаться после того как всего лишь мельком увидели его уродство.

После смерти леди Агаты сэр Джон удалился от общества. С тех пор почти ничего не было известно о его дальнейших действиях, так же, как и о судьбе жуткого ребёнка. Люди, однако, шептали, что ребёнок был заперт в комнате с зарешеченными окнами, куда не входил никто, кроме самого сэра Джона. Эта трагедия разрушила всю его жизнь, и он превратился в затворника, живущего всего с одним или двумя оставшимися верными слугами, в то время как его поместье, лишённое ухода, постепенно пришло в тягостный упадок. Несомненно, думал я, тот старик, который впустил меня, является одним из тех слуг, что остались верны хозяину. Я всё ещё обдумывал эту жуткую легенду, по-прежнему пытаясь припомнить какие-то определённые детали, что почти выветрились из моей памяти, когда услышал шаги, медленные и немощные — очевидно возвращался тот старик-слуга.

Однако я ошибся. В кабинет вошёл сам сэр Джон Тремот. Высокая, слегка сутулая фигура, лицо, словно исчерченное струйками какой-то едкой кислоты — всё это выражало особое достоинство и победу над разрушительной смертельной скорбью и болезнями. Учитывая его возраст, я ожидал увидеть пожилого человека, но ему казалось было едва ли больше пятидесяти лет. Его трупная бледность и нетвёрдая походка являли собой признаки какого-то смертельного заболевания. Его манера поведения, с которой он обратился ко мне, была безупречно вежливой и даже любезной. Но по его голосу было заметно, что в своей жизни он не видит уже ничего ценного и интересного.

— Харпер сообщил мне, что вы сын моего школьного друга Артура Чалдейна, — сказал Тремот. — Прошу вас быть как дома. Я давно не принимал гостей, и боюсь, что Холл покажется вам довольно унылым и мрачным местом, а я — бездушным хозяином. Тем не менее, вы должны остаться, хотя бы на ночь. Харпер приготовит вам ужин.

— Вы очень добры, — ответил я. — Но боюсь, что я вам мешаю. Если…

— Ничуть, — твёрдо ответил хозяин. — Будьте моим гостем. До ближайшей гостиницы много миль, а туман уже превратился в ливень. В любом случае я рад вас видеть. Вы должны рассказать мне о своём отце и о себе за ужином. Тем временем я подыщу вам комнату, если вы пойдёте со мной.

Он повел меня на второй этаж особняка и далее по длинному коридору с балками и панелями из старого дуба. Мы прошли мимо нескольких дверей, которые очевидно вели в спальни. Все двери были заперты, а одна из них была укреплена стальными брусьями, тяжёлыми и зловещими, как в тюремной камере. Мне пришла в голову неизбежная мысль, что тот уродливый ребенок должен был находиться за этой укреплённой дверью. Но жив ли он еще? По моим подсчётам с момента его рождения прошло уже лет тридцать. Насколько же ужасно и отвратительно должно быть его расхождение с нормальным человеческим обликом, если это потребовало немедленного удаления ребенка подальше от людских глаз! И какие ещё особенности его дальнейшего развития привели к необходимости закрыть дубовую дверь такими тяжёлыми брусьями, что могут выдержать натиск любого человека или зверя?

Хозяин даже не взглянул на дверь, продолжая идти вперёд. Тонкая свеча слегка дрожала в его немощных пальцах. Мои пытливые размышления, пока я шёл следом за Тремотом, внезапно были прерваны громким душераздирающим криком, исходящим из зарешёченной комнаты. Он был долгим, завывающим; низкие басы приглушенного замогильного демонического голоса постепенно возрастали до омерзительно пронзительного визга алчной ярости, как будто демон поднимался по ступенькам из-под земли на поверхность. Крик был ни человеческим, ни животным, он был совершенно противоестественным, дьявольским, смертоносным; и я содрогнулся от невыносимой жути, не исчезавшей даже после того, как достигнув наивысшей громкости, вопли будто снова постепенно погрузились в глубокую могилу.

Сэр Джон не обращал никакого внимания на эти крики, продолжая двигаться своей обычной шаркающей походкой. Он достиг конца коридора и остановился возле комнаты, которая находилась через дверь от той запертой темницы.

— Я предоставлю вам эту комнату, — сказал он. — Она как раз рядом с моей.

Он не смотрел на меня, пока говорил, и его голос был неестественно сдержан и невыразителен. Я с содроганием осознал, что дверь, на которую указал хозяин как на свою, соседствовала с той, откуда исходил ужасающий вой.

Комната, которую он позволил мне занять, явно пребывала в запустении на протяжении многих лет. Воздух внутри был холодный, застоявшийся и какой-то нездоровый. Повсюду царила затхлость, а старинная мебель была вся в пыли и паутине. Сэр Джон начал извиняться.

— Я не подумал о состоянии комнаты, — пробормотал он. — После ужина я отправлю Харпера немного прибраться и постелить чистое постельное белье.

Я запротестовал, скорее из вежливости, что ему не нужно извиняться. Нечеловеческое одиночество и угасание в этом старом особняке, десятилетия запущенности, и полностью соответствующее ей затворничество владельца болезненно впечатлили меня. И я не осмеливался слишком много размышлять о призрачной тайне зарешёченной комнаты и адском вое, что потряс все мои нервы. Я уже сожалел о той странной случайности, что привела меня в это место обитания зла и гниющих теней. Я испытывал непреодолимое желание уехать, чтобы продолжить своё путешествие даже под секущим лицо холодным осенним дождем и дующим в темноте ветром. Но я не мог придумать никакого, достаточно реального и основательного оправдания своему уходу. Что ж, делать нечего, придётся здесь остаться.

Наш ужин был накрыт в мрачной, но величественной комнате стариком, которого сэр Джон называл Харпером. Еда была простой, но сытной и хорошо приготовленной, обслуживание — безупречным. Я сделал вывод, что Харпер был единственным слугой — камердинером, дворецким, экономом и поваром в одном лице.

Несмотря на мой голод и старания хозяина, чтобы я чувствовал себя спокойно и уверенно, ужин получился мрачным, словно на похоронной церемонии. Я никак не мог выбросить из головы легенду, рассказанную отцом, и уж тем более не мог заставить себя не думать о той запечатанной двери и зловещем завывании. Что бы это ни было, но уродец всё ещё был жив, и чувствами моими владела сложная смесь восхищения, жалости и ужаса, когда я смотрел на измождённое и любезное лицо сэра Джона Тремота, отражавшее все те адские муки, которые ему пришлось претерпеть в жизни и ту стойкость с которой он переносил свои немыслимые испытания.

Слуга принёс отменный херес. За вином мы просидели больше часа. Сэр Джон некоторое время говорил о моём отце, о смерти которого он не знал. Тремот искусно вытягивал из меня сведения о моей жизни и делах с утончённой ловкостью человека, повидавшего жизнь. Он немного рассказал о себе, но ни одним намёком не указал на ту трагическую историю, о которой я уже говорил.

Поскольку пил я мало, и стакан мой пустел медленно, то бо?льшую часть крепкого вина выпил хозяин. Вскоре сквозь его таинственность начало потихоньку прорезываться любопытство, и он впервые заговорил о своей болезни, следов которой невозможно было скрыть. Я узнал, что Тремот болен тяжёлой формой стенокардии, и недавно пережил необычайно острый приступ.

— Следующий добьёт меня, — сказал Тремот. — И он может произойти в любое время, может даже этой ночью.

Он сообщил об этом так просто, словно смертельный приступ был чем-то заурядным, как прогноз погоды. Затем, немного помолчав, он продолжил говорить, но в его голосе появилась необычная решимость.

— Вам это может показаться чудачеством, но у меня имеется твёрдое предубеждение против того, чтобы меня похоронили в могиле или в склепе. Я хочу, чтобы моё тело тщательно кремировали, а пепел развеяли по ветру на все четыре стороны. Харпер проследит за тем, чтобы всё было выполнено в точности. Огонь — самый чистый элемент, он сокращает все отвратительные процессы между смертью и окончательным распадом тела. Для меня непереносима сама мысль о заплесневелой, кишащей червями могиле.

Он ещё некоторое время продолжал рассуждать на эту тему во всех подробностях и напряжённость в его голосе показывала, что он давно размышлял о кремации, которая в конце концов сделалась его навязчивой идеей. Казалось, он чувствовал в ней него какое-то нездоровое очарование, в его пустых болезненных глазах отражалась некая затравленность, а в голосе чувствовалась едва сдерживаемая истерия. Я вспомнил о погребении леди Агаты, о её трагическом воскрешении, и о сумрачном, бредовом подземном ужасе, которые образовывали необъяснимую туманную и тревожную часть её истории. Было нетрудно понять, почему сэр Джон испытывает такую неприязнь к погребению, но я был далёк от понимания того мертвящего кошмара, на котором основывалось его отвращение.

Харпер исчез после того, как принес херес, и я предположил, что он отправился готовить мне комнату. Мы допили последние бокалы, и мой хозяин прекратил свои разглагольствования. Его недолгий порыв оживления казалось, завершился, и он выглядел теперь ещё более больным и изможденным чем раньше. Сославшись на усталость, я выразил желание отправиться спать, и сэр Джон со своей неизменной учтивостью настоял на том, что перед сном он посетит меня в комнате и проверит, удобно ли я устроился.

В холле наверху мы встретили Харпера, который как раз спускался по лестнице, что, должно быть, вела на чердак или на третий этаж. Он нёс тяжелую чугунную сковороду в которой осталось несколько клочков мяса, и на мгновение мне явственно почудился доносящийся из неё прогорклый запах гниения, когда он прошёл мимо. Мне подумалось — не кормил ли он того чудовищного ребенка? Похоже было, что Харпер бросал ему еду через дыру в потолке. Догадка была вполне логичной, хотя запах выносимых объедков навеивал какие-то далёкие полу-литературные ассоциации, предлагая другие догадки, далеко отстоящие от области разумного и возможного. Некоторые неуловимые разрозненные намёки внезапно начинали указывать на нечто чудовищное и отвратительное. С переменных успехом я уверял себя, что, воображаемое мною существо невозможно с точки зрения науки, это скорее творение суеверной чертовщины. Нет, такого не может существовать здесь… в Англии, где угодно… это пожирающий трупы демон из восточных сказок и легенд… гуль.

Вопреки моим опасениям, когда мы снова проходили мимо таинственной комнаты, дьявольский вой больше не повторился. Но мне показалось, что я слышал размеренный хруст, словно гигантское животное что-то грызло.

Моя комната, всё ещё унылая и довольно мрачная, была очищена от наслоений пыли и густой паутины. Осмотрев всё лично, сэр Джон покинул меня и уединился в своей комнате. Я был поражён его смертельной бледностью и слабостью, когда он пожелал мне спокойной ночи. Я ощущал вину и тревогу за то, что ради беседы со мной Тремот возможно потратил слишком много сил, и это могло усугубить его болезнь. Казалось, я ощущал его боль и мучения, скрытые под маской вежливости, и удивлялся тому, какой ценой удается хозяину оставаться столь бодрым и учтивым.

Усталость от дневного путешествия и крепкое вино за ужином должны были способствовать моему скорейшему засыпанию. Но хоть я и лежал с закрытыми глазами в темноте, мне никак не удавалось избавиться от мыслей о нечистой тени, что легла на этот дом, и о чёрных могильных ларвах, что копошатся где-то рядом, в стенах старинного особняка. Невыносимые и запретные мысли осаждали мой ум, словно грязные когти; они щекотали меня зловонными кольцами змей, пока я в течение несколько часов лежал на кровати, уставившись в серый проём окна, за которым были лишь тёмная ночь и буря. Шелест дождя, лёгкий шум и стон ветра отступали на задний план на фоне страшного бормотания нечленораздельных голосов, что шептали о тошнотворных безымянных тайнах на своём демоническом языке.

Наконец, после ночи, длившейся едва ли не столетие, буря стихла, и я уже не слышал чудившихся мне двусмысленных голосов. Окно в чёрной стене стало немного светлей, и ужасы моей долгой ночной бессонницы казалось, частично отступили, но сон ко мне всё не шёл. Меня окружала абсолютная тишина, а затем в этом безмолвии я услышал странный, отдалённый тревожный звук, причина и местонахождение которого сбили меня с толку на несколько минут.

Звук был приглушённый и время от времени отдалялся. Затем он, казалось, начал приближаться, словно его источник находился в соседней комнате. Он напоминал царапанье когтей животного по твёрдому дереву. Сев в постели, я внимательно вслушивался и с новым приступом страха осознал, что звук доносится со стороны запертой комнаты. Звук обладал странным резонансом. Затем он стал почти неслышимым и внезапно ненадолго прекратился. Тем временем я услышал стон, будто человек стенал в агонии или от ужаса. Я не мог ошибиться в источнике стона — он исходил из комнаты сэра Джона Тремота, но я больше не сомневался и в причине скрежета.

