Александра Давид-Неэль

ПОД ГРОЗОВЫМИ ТУЧАМИ

НА ДИКОМ ЗАПАДЕ ОГРОМНОГО КИТАЯ

Путешествие длиною в жизнь

Всё на свете несущественно, кроме доброты

А. Давид-Неэль

Можно двояко распорядиться своей жизнью. Первый способ — это борьба, когда человеком движет желание быть самим собой и делать то, что ему хочется, вопреки всем и вся. Тот, кто следует этим путем, должен освободиться от слащавой сентиментальности и уметь в случае необходимости быть беспощадным к себе и другим.

Второй способ — привилегия тех, кто понял, что «игра не стоит свеч», и избавился от каких бы то ни было желаний… Если это произошло, человек удаляется в пустыню и живет там как отшельник.

Восточные люди понимают эту позицию, а Запад болен, и его жители остаются в плену лихорадочной активности, которая ведет только к страданию [отрывок из письма А. Давид-Неэль 1928 г., адресованного госпоже Пекнар].

Так думала и так жила Александра Давид-Неэль, личность необычной судьбы, которую современники окрестили «женщиной с ветряными подметками».

«Писатель-Исследователь» — эта надпись высечена на медали с изображением А. Давид-Неэль, отлитой в честь ее столетнего юбилея. Казалось бы, заслуги той, кого один из крупнейших французских путешественников Бертран Флорнуа назвал «величайшим французским исследователем XX века», не подлежат сомнению, однако споры по поводу того, была ли Александра Давид-Неэль «путешественницей» в полном смысле слова, не смолкают по сей день. Как ни странно, эта замечательная француженка, прожившая на Востоке не один десяток лет, удостоенная множества почетных наград и даже избранная членом Французской академии наук, остается за рамками большинства солидных изданий, посвященных научным экспедициям и географическим открытиям. Так, в весьма авторитетной «Всемирной истории путешествий», опубликованной в Париже в 1957 году, фигурируют имена всех выдающихся исследователей Азии, за исключением А. Давид-Неэль! Участие Франции в освоении Тибета сведено в этом справочнике к деятельности миссионеров Юка и Габе, посетивших Лхасу в 1846 году.

Между тем А. Давид-Неэль внесла куда больший, чем вышеупомянутые служители Церкви, вклад в изучение Страны снегов, долгое время остававшейся подлинной terra incognita (неизвестной землей (лат.)) для иностранцев, не говоря о том, что она первой из западных женщин побывала в заповедной столице Тибета.

«Исследовать — это значит путешествовать с целью сбора сведений научного, экономического либо этнографического характера», — говорится в «Словаре французского языка XIX и XX веков». Разве не такую же цель ставила перед собой А. Давид-Неэль? «Исследовать, знакомиться со страной, — пишет она, — это значит пройти босиком по ее земле, прикоснуться ладонями к ее камням, жить одной жизнью с ее народом». Французская путешественница начинала свои изыскания в тот период, когда на карте планеты еще оставались «белые пятна», не существовало современных границ, средств связи и быстроходных транспортных средств. В ту пору многие исследователи отважно устремлялись в неизведанные пределы Земли и описывали населявшие их «нецивилизованные» народности, но немногим из них удавалось преодолеть барьеры своей культурной традиции и всецело погрузиться в изучаемую этническую среду. Большинство путешественников, среди которых было немало христианских миссионеров, свысока взирали на обычаи и нравы «дикарей», будучи не в состоянии избавиться от так называемого европоцентризма, и, естественно, не находили понимания у аборигенов. В отличие от них А. Давид-Неэль искренне стремилась познать чужую культуру изнутри и, связав восточные ценности с западными традициями, донести эти знания до современников. Наблюдая за повседневной жизнью тибетцев, за тем, как они борются с дикой природой и укрепляют свой дух перед лицом бедствий и смерти, француженка в то же время постигала сокровенную мудрость, хранимую «людьми тайного слова» — нгаг-спа. Бесценный опыт в этом отношении дало ей двухлетнее затворничество в одной из высокогорных пещер Северного Сиккима; подлинным кладезем непознанного стал и переход через тибетскую область По-мед, «край благородных разбойников», где до нее не ступала нога ни одного европейского путешественника или картографа. Ей удалось собрать большое количество материала эзотерического порядка, недоступного ни одному иностранному ученому. Она не только изучила и лично освоила тайные учения, передававшиеся исключительно устным путем, от учителя к ученику, но и сумела сделать их достоянием массового читателя, незнакомого с подлинной философией Востока.

«Список ее путешествий поистине ошеломляет, в полной мере оправдывая восторженный титул “самой выдающейся француженки нашего времени”, который я ей присвоил. Именно она открыла нам дотоле сокрытый ото всех мир тибетского буддизма, причем в ту пору, когда наши знания в этой области были столь же ограниченными, сколь и неточными», — утверждает журналист Лоуренс Даррелл.

Александра Давид-Неэль не относилась ни к числу кабинетных ученых, ни к когорте профессиональных исследователей, опекаемых научными обществами и министерствами. Она принадлежала к немногочисленной группе нетрадиционных исследователей, доблестных первопроходцев, движимых неуемной любознательностью и страстной тягой к неведомому. Путешественница признавалась, что жажда приключений владела ею с самого детства, когда она зачитывалась книгами Ж. Верна и мечтала о дальних странствиях. Несмотря на то, что А. Давид-Неэль училась у знаменитых востоковедов С. Леви и Э. Фуко, она так и не получила «корочки» высшего учебного заведения, считая это пустой формальностью, и всю жизнь оставалась persona non grata (нежелательной личностью [лат.)) в академической среде. Ее нестандартный подход к научным проблемам не находил понимания у французских ориенталистов, цеплявшихся за устаревшие исторические методы. Подобно другим женщинам, отправлявшимся на освоение новых горизонтов, А. Давид-Неэль не раз удостаивалась сомнительного звания «искательница приключений», а некоторые даже пытались доказать, что она никогда не была в Тибете. Подобным же образом по сей день расцениваются деяния большинства предшественниц и современниц А. Давид-Неэль, чьи достижения равняются, если не превосходят, успехам их собратьев-путешественников. Среди таковых можно упомянуть австрийку Иду Пфайфер (1797–1858), первой из женщин в одиночку совершившую кругосветное путешествие, английскую исследовательницу Ближнего и Среднего Востока Фрейю Старк (1893–1993), американку Мэй Френч Шелтон, возглавившую научную экспедицию в составе более ста человек в дебри Центральной Африки, а также неутомимую уроженку Швейцарии Эллу Майяр (1903–1996), ставшую наряду с А. Давид-Неэль одной из учредительниц первого во Франции Клуба путешественников. Заслуги этих и других бесстрашных исследовательниц зачастую недооцениваются, а их описания путешествий и открытий покрываются пылью забвения. Наша героиня отчасти не избежала этой участи, несмотря на общественное признание ее вклада в науку и литературу. Так, парижское Географическое общество в 1928–1929 годах присудило своей соотечественнице две премии: за путешествие в Тибет и книгу «Путешествие парижанки в Лхасу», а французское правительство наградило ее орденом Почетного легиона, не говоря о множестве других медалей и призов.

И все же наивысшую оценку труд подвижницы получил на Востоке, где она удостоилась титула «дама-лама» и духовного имени Светоч Мудрости. А. Давид-Неэль оказалась единственной из европейцев, кого пригласили на погребение знаменитого индийского философа Вивекананды, ученика не менее знаменитого Рамакришны, чью жизнь описал французский писатель Ромен Роллан. Когда современные тибетские ученые знакомятся с. трудами француженки, их поражает уровень ее компетентности в области восточной религии и философии, а также доскональное знание священных буддистских книг.

Отзываясь о творчестве А. Давид-Неэль, Его Святейшество далай-лама XIV отмечал, что в ее книгах, переведенных на английский язык, можно узнать подлинный Тибет, непохожий на тот, который встречается в сочинениях других европейских авторов.

Тем не менее вы не найдете имени одной из величайших исследовательниц Тибета в зарубежных или отечественных биографических словарях и справочниках. Правда, она, наряду с вышеупомянутыми «неведомыми героинями», фигурирует в юношеской энциклопедии «Путешественницы и авантюристки», изданной в 1997 году во Франции. Даже французская почта, решившая в 2000 году отдать дань памяти А. Давид-Неэль, выпустила марку с ее изображением в серии «Великие французские авантюристы»!..

Впрочем, сама путешественница отнюдь не считала авантюризм чем-то зазорным и даже говорила: «Приключение — главный и единственный смысл моей жизни». Очевидно, приключение для А. Давид-Неэль — это синоним духовного поиска, неотделимого от постижения истины. Пожалуй, ключевое слово к жизненному пути нашей героини — «странствие-поиск». Странствие по близким и дальним землям, по религиям и верованиям различных народов, по запутанному лабиринту восточных учений, который она сумела не только освоить сама, но и стать проводником по нему для своих современников и потомков. Это путешествие предполагает и порыв к свободе, стремление вырваться из тесных рамок обыденного существования, ограниченного множеством условностей (не стоит забывать, что становление Александры происходило в XIX веке, когда жизненный выбор девушки из буржуазной семьи сводился к незатейливой альтернативе: брак или монастырь), и неустанную внутреннюю работу, осознанную духовную эволюцию с целью обретения своей подлинной сущности. Жажда абсолюта, высшего знания, недоступного человеческому сознанию на нынешней ступени его развития, заставляла этого истинного воина духа, обладавшего, по словам биографа путешественницы Жана Шалона, даром бороться с Вечностью, не говоря о ежедневных сражениях с повседневностью, отказываться от жизненных удобств и даже в преклонном возрасте отправляться навстречу Непознанному. «Отнюдь не позорно умереть, преследуя любую, даже ничтожную цель, — утверждала она, — позорно дать себя победить и смириться со своим поражением» [Давид-Неэль. А. «В краю благородных разбойников»).

Несмотря на присущую А. Давид-Неэль цельность, она вовсе не была лишена обычных человеческих слабостей. Более того, ее жизнь кажется сотканной из противоречий. Так, будучи блестящей студенткой, она отказывается сдавать экзамены и лишается университетского диплома, способного обеспечить ей достойное место среди коллег-востоковедов. Будучи талантливой оперной певицей, успешно выступавшей на сценах различных театров, тяготится избранным поприщем и уходит со сцены. Будучи феминисткой и активной участницей женского движения, соглашается на брак. Будучи замужем, не может жить с мужем под одной крышей и предпочитает общаться с ним заочно, посредством переписки.

Будучи убежденной противницей материнства и условностей семейного быта, она, в конце концов, усыновляет тибетского мальчика, спутника своих долгих странствий. Будучи здравомыслящей и скептичной рационалисткой, называет свои путешествия «мистическими паломничествами» и не отрицает собственного пристрастия к оккультным феноменам. Будучи закоренелой анархисткой и мятежницей, стремится к общественному признанию и охотно принимает все оказываемые ей почести. Невзирая на горячую любовь к Востоку, возвращается в Европу, где и заканчивает свой жизненный путь…

Несмотря на всё вышесказанное, А. Давид-Неэль всегда оставалась верна самой себе, своим нравственным принципам и обретенному еще в юности призванию. В детстве Александра мечтала стать миссионером, а в двадцатилетнем возрасте признавалась в дневнике, что желает вновь воплотить в жизнь античный героизм. Стремление подчинить тело своей воле, сделать его послушным орудием собственного разума заставляло девушку подвергать себя непомерным самоистязаниям, вычитанным в биографиях святых подвижников. «Любые лишения оставляли меня безучастной. Я была начисто лишена кокетства, не испытывала ни малейшего интереса к нарядам и украшениям… а также презирала всяческие удобства» (с. 42 наст. изд.). Благодаря привычке к аскетизму и стойкости духа, заимствованной у стоиков — властителей ее юношеских дум, — она всю жизнь преодолевала невиданные трудности и выдерживала непосильные для обычного человека тяготы. Одержав победу над собой — самую трудную из всех побед, — исследовательница с удовлетворением отмечает на склоне лет: «Мои девичьи мечты осуществились, в сотни и тысячи раз превзойдя мои самые честолюбивые помыслы».

В конце своей жизни А. Давид-Неэль намеревалась написать автобиографию, предполагая назвать ее «Нонконформистка» или «Я жила среди богов». К сожалению, она не успела воплотить этот замысел в жизнь. Сведения биографического характера можно найти лишь в двух ее произведениях: «Под грозовыми тучами» (1940) и «Чарующей тайне», опубликованной в 1972 году, когда ее автора уже не было в живых.

В книге «Под грозовыми тучами» А. Давид-Неэль вспоминает свои многочисленные детские и юношеские побеги из отчего дома, доставлявшие немало хлопот ее родителям и компрометировавшие свободолюбивую девушку в глазах добропорядочных буржуа. Она признается: «Я уезжала множество раз, но никогда не приезжала и уверена, что Великий Уход <…> не приведет меня в какую-нибудь тихую пристань, где бросают якорь навеки <…>».

Евгения Александрина Мари Давид родилась 24 октября 1868 года в парижском пригороде Сен-Манде, ныне Валь-де-Марне. Родители называли девочку Нини, ласкательным именем, образованным от Евгении. Имя Александра станет привычным гораздо позже, именно его выберет наша героиня для своего сценического и литературного псевдонима.

Нини была единственным и поздним ребенком в семье: когда она появилась на свет, ее матери, набожной католичке из Брюсселя Александрине Боргманс, было тридцать шесть лет, а отцу Луи Давиду, выходцу из протестантской семьи, пятьдесят три года. Кстати, в жилах матери Александры текла скандинавская и азиатская кровь: ее далекие предки были родом из Сибири. Не этим ли объясняется ранний интерес будущей путешественницы к Востоку?

Александрина Боргманс была разочарована рождением девочки, она мечтала о сыне, который должен был впоследствии стать епископом. Маленькая Нини практически не знала материнской ласки: в шестилетием возрасте, после того как семья Давида переехала в Брюссель, дочь отдали в закрытую кальвинистскую школу, славившуюся своим исключительно строгим воспитанием. Три года спустя, когда здоровье девочки в этом заведении оказывается под угрозой, ее переводят в католический пансион с более «мягкими» условиями. Родители, занятые собственными делами, навещают дочь крайне редко: она не видит их по нескольку месяцев, а то и по году. В доме Давида тоже царит гнетущая безрадостная атмосфера. Вспоминая этот нелегкий период, Александра напишет незадолго до смерти своего отца в одном из писем декабря 1904 года, адресованных мужу:

Всё печальное прошлое оживает передо мной среди фамильной мебели — свидетельницы моего несчастливого отрочества, а будущее представляется мне слишком похожим на это прошлое, несущим те же ограничения, те же горести, и это еще больше раздирает мне сердце[1].

Тем не менее Александра пронесла через всю жизнь любовь к отцу Луи Давиду, школьному учителю, отлученному от преподавания за свободомыслие и впоследствии ставшему журналистом. Этот социалист и республиканец, участник революции 1848 года, находившийся в оппозиции к монархии Луи-Филиппа, а также к будущему Наполеону Ш, после государственного переворота 2 декабря 1851 года был выслан из Франции в Бельгию вместе со своим другом Виктором Гюго, женился в эмиграции и в 1859 году вернулся на родину с женой. Отец-вольнодумец оказал большое влияние на нравственное и духовное становление дочери, и она с благодарностью вспоминала его до конца своих дней:

Мой бедный папа — единственный человек, которого я любила больше всех на свете… Очаровательный человек, блестящий собеседник и эрудит <…>. Я настолько его дочь, лишь его одного, что ненавижу в себе лютой ненавистью всё то, что могло передаться мне от матери [из неизданного дневника А. Давид-Неэль].

В 1889 году, после окончания певческого отделения Королевской музыкальной консерватории Брюсселя (красный диплом этого учебного заведения навсегда останется единственным документом Александры о высшем образовании), она покидает родительский дом и уезжает в Лондон для изучения английского языка и пополнения своих знаний в области востоковедения. Поселившись в духовном центре с пышным названием «Высшая теология», молодая француженка погружается в «по меньшей мере странное для девушки занятие» — штудирование истории религии и различных, преимущественно восточных, философских учений.

В книге «Чарующая тайна» с подзаголовком «Встречи с необычными явлениями и странными людьми в ходе моих странствий по Востоку и Западу» А. Давид-Неэль вспоминает о своем первом многомесячном пребывании в «туманном Альбионе» и с юмором рассказывает об английских и прочих незадачливых искателях Эльдорадо. Так начинаются поиски истины самой Александры.

Вскоре она узнает о Теософском обществе, основанном в 1875 году Е.П. Блаватской и Г.С. Олькоттом, становится его членом и возвращается в Париж для изучения санскрита под руководством двух выдающихся французских востоковедов, профессоров Сильвена Леви и Эдуарда Фуко. Чередуя посещение лекций в Сорбонне и Коллеж де Франс с самостоятельными занятиями в библиотеке Музея востоковедения, «музея-храма», основанного в 1879 году французским предпринимателем и ученым Эмилем Гиме, студентка открывает для себя необъятный и загадочный мир буддизма, который, как она позже скажет в одном из интервью, «жил в ней с самого рождения», и обретает свое призвание. Отныне к ее настольным книгам, которые она берет с собой во все поездки — «Бхагавадгите» и «Упанишадам», — присоединяется и «Дхаммапада».

В 1891 году благодаря полученному наследству девушка осуществляет давнюю мечту: она отправляется в свое первое путешествие на Восток, которое продолжается полтора года. За это время она посещает Индию и Цейлон, осматривает множество индуистских и буддистских храмов, продолжает изучать санскрит и приступает к изучению философии Веданты. В Бенаресе молодая француженка знакомится с индусом по имени Свами Башкарананда, старым отшельником, который обитает круглый год в цветущем саду без всякой одежды, занимаясь медитацией либо обучая своих учеников. Распознав стремление иностранки к идеалам санньясина(Санньясин — человек, давший обет полного отречения от мирской жизни), аскет преподносит ей в знак уважения ритуальный шарф и произносит несколько памятных слов. А. Давид-Неэль всегда будет считать Свами Башкарананду своим духовным учителем и навещать его в каждый из приездов в Бенарес. Здесь же, в Индии, путешественница оказывается в Дарджилинге, на границе с Сиккимом, и впервые созерцает Канченджангу, третью высочайшую вершину Гималаев (8585 м), образ которой будет преследовать ее всю жизнь.

После возвращения во Францию наша героиня в 1893 году дебютирует на бельгийских подмостках, а затем вплоть до 1903 года выступает на европейских и азиатских сценах под псевдонимом Александра Мириал. Талантливая молодая актриса, обладательница превосходного сопрано, блистающая в оперных театрах Брюсселя и Афин, Ханоя и Хайфона, Сайгона и Туниса, удостаивается похвалы самого композитора Жюля Массне. Вместе с тем певица не бросает своих востоковедческих штудий и во время гастролей изучает обычаи и верования различных народов.

Подобная «двойная жизнь» не удовлетворяет будущую исследовательницу, и в конце концов она уходит со сцены. Единственное свидетельство тех лет — неопубликованный роман А. Давид-Неэль «Великое искусство. Дневник актрисы», в котором она критически описывает закулисные интриги и богемные нравы актерской среды.

Четвертого августа 1904 года А. Давид-Неэль выходит в Тунисе замуж за Филиппа Неэля, главного инженера одной из французских железнодорожных компаний, происходившего из старинного и знатного нормандского рода.

Одиннадцатого августа 1904 года, через неделю после свадьбы, когда новобрачная по непонятной причине покидает семейное гнездо, между супругами начинается переписка, которая продлится без малого сорок лет, вплоть до 1941 года. Совместная жизнь Незлей окажется весьма непродолжительной, она будет часто прерываться из-за постоянных разъездов неугомонной Александры. В период с 1904 по 1911 год она предпринимает множество поездок в Бельгию, Англию, Италию, Северную Африку и на Ближний Восток, участвует в Конгрессе свободной мысли в Париже и съезде итальянских женщин в Риме, сотрудничает с рядом французских и тунисских периодических изданий в качестве журналистки, публикует массу статей и три книги.

Несмотря на столь интенсивную деятельность, А. Давид-Неэль чувствует себя несчастной, периодически страдает депрессией и постоянно жалуется мужу в письмах на свое тяжелое моральное состояние. Так, 30 октября 1907 года она пишет:

Я столько боролась за жизнь, за свою жизнь, столько мечтала о прекрасных часах, заполненных красивыми поступками, и развеяла столько воздушных замков, созданных моей фантазией, что устала. Ныне я уродлива, стара и бедна, конец надеждам, но не решаюсь, как ты слишком часто мне твердил, катиться вниз по наклонной плоскости, ведущей к черной яме.

С 1900 по 1911 год А. Давид-Неэль переживает сильнейший душевный кризис: она считает, что изменила своим жизненным принципам, отдавшись на волю чувств и согласившись на официальный брак. Женщина, исповедующая феминистские и анархистские взгляды, оказывается в зависимости от другого человека, что является наихудшим из зол в ее глазах. Кроме того, неприязнь Александры к супружеству усугубляется печальным примером ее родителей. 11 ноября 1904 года она пишет мужу:

Друг мой, если бы ты знал, какой ужас вызывает во мне жизнь, подобная той, что влачат мои родители: две статуи, прожившие бок о бок более полувека, столь же чуждые и закрытые друг для друга, как и в первый день знакомства, лишенные какой-либо духовной или сердечной связи1.

Это был странный брак, брак двух противоположностей, связавших свои судьбы скорее из духа противоречия, нежели по любви. Очаровательный эпикуреец и баловень женщин Филипп Неэль отнюдь не разделяет интересов своей странной супруги и, главное, ненавидит философию. Александра часто упрекает его за это после свадьбы и, в частности, с горечью вспоминает в одном из своих сиккимских писем:

Не иметь возможности говорить с кем-либо о науке, о философии… жуткая пытка. Мне пришлось терпеть ее в Тунисе годами. Случайно брошенное слово по поводу религиозных или философских вопросов казалось тебе бредом сумасшедших.

У Филиппа сложный характер, но он умен — это главное достоинство, за которое он не раз удостаивается похвалы своей супруги. Кроме того, он наделен такими ценными качествами как любовь к порядку, бережливость и трудолюбие.

Александра всегда понимала, что она не способна быть только хранительницей домашнего очага, и не скрывала этого от мужа.

Совместная жизнь супругов, представлявшая собой нескончаемую череду взаимных обид, конфликтов и размолвок, окончилась в 1911 году, после отъезда путешественницы на Восток. Любопытно, что именно Филипп Неэль подсказал жене эту идею: «Не отправиться ли тебе в какое-нибудь дальнее путешествие?» (Письмо от 20 сентября 1906 г.) Александра с благодарностью отвечает.

«Не отправиться ли тебе в какое-нибудь дальнее путешествие?» — предлагаешь ты. Ты и не подозревал, написав такие слова, что это в высшей степени трогательная для меня фраза; мне кажется, что тобой владели самые благородные помыслы, ибо ты предложил мне то, к чему больше всего в этом мире лежит мое сердце. Я принимаю твое предложение, мой друг, и, несомненно, когда-нибудь попрошу тебя его осуществить (из письма от 25 сентября 1906 г.).

После этого Александра возвращается в Тунис и буквально воскресает после очередной длительной депрессии. Заманчивая перспектива возвращает ее к жизни.

Муши (ласковое прозвище Ф. Неэля) проявил незаурядное великодушие, предоставив своей супруге подобную возможность, однако он не подозревал о том, что его ожидало: предполагаемое полуторагодичное путешествие растянулось на четырнадцать лет!

Несмотря на то, что Филипп Неэль был недоволен своей семейной жизнью и не раз предлагал жене официальный развод, он не только не развелся с Александрой, но стал ее преданным помощником, исполнявшим множество обязанностей: архивариуса, хранителя писем и вещей, поверенного в делах и, главное, финансового агента, умело распоряжавшегося ее денежными средствами. Безусловно, на протяжении долгих странствий А. Давид-Неэль он оставался единственным связующим звеном между ней и Западом и без его участия ее дерзкие замыслы вряд ли могли бы осуществиться. Этот незаурядный человек, до конца своих дней хранивший эпистолярную верность жене, постепенно стал для нее идеальным мужем, «лучшим из мужей, о каком только можно мечтать» (из письма от 25 сентября 1906 г.).

Как ни странно, путешественница много лет не оставляла надежду когда-нибудь возобновить семейную жизнь, писала об этом Филиппу и всякий раз удивлялась, что он не изъявлял по этому поводу особой готовности. Очевидно, его вполне устраивала роль мужа по переписке…

Их переписке суждено было стать подлинной летописью жизни «неукротимой Александры», как называет нашу героиню Ж. Шалон. Это и первый литературный труд А. Давид-Неэль, и история ее души, в которой запечатлены основные вехи ее биографии, этапы странствий и яркие, подчас еще не до конца осмысленные и приведенные в систему впечатления от увиденного. Она просила мужа бережно относиться к этим посланиям, заменявшим ей путевой дневник, и он исполнил ее просьбу.

Если бы Филипп Неэль отказался хранить, сортировать и возвращать письма своей жены, нам не довелось бы сегодня читать увлекательную хронику бытия Светоча Мудрости. Частичная переписка путешественницы была впервые опубликована в 1975 году, через семь лет после ее смерти, по инициативе ее помощницы Мари-Мадлен Пейронне, ныне возглавляющей фонд имени Александры Давид-Неэль. Некоторые из писем исчезли, другие (вероятно, наиболее личного характера) были уничтожены. Второе, полное издание писем увидело свет во Франции в 2000 году. Эта переписка — драгоценное свидетельство, позволяющее лучше узнать и понять личность мудрой странницы.

В 1911 году бывшая певица записывает в своем дневнике: «Жизнь прожита, я чувствую себя старой и больной». Она не предполагает, что ее подлинная жизнь только начинается…

Наконец настала пора, когда ее «уходы» перестали быть детскими шалостями и предпринимались с более серьезными намерениями.

Что же заставило француженку покинуть свой уютный дом в Тунисе, отказаться от привычных удобств и отправиться на Восток? Незаладившаяся семейная жизнь, духовная опустошенность или, по мнению ее мужа, одержимость бесами странствий?.. Должно быть, причиной тому — истинная натура А. Давид-Неэль, томившейся от повседневной рутины и жаждавшей увидеть мир во всей его беспредельности. Вдобавок, несмотря на то что исследовательница уже написала и опубликовала несколько солидных научных трудов, она понимала, что коллеги-востоковеды не воспринимают ее всерьез и относятся к ней скорее как к дилетантке. Для них буддизм всего лишь один из университетских предметов, относящийся к разряду гуманитарных наук; для нее это вера и смысл жизни. Путешественница отправляется в Индию не просто для того, чтобы расширить знания и занять «весьма почетное место во французской ориенталистике», а чтобы, подобно религиозным подвижникам, вступить на тернистый духовный Путь.

До отъезда из Европы А. Давид-Неэль успела выпустить три монографии: «Китайский социализм. Философ Мо-цзы и идея солидарности» (1907), «Индивидуалистские теории в китайской философии. Ян Чжу» (1909) и «Буддизм Будды и буддистский модернизм» (1911).

Первая из книг посвящена китайскому философу Мо-цзы (V в. до н. э.), родившемуся вскоре после смерти Конфуция. Его наследие представляет собой ряд разрозненных сочинений, относящихся к различным историческим периодам и записанных его учениками: согласно традиции учение мудреца передавалось из уст в уста. А. Давид-Неэль заинтересовала идея «универсальной любви», лежащая в основе этой доктрины, и она задалась целью выяснить, существует ли связь между «универсальной любовью», предложенной китайским философом, буддистским состраданием и христианским милосердием.

Исследовательница недостаточно хорошо знала китайский язык, чтобы перевести текст оригинала в полном объеме; она вынесла на суд читателя избранные фрагменты, дающие представление о теориях философа, с собственными комментариями, а затем связала их с актуальными проблемами современности.

Подвергнув учение Мо-цзы всестороннему анализу, она выяснила, что конечная цель этой «универсальной любви» очень реальна и прагматична, в соответствии с обычаями Древнего Китая. Мо-цзы считает позицию альтруизма более выгодной для корыстной по своей сути человеческой природы. Любовь, сосредоточенная на отдельных индивидах, ведет к конфликтам и войнам, а универсальная безличная любовь является источником мира и стабильности в обществе.

Другой малоизвестный в Европе китайский философ Ян Чжу, современник Мо-цзы, которому А. Давид-Неэль посвятила две статьи и книгу, привлек внимание исследовательницы своими взглядами, близкими к теории анархизма. (Первой ее пробой пера был анархистский трактат «Во имя жизни», изданный в 1898 году и переведенный на пять языков.) Независимый китайский мыслитель, исповедующий «нигилизм без горечи», полагает, что между жизнью и смертью нет никакого различия и смысл жизни человека — в обретении личного счастья сообразно своим личным склонностям. Счастье — внутри нас, и наша задача заключается лишь в том, чтобы осознать его, полагаясь на «сокровенный закон своего организма», вытекающий из «всеобщего закона Вселенной». Таким образом, Ян Чжу представляет собой антипод Мо-цзы.

Несмотря на тяжелое душевное состояние, А. Давид-Неэль публикует в 1907–1909 годах множество статей: «Божественные предки микадо», «Заметки о японской философии», «Некоторые современные писатели-буддисты», «Сионистские колонии в Палестине», «Местное образование в Тунисе» и другие, а также оригинальную брошюру «Рациональный феминизм», в которой автор рассматривает вопрос положения женщин в современном обществе сквозь призму буддистского учения.

Тысяча девятьсот десятый год — решающий этап в судьбе нашей героини: она окончательно посвящает себя востоковедению и заканчивает один из главных своих трудов — книгу «Буддизм Будды и буддистский модернизм», которая регулярно переиздается с 1911 года. Цель исследовательницы, как и в двух предыдущих работах, — распространение буддистской философии, являвшейся в ту пору достоянием узкого круга ученых и любознательных интеллектуалов. Она дает лаконичный, четкий и беспристрастный анализ учения Будды, которое считает одним из высочайших проявлений человеческой мысли. Напомнив читателю основные этапы жизни и деятельности Будды, автор излагает содержание «четырех благородных истин», а затем показывает, как достичь духовного просветления — главной цели человеческого бытия — с помощью медитации. Отдельные главы посвящены таким «столпам» восточной философии как карма и нирвана. Кроме того, в книге рассматриваются общественные проблемы современного буддизма, в том числе положение женщин в буддистских странах.

И вот, сбывается детская мечта Александры: она становится женщиной-миссионером, но проповедует не учение Христа, а слово Будды как на Западе, так и на Востоке. Репутация «воинствующей буддистки», подкрепленная множеством выступлений и публикаций, станет магическим ключом, который откроет перед путешественницей в Азии не одну запертую дверь, и благодаря этому она получит доступ к неведомым для непосвященных духовным учителям.

«Звездные часы», растянувшиеся на годы, в жизни Александры Давид-Неэль — это два ее главных путешествия: с 1911 по 1925 год и с 1937 по 1946 год. Маршрут первого охватывает едва ли не весь азиатский континент: за четырнадцать лет путешественница объехала Цейлон, Индию, Сикким, Непал, Бирму, Японию, Корею и Китай, прежде чем достичь своей заветной цели — Тибета с его столицей Лхасой. Она не просто посещала, а подолгу жила в этих странах, собирая материал для будущих книг. Мы остановимся лишь на некоторых, наиболее важных этапах ее странствий, красочно описанных в путевом дневнике.

В ходе своего второго пребывания в Индии, куда молодая француженка впервые приехала в 1890 году, А. Давид-Неэль встречается с выдающимися индийскими мыслителями и политическими деятелями, как-то: Вивеканандой, Шри Ауробиндо, Ганди и Неру, с безвестными йогами и святыми, среди которых немало профессиональных шарлатанов, с представителями различных каст и религиозных конфессий. Во время визита к некой женщине-гуру, посвятившей свою жизнь богу Вишну, путешественница получает от одного из ее учеников и еще двух вишнуитов необычное предложение: последовать примеру их наставницы и провести остаток своих дней в хижине, окруженной цветущим садом, в занятиях медитацией, молитвах и чтении благочестивых книг. Александра посмеялась над этим приключением, но ее самолюбию это польстило, поскольку означало признание ее научного авторитета и духовных заслуг на Востоке. А. Давид-Неэль потребовалось время, чтобы осмыслить свои индийские встречи и впечатления: книга «Индия. Вчера, сегодня, завтра», ныне озаглавленная «Индия, где я жила», увидела свет лишь в 1951 году, вскоре после издания книги о Непале «В сердце Гималаев». В том же, 1951 году был опубликован перевод с санскрита мистической индуистской поэмы «Аставакрагита», которая впоследствии была издана с другой аналогичной поэмой «Авадхутагита». Кроме того, путешественница отдала дань памяти Индии в книге «Чарующая тайна».

У А. Давид-Неэль двойственное отношение к Индии: она восхищается «пламенным мистицизмом» и древней мудростью, запечатленной в священных книгах и учениях индийских философов, но с горечью пишет о «духе трагизма», витающем над этой страной, и «своеобразном роке», довлеющем над ее народом (письмо от 27 июля 1912 г.). Ее удручают печальные страницы истории Индии и повергает в ужас чудовищная нищета ее обитателей, пассивно мирящихся со своими страданиями.

А. Давид-Неэль ведет интенсивную деятельность: она изучает санскрит, выступает с лекциями и докладами о буддизме, а также собирает сведения для ряда книг по индийской философии — труда, посвященного Веданте, исследования учения йогов и др.

Во время своего первого пребывания в Сиккиме в апреле — октябре 1912 года путешественница удостаивается невиданной чести: она дважды встречается с Его Святейшеством далай-ламой ХIII (1876–1933), дотоле не принимавшим ни одной европейской женщины.

Весной 1912 года духовный лидер буддистов обитает в Калимпонге, небольшом селении на юге Сиккима, в ожидании, когда китайцы покинут захваченную ими Лхасу. История Тибета, отмеченная многовековыми конфликтами и перемириями с Поднебесной, осложнилась после вмешательства западных стран. Закрытая для иностранцев Страна снегов, давний предмет вожделения Китая, стала к тому же ставкой в «большой игре» между Великобританией и Россией. 27 августа 1906 года Англия и Китай подписывают соглашение о совместном решении тибетских экономических проблем, а 31 августа 1907 года Британская империя и Россия заключают договор, согласно которому Тибет «представляет сферу интересов Великобритании, а Монголия — России». В 1904 году англичане вторгаются в Лхасу и устанавливают контроль над Страной снегов. Китайцы также не желают отказываться от своих притязаний и в феврале 1910 года вводят в тибетскую столицу войска, в результате чего далай-лама вынужден бежать и находит прибежище в Индии. Вскоре, в 1911 году, в Китае вспыхивает революция, которая приводит к свержению маньчжурской династии, и Тибет провозглашает свою независимость, хотя продолжает оставаться под британским протекторатом. Китайцы вынуждены уйти из Лхасы, и далай-лама возвращается в свою резиденцию.

«Желтый папа» расспрашивает француженку о западных буддистах, ее востоковедческих исследованиях и прочитанных книгах, а также задает неизменный вопрос: как давно и каким образом она стала буддисткой.

Я смутила его, сказав, что приняла буддистскую веру, когда еще не была знакома ни с одним буддистом, и, возможно, была единственной буддисткой во всем Париже… Проговорив 45 минут, мы пришли к решению, которое вполне меня устраивало: я подготовлю вопросы, которые переведут на тибетский язык и передадут ему, чтобы он на них ответил. Таким образом в моем распоряжении окажутся очень ценные, с точки зрения востоковедения, сведения. Я даже не надеялась на это (из письма от 15 апреля 1912 г.).

Вторая аудиенция у духовного лидера буддистов состоялась 25 апреля в селении Ари на юге Сиккима. Незадолго до этого А. Давид-Неэль были переданы ответы далай-ламы на ее вопросы, и у нее появилась возможность обсудить их с Его Святейшеством.

Несмотря на любезный прием, оказанный француженке, она пишет мужу: «Я не люблю “пап”, мне не нравится этакий буддистский католицизм, который он возглавляет» (из письма от 25 июня 1912 г.).

Путешествие А. Давид-Неэль в Сикким было ознаменовано несколькими важными встречами, во многом определившими ее дальнейшую судьбу.

Благодаря дружбе с сыном махараджи наследным принцем Кумаром и покровительству его отца, правителя маленькой страны, находившейся с XIX века под британским протекторатом, исследовательница получила доступ к ламам высокого ранга и религиозным деятелям, посвященным в оккультную мудрость. Одним из таких людей был лама Казн Давасандюп, директор школы в Гангтоке (столице Сиккима), составитель первого в истории англо-тибетского словаря и переводчик одной из главных священных книг тибетского буддизма «Бардо Тёдол», или «Книги мертвых». Александра с юмором описывает педагогические методы ламы, ставшего ее учителем тибетского языка и ламаистской философии, в одной из глав «Мистиков и магов Тибета».

Там же, в Сиккиме, А. Давид-Неэль знакомится с выходцем из знатной тибетской семьи Ладен Ла, будущим начальником полиции Лхасы, которому суждено сыграть очень важную роль в ее предстоящем путешествии в Тибет.

В конце мая 1912 года, во время посещения одного из высокогорных селений Северного Сиккима Лачена, исследовательница встречает настоятеля местного ламаистского монастыря («гомчена»), который пользовался необычной репутацией. Это своего рода «сиддипуруша»:

маг и святой, по полгода обитающий вне монастыря, в пещере, под навесом скалы, в каком-нибудь глухом уголке, где он медитирует в одиночестве по примеру великих йогов, о которых рассказывают история и мифы. Местные жители приписывают ему чудесную силу, в частности классическое умение летать (из письма 28 мая 1912 г.).

Через несколько лет этот человек станет духовным учителем француженки и посвятит ее в некоторые тайные учения тантризма.

После годичного пребывания на Востоке, в краю мудрецов, француженка чувствует, что она «преодолела преграды, которые воздвигает дилетантизм между индуистской философией и изучающим ее европейцем». Авторитет «дамы-ламы» настолько велик, что она проповедует учение Будды в ламаистских монастырях и сам махараджа обращается к ней за советом по поводу реформации буддизма в Сиккиме, а его сын Кумар, он же духовный лидер своей страны Сидкеонг Тулку, консультируется у нее по поводу медитационных техник и ритуальных молитв. В октябре 1912 года наследный принц преподносит путешественнице в знак уважения дорогой подарок — овеянную легендами древнюю статую Будды, якобы привезенную в Сикким первым ламой из секты Кармапа.

В этот период А. Давид-Неэль достигает высокой ступени духовного развития, позволяющей ей неоднократно погружаться в состояние «самадхи», о чем она сообщает в своем дневнике. Вместе с тем путешественница как никогда уверена в правильности избранного пути и преисполнена решимости продолжать свою миссию. «Да будет благословенно “то”, что уберегло меня от проторенных путей, заставило взобраться на Гималаи и на невидимые Гималаи мысли, бесконечно более высокие, чем все прочие!» — восклицает она 23 мая 1912 года, впервые увидев горы Тибета.

После поездки в Непал — «страну, похожую на тюрьму», где француженка совершает паломничество по святым местам, связанным с жизнью Будды, и более чем девятимесячного пребывания в Индии, в Бенаресе, она возвращается в декабре 1913 года в Сикким, где ей суждено приобщиться к тайнам буддистского тантризма, учения, до сих пор остававшегося загадкой для западных исследователей.

В 1914 году путешественница нанимает нового слугу, четырнадцатилетнего мальчика по имени Афур Ионгден, сиккимского тибетца, считающегося воплощением одного из великих тибетскихвождей-бодхисатв по имени Тэконгток. Отныне и до конца своих дней Ионгден будет верным помощником и соратником А. Давид-Неэль, а впоследствии, после возвращения во Францию, станет ее приемным сыном.

Двадцать четвертого октября 1914 года — 2 сентября 1916 года — период затворничества француженки в Гималаях, где она обитает то в пещере, в непосредственной близости от скита своего духовного учителя, то в палатке и хижине, оборудованной возле монастыря Лачен. Она записывает в своем дневнике:

Я покидаю бунгало в Тангу, чтобы поселиться в отчасти приспособленной для жилья пещере, расположенной на склоне крутой горы, на вершине которой «гомчен» занимает другую пещеру. Поскольку в первую ночь не успели установить мою кровать, я кладу ее на свои одеяла, расстеленные прямо на земле. В начале ночи мой фонарь гаснет, и я не смыкаю глаз до рассвета, размышляя о странном положении, в котором оказалась. Под этим каменным сводом очень тихо. Здесь, вдали от мира, человек пребывает в безмятежном покое.

«Безмятежный покой» нарушают сводки с фронтов бушующей в Европе Первой мировой войны, а также полученное 10 декабря печальное известие о кончине тридцатисемилетнего Сидкеонга Тулку, друга и спутника по многочисленным походам в гималайских джунглях, последовавшего за своим отцом-махараджей. Ходят слухи, что наследного принца, недавно взошедшего на престол Сиккима, отравили противники планировавшихся им реформ. Александра и ее учитель настолько подавлены этой скорбной новостью, что всерьез беспокоятся о здоровье друг друга.

Оправившись от горя, путешественница продолжает усиленно заниматься тибетским языком и переводами, посещает службы в монастыре и ведет беседы с «гомченом», которого она обучает английскому языку. Француженка рассказывает ему о религиозных учениях и духовных практиках Индии, а он посвящает ее в доктрины тибетских мистиков. Опыт созерцательной жизни в сочетании с интенсивным физическим и психическим тренингом по ламаистским рецептам необычайно притягателен для исследовательницы, которая впервые общается с настоящим подвижником, одним из тех, кто проводит в уединении по нескольку лет, занимаясь духовными практиками ради своего внутреннего развития. Ученичество предполагает безусловное подчинение гypy, и свободолюбивая француженка соглашается пожертвовать своей независимостью ради приобщения к тайной мудрости.

Отшельник из Лачена поначалу относится к иностранке, которую он уважает за ее знания и дружбу с махараджей, довольно настороженно, тем паче что она очень плохо говорит по-тибетски. И всё же ей удается убедить своего наставника отложить предстоящий трехлетний «цам» — период строгого затворничества в полной изоляции — и посвятить это время ее обучению.

Решившись на столь рискованный эксперимент, А. Давид-Неэль проявляет незаурядное мужество и отвагу. Она готова встретиться лицом к лицу с устрашающим миром тантристских богов и демонов и противостоять различным явлениям оккультного порядка. В книге «Мистики и маги Тибета» француженка уже отмечала странные психические феномены во время своего пребывания в Сиккиме, в том числе факты ясновидения, а также явное присутствие неких враждебных сил. Однако это единственная возможность удовлетворить свою жажду непознанного и получить ответы на различные неразрешимые вопросы.

Во время зимовки в пещере в 1915 году А. Давид-Неэль занимается по методам тибетских йогов, время от времени практикует «цам», а также упражняется в способе мобилизации внутренней энергии, называемой «тумо», позволяющей отшельникам проводить зимы в горах, на высоте четырех-пяти тысяч метров над уровнем моря. Этой техникой невозможно овладеть без опытного наставника, и ученица «гомчена» добивается в занятиях «тумо» существенных результатов. По приказу учителя она купается в ледяной воде, после чего медитирует на свежем воздухе, без всякой одежды, ночи напролет. Впоследствии путешественница гордилась, что ни разу тогда не простудилась.

А. Давид-Неэль подробно рассказала о духовной подготовке тибетских йогов в книге «Мистики и маги Тибета», впервые опубликованной во Франции в 1929 году, а также изложила некоторые собранные ею сведения в книге «Тайные учения тибетских буддистов».

Однако большинство знаний и умений, переходящих от учителя к ученику, остаются за рамками ее исследований, ибо речь идет о личном опыте, который невозможно передать с помощью слов.

После этого своеобразного тренинга «гомчен» присваивает француженке духовное имя Светоч Мудрости, а ее спутнику Ионгдену — Океан Сострадания.

А. Давид-Неэль с радостью сообщает мужу, что стала собственницей хижины в Гималаях, и временами думает, что готова остаться здесь до конца своих дней. Однако она чувствует, что еще не созрела для жизни санньясина, отказавшегося от всего земного во имя грядущего духовного просветления.

Француженку влечет загадочный Тибет, граница которого расположена всего в десятке километров от ее скита, и жители Лачена регулярно, без каких-либо затруднений переходят эту черту.

Заповедная Страна снегов оказывает на затворницу столь магическое действие, что француженке кажется, будто ее «заколдовали», как в старинных рыцарских романах.

Да, Тибет будет долго мне сниться… [предвидит она — ] всю мою жизнь, между мной и этим заоблачным заснеженным краем навсегда установится связь, ибо мои мысли, переведенные и напечатанные на тибетском языке, быть может, разлетятся по всей этой стране (из письма от 11 июня 1912 г.).

Многие исследователи были, подобно А. Давид-Неэль, зачарованы «страной демонов», но для большинства из них она так и осталась недосягаемой мечтой. Достаточно вспомнить замечательного русского путешественника Н.М. Пржевальского, предпринявшего четыре неудачные попытки проникнуть в сердце Тибета, или экспедиции Н.К. Рериха, также не увенчавшиеся успехом. Последние европейцы, побывавшие в этих краях до нашей героини, — французские миссионеры Юк и Габе, добравшиеся в 1846 году до Лхасы. После 1874 года, когда Тибет окончательно «закрылся» для иностранцев, это стало совершенно невозможно.

В июле 1916 года француженка принимает решение покинуть высокогорный Сикким и отправиться в сопровождении Ионгдена и слуги-монаха в Шигадзе — один из главных религиозных центров Тибета, рядом с которым в ту пору находился знаменитый монастырь Ташилум-по, резиденция таши-ламы. Во время этого похода А. Давид-Неэль впервые оказывается в крупном ламаистском монастыре, который производит на нее сильное впечатление, встречается с таши-ламой, занимающим в иерархии тибетского буддизма такое же высокое положение, как далай-лама, и его матерью, посещает пещеру еще одного «гомчена»-отшельника и знаменитую типографию в Нартанге. А. Давид-Неэль в книге «Мистики и маги Тибета» рассказывает:

Во время своего пребывания в Шигадзе я открыла для себя схоластический Тибет — мир ученых, монастырских университетов, огромных библиотек. Сколько еще мне предстояло узнать, а я должна была уезжать.

Двадцать шестого июля путешественница уезжает из Тибета вместе со своими спутниками, увозя с собой книги, записи, подарки и одеяние ученого ламы, преподнесенное ей таши-ламой.

По дороге в свою высокогорную пустынь наша героиня получает дурные известия: английский консул сэр Чарльз Белл, возмущенный ее тайной экскурсией в Тибет, наказал жителей близлежащей деревни, взыскав с них значительный денежный штраф, после чего рассерженные крестьяне разграбили пещеру, где обитала отшельница. Француженке передают письмо представителя британских властей, с предписанием покинуть территорию Сиккима. 2 сентября 1916 года Александра окончательно оставляет место своего затворничества и возвращается в Индию, перевернув еще одну страницу в книге своей азиатской одиссеи.

Она с сожалением расстается с волшебной страной, где в течение нескольких лет вела «фантастически пленительную жизнь». Здесь же, в Сиккиме, исследовательнице удалось собрать множество полезных сведений, впоследствии ставших для нее существенным подспорьем.

Шестого ноября 1916 года А. Давид-Неэль отплывает на пароходе в Бирму. Основные этапы ее дальнейших странствий лаконично изложены в третьей главе «Мистиков и магов Тибета»:

Жизнь в Бирме. Затворничество в горах Сагэна у «каматангов» [монахов-созерцателей] — самой суровой из буддистских сект.

Пребывание в Японии среди безмолвия Тофокудзи, монастыря секты дзэн, где на протяжении многих веков сосредоточена духовная элита страны.

Жизнь в Корее, в Панья-ан («обитель мудрости»), уединенном, затерянном среди лесов монастыре, где несколько отшельников-мыслителей ведут тихое, аскетичное и незаметное существование.

Не менее аскетичным был и образ жизни самой путешественницы:

…мне отвели пустую келью. Расстелив на полу одеяло, я устроила себе ложе и приспособила чемодан в качестве стола… Распорядок дня был следующим: восемь часов медитации, разделенных на четыре периода, восемь часов занятий и физического труда, а оставшиеся восемь часов — на принятие пищи, сон и развлечения по собственному желанию.

Каждое утро около трех часов один из монахов обходил монастырь и стуком деревянной колотушки будил братию ото сна. Затем все шли в зал собраний, рассаживались там лицом к стене и медитировали в течение двух часов.

Строгость монастырского устава выражалась и в скудной пище: рис и немного вареных овощей. Часто овощи отсутствовали и вся трапеза состояла из одного риса.

Япония, где путешественница провела полгода (февраль — август 1917 г.), не оправдала ее ожиданий:

Я ожидала найти здесь светлые просторные дома, цветущие сады и очень дешевую жизнь. Ничего подобного не существует, и Япония, которую изображают на картинках, — это сказочная страна, антиподом которой является реальная Япония. Я истратила здесь очень много денег… столь же невозможно жить по обычаю японцев; их стряпня непригодна для еды, а микроскопические порции, которые они употребляют, не насытили бы даже парижского воробья (неизданное письмо от 10 апреля 1917 г.).

Япония слишком мала и слишком «цивилизованна» для странницы, привыкшей к привольной жизни среди необъятных степных просторов и диких горных вершин. Слишком разительным оказался контраст между суровой красотой гималайской природы и игрушечной прелестью безупречных японских пейзажей, вызвавших у француженки невольное разочарование.

Пребывание в Японии не нашло отражения ни в научных трудах, ни в художественном творчестве А. Давид-Неэль. Она лишь упоминает о японском буддизме в некоторых из своих книг — «Ламаистских посвящениях», где сожалеет, что учение дзэн слишком увлеклось обрядоверием, столь сурово заклейменным Боддхидхармой и самим Буддой, а также в «Трансцендентном знании», где выделены общие черты между верованиями японских и тибетских буддистов.

Седьмого октября 1917 года А. Давид-Неэль приезжает в Китай, намереваясь продолжить здесь свои исследования ламаизма. Во время трехмесячного пребывания в Пекине она убеждается, что в китайской столице невозможно отыскать ни одного ученого, сведущего в этой области. Присоединившись к каравану некоего знатного ламы, француженка в конце января 1918 года отправляется в полную опасностей поездку через всю страну, к западной границе, где находится провинция Амдо. В это время в Китае идет гражданская война, и путешественники неоднократно оказываются в зоне боевых действий. После множества злоключений, преодолев более 2000 километров, наша героиня в начале июля 1918 года осуществляет еще одну свою давнюю мечту: она оказывается в монастыре Кум-Бум (Гумбум), где ей суждено провести два с половиной года.

Эта крупная ламаистская обитель была основана в XVI веке на северо-востоке Тибета, где появился на свет реформатор тибетского буддизма, основатель секты «желтошапочников» («гелугпа») Цзонкаба (Цзон-кхапа). Монастырь снискал славу благодаря чудесному дереву, согласно преданию, выросшему на месте рождения Цзонкабы; на листьях и ветвях этого дерева якобы отпечатались и до сих пор видны лики богов, а также известная мантра «Ом мани падме хум». Обитель обязана своим названием именно этому чуду: Кум-Бум означает в переводе «сто тысяч изображений».

У исследовательницы появляется возможность изучить изнутри уклад жизни ламаистов, в которой уживаются разнообразные элементы: изощренная философия, страсть к наживе, высокая духовность и погоня за грубыми плотскими наслаждениями.

Кум-Бум — это гигантский монастырский комплекс, подлинный город, за стенами которого обитают тысячи монахов всех мастей:

…небольшой избранный круг ученых, великое множество бездельников, любезных веселых жизнелюбцев и живописных фанфаронов, а также небольшое количество мистиков, пребывающих в постоянной медитации и живущих в уединенных местах1.

Здесь же обитают «живые будды», воплощения различных божеств либо выдающихся личностей — аристократия тибетского духовенства, представители которой именуются «ламами-тулку».

Во время пребывания в Кум-Буме путешественница осматривает окрестные монастыри, совершает пеший поход вокруг священного тибетского озера Кукунор, на островах которого обитают отшельники, а затем возвращается к своим прерванным исследованиям. Она поднимается в три часа ночи, посещает различные богослужения и философские диспуты, проводит дни в медитации, читает и занимается переводами. «Для тех, кто любит книги, Кум-Бум — это сущий рай», — сообщает она мужу в письме от 17 ноября 1919 года. Благодаря размеренному образу жизни и разнообразной деятельности Александра вновь обретает душевное равновесие, утраченное после отъезда из Сиккима. «По-моему, таким образом можно было бы продолжать тысячу лет, — замечает она, — не ведая ни психической, ни духовной усталости» (письмо от 11 ноября 1918 г.).

В течение всего 1920 года исследовательница работает над переводом фрагментов знаменитой поэмы «Праджня-парамита», приписываемой индийскому философу П века Нагарджуне, где якобы собраны беседы Будды с его учеником Сарипутрой. А. Давид-Неэль представляет и комментирует наиболее значительные отрывки необъятного сочинения, насчитывающего 25 000 строф; этот труд увидит свет в 1958 году под названием «Трансцендентное знание».

Пятого февраля 1921 года Александра покидает монастырь Кум-Бум, где она пробыла почти так же долго, как в Сиккиме, и отправляется вместе с Ионгденом в долгое и трудное путешествие по неизведанным краям, завершившееся лишь в феврале 1924 года в столице Тибета. А. Давид-Неэль по сей день остается единственной женщиной, добравшейся до Лхасы по исключительно трудному высокогорному маршруту в зимних условиях, причем она преодолела путь, составляющий 2000 километров, в пятидесятишестилетнем возрасте. Сама француженка считает заключительный восьмимесячный этап под видом нищей паломницы, о котором она подробно рассказывает в книге «Путешествие парижанки в Лхасу» (в первоначальном варианте — «Воспоминания парижанки в Тибете»), «не более чем эпизодом в ряду долгих скитаний», удерживавших ее на Востоке четырнадцать лет кряду. В самом деле, «большой прогулке в Лхасу» предшествовали более чем двухлетние «хождения по мукам», представлявшие собой нескончаемую череду злоключений, бесплодных блужданий и неудач.

А. Давид-Неэль красочно описала прелюдию к своему главному походу, блистательным образом увенчавшему ее тибетскую эпопею, в книге «В краю благородных разбойников», действие которой разворачивается в феврале — сентябре 1921 года. В этот период путешественница, дабы внушить к себе уважение и отпугнуть возможных грабителей, странствует под видом «дамы-ламы», обладающей магическими способностями. Крестьяне встречают знатную гостью с почестями, принимая ее за уроженку другой провинции, кормят и преподносят ей разные дары. Однако титул «кхандома» (фея) накладывает на нее определенные обязательства: она вынуждена благословлять легковерных селян, совершать заказные ритуалы и даже очищать дома от злых духов. Александра и Ионгден благополучно добираются до городка Джекундо, расположенного на юге провинции Кукунор, и проводят там десять месяцев, с сентября 1921 года по июль 1922 года, в вынужденном заточении. Они безуспешно пытаются продолжить путь к заветной цели — сначала их останавливают снежные завалы, а во второй раз, на пороге Тибета, им преграждают дорогу местные жители.

В 1922 году, после встречи с английским исследователем генералом Д. Перейрой, предоставившим в распоряжение француженки свои путевые карты, она прибегает к новой тактике. В книге «Воспоминания парижанки в Тибете» А. Давид-Неэль рассказывает:

Я составила план, который показался бы сущим безумием любому здравомыслящему европейцу или американцу. Он заключался в следующем: я должна была провести лето поблизости от истоков Желтой реки <…> в удивительном краю Великих озер, родине Гесэра из Линга, обожествленного героя, чьи подвиги воспевают тибетские барды <…> Пожив среди «док-па» (пастухов-кочевников) <…> мне предстояло неспешно вернуться в китайскую провинцию Ганьсу и, добравшись до Сычуани, подняться на священную гору Кунг-Ту-Занпо <…> Кто стал бы меня там искать?.. Я должна была скромно путешествовать в старомодном портшезе <…> переправиться через великие реки Янцзы и Меконг <…> а дальше было бы видно. Оказавшись на севере Юньнани, я стала бы искать проход на территорию Тибета. На сей раз я решила не брать с собой вещей: грязная неприметная оборванка, как две капли воды похожая на других бедолаг, тянущихся по всем дорогам Тибета к местам паломничества, должна была брести куда глаза глядят, выпрашивая еду и ночуя под открытым небом. Таков был мой план, и я обдумывала его, удаляясь от Лхасы по безлюдным степям.

Во время пребывания в Джекундо исследовательница впервые слышит из уст одного барда легенду о короле-воине Гесэре из Лннга, тибетскую национальную эпопею, которая по своему значению и культурной ценности стоит в одном ряду с «Илиадой», «Энеидой», «Песнью о нибелунгах» и «Песнью о Роланде». «Эпопея о тибетском герое Гесэре из Лннга, рассказанная бардами его страны» в переводе А. Давид-Неэль была опубликована в 1931 году.

В конце июля 1922 года наши герои в очередной раз покидают Джекундо, на сей раз в северо-восточном направлении. Согласно плану, они движутся по дороге, ведущей в Синин и Кукунор, в направлении тибетских Великих озер. Путешественники могли бы преодолеть тысячу километров «травянистых пустынь» в составе какого-нибудь пастушеского каравана (два обоза ежегодно курсируют между Джекундо и Кукунором). Однако Александра предпочитает странствовать в одиночестве, несмотря на то что таким образом она подвергается куда большим опасностям. Выбрав дорогу на север, француженка сознательно удаляется от своей конечной цели:

Следовало оттянуть время и замести за собой следы, убедив тех, кто за мной шпионил, что я окончательно сдалась и отказалась от своего плана. К тому же у меня не было другого выбора, так как тибетцы, состоящие на службе у лхасских властей, преграждают путь в центре Азии, и местами запретная зона тянется от 78 до 100 градусов долготы [Давид-Неэль А. «Воспоминания парижанки в Тибете»).

Генерал Перейра, ехавший из Синина по этой дороге, снабдил странницу всей необходимой для успешного путешествия информацией. Сняв копию с путевых карт английского офицера, она обладала подробным перечнем населенных пунктов, расположенных влоль предполагаемого маршрута. Большинство написанных тогда А. Давид-Неэль писем исчезли, но в этот период она вопреки своему обыкновению делала записи в путевом дневнике, и карта перехода от Джекундо до Канчу опубликована в книге «В краю благородных разбойников», а дальнейший маршрут вплоть до Дуньхуана фигурирует в детективном романе «Сила небытия», написанном исследовательницей вместе с ее приемным сыном. Подобно герою этой книги Мунпа, разыскивающему убийцу своего духовного учителя, француженка благополучно минует пещеры Тысячи будд, расположенные близ Дуньхуана, а затем поворачивает обратно и 10 апреля 1923 года добирается до столицы провинции Ганьсу Ланьчжоу. До заветной цели остается меньше года…

Перипетии заключительного этапа путешествия, от провинции Юньнань до Лхасы (с октября 1923 г. по февраль 1924 г.), подробно описаны в знаменитой книге «Путешествие парижанки в Лхасу», которая принесла ее автору мировую известность.

Пятая попытка А. Давид-Неэль проникнуть в сердце Страны снегов оказалась успешной: пройдя через весь Китай с севера на юг, через провинции Сычуань и Юньнань, она со своим спутником Ионгденом преодолела перевал Докар высотой в 5412 метров горного массива Ха Карпо и после четырехмесячного пешего перехода оказалась в столице Тибета. Это был настоящий подвиг.

«Я добралась до Лхасы тощая как скелет. Когда я провожу рукой по телу, то нахожу лишь тонкий слой кожи, обтягивающей кости», — сообщает Александра в письме мужу 28 февраля 1924 года.

Я полностью осуществила свой план… Это предприятие считалось бы более чем дерзким даже для молодого и крепкого человека, а то, что его осуществила женщина моего возраста, может сойти за чистое безумие, и тем не менее я добилась своего, но если бы мне предложили миллион за еще одну попытку в таких же условиях, то, думаю, я бы отказалась… (письмо от 28 февраля 1924 г.).

«Дама-лама» не только совершила беспрецедентное путешествие, но и оказалась в Лхасе в намеченный срок, в феврале, когда там отмечался Новый год! Первая в истории иностранка, попавшая в запретный город, могла любоваться красочными празднествами, шествиями и карнавалами, на которые сюда стекались толпы паломников со всех уголков страны.

В Лхасе француженка пробыла два месяца, но город не произвел на нее особого впечатления, и ей пришлось задержаться здесь из-за болезни и крайней усталости. Малейший неосторожный шаг мог привести к изгнанию путешественников за пределы Тибета либо к еще большим неприятностям. Дважды Александру едва не опознали: в первый раз, когда охранник при входе во дворец далай-ламы приказал «паломнице» снять поношенную грязную шапку из овчины и очень удивился, когда она оказалась светловолосой, а во второй раз — на базаре, где за ней пристально наблюдал тибетский полицейский. Однако находчивая француженка всякий раз ловко выходила из положения, прибегая к своим актерским способностям. Она даже не подозревала, что кто-то знает о ее присутствии в городе. Этим человеком был ее старый знакомый из Дарджилинга Ладен Ла, ныне возглавлявший полицию Лхасы и являвшийся приближенным далай-ламы. Ланден Ла, которому донесли о пребывании в Лхасе иностранки, мог бы ее арестовать, но не сделал этого из уважения к женщине, исповедовавшей буддизм и искренне любившей его отчизну.

Осмотрев окрестные монастыри Сера, Дрепунг и Ганден, а также посетив неизвестные исследователям уголки Тибета, А. Давид-Неэль покидает столицу Страны снегов в начале апреля 1924 года. Ей удалось осуществить замысел, «намного превосходящий по своей экзотике все фантазии Жюля Верна», и побывать в местах, где «еще не ступала нога белого человека» (из письма от 1924 г.). Необыкновенная эпопея подходит к концу в Гьянцзе, где Александра раскрывает свое инкогнито и сообщает о посещении Лхасы представителю британских властей Дэвиду Макдональду, который поведал об этом событии в своей книге «Двадцать лет в Тибете», назвав путешествие А. Давид-Неэль «удивительным подвигом». Женская атлетическая ассоциация наградила ее почетной медалью за этот поход, признанный незаурядным спортивным достижением.

Уехав из Гьянцзе в мае 1924 года, француженка отправляется в Индию, откуда 10 мая 1925 года она с Ионгденом после четырнадцатилетнего отсутствия возвращается во Францию, где ее ждет заслуженный успех и международное признание.

А. Давид-Неэль становится одним из лучших французских востоковедов, блестящим знатоком ламаизма и обычаев тибетского народа. Помимо личного опыта и знаний, приобретенных во время странствий, она привозит с собой поистине бесценный научный материал: более тысячи редких книг и предметов, не говоря о рукописных первоисточниках и личных записях.

В 20—30-х годах XX века путешественница, ставшая национальной героиней, дает интервью, а также выступает во Франции и других европейских странах с публичными лекциями и докладами, неизменно собирающими большую аудиторию. В 1928 году А. Давид-Неэль приобретает на юге, в предгорьях Французских Альп, дом, который она называет Самтен Дзонг («Оплот Созерцания»). Она работает там с утра до вечера, выпуская книги одна за другой: «Путешествие парижанки в Лхасу» (1927), увидевшую свет почти одновременно в Париже, Лондоне и Нью-Йорке (английский перевод был опубликован немного раньше французского издания), «Мистики и маги Тибета» (1929), «Лама пяти мудростей» (1929), «Ламаистские посвящения. Теория — практика — люди» (1930), «Свехчеловеческая жизнь Гесэра из Линга» (1931), «В краю благородных разбойников» (1933).

Легче всего ей удаются описания путешествий: благодаря сохраненной Филиппом Неэлем переписке и путевому дневнику исследовательница без труда может восстановить хронологию и этапы своих маршрутов. Другие сочинения, как то: блестящий этнографический репортаж «Мистики и маги Тибета» — труднее облекаются в художественную форму, и автору приходится прибегать к нестандартным, далеким от науки приемам, чтобы возбудить любопытство читателя. Чего стоят одни интригующие подзаголовки этой книги: «Заклятие демонов», «Заколдованный кинжал», «Чудотворный труп», «Танцующий покойник» и т. п. Тем не менее у А. Давид-Неэль нет ничего общего с неразборчивыми в средствах бульварными писателями: она честно и беспристрастно повествует о личных наблюдениях и размышлениях.

Роман «Лама пяти мудростей», написанный в соавторстве с Ионгденом, — это первая часть великолепного тибетского триптиха, куда входят также написанные позже «Магия любви и черная магия» и «Сила небытия». Все эти три произведения, созданные на документальной основе, отличаются увлекательным сюжетом и динамичной фабулой наряду с достоверным описанием древних традиций, религиозных обрядов и загадочных мистических явлений.

«Ламаистские посвящения» — серьезный научный труд, в котором автор исследует проблему тибетского мистицизма, анализирует различные типы посвящений, этические вопросы и концепцию космического сознания. Эта книга содержит уникальные сведения об отдельных аспектах мировоззрения тибетских мистиков, в том числе оригинальные упражнения и духовные практики, использовавшиеся в ламаистских монастырях.

В начале 30-х годов неутомимая путешественница снова мечтает о дальних странствиях и получает субсидии от французского правительства для осуществления нового проекта. Теперь ее взоры обращены на Восток, в сторону России, где она давно хотела побывать, но откладывала эту поездку из-за сильной неприязни к царскому режиму. Теперь же А. Давид-Неэль собирается в Советский Союз, чтобы изучить буддистские верования бурятов, населяющих окрестности озера Байкал; ее также интересуют перемены, происшедшие в жизни сибирских женщин после большевистской революции. Кроме того, другие, более серьезные причины побуждают француженку отправиться в Сибирь: она надеется отыскать там следы сложного эзотерического учения о вечной, возникающей без видимых причин и никогда не затухающей энергии, лежащей в основе всего сущего. «Тибетские учителя, проповедующие это и другие подобные учения, обычно считают их колыбелью Шамбалу — легендарную северную страну, расположенную то ли в Сибири, то ли на каком-то острове в Ледовитом океане» (с. 58 наст. изд.). Исследовательница допускает мысль, что название Шамбала относится к реальному городу, вероятно находившемуся на территории современного Афганистана. Из Сибири путешественница, изучавшая буддизм на Цейлоне, шиваизм в Индии и ламаизм в Тибете, намеревается проследовать в Монголию и Китай, чтобы продолжить там изучение древнего даосизма и, в частности, расширить свои знания о даосской «алхимии бессмертия».