Стоны более не повторялись, но мерзкое царапанье когтей снова возобновилось и продолжалось до рассвета. Затем, словно существо, издававшее скрежет, вело полностью ночной образ жизни, слабый резонирующий звук прекратился, и далее не раздавался. В состоянии притуплённого, кошмарного предчувствия, уставший и сонный, я с нестерпимой напряжённостью вслушивался в окружающие звуки. Дождь прекратился, наступал мертвенно-бледный рассвет, и я провалился в глубокий сон. Бесформенные бормочущие призраки старого дома уже не могли удерживать моё внимание.

Разбудил меня громкий стук в дверь. Даже в нынешнем сонном состоянии и спутанных чувствах я заметил, что стук выглядел повелительным и спешным. Должно быть, было уже около полудня, и, чувствуя вину за свой долгий сон, я подбежал к двери и открыл ее. Снаружи стоял старый слуга Харпер. Дрожащим печальным голосом он сообщил мне плохую новость.

— С сожалением хочу сказать вам, мистер Чалдейн, — сказал старик, — что сэр Джон умер. Он не ответил на мой стук как обычно, так что я осмелился войти в его комнату. Должно быть, он скончался рано утром.

Неописуемо поражённый этой новостью, я вспомнил одинокий стон, который донёсся до моего слуха на рассвете. Мой хозяин, должно быть, как раз умирал в этот момент. Также я вспомнил и отвратительное кошмарное скрежетание. Неизбежно я задался вопросом — что было причиной этого стона: физическая боль или страх? Не привели ли беспокойство и страшные звуки к последнему приступу болезни сэра Джона? Я не мог быть уверен в истинной причине, но мозг мой кипел от жутких и отвратительных догадок.

Соблюдая бесполезные в таких случаях формальности, я попытался выразить старому слуге свои соболезнования и предложил свою помощь в необходимых приготовлениях к похоронам в соответствии с завещанием Тремота. Так как в доме не было телефона, я вызвался привезти доктора, который смог бы осмотреть тело и выдать свидетельство о смерти. Старик, казалось, всем своим видом выражал облегчение и благодарность.

— Спасибо, сэр, — с жаром сказал он, и добавил: — Я не хочу покидать сэра Джона. Я обещал ему, что прослежу за его телом.

Затем Харпер заговорил о желании сэра Джона быть кремированным. Баронет оставил на этот счёт недвусмысленные указания: необходимо соорудить из найденных в реке брёвен погребальный костёр на холме за домом; сжечь тело, а пепел развеять по всем полям его поместья. Тремот поручил слуге выполнить эти действия как можно скорее после своей смерти. На церемонии не должно быть никого из посторонних, кроме Харпера и тех, кто будет нести тело. Даже близких родственников сэра Джона, живущих неподалёку, не следовало извещать о его смерти, пока обряд кремации не будет закончен.

От предложения Харпера приготовить мне завтрак я отказался, сообщив, что могу поесть в соседней деревне. В поведении слуги наблюдалось какое-то странное беспокойство, но по его невысказанным мыслям и эмоциям я понял, что старику не терпится скорее приступить к обещанному дежурству возле тела сэра Джона.

Было бы утомительно и бесполезно рассказывать о деталях последовавшего погребального обряда. С моря вернулся густой туман, и я едва ли не наощупь отправился в соседний городок через промокший нереальный мир, с трудом отыскивая дорогу. Мне удалось найти доктора, а также нескольких человек, согласившихся сложить погребальный костёр и отнести к нему покойного. Повсюду я натыкался на странную неразговорчивость. Казалось, никто не хотел обсуждать смерть сэра Джона или говорить о тёмных преданиях, связанных с Тремот-Холлом.

Харпер, к моему удивлению, предложил как можно быстрее выполнить кремацию. Однако это оказалось неосуществимо. Когда все формальности и вопросы были решены, туман превратился в сплошной затяжной ливень, сделавший невозможным зажжение погребального костра, и нам пришлось отложить церемонию. Я пообещал Харперу, что останусь в Холле, пока не будет сделано всё задуманное. Таким образом, мне пришлось провести ещё одну ночь под крышей этого проклятого дома с его омерзительными тайнами.

Тьма опустилась рано. Ещё раз посетив соседнюю деревню, в которой я добыл сэндвичи на ужин для Харпера и себя, я вернулся в одинокий Холл. Я встретил Харпера на лестнице, когда поднимался в комнату с покойником. Слуга выглядел встревоженным, как будто его что-то сильно испугало.

— Я надеюсь, вы составите мне компанию этой ночью, мистер Чалдейн, — сказал он. — Это страшное дежурство может оказаться опасным, и я прошу вас разделить его со мной. Но сэр Джон был бы благодарен вам, я уверен. Если у вас есть какое-нибудь оружие, будет хорошо, если вы его возьмёте.

Отказать слуге в его просьбе было невозможно, и я без колебаний согласился. Оружия у меня не было, и Харпер настоял на том, чтобы я взял один из его старинных револьверов.

— Послушайте, Харпер, — обратился я к нему, когда мы следовали по коридору к комнате сэра Джона, — скажите прямо, чего вы боитесь?

Он заметно вздрогнул от моего вопроса. Похоже, ему не слишком хотелось отвечать. Но уже миг спустя он, казалось, осознал, что откровенность будет более полезна, чем молчание.

— То существо в закрытой комнате, — прошептал старик. — Вы должны были его слышать, сэр. Мы заботились о нём, сэр Джон и я, все эти двадцать восемь лет, и мы всегда опасались, что оно может вырваться на свободу. Оно нас никогда особо не беспокоило, пока мы кормили его как следует. Но в последние три ночи оно повадилось царапать толстую дубовую стену между своей комнатой и спальней сэра Джона. Раньше оно такого не делало. Сэр Джон полагал, что существо чувствует скорую смерть хозяина, и жаждет добраться до его тела. Оно алчет ту еду, которую мы не могли ему дать. Вот почему этой ночью мы должны охранять покойного, мистер Чалдейн. Я молю бога, чтобы стена выдержала, но тварь царапает её без перерыва, точно демон. И мне не нравится гулкость звуков — похоже, что стена стала совсем тонкой.

Потрясённый подтверждением моих собственных чудовищных догадок, я не нашёл что возразить, поскольку любые комментарии тут были излишни. С открытым признанием Харпера ненормальность ситуации стала ещё более зловещей и опасной, а тени зла — более могущественными и угрожающими. Как хотел бы я избежать этого ночного дежурства, но увы — это было невыполнимо.

Звериное, дьявольское царапанье становилось всё громче и неистовей. Оно ворвалось в мои уши, когда мы проходили мимо запертой комнаты. Теперь я понимал причину того невыразимого страха, что побудил старого слугу попросить меня составить ему компанию. Звук был невыразимо тревожный, он жестоко действовал на нервы, с мрачной, жуткой настойчивостью указывая на дьявольский голод невидимого существа. Его неистовые колебания сделались ещё более явственными и омерзительными, когда мы вошли в комнату покойного.

В течение всего дня похорон я воздерживался от посещения этой комнаты, так как никогда не испытывал того болезненного любопытства, которое заставляет многих людей пристально рассматривать мёртвых. Таким образом, я увидел моего хозяина во второй и последний раз. Полностью одетый и приготовленный к погребальному костру, он лежал на холодной белой кровати, её узорный полог, похожий на вышитый гобелен был отдёрнут. Комнату освещали лишь несколько высоких свечей, стоявших на маленьком столе в причудливых, позеленевших от древности бронзовых канделябрах. Но этот колеблющийся мерцающий свет был настолько слаб, что не мог разогнать печальные тени смерти в этой большой и мрачной комнате.

Вопреки своей воле я посмотрел на мёртвого хозяина, но быстро отвёл взгляд. Я был готов увидеть каменную бледность и строгость лица, но оно полностью изменилось. На нём застыло отвратительное выражение нечеловеческого испуга и ужаса, разъедавшего душу этого человека на протяжении всех этих адских лет, которые он тщательно скрывал от других случайных людей с поистине сверхчеловеческим самообладанием. Это открытие оказалось для меня столь болезненным, что я больше не мог смотреть на покойного. Казалось, что сэр Джон не умер, и всё ещё мучительно прислушивается к ужасающим звукам из соседней комнаты, которые, возможно, послужили причиной столь скорого наступления последнего приступа его недуга.

В комнате было несколько стульев. Думаю, что они, как и кровать, были изготовлены в семнадцатом веке. Мы с Харпером сели у столика, между постелью и, покрытой черными дубовыми панелями стеной, за которой слышалось непрестанное царапанье. В негласном молчании, с револьверами наготове, мы начали наше жуткое ночное бдение.

Пока мы сидели и ждали, я всё пытался представить себе облик это безымянного чудовища. В моей голове непрерывной хаотической чередой проносились бесформенные или полуоформившиеся образы кладбищенских кошмаров. Жестокое, несвойственное любопытство подталкивало меня расспросить Харпера, но я старался сдерживать себя могучим усилием воли. Со своей стороны, старик не выказывал желания говорить хоть что-либо. Покачивая головой, точно парализованный, он наблюдал за стеной, и глаза его блестели от ужаса.

Невозможно выразить словами то неестественное напряжение и жуткое ожидание зловещей неизвестности, в которых мы провели несколько последующих часов. Деревянная стена, должно быть, была очень толстой и прочной, способной выдержать атаку любого земного животного с когтями и зубами, но этот очевидный довод рушился на наших глазах. Скребущий звук продолжался бесконечно, он становился всё резче и ближе, с каждым мгновением усиливая мои лихорадочные фантазии. Время от времени я слышал тихое голодное поскуливание, похожее на собачье, словно хищный зверь почуял добычу за стеной и жаждет туда пролезть.

Никто из нас не высказал ни слова о том, что мы будем делать, если монстр вырвется наружу. Казалось, что между Харпером и мной образовалось молчаливое соглашение по этому вопросу. Однако в своём суеверии, которого раньше мне не доводилось за собой замечать, я рассчитывал, что существо окажется хоть в чём-то похожим на человека, а значит, будет уязвимо для обычных револьверных пуль. До какой степени в этом монстре проявлены черты его неведомого фантастического родителя? Я пытался уверить себя, что эти вопросы и размышления совершенно абсурдны, но они увлекали меня всё дальше, как соблазняет некоторых запретная бездна.

Ночь тянулась бесконечно, как тёмный медлительный поток, а высокие ритуальные свечи в позеленевших канделябрах уже догорели почти до конца. Лишь это обстоятельство давало мне представление о том, сколько прошло времени. Казалось, что я падаю в чёрную загробную яму, на дне которой ползают и копошатся ужасные слепые твари. Я уже почти привык к царапающему звуку, доносящемуся из-за деревянной панели. Он длился так долго, что увеличение его громкости и гулкости я посчитал обычной галлюцинацией. Финал нашего ночного бдения наступил резко, без всякого предупреждения.

Внезапно, когда я, застыв, неподвижно смотрел на стену, прислушиваясь к звукам, до моего слуха донёсся резкий звук ломающегося дерева. В дубовой панели появилась узкая полоса, от которой отвалилась щепка. Не успел я собраться с мыслями от ужаса, как от стены под ударом какого-то тяжеловесного тела отвалился большой полукруглый кусок, развалившийся на множество частей.

Возможно, это было божьей милостью, что дальнейшие события почти стёрлись из моей памяти, и я не могу достаточно определённо вспомнить, что за адская тварь вылезла из дыры. Шок от увиденного и крайний ужас почти затмили все подробности. Остались лишь туманные, размытые образы огромного, белесоватого, безволосого тела, стоящего на четвереньках, с собачьими клыками на получеловеческом лице. На задних и передних конечностях, похожих на руки, были длинные когти, как у гиены. Появлению этой твари предшествовало жуткое зловоние, похожее на запах падали из берлоги животного, питающегося мертвечиной. Одним кошмарным прыжком существо пересекло комнату и напало на нас.

Я услышал отрывистый треск револьвера Харпера, такой резкий и мстительный в этой закрытой комнате, и всего лишь ржавый щелчок моего оружия. Возможно, мне попался слишком старый патрон, и револьвер дал осечку. Прежде чем я снова смог нажать на курок, меня с ужасающей силой швырнуло на пол, и я ударился головой о тяжелое основание стола. Чёрная завеса с бесчисленными огнями упала на меня и скрыла комнату из виду. Затем все огни погасли и осталась только темнота.