В те годы иностранцам было запрещено свободно передвигаться по территории Советского Союза, и, несмотря на содействие тогдашнего наркома просвещения А.В. Луначарского, А. Давид-Неэль пришлось изменить маршрут. Поездка долго откладывалась из-за бюрократических формальностей; лишь 5 января 1937 года «дама-лама» вместе с неизменным спутником Ионгденом отправляется из Брюсселя — города своего детства — прямо в Пекин.

Долгий путь А. Давид-Неэль в Китай пролегает через Москву, где она надеется «подышать свободным воздухом свободной страны». В тот период немало известных европейских деятелей культуры посещали СССР, и некоторые из них, как, например, немецкий писатель Л. Фейхтвангер, введенные в заблуждение пышным приемом и парадной стороной советской действительности, восхищались переменами в стране победившего социализма. Однако наблюдательной француженке достаточно было провести в сталинской Москве всего несколько часов, чтобы ощутить царящую здесь гнетущую атмосферу, подметить лицемерие и бездушие чиновников и сделать заключение, что на смену ненавистному ей царскому строю пришел не менее отвратительный большевистский режим.

После долгого и утомительного переезда по Транссибирской железной дороге преодолев в общей сложности десять тысяч километров, Александра и Ионгден 26 января 1937 года приезжают в Пекин, где они побывали двадцатью годами раньше. За долгий срок, проведенный в Китае, исследовательница прониклась теплым чувством к этой древней многострадальной стране и ее жизнерадостному трудолюбивому народу.

Во время пятимесячного пребывания в Пекине, переименованном в Бэйпин, француженка пытливо вглядывается в лицо бывшей северной столицы (ныне столицей является Нанкин) и находит в ее облике неведомые раньше черты. Так, она приходит к выводу, что «помолодевший Пекин стал одним из самых живописных и чарующих городов мира» («Под грозовыми тучами»). Не менее поразительные перемены произошли в местном укладе жизни, здешних нравах и обычаях, а также в отношении китайцев к иностранцам, от былого преклонения перед которыми не осталось и следа.

В 1937 году Пекин доживает свои последние мирные дни. После смерти национального героя Китая Сунь Ятсена к власти приходит его преемник Чан Кайши, которому удается объединить Китай, охваченный пламенем гражданской войны. С 1928 по 1937 год проводится множество реформ по преобразованию экономики, развитию инфраструктуры, оздоровлению финансовой и юридической систем государства. Вместе с тем в стране нарастает напряженность из-за противостояния Чан Кайши и коммунистической оппозиции во главе с Мао Цзэдуном, завоевывающим все большую популярность в народе. Однако в 1936 году политические противники сплачиваются перед лицом внешней угрозы и образуют единый фронт для отражения иностранной агрессии.

В начале 1937 года А. Давид-Неэль с тревогой отмечает возрастание реваншистских настроений японцев, давно считающих Китай своей собственностью. Страна восходящего солнца уже не раз пыталась отрезать от Поднебесной империи «кусок пирога». В 1894 году японские милитаристы развязали войну, которая продолжалась два года и закончилась поражением Китая, выплатившего победителю огромную контрибуцию. Китайские националисты, недовольные усилением чужеземного влияния, подняли в 1899–1901 годах так называемое «боксерское восстание», которое было подавлено совместными усилиями Японии, России, Англии, Германии и других государств.

И вот над Поднебесной снова сгущаются «грозовые тучи»…

А. Давид-Неэль быстро устанавливает в Пекине контакт с местной интеллигенцией: преподавателями университетов, хранителями библиотек, деятелями науки и искусства. Она обедает в доме Чан Кайши и ведет беседы с Мао Цзэдуном. Кроме того, француженка встречает здесь старых знакомых — тибетских лам и ученых; ее дом превращается в место оживленных философских диспутов. Несмотря на внешне спокойную обстановку и превосходные условия работы, нашу героиню продолжают терзать мрачные предчувствия, впервые посетившие ее еще в Брюсселе накануне отъезда.

Тридцатого июня путешественница уезжает из Пекина и перебирается в монастырь Пусатин в окрестностях священной «пятиглавой» горы Утайшань, к которой издавна совершают паломничество китайские, тибетские и монгольские буддисты. Француженка изучает хранящиеся в окрестных обителях летописи и собирает предания об одном из величайших бодхисатв буддизма Манджушри (Джампейянге). Именно здесь ее застает известие о начавшейся войне между Китаем и Японией (28 июля 1937 г. японские оккупанты захватили Пекин, где еще недавно находились Александра и Ионгден). Невзирая на тревожные слухи, «дама-лама» продолжает свои изыскания и в середине августа заканчивает труд, начатый еще в Пекине, — роман «Магия любви и черная магия», увидевший свет в Париже в 1938 году. Автор некоторое время не решается опубликовать эту трогательную историю тибетских Ромео и Джульетты из-за описанных в ней зловещих ритуалов черных магов — бонпо, жаждущих обрести эликсир бессмертия.

Здесь же, в Пусатине, писательница приступает к новой работе — летописи своей китайской одиссеи.

«В истории мировой литературы найдется немного произведений с такой драматической судьбой, как книга “Под грозовыми тучами”», — отмечает Ж. Шалон. А. Давид-Неэль также говорила, что рукопись создавалась в необычных условиях — она писала ее во время бомбардировок и печатала в интервалах между воздушными тревогами. Эта подвижница, воспитанная на трудах античных стоиков, невозмутимо заявляла: «Человек привыкает ко всему…» В дальнейшем воздушные налеты становятся настолько обыденными, что наша героиня даже не спускается в бомбоубежище и спокойно творит под грохот рвущихся поблизости снарядов. Совершая прогулки, она неизменно берет с собой готовую часть рукописи — свое самое дорогое достояние.

Двадцатого сентября 1937 года путешественница, ее сын и двое слуг покидают монастырь Пусатин, ставший мишенью для вражеских обстрелов, и направляются в сторону города Тайюаня. Они становятся беженцами, подобно миллионам китайцев, спасающихся бегством от японского нашествия. В книге «Под грозовыми тучами» А. Давид-Неэль рассказывает о своих бесчисленных злоключениях в пути: мучительных скитаниях по дорогам Китая, голоде, нескончаемых поисках транспорта и денег, травме, полученной ею в результате падения с повозки, и, наконец, об утрате багажа с драгоценными книгами, рукописями и фотоснимками — плодами трехмесячного труда на священной горе.

Путешествие заканчивается прибытием странников в Ханчжоу — большой промышленный город, один из основных экономических центров Китая. Однако и это место, куда беженцы добрались ценой неимоверных усилий, не было тихой пристанью; несмотря на то что линия фронта располагалась на севере, город также подвергался японским бомбардировкам.

У француженки появилась возможность уехать из охваченного пламенем войны края и вернуться в Европу через Индокитай, но она предпочла остаться в Китае, «не желая сворачивать с намеченного пути, а также стремясь присутствовать при развязке трагедии…».

Писательница заканчивает свою военную хронику в августе 1939 года на горькой ноте: «Возможно, у людей скоро не останется другого прибежища, кроме смерти, избавляющей их от страданий и бедствий, порожденных человеческим безумием» (с. 237 наст. изд.).

Дальнейшие странствия А. Давид-Неэль и ее спутников — плавание на пароходе вверх по течению Янцзы, к знаменитым речным порогам, окруженным гигантскими ущельями, пребывание в городах Ичане, Чжэньцзяне и Чэнду, а также тяжелейший десятидневный переход под проливным дождем — опущены.

Четвертого июля 1938 года путешественница добирается до приграничного города Дацзянлу (бывшего тибетского селения Дарцедо) на крайнем западе Китая, расположенного на высоте 2700 метров над уровнем моря. В этом относительно безопасном, но отнюдь не спокойном месте, наводненном беженцами и солдатами, нашей героине суждено провести в изоляции шесть долгих лет…

В начале сентября 1938 года А. Давид-Неэль завершает в Дацзянлу рукопись «Под грозовыми тучами» и отсылает ее во Францию. После восьмимесячных странствий книга попадает в парижское издательство «Плон» и выходит в свет в 1940 году. Ее автор тотчас же приступает ко второй части своей китайской дилогии «На Диком Западе огромного Китая», которая будет опубликована лишь после войны, в 1947 году.

Итак, нежданно-негаданно «дама-лама» снова возвращается на тибетскую землю, в «высокогорную страну богов», по которой ее душа не переставала испытывать ностальгию.

После недолгого пребывания у шотландских миссионеров Александра перебирается в уединенный домик на плато Помо-Сан, где она возвращается к привычному образу жизни: читает, пишет, медитирует, размышляет. Зимой из-за сильных снегопадов затворница спускается в Дацзянлу и находит пристанище в небольшой хижине, расположенной рядом с кладбищем. Благодаря этому соседству исследовательница может наблюдать своеобразные китайские и тибетские погребальные обряды, а также страшные картины участившихся смертных казней.

Книга «На Диком Западе огромного Китая» — не только документальное свидетельство личной истории автора на фоне трагического периода истории великой страны, но и этнографическое исследование, миниэнциклопедия быта, обычаев и нравов китайцев первой половины XX века. Несмотря на относительно небольшой объем этого произведения, в нем содержится много ценной информации из различных областей: от описания и анализа местной системы светского и религиозного образования до верований и предрассудков, бытовавших на крайнем западе Китая. Перед читателем проходит красочный парад живописных персонажей, населявших ныне несуществующую провинцию Синьцзян: разбойников и шарлатанов, бродяг и юродивых, профессиональных «чудотворцев» и «ясновидцев», дурачивших легковерных.

В этот забытый Богом уголок приходят тревожные известия о начале Второй мировой войны; здесь же в начале 1941 года А. Давид-Неэль узнает о смерти Филиппа, «лучшего из мужей и своего единственного друга», как она записывает в дневнике.

Вследствие перенесенных невзгод и потрясений здоровье семидесятитрехлетней путешественницы ухудшается: она страдает от почечных болей, желудочных колик и нервного истощения. В то время как по прибытии в Азию вес француженки составлял восемьдесят килограммов, теперь она весит лишь пятьдесят два килограмма.

Однако «неукротимая Александра» борется и превозмогает физические и душевные недуги с помощью единственного известного ей спасительного средства — работы. Она изучает китайский язык и продолжает исследования в области даосизма, ведет философские беседы с местными священниками и странствующими монахами, посещает лекции тибетского ученого ламы, пишет и вынашивает новые замыслы.

«Каждый из ее дней был уроком человеческого мужества и достоинства, — отмечает Ж. Шалон, — не сдаваться, не терять надежды…»

Ни тягостные годы вынужденного затворничества, ни ужасы войны и связанные с ней лишения не смогли сломить эту удивительную женщину, вновь и вновь являвшую пример несравненной жизненной стойкости и мудрости.

Первого июля 1946 года, после почти годичного пребывания в Индии, А. Давид-Неэль окончательно прощается с Азией и возвращается во Францию. Дальние странствия остаются позади, впереди — более двух десятилетий напряженной работы, новых творческих замыслов и свершений. В октябре 1946 года Александра и Ионгден возвращаются в Самтен Дзонг, который становится подлинной меккой для всевозможных искателей истины, любопытных посетителей и журналистов, жаждущих встречи с «оракулом из Диня». А. Давид-Неэль никогда не претендовала на роль гуру и предостерегала дилетантов, гоняющихся за миражами, что «честный и благородный путь к высоким духовным целям усеян терниями и пролегает через множество заблуждений» («Чарующая тайна»).

За одиннадцать лет, с 1947 по 1958 год, писательница выпускает десять книг и множество статей: «На Диком Западе огромного Китая» (1947), «В сердце Гималаев. Непал» (1949), «Индия. Вчера, сегодня, завтра» (1951), «Аставакрагита. Трактат об Адвайте-Веданте» (1951), «Тайные учения тибетских мистиков» (1951), «Неизданные тибетские тексты» (1952), «Старый Тибет лицом к новому Китаю» (1953), «Сила небытия», в соавторстве с Ионгденом (1954), «Трансцендентное знание» (1958), «Авадхутагита. Мистическая поэма Адвайты-Веданты» (1958).

Эти произведения адресованы самой широкой аудитории — от любителей познавательной и приключенческой литературы до искушенных читателей, стремящихся расширить и углубить свои знания в области востоковедения.

Интенсивная творческая деятельность не мешает путешественнице совершать спортивные походы: в возрасте восьмидесяти двух лет она, как в старые добрые времена, отправляется зимой в Альпы и проводит несколько дней на высоте 2000 метров над уровнем моря.

Плодотворный труд был прерван в конце 1955 года внезапной смертью пятидесятишестилетнего Ионгдена. Наша героиня с присущей ей выдержкой и самообладанием внешне спокойно восприняла этот удар судьбы, но некоторые из писем свидетельствуют о ее глубокой скорби и растерянности. Прошло несколько лет, прежде чем она смогла оправиться от горя и продолжить исследования.

Вскоре были опубликованы еще две работы: «Бессмертие и Воскресение. Теории и практики» (1961) и «Сорок лет китайской экспансии» (1964), а также переизданы с дополнениями старые книги: «Ламаистские посвящения» (1957), «Буддизм Будды» (1960) и «Индия, где я жила. До и после Независимости» (1969).

А. Давид-Неэль написала и опубликовала свое последнее произведение «Сорок лет китайской экспансии», посвященное памяти Ионгдена, в возрасте девяноста пяти лет. Это необычное сочинение: не описание путешествия, не философский труд, не роман, а нечто вроде летописи китайского продвижения на северо-запад с целью расширения своей территории. Исследовательница продолжала интересоваться бывшей Поднебесной и внимательно следила за созиданием Нового Китая, провозглашенного 1 октября 1949 года народной республикой. Национально-освободительная армия Китая (НОАК) захватила Лхасу осенью 1950 года, после чего молодой далай-лама был вынужден в марте 1959 года бежать из своей резиденции и укрыться вместе со свитой в Индии. КНР применила по отношению к соседям свою излюбленную тактику, которая заключается в поглощении коренного населения путем его китаизации, и ныне Тибет является частью китайской территории. А. Давид-Неэль питала теплое чувство к обеим странам, где она провела столько лет, и неизменно уклонялась от четких ответов на вопросы по китайско-тибетской проблеме.

Большую роль в жизни Светоча Мудрости сыграла встреча в 1959 году с молодой женщиной по имени Мари-Мадлен Пейронне, ставшей ее бессменной помощницей, а ныне являющейся хранительницей ее творческого наследия. В своей книге «Десять лет с Александрой Давид-Неэль» она рассказывает о последних годах жизни исследовательницы, ее жестоких страданиях из-за прогрессировавшего паралича ног и артрита рук, непреклонной воле и сложном характере, по причине которого Мари-Мадлен окрестила ее «Океаном гордыни» и «Гималаями деспотизма». Особенно поражает трудолюбие нашей героини: она считала день потерянным, если не было сделано «что-то конструктивное». В 1968 году, в столетнем возрасте, она планирует написать автобиографию, выпустить еще одну книгу об Индии и записывает заглавия своих дальнейших работ: «Северная тантристская йога», «Еврейский патриот Иисус, или Еврейский миф» и «Предназначение».

Писательница продолжает интересоваться новинками политической и философской литературы. Так, она заказывает в одном из книжных магазинов Парижа множество книг: биографии Мао Цзэдуна, Ленина, Карла Маркса, Гитлера, Муссолини, Моисея, Чингисхана, Лютера, Эпиктета и др. Кстати, с некоторыми из этих деятелей А. Давид-Неэль была знакома лично: будучи в Швейцарии, она встречалась с Лениным и Крупской, в Италии общалась с Муссолини, а Гитлер собирался посетить одну из ее лекций, но не смог приехать из-за неотложных дел.

Первого января 1965 года А. Давид-Неэль отмечает в своем ежедневнике, что срок ее паспорта истекает 13 марта 1966 года. В начале 1969 года она, к изумлению своей помощницы и чиновников, обращается в префектуру за новым паспортом. Это доказывает, что «дама-лама» втайне надеялась отправиться в дальние края. («Давай уедем, и я всё устрою», — говорила она М.-М. Пейронне.)

В 1968 году Франция широко отмечает столетний юбилей своей национальной героини, несколькими годами раньше, в 1964 году, ставшей командором ордена Почетного легиона. К этой дате приурочен выпуск памятной медали с барельефом путешественницы на фоне заснеженных Гималаев и дворца Потала в Лхасе в обрамлении ее девиза, заимствованного из Экклезиаста. Приближающееся торжество вызывает у Светоча Мудрости сильную досаду: неутомимая труженица, не теряющая даром ни одной минуты, расценивает потерю целого дня как непростительное расточительство.

Тем не менее 24 октября Самтен Дзонг наводняют толпы журналистов и почитателей А. Давид-Неэль. Она получает множество поздравительных телеграмм и писем, в одном из которых сказано: «Я узнал, что вы справляете ваше первое столетие…» Вечером, когда посетители уходят, именинница, не выказывая никаких признаков усталости, вооружается лупой и вновь принимается за «конструктивную работу». Она будет работать до конца августа 1969 года, пока не почувствует приближение смерти. Александра Давид-Неэль скончалась 8 сентября 1969 года, на сто первом году жизни.

Двадцать восьмого февраля 1973 года, согласно ее воле, прах покойной и ее приемного сына, привезенный в Индию М.-М. Пейронне, был развеян над водами Ганга близ Бенареса.

Ныне верная помощница бережно хранит архив исследовательницы и открывает все новые грани ее творчества. Продолжают издаваться книги А. Давид-Неэль, о ней ставятся спектакли, снимаются фильмы и телепередачи. Дом в Дине стал музеем, который ежегодно посещают тысячи людей со всех уголков света; здесь же находится буддистский храм, где медитируют и совершают богослужения ламы; ежегодно проводятся дни тибетской культуры и конференции. Два визита Его Святейшества далай-ламы XIV в Самтен Дзонг (в 1982 г., во время его первого путешествия в Европу, и в 1986 г.) показывают, что лидер буддистов отдает дань уважения памяти женщины, посвятившей свою жизнь сближению восточной и западной культур. Сейчас, когда из-за китайской экспансии духовное достояние Страны снегов находится на грани исчезновения, произведения А. Давид-Неэль, досконально изучившей вековые традиции и верования Страны снегов, становятся уникальным свидетельством.

Александра Давид-Неэль оставила обширное и многогранное творческое наследие, включающее в себя почти тридцать книг, многочисленные очерки и статьи: описания путешествий, востоковедческие труды, переводы священных буддистских текстов, художественные произведения и замечательную переписку. Ни одно из ее произведений, написанных на документальной основе, в присущем автору живом и красочном стиле, не устарело и, выдержав проверку временем, остается актуальным по сей день.

Каждая из книг исследовательницы, включая философские трактаты, несет отпечаток ее личности, частицу ее души. Мы не знаем, достигла ли Александра Давид-Неэль конечной цели своего «мистического паломничества» к высшему знанию, заключенному в самом человеке и ведомому лишь посвященным, но она продолжает озарять факелом своего разума тысячи написанных ею страниц, указывая нам путь к Истине.

Нонна Панина

ПОД ГРОЗОВЫМИ ТУЧАМИ

Предисловие

Начиная книгу о новом путешествии, я и представить себе не могла, что, когда ее рукопись попадет в Париж, во Франции будет бушевать война. Безусловно, в воздухе уже носилось неясное предчувствие беды, а после моего отъезда в декабре 1936 года грозовые тучи, преследовавшие меня в странствиях по Китаю, затянули и европейский небосклон. Но я, как и многие другие, всё еще не осознавала подлинной картины бедствия. Слишком упорно мы отрицали очевидное, отказываясь думать о последствиях новой вспышки безумия. И если ужасы Великой войны{1} не имели себе равных в истории, грядущая катастрофа угрожала превзойти их многократно.

В такой обстановке невольно задаешься вопросом: а будут ли мои истории, рожденные «под грозовыми тучами Китая», интересны европейцам, озабоченным собственным выживанием? После долгих размышлений я пришла к заключению, что читатель все же найдет в этой книге что-то созвучное с его собственной жизнью.

Страна, где проходили мои нередко вынужденные странствия, может служить ярким и печальным примером того, к каким пагубным последствиям приводит отсутствие патриотизма. Я вовсе не собираюсь прибегать к высокопарным фразам в духе трагедий Корнеля{2} — сегодня пафос уже не в моде. Вполне достаточно просто здраво и реалистично взглянуть на проблему, чтобы привлечь к ней внимание сограждан. И тогда, не умаляя значения патриотизма, мы вернем ему подлинный возвышающий смысл.

Я не впервые оказалась в Китае и, исколесив эту страну вдоль и поперек, основательно изучила психологию ее жителей. Примерно в 1917 году, беседуя с одним китайским ученым о Тибете, я недоумевала по поводу безразличного отношения моего собеседника к поражению Китая, в результате которого было утрачено господство над Лхасой и Центральным Тибетом. Как ни странно, в ответ я услышала нечто вроде афоризма: «Человек, у которого миллион чашек, не отчаивается, когда похищена одна из них. Китай — огромная страна. Утрата небольшой части территории почти ничего не значит для наших необъятных просторов».

После этого от «огромного Китая» были отторгнуты Монголия и Маньчжурия, а провинция Синьцзян{3} (китайский Туркестан){4} обрусела и фактически стала независимой. Размеры Китая значительно сократились, «чашек» сильно поубавилось, но их хозяин продолжал сохранять полную безмятежность. Вернувшись в Пекин{5} в 1937 году, я убедилась, что в столице и ее окрестностях усилилось японское влияние.

Несколько месяцев спустя разразилась катастрофа. Теперь уже не отдаленные провинции, а самый центр Китая, его порты и крупнейшие города находились во власти захватчиков. Мы стали свидетелями парадоксального явления: государство, в котором проживает 350 миллионов человек, позволило завоевать себя стране, население которой в пять раз меньше.

Пример Китая поучителен. Вместо того, чтобы бить тревогу при непривычных вторжениях и утратах земель, китайцы демонстрировали удивительную беспечность. Каждая провинция окружила себя частоколом благодушия, не проявляя никакого интереса к невзгодам соседей и даже, напротив, испытывая к своим собратьям чувство злорадства и недоброжелательности. Вместе с тем китайские семьи, объединенные фамильными узами в сплоченные группы, не чувствовали общности с другими столь же сплоченными родами. Такое понятие, как солидарность со всеми, проживающими в стране, оказалось китайцам совершенно неведомым.

Однако эта ситуация начинает меняться. Идея национальной солидарности постепенно приобретает все большую популярность, вопрос: сколько времени потребуется, чтобы она наконец овладела массовым сознанием? Как бы то ни было, после начала боевых действий китайские войска проявили мужество, которого от них никто не ждал. И они продолжают оказывать решительное сопротивление, сдерживая передовые силы японцев, которые фактически больше не двигаются вперед, а лишь топчутся на месте, одерживая только незначительные победы, чередующиеся с мелкими поражениями. Некоторые предсказывают, что, в конце концов, силы захватчиков иссякнут и им придется оставить хотя бы часть оккупированных районов. Такое развитие событий вполне вероятно, и из него можно будет извлечь полезный урок: нельзя одолеть тесно сплоченный народ в его настойчивом стремлении победить любой ценой. Кроме того, из ситуации в Китае напрашивается еще один вывод: даже если стране и удастся, вопреки опасениям ее друзей, избежать поражения или, более того, победить в этой войне, финал все равно окажется трагическим — разрушенные города, разоренные деревни, миллионы жертв среди мирного населения. Осмотрительная и дальновидная политика, многочисленная, хорошо вооруженная и обученная армия и, в первую очередь, нерушимая народная солидарность могли бы предотвратить такую катастрофу.

Дарцедо{6}, приграничная область Китая Ноябрь 1939 г.

Глава I

Из Брюсселя в Москву

Я «уезжала» в странствия много раз, но никогда не «возвращалась», и я уверена, что Великое Путешествие, которое с каждым прошедшим днем становится для всех нас ближе и ближе, не приведет меня в тихую гавань, где бросают якорь навеки. К тому же такой покой означал бы смерть, а смерти не существует. На свете нет ничего истинного и реального, кроме Вечной Жизни.

Всякий человек ежедневно и ежеминутно, сознательно или инстинктивно пускается в какую-нибудь авантюру. Каждый из бесчисленных атомов, составляющих наше физическое и психическое «я», то и дело отправляется в рискованное, необычайно важное путешествие с непредвиденными последствиями, хотя траектория этих странствий настолько мала, что может оказаться вне поля зрения микроскопа.

Во время моих первых «побегов» я чувствовала себя еще не совсем уверенно. Воспоминания о них зарождаются в глубине моей памяти, начиная с решетки садовой калитки, за которой пролегала дорога. Выйти за ограду, сделать несколько шагов — вот и все путешествие, но, вероятно, и оно доставляло мне огромное удовольствие, поскольку, как мне рассказывали, я снова и снова выбегала наружу, пренебрегая сыпавшимися на меня упреками. У нас был огромный сад, и такая кроха, как я, могла бы найти там достаточно занятий, но меня манил «большой» мир.

Примерно два года спустя, уже в Париже, я отправилась в свое первое настоящее «путешествие». Один вопрос безраздельно владел моими мыслями. Он касался Венсенского леса, куда почти каждый день меня водила няня. Неизменные маршруты этих прогулок возбуждали, но не удовлетворяли мое любопытство. «Если продолжить идти прямо, — рассуждала я, — будут ли и там такие же дорожки и лужайки или пейзаж окажется другим? Обрывается ли вдалеке лес, так же как он заканчивается с нашей стороны?.. И если обрывается, то что за улицы, дома и люди скрываются в этих неведомых далях?» Я решила обязательно все выяснить. И вот однажды, после обеда, томимая жаждой открытий, я сбежала из отчего дома, дабы исследовать Венсенский лес. Мне только что исполнилось пять лет.

Мой второй побег состоялся десятью годами позже. Я улизнула, воспользовавшись большей свободой, которая была предоставлена мне во время отдыха на берегу Северного моря. За несколько дней мне удалось пройти пешком бельгийское побережье и в Голландии сесть на пароход, направляющийся в Англию. Я вернулась лишь после того, как содержимое моего детского кошелька было исчерпано.

Минуло еще два года. Став рассудительной девушкой, я долго и тщательно составляла план своего третьего путешествия. Поезд доставил меня в Швейцарию, откуда я, преодолев пешком перевал Сен-Готард, добралась до Италии, не подозревая о том, что это путешествие предвосхищает череду долгих пеших странствий, ожидающих меня в Азии. Матушка, которой я послала весточку, встретилась со мной на берегу озера Лаго-Маджоре.

Как и в случае моих предыдущих выходок, ей пришлось ограничиться упреками, нисколько не омрачившими моей радости от этих дней вольной жизни на свежем воздухе и знакомства с новыми местами.

Наказать меня было бы сложно — со мной не было никакого сладу. Любые лишения оставляли меня безучастной. Я была начисто лишена кокетства, не испытывала ни малейшего интереса к нарядам и украшениям, презирала всякие удобства — все это возмущало и сердило моих близких. Задолго до достижения пятнадцатилетнего возраста я регулярно втайне от всех предавалась самоистязаниям: морила себя голодом и подвергала свое тело пыткам, описания которых я вычитывала в биографиях святых подвижников, найденных в библиотеке одной из родственниц. Мне казалось, что желательно и отчасти даже похвально научиться умерщвлять свою плоть, «закалять себя». Я считала, что разум должен укротить и сделать тело своим надежным послушным орудием, способным безупречно служить его целям. От этих детских причуд у меня остались достаточно необычные пристрастия, в том числе правило, заимствованное у стоиков{7} — властителей моих юношеских дум, — спать на досках. Благодаря этой полезной привычке я ухитрялась прекрасно отдыхать, даже если мне приходилось во время странствий каждую ночь проводить под открытым небом, на голой земле, несколько месяцев подряд.

Наконец настала пора, когда мои исчезновения перестали быть детскими шалостями и превратились в серьезные предприятия. Я «убегала» в Грецию, Африку, Индию, Гималаи, Китай, Японию, Корею, Тибет и другие страны.

И вот я снова собираюсь в путь. На этот раз отъезд был тревожным, и до чего же он отличался от всех предыдущих поездок! До сих пор начало путешествия, даже если ему сопутствовали едва ли не трагические обстоятельства, сопровождалось более или менее ярко выраженным чувством удовольствия, радостно-волнительным ожиданием непредсказуемых событий, навстречу которым я спешила. В тот же вечер, напротив, атмосфера казалась чрезвычайно гнетущей, таящей в себе скрытую угрозу. Неведомая опасность и отчужденность, граничащие с враждебностью, мерещились мне в глубине холодного мрака, и окружающие предметы, равнодушно взиравшие на мое смятение, не смягчали удручающего впечатления. Я находилась на Северном вокзале в Брюсселе и снова направлялась в Китай.

Брюссель — отчасти моя родина. Маленькая парижанка, которой едва исполнилось пять лет, приехала сюда, преисполненная недоверия и презрения. Я была намерена игнорировать эту ничтожную столицу и не сдавалась на протяжении нескольких лет. Меня неотступно преследовали «великолепные» картины моего города: кукольные театры на Елисейских полях и повозки с белыми козами в упряжке, а также огромная площадь Согласия, где возвышался странный остроконечный камень, похожий на сухое дерево без ветвей, чудесный Ангел Бастилии, чью позу я старалась повторить, опираясь правой ногой на мячик для игры в кегли и вытянув левую ногу «ласточкой», что неизменно заканчивалось падением. Мне казалось, что Брюссель слишком мал, а его жители, пьющие горькую жидкость под названием пиво и пользующиеся своим странным архаичным счетом{8}, похожи на дикарей. Между тем Брюссель отвечал на мое возмущение улыбкой. Он удерживал меня на протяжении пятнадцати лет, опутывая незримыми нитями, незаметно и бережно лелея во мне ростки любви, уходящие корнями к моим северным предкам, и в конце концов покорил мое сердце. Милый старый Брюссель моего детства! Все твои непритязательные здания, все твои тихие улочки воскрешают в памяти призрак моего юношеского «я», которое хранит тебе верность и, несмотря на минувшие годы, упорно возвращается сюда, чтобы отправиться в новые волнующие странствия.

Одно из таких паломничеств я только что совершила. Прежде чем вернуться на Восток, мне захотелось навестить могилы родителей, умерших в Брюсселе, и снова, возможно в последний раз, увидеть знакомые места. В их числе был Северный вокзал.

Летом мои родители жили на даче, в десяти километрах от города, куда мы часто приезжали на несколько часов за покупками, в гости либо по делам. Какая жажда странствий овладевала мной, когда я шла по перрону мимо скоростных поездов, готовых умчать пассажиров в Германию, Польшу или Россию — бесконечно далекую страну, которую я представляла себе в виде бескрайнего заснеженного пространства.

Мои девичьи мечты осуществились, в сотни и тысячи раз превзойдя самые честолюбивые помыслы. Бесчисленные экспрессы увозили меня в разные страны и отдаленные уголки, откуда дальше я добиралась верхом, в портшезе либо пешком. Вскоре мне предстояло отправиться в Москву, но ни Россия, ни даже Китай уже не казались мне «бесконечно далекими», и новый отъезд не вызывал никакого восторга.

В тот день, 9 января 1937 года, стояла холодная погода, и камеру хранения, где я ожидала поезда возле своих чемоданов, продувал резкий ветер. Приехав слишком рано, я тщетно искала укрытие. Архитекторы, странным образом попытавшиеся расширить вокзал, не увеличивая размера занимаемой им площади, жестоко обошлись с пассажирами двух первых классов, некогда вольготно располагавшихся на зеленых плюшевых диванах, в нишах, окружавших просторный зал и надежно защищенных от сквозняков. Авторы проекта, одержимые идеей расширить большой зал при входе, перенесли помещение для завсегдатаев низших классов на территорию более состоятельной публики. В этот поздний час, когда отбывают лишь экспрессы и поезда международного назначения, здесь редко можно встретить пассажиров-пролетариев. Сегодня же я увидела, что они смешались с густой толпой горемык, избравших вокзал в качестве пристанища, чтобы провести в тепле суровую морозную ночь. Несчастные спали сидя, прижавшись друг к другу, и храпели. Несвежее дыхание, вырывавшееся из этих ртов, затхлые, усиленные жарой запахи, исходившие от этих немытых тел и грязных лохмотьев, способны были вызвать удушье.

Отсюда через застекленную дверь можно было пройти в довольно тесный буфет, служивший также залом ожидания обладателям билетов первого и второго классов. Там ели и главным образом пили. Резкий запах пива вперемешку с ароматами колбас, зловонным дымом толстых сигар и трубок, набитых крепким бельгийским табаком, оскорблял мое обоняние не меньше смрада, исходящего от толпы, сбившейся в кучу по другую сторону стены, и тесное соседство еды с пустыми желудками раздражало меня… Оставалось только терпеливо ждать в неуютной камере хранения.

— Состав еще не подали, — неизменно отвечали мне служащие, которых я спрашивала время от времени о поезде.

Наконец, на десятый или двенадцатый раз, один из них сообщил:

— Северный экспресс только что прибыл на вокзал.

Носильщик толкал по платформе тележку, нагруженную вещами. За ним следовали двое пассажиров в шубах. Я подала ему знак: «Когда вы закончите…» — и указала рукой на свои чемоданы.

Мужчина позвал одного из своих собратьев-носильщиков.

— Северный экспресс? Спальные вагоны? — лаконично осведомился тот.

— Да.

Перроны были почти безлюдными, часть фонарей не горела. Только тяжелое дыхание нескольких паровозов нарушало ночную тишину.

— Пятнадцатое и шестнадцатое купе, — сказала я проводнику.

Он взглянул на билеты, которые я ему протягивала, и открыл двери.

Ионгден помог служащему и носильщику разместить мои вещи и, когда дело было сделано, объявил:

— Я сразу же лягу спать, я устал. Всё ли, что может потребоваться вам ночью, у вас под рукой?.. Вам ничего не нужно?..

— Нет, ничего… Скажи, ты веришь, что мы едем в Китай?

— Я не знаю… Это как сон…

Смежная дверь между двумя купе захлопнулась с коротким сухим щелчком. Мой сын[2] отправился спать.

Я же не могла сомкнуть глаз. Машинально приподняв занавески, посмотрела в окно, а затем села на полку и замерла, ни о чем не думая.

Не дожидаясь свистка, среди полного безмолвия, поезд медленно, украдкой выскользнул из-под крыши большого зала — это напоминало бегство. Последний вокзальный фонарь остался позади, и мы окунулись в густой мрак. Вокруг царила безлунная и беззвездная ночь с хмурым небом. Лишь тусклый свет островков снега, рассеянных по полям, да блеск крыш невидимых домов пробивался в темноте.

Похоже, я задремала, не отдавая себе в этом отчета; внезапно я поняла, что поезд остановился. Я вышла в коридор и, увидев проводника, спросила:

— Это Лёвен?

— Это Льеж, — ответил он.

Уже! Я не заметила, что мы так долго находились в пути.

Поезд снова отправляется бесшумно, как призрак. Мне кажется, что мы едем по ватному покрытию, которое смягчает толчки и поглощает звуки и свет. Слово, произнесенное Ионгденом, в точности соответствует моим ощущениям. Мне тоже чудится, что я вижу сон. У реальности более резкие очертания, она основательна и притягивает к себе внимание воспринимающих ее органов чувств, а сейчас все окружающее меня кажется лишенным плоти, сотканным из прозрачных зыбких форм, наслаивающихся друг на друга и сливающихся воедино, а моя фигура витает посреди этой фантасмагории по прихоти неведомых сил либо какой-то непостижимой воли. Вероятно, это следствие усталости; приготовления к путешествию причинили мне немало хлопот. Да и усталость ли это?.. Тайное предупреждение… пугающие предзнаменования, мерещившиеся мне перед отъездом?..

Пора спать — ничто так не укрепляет нервы, как хороший сон.

Я раздеваюсь, натягиваю теплую пижаму из темно-синего сукна, сворачиваю одеяла и простыни, выданные нам в спальных вагонах, стелю вместо них свое постельное белье и ложусь.

Мне всегда крайне претило спать под чужими одеялами, которыми укрывались другие люди. Что касается пижамы, это традиционное ночное одеяние внушает мне отвращение, но мания предусмотрительности заставляет меня не забывать о возможных происшествиях, вечно подстерегающих нас на железной дороге или на воде, внушая желание быть прилично и удобно одетой, в том случае, если обстоятельства вынудят меня внезапно встать с постели и показаться на людях.

Ночь прошла благополучно, без каких-либо происшествий. Без происшествий, но не без сюрпризов. Я спала крепким сном, как вдруг меня разбудил стук, раздававшийся снаружи. Вслед за этим дверь распахнулась, и в дверном проеме показался Лоэнгрин{9}. Его величественная фигура излучала сияние на фоне узкого, слабо освещенного коридора. Свет исходил от золотистых волос незнакомца, от глаз цвета летнего неба, от бледного лица и ослепительной улыбки. Что за странный сон? Мне было жарко в пижаме, и я скинула с себя одеяло. Улыбка Лоэнгрина стала еще более широкой и пленительной. Молодой человек заговорил по-немецки, и язык этот гармонировал с его обликом. И тут я заметила, что прекрасный незнакомец облачен в мундир светло-зеленого цвета с золотыми галунами. Прощайте, мечты и поэзия! Чудесное видение неожиданно превратилось в незначительного мелкого полицейского чина или таможенного чиновника, желавшего знать размер суммы, которую я везла с собой.

Проводник спального вагона уже дал мне заполнить бланк декларации, а также взял наши с сыном паспорта, заверив, что достаточно будет предъявить их на границе, и нас не потревожат ночью, так как мы собираемся проехать через Германию, не выходя из поезда. Несмотря на это, мне пришлось показать документы. Лже-Лоэнгрин вписал сумму наличности в мой паспорт, вежливо откланялся и ушел.

Прошлой зимой, во время поездки с публичными лекциями по Центральной Европе, подобная комедия разыгрывалась снова и снова на границе каждой страны, через которую мы проезжали: Германии, Чехословакии, Австрии или Венгрии. Я заранее обзаводилась необходимыми дорожными документами и держала в бумажнике купюру достоинством в 250 французских франков для того, чтобы избежать каких-либо объяснений с людьми, языком которых не владела. Эту банкноту я предъявляла по первому требованию, и служащие, производившие досмотр, неизменно вписывали эту сумму в мой паспорт либо выдавали мне при въезде в каждую страну бумагу, подтверждающую сей факт, что позволяло мне вывозить ту же купюру при повторном пересечении границы. Деньги на текущие расходы я брала из полученных гонораров. Мои заработки переводились во Францию через банки с ведома соответствующих властей, но бравые полицейские на приграничных вокзалах, естественно, ничего об этом не знали, и ни один из них ни разу не поинтересовался, на какие средства я жила, разъезжая из страны в страну с этой ничтожной, но всегда остававшейся неизменной суммой.

Я снова ложусь и просыпаюсь уже после восхода солнца. Поезд стоит на какой-то станции. Где мы находимся?

На вокзальной вывеске надпись: «Фридрихштрассе»{10}. Мы в Берлине. По перрону ходят немногочисленные пассажиры. Стоит пасмурная погода, моросит дождь, за решетчатой оградой тянутся пустынные улицы с мокрой мостовой. Еще рано, и в такой холод жители Берлина благоразумно не спешат вылезать из постелей.

Меня мучит тоска. Недалеко от Берлина, в маленьком городке под названием Анхальт, окутанном таким же беспросветным туманом, живет моя лучшая подруга. Она родилась и выросла в семье бельгийских швейцарцев, а затем вышла замуж за немца. Я вспоминаю нашу дружбу в Брюсселе и мечты о приключениях, которыми мы бредили в шестнадцать лет. Фантазии моей подруги сбылись, когда она отправилась со своим мужем в Индию. Она побывала у границы волшебной страны, где высятся Гималайские горы, но лишь однажды. Затем судьба открыла грустную страницу в книге ее жизни, но у нее остались незабываемые воспоминания и сожаления о лучезарном Востоке и былой радости. Мне же, к кому по-прежнему благоволили духи-покровигели странствий, кому они позволяли снова и снова возвращаться в чарующую Азию, страстно хотелось обнять подругу своей юности… Как знать, представится ли еще когда-нибудь такая возможность? Однако обстоятельства препятствовали осуществлению моих желаний. Важные причины заставляли меня спешить в Пекин, где меня уже ждали. Другие, не менее убедительные доводы говорили, что нельзя задерживаться здесь на несколько дней… Что за дурацкое, нелепое благоразумие! Я поступила бы действительно мудро, если бы выгрузила из вагона свои чемоданы и пересела в другой поезд. Он привез бы меня в унылый, невзрачный городок, окруженный до самого горизонта зловонными полями, засеянными репой. И я могла бы от души расцеловать милую затворницу… Но разве кто-нибудь мог бы назвать меня свободной! Я связана всевозможными причинами, мотивами и соображениями, продиктованными привычным образом мыслей, доставшимся мне в наследство от предков либо навязанным окружением. Бесконечные «другие» распоряжаются моим «я», руководят действиями, сдерживают порывы и не дают покинуть вагон, приковывая к полке купе. Поезд снова трогается медленно и плавно, как осторожный зверь, с насмешливой и неизбежной покорностью орудия, влекомого неодолимой силой.

Определенно, начало путешествия оказалось печальным. Проходят часы, но тягостное, все еще терзающее меня ощущение нереальности происходящего не исчезает. Мы с Ионгденом машинально совершаем привычные действия: ходим в вагон-ресторан, едим, возвращаемся на свои места и смотрим в окно, на унылую, местами заснеженную равнину, где нет ничего заслуживающего внимания.

На польской границе — новая проверка моей наличности. Кажется, единственное, что волнует государства Центральной Европы, — это вопрос извлечения денег из кошелька и водворение их обратно. Здешние таможенные чиновники уже не проявляют интереса к багажу пассажиров. Во время прошлогодней поездки меня ни разу не попросили показать содержимое моих чемоданов. Столь же равнодушно к ним отнеслись и теперь.

Я приезжаю в Варшаву вечером. Туристическое агентство, куда я обратилась в Брюсселе, взялось забронировать для нас номера телеграммой. Гостиница, в которую меня направили, оказалась уютной и хорошо отапливаемой, что немаловажно при температуре -20 градусов на улице.

На следующий день я встречаюсь со своими издателями — две мои книги должны на днях выйти в свет на польском языке. Деловые переговоры выводят меня на несколько часов из окутанного туманом мира, в котором я блуждаю с самого отъезда. Я вновь осознаю себя личностью, которую по привычке считаю своим «я»: автором переведенных на разные языки книг, которые вскоре появятся в витринах книжных магазинов Варшавы. Я мысленно представляю эти магазины и тома, и они приобретают реальную форму. Но одно видение не укладывается в моей голове, продолжая оставаться расплывчатым и эфемерным, как мыльный пузырь, летающий в воздухе: Александра Давид-Неэль, которая возвращается в Китай. Как я ни стараюсь уловить и постичь этот образ, он ускользает от меня, как и сменяющие одна другую картины, на фоне которых я совершаю свой путь.

Тибетские буддисты верят, что после смерти тела «сознание» («нам-ше») обычных людей не понимает, что произошло. Сознание покойного, не связанное больше с физической оболочкой, утверждают они, тем не менее продолжает по привычке видеть картины, заполнявшие пространство, в рамках которого оно раньше действовало, а также испытывать прежние ощущения и чувства от восприятия этих картин. Лишь посвященные в тайны жизни и смерти дальновидные созерцатели, сумевшие при жизни разобраться в причинах и механизме возникновения бесчисленных миражей, которые большинство людей считают реальным миром, способны распознать призрачную природу видений post mortem (после смерти (лат.)).

За время своих странствий по тибетской земле мне довелось ознакомиться с учениями лам-мистиков в этой области, сохраняемыми и передаваемыми ими из поколения в поколение в устной форме. В сущности, все они являются эзотерическим толкованием знаменитого произведения «Бардо тёдол»{11} («Бардо» — перен. между смертью и новым рождением (букв.: освобождение через слушание)). — символической книги, «избавляющей от фантастического ирреального мира Бардо тех, кто сумеет ее прочесть». По-видимому, здесь подразумевается: тех, кто сможет понять смысл ее наставлений. И вот я снова принялась воскрешать в памяти учения, услышанные под сводами пещер и хижин непостижимых отшельников. «Как знать, может быть, я уже умерла?» — размышляла я, гуляя по варшавским улицам. Хмурое небо — ни дать ни взять свинцовая крышка, нависшая над самой землей, и пронизывающий, сковывающий меня холод довольно точно соответствовали традиционному представлению о царстве теней. И все же мне следовало до конца убедиться в том, что я покинула этот мир.

Ну, и что же?.. Тибетцы также полагают, что «намше» (способность к осознанию), иными словами, истинное «я», порой отделяется от материальной формы до наступления явной смерти. Как только «намше» покидает плоть, человек фактически «умирает», хотя его тело еще способно какое-то время совершать любые физические и психические действия, свойственные живым. Активность этих «пустых оболочек» обусловлена импульсом, некогда сообщавшимся личности ее жизнедеятельностью — источником энергии. Это явление можно сравнить с гончарным кругом, продолжающим вращаться еще несколько мгновений после того, как нога гончара перестала приводить его в движение. Это традиционное сравнение в Индии и Тибете. Когда наступает смерть — очевидная смерть, — некоторые признаки якобы свидетельствуют, что покойный был лишен «намше». Местные ламы, руководящие погребением, объясняют жителям деревни доступным языком, что усопший «уже был мертв на протяжении двух-трех последних лет». Кроме того, случается, что врачи уклоняются от лечения, считая свои услуги бесполезными, на основании того, что обратившийся к ним пациент «уже умер» несколько месяцев или несколько лет назад. Тибетские эзотерики исповедуют доктрины, грубой пародией на которые являются народные поверья.

Не указывало ли необычное странное состояние, в котором я находилась, на то, что я уже умерла, хотя и продолжала совершать действия, присущие живым?.. Гм! Поверить в это казалось довольно рискованным. Однако… Однако «немало есть на свете, друг Горацио, что и не снилось вашим мудрецам», говорил Гамлет. А я чувствовала в себе пытливый ум этого скандинавского принца, столкнувшегося с неразрешимой загадкой. Разумеется, существует огромное количество явлений, о которых у нас нет ни малейшего представления, явлений, неподвластных нашим органам чувств. Не лежит ли между областью возможного чувственного опыта и сферой, недоступной нашему восприятию, туманная зона неясных мимолетных впечатлений, вызванных необъяснимыми причинами?

С тех пор минуло два с половиной года (сейчас август 1939 г., я заканчиваю эту книгу), и, вспоминая странные ощущения, сопутствовавшие началу моей поездки, я не могу не признать, что они были сродни предчувствиям. Этому путешествию суждено было проходить в условиях, совершенно непохожих на те, которые я ожидала. Китайско-японская война сведет на нет все мои расчеты, увлечет меня на юг, в то время как я предполагала двигаться в северном направлении, и продиктует маршрут, цели которого я по сей день не могу уяснить.

Милая кузина одного из моих польских издателей согласилась быть моим гидом и любезно предложила мне осмотреть Варшаву. В польской столице хватало достопримечательностей. Здесь, как в прошлом году в Праге и Будапеште, следовало бы задержаться на значительно более длительный срок, но я не могла себе это позволить. Мне говорили, что зима в этих краях — неблагоприятная пора для туризма. Я согласна с этим, однако следует признать, что если не скользить взглядом по поверхности бесчисленных вещей, а попытаться отыскать обитающие в них души, то это суровое время года и свинцово-серое небо придают строгому облику польских городов с их тяжелым кровавым прошлым необычайно выразительные черты.

Меня фотографировали в разных местах во всевозможных позах. К подобным знакам внимания быстро привыкаешь. Они настолько укоренились в повседневной жизни и распространяются на столь многих людей, от странствующих монахов до боксеров и убийц, что все давно перестали этим кичиться.

Утром мне предстояло уехать из Варшавы скорым поездом. Не изменяя своим правилам, я прибыла на вокзал задолго до отправления и, поскольку состав в тот день подали с часовым опозданием, смогла вдоволь наглядеться на окружавших меня людей.

В польской столице должны были вскоре построить новый вокзал. В ожидании этого пассажиры ютились в бараках, возведенных среди лесов и открытых всем ветрам. В них было так же холодно, как на улице, и не стояло ни единого обогревателя — администрация железной дороги отказывала своим клиентам даже в этих незначительных удобствах.

Толпа состояла почти исключительно из бедняков — рабочих либо крестьян с неприветливыми, но отнюдь не глупыми лицами, в дешевой, но совсем не потрепанной или нечистой одежде. Большинство из них были с мешками и тюками — громоздкими безобразными вещами, которых в Западной Европе уже не увидишь, разве что в руках сельскохозяйственных рабочих, направляющихся на места своих временных заработков либо возвращающихся домой.

Женщины чрезвычайно осторожно держали в руках толстые свертки из одеял, и, когда они откидывали край покрывала, оттуда выглядывали головы малюток, которым обмотки не давали замерзнуть. Я наблюдала за двумя мамашами, прижимавшими эти коконы к своей груди. По движению их рук понятно было, что они расстегивали свои блузки. Невидимый младенец и незримая грудь сильно закутанной женщины, прижимавшей к себе сверток, довольно точно воспроизводили сближение двух переполненных воздухом автомобильных шин. Какой-нибудь художник мог бы создать на основе этого рекламный плакат для Мишлена, Данлопа или другого фабриканта.

Толпа была почти безмолвной, все ждали, не проявляя признаков нетерпения. Объяснялось ли подобное скопление пассажиров тем, что многие из них, как и я, приехали на вокзал задолго до назначенного часа, или же все поезда в тот день по странному совпадению подавали со значительным опозданием?.. Так или иначе группы людей, на которых я обратила внимание по прибытии, все еще оставались на своих местах, хранили молчание и, очевидно, не собирались никуда двигаться даже тогда, когда носильщики наконец забрали мои вещи, чтобы перенести их на перрон к уходящему поезду.

Разместившись в купе, я тотчас же раздала грузчикам через вагонную дверь всю остававшуюся у меня мелочь. Было бесполезно брать с собой польские деньги. Вечером того же дня мы должны были оказаться в России, а за еду в дороге можно рассчитываться заранее приобретенными талонами.

Носильщики сдержанно выразили удовлетворение моей щедростью. Мне и самой было довольно приятно видеть, с какой радостью эти люди начинали свой трудовой день. Увы! Удовольствие оказалось скоротечным. Вскоре появился переводчик, обслуживавший наш поезд и давший мне кое-какие полезные советы; затем он исчез, вероятно отправившись куда-то по служебным делам, и я о нем забыла. Между тем этот человек стоял на перроне и вопросительно смотрел на нас. Приподнятое настроение тут же улетучилось, и пришлось объяснять бедняге, что отблагодарить мне его нечем. Ни угрызения совести, ни сложившаяся ситуация не смогли заставить меня расстаться с банкнотой в пять фунтов стерлингов — самые мелкие деньги, какие у меня были. Средства не позволяли мне сделать столь широкий жест.

Поезд лениво тронулся. Определенно, эти международные «скорые» и «супер-экспрессы» двигались с черепашьей скоростью. Я уезжала из Варшавы, оставляя позади несколько человек, радовавшихся своему заработку, и одного неудачника, которому не повезло. Так уж устроен мир.

Впрочем, поглощенная другими мыслями, я не слишком долго размышляла над этим в общем-то мелким происшествием. Через несколько часов нам предстояло пересечь границу России — страны, путешествовать по которой в те дни было настоящим приключением. Признаться, раньше (не так давно, как кажется из-за перенасыщенности этого времени драматическими событиями) я неизменно отказывалась от поездки в доступную тогда Россию, хотя страстно желала побывать в Сибири. Отвращение к царскому правительству было столь велико, что утаить это чувство в себе, не кричать о нем на каждом перекрестке московских улиц, у каждой двери петербургских дворцов казалось невозможным. В тот период в Сибири, в застенках крепостей, а порой и на виселице, небольшая часть русской интеллигенции искупала свою вину, заключающуюся в сострадании к бедствующему нищему народу и желании облегчить его участь.

Приблизительно в то же время в Брюсселе была выставлена картина под названием, если мне не изменяет память, «Воплощенная мечта». Художник изобразил молодых людей, сидящих вокруг стола. Белокурые, со светлыми глазами, пылающими экстатическим огнем, они молча застыли с сигаретами, догорающими в пальцах. Все персонажи были погружены в созерцание прекрасного, не оставлявшего сердца зрителей равнодушными видения — призрачного силуэта женщины с факелом в руках, парящей у них над головами.

Я не очень хорошо разбираюсь в живописи и не могу оценить качество этого полотна, но оно произвело на меня сильное впечатление и оставило глубокий след в моей душе. Я не вспоминала о нем долгие годы, но внезапно картина всплыла из какого-то потаенного уголка моей памяти, и я увидела ее очертания на стене вагона, в котором мы ехали в Россию.

Это оживило в моей памяти реальные события, свидетелем которых я была в двадцатилетием возрасте: вечера, на которых молодые, образованные, изысканные нигилисты, принадлежавшие к привилегированным слоям общества, мечтали, охваченные тайной жаждой справедливости, что им доведется увидеть эпоху, когда исчезнут все государства. Эта молодежь была совсем не похожа на обычных людей. Казалось, они явились на землю с другой планеты…

Что же с ними стало?.. Вероятно, некоторые избрали жертвенный путь, но я не испытывала к ним жалости. Они умерли молодыми, и их вера осталась незыблемой, им можно было только позавидовать. А другие?.. Возможно, горестные уроки, преподносимые судьбой на протяжении долгих лет, заставили их разочароваться в человеческом роде. Несмотря ни на что, и этих людей следовало считать счастливчиками. Воспоминания о благородной молодости, лишенной низменных желаний, скрашивали печальную пору их унылой старости. Они могли гордиться тем, что не растратили своей юношеской энергии в угоду суетному ничтожному миру, и радоваться своей принадлежности к узкому кругу избранных, некогда ощутивших на своем челе сокровенное дуновение Святого Духа.

Стал ли СССР той страной, о которой они мечтали? Я в этом сомневаюсь. Безусловно, они стремились слишком высоко! Стада овец, шествующие с опущенными долу глазами, не способны увидеть звездное небо. Бог весть, действительно ли человек способен обрести свободу и жить, не подчиняясь приказам, ни перед кем не преклоняя колен?..

Революция, уничтожившая царскую империю, произошла, когда я путешествовала по Центральной Азии. В тот период я жила в отдаленной местности или в буддийских монастырях, куда не доходило никаких известий об этом. Тот, кто считает, что отдельные события могут привлечь внимание всего человечества, заблуждается. Сколь бы мощными ни были отзвуки русской революции или мировой войны, миллионы людей продолжали жить, не подозревая о случившемся, либо узнавали об этом с запозданием в несколько лет. Я оказалась в числе ничего не знающих о событиях в России, и первые долетевшие до меня сообщения смахивали на неясные, порой даже совершенно фантастические слухи.

Как-то раз я получила странное известие из Монголии. Говорили, что где-то на севере объявился некий военачальник, который не был ни азиатом, ни русским, ни иностранцем (Тибетцы и монголы, по крайней мере, представители южных племен, обитающих возле китайской границы, проводят четкую грань между «иностранцами» из стран Западной Европы и русскими, которые, на их взгляд, не отличаются коренным образом от народностей, обитающих в Азии).

Его местонахождение не уточнялось, но утверждалось, что этот человек направляется со своими войсками в Ганьсу{12}.

Надежда на пришествие Мессии глубоко укоренилась в душах монголов и тибетцев: и те, и другие полагают, что их чаяниям суждено осуществиться в обозримом будущем.

Монголы свято чтут память Чингисхана, поклоняясь ему и ожидая его возвращения. Что касается тибетцев, то они верят в очередное воплощение Гесэра Лингского{13}, героя местного эпоса, безупречного народного заступника, который должен построить новый общественный порядок на основе справедливости.

Может быть, под видом безвестного военачальника вернулся один из этих почитаемых героев или же его появление свидетельствовало о появлении нового неведомого врага? Меня настойчиво просили поделиться своим мнением по этому поводу.

Я была категорична: речь не шла ни о Чингисхане, ни о Гесэре, воскресших, дабы принять участие в наших мирских делах; но высказано это было тактично, как принято на Востоке, где то и дело приходится сталкиваться с чудесами.

Прошло некоторое время, и расплывчатые слухи оформились и приняли больший размах. Новоявленного вождя изображали грозным исполином, перед которым все живое трепетало. Его солдаты якобы были великанами, способными переходить вброд самые глубокие реки, воды которых едва доходили им до колена. Их нельзя было убить, от них отскакивали пули, и они обходились без сна и еды. Нам рассказывали обычную сказку.

Позже, сравнивая даты, я пришла к выводу, что эти небылицы могли относиться к барону фон Унгерну{14}, прибалтийскому немцу, сражавшемуся в Сибири с большевиками, и, по словам монголов, чинившему там страшные зверства. Он был схвачен красными и расстрелян.

Примерно в 1920 году отряды белогвардейцев, разбитые красными, захватили китайский Туркестан, затем север провинции Ганьсу и заставили местные власти им подчиниться. Сильно напуганные неожиданным вторжением нескольких сотен воинов внушительного вида, а также опасаясь беспорядков, китайские чиновники выбрали в качестве временного жилья для этого полчища подземные храмы Дуньхуана{15}, что оказалось крайне неудачной идеей.

Храмы Дуньхуана, подобно храмам Ваньфусы{16} и другим местным достопримечательностям, являются важными архитектурными памятниками древних царств, некогда процветавших в этой ныне обескровленной стране, и украшающие их фрески представляют значительную художественную ценность. Солдаты-варвары, которых неосмотрительно допустили к этим сокровищам, принялись разрушать их ради бессмысленной забавы.

Я посетила Дуньхуан вскоре после их ухода и увидела еще свежие следы нанесенного ущерба.

Можно было бы в какой-то мере понять алчность, заставившую этих варваров соскоблить со стен нимбы святых и позолоченные украшения, которыми художники щедро одарили прекрасных принцесс. Куска хлеба и миски риса достаточно, чтобы обеспечить бедняка пропитанием на день или два. Очевидно, именно о хлебе насущном думали солдаты, временно находившиеся на иждивении у китайцев, но озабоченные собственным будущим, когда собирали по крупицам золотую пыль. Но чем можно объяснить дыры, проделанные без всякой надобности в величественных фигурах, застывших в торжественных позах (в отверстия на месте их голов просовывали печные трубы), увечья, нанесенные статуэткам духов и фей, украшающим древние алтари, надписи, нацарапанные углем поверх изображений паломников, приносящих дары, а также нелепые жесты, уродовавшие милых дам и стройных богинь (их превращали в негритянок или пририсовывали им усики сухой головней)?

Размещенная в храмах банда варваров состояла из генерала, офицеров и солдат. Разумеется, генерал и офицеры, позволившие своим подчиненным творить эти бесчинства, не превосходили их по уровню интеллекта. У России не было причин сожалеть об уходе и тех, и других. Она ничего от этого не потеряла.

Во время странствий по пустыне Гоби мне доводилось видеть других русских эмигрантов. Мы встречали на дорогах маленькие группки этих беглецов, кто-то ехал в повозках, другие — верхом или на верблюдах, а многие шли пешком. У некоторых были средства к существованию, другие добивались в городах, через которые они проходили, помощи китайских чиновников, а также просили подаяние у миссионеров и иностранцев. Я раздала немного денег и продуктов некоторым из этих попрошаек, так как считаю недопустимым отказывать в еде голодающим, если у тебя вдоволь еды, но они отнюдь не внушали мне симпатии. Их поведение и речи также не вызывали к ним сочувствия со стороны китайцев. Обитатели здешних отдаленных мест встречали, да и то редко, лишь состоятельных иностранцев, путешествующих с комфортом, в сопровождении слуг, поэтому с трудом понимали, что за люди перед ними.

Таким образом, я начала осознавать, что в России, видимо, произошли важные перемены: революция или переворот. Впрочем, точных сведений по этому вопросу у меня не было. Оставалось гадать, окончательно ли Россия сбросила с себя оковы.

Вскоре я в очередной раз предприняла путешествие в Лхасу, которое мне до тех пор не удавалось довести до конца. Начав его от монгольской границы, я снова прошла через весь Китай с севера на юг, через провинции Сычуань и Юньнань, откуда попала в Тибет, преодолев перевал Докар (высотой 5412 метров) горного массива Ха Карпо. После четырехмесячного пешего перехода с котомкой за спиной я добралась до Лхасы и оставалась там некоторое время. Затем я побывала в исторической области Ярлунг, в Гималаях и Индии, где жила подолгу в различные периоды своей жизни. С тех пор прошло много лет. В местах, где тогда проходили мои странствования, никому не было дела до России. Лишь после возвращения во Францию в 1926 году до меня стали доходить разрозненные и довольно бессвязные сообщения о русской революции. Но она произошла уже давно, ситуация там неоднократно менялась под влиянием различных политических и общественных движений, и мне по-прежнему не удавалось составить четкое представление о режиме, сменившем самодержавие. Впрочем, то же самое касалось большинства людей.

Однако, поскольку мои убеждения несколько отличаются от взглядов тех, кто легко мирится с недостаточно точной информированностью, или тех, кого ввели в заблуждение неверными сообщениями, я желала воочию убедиться, в том, что представляет собой жизнь в освобожденной России.

Конечно, мне хотелось увидеть и узнать все лично, но я уже невольно чувствовала симпатию к СССР. Тем не менее я не питала на счет этой страны непомерных иллюзий и не рассчитывала встретить здесь одних лишь праведников и мудрецов, руководствующихся совершенными законами. Я была готова столкнуться со множеством недостатков и даже удостовериться, как часто в Советском Союзе отступают от идеала предвестников революции. Я полагала, что если инертные народные массы начинают двигаться в направлении истинной цели, то одного этого достаточно, чтобы у меня возникло желание к ним присоединиться.

Дальнейшее представляется мне одной из тех ничтожных, забавных и вместе с тем жалких комедий, что то и дело разыгрываются на подмостках нашего абсурдного мира. Участниками этого спектакля, марионетками, которых какой-то язвительный бес, потешаясь, дергал за ниточки, были несколько советских чиновников и ваша покорная, преисполненная воодушевления слуга.

Мои первые шаги оказались удачными. После возвращения во Францию обо мне заговорили. Я была первой белой женщиной, попавшей в Лхасу. В XVIII веке несколько иностранцев, в основном миссионеры-католики, добрались до столицы Тибета и даже жили там, но после известного путешествия преподобных отцов Юка и Габе{17} в 1846 году всех исследователей, направлявшихся в Лхасу во главе экспедиций, останавливали местные жители и заставляли их повернуть обратно, прежде чем они успевали достичь своей цели (Среди них были Бонвало с принцем Генрихом Орлеанским, Дютрейль де Рейнс с Гренаром, Штайн и позже Рерих, Соренсен и др).

Мои первые попытки также потерпели крах, однако я не отчаялась: благодаря своему характеру я никогда не смиряюсь с поражениями. Чтобы взять реванш, я использовала другой способ, непохожий на те, к которым прибегали мои незадачливые предшественники. В то время как эти люди, привыкшие к удобствам, ехали впереди большого каравана, я смешалась с толпой нищих паломников, множество которых бродит по дорогам Тибета. С одной лишь котомкой за спиной, где лежали съестные припасы, которые я пополняла за счет подаяний, с одним-единственным спутником — приемным сыном ламой Ионгденом, я провала через дикие, неисследованные края, совершив удивительнейшее путешествие, о котором можно только мечтать, и не просто попала в Лхасу, но и прожила там некоторое время. Это был почти подвиг.

Репортеры спешили взять у меня интервью, крупный издатель из Нью-Йорка прислал телеграмму, чтобы обеспечить себе первоочередное право на книгу о моем путешествии, одно американское агентство заказало мне серию статей, появившихся затем в более чем двухстах газетах. Во Франции в двадцати очерках, опубликованных в «Матен», я вкратце рассказала о своем долгом странствии по Тибету, а затем в издательстве «Плон» вышла моя книга «Путешествие парижанки в Лхасу».

Казалось, что на фоне этих первых успехов желание отправиться в Россию, чтобы вдохнуть там свежий воздух свободы, легко осуществимо.

Одна моя приятельница, жена сенатора, на каком-то банкете познакомилась с тогдашним советским послом Красиным{18}.

Этот дипломат прочел в прессе несколько моих очерков или посвященных мне статей и захотел со мной познакомиться. Услышав это, подруга вызвалась устроить нашу встречу. Таким образом я соприкоснулась с официальными советскими кругами и попала в посольство на улице Гренель.

В ту пору, перегруженная делами, я не могла немедленно тронуться в путь, но уже начала вынашивать замыслы будущих странствий. Я не сомневалась, что вожди России, наконец покончившей с царским мракобесием, должны существенно облегчить мою задачу.

Я намеревалась отправиться в Сибирь для изучения на примере разных народностей последствий воздействия современной привносимой культуры на старинные обычаи и верования аборигенов. В первую очередь меня интересовало, как плоды просвещения отразились на местных женщинах, каким образом новый порядок изменил их психологию, образ жизни и общественное положение.

Мне, востоковеду, также очень хотелось узнать, как восприняли это образованные буряты-буддисты, населяющие окрестности Байкала. В теориях, которые были призваны проповедовать им посланцы Советов, не было ничего, что могло бы их удивить или обрадовать. Буддистские мистики и ученые испокон веков учили, что жизнь во Вселенной возникла в результате первоначального толчка и что тела, которые кажутся нам прочными и неподвижными, в сущности являются скоплениями атомов, движущихся в головокружительном темпе. В библиотеках крупных ламаистских монастырей можно найти научные труды о монистических и плюралистических учениях, книги по идеалистической и материалистической философии, а также всевозможные трактаты плодовитых индийских мыслителей в исключительно точных переводах, соседствующие с произведениями представителей желтой расы: китайцев, тибетцев и монголов.

Как могли относиться эти люди, искушенные в столь сложных предметах, к простодушным «безбожникам», приученным высмеивать наивные библейские предания — о создании Евы из ребра Адама или путешествии Ионы в Ниневию в чреве кита?! Было бы любопытно послушать рассказы об этом.