Медленно приходя в себя, я начал различать пламя и тени. Казалось, что пламя это становится всё более ярким, живым и ослепляющим. Вскоре мои притупившиеся чувства прояснились, и я различил едкий запах горящей ткани. Возвращающееся зрение явило мне очертания комнаты, и я обнаружил себя лежащим возле перевёрнутого стола. Взгляд мой был направлен на смертное ложе. Угасающие свечи были сброшены на пол. Пламя одной из них пожирало ковер рядом со мной, а другая свеча подожгла полог кровати, и огонь быстро распространялся вверх по большому балдахину. Пока я лежал, большие ярко-красные лохмотья горящей ткани упали на кровать в нескольких местах, и тело сэра Джона Тремота окружило пламя.

Шатаясь, я кое-как поднялся на ноги и осмотрелся, ошеломлённый. Голова моя кружилась после падения, ввергшего меня в небытие. В комнате никого не было за исключением старого слуги, который лежал у двери и невнятно стонал. Сама дверь была распахнута, как будто некто или нечто выбежало наружу, пока я лежал без сознания. Я снова повернулся к кровати с инстинктивным полуоформившимся намерением потушить огонь. Пламя разрасталось быстро и поднималось высоко, но всё же не настолько, чтобы скрыть от моих измученных глаз руки и лицо, — если кто-то мог это так назвать — того, что было телом сэра Джона Тремота. О последнем, настигшем его ужасе я воздержусь рассказывать, и надеюсь, что мне больше не придется об этом вспоминать. Огонь спугнул чудовище слишком поздно…

Осталось рассказать совсем немного. Оглянувшись назад ещё раз, пошатываясь от заполнившего комнату дыма, с Харпером на руках, я увидел, что пылает уже вся кровать, а её навес полностью объят пламенем. Несчастный хозяин нашёл в своей комнате погребальный костер, к которому так долго стремился.

Уже почти рассвело, когда мы выбрались из обречённого особняка. Дождь прекратился, на небе остались лишь высокие мертвенно-серые тучи. Холодный воздух, казалось, немного оживил старого слугу. Ослабевший, он стоял рядом со мной, не произнося ни слова, и мы вместе наблюдали, как столб пламени прорвался через крышу Тремот-Холла, отбрасывая зловещие блики на неухоженную живую изгородь.

Пламенеющий рассвет и зловещий огонь пожара позволили нам заметить на земле получеловеческие чудовищные следы с отметинами длинных собачьих когтей, глубоко отпечатавшиеся в размокшей под дождём земле. Следы начинались от особняка и шли в сторону поросшего вереском холма, возвышавшегося позади нас.

Всё ещё ничего не говоря, мы пошли по следам. Почти не прерываясь, они привели нас с Харпером к входу в древние фамильные склепы, к тяжёлой железной двери, ведущей внутрь холма, скрывавшей за собой всех предков сэра Джона Тремота. Она была открыта, и мы заметили, что ржавая цепь и замок были сорваны с силой, превышающей силу любого человека или зверя. Вглядываясь внутрь, мы увидели глинистые отпечатки следов на лестнице, которые уходили вниз, во тьму мавзолея. Обратных следов видно не было.

Мы оба были безоружны, наши револьверы остались в комнате покойного сэра Джона, но мы долго не колебались. У Харпера был большой запас спичек. Посмотрев по сторонам, я нашел сырое полено, которое могло послужить в качестве дубины. В угрюмой тишине, с молчаливой решительностью, забыв о всех опасностях, мы провели тщательный обыск почти бесконечных склепов, зажигая спичку за спичкой, продвигаясь сквозь заплесневелую тьму.

Дьявольские следы становились всё незаметнее, но мы продолжали идти по ним в чёрных глубинах. Однако мы не обнаружили ничего, кроме зловонной сырости и непотревоженной паутины на бесчисленных гробах с телами мертвецов. Тварь, которую мы искали, странным образом исчезла, как будто её поглотили стены подземелий.

Наконец, мы вернулись к выходу. Когда мы стояли с посеревшими и изможденными лицами, моргая от яркого дневного света, Харпер впервые заговорил медленным и дрожащим голосом:

— Много лет назад, вскоре после смерти леди Агаты, сэр Джон и я обыскали все склепы из конца в конец, но не нашли ни единого следа того существа, о котором она говорила. Сейчас, как и тогда, бесполезно что-то искать. Есть тайны, которые по воле бога никогда не будут нам открыты. Мы знаем только, что отродье из склепа вернулось обратно. Пусть там и остаётся!

Тихо, с дрожащим сердцем, я повторил последние слова и пожелание Харпера.

Перевод: А. Черепанов

Ноябрь 2014

Редактура: В. Спринский

Ноябрь 2017

Адам Нисуондер

ЖУТКОЕ ДЕЛО

Adam Niswander «An Eldritch Matter», 2010. Рассказ относят к межавторскому циклу «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Впервые на русском языке.

Источник текста:

Антология «Black Wings: New Tales of Lovecraftian Horror», 2010 г.

Я ужасно смущен.

Не люблю приключений, если вы понимаете, о чём я.

На самом деле мне нравится, что происходящее вокруг немного скучновато.

Вчера моя жизнь была нормальной, возможно, немного предсказуемой, и я был счастлив. Жена любила меня, дети уважали, у меня была хорошая работа, мы нравились всем людям, что окружали нас, и они нравились нам. Мы вовремя оплачивали все счета, наш дом был настоящим семейным очагом, и самая большая неуверенность в моей жизни была в незнании того, что моя жена захочет приготовить на ужин: свиные отбивные или спагетти?

Но этим утром, пока я ожидал автобус, случилось так, что я посмотрел себе под ноги и увидел на бордюре маленький металлический диск. Вы бы и не подумали, что такая глупая вещь как обломок какого-то дешевого горшка могла бы испортить вашу жизнь.

В тот момент он совсем не был похож на что-то необычное. Это был всего лишь диск из белого металла, на котором были вырезаны какие-то щупальца, обвивающие большой красный глаз в центре рисунка. Я поднял диск, осмотрел его и решил, что мой сын Арни сочтёт его интересным. Положив находку в карман, я быстро забыл о ней.

Добравшись до своего офиса, я взял чашку кофе в киоске у входа и на лифте поднялся на восьмой этаж. Потом сразу пошёл к своему столу, сел на стул и начал работу над планом, который нужно было сдать к концу недели. Клиент был важен, его заказы приносили нам большой процент прибыли.

Я просидел над работой всего несколько минут, когда безо всяких предварительных симптомов в моём правом бедре возникла ужасная пронзительная боль. Она была мучительной… как будто кто-то укусил меня, или как если бы гигантское насекомое вонзило в меня своё жало. Я подскочил и запрыгал, шлёпая себя рукой по бедру, но боль не прекращалась. Ногу жгло.

А затем боль стала распространяться по телу. И я упал на пол. Начал вопить.

Несколько моих сослуживцев прибежали посмотреть в чём причина шума. Несмотря на моё очевидное мучение, никто не видел ничего подозрительного. Что бы ни напало на меня, оно было скрыто одеждой, а мои извивания на полу удерживали коллег на расстоянии вытянутой руки. Боль была похожей на прикосновение, словно пламя ползло по ноге, оставляя за собой следы агонии.

И казалось, что я ничего не могу поделать с этим, никакого способа облегчить свои страдания.

Боб Шоу упал на колени передо мной и попытался спросить, что случилось: — В чем дело, Томпсон?

И я почувствовал… ну, что-то… странное…

Даже под воздействием боли моя правая нога внезапно вообще перестала ощущаться ногой. Чувствовалось, что она… без костей. И когда я попытался сжать ногу через штанину, мои пальцы не нащупали ничего твёрдого. Я сдвинул руку к колену, но не почувствовал и его. Колено на ощупь было таким же, как бедро, и что странно, тоже не твёрдое. Это ощущение одновременно стало распространяться и вниз, и вверх по ноге. Это до жути испугало меня!

Если до этого я кричал от боли, то теперь вопил от ужаса. Посмотрев вниз я обнаружил, что мой ботинок свалился с ноги. Носок был ещё на месте, но ступня в нём стала ужасающе бесформенной, и сейчас вся моя правая нога изогнулась неестественным образом.

Мои коллеги отскочили от меня подальше.

Я слышал, как Боб Шоу схватился за телефон.

— Нет, я не знаю, что с ним случилось, — кричал он в трубку, — но пришлите скорее машину скорой помощи. Человек умирает!

Но боль еще не охватила меня полностью. Она поползла в мой пах, ошпарив меня подобно кислоте. Я не могу даже начать описывать свой ужас от того, как боль прошла через мои гениталии, а затем в левую ногу, снова опускаясь вниз, вызывая ощущение, что мои кости сгорают.

Я не мог перестать кричать.

Скорость, с которой боль распространялась по моему телу, казалось всё увеличивается. Через мгновение моя левая нога подобно правой стала странным образом мягкой, и я понял, что больше не могу держаться вертикально. Я шлёпнулся на спину как только боль и горение стали взбираться по моему позвоночнику.

У меня начались спазмы, а ноги задёргались. Но они больше не были похожими на ноги. Они слегка колебались и корчились; казалось, что они скользили по полу. Правый носок совсем сполз, открыв неприлично розовую плоть, которая больше не была похожа на ступню. Уже не было никаких признаков пальцев или ногтей, лодыжки или подошвы, только непонятная мясистая труба, сужающаяся к закругленному кончику. Хуже того, в ноге начался беспощадный зуд.

В это время я смог услышать сирены на улице и визг шин, тормозящих на асфальте. Я надеялся, что медработники спешат как могут.

Мои коллеги по офису отошли как можно подальше, и среди них распространилась паника.

— О, Боже! Посмотрите! Его кожа морщится!

— Что с ним случилось? Его кости, похоже, тают!

— Думаете, это заразно?

Последний вопрос заставил некоторых работников бежать к лифту; оставшиеся напряглись и отошли от меня ещё дальше.

Я хотел принять сидячее положение и взять себя в руки, но не смог. Странный прилив трансформаций неустанно продолжался, а боль, казалось, всё увеличивается. Боюсь, мои вопли превратились в поток звуков, которые едва напоминали что-то человеческое. Я был истощён, моё горло пылало от громкого голоса. Мои крики теперь стали резким блеянием и стенанием.

Странно, что не зависимо от того, как изменялось моё тело, я мог чувствовать, что моё сердце бьётся в стабильном ритме. Это был гипнотический ритм, который сразу же ошеломил меня и сверхъестественным образом успокоил.

Чувство чего-то бегущего через моё тело теперь достигло плеч и шеи, и быстро перешло в руки. Я всё ещё метался, но это выглядело так, словно я был пойман в ловушку внутри своей головы и меня заставляют смотреть как весь я, всё, что я представлял как свою сущность, безвозвратно изменяется.

Затем внезапно, по чьей-то милости боль прекратилась.

И когда я захотел посмотреть на свою левую руку, которая бесконтрольно крутилась, я не разглядел её вообще. Мои глаза расширились от увиденного ужаса. Вместо руки я увидел гигантского розового червя, который выполз из рукава моего пиджака.

Возле двери послышался шум, и три медработника протиснулись через толпу, расталкивая моих коллег. Двое вносили каталку, а третий человек нёс медицинскую сумку. Но когда они приблизились ко мне, я почувствовал / услышал / догадался, что трансформация уже завершилась. Моя голова мягко опустилась, и я понял, что мой череп только что прошел тот же путь, что и остальные кости.

Когда главный медик присел возле меня, я попытался сказать ему, что больше не чувствую боли. Я не мог поднять голову, но пока ещё пребывал в ложной иллюзии, что могу общаться с другими. Я ошибался. То, что исходило из моего рта, было баритоном студенистой отрыжки, сопровождаемой ужасным зловонием.

Думаю, я был в таком же шоке, как и медик.

Конечно, на его лице отразилось отвращение.

— Черт побери, что это такое? — спросил он гневно.

Шоу подошёл ближе и в ужасе уставился на меня. Он прокашлялся, и после нескольких неудачных попыток начать объяснение, наконец, сказал:

— Несколько минут назад он был нашим коллегой, мистером Дэвидом Томпсоном. Это его стол. Он сидел за ним и работал как обычно до того, как… что-то начало… э… происходить…

— Вы хотите сказать мне, что это человек? — спросил медик.

— Да, насколько мне известно, — ответил Шоу.

Если бы я мог тогда контролировать свои движения, то там же и в ту же минуту обнял бы Шоу. Я был переполнен благодарностью. Я попытался поднять руки и нашёл, что привожу червей в движение. Розовые отростки, казалось, поднимаются с пола подобно щупальцам, но я не мог их контролировать.

Медик со страхом на лице отпрыгнул от меня. Шоу и все остальные также отошли подальше.

Я снова попытался заговорить, но на это раз всё, что я издал — шумящий выдох вредных газов.

Затем я обнаружил, что испытываю трудности с дыханием, словно какой-то гигант сидел на моей груди. Я судорожно вздохнул.

Медик снова приблизился. Неуверенно он прикоснулся ко мне, пытаясь взять за запястье, но его у меня больше не было. Медик оставил эту попытку, а затем приложил стетоскоп к моей груди. Его лицо немного расслабилось, когда он услышал биение моего сердца.

— Что случилось? — громко спросил медик.

Шоу пожал плечами: — Я не знаю. Он работал за своим столом, а затем внезапно закричал, как будто от боли. Он упал на пол и начал корчиться, и в течение нескольких минут, кажется, заболел. Сначала мы пытались ему помочь, но изменения в Томпсоне потрясли и испугали нас. Его метание по полу стало опасным, и нам пришлось отойти. Именно тогда я решил вызвать вас.

— Мы заберём его, — сказал медик. Он указал своим компаньонам: — Положите его на носилки.

То, что произошло дальше, могло показаться смешным, если бы не было таким ужасным.

Два медбрата разложили носилки возле меня, и собрались поднять моё тело. Каждый взял меня за руку, или за то, что было руками, и потянул, но казалось, что изменившиеся конечности только вытягивались до невозможности, а остальное туловище осталось там же, где и было.

Главный медик подошёл, чтобы помочь коллегам. Они сложили мои длинные трубчатые конечности на моей груди. Втроём медики подсунули свои руки под моё туловище и то, что было моими бёдрами, и вновь попытались поднять меня.

Полагаю, что это было похоже на попытку переместить лужу желе с помощью зубочисток. Медики попробовали поднять меня несколько раз, но поняли, что и этот способ не работает.

В итоге они просто перекатили меня через край носилок, перекладывая мои конечности для облегчения работы и используя мою одежду как верёвки.

С сочувствием медики закрыли меня простынёй, когда направлялись к лифту, а затем двинулись на первый этаж, потом в ожидающую их машину, и, наконец, под звук сирен «скорой помощи» они привезли меня в местный госпиталь.

Уже прошло несколько часов. Врачи зарегистрировали меня, разместили в индивидуальной палате и оставили в одиночестве. Хотел бы я сказать, что потерял сознание, но нет.

Самое странное в этой ситуации было то, что мой ум остался тем же. Независимо от того, насколько я был травмирован, прекращение боли дало мне некое ощущение отделения от тела; я словно плыл над самим собой. Я не мог понять своей трансформации, но затем во мне проснулось любопытство.

Если у меня не было черепа, то что защищало мой мозг? То, что осталось от моего лица, было вдавлено в кровать небольшим весом моего оставшегося дряблого тела, вызывающего ощущение, что я всё еще был чем-то целым. Но если у меня не было рёбер, окружающих сердце, то как оно могло биться? Но оно продолжало биться со странной успокаивающей регулярностью.

Я сосредоточился на том, чтобы подвигать одной своей конечностью — той, что раньше была правой рукой. Она дёрнулась.

Я сфокусировал свои мысли на том, чтобы коснуться своего лица. Придаток нерешительно изогнулся в сторону моего глаза.

Я почувствовал бессмысленное ликование. Впервые с того момента, как у меня возникла боль в ноге, я начал ощущать некий минутный, фрагментарный, крошечный контроль над чем-то.

Очень медленно, старательно я направлял свою правую руку. Когда, наконец, она осторожно коснулась моего лица, я открыл две вещи.

Во-первых, мои конечности обладали чувствительностью, хоть и изменённой. На самом деле ощущение касания, казалось, было увеличено, как будто вся конечность стала чувствительной как кончик пальца.

Во-вторых, то, что было моим черепом, не исчезло полностью. Твёрдый, но податливый вид хряща сформировал защитную оболочку вокруг моего бедного человеческого мозга. И некое подобие гребешков защищало мои глаза.

Однако мой рот утратил губы и стал беззубым, при этом он словно источал вязкую жидкость. Нос просто исчез, даже ноздревых отверстий не осталось.

Но я всё ещё каким-то образом дышал…

Затем я вновь услышал жужжание и фыркание, и понял, что этот звук идёт из того места, где была моя шея. Я снова сфокусировался на руке и направил её на то место, где, как мне казалось, моя грудь приподнималась, когда я вдыхал, и опускалась при выдохе.

Внезапно я осознал. Жабры? Великий Бог, у меня были жабры!

За дверью послышались голоса, и белая мужская фигура вошла в комнату. Рядом с ней шли две медсестры.

В полуметре от моей кровати мужчина остановился и посмотрел в карту пациента.

— Это, как предполагается, Дэвид Томпсон, — с сарказмом произнёс врач. Он отогнул мою простынь, обнажив меня до бёдер. — Это не человек. Что за фокус?

Я ощущал как его руки двигаются по моим конечностям, ранее бывшим ногами.

— Подождите! — Внезапно воскликнул врач. — Что это?

Я почувствовал как он сжал кожу на бедре и нащупал нетипичное уплотнение под ней.

— Держу пари, что смогу вытащить это даже без анестезии, — пробормотал мужчина сам себе. Он посмотрел по сторонам и взял с подноса скальпель, а затем сделал быстрый, небольшой разрез. Я ощутил лёгкое давление, а затем что-то хлопнуло. Не могу это как-либо описать. Потом нечто звякнуло на подносе.

— Какой-то круглый металлический объект, — заключил врач, осторожно поднимая его. — Размером почти как пробка от бутылки.

Врач повернулся ко второй медсестре: — Зашейте разрез. Я собираюсь осмотреть этот предмет в лаборатории.

Но он смог сделать только несколько шагов, а потом внезапно застыл на месте.

— Какого х…!

Он так и не договорил. Голос врача повысился до быстрого вопля и стал криком. Он сжал в кулаке найденный диск и рухнул на пол. Там он продолжил корчиться, а его крики стали более пронзительными.

Я не мог привстать, чтобы лучше увидеть происходящее, но быстро догадался, что произошло.

Бедный ублюдок, подумал я. Теперь нас двое.

Перевод: А. Черепанов

Январь, 2016

Эдгар Хоффман Прайс

ПОВЕЛИТЕЛЬ ИЛЛЮЗИЙ

Эдгар Хоффман Прайс (1898–1988). «The Lord of Illusion», 1932. Это первоначальный вариант рассказа «Врата Серебряного Ключа», который позже был изменён Лавкрафтом. Относится к межавторскому циклу «Мифы Ктулху. Свободные продолжения». Сам Прайс написал в своих мемуарах так: «Мне больше всего нравился рассказ Лавкрафта „Серебряный ключ“ и я решил написать продолжение. В 1932-м году я отправил ГФЛ текст на 6000 слов. В 1933-м он удлинил его до 14000 слов, но оставил не более 50 слов из моего сочинения». Впервые этот вариант рассказа был опубликован в 1982 году.

Впервые на русском языке.

Рассказывают историю о некоем Рэндольфе Картере и о серебряном ключе, с помощью которого он стремился открыть врата, препятствующие выходу человека из трёхмерной фантазии, которую мы считаем реальностью, в сверхпространственный мир, имя которому — иллюзия.

Говорят, что Рэндольф Картер нашёл серебряный ключ архаичной ручной работы. Сотни лет этот ключ лежал без дела, из-за чего покрылся чёрно-синими пятнами. Загадочные руны, вырезанные на поверхности ключа, были едва разборчивы даже для глаз, способных прочесть эти необыкновенные слова. Картер сразу же направился в свой родовой дом в Аркхэме, и там он отыскал то, что в старину называли змеиной норой — глубокий грот в зловещем затенённом месте, возле которого мало кто из местных жителей решался замедлить свой шаг, — наоборот все путники старались быстрее уйти отсюда. С того дня Картера никто больше не видел, и ходили слухи, что сбылась его давняя мечта — перейти в Страну Иллюзий.

На этом летопись заканчивается. Изящная красота этой истории может сравниться разве что с её незавершенностью. Учёный летописец, который, по всей вероятности, проник намного дальше в тайные сферы запредельной космической пропасти, нежели кто-либо из его современников, записал только то, что знал и воздержался от рассказов о вещах, о которых лишь подозревал, оставив нам одни намёки. Прошло, однако, уже четыре года; и множество поразительных событий убедили нас в том, что Рэндольф Картер не пропал бесследно. Эта космическая пропасть сначала была для него фантазией, но, наконец, он встретился с ней лицом к лицу. Последние фрагменты свидетельств подтверждают мнение, что летописец в своём интуитивном предположении был прав, и ему не хватало только деталей.

Следует напомнить, что Рэндольф Картер в день своего исчезновения, выйдя из автомобиля, забыл захватить вырезанную из дубовой древесины шкатулку. Он взял с собой лишь старинный серебряный ключ, с помощью которого намеревался открыть несколько дверей, преграждающих путь сквозь обширные тоннели пространства и времени к самой Границе, которую не пересекал ни один человек с тех пор, как Шаддед своим ужасающим гением построил и скрыл в песках Аравийской Петры большие купола и бесчисленные минареты тысячеколонного Ирема. Голодающие дервиши и кочевники, сошедшие с ума от жажды, вернулись, чтобы рассказать о мимолётном видении монументального портала Ирема и о скульптурной Руке над краеугольным камнем арки. Ни один человек не вошёл в сам город и не вернулся, чтобы поведать о нём, и на красном песке пустыни не осталось никаких следов людей, доказывающих их пребывание в этом месте. Говорят, что Рука безуспешно пыталась схватить тот самый ключ, что Картер имел при себе. Но по незнанию или по невнимательности от ликования он забыл про манускрипт, который через несколько дней после исчезновения Картера обнаружили в резной шкатулке. Картера искали долго и безуспешно, и много толков ходило о том, куда он мог пропасть.

Этот пожелтевший пергамент с клинописными символами весьма озадачил учёных, изучающих утраченные языки. Позже он попал в руки летописца, который первым попытался объяснить исчезновение Картера. Но в свете последующих событий, в частности благодаря случайной встрече в Новом Орлеане летом 1932-го года, выяснилось, что для Картера было бы благом взять с собой не только ключ, но и манускрипт. Таким, по крайней мере, было утверждение старика, который тихо и неподвижно сидел на красном, как бухарское вино, коврике. Изредка он что-то бормотал и вставал, чтобы подбросить ладан на стоящий рядом странный треножник из сварного железа, от которого исходил дым. Но больше всего этот старик бормотал о том манускрипте.

* * *

Рэндольф Картер с серебряным ключом в кармане решил пойти по знакомой тропинке, почти незаметной по причине того, что по ней давно никто не ходил. В тот день Картер заметил, что расселина в гранитном склоне оказалась очень похожа на бастионы примитивной формы, что стоят по обеим сторонам ворот некоего окружённого стеной города. Но это изменение, вместо того, чтобы встревожить Картера, укрепило его веру в то, что он выбрал благоприятные день и час. К несчастью, он был забывчив, как все учёные, и восторг от обладания Ключом ослабил его память. И Картеру даже не пришло в голову, что пергаментный свиток мог ему пригодиться. Хотя, памятуя о том, какая судьба постигла одного его друга, прочитавшего подобный манускрипт несколько лет назад, могло быть и такое: Картер мог счесть более разумным не брать с собой зловещую рукопись, отправляясь в чуждые земли, и поэтому намеренно оставил шкатулку в автомобиле.

Когда Картер шагнул в полумрак, он вытащил из кармана серебряный ключ и достал фонарик, чтобы осветить грот, расположенный, как Картер знал, позади небольшой входной пещеры и узкой расщелины в её дальней стене. Пока он осматривал пещеру, его на мгновение поразил тот факт, что внутри было достаточно светло. Поняв, что нужно делать дальше, Картер отложил фонарик и, с ключом в руке, шагнул вперёд, ожидая увидеть грот с высоким потолком. Именно так он выглядел в тот день, когда в детстве Картер посещал это место.

Однако действительность превзошла все его ожидания. Когда Картер прошел через расщелину, он был настолько ошеломлён, что несколько секунд даже не замечал старика, который любезно приветствовал гостя. Картер странным образом оказался не в гроте, а в огромном зале. Невероятных размеров полусферический потолок висел над его головой. Картеру не с чем было сравнить необъятность зала, даже с холмом над этой пещерой. Он не мог понять, как часть может превосходить целое. Затем Картер осознал, что этот гигантский зал не может быть частью холма, в центре которого размещался. Здесь происходило загадочное искривление пространства.

Циклопические столбы, поддерживающие свод, всё еще отвлекали внимание гостя от вежливого старика, который приблизился к нему. Массивная громадность беспокоила Картера и создавала у него впечатление, что ни природа, ни долото какого-либо каменщика не могли обработать камень с такой торжественной и величественной простотой. Он пытался вычислить радиус закругления купола, заметив, что на самом деле потолок был не полусферическим, как казалось на первый взгляд, но отличался своей геометрией не только от сфер, но и от эллипсоидов вращения и параболоидов, известных Картеру.