Другие, более серьезные причины побуждали меня отправиться в Сибирь и Монголию. В Азии существует сложная система теоретических и практических знаний своеобразного характера, происхождение которой до сих пор остается для нас загадкой. Мы видим, что эти знания фигурируют в более или менее скрытой, замаскированной форме в большинстве восточных религиозных и философских учений. Среди основных известных нам доктрин — теория о вечной, якобы возникающей без видимых причин энергии. Эта никогда не затухающая энергия является всем. Люди, вещи и явления любого порядка, всевозможные миры, какие только можно вообразить, и материальные формы — все это ее различные проявления. Этика не играет здесь никакой роли. Добро и Зло считаются в этой системе понятиями, лишенными всякого смысла. Так, буря ни моральна, ни аморальна: она поднимается, проносится над горами и долинами, а затем утихает. То же самое относится к идеям, внезапно возникающим в уме: они вспыхивают, приводят к тем или иным действиям и исчезают. Все это лишь нескончаемая игра Энергии.

Я дала некоторые разъяснения по этому вопросу в книге «Ламаистские посвящения», переизданной парижским издательством «Адъяр». В эту систему, трактуемую как эзотерическое учение, входят также теории, рассматривающие природу бессмертия, способы его достижения или, по крайней мере, продления жизни на очень длительный срок, и другие важные проблемы. (См.: David-Neel A. Initiations Lamaiques. P.: Adyar, 1930.)

Тибетские учители, проповедующие подобные учения, обычно считают их колыбелью Шамбалу — легендарную северную страну, расположенную то ли в Сибири, то ли на каком-то острове в Ледовитом океане.

И все же, хотя Шамбала, ставшая темой бесчисленных преданий, подобно Туле древних географов{19}, отчасти является порождением фантазии, не исключено, что это название относится к реально существовавшему городу — столице Бактрии, находившейся, вероятно, там же, где в наши дни расположен город Балх в Афганистане. Тибетские авторы часто называют Шамбалу колыбелью философских буддистских школ махаянистского толка, в том числе знаменитой школы, именуемой кала-чакрой («колесо времени», по-тибетски Дюкъи кхорло), возникшей в XI веке. Отличительной чертой этого учения является своеобразный пантеизм, и Ади-Будда («изначальный» Будда; по-тибетски: Тхогме май Сангье) занимает в нем практически то же место, что и безличный Брахман в философии адвайты-веданты{20}.

Недавно один тибетский эрудит, не знакомый с мнением востоковедов по этому вопросу, объявил в моем присутствии, что в результате проведенных им исследований пришел к выводу, будто название Чанг Шамбала{21} (Северная Шамбала) относилось к древнему городу или области, расположенной на северо-востоке Тибета — направлении, совпадающем с местонахождением города Бактры, столицы Бактрии.

Можно ли отыскать в Сибири или в Монголии конкретные подтверждения теорий, касающихся энергии, установить их взаимосвязь, а также выяснить, каким образом они распространились в Азии? Существует ли там и в настоящее время аналогичное учение, можно ли обнаружить его следы в религиозных обрядах или ритуалах шаманистов, восходящих к магии и колдовству? Сохранились ли у сибирских и монгольских шаманистов предания, поверья и обычаи, подобные либо родственные тем, что еще бытуют у последователей индуистского тантризма, тибетской религии бон или у некоторых племен, обитающих в Китае, на востоке провинции Сычуань и на севере провинции Юньнань? Я горела желанием прояснить эти вопросы, прежде чем модернизация северной Азии Советами разрушит народные верования и они утратят свое символическое значение.

Итак, через два года после моего возвращения во Францию я решила отправиться в район Байкала, пожить среди бурятов, а затем перебраться оттуда в Монголию.

К несчастью, мое желание столкнулось с одним препятствием. Я узнала, что свободный доступ в Россию уже закрыт. Ни на одном вокзале не продавали железнодорожных билетов в СССР. Их можно было достать лишь через советское государственное агентство под названием «Интурист».

Каждый турист, собирающийся в поездку, должен был прежде всего заполнить анкету с вопросником о его личных данных, цели и сроке пребывания на русской территории. Ему следовало заявить о своем вероисповедании и политической партии, к которой он принадлежит. В том случае, если убеждения человека с течением времени изменились, его просили указать это и назвать партию, членом которой он раньше был, а также изложить причины, по которым он из нее вышел. Перечень вопросов касался и других тем. Эти сведения отправлялись в Москву, и через определенный срок проситель получал извещение о принятом относительно него решении — разрешении либо запрете на въезд в Россию.

Вместе с железнодорожными билетами в «Интуристе» выдавали гостиничные купоны разных категорий. Лишь первая категория обеспечивала туристу проживание в отдельном номере. Человек не мог выбрать гостиницу, где он хотел бы остановиться, по своему усмотрению, и все прочие дела, связанные с поездкой, также улаживались агентством, так что у иностранца не было никакой возможности что-либо изменить или добиться для себя более комфортных и выгодных условий.

Кроме того, срок его пребывания был строго ограничен[3] и определялся в момент покупки билетов, обязательно включавших маршрут, подтверждавший, что он покинет территорию СССР через один из трех-четырех действующих пограничных пунктов.

В силу странного парадокса в советском консульстве[4] продавали тогда путеводители, перепечатанные с прославленных путеводителей Бедекера. В них содержались традиционные сведения об исторических памятниках, живописных местах европейской части России и Сибири, а также информация о ценах в гостиницах, стоимости билетов в поездах, на судах и т. д. Эти книги были опубликованы на трех языках: французском, английском и немецком. Кому они были предназначены? Не иначе как туристам, не ограниченным в своих передвижениях. Однако иностранцам запрещалось свободно перемещаться по России, и в особенности по Сибири, исключенной из числа доступных им мест, хотя они могли ездить туда при всех царях, у которых, надо полагать, было больше оснований, чем у советских властей, скрывать то, что там творилось. Между тем Монголия{22}, открытая для всех в тот период, когда я жила в Ганьсу, в свою очередь, стала большей частью запретной территорией, с тех пор как вошла в состав советских республик[5]. Как видно, свобода приобрела неожиданную форму на этой «освобожденной» земле.

И все же, поскольку я направлялась в СССР не с туристической, а с исследовательской целью, я вообразила, что мне охотно предоставят особые льготы, и решила предпринять некоторые шаги, дабы заявить о своих desiderata[6] людям, призванным, как я полагала, воплотить их в жизнь.

Я встречалась в Париже с несколькими представителями советского правительства. Большинство из них были любезными и приветливыми, но в их радушии неизменно сквозила странная сдержанность, казалось, проистекавшая не от их личных чувств, а от «чего-то», что, как они знали, наблюдает за ними. В посольстве царила необычная атмосфера, в высшей степени пронизанная незримыми, скрытыми флюидами. Я полагаю, что для ученых-психологов оно могло бы стать столь же идеальной лабораторией, как и некоторые старинные аббатства, где меж древних камней таится беспорядочное скопление мыслей многих поколений фанатичных монахов-мистиков или хитроумных политиков. Высвобожденные из своего укрытия, эти идеи окружают посетителя, подобно стае внезапно выведенных из оцепенения летучих мышей. Однако мысли, обитавшие на улице Гренель, были совершенно новыми. В остальном посольство ничем не отличалось от других официальных помещений: пыльные комнаты ожидания, мрачные офисы и строгий, роскошно обставленный кабинет главного начальника.

Посол, ныне покойный г-н Довгалевский{23}, казалось, заинтересовался моими проектами, по крайней мере, просветительскими программами для сибирских аборигенов, с которыми я желала встретиться. Мой давний друг Сильвен Леви{24}, выдающийся преподаватель санскрита из Коллеж де Франс, рекомендовал меня одному грузину, сотруднику посольства, занимавшемуся подготовкой его короткой поездки в Россию на съезд востоковедов. Он также рекомендовал меня своему коллеге профессору Ольденбургу{25}, ученому-востоковеду, который был тогда генеральным секретарем или президентом ленинградского отделения Академии наук, и я рассказала этому человеку о своих путевых планах, когда он был в Париже. Я намеревалась прибегнуть к помощи какого-нибудь русского студента, мужчины или женщины, знакомых с местными сибирскими диалектами, а также интересующихся темами моих исследований. По словам ученого, нашлось бы немало молодых людей, которые были бы рады меня сопровождать.

В то время как события, казалось, развивались в соответствии с моими желаниями, профессор Ольденбург, якобы допустивший какую-то оплошность в классификации архивных материалов, впал в немилость. Вышеупомянутого грузина, который, как говорили, был близким другом Сталина, направили послом в Прагу, если я не ошибаюсь, и наше короткое знакомство на этом закончилось. Как я прочитала в одной газете в Ханькоу (Китай) в октябре 1937 года, этого человека, очевидно, расстреляли. Другого чиновника, с которым я общалась в посольстве в ходе предпринятых мной шагов, видимо, тоже казнили. Я не ручаюсь за точность этих сведений; в написании иностранных собственных имен, фигурирующих в сводках прессы, часто встречаются ошибки, вводящие людей в заблуждение.

Минуло около года, а беседы в посольстве так и не увенчались успехом. В конце концов, меня официально известили о том, что мне запрещено останавливаться в Сибири на пути в Монголию и Китай. Таким образом, моя мечта о дружеском сотрудничестве с советской интеллигенцией не осуществилась.

В царское время русская бюрократия пользовалась исключительно дурной славой из-за своей медлительности и беспорядка, но революции вряд ли удалось изменить привычки чиновников. Наверное, какой-нибудь безвестный писарь, сидящий в глухом уголке своей конторы, в силу непонимания, недоразумения или просто вообразив что-нибудь несусветное своим недалеким умом, изложил нелестное мнение обо мне в служебной записке, и меня на веки вечные, до конца советской эпохи, занесли в черные списки. В каком же свете я представала в этой бумаге? Как гнусная капиталистка? Увы! Трижды увы! Данный эпитет отнюдь ко мне не подходит! Или же меня сочли слишком отъявленной индивидуалисткой, для того, чтобы оценить все прелести принудительного коллективизма? Неизвестно, и, будучи любознательной по природе, я тем не менее без особого огорчения смирилась с тем, что мне никогда не удастся это узнать.

Прошло семь лет после моей неудачной попытки духовного освоения Сибири, и вот наконец мне предстояло увидеть Байкал, о котором я столько мечтала, но мне не суждено было задержаться на его берегах.

В течение всего дня, в то время как за окном тянулись скучные, невыразительные картины, мой ум, поглощенный давними и свежими воспоминаниями, пытался постичь суть истинного современного положения в России через двадцать лет после великого потрясения, повлекшего за собой образование СССР, а также терялся в догадках относительно будущего. Уже стемнело, но я не обращала на это внимания и очнулась от забытья, лишь когда поезд сделал остановку у польской границы. Последовали те же формальности: предъявление паспорта и таможенной декларации. Служащие, производившие проверку, смотрели со странным видом, отчасти с жалостью, на пассажиров, собиравшихся ехать дальше, как на безумцев, направлявшихся к реке Ахерон{26}, где их ждала печальная участь. Впрочем, вполне возможно, необычное выражение на их лицах свидетельствовало лишь об усталости и борьбе со сном в сей поздний час.

Когда мы отправились дальше, в вагонах оставалось совсем мало пассажиров, и все полицейские, сопровождавшие поезд, очевидно, сошли на приграничной станции. Почти пустой поезд, двигавшийся в полной темноте среди заснеженных равнин, обрел свой первоначальный призрачный облик: над моей поездкой снова сгущались грозовые тучи.

Мы подъехали к советской границе. Я слышала, что это место можно узнать по транспаранту с отныне традиционной фразой: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — и снова задумалась.

Поезд замедлял ход. Испытывая волнение, я прильнула лбом к стеклу, чтобы в первый раз взглянуть на Страну Советов. Освещенные вагоны бросали вокруг тусклые блики. Я увидела солдата в длинной шинели, с винтовкой с примкнутым штыком в руке, неподвижно застывшего на снегу.

Глава II

Из Москвы в Пекин через зимнюю Сибирь. — Наблюдения и впечатления

Кому была адресована немая угроза этого часового, стоявшего в одиночестве на своем посту в темноте, среди сугробов, на пороге Страны Советов? Непрошеным гостям, которые попытались бы сюда проникнуть, или же тем, кто захотел бы отсюда сбежать? Наверное, и тем и другим.

Я не успела углубиться в раздумья, на которые навело меня это мимолетное видение. Поезд остановился, носильщики хватали вещи и шагали вслед за пассажирами по открытой платформе, в конце которой на фоне темноты вырисовывались высокие силуэты неподвижных солдат в длинных шинелях, с винтовками наперевес, преграждавших людям путь.

Было десять часов вечера, и на улице стоял сильный мороз. Группа прибывших людей устремилась в зал, где таможенники приступили к традиционному досмотру. Этот очень красивый и просторный зал, был залит светом электрических ламп, озарявших висевшие на стенах плакаты с боевым советским лозунгом, написанным золочеными буквами и переведенным на разные языки: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Приезжающие обязаны указать в декларации не только сумму наличных денег, но и свои украшения, фотоаппараты, музыкальные инструменты и т. д. Каждый из них должен заполнить выдаваемый для этого бланк. В случае отсутствия такого документа с соответствующей печатью люди были бы не в силах доказать, что ввезли в Россию ценности, и, стало быть, не смогли бы вывезти их за границу на другом конце советской территории.

Меня предупредили, что книги и рукописи скорее всего дадут повод к длительной проверке, и я не стала брать их с собой. Тяжелые вещи я отправила морем. Полагаю, что другие туристы поступили таким же образом, так как на скамейках виднелись лишь чемоданы и небольшие тюки, ожидавшие таможенного контроля.

Таможенники оказались снисходительными и немедленно оповестили нас о том, что можно избежать досмотра тех вещей, которые не предполагается открывать во время пути. Для этого достаточно запечатать их и предъявить нетронутые пломбы при выезде, на пограничном пункте в Маньчжурии. Это было очень выгодное предложение, и я поспешила запечатать самые громоздкие из чемоданов.

Затем я показала свои украшения даме, которая должна была проверить то, что записано в моей декларации. Я могла бы избежать этой процедуры, убрав драгоценности в запечатанные чемоданы, но, когда я заполняла бланк, мне еще было неизвестно, что это позволено.

И вот, к моему удивлению, чиновница сосредоточивает внимание на тибетском перстне, усыпанном небольшими рубинами. Она, недолго думая, хватает меня за палец, чтобы поближе рассмотреть кольцо.

— Это бриллианты? — спрашивает женщина.

Раз она так обозналась, значит, она никогда не видела бриллиантов?

— Это рубины, — отвечаю я.

Таможенница молчит.

Вскоре ее ждет еще один сюрприз. Я везу с собой ожерелье наподобие тех, что носят непальские женщины. Оно состоит из множества старинных золотых монет, нанизанных на цепочку. Разумеется, это варварское украшение хранится в числе других диковинок среди моих вещей, и я не собираюсь его носить. Тем не менее, будучи не в силах предугадать, что может вообразить в наше безумное время какой-нибудь ненормальный таможенник, если он обнаружит это «сокровище» в одной из моих сумок, я перед отъездом надела тяжелое ожерелье на шею и, чтобы оно крепко держалось, предусмотрительно прикрепила его к одежде несколькими толстыми булавками. Итак, я расстегиваю пальто с воротником и показываю колье чиновнице — изящной женщине лет тридцати с приятными манерами. От потрясения она лишается дара речи и молча смотрит на украшение.

— Снимите его, — требует она, придя в себя через несколько мгновений.

— Я не могу, оно крепко приколото.

Дабы подтвердить искренность своих слов, я дергаю за цепочку, к которой подвешены монеты.

Чиновница не настаивает.

— Это золото? — осведомляется она, и в ее голосе слышатся нотки восхищения.

— Да.

Я застегиваю пальто. Процедура окончена, таможенница и ее сослуживец, державшийся в стороне в течение всего досмотра, удаляются.

Какие безумные фантазии возникли у этой скромной служащей при виде драгоценного металла, слишком явно выставленного напоказ? Что она обо мне вообразила? Возможно, приняла меня за очень богатую женщину. Как жестоко она заблуждается! Но, какое бы представление ни сложилось обо мне у чиновницы, очевидно, это не вызвало у нее неприязни. Я прочла в ее взгляде лишь изумление, восторг и, быть может, чуточку зависти.

В нескольких шагах от нас один служащий занимается странным делом. Перед ним стоит небольшая корзина, и он с брезгливым и в то же время насмешливым видом взирает на какого-то человека, вероятно, ее владельца. Советский гражданин методично извлекает из корзины предметы и, подержав их в руках, кладет на скамью. Он сосредоточен и молчалив; что же еще ему остается? Я подхожу ближе. Мужчина достает из корзины лимоны, красивые большие лимоны золотистого цвета, очевидно, зрелые и сочные плоды; из них получатся превосходные прохладительные напитки, и купивший их пассажир поступил разумно. Что же делают с этими лимонами? Если бы их просто считали, все шло бы быстрее.

О! Каково же мое изумление! Что с ними делают? Чиновник, который вертит фрукты в руках, делает им прививку… Он держит небольшой инструмент, который я с трудом могу разглядеть, и соскабливает верхний слой кожуры, а затем вонзает в плод нечто, напоминающее иглу. Сомнений быть не может, бедные лимоны подверглись вакцинации.

От какой же болезни их оберегают или какие болезнетворные микробы хотят в них убить? Эти плоды предназначены для еды, а не для посадки; какую опасность они могут представлять для сибирской флоры? Это не укладывается в моей голове, но, вероятно, в лимонах таится какая-то угроза, неведомая немцам и полякам, ибо таможенники обеих стран пропускали их через свою территорию, не обращая на них никакого внимания.

Внезапно кто-то трогает меня за плечо; я оборачиваюсь. Позади стоит дама, с которой мы перекинулись в поезде несколькими словами.

— Вы смотрите, как обрабатывают лимоны, — говорит она. — Апельсины, которые я везу с собой, подверглись той же процедуре. Лишь бы в них не внесли какую-нибудь пакость, вредную для здоровья… Не знаю, решусь ли я теперь их есть.

— Они ничего туда не вносят, — замечает Ионгден, как и я, наблюдавший за этой сценой издали. — Просто они хотят убедиться, что это не маленькие бомбы, замаскированные под лимоны и апельсины.

— Ты фантазер! — восклицаю я со смехом.

— Эх, мадам, — возражает пассажирка с серьезным видом, — возможно, месье и прав. Я русская по происхождению и, выйдя замуж, получила французское гражданство, позволяющее мне, как и вам, быть здесь свободной. Я знаю, какие странные подозрения могут возникать в головах моих бывших соотечественников.

Женщина пошла прочь, качая головой.

Позже я поменяла банкноты в кассе. Черт побери! Рубли здесь котировались высоко. Кроме того, я заранее оплатила стоимость автомобильной прогулки по Москве. Она должна была продолжаться четыре-пять часов, во время стоянки поезда в российской столице. После обмена денег я убедилась, что фунты стерлингов тают в СССР невероятно быстро. Что тут говорить о франках! Определенно, это была не та страна, где столь небогатая «капиталистка», как я, могла бы позволить себе задержаться.

Труд вокзальных носильщиков оплачивался по твердому тарифу: столько-то за каждое место, независимо от его веса. Пассажиры платили причитающуюся сумму смотрителю, а он вручал им квитанции, которые они отдавали грузчикам по окончании работы.

Немногие из моих попутчиков владели русским языком. Возможно, из-за этого их отношения с обслуживающим персоналом железной дороги были чисто формальными. В любом другом месте люди, переносившие мои вещи, так или иначе проявляли свои индивидуальные качества. Одни были улыбчивыми и любезными, другие — хмурыми и недовольными, но каждый из них был личностью. Между ними и мной устанавливались контакты. Мы перебрасывались парой слов: изъявлениями благодарности, пожеланиями счастливого пути или претензиями по поводу якобы слишком незначительного вознаграждения, замечаниями о погоде, количестве пассажиров в поезде и т. п. Даже в странах, где говорили на неизвестном мне языке, в процессе оказываемых услуг и последующей оплаты возникало определенное общение с помощью жестов или мимики. В Негорелом же работали молчаливые люди-автоматы: точные движения, отрешенные лица, полнейшее равнодушие к выполняемой работе. Здешние грузчики напоминали деревянных роботов, приводимых в движение машиной.

Неужели подобное поведение вменялось им в обязанность? Вполне возможно. Более чем вероятно, что после отправления поезда, увозящего нежеланных, нуждающихся в перевоспитании иностранцев, все эти марионетки — таможенные чиновники, писари, рабочие — преображаются и становятся просто людьми. Я нисколько в этом не сомневаюсь. До чего же унылой и неприветливой оказалась прихожая страны, которая двадцатью годами раньше, в течение нескольких дней или недель, лелеяла несбыточную мечту построить у себя коммунизм!

Стоявший на перроне у поезда служащий просил пассажиров предъявить паспорта и не только проверял документы, но и забирал их.

Разумеется, ни я, ни мои попутчики не вынашивали планов побега из тюрьмы на колесах, в которой мы собирались проехать через весь континент. Все мы заплатили за свои билеты — одни до Китая, другие до Кореи или Японии — и рассчитывали добраться до места назначения, но принятые меры предосторожности, лишавшие нас паспортов и права на перемещение, были направлены против потенциальных беглецов.

Подобные маленькие хитрости, к которым прибегает сегодня большинство государств, чрезвычайно наивны. Профессиональный разведчик или дилетант, стремящийся увидеть то, что пытаются от него скрыть, без труда обойдет все препятствия, доставляющие неприятности только туристам, следующим своей дорогой, людям, чуждым политических интриг и поглощенным исключительно собственными делами.

Вагон, в котором мне предстояло продолжать свой путь, был, как мне сказали, старой железнодорожной рухлядью, сохранившейся с дореволюционных времен. Вероятно, когда-то он был очень удобным, но с тех пор утекло много воды и сказались последствия недостаточного ухода.

Расползающиеся ковры, сцепления между вагонами, вздыбленные на манер движущихся гор, так что человек, направляющийся в ресторан, всякий раз рискует сломать себе ногу, — мне еще доведется столкнуться с этими и другими досадными мелочами. Пока же я убеждаюсь, что проводник принес грязные покрывала. Он собирается разложить их на моей полке, но я останавливаю его, показывая жестами, что сама заправлю постель и воспользуюсь своими дорожными пледами. Человек уходит. У него также отрешенное лицо. Абсолютно безразличный вид. Свидетельствует ли это о тугодумии проводника, или ему внушили презрение к иностранцам, проезжающим через его страну в спальных вагонах первого класса? По-видимому, он понимает только русский язык, в отличие от своих собратьев из международных поездов, как правило, изъясняющихся на нескольких языках.

За поездом закреплен переводчик, говорящий по-английски, но мне сказали, что остальной обслуживающий персонал умышленно подбирается из людей, не владеющих ни одним иностранным языком. Это делается, во-первых, для того, чтобы они не снабжали пассажиров информацией, и, во-вторых, дабы они не могли получить от иностранцев каких-либо сведений о зарубежных странах и заразиться от них антисоветскими настроениями. Интересно, насколько точны эта данные.

Моя первая ночь в транссибирском экспрессе прошла скверно. Я ехала в последнем купе хвостового вагона, и меня отчаянно трясло. Будучи не в силах заснуть, я вышла немного прогуляться по коридору. Застекленная дверь в конце вагона, через которую обычно проходят в тамбур, ведущий в соседний вагон, выходила на открытую площадку. Я решила, что это превосходный наблюдательный пункт, откуда можно полюбоваться ночным пейзажем. Я подошла к двери. Но что за темная бесформенная фигура маячила снаружи? Сделав еще один шаг, я поняла, что на узкой половине площадки, прилегающей к вагону, скорчившись, сидит человек. Он был закутан в толстую шинель. Даже если предположить, что на солдате была теплая одежда, лыжный термометр, прикрепленный к моему пальто, показывал -29 градусов еще на вокзальном перроне, и этот несчастный, сидящий на ветру, примостившись на узкой шаткой металлической жердочке, на мой взгляд, подвергался бессмысленному риску.

Для чего же он обосновался на этом шатком помосте? Может быть, часовому было поручено не допускать сомнительного бегства пассажиров из поезда? Но разве он не мог исполнять свои обязанности, каковы бы они ни были, находясь у двери внутри вагона? Меня огорчило то, как жестоко обошлись с этим «товарищем».

Я прибыла в Москву на Смоленский вокзал{27} утром. Нас встретила шеренга вооруженных солдат, выстроенных на платформе вдоль поезда. Поскольку никто из моих спутников не был вправе рассчитывать на почетный караул, неподвижная вереница солдат-великанов, тянувшаяся на протяжении всего нашего пути до выхода из вокзала, означала не иначе как радушный прием.

Я заказала для нас с Йонгденом отдельную машину. Я полагала, что, заплатив сверх счета за исключительное право пользования этим средством передвижения, можно будет распоряжаться им по своему усмотрению и осмотреть ряд достопримечательностей Москвы, вызывавших особый интерес. Времени для этого было достаточно. Стоянка поезда, на который я собиралась снова сесть на Северном вокзале{28}, должна была продолжаться четыре часа, а за четыре часа автомобиль может преодолеть немалое расстояние. Я изложила свои desiderata встретившей нас довольно элегантно одетой женщине-экскурсоводу. Но та лишь отрицательно покачала головой и навязала нам, как и другим пассажирам поезда, традиционный маршрут — мне так и не удалось настоять на своем.

Гид прекрасно говорила по-английски. Где же она выучила язык? В Лондоне, последовал ответ, когда работала в советском посольстве. Я спросила, не возникало ли у нее желания вновь отправиться за границу, поездить по свету. Дама отвечала уклончиво: да, возможно, она не отказалась бы посетить некоторые страны за пределами России, если бы смогла получить визу, дающую на это право…

Стало быть, визу предоставляли не всегда? Значит, русские фактически узники в собственной стране? Я вспомнила часового, стоявшего на посту в темноте на советско-польской границе. Сколько же таких часовых рассеяно на границах СССР с чужеземными территориями?..

«Господь, сущий на небесах, отдал пределы земли во владение чадам своим»[7], — гласит Библия.

Похоже, цивилизация, призванная создать нам благоприятные условия, чтобы мы пользовались ее достижениями, напротив, воздвигает все больше и больше препятствий на нашем пути. Разве какой-нибудь дикарь был бы способен вообразить, что ему могут запретить идти туда, куда ему вздумается?

По дороге дама-экскурсовод указывала нам на новые или строящиеся дома. Одно большое нечто было административным зданием или учебным заведением, в другом большом нечто размещался еще какой-то винтик советской системы.

Что касается дивного Кремля, в эту пасмурную унылую погоду он не производил такого впечатления, как на фотографиях. Для усиления эффекта его варварского величия, без сомнения, требовались слепящее солнце и большие сугробы либо яркий лунный свет в суровую холодную ночь. Но, хотя в тот день стоял трескучий мороз и хмурые серые облака зловеще нависли над Москвой, огромная площадь, с которой был убран снег, превратилась в предательски-скользкий каток. Переход через нее к могиле Ленина оказался рискованной затеей.

Темно-красный мавзолей, где покоится человек, возглавивший самую удивительную из всех революций, слишком часто описывали, и я не стану об этом распространяться. Он теряется в окружающем его огромном пространстве, и надменные кремлевские стены словно подавляют его своим презрительным величием. Этот контраст весьма поучителен: колосс на глиняных ногах, каковым являлась царская империя, был повержен кипучей энергией одного человека, который по сравнению с этим гигантом казался крошечным насекомым.

Мы снова сели в машину. Перед тем как она тронулась с места, я указала пальцем на здания Кремля и сказала экскурсоводу:

— Я полагаю, ваши министры живут здесь, и там же находятся их рабочие кабинеты.

Последовавший ответ сопровождался в высшей степени пренебрежительной улыбкой.

— У нас нет министров, — заявила дама с чувством превосходства и жалости к несчастным обитателям стран, где министры еще сохранились.

— Хорошо, хорошо, — продолжала я, — мне известно, что вы называете их комиссарами, но у них такие же служебные функции.

— Ничего подобного, — возразила элегантная дама-товаршц, — они — народные комиссары.

Она утверждала это непререкаемым тоном. У меня не было ни малейшего желания затевать спор.

Куда мы направимся? У нас в запасе оставалось более двух часов, но я не пыталась больше регулировать наше движение.

Автомобиль остановился у большой гостиницы. Нас пригласили выйти из машины… Прогулка окончена.

По правде сказать, нас не держали в гостинице взаперти. После регистрации ничто не мешает туристам выйти за порог и прогуляться по окрестностям. Однако человека, не знающего город и язык его жителей, подстерегает опасность заблудиться и опоздать на поезд — мысль об этом удерживала нас от желания уйти далеко. Другая помеха — гололед. Несмотря ни на что, мы с Ионгденом немного прошлись.

В квартале, где мы находились, не слишком оживленное движение. Возможно, это связано с плохой погодой, и, по-видимому, из-за той же плохой погоды у прохожих такие мрачные лица. В основном люди одеты опрятно, но бедно. Очевидно, наша элегантная дама-экскурсовод является исключением — скорее всего, это объясняется родом ее занятий.

Торговые карточки были ликвидированы, сказала мне она. Любой человек может купить в магазинах всё, что он там найдет, если он располагает денежными средствами. Правда ли это? На протяжении всей своей прогулки в автомобиле и пешком я не заметила ни одного привлекательного магазина с красиво выставленными в витрине товарами, как в европейских городах. Множество людей толпились в помещении, напоминавшем крытый рынок с узкими окнами, где предлагались различные виды изделий.

И все же я увидела один небольшой приличный магазин, в котором продавали парфюмерию, косметику и т. п. В своей книге «Европа изнутри» («Inside Europe») Джон Гюнтер{29} рассказывает, что жена тогдашнего председателя Совета народных комиссаров Молотова{30} Полина Семеновна Жемчужина{31} возглавляет советский концерн, выпускающий пудру, румяна и карандаши для губ. Меня так и подмывает прокомментировать это сообщение, но я сдерживаю свой порыв.

После возвращения в гостиницу снова последовало долгое ожидание. Нельзя ли немного подкрепиться после утренней прогулки? Я нахожу столовую, огромное помещение наподобие ресторанов наших «Палас-отелей». Официанты расхаживают по залу, раскладывая по столам приборы. Семенящие бесшумные шаги, согнутые спины, привыкшие к бесконечным поклонам — они ничем не отличаются от своих собратьев из разных уголков света. Один из официантов говорит мне, что в это время в столовой не обслуживают. Надо идти в ресторан.

Я возвращаюсь в вестибюль, также копирующий стиль роскошных гостиниц капиталистических стран. Зачем?.. Социалистической республике скорее подобала бы строгая простота. А может быть, социализм существует здесь, как и в других странах, лишь в речах ораторов? Или же эта гостиница предназначена исключительно для иностранных туристов, обладателей купонов первой категории, буржуазным вкусам которых здесь стараются угодить? Я спросила:

— Позволено ли русским питаться и проживать в этом отеле?

— Разумеется, — ответили мне с удивлением, словно я задала дурацкий вопрос. — Разумеется, если у них есть деньги, чтобы оплатить ее стоимость.

Ого! Я все поняла. Водителю автомобиля, возившему меня по городу, и прочим представителям пролетариата никогда не удастся здесь отужинать, и официанты, накрывающие сейчас на стол, не могут надеяться на то, что они когда-нибудь сядут за эти столы, которые украшают цветами «для тех, кто достаточно богат, чтобы заплатить за ужин».

Так же обстоит дело в Париже, Лондоне, Нью-Йорке и прочих местах. Несмотря на утверждения некоторых пропагандистов, старинные обычаи и тысячелетние традиции, несомненно, все еще сохраняются в СССР: люди по-прежнему разделяются здесь на господ и прислуживающих им лакеев.

Ресторан, расположенный внизу, у входа, был заполнен посетителями. Казалось, это скорее буфет, чем настоящий ресторан. Меня спросили, не желаю ли я выпить кофе и съесть бутерброд с маслом. Я завтракала утром, часов в семь. Время приближалось к полудню, и мне хотелось подкрепиться более существенно. Я посмотрела на соседние столы. Сидевшие за ними люди ели яйца либо пироги. Мне пришлось довольствоваться яичницей с ветчиной — универсальным блюдом туристов.

Нас обслуживали миловидные женщины, некоторые были просто красавицами. С первого взгляда на них можно было убедиться, что они отнюдь не склонны к аскетизму либо к той серьезности, которая невольно — наверное, нелепым образом — ассоциируется у меня с представлением о социалистической республике. Аккуратные искусные прически, завитые волосы, нарумяненные щеки, крашеные губы и ногти свидетельствовали о том, что официантки не чужды обычного кокетства и стремятся привлечь к себе внимание посетителей.

За стойкой восседала тучная матрона — смотрительница или метрдотель. Несмотря на свой возраст, явно приближавшийся к пятидесяти, она была так же сильно накрашена, как и ее подчиненные. Впрочем, раз в СССР существует концерн по производству румян, карандашей для губ и других «косметических изделий», макияж может считаться здесь официально узаконенным делом.

В гостиницу примчался переводчик, прикрепленный к нашему поезду; он собрал нас, словно овец, за которыми должен был присматривать, поспешно вывел на улицу и стал считать, стоя на тротуаре… О ужас! Не хватало двух человек.

— Один, два, три, четыре, — снова начал добрый малый.

Это не помогло: нужное количество не набиралось. Переводчик покраснел, затем побледнел, достал носовой платок и обтер лицо. Туристы, поглядывавшие на него с насмешкой, развеселились.

— Как вы полагаете, что ему сделают, если двое пропавших бедолаг не найдутся? — громко спросил один остряк, притворяясь, что ведет разговор с соседом.

Молодой англичанин тут же принял у него эстафету.

— Вы думаете, его повесят? — осведомился он с необычайно серьезным видом, и в его голосе прозвучало живейшее участие.

Ионгден, не склонный к лукавству, подобно большинству восточных людей, не оценил юмора и решил внести ясность в данный вопрос.

— Я думаю, — заметил он, — что после революции в России больше никого не вешают. Теперь осужденных расстреливают.

Это уточнение вызвало всеобщий хохот.

Переводчик понял, что мы смеемся над его опасениями — он боялся если не смертной казни, то, по крайней мере, сурового наказания, — и посмотрел на нас с обидой.

Некий турист, вероятно немец, положил конец нашему веселью.

— Не пора ли в самом деле отправиться на вокзал? — спросил он переводчика. — Кажется, вы так спешили нас туда проводить. Я не желаю опаздывать на поезд. Отвезите меня на вокзал или прикажите меня туда отвезти, а затем ищите тех, кого вы потеряли.

— Вот именно… Совершенно верно, — отозвались несколько человек. — Давайте поедем на вокзал!

Советский служащий переминался с ноги на ногу, уныло озирая большую площадь перед гостиницей. Наконец, в конце площади показались опоздавшие, неторопливо направлявшиеся к нам. Переводчик позвал их, отчаянно размахивая руками. Оба отвечали ему такими же жестами, но шагу не прибавили. Не выдержав, переводчик устремился к туристам и, подойдя к ним, попытался их поторопить, но его усилия не увенчались успехом.

Эта комедия нас рассмешила. Одна дама, воспользовавшись паузой, вернулась в гостиницу, и, когда переводчик присоединился к нам вместе с опоздавшими, ее с нами уже не было. Этот человек так разволновался, что позабыл вновь пересчитать свое стадо и повел его за собой в быстром темпе. Не желая подвергать себя опасности упасть на скользкой дороге — предусмотрительные муниципальные власти не распорядились посыпать лед песком или золой, — я брела позади.

— По-моему, та дама так и не вернулась, — сказала я Ионгдену.

— Нет, не думаю, но не беспокойтесь. Никогда не следует вмешиваться в чужие дела. А здесь тем более, — отвечал мой благоразумный Улисс{32}.

Куда мы направлялись? Мимо проходили трамваи, заполненные пассажирами… Очевидно, мы не собирались садиться ни в один из них. Нас вели к метро.

Подземная железная дорога — предмет восхищения всех москвичей; когда мы там оказались, наш проводник стал выражать небывалый восторг.

И в самом деле, метро выглядит чудесно. Стены облицованы мрамором, и у каждой станции индивидуальное оформление: где-то преобладает красный оттенок, где-то зеленые и желтые тона. Это убранство из разноцветного мрамора поистине роскошно, и сами поезда также превосходны и не уступают вагонам второго класса парижского метро.

Нас окружало множество пассажиров, но тесно не было. Я отыскала свободное место и, пока мы ехали, разглядывала находившихся поблизости. Подобно прохожим, которых я встречала на улицах, эти люди были одеты опрятно, но очень скромно и, по-видимому, носили свои костюмы уже довольно долго. Они не обращали никакого внимания на группу иностранцев, оказавшуюся в вагоне, а также не смотрели друг на друга и не разговаривали между собой. Их застывшие взгляды, обращенные в пустоту, не выражали ничего, кроме полного безразличия… Безразличия или апатии, вызванной нервным переутомлением.

Знакомясь с «достопримечательностями» роскошного советского метро, я обратила внимание на то, что механические эскалаторы, призванные избавить пассажиров от тягостной необходимости подниматься вверх по ступенькам, предполагались для другого: они двигались вниз. Вместе с тем ничто не облегчало людям подъем. По крайней мере, дело обстояло таким образом на станциях, которые я видела, и, возможно, с тех пор это нелепое положение исправили.

Поездка в метро завершала «экскурсию» по Москве. Вместо четырех часов — времени, которым мы располагали, как сулили рекламные буклеты, полученные в бюро «Интуриста», — нас после недолгой прогулки в автомобиле привезли в ничем не примечательную гостиницу, где мы изнывали от скуки. Мои попутчики единодушно выражали свое неудовольствие, ибо все они заблаговременно заплатили за эту беглую экскурсию немыслимо высокую цену в валюте своих стран. Но сердиться было бессмысленно — любитель странствий должен быть готов к любым неприятностям и не придавать им большого значения.

Из таких мелких происшествий и складываются дорожные впечатления. В конце концов, они придают нашим чувствам, вызванным значительными событиями, большую остроту.

Выйдя из метро, мы направились на расположенный поблизости Северный вокзал, где нас ждал поезд, с которого мы сошли на Смоленском вокзале.

Смешавшись с густой толпой, мы прошли в длинный зал ожидания, где также находился буфет. Зал был полон, не осталось ни одного свободного места. Люди толпились и теснили друг друга. Я оказалась прижатой к буфетной стойке, на полках которой лежали кондитерские изделия, казавшиеся несвежими, черствыми и в любом случае не вызывавшими аппетита.

Пассажиры большей частью хранили молчание, и вокруг почти не слышалось разговоров. В очередной раз я увидела на лицах то же безразлично-тоскливое выражение, которое и прежде замечала повсюду.

Нас зачем-то поспешили привезти на вокзал. Мы прождали стоя больше часа, прежде чем смогли попасть на перрон.

К нашему экспрессу, состоявшему на границе всего из нескольких спальных вагонов, добавили большое количество обычных вагонов. Ближайшие из них относились к разряду так называемых «мягких», но в пути я обнаружила в хвосте состава общие вагоны. За счет этого наш поезд стал невероятно длинным.

Я убедилась, что мое купе в полном порядке. Пока меня не было, его подмели и очистили от пыли, а полотенца и постельное белье заменили, хотя я пользовалась ими всего одну ночь. Правда, рекламные проспекты «Интуриста» обещают, что постельные принадлежности будут менять через день. Подобная небывалая аккуратность показалась мне хорошим признаком. Увы! Больше это не повторялось.

Поезд тронулся, мы поехали в Азию.

Как уже знают мои читатели, я не раз отправлялась-в азиатские страны, но неизменно добиралась туда морем.

Я садилась на судно в Марселе; небо было безоблачным, волны сверкали на солнце, и все пространство было залито ярким светом — уже здесь, в большом французском городе, настоящем преддверии Востока, начиналась волшебная сказка, которая становилась всё более чарующей с каждым новым портом, куда заходил наш корабль.

Нынешнее путешествие было совершенно иным. В то время как мы двигались среди заснеженных полей, окружающий пейзаж навевал мысли о другой Азии, непохожей на ту, которую я знала. Образ холодной Азии, окутанной туманной дымкой либо щеголяющей в убранстве из льда и блестящего инея, казался еще более загадочным, чем образ ее тропической сестры. Именно к этой Азии с незапамятных времен были прикованы взоры мистиков Индии и Тибета. Их мифическая Тула — Уттара Куру{33} индийских сказок и Чанг Даминьен{34} ламаистских географов — это земля обетованная, где люди живут необычайно долго и никогда не болеют. В Тибете Чанг Даминьен зачастую путают с легендарной Чанг Шамбалой. Кроме того, согласно индийским поверьям, именно на Север устремляются после смерти души праведников, которых ждет вечное блаженство, а йоги Страны снегов[8] говорят о тридцати трех мистических северных путях, ведущих посвященных к духовному просветлению.

Почему же Север наделен столь необычной притягательной силой? Несмотря на мою страстную любовь к южным, солнечным странам, я тоже не устояла перед его очарованием. На протяжении ряда лет мечта о северных пейзажах не давала мне покоя, а затем в моей душе вновь ожило давнее юношеское желание узнать, какие чувства испытывает человек во время долгой полярной ночи. Незадолго до этой поездки у меня в очередной раз возникло искушение отправиться в Исландию, а оттуда еще дальше… Между тем поезд вез меня в Китай.

Короткие январские дни с существенно меньшим периодом светлого времени ограничивали возможность любоваться проносящимися мимо картинами. В течение долгих часов мы ехали в полной темноте. Время от времени во мраке вспыхивали яркие видения, вскоре исчезавшие в ночи. Залитые светом заводские корпуса напоминали о том, что в СССР продолжается промышленный подъем.

Уральские горы показались мне вереницей жалких холмов. Возможно, я стала слишком взыскательной после своих странствий среди гималайских вершин.

Знакомые названия сменяли друг друга во время стоянок поезда. Трудно составить определенное мнение о местах, через которые пролегает твой путь, если ты видишь лишь привокзальные окрестности. Вероятно, центральная часть этих городов выглядела лучше, чем то, что открывалось моему взору из окна вагона: кривые улочки, деревянные дома, между которыми тянулись пустыри — не населенные пункты, а какие-то лагеря пионеров-первопроходцев. Ни одного крытого вокзала.

Напротив, железная дорога была в превосходном состоянии. За исключением узкой кромки в основании рельсов, она были полностью очищена от снега на протяжении всего пути. Поезд двигался плавно, и нас почти не трясло. Темп был в общем-то медленным, один из проводников сказал мне, что мы едем со скоростью 62 километра в час, и я возлагаю на него всю ответственность за точность этой цифры.

На основании услышанного у меня сложилось представление о Транссибирской магистрали как об одноколейном пути, и я удивлялась, когда мимо то и дело проходили встречные поезда. Глядя в окно, я нередко убеждалась, что рядом проложены еще одни пути. Не берусь утверждать, что это двухколейная железная дорога на всем ее протяжении, а лишь могу заявить, что движение не везде является односторонним. Специалисты, занимающиеся железнодорожными перевозками во время войны, наверняка лучше осведомлены в этом немаловажном вопросе.

Мне было странно видеть, что тяжелую работу по заполнению цистерн, снабжающих вагоны водой, выполняют женщины. На некоторых стоянках даже в темноте они расхаживали по крыше поезда, волоча по земле тяжелые шланги, соединенные с водопроводными кранами. Тонкие струйки, вырывавшиеся из шлангов, немедленно замерзали, и длинные ледяные иглы украшали наш состав блестящей бахромой. Мне казалось, что это не женское дело, но, в конце концов, можно было бы возразить, что жизнь отчаянной путешественницы и исследовательницы тоже не совсем женский удел. Поэтому я воздержусь от каких-либо комментариев.

Обслуживающий персонал поезда был довольно неплохо одет. Проводники спальных вагонов надевали на остановках, когда им надо было выйти по делу или чтобы немного размяться, меховые пальто и толстые перчатки. Впрочем, я заметила, что люди, смазывающие пути, и другие подсобные рабочие, занятые на железной дороге, ходят буквально в лохмотьях. Стоило ли ехать в Китай, чтобы встретить бедолаг в таком отрепье?

На многих станциях я видела людей, выстроившихся в очередь у ларьков, торговавших хлебом, и я решила, что его доставляли туда поездом: нашим или одним из тех, что стояли рядом на путях. Наверное, некоторых покупателей мучил голод: купив батон, они тотчас же жадно откусывали от него кусок. У других прилавков, окруженных менее густой толпой, люди протягивали продавцам небольшие бутылки. По-видимому, там разливали спиртное. Во всем этом отнюдь не чувствовалось благополучия и веселья.

— Неужели обитатели здешних краев не могут сами печь хлеб? — спросила я переводчика. — Почему они ждут, когда его привезет поезд?

— Те, кого вы видите, входят в бригады, временно работающие на железной дороге, — ответил он.

Данное объяснение необязательно соответствовало действительности: не следует слишком доверять сведениям, которыми потчуют любопытных туристов. Я наблюдала, как изрядное число людей, сделав покупки, уходят со станции. Было непохоже, чтобы работа удерживала их возле железной дороги. Кроме того, с ними были маленькие дети.

В других местах крестьянки выставляли на продажу яйца и прочие продукты, но им не разрешалось подходить к поездам или предлагать свой товар на привокзальной территории. Чтобы добраться до них, надо было перейти через рельсы или идти по снегу — разумеется, многие пассажиры предпочитали вместо этого пополнять свои запасы в палатках-буфетах, установленных на перроне некоторых станций. Торговля сельских жительниц вряд ли была очень успешной.

Когда я смотрела на этих женщин, у меня возникал один вопрос: добровольно ли они торговали продукцией собственных хозяйств? Как известно, в России осталось очень мало независимых крестьян; большинство из них было вынуждено вступить в коллективные хозяйства и внести туда все, что им принадлежало. Я читала, что лишь эти сельскохозяйственные товарищества уполномочены продавать свои изделия туристам. Но если товары, которые предлагали крестьянки, были такими же, как и продукция коллективных хозяйств, почему им был запрещен доступ на вокзальные перроны и чем они отличались от продавщиц в станционных ларьках?

Переводчик, к которому я обратилась за разъяснениями, дал мне столь невразумительный ответ, что я так и не смогла ничего понять. Впрочем, роль этого человека явно сводилась к тому, чтобы оказывать нам помощь в бытовых вопросах, а отнюдь не просвещать нас относительно советских нравов и обычаев. Почему он не старался удовлетворить наше любопытство: из-за своей лени или потому, что ему это запрещали? Как только вопросы туристов становились слишком прямыми или настойчивыми, он исчезал и затем долго не появлялся.

Не надеясь получить четкие ответы на то, что мне хотелось бы узнать, я в основном предпочитала смотреть в окно, на места, мимо которых мы проезжали. К тому же на сей раз я отправилась в путь не как репортер, и живой интерес, который вызывала у меня новая Россия десятью годами раньше, значительно ослабел.

Почти все крестьянские дома, встречавшиеся мне на пути, были поистине жалкими.

Я пишу это со смехом, ибо в лачуге, где я нахожусь сейчас, и вовсе нет никаких удобств. Должно быть, даже самые неказистые избы, вызывавшие у меня тогда жалость, сейчас показались бы мне уютными.

В последующих главах читатель узнает о событиях, в результате которых я оказалась здесь, в отдаленном уголке Тибета, на горном уступе высотой 3000 метров, в крошечном деревенском домике. Я чувствую себя вольготно в этом примитивном жилище, в то время как где-то далеко бушует война. Мне смертельно надоели бомбежки и треск пулеметов; ничто не нарушает безмятежного покоя гор, а я от природы люблю одиночество[9].

Стало быть, мое положение нельзя сравнить с жизнью тех, кто обитает в убогих хижинах, которые я видела в Сибири. Эти люди не по собственной воле выбрали себе такой кров или временно обосновались в нем в силу исключительных обстоятельств. Это их постоянные дома, где многим суждено прожить всю жизнь. Поэтому их с полным основанием можно назвать «поистине жалкими».

Уже в первые дни после отъезда я поняла, что ревностная забота о чистоте, проявленная в Москве, очевидно, больше не повторится. Увы!

На протяжении всего пути ни постельное белье, ни полотенца больше не меняли.

Еще одно замечание. Покупая железнодорожные билеты в одном из отделений «Интуриста» (лишь это агентство уполномочено их продавать), человек также приобретает обеденные талоны[10], действительные на советской территории.

Эти талоны подразделяются на две категории, и разница в их стоимости довольно значительна[11].

Я допускаю, что нет достаточных оснований для того, чтобы одни люди питались лучше других. Я бы охотно согласилась на единое меню, но для чего нас с Ионгденом вынудили заплатить несколько лишних сотен франков и ничего не дали взамен?..

Что касается купе, они существенно отличаются друг от друга в зависимости от класса. Купе первого класса более просторные, в них нет верхней полки, нависающей над нижней, и туалетная комната находится рядом, в то время как пассажиры второго класса пользуются одним-единственным умывальником, расположенным в очень тесной уборной в конце коридора.

Как только мы оказались в Сибири, количество пассажиров значительно возросло; число людей, ехавших в нашем непомерно длинном поезде, было сравнимо с населением большого села. Это отразилось и на нашем комфорте. Пассажиры мягких вагонов посещали единственный на весь поезд ресторан, никогда не пустовавший с утра до вечера. Мы ели в помещении, густо насыщенном табачным дымом, с всегда наглухо закрытыми окнами. Здешняя стряпня, поначалу довольно сносная, день ото дня становилась все более отвратительной. Как-то раз я нашла в поданном мне блюде жеваный окурок. Меня очень выручала икра, которую подавали в большом количестве; к сожалению, вскоре пропал белый хлеб, и нам приносили только ужасный рыхлый черный и прогорклое масло.

Любезность обслуживающего персонала немного скрашивала недостатки подобного рациона. Метрдотель и повар изо всех сил старались нам угодить, но у этих славных людей не было самых необходимых продуктов для полноценного питания. Некая дама, в конце концов, догадалась заказать обычный вареный картофель, чтобы есть его с икрой. Владелец лимонов, подвергшихся обработке на границе, предложил использовать их в качестве приправы. Начало было положено: я угостила попутчиков шоколадом, другой пассажир отдал банку варенья, третий — несколько кусков нуги… Сказывалось влияние советской среды: мы становились коммунистами!

Поведение в ресторане русских, державшихся скованно либо безучастно, неизменно вызывало у иностранцев удивление. Я наблюдала, как офицеры, сидевшие за одним столом, поглощали пищу, не говоря ни слова. Невозможно себе представить, чтобы в какой-либо другой стране двое военных в форме, то есть люди, осознающие свою сопричастность, подобным образом хранили в присутствии друг друга молчание.

Только один раз за всю поездку по России и Сибири я услышала слово «товарищ», и оно прозвучало не слишком дружелюбно.

Какой-то мужик в толстом полушубке из овчины, чье грубое одеяние и лицо напомнили мне тибетских пастухов с горных пастбищ Кукунора, вошел в ресторан и остановился в центральном проходе, разделяющем два ряда столиков. Он застыл, загораживая дорогу, и озирался по сторонам с жизнерадостным, бесхитростным и совершенно растерянным видом.

Заметив этого человека, метрдотель слегка усмехнулся, подошел к нему и что-то сказал. Я не поняла из его речи ничего, кроме слова «товарищ», но немедленно увидела, какое действие оно оказало. Милая детская улыбка, сиявшая на добродушном лице крестьянина, тут же исчезла, сменившись боязливо-смущенным выражением, и славный малый безропотно побрел прочь, вероятно, обратно в общий вагон, где и должен был находиться согласно купленному билету. «Товарища» моментально выпроводили из нашего буржуазного общества.

На следующее утро, разговаривая в коридоре с одним из пассажиров во время уборки вагона, я поведала ему об этом случае. Похождения «товарища», заблудившегося в поезде, поначалу развеселили моего собеседника, но затем его лицо снова стало серьезным, и он указал мне на уборщицу, чистившую медную плевательницу в нескольких шагах от нас, при этом она стояла на коленях.

— Вот! — воскликнул попутчик. — Одни сейчас наслаждаются жизнью, объедаясь в вагоне-ресторане, а эта несчастная ползает здесь на коленях, вытирая наши плевки… она тоже «товарищ».

Рацион проводников также не внушал явных опасений по поводу их пищеварения. Я часто видела по вечерам, как они разделывают копченую селедку в закутке возле туалета — очевидно, их ужин состоял из этого единственного блюда. Впрочем, иногда, приходя из кухни, они держали в руках по две-три накрытые тарелки; в таких случаях их трапеза была более обильной, но, безусловно, не могла сравниться с нашим меню. Это подтверждало и количество принесенных тарелок.

По правде сказать, эти люди вовсе не выглядели истощенными. Наверное, им хватало того, что они ели, — возможно, до революции они питались еще хуже. Я повторяю еще раз: не следует судить со своей колокольни о том, что происходит в СССР.

Истинным кошмаром в транссибирском экспрессе был страшный шум, доносившийся из репродукторов, горланивших в коридорах с утра до вечера. Почему в стране, музыканты и композиторы которой снискали столь заслуженную славу, нам терзали слух такими оскорбительно пошлыми песнями? Неужели те, кому положено выбирать патефонные пластинки или транслировать в вагоны по радио музыкальные концерты, полагают, что «дикари», которые едут в спальных вагонах, недостойны лучшей музыки, и наслаждаются, умышленно заставляя их мучиться?

Временами из рупора громкоговорителя раздавались оглушительные голоса и бурные возгласы. Но это был напрасный труд: мои попутчики, за исключением двух человек, не понимали ни слова по-русски, и все они, заслышав этот гам, укрывались в своих купе либо переходили в соседний вагон, оставляя невидимого крикуна в одиночестве.

Когда я спросила нашего переводчика, для чего нужна такая какофония, он сообщил мне следующее:

— Шум будит пассажиров и заставляет их выйти из купе, благодаря чему можно навести там порядок. В противном случае некоторые сидели бы на своих местах до полудня и это мешало бы работе проводников.

Мне рассказывали нечто подобное о некоторых судоходных компаниях. На принадлежащих им пароходах пассажиров якобы обязывают подниматься раньше восьми часов утра. Тех же, кто отказывается подчиняться этому правилу, официально объявляют больными и посылают к ним в каюту судового врача, причем за этот принудительный осмотр берут безумно высокую плату. Мне с трудом верится, что пассажиры настолько бестолковы, что позволяют так над собой издеваться. Во всяком случае, я не видела ничего подобного во время своих многочисленных морских рейсов.

Дни тянулись однообразно, ничем не отличаясь друг от друга; пейзаж за окном не менялся, и, просыпаясь утром, мы видели ту же заснеженную равнину, что и накануне, перед заходом солнца. Как правило, закаты были тусклыми и невыразительными, но однажды вечером я неожиданно стала свидетельницей поистине волшебного зрелища. На горизонте показался таинственный голубоватый свет, а затем разлился по небу и заполнил половину обозримого пространства, занятого лесополосой, а другая половина, где простиралась бескрайняя голая степь, окрасилась в розовато-рыжеватые тона.

Казалось, деревья и редко попадавшиеся на пути избы стали прозрачными и витали в красочном воздухе, в то время как вдали, на том месте, где исчезло солнце, осталось бледно-золотое сияние. Я прильнула к оконному стеклу и любовалась, пока не стемнело, очаровавшей меня картиной с ежеминутно менявшимися оттенками.

Я не могу сказать, что в ходе моей поездки в транссибирском экспрессе советские плакаты и лозунги встречались в изобилии. Большинство вокзалов были лишены всяких символов, хотя некоторые станции приковывали к себе внимание. Время от времени я замечала красные ленты с надписями либо транспаранты с портретами Ленина, но чаще Сталина, героя дня, — живые всегда оттесняют покойных. Какой-то водитель приклеил большой портрет Сталина к стеклу своей машины, но подобное чрезмерное рвение казалось исключением.

Один небольшой населенный пункт под названием Икрения или что-то в этом роде отличался особенно благоговейным отношением к вождям. «Благоговение» представляется мне точным словом. Вокзал смахивал на временный алтарь, возведенный по случаю крестного хода в крайне благочестивых местах: Сицилии или Испании, с той лишь разницей, что изображения святых, предназначенные для поклонения прохожих, были совсем другими.

На крыше главного здания красовались два гигантских портрета, написанных на красном фоне: Сталин и еще какой-то выдающийся деятель, чье лицо было мне незнакомо. Немного ниже между ними висела фотография меньшего размера, в раме и под стеклом, запечатлевшая Ленина в кепке. Поблизости, на перроне, на постаменте, задрапированном красной тканью, возвышался бюст Сталина. Вокруг было развешано множество длинных красных лент с лозунгами, написанными белыми буквами.

Я попросила одну пассажирку, русскую по происхождению, ехавшую в спальном вагоне, перевести мне эти изречения. То ли женщина была не в состоянии выполнить мою просьбу, то ли не захотела себя утруждать, так или иначе она лишь сказала, что это пожелания и хвалебные надписи в честь вождей, чьи портреты были выставлены на всеобщее обозрение, а также обращения к народу с призывами работать без передышки.

Работать без передышки, разумеется, означало заниматься физическим трудом. Неужели это тот идеал, к которому следует стремиться?.. Меня никогда не заставят с этим согласиться. Разве всё обстоит не иначе: не на досуге ли возникают и крепнут у нас идеи и размышления — источники всякого прогресса?..

Однажды утром, на рассвете, мы оказались на берегу Ангары. Безусловно, стоило проделать долгий путь из Франции в глубь Сибири, чтобы увидеть это величественное зрелище.

Под хмурым серым небосводом замерзшая местами река несла тяжелые льдины в белёсой воде с замедленным от холода течением. Облака причудливых, постоянно менявшихся форм плыли там и сям, оживляя настоящий северный, убеленный снегом, совершенно безлюдный и безмолвный пейзаж. Они встречались, сталкивались и расходились, подобно полчищу призраков, блуждающему среди ледяных просторов.

Мало-помалу сквозь ровный жемчужно-серый покров облаков стали робко пробиваться розоватые лучи. Сперва они озаряли лишь отдельные льдины, а затем, набравшись силы, зажгли на снегу костер из несметного количества искр.

На фоне этой дивной картины наш поезд почти бесшумно продолжал свой бег по заснеженным рельсам и вскоре добрался до полностью замерзшего Байкала.

К станции Байкал примыкает небольшая гавань, защищенная дамбой. Там на зимней стоянке находилось несколько судов, и какие-то люди ломали вокруг них лед. На железной дороге трудились рабочие. Может быть, они состояли на службе в армии? На шапках у них красовались алые звезды. Очевидно, они жили здесь же, в старых вагонах, какие я уже видела в других местах. Один из вагонов, служивший людям пристанищем, был увешан плакатами и увенчан красной звездой. Скорее всего это был «зал для собраний». Наверное, там размещались маленькая библиотека и радиоприемник, передававший выступления партийных ораторов и иногда музыку. У этой оторванной от мира бригады железнодорожников не было других источников информации и средств развлечения.

Немного дальше, на берегу озера, я заметила небольшой маяк. Говорят, что летом по Байкалу ходит изрядное количество судов, а сейчас на его поверхности виднелось множество колей — дорог. По ним быстро сновали немногочисленные сани, вырисовываясь на горизонте между бескрайней снежной далью и необъятным тусклым небосводом.

Стояла чудесная погода. Как и на Ангаре, невидимое, но весьма деятельное солнце усеяло шероховатую, неравномерно застывшую гладь озера разноцветными блестками.

Более половины дня я могла лицезреть воплотившуюся в жизнь мечту о северных просторах.

Очень немногие пассажиры уделяли внимание изумительному зрелищу, разворачивавшемуся на их глазах. Одни из них читали в своих купе, другие пили в ресторане, а репродуктор, как обычно, ревел в коридорах, изрыгая танцевальную музыку.

Остальная часть нашей поездки по Сибири, вплоть до маньчжурской границы, прошла спокойно, без каких-либо происшествий, заслуживающих упоминания. Накануне дня прибытия в Маньчжурию все пассажиры решительно потребовали свои паспорта, которые начальник поезда держал у себя с самого приезда в Россию. Мы не желали подвергать себя риску путаницы и боялись обнаружить пропажу документов в последний момент, уже в таможенном зале. Переводчик сопротивлялся, но, столкнувшись с бурным единодушным протестом и недвусмысленными угрозами, отправился за паспортами и все-таки вернул их нам.

Затем он сообщил, что мы должны прибыть в Маньчжурию ночью, и, после того как на вокзале закончится советский досмотр, поезд без промедления доставит нас на японскую таможню. При этом, добавил он, поскольку японский поезд отправляется лишь на следующее утро, мы можем переночевать в своих спальных вагонах и покинуть их с вещами незадолго до отхода поезда. Это было справедливо, так как все мы заранее заплатили за определенное количество ночей в поезде, и стоимость следующей ночи входила в эту сумму. Таким образом, мы нисколько не волновались по поводу предстоящего ночлега, но тут в игру вступили какие-то злобные бесы, вознамерившиеся лишить нас отдыха вопреки нашей воле.

Я благополучно прошла досмотр. Мне снова пришлось предъявить деньги, часы, перстни и непальское ожерелье. Проверка заняла лишь несколько минут. Иначе обстояло дело с молодым англичанином — владельцем скрипки, которую он забыл внести в перечень своих вещей, составленный в Негорелом. Таможенники переполошились: скрипку нельзя было выпускать с советской территории, так как ничто не доказывало, что ее привезли из-за границы.

Несчастный парень всячески старался объяснить, что причина всему — его забывчивость, но таможенники упорно стояли на своем. Все пассажиры, даже те, кто, как и я, никогда не видели этого музыкального инструмента, дружно подтвердили, что англичанин действительно прибыл в Негорелое со скрипкой. В конце концов, чиновники сдались, и музыкант забрал свой инструмент.

Вернувшись в купе, мы заподозрили, что готовится нечто необычное. С полок сняли простыни и одеяла. Обслуживающий персонал — от проводников до переводчика — исчез. Какой-то железнодорожник прошел вдоль поезда с фонарем, заглядывая вниз, другой даже залезал под вагоны и проверял, не спрятался ли там кто-нибудь, чтобы попасть за границу.

И снова — вперед. На сей раз путь был недолгим, и вскоре мы оказались у японской таможни. В тот миг, когда состав остановился, освещение в вагонах внезапно погасло. Тут в темноте в поезд ворвались носильщики и принялись ощупью стаскивать с верхних полок лежавшие там вещи. В неосвещенном поезде царила страшная суматоха.

Во всех вагонах слышались жалобные и протестующие крики, а также проклятия невидимых жертв. Чемоданы падали людям на головы и грозили сломать им ребра по вине бесцеремонных маньчжуров. Взвинченные и растерзанные пассажиры толкались в коридорах, стараясь в панике пробиться к выходу.

Я укрылась в закутке, где находились во время пути дежурные проводники, и внезапно почувствовала, что по моей спине струится горячий ручеек. Что это еще такое? Я протянула руку и стала осторожно ощупывать прислонившийся ко мне предмет. Это был большой самовар, который я задела, когда уступала носильщикам дорогу. Он наполовину опрокинулся, и его содержимое медленно стекало мне за шиворот.

И тут до меня донесся голос Ионгдена, сошедшего с поезда.

— Джетсунма! Джетсунма![12] — кричал он. — Где вы?.. Вы взяли свинскую сумочку?

На многоязычном жаргоне, которым мы пользовались, разговаривая между собой, так назывался саквояж из свиной кожи, где я хранила некоторые украшения, деньги, паспорта, железнодорожные билеты и другие важные вещи (чаще мы употребляли выражение «pork bag» на ломаном английском).

Не успела я ответить, как юный голос весело повторил тот же вопрос с сильным английским акцентом:

— Где же свинская сумочка?

Чтобы смысл этих слов дошел до всех, невидимый озорник тут же перевел их:

— Hallo! The pig’s bag![13]

Однако мне было не до шуток, и я не смогла оценить юмора.

— You, stupid fool![14] — воскликнула я в свою очередь, а затем поспешила успокоить Ионгдена: — Сумочка у меня. Я застряла в коридоре, и на меня опрокинулся самовар…

— Свинская сумочка нашлась! — торжествующе завопил британский юнец.

В ответ послышалось несколько смешков, но большинство пассажиров ничего не поняли, так как они не владели французским.

Между тем поток местных жителей, переносивших багаж, схлынул, и я решилась выйти из своего укрытия и добраться до выхода, надеясь, что опасность быть сбитой с ног уже миновала.

Ионгден ждал меня на платформе вместе с носильщиком, которого он крепко держал за рукав полушубка из овчины, дабы тот не скрылся, прежде чем мы соберем все свои вещи.

Показались несколько китайцев с фонарями; они указывали пассажирам путь к зданию, погруженному во мрак, как и вокзальный перрон. Должно быть, это таможня, но почему она не освещена?

— Короткое замыкание, — говорили пассажиры, сумевшие понять объяснения японских служащих.

В этом не было ничего необычного, но перерыв в подаче тока, питавшего таможенную электросеть, не мог отразиться на нашем поезде. Почему же свет выключили в тот момент, когда он был для нас важнее всего?

Я невольно посмотрела в сторону экспресса и услышала стук колес, приглушенный снежным покровом, — длинный темный состав тронулся с места… Советский поезд уходил от нас, направляясь к границе, на свою территорию.

Было одиннадцать часов вечера. Где же нам предстояло провести ночь?..

Полдюжины фонарей и две маленькие керосиновые лампы на весь огромный таможенный зал не рассеивали мрака, а скорее делали его еще более зловещим. Стоял жуткий холод. Вещи, вынесенные из поезда, вперемешку громоздились на скамейках. Носильщики зачем-то положили их на большом расстоянии друг от друга, и владельцы багажа, сторожившие свои тюки, явно терялись в необозримом пространстве неуютного зала.

Служащих почти не было видно. Те, кого мы замечали, разговаривали между собой или наблюдали за работой электриков, забравшихся на высокие стремянки и возившихся с темными стеклянными колпаками, стараясь вернуть свет. Очевидно, большинство таможенных чиновников сидели в этот поздний час дома, в тепле и холе, и им не было до нас никакого дела. Они не спешили приступать к досмотру, так как у них было вдоволь времени: поезд отправлялся лишь на следующий день.

После очень долгого ожидания, уже около часа ночи, мне удалось разжалобить одного таможенника, и он соблаговолил проверить мои чемоданы. Досмотр был более скрупулезным, чем в Стране Советов, и нам не предложили, как в Негорелом, запечатать тюки перед поездкой, дабы избежать контроля. Зато все фотоаппараты приказали убрать: на протяжении пути от границы до Харбина было категорически запрещено фотографировать.

Что касается книг и всевозможных печатных материалов, таможенник упаковал их отдельно, вручил мне жетон с порядковым номером и унес с собой полдюжины изданий, найденных среди моих вещей. Их должны были изучить в специальном отделе.

Неподалеку от меня двое таможенников приступили к досмотру багажа одного китайца. Я слышала в поезде, что это консул Китая, работавший где-то за границей. Русские на обеих границах проявляли к нему особое почтение, как принято по отношению к дипломатическим представителям. Теперь бедняга убеждался на собственном опыте, что за приятными часами в этой жизни неминуемо следуют совсем другие моменты. Содержимое его выпотрошенных чемоданов, вплоть до мелочей: галстуков, запонок, мыла и зубной щетки — было разложено на скамье и тщательно исследовано, так как вызвало множество вопросов. Инспекторам явно нравилось издеваться над дипломатом Поднебесной империи, оказавшимся в их власти.

Продрогшая, я падала с ног от усталости, но наконец отыскала буфет, пустовавший в это время, и задремала на стуле, пока Ионгден стоял на часах возле наших вещей, остававшихся в таможенном зале. И тут один из пассажиров, проходивший мимо, предупредил меня, что нас всех приглашают в кабинет, расположенный на втором этаже, для проверки паспортов.

Я последовала за ним. Мы поднялись по лестнице и оказались в маленькой, жарко натопленной комнате, где я увидела своих попутчиков, ожидавших на стульях и скамейках, расставленных по стенам с трех сторон помещения. У четвертой стены располагался длинный стол, за которым восседали пять человек. По другую сторону стола напротив каждого из них стояло по стулу.

Обстановка несколько смахивала на зал суда или загс, где регистрируются гражданские браки. И если мы явились сюда не для заключения брака, значит, нас собирались судить? Как оказалось, предстояло нечто в этом роде.

Чиновник, сидевший на правом краю стола, то ли наобум, то ли руководствуясь неведомыми нам мотивами, выхватывал из груды лежавших перед ним документов чей-нибудь паспорт, а затем выкликал имя его владельца.

После этого названного пассажира или пассажирку не слишком любезно приглашали на крайний стул справа, и начинался допрос:

— Зачем это? Для чего то? Какова цель вашей поездки? Вы уже ездили раньше по этому маршруту? Сколько времени проведете на Востоке? Какие пункты собираетесь посетить?

И еще множество таких же нелепых вопросов.

Допрос продолжался неторопливо и перемежался паузами, во время которых пятеро служащих обменивались замечаниями, нередко вызывавшими у них веселый смех. В сущности, они потешались над своими беспомощными жертвами и, так же как и таможенники, старались растянуть эту процедуру. Вероятно, чиновники хорошо выспались; большинство же из нас, сидя на стульях, клевали носом, страстно желая прилечь и уснуть. Было три часа ночи. Я уже не раз замечала, что представители желтой расы гораздо меньше нас подвержены неодолимой тяге ко сну.

Вдоволь натешившись, первый инквизитор передавал свою жертву ближайшему сослуживцу, который продолжал допрос почти в том же духе. Таким образом, каждый из ни в чем не повинных пассажиров подвергался этой пытке, перемещаясь со стула на стул, до тех пор пока он не оказывался на пятом сиденье, расположенном на крайнем левом фланге стола. Здесь последний писарь, напустив на себя строгий вид, словно он отпускал на волю преступника, внушая ему: «Главное, не беритесь за старое!» — вручал несчастному его паспорт с надлежащей отметкой.

Прошло больше часа, прежде чем до меня дошла очередь. Я стала свидетельницей долгих прений между одной дамой, изъявившей желание задержаться на несколько дней в Харбине, чтобы навестить родственников, и чиновниками по поводу стоимости визы, дававшей ей на это право.

Другая весьма продолжительная сцена последовала из-за упрямства некоего пассажира, решительно восставшего против попыток наших инквизиторов приписать ему другую профессию.

— Вы — торговец, — утверждали японцы.

— Ничего подобного, — возражал этот человек, почему-то оскорбленный таким званием. — Я член правления компании.

— Какой компании? Чем она занимается?

— Она занимается коммерческими делами.

— Какими делами? Она что-то продает? Она что-то покупает?

— Разумеется.

— Продает и покупает… стало быть, вы — торговец, я сейчас внесу вас в список как «торговца».

— Не вздумайте этого делать, я не торговец. Я не позволю, чтобы меня так называли, — протестовал разгневанный пассажир.

Спор продолжался бесконечно. Я полагаю, что в своих бумагах, испещренных красивыми завитушками прелестных иероглифов, японцы в конечном итоге записали упрямца, как им было угодно.

Я благополучно добралась до четвертого чиновника. Он спросил меня, бывала ли я в Японии. Я неосмотрительно призналась, что мне доводилось там жить. Это вызвало множество вопросов: «Когда? В каком городе? С какой целью? Собираетесь ли туда снова?»

Затем, сменив тему, японец осведомился, куда я направляюсь сейчас. Он видел мои железнодорожные билеты, вносившие ясность в этот вопрос, но, по-видимому, здесь, как и в других местах, было принято толочь воду в ступе. Я помню, что читала, как один подсудимый, смышленый малый, в ответ на вопросы судьи: «Как вас зовут?», «Сколько вам лет?» — сказал: «Все это записано в бумагах, которые лежат перед вами». Я не знаю, сочли ли эту резонную реплику «оскорблением суда», но не удивилась бы, если бы это было так.

Я ответила любопытному чиновнику:

— Вы же знаете, я еду в Пекин.

Следует уточнить, чтобы дальнейшее было ясно, что допрос проводился на английском языке.

— Did you live in Peking before? (Вы уже бывали в Пекине?)

— Yes. (Да.)

— How long will you stay in Peking? (Сколько времени вы там проведете?)

— I don’t know. (Не знаю.)

Внезапно чиновник приходит в негодование; он испепеляет меня грозным взглядом.

— Как! Говорите, что жили в Пекине, и не знаете, сколько времени там провели?!

— Простите, — невозмутимо отвечаю я, — если бы вы как следует выучили английский, прежде чем решили, что можете на нем говорить, то не путали бы времена глаголов. Вы задали вопрос, сколько времени я провела в Пекине, не в прошлом, а в будущем времени: сколько времени я там проведу, а это мне пока неизвестно.

Я хотела было спросить у этого чудака, с каких пор Пекин стал частью Японии[15] и какое ему дело до моего пребывания в Китае, но не успела, так как его сосед, которому передали из рук в руки мой паспорт, воскликнул, стукнув по столу кулаком:

— Подождите!

Он отодвинул от меня паспорт, в котором собирался поставить штамп, чтобы я не смогла до него дотянуться.

Спорить с этой бандой мелких тиранов было бесполезно. Я стала ждать, размышляя о странной метаморфозе японского характера.

В 1917 году я высадилась на берег в Кобе, прибыв туда из Бирмы{35}. Туристическое агентство в Токио, извещенное о моем приезде, оказалось настолько любезным, что выслало своего представителя в Кобе, чтобы он встретил меня прямо у трапа судна. Я помню, что со мной обходились необычайно учтиво и даже избавили от таможенного досмотра. Я также не забыла, что в бытность в Киото, где я долго жила в Тофокудзи — великолепном монастыре философской школы дзэн{36}, его настоятель, преподобный Хирота, относился ко мне весьма благосклонно и сердечно. Я хранила немало других приятных воспоминаний о дружеских отношениях с японцами. Это было двадцать лет назад. За двадцать лет характер любого народа может сильно измениться. За этот период выросло новое поколение, занявшее ключевые позиции во всех сферах деятельности. Представители новой поросли, сидевшие за этим длинным столом, явно были недалекими и неприятными людьми.

Темпераментный японец, выдававший визы, вернул мне паспорт через полчаса.

Я поспешила спуститься в таможенный зал, где продрогший Ионгден все еще сторожил наши чемоданы. Ему также предстояло поставить отметку в паспорте.

Когда сын вернулся, мне пришлось отправиться с выданным мне жетоном в один из дальних уголков таможни за книгами, которые забрали у меня при досмотре.

Около семи часов утра — а мы прибыли раньше одиннадцати часов вечера — буфетчицы приступили к работе. Я не была голодна, но позавтракала с Ионгденом, чтобы немного развеяться, так как после бессонной ночи чувствовала себя разбитой. Нам подали традиционную яичницу с беконом — одно из свидетельств английского господства в мире, а также апельсиновый джем, пытавшийся выглядеть как британский продукт, хотя явно был изготовлен в Японии. Я не помню его вкуса — слишком обессилела, и мои чувства притупились. Бледные осунувшиеся лица моих попутчиков, дремавших за соседними столами, говорили о том, что последствия этой незабываемой ночи сказывались не только на мне.

Наконец, около восьми часов утра, нам разрешили сесть в японский поезд.

Он сильно отличался от русского экспресса. Вагоны были совсем новыми и тщательно убранными, обстановка казалась куда более изысканной, но удобств было гораздо меньше. В купе было тесно, они явно были рассчитаны на лилипутов. Верхняя полка досадным образом нависала над нижней, туалет отсутствовал, и умывальник, находившийся в центре, у стены, съедал пространство. Выходя в коридор посмотреть в окно, вы убеждались, что все окна расположены на уровне живота и глаза смотрят в деревянную обшивку (это относилось даже ко мне, несмотря на маленький рост).

Впрочем, последнее обстоятельство, как оказалось, не имело никакого значения, ибо пассажирам было строго-настрого приказано держать шторы опущенными и ни в коем случае не приподнимать их, чтобы выглянуть наружу.

Не считая довольно изысканной обстановки, наш поезд, несомненно, смахивал на состав, в котором перевозят в места не столь отдаленные опасных преступников. По коридорам разгуливали маньчжурские солдаты в толстых полушубках из овчины и с винтовками. Если вы сталкивались с одним из этих грузных дикарей, он буквально припирал вас к стене: маньчжуры, преисполненные чувства собственной важности, явно были рады унизить белого человека. Они не утруждали себя правилами приличия и не желали подвинуться даже на миллиметр, чтобы пропустить пассажира.

Этим грубым воякам было поручено следить — и на это был особый приказ, — чтобы никто из нас не смотрел в окно. Пассажиры тщетно пытались скрыться от устремленных на них взоров в своих купе, отгораживаясь от коридора занавесками. Но двери отнюдь не были непроницаемыми и наверняка создавали во все времена благоприятные условия для надзора. Дамам, совершавшим свой туалет в открытых спальных вагонах[16], приходилось лишь рассчитывать на деликатность попутчиков.

Самое смешное, что, несмотря на эти избыточные меры предосторожности, штора на окне моего купе оказалась немного более узкой, чем окно, и всё, что происходило снаружи, и так было прекрасно видно.

Наши надзиратели ходили в намордниках — это делалось то ли для того, чтобы они молчали и не общались с пассажирами, то ли чтобы уберечь их от болезнетворных микробов, переносчиками которых могли оказаться мы, иностранцы, прибывшие из Страны Советов. Широкие защитные маски, скрывавшие рты и носы наших церберов, придавали им еще более странный облик.

В Харбине — пересадка на другой поезд, долгое ожидание, очередные формальности, связанные с паспортами. Персонал отдела виз состоит из русских, и процедура проводится без проволочек и придирок. Многие русские обосновались в Маньчжурии еще до революции, другие укрылись здесь после нее, устроившись на работу в маньчжурские, то есть японские, учреждения.

В зале ожидания высоко на стене висит икона, перед которой горят толстые свечи и лампады. Проходя мимо, люди осеняют себя крестным знамением.

Несколько русских в форме маньчжурских офицеров беседуют с дамами, очевидно, ожидающими отправления поезда. Я размышляю, на что могут рассчитывать в будущем эти белые люди, состоящие на службе у японцев.

Мы сделали остановку в Чанчуне, так как мне хотелось побывать в этой будущей столице, оспаривающей право первенства у древнего Мукдена{37}. Я дала телеграмму в отель «Ямато», рассчитанный на европейцев, чтобы заказать нам номера, но сразу по приезде один из служащих туристического агентства сообщил, что в гостинице нет свободных мест, и предложил отвезти меня в очень уютный, по его словам, японский отель. У меня не было выбора, и я согласилась.

По правде сказать, эта гостиница была японской лишь наполовину, как и большинство отелей в этой стране. Кроме комнат с циновками (татами), на которые стелят белье перед тем, как лечь спать[17], были и другие, не столь приятные номера, с ветхой мебелью и выцветшими занавесками, в которых пытались воспроизвести обстановку западных гостиниц.

Под вечер одна из служанок оповестила меня о том, что ванна готова. Я достаточно долго прожила в Японии и знала по опыту, что в подобных случаях не грех соблюдать некоторую осторожность. Поэтому я зашла за Ионгденом, выбравшим номер в японском духе, и попросила его заглянуть в ванную комнату.

Вскоре он вернулся и доложил мне со смехом:

— Вы как в воду глядели: там уже мокнут трое совершенно голых мужчин.

Когда я была в Японии, местные бани доставляли мне немало веселых минут. Ионгден стал героем одного из таких забавных происшествий.

Дело было в курортном местечке под названием Атами. Мы жили в превосходном отеле, обстановка которого сочетала восточный и европейский стили. Здешние постояльцы, как иностранцы, так и японцы, принадлежали к сливкам общества. Ионгден, любивший во время путешествий всё попробовать на себе, предпочел жить на местный манер: он поселился в японской части гостиницы.

На следующий день после нашего приезда он пришел ко мне с веселым и в то же время смущенным видом и заявил:

— Я должен рассказать вам нечто потрясающее. Сегодня утром я сказал коридорному, что желаю принять ванну. Он низко поклонился, принес халат и полотенца, а затем отвел меня в большую комнату с маленьким бассейном. Судя по всему, натираться следовало не в нем, а в другой части купальни. Это навело меня на мысль, что воду, в которой совершают омовение, не меняют после того, как человек выходит из бассейна, но было еще рано, и я мог рассчитывать, что явился сюда первым. Итак, я намылился, ополоснулся и уселся в большую лохань. Вода была ужасно горячей, я едва не сварился. И вот, пока я там мок, в комнату вошла дама… Мне не дали купальных трусов, вода была прозрачной… Я не знал, куда деваться… Почему же эта женщина, завидев меня, не ушла, недоумевал я. Она приветствовала меня на японский манер, очень низко кланяясь. Я подумал: неужели ко мне прислали особу легкого поведения? Может быть, в этой стране принято таким образом ублажать одиноких мужчин, принимающих ванну?.. Однако у дамы был весьма серьезный вид и она была уже не очень молодой. И вот, поздоровавшись со мной… наверное, я поступил невежливо, не ответив на ее приветствие, — мои мысли спутались, ведь я еще никогда не раскланивался с дамой в полном неглиже… И вот, поздоровавшись со мной, она скинула с себя кимоно, и… больше на ней ничего не было. Затем дама спустилась в бассейн, чтобы вариться там вместе со мной. Это еще не всё. Вскоре пришли другие купальщики: еще одна женщина, а вслед за ней двое мужчин. Они приветствовали друг друга, смеялись и болтали. Они пытались со мной говорить, но я объяснил им, что не владею японским. Можно подумать, что мы сидели в гостиной, за чаем… не считая того, что мы были в костюмах Адама. В конце концов я совсем перестал стесняться. Что поделаешь, если у них такой обычай…

Приключение Ионгдена меня позабавило, а на следующее лето я веселилась, глядя на купальщиков в Киото: одного славного малого, торговца, у которого я покупала фотопленку (он был одет с едва ли не первозданной простотой), а также других людей на речном пляже — на них были сетчатые плавки с большими дырами. Я смеялась над ними с непривычки, но в глубине души считала, что японцы совершенно правы! Наша пресловутая ханжеская стыдливость является следствием порочных мыслей.

И все же, поскольку мне не привили с детства подобную здоровую и подкупающую простоту нравов, я неизменно воздерживалась от коллективных купаний. Если же мне случалось останавливаться в чисто японских гостиницах, я всегда ставила Ионгдена у двери ванной, где совершала омовение. Мой сын выучил несколько слов на местном языке и был в состоянии объяснить приходившим в баню, что иностранная дама желает побыть некоторое время в одиночестве.

Эти меры предосторожности всегда оказывались действенными, но однажды…

В тот день, зная, что Ионгден сторожит за дверью, я совершенно спокойно, неторопливо мылась, как вдруг дверь открылась, и в ванную вошел молодой человек.

Вот те на! Я позабыла о том, что в предательских перегородках японских домов немало потайных ходов. Один из них находился напротив двери, которую охранял мой страж, — через него и прошел незваный гость. Я была настолько потрясена, что кусок туалетного мыла выскользнул из моей руки и, упав на пол, откатился в дальний угол.

Молодой человек, уже скинувший с себя халат, живо подобрал мыло и протянул мне его с церемонным поклоном. Я благоразумно решила сохранять невозмутимый вид, поклонилась в ответ и продолжала мыться. Я не знаю, благоразумно это было или нет, но у меня не оставалось другого выхода.

После бани я снова открыла дверь и поманила Ионгдена, по-прежнему стоявшего на посту, чтобы он заглянул в комнату, где еще находился посторонний. Мой сын едва не вскрикнул от изумления. Я быстро закрыла дверь, и мы поспешили в мой номер, чтобы дать там волю распиравшему нас безудержному смеху.

— Но как он туда попал? — спросил Ионгден, немного успокоившись. — Ведь я не сходил с места.

— Через стену, — отвечала я.

— Что за страна! — воскликнул лама.

Прошло двадцать лет, а мы все еще повторяем: «Что за страна!» И сегодня у нас предостаточно еще более веских причин для такого возгласа. Двадцать лет назад один офицер японского военно-морского флота, направлявшийся, как и я, на пароходе в Иокогаму, заявил, когда мы проплывали мимо берегов Аннама{38}:

— Когда-нибудь вы, французы, отдадите нам Индокитай.

— Вряд ли, — возразила я, — с какой стати нам его отдавать?

— Потому что он нам нужен и мы этого хотим.

Однако Индокитай был лишь маленьким куском пирога. Японский аппетит требовал большего. Я помню двух простых японцев: один из них, служивший в полиции, присматривал за моим домом и, вероятно, следил за мной, другой же обычно был моим рикшей. Оба немного говорили по-английски.

— Китай принадлежит нам! — говорили они с одинаковой уверенностью и, как ни странно, с одинаковым жестом: их кулаки разжимались, как бы собираясь что-то схватить, а затем снова сжимались, держа в тисках невидимую жертву, — то было резкое движение кровожадного хищника, наподобие броска паука на муху, угодившую в паутину.

«Китай принадлежит нам!» — захвата страны еще не произошло, но японцы, прибегая к определенному самовнушению по методу Куэ{39}, убеждали себя в этом, чтобы их желание осуществилось. Подобно пауку, они расставляли свои сети и терпеливо ждали. Если не рассматривать этическую сторону проблемы, это воспринимается как поучительный пример упорства и настойчивости. Остается выяснить, не утратила ли Япония чувства меры, сопряженного со здравым смыслом, и не порвется ли паутина, которую она так долго плела, под тяжестью слишком крупной жертвы.

В Чанчуне почти не на что смотреть. Город создавался по четкому плану, в американском духе: широкие улицы, пересекающиеся под прямым углом, железобетонные здания со строгими линиями — строительство еще не было завершено.

После недолгого пребывания в новой маньчжурской столице я отправилась в Мукден, где произошли изменения. В первую очередь я увидела, что отель «Ямато», где я раньше останавливалась, переехал из вокзальных помещений в новую часть города. Теперь он располагался в роскошном здании. Мне отвели там прекрасный номер и превосходно кормили в течение нескольких дней, пока я жила в Мукдене.

Почти все японские гостиницы, независимо от того, подражают ли они западному стилю или сохраняют верность местным традициям, великолепны. Даже в совсем маленьких селениях приезжий может рассчитывать на чистую комнату и хороший стол. Мне лично не нравится японская кухня, но я воздаю должное здешним ресторанам за их весьма привлекательный вид. У них нет ничего общего с чудовищно грязными китайскими харчевнями с отвратительным обслуживанием, хотя там нередко предлагают посетителям вкусные кушанья.

В Мукдене я снова посетила Башню лам и усыпальницы императоров; мне показалось, что их содержат в большем порядке, чем раньше. Кроме того, я заглянула в новый город, расположенный за пределами древних крепостных стен, в которых были проделаны бреши для автомобильного движения, ставшего более оживленным.

В «Ямато» мне был преподан еще один урок японского упрямства и самонадеянности.

Я ждала телеграмму и письмо от друзей, которых известила о дне и часе своего приезда в Пекин. По старой памяти я просила их направлять свои послания в отель «Ямато», расположенный на вокзале Фэнтянь. Прибыв туда, я первым делом решила забрать письма у администратора.

«На ваше имя не поступало никакой корреспонденции», — отвечал служащий.

Я удивилась. Мне было известно, что подруга, от которой я ждала весточку, собиралась в Бельгию, но мы условились, что она не уедет из Китая до моего приезда. Что касается второго отправителя, профессора франко-китайского университета, он, несомненно, не мог никуда отлучиться во время учебного года.

Я подумала, что, раз я указала друзьям неточный адрес из-за переезда отеля «Ямато» в другое помещение, моя корреспонденция могла пылиться в каком-нибудь почтовом отделении. Я попросила представителя «Japan Tourist Bureau» («Японское туристическое бюро» (англ)). это выяснить. Он отвечал мне с неподражаемым апломбом, что мои предположения беспочвенны. Ему, дескать, доподлинно известно, что любое письмо или посылка, отправленные в отель «Ямато», независимо от указанного адреса доставляются в то здание, где я нахожусь. Тут не может быть никаких сомнений — почтовая служба работает безупречно.

Я настаивала, но всё было тщетно: служащие гостиницы с непоколебимой уверенностью заверяли меня, что ни одно из моих писем, ни одна из моих телеграмм не могли остаться в Мукдене.

Итак, я уже смирилась с тем, что никто не встретит меня на пекинском вокзале. Не рассчитывая, что чья-нибудь приветливая улыбка скрасит мой приезд в Китай, я испытывала лишь разочарование и досаду. Без всякой радости садилась я в поезд, который должен был доставить меня в конечный пункт первого этапа новых странствий по Востоку.

Ночью мы проехали Шаньхайгуань, где я в прошлый раз сделала остановку, чтобы посмотреть на конец Великой Китайской стены. С тех пор мне довелось увидеть другой край знаменитой стены и последнюю сторожевую башню, которая венчает ее в местности, прилегающей к великой пустыне Гоби, неподалеку от монгольской границы. Я в полной мере удовлетворила свое любопытство относительно этого чуда света.

Последний эпизод на маньчжурской границе напоминал то, что произошло при выезде из Сибири, но в меньшем масштабе. Поезд, отправившийся из Мукдена, следовал в Пекин, но перед пересечением китайской границы[18] японский персонал убрал из вагонов всё, что можно было вынести: не только простыни и одеяла, как русские в Маньчжурии, но и вафельные полотенца, а также остатки туалетной бумаги в уборных.

Наконец мы прибыли в Пекин. Поезд только что остановился. Сойдя на перрон, я наблюдала за тем, как Ионгден передает носильщикам вещи через окно вагона. И тут ко мне подошел какой-то китайский господин.

— Вы — госпожа Давид-Неэль? — осведомился он на прекрасном французском языке.

— Да.

— Я встречаю вас вместе с вашими друзьями. Здесь профессор О. и госпожа X., а также еще несколько человек, желающих поздравить вас с прибытием.

А как же письмо и телеграмма?.. Их, как следовало, отправили мне в Мукден. В самом деле, дней десять спустя «безупречная» японская почта вернула эти послания отправителям, так и не доставив их в отель «Ямато».

Какой приятный сюрприз! Меня встречали примерно десять китайцев с цветами. Моя подруга X. пылко меня расцеловала, я обменялась со всеми сердечными рукопожатиями. Пекин был залит солнечным светом…

Какое радужное начало нового путешествия по Китаю! Какое счастливое предзнаменование!..

Я не подозревала о том, что это было прелюдией к грядущей трагедии…

Глава III

Обновленный Пекин. — Первые признаки японской оккупации. — Из Пекина к священной пятиглавой горе Утайшань

Госпожа Розен Хуа, польская писательница, которая училась во Франции, а затем вышла замуж за китайского инженера, живет в Пекине и является владелицей прелестной виллы, сокрытой среди садов, в квартале, простирающемся между Хатамэнь{40} и Тунцзю-пэйлу{41}. Именно сюда привезла меня подруга, любезно предложившая погостить у нее, пока я не освоюсь с новой обстановкой и не составлю план дальнейшего пребывания в Китае.

Гуляя по городу, я сразу же убедилась, что Пекин чрезвычайно изменился за время моего отсутствия. Благодаря превосходной памяти, которой, к счастью, наделила меня природа, я безошибочно отыскала лавки своих бывших поставщиков. Многие из них уцелели, и я, в общем, без труда ориентировалась в знакомых местах, как будто уехала отсюда только вчера. Кроме того, ясные воспоминания, сохранившиеся у меня о Пекине, позволяли заметить происшедшие здесь перемены.

В ту пору я жила в пыльном и грязном городе. Из Бэйлин сы (монастыря, где я обосновалась) в район посольств вела дорога, усеянная выбоинами и глубокими ямами, заполнявшимися водой при малейшем дожде, — в этих предательских лужах то и дело застревали повозки. Ныне же на месте этой дороги пролегало великолепное асфальтированное шоссе, по которому курсировали трамваи и многочисленные автомобили. Многие пекинские улицы претерпели такую же метаморфозу. На территории Императорского города, некогда запретного, а ныне доступного для посещения, раскинулось множество цветущих парков, окружавших большие озера, по берегам которых стояли прелестные беседки, где отдыхающие могли пить чай и есть пирожные. Дворцы, храмы и крытые галереи, отреставрированные в старинном китайском стиле, сверкали в ослепительном солнечном свете. Помолодевший Пекин стал одним из самых живописных и чарующих городов мира.

Ничуть не меньше поражало меня то, как изменились здешние нравы и обычаи. У китаянок не было раньше столь уверенной походки и смелого взгляда. Я никогда не видела, чтобы они гуляли пешком в парках и по улицам с подругами или мужьями. Необычными и удивительными казались мне также их платья, странным образом сочетавшие строгость и нескромность: они были очень длинными, чересчур закрытыми и плотно облегающими, как трико, без рукавов, с глубокими разрезами по бокам, выставлявшими на обозрение обнаженные руки и изящные ножки в шелковых чулках. Канули в прошлое длинные панталоны, изувеченные ноги в жутких колодках, высокие маньчжурские прически и фиолетовые румяна на щеках. Улицы Пекина заполняли стройные китаянки с короткими, искусно завитыми волосами и неброским макияжем, подобно множеству миниатюрных фей, ради забавы смешавшихся с людской толпой.

Магазины предлагали модницам ткани изумительных расцветок. Минули времена, когда торговцы держали свои товары тщательно упакованными и как бы нехотя показывали покупателям один единственный рулон шелка, свертывая его, прежде чем развернуть другой. Ныне же красочные переливчатые отрезы, бросавшие вызов женскому кокетству, были умело разложены на прилавках и выставлены в витринах. Очень трудно было устоять перед искушением, ибо среди этого изобилия были ткани на любой вкус: и воздушная кисея нежных оттенков, предназначенная для нарядов юных красоток, и плотный атлас великолепных теплых и темных тонов, рассчитанный на мам и бабушек.

Отношение китайских лавочников к иностранцам также изменилось, как и облик их магазинов. В лучших торговых домах обслуживание было выше всяких похвал, но европейским и американским клиентам оказывали такие же знаки внимания, как и местным покупателям. Это было вполне справедливо и не обижало приезжих. Иначе обстояло дело в некоторых заведениях низкого пошиба. Так, персонал одного большого универсального магазина особенно славился нелюбезными манерами. Держались ли эти люди столь же неучтиво и со своими соотечественниками? Возможно. Продавцы ведут себя по-разному и в Париже, в зависимости от разряда торгового дома и общественного положения его традиционных клиентов. Как бы то ни было, иностранцы, не привыкшие к бесцеремонному обращению в Азии, усматривали в этом признаки враждебных настроений китайской черни.

Китайцы, в свою очередь, замечали перемены в своем поведении. Я вычитала в одной здешней книге забавную историю, которую и собираюсь вкратце пересказать. Автор якобы ее не выдумал, и она основана на достоверных фактах[19].

Так вот, в некоем китайском городе жила бедная вдова с двумя детьми: сыном и дочерью. Юноша работал носильщиком, а его сестра вручную шила за мизерную плату носки, что по нынешним временам большая редкость, так как подобные изделия вяжут теперь на машинах.

Война помешала мне вернуться в Пекин.

Как-то раз девушка сидела за работой и услышала на улице страшный шум: звуки музыки, пение и крики. Она тут же выбежала из дома, чтобы узнать, что происходит.

Мимо ее дома проходила процессия, возглавляемая знаменосцами с большими красными флагами и здоровенным детиной с огромным барабаном, производившим оглушительный грохот. Следом шли по двое мужчины и женщины в аккуратных серых одеждах; все они пели и играли на разных музыкальных инструментах.

Мастерица ошеломленно смотрела на это шествие и внезапно заметила в толпе женщин в серых платьях, потрясавших бубнами, одну из своих подружек, которая, как и она, зарабатывала на жизнь шитьем носков.

— Что ты тут делаешь?! — вскричала девушка и схватила подругу за руку, когда та проходила мимо.

— Сама видишь. Иностранцы взяли меня на работу. Теперь за неделю я получаю вдвое больше, чем раньше за месяц, когда я трудилась с утра до вечера. Мне дали красивое платье, и я только и делаю, что пою и размахиваю бубном. Заходи ко мне, дом этих людей в конце главной улицы, любой тебе его покажет. Мне пора идти.

И она поспешила присоединиться к процессии.

Эта встреча заставила китаянку призадуматься. На следующий день она отправилась к подруге. В большом доме, где жили иностранцы, всё приводило девушку в изумление: просторная гостиная, стены, увешанные картинами, музыка и люди, говорившие с ней необычайно приветливо.

— Приходите еще, — сказала одна любезная дама.

Разумеется, она хотела прийти сюда снова. «Нельзя ли и мне заполучить красивое платье и приличное жалованье, чтобы не заниматься больше нудным шитьем носков?» — думала девушка.

Она стала ежедневно посещать этот гостеприимный дом и проводила там все больше времени.

Как-то раз ее брат-носильщик, явившись домой, застал там только мать, готовившую еду.

— Где малышка? — спросил он.

И тут славная женщина, которая до сих пор молчала, опасаясь, что сын может рассердиться, рассказала о частых отлучках его сестры, забросившей рукоделие и думавшей только о доме в конце главной улицы, где поют и веселятся.

Между тем вернулась девушка.

— Я запрещаю тебе ходить к этим людям, — решительно заявил ее брат. — Я знаю, что они собой представляют. Я слышал это от стариков, видевших собственными глазами, как иностранцев время от времени убивали, так как они приносят Китаю несчастье. Так вот заруби это себе на носу. Не путайся больше с ними, я не желаю, чтобы ты навлекла на нашу семью гнев чиновников.

Девушка ничего не сказала, но на следующий день снова отправилась в большой дом. Несколько дней спустя, придя с работы, брат опять застал мать одну.

— Где она?

— Там же… — ответила старушка, пожимая плечами с удрученным видом.

— Ладно, я туда схожу.

Когда парень решительно переступил порог дома, его остановили улыбающиеся люди. Они учтиво сообщили ему время открытых собраний и дали небольшие брошюры.

Но носильщика не интересовали собрания и брошюры. Он заявил это без обиняков: ему нужна сестра, и немедленно, сию минуту.

Его сестра? Кто она такая?..

Такая-то девочка… Здесь работает ее подруга.

Ах да! Они поняли, в чем дело, но его сестра не могла сейчас выйти, так как она находилась на закрытом собрании.

Грубиян не захотел дальше слушать. Он оттолкнул людей, пытавшихся преградить ему путь, бросился к двери и отворил ее с грохотом.

На шум прибежал видный, несколько тучный иностранец средних лет.

— Что вам нужно?

— Я хочу видеть сестру.

Люди, следовавшие за пришельцем, вкратце объяснили, в чем дело.

— Да-да, — отвечал смягчившийся иностранец. — Ваша сестра придет, но следует подождать. Она сейчас на скамье кающихся грешников. Поговорите пока немного со мной.

Носильщик услышал пение в соседней комнате и устремился к двери. Респектабельный иностранец попытался ему помешать, но был сбит с ног мощным ударом кулака. Между тем мужлан схватил свою сестру, стоявшую на коленях на скамье кающихся грешников, и потащил ее прочь из большого дома.

— Определенно, в Китае произошли перемены! — пробормотал иностранец, с трудом поднимаясь.

Мой краткий пересказ по памяти плохо передает дух этой остроумной сатирической истории. Несмотря на шутливый тон, чувствуется, что автор вкладывает в нее пророческий смысл.

В Пекине мне довелось соприкоснуться с видными представителями молодой китайской интеллигенции: писателями, музыкантами, поэтами и драматургами, мужчинами и женщинами. Большинство из них говорили на одном-двух иностранных языках, многие — по-французски.

Я также общалась с китайскими студентами, вернувшимися из Америки или из разных стран Европы, и с рядом смешанных супружеских пар, состоявших из белых жен и мужей-китайцев.

Мне показалось, что студенты, которые провели несколько лет в иностранных университетах или школах, за редким исключением почти ничему не научились на Западе. Я не говорю о научных понятиях и профессиональных знаниях, которые они, возможно, там получили. Я не устраивала им экзаменов и вряд ли была на такое способна. Общаясь с этими молодыми людьми, я лишь в общих чертах отмечала степень их эрудиции, характер взглядов и суждений. Большинство из них не были ни особенно образованными, ни рассудительными. Присущее им непомерное тщеславие не компенсировало недостатка силы воли, основательности и упорства.

Позже мне рассказали в Ханькоу один анекдот, красочно иллюстрирующий особенности такой психологии. Некий китайский офицер, разговаривая со своим наставником — одним из немецких военных консультантов, находившихся в ту пору в Китае, говорит ему: «Вам, немцам, нужно три года, чтобы приобрести знания, необходимые офицеру, а нам, китайцам, достаточно для этого трех месяцев».

И все же было бы несправедливо и несколько опрометчиво судить о китайцах на основании первого опыта знакомства их молодежи с западным образом мыслей и действий. Повторное общение может привести к иным результатам. Неудачи, постигшие молодых людей по недомыслию, из-за необоснованного самомнения, послужат хорошим уроком, плодами которого воспользуется последующее поколение. Я не принадлежу к числу тех, кто скептически относится к китайцам и восточным народам в целом. Они долго пребывали в спячке и не могут сразу стряхнуть с себя оцепенение, но семена мудрости, брошенные в почву много веков назад, должны когда-нибудь взойти, и тогда, возможно, эти ростки преобразят наш несчастный мир.

Что касается смешанных пар, то они были представлены всевозможными вариантами. Очевидно, белые мужчины довольно редко сочетаются с китаянками законным браком. Чаще встречаются китайцы, вступающие с иностранками в законные или полузаконные отношения. Некоторые знакомятся со своими будущими женами в Китае, но большинство из них жили в Европе или в Америке и там связали свою судьбу с иностранками. Почти все они — бывшие студенты, ныне занимающие в Китае должности преподавателей и чиновников или люди свободных профессий.

Белые женщины, родившиеся и выросшие в Китае, в какой-то степени представляют, что их ждет, если они выйдут замуж за китайцев. Из этого следует, что разочарование постигает их гораздо реже тех, что вышли замуж за границей, не имея никакого представления о жизни в Китае.

Несомненно, вследствие кардинальных перемен в образе жизни китайцев в больших городах — особенно в прибрежных районах — количество трудностей, ожидающих молодую жену-иностранку, существенно уменьшилось. Властная и грозная свекровь былых времен стала куда менее строгой и утратила свой непререкаемый авторитет. К тому же среди интеллигенции многие уже отказались от прежней системы совместного проживания, когда под одной крышей, а чаще всего в отдельных домиках, по соседству обитают родители, братья и сестры, дяди и племянники, каждый с женой, а также с любовницами и детьми. По примеру западных людей, китайцы нередко предпочитают жить со своей семьей отдельно, что крайне важно для жены-иностранки.

Сегодня можно услышать, как иностранцы заявляют с горделивым удовлетворением, словно речь идет об успехах, достигнутых благодаря их влиянию, что новая китайская Конституция, принятая в июле 1936 года, предписывает своим гражданам моногамный брак. Они жестоко заблуждаются. В этом вопросе новая Конституция не открыла Америки в буквальном смысле слова. Китайские законы фактически всегда признавали лишь одну законную супругу, хотя согласно заведенному обычаю в доме можно было держать бесконечное множество сожительниц. В принципе, хотя любовницы занимали более низкое положение по сравнению с законной супругой, такая ситуация отнюдь не считалась постыдной. У детей младших жен было свое определенное место в родном доме, отец заботился об их воспитании, и никто не относился к ним как к бастардам. Эта узаконенная традиция свидетельствовала о мудрости тех, кто установил ее исходя из своего немалого житейского опыта.

У большинства современных китайцев, принадлежащих к просвещенным слоям общества, в доме только одна жена, и новая Конституция тут, разумеется, ни при чем. Некоторые руководствуются соображениями экономического порядка: содержание нескольких женщин и многочисленной семьи обходится дорого. Другие стремятся показать себя передовыми людьми, отказавшимися от пережитков прошлого. Мнимое единобрачие и тех, и других равносильно супружеской «верности» западных мужчин. Если в Китае дела и дальше пойдут таким образом, то вскоре его подлинным бедствием, как и в наших странах, станут брошенные матери и незаконнорожденные дети.

Освященный обычаем гражданский брак в настоящее время остается довольно распространенным.

В некоторых провинциях, особенно в Сычуани, печатные бланки свидетельств о браке продаются в магазинах. Достаточно вписать туда имена супругов и заверить бумагу у представителя гражданской или военной власти, а также у какого-нибудь влиятельного лица, и брак становится законным. Никаких других формальностей не требуется.

Положения новой Конституции в отношении полигамии предусматривают наказание в виде лишения свободы для мужчины, вступившего во внебрачную связь, даже если он не содержит любовницу в своем доме. Хотя этот закон иногда применяется в связи с жалобой законной супруги, он, как правило, существует лишь на бумаге, особенно в отдаленных провинциях внутри страны, и полигамия продолжает процветать там, где она всегда была обычным делом: в высшем обществе и среди богачей. Благодаря более независимому образу жизни современных женщин, несмотря на ограничения, еще сохранившиеся в китайской глубинке, количество истинных жен приближается к официальным данным; если раньше законная жена и сожительницы были прикованы к дому, то сейчас они разъезжают в автомобилях или гуляют пешком, ходят в гости, делают покупки в магазинах; таким образом, люди знакомятся с супругой номер два или номер четыре господина X. Мне рассказывали об одном высокопоставленном деятеле, который обычно появляется в обществе в сопровождении нескольких жен и многочисленных детей. Лично я нахожу подобную искренность достойной уважения. Пока количество новорожденных девочек значительно превышает в Китае количество младенцев мужского пола, всякие попытки резко, в корне изменить супружеские нормы морали, существующие испокон веков, грозят привести к пагубным последствиям.

Наряду с богатыми многоженцами встречаются и бедняки, стремящиеся за счет количества жен обеспечить себя бесплатными помощницами, работающими с ними или на них. Купцы используют их в качестве компаньонок, поручая им вести дела в своих торговых домах. Один из моих поставщиков из Дацзяньлу[20], помимо магазина в городе, владеет еще несколькими лавками в Сиане, в провинции Шэньси, в Ячжоу, на границе провинции Сычуань, а также в Батане{42}, на западной окраине провинции Юньнань. В каждом из этих отделений проживает одна из его законных супруг, и он серьезно, с совершенно невинным видом заявляет: «Таким образом, я спокоен за свои дела, а когда я приезжаю в разные филиалы, мне не грозит одиночество».

Среди современных, образованных китайцев, живущих в больших городах, всё больше и больше принято выбирать себе мужа или жену по личному усмотрению, и молодые люди, подобно американцам, перед свадьбой пользуются полной свободой, в отличие от французов из буржуазной среды. В Пекине я видела множество девушек, открыто разгуливающих по городу с юношами, то ли с женихами, то ли просто с друзьями, и с удовольствием отмечала, что они ведут себя безупречно — молодежи всех без исключения западных стран следовало бы брать с них пример.

Китаец, женатый на иностранке, довольно редко приводит в свой дом любовницу, но не исключено, что он обзаведется еще одной, китайской, семьей на стороне. Такие двоеженцы встречаются порой и на Западе, но для Китая характерно, что иностранка, считающая себя единственной законной супругой, сплошь и рядом, вопреки своей воле, оказывается лишь одной из жен в полигамном браке. Особенно часто это случается, если муж родом из провинции, где до сих пор принято сговаривать детей в раннем возрасте и женить их совсем молодыми. Юноша, уезжающий учиться за границу, не придает большого значения этому браку. Он встречает в Европе или Америке иностранку, влюбляется в нее и женится, а затем привозит ее в Китай, поселяется там с семьей, а его жена-иностранка ни о чем не подозревает. Между тем в отчем доме китайца проживает женщина, которая в глазах всей семьи, а также перед законом является его законной супругой, единственной действительно законной супругой[21].

Ее мышление отличается от психологии жительниц Запада, она знает по собственному опыту и видит на примере окружающих, что главная жена, та, что продолжает род, как правило, пребывает в своей родной стране, независимо от того, живет ли она у родителей мужа или в отдельном, построенном им доме. Возможно, она переживает, но не удивляется, что у ее мужа есть еще сожительница-иностранка: за долгие века полигамии китаянки свыклись со своей участью, и мысль о протесте даже не приходит им в голову.

Китаец не может не навещать временами своих родителей. Тогда не исключено, что он вспомнит о законной жене. К тому же члены семьи всячески будут способствовать их сближению. Если первая супруга еще не стала матерью, то она сможет ею стать; если у нее родится мальчик, то он будет наследником. Белая женщина может годами пребывать в неведении и внезапно узнать о фактическом положении дел после смерти мужа, когда встанет вопрос о наследстве.

Я не довольствуюсь пересказом различных слухов. Мне известны подобные случаи. Одна американка узнала о предыдущем браке мужа уже после того, как она произвела на свет двоих детей. Что ей оставалось делать? Она стала работать, обрела независимое достойное положение и продолжает носить китайскую фамилию мужа. Китаец проводит с ней время от времени несколько недель. По-моему, они совместно занимаются каким-то бизнесом, но в основном он живет в другом городе со своей законной женой-китаянкой и их детьми.

Еще одна моя знакомая иностранка, подозревавшая после приезда в Китай, что, до того как жениться на ней в Европе, ее супруг уже заключил другой брак, упорно старается закрывать на это глаза. Муж во всем мне признался. Он нисколько не привязан к жене-китаянке, но она родила ему сына, и он обожает малыша.

Я встречала иностранок, выходивших замуж за вдовцов и таким образом оказывавшихся единственными законными супругами. Однако их судьба тоже была незавидной. Их дом заполоняли жившие там родственники мужа: его сыновья с женами и детьми, а также одним-двумя племянниками в придачу. Сколь бы вежливо, казалось, ни вели себя все эти люди, они постоянно давали чужестранке понять, что являются законными домовладельцами, и взирали на особу, ублажавшую их отца, с унизительным для нее снисхождением.

Я ограничилась описанием некоторых аспектов жизни супруги-иностранки в смешанных семьях, потому что эта проблема может вызвать особый интерес у моих читательниц, но и положение китайца — мужа иностранки имеет свои отрицательные стороны. Азиатская среда, где он вырос и куда затем вернулся, накладывает на него свой отпечаток, как и вековые традиции, вошедшие в его плоть и кровь. Постоянно сталкиваясь с чуждым ему образом мыслей и действий западной женщины, китаец поневоле испытывает множество противоречивых чувств.

Я это видела и наслушалась всяких признаний. Большинство смешанных пар, с которыми я общалась, не были счастливы. Слишком многое разделяло представителей разных рас, слишком мало общего было в их склонностях и привычках, приобретенных в раннем детстве.

Возможно, смешение рас способствует улучшению человеческой породы, но людям, которые на это идут, не стоит рассчитывать на веселую жизнь.

В Пекине я установила контакт с преподавателями университетов и хранителями библиотек, располагавшихся в великолепных помещениях. Пекин не только внешне обновился и похорошел, но и стал подлинным духовным центром. Поэтому я решила избрать его своим основным прибежищем на время странствий по Дальнему Востоку — я рассчитывала пробыть здесь несколько лет.

Приняв это решение, я стала искать дом, сдававшийся внаем. Эти поиски продолжались долго. Я не знаю, стоит ли рассказывать, почему мне трудно было найти себе кров, но, поскольку это характеризует здешние обычаи, подобная деталь вполне уместна в описании современного Пекина.

Каковы бы ни были достижения китайцев в плане «модернизации», у них сохранилось немало привычек, абсолютно не приемлемых для иностранцев с их четкими понятиями о гигиене и чистоте. Так, китайцы имеют обыкновение постоянно сплевывать со страшным горловым хрипом, причем делают это повсюду: они плюют на пол в поездах, в домах и ресторанах. В приличных домах повсюду расставлено множество плевательниц, дабы посетители не пачкали плиточный пол или паркет. Я заметила, что люди, принадлежащие к высшему обществу или получившие отчасти западное воспитание, стремятся маскировать эти омерзительные сосуды в углах комнат. В былые времена, напротив, — эта традиция еще сохраняется во многих домах, — плевательница, изделие из расписного фарфора внушительных размеров, высотой не меньше полуметра, стояла на видном месте как украшение возле дивана или даже посередине, между двумя почетными местами — таким образом, уважаемому гостю не приходилось далеко тянуться во время беседы.

Многие китайцы находят странным, что мы крайне редко сплевываем, и некоторые из них, беседуя со мной, высказывали мнение, что это свидетельствует о каком-то врожденном изъяне или болезни.

Кроме того, когда-то и на Западе было принято — к счастью, мы избавились от этого гнусного обычая — не пользоваться во время трапезы отдельными тарелками и черпать из общей кастрюли палочками или ложками, которыми уже кто-то ел, с неизбежно остававшейся на них слюной.

Иностранцы достойны порицания за то, что они упорно поощряют эту нездоровую привычку у китайцев, к которым они ходят в гости или которых учат. Очень немногие из белых людей отказываются от приглашений на обеды в китайском стиле, хотя они согласны, что такой способ еды является неправильным и опасным для здоровья. Большинство иностранцев признаются, что во время подобных трапез садятся за стол с глубоким отвращением, но якобы стараются превозмочь это чувство, дабы не обидеть китайцев; таким образом, они оказывают им весьма скверную услугу.

Однако я не могла подыскать себе подходящий дом из-за другой особенности китайского образа жизни.

Городские власти, старавшиеся сделать город более красивым, досадным образом пренебрегли санитарными нормами, и местные жители относились к этому совершенно равнодушно. Многие улицы по-прежнему были лишены сточных канав, а там, где они имелись, от желобов, переполненных нечистотами, по всей округе исходило жуткое зловоние.

Современные туалеты имелись в очень немногих домах. Подавляющее большинство китайцев ограничивались сооружением в зачастую крошечном дворе небольшой выгребной ямы без стульчака, выложенной кирпичом, которую время от времени чистил мусорщик. Другие, то ли из-за того, что в их жилищах не было двора, то ли по другой причине, по старинке отдавали предпочтение «парашам», нередко стоявшим прямо в спальнях и опорожнявшимся только раз в сутки. Иностранцы, как мне известно по опыту, мирились с этими неудобствами, но я не столь неприхотлива, и эта требовательность мешала мне найти жилье.

Потеряв терпение, я решила обустроить за свой счет китайский дом. Благодаря крайне несложному ремонту я обзавелась водопроводом на кухне, в ванной и туалете. Открывающиеся окна со стеклами сменили неподвижные рамы, обтянутые бумагой, пропускавшей в комнаты мало света и недостаточно воздуха. После этого я на скорую руку обставила дом, выписав из Шанхая свои вещи, прибывшие морем из Франции.

В предыдущей главе я довольно подробно описывала ощущение нереальности, которым я мучилась в начале поездки. Я не люблю распространяться о своих личных ощущениях, не представляющих интереса для других, но странное состояние, охватившее меня после приезда в Пекин, вероятно, заслуживает упоминания.

Выходя из дому, я всякий раз испытывала невыразимую грусть, причины которой не могла понять. Мое здоровье было, как всегда, превосходно, материальное положение также не давало никакого повода для беспокойства. То же самое можно было сказать о тех, к кому я относилась с особенным участием: о моих родных и друзьях. Тем не менее эта необъяснимая тоска росла день ото дня. Я никогда не плачу, но, когда я разъезжала по городу в коляске рикши, мне казалось, что слезы, того и гляди, брызнут у меня из глаз.

В такие моменты прохожие, которых я видела на улицах, выглядели как-то странно. В то время как они спокойно гуляли или занимались делами, их лица преображались, и в них проглядывали другие, непохожие на нынешние черты, а за их обычными жестами мне мерещились иные движения, которые они не производили или совершали лишь в подсознании. Искаженные злобой лица и угрожающие жесты наводили на мысль о кровавой бойне, и, как я, коря себя и посмеиваясь над собой, ни старалась избавиться от этих видений, меня не покидала уверенность, что зыбкие, всплывающие перед моим внутренним взором картины в будущем должны были стать явью.

Когда я возвращалась домой, наваждение проходило, но возобновлялось с новой силой, как только я отправлялась на прогулку. Лишь после того, как я уехала из Китая, галлюцинации окончательно прекратились.

Возможно, кое-кто усмотрел бы в этом провидение грядущих событий. Я почти склонна так полагать, хотя это предупреждение, если только оно имело место, на мой взгляд, относилось скорее к движению против иностранцев, нежели к предстоящей войне Китая с одной из восточных стран. Неизвестно, что нас еще ждет, ведь я пишу эти строки на тибетской земле, через два года после поездки в Китай, и китайская трагедия еще не окончена.

Каким бы мучительным ни было это странное наваждение, оно никак не отражалось на моем неизменно ясном уме. В атмосфере благополучия и несколько кичливой радости, окутывавшей город с пышными дворцами, цветущими парками и миниатюрными эмансипированными богинями, мне чудились зловещие тени.

Власти решили начать борьбу с героином, ввозившимся японскими наркоторговцами и их китайскими сообщниками. Закон предусматривал для нарушителей весьма суровое наказание, но, как водится на Востоке, да зачастую и в других местах, от крутых мер страдали только мелкие сошки, не имевшие влиятельных покровителей. Согласно этому неумолимому положению человека, уличенного в употреблении героина, помещали в больницу и подвергали принудительному лечению. Если после освобождения он брался за старое, его вторично заключали под стражу и снова лечили. На третий раз наркомана расстреливали.

Таким образом, к смертной казни нередко приговаривали несчастных, виновных лишь в том, что они пытались с помощью наркотиков облегчить свою тяжелую долю и обеспечить себе несколько часов забытья или попросту стремились за счет мимолетного перевозбуждения побыстрее справиться с работой.

Всякая смертная казнь отвратительна. Я уже писала об этом[22]. Вину самого презренного из негодяев смягчает хотя бы то, что, совершая преступление, он подвергает свою жизнь смертельной опасности[23].

Но те, кто обрекает его на смерть, ничем не рискуют. В отличие от убийцы, наделенного отвагой, какой бы грубой и гнусной она ни была, эти люди лишены всякого мужества, способного оправдать их поступок. Сколько поборников справедливости, пуская в ход красноречие и театральные жесты, требуют высшей меры для обвиняемого в наручниках и под охраной жандармов! Разве посмели бы они, оказавшись один на один с преступником, не скованным в своих движениях, упрекать его за содеянное и с тем же пылом призывать искупить свою вину?!

В Пекине же речь шла не о преступниках, а о жертвах наркодельцов, обогащавшихся за счет своего бизнеса и не подвергавшихся никаким взысканиям.

Казнь этих несчастных происходила тихо, без всякой помпы — их просто-напросто убивали. Солдат стрелял в осужденного из винтовки. Если неумелый палач не убивал его с первого раза, то он стрелял снова и снова, пока не наступала смерть.

Некоторых мелких преступников порой задерживали, но чаще всего они отделывались штрафами либо некоторое время сидели в тюрьме.

В Пекине шепотом называли имена высокопоставленных чиновников, наживавшихся не только на сбыте опиума, по-прежнему почти повсеместно разрешенного в Китае, но и на торговле запрещенными законом наркотиками. Основными поставщиками последних были японцы. Как и в случае с опиумом, они собирались заставить китайцев покупать эту отраву, прокладывая себе путь в их страну с помощью орудий и пушек.

Японцы, как я слышала, хотели деморализовать китайцев, чтобы без особых усилий захватить их страну и использовать ее в своих целях. Жители Страны восходящего солнца стремились не только к наживе: героин, более вредный для здоровья, чем обычная трубка с опиумом, был для них одним из видов оружия.

Еще поговаривали, что Пекин продали Японии китайские чиновники. Большинство из них, дескать, обхаживают японцев в расчете на грядущий раздел страны и образование Северного Китая, независимого от нанкинского правительства, где они заправляли бы под властью японцев. Чиновников якобы смущают некоторые весьма безобидные изменения, внесенные правительством Нанкина в китайскую правовую систему, они опасаются, что за ними могут последовать другие реформы, грозящие их власти и… барышам. Они полагают, что им будет легче договориться с японцами, подкупившими изрядное количество должностных лиц.

В Пекине открыли большую японскую школу с преподаванием японского языка. Это еще один способ подготовки почвы для вторжения. Между тем, пока одни китайцы продолжали пустословить, другие строили хитроумные планы, чтобы ухватить кусок пирога получше; множество глупых простолюдинов собирались у военного плаца, прилегавшего к японской дипломатической миссии, и благодушно глазели на японских солдат, упражнявшихся с автоматами под флагом с изображением солнца цвета крови.

Очевидно, некоторым людям непостижимым образом предначертан определенный путь, и, как бы они ни старались, сознательно или безотчетно, с него сойти, судьба постоянно возвращает их обратно. Это относится и к моим тибетским странствиям.

Вернувшись на Восток в 1911 году, я намеревалась снова задержаться в Индии и посетить Бирму, рассчитывая, что моя поездка будет продолжаться примерно полтора года. Однако я прожила в Азии четырнадцать лет, проведя большую часть этого срока на тибетской территории, где и не думала оказаться. Вновь уехав из Франции в 1936 году, я собиралась главным образом заняться исследованиями древнего даосизма. Между тем, по странному стечению обстоятельств, уже в первые недели пребывания в Пекине я познакомилась с несколькими тибетскими ламами, временно находившимися в Китае. В Пекине также жил один человек, являвшийся доверенным лицом таши-ламы;{43}[24] именно он помог ему бежать из Тибета.

Я встречалась с ним в Шигацзе, во дворце таши-ламы, двадцатью годами раньше. И вот я снова оказалась в тибетской среде. И все же я не предполагала тогда, что из-за войны, которая разразится в Китае, мне придется вернуться в Тибет; поэтому я старалась как можно плодотворнее использовать это общение.

Среди лам, обитавших в Пекине, был один геше{44} родом из Батана, расположенного в области Кам{45}. На протяжении четверти века он изучал тибетскую духовную литературу в большом монастыре Дрепунге{46}, неподалеку от Лхасы, и одним из первых получил ученую степень «геше», примерно соответствующую степени доктора философии в западных странах.

Мы — геше, Ионгден и я — договорились собираться трижды в неделю, чтобы читать тибетские тексты и обсуждать их значение. То были дивные занятия!

Ученые диспуты сопровождаются в Тибете множеством традиционных восклицаний и движений, придающих этим спорам, когда они становятся особенно горячими, сходство с балетом. Соперники поочередно подходят друг к другу и отходят назад, топают ногами и хлопают в ладоши, засучивают рукава своей монашеской тоги, подобно нашим адвокатам, когда они принимаются за дело, а также рисуются с неподражаемым величием. Мой «геше» и некоторые из его собратьев, присоединившихся к нам один за другим, привыкли прибегать к подобной гимнастике, когда они начинали обмениваться вопросами, ответами и доводами, используемыми в буддийских университетах. Комната, где я принимала своих гостей, вскоре становилась слишком тесной для их размашистых движений, и, разбушевавшись, с криками, переходящими в рев, они выплескивали свои познания на веранду, а оттуда во двор.

Мои очень образованные друзья были крепкого сложения, высокого роста, со смуглыми лицами и блестящими черными глазами. Их облик не вызывал доверия, а скорее внушал страх. Шум, который они поднимали, возбуждал любопытство моих соседей. Над стенами, окружавшими двор, появлялись головы, но, завидев невообразимый танец верзил, тотчас же исчезали. Полицейский, стоявший на посту в конце улицы, также забеспокоился, часто наблюдая, как ко мне приходят невозмутимые великаны в темно-красных тогах. Чтобы выяснить, кто эти подозрительные люди, ко мне были спешно посланы сыщики. В ту пору Китай уже был охвачен манией подозрительности. Столкнувшись на пороге с решительным отпором в виде слов: «Я не понимаю китайского языка», полицейские перекинулись на владельца моего дома, жившего по соседству. Этот человек преподавал геологию в университете и учился за границей. Он сообщил сыщикам, что его квартирантка, жившая в Тибете, общалась с тибетцами и запросто принимала их у себя. Объяснение было правдоподобным, но почему эти визиты заканчивались столь чудовищно шумными забавами? Почтенный профессор ничего не знал, и я не сочла нужным ставить его в известность. В конце концов, его перестали допрашивать, но в течение всего времени, пока я жила здесь, полицейский дежурил у моей двери.

Я уехала из Пекина в конце июня, примерно через пять месяцев после приезда.

У меня уже давно зрело желание провести лето в окрестностях Утайшаня{47}, одной из священных китайских гор, куда я не смогла попасть во время предыдущих путешествий в силу обстоятельств.

Утайшань (пятиглавая гора, по-тибетски: Риво-цзе-нга) привлекала меня из-за одного божества с неоднозначной природой, которому испокон веков поклоняются множество паломников, некоторые из которых приходят сюда из отдаленных уголков Тибета и Монголии. Западные ученые-востоковеды знают его под санскритским именем Манджушри{48}, а тибетцы называют его Джампалянг. В апокрифических сутрах махаянистского толка он фигурирует как ученик Будды; в непальских преданиях это генерал китайского происхождения, а тибетцы всегда смотрели на китайских императоров как на его воплощенных преемников. Манджушри также является покровителем ученых, этаким божеством науки и красноречия. Он играет в северном буддизме такую же роль, как богиня Сарасвати{49} в индуизме. Между тем Манджушри-Джампалянг считается бодхисаттвой, то есть существом, почти достигшим полного духовного просветления будд и, следовательно, стоящим выше любого божества.

Итак, я собиралась отправиться к Джампалянгу, к нему домой, чтобы выяснить, в каком качестве он выступает в местных легендах и древних летописях, сохранившихся в окрестных монастырях. Кроме того, после паломничества в Утайшань, приблизительно в сентябре, я намеревалась заглянуть в северную часть Шаньси, а оттуда поехать в Монголию.

Из Пекина к горам Утайшань ведут несколько дорог. Та, что проходит через Датун, была самой живописной и потому привлекала меня больше других, но у меня имелись рекомендательные письма к губернатору Шаньси, маршалу Янь Сишаню{50} и другим большим начальникам, жившим в Тайюане. Министр по делам Монголии и Тибета{51} поручил им обеспечить меня жильем в одном из монастырей, расположенных в окрестностях Утайшаня. Мне следовало с ними встретиться, и, кроме того, я хотела узнать их мнение о маршруте моих странствий по Шаньси, намеченных на осень будущего года. Поэтому я решила сесть на скорый поезд в Ханькоу, следующий до Шицзячжуана, откуда по узкоколейной железной дороге можно добраться до Тайюаня.

Поезд отправлялся в шесть часов утра. Приехав на вокзал задолго до назначенного часа, я увидела множество толпившихся там людей. Старые здания недавно снесли, освобождая место для новых построек, и вся территория вокзала была превращена в строительную площадку. Для пассажиров оставили лишь крошечный пятачок, который был завален грудами багажа.

Раздобыв билеты после долгого ожидания, Ионгден хотел направить носильщиков и двух наших слуг к весам, где служащий взвешивал тюки и оформлял квитанции. Но когда подошла очередь моего сына, ему разъяснили, что все наши чемоданы и ящики должны быть открыты, а их содержимое проверено, прежде чем нам будет дозволено отправить их из Пекина.

Мне ничего не было известно об этой новой административной мере, направленной, как мне впоследствии сказали, против незаконного оборота опиума и подобных наркотиков. Данное распоряжение показалось мне слишком унизительным, и я отказалась распаковывать чемоданы и выкладывать свою одежду, белье и постельные принадлежности прямо на землю (скамеек там не было), посреди вороха грязного тряпья и прочих отвратительных предметов, которые досмотрщики вытаскивали из тюков сотен горемык и сваливали в кучу на платформе. Кроме того, белые люди привыкли на Востоке к почтительному, особенно учтивому отношению, и я не являлась исключением из этого правила. Во многих случаях подобная обходительность вполне оправданна. Ни один иностранец не станет роптать, окажись он в окружении благовоспитанных и чистых, как он, китайцев, но, естественно, ему, воспитанному западной цивилизацией, претит соприкосновение с дурно пахнущими, вшивыми обитателями Востока. Мне кажется, что местные власти должны избавить нас от этих неприятных контактов в силу элементарной порядочности.

И вот, после долгих хождений и переговоров Ионгдена с разными чиновниками, мой багаж зарегистрировали, не распаковывая вещей. Между тем настал час отправления поезда; локомотив дал гудок, и экспресс ушел без меня.

Подобное происшествие на Востоке ничего не значит. Я видела в Индии крестьян, живших на вокзале по много дней, пропуская один поезд за другим, так как… Я затрудняюсь сказать почему: соображения, которыми руководствуются эти люди, понятны только их соплеменникам. В конечном итоге, возможно, они и сами не в силах разобраться в мотивах своего поведения. Я убедилась в одном: в их непоколебимом спокойствии. Пропустить поезд — подумаешь, что за невидаль! Придут другие поезда, и не важно, когда ты прибудешь по назначению: завтра, на будущей неделе, на следующий год или никогда туда не попадешь. Зачем волноваться из-за такой ерунды?

По-видимому, так же рассуждал славный китаец, прошептавший мне на ухо поразительные слова утешения: «Следующий поезд отправляется вечером, в девять».

Было шесть часов утра. В бараках, где размещались вокзальные службы, не было ни одной камеры хранения. Все мои вещи были тщательно упакованы, а чемоданы закрыты в расчете на долгий путь; французская гостиница находилась далеко от вокзала. Что нам оставалось делать?

Мой повар сходил в справочное бюро, а затем доложил, что в девять часов утра отправляется пассажирский поезд. Однако, если бы я на нем поехала, то мне пришлось бы переночевать в Шицзячжуане, чтобы на следующее утро пересесть на ночной экспресс. Пустяки! Лучше провести день в вагоне, глядя в окно на проносящиеся мимо картины, нежели томиться пятнадцать часов на вокзале, а затем трястись в поезде целую ночь.

Итак, примерно через четыре часа после сверхраннего прибытия на станцию, мы наконец оказались в купе.

Когда-то мы с Ионгденом отправлялись с того же вокзала в сопровождении ламы Гуронг Цзана и его многочисленной свиты на край Китая, в безлюдные тибетские просторы, расположенные недалеко от большого Голубого озера (Кукунор). В ту пору железная дорога обрывалась в Хунаньфу{52}, и оставшуюся часть пути мы эффектно проделали в повозке.

Уже давно было решено провести железную дорогу в Ланьчжоу, столицу Ганьсу, но мировая война положила конец строительству, которое вели французские и бельгийские компании. Кроме того, магистраль перестали прокладывать из-за местных волнений, недостатка средств и, несомненно, беспечного отношения власть имущих. Был завершен лишь один участок пути до Сианя, столицы провинции Шэньси[25]. Теперь следовало продолжить строительство дороги в южном направлении, до Чэнду, столицы Сычуани, а затем в Юньнаньфу{53}, столицу провинции Юньнань, где она должна была соединиться с французской железной дорогой в Индокитае и магистралью, которую предстояло проложить из Бирмы в Юньнаньфу.

Что касается Ланьчжоу, расположенного далеко на западе и попавшего в зону советского влияния, очевидно, о нем на время позабыли, хотя китайцы не отказались от мысли связать город с железнодорожной сетью. Если эта разнообразные проекты осуществятся, — включая русскую магистраль из Семипалатинска в Урумчи, столицу Синьцзяна, а оттуда в Ланьчжоу, то Индокитай окажется значительно ближе к Москве.

Безусловно, в ближайшие пятьдесят лет в Азии произойдут великие перемены.

Я мысленно представляла эта перемены, пока поезд мчался по китайским равнинам, но главным образом воскрешала в памяти подробности своего предыдущего путешествия[26] в степные края в компании полудиких тибетцев, презрительно именуемых жителями Лхасы «тала» (люди из захолустья) либо еще хлеще: «лало» (дикари).

Гуронг Цзан жил недалеко от Квейтеха{54}, в районе большой петли к югу, которую делает река Хуанхэ в своем верхнем течении; в сущности, он не был вождем племени, но пользовался большим влиянием среди тибетцев в своей округе. Считавшиеся с ним китайские власти перевозили его со свитой бесплатно и предоставили ему отдельный вагон-салон, присоединенный к составу. Гуронг Цзан, относившийся ко мне с уважением по причине моих дружеских отношений с Великим ламой Ташилунпо{55}, предложил нам с Ионгденом перейти в его вагон вместе с еще одним гостем — молодым ламой-тулку{56} из монастыря Гоми, расположенного в Амдо{57}. Таким образом, беспокойная поездка по местам, где свирепствовали легочная чума и гражданская война, началась с комфортом. Путь от конечной станции до Синина, как правило, занимавший тогда около месяца, отнял у нас пять месяцев.

Я вздыхала с сожалением, вспоминая о тех бурных временах, пока наш поезд мирно следовал от станции к станции, словно мы были на Западе.

Я вспоминала ухабистые дороги Центральной Азии, на обочинах которых нередко висели на деревьях отрезанные головы, свидетельствовавшие о бесчинствах разбойников; они также наводили на мысль о многочисленных собратьях палачей, продолжавших рыскать по округе, с которыми, того и гляди, можно было столкнуться. Я думала о том, как свистели пули над крышей моего дома во время осады Тунчжоу{58}, и о многих других подобных происшествиях. Моему нынешнему путешествию явно недоставало острых ощущений, и это, право, вызывало у меня искреннюю досаду. Наверное, китайские божки с необычайно лукавыми лицами смеялись надо мной в разрушенных храмах, мимо которых мы проезжали. «Что за глупая иностранка! — вероятно, шептались они. — Ей суждено пережить в Китае множество других приключений. Несомненно, их будет больше, чем она хочет».