Затем, вздрогнув, Картер осознал, что ничем не ответил на приветствие старика и, несколько смутившись, хотел загладить свою вину за недостаток учтивости. Но он растерялся и не мог придумать подходящих слов или приветствий. Поскольку Картер никогда не видел человека, даже отдалённо напоминающего эту прямостоящую фигуру с гордо поднятой головой и монументальными чертами лица, похожими на сфинкса, незваному гостю явно не следовало делать никаких банальных высказываний вроде «Как чудесно встретить вас здесь». Недолго поразмыслив, Картер пришёл к выводу, что после всего увиденного самым естественным было встретить здесь такого человека с величественной осанкой и мягким блеском в глазах, которые казались более древними, чем своды этого зала. Кроме того, Картер сомневался в том, что он знает или может хотя бы назвать язык, на котором ему следует ответить. И, наконец, Картер, смущённо глядя на старика и забыв о Ключе, засомневался в том, что это вообще человек. Он чувствовал, что этот старик существовал ещё до Сотворения.

— Мы ждали тебя, — сказал бородатый незнакомец на языке, понятном Картеру. — Добро пожаловать, хоть ты и опоздал. У тебя есть ключ, и врата ждут твоего решения…

Он сделал краткую паузу, а затем продолжил, тактично ощущая, что у Картера не могло быть нужного ответа: — Если у тебя хватит смелости.

Его последние слова были лишены угрозы, но всё же Картер затрепетал от скрытого смысла этой речи. Душа Рэндольфа Картера, как и линия всех провидцев Картеров до него, скорее ощущала, чем понимала смысл; она трепетали от риска пройти через порог, о котором ей сейчас объявили.

— Я Умр ат-Тавил, твой проводник, — сказал старик. — Или, по крайней мере, ты можешь называть меня так, хотя у меня много имён.

Затем он улыбнулся, заметив, как Картер содрогнулся при упоминании имени, которое тот прочёл в запретном Некрономиконе, чьи нечестивые страницы, написанные древними арабскими буквами, он когда-то всего один раз осмелился пролистать.

Таким образом, это Существо было Умр ат-Тавилом, тем Грозным Древним, о котором туманно и тревожно писал безумный араб Абдул Альхазред: «Дерзнувшие заглянуть за Преграду и принять Его в качестве Проводника, совершают непоправимую ошибку, ибо, как сказано в Книге Тота, страшную цену придется платить всего за один только взгляд. Ушедшим на ту сторону не суждено вернуться. Бесконечность за пределами этого мира населена призраками тьмы, от которых нет спасения. Они блуждают в ночи, где защитой от них не является даже Знак Древних; они незримо присутствуют у изголовья каждой могилы, питаясь тем, что исходит оттуда. Но все эти призраки — ничто в сравнении со Стражем Ворот, ведущим безрассудных за пределы всех миров, во Всепоглощающую Бездну. Он — это Умр-ат-Тавил, старейший из Властителей Древности, именуемый также Продлившим Жизнь».[13]

— Я действительно Древнейший, — сказал Умр ат-Тавил, — и если ты, Рэндольф Картер, боишься, то можешь уйти целым и невредимым. Но если твой выбор — идти вперёд…

Повисла зловещая пауза, но улыбка Древнего была мягкой. Картер задумался на мгновение — не могли ли страшные, богохульные намёки безумного араба и отрывки из утраченной Книги Тота возникнуть из зависти и неудовлетворенного желания испытать то, что собирался совершить Картер.

— Я пойду вперёд, — объявил Картер. — И я принимаю тебя как своего проводника, Умр ат-Тавил!

Собственный голос казался Картеру странно резонирующим в ушах, когда он произносил эти слова. Тогда он понял, что ответил на том высокопарном языке, который все, кроме трёх малоизвестных учёных, считали мёртвым: Геэз[14], что так же похож на Амхарский язык, как Латынь на Английский.

Умр ат-Тавил жестом принял его ответ. А затем он сделал левой рукой ещё один знак; но теперь Картер преодолел смятение, несмотря на то, что узнал это причудливое движение и необычное расположение пальцев. Рэндольф Картер теперь знал, что он приближается к вратам, и что, несмотря на высокую плату, он мог плыть на галерах «вверх по реке Укранос мимо золотых шпилей Трана и шествовать со своими караванами слонов по ароматным джунглям в Кледе, где забытые дворцы с колоннами из слоновой кости спят под луной, прелестные и нерушимые». Поэтому он предпочёл забыть об опасности.

Но прежде чем отправиться вслед за своим проводником, Картер оглянулся и увидел, что трещина, через которую он вошёл, теперь закрыта, и что удивительный подземный зал наполнен зеленоватой дымкой, пронизанной лучами и полосками серной синевы. Следуя за Древнейшим, он понял, что подземный зал не был таким безжизненным, каким казался ему поначалу. В тумане, низко висящем вдоль изогнутой стены, Картер заметил группу бородатых людей, которые восседали на шестиугольных обсидиановых призмах. Подойдя достаточно близко, чтобы разглядеть детали резных изображений на их тронах, он начал осознавать то, что за несколько мгновений до этого только смутно ощущал: он находился в присутствии тех, кто не были человеческими существами. Картера озадачил вопрос: как они приняли форму людей? Но теперь он находился за пределами ужаса. Его разожгла отчаянная решимость.

— Если бы я не стремился к этому поиску, — произнёс Картер, когда его ноги погрузились в металлически блестящие синие песчинки на полу подземного зала, — моё тело прожило бы ещё долгие годы после смерти моей души. Поэтому предпочтительнее противостоять этому замыслу, ибо с какой целью человек спасает свою душу, если она жалко гниёт в цепях, наскоро выкованных священниками и врачами? Уж лучше потерять душу в этом великом поиске, хотя бы для того, чтобы я мог, в конце концов, сказать, что никто никогда не терялся в этом на пути к этому знанию.

Он увидел, что у восседающих существ были длинные квадратные бороды, завитые в какой-то не совсем незнакомой ему манере. Высокие серые митры, надетые на их головы, странным образом напоминали фигуры, которые забытый скульптор высек на извечных скалах той высокой горы в Тартаре. Он помнил, кому они служили, и цену их службы; но Картер по-прежнему оставался довольным, поскольку мог узнать у них всё. А проклятие — всего лишь слово, распространённое теми, чья слепота заставляет их осуждать его, кто отчётливо видит даже одним глазом.

Каждая фигура держала в руке скипетр, чьё резное навершие являло архаичную тайну, но даже тогда Картер был рад тому, что продвинулся в своём поиске, хотя знал, вне всякого сомнения, кто они такие и откуда пришли.

Картер задумался над потрясающей самонадеянностью тех, кто болтает о злобных Древних; как будто ОНИ могли прервать свои вечные сны, чтобы выплеснуть гнев на человечество. Когда он смотрел на их лица, это предположение казалось таким же глупым, как если бы мстительный динозавр тратил своё время на погоню за маленьким червяком.

Они приветствовали его движениями тех странных резных скипетров, и затем возвысили свои голоса, говоря в унисон.

— Мы приветствуем тебя, Древнейший, и тебя, Рэндольф Картер, поскольку твоё безрассудство сделало тебя одним из нас.

После этого Картер понял, что призматический трон был предназначен для него, а Древнейший жестом велел ему занять своё место. Блестящий металлически синий песок хрустел у него под ногами, когда он взошёл на свой трон. А затем он увидел Древнейшего, сидящего на подобном, но более высоком троне, посреди других Древних, расположившихся полумесяцем.

Затем Умр ат-Тавил подался вперёд и поднял с песка у подножия трона выкованную из переливающегося металла цепь, последнее звено которой было прикреплено к опоясанному серебром шару. Он вытянул руку и показал устройство другим Древним. Затем он начал петь на том неизвестном звучном языке, на котором обращался к Картеру.

Песнопение было обращено к Древним, сидящим на обсидиановых тронах, а не к Картеру. Он видел, как их сияющие глаза излучали потрясающее, по-неземному великолепное свечение, когда они рассматривали глобус, пылавший и пульсировавший на конце цепи, которую держал Повелитель. Они покачивались в ритме пения; и один за другим возвышали свои голоса до тех пор, пока не возникла полная гармония, которая охватила весь зал и гремела под его сводами, подобно барабанному грохоту и трубному рёву. Ореолы зеленоватого пламени плясали вокруг их голов, когда они кивали в такт песнопению Повелителя, и лучи света играли на их лицах.

И затем, один за другим, они возобновили молчание, пока не остался слышен только голос Древнейшего. Картер считал, что Древние спят; и он задался вопросом: что они видели в тех снах, от которых их пробудили, дабы освободить его? Впервые Картер начал понимать смысл, а также слова, которые Повелитель говорил другим Древним.

Картер знал, что Древнейший вызвал их из того вечного сна, из глубины которого они созерцали необъятные просторы. Он знал, как они исполнят то, что требовало присутствия Картера. Древнейший напевал в их уши тот образ, что они должны были представить в соответствии с его желанием; и Картер знал, что, поскольку каждый из Древних воображал то, что Умр ат-Тавил предписывал, это имело видимое проявление. Когда они достигли унисона, воздействие их концентрации материализовало то, что ему было нужно.

Картер однажды видел в Индостане, как концентрация мысли может стать осязаемым, материальным феноменом, принимая форму благодаря проекции воли, излучаемой кругом адептов. И эти Древние силой своих мыслей спроецировали перед ним вихрь.

Серебряный Ключ был в руке Картера. Но сплошная стена, с которой он столкнулся, по-прежнему оставалась твёрдой, как адамантин. Не было ни следа замочной скважины, незаметна была и линия, разделяющая дверь и остальную стену.

Древнейший прекратил песнопение. Впервые Картер осознал, насколько ужасным может быть молчание. Прежнее безмолвие грота оживил земной пульс, и эта низкая вибрация, хотя и неслышная, тем не менее, препятствовала ощущению полной тишины. Но теперь Картер не слышал собственного дыхания. Тишина бездны нависла, словно чьё-то присутствие в подземном зале. Взгляд Древнейшего теперь был зафиксирован на шаре, который он держал, и вокруг его головы также светился огненный нимб, зеленоватый, с сернисто-голубыми вспышками.

Картер ощутил головокружение, все его чувства перемешались, и он полностью утратил какую-либо ориентацию в этой непроницаемой черноте. Он мог видеть Древних по обе стороны от своего обсидианового трона, но всё же чувствовал себя в ужасной изоляции. Затем он ощутил себя плывущим сквозь неизмеримые глубины. Волны ароматного тепла падали на его лицо, как будто он плыл в благоухающих розой водах жаркого моря. Казалось, что это море состояло из наркотических вин, и его волны пенились на фоне объятых медным пламенем берегов. Великий страх охватил Картера, когда он увидел себя в обширном пространстве бурлящей воды далеко от берега.

— Человек Истины находится за пределами добра и зла, — произнёс громкий голос, который наполнил зал. — Человек Истины узнал, что иллюзия — единственная реальность, и что материя является ложным представлением.

Теперь очертания ворот стали отчётливо видны. Картер, наконец, понял, что Ключ служил скорее символом, нежели инструментом для открывания замков, ибо это одурманивающее ароматом роз море, хлеставшее его щёки, было чрезвычайно твёрдой массой гранитной стены, уступающей под напором мысленного вихря, который Древние направляли на неё.

Его продвижение через огромную массу извечного гранита было падением сквозь неизмеримые межзвёздные пропасти. Издалека он услышал торжествующие, богоподобные волны смертельной сладости. Затем, когда эта потрясающая фанфара угасла, Картер услышал шорох крыльев, странные щелчки и шелест. Он оглянулся через плечо, увидел, что ждало его у ворот, и обрадовался тому, что в гранитной стене не было замочной скважины, и он один владел Ключом.

Сбитый с толку Картер, только оправившись от ужасного вида тех, что напрасно стучались в дверь, которую не могли открыть, испытал потрясение более сильное, нежели то, что вызвал брошенный назад взгляд. Внезапно он осознал, что теперь стал одновременно множеством личностей.

Тело и разум Рэндольфа Картера из Аркхэма все ещё сидели на том шестиугольном блоке из обсидиана, покрытом немыслимыми резными изображениями, которые человеческое сознание могло бы назвать гротескной непристойностью. Но то, что он считал своим Я, той сущностью, которая всё еще требовательно стояла у врат, не было его настоящей личностью. Даже тот, кто сидел на троне среди Древних, не был самим Картером.