Я приехала в Шицзячжуан ближе к вечеру, когда шел дождь. Поезд в Тайюань отправлялся только на следующий день, и я остановилась в привокзальной гостинице.

Железная дорога из Шицзячжуана в Тайюань была построена французской компанией{59}, поначалу занимавшейся ее эксплуатацией. Французы возвели целый городок на западный манер для персонала железной дороги. Служащие жили в прелестных особняках, окруженных садами, а пассажиров, прибывавших на две конечные станции — Шицзячжуан и Тайюань, — принимали в гостиницах с уютными номерами. Потом китайцы выкупили у французов дорогу со всеми подсобными помещениями. Последствия смены руководства не заставили себя ждать. Я застала гостиницу в плачевном состоянии: полусломанная мебель, царящие повсюду пыль и грязь. Тем не менее цены были безумно высокие: номера стоили дороже, чем в крупных иностранных отелях в Пекине.

«Сплошные дурные приметы», — проворчал недовольный Ионгден. Выходя из вагона, он ударился запястьем о железные перила подножки и разбил стекло наручных часов. Я же, не иначе как для того, чтобы внести свою лепту, уронила зонтик, ручка которого треснула.

Поезд отправился ранним утром. Снова установилась чудесная погода, и я от души радовалась предстоящей поездке в горы. Ничем не примечательный пейзаж за окном был довольно мил, и приятное возбуждение, которое я испытывала, возрастало, по мере того как наш небольшой состав поднимался по откосу и воздух становился более свежим. И вот именно в такой момент мне довелось столкнуться с новоявленной китайской причудой, которую французский врач, лечивший моих друзей, окрестил «шпиономанией».

В купе, в котором мы ехали с Ионгденом, сел еще один пассажир, китайский офицер. На одной из остановок он ненадолго вышел из вагона, куда вскоре явились трое китайцев в военной форме и потребовали у нас визитные карточки. Мы их отдали, и они ушли. Через несколько минут военные вернулись.

— Это ваша визитная карточка? — спросил один из них у ламы, показывая кусочек картона, который тот ему отдал.

— Да, — отвечал Ионгден.

На одной стороне карточки, такой же, как у всех иностранцев, проживающих в Китае, было написано латинскими буквами имя моего сына: Альбер Ионгден-Давид, а с другой стороны — его фонетический эквивалент китайскими иероглифами. Кроме того, как водится, национальность была указана в левом нижнем углу.

Лама Ионгден родился в небольшой стране, расположенной в Гималаях, куда его семья переселилась с юга Тибета задолго до рождения сына. Это крошечное королевство было завоевано англичанами и стало их территорией. Вследствие этого лама с самого рождения являлся британским подданным, что переводится на китайский язык не иначе как «англичанин». Таким образом, на карточке Ионгдена значилось: Англия (Инго), а на моей можно было прочесть: Франция (Фаго). Но разница состояла в том, что моя внешность соответствовала указанной на карточке национальности, а в облике моего приемного сына не было ничего британского. Китаец в погонах удивился.

— Вы — англичанин? — спросил он снова.

— Я — англичанин, — невозмутимо отвечал лама, которого забавлял ошарашенный вид офицера.

— Покажите ваш паспорт.

Ионгден предъявил его. Китаец не мог прочесть, что там было написано, но увидел визу китайского консульства в Марселе и золоченое тиснение — английский герб — на обложке документа. Военный подошел к сослуживцам, оставшимся в коридоре, и показал им паспорт.

— Действительно, это англичанин.

Еще две головы заглянули в купе, чтобы снова взглянуть на необычного англичанина. Один из любопытных рискнул спросить, глядя на меня:

— Вы едете вместе с этой дамой?

— Это моя мать, — заявил насмешник с важным и почтительным видом.

Китайцы потеряли дар речи от изумления.

Мы с ламой — люди невысокого роста, склонные к полноте, но на этом наше сходство кончалось. В довершение всего паспорта свидетельствовали, что у нас разные национальности.

Трое полицейских ушли в страшном замешательстве. Я была бы не прочь узнать, что они написали о нас в своем донесении.

Офицер, по-видимому считавший, что совершил значительный и похвальный поступок, сообщив о нас в полицию, сошел на ближайшей станции, где мы вскоре остановились.

В этом пассажирском поезде не было вагона-ресторана, но еду приносили прямо в купе. Некто вроде главного проводника зашел спросить, хотим ли мы есть и что желаем заказать. Да, мы хотели есть, но наши познания в языке Поднебесной были не настолько велики, чтобы мы могли назвать эти кушанья по-китайски.

— Сколько всего блюд вы желаете? Два, три, четыре?

Очевидно, четыре блюда были пределом мечтаний в меню этого поезда.

— Хорошо, принесите четыре блюда, и, главное, чтобы они были вкусными.

Метрдотель кивнул с понимающим видом и ушел.

Полчаса спустя он вернулся в сопровождении двух официантов, которые несли еду: горы риса, яйца, рыбу, мелко нарезанное мясо двух сортов и суп «на закуску». Все это не было изысканным, но показалось мне очень вкусным, и я воздала должное каждому блюду, уписывая их за обе щеки.

Поезд медленно полз вверх по крутым косогорам и подолгу стоял на каждой станции. Перевалило за четыре часа пополудни, когда мы прибыли в Тайюань, а отправились мы из Шицзячжуана около семи утра.

Напротив вокзала, за чахлым городским садиком, возвышался отель «Шаньси». Хотя эта гостиница, построенная французской железнодорожной компанией, не вполне заслуживала эпитета «главная», тем не менее выглядела она очень привлекательно. Туристы отнюдь не привыкли к подобным хоромам в китайской глуши. Но увы! В Тайюане, как и в Шицзячжуане, после отъезда французских чиновников восточное разгильдяйство и беспечность сделали свое дело: ванна в моем номере треснула и протекала, в стене образовалась глубокая расщелина, создававшая дополнительную вентиляцию, не предусмотренную проектом архитектора, а когда я хотела закрыть ставни, одна из створок продемонстрировала столь страстное стремление к независимости, что мне пришлось удерживать ее обеими руками, дабы она не рухнула вниз.

В тот же вечер в гостинице состоялся банкет. То ли старые китайские писатели заведомо лукавили, то ли мы плохо их поняли, но по их описаниям мы представляли себе приглашенных на китайские трапезы степенными и церемонными людьми, строго соблюдающими правила незыблемого, тщательно продуманного этикета. Если даже эти персонажи в длинных одеяниях с размеренными движениями, изображенные на картинах древних китайских мастеров, когда-то существовали, что за удивительная метаморфоза произошла с их потомками!

В разгар вечера слышались уже не только громкие разговоры и смех, отголоски которого долетали из банкетного зала до верхних этажей, но и дикие нечеловеческие крики, рычание и рев, словно в гостинице разместился целый зверинец. Очевидно, спиртное ударило собравшимся в голову, и они вошли в раж. Все эти люди, как мне сказали на следующий день, принадлежали к сливкам здешнего общества.

Я провела в Тайюане десять дней, не потому, что там было на что посмотреть, а для того, чтобы встретиться с нужными людьми и подготовиться к поездке к горам Утайшань. К тому же дела, которые на Западе можно уладить за несколько часов, отнимают на Востоке много дней.

Наместник провинции маршал Янь Сишань занемог и не выходил из дома. Злые языки утверждали, что это мнимая болезнь: маршала, дескать, вызвали в Нанкин для отчета о финансовом положении в провинции, а он не желал туда ехать. Некоторые обвиняли его в присвоении всех отчеканенных монет, которые он приказал заменить бумажными деньгами. Подобная процедура проводилась во всех уголках Китая, так почему же это вменяли в вину правителю Шаньси? Это могло объясняться лишь тем, что он положил деньги в свой карман, не отчислив процентов денежным мешкам Нанкина. Всё может быть!

Говорили также, что один из представителей центральных властей задержал состав, в котором должны были находиться ящики с сухарями для армии, а вместо этого в них якобы нашли золото, которое по приказу маршала перевозили в надежное место.

Я уже давно знала имя Янь Сишаня. Когда я жила в Ганьсу, провинцию Шаньси, где царил мир, в то время как на большей части Китая бушевала гражданская война, ставили в пример, и маршала (по-моему, он был тогда лишь генералом) обычно называли образцовым наместником. Он открывал школы, строил дороги и проложил железнодорожную магистраль через южную часть провинции Шаньси до Хуанхэ, его войско было многочисленным и дисциплинированным. Великому Яну неустанно пели дифирамбы. Судя по тому, что я слышала в Тайюане, от этой славы почти не осталось следа. «Непомерные налоги, — роптали люди, — наместник хочет всё прибрать к рукам: у него и банки, и магазины, и даже предприятие, где производят масло, а также поистине царское поместье в его родной деревне». Вероятно, великому Яню раньше расточали чересчур много похвал. То же самое можно было сказать о критике, которой он подвергался теперь. Как бы то ни было, маршал не появлялся в обществе, и мне не удалось его увидеть.

Зато у меня состоялась интересная встреча с господином Чжао, мэром города и ученым, весьма сведущим в буддийской философии. Я также общалась с господином Цзя, носившим странное звание «уполномоченного по восстановлению порядка в Шаньси». Что за восстановление порядка? В провинции все было спокойно. Господин Цзя был представителем нанкинских властей. Китайские чиновники подразделяются на две категории: те, что непосредственно подчиняются Нанкину, и те, что относятся к местным властям. Те и другие существуют бок о бок, вмешиваясь в чужие дела, завидуя и строя друг другу козни, а также шпионя за собратьями. То же самое происходит сейчас в Китае, вступившем в войну с Японией, вознамерившейся его поглотить. Следует снова и снова повторять: единство, о котором твердят китайцы, является мнимым и показным, что прекрасно знают жители отдаленных провинций.

Господин Цзя, сын которого учился в Америке, был любезным и умным человеком. Он обещал мне всяческое содействие в моем предстоящем путешествии по Шаньси после паломничества в Утайшань. На обеде, который он дал в мою честь, я познакомилась с несколькими интересными китаянками, бывшими студентками американских университетов.

К концу пребывания в Тайюане я снова встретилась с одной француженкой, с которой познакомилась в Пекине. Она была замужем за китайцем, советником губернатора. Лучше бы эта милая женщина не попадалась мне на пути — впоследствии она навлекла на меня подлинную беду.

В Тайюане проживало немало иностранцев, большинство из которых были миссионерами-католиками либо протестантами. Католики были итальянцами, монахами-францисканцами, как мне говорили. Их иностранная паства, не считая нескольких монахинь, состояла из одного француза, двух француженок, вышедших замуж за китайцев, да их детей. Все они воспринимали присутствие на воскресной мессе как сущее наказание из-за удушающего зловония, исходившего от китайских кули — единственных местных прихожан преподобных отцов.

Каждое воскресенье, как рассказывала моя соотечественница, один из миссионеров читал проповедь. Он произносил ее с пафосом и энергичной жестикуляцией, присущей южанам. Разумеется, проповедь звучала по-китайски, но зачастую священник переходил на диалект другой провинции, той, где он раньше жил и где выучил китайский язык. Не мудрено, что верующие не понимали ни слова из речи своего духовного учителя. Впрочем, грузчикам, рабочим и прочим представителям желтокожего пролетариата не было никакого дела до его благочестивых наставлений и советов. Пока достойный сын святого Франциска и пылкой Италии размахивал руками и драл глотку, прихожане чесали языками, обсуждая свое житье-бытье и последние новости. Некоторые дремали, а остальные, как я уже видела в других местах, занимались полезным делом: выискивали вшей в своих лохмотьях или в волосах детей. Хотя француз прекрасно знал китайский язык, он уже отчаялся понять проповедь. Случалось, он спрашивал какого-нибудь крещеного оборванца, сидевшего рядом на корточках: «Что он говорит?» (При этом он указывал кивком на разглагольствовавшего проповедника.)

— Я не знаю… Я не слушаю, — отвечал китаец.

Для того чтобы почувствовать интерес к религиозным учениям, требуются определенный интеллект и образование. Подавляющее большинство приверженцев различных культов довольствуются механическим повторением обрядов, которые их предки совершали столь же бездумно, нуждаясь в них в силу долгой привычки.

Что касается китайских «новообращенных», я не раз слышала их споры по поводу практической ценности двух направлений религии «Есу» (Иисуса): протестантизма и вероучения «Небесного Учителя» — католицизма. «Что выгоднее, — спрашивали они друг друга с серьезным видом, — быть протестантом или католиком?» Ответ часто зависел от того, где задавался вопрос — в протестантской или католической миссиях. Последние располагались в более красивых помещениях, их священники выглядели роскошнее всех и раздавали больше милостыни.

Как-то раз после обеда я отправилась на вокзал встречать вышеупомянутую французскую даму, которая возвращалась домой после недолгой поездки в Пекин. На перроне толпились охваченные волнением люди; многие из них держали в руках флажки с надписями. Что же должно было произойти? Кого они встречали с таким воодушевлением? Я склонялась к мысли, что все ждали какого-то прославленного генерала или известного политического лидера.

И вот поезд прибыл на вокзал. Толпа приветствовала его бурными аплодисментами. В одном из окон мелькнуло хорошенькое личико младенца, а затем из вагона вышел щуплый китаец в добротном европейском костюме. Его встречали почтительными поклонами; образовался кортеж, и стройный китаец направился в отель «Шаньси» в сопровождении поклонников с флажками.

Я только что увидела вторую театральную знаменитость Китая, господина Чэна (главной мужской звездой китайской сцены был господин Мэй Ланьфань).

Я не знаю, уместно ли здесь выражение «мужская звезда», ибо, хотя в обычной жизни это мужчины, они снискали лестную артистическую славу в женском обличье. В самом деле, двое вышеназванных актеров, как и множество их собратьев по сцене, не столь любимых зрителями, играют только женские роли, причем роли любовниц.

По-видимому, китайские любители Мельпомены испытывают величайшее эстетическое наслаждение, глядя на этих жеманных, нещадно накрашенных мужчин в женских нарядах, декламирующих или распевающих на сцене в старинном стиле, с необычными кудахтающими и воркующими звуками, причем их диапазон колеблется от сверхвысоких нот до хриплых горловых тонов.

Кроме того, мне доводилось видеть женщин, играющих мужские роли и даже роли военных. В одном из театральных спектаклей, поставленном в Ханькоу, прелестная китаянка изображала сварливого задиристого генерала, а «супругу» играл мужчина высокого роста. Чудовищный контраст в бурной сцене ревности, которую маленькая актриса-генерал устраивала верзиле в наряде благородной дамы минувших времен, отнюдь не смущал зрителей — никто из них не замечал комического парадокса и даже не думал смеяться.

Господина Чэна я видела в Пекине в роли влюбленной кокетки, в которой, по мнению знатоков, он был великолепен. У этой пьесы было довольно странное название: «Ухаживая за дамой на крыше». Оно невольно наводило меня и других зрителей-иностранцев на мысль о кошачьей любви — в самом деле, звуки, издаваемые исполнителем главной роли и его собратом по сцене, весьма напоминали «концерты» влюбленных котов на крышах, призывающих своих подружек.

Разумеется, я не узнала г-на Чэна в мужском костюме. После этого я неоднократно сталкивалась с актером в гостинице: на лестничной клетке, когда он провожал посетителей, рассыпавшихся в поклонах, и в гостиной, где он беседовал с какими-то господами. Актер выглядел молодо. Возможно, моложавый вид придавали ему розовые, слегка нарумяненные щеки. Скорее всего это была только видимость, ведь требуется немало лет, чтобы добиться подобного успеха. Сопернику г-на Чэна, Мэй Ланьфаню, как мне говорили, перевалило за сорок, но он по-прежнему играл роли юных пылких любовниц, возбуждавших чувственные желания.

В Китае говорят, что эти актеры — мужчины, играющие женские роли, вызывают бурные страсти и доводят многих до разорения, подобно великосветским куртизанкам и народной игре под названием «мацзян»{60}. Разумеется, я ничего не знаю о частной жизни китайских театральных знаменитостей, но мужская любовь существует повсюду. Древние греки воспевали ее, полагая, что ее приверженцы обладают более мужественной натурой, чем те, что предпочитают женщин.

Я сомневаюсь, что китайцы, питающие пристрастие к такой любви, руководствуются подобными соображениями. Считается, что причина кроется в традициях Древнего Китая, где женщины были исключены из общественной жизни, что побуждало мужчин заменять их красивыми юношами. Правила хорошего тона раньше не допускали и до сих пор не допускают в китайской глубинке, чтобы мужчина появлялся в обществе с женщинами, будь то его законная супруга, любовница или гетера. В пирах и праздниках участвовали только мужчины, и для увеселения собравшихся зажиточные китайцы обычно приглашали молодых людей: опытных и начинающих актеров либо просто красивых юношей, выступавших в качестве «забавников», примерно так же, как японские гейши. То были сомнительные утехи, тем более, что подобные любовные связи ни у кого не вызывали осуждения.

Некоторые полагают, что нынешняя женская эмансипация будет способствовать искоренению этих обычаев. По их утверждениям, мужчина, имеющий возможность ужинать с любовницей в ресторане или сидеть с ней в театральной ложе, будет менее склонен предпочитать компанию юнцов. Я не знаю, стоит ли прислушиваться к такому мнению.

Эти рассуждения увели меня далеко от Тайюаня, куда нам пора возвратиться.

Перед отъездом в горы мне показалось, что большое количество вещей, привезенных из Пекина, будет обузой в пути. Намереваясь пересечь Шаньси, а затем пожить в Монголии, я запаслась зимним снаряжением и оборудованием для временного жилья — все это вряд ли пригодилось бы нам во время паломничества в Утайшань. Поэтому я попросила соотечественницу из Тайюаня оставить у себя в доме несколько моих чемоданов, ящиков и т. д., которые я собиралась позже забрать. Я упоминаю об этом незначительном факте, так как это решение впоследствии привело, как увидит читатель, к непредвиденным и весьма досадным последствиям.

Военная машина, любезно предоставленная в мое распоряжение, доставила нас из Тайюаня до места, где заканчивалась проезжая дорога. Двое слуг отправились в путь автобусом.

Этот вид общественного транспорта ныне встречается в Китае повсюду, не только в северных провинциях, где уже давно существовали дороги для повозок, но и в таких местах, как Сычуань, где раньше можно было передвигаться лишь верхом либо в носилках. Теперь там тоже проложили автомагистрали.

Как бы то ни было, нельзя отрицать, что прогресс налицо и он приносит китайцам много пользы, но у иностранных туристов достаточно оснований сожалеть о прежних обычаях. Я говорю о тех, кому нравится неторопливо разъезжать по стране, останавливаясь в живописных местах, чтобы осмотреть какой-нибудь интересный памятник или просто понаблюдать за различными сценами местной жизни. Человек, стесненный в средствах, но избегающий общества чумазых простолюдинов и считающий своим долгом не умалять былого авторитета, которым еще пользуются белые люди, близким общением с беднотой (подобные контакты не одобряются китайским общественным мнением), с трудом привыкает к переменам в сфере услуг.

Двадцать лет назад иностранец со скромным достатком покупал или нанимал за ничтожную цену одну-две повозки и несколько мулов. Он мог также в сопровождении трех-четырех слуг избороздить все проезжие дороги. В других местах носильщики портшезов довольствовались скромным вознаграждением. Если же путешественник желал ехать верхом, то после покупки лошадей их содержание на постоялых дворах обходилось ему недорого. Я знаю это по себе, так как за годы странствий по Китаю испробовала все возможные способы.

Сегодня повозки практически исчезли в северных провинциях — их вытеснили автобусы. В районах, где проезжие дороги появились недавно, автобусы не используют — их заменяют автомобили. Таким образом иностранец, желающий путешествовать самостоятельно, вынужден брать напрокат частную машину. Автомобилей пока очень мало, и владельцы гаражей запрашивают за свои услуги непомерную плату. Покупать же машину, чтобы ездить на ней по Китаю, сегодня нет смысла: система заправочных станций пока не налажена, да и сами автодороги проложены далеко не везде.

После отъезда из Тайюаня я заметила новые признаки изменения отношения китайцев к иностранцам. Раньше мне достаточно было высунуть из повозки свой острый арийский нос, чтобы служащие местной таможни[27] удалились без всяких расспросов.

Теперь дело обстоит иначе. Дважды после выезда из Тайюаня полицейские, призванные осуществлять проверку товаров, бросались навстречу нашей машине. Солдат-водитель и его сослуживец разъясняли им, что я еду по приглашению важной персоны, и лишь после долгих переговоров они соглашались пропустить меня без досмотра вещей. Кроме того, очевидно, иностранцы не могли больше свободно перемещаться без особых пропусков. Мне пришлось предъявить документы и раздать несколько визитных карточек, прежде чем нам разрешили ехать дальше.

После того как мы три часа двигались по приличному шоссе, водитель свернул на проселочную дорогу без покрытия, где нам пришлось пробиваться вперед по колее, которая скорее подходила для танка, нежели для обычного автомобиля. Наконец, мы добрались до деревни.

Мои слуги, выехавшие из Тайюаня до восхода солнца, уже прибыли с багажом на место и без толку слонялись, вместо того чтобы позаботиться о транспорте для дальнейшего пути. Я наняла обоих бездельников незадолго до отъезда из Пекина, положившись в отношении одного слуги, монгола по имени Орш, на рекомендации тибетцев, живших в ламаистском храме Юнхэгун{61}, а в отношении второго — на отзывы повара моей подруги госпожи X., расписавшего этого субъекта как честного, способного человека, обладающего вдобавок кучей прочих достоинств. В самом деле, не исключено, что эта два лентяя и труса, начисто лишенные инициативы, могли бы более или менее сносно служить какому-нибудь хозяину-домоседу, обитающему в городе, но оба (причем один из них был заядлым курильщиком опиума) постоянно доставляли мне на протяжении нескольких месяцев массу неприятностей.

А вот Ионгден неожиданно исчез. Дело в том, что лама был голоден, а когда тибетец хочет есть, остается только ждать, пока он насытится. Десяти лет, проведенных в Европе, оказалось недостаточно, чтобы мой приемный сын избавился от этого недостатка, и не мне осуждать его, ибо я сама подвержена той же слабости. Мы оба стоически выносили многодневный голод во время наших странствий, когда провизия заканчивалась и под рукой не было ничего съедобного, но, если наши пустые желудки ропщут и мы видим, чем их можно заполнить, нам трудно устоять перед искушением. Между тем мы находились на улице, по обеим сторонам которой на всем ее протяжении располагались трактиры, рестораны, лотки торговцев едой, где были выставлены на обозрение всевозможные шедевры кулинарного искусства китайских трудящихся. Как правило, это очень вкусные и порой даже превосходные кушанья.

Заглянув в полдюжину закусочных, переполненных посетителями, я отыскала ламу, сидевшего за столом в какой-то харчевне. В ответ на поток упреков по поводу потерянного времени и замечаний относительно предстоявшего нам долгого пути Ионгден заявил, что он хотел есть, — по его мнению, этот довод был неопровержимым.

К счастью, один чиновник прислал из Тайюаня телеграмму с распоряжениями, и вскоре прибыли мулы, двое носилок и повозка. В то же время перед нами предстал полицейский и попросил у меня визитную карточку. Кроме того, он осведомился, сколько мне лет, с какой целью я прибыла, примерно на какой срок, а также задал еще ряд вопросов.

Я вручила жандарму свою визитку и заявила, что мне девяносто лет и я направляюсь в Утайшань, дабы посоветоваться с божественным Ваньсунем (китайское имя Манджушри) по вопросам, недоступным пониманию стража порядка.

Эти краткие сведения настолько ошеломили полицейского, что он лишился дара речи. Наш солдат-водитель подошел к этому человеку и заговорил с ним. Вероятно, он растолковал ему, что автомобиль, в котором я приехала, предоставлен мне «великим вождем» Цзя и, следовательно, этот деятель, безусловно, относится ко мне с величайшим почтением. Что бы он ни сказал, полицейский больше не стал настаивать.

Ожидавшие меня портшезы были весьма немудреными, рассчитанными на пересеченную местность. Они состояли из двух больших длинных носилок, концы которых покоились на седлах двух мулов: один спереди, а другой сзади. К носилкам привязывают веревки, удерживающие вещи, поверх которых кладутся подушки, мешки или матрас, используемый в качестве сиденья или, точнее, ложа для пассажира. В самом деле, на носилках трудно сидеть. Циновка, прикрепленная к шестам, образует над головой пассажира очень длинный и низкий навес, защищающий его от солнца и дождя, но из-за этого ему приходится находиться практически в лежачем положении, почти ничего не позволяющем видеть сквозь узкую щель укрытия. К тому же зачастую погонщик также садится в носилки и загораживает отверстие. Большинство китайцев, перемещающихся в этих «гробах», лежат там и спят, под мерное убаюкивающее покачивание носилок. Я всегда избегала портшезов, поскольку предпочитаю спать ночью и хочу видеть местность, через которую пролегает мой путь.

На сей раз я снова остановила свой выбор на повозке, напоминавшей о восхитительных поездках по Ганьсу и Гоби. У меня сохранились о них прекрасные воспоминания, но при этом я несколько подзабыла, как страшно трясет в моем излюбленном транспортном средстве, и не посмела бы утверждать, что ухабистая дорога, усеянная рытвинами, произвела на меня исключительно приятное впечатление.

Утайшань, куда мы прибыли вечером, представляет собой небольшой городок, окруженный, как и большинство китайских городов, зубчатыми стенами со сторожевыми башнями. Преодолев крутой подъем, вы входите в ворота и оказываетесь на очень узкой улочке — этаком коридоре с лавками по обеим сторонам, пересекающемся с еще более тесными переулками. Гостиница, в которой мы поселились, была не такой уж гнусной. Я велела своему повару приготовить мне ужин. По-видимому, он пришел в уныние оттого, что ему придется идти за продуктами, вынимать из ящика кухонную утварь и разводить огонь. Второй слуга, монгол, начисто лишенный энергии, присущей его соплеменникам, как всегда, растянулся на кровати в номере с неизменной лампой и трубкой с опиумом.

Между тем в мою комнату вошел человек в военной форме. Он попросил у меня визитную карточку, поинтересовался, сколько мне лет, и собрался вручить мне анкету на китайском языке. Я ответила, что не умею читать по-китайски. Тогда он вызвался перевести мне вопросы, напечатанные на бланке, и записать мои ответы. Обычно я не соглашаюсь на подобные процедуры. Вероятно, я слишком подозрительна, но мне пришлось взять за правило ставить подпись лишь под текстами, смысл которых я полностью понимала. Некоторые мои знакомые жестоко поплатились за то, что пренебрегли этой разумной мерой предосторожности.

Очевидно, полицейский был сильно раздосадован моим недоверием. Имя господина Цзя и письмо, адресованное командиру местного военного гарнизона, которое я показала, не произвели на него никакого впечатления. Несмотря на это, он все же удалился.

Вслед за полицейским явился командир гарнизона, которому я собиралась вручить письмо, переданное мне его начальником из Тайюаня. Этот человек пришел лишь для того, чтобы поприветствовать меня и предложить помощь. Я не знаю, что за услуги он мог бы мне оказать, — его авторитет был явно невелик.

Я рассказала военному о визите полицейского и попросила его передать в соответствующую инстанцию, что я знакома с господином Цзя, рекомендовавшим меня Великому ламе Утайшаня, куда я направлялась.

Офицер заверил меня, что все уладит.

Однако, когда стемнело, полицейский пришел снова с длинным перечнем вопросов. Завидев его во дворе гостиницы, Ионгден сказал, что я уже легла и никого не принимаю. Полицейский не стал настаивать.

На следующий день, когда я заканчивала свой незамысловатый утренний туалет, тот же субъект явился снова, на сей раз вместе с начальником полиции. Последний, согласно китайским правилам хорошего тона, дал о себе знать, прислав мне визитную карточку. Начальник полиции держался вежливо, но сухо. Он заявил, что анкету следует заполнить. Я вновь сослалась на то, что не читаю по-китайски. Начальник отвечал, что это не имеет значения и что его подчиненный может записать мои ответы.

Неужели офицер, приходивший ко мне накануне, не объяснил ему, в чем дело?.. Махнув рукой, посетитель оборвал меня на полуслове и сообщил следующее.

Будучи в Тайюане, я не нанесла визит начальнику полиции провинции, зато встречалась: во-первых, с советником наместника господином Панем, во-вторых, с мэром города господином Чжао и, в-третьих, с уполномоченным по поддержанию порядка в Шаньси господином Цзя; вышеупомянутый начальник полиции, о существовании которого я не подозревала, в отместку приказал по телеграфу своему подчиненному в Утайшане встретиться со мной по прибытии и провести форменный допрос.

Когда я снова начала недоумевать, почему моих связей в столице провинции Тайюань, где меня прекрасно знали, и рекомендательного письма высокопоставленного чиновника оказалось недостаточно, немедленно последовал типичный ответ, в точности характеризующий тогдашнюю политическую обстановку в Китае:

— Тайюань — это Тайюань, а здесь мы в Утайшане.

Иными словами, на расстоянии в несколько километров приказ большого начальника терял всякий смысл, так как в каждом административном центре, в каждом селении имелся царек, дороживший своей властью и независимостью, подлинный хозяин смехотворно ничтожных владений, на рубеже которых он сталкивался с самодурством другого, такого же мелкого тирана.

Должным образом продемонстрировав мне самостоятельность полиции Утайшаня, добрый малый откланялся и оставил меня со своим безропотным подчиненным, который, как я поняла по его лицу, предпочел бы находиться не в моем обществе, а где-нибудь еще.

— Как ваше имя? — начал полицейский.

— Оно написано на моей визитной карточке.

В самом деле, китайские иероглифы, подобранные одним моим приятелем-эрудитом, якобы воспроизводят мое имя. Но, как мне объяснили, китайские имена обычно передаются двумя-тремя знаками, соответствующими такому же количеству слогов. Я позабыла о соображениях по этому поводу, высказанных мне примерно в 1918 году, во время составления текста визитной карточки. Я уже не помню, по какой причине две части моей фамилии поменяли местами и почему слово «Неэль» превратилось в «Нило». Так или иначе, поскольку в Нило два слога, в запасе остался только один слог. Поэтому слово «Давид» разделили надвое: слог «Да» превратился в «Та», в результате чего теперь меня величают Нилота.

У всех иностранцев, живущих в Китае, более или менее странные имена. Один мой знакомый миссионер стал жертвой китайской орфографии, к вящему удовольствию тех, кого он называет «язычниками». Китайские иероглифы были выбраны неудачно, и его нынешняя фамилия Го, написанная и произнесенная определенным образом, означает «собака»{62}. Естественно, бедный иностранец пользуется другими знаками для написания своего имени и всячески старается произносить его по-другому, что придает слову иное значение, но большинство простых людей в округе с наслаждением зовут его господин Пёс или еще более грубо: «кобель».

Китайцы, принадлежащие к высшему обществу, всегда предпочитали называть иностранцев их подлинными именами.

И вот, переписав из карточки мое имя и выяснив, что меня зовут госпожа Нилота и я — француженка, полицейский, разумеется, осведомился о моем возрасте. Очевидно, цифра «девяносто», названная мной днем раньше, показалась ламе чересчур смелой, но, желая растянуть шутку, он поспешил заявить:

— Семьдесят девять лет.

Бедный полицейский слишком спешил закончить допрос и не успел удивиться или что-либо сказать в ответ.

Он продолжал:

— Вы едете в Утайшань?{63} С какой целью?

И тут Ионгден встал на колени и начал молча изображать поклоны.

— Вы едете на гору для поклонения?

Выражение «поклонение на горе» напомнило мне язык пророков, увещевавших евреев, которые отказывались поклоняться Иегове и воздвигали на вершинах («высоких местах») алтари в честь других богов.

Мой сын снова принялся жестикулировать, и я неторопливо повторяла его движения.

Комичная сцена продолжалась в том же духе.

Закончив писать, полицейский попросил меня поставить внизу свою подпись.

— Ни за что, — отвечала я, — я не знаю, что напечатано на этой бумаге и вдобавок не могу прочесть, что вы написали.

— Я записал то, что вы говорили.

— Возможно, это не так. Мы, этот господин (я указала на Ионгдена) и я, очень плохо говорим по-китайски, вы могли нас неправильно понять.

Я упорно стояла на своем, и бедному китайцу пришлось уйти без моей подписи. Наверное, он поспешил доложить о нашей беседе своему начальнику; я поторопилась уехать, чтобы полицейский не застал меня в гостинице, вздумай он туда вернуться.

Он мог бы меня догнать, если бы захотел: мы двигались очень медленно — на сей раз мне пришлось ехать в носилках, так как горные дороги не подходили для транспортных средств на колесах. Я убедилась, что не следует принимать всерьез допросы и бумажную волокиту. Начальнику местной полиции было известно всё, что могло его заинтересовать, все подробности моей жизни и обстоятельства поездки. Он узнал это от своего начальника из Тайюаня, от которого ничего нельзя было утаить, хотя я и не удостоила его визитом. Дело было в обычной жажде мести и желании доказать, что китайцы больше не боятся иностранцев и отныне принимают их у себя лишь «из любезности».

Дорога, пролегавшая по каменистым равнинам, не представляла собой ничего интересного. Зато при появлении первых горных вершин меня охватила несказанная радость: наконец-то я распрощалась с однообразным плоскогорьем и выскользнула на волю из тюрьмы, каковой является для меня всякий город. Вечером мы заночевали в крошечной деревушке, где было всего четыре дома. На следующий день я убедилась, что мой нерадивый повар может быть смышленым и расторопным, когда дело касается его интересов.

Ранним утром Ионгден вышел во двор и, проходя мимо окна кухни, услышал разговор нашего слуги и хозяина постоялого двора.

— Возьмите с постояльцев настоящую цену, — говорил мошенник, — это богатые люди. Приплюсуйте сюда и то, что потратили на них и животных погонщики мулов. А мне дайте вознаграждение в благодарность за хороший совет.

Затем, обернувшись к старшему погонщику мулов, завтракавшему в кухне, он заметил:

— Видишь, я забочусь о тебе. Если бы не я, тебе пришлось бы платить. Ты сбережешь много денег. Ты должен быть благодарным и отдать мне часть своей прибыли.

— Это справедливо, — согласились погонщик мулов и хозяин.

Действительно, эта сделка была вполне в китайском духе.

К несчастью для ее участников, их разговор был услышан, и Ионгден пересказал мне его со смехом. Он решил сыграть с нашим плутишкой шутку.

Перед отъездом лама позвал хозяина постоялого двора.

— Пора рассчитаться, — заявил он. — Мы жили в двух комнатах, а наши слуги — в одной; мы сожгли две охапки хвороста, чтобы приготовить еду, и еще вы давали нам воду. Давайте по порядку: сколько мы должны за комнаты?

— Всё вместе… — начал китаец.

— Нет, не всё вместе, — перебил его Ионгден.

Он заставил доброго малого всё пересчитать, учитывая каждую услугу, и снижал сумму до нормального уровня всякий раз, когда хозяин пытался завысить цену. Впрочем, китаец отнесся к этому добродушно и не возражал. Хотя ему и не удалось получить с нас то, на что он рассчитывал, он тем не менее мог содрать с погонщиков мулов их долю, а также не платить повару обещанные комиссионные. Получив причитающиеся деньги, хозяин ушел с лукавой улыбкой, весело предвкушая разочарование нашего чересчур хитрого слуги, когда тот узнает, что его надеждам не суждено сбыться по вине ламы.

Целый день мы то карабкались вверх на невероятно крутые склоны, то спускались по каменистым тропам. Необычайно уверенная поступь мулов, спокойно и твердо шагавших по осыпающимся, шатким камням, приводила меня в восхищение. Автомобильная дорога, по которой можно будет проехать из Тайюаня до Утайшаня, а оттуда на север, только строилась. Я увидела лишь участок этого шоссе, пролегавшего наверху, над местами пересохшим руслом реки, вдоль которой мы следовали; там работало множество солдат.

Ближе к полудню на нашем пути стали встречаться монастыри. Мы остановились в одном из них, чтобы перекусить тем, что у нас было — хлеб, масло, яйца и фрукты, — в обители китайских буддистов, строгих вегетарианцев, запрещено есть мясо. Сами монахи не употребляют в пищу ни яйца, ни молочные продукты, но не возражают, когда ими лакомятся заезжие гости. Монастырь был красивым и богатым, в его тщательно убранных покоях висели великолепные картины. Монахи предложили нам остаться у них на ночь, но мне хотелось добраться до Утайшаня в этот же день.

Вскоре мы въехали в долину по хорошей, незаметно поднимавшейся в гору дороге. Это была территория древней китайско-монгольской обители Утайшань. Здесь располагалось много монастырей, и мы проехали мимо подножия дворца-крепости Великого ламы Чанкья Ролпэ Дордже{64}[28].

Этот лама считается воплощением прославленного ученого, уроженца города Чанкья, расположенного в тибетской провинции Кам. Китайский император пригласил этого человека в Пекин и поставил его примерно в 1770 году во главе всех буддистов-ламаистов Китая. Нынешний Чанкья Ролпэ Дордже формально является настоятелем обители Утайшань, но фактически не пользуется там ни малейшим влиянием — это просто богатый сановник, желающий что-то значить в правящих кругах. Внешне это весьма дородный человек среднего роста, очевидно не чурающийся мирских радостей: он посещал в Пекине спектакли китайского театра, хотя это не принято у высших буддийских служителей культа. Великий лама покинул Утайшань задолго до японской оккупации и поначалу укрывался в Ханькоу, а затем в Чэнду — он все еще находился там во время моего пребывания в этом городе.

Уже под вечер, миновав два селения, мы прибыли в центр большого населенного пункта. В этом месте соединялись три долины, и на вершине уходящего в небо горного отрога, куда вела длинная белая лестница, возвышался храм со множеством боковых пристроек зеленого и красного цвета. Его желтые черепичные, покрытые глазурью крыши, увенчанные позолоченными украшениями, сверкали в прощальных лучах заходящего солнца. Этот храм был похож на сказочный дворец.

Мне сразу же ужасно захотелось в нем поселиться. Но разве возможно, чтобы здесь нашлось для меня пристанище? Моя надежда росла по мере приближения к лестнице, но, когда мы поравнялись с ее подножием, погонщики мулов повернули направо, оставив дивный храм позади. Увы!..

Мы оказались среди полей и поехали вдоль какой-то речушки. Перебравшись через нее по каменному мосту, мы поднялись на вершину хребта, разделявшего две долины. И тут погонщики мулов остановились у ворот монастыря. Уже почти совсем стемнело. Последовали долгие переговоры, в результате чего выяснилось, что мы сбились с пути. Надо было поворачивать и спускаться в деревню либо на свой страх и риск пробираться сквозь чащу, по отвесной козьей тропе, вьющейся по склону горы.

— Я пойду пешком, — сказала я человеку, который вел мула с моим портшезом.

Он ничего не ответил и пошел по тропе исследовать путь. Перспектива долгого обратного пути в деревню, а затем еще одного восхождения на гору его явно не радовала. Меня же не страшили блуждания в полутьме, и я предпочитала полагаться на собственные ноги, а не на копыта мулов, перевозивших мои тяжелые шаткие носилки.

Я собралась было спешиться, но тут снова появился погонщик. Он резко схватил мула, возглавлявшего шествие, за повод и потащил его за собой. Я уже не могла сойти на землю, и мне пришлось смириться. Все прошло наилучшим образом. Мы добрались до больших ворот, славные животные прошли внутрь, и я увидела просторный двор с разными постройками.

Ньерпа (управляющий монастыря) поспешил мне навстречу. Я последовала за ним, то и дело поднимаясь по лестницам и проходя через дворы и крытые галереи. Затем проводник толкнул тяжелую дверь, и я оказалась во внутреннем дворе, где два здания стояли друг против друга, подобно китайским домам. Нам с Ионгденом предстояло поселиться в большей из построек, как правило, состоящих из трех комнат. Слуги должны были жить напротив, в маленьком строении. В довершение всего у дверей нашей летней квартиры располагалась кухня. Я была в восторге от этого жилья и уже не сожалела о прекрасном храме, представшем моему взору на закате.

Ночью я хорошо выспалась и встала чуть свет, чтобы осмотреть окрестности. Выйдя за ворота, я тут же попала в другой двор перед двумя храмами, скрытыми от глаз очень старыми деревьями. Их кровли, увенчанные позолоченными украшениями, были покрыты желтой глазурованной черепицей. Я двинулась дальше, прошла через крытую галерею и… — о чудо! — оказалась на площадке, где начиналась длинная лестница из белого камня, ведущая в долину. Вдали виднелась дорога, по которой мы следовали накануне, деревни, через которые мы проезжали, и десятки монастырей, разбросанных по равнине либо примостившихся там и сям на горных отрогах. Я попала-таки в сказочный дворец своей мечты. То был Пусатин{65}, построенный императором Цяньлуном, и я провела ночь в покоях этого прославленного монарха.

Глава IV

Китайско-монгольская обитель Утайшанъ. — Начинается война

Пусатин — буддийский монастырь. Я вновь с замиранием сердца смотрела на одно из жилищ тибетских отшельников: помост с ковриком, где сидят, скрестив ноги, во время чтения и медитации, а также вдыхала неповторимый запах благовоний и горящего расплавленного масла алтарных лампад, исходящий от храмов, келий и одеяний монахов Страны снегов.

Еще до рассвета меня разбудили трубные звуки рожков, созывавших монахов на утреннюю молитву; заслышав глухой мерный бой барабанов, сопровождавший ритмичное чтение священных книг, я перенеслась на семнадцать лет назад, в ту пору, когда жила в Амдо, в большом монастыре Ста тысяч образов (Кумбум){66}.

Возможно, я в последний раз в этой жизни оказалась в гомпа (тибетском монастыре). Я думала об этом с волнением и в то же время с легкой усмешкой занималась самонаблюдением, сравнивая себя со зрелой женщиной, которая жадно, с грустью наслаждается радостями последней любви, так как возраст не оставляет ей впредь надежд на подобные утехи.

Я оказалась в Утайшане во время большого ежегодного религиозного праздника. Несколько сотен паломников уже собрались в долине, и в последующие дни их количество всё возрастало. Эти люди приезжали сюда из разных, весьма удаленных районов и являли собой пестрое разнообразие типов, костюмов и характеров, но способ выражения их веры был традиционным.

Проявления народного благочестия похожи во всех странах мира. Изображения богов, которым поклоняются, отличаются друг от друга, но верующими движет одно и то же стремление что-то приобрести. Один желает излечиться от своих недугов, другой жаждет благосостояния и мечтает разбогатеть. Третий одержим честолюбием и хочет занять видное общественное положение, стать известным или получить руководящую должность, обеспечивающую и почет, и прибыль. Кроме того, почти все просят ниспослать им долгую жизнь, приходя в ужас при мысли, что они могут покинуть этот мир.

Дабы заполучить желаемое, эти порочные люди принимаются торговаться с богами, считая их такими же продажными, как они сами. Просящие коварно обхаживают идолов, осыпая их знаками почтения, умножая число поклонов и приношений, не скупясь на фимиам и зажигая лампады на алтарях. Некоторые изводят богов просьбами, которые звучат едва ли не угрожающе, либо стараются соблазнить посулами. Верующие присовокупляют к мольбам всевозможные доводы, подсказанные их скудными умами, дабы обосновать справедливость своих притязаний, и даже считают, что они по праву заявляют о своих желаниях. В молитвенниках печатают поразительные образчики подобных просьб. Так что же говорить о молчаливых требованиях, посылаемых небесам представителями всех конфессий?

Вера подавляющего большинства сводится к торгу, причем к откровенному. Один мой знакомый, очень милый епископ, этого не скрывал. Как-то раз за ужином я сказала:

— Ваше преосвященство, коль скоро вы стараетесь получить что-нибудь с помощью молитв, добрых дел и умерщвления плоти, будь то даже райское блаженство, вы занимаетесь торговлей.

— Разумеется! И весьма выгодной торговлей! — искренне воскликнул прелат с непоколебимой уверенностью.

Я уже слышала подобные речи от цейлонских буддистов. В одной газете опубликовали мою статью, где приводились рассуждения о том, что низко и даже подло приобретать заслуги, исключительно для извлечения выгоды.

Дающий еду бедняку, страдающему от голода, утверждала я, должен испытывать удовлетворение от того, что человек, которому он помог, больше не испытывает невзгод. Почему же люди не ценят прекрасные результаты таких порывов, а возлагают все надежды на то, что это подаяние в виде куска хлеба обеспечит им в будущем здоровье, успех в делах или благосостояние? Почему верующий не утешится мыслью, что благодаря милосердным поступкам он избавляется от склонности к эгоизму, развивает чувство сострадания, совершенствуется в нравственном отношении и обретает способность облегчать долю еще большего количества страждущих? Почему его не радует сознание того, что подобным образом он приближается к духовному совершенству? Неужели духовные добродетели кажутся людям столь несущественными, что они направляют все свои помыслы лишь к материальной выгоде и осуществлению честолюбивых планов либо к мечтам о богатстве в следующей жизни и бесконечных удовольствиях в райских кущах? Отклики не заставили себя ждать. Никто из читателей не отрицал преимущества позиции, за которую я ратовала, но почти все они приходили к пессимистичному заключению. «Подавляющее большинство людей, — заявляли мои собеседники, — никогда не совершили бы благородный или благочестивый поступок, если бы не рассчитывали извлечь из этого какую-нибудь выгоду»[29].

Вероятно, протестанты станут возражать, утверждая, что не верят в возможность заслужить вечное блаженство, не говоря уже о других, гораздо менее значительных благах. Всё является безвозмездным даром Всевышнего.

Что ж! Это мнение мне знакомо. Более двух столетий назад, во времена короля-Солнца{67}, кое-кто из моих предков терпел страшные муки во имя своей веры. Но действительно ли этот дар является безвозмездным? Наверное, с тех пор роли поменялись, и люди считают, что само Божество предлагает им сделку: «Если ты в это веришь, тебе обеспечено спасение; если не веришь — геенна огненная».

Напрашивается еще один вопрос: всякий ли человек удостаивается такой сделки? К сожалению, нет, отвечают святой Павел[30], святой Августин{68}, Кальвин{69} и другие, ибо по неведомым нам причинам, известным только Богу, Создатель обрек некоторых своих детей на погибель. Возможно, отзвук этой теории слышится в одной из фраз новейшего сборника католических молитв:[31] «…тот, кто самовластно вершит судьбы, ни перед кем не отчитываясь».

Большинство людей не допускают и мысли о том, что Бог лишен всякого пристрастия и, владея всеми благами, щедро раздает их без каких-либо условий.

В Индии верующие, поклоняющиеся Вишну{70}, говорили мне: «Любовь необъяснима. Человек любит, так как он не может не любить — это врожденное, стихийное чувство. Мы любим Бога не потому, что Он любит нас или может сделать нас счастливыми — причина этой любви нам неизвестна, и мы не пытаемся ее понять. Все наши рассуждения на данную тему были бы бесполезными, ибо наш разум не в силах постичь Бога и его деяния.

Однако даже если бы Всевышний обрек нас на вечные муки, мы все равно бы Его любили[32] и едва ли не радовались бы своим страданиям, ведь коль скоро Он подвергает нас этой пытке, значит, ему так угодно. Какую бы цену Он ни заставлял нас платить за свою любовь, тот, кто поистине любит, не может не испытывать несказанную радость оттого, что доставляет Богу это удовольствие».

Я не разделяю убеждений приверженцев Вишну, но преклоняюсь перед этими «язычниками», избавившимися от религиозного меркантилизма.

Подобные мысли приходили мне в голову, когда я смотрела на паломников, молившихся в храмах Утайшаня.

Буддийские монастыри отличаются друг от друга архитектурой, внешним видом и поведением их обитателей. Бывший императорский дворец Пусатин был построен в чисто китайском стиле. Его деревянные, украшенные скульптурами храмы с обильной позолотой занимали обширное пространство, где росли деревья, возраст которых, вероятно, исчислялся несколькими веками, о чем свидетельствовали их причудливо искривленные стволы. Вокруг возвышалось множество каменных обелисков с надписями и старинных бронзовых курильниц для благовоний высотой в три-четыре метра.

Эти храмы могли бы быть величественными, но, к сожалению, их загромождали статуи, картины и другие, порой ценные и редкие, а в основном безвкусные, вещи, обилие которых превращало святилища в пыльные склады всякой всячины.

Главный храм являл верующим подлинное чудо. Иногда в сухую погоду вершина его кровли источала влагу, стекавшую по черепицам и медленно, по капле, падавшую на ступени лестницы, ведущей к колоннаде. По словам здешних монахов, это был знак благодати, ниспосланной Манджушри (по-тибетски Джампалянг, по-китайски В аньсунь-пуса) Пусатину.

Верующие, лежавшие на ступенях храма, смотрели, как их чашки постепенно наполняются чудотворной влагой. Собранная таким образом вода разливалась по флаконам, а затем отправлялась в дальние края, в Монголию или Тибет, для лечения больных. Другие паломники оставляли на лестнице кучки ячменной муки и ждали, когда они пропитаются жидкостью. Из этой муки якобы изготавливали средство для долголетия или использовали ее как лекарство.

По-видимому, дисциплина была в Пусатине очень слабой. Не говоря о высших служителях культа, монастырских ламах и чиновниках, выполнявших временную работу — все они крайне редко участвовали в совершавшихся обрядах, — даже простые монахи уклонялись от своих обязанностей.

В религиозном обряде, совершавшемся два раза в день, участвовали лишь молодые послушники. Эти юные шалопаи в разношерстном отрепье и потрепанных монашеских рясах держали в руках музыкальные инструменты, на которых они никогда не учились играть, и дули в них изо всех своих юношеских сил, били в барабаны и яростно ударяли по тарелкам. Путаясь в лохмотьях, заменявших им рясу, они трижды обегали вокруг храма под колоннадой. Затем ватага галопом спускалась по лестнице и трижды падала ниц у ее подножия, воздавая хвалу Богу. Покончив с этим, проказники разбегались, возвращаясь к своим играм, к работе у хозяина, а также, возможно, к какой-нибудь бессмысленной учебе.

Говорили, что статуя Джампалянга, стоявшая в храме, вокруг которого происходила вся эта кутерьма, наделена даром речи. Когда покойный панчен-лама приехал в Утайшань, она обратилась к нему и якобы предсказала нынешнюю китайско-японскую войну. Узнав об этом, я недоумевала, почему Джампалянг хранит молчание в своем алтаре и не возмущается шумом, который поднимают послушники, нарушающие его покой.

К счастью, на празднике можно было услышать более приятные музыкальные выступления. Изрядное число буддийских монахов, обитающих то в Утайшане, то в Пусатине, то в других монастырях, разбросанных по округе, родом из Монголии, а монгольские мелодии ласкают слух, хотя они и не обладают грозным величием тибетской музыки[33]. Терции и квинты флейт, серебристый звон колокольчиков, благозвучные кимвалы{71} и сдержанные литавры — эта идиллическая музыка создает вокруг себя безоблачную атмосферу золотого века. Я слушала ее с наслаждением, будучи неисправимой дилетанткой, но следует заметить, что одни и те же звуки вызывают у людей неоднозначный отклик. Однажды вечером, когда я сидела на террасе, возвышающейся над долиной, и упивалась чарующей красотой этих ангельских напевов, один монгольский паломник народности ордос{72}, говоривший по-тибетски, сказал мне:

— Вы слушаете музыкантов… А ведь под эту музыку шли войска Чингисхана.

Его взгляд блуждал вдали, как бы силясь разглядеть сквозь туман, начинавший окутывать горы, передовой отряд «людей-конников», которых грозный возродившийся герой вел на новые кровавые битвы.

Золотой век… Увы!.. Тремя неделями позже в Китай вторглись не Чингисхан с его всадниками, а японцы со своими самолетами.

Если бы не они, я бы отправилась в Ечин-Орта[34], край ордосов, одно из мест непреходящего поклонения монголов великому хану, и увидела бы там серебряную раку, в которой, по слухам, хранятся или хранились его останки{73}.

Согласно расхожей истории или легенде, захоронение знаменитого монгольского завоевателя было спрятано с величайшими предосторожностями, чтобы его никогда не обнаружили. Дабы никто из свидетелей погребения не смог указать местонахождения могилы, все те, кто участвовал в перевозке тела вождя или оказался на пути похоронной процессии, якобы были убиты.

Очевидно, следует учитывать, что в подобных преданиях краски обычно сгущены, однако стоит лишь вспомнить о тогдашних нравах и о том, как покойный хан, покорявший страны, обрекал целые народы на гибель от мечей своих воинов, и сомнения в достоверности этих рассказов значительно ослабевают.

Как бы то ни было, люди, поклонявшиеся человеку, величавшему себя Властелином Земли, с трудом мирились с отсутствием освященного места, где они могли бы отдавать дань его памяти. Вероятно, монголы также продолжали безотчетно верить, что великий герой, продолжавший жить, уехал в какие-то «дальние края» и однажды вновь предстанет перед ними. После их обращения в буддизм эти верования, очевидно, окрепли за счет буддистской теории перерождений, упрощенно и превратно понимаемой как череда перевоплощений личностного бессмертного начала. Несомненно одно: в нынешние времена вера в предстоящее возвращение таких воителей, как Чингисхан, как герой тибетского народного эпоса Гесэр Лингский и другие, тесно переплетается с мечтами восточных народов о процветании.

Итак, в Ечин-Орта, в шатре с позолоченным куполом, находилась серебряная рака, в которой, по мнению некоторых людей, хранились останки Чингисхана, другие же полагали, что тело вождя пребывало там лишь короткое время. Тысячи монголов ежегодно приходили поклониться мощам. Особенно много людей стекалось сюда во время традиционного поклонения святым местам, в третий месяц по древнему китайскому календарю, соответствующий апрелю — маю. В этот период в Ечин-Орта собирались десять — пятнадцать тысяч паломников.

В июне 1939 года китайское правительство известили о том, что принц Тэ, правивший Внутренней Монголией под контролем японцев, намеревается открыть две раки (как правило, речь шла только об одной), находящиеся в Эджен-хоро (т. е. в Ечин-Орта), дабы извлечь хранящиеся там сокровища или чтобы перевезти мощи Чингисхана на территорию, захваченную японцами. Возможно, этот политический маневр был предпринят для привлечения монгольских паломников и превращения их в орудия японской пропаганды по всей Монголии. Так или иначе, китайское правительство приказало перевезти раки в безопасное место. Это было проделано с большой помпой, при участии гражданских и военных властей, а также при значительном стечении верующих. Процессия направилась в Сиань, столицу Шэньси, откуда мощи были увезены в неизвестном направлении.

Весьма сомнительно и даже совершенно невероятно, что в раках либо в одной из них хранятся останки хана. Ходили слухи, что речь идет о прахе какого-то важного монгольского сановника минувших времен. Возможно также, как полагают некоторые, что в раках вообще нет никаких мощей, но такая мелочь не имеет значения для политиков, принявших решение о перезахоронении.

Любая реликвия считается чудотворной. Говорили, что рака из Ечин-Орта временами открывается сама собой, таким образом предвещая близкое возвращение Чингисхана.

В других шатрах находились разные вещи, которыми якобы пользовался Чингисхан: седла, уздечки и т. д. Поблизости также держали лошадей и верблюдов, считавшихся перевоплощенными животными, принадлежавшими завоевателю. Молва не разъясняла, последовали ли они за раками на новое место. Может быть, животные остались в Ечин-Орта, где паломники, поклонявшиеся своему бывшему высокочтимому повелителю, воздавали им должное? Между Ечин-Орта и местом, где я живу сейчас, простирается огромная территория Китая — из-за большого расстояния, а также военного положения мне не удалось это выяснить.

Заезжий монгол, с которым я говорила о перенесении праха и судьбе второстепенных вещей, выставленных для поклонения паломников, высказал мнение, что останки Чингисхана или то, что считалось таковыми, а также «перевоплощенные» животные и другие реликвии были скорее всего перевезены в один из отдаленных уголков Монголии еще до прибытия китайских эмиссаров, завладевших раками. По его словам, было маловероятно, чтобы монголы добровольно отдали подлинные или мнимые мощи своего великого героя. Несомненно, китайцы увезли что-то другое. Неужели они об этом не подозревали? Вряд ли. Но их политиканам для чего-то понадобилась эта комедия с перезахоронением.

Разумеется, монгол разбирался в подоплеке вопроса не лучше моего. Его мнение основывалось на собственных знаниях характера своих соотечественников. Возможно, он не ошибся, и в один прекрасный день «останки» Чингисхана снова где-то найдут, хотя, как оказалось, никто доподлинно не знает места погребения полководца.

По-видимому, Ечин-Орта — не единственное место, где чтят память Джин Джи (так звучит имя хана в устах монголов) и поклоняются его мощам. Один бурятский лама, находившийся в Утайшане, с которым я беседовала о Ечин-Орта, слышал и о других подобных местах паломничества.

Когда я высказала ламе свои сомнения относительно подлинности раки (он также говорил о ней в единственном числе) и перевоплощавшихся на протяжении семисот лет боевых конях и верблюдах, он заявил с необычайной уверенностью:

— Разве такие мелочи имеют значение? Главное, там витает дух Джин Джи. Чувствуется, что он смотрит сверху на толпу, и близок тот день, когда он предстанет перед всеми во всей могучей красе.

Мне уже доводилось слышать подобные предположения по поводу Гесэра Лингского — «Заступника»[35].

Этот бурят бежал из родной Сибири в смутное время, последовавшее за русской революцией. Он рассказывал, что настоятель его монастыря и двести обитавших там монахов были убиты.

Красные, простодушно делился он, считают, что все обязаны трудиться, а тот, кто не работает, не должен есть.

Я не могла сказать буряту, что святой Павел разделял данное мнение[36].

Этот святой не был авторитетом для ламы, который никогда о нем не слышал.

Лама вовсе не считал себя бесполезным лентяем. Мой собеседник был образован по меркам своей страны, находившейся на уровне нашего Средневековья с его схоластикой, и то, что его хотели заставить заниматься физическим трудом, казалось ему непростительной глупостью. Безусловно, его забайкальские собратья по вере рассуждали так же, и монахи, погибшие от пуль красноармейцев, очевидно, отстаивали свое право духовных людей на обслуживание неразумной чернью. Я не сомневалась, что они защищали бы его с оружием в руках. Я слишком хорошо знала этот народ, чтобы полагать, что они шли на заклание, подобно ягнятам, и крепкий мужчина, рассказывавший мне о тех событиях, как-то странно улыбался, когда я спрашивала его об этом.

Сибиряк также сообщил мне о смерти одного соплеменника, интересного человека, игравшего важную политическую роль в Тибете. Это произошло двумя годами раньше. Речь шла о некоем бурятском ламе по имени Доржи; он переделал свое имя на русский манер и стал Доржиевым{74}. Этот довольно просвещенный человек был наставником покойного далай-ламы{75} Нгаван Лобсан Тубтэн Гьяцо, умершего 17 декабря 1933 года. По слухам, именно благодаря бдительности и разумным советам своего воспитателя далай-лама не умер в детстве или в ранней юности, как ряд его предшественников — регенты, заинтересованные в непрерывной смене несовершеннолетних монархов, не способных управлять государством, тайно давали своим подопечным какое-то искусно приготовленное «средство для долголетия» или особый чай, в результате чего те отправлялись в мир иной, до нового воплощения на этом свете. Так или иначе, далай-лама всячески выражал свое расположение к бывшему наставнику и всецело ему доверял.

Доржиев использовал свое положение в Тибете в интересах России. Якобы благодаря его усилиям между двумя странами были установлены дипломатические отношения. Один из членов императорской семьи становился постоянным послом в Лхасе, а некий высокопоставленный тибетский сановник представлял далай-ламу в Санкт-Петербурге. Именно тогда в царской столице был построен буддийский монастырь{76}, что вызвало решительный протест православного духовенства и верующих. Помнится, я читала в ту пору статьи из русских газет, предрекавшие царю страшную кару и чудовищные бедствия его империи за то, что он позволил возвести в своей столице «языческий» храм. Возможно, некоторые из тех, что тогда возмущались, теперь полагают, что трагическая гибель императора и приход к власти большевиков являются ответом Высших Сил на строительство буддистской обители в Санкт-Петербурге.

Этот монастырь все еще существует или, по крайней мере, существовал несколько лет тому назад. Мой покойный друг Сильвен Леви, ученый-санскриголог, преподававший в Коллеж де Франс, посетил его во время своего пребывания в Ленинграде, где он принимал участие в съезде востоковедов. Он рассказывал мне, что познакомился там с тибетскими и монгольскими ламами.

Английские власти, не желавшие, чтобы русское влияние распространилось до индийских границ, сочли, что дела зашли слишком далеко. Британский поход в Тибет состоялся в 1904–1905 годах. Войска вторглись в Лхасу, священный запретный город, и прошли торжественным маршем перед дворцом Потала{77}. Доржиев не ожидал прихода англичан. Он поспешил уехать из Тибета, а далай-лама, в свою очередь, укрылся в Китае.

Минули годы, грянула русская революция. Доржиев, ставший настоятелем крупного монастыря в Монголии, расположенного между Ургой и Кяхтой, получил должность в советских органах власти. Я с удивлением услышала, как один из сотрудников советского посольства в Париже назвал его «почтенным старцем». Очевидно, лама, ныне служивший другим хозяевам, продолжал свое дело, начатое в царское время, и способствовал расширению большевистского влияния в Азии. Судя по тому, что я узнала, незримый процесс, которым он руководил издали, принес свои плоды.

В Пусатине у меня не было отбоя от посетителей, зачастую интересных людей, но я приехала в Утайшань, чтобы работать. Поэтому мне нередко приходилось запирать дверь, когда мы с Ионгденом углублялись в чтение летописей, взятых ламой в библиотеках разных монастырей. Вскоре мы окончательно погрузились в эту пленительную, полуисторическую-полусказочную среду, столь искусно воссоздаваемую восточными авторами.

Утайшань стал местом паломничества в глубокой древности. Это случилось до того, как буддизм проник в Китай благодаря индийским миссионерам, появившимся в Лояне (ныне Хунаньфу) в I веке н. э. с белой лошадью, нагруженной буддистскими книгами. Между прочим, возле Хунаньфу сохранился монастырь под названием Баймасы (монастырь Белой Лошади){78}, где, по преданию, было похоронено это животное. Тибетские летописи Утайшань называют имена индийских миссионеров Дун Хань: Матанг Кипа и ученый (пандит) Вахарана{79}. Приютившего их правителя звали Мин-ди из династии Дун Хань{80}[37].

Во время бесед с монархом индусы изложили ему свое учение, и тот спросил:

— Нет ли в моей стране святых бодхисаттв[38], как в Индии?

— Разумеется, — отвечал Вахарана, — они живут в Утайшане[39].

Горный массив Утайшань, ныне полностью лишенный деревьев, был в ту пору покрыт лесами. Там охотились на леопарда и даже на тигра. Эти безлюдные просторы, как водится на Востоке, показались некоторым отшельникам весьма подходящим местом для медитации. К какой религии принадлежали эти анахореты? Как говорят, они были бонпо{81}, последователями древнего учения, близкого к шаманизму в своих народных проявлениях[40] — все тибетцы исповедовали его до распространения в их стране буддизма (это произошло приблизительно в VII в.). Тибетские книги, в которых я искала в Утайшане ответы на свои вопросы, путали бонпо с даосами.

Авторы преданий причисляют к отшельникам и некоего странного персонажа, которому ныне поклоняются в Утайшане.

Вот что они рассказывают: на востоке страны, в городе-крепости с десятью рядами укреплений, расположенном возле северо-западной границы, в год Деревянной мыши[41] родился Джампалянг — он вышел из головы женщины. Подобные чудеса часто встречаются в азиатских легендах. Таким же образом появился на свет Гесэр Лингский[42]. Младенец был красив. Родившись, он тотчас же улетел и по воздуху добрался до главной горы Утайшань. Очевидно, именно на этой горе был впоследствии построен Пусатин.

В этом месте также находится храм под названием Лухуцзи, возле которого росло большое дерево. Чудесный ребенок, легкий, как птица, приземлился на одну из его ветвей. Разноцветное свечение окутывало его. Джампалянг совершил множество чудес, в результате чего вокруг него собрались сотни мужчин и молодых людей, с которыми он беседовал и совершал прогулки по горам. Местные божества и окрестные жители также наслаждались его обществом, играя с ним во всевозможные игры, пока ему не исполнилось сто лет. Исполнив свой долг, Джампалянг «притворился мертвым» и удалился в Обитель Покоя. По преданию, его останки по-прежнему покоятся в Лухуцзи.

Никто в Утайшане не мог сообщить точного местонахождения древнего Лухуцзи. К тому же многие отрицали, что подлинный Джампалянг оставил на земле свой прах, и подкрепляли это мнение другими версиями легенды, где герой фигурировал не в облике смертного, а скорее духа или божества. Вот одно из этих преданий.

Шатер, сотканный из разноцветных лучей, опустился с небес на одну из вершин Утайшаня, и оттуда вышел юноша. На нем было белое одеяние, с которого свешивались, подобно украшениям, ленты всевозможных тонов. Волосы молодого человека были разделены на пять частей и связаны в пучки (эта разновидность детской прически часто встречается в Китае). Странный юноша не постоянно оставался на виду: он появлялся время от времени, то в одиночестве, то в окружении маленьких мальчиков, с которыми он играл. Жители деревни, заметившие пришельца, то и дело пытались к нему приблизиться, но он неизменно исчезал, как только они оказывались близко.

Как уже было сказано, в ту пору горный массив Утайшань был покрыт густыми лесами, где водились хищные звери, и никто не отваживался туда ходить. Между тем, когда разнеслась молва о чудесных видениях, обитатели соседних районов стали часто захаживать в эти края.

Случалось также, что над горными хребтами возникало разноцветное свечение, а по ночам некоторые видели алтарные лампады, горевшие на вершинах.

Эти огни из легенды, несомненно, были связаны с какими-то природными явлениями, как и видения в окрестностях Умишаня, другой священной китайской горы.

Во время моего пребывания в Тайюане один образованный китайский чиновник, учившийся в Америке, основательный, немолодой, свободомыслящий человек, не склонный верить в чудеса, уже говорил мне о странных огнях, которые он лично наблюдал в Утайшане.

Мне довелось неожиданно увидеть эти огни, когда я думала совсем о другом. Это случалось дважды. В первый раз очень яркие потоки зеленоватого, красного и желтого света поднимались в небо. Явление продолжалось лишь несколько минут. Во второй раз сияние было менее ярким. Языки пламени бледно-золотистого цвета исходили там и сям от самых высоких вершин и виднелись довольно долго, а затем внезапно исчезли.

Согласно тибетским летописям, очевидно черпавшим сведения из более древних китайских документов, явления юноши происходили одновременно с распространением в Китае буддизма, то есть в I веке до н. э. Поскольку буддизм и полумифические персонажи, включенные в апокрифические книги Махаяны, еще не были тогда известны в Китае, чудесного отрока не могли сразу признать за Джампалянга (т. е. Манджушри, точнее Ваньсунь-пуса). Вероятно, гораздо позже появилась легенда об одном из аватар Манджушри, ученике Будды, чудесным образом явившемся из Индии в Утайшань и обосновавшемся там. В Утайшане бытует поверье, что на земле живут и другие воплощения Джампалянга, которые материализуются в разных уголках света.

Во времена этих чудесных явлений Утайшань находился во власти своеобразной секты бонпо, или даосов (летописцы считают, что это одно и то же). Об отшельниках, исповедовавших эту религию, говорится, что «их дух пребывал в естественном состоянии, изначально присущем вещам», а также что «они жили в объективной, вечной реальности, не обусловленной какими-либо причинами» (это больше из даосизма).

Эти бонпо, или даосы, прослышав о чудесах, творившихся в их округе, или лицезрев их своими глазами, предположили, что в обличье юноши является «их Учитель». О каком «Учителе» идет речь? Книги, где я искала сведения об Утайшане, об этом умалчивают. Они сообщают только, что чудесного юношу стали величать «Драгоценный Отрок, Владыка Учения в Восточном Китае».

Как я уже говорила, впоследствии буддисты включили отрока Утайшаня в махаянистский пантеон в качестве «пуса» (это китайское понятие соответствует бодхисаттве). Правитель, который в тибетских летописях именуется Мохо-ван, построил в его честь храм и установил там статую молодого человека.

Таким образом, я познакомилась с Манджушри шаманистского толка, о котором ничего не знают буддисты Индии, Цейлона, Бирмы и всей южной ветви. Это был первый реальный шаг на ниве моих исследований.

Узнав о том, что я дни напролет читаю историю Джампалянга, местные доброжелатели и паломники сочли, что мною движет небывалое религиозное рвение, и поток посетителей, как я ни старалась его сдерживать, хлынул с новой силой. Каждый стремился поведать мне какое-нибудь предание, а то и несколько, всякий раз с гордостью заявляя, что никто, кроме него, не знает всех обстоятельств этой истории. Почти во всех рассказах говорилось о чудесах, сотворенных Джампалянгом, либо о некоторых из его сверхъестественных явлений. Так мне довелось услышать немало нелепых, бесхитростных и даже довольно непристойных, с точки зрения западных людей, сказок. По-видимому, Джампалянг из Утайшаня был странным человеком и не всегда вел себя как невинный младенец. В качестве примера я хочу привести абсурдную историю, связанную со статуей «мертвого Джампалянга».

Как-то раз царь, охотившийся в горах Утайшань, заметил парочку, страстно предававшуюся любовным играм на берегу священного озера. Согласно другой версии, влюбленные находились на поверхности озера, и вода удерживала их, как твердая почва. Царь не мог поверить своим глазам: столь кощунственное отношение к святому месту казалось ему немыслимым. Между тем представление продолжалось. Я пропускаю описание причудливых пируэтов, которые созерцал государь. В конце концов, признав очевидное, возмущенный царь выпустил в бесстыдников стрелу. Существуют разные толкования того, в какую часть тела вонзилась эта стрела, а сопутствующие комментарии не лишены юмора и остроты, но я не считаю уместным их излагать. Общеизвестная версия, предназначенная для паломников, стыдливо уточняет, что стрела пронзила бок безбожника.

В тот же миг, когда был нанесен удар, пара — мужчина и женщина — исчезла. Все больше удивляясь, царь подошел к озеру и обнаружил цепочку кровавых следов. Следуя по ним, правитель пришел в Пусатин, в один из храмов, перед которым стояла статуя, и обнаружил торчавшую в статуе Джампалянга свою недавно выпущенную стрелу. Все попытки вытащить ее оказались тщетными. Царь понял, что видел у озера самого Джампалянга и своим жестоким поступком навлек на себя его гнев. Был призван мудрый лама для совершения искупительных ритуалов, были преподнесены щедрые дары монастырям Утайшаня, и в конце концов лама смог извлечь стрелу. Но считается, что в результате этого статуя лишилась одушевлявшей ее жизни, и теперь ее называют «мертвый Джампалянг».

Покойный Джампалянг находится в крошечном храме, этаком мрачном и пыльном логове, расположенном в первом дворе Пусатина, куда можно попасть непосредственно с верхней площадки большой белой лестницы и где всегда много паломников. В соответствии с подвигами, которые ему приписывают, Джампалянг изображен в виде мужчины, а не мальчика; очевидно, его роль состоит в том, чтобы давать людям божественные советы. Преклонив колени на ступенях алтаря, верующие встряхивают чашу, в которой находятся палочки с надписями, — этот способ применяется во всех китайских храмах. Смотритель собирает палочки, выпавшие из чаши, читает то, что на них написано, и комментирует предсказания.

Как-то раз после обеда я зашла в храм посмотреть на статую, и смотритель не упустил случая рассказать мне эту историю, включая сцену ранения в бок.

— Однако, — заметил Ионгден, желая подшутить над добрым малым, — некоторые утверждают, что…

Он не успел больше ничего добавить, монах и так всё понял.

— Принесите в дар светильники, — произнес он повелительным тоном, вложив нам в руки тяжелые алтарные лампады, которые он только что зажег.

Нам оставалось только поклониться мертвому Джампалянгу и оставить у его ног наряду с лампадами их денежный эквивалент: четыре китайских доллара (по тогдашнему курсу, около 26 франков).

Служитель, призванный следить за «покойной» статуей, обошелся с нами как с почетными гостями, обязанными приносить щедрые дары на алтари богов, — отсюда массивные лампады с маслом… и соответствующая цена. Я держу пари, что не успели мы удалиться, как этот человек потушил светильники, дабы навязать их другим посетителям и снова сорвать куш. Обычно эти господа поступают именно так.

В то время как поток чудес, о которых наперебой рассказывали приходившие ко мне люди, не ослабевал, вспомнили еще об одном «чуде», совершенном мной много лет тому назад по странному стечению обстоятельств.

Многочисленные группы тибетских паломников из Амдо и Кукунора, находившиеся тогда в Утайшане, жили в монастырях в глубине долины. Ионгден повстречал этих людей и завязал с ними беседу. Когда он сказал, что в течение нескольких лет жил в монастыре Кумбум с преподобной иностранкой[43], тибетцы тотчас же вспомнили, что они уже слышали обо мне. Они позвали одного из своих спутников, который был знаком со мной и с Ионгденом. Впоследствии эти люди часто приходили в Пусатин поговорить с моим сыном или со мной за чашкой чаю с маслом.

И вот как-то раз, когда в моей комнате сидели несколько тибетцев, явился еще один гость. Перечислив в назидание всем чудеса, совершенные Джампалянгом, и описав некоторые примечательные места в округе, он рассказал, что в одном из отрогов высокогорной долины находится расселина, где начинается подземный ход, по которому «люди с чистым сердцем» могут попасть в Лхасу за несколько дней[44].

Перед ущельем был возведен «чортен» (религиозное сооружение), скрывавший отверстие и полностью преграждавший туда доступ. Рассказчик не знал, с какой целью проход был закрыт.

Как только он закончил, один из уроженцев Кукунора воскликнул:

— Как жаль, что расселина заделана! Преподобная госпожа могла бы отправиться по этой дороге в Лхасу, как она делала это раньше в моей стране.

— Как?

— Что она сделала? — стали спрашивать другие гости, очень заинтересованные этим рассказом.

И тут простодушный пастух с высокогорных тибетских пастбищ по-своему пересказал собравшимся необыкновенную историю; я же предпочитаю привести здесь собственную версию.

Это произошло во время одного из моих путешествий по бескрайним степным просторам, раскинувшимся от границ Ганьсу и Синьцзяна до Центрального Тибета; эта странная, окутанная покровом тайны местность служит источником удивительных сказаний. С каждым из ее озер с лазурной водой, с бесчисленными скалами и вершинами гор связана какая-нибудь фантастическая история, которая кажется правдоподобной из-за, безусловно, естественных, но необъяснимых явлений, о которых в них говорится. Среди якобы чудотворных мест выделялась одна продольная расселина, расположенная в основании горного изгиба. Окрестные пастухи порой приходили поклониться обитавшему здесь, по слухам, божеству. Однако эта расселина прославилась потому, что, по мнению простаков, вела в подземный ход, тянувшийся до самой Лхасы. Как говорили, лишь те, чье сердце и разум безупречно чисты, могли пройти по этому узкому коридору и чудесным образом добраться до Лхасы за пять дней[45]. Грешникам либо не удавалось протиснуться в узкую щель, либо их пожирали демоны, охранявшие это место.

Немногие смельчаки готовы были пуститься в небывалое странствие, бросив вызов подстерегавшим их там опасностям. Это свидетельствовало о благоразумной осторожности окрестных пастухов, а также об их сдержанном отношении к собственной доблести. Более того, за исключением тех моментов, когда тибетцы приносили сюда дары, они предпочитали держаться подальше от расселины и говорили о таинственном пути обиняками, а также остерегались показывать этот ход заезжим любителям странствий. В самом деле, я узнала о его существовании, будучи в тех краях не в первый раз.

Однажды после обеда я решила обследовать это место. Зная, какой суеверный страх оно вызывает у моих слуг, я сказала, что никто из них мне не нужен и они могут остаться в лагере. Я захватила с собой лишь несколько пачек фитилей, смазанных воском, именуемых «подвальными крысами», — с помощью подобных жгутов, намотанных на палку, зажигают восковые свечи в католических церквах[46]. Один из слуг упросил меня также взять с собой провизию — небольшой мешочек цампы (поджаренной ячменной муки). Его просьба вызвала у меня смех. Я собиралась отсутствовать не более двух-трех часов и отнюдь не рассчитывала на дорожную трапезу. Однако слуга так настойчиво меня упрашивал, что я решила его не огорчать и положила мешочек в свой амфаг[47].

«Приношения из камней» («дочёд») — небольшие пирамиды из булыжника и обломков скользкой породы, выложенные верующими, затрудняли подступы к расселине и отчасти загораживали отверстие. Я разрушила некоторые из этих сооружений, пообещав себе восстановить их на обратном пути, и проникла в подземный ход. Каким бы узким он ни был, один человек мог пройти там без труда. Вскоре коридор повернул направо, и тусклый свет, пробивавшийся снаружи, перестал туда поступать; я зажгла конец одной из моих веревочных свечей и продолжила свой путь. Тесный проход, где я находилась, не представлял собой ничего интересного. Там было мало воздуха, пахло плесенью, и вскоре возникли препятствия: коридор то сужался так, что приходилось протискиваться с трудом, то был завален кучами земли и камней. Местами свод опускался так низко, что мне приходилось ползти на четвереньках. Несколько раз у меня возникало желание вернуться, но любопытство не позволяло повернуть назад. Вероятно, эта штольня, более длинная, чем я предполагала, куда-то вела, разумеется, не в Лхасу, а к другой расселине в горе. Я медленно брела по проходу более часа, то вверх, то вниз, и утратила всякое представление об отправной точке моего путешествия. Штольня, по которой я следовала, не пересекалась ни с какой другой — поэтому я не рисковала заблудиться на обратном пути. Пройдя еще немного, я оказалась в некоем подобии маленького «зала». В этом месте коридор неожиданно расширился, и его свод становился выше. Я видела, что дальше он снова сужается. Следовало ли двигаться вперед или повернуть назад? Проделанный путь доставил мне мало удовольствия. И тут я заметила, что дорога, по-видимому, ведет вверх, и решила проверить, так ли это. На какой бы высоте я ни находилась, я могла выбраться на поверхность, лишь поднимаясь. В надежде отыскать выход, чтобы не возвращаться назад и снова долго не петлять под землей, я устремилась вперед.

Вскоре мне пришлось об этом пожалеть. Новый коридор, по которому я следовала, был гораздо более сложным, чем прежний, и состоял из сплошных «каминов», как говорят альпинисты, по которым я взбиралась с огромным трудом. У меня уже кончались силы, когда я увидела перед собой слабый свет. Итак, мое тяжелое и ничем не примечательное путешествие подходило к концу.

В самом деле, это был выход — узкое отверстие посреди нагромождения камней, на вершину которого было трудно забраться. Терпение заменяет множество других ценных качеств. После неоднократных попыток я выбралась из-под земли, радуясь, что снова могу дышать чистым воздухом.

Однако моя радость была недолгой. Оглядевшись, я поняла, что оказалась на крошечной площадке на склоне горы, зажатой между двумя отвесными скалами.

Что мне оставалось делать? Я не видела никакой возможности спуститься из этого орлиного гнезда или подняться выше. У меня уже не хватало ни мужества, ни сил вновь пускаться в подземное странствие. Присев, я стала машинально смотреть вдаль.

Сумерки уже окутали синеватым светом округлые гребни далеких гор, и тени сгущались над раскинувшимся внизу плоскогорьем. Я прилегла отдохнуть, и меня стало клонить в сон. Почему бы не остаться здесь? Стояло лето, ночь не могла быть очень холодной, а мое платье из грубой шерсти было не хуже любого одеяла… Поразмыслить над тем, как отсюда выбраться, можно было и утром. Да… завтра… позднее… Усталость взяла верх над разумом, и я заснула, прежде чем успела подумать, что мне следует предпринять.

Когда я проснулась, было уже совсем светло. Полностью восстановив силы благодаря долгому сну, я чувствовала себя необычайно бодро. Усталость и сумерки больше не затуманивали мой взор, и я отчетливо осознала свое положение. Спуститься к подножию горы было невозможно, но я могла попытаться забраться на возвышавшуюся позади скалу — она казалась не очень высокой и в ней было достаточно выступов и впадин, которые вполне заменяли ступени. Вероятно, выше находилась округлая, поросшая травой вершина, похожая на другие окрестные гребни. Оказавшись там, я могла бы найти менее крутой склон и спуститься по нему в долину.

Мои ожидания оправдались: я поднялась на широкую площадку, поросшую дерном, откуда было легко сойти вниз.

Гномы из подземелья отнеслись к моим скромным достоинствам весьма снисходительно. Правда, я не добралась до Лхасы, но зато меня не растерзали и даже не потревожили. Однако нет никаких сомнений, что лукавые человечки потешались надо мной, наблюдая, удастся ли мне выпутаться из этой передряги.

Благополучно покинув крошечный выступ, где мне пришлось провести ночь, я долго шагала по нависавшему над ним плато, прежде чем добралась до вершины, откуда начала свой спуск. Подножие хребта прилегало к равнине, на которую я смотрела сверху накануне вечером и утром после пробуждения. Я не предвидела, что мне придется обойти вокруг склона горы, чтобы вернуться обратно в лагерь. Не рассчитывая на столь долгую прогулку, от неожиданности я разразилась веселым смехом; очевидно, это не понравилось лукавым духам, собиравшимся позабавиться, глядя на мой озадаченный вид.

Я смеялась, но была голодна, так как ничего не ела со вчерашнего дня. Точно определить расстояние, которое мне предстояло преодолеть, было невозможно, тем не менее я не сомневалась, что мне следует держаться подножия горы, дабы не сбиться с пути, а идти по равнине было совсем не трудно. Итак, никакого повода для беспокойства не было, и ничто не мешало мне сделать привал, чтобы подкрепиться. И тут пригодились «дорожные припасы», которыми меня снабдил слуга. Открыв мешочек, я с радостью убедилась, что предусмотрительный тибетец положил в прожаренную ячменную муку большой кусок масла. Таким образом, у меня было все необходимое для плотного завтрака, который можно было запить прозрачной водой из реки, журчавшей среди камней у моих ног.

Утолив голод, я неторопливо двинулась в путь. Стояла дивная погода, а прогулки в одиночестве по безлюдным просторам всегда были одним из моих излюбленных занятий.

По-видимому, подземный коридор, куда я спускалась, пролегал в той части горы, где ее ширина была незначительной. Напротив, от склона, вдоль которого я шагала, отходило множество отрогов. День подходил к концу, а мне так и не удалось добраться до лагеря.

После пробуждения я чувствовала себя бодрой и свежей, но вчерашняя усталость снова дала о себе знать ломотой в теле. Кроме того, я переживала из-за того, что накануне сон сразил меня у выхода из подземелья, и я не успела насладиться очарованием ночи, проведенной в одиночестве под звездным небом. Теперь же ничто не мешало мне наслаждаться ночным покоем… Подобные соблазны искушают меня недолго — я не могу перед ними устоять.

В моем мешочке осталось еще немного дампы на ужин, и я приберегла одну-две горсти муки для утреннего завтрака. Отыскав ложбину, надежно защищенную от ветра, я прекрасно провела ночь.

До лагеря я добралась на следующий день утром.

Меня встретили радостными возгласами. Слуги пали передо мной ниц с необычайным почтением, при этом обменивались понимающими взглядами.

— Приготовьте чай и хорошую еду, — приказала я и вошла в свою палатку.

Я не подозревала о том, что мои глупые помощники, чьи головы были забиты суевериями и чудесами, поверили, что я отправилась по подземной дороге в Лхасу, и чистосердечно решили, что я совершила удивительное путешествие, побив при этом все рекорды — вместо положенных пяти дней мне понадобилось меньше двух дней, чтобы добраться до Лхасы и вернуться обратно.

Они неустанно трубили об этом чуде во всех пастушьих стойбищах, где мы останавливались летом, и те, кто слышал их рассказы, передавали их другим. Таким образом, пятнадцать лет спустя чудесная сказка, героиней которой я стала, вновь напомнила о себе, хотя мы находились очень далеко от места, где ее сочинили.

Десять дней спустя я получила письмо от одной приятельницы-американки, с которой рассталась в Пекине, где она собиралась задержаться надолго.

«С большим сожалением, — писала она, — я покидаю Китай. Большинство иностранок, живших в пансионе госпожи X., уже сели на пароход, другие спешно готовятся к отъезду. Я надеюсь, что вы находитесь в безопасном месте, вдали от боевых действий».

Какие боевые действия?.. Что случилось?..

Всецело поглощенная странными подвигами Джампалянга, я не подозревала о том, что творится в мире. Монахи Пусатина были осведомлены об этом не лучше. Ионгден спустился в деревню, но у лавочников тоже не было никаких сведений.

Девятнадцатого июля поползли первые слухи. Говорили, что японские самолеты бомбили Пекин. Мэр города, генерал, собирал войска для защиты города. Прекратилось движение поездов между Пекином и Баодином на юге, а также между Пекином и Датуном на северо-западе.

Не означало ли это, что все поезда должны были осуществлять военные перевозки? Возможно, это говорило о том, что в тех местах шли бои…

Минуло несколько дней; почтовая связь с Пекином была прервана, и даже из Тайюаня в Утайшань корреспонденция поступала нерегулярно: до нас не доходило никаких известий.

Японцы не впервые нападали на Китай. Во время моего пребывания в Пекине все предполагали, что они попытаются оторвать от страны еще один кусок. Вероятно, вскоре нам предстояло узнать, что они добились своего, а затем, как и раньше, снова должен был воцариться мир.

Я вернулась к летописям и Джампалянгу.

Лето выдалось необычайно дождливым. Грязные дорожки не располагали к прогулкам. Я в основном сидела дома и продолжала принимать посетителей. Мне приходилось выслушивать много пустой болтовни и собирать по крупицам интересные сведения.

Отшельники, обитавшие в Утайшане до появления чудесного отрока, вызывали у меня любопытство. Что за религию они исповедовали? Какую цель преследовали? Я задавала множество вопросов по этому поводу, но не получала вразумительных ответов.

Как-то раз ко мне пришел урожденный лама-гъяронгпа[48], уже давно обитавший у монгольской границы. Его сопровождал трапа (монах), ученик и в то же время слуга. Оба свободно говорили по-тибетски. Лама был образованным человеком, и я рассказала ему о своем интересе к древним анахоретам.

Он решительно заявил:

— Эти люди искали средство, чтобы стать бессмертными. Отшельники вели поиск на протяжении нескольких тысяч лет: и даосы[49], и бонпо, и другие их предшественники.

— Вы читали о них в книгах? — спросила я.

— Нет, но я слышал от людей, сведущих в этих делах. Будучи ламой, я читаю лишь буддистские книги. Зачем тратить время на чтение других, ведь в них одна ложь.

Я не стала возражать собеседнику, чтобы не сердить его и не прерывать разговора.

— И что же вам говорили об отшельниках?

— Говорили, что ученые даосы и великие бонпо когда-то умели превращать свою физическую природу в вечную и нетленную субстанцию. Преображение совершалось постепенно, с помощью весьма необычных, чисто духовных средств, о которых учители аскетов узнавали от своих учителей. Чудесный отрок Утайшаня мог быть одним из таких бессмертных, способных молодеть по своему усмотрению. Если же он и вправду был воплощением Джампалянга, стало быть, именно Джампалянг владеет ключом ко всем тайнам?.. Заурядные даосы и бонпо производят разные средства вроде эликсиров и пилюль, якобы способные сделать бессмертными употребляющих их людей или хотя бы обеспечить им долголетие, значительно превышающее обычный человеческий срок. Состав этих напитков и таблеток держится в строжайшей тайне. Говорят, что они содержат ядовитые вещества и порой человеческую кровь, взятую у молодых здоровых людей. Я слышал, что некоторые бонпо додумались заживо растворять людей, погружая их в чаны с целебными средствами. Время от времени они помещали туда, где лежали останки, новые жертвы.

Я содрогнулась. Несколько лет тому назад, услышав подобную историю со множеством подробностей от человека, видевшего это собственными глазами, я засомневалась в их достоверности, так как описываемые картоны были слишком чудовищными. Неужели такие обряды действительно когда-то существовали или до сих пор существуют?

— Где это было? — спросила я.

— Я не знаю. Мне говорили, что местные жители сожгли несколько ритодов (скитов) бонпо, занимавшихся черной магией, так как жившие там колдуны держали в плену людей, из которых они готовили эликсир бессмертия. Но это случилось далеко от моего дома. Так рассказывали проходившие мимо паломники…

— Это я привел их к вам, кушог (господин). Они просили у вас съестные припасы в дорогу. Я отлично помню, что они говорили, — заявил трапа, желавший придать себе вес хорошей осведомленностью.

Лама равнодушно махнул рукой — данная тема его не интересовала.

Возможно, это были просто сплетни. В любой стране существуют сказки о колдунах, убивающих молодых людей. Это не значит, что все китайцы отказываются верить, будто иностранцы используют глаза детей для изготовления своих снадобий. Несколько дней назад настоятельница монастыря францисканок рассказала мне, что в 1937 году в Вань-сяне[50] ходили слухи, будто монахини вырывают глаза воспитанницам приюта.

Некоторые из сирот умерли во время эпидемии, и трупы откопали, чтобы проверить, на месте ли их глаза. Между тем сестры были арестованы и сидели в тюрьме в течение суток по приказу властей.

Какими же свойствами обладают средства, в состав которых входят детские глаза? Самыми разными, говорят туземцы. Так, благодаря им человек обретает способность видеть сквозь землю и находить сокрытые в ней драгоценные камни.

Впрочем, зловещие ритуалы, призванные наделить человека сверхъестественными возможностями, существовали у большинства, если не у всех народов. Вполне ли уместно тут прошедшее время? В одном из ящиков письменного стола, за которым я сейчас пишу, лежат пилюли, в состав которых входит человеческая плоть, взятая из трупа отшельника, одного из тех, кого тибетцы считают сверхлюдьми. Мне дал это средство лама по имени Намцо тулку, дом которого находится в окрестностях Дао; он полагал, что преподнес мне бесценный подарок. По словам ламы, эти пилюли могут защитить меня от всех болезней, наградить долголетием и другими благами. Чтобы не огорчать этого славного человека, мне пришлось проглотить одну пилюлю в его присутствии.

Вера в то, что разрушение и пролитая кровь играют животворную роль, сохранилась во многих уголках нецивилизованного мира. Не так уж давно в горных районах Индии туземцы племен хунд приносили в жертву девушек, называемых «мериа». Их убивали над ямой, так как верили, что кровь, стекающая в землю, будет способствовать ее плодородию и принесет обильный урожай.

В древней Мексике, у ацтеков, жертвами становились мужчины. Несчастных годами держали в неволе, готовя к ритуалу, в ходе которого им вскрывали грудную клетку и доставали оттуда сердце.

Как правило, эти обряды, существовавшие почти во всех странах, были направлены на то, чтобы сделать землю более плодородной, то есть сотворить жизнь, — эта цель выражалась более или менее открыто.

Хотя смерть людей, заживо погребенных в зловещих чанах, о чем рассказывал лама, была более драматичной, участь индийских или мексиканских жертв, проводивших долгие годы в ожидании неминуемого конца, была не менее ужасной.

Что касается поедания плоти сильного или почтенного человека для частичного уподобления ему в телесном отношении со всеми вытекающими физическими и психическими качествами — в подобной практике нет ничего необычного[51].

Человек съедает сердце льва, убитого на охоте, или сердце отважного врага, дабы приобрести силу и мужество покойного, — этот обычай всегда существовал и существует по сей день. Лет двадцать назад, во время китайского похода на Тибет, местные жители рассказывали, что китайские солдаты употребляют в пищу сердца воинов неприятеля, убитых в бою.

Необычные свойства также приписывали сперме, считавшейся проводником жизненной силы[52].

Я упомянула пилюли, в состав которых входит плоть какого-нибудь замечательного человека, известного своей мудростью, благочестием или магическими способностями. Разумеется, подобное средство не продается в восточных аптеках: его тайно или, по крайней мере, украдкой передают из рук в руки, но оно не является чем-то исключительным, и от него ожидают точно такого же действия, как от эликсира бессмертия бонпо, о зловещих обрядах которых мне рассказывали.

Некоторые народы с более изысканным вкусом отказались от натуралистической части этого ритуала, в то же время достойным образом воспитывая будущих жертв. У ацтеков в качестве пищи предлагался не обычный человек, а бог. Во время одного из праздников жрецы Уицилопочтли{82} лепили изображение такого божества из теста. В процессе магических церемоний божество заставляли входить в идола. Это обычный для Тибета ритуал, с той лишь разницей, что для него не делали идолов — их заменяли обычные пироги из теста (торма). Под конец праздника статую Уицилопочтли разбивали и раздавали по частям верующим, которые съедали эти куски с благоговением, полагая, что поглощают божественную плоть, считавшуюся источником жизни.

Наши современники из цивилизованных стран по-прежнему употребляют в пищу физическую субстанцию божественного существа. Хотя их более чувствительную нервную систему избавляют от жуткого зрелища окровавленного мяса, тем не менее католики верят, что тот, кто причащается, поглощает плоть и кровь Иисуса, а также незримые элементы его сущности — душу и божественную природу.

Некоторые религиозные писатели даже подчеркивают, что во время причастия человек вкушает пищу. Разумеется, те, к кому они обращаются, воспринимают их слова в духовном смысле. Поглощаемая пища должна укреплять дух верующих, озабоченных бессмертием души, а не долголетием или бессмертием своего бренного тела. Тем не менее реальность кровавой трапезы налицо, хотя и замаскирована под хлеб и вино. Того, кто отрицает, что верующий причащается истинной плотью и кровью, римская и греческая Церкви предают анафеме.

Припомнив подобные верования, укоренившиеся в человеческом сознании, я в конце концов пришла к выводу, что страшный обычай, о котором мне рассказали, очевидно, существовал на самом деле — у меня было и косвенное подтверждение данного факта. По-видимому, это имело какое-то отношение к первобытной алхимии.

Я больше не колебалась, стоит ли мне писать трагическую историю о бывшем атамане разбойников, которому довелось самому увидеть эту чудовищную практику, превосходящую и самые мрачные фантазии Данте об Аде{83}.

Хотя работа отнимала у меня много времени, я чувствовала, что обстановка в Утайшане меняется. Безразличие, с которым здесь отнеслись поначалу к сообщению о наступлении японцев, сменилось странным беспокойством. Непонятно, почему волновались окрестные лавочники и монахи, ведь никто из них не верил, что покой Утайшаня может быть нарушен. По их мнению, населенный пункт, большинство жителей которого составляли монахи, находился слишком далеко в горах, чтобы опасаться мирской суеты[53].

Несмотря ни на что, терзавшее их чувство тревоги нарастало день ото дня.

Слухи о том, что китайцы сражаются с японцами, подтвердились. Но где? На чьей стороне был перевес? Никто этого не знал.

Однажды нам сообщили, что главный вокзал Пекина, откуда поезда отбывают в северном направлении, уничтожен пожаром. Затем пошла молва, что генерал, мэр Пекина, открыл городские ворота неприятелю. Говорили также, что послы иностранных государств запретили сражаться в Пекине. Воюющие стороны должны были разрешать свои споры за стенами города. Это звучало так, словно речь шла о футбольном матче; слушая подобные речи, люди, естественно, полагали, что ничего серьезного не происходит. Иностранные дяди, «запретившие» гадким мальчишкам драться в Пекине, должны были живо обуздать непосед… Сегодня никто так уже не думает — мы не смогли решительно сказать «нет» в нужный момент, и это подорвало наш нравственный авторитет, а также нанесло ущерб нашим материальным интересам на Востоке.

Однажды утром почтальон подтвердил, что ходившие слухи не были беспочвенными. Пекин действительно был в изоляции, поезда туда больше не ходили, и вдобавок китайцы разрушили большой мост. Какой мост? Никто этого не знал.

Тем не менее мой повар напустил на себя гордый вид; покончив с приготовлением пищи, он принимался вопить во весь голос: «Мы отвоюем Маньчжурию!.. Все китайцы выступят против японцев!..»

— А ты, — сказала я как-то раз, когда меня окончательно разозлило его бахвальство, — а ты, разумеется, пойдешь в армию добровольцем!

— Я не могу, — отвечал слуга, удивленный столь нелепым предположением, — я нужен своей семье.

Подобные заявления слышались на протяжении всей войны. «Главная обязанность мужчины — заботиться о своей семье», — уверенно повторяли миллионы китайцев и оставались дома заниматься своими делами за прилавком магазина или конторским столом. На фронт же должны были идти простолюдины, всякие кули и прочие люди «без роду, без племени».

«Первоочередной долг — забота о семье» — с этим лозунгом можно было согласиться, учитывая, что китайская семья, полностью зависевшая от доходов своего кормильца, не могла рассчитывать на денежную компенсацию, в случае если его убьют на войне или изувечат так, что он уже не сможет заниматься никаким ремеслом.

С другой стороны, какой-нибудь бедный возчик, носильщик или «человек-лошадь», тянувший коляску рикши, мог заявить, что ему все равно, на кого ишачить — на соотечественников или японцев, — и он не обязан подвергать свою жизнь смертельному риску, несмотря на то, что у него уже не осталось надежды облегчить собственную участь. Такое мнение тоже вполне оправданно.

Можно прибегнуть и к другим весьма логичным доводам. Однако подобные умозаключения, сколь бы превосходными они ни были, на деле способны привести к гибели целого народа.

Неужели существует непреодолимое противоречие между интересами человека и коллектива? Очевидно, это не так. Остается только недоумевать, почему наша земля, которая могла бы стать довольно приятным местом для разумных существ, превратилась в ад из-за глупости ее обитателей.

Впоследствии я слышала, как студенты оправдывались, что они не принимали участия в боевых действиях, ссылаясь на то, что им следовало закончить учебу. Другие говорили с умудренным видом: «Я выжидаю и готовлюсь к следующей войне». Один юноша, преисполненный сознанием собственной значимости, заявил: «Я стараюсь поддержать моральный дух войск, сочиняя патриотические стихи». Наконец, некоторые из молодых богачей крупных городов: Шанхая, Ханькоу и других — даже не утруждали себя размышлениями о том, почему они уклоняются от исполнения патриотического долга, а продолжали веселиться в танцевальных залах и игорных домах.

Однако я наблюдала эти сцены и слышала эти речи уже после того, как уехала из Утайшаня. Бедные сельские лавочники просто-напросто говорили там Ионгдену: «Я боюсь». Ламы же, трапа (Трапа — низшее ламаистское духовенство) и бонзы, полагали, что война их не касается. Лишь бы уцелели их монастыри да имущество, лишь бы верующие продолжали приносить дары, а политический строй в стране или национальность власть имущих ничего для них не значили. Такая позиция походила на поведение несчастных кули, но объяснялась другими причинами. Разрозненность китайцев резко отличалась от патриотизма японцев.

Глава V

Отзвуки войны в Утайшане. — Передовая линия фронта приближается. — Первый полет вражеских самолетов над горой

Пятнадцатого августа 1937 года в Утайшане поднялся переполох. Ходили слухи, что 30 японских самолетов-разведчиков летали над Тайюанем. Опасаясь возможных бомбардировок, власти советовали всем, у кого не было неотложных дел, уехать из города. Эвакуация из Тайюаня женщин и детей стала неизбежной.

На следующий день в городе появились толпы объятых ужасом монголов. Женщины несли на руках младенцев, мужчины сгибались под тяжестью тюков с тряпьем и домашней утварью; я видела двух человек, перевозивших плуги. Некоторые вели лошадей, нагруженных поклажей, к которой были привязаны дети. Эти несчастные были предвестниками драматического зрелища, которое мне предстояло наблюдать на протяжении нескольких месяцев.

Известия, принесенные беженцами, были удручающими. Калган{84}, подобно близлежащим городам, несколько раз подвергался воздушным налетам. Было много жертв. Китайцы и японцы воевали между Пекином и Чахаром{85}. Люди, направлявшиеся в Пекин, убеждались, что дороги перекрыты, и были вынуждены поворачивать обратно.

Стало быть, речь шла о чем-то более серьезном, чем недавние «беспорядки»? Я задавалась этим вопросом, не предполагая, что боевые действия могут выйти за пределы сравнительно ограниченной зоны, простиравшейся между Пекином и Северным Китаем.

Между тем одна немецкая дама, обитавшая в Тайюане, у которой был радиоприемник, прислала мне сводку последних известий. Между Пекином и Тяньцзинем произошли крупные сражения. Китайцы понесли столь значительные потери, что убитых и раненых вывозили на повозках в течение трех дней, но их было очень много, и в конце концов было решено не забирать их с поля боя.

Впоследствии один французский врач, проживавший в Пекине, подтвердил эти сведения. Он писал, что большинство тяжелораненых скончалось на месте, пролежав несколько дней без всякой помощи.

Моя знакомая также сообщала о чудовищных пожарах: китайская часть города Тяньцзинь якобы сгорела дотла.

Через несколько дней после того, как я получила это письмо, в Утайшань прибыл офицер, командир воинской части из Утайшаня. Он известил нас о том, что Пекин и Тяньцзинь были сданы японцам. Кроме того, шла молва, что японцы наступали на Шанхай.

Необычайно активная деятельность развернулась в воинских частях, расквартированных в окрестных монастырях.

В провинции китайцы не утруждали себя строительством казарм. Почти повсюду гарнизоны размещались в буддистских и даосских храмах, что окончательно приводило памятники в упадок.

Непосредственно под горным отрогом, на котором возвышался Пусатин, в большом монастыре жили несколько сотен солдат. Они ежедневно занимались гимнастикой, выполняя упражнения на турнике. Горнисты тоже должны были репетировать. Чуть свет уже было слышно, как они играют гаммы и подают сигналы. Эти неопытные музыканты уединялись по двое, по трое среди деревьев или скал и беспрестанно издавали одни и те же жалобные звуки, от которых мне хотелось завыть как собака.

По утрам мы становились свидетелями еще более бурной деятельности. Солдаты приносили в Пусатин несколько ящиков со снарядами, занимали позицию у ворот крепостной стены и принимались швырять гранаты вниз, в долину. Грохот взрывов не смолкал по нескольку часов подряд, затем солдаты забирали пустые ящики и весело спускались по большой белой лестнице, насчитывавшей сто восемь ступеней, в свои квартиры. По-видимому, они «веселились всласть», а также сознавали, что исполнили свой долг. Жители Востока все еще радуются достижениям «цивилизации» и гордятся тем, что умеют их использовать. Японцы, начавшие эту войну, до сих пор не могут опомниться от изумления и восторга при мысли о том, что они водят самолеты, сбрасывают бомбы и унижают белых людей. Воодушевление, которое они испытывали по этому поводу, во многом сказывалось на их мужестве и упорстве.

Грохот взрывов посеял панику среди воробьев и диких голубей, которых я приручила настолько, что они ели прямо с рук. Птицы улетели из Пусатина. Других последствий разбазаривания боеприпасов не наблюдалось. Японцы продолжали свои зверства к северу от Утайшаня.

Мне было очень жаль смотреть на молоденьких, щуплых, совершенно не обученных китайских солдат. Что ожидало их при столкновении с вооруженными до зубов японскими войсками, прошедшими долгосрочную подготовку?

Несколько дней спустя пронеслись слухи, что солдатам, расквартированным в Утайшане, через день предстоит отбыть в Суйюань{86}. В самом деле, они ушли ночью, в полной тишине. Я слышала лишь отдаленный звон бубенчиков каравана мулов, проходившего по долине.

В деревне говорили, что за ними должны последовать еще несколько тысяч солдат. Я не видела эти «тысячи» — очевидно, они выбрали другой путь. По дороге неторопливо следовали лишь группки по три-четыре, самое большее по десять человек. «Превосходная стратегия», — говорили лавочники. Дескать, солдаты совершают переходы по ночам, а когда становится светло, прячутся от вражеских самолетов либо продвигаются вперед в небольшом составе. Гм! Я не была уверена, что это так.

Однако как-то раз вечером, на закате, возвращаясь с прогулки, я повстречала небольшой караван, тянувшийся по узкой, поросшей лесом долине, простиравшейся у подножия Пусатина, с очень старыми кладбищами по краям дороги. Скот — лошадей, мулов и даже ослов — вели крестьяне. Их сопровождал конвой из полудюжины солдат. Я сосчитала животных на ходу: их было чуть больше сотни. Они везли небольшие ящики, очевидно с патронами, мешки с мукой, потрепанные одеяла и домашнюю утварь, которая считается в Китае самой необходимой: эмалированные тазы, в которые наливают теплую воду для мытья, но при случае используют их в качестве кастрюль и плошек.

От этого каравана, шествовавшего среди старых могил в тусклом свете уходящего дня, веяло неизбывной печалью. Впрочем, после начала войны уныние сквозило во всем; невыразимая тоска исходила от людей и предметов, казалось предчувствовавших неизбежную катастрофу.

Вместе со страхом, поселившимся в душах, пробуждались древние суеверные чувства. В Пусатине становилось все больше богомольцев. Солдаты с головными уборами в руках и даже офицеры, явно чувствовавшие себя неловко в положении просителей у алтарей, жгли благовония перед статуей Джампалянга или пытались узнать судьбу с помощью гадательных палочек.

Как-то раз я увидела солдата, стоявшего на коленях перед «мертвым Джампалянгом», а рядом на ступенях алтаря лежала фуражка с офицерскими нашивками. Это был посредник, выполнявший поручение. Его послал сюда командир либо кто-то из его родных — мать или жена, — а головной убор символизировал человека, чью судьбу хотели узнать, вместе с мерами, способными оградить его от возможных опасностей.

Я видела, как солдат встряхнул бамбуковую чашу с палочками; одна из них выскочила оттуда, коснулась верхней части фуражки и упала рядом с ней. Смотритель храма поднял палочку, прочел начертанную на ней надпись, сверился с книгой предсказаний, а затем несколько минут шептался с посланцем. Тот положил на алтарь приношение, осторожно убрал головной убор с нашивками в портфель и ушел.

Интересно, что ему сказали? Что он собирался сообщить тому или той, кто его послал? Добрую, вселяющую надежду весть или какое-нибудь мрачное пророчество?..

Как-то раз долина наполнилась грохотом петард, которыми приветствовали какого-то генерала[54].

Он направлялся на фронт и под предлогом проверки совершал паломничество по разным храмам. Я увидела, как приземистый человек с внушительным животом поднимается по лестнице главного храма, того самого, в котором Джампалянг восседает на белом льве. Генерал задумчиво постоял у алтаря с фуражкой в руке, низко поклонился и двинулся дальше.

Впоследствии этот человек стал героем довольно комичной истории. Вот что мне рассказывали: будучи во главе действующей армии, он договорился с маршалом Янь Сишанем, наместником Шаньси, что в определенный момент они предпримут атаку против японцев. Когда всё было решено, в назначенный день и час маршал бросил своих солдат на врага, не сомневаясь в том, что генерал поступил так же, но тот появился на поле битвы лишь два часа спустя, когда части маршала, потерявшие половину своего личного состава, уже отступали.

— Вы поплатитесь за это головой! — вскричал разъяренный маршал, завидев своего подчиненного.

Я не знаю, как тот оправдывался, но маршал якобы предоставил ему трехдневную отсрочку. По истечении этого срока генерал обязан был разбить японцев либо его должны были казнить.

— Трех дней недостаточно для подготовки атаки, которая может увенчаться успехом, дайте мне десять дней, — попросил виновный.

Маршал согласился.

Прежде чем десять дней миновали, генерал перешел на сторону неприятеля вместе с сожительницей и, очевидно, прихватил с собой большую часть своего состояния в виде наличных денег. В Тайюане остались брошенными на произвол судьбы его законная жена и дети.

Продолжали распространяться противоречивые слухи. Некоторые утверждали, что власти запретили говорить о войне, но я сочла это чистейшей выдумкой трусливых лавочников. Жители то излучали радость, то ходили с унылыми лицами, но у всех был неизменно таинственный вид.

Возвращаясь с рынка, мой воинственный повар всякий раз делился со мной подслушанными «секретами». Русские, говорил он, напали на японцев. Затем, когда японцы летали над Нанкином, китайцы якобы сбили десять их самолетов, не понеся никаких потерь. Увы! Вскоре в эти известия вносились коррективы. Как оказалось, были сбиты десять китайских самолетов из тридцати, участвовавших в сражении. Японцы же потеряли только пять боевых машин, а русские не двигались с места.

Сообщали также, что Чан Кайши попросил иностранцев покинуть Шанхай, чтобы те не связывали ему руки, так как японцы использовали их концессии в качестве баз и мест расположения своих войск. Японцы якобы безуспешно пытались закрепиться в Шанхае. Китайцы оттесняли их с берега после каждой попытки высадки десанта, и всякий раз атаковавшие увозили на своих судах значительное количество убитых и раненых.

Между тем поступали более достоверные, но явно скверные новости из близлежащих районов. Калган был взят неприятелем, и японские самолеты часто кружили над Тайюанем, большинство жителей уехали из города. Тибетские торговцы, жившие в Пекине и прибывшие в Утайшань на богомолье, попытались пробиться домой. Они не смогли преодолеть линию фронта и вернулись в монастырь.

По-видимому, все пути были закрыты, и это меня беспокоило. Я оставила немало вещей в своем пекинском доме. Рассчитывая пробыть в Китае очень долгое время, я привезла из Франции целую библиотеку. Я не знала, что будет с моими книгами и багажом. Очевидно, следовало задать вопрос иначе: что с ними стало?.. Когда я думала об этом, моя тревога всё возрастала, по мере того как я убеждалась, что мне не удастся добраться до Пекина.

Вскоре грянули морозы, и рано выпал снег, ведь мы находились в горах, высота которых превышала 2000 метров; по словам обитателей Пусатина, здешние зимы были суровыми. Я бы все равно приняла предложение лам, просивших меня остаться в том же доме, но привезенные деньги быстро таяли, и я не знала, как получить их из Пекина, где у меня был счет в банке. Почта в этих краях уже не действовала, и я не могла связаться со своими банкирами.

В довершение всего однажды утром повар, явившийся с рынка, заявил, что у него отказались принять к оплате купюру Чахарского банка. До сих пор эти деньги всегда брали. После обеда Ионгден отправился навести справки в деревне. То, что он узнал, было равносильно катастрофе. Из-за оккупации Чахара японцами деньги местного банка совершенно обесценились. У меня оставалось еще двести сорок пять китайских долларов. В другую пору эта, хотя и досадная, потеря меня бы не расстроила, но я была вдали от мира, в горах, когда линия фронта становилась ближе с каждой неделей, и нуждалась в деньгах, чтобы бежать либо спрятаться в каком-нибудь укромном уголке с достаточным количеством съестных припасов и топлива для зимовки. Я не сомневалась тогда, что весной война закончится.

Поскольку в окрестностях продолжались воздушные налеты, местная полиция вывесила воззвание, явно скопированное с тайюаньских или каких-то других листовок, предписывавшее жителям города «спускаться в подвалы, как только будут поступать сообщения о самолетах». Однако в Утайшане не было ни одного подвала. Тем не менее бессмысленное указание никого не удивляло, никто и не думал смеяться: нарастал всеобщий страх.

Между тем до Утайшаня не доходило каких-либо особенно тревожных слухов; фактически мы неожиданно оказались как бы оторванными от мира и совершенно не знали, что там происходит. Волны противоречивых чувств, обуревавших селян, схлынули, воцарилось обычное спокойствие, и тишину, окутывавшую монастыри, нарушал лишь глухой мерный бой барабанов. Во всех храмах ламы начали совершать специальные обряды, призванные держать на расстоянии демонов, и этими «демонами», которых старались прогнать, были японцы.

Несмотря на это странное спокойствие, чувствовалось, что люди находятся на грани безумия. Участились случаи коллективных галлюцинаций. Однажды вечером, когда я возвращалась с прогулки по окрестностям, мне сообщили, что на ближайшее к Пусатину селение было сброшено несколько бомб. Это меня удивило: я не отходила далеко и должна была услышать грохот взрывов, но я ничего не слышала. Между тем люди утверждали, что на земле в нескольких местах виднелись воронки от бомб. Я отправилась на место происшествия, тщательно обследовала довольно обширный участок и не обнаружила никаких следов взрывов. Однако изрядное число китайцев продолжали уверять, что они слышали, как рвались бомбы, и видели образовавшиеся воронки. Очевидный факт, что никаких следов не осталось, их не смущал, а скорее наоборот. По мере того как становилось ясно, что это пустые сплетни, весьма узкий поначалу круг свидетелей бомбардировок расширился. Люди продолжали стоять на своем, прибегая к нелепым противоречивым доводам; каждый сгущал краски, описывая то, чего не было, и старался перещеголять соседа. В конце концов все принялись ссориться и поносить друг друга на своем красочном, сочном языке, а я вернулась домой.

Все лето каждый день шел дождь, дорожки стали невероятно грязными, а маленькие ручейки, струившиеся по дну лощин, превратились в бурные потоки. Скверная погода усугубляла гнетущую атмосферу тех дней. В моих тогдашних заметках, похожих друг на друга, сквозила печаль. Двадцать второго августа я писала:

По-прежнему никаких известий. В этой изоляции человека охватывает невыразимо тягостное чувство, ведь ты знаешь, что где-то происходят трагические события и, возможно, буря уже рядом, а ты не можешь понять, с какой стороны приближается опасность и как оградить себя от нее.

Сегодня утром я видела отряд из десятка солдат, выходивших из храма «покойного Джампалянга». Они зажгли лампады на алтаре, воскурили фимиам и поклонились… Кому?.. Скорее всего они не имеют никакого представления о персонаже, воплощенном в этой статуе. Но солдатам это безразлично: статую почитают, и они пришли с тяжелым сердцем попросить у нее защиты, ведь они отправляются на фронт.

Эти люди входят в состав воинской части, якобы насчитывающей 3 тысяч человек, прибывшей из какого-то населенного пункта в Шаньси, название которого мне не смогли точно сообщить. Они живут в здешних монастырях и должны завтра снова двинуться в путь.

Эти китайские солдаты такие тщедушные и выглядят так молодо! Я с огромным сожалением думаю о том, что вскоре многие из них останутся лежать на поле боя, в грязи, и превратятся в тлен. Все они — наемники, горемыки, завербовавшиеся в армию ради того, чтобы их кормили и платили им время от времени жалкие гроши, — они думали, что жизнь солдата не настолько тяжела, как участь кули или нищего. Здесь, в Шаньси, многие пошли на службу, полагая, что им придется лишь работать на дорогах, при строительстве которых наместник использует труд военных. Мысль о том, что они могут попасть на фронт, не приходила им в голову, и вот теперь они угодили в западню и их отправляют на бойню.

Вчера было полнолуние. Снова весь день до самого вечера шел дождь. Сейчас Пусатин и окрестные горы подернуты голубоватой дымкой тумана и озарены светом невидимой луны. От этого фантастического пейзажа веет безысходным отчаянием.

Смогут ли уснуть вернувшиеся из храма солдаты, которым предстоит отбыть до восхода солнца? О чем они сейчас думают?.. Возможно, в эту ночь люди будут убивать друг друга в Шанхае или где-то еще; если это произойдет не сегодня, то завтра или через день; трагедия человеческой глупости повторяется снова и снова испокон веков… Здесь же царит безмолвие, и всё замерло, как будто не решается дышать. Какое убожество! Какая тоска!..

На следующее утро, до того как я встала, солдаты покинули Утайшань.

Во второй половине дня дождь, как ни странно, перестал, и я отправилась на прогулку, чтобы отвлечься от преследовавших меня мрачных мыслей.

Горный массив Утайшань нельзя назвать особенно красивым или величественным. Как и во многих других уголках Китая, здешние леса были вырублены, и на склонах лишенных растительности гор стали возделывать землю. Лишь вершины, еще не засеянные овсом или гречихой, используют в качестве пастбищ. Однообразную картину оживляют небольшие, разбросанные там и сям рощицы да расположенные среди них скиты, примостившиеся на склонах гор или гордо возвышающиеся на вершинах. После долгих месяцев, проведенных в тесном пекинском доме, я с несказанной радостью снова оказалась на просторе, и жизнь в Утайшане отнюдь бы меня не тяготила, если бы не возникали проблемы.

В тот же вечер, сразу после ужина, в мое жилище ворвался какой-то обезумевший человек; он упал передо мной на колени и, судорожно рыдая, начал что-то бормотать скороговоркой. Ничего не понимая, я позвала одного слугу, немного владевшего тибетским языком.

— Что нужно этому человеку? — спросила я.

Слуга перевел незнакомцу мой вопрос, и тот снова принялся жаловаться и стенать.

— Он говорит, что его собираются расстрелять, — сказал слуга. — Он просит вас его спасти. Это бродячий торговец, у которого я покупаю фрукты.

— Расстрелять! Из-за чего, что же он натворил?

— Он курит опиум.

— Это разрешено, ты куришь опиум, да и Орш тоже. Запрещен порошок, который производят японцы (героин). Расстреливают тех, кто его употребляет. Скажи ему это.

Последовали новые разъяснения. Торговец фруктами, все так же стоявший на коленях, обхватил мои ноги и принялся что-то отчаянно кричать. Мой слуга дал ему звонкую оплеуху, и это слегка его успокоило, разговор продолжился.

Некий полицейский или человек, выдававший себя за полицейского — это надо было проверить, — сообщил бедолаге, что поступило новое распоряжение: расстреливать всех курильщиков опиума, и его избрали в качестве козла отпущения.

Я предположила, что это попытка вымогательства. Очевидно, полицейский решил запугать простофилю и вытрясти из него как можно больше денег. Я попыталась втолковать это торговцу, но он так разволновался, что был глух к доводам разума. Он просил у меня защиты и хотел, чтобы я спрятала его в безопасном месте.

У меня возникли сомнения: был ли этот человек обычным курильщиком опиума или же он употреблял, а то и распространял запрещенный наркотик? Возможно, он узнал от кого-то из друзей, что его собираются арестовать? Если дело обстояло так, то китайцу в самом деле грозила опасность и, разумеется, я должна была спасти его от расстрела, если это было в моих силах. Но почему он явился ко мне, вместо того чтобы бежать, пока его не схватили? Я попросила слугу это узнать.

— Он хотел бы, чтобы вы заступились за него перед судьей, — ответил переводчик. — Если он уедет, то уже не сможет сюда вернуться, а его торговля идет здесь успешно.

Это было глупо. Я не обладала какими-либо полномочиями, чтобы повлиять на решение суда.

— Судья не станет меня слушать, — возразила я. — Решай сам, что делать. Если ты курил только опиум, тебе нечего бояться. Наверное, тебя попытались запугать, чтобы вытянуть деньги. Если же речь идет о наркотике или каком-то другом запрещенном средстве, то спасайся бегством. У тебя есть деньги на дорогу?

Бедняга прихватил с собой только узелок с вещами да одеяло — он рассчитывал пожить у меня, пока я не умаслю судью.

— Это опиум, — заявил китаец, — но если вы не можете меня защитить, я лучше уйду.

Я проводила торговца до ворот монастыря и велела одному из слуг сопровождать его, следуя окольными путями, до тех пор пока он не успокоится и будет в состоянии позаботиться о собственной безопасности.

Очевидно, этот случай крепко засел в голове моего слуги-монгола, заядлого курильщика опиума. То ли он решил удостовериться, что может безбоязненно предаваться этому греху, то ли дело было в другом — так или иначе, как-то раз повар прибежал ко мне с испуганным видом и ошеломил:

— Орш лег спать и не шевелится. Он побледнел и стал холодным. Посмотрите, пожалуйста, может быть, он умер.

Я не люблю осложнений. За время моих долгих странствий у меня было вдоволь всяких перипетий, и я отнюдь не жаждала новой драмы.

Я отправилась в комнату слуг, но, даже не имея больших знаний в медицине, тотчас же все поняла. Речь шла об отравлении. Монгол накурился опиума или наглотался каких-то таблеток. Что мне оставалось делать? В одном из наиболее удаленных от Пусатина селений жил какой-то аптекарь, якобы разбиравшийся в медицине. Однако этот человек вряд ли оставил бы свою лавку и покупателей, а если бы даже и согласился навестить больного, прошло бы несколько часов, прежде чем мой слуга доставил бы его сюда. Повар отговаривал меня посылать за знахарем, заявляя, что мои иностранные лекарства лучше его снадобий.

Пострадавший по-прежнему не подавал признаков жизни.

— Намочи тряпку, — приказала я повару, — и изо всех сил хлещи ею Орша по липу и телу. Бей его хорошенько!

Пока слуга старался, я приготовила отвратительное рвотное средство, способное вывернуть наизнанку лошадь. Вернувшись к больному, я с радостью увидела, что он немного пришел в себя. Воспользовавшись этим, повар заставил его проглотить мое пойло.

— Теперь, — требовала я, — закутай его в одеяла, а затем нагрей камни и приложи их к его ногам и бокам.

Прошло не так уж много времени, прежде чем мое средство подействовало. Я ждала до тех пор, пока не убедилась в окончательном результате. Затем, когда настала ночь, я дала Оршу, которого била дрожь, слабительное, не менее сильное, чем рвотное. По-моему, я слышала, что в подобных случаях очищение желудка не требуется, но я не была в этом уверена и склонялась к мысли, что «освобождение» больного от всего, что в нем накопилось, должно пойти ему на пользу. На сей раз я была права. По словам довольно взволнованного повара, мое второе средство оказалось столь же эффективным, как и первое.

Монгол был спасен, но чувствовал себя неловко, когда я пришла его навестить на следующее утро.

— Так лечили больных во времена твоего знаменитого вождя Чингисхана, — сказала я.

— Ах! — жалобно пролепетал он. — Наверное, в роду преподобной госпожи были предки-монголы.

— Всё именно так, как ты говоришь, — отвечала я. — В течение трех дней тебе следует пить только молоко и ничего не есть, а на четвертый день ты приступишь к работе.

Таким образом, инцидент с Оршем был исчерпан.

Август близился к концу, постоянно шел дождь, и становилось холодно. Под моим каном[55] разводили огонь, и я сидела там на коврах, по-восточному скрестив ноги, перед низким столиком с книгами, взятыми в монастырских библиотеках.

Я пыталась продолжать исследования, ради которых приехала в Утайшань, но мне становилось все труднее сосредоточиться на работе. Зона боевых действий расширялась, и война грозила продлиться еще долго. Я экономила оставшиеся у нас гроши, все сильнее сокращая свой рацион, и мое питание было крайне скудным.

Ламы возобновили свои любезные уговоры. Мне, по их уверениям, следовало оставаться в Пусатине, они готовы были снабдить меня продовольствием и топливом, и я могла рассчитаться с ними позже, перед отъездом, когда закончится война. Но кто знал, когда она закончится?.. Я сомневалась, разумно ли принимать это радушное предложение и обрекать себя на заточение в Утайшане на неопределенный промежуток времени.

Мы все еще пребывали в неизвестности, и у меня забрезжила надежда, что сражения прекратились и противники приступили к мирным переговорам, но слухи, снова долетевшие до наших гор, опровергли мои ожидания. В Шанхае, в окрестностях железной дороги из Пекина в Ханькоу, а также рядом с нами, к северу от Утайшаня, по-прежнему шли бои.

Говорили, что последние части, проходившие через Утайшань и остававшиеся там всего одну ночь, располагались в 60 километрах от нас, преграждая путь японцам. Солдаты, расквартированные ниже Пусатина, те, что упражнялись на турнике, швыряли гранаты в долину, веселясь, как мальчишки, а затем спускались со смехом по большой белой лестнице, все они — 500 человек — якобы были убиты.

Другие отряды, численностью примерно в 300 человек, передвигавшиеся по ночам и прятавшиеся днем, укрываясь от взоров вражеских летчиков, все же были замечены и частично уничтожены во время сна, обессилевшие после ночного перехода, — солдаты погибли под обломками храма, на который были сброшены бомбы. Те, что сумели выбраться наружу, были расстреляны из пулеметов.

Но и наступавшие японцы повсюду сталкивались с гораздо более упорным, чем они ожидали, сопротивлением. Они рассчитывали на легкую победу по истечении трех недель, но факты говорили о том, что война, напротив, будет долгой и необычайно кровавой, а недавние сражения являлись лишь небольшой прелюдией к грядущим битвам.

И тут поползли новые слухи — более нелепой выдумки невозможно было себе представить[56]. Китайцы якобы создали войско из обезьян. Животных научили бросать гранаты, разделили на группы по десять особей и во главе каждого отряда поставили по солдату. Их задача состояла в том, чтобы опустошать японские склады боеприпасов.

Эта небылица снова всплыла в октябре следующего года. В ту пору я уже перебралась в Ханькоу. Газета «Норт Чайна геральд» от 5 октября 1938 года[57] перепечатала заметку из какого-то токийского издания, ссылавшегося на своего корреспондента из Цуцяна.

Сообщение о статье из токийской газеты было передано агентством Рейтер.

«Китайские военные, — утверждал корреспондент, — на протяжении десяти лет ловили орангутанов в юго-западных провинциях и тайно обучали их нападать на солдат. По команде обезьяны должны бросаться на вражеские войска, захватывать пулеметы, атаковать командиров подразделений, швырять гранаты. 3000 таких орангутанов держат наготове в Ханькоу для устрашения японцев, когда они начнут наступление, и еще две тысячи животных находятся в Учане, напротив Ханькоу, на другом берегу Янцзы»{87}.

На обитателей Утайшаня рассказ об обезьянах произвел неизгладимое впечатление. Лица лавочников тотчас же снова засияли — они больше не сомневались в победе. Менее легковерные или не столь сообразительные тибетцы и монголы продолжали свои магические обряды с целью изгнания «демонов». По их мнению, постоянные дожди, совершенно нетипичные для этого времени года, были ниспосланы Джампалянгом, окутывавшим Утайшань туманом и облаками, дабы скрыть обитель от взглядов вражеских летчиков.

Но все эти действия не помогли: однажды утром нагрянули самолеты.

Человек приспосабливается ко всему; привычка постепенно притупляет наши чувства, и мы уже ни на что не реагируем. Позднее я вместе с другими зеваками спокойно смотрела, как кружатся в небе смертоносные птицы. Они пролетали над нашими головами, сбрасывая бомбы… Всем уже надоело прятаться. Однако, когда самолеты впервые появились в Утайшане, люди смотрели на них с мучительной тоской. Монахи Пусатина с четками в руках прятались у стен главного храма, с крыши которого струится чудесная влага.

Это было весьма ненадежное укрытие. Желтая блестящая черепичная крыша с позолоченными украшениями могла бы стать превосходной мишенью для летчиков, целившихся в главное здание. Я повела Ионгдена к одним из ворот в крепостной стене, за которыми простиралась узкая тенистая долина со старыми кладбищами.

— Если они прилетят с этой стороны, то мы спрячемся в траве, под деревьями, между могилами, — сказала я сыну. — Здесь нас не смогут заметить.

Самолеты пролетели над горами довольно далеко от Пусатина. Из-за большого расстояния казалось, что они движутся довольно медленно, с надменным безразличием, сознанием собственной силы и презрением к нам. Они скрылись в северном направлении.

На следующий день рабочие начали покрывать серой известью все ярко-желтые и бирюзовые кровли с позолоченными эмблемами, сверкавшими на их гребнях. Напрасный труд! Дожди должны были вскоре смыть этот отвратительный налет с прекрасных глянцевых черепиц. Некоторые из уцелевших храмов были построены в эпоху Цяньлуна и являлись свидетелями торжественных церемоний, когда тот или другой из Сыновей Неба поднимался в Пусатин, чтобы поклониться Джампалянгу. Увы! Сегодня время серой посредственности, и убожество царит повсюду, во всех вещах и в умах.

В сентябре погода улучшилась, и настали поистине дивные дни; воспользовавшись этим, я совершала пяти-шести часовые прогулки по горам. С тех пор как возникла угроза бомбардировок, мы с Ионгденом неизменно брали с собой оставшиеся у нас деньги, те из моих рабочих записей, которыми я больше всего дорожила, и неоконченную рукопись книги.

Мы не раз покатывались со смеху при виде своих животов, раздувшихся от бумаг. «Это наши “драгоценности”», — шутили мы. Не так сильно было бы наше веселье, знай мы, какая судьба была уготована нашему имуществу в Шаньси.

Дорога шла мимо храмов и монастырей, которые мне хотелось осмотреть, но стоило туда войти, как тут же появлялись святоши, готовые показать местные реликвии и рассказать об их почти неизменно чудесном происхождении. Всякий раз они вручали нам лампады для алтарей и благовония, которые мы должны были преподнести историческим или сказочным персонажам, почитавшимся в их храме. Разумеется, они ждали от нас пожертвований, сопоставимых с величиной лампады или толщиной пучка ароматических палочек, вложенных в наши руки. Безусловно, подобные знаки уважения были весьма лестными, но нам приходилось экономить даже медные гроши, чтобы купить немного овощей. Следовало также отложить определенную сумму на дорожные расходы, ибо я все более отчетливо понимала, что придется уехать из Утайшаня, до того как дороги покроются снегом, хотя я и не знала точно, куда направить свои стопы.

Я обратилась в один из банков Тайюаня с просьбой выдать мне деньги по чеку пекинского банка, но не получила ответа. Затем я написала французской даме из Тайюаня, у которой оставила на хранение свои вещи, и ждала от нее известий.

Между тем мы старались не попадаться на глаза алчным святошам. И все же любопытство брало верх, и мы украдкой, как воры, проникали в тот или другой храм.

Обходя вокруг величественного чортена[58], мы едва не столкнулись со сторожем.

К счастью, он заметил только Ионгдена, и, пока я убегала, мой сын присоединился для вида к группе монгольских паломников, жаждавших обрести заслуги путем освещения алтарей. Пока смотритель раздавал им лампады, Ионгден вернулся ко мне, и мы помчались вниз по лестницам храма.

Говоря об этом храме — одном из самых древних в Утайшане, следует отметить любопытный факт. Он находится на территории китайского буддистского монастыря, и монахи, как правило, несут вахту возле величественного чортена. Убедившись, что паломники, посещающие Утайшань, склонны проявлять больше щедрости по отношению к ламаистским монахам, китайцы взяли некоторых из них на службу, и те исполняют теперь обязанности смотрителей, привратников, священников и т. д., таким образом находясь на виду у паломников, в то время как китайские бонзы{88} спокойно сидят в своей обители. Простодушные тибетцы и монголы принимают храм за буддийский монастырь и расточают пожертвования собратьям по вере, а эти «служащие» затем рассчитываются со своими хозяевами-китайцами.

В другой раз мы пробрались во двор Шусинсы, якобы древнейшего из монастырей, построенных в Утайшане. Никого не заметив, мы отважились открыть дверь святилища, посвященного Джампалянгу «с головой из теста» (Джампалянг Цамгома). В то время как мы осматривали статую, за стеной храма послышались шаги. Пришлось выскочить во двор и спрятаться за большим деревом возле храма. Появился какой-то человек, он повесил замок на дверь в святилище, а затем направился к портику, выходившему во двор, и запер на замок входные ворота. Мы оказались в плену.

Можно было позвать на помощь, сделав вид, будто мы только что пришли и, заинтересовавшись чем-то другим, не заметили сторожа. Вероятно, он бы не удивился, так как и сам нас не видел. Однако он захотел бы показать нам статую Джампалянга «с головой из теста», которую мы уже видели, рассказать хорошо известную историю, а также, разумеется, заставил бы нас почтить память божества, зажигая на его алтаре масляные лампады. Но подобный героизм был выше наших сил: тратить масло на статую, в то время как мы не могли позволить себе ни кусочка на завтрак.

Сторож ушел; я шепнула Ионгдену:

— Мы должны перелезть через стену.

— Гм! Гм! — отвечал мой приемный сын. — Она не высока, но всё же…

— Давай попробуем.

Начал моросить дождь, и немногочисленные обитатели монастыря сидели взаперти. Мы шли вдоль глинобитной стены в поисках прохода. В стене не было отверстий, но во многих местах она была испещрена трещинами. Пользуясь расселинами как ступенями, мы добрались до вершины — по-моему, высота этой стены составляла не больше двух метров. И тут Ионгден сказал:

— Я спрыгну первым, чтобы подать вам руку.

Он прыгнул. Но при этом лама, очевидно, ударил пятками по стене, размякшей от дождей, или задел ее каким-то другим образом — так или иначе, едва лишь он коснулся земли, как произошел обвал, и я, не дождавшись помощи, свалилась вниз, на кучу вязкой глины. Джампалянг «с головой из теста» отомстил мне за то, что я не принесла ему традиционную дань уважения.