Сейчас Рэндольф Картер испытывал такой ужас, какого даже отдаленно не ощущал в самый разгар того страшного вечера, когда двое зашли в гробницу, но вышел только один. Никакая смерть, никакой рок, никакое мучение не могут возбудить давящее отчаяние, пробужденное потерей идентичности. Слияние с ничто — это мирное забвение; но существовать, осознавать себя и всё же знать, что человек больше не сохраняет идентичность, которая будет служить ему отличием от любой другой сущности; знать, что у человека больше нет своего Я.

Он помнил, что был Рэндольфом Картером из Аркхэма; но в своем ужасающем смятении не знал, был ли он тем самым Картером, или каким-то другим. В этом ужасе у него возникло дикое, возмутительное чувство того, что одновременно существует множество Картеров. Его личность была уничтожена, и все же если бы он действительно мог в силу предельной ничтожности индивидуального существования сохранить своё Я, то каким-то непостижимым образом осознавал бы легион своих двойников. Казалось, что его тело внезапно превратилось в одну из тех многоликих и многоголовых скульптур в индийских храмах, и он созерцал совокупность своих личностей, изумлённо пытаясь различить, что было оригиналом, а что копией. Кроме того, его индивидуальность была самим ужасом, грозным по сравнению со всеми другими аномалиями. Затем разрушительный кошмар Картера стал пустяком по сравнению с тем, что противостояло и окружало личность — интеграцией, вследствие которой Рэндольф Картер из Аркхэма стал бесконечно малым. Это были одновременно БЫТИЕ, сила, неограниченная полнота пространства и личное присутствие; и не было никакого несоответствия в этом смешении ранее не связанных понятий. Перед лицом этого страшного чуда квази-Картер забыл об ужасе разрушенной индивидуальности. Космическое существо обращалось к сумме всех Картеров. Оно излучало огромные волны, которые ударяли, жгли и концентрировали энергию, и та с невыносимой свирепостью противостояла Картеру. Казалось, что солнце, все миры и вселенные сошлись в одном пункте — эту точку в космосе они сговорились уничтожить яростным ударом.

Картер понял, наконец, что он высвободился из соединения всех Картеров.

— Рэндольф Картер, — сказало ОНО, — мои проявления, Древние, послали тебя как человека, который будет царствовать на опаловом троне Илек-Вада, сказочные башни и бесчисленные купола которого внушительно вздымаются к единственной красной, зловещей звезде, сияющей в чужом небосводе, местонахождение которого скрывает царство Иллюзий.

Но свершится иное. Окончательная тайна скоро будет раскрыта, а любой трон является всего лишь преображением земной фантазии и прибежищем того, кто не удовлетворён тем, что он считает реальностью. Тем не менее, прежде чем ты узнаешь эту последнюю и первую из тайн, ты можешь, как и прежде, воспользоваться свободой воли и вернуться на другую сторону Границы, не снимая последней завесы со своих глаз.

Затем утихающие всплески сверхкосмической энергии стихли. Вибрации исчезли, оставив Картера в ужасной тишине и одиночестве. Он находился в необъятной безбрежности и пустоте. Через мгновение Картер обратился к пустоте:

— Я принимаю вызов, и я не отступлю.

После чего Космическая Сущность вернулась, и Картер понял её слова.

— Ты, Рэндольф Картер, прошёл через самые глубокие пропасти ужаса, и ты достиг самой дальней бездны космоса. Поэтому мы даруем тебе просветление.

— Ты пришёл из мира, в котором каждая сущность имеет своё собственное индивидуальное лицо, личность; и где всё ограничено тремя направлениями — вверх-вниз, вперёд-назад, вправо-влево. Среди ваших ученых есть те, кто смутно намекали, что могут быть и другие направления, кроме тех, что ведомы вашим органам чувств. Но никто не пронзил завесы и не узрел того, что увидел ты.

В вашем трехмёрном пространстве с длиной, шириной и толщиной вы установили богов с их трёхмерной яростью, ненавистью, мстительностью, тщеславием и жаждой лести.

Ваши божества унизились, алкая жертвы, и сотворили веру в то, что неприемлемо для тех немногих из вас, кто сохранил связь с царством, в которое ты только что проник. Главный предмет поклонения в вашем трёхмерном мире — это троица, чья людоедская алчность насыщается посредством вашего символического поедания тела бога, который также был человеком.

Вы — раса идолопоклонников, которые сотворили бога по своему образу и подобию.

Вы отреклись от своего наследия.

На мгновение Картер был поражён смыслом услышанного; и затем увидел то, что до этого в своем ужасе не замечал: он находился в пространстве за пределами тех измерений, которые постижимы для глаз и ощущений человека. Теперь он увидел в погружённых в раздумья тенях то, что было сначала вихрем силы, а затем стало безграничной пустотой, взмахом творения, вызывающим головокружение. Со своего места он смотрел на огромные формы, измерения которых выходили за пределы трех плоскостей, видимых им вдалеке, и он знал, что сам всё ещё неподвижно сидит на шестиугольной призме из обсидиана. Тем не менее, хоть и далеко отсюда, у него также был свой аналог в этом сверхпространстве, и его устрашающие указания сбивали Картера с толку. Затем голос усилился и помог ему уловить просветление, которое проникло в его существо и примиряло его с многочисленной личностью, по сравнению с которой он был бесконечно мал.

— В вашем мире есть пространственная форма, которая определяется как квадрат. И ваши геометры объяснили, что эта форма является результатом проекции куба на плоскость. И то, что вы называете окружностью, является результатом прохождения плоскости через сферу. Таким образом, каждая известная вам плоская фигура, обладающая длиной и шириной, есть лишь проекция трехмерной формы. И на этом вы остановились.

Но как круг является проекцией сферы, так и сама сфера является проекцией формы более высокого уровня, но ваши глаза не могут её видеть. Таким образом, ваш мир с его трёхмерными людьми и богами — есть лишь поперечное сечение этого сверхпространства, в которое ты вошёл. Проекция, тень Реальности, не более того. И эту тень вы считаете реальностью, не думая, что и она, и вы сами являетесь лишь иллюзией.

Достаточно странно, что в своём мире вы утверждаете, что Время скоротечно. Вы рассматриваете время так, словно оно движется и служит причиной перемен. Но это неправильно; время неподвижно, и в действительности не имеет ни начала, ни конца. На самом деле время является иллюзией и не существует в том смысле, будто есть так называемое течение времени, порождающее фантазию и заблуждения, которые вы называете будущим, прошлым и настоящим.

Нет ни будущего, ни прошлого, ни настоящего!

Эти последние слова были произнесены с торжественностью, которая лишила Картера возможности сомневаться. Он верил, хотя и не мог даже во множестве своих личностей представить себе то, что было перед ним.

— Но если не Время, которого, по-твоему, не существует, то что является причиной изменений? — спросил он, наконец, поставленный в тупик этим парадоксом.

— Нет изменений. Всё, что было, и всё, что будет, существует одновременно. Изменение — это иллюзия, породившая еще одну иллюзию.

В вашем мире не было бы времени, если бы не то, что вы называете изменением.

Когда голос умолк, Картер задумался и пришёл к выводу, что он может принять этот последний постулат умозрительно, а также просто потому, что Космическое Присутствие столь величественно это утверждает. Очевидно, что если ничего не изменяется, то нет никакого смысла в существовании времени. Звёзды направлением своего полета и часы движением своих стрелок отмечают время; и если бы ни эти, ни другие вещи не изменялись, то, конечно, не было бы и времени.

— Но они меняются! — запротестовал Картер. — И поэтому время должно существовать. Мои волосы поседели, моя кожа сморщилась, я изменился. И моя душа содержит воспоминания о том, что когда-то произошло, и чего больше нет. Меня снедает горе, вызванное смертью друга, а в другие моменты я испытываю восторг, вспоминая тех, чья духовная сущность пережила изменение в их телах. Есть перемены, и они заметны во мне и в каждом человеке! Что же, всё это иллюзия? — вопрошал Картер, охваченный безудержным отчаянием.

— Нет никаких изменений, — торжественно произнёс могучий голос, заставивший Картера поверить, хотя он не мог ничего понять.

— Послушай, Картер, и ты поймёшь, что твоя вселенная — всего лишь проекция пространства более высокого измерения.

Рассмотрим в твоем собственном ограниченном представлении форму, которую вы называете конусом. Ваши геометры рассекли его плоскостью. Сечение является окружностью. Они рассекли конус плоскостью, проходящей под другим углом, и сечение стало эллипсом. И новое сечение — это парабола, кривые которой простираются до самых дальних границ вашего пространства. Но, тем не менее, это один и тот же конус, и никаких изменений с ним не произошло. Просто вы рассекли его под другим углом. И, если угодно, одновременно. У вас под конец остаётся не больше и не меньше, чем в начале; и, следовательно, эллипсы, параболы и гиперболы — это иллюзии, которые вы называете изменениями, забывая, что их исходная форма является неизменной пространственной фигурой.

Ваш мир — это часть сверхпространства, — повторяло Космическое Существо, пока Картер погружался в состояние просветления. — А время и перемены — те иллюзии, которые возникли в этом призрачном существовании в результате смены угла плоскости, рассекающей мир реальности.

— Но тогда есть изменение! — закричал Картер с триумфом от того, что он наконец-то вынудил Космическое Существо войти в противоречие. — Углы сечения различаются!

Затем перед снисходительной улыбкой Существа, что превосходит богов, Картер почувствовал себя маленьким ребёнком, и его триумф стал ещё более глупым, когда он услышал ответ.

— Если ты по человеческому обыкновению хочешь спорить о пустяках, Рэндольф Картер, — сказал голос, — мы предоставим тебе твою точку зрения и не напомним, что этот угол и этот план принадлежат этому миру в больше мере, нежели вашему. И странно, — продолжал голос, — что придираться к углам сечения может тот, кто принадлежит к расе достаточно доверчивой, чтобы поверить в то, что Бог приказал убить другое своё Я в качестве урока смирения!

Чудовищное многомерное пространство содрогалось от смеха. Картер в своих земных фантазиях объяснял это весельем молодых богов, когда они по-детски ругались, отбрасывая миры, от которых устали. Однако за этим смехом ощущалась торжественная нота, которая была больше, чем божественное веселье, и которая придавала шуткам возраст древнее самого времени. И уязвленный мраком, окрашенным… грустью, Картер, наконец, осознал. Он сожалел о своей монументальной глупости.

Затем Картер начал воспринимать, смутно и с ощущением ужаса, подоплёку загадки этой утраты индивидуальности, которая поначалу потрясла и напугала его. Его интуиция объединила фрагменты истины, которые излило на него Космическое Существо. И все же он пока не мог видеть всю картину.

— Когда-то существовал я, — наконец, сказал он, — и даже это было уничтожено отрицанием времени и перемен. И если нет ни прошлого, ни будущего, то что из всех этих предшествовавших мне Картеров, всех тех, кого я ощущаю самим собой, и всё же не …

Когда он пытался сформулировать этот вопрос, его голос затих в небытии, ибо Картер ощутил, что не может выразить того, что потрясло и смутило его. Он не осмеливался встретиться лицом к лицу с тем фактом, что, как ему теперь казалось, никогда не было Картера, сражавшегося под стенами Ашкелона[15]; Картера, который во времена королевы Елизаветы баловался черной магией; Картера, странным образом исчезнувшего возле змеиного логова, и того, чьи запретные занятия привели опасно близко к погибели. Они являлись его наследием и оплотом его эго; и даже они были уничтожены этим беспощадным Существом, которое не жалело ни Бога, ни Времени, ни Перемен.

— Все эти Картеры, — ответил голос на его вопрос, — являются одним Картером в сверхпространственной области; и этот многовариантный Картер вечен, как и мы. И те, кого ты считал предками, чьим наследием души ты владел, — это лишь поперечные сечения в трёх направлениях пространства одного из наших собратьев, который является всеми Картерами в одном лице. А ты — ты всего лишь проекция. Различная плоскость сечения, так сказать, несёт ответственность за твоё проявление, а не за то, что твой предок так странно исчез.

И он исчез, когда его преобладающая плоскость повернулась ребром одновременно к трём направлениям ваших чувств.

Послушай ещё раз, Рэндольф Картер из Аркхэма, растерявшийся из-за разрушения своего эго, — ты всего лишь одна из плоскостей, подобно тому, как любой эллипс является лишь одним из бесконечных сечений конуса.

Картер задумался в тягостном молчании, которое последовало за этим утверждением, и постепенно в его уме оформилась новая идея. Если он понял правильно, то в своем физическом теле можно сделать то, что он умел лишь в своих сновидениях.

Он пытался проверить своё понимание, выразив его словами.