Почему у божества была «голова из теста», или, точнее, из поджаренной ячменной муки цампы?

Дело вот в чем: подобно многим статуям в китайских и тибетских храмах, фигура сделана из глинистой почвы, соломы и бумаги. Все это перемешивают, до тех пор пока не образуется плотная масса, которая, засыхая, становится необычайно прочной. Смесь наносят на деревянный каркас, используемый в качестве опоры и убираемый после окончательного затвердения массы. Если изваяние должно быть большого размера, его части часто лепят отдельно, а затем соединяют.

Очевидно, это относилось и к статуе Джампалянга из Шусинсы. Рабочие завершили свой труд, осталось лишь прикрепить голову, но художнику, которому было поручено ее изготовить, никак не удавалось придать лицу Джампалянга подобающие черты. Другие мастера пытались это сделать и также потерпели крах. Облик героя не соответствовал существенному представлению о нем. И тут, видя замешательство людей, огорченных своей неудачей, сам Джампалянг, восседающий на белом льве, внезапно показался в небе. Один из скульпторов быстро размочил в воде дампу, которую он держал под рукой в мешочке, и вылепил из теста голову, воспроизведя черты своего божественного натурщика.

Именно эта голова якобы все еще покоится на статуе, отсюда и ее название — Джампалянг Цамгома (с головой из цампы).

Крайне сомнительно, что нынешняя голова героя сделана из муки; в таком случае крысы непременно бы ее съели, несмотря на то, что она покрыта краской. Не следует понимать легенды и рассказы о чудесах слишком буквально; они принадлежат к миру фантазии, не подвластному логике и рассудку. Это просто милые и забавные сказки, способные отвлечь нас в часы досуга, когда, устав от дел, мы с радостью возвращаемся в детство.

Страх в первую очередь делает людей суеверными.

Убедившись, что невозможно или чрезвычайно трудно естественным способом избежать нависшей над ними угрозы, они обращаются за помощью к сверхъестественным силам. В любой стране найдется немного смельчаков, бесстрашно глядящих в лицо опасности и рассчитывающих лишь на собственную находчивость, чтобы предотвратить беду, либо стоически смиряющихся с тем, чему они не в состоянии помешать.

Простые люди из Утайшаня: китайцы, монголы, тибетцы, будь то миряне или представители духовенства, не относились к числу сильных духом. Ожидая прихода японцев, они воскрешали в памяти множество преданий и чудесных историй, безусловно свидетельствовавших о том, что их долина пользуется особым покровительством, и благодаря этому чувствовали себя в безопасности. Не все эти сказки повествовали о незапамятных временах. В некоторых из них говорилось о недавних событиях.

В 16 году Китайской Республики{89}, т. е. одиннадцать лет тому назад[59], маршал Янь Сишань, тот, который все еще был наместником одной из провинций, воевал. С кем?.. Несмотря на то, что это случилось совсем недавно, люди, по-видимому, об этом забыли. Вероятно, речь шла о каком-то эпизоде одной из гражданских войн, нередко вспыхивающих в Китае. Узнав о неминуемом приходе захватчиков, все обитатели Утайшаня покинули обитель. И вот части неприятеля показались на вершине хребта. Обозревая долину в бинокль, офицеры увидели внизу несметное полчище. Сочтя свое войско недостаточно многочисленным для наступления, они повернули назад. На самом деле долина была совершенно безлюдной, и в Утайшане не осталось ни души.

Такое же чудо произошло в более давние времена, при одном из последних императоров. Китайские военные, вознамерившиеся обосноваться в обители, увидели по краям большой лестницы, ведущей в Пусатин, множество бойниц с торчащими оттуда стволами орудий. Решив, что за крепостной стеной укрылись вражеские солдаты, они также отступили. Разумеется, там не было никаких бойниц, как и воинских частей.

Столь же важное значение придавали другому чуду, отчасти не похожему на предыдущие.

Некий китайский генерал проник во время войны в китайский буддистский монастырь, в центре которого возвышается величественный чортен, о чем я уже рассказывала. Возможно, уже было принято решение отдать монастырь на разграбление своим солдатам. Между тем ошаны (китайские бонзы) не стали ждать прихода неприятеля. Они сбежали, и с некоторых пор в монастыре никто не жил. Однако, когда военный вошел во двор, он увидел человека гигантского роста, в роскошном наряде, с огромной саблей в руке[60].

Охваченный ужасом генерал упал в обморок. Солдаты обнаружили своего командира лежащим на земле и привели его в чувство. Он успел рассказать им о видении и вскоре умер.

Рассказы о чудесах проторили путь прочим выдумкам, и каждый день новые небылицы сыпались на меня как из рога изобилия. Даже каменные львы, украшавшие верхнюю площадку большой лестницы Пусатина, стали действующими лицами одной фантастической истории.

Монахи монастыря, расположенного непосредственно под Пусатином, у подножия лестницы, с горечью убеждались, что их съестные припасы странным образом убывают, а они не могут поймать вора. И вот однажды ночью несколько монахов, сидевших в засаде, увидели каменного льва, спускавшегося по лестнице. Он вошел в монастырь, пробрался в амбар, где хранилась мука, и принялся есть.

Очевидцы происшествия рассказали об этом своим собратьям монахам, и наутро те отрубили льву-воришке язык. С тех пор монастырская провизия была в целости и сохранности.

В самом деле, у одного из каменных львов на лестнице виднеется лишь обрубок языка.

С главной лестницей Пусатина связано много всяких суеверий. Говорят, что если отрезать у себя прядь волос, стоя на одной из ступеней, и оставить там отрезанные волосы, то это принесет удачу. Наверное, в этот обычай не слишком-то верили, так как на лестнице было очень мало волос. А может быть, их смывали сильные дожди.

Можно потешаться над всеми этими нелепыми выдумками, но не следует относиться к их авторам — более или менее простодушным туземцам — с насмешливым презрением. Незачем далеко ходить — каждый из нас может найти подобные пережитки у своих соотечественников.

Начали поговаривать о разбойных нападениях в окрестностях Утайшаня. С женщин, возвращавшихся вечером в свою родную деревню, сняли их убогие украшения. Вооруженные вымогатели врывались по ночам на хутора и требовали с хозяев дань: еду, деньги и одежду. Солдаты, сбежавшие из армии, слонялись по дорогам и грабили путников. Некоторых из этих бродяг расстреляли, но я, давно знакомая с китайскими нравами, усомнилась, что суровое наказание устрашит других искателей приключений, которых толкала на этот путь нужда.

Я собиралась покинуть Утайшань, и мне нужно было добраться до какого-нибудь города, где я рассчитывала получить деньги по чекам. В связи с этим надлежало найти там людей, готовых поручиться за меня перед банком. Кроме того, я не могла уехать далеко, так как у меня было недостаточно средств. Тайюань отвечал всем этим требованиям, и я решила отправиться туда, несмотря на угрозу бомбардировок.

Ионгден со слугами попытался нанять мулов, для того чтобы спуститься в долину по тем же тропам, по которым я пришла в Утайшань, но столкнулся с решительным нежеланием.

Большинство скота было реквизировано для военных перевозок, и оставшихся животных прятали в укромных местах. Путь через Утайшань, где находился сторожевой пост, был слишком опасным, так как мулов могли забрать, и никто из крестьян не желал рисковать, к тому же в тех краях видели разбойников.

— Давай поищем другой путь, — сказала я сыну, когда все наши усилия оказались тщетными. — Из Утайшаня можно выйти на дорогу, которая ведет из Датуна в Тайюань. Датун захватили японцы, но мы будем двигаться по ближайшей к Тайюаню дороге. Там ходил автобус. Как знать, не продолжает ли он все еще курсировать на небольшие расстояния? В таком случае мы смогли бы сесть на него вместе с вещами.

Это был неплохой план. Оставалось только выбрать окольные пути, не слишком размытые дождями и достаточно безлюдные, чтобы там не шныряли разбойники в поисках добычи, а главное, мы не должны были встречаться с военными, которые могли отобрать у нас животных для своих нужд. Если бы нам удалось убедить крестьян, что мы нашли удобную и безопасную дорогу, то они наверняка отдали бы нам мулов внаем за хорошую плату.

И вот однажды утром, спозаранку мы с Ионгденом отправились на разведку, захватив с собой провизию и непромокаемые плащи. Не считая того, что прошли дожди, стояла чудесная погода, и дороги были вполне сносными. Мы провели первую ночь на убогом постоялом дворе, а на следующий день переночевали на каком-то хуторе. Когда китайцы осведомлялись, куда мы держим путь, мы отвечали, что пытаемся добраться до Тайюаня вместе с багажом, не заходя в Утайшань, где недавно произошли беспорядки и были предприняты попытки грабежей. Наши доводы казались славным селянам убедительными и не вызывали у них удивления. Все принимали меня за миссионерку-протестантку, одну из тех, что жили в Тайюане, где у английских баптистов была роскошная резиденция со школами и больницей.

Я уже полагала, что мы провели разведку достаточно успешно и могли бы с уверенностью заявить о том, что здешние дороги в хорошем состоянии и всё вокруг спокойно, как вдруг в середине дня послышались звуки отдаленных взрывов. Э!.. Что же случилось? В тот момент мы шли по дороге, зажатой между горами. Ионгден забрался на один из склонов, быстро обозрел пространство и позвал меня:

— Посмотрите!

Вдали виднелись клубы черного дыма, поднимавшегося над грядой невысоких холмов. Очевидно, за ними находилось какое-то селение или военный лагерь и туда были сброшены бомбы. Затем мы услышали приглушенный залп, и вслед за этим наступила тишина. Дым продолжал подниматься ввысь.

— Что ты об этом думаешь? — спросила я ламу.

— Не следует вести погонщиков мулов этой дорогой, — отвечал он. — Если бы они увидели бомбежку, даже издалека, то пустились бы наутек вместе со своими животными, бросив нас здесь с вещами.

Это было весьма вероятно, и в практически безлюдной местности нам вряд ли удалось бы отыскать какое-нибудь другое средство передвижения. Мы вернулись в Пусатин в крайне удрученном состоянии.

Пришло письмо от моей соотечественницы, призывавшей меня немедленно вернуться в Тайюань. Ее муж-китаец уверял, что благодаря занимаемой им должности он мог бы помочь мне получить деньги по чеку в банке, директора которого он знал лично. Это была приятная новость. В Тайюане всё могло бы сложиться благополучно, но туда еще надо было добраться. Ионгден снова принялся искать животных, но ему, как и раньше, не повезло.

Мои средства таяли с каждым днем. Чтобы сократить расходы, я посылала одного из слуг собирать одуванчики и делала из них салат, заправляя его маслом и уксусом, привезенными из Пекина; я ела это блюдо с рисом или хлебом. Гуляя по полям, вдали от селений, я понемногу воровала: где-то срывала кукурузные початки, где-то собирала горстями бобы. Ионгден и слуги также совершали мелкие кражи. Мы исключили из своего рациона мясо, молоко и масло, но должны были что-то есть. Из-за сложного положения, в котором мы оказались, я стала еще более снисходительной и всячески оправдывала голодных солдат, занимавшихся грабежами… При этом мне не хотелось стать жертвой подобных нападений.

Мы были не единственными «бедняками» в Утайшане. Несколько групп паломников оказались прикованными к обители, подобно нам, и постепенно израсходовали все свои деньги. В числе этих людей было два тибетца знатного происхождения из провинции Цан. Один из них приходился племянником Великому ламе по имени Нагчен, видному политическому деятелю, находившемуся в Китае[61]. Оба тибетца жили в Пекине и приехали в Утайшань на богомолье, рассчитывая пробыть здесь не больше месяца. Они остановились в монастыре, соседствовавшем с Пусатином. Если память мне не изменяет, он называется Самтенлинг. Паломники уже собирались возвращаться домой, но тут началась война и сообщение с Пекином было почти тотчас же прервано. Тибетцы, жившие на широкую ногу и расточавшие щедрые приношения во всех окрестных храмах, теперь тоже голодали. Однажды мы увидели, как младший из паломников собирает на лугу сухой коровий навоз, чтобы использовать его вместо дров для приготовления пищи. В их высокогорной, лишенной лесов стране другого топлива нет. В этом не было ничего странного для наших соседей, но знатные люди, как правило, гнушаются подобной работой. Нашему приятелю стало стыдно, что его застали врасплох; он повернулся к нам спиной и обратился в бегство, сделав вид, что нас не заметил, и, очевидно, надеясь, что мы его не узнали.

И вот наконец к Йонгдену явился один китаец, которого привел повар. Он сказал, что может раздобыть для нас семь мулов и двое носилок, которые довезут нас до Утайшаня, но не дальше. Там мы должны были найти других погонщиков. Я с радостью согласилась. Если бы я оказалась в Утайшане, то это значительно приблизило бы меня к конечной цели. Однако китаец не мог сразу назначить точную дату отъезда. Ему требовалось несколько дней, чтобы собрать животных. Сколько именно? Он не знал и обещал только предупредить нас заранее. Нам пришлось довольствоваться этой слабой надеждой.

В тот же вечер я находилась в своей комнате и готовилась ко сну, хотя было еще рано, примерно полдевятого. У нас были только свечи, тусклый свет которых не располагал к долгому бдению; кроме того, мы старались их беречь. И тут до меня донесся шум, напоминавший приглушенный рев летящего самолета. Я вышла во двор и прислушалась. В необычайно ясном небе светила луна[62], шум приближался. Однако я все еще сомневалась, откуда он исходит, — возможно, то били в барабаны ламы, совершавшие ночное богослужение в каком-нибудь дальнем монастыре. Но тут из окна, выходившего в соседний двор, где Ионгден тайком курил[63] по вечерам, кто-то крикнул: «Самолет!» Вскоре монахи стали переговариваться возле храмов.

Они тоже видели самолеты и утверждали, что их было два. Теперь уже гул моторов слышался отчетливо, стальные птицы долго кружили над долиной. В такую ясную ночь необычное появление незваных гостей вызывало тревогу и раздражение.

Было слишком поздно бежать в поле — ворота монастырской стены были закрыты, и никто не собирался их открывать. Всем обитателям Пусатина оставалось только поспешить к стенам главного храма и молить Джампалянга о защите. Ионгден присоединился ко мне. Мы пытались разглядеть самолет, гудевший низко над нами, но его скрывали деревья и соседние постройки. Он стал удаляться, и другой последовал за ним, но затем оба вернулись и кружили над монастырем. Неужели они собирались его бомбить? Мы с ламой застыли на месте и молча ждали…

Наконец смертоносные птицы улетели.

Что высматривали самолеты-разведчики при свете луны? Я вспомнила, что недавно японцы обнаружили неподалеку от Утайшаня группу солдат, спавших в монастыре, и уничтожили их. Они знали, что воинские части нередко располагаются в тибетских и китайских буддистских обителях, и поэтому пребывание в одной из них становилось опасным.

Ничто так не успокаивает возбужденную нервную систему, как долгая прогулка по сельской местности. Наутро я рано позавтракала и отправилась с Ионгденом в горы. Во второй половине дня, когда мы находились довольно далеко от Утайшаня, за вершинами, заслонявшими от наших взоров храмы и деревни, нам встретились несколько испуганных крестьян. Они сообщили, что самолеты летают над Утайшанем. Они заметили их еще издали, когда перевозили навоз на поля, расположенные на возвышенности. По-видимому, монастыри и селения собирались бомбить. Охваченные страхом крестьяне выскочили из домов вместе с женами и детьми и обратились в бегство. Они намеревались провести ночь у друзей, подальше от опасности.

Запыхавшиеся люди рассказали нам это, перебивая друг друга, но они напрасно поддались панике: глядя в ту сторону, куда они указывали пальцами, я убедилась, что их деревни находятся очень высоко в горах, довольно далеко от долины. Между тем крестьяне предложили последовать за ними, упорно отговаривая нас возвращаться в Пусатин в тот же день.

Поблагодарив, я отклонила это предложение, и они быстро ушли.

К чему было так спешить, выбиваться из сил? Японцы не стали бы попусту тратить бомбы, сбрасывая их на эти пустынные горы. Заслышав гул самолетов и почуяв недоброе, мы успели бы спрятаться в какой-нибудь ложбине.

Что касается обстрела Утайшаня, в этом не было ничего невероятного. Возможно, самолеты-разведчики обнаружили прошлой ночью в ярком лунном свете воинские части, укрывавшиеся в одном из монастырей. Я не слышала, что они пришли сюда, но долина была обширной, и я не знала всего, что происходило за пределами Пусатина.

Так или иначе, бомбардировок явно не было. Находясь далеко от Утайшаня, мы тем не менее должны были услышать грохот взрывов. Я была в замешательстве. Если бы мы немедленно повернули назад, то могли бы попасть под обстрел. Спасительной казалась мысль о маленьком храме, расположенном не слишком далеко от Пусатина, в одном из урочищ — это было не очень далеко. Мы могли подождать, как будут развиваться события, и в зависимости от этого вернуться домой либо переночевать в храме. Мне хотелось поскорее оказаться под крышей: погода портилась, небо застилали низкие плотные тучи — стало быть, собирался дождь.

Вскоре после встречи с крестьянами мы услышали рев моторов, но вершины гор были окутаны облаками и видимость была нулевой. Очевидно, самолеты летели на большой высоте, чтобы не столкнуться с одним из хребтов, которыми была усеяна эта местность. Появление стальных птиц, подтверждавшее слова селян, пришлось мне не по душе. Определенно, пора было укрыться в каком-нибудь заброшенном храме. В то время как мы продолжали путь в том же направлении, на землю опустилась густая завеса тумана. Мы двигались по склонам, поросшим травой, где не было никаких троп, и вскоре заблудились, так как все наши ориентиры были окутаны дымкой. Ионгден предлагал спуститься по прямой в долину, где нам, возможно, удалось бы отыскать какое-нибудь жилье. В таком случае мы могли бы узнать у хозяев дорогу к маленькому храму либо остаться в их доме, если путь туда был слишком долог.

Это было дельное предложение. Мы долго двигались вниз, но в результате спустились не в долину, а в ложбину, окруженную другими холмами. Мы шли куда глаза глядят, то вверх, то вниз, и окончательно сбились с пути, а пока мы блуждали, стало совсем темно, и тусклый свет луны, спрятавшейся за облаками и туманом, не только не озарял дорогу, но лишь затруднял наше движение, бросая повсюду призрачные тени. Пришлось медленно брести вперед, то и дело спотыкаясь об острые камни, скрытые в траве, и спуск казался нам бесконечным. Мало-помалу поднялся сильный ветер, разогнавший туман, но тут на нас обрушился дождь с градом, хлеставший прямо в лицо. Наконец мы добрались до какого-то места, очевидно расположенного в верхней части ущелья; там среди камней струился бурный поток, омывавший подножие горы. Свет луны, которую заслоняли вершины, не проникал сюда, и мы с трудом могли разглядеть, где сухо, и скользили на мокрых камнях, бредя по щиколотку в воде. Дождь продолжал идти.

Я решила найти какое-нибудь место, более или менее защищенное от ветра, и остаться там до рассвета. Взбудораженные и мокрые до нитки, мы отыскали углубление в земле, заполненное грязью, и залезли в него.

— Можешь закурить, если у тебя это получится, и передать мне одну сигарету, — сказала я Ионгдену несколько минут спустя.

Я курю чрезвычайно редко. Мой сын воспринял эту просьбу с юмором, в то же время понимая, что мы оказались в сложном положении.

— О! О! — отвечал он со смехом. — Тяжелый случай!

— Мы — дураки, — продолжала я, — самолеты лишь пролетали мимо. Если бы они сбросили бомбы, мы бы это услышали. Если бы мы отправились прямо домой, то сидели бы сейчас в тепле и сухой одежде, закутавшись в одеяла, а не дрожали здесь от холода.

— Ах, Джецунма, — укоризненно промолвил лама, — ваша вера недостаточно сильна. Почему бы вам не обратиться к Джампалянгу! Он тотчас же показал бы нам жилье, которое мы не видим. Какой-нибудь добрый старик приютил бы нас там, усадил у большого пылающего очага и угостил горячим чаем.

— Такое случается только в сказках или во сне, дружок, — возразила я. — Но если бы я могла сейчас уснуть, то предпочла бы скорее оказаться в полярных широтах.

Поучительная история, на которую намекал Ионгден, входила в цикл сказаний о Джампалянге. Вот о чем в ней говорится:

Некий человек заблудился ночью в горах в непогоду и попросил Джампалянга о помощи. Вскоре он заметил вдали слабый свет и, направившись к нему, увидел хижину. У двери стоял старик. Он пригласил путника войти, усадил его у большого очага и дал ему выпить водки. Разомлев от тепла, исходившего от огня, и спиртного, гость уснул. Наутро он очнулся у ворот Шусинсы, монастыря, где находится статуя Джампалянга «с головой из теста».

Я провела немало ночей под открытым небом в любую погоду во время своих долгих странствий по Центральной Азии и пеших переходов через Тибет. Положение, в котором мы оказались, было неприятным, но в нем не было для меня ничего особенного, и в конце концов я задремала, закутавшись в мокрый плащ и спрятав голову под капюшоном.

Когда рассвело, я убедилась, что Джампалянг не перенес меня ночью к воротам Пусатина, но погода улучшилась, и я с благодарностью восприняла это.

Я тотчас же поняла, что мы не дошли до долины, где находился маленький храм, куда я хотела попасть, но теперь незачем было туда стремиться. Бежавший вниз по ущелью поток должен был указать нам путь, так как, очевидно, впадал в реку, протекавшую по главной долине, и мы больше не рисковали заблудиться. Вода немного спала, и часть затопленной накануне земли оказалась на виду. Нам пришлось долго идти, но мы добрались до Пусатина благополучно, если не считать, что были невероятно грязными и голодными.

Обитатели Утайшаня видели семь самолетов, пролетавших над долиной в два ряда на довольно большом расстоянии друг от друга. Летчики не демонстрировали каких-либо враждебных намерений.

Следующей ночью на Утайшань обрушилась сильная метель. Проснувшись, я увидела во дворе пушистый белый ковер. Все вокруг по-зимнему преобразилось. Снег шел весь день; я с тревогой думала о том, что стало с дорогами, сомневаясь, что погонщики мулов согласятся двинуться в путь в такую погоду. Через день снова засияло солнце, снег в долине быстро растаял, и только вершины гор продолжали белеть.

Два дня спустя ко мне пришел китаец, вызвавшийся раздобыть мулов. Животные и носилки, заявил он, прибудут к моему порогу на следующее утро, в шесть часов. Он попросил меня собрать вещи, чтобы не медлить с отъездом.

В тот же день в Утайшане пошла молва о том, что японцы обстреляли машину, в которой находился английский посол; он был ранен, а возможно, и убит. Люди, распространявшие слухи, не знали точно, когда это случилось, но уверяли, что это истинная правда.

— Вот что должно положить конец войне, — сказала я Ионгдену. — Англия — не одна из тех жалких трусливых стран, которые можно безнаказанно оскорблять. Ее граждане, уязвленные в своем хорошо известном самолюбии, выступят против смельчаков, посмевших бросить им вызов. Британское правительство примет против них суровые меры; оно наверняка потребует, чтобы японцы ушли из Китая. Мы скоро вернемся в Пекин, а пока будем жить в Тайюане.

Я не питала никакой личной вражды к японцам, хотя из-за них мне пришлось провести бессонную ночь в Маньчжурии[64]. Раз уж следовало отложить путешествие по Шаньси и Монголии, я хотела вернуться в Пекин, чтобы спокойно там работать.

Китаец сдержал свое слово и привел мулов и их погонщиков в условленный час. Мы по-дружески простились с ламами Пусатина, обращавшимися с нами чрезвычайно любезно и предупредительно в течение всего времени нашего пребывания в Утайшане, и не без сожаления покинули монастырь, где провели три беспокойных, но в целом удачных месяца.

Глава VI

Злоключения в пути. — Картины войны

Девственно-свежим и ясным утром, раньше семи часов, мы выехали из Пусатина. Крестьяне уже трудились в полях. Долина была окутана безмятежным покоем; ничто не говорило о кровавой трагедии, разворачивавшейся в то время в Китае. Селяне спокойно заканчивали убирать урожай и готовить землю для грядущих посевов. Стояла дивная погода, светило солнце, наполняя души людей и всех живых существ радостью жизни, а ведь где-то кричали от боли раненые и хрипели умирающие.

Тружениками движет инстинктивная жажда бытия, и это чувство заставляет их совершать необходимые действия, чтобы обеспечить себе пропитание. Несмотря на все ужасы войны и страдания, надо есть — это непременное условие, на котором держится жизнь. Насытившись, некоторые из тех, что встречаются нам по дороге, почувствуют сегодня вечером влечение, которое приведет к сотворению нового человека. Таким образом, прежде чем солдаты, умирающие в Шанхае или Калгане, испустят дух, им на смену явятся другие души, будущие граждане огромного Китая.

Такова жестокая ирония судьбы. Жители Азии до конца постигли эту удивительную истину. Тибетцы выразили ее в образе переплетенных фигур Матери и Отца, совершающих созидательный акт. Эти изваяния, украшенные гирляндами засушенных черепов, стоят на скульптурах живых людей, попирая их ногами. Индусы же символически изображают Шиву-Разрушителя в виде детородного органа.

Мы следовали той же дорогой, по которой прибыли в Утайшань. За время нашего пребывания в Пусатине ее расширили и собирались продолжить — между Тайюанем и Утайшанем планировалось автобусное сообщение. По этому случаю был установлен очень высокий обелиск, основанием которому служила огромная каменная черепаха. На нем была высечена традиционная цветистая похвала трудившимся здесь рабочим, а также губернатору провинции — инициатору этого начинания. К несчастью, из-за войны строительство дороги было прервано, и было завершено лишь несколько ее участков.

Приближаясь к концу долины, мы снова прошли мимо дворца-крепости Великого ламы Чанкья Ролпэ Дордже. Напротив этого средневекового замка, на другом берегу реки, небольшой монастырь, расположенный в живописном месте, в окружении скал и рощиц, словно призывал путника к покою, учебе, медитации и другим занятиям, приносящим человеку немало радостей. Увы! Китаю было тогда не до того!

Немного ниже дорога оказалась совершенно размытой проливными дождями предыдущих недель; поверхность долины была залита водой. Трое обогнавших нас всадников некоторое время шлепали по грязи, а затем вернулись на новую дорогу, которая поднималась по склону горы к перевалу. Я думала, что мы последуем за ними, но погонщики мулов решили перейти через сильно разлившуюся, но неглубокую реку, делавшую резкий изгиб, и вошли в воду. Во многих местах река извивалась среди россыпи валунов, и нам приходилось постоянно лавировать, переходя с одного берега на другой.

Почему мы сошли с новой дороги? Последовали сбивчивые разъяснения: участок, который я видела, дескать, обрывался в ближайшей деревне. Там могли находиться войска, и солдаты непременно реквизировали бы в лучшем случае часть наших мулов и нагрузили бы оставшихся у нас животных до отказа, чтобы доказать, что они в состоянии везти все наши вещи… Я не могла спорить или навязывать свою волю: мне стоило немалого труда найти способ выбраться из гор Утайшань, и я должна была радоваться, что мы движемся по направлению к Тайюаню.

Когда стало темно, мы остановились в стоявшем особняком доме, то ли крестьянском жилище, то ли постоялом дворе. Погонщики мулов отказались идти в деревню, расположенную поблизости, снова сославшись на то, что там обосновались солдаты. Возможно, это так и было, из-за чего я предпочитала переночевать в безопасном месте, а не в окружении множества шумных военных.

Солнце, ярко светившее все утро, во второй половине дня скрылось, и вечером небо затянули низкие плотные облака. Мы остановились на привал примерно полчаса назад; погонщики задали животным зерно и солому, как вдруг послышался знакомый шум приближающегося самолета. Все замерли и навострили уши. Я вышла из комнаты и стала смотреть в небо, но густая завеса облаков не позволяла что-либо разглядеть. Люди, жавшиеся друг к другу словно испуганные бараны, хранили молчание. Когда я заговорила с Ионгденом, они сделали мне знак замолчать, искренне полагая, что звук наших голосов может привлечь внимание неприятеля, парившего в вышине. Какой-то человек вышел из конюшни с зажженным фонарем и направился к своим друзьям, не выпуская из рук опознавательный знак.

Ионгден подбежал к нему и погасил фонарь. Погонщики мулов очень удивились.

— Сейчас слишком темно, чтобы летчики нас заметили, — пояснила я. — Тем более они не могут нас слышать, но даже слабый свет виден ночью издалека; горящий фонарь рискует выдать нас в любой момент.

Очевидно, я не убедила этих людей; им казалось, что лучшая мера предосторожности — затаиться и сидеть тихо. Впоследствии я неоднократно сталкивалась с тем же заблуждением. В один незабвенный день, когда во время воздушного налета нас с Ионгденом, врача из консульства и других наших друзей-фр анцузов задержали в Ханькоу китайские полицейские, они пытались заставить нас укрыться в кустах и выбросить сигареты, хотя дело было днем, а также запретили нам разговаривать, дабы не привлекать к себе внимания японцев, пролетавших на большой высоте. Поскольку мы не приняли в расчет этот бессмысленный приказ, нас продержали в участке больше часа, подозревая в шпионаже[65].

— Пусть погонщики угомонятся, — сказала я Ионгдену. — Хороший сон успокоит их нервы, а завтра мы посмотрим, на что они способны. Но ты должен встать до восхода солнца и не спускать с них глаз. Они уже получили задаток и могут попытаться незаметно улизнуть.

Лама обещал быть начеку, и мы легли спать. Мы расстелили покрывала, на которых сидели в портшезах, на канах в своих комнатах; таким образом, выражение «лечь спать» означало, что мы попросту растянулись на этих помостах.

Как я и предполагала, наутро погонщики немного успокоились и согласились идти дальше, но при условии, что мы будем двигаться только ночью, чтобы нас не заметили летчики. Разумеется, китайцы также потребовали дополнительное вознаграждение. Было весьма накладно платить больше условленной цены, но пришлось с этим смириться. Я лишь сумела уговорить их отправиться в путь днем, не дожидаясь вечера, так как стояла пасмурная погода.

Вскоре после отъезда мы повстречали отряд из шести офицеров и нескольких солдат; все они были без оружия и брели пешком вдоль русла реки, выискивая сухие места. Они прошли довольно далеко от нашего каравана и не обратили на него никакого внимания. Немного дальше мы увидели еще одного офицера; он ехал верхом в сопровождении денщика, также сидевшего на лошади и державшего за повод мула, навьюченного поклажей. Военный проехал мимо, отдав нам честь. Чему или кому он салютовал? Французскому флагу, прикрепленному к моим носилкам, или вашей покорной слуге? На всякий случай я тоже его поприветствовала.

Оставив позади реку, мы собрались свернуть на узкую низкую дорогу, как вдруг оттуда нам навстречу выехал обоз, перевозивший на фронт боеприпасы. Я тотчас же приказала погонщику, шагавшему рядом с моим портшезом, остановиться, чтобы не загораживать путь. Очевидно, китаец расценил появление обоза как угрозу своей безопасности и занервничал. Он решил поскорее удалиться и, не слушая меня, стал дергать мула за поводья, чтобы заставить его двигаться живее. Животные, перевозившие вещи, и те, что тащили носилки Ионгдена, последовали за ним. Несколько мгновений спустя мы застряли между высокими крутыми откосами в узкой ложбине и полностью загородили проход.

Погонщики разозлились и попытались заставить крестьян, которые вели реквизированных животных, подняться на гору и ехать дальше по полям, чтобы не мешать нашему движению. Глядя на это, я припомнила аналогичный эпизод, случившийся когда-то в пору моих странствий по Ганьсу. Однако тогда было другое время, и подобные действия теперь были неуместны.

У солдат, сопровождавших обоз, было больше оснований сердиться, нежели у моих слуг, но они вели себя очень учтиво. Я поспешила предотвратить ссору.

— Сколько у вас животных? — спросила я у одного из солдат.

— Пятьсот, — отвечал он.

— Хорошо, — сказала я. — Сейчас идет война, и армейские службы должны иметь преимущество перед всеми. Мы отойдем назад. Я отдам приказ погонщикам, и, если они не подчинятся по доброй воле, заставьте их сделать это силой.

Я считала, что недопустимо их задерживать и создавать трудности обозу, который везет боеприпасы для бойцов. К тому же на моем портшезе развевался французский флаг — мы полагали тогда, что он в состоянии защитить нас от воздушных налетов, и я не хотела вызывать недобрые чувства к своим соотечественникам.

Погонщики не без труда отступили вместе с носилками к началу узкой дороги, и мы стали свидетелями нескончаемого шествия пятисот лошадей, мулов и ослов — это задержало нас надолго.

Пока погонщики ждали, у них, к сожалению, было время подумать.

— Было бы опасно продолжать двигаться в том же направлении, — заявил один из них. — Если японцы проведали, что боеприпасы повезут по этой дороге, они пошлют самолеты их бомбить, и мы неминуемо попадем под обстрел. Мы поедем по другой дороге, которая немного дальше раздваивается.

Доказывать, что с самолетов нас не смогут увидеть, так как уже темнеет и, по словам солдат, за их обозом не следуют другие эшелоны, было бесполезно. Когда узкая дорога закончилась, китайцы пошли по тропе, которую они якобы хорошо знали, и вскоре мерное покачивание носилок меня убаюкало.

Я проснулась ночью. Не было видно ни дороги, ни тропы; двое погонщиков шагали перед моим портшезом, тихо переговариваясь. Китайцы не казались озабоченными или растерянными. Решив, что они прекрасно знают, куда мы идем, я взглянула на прояснившееся небо, поплотнее закуталась в одеяла и снова уснула.

У меня такой же прекрасный сон, как и аппетит, — ни то, ни другое не зависит от каких-либо обстоятельств, — поэтому я вновь открыла глаза, когда было уже совсем светло. Наш караван только что остановился, и погонщики совещались. Глядя на их озадаченные физиономии, я тут же поняла, что произошло. Ночью они сбились с пути. Мы оказались на непаханой, изборожденной оврагами земле, где не было никаких признаков дороги, по которой могли бы пройти навьюченные животные, и тем более портшезы.

Китайцы знали путь, который вел в Утайшань. Они без труда добрались бы до города пешком, но проблема была в другом: как провести туда караван.

Один из погонщиков решил отправиться на разведку, а другие заявили, что следует спрятаться и ждать, пока не стемнеет. Они опасались, что наш отряд выделяется на фоне бескрайнего пустынного пространства и нас могут заметить с большого расстояния.

Обследовав окрестности, китайцы обнаружили неподалеку от места, где мы остановились, длинный и глубокий овраг с одним выходом. Это было превосходное укрытие; оставалось только забраться туда и не двигаться. Животные нуждались в отдыхе. Мулы пили ночью, а ели накануне, перед отъездом; их хозяева полагали, что они смогут продержаться до того, как мы снова отыщем воду и сделаем привал… не раньше следующей ночи.

Вот что решили эти глупцы, и их невозможно было переубедить. Страх перед войной сделал их упрямыми, как ослы.

Я взяла с собой мало провизии, рассчитывая, что мы проделаем весь путь за два дня, и надеясь купить по дороге, в какой-нибудь деревне, хлеб и вареные яйца. Стало быть, нам с Ионгденом предстояло немного поголодать, а также терпеть жажду… подобно мулам, ведь воды у нас тоже не было. Что ж! В очередной раз оставалось только безропотно покориться.

С наступлением темноты мы снова двинулись в путь в обратном направлении и шли до того самого места, где заблудились. Это было не очень далеко от Утайшаня, и мы подошли к его зубчатым стенам перед рассветом. В этот час городские ворота были закрыты; погонщики остановились на краю поля, опустили портшезы на землю и повели животных на водопой к ближайшему ручью, оставив нас с ламой одних в наших примитивных носилках, этаких клетках-гробах. Мы не пили со вчерашнего полудня, то есть примерно шестнадцать часов. Я обманула и голод, и жажду, проспав большую часть времени.

Как только ворота открыли, мы вошли в городок и добрались до постоялого двора, где останавливались по дороге в Пусатин. Здесь погонщики мулов с нами распрощались, категорически отказавшись следовать дальше.

Надо было найти кого-нибудь вместо них. День прошел в хлопотах. Хозяин гостиницы старался что-то предпринять под наблюдением Ионгдена, всячески поощрявшего рвение китайца характерным для Востока образом: он то обещал ему щедрое вознаграждение, то осыпал его бранью. Раньше сюда добавились бы тумаки, но в настоящее время иностранцы воздерживаются от рукоприкладства, хотя сами китайцы прибегают к подобным доводам при общении с нижестоящими.

На сей раз никто не интересовался моим возрастом и не записывал цвет глаз. Местные власти прекрасно знали всё, что касалось моих личных данных, и показной допрос, устроенный мне несколько месяцев назад, должен был лишь продемонстрировать, как велика их сила.

Среди известий, доходивших до меня во время короткого пребывания в Утайшане, было одно довольно неожиданное сообщение. Японские самолеты якобы сбрасывали не только бомбы, но и большие камни[66].

В нескольких сотнях метров от городских стен летчики сначала сбросили бомбу, а вслед за ней гигантский камень; где-то неподалеку вниз также летели камни. Это казалось странным, но некоторые утверждали, что вместе с камнями на землю падают печатные материалы; я подумала, что, очевидно, камни служили листовкам грузом. Лама высказал мнение, что, возможно, китайцы сами сбрасывали бомбы и камни в тех местах, где они не могли причинить значительный материальный ущерб. Они делали это для того, чтобы вывести здешних обитателей из оцепенения, показать им, какой смертельной опасности они подвергаются, и за счет этого увеличить приток в армию добровольцев, а также количество добровольных пожертвований на военные нужды. Такая тактика выглядит вполне правдоподобной.

Еще я слышала, что японцы используют сейчас только «маленькие» бомбы. Один из их крупных военачальников должен был вскоре прибыть в Шанхай, и все лишь ждали его команды, чтобы начать применять «большие» бомбы. Люди, распространявшие эти слухи, по-видимому, полагали, что японцы медлят, дожидаясь приезда этой важной персоны, чтобы засвидетельствовать полководцу свое небывалое почтение. Можно было подумать, что они тактично не желали начинать главную часть представления, пока в театр не пожалует главный зритель.

В сущности, мы были тогда свидетелями «поднятия занавеса», предшествовавшего китайской трагедии.

В конце концов хозяин гостиницы отыскал погонщиков, готовых отправиться с нами до Дунъе, совершая переходы днем, но они отказывались следовать дальше. Я согласилась. Таким образом, заветная цель становилась ближе еще на один день.

На следующее утро мы вышли из города и ненадолго остановились у подножия крепостной стены, ожидая, когда нас догонят мулы с поклажей, чтобы вместе продолжать путь. И тут какой-то китаец, завидев французский флаг, развевавшийся на моем портшезе, принял его за немецкий. Напустив на себя важный вид, он заявил глазевшим на нас зевакам:

— Это немцы, они направляются к японцам в Тяньцзинь.

Услышав это, Ионгден выглянул из-под навеса носилок и сказал:

— Мы не немцы. Это французский флаг.

— Неужели вы не немец? — удивился китаец, вперив взор в лицо ламы с явно монгольскими чертами и явно не веря его словам. — Не немец?.. Гм! Это еще не факт. В таком случае кто же вы?..

Глупость этого человека рассмешила Ионгдена.

— Я — мусульманин из Ганьсу, — отвечал лама.

— А эта дама?

— Это мусульманка из местности под названием Франция, расположенной возле Юньнаня (Индокитай).

— А куда вы едете?

— Мы едем в Мекку поклониться Аллаху и почтить память его Пророка.

Самонадеянный тип, не угадавший нашу национальность, лишился своего престижа. Окружающие смотрели на него с презрением. «Если ты не уверен в своих словах, не следует умничать», — красноречиво говорил их вид. Как только мы двинулись в путь, люди стали расходиться.

Движение на дороге было очень оживленным, мы обогнали обоз из более чем двухсот ослов, перевозивший уголь в Тайюань. Грузовики, следовавшие в противоположном направлении, спешили доставить в Утайшань множество ящиков с товарами. Повстречались также четыре автобуса и одна самоходная платформа, на которой теснилось втрое больше солдат, чем положено, и машина с трудом преодолевала подъем. Водители велели солдатам сойти на землю, чтобы уменьшить нагрузку. Те же отнюдь не спешили последовать этому совету, каждый пытался выпихнуть соседа, а сам остаться на месте, все толкались, смеялись и ругались… Подъем был долгим и трудным; я опасалась, что перегревшиеся моторы не выдержат нагрузки.

В селениях, мимо которых мы проезжали, война напоминала о себе рисунками на стенах и агитационными плакатами; и те, и другие были небольшого размера. В одном месте на них отрубали голову осужденному, в другом вели на казнь закованного в цепи узника. Эти картины предупреждали местных жителей о том, какая судьба уготована маньчжурам в случае победы японцев. «Вот что нас ждет, если японцы нас завоюют» — кричали плакаты. «Защищайте родную землю! Идите сражаться или вносите свою лепту деньгами». Еще где-то я видела на стене изображение двух солдат, один из которых, в форме бледно-зеленого цвета, растянулся на земле во весь рост, а другой стрелял ему в спину буквально в упор, так как дуло винтовки упиралось в тело будущей жертвы. Лежавший слегка повернул голову, как бы пытаясь понять, что происходит, и, казалось, охотно участвовал в этой рискованной игре. Другая большая черно-белая композиция являла взорам город с очень высокими домами, явно претендовавшими на звание «небоскребов»; над этим безымянным мегаполисом летали самолеты, тут и там рвались бомбы.

Впоследствии мне доводилось не раз сталкиваться с подобными произведениями искусства. Некоторые из них, большого размера, были написаны на холсте. Кто создавал эти картины? Четырех-пятилетние карапузы смело могли бы поставить под ними свою подпись. Между тем Китай — родина замечательных художников, и изобразительное искусство процветает здесь испокон веков. Почему же эту безобразную мазню выставляли на всеобщее обозрение? Она не трогала сердце, а вызывала только смех. В самом деле, я видела, как китайцы останавливались перед этими рисунками и принимались открыто издеваться над выражением лиц и позами бойцов, изображенных горе-художниками, а ведь эти люди сражались, убивали и умирали.

Мы благополучно добрались до Дунъе, где и расстались с нашими погонщиками; надо было снова искать других провожатых.

Ионгден попытался применить к здешнему хозяину гостиницы свою тактику, но его усилия не увенчались успехом. Во всей округе не было ни скота, ни портшезов, ни повозок — всё было реквизировано либо надежно спрятано их владельцами. Двое наших слуг совершенно нам не помогали. С тех пор как мы уехали из Пусатина, они стали еще более ленивыми, чем прежде. Один из них только и делал, что пил, а другой курил опиум. Вечером я даже не сумела заставить их приготовить мне ужин.

До сих пор полиция не проявляла к нам интереса. Этот спокойный период не мог продолжаться долго. Ночью к нам нагрянули двое незваных гостей в сопровождении отряда вооруженных солдат для пущей важности — очевидно, им сообщил о нашем приезде хозяин гостиницы. Мы предъявили свои паспорта. Мой документ не вызвал никаких нареканий, но паспорт ламы показался им странным, и, как и раньше, на нас обрушился град вопросов. Если это англичанин, то почему у него не золотистые волосы и не голубые глаза? Любой дурак знает, что все англичане высокого роста, у них золотистые волосы и круглые голубые глаза, утверждал сведущий представитель власти, стремившийся нас устрашить. Облик Ионгдена нисколько не соответствовал этому описанию. Лама попытался объяснить, что не все обладатели британских паспортов непременно являются чистокровными англичанами и что даже в Англии не у всех людей одинаковые светлые волосы. Представители власти Дунъе сомневались, что это так. Наконец, после очень долгих раздумий и бесплодных словопрений, главного из двух сыщиков осенила догадка. Его лицо озарилось лукавой улыбкой: он понял, как окончательно вывести ламу на чистую воду.

— Напишите ваше имя по-английски!

Он повернулся к своему спутнику с торжествующим видом, как бы говоря: «Эх, какая удача! А вот вы до этого не додумались. Посмотрим, как он вьжрутится!»

Разумеется, Ионгден в мгновение ока написал свое имя. Спрашивалось, способен ли был экзаменатор разобрать беглый почерк испытуемого? Вряд ли. Во многих почтовых отделениях Китая, расположенных не в крупных городах, иностранцев просят писать свои послания печатными буквами, включая пометки на конвертах, как то: «заказное письмо» и т. п. Может быть, наш посетитель поднаторел в этом деле больше почтовых служащих?.. Он рассматривал бумагу с подписью моего сына, будучи в явном замешательстве.

— Напишите слово «английский», — сказал полицейский.

Наверное, он где-то слышал это слово и знал, что оно означает.

Я шепнула Ионгдену:

— Пиши печатными буквами.

Он написал: «English».

Полицейский смог это прочесть и кивнул в знак одобрения.

— Напишите слово «Лондон»! — снова приказал он.

Ионгден написал: «London».

Вошедшие в комнату солдаты с любопытством глядели из-за плеча ламы на буквы, которые он выводил.

Превосходно! Испытание было выдержано с честью. Его результаты лучше всякого паспорта доказывали, что Ионгден, бесспорно, настоящий англичанин. Не было больше никаких оснований считать моего сына подозрительным типом, несмотря на его темные волосы и глаза.

Разговор перешел на другую тему, и я поведала полицейским о своих трудностях со средствами передвижения, не позволявшими мне добраться до Тайюаня.

Один из них заявил, что автобусное сообщение между Дунъе и Тайюанем по-прежнему существует, но разлившиеся реки размыли дороги во многих местах, и автобусы теперь курсируют по сокращенному маршруту, не доезжая сорока ли до Дунъе. Они ходят круглосуточно и отправляются с конечной остановки в три часа ночи.

Я была готова отправиться в путь автобусом, но до него еще надо было добраться.

Убедившись в нашей порядочности, один из представителей власти пообещал предоставить нам две повозки — они должны были прибыть в гостиницу в полночь.

Повозки прибыли, но на час позже, чем следовало. Погонщики отвечали на наши упреки, что мы не опоздаем на автобус, стоит только поторопить животных.

Они попытались это сделать, но безуспешно. Во многих местах дорога была залита мутной водой, и наши повозки, лишенные управления, в любой момент могли опрокинуться в грязь. Погонщики шли впереди и прощупывали почву рукояткой своих бичей. Там, где дорога не была затоплена, она превратилась в вязкую болотную жижу. Разумеется, мулов нельзя было пускать рысью. К счастью, луна, хоть и ущербная, была достаточно яркой и хорошо освещала путь, оберегая от нежелательных происшествий, которые могли приключиться в темноте.

В призрачном рыжеватом лунном свете некоторые селения, огороженные побеленными стенами, над которыми простирали ветви вечнозеленые деревья, напоминали арабские деревни, и я вспоминала о разных уголках тунисского побережья, где провела столько дивных дней: о Набёле{90}, Хаммамете{91}, Зарзисе{92} и Джербе, острове лотофагов{93} посреди синего моря… Это было так далеко!

Мы продвигались вперед с грехом пополам, дорога стала лучше, но я окончательно потеряла надежду успеть на автобус. В самом деле, когда мы добрались до остановки, он уже ушел. Несколько приехавших пассажиров еще были там и разбирали свои вещи, которые должны были взвалить на спины встречавшие их слуги. Вскоре и те, и другие скрылись во мраке, и мы остались одни.

Возчики предложили нам сойти на землю и освободить животных от поклажи. Зачем? На пустынной дороге не было видно никаких признаков жизни. Это было немыслимо. Следовало, по крайней мере, доехать до ближайшей деревни. Но китайцы не вняли нашим уговорам и обещаниям увеличить плату. Им было велено, твердили они, довести нас до этого места; они так и сделали, но дальше не пойдут.

— Вам было приказано, — возразила я, — прибыть в гостиницу в полночь и доставить нас сюда в положенное время, чтобы мы сели на автобус. Вы же опоздали на час, и по вашей вине мы не успели к отправлению. Если я расскажу об этом «большому человеку»[67] из Дунъе, вы будете строго наказаны.

Пойдете вы с нами или нет, мы не отдадим повозок и сами доберемся синими до ближайшей деревни.

С этими словами мы с Ионгденом сошли на землю. Лама схватил за поводья мула-вожака, тащившего первую тележку, а я взяла за узду мула, следовавшего во второй упряжке. Животных здесь запрягают цугом, и они приучены шагать друг за другом вместе с другими средствами передвижения. Я знала, что моя задача была несложной: мулы из второй упряжки, естественно, последовали бы за теми, что шли впереди.

В это время оба наши слуги сидели на обочине дороги с отрешенным видом. Ах, если бы я наняла двух тибетцев вместо этого пекинца и монгола, испорченного жизнью в больших китайских городах, мне было бы не так тяжело.

Наша решимость произвела впечатление на погонщиков. К тому же они поняли, что вели себя неправильно, и согласились следовать с нами и дальше. Один из них даже сообщил полезную информацию. Автобус, на который мы опоздали, якобы должен был сделать остановку в Опяне и отбыть лишь на следующее утро или даже вечером, если там покажутся вражеские самолеты. Стало быть, мы могли бы его догнать. Нам было всё равно, когда именно отправится автобус, лишь бы он доставил нас в Тайюань. Я снова уселась в первой тележке посреди вещей, и мы двинулись в путь.

Эта ночная прогулка оказалась довольно приятной. Вместе с быстро убывающим светом луны повсюду разливались умиротворяющая радость и покой. Легко было забыть, что идет война… Я и вправду начисто об этом позабыла и задремала, но тут Ионгден растолкал меня и указал на красноватое зарево в небе, похожее на отблески городских огней. Вскоре сквозь густые заросли сорго показался яркий свет.

— Имение маршала Яня, — сказал один из возчиков, указывая на это место.

Подъехав ближе, мы увидели широкие улицы и многочисленные дома, нечто вроде шикарной деревни со множеством электрических фонарей, бросавших вызов темноте.

Маршал родился в этом месте или где-то рядом, а придя к власти и разбогатев, выразил свою любовь к «малой родине» в чисто китайском духе, построив здесь роскошную семейную резиденцию, о которой шла молва по всей провинции.

Значит, здесь не боялись воздушных налетов? Японские самолеты якобы летали только днем. Однако один из них кружил над Утайшанем ночью… Эта неуместная иллюминация вызвала у меня недоумение.

Мы прибыли в Опянь утром, в начале седьмого. Возчики доставили нас прямо в автобусный парк, положили вещи на землю, взяли деньги и поспешили уйти.

Сквозь приоткрытую дверь гаража виднелись две машины; к гаражу примыкало небольшое помещение с застекленным окном — по-видимому, касса, где продают билеты, но там никого не было. Мы не знали, чем заняться в ожидании часа отправления и, главное, когда именно это должно произойти?

Начал накрапывать мелкий дождь. Я решила, что лучше всего — положить багаж в один из автобусов и расположиться там самим, чтобы укрыться от непогоды. В то время как слуги собирались перенести туда наши вещи, из гаража вышел какой-то старичок, которого мы до сих пор не видели, и запер дверь на замок. Он не разрешил нам обосноваться в салоне или у входа в гараж, заявив, что ничего не может сказать по поводу отправления автобуса, и был таков.

Мы прождали еще около часа под дождем, не решаясь отойти в магазин за продуктами из опасения, как бы автобус не ушел во время нашего отсутствия. Я все же рискнула отправиться на разведку по какой-то прямой улице, откуда был виден автобусный парк и я могла успеть вернуться бегом за несколько минут. Зайдя в невзрачную лавку, я узрела там булочки с начинкой из китайских фиников, напоминающих по вкусу чернослив. Я купила дюжину булочек и, вернувшись, угостила Ионгдена и слуг.

Прошло еще некоторое время. Стрелка часов приближалась к девяти, и тут появился какой-то китаец. Он открыл дверь кассы, вошел туда и принялся перебирать бумаги. Я послала повара узнать о времени отправления, на что служащий ответил, что это ему неизвестно. Дождь всё не прекращался — наши вещи и мы сами промокли до нитки. Немного позже к кассиру присоединились еще трое мужчин. Теперь уже Ионгден пошел наводить справки. Ему сказали, что два автобуса были реквизированы на сегодняшний и последующие дни, и нам не стоило надеяться вскоре уехать.

Это была прискорбная новость, но никогда не надо отчаиваться. Следовало найти какое-нибудь пристанище, обсохнуть и выпить горячего чая, а затем спокойно обсудить создавшуюся ситуацию.

Я отправилась куда глаза глядят и обнаружила на краю города новую, еще практически чистую гостиницу с большим двором. Хозяин немедленно послал двух слуг помочь моим бездельникам перенести багаж, и я наконец оказалась под крышей, в комнате с жаровней, полной раскаленных углей, посередине и чайником с горячим чаем на столе.

— Как попасть отсюда в Тайюань? — спросила я у хозяина, слегка подкрепившись.

— Тут есть железнодорожная станция, — отвечал он, — но поезда больше не ходят по расписанию.

— Где находится вокзал?

Он располагался не так уж далеко от гостиницы. Я отправилась туда с Ионгденом.

На станции царило оживление: переполненные солдатами составы уходили на фронт. Я увидела несколько молодых женщин в военной форме и со знаменем. Они также ждали, когда можно будет сесть на поезд. Повсюду были груды вещей: мешки с рисом и мукой, тюки с воинским снаряжением, ящики с боеприпасами.

Нам сообщили, что гражданским пассажирам больше не продают билетов: все места были забронированы для военных.

Узнав эту досадную новость, мы вернулись в гостиницу; я заказала еду и начала обсуждать с хозяином, как отсюда выбраться. Следовало как можно скорее попасть в Тайюань; я готова была отправиться в путь на чем угодно: в повозке, портшезе, на вьючных животных. В крайнем случае, мы все могли бы идти пешком, но надо было перевезти багаж.

— Вы сейчас не найдете в Опяне даже осла, — заявил китаец.

Все мои уговоры ни к чему не привели. Это не значит, что добрый малый не хотел нам помочь — он водил Ионгдена ко многим владельцам животных или транспортных средств, и все они показывали пустые конюшни и сараи.

— Сходите завтра опять на вокзал, — посоветовал китаец.

Ионгден заглянул туда назавтра и услышал то же, что и накануне.

Мы находились в пути уже шестой день. Когда мы ехали сюда, нам потребовалось всего три дня, чтобы добраться из Тайюаня в Утайшань. Деньги, собранные на дорогу с таким трудом, почти кончились, и перспектива застрять в этой глуши без всяких средств внушала мне серьезные опасения. Я подумала, не пойти ли мне одной, пешком, в Тайюань, чтобы получить там деньги по своему пекинскому чеку. Ионгден вызвался меня заменить, но я подумала, что банкиры захотят видеть меня лично. Мы могли бы отправиться в город вместе с сыном, но я недостаточно доверяла слугам, чтобы оставить их надолго одних с вещами.

Я решила уйти на следующее утро, но ближе к вечеру ко мне неожиданно явился хозяин гостиницы с торжествующим видом. До него, дескать, дошли слухи, что в Опянь прибыли три повозки с товарами, и он тотчас же договорился с двумя погонщиками, что они довезут нас до Синьчжоу{94}. Они готовы были нам помочь, при условии что мы заплатим каждому по тридцать долларов. Это были бешеные деньги, но китайцы предполагали, что у нас нет другого выхода. Хозяин гостиницы дал согласие от моего имени — он наверняка должен был получить приличную сумму за то, что обеспечил возчикам такую наживу.

Эти люди тоже хотели совершать переходы по ночам и, поскольку они только что прибыли, попросили дать животным передохнуть до следующего вечера. Таким образом, нам предстояло провести еще один день в гостинице с вытекающими отсюда расходами, и кто мог поручиться, что за это время погонщики не передумают и не откажутся следовать в Синьчжоу?

Поэтому я стала решительно настаивать на том, чтобы мы немедленно двинулись в путь. Мулы отдыхали уже несколько часов, и я готова была подождать еще четыре часа. Из Опяня следовало выйти с наступлением ночи. В конце концов китайцы согласились и, в соответствии с моим требованием, привели в гостиницу мулов с повозками. Я добивалась этого, чтобы их владельцы не сбежали без моего ведома.

Наконец мы покинули Опянь и долго петляли, стараясь избежать встречи с доблестными вояками, способными забрать у нас мулов. Наш караван двигался без происшествий до глубокой ночи, и тут китайцы заявили, что животным надо поесть и отдохнуть. Они распрягли мулов, а я сошла на землю размяться.

Мы ехали по хорошей дороге, стояла ясная погода. Я решила немного пройтись, но на меня набросились тучи комаров, и я поспешила снова забраться в повозку и спрятаться под одеялом от этих гнусных насекомых с их болезненными укусами.

Мулы медленно и шумно жевали корм, погонщики тихо переговаривались, сидя на земле, а я вспоминала о своих былых ночных стоянках в Центральной Азии. Мы почти постоянно были начеку, чтобы разбойники не застали нас врасплох, держали оружие под рукой и не спускали глаз с лошадей, которые могли привлечь грабителей. Теперь нас терзали иные опасения, но, как и тогда, страх витал в воздухе, не давая нам уснуть. Была такая усталость, что хотелось одного: расслабиться и забыться. Я уже начала дремать, как вдруг из поднебесья донесся глухой подозрительный шум. Вслед за этим раздались звуки отдаленной бомбежки, после чего все стихло, а затем послышались новые взрывы.

Китайцы вскочили и насторожились. Я велела им запрягать мулов, которые уже поели и отдохнули. Приближался рассвет, пора было уходить.

— Там опасно, — сказал один из погонщиков, — нам надо спрятаться. Мы находимся возле железной дороги, и нас могут увидеть с самолетов, отслеживающих поезда.

Спрятаться!.. Уже неделю я только и слышала эту старую песню!

Я объяснила возчикам, что мы движемся не в сторону железной дороги, а в противоположном направлении и успеем до рассвета добраться если не до Синьчжоу, то, по крайней мере, до какой-нибудь ближайшей деревни. Китайцы не желали ничего слышать.

Их внимание привлек перелесок с еще не облетевшими листьями посреди поля, далеко в стороне от нашей дороги, и они побрели туда прямо по пашне, местами залитой водой. Кое-как добравшись до цели, китайцы расположились там и отказались двигаться с места. Я чувствовала, что еще немного, и я взорвусь.

Всё было в порядке, не считая того, что мы сидели без пищи и нас съедали комары. Около полудня хлынул проливной, долго не прекращавшийся дождь и, когда вечером мы собрались уходить, поле, через которое мы прошли ночью с таким трудом, превратилось в настоящее озеро. Погонщики поняли, что вернуться назад тем же путем невозможно, и принялись петлять в поисках какой-нибудь тропы, которая вывела бы нас на дорогу. Было темно, и вдобавок дождь лил как из ведра. Уже в десяти шагах не было видно ни зги. Моя тележка качалась во все стороны, как барка во время шторма, и два ее больших колеса увязали в глубокой грязи, покрытой водой. Лежавшие сверху вещи то и дело с шумом ударялись друг о друга, грозя свалиться в топь. Внезапно повозка резко накренилась вперед, и носилки оказались на земле; я соскользнула вниз и почувствовала, как что-то тяжелое ударило меня по лбу.

Оглушенная и потрясенная, я даже не успела вскрикнуть. Находясь в полубессознательном состоянии, я некоторое время не могла понять, что произошло. Однако боль быстро привела меня в чувство. Я поняла, что тяжелый ящик с книгами отвязался и свалился мне на голову.

Ионгден сидел позади, по другую сторону горы тюков. Почувствовав, что она рушится, он тут же соскочил на землю и барахтался в грязи, высматривая, не выпал ли из повозки какой-нибудь из наших ящиков или чемоданов.

Если бы только это! Достаточно было одного движения, чтобы ящик с книгами съехал вперед и окончательно расплющил мне лицо. Осознавая эту угрозу, я старалась не потерять сознание.

— Пойди сюда, — сказала я ламе, — и позови кого-нибудь. Я не могу пошевелиться, ящик упал мне на голову.

Охваченный ужасом Ионгден стал звать на помощь; на его вопли сбежались наши слуги и погонщик, правивший второй повозкой, — все трое расположились там. После падения мула мой возница, сидевший, как водится у китайцев, на краю телеги, свесив ноги, свалился в грязь, носилки опрокинулись.

Все эти подробности мне сообщили позже. Наконец я почувствовала, что давивший на меня груз сняли, и Ионгден обхватил мою голову обеими руками.

— Вам очень больно? — спросил он.

По правде сказать, я не знала. Я слышала какой-то невнятный гул, и было такое чувство, будто все мои мысли кружатся в вихре, и от этого невероятно шумит в голове.

Лама расстелил свои покрывала во второй повозке, и один из погонщиков, человек высокого роста, не настолько увязавший в грязи, как мой сын, вызвался отнести меня туда.

Мне пришлось наклониться вперед и опереться о край повозки, чтобы он смог меня поднять, но, попытавшись это сделать, я почувствовала в колене и в боку такую сильную боль, что не удержалась от крика.

— Ой! — сказала я Ионгдену. — Я не могу двигаться.

До сих пор я не вполне понимала, как на мне отразилось это внезапное падение. Повозка представляла собой обычную платформу, практически без бортов, на двух больших колесах. Моя нога оказалась снаружи и попала между спицами одного из колес.

Доморощенные санитары, поспешившие мне на помощь, не умели как следует обращаться с ранеными. Они освободили мою ногу так неловко, что вместо слов благодарности навлекли на себя проклятия. Наконец меня перенесли во вторую повозку.

Ионгден стал рыться в моих вещах.

— Что тебе надо? — спросила я.

— Носовой платок, чтобы вытереть вам голову, ее забрызгало водой. У вас слетел берет и волосы намокли.

— Оставь меня в покое, не приставай ко мне, — проворчала я. — Скоро ли мы поедем?

— Еще рано, — вздохнул Ионгден. — Надо подождать, пока взойдет луна. Когда мул упал, сломалась одна оглобля. Погонщик говорит, что еще и в колесе что-то треснуло.

Батарейки карманных фонариков, которые мы всегда держали под рукой, сели, а у погонщиков фонарей не было. Стало быть, как советовал Ионгден, следовало ждать появления ущербной луны.

Дождь всё не переставал. Сын укрыл меня простыней из якобы непромокаемой ткани. Лежа под этим покрывалом, я, очевидно, смахивала на труп, один из множества трупов, которые везли с поля боя, ведь линия фронта проходила где-то неподалеку.

Когда взошла луна, сломанную оглоблю перевязали веревками и привели в порядок развалившуюся поклажу, но я не следила за этими приготовлениями. Мое колено нестерпимо болело, в боку продолжало ныть. Несмотря на то что меня накрыли простыней, дождь, по-видимому, попадал на голову, ибо я чувствовала, что волосы у меня намокают все сильнее и вода, стекавшая по лицу, капает на шею. Как ни странно, это был теплый дождь.

«Ом-ом-ом», — твердили частицы, кружившиеся в моей голове. Они так и стояли перед моим мысленным взором: одни были совершенно круглыми, другие — овальными. «Ом-ом-ом», — напевали они, сталкиваясь и вращаясь, — это было забавно и любопытно наблюдать. Внезапно хоровод атомов рассыпался от резкого толчка, подобно тому как поток воздуха разгоняет мельчайшие пылинки, танцующие в солнечном луче. «Ом-ом-ом», — возмущенно заверещали частицы, чье упорядоченное движение было нарушено. Мы двинулись в путь. Я смутно это осознавала, но события, происходящие на этом свете, перестали меня волновать: моим вниманием завладел хор крошечных существ, заполнявших мою голову. Они обретали зримый облик и некоторую индивидуальность, и я замечала досаду на их лицах всякий раз, когда ритм их кружения и однозвучного пения «ом-ом-ом» сбивался от сотрясения. Несмотря ни на что, я не теряла сознания и размышляла: «Как же мало нужно, чтобы изменить ход нашего привычного мировосприятия!»

Ранним утром мы добрались до какого-то крестьянского хутора, где нам разрешили провести день. Возчик должен был починить колесо повозки и раздобыть новую оглоблю. Для этого ему пришлось отправиться в соседнюю деревню.

Телегу поместили в сарай вместе со мной, поскольку я отказывалась оттуда выходить, не сомневаясь в том, что лучше оставаться в ней, нежели находиться в закопченной деревенской кухне, полной шумного люда.

Ионгден принес мне чай. Я оправилась от шокового состояния, в котором находилась, и это лишь усугубило мои страдания. Проведя рукой по волосам, я почувствовала, что они стали жесткими и липкими. То, что мой сын принял за брызги грязи, а я за дождевую влагу, было кровью — я поранилась об окованный железом угол ящика. Затем я осмотрела свое колено. Оно сильно распухло, но рана с коркой засохшей крови, по-видимому, была неглубокой. Что касается бока, очевидно, у меня было сломано ребро, так как малейшее движение причиняло мне страшную боль. Я была не настолько сведущей в медицине, чтобы это утверждать, и к тому же в сарае, где я лежала на виду, не было возможности раздеться, чтобы себя осмотреть.

Ионгден убрал часть вещей из повозки, чтобы освободить место, и обложил меня одеялами со всех сторон для смягчения толчков во время пути. (У китайских повозок нет рессор). Это был максимальный комфорт, который можно было создать.

Я сказала сыну, чтобы он попросил крестьян приготовить еду для него и слуг и оставил меня одну. Мне показалось, что разумнее отказаться от мутной воды, которую принесли в грязном тазу для омовения ран и подождать, когда воду вскипятят в моей же посуде.

Уже не помню, как прошел этот день. Я пребывала в необычном состоянии, именуемом индийскими и тибетскими йогами «выходом»; при этом человеку кажется, что он находится «вне» тела, и все впечатления ослабевают, как будто тело обложили ватой. Данное состояние можно сравнить с местным наркозом, когда мы “чувствуем” прикосновение скальпеля, но не испытываем при этом боли.

Йонгден приносил мне чай еще несколько раз, но я не спешила стряхнуть с себя оцепенение, наблюдая за ощущениями и “образами”, возникавшими в глубине моего «я».

Ближе к вечеру мы снова двинулись в путь. Ионгден забрался ко мне в повозку, чтобы поддерживать меня на неровных участках дороги, где телегу без рессор отчаянно трясло. У меня был жар и, по-видимому, несильный бред — временами я приходила в чувство от собственного бессвязного бормотания, с трудом осознавая то, что сказала.

Мы значительно отклонились от вчерашнего пути, и нам пришлось сделать большой крюк, чтобы вернуться на прежнюю дорогу. Приключившаяся с нами беда и ущерб, причиненный хозяину поврежденной повозки, отбили у китайцев охоту ехать через поля или по узким, местами залитым водой тропам. Таким образом, мы потратили всю ночь на окольный путь и лишь на рассвете добрались до Синьчжоу.