— Стало быть, моя секущая плоскость будет менять свой угол… Смогу ли я стать любым из тех, кто когда-либо существовал? Тем Картером, например, что в течение 11 лет был заточен в крепости Аламут[16] близ Каспийского моря, оказавшись в руках того, кто ложно утверждал, что является Хранителем Ключей? Джеффри Картером, который, наконец, сбежал из своей клетки, голыми руками задушил этого ложного хозяина и забрал у него серебряный ключ, который именно сейчас я держу в руках?

— Тем или любым другим Картером, — ответило Существо. — Всеми, которых ты теперь знаешь. И если таков твой выбор, ты должен сделать его здесь и сейчас…

Затем раздались треск и барабанная дробь, превратившиеся в чудовищный гром. Картер снова почувствовал себя центром напряженного сгустка энергии, которая ударила и невыносимо опалила его; он не мог сказать, было ли это невероятно сильным жаром или всепроникающим холодом бездны. Лучи и полосы цветовой палитры, совершенно чуждой спектру этого мира, играли и переплетались перед ним; он ощущал жуткую скорость движения….

Картер поймал один мимолётный взгляд того, кто в одиночестве сидел на шестиугольном обсидиановом троне.

Потом он понял, что находится посреди развалин крепости, некогда венчавшей гору, что возвышается над южным побережьем сумрачного Каспийского моря.

Как ни странно, Джеффри Картер сохранял несколько рудиментарных воспоминаний о том Рэндольфе Картере, который появится спустя примерно 550 лет. И это было не так уж странно для него — мысль о том, что он помнит кого-то, кто не существовал до тех пор, пока не минет пять столетий после того, как Великий эмир Тамерлан до основания, камень за камнем, разрушил крепость Аламут и вручил мечи своему составленному из преступников гарнизону.

Картер слегка усмехнулся над человеческим заблуждением. Теперь он знал, почему эта крепость лежала в руинах. Слишком поздно он понял ту ошибку, которую совершил — или совершит? — Рэндольф Картер, потребовав сместить плоскость Картера без соответствующего сдвига земного плана, чтобы Джеффри-Рэндольф Картер мог на этот раз попытаться сделать то, в чем однажды не добился успеха: въехать в крепость с кортежем погруженного в мрачные раздумья Тамерлана, который столь ужасным образом разрушил Аламут, и освободить его.

Джеффри вспомнил достаточно о личности Рэндольфа, чтобы сделать своё аномальное положение не совсем безнадёжным. У него были все воспоминания, которые должен был иметь Рэндольф Картер через пять столетий; и самым странным парадоксом было то, что он, Джеффри Картер, был жив и находился в мире, который на пятьсот лет старше, чем должен быть. Он сел на массивный каменный блок и задумался. Наконец, он встал на ноги, не получив желаемого…

* * *

Один из собравшихся в некоем доме в Новом Орлеане сказал так: — Это в какой-то степени правдоподобно, несмотря на ужасающе непостижимый хаос и беспорядок времени, пространства и личности, и кощунственное приведение Бога к математической формуле, а Времени — к причудливому выражению. Превращение всего в иллюзию, а действительность — в ничто геометрического плана, совершенно лишённого сущности. Но это по-прежнему не помогает решить вопрос о поместье Рэндольфа Картера, которое наследники требуют разделить.

Старик, сидевший скрестив ноги на бухарском ковре, пробормотал что-то про себя и встряхнул почти угасший уголь в треножнике.

И затем он сказал:

— Рэндольфу Картеру в некоторой степени удалось разрешить загадку времени и пространства, однако его успех был бы более значительным, если бы он взял с собой не только Серебряный ключ, но и пергамент. Ибо если бы он произнес его текст, земной план переместился вместе с Картер-плоскостью, и он осуществил бы неисполненное желание Джеффри Картера, которым стал. Но вместо этого он переместился в план бытия на 550 лет позже, чем хотел.

Другой слушатель сказал:

— Всё это правдоподобно, хотя выглядит фантастично. Но если Рэндольф Картер не вернётся со своего шестиугольного трона, поместье должно быть поделено между его наследниками.

Старик поднял сверкающие глаза и загадочно улыбнулся.

— Я мог бы легко урегулировать спор, — сказал он, — но никто мне не поверит.

На мгновение он сделал паузу, погладил подбородок, а затем продолжил:

— Ибо я и есть Рэндольф Картер, прибывший с руин Аламута. И я в столь же сильной степени Джеффри Картер, что меня по ошибке можно принять за самозванца. И потому, хотя я владею имуществом обоих Картеров — к сожалению, мне не отходит ничего.

Мы пытливо вглядывались в его лицо; а затем учёный летописец, который смотрел дольше всех, сказал, отчасти вслух, отчасти про себя: «А я-то думал, что новый король воцарился на опаловом троне Илек-Вада в Ултаре, что за рекой Скай».

Перевод: А. Черепанов

Редактура: Б. Лисицын и А. Минис

Апрель, 2017

Дональд Уоллхейм

УЖАС, НАВЕЯННЫЙ ЛАВКРАФТОМ

Donald Wollheim — «The Horror out of Lovecraft», 1969. Рассказ относится к межавторскому циклу «Мифы Ктулху. Свободные продолжения».

Впервые на русском языке.

Источник текста:

Сборник «Tales of the Lovecraft Mythos» (1992)

«О, Боже мой, Боже, — задыхался кричавший, — Оно снова идёт, и на этот раз днем! Оно вышло оттуда — вышло и движется, вот прямо сейчас, в эту самую минуту, и одному Богу известно, когда оно нападет на всех нас!»

— Г. Ф. Лавкрафт

Не знаю какое странное любопытство завладело мной, когда я решил провести собственное расследование таинственных занятий Элифаса Снодграсса той зимой 39-го года. Есть вещи, о которых людям лучше не знать, и есть тайны, которые навсегда должны оставаться скрытыми от смертных. Среди этих тайн — местопребывание Элифаса Снодграсса в течение осени 39-го и последующей зимы. Если бы у меня были силы, чтобы обуздать своё любопытство…

Впервые я услышал об этом человеке, когда навестил свою тётю Эйлалию Баркер. Её дом находился в Восточном Аркхэме, в глухом районе Массачусетса. Это богом забытая местность, тёмная и мрачная, одна из самых старых областей Америки не только из-за появления там первых белых поселенцев, но и по древности их традиций. В эти земли в 1647-м прибыли несколько полных лодок угрюмых рабовладельцев с пакетбота «Нэнси Б.», которым командовал старый капитан Хью Квиндж. О нём мало что было известно. Говорили только, что он был наполовину индус и женился на ирландской девице из Корка при странных обстоятельствах. Моя тётя Эйлалия была достаточно приятной старой девой. Она приходилась мне роднёй со стороны матери, которая носила фамилию Баркер, а родом она была из Баузера — маленького, почти неизвестного рыбацкого городка.

Несколько лет назад моя тётя внезапно уехала из Баузера, причины такого отъезда так и остались непонятными. В Аркхэме она свела поверхностное знакомство с семьёй Снодграссов, которые проживали в тихом особняке Кромбли на другой стороне города.

Как ей удалось встретить миссис Снодграсс — тётя Эйлалия не хотела обсуждать.

Тем не менее, я проживал в её доме, занимаясь своими исследованиями и посещая знаменитую библиотеку Мискатоникского университета, но это было ещё почти за три недели до того, как тётя упомянула имя Элифаса Снодграсса. Она говорила о нём тревожным тоном, хоть и притворялась равнодушной, сообщив мне, что мать Элифаса (у которой предки несколько поколений назад, должно быть, были азиатами) попросила тётю связаться со мной и спросить совета. Я был известен благодаря своим научным изысканиям на тему древних мифологических царств, и миссис Снодграсс считала меня учёным. Похоже было, что Элифас Снодграсс вёл себя странно. Это не было чем-то новым, но случилось так, что его странность приняла необычный и тревожный оборот.

Как я узнал от своей тёти и впоследствии расследуя это дело Элифас Снодграсс был молодым человеком в возрасте около 27 лет. Он был высоким и худощавым, его лицо имело суровое выражение. Снодграсс был слегка смуглым (вероятно, унаследовал эту черту от своего отца, Езекии Снодграсса, о матери которого говорили, что её дальние предки были из Африки). Ещё Элифас часто предавался длительным размышлениям. Порой он казался нормальным и почти жизнерадостным (как и все молодые люди в Аркхэме), но были периоды, когда в течение многих недель он запирался в своей комнате и оставался мрачным и молчаливым. Иногда причудливые звуки доносились из его комнаты — таинственное пение и странные разговоры. Однажды дом оказался во власти страха из-за таинственных воплей и завываний, которые так быстро и страшно прекратились, что невозможно было понять их происхождение. Когда у Элифаса пытались спросить о причине этих странных звуков, он пристально и холодно посмотрел на вопрошавшего и пробормотал что-то о проблемах с радиоприёмником.

Естественно, вы поймёте, каким зловещим и тревожным было всё это. И так как я был в долгу перед тётей Эйлалией (не буду говорить, что это за долг), я посчитал себя обязанным выяснить чем таким необычным занимается Снодграсс. Моя тётя помогла мне проникнуть в особняк Снодграссов, взяв с собой на светский визит.

Не прошло и минуты, как я вошёл внутрь, а гнетущая атмосфера дома уже давила на меня. В воздухе, казалось, зависло чувство напряжённого предвкушения, как будто что-то — я не знаю, что именно — выжидало… выжидало момента, чтобы напасть. Любопытный запах проникал в мои ноздри — странное зловоние чего-то заплесневелого и давно уже мёртвого. Я чувствовал себя неспокойно.

Вскоре после того, как мы пришли в гости, явился сам Элифас. Он был где-то на улице, и не соизволил объяснить где. Его обувь показалась мне неестественно грязной, словно он в какой-то пыли выкапывал глубокую яму; волосы Снодграсса были так же странно взъерошены. Он говорил со мной достаточно вежливо и проявил внезапный интерес, когда услышал, что я учился в Мискатоникском университете. Он с воодушевлением спросил не слышал ли я о знаменитой копии книги «Некрономикон» безумного араба Абдула Альхазреда, которая является одной из самых дорогих вещей в университете. Я вынужден был ответить отрицательно, и мне показалось странным, что Элифас рассердился. На мгновение я подумал, что он собирается внезапно покинуть нас, но затем он сдержался, сделал странное движение в воздухе большим и указательным пальцами левой руки, и перешёл на разговор о необычной погоде, которая была в те дни.

Началось всё с непривычно жаркого лета, но несколько дней назад погода внезапно изменилась, и наступил необычный сухой холод. Ночью внезапно возник ветер, который, казалось, дул с холмов, окружающих Аркхэм, и этот ветер нёс с собой странное рыбное зловоние. Большинство старожилов указывали на эту странность, а один или два сравнивали этот ветер с необычным ветром Тёмного Дня в 1875-м году. Что это был за день они не объяснили.

Я видел Элифаса Снодграсса ещё несколько раз тем летом, и с каждой встречей он казался более озабоченным и странным, чем до этого. Однажды он загнал меня в угол и упрашивал взять для него книгу Альхазреда из университетской библиотеки. Ему отказал в доступе к «Некрономикону» библиотекарь, очень сведущий человек, который, очевидно, сделал своим правилом не давать эту и подобные книги в руки людям, которые похожи на сумасшедших.

Я хорошо помню ночь 10-го сентября. С утра это был ещё типичный жаркий день, как в конце лета, но вечером стало холодно, и когда зашло солнце, поднялся сильный ветер. Тёмные облака возникли словно из ниоткуда, и вскоре ветер с холмов превратился в бурю, а вдалеке затрещали молнии.

Около двенадцати часов случилось странное затишье, которое длилось примерно десять минут. Я могу вспомнить, что в тот момент зловоние затхлости просочилось в город, проникая в каждый дом. Я зачитался допоздна, и прекратил чтение только когда запах достиг моих ноздрей. Тут я заметил, что буря прекратилась. Я подошёл к окну, отодвинул шторы и изумился открывшейся картине.

Снаружи небо было мертвенно чёрным. Воздух застыл в неподвижности, и тонкий миазматический туман повис вокруг. Внезапно раздался ужасный гром, а затем я увидел потрясающую, зелёную вспышку молнии, которая ударила где-то в Аркхэме и затихла. Помню, я был поражён тем фактом, что услышал гром раньше, чем увидел молнию, а не наоборот, как это всегда бывает.

Сразу же после этого примечательного явления буря возобновила свою ярость и продолжалась ещё несколько часов.

Утром меня разбудил настойчивый звонок телефона. Моя тётя, взявшая трубку, вскоре после этого постучала в мою дверь и предложила одеться. Было похоже на то, что особняк Кромбли оказался пунктом назначения той странной молнии. Сам особняк не пострадал, но Элифас Снодграсс пропал без вести.

Я поспешил на место происшествия. Когда я приблизился к дому, то ощутил неприятный запах, а переступив порог, был буквально оглушён проникшим сюда зловонием мёртвой и гниющей рыбы. Миссис Снодграсс объяснила мне, что зловоние пришло после удара молнии, и они отчаянно пытались проветрить комнаты. Тогда воняло намного хуже, чем сейчас.

Преодолевая отвращение, я вошёл в особняк и по ступенькам поднялся в комнату Элифаса. Всё здесь было в ужасном беспорядке, словно кто-то уходил в спешке. Мне сказали, что в комнате была упакованная сумка, но она отсутствовала. Кровать Элифаса была не тронута; комната была завалена книгами, рукописями, бумагами, дневниками и любопытными старыми реликвиями.

В течение последующих дней, пока полиция штата и федеральные власти безуспешно разыскивали молодого Снодграсса, я изучал бумаги, найденные в его комнате. Я содрогаюсь от ужасных заметок и вещей, на которых они намекали.

Прежде всего я нашёл тетрадь, такие используют дети для записей на уроках в школе. Эта тетрадь, как мне показалось, содержала серию подсказок. Очевидно Снодграсс делал в ней свои заметки. Здесь я нашёл пожелтевшую вырезку со статьёй из какой-то газеты, напечатанной в Сан-Франциско. Статья называлась:

СТРАННАЯ ИСТОРИЯ С ГРУЗОВЫМ СУДНОМ

Команда «Кунгесхавена» прибыла в порт с рассказом о кипящем море и затонувших островах.

Сан-Франциско: Шведское грузовое судно «Кунгесхавен» прибыло в порт сегодня. Его команда рассказывает странную историю о сверхъестественном шторме на море, и о почти невероятных событиях. Большинство членов команды отказывалось говорить о том, что они видели, но репортеры вытянули из оставшихся моряков фантастический рассказ о внезапном шторме, в который попало их судно два дня назад по пути из Новой Гвинеи. Пять часов ужасный водяной смерч преследовал их в полутьме. Им показалось, что на их глазах остров ушёл под воду, а затем они плыли через кипящее море в течение двух часов. Третий помощник капитана по фамилии Свенсон, которого, казалось, это событие потрясло глубже всех, продолжал бормотать заклинания и молиться ужасному демону или морскому чудовищу, которого он назвал Кихулу или Китуху.

В газетной заметке дальше было ещё несколько параграфов, посвященных главным образом деталям вышеупомянутого события.

Следом в тетрадь была вклеена вырезка из той же самой газеты, но с датой на несколько дней позже. Сообщалось о внезапной смерти некого Олафа Свенсона, члена команды «Кунгенсхавена». Он был найден в глухом переулке в Сан-Франциско, а всё его лицо было съедено.

Рядом с этой заметкой была запись, сделанная необычным раздражительным почерком Элифаса Снодграсса: «Кихулу — он имеет в виду Ктулху?»

Тогда это имя ничего для меня не значило. А должно было значить! Возможно, я всё ещё мог спасти Элифаса.

Далее в тетради была еще одна запись, сделанная его рукой:

Во вторник нужно произнести заклинание Дхо и шесть раз обернуться против часовой стрелки. Хастур восходящий. Дагон нисходящий? Нужно изучить. См. у Лавкрафта подходящую магическую формулу для Йог-Сотота. Пиньон говорит, что у него есть для меня копия Книги Эйбона; нужно написать ему, чтобы выслал книгу со специальным посыльным. Я чувствую, что время близко. Я должен проконсультироваться у Альхазреда — нужно найти способ получить «Некрономикон». Это всё есть в книге старого араба; он испортил дело; я не должен. Так мало времени. День Мрака приближается. Я должен быть готов. Ллойгор защищает меня.

После этой заметки шло множество страниц, заполненным чем-то похожим на химические и астрологические формулы.

Я чувствовал себя очень взволнованным после чтения этой тетради. Всё это было так необычно. Нужно упомянуть ещё одну вещь из моего расследования. На потолке в комнате Элифаса была странная широкая полоса, оставленная чем-то влажным. Я знал, что крыша протекала, но тем не менее это выглядело зловеще.

Постепенно город возвращался к нормальной жизни. Нормальной! Размышляя теперь об ужасе, что бродил среди нас, меня бросает в дрожь от того, что мы могли говорить такие слова как «назад к нормальному». Зловоние в особняке Снодграссов постепенно уменьшалось.

Я вернулся к своим исследованиям и вскоре почти забыл об Элифасе. Только в начале зимы это дело вновь напомнило о себе. Миссис Снодграсс позвонила мне и сообщила, что в глухую ночь слышала чьи-то шаги в комнате Элифаса и ещё какие-то голоса. Но когда она постучалась в дверь, никого внутри не было.

Вместе с миссис Снодграсс мы вернулись в особняк Кромбли и вновь вошли в комнату Элифаса. Хозяйка привела комнату в порядок, тщательно собрав вещи и бумаги. Я думал, что всё на своих местах, пока случайно не посмотрел на потолок. Там были влажные следы, прямо на побелке. Следы начинались над входной дверью и заканчивались над большим шкафом, который был открыт!

Я тут же подошёл к шкафу; на первый взгляд всё было в порядке. Но затем я заметил кусочек бумаги на полу и поднял его. На бумажке было написано одно слово, и это несомненно был почерк пропавшего студента.

Одно слово — «Альхазред»!

Едва освободившись, я отправился в Мискатоникский университет и получил разрешение посмотреть ту омерзительную книгу Абдула Альхазреда. Лучше бы я не читал её! Если бы я мог позабыть всё это дело!

Никогда не забуду то ужасное знание, которое проникало в мой мозг в течение тех часов, когда я сидел над этой отвратительной книгой, читая заполненные ужасом страницы. Бесноватые уродства, которые атаковали мой ум, и бесспорная истина их существования навсегда поколебали мою веру в этот мир. Книга должна быть уничтожена; это энциклопедия сумасшествия. Весь день я читал эти наполненные безумием страницы, и уже наступила ночь, когда в одном месте я увидел слова, которые были ответом на мою загадку. Не скажу, о чём там было написано, поскольку не осмеливаюсь. Все же я отшатнулся в страхе; то, что открылось мне было многообразием ужаса. И я понял, что нужно действовать без промедления, в ту же ночь, или всё будет потеряно. Возможно, всё уже было потеряно. Я помчался из библиотеки в темноту ночи.

Падал странный снег, необычный мерцающий снег, который опускался как призраки во тьме. Я бежал под этим снегом через бесконечные кварталы древних домов к особняку Снодграссов. Когда я достиг их улицы, мне показалось, что я вижу зеленоватое мерцание над их крышей. Я ускорил шаг, взбежал на крыльцо и забарабанил в дверь. Было около полуночи, и прошло ещё сколько-то времени, прежде чем семья впустила меня. В спешке я объяснил, что мне нужно сделать ещё один обыск комнаты Элифаса, и они разрешили мне пройти. Я помчался вверх по лестнице и распахнул дверь. Было темно, и я щёлкнул выключателем.

Забуду ли я когда-нибудь ту страшную вещь, что увидел там? Ужас, страх и безумие казались слишком великими для человеческого разума, чтобы вынести их. Я тут же выключил свет и, закрыв дверь, с криками выбежал на улицу. К счастью случилось так, что немедленно после этого вспыхнул неистовый огонь и полностью сжёг тот проклятый дом. Правильно. Такой омерзительной вещи не должно существовать, никогда не должно существовать в нашем мире.

Если бы человек знал о кричащем безумии, что скрывается в недрах земли и в глубинах океана, если бы он хоть мельком увидел тварей, что выжидают в бесконечных пустых глубинах отвратительного космоса! Если бы он знал тайное значение мерцания звезд! Если бы открытие Плутона поразило его как предзнаменование, чем оно и было на самом деле!

Если бы человек знал всё это, то думаю, что такое знание сожгло бы мозги каждого мужчины, женщины и ребенка на поверхности Земли. Такие вещи никогда не должны становиться известными. Такому отвратительному, непостижимому злу никогда нельзя позволять просочиться в мысли людей, иначе все сойдут с ума, и в мире наступит хаос.

Как я должен рассказать о том, что я увидел в комнате того проклятого дома? Когда я открыл дверь, там на покрывале, обнаруженный из-за внезапной вспышкой электрического освещения, лежал всё ещё подрагивающий большой палец ноги Элифаса Снодграсса!

Перевод: А. Черепанов

Июль, 2016

Примечания

1

Строки из эпиграфа взяты в переводе Андрея Сергеева. Полный текст поэмы Честертона можно прочитать здесь: https://stanislav-spb.livejournal.com/702.html. (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Monk's Hollow — Пещера, Лощина или Долина Монаха.

3

Этот рассказ Роберта Блоха только в 2018 году перевели на русский язык, он издан в антологии «Weird Tales», книге тиражом всего 50 экземпляров.

4

Каттнер называет Монкс Холлоу то «town» — город, посёлок, то «village» — деревня, село, городок. Монкс Холлоу служит местом действия и в рассказе «Охота», но там слова «town» не встречается, так что я и здесь использую слово «деревня» во всех случаях, что ближе к сюжету.

5

«Ведьмина колыбель» — подвесная конструкция для вхождения в изменённое состояние сознания, подробней о ней можно прочитать здесь http://mylektsii.ru/13-5409.html.

6

Один фут равен 30,48 см.

7

Батрахоиды — Надотряд батрахоидных охватывает рыб, имеющих короткое и широкое тело, с широколобой большой головой. Очень характерны для них широко раздвинутые брюшные плавники, содержащие малое число лучей. Спинной и анальный плавники супротивные (один над другим), хвостовой плавник округлый или усеченный, с малым числом лучей. К батрахоидным рыбам относятся отряды пегасообразных (относимый нередко к перкоидным), батрахообразных, присоскообразных и удилыцикообразных.

8

Дюжина — число 12. Ярд равен 91,44 см.

9

Эпиграф — отрывок из стихотворения «Червь-Повелитель» в переводе Валерия Брюсова.

10

Рассказ написан в 1950-м году, а в 1996-м его извлёк из небытия Роберт М. Прайс, который включил рассказ Смита в антологию «The Necronomicon: Selected Stories and Essays Concerning the Blasphemous Tome of the Mad Arab». О Дональде Р. Смите неизвестно ничего, только годы его жизни: 1917–1999. Скорей всего, это просто писатель-любитель, который, начитавшись Лавкрафта и Дерлета, захотел что-то сочинить на тему «Мифов Ктулху».

11

Марк Антоний (первый век до н. э.) — древнеримский политик и военачальник.

12

«…возвышенный гений… А в Альпах…» — имеется в виду Уильям Шекспир и строки из его пьесы «Антоний и Клеопатра» (в переводе Бориса Пастернака).

13

Цитата из Некрономикона взята из рассказа «Врата Серебряного Ключа» в переводе В. Дорогокупли.

14

Геэз — древнеэфиопский язык.

15

Ашкелон — город на юго-западе Израиля. Основан ок. 5950 до н. э.

16

Аламут — древняя крепость в 100 км от современного Тегерана, построенная в 9-м веке, была резиденцией секты исмаилитов. До нашего времени дошли только руины. Разрушение крепости Тамерланом — вымысел Прайса.

Content

ВСЕЛЕННАЯ Г. Ф. ЛАВКРАФТА
Свободные продолжения
Книга 2

Джеймс Уэйд МОЛЧАНИЕ ЭРИКИ ЦАНН

Дуэйн Римел МУЗЫКА ЗВЁЗД

Роберт Блох и Генри Каттнер ЗЛОВЕЩИЙ ПОЦЕЛУЙ

Предисловие Роберта М. Прайса

1. Тварь в воде

2. Доктор Ямада наносит визит

3. Три ужасных часа

Генри Каттнер ЗАХВАТЧИКИ

Предисловие Роберта М. Прайса

Генри Каттнер ОХОТА

Предисловие Роберта М. Прайса

Генри Каттнер КОЛОКОЛА УЖАСА

Генри Каттнер ЛЯГУШКА

Предисловие Роберта М. Прайса

Мирл Прут ДОМ ЧЕРВЯ

Дональд Бурлесон НОЧНОЙ АВТОБУС

Ричард Франклин Сирайт ХРАНИТЕЛЬ ЗНАНИЯ

Дональд Реймонд Смит ПОЧЕМУ АБДУЛ АЛЬХАЗРЕД СОШЁЛ С УМА?

Кларк Эштон Смит БЕЗЫМЯННОЕ ОТРОДЬЕ

Адам Нисуондер ЖУТКОЕ ДЕЛО

Эдгар Хоффман Прайс ПОВЕЛИТЕЛЬ ИЛЛЮЗИЙ

Дональд Уоллхейм УЖАС, НАВЕЯННЫЙ ЛАВКРАФТОМ

Примечания