На улицах не было ни души, а двери оказались на замке. Погонщики не узнавали этот крупный населенный пункт. Они долго возили нас по городу, стучась во все дома, напоминавшие гостиницы, но разбуженные люди грубо отвечали, что это не постоялый двор, либо что все места уже заняты.

Наконец какой-то крестьянин, который вез овощи на рынок, указал нам на дом, расположенный на узкой улочке, и мы поселились там в довольно чистых, по китайским меркам, комнатах.

Как только слуги вскипятили воду в моем чайнике, я попросила принести ее в нашей посуде; затем Йонгден достал из сумки мои туалетные принадлежности и полотенца, повесил одно из них на окно вместо занавески, после чего я заперла дверь и стала раздеваться.

Несмотря на боль, которую мне причиняло каждое движение, было необычайно приятно скинуть с себя одежду. Я уже девятый день находилась в пути после отъезда из Пусатина и в течение всего этого периода не могла полностью раздеться.

Восточные люди, как правило, не испытывают такой потребности, как мы, менять одежду перед сном, но тот, кто к этому привык, а также совершает по утрам омовение в ванне или тазу, тяжело переживает отсутствие подобных удобств.

Я сильно ушибла бок: он вздулся и покрылся синяками. Мое колено также сильно распухло; смыв кровь, я поняла, что порез неглубок, но рана на голове, насколько я могла судить на ощупь, была более серьезной.

Определенно, на мою бедную голову постоянно сыпались шишки. Тремя годами раньше, в Париже, возле гостиницы «Лютеция», я наступила на сухой цветок, валявшийся на сырой мостовой, поскользнулась и упала навзничь, сильно ударившись головой о землю. На следующий день было больно дотрагиваться до ушибленного места, только и всего. Вскоре я уехала из Парижа и отправилась с лекциями по Центральной Европе. Первая из них состоялась в Страсбурге. Именно там я почувствовала странную боль, которая, очевидно, встревожила врача, присланного ко мне друзьями. Он навещал меня трижды за один день. Я была очень удивлена и спросила: «Чего вы боитесь, доктор, что со мной может случиться?» «Вы хотите это знать, — отвечал он, — так знайте: с одним офицером произошел такой же несчастный случай, как с вами, и он тоже не особенно мучился, но скоропостижно скончался на третий день после падения, когда обедал с женой».

Что до меня, третий день после падения прошел благополучно, и на четвертый я все еще была жива. Я побывала в Праге и Будапеште, а затем приехала в Вену, где боль возобновилась, а затем во время турне по Германии и Швейцарии и вовсе утихла.

На сей раз я снова надеялась счастливо отделаться. Мне было очень плохо, но «круглые и овальные частицы» перестали кружиться у меня в голове и распевали «ом-ом-ом» уже много тише. Я принимала пирамидон и аспирин, обуздывавшие этот вихревой поток.

И все же, хотя я и пыталась держаться стойко, повторяя: «Боль, ты — лишь пустой звук», дабы не ударить в грязь лицом перед властителями своих юношеских дум — Эпиктетом{95} и Марком Аврелием{96}, — сила моего духа была вовсе не велика.

Я быстро привела себя в порядок, стоя в основном на одной ноге из-за раненого колена, а затем снова легла, съела немного риса и проспала до полудня.

Я проснулась в горячке, с очень тяжелой головой; колено еще больше распухло, и я уже не могла встать на ногу; стоило мне пошевелиться, и я чувствовала резкую боль в боку. При этом мое сознание снова стало очень ясным, но обострение и без того тяжелого состояния внушало мне сильное беспокойство.

— Придется найти носилки, чтобы доставить меня в Тайюань, — сказала я Ионгдену, — было бы слишком трудно выдержать тряску в повозке.

— Я уже наводил справки по этому поводу, — отвечал мой сын. — Здесь нет ни носилок, ни повозок, ни других средств передвижения, даже ослов, чтобы перевезти вещи. С фронта приходят скверные новости. Говорят, китайцы не в силах сдержать наступление у Великой стены, и японцы скоро подойдут к Тайюаню.

Приближение японцев означало, что путь в Таюйань мог оказаться закрытым, как и дорога в Пекин, когда я находилась в Пусатине. Страшно было подумать, что меня ожидает, если мне не удастся добраться до Тайюаня и получить там деньги.

Ионгден покачал головой и ушел. Вечером он подтвердил, что раздобыть какое-либо транспортное средство невозможно.

На следующее утро хозяин гостиницы предоставил мне старую, дышавшую на ладан коляску рикши, и я попросила отвезти меня в протестантскую миссию. Я застала там лишь привратника-туземца, тупого до невозможности. Мне ничего не удалось вытянуть из него, за исключением того, что хозяева уехали из города. Между тем владелец гостиницы от моего имени отправился в католическую миссию. Вернувшись, он сообщил, что там остались одни китайцы. У них не было ни повозок, ни животных, которых они могли бы мне одолжить, и они не знали никого, кто мог бы нам помочь.

День прошел, ничем нас не обнадежив. Вечером полицейские пришли проверять паспорта. Они сделали это быстро, не ломая дурацкой комедии, и я рассказала им о своих затруднениях. Стражи порядка подтвердили, что действительно транспортные средства были реквизированы, но заверили, что они этим займутся и приложат все силы, чтобы я смогла уехать.

Наутро снова зарядил проливной дождь, шедший без перерыва. Во второй половине дня к нам явился запыхавшийся китаец в форме. Его прислал начальник. «Быстро, быстро, — сказал он, — поезжайте на вокзал. Сегодня вечером отправится поезд, который заберет в Тайюань гражданских пассажиров».

Вместе с полицейским прибыли две легкие коляски, каждую из которых тащил мул; они должны были доставить нас на станцию. Я поняла, что, как видно, их одолжили у частных лиц. Так или иначе, для долгого пути они были не пригодны.

Наш скарб кое-как втиснули в эти повозки. Я села в одну из них, погонщики, Ионгден и слуги пошли пешком по улицам, превратившимся в реки. Вокзал был расположен на значительном расстоянии от города, и немощеные дороги, ведущие туда, были залиты водой. Бедные перегруженные мулы увязали в грязи, погонщики толкали коляски, а наши вещи так сильно ударялись друг о друга, что мне становилось страшно. «Неужели нам снова суждено попасть в переплет?» — думала я. К счастью, всё обошлось.

Подступы к вокзалу являли собой жалкое зрелище. Повсюду толпились люди, стоявшие или сидевшие на тюках и чемоданах, мокрые, с грязными ногами. Все ждали прибытия обещанного поезда. Некоторые, наверное, приехали издалека; их поникшие фигуры говорили о предельной усталости, а на лицах читалась невыразимая тоска. Эти китайцы бросили свои дома и бежали куда глаза глядят, захватив всё, что они могли унести; дождь и грязь превратили их жалкие пожитки в отвратительное тряпье.

Попасть в здание вокзала было невозможно. Помимо служебных помещений там был только один, не очень большой зал, где находились билетные кассы, и он был переполнен. Нам пришлось свалить свой скарб снаружи у двери и стать там же, прижавшись к стене. Выступ крыши немного защищал от дождя. Было полседьмого вечера.

От промозглой сырости меня начал бить озноб, предвещавший новый приступ горячки; я цеплялась обеими руками за гвоздь, на котором висел красочный плакат, чтобы уменьшить нагрузку на раненую ногу.

Из-за спешного отъезда мы ничего не ели с полудня, а рядом с вокзалом, построенным на отшибе, среди полей, не было ни одной продуктовой лавки.

Железнодорожные служащие, пробиравшиеся сквозь толпу, объявили, что поезд прибудет около восьми. Услышав это, многие из тех, кто сидел внутри, вышли на улицу, очевидно решив, что успеют сходить в город подкрепиться. Воспользовавшись тем, что образовалось пустое пространство, Ионгден отнес мешок с моими одеялами в зал ожидания и положил его на свободное место. Наконец-то я смогла расположиться под крышей — это было явным шагом к комфорту.

Какой-то молодой человек учтиво подвинул большую корзину-чемодан, чтобы мне было удобнее, и попытался завязать разговор. Мой запас китайских слов был слишком ограничен, чтобы следить за ходом его мыслей; я сказала это юноше, и он замолчал.

Несмотря на вокзальную сутолоку, стражи порядка обратили внимание на иностранку, или, возможно, им сообщили о нас из участка в Синьчжоу. Полицейский попросил меня предъявить визитную карточку и паспорт, унес документы и вскоре вернул мне их, ни о чем не спросив.

Уже перевалило за восемь, а состав всё не подавали. Зато военные эшелоны, до отказа забитые солдатами, нескончаемым потоком уходили в сторону фронта. Периодически я выходила, опираясь на палку, и смотрела им вслед. Ионгден сторожил мое место, сидя на мешке.

Небо окончательно прохудилось, но вместо ливня теперь моросил мелкий холодный дождь. Вечер был темным и мглистым; огни поездов, окруженные желтовато-голубоватым ореолом, и свет немногочисленных фонарей, расставленных вдоль путей, не могли разогнать окружающий мрак.

На грязных насыпях громоздились ящики с боеприпасами, мешки с рисом и мукой, тюки с воинским обмундированием. Повсюду валялись солдатские шинели и гимнастерки из серой хлопчатобумажной ткани на ватине, изредка прикрытые непромокаемой пленкой; пропитываясь водой, они становились не пригодными для носки.

Составы следовали один за другим на небольшом расстоянии; линия фронта находилась рядом, и все перевозки осуществляли ночью, из опасения воздушных налетов. У большинства вагонов не было крыши. Военным приходилось ехать в такой тесноте, что они стояли, так как не было возможности сесть даже на пол.

К моему великому удивлению, эти «солдаты», отправлявшиеся на передовую, не были вооружены. Эшелоны увозили тысячи людей, но ни у кого из них я не видела ни винтовок, ни пулеметов, ни какого-либо другого оружия. Каким же образом они собирались сражаться? Позже я узнала, что в китайской армии на троих солдат приходилась одна винтовка. Двое ждали, пока убьют третьего стрелка, чтобы взять его оружие. Естественно, случалось, что ждавшие «своей очереди» погибали или были тяжело ранены, прежде чем успевали сделать хотя бы один выстрел. Я воспринимала это как черный юмор, но сведущие люди, занимавшие высокие посты, уверяли меня, что это достоверная информация.

Время близилось к полуночи. Холод, усталость и всё та же боль в голове, которая, казалось, становилась сильнее от сырой погоды, заставили меня вернуться в здание вокзала.

За время моего отсутствия туда набилось еще больше народа. Пробираться сквозь хаотичное нагромождение вещей, разбросанных здесь и там, стараясь не задеть лежащих повсюду спящих людей, было непросто, это требовало недюжинной ловкости. Освещения в зале не было, и лишь тусклый свет проникал сквозь высокое окно, смотревшее на перрон. Счастливые обладатели карманных фонариков прибегали к их помощи, когда надо было выйти, чтобы не блуждать впотьмах, и, как только они их выключали, наше убогое пристанище вновь погружалось во мрак.

Я опять уселась на свой мешок, согнав оттуда Ионгдена. Он отправился искать другой уголок, где можно прикорнуть, предварительно сообщив, что, как объявили, поезд должен прибыть около двух часов ночи.

Мне страшно хотелось принять горизонтальное положение и уснуть или хотя бы к чему-нибудь прислониться, но я находилась далеко от стены и рядом не было ничего, на что могла бы опереться моя измученная спина. Прилечь тоже было нельзя, так как не хватало места. Я согнулась и склонила голову к коленям, будучи не в силах держать спину прямо. Вежливый молодой человек, уступивший мне место несколькими часами раньше, уже спал. Ему повезло больше, чем мне: он сумел растянуться во весь рост, и его ноги упирались в мое раненое бедро. Тучный мужчина, распростертый надо мной на скамейке у стены, все время ворочался во сне и издавал жалобные хрюкающие звуки — очевидно, ему было тесно. В итоге, когда он повернулся в очередной раз, его огромный зад, не умещавшийся на скамье, оказался на моей голове. Я попыталась было подвинуться, чтобы избавиться от этого груза, но не смогла пошевелиться. С одной стороны мне мешали ноги вежливого молодого человека, с другой — гора мешков, возле которых обосновалось целое семейство. Напротив меня сидели несколько мужчин, и мои колени упирались в спину одного из них. За моей спиной находился еще один бедолага, примостившийся на лавке возле дородного китайца, который беспрестанно кашлял и плевал. Этот человек также старался быть «учтивым». Чтобы его плевки не попадали на меня — в Китае не принято сплевывать в носовой платок, — он отворачивался и плевал в сторону, где лежал еще один горемыка. То ли страдавший кашлем китаец не видел спящего в темноте, то ли, выбирая между своим земляком и мной, отдал предпочтение ему из уважения ко мне. Так или иначе, одежда несчастного, как на грех оказавшегося в этом месте, с каждой минутой всё больше пропитывалась влагой.

Было поздно, а наш поезд всё не объявляли. Зато военные эшелоны продолжали уходить один за другим. Из одного из них вышли несколько дюжин солдат; они с огромным трудом протиснулись в зал ожидания и тщетно искали там свободное место. Благодаря своему облику и манере держаться они выделялись из толпы китайских военных; чувствовалось, что это образованные люди из высших слоев общества. Один из них, ненадолго задержавшийся возле нас, сказал Ионгдену, что он и его спутники — студенты, добровольно поступившие на военную службу.

Несколько молодых людей пошли к вокзальным служащим и потребовали организовать хоть какое-либо освещение; вскоре рабочий принес керосиновый фонарь и повесил его на проволоке в центре зала. Это жалкое освещение, вселившее в некоторых, в том числе и в меня, немного бодрости, не всем пришлось по вкусу. Спавшие люди перестали храпеть и выразили свое недовольство ворчанием, а дети заплакали…

Время шло; составы с открытыми вагонами по-прежнему следовали один за другим, увозя на бойню пушечное мясо.

Уже настало серое, дождливое и хмурое утро, а обещанный поезд так и не пришел. Ожидавшие поднялись со своих вещей, на которых лежали или, как я, только сидели, стали потягиваться, зевая, тут же принялись плеваться и громко откашливаться, не изменяя отвратительной и неистребимой китайской привычке. Некоторые отправились в справочное бюро и, вернувшись, сказали, что наш поезд должен отбыть только вечером, часов в пять-шесть.

Надо было ждать еще целый день! Многие ушли в город. С наступлением дня к людям вернулся страх воздушных налетов. Говорили, что несколько дней назад совсем рядом с этим вокзалом были сбиты два японских самолета. В одном из них, по словам китайцев, находились две женщины. Первая погибла еще в воздухе, а другая умерла вскоре после падения. Из летчиков другого самолета один погиб сразу, а второго взяли в плен.

Опасность была налицо. Эта железнодорожная магистраль, по которой перевозили солдат, и вокзал, где скопилось много военных грузов, не могли не привлечь внимания неприятеля. В самом деле, в тот же день где-то рядом один из составов попал под обстрел.

Наш повар, очевидно подгоняемый голодом, отправился на разведку. Вернувшись, он сообщил, что на обочине дороги, недалеко от нас, находится харчевня для кули. Безусловно, там безопаснее, чем на вокзале, и можно подкрепиться чаем, хлебом и вареными яйцами. Это была хорошая новость. Я попросила оказавшихся рядом путевых рабочих помочь нам перевезти багаж. Они взяли тачку и в несколько приемов доставили весь скарб в харчевню.

Харчевня оказалась убогой соломенной хижиной, из тех, что стоят в огромном Китае у каждой дороги. Ширма-портьера разделяла ее единственную комнату на две части, в одной из которых жили хозяева. Очевидно, они полагали, что таким образом оберегают свою личную жизнь. При этом в другой стене, отделявшей супружескую «спальню» от кухни, напротив брачного ложа было проделано отверстие, через которое хозяева, вероятно, наблюдали за слугами. Стены представляли собой дощатые щиты, обитые рогожкой; во дворе из таких щитов был сооружен навес на кольях, чтобы можно было увеличить количество посетителей харчевни.

Хозяйку предупредили о моем визите, и она немного прибралась в своей комнате, постелив на доски, служившие кроватью, ватное одеяло и хлопчатобумажное покрывало с цветными узорами. Не затаились ли в этой постели какие-нибудь паразиты? Не исключено. Чудовищно грязные валики, заменявшие подушки, красноречиво свидетельствовали о «чистоте» шевелюр, покоившихся на них каждую ночь. Хотя иностранцы, путешествовавшие по Китаю, обычно рассказывают множество жутких историй о посягательствах незваных гостей на их личность, мне за все долгие годы, проведенные в Китае и Тибете, довелось с этим столкнуться лишь один раз.

Я постелила на красивое стеганое одеяло непромокаемую простыню, укрылась своим плащом и легла, «отгородившись» таким образом от всех.

Ионгден тоже задремал на лавке, но, перед тем как уснуть, успел заказать еду. Проснувшись, я увидела сквозь отверстие, смотревшее в кухню, как хозяйка хлопочет возле печи, и с радостью поняла, что она старается ради нас.

Большинство китайцев готовит пищу в одной и той же посуде — другой кухонной утвари у них нет. Это нечто вроде широкого железного котла, дно которого опущено в печь, обычно сделанную из глины, а края, расположенные вровень с печным отверстием, обкладываются кирпичом. Все блюда готовят там поочередно. Сначала варится рис; его помещают в какую-нибудь емкость с крышкой, чтобы он не остывал. Затем быстро стряпают всевозможные кушанья, раскладывают их по мискам и плошкам и держат на печи. Замурованный в печи котел, разумеется, нельзя оттуда извлечь и помыть. Однако китайцы неприхотливы в отношении чистоты посуды. Чан скоблят и вытирают тряпкой или кипятят в нем воду, которую затем вычерпывают. Что поделаешь, если после таких слишком поспешных чисток филе говядины отдает рыбой, а у лапши привкус сахара, чеснока и имбиря.

Итак, хозяйка суетилась возле единственного котла, в то время как ее супруг подбрасывал в огонь небольшие охапки хвороста. Время от времени он отходил от печи, чтобы подать многочисленным посетителям чай, спиртное, булочки и вареные яйца. Я снова заметила среди них молодых, державшихся с достоинством солдат; они расплачивались за всё, что съели и выпили, не торгуясь, и вежливо разговаривали с хозяином харчевни. Такое поведение было для меня в диковинку. Во время моих предыдущих поездок по Китаю я неизменно видела, как военные угощаются вволю, а затем осыпают владельцев кабаков и лавочников бранью и уносят свои трофеи, даже не подумав заплатить. Мне сказали, что эти новобранцы, ехавшие на передовую, входят в состав частей коммунистической армии Юга.

Я поела, записала кое-что в свой путевой дневник и стала обсуждать с Ионгденом, в какую сторону нам податься, когда мы уедем из Тайюаня, где было небезопасно задерживаться надолго, так как вскоре сюда должны были нагрянуть японцы.

Ближе к середине дня сообщили о появлении самолетов. Люди, сидевшие за столиками в соломенной хижине, поспешно разбежались. Такой же переполох поднялся на видневшемся вдали вокзале. Женщины брали на руки младенцев, мужчины взваливали на плечи детей постарше, и все бежали искать укрытие, где можно было спрятаться от вражеских глаз. Однако прилегавшая к станции местность являла собой сплошной голый пустырь, и горемыки, метавшиеся в поисках убежища, в конце концов растерянно застывали на месте. Некоторые из них ложились в грязь на землю, другие стояли, не сводя с неба испуганных взоров.

Мы с Ионгденом остались в хижине, полагая, что здесь не лучше и не хуже, чем на улице. Эта жалкая лачуга не стоила того, чтобы сбрасывать на нее бомбу. Подобно людям, суетившимся снаружи, она могла привлечь разве что какого-нибудь снайпера-весельчака.

Два самолета пролетели на небольшой высоте и стали кружиться над нами, вероятно, обозревая окрестности. Через некоторое время они скрылись из виду, и вскоре мы услышали вдали треск пулеметов. Непонятно, кто в кого стрелял: то ли с земли по самолетам, то ли с самолетов по земле…

Мы поспешили возвратиться на вокзал. Поезд, отправление которого назначили на пять-шесть часов, могли подать раньше времени и не успеть на него было бы более чем досадно. Отдых подействовал на меня благотворно, опухоль на колене немного спала, и я могла идти без труда.

Паника, посеянная самолетами, разогнала большинство людей, и на станции не было такой толкотни, как накануне, но посреди зала ожидания возвышались две большие кучи воинского обмундирования. Мне удалось притулиться на скамье в углу комнаты — я заняла одно из лучших мест.

Снова потянулись часы ожидания; жаждущие сесть на поезд всё прибывали и по количеству уже превзошли вчерашнее множество. Я периодически глядела на часы: пять, шесть, семь… С наступлением темноты возобновилось движение военных эшелонов.

Дождь прекратился, но стелившийся по земле туман окутывал здание вокзала и железную дорогу. Внезапно появлявшиеся из-за этой завесы, делавшие короткую остановку и снова растворявшиеся в тумане поезда смахивали на сказочных чудовищ. Нечеткие фигуры ехавших в открытых вагонах солдат, видимые лишь до пояса, напоминали ряды марионеток из какого-то жуткого адского театра.

Настала полночь. Поспав днем, я не чувствовала усталости, подкосившей меня прошлой ночью. Согревшись в зале ожидания, я вышла на перрон, снедаемая любопытством и тревогой.

Там разворачивалось призрачное, нереальное зрелище — я готова была поверить, что вижу это во сне. Составы, непрерывно следовавшие один за другим, увозили хмурых, молчаливых, скученных в вагонах людей. Эта почта соприкасавшиеся поезда казались одним гигантским, тянущимся по земле змеем. Я никогда не видела таких солдат. В ночной тишине не раздавалось ни криков, ни песен, ни звуков голосов, а слышались только короткие гудки паровозов, тормозивших с натужным хрипом, да скрежет буферов, сталкивавшихся во время маневров вагонов. Безмолвие и полутьма наполняли душу невыносимой тоской. Глядя на эту унылую картину, человек невольно начинал желать, чтобы хоть что-нибудь произошло, пусть рвутся бомбы, а самолеты, чьи пулеметы сеют смерть, падают с головокружительной высоты. Что угодно, только не эта мертвая тишина, витающая над беспросветным туманом, из которого, того и гляди, покажутся щупальца спрута — посланца темных сил, готового схватить несколько жертв и увлечь их в небытие.

Я услышала, как позади меня кто-то тихо произнес по-английски:

— Скажите мне несколько слов…

Я обернулась и увидела высокого, стройного и бледного молодого человека в военной форме; он робко смотрел на меня умоляющим взором.

— Скажите мне несколько слов… по-матерински, — продолжал он. — Какие-нибудь добрые напутствия.

— Кто вы?

— Студент образцового училища Тайюаня.

— Вы едете на фронт?

— Да.

— Вы пошли в армию добровольцем?

— Да, с несколькими моими товарищами. Пойдемте, я вас с ними познакомлю.

Я увидела в одном из вокзальных помещений с полдюжины молодых людей. Только двое из них немного говорили по-английски. Я пожелала им удачи, чтобы с ними ничего не случилось и они вернулись после победы целыми и невредимыми, а затем ушла.

В то время как я продолжала задумчиво прохаживаться по перрону, ко мне снова подошел тот же юноша-студент.

— Дайте мне вашу визитную карточку и напишите на ней какое-нибудь материнское пожелание, — попросил он.

Ему нужен был талисман.

Я вернулась в зал ожидания, взяла в сумке одну из своих карточек и написала на ней карандашом следующие слова: «Посольство Франции в Пекине». Затем я пошла к молодому солдату и протянула ему карточку, сказав, что он может послать мне весточку из Пекина; я также пожала ему руку и еще раз пожелала удачи и долгой счастливой жизни[68].

Поезд, тяжело пыхтя, прибыл на станцию: неуклюжий локомотив впереди, другой такой — сзади, и третий, как ни странно, посреди состава. Он перевозил боевую технику. Под брезентовыми чехлами виднелись очертания пушек — то были первые на моей памяти орудия, которые отправляли на фронт.

На одном из них ехали полулежа трое солдат.

Локомотив в центре поезда с хрипом извергал клубы дыма, окутывая вагоны туманом; всё это освещалось прожектором, прикрепленным к трубе паровоза. Из-за яркого призрачного света контуры скрытого под брезентом орудия были словно высечены из твердой глыбы серовато-белого цвета. Лица и одежда солдат также приобрели одинаково ровный мертвенно-бледный цвет и казались совершенно безжизненными. Они были необычайно трогательными. Ни один художник не смог бы создать более трагичной картины: группа смертников у подножия сооружения, символизирующего войну.

Я была потрясена и не могла оторвать взгляда от этих живых, похожих на покойников людей, направлявшихся туда, где громоздились горы трупов. Я неподвижно стояла на перроне, до тех пор пока движущийся поезд не растворился в темноте, а потом, содрогаясь от ужаса и пронизывающей промозглой сырости, снова поспешила укрыться в зале ожидания.

В нескольких шагах от меня оказался студент, просивший сказать ему «несколько материнских слов». Смотрел ли он, как и я, на трех солдат, лежавших на пушке? Может быть, при виде этого у него возникли такие же мысли и чувства?.. Молодой человек выглядел еще более бледным, чем раньше.

— Идите спать, — сказала я, — раз вы не уезжаете сегодня ночью, и не падайте духом. В моей стране многие ушли на большую войну двадцать лет назад, и большинство из них вернулись домой.

Я не стала говорить юноше о том, сколько моих родных и друзей тогда погибло.

Поезд, на котором нам предстояло уехать, всё не объявляли. Было уже три часа ночи!.. Продрогнув, я вернулась на свое место. В зале было очень душно, так как все двери были закрыты сидевшими возле них людьми, боявшимися сквозняков. Фонарь страшно чадил; спавших рядом с ним на полу покрыло копотью. В уставшей от ожидания толпе не было слышно разговоров. Вокруг раздавались только храп, гудки проходящих поездов да трубные харкающие звуки, временами вносившие комичное оживление в наше тягостное бдение.

Около пяти объявили: «Поезд прибывает!»

Люди выстроились в ряд перед единственным закрытым окошком. На вокзале и поблизости от него собралось несколько сотен китайцев; все они спокойно ждали, слишком обессилевшие, чтобы требовать немедленно открыть кассу или, расталкивая соседей, лезть без очереди. Прошло довольно много времени, прежде чем начали продажу билетов.

Ионгдену повезло: он оказался в числе тех, кто первым приобрел билеты. Как только он вернулся, мы поспешили перенести багаж к тому пути, куда должны были подать поезд; нам помогал один рабочий, которого нашли слуги. Когда поезд подали, мы увидели, что он уже забит людьми. Тем не менее повару удалось забраться на площадку одного из вагонов, и мы начали передавать ему вещи. Не успели мы закончить, как локомотив тронулся без предупреждения, и состав вскоре скрылся из виду. Йонгден, монгол и я остались с частью нашего скарба на грязной земле. Мы были не одни такие: большинство обладателей билетов не успели сесть в поезд, а значительно большее число китайцев все еще продолжали стоять в очереди, не зная, что касса закрылась и поезд ушел.

Это происшествие ошеломило нас с ламой. Монгол же, безусловно, думал лишь о своих трубках с опиумом и явно переживал из-за этой потери. Вокзальные служащие и солдаты бегали между путями, разгоняя всех, кто там находился. Объявили о прибытии военных эшелонов, надо было уносить ноги, да поживее. Один из служивых, рассчитывая на вознаграждение, помог нам перенести вещи обратно, и мы снова оказались в том же зловонном зале, где провели две мучительные ночи.

Было уже совсем светло. Мы с Йонгденом пошли наводить справки. Почему поезд ушел так поспешно? Он сильно опоздал и торопился, чтобы вовремя разминуться с встречным составом, сообщил нам начальник вокзала. Когда же ожидается ближайший поезд? Чиновник ничего не мог сказать по этому поводу. Наверное, его известят… позднее. Возможно, состав подадут сегодня же, а может быть, завтра или послезавтра — нельзя было ничего утверждать наверняка, но он посоветовал нам не отходить далеко от станции.

Однако никаких признаков того, чтобы за одним поездом последовал другой, не было. Оставив наши чемоданы под присмотром Орша, мы с Йонгденом снова наведались в соломенную хижину, где накануне пили чай и ели яйца с хлебом, а затем вернулись на вокзал.

Здесь мы узнали приятную новость: нас разыскивал начальник вокзала и, узнав, что Орш — наш слуга, попросил его передать, что поезд должен прибыть сегодня, утром или во второй половине дня. Хотя обещание было довольно туманным, мы тем не менее были рады это слышать и отпустили монгола подкрепиться, наказав ему не мешкать и не тратить время на перекуры.

Уже разнеслись слухи о том, что нам было известно. Раздираемые противоречивыми чувствами китайцы не решались покидать вокзал, так как поезд мог прибыть в любой момент, но все чувствовали себя неуютно, опасаясь вражеских самолетов.

Люди, попавшие под обстрел в селениях, рассказывали жуткие истории. Мужчины то и дело выходили на улицу, чтобы взглянуть на небо; некоторые матери плакали, прижимая к себе детей. При малейшем неясном шуме все замолкали и прислушивались… прислушивались с замиранием сердца.

Снаружи солдаты распевали патриотические песни. Их было около сотни, они расположились в каре на пустыре за железнодорожными путями. Стоявший перед ними командир дирижировал хором, на мой взгляд, выбравшим странное место и время для репетиции.

«Вставайте! Вставайте! Вперед! Отдадим нашу плоть и кровь! Не будем сдаваться!..» — дружно выводили они (В приложении приведены переводы некоторых из этих песен).

Все патриотические песни похожи друг на друга, все они рассчитаны на то, чтобы вызвать как можно больше чувств, но… китайцы не особенно впечатлительны, и у меня были основания сомневаться, что эти явно продрогшие певцы, стоящие в грязи, испытывают сильное волнение. Скорее всего, они предпочли бы провести время за разговором, распивая чай в безопасном месте.

Прибыл еще один поезд; оттуда проворно выскочили солдаты и принялись разгружать мешки с мукой. Военные сваливали их в кучу в зале ожидания возле тюков с воинским обмундированием и с негодованием сгоняли примостившихся на них людей, которые машинально забрызгивали их плевками. Провинившиеся безропотно уходили, явно не желая терпеть эти несправедливые, по их мнению, оскорбления из-за своего совершенно естественного поведения.

Эти солдаты были опрятно одеты; они усердно и весело выполняли свою работу под руководством офицера, чье доброжелательное отношение к своим подчиненным резко отличалось от традиционного высокомерия китайских военных чинов. Очевидно, следовало быстро разгрузить вагоны, и офицер пришел на выручку: он стал носить на спине мешки, перебрасываясь с солдатами шутками. Все они были молоды, расторопны, весьма приятной наружности.

Мне снова сказали, что эти люди входят в состав коммунистической армии. Действительно, это были войска, выдержавшие первый натиск врага в Шаньси; я слышала, что лишь эти части отличались дисциплиной и у них было кое-какое вооружение. Возможно, это так, но я не в состоянии ни принимать, ни опровергать данные сведения. Ясно одно: невзирая на то, что коммунисты воевали с отделившимся от них Чан Кайши, и эта война привела к страшному кровопролитию, именно они сразу же поспешили на помощь Родине, чтобы защитить ее от захватчиков.

Устав слоняться по платформе и по-прежнему чувствуя боль в колене, я решила отдохнуть и вернулась в зал ожидания. Небольшая группа китайцев вела там бурные прения. Один произнес пламенную речь, из которой я не поняла ни слова, а затем собрание кончилось; на прощание китайцы приветствовали друг друга, вскидывая вверх сжатую в кулак руку. Неужели это тоже коммунисты?[69] Как же изменился Китай, где я так долго жила в последние пятнадцать лет!

В толпе продолжали рассказывать душераздирающие истории о войне, сеявшей разорение и смерть, — над нами витала угроза неожиданного обстрела. Дважды людям, очевидно под влиянием нервного перенапряжения, мерещился гул приближающихся самолетов; ни Ионгден, ни я не слышали ни малейшего шума — никаких самолетов не было и в помине. Тем не менее обитателей вокзала охватила паника. Зал молниеносно опустел, китайцы выскакивали наружу и принимались метаться, как накануне. Мы же с ламой, как и вчера, оставались на своих местах. От ожидания наша энергия убывала, а души погружались в оцепенение, граничившее с безразличием к собственной судьбе.

И все же во мне еще остались какие-то чувства, на которые можно было воздействовать. Так, один из наших соседей в тот же вечер вызвал у меня раздражение.

Вокзал снова заполнился людьми, какой-то косматый субъект, то ли за неимением другого места, то ли потому, что ему здесь понравилось, обосновался в проеме высокого окна, расположенного почти непосредственно над моей головой. Этот малый то и дело яростно чесал в голове, а затем принимался трясти своей пышной гривой и шляпой. Надев головной убор, он через пять минут снова снимал его, и все повторялось в очередной раз. Лихорадочные движения этого человека, вращавшего глазами, явно указывали на то, что его обуял неописуемый страх.

Неужели пришла пора ближе познакомиться с насекомыми, которых я видела один-единственный раз? Я тотчас же забыла о войне, бомбах и летавших в небе самолетах; нависшая надо мной угроза полностью завладела моим вниманием. Но паразиты, как обычно, пренебрегли вашей покорной слугой.

Стемнело, но о поезде ничего не сообщали!

Пока я гуляла по перрону, дышала свежим воздухом, а Ионгден, наверное, спал, мое место на скамье заняла какая-то женщина с младенцем. Вернувшись, я не решилась ее беспокоить из-за ребенка, сосавшего грудь, пока она спала.

Я уселась на один из своих чемоданов, стоявших на полу. Будь у меня длинный пояс или толстая веревка, я обвязала бы себе поясницу, подобно тибетским отшельникам во время их длительных медитаций, но у меня ничего не было под рукой. И вот, как и в первую ночь, меня одолела усталость; положив локти на колени, я опустила голову на руки и погрузилась в полудремотное состояние.

Начинало светать, когда послышались крики: «Поезд!»

Все тотчас же бросились на платформу. Я сумела отыскать место, убрав с полки кипу тюков, которую разместила там одна китайская пара. Ионгдену с монголом пришлось остаться в тамбуре.

Состав тронулся. Я потратила на ожидание шестьдесят часов, в том числе три ночи, и после отъезда из Пусатина находилась в пути пятнадцатый день. Выехав из Тайюаня четырьмя месяцами раньше, я добралась в Утайшань за каких-то три дня.

Мы ехали по узкоколейному пути, и вагоны, не разделенные на купе, были похожи на трамвайные. Беженцы заставили их вещами, которые им удалось с собой увезти. Некуда было слупить — громоздкие тюки заполняли всё свободное пространство между полками. Многие сиденья также были завалены вещами, на которых возвышались их владельцы, касаясь головой потолка. Окна были заделаны, и сквозь них почти ничего не было видно.

Я вытянула ноги и положила их на грязный мешок, лежавший между мной и противоположной полкой. Потом решила его подвинуть, чтобы было удобнее, и ухватилась за один из его концов, но куль внезапно зашевелился, поднялся и оказался китайцем в черной одежде — я разбудила его, дергая за голову.

Это мелкое происшествие даже не рассмешило моих соседей. Житель Поднебесной, которого я потревожила, снова, опустив голову, начал клевать носом и опять приобрел облик бесформенного мешка — у него были темные волосы и темная одежда. Мои ноги по-прежнему покоились у него на спине, так как все равно их было некуда девать.

Наш поезд двигался со скоростью черепахи, с бесконечными остановками, мы то пропускали встречный состав, то стояли по другой неведомой причине, а дважды он останавливался из-за того, что в небе были замечены самолеты.

При этом пассажиры выходили из вагонов и шли прятаться среди густых зарослей сорго. Еще одну тревогу объявили возле вокзала. Поблизости находилось бомбоубежище. Я видела, как к нему устремилась одна очень тучная китайская санитарка; ее мощные телеса, втиснутые в серые форменные штаны, могли бы вдохновить художника на забавную карикатуру. У входа в убежище стоял мужчина с маленьким мальчиком на руках, готовый при появлении опасности укрыться вместе с ребенком под землей. Многие из пассажиров, в том числе и я, забрались на какой-то пригорок, чтобы лучше видеть. Мы действительно увидели шесть самолетов, пролетавших вдали от нас. Во время первой воздушной тревоги никто их не заметил.

Заслышав свисток начальника поезда, все со смехом разошлись по вагонам. Все были рады, что остались целыми и невредимыми.

Около часа пополудни мы прибыли в Тайюань. Последний участок пути, который мы проделали по железной дороге, насчитывал меньше двухсот километров и занял семь часов.

Глава VII

Тайюань под обстрелом. — По дороге в Ханькоу. — Неприятности во время пути. — Прибытие в Ханькоу, я лишилась всего, кроме носильных вещей

В Тайюане меня радушно принял преподобный П., глава английской баптистской миссии. Он пригласил нас с Ионгденом на отменную трапезу, которой я отдала должное с аппетитом человека, голодавшего на протяжении двух недель.

Принадлежащий миссии дом с обстановкой, расположенный в центре города, оказался свободным. Священник предложил мне его снять, и я поспешила согласиться.

После ланча я перевезла свои вещи в новое жилье и расположилась там с подлинным наслаждением, надеясь наконец отдохнуть после долгого и бурного путешествия.

Постигшее меня несчастье продолжало напоминать о себе неприятными ощущениями в колене, которое по-прежнему не сгибалось, а моя голова временами раскалывалась от мучительной боли.

Баптистской миссии принадлежала больница, все отделения которой возглавляли врачи-европейцы. Разумеется, я решила посоветоваться с кем-нибудь из них.

Однако, перед тем как я отправилась на консультацию, мне пришла в голову одна мысль: в настоящее время принято вводить в организм лекарства посредством подкожных инъекций. Этот метод почему-то крайне мне претит, хотя я не знаю, справедлива ли моя неприязнь или нет. А что, если эскулап, с которым мне предстояло встретиться, решил бы прописать мне подобное лечение? Я отказалась бы выполнять его рекомендации, и он мог бы обидеться, а также приписать мой отказ сомнениям в его знаниях. Лучше было молчать о том, что со мной случилось, и о боли, продолжавшей меня беспокоить. Со временем она должна была пройти.

На следующий день после прибытия в Тайюань я велела позвать какого-нибудь рикшу, чтобы он отвез меня в дом госпожи X. Мне хотелось поскорее забрать свои вещи, оставленные у нее на хранение перед отъездом в Утайшань, и, главное, узнать, когда ее муж смог бы сходить со мной к своему другу — директору банка, с которым я намеревалась переговорить по поводу пекинского чека. У меня оставалось только четыре китайских доллара[70].

Когда я уже собралась выходить, прозвучал сигнал воздушной тревоги, и привратник предупредил меня, что после второго сигнала запрещено появляться на улице. Он прибавил, что мне следует спуститься в подвал, выходивший в сад.

Для чего изначально предназначалось это крошечное подземелье? Трудно сказать. Туда вела лестница из пятнадцати ступеней; спустившись, можно было увидеть, что дно подвала залито водой, доходившей человеку до пояса. Убежище представляло собой узкий коридор, ширина которого не превышала метра, а длина составляла два метра. Покрыв дно подвала несколькими рядами кирпичей и положив сверху доски, привратник соорудил шаткий помост, на котором мы могли стоять во время воздушных налетов, отдавая себя на съедение комарам — хозяевам подземелья.

Затем последовал сигнал, что опасность миновала, и я поехала к госпоже X. К моему великому изумлению, я застала там лишь двух слуг. Они сообщили, что господа уехали, и не разрешили мне забрать свои вещи, утверждая, во-первых, что их уже нет в доме, и, во-вторых, что они не могут отдать мне багаж без письменного распоряжения хозяина.

Где же находился советник X.? Куда следовало ему писать? Китайцы отказались дать мне адрес. Им, дескать, это запретили. Их господин якобы переезжал из города в город, нигде не задерживаясь надолго.

Что оставалось делать? Почему, зная, что я должна приехать в Тайюань со дня на день, эти люди не предупредили перед отъездом слуг и не указали им на чемоданы и ящики, которые надлежало мне передать?

Зачем же они уверяли, что им не составит никакого труда помочь мне получить деньги по чеку сразу же по прибытии?.. В мире много легкомысленных людей, безрассудно творящих зло; по воле какого жестокого рока мне было суждено встретить их на своем пути?[71]

Жаловаться было бесполезно. Преподобный П. сходил со мной в банк, но, хотя его там хорошо знали, банкиры наотрез отказались признавать мой пекинский чек, так как связь между Тайюанем и Пекином была прервана. Если бы у меня не было денег в других китайских банках, я не знаю, что с нами бы стало. К счастью, у меня имелся счет в Шанхае, но Шанхай яростно осаждали японцы, и город, того и гляди, мог оказаться в их власти. Я все же послала телеграмму генеральному консулу Франции, одному из своих друзей, с просьбой встретиться с банкирами и перевести мне деньги по телеграфу.

— Вы поступили правильно, — сказал мне преподобный П., — но учтите, что сейчас зачастую требуется две-три недели, чтобы телеграмма дошла до адресата.

Еще одно досадное затруднение! Наступление японцев продолжалось; я не желала оставаться в Тайюане после того, как они войдут в город, и стать здесь фактически заложницей. Однако, чтобы уехать из Тайюаня, нужны были деньги на железнодорожные билеты. Между тем в ожидании отъезда, зависевшего также от того, когда удастся вернуть вещи, хранившиеся у X., нам с Ионгденом надо было есть и кормить наших слуг. Преподобный П. одолжил мне двадцать долларов. В тот же вечер я истратила шестнадцать долларов, возместив расходы повара и дав ему, как и Оршу, немного денег на пропитание; после этого у меня опять осталось четыре доллара.

На следующее утро снова объявили тревогу, и на другом конце города вражеские летчики убили несколько человек.

Один китайский домовладелец, господин Цзя, с женой которого я познакомилась на званом ужине, устроенном в мою честь, когда я в первый раз проезжала через Тайюань, одолжил мне тридцать долларов. Внезапно я почувствовала себя богачкой.

Мои любезные, но медлительные, как все восточные люди, знакомые хлопотали, стараясь разузнать, где находится советник X. О нем ходили странные слухи. Этому человеку, являвшемуся доверенным лицом губернатора Янь Сишаня, якобы было поручено быстро увезти и спрятать в безопасном месте казну, вверенную ему начальником. Сие звучало правдоподобно, вполне в духе китайских традиций. Возможно также, что это были пустые сплетай. Мне было всё равно.

Я познакомилась с приятной швейцарской супружеской четой из Армии спасения: господином и госпожой Б. Однажды утром господин Б. решил показать нам с Ионгденом город, в котором, впрочем, не было ничего примечательного. Мы побывали на площади, где в 1900 году произошло историческое событие: казнь семидесяти иностранцев, протестантских и католических миссионеров{97} мужского и женского пола. От двух обветшалых каменных обелисков с именами жертв, один из которых наполовину врос в землю, веяло забвением. Неподалеку в саду находился домик, где держали осужденных перед казнью. На стеле, установленной в этом здании, также были высечены их имена.

Затем мы поднялись на круглую башню, с которой открывался вид на окрестности: бескрайние равнины, простиравшиеся до подножия горных хребтов, где отдыхали летом состоятельные жители города. Эта картина радовала взор, но в ней не было ничего особенного.

Еще мы ходили на рынок смотреть на воронку от одной из первых бомб, сброшенных на Тайюань. Она была совершенно не похожа на огромные ямы, остававшиеся после некоторых взрывов, и я вспомнила о том, что мне говорили в Утайшане о «маленьких бомбах». Очевидно, речь шла об одной из них. Окрестные деревянные и каменные лавки были гнусно изуродованы, но их остовы по большей части уцелели. Упавшая бомба убила одного и ранила нескольких человек.

Нам повезло: самолеты не прерывали нашей прогулки. На центральных улицах кое-где были вырыты подземные убежища. Большинство из них, как и наш подвал, могли в лучшем случае защитить прятавшихся там людей от осколков снарядов или пулеметных очередей. Но если бы бомба попала прямо в такое укрытие или упала где-нибудь рядом, то оно неизбежно должно было обвалиться и засыпать тех, кто там находился.

На следующее утро из-за воздушного налета нам пришлось долго сидеть в своем подземелье, наполненном комарами. После обеда я сшила французский флаг, и мы повесили его на крыше нашего дома. Преподобный П. велел также смастерить большое английское знамя, которое натянули между верхушками двух высоких деревьев в саду. Синий цвет этого «Union Jack»{98} отличался от общепринятого, но в Тайюане не нашлось другого оттенка.

К счастью, мы спокойно спали по ночам: бомбежки происходили лишь в светлое время суток. Из-за этого магазины днем не работали, а открывались с наступлением темноты. В это время местные жители делали покупки, и на улицах царило оживление. Следуя примеру китайцев, мы с Ионгденом запасались продуктами на черный день. Мы ходили в магазин сами из соображений экономии: нельзя было позволять повару раздувать счет, извлекая из этого прибыль. Следовало растянуть оставшиеся у нас деньги до тех пор, пока не придет сумма, заказанная в Шанхае.

Однажды вечером я обратила внимание на то, что во всех лавках были солдаты, и, как ни странно, они обслуживали покупателей.

Вскоре всё разъяснилось. Власти издали указ, предписывавший лавочникам шить себе военную форму, чтобы быть наготове, как только их призовут. Призовут куда? Я недоумевала. Китайский торговец — это человек, начисто лишенный боевого духа и отваги. К тому же для чего нужны на фронте бойцы, не прошедшие никакой подготовки? Очень немногие из них умели стрелять. Они наверняка разбежались бы при малейшей опасности, вовремя вспомнив, что «в первую очередь мужчина должен заботиться о своей семье».

Воздушные налеты участились, они стали ежедневными, а порой происходили по несколько раз в день. Как-то раз в субботу их было три; около девяти, когда объявили первую тревогу, я еще была в ванной и, наспех одевшись, выскочила из дома; во второй раз, вскоре после полудня, нам пришлось прервать свою трапезу, а во время третьей бомбежки мы просидели в подземелье сорок минут. Самолеты летали прямо над нами, и летчики стреляли по крышам; поблизости загорелся один дом.

На следующий день было три воздушных налета, один из которых продолжался около часа; самолеты «трудились» возле мест дислокации войск, за пределами города.

Из-за наступления японцев жизнь в Тайюане совсем разладилась. Торговцы держали на складе товары долгого хранения и не желали их продавать, опасаясь, что местные бумажные деньги могут сильно или совсем обесцениться, как это случилось в Чахаре (у меня оставалось более двухсот долларов Чахарского банка, но никто их не брал). Поэтому владелец булочной, до сих пор снабжавший нас свежим хлебом, перестал его печь, а бакалейщики припрятали свой товар в ожидании лучших дней.

Обстрелы продолжались, и люди начинали к ним привыкать. Порой, когда нам не хотелось отрываться от дел, мы не удосуживались спускаться в убежище, но я никогда не забывала снять сушившееся во дворе чистое белье или убрать с балконных перил постельные принадлежности, которые мы там проветривали. Таково было строгое распоряжение властей, и пренебрегать им было рискованно: нас могли заподозрить в пособничестве врагу, заявив, что мы подаем летчикам сигналы с помощью развешанного белья.

В промежутках между налетами славный привратник старался замаскировать наше убежище, обкладывая его сухой травой. Подшучивая над наивным китайцем, я говорила, что он должен класть пучки травы корнями вниз, чтобы летчики не удивлялись, видя, что она неправдоподобно растет корнями вверх. Привратник воспринял мое замечание серьезно, и мы с Ионгденом частенько веселились, глядя, как этот простак тщательно осматривает свою завесу, дабы убедиться, что все корни растений обращены к земле.

Он также собрался укрепить наше подземелье, но если «маскировка» меня только забавляла, то «укрепление», с которым я тщетно пыталась бороться, внушало мне больше опасений, чем бомбежки. Я боялась, что старый подвальный свод может обвалиться, не выдержав всё возраставшей тяжести огромных камней, которые привратник продолжал на него наваливать. Спускаясь в убежище, я всякий раз с тревогой думала о том, не рухнет ли крыша, призванная обеспечить людям защиту, на наши головы вместо бомбы и не станет ли подвал для нас могилой.

Довольно большой, обнесенный оградой двор, где находился наш дом, был раньше резиденцией английской баптистской миссии, которая переехала отсюда в более просторное помещение на окраине города. Во двориках и садах располагалось несколько строений; в некоторых из них по-прежнему жили служащие миссии. Как-то раз, когда объявили очередную воздушную тревогу, я оказалась в убежище рядом с человеком, которого раньше не видела, и во время долгого ожидания на шатких досках самодельного помоста мы разговорились.

Незнакомец рассказал мне, что он — христианин и его вера в корне отличается от веры в Небесного Отца. Это означало, что он, Фуянъ-танъ (протестант), исповедует религию, непохожую на учение Тянъ-ди-танъ, религию Небесного Отца (так китайцы именуют католиков). Ионгден спросил его, являются ли католики христианами. Протестант решительно это отрицал, и на вопрос ламы, поклоняются ли Фуянъ-танъ и Тянъ-ди-танъ одному и тому же Богу, отвечал: «Нет».

Его мнение ничем не отличалось от суждений одного образованного китайца, преподававшего философию в университете. Когда я поинтересовалась, как относятся китайцы к представителям двух различных направлений в христианстве, он сказал: «За исключением небольшого числа просвещенных людей, китайцы не думают, что они исповедуют одну и ту же религию. В Китае лишь протестантов считают христианами, последователями религии Есу (Иисуса). Католики же — это те, кто поклоняется Небесному Отцу. Мои соотечественники — выходцы из народа полагают, что это такие же, если не более, непохожие друг на друга религии, как даосизм и буддизм».

Говоря о достижениях обеих религий, тот же ученый рассказал мне, что когда-то католические миссионеры обучали китайцев восточным наукам. Китайцы считали их очень сведущими людьми, и у них появились сторонники в высших слоях нашего общества. Ныне положение изменилось. Протестанты, в первую очередь американцы, основали университеты и построили большие больницы. Их благотворительная деятельность сопровождается крупными капиталовложениями, позволяющими нанимать на преподавательскую и медицинскую работу квалифицированных сотрудников. Естественно, учащиеся протестантских школ и студенты университетов иногда принимают христианскую веру, хотя в целом количество таких новообращенных невелико. Этими людьми редко движет религиозное рвение. Большинство китайцев — приверженцев протестантизма полагает, что переход в другую веру поможет им получить некие преимущества и быть на равных с американцами и англичанами. Принявшие христианство политики рассчитывают на то, что единоверцы из других стран, особенно из Америки, будут оказывать их партиям поддержку.

Ряды китайских католиков теперь пополняются лишь за счет простолюдинов.

Другие образованные люди говорили мне то же самое, и, основываясь на моих собственных наблюдениях, я склонна считать эту информацию достоверной. Для большинства китайцев проблема заключается в выборе, сущность которого с комичным простодушием сформулировал мой слуга: «Надо понять, что выгоднее всего».

Через несколько дней после разговора со священником мы снова встретились с ним в подвале во время бомбежки. Он стал сомневаться в правоте собственных слов и, вероятно, навел справки по этому поводу. Опровергая предыдущие заявления, преподобный отец согласился, что католики верят в того же Бога, что и протестанты. При этом он уточнил, что они почитают не единственного Бога. Католики, дескать, являются идолопоклонниками и, подобно даосам, поклоняются другим божествам, что абсолютно неверно.

Этот добрый малый, будучи странствующим проповедником, зарабатывал пятнадцать долларов[72] в месяц.

Мы уже перестали считать воздушные налеты. Японские летчики, освоившие этот маршрут, будили нас на рассвете или прилетали вечером, а также среди бела дня. С фронта поступали всё более скверные новости; поезда, направлявшиеся в Шэньси, как и те, что двигались в сторону Ханькоу, каждый вечер увозили тысячи беженцев. Мне следовало уехать, так как я не желала оставаться в Тайюане после оккупации, но деньги, необходимые на дорогу, всё не приходили, а хранители моих вещей по-прежнему не давали о себе знать.

Однажды вечером мы с Ионгденом пошли за продуктами и увидели, как по городу вели молодых солдат. Накануне они взломали дверь какой-то лавки, намереваясь ее ограбить.

За ними ехал китаец в роскошном автомобиле в сопровождении эскорта офицеров, очевидно, какой-то важный чиновник — на нем была синяя хлопчатобумажная форма членов правительственной партии «Новая жизнь»[73].

Время от времени кортеж останавливался. Человек, сидевший в автомобиле, вставал и обращался с речью к прохожим, указывая на четверых злоумышленников.

Это были тщедушные подростки с девичьими лицами. По-видимому, они не получали жалованья, а их рацион был слишком скудным, поэтому они не смогли устоять перед искушением… На них было жалко смотреть!

Я поняла, что власти, распустившие военных, решили отыграться на четырех бедолагах. Образ этих мальчиков, почти детей, ожидавших казни, преследовал меня всю ночь. Наутро их обезглавили и, как обычно, повесили на стене у всех на виду связку окровавленных голов.

С каждым днем в городе становилось всё более неспокойно. Каждый вечер повсюду, от окрестных селений до городских ворот, грабили прохожих. Участились убийства. Впрочем, когда преступников ловили, расправа была короткой и жестокой.

Вор забрался днем к одному торговцу, лавка которого, подобно всем тайюаньским магазинам, открывалась только вечером; хозяин застал его врасплох и поднял тревогу. Преступник вскочил в коляску рикши, надавал ему тумаков и заставил бежать сломя голову, надеясь сбить со следа своих преследователей в лабиринте узких пересекавшихся улиц. Однако полицейский, тотчас же оповещенный о случившемся, выхватил велосипед из рук какого-то зеваки и погнался за беглецом. Догнав вора, он вытащил его из коляски и тут же, не сходя с места, отрубил ему голову саблей. Вряд ли ему удалось это с одного маху. Рикша же бросился наутек, опасаясь, как бы его не приняли за соучастника и не предали столь же скорому суду.

Жители Тайюаня становились всё более осторожными. Когда я приехала, на улицах была такая сутолока, что трудно было ходить; теперь же количество гуляющих значительно сократилось, и в городе можно было увидеть только солдат в форме серого, синего и защитного цвета. «Синие» якобы служили в коммунистической армии; те, что ходили в хаки, относились к правительственным войскам Нанкина, а «серые» — к частям маршала Яня. Я не придавала особого значения этим деталям, ведь я приехала в Тайюань не как репортер, а в силу сложившихся обстоятельств.

Меня заинтересовало странное отношение китайцев к японской интервенции. Когда в Европе или в Америке говорят о Китае, люди представляют себе такую же единую страну, как Франция или Англия, но тот, кто прожил в Китае достаточно долго, понимает, что такого Китая просто не существует. Страна, фигурирующая под общим названием Китай, — не более чем совокупность провинций, каждая из которых является подлинным государством с собственными интересами, зачастую расходящимися с интересами соседних провинций. Отсюда полнейшее безразличие китайцев к радостям и невзгодам своих соплеменников, обитающих в других областях.

Нынешняя война действительно отчасти способствовала объединению китайцев и пробудила в их душах патриотические чувства, но оба этих процесса были еще слишком поверхностными и не затронули большинства простых людей, для которых «семья» по-прежнему остается единственной истинной родиной, единственным подлинным смыслом существования.

В Тайюане я слышала те же вопросы, что задавали друг другу жители Утайшаня: «Присоединятся ли войска Юньнани и Ганьсу к армии Нанкина?» Это было равносильно тому, как если бы французы спрашивали у своих земляков во время войны: «Будут ли бретонцы и провансальцы сражаться с захватчиками вместе с парижанами?»

Воинские части также не составляли единого неделимого целого, а фактически входили в состав различных армий, временно объединившихся ради общей цели.

Прошло только несколько месяцев с начала войны. Хотя некоторые китайцы понимали масштаб катастрофы, способной повлечь за собой потрясения в политической сфере, война мало или даже совсем не изменила безучастного отношения народных масс к общим интересам своей страны. Я не раз убеждалась в этом в Ханькоу, в портовых городах Верхней Янцзы, в провинции Сычуань и на крайнем западе Китая, где я сейчас нахожусь. Если бои шли где-то далеко, то местные жители, которым не грозила непосредственная опасность, совсем не переживали по этому поводу.

Намереваясь покинуть Тайюань, я долго выбирала между двумя предполагаемыми путями. Можно было отправиться в Сиань, где я когда-то жила во время гражданской войны и откуда перебралась в западные пределы Ганьсу — исходную точку моих странствий по Центральной Азии. Второй вариант — поехать в Ханькоу, крупный порт на реке Янцзы. Вернувшись в Китай, я дала себе слово непременно увидеть знаменитые пороги Янцзы, кроме того, в Ханькоу было бы нетрудно сесть на один из ходивших туда пароходов. В то время как я обдумывала оба плана, взвешивая все «за» и «против», нам сообщили, что прекращено движение поездов между Тайюанем и Шицзячжуаном — узловой станцией, где узкоколейный путь пересекался с крупной магистралью, ведущей из Пекина в Ханькоу. До последней можно было добраться по железной дороге Сиань — Чжэнчжоу, проходившей южнее, но это был очень дальний путь.

Вдобавок у нас не осталось времени на размышления. Из Шанхая, как и от господ X., по-прежнему не было никаких вестей. Несмотря на жесточайшую экономию и голодную диету, способную устрашить самого ревностного из монахов-картезианцев{99} или траппистов{100}, нельзя было растянуть навечно гроши, которые мне одолжили. Кроме того, меня терзали опасения по поводу редких книг, рукописей и других вещей, брошенных в моем пекинском доме. Пекин еще не подвергался обстрелам, но можно ли было в смутное военное время полностью исключить угрозу воздушных налетов или мародерства?..

Тогда я не подозревала, что мой старинный пекинский друг доктор Б., а также дипломаты из французского посольства, не дожидаясь моей просьбы, перевезли все вещи в безопасное место, за что я и поныне им чрезвычайно благодарна.

Лишь участившиеся бомбардировки отвлекали меня от бесчисленных забот. Количество жертв всё возрастало, хотя было ясно, что японцы щадят город, рассчитывая вскоре его захватить.

Работа также вносила разнообразие в мою жизнь. В ту пору я заканчивала книгу «Магия любви и черная магия», которая впоследствии вышла в свет. Находясь в Утайшане, я брала с собой на прогулки готовую часть рукописи, чтобы она не сгорела, если бы в мой дом попала бомба, а в Тайюане по первому сигналу тревоги складывала листочки в небольшой чемодан, лежавший на письменном столе, и вместе с другими ценными вещами уносила их в подземное убежище. По-моему, очень немногие книги создавались в столь необычных условиях.

Участились казни за грабежи и разбой на дорогах. Местные жители относились к этому равнодушно, и лишь немного заволновались, когда жертвой репрессий стал генерал по фамилии Ли.

Этот военачальник, как говорили, отдал своим частям приказ к отступлению, уступив японцам свои позиции без боя, и маршал Янь Сишань приговорил его к смертной казни.

Оказался ли генерал бездарным полководцем или его заподозрили в измене, а может быть, он действительно потерпел поражение и был вынужден отступить, за что его обрекли на гибель? Мнения людей по этому поводу расходились. Стали распространяться и другие слухи, которые в любой другой стране показались бы сущим вздором. Генерал якобы не умер. Вместо него осудили и расстреляли на рассвете какого-то невинного человека, то ли бедняка, то ли наркомана, не способного постоять за себя и заявить об обмане. А сам генерал, заплативший за свою жизнь огромный выкуп, дескать, укрылся в какой-то глуши под другим именем.

Считалось, что господин Ли занимал третье место в ряду китайских военачальников. Первое принадлежало маршалу Янь Сишаню, а второе — тому самому пузатому коротышке-генералу, которого я видела в Утайшане; он еще перешел на сторону неприятеля при забавных обстоятельствах.

Я сомневаюсь, что за границей когда-нибудь узнают точную цифру полководцев и крупных чиновников, казненных в Китае во время войны, а также о зачастую нелепых причинах, повлекших за собой их гибель. Когда я была в Ханькоу, газеты сообщали, что одного генерала якобы расстреляли за то, что он женился (офицерам запрещалось заключать браки в период военных действий). Вместо того чтобы сделать это тихо и незаметно, нарушивший запрет генерал решил устроить пышную свадьбу. Не успела невеста в сопровождении внушительной свиты добраться до резиденции своего жениха, как уже стала вдовой.

Еще один забавный случай внес оживление в наши будни с однообразными бомбежками. Соседская собачонка повадилась на территорию бывшей миссии. Не преминув выяснить, как я к ней отношусь, и сочтя это отношение дружелюбным, она стала бродить вокруг моего дома и шумно требовать, чтобы ее туда впустили. У этого животного была одна странная особенность: его нетерпеливые завывания точь-в-точь воспроизводили звуки сирены, предупреждающей о появлении вражеских самолетов. И вот как-то вечером, когда я вернулась с прогулки, слуга сообщил, что супруги 3. дожидаются меня в гостиной. Я немедленно направилась туда, но никого не застала, позвала слугу, и он сказал, что посетители пришли довольно давно. Я решила, что им, очевидно, надоело ждать; хорошо зная эти места, они, наверное, вышли через соседнюю дверь гаража и отправились куда-то по своим делам.

Между тем настало время ужина, и я села за стол вместе с Ионгденом. В разгар трапезы в столовой появились исчезнувшие посетители.

— Вы ужинаете, — сказала госпожа 3., — уже поздно, значит, они улетели.

— Кто это — они? Самолеты?.. Сегодня больше не было налетов. Мне сказали, что вы меня ждали. Очень любезно с вашей стороны, что вы решили вернуться.

— Вернуться!.. Мы никуда не уходили. Мы сидели в подвале… Не было налетов!.. Мы же слышали вой сирены, когда находились в гостиной.

— Это вам показалось.

Во время нашей беседы снова послышались трубные причитания собачонки, почуявшей запах пищи; очевидно, она считала, что я слишком долго заставляю ее ждать.

— О! — вскричали мои друзья. — Во всем виновата эта окаянная тварь! Из-за нее мы просидели полчаса в вонючем подвале!

Это было забавно, и в конце концов они от всего сердца посмеялись вместе с нами над своей оплошностью.

Между тем в больницах стонали раненые, привезенные туда утром, после настоящей бомбардировки. Но мы свыкаемся со всем, в том числе и с войной. Несмотря ни на что, жизнь идет своим чередом, и люди торгуют, стремятся к чему-то, любят и… смеются.

Казалось, война не отбила у тайюаньских дилетантов охоту заниматься музыкой.

Нередко по вечерам я стояла у дворовой ограды перед своим домом и смотрела, как движется по улице — одной из главных городских магистралей — нескончаемый людской поток. Напротив находился магазин торговца музыкальными инструментами. Я неизменно видела со своего наблюдательного поста приезжавших туда клиентов. Однажды вечером двое солдат вышли из колясок кули{101} у дверей магазина. Повозки были перегружены вещами, и, судя по направлению движения, их владельцы следовали на вокзал. Солдаты долго рассматривали флейты, пробовали на них играть и в заключение довольно недурно исполнили дуэтом какую-то пьесу. Расплатившись за покупки, они положили флейты среди своих чемоданов, и кули быстро повезли их на вокзал.

Куда они держали путь?.. Как знать… Возможно, на фронт.

Наконец однажды, в полдень, мне вручили письмо от преподобного П.

«Ваши деньги пришли, — писал он, — а господин X. прислал своим слугам телеграмму с распоряжением вернуть вам вещи».

Я помчалась в миссию, взяла там деньги, которые преподобный П. уже получил на почте (перевод был сделан на его имя), и отправила повара и монгола в дом X. за вещами.

Деньги подоспели как нельзя кстати. Уже в течение нескольких дней по железной дороге к Янцзы, по которой можно было доплыть до Сианя, курсировали лишь военные эшелоны. Гражданским пассажирам перестали продавать билеты, и неизвестно, сколько это могло продлиться. Зато снова стало возможно добраться до магистрали, которая вела в Ханькоу, через Шицзячжуан, но японцы стремительно продвигались вперед и, по-видимому, время, в течение которого еще сохранялась вероятность попасть в Шицзячжуан, было весьма ограниченно.

Когда преподобный П. сообщал мне об этом, объявили воздушную тревогу, и мы расстались. Он направился в убежище, расположенное, кажется, возле больницы, а мы с Ионгденом спустились в другое, очень глубокое подземелье, выходившее в сад.

Там во время налетов укрывались воспитанницы сиротского дома вместе со своей наставницей-англичанкой по имени Бьюла Глэдбис. Беспечные, как и все дети, девчушки радовались, заслышав вой сирены, так как им нравилось прятаться в убежище, и мы с мисс Глэдбис с удовольствием слушали их веселое щебетание. Никто не подозревал тогда, что этой милой женщине суждено трагически погибнуть вместе с коллегой из баптистской миссии доктором Уайяттом несколько месяцев спустя…

Когда это произошло, Тайюань уже был захвачен японцами. Доктор Уайятт, мисс Глэдбис и еще один человек направлялись куда-то[74] в автомобиле, за рулем которого сидел китаец. Когда они отъехали довольно далеко от города, их машину неожиданно обстреляли. Доктор Уайятт тотчас же велел водителю остановиться и вышел из автомобиля с английским флагом. Неужели снайперы его не видели?.. Неужели они не поняли, что это иностранцы?.. Так или иначе, стрелять они не перестали. У водителя было сломано запястье, мисс Глэдбис, сидевшую в машине, смертельно ранили, а доктор Уайятт, продолжавший размахивать флагом, был сражен наповал и упал в кювет у обочины дороги.

Я снова позволю себе забежать вперед, чтобы рассказать о предчувствиях миссис Уайятт относительно злополучной участи ее мужа.

Эта женщина покинула Тайюань и переехала с детьми в Ханькоу, куда я также собиралась отправиться; она жила там у своих друзей-миссионеров. Последовав за миссис Уайятт в Ханькоу, я захватила с собой адресованные ей письма, доставленные после ее отъезда преподобному П. Когда я пришла в резиденцию China Inland Mission (Китайская внутренняя миссия [англ.)), где находилась жена доктора Уайятта, глава миссии сказал мне, что ее состояние внушает ему серьезные опасения. Она вела себя крайне несдержанно, устраивала истерики со слезами и умоляла руководителей миссии не направлять больше ее мужа в Тайюань, а послать его в другое место — все эти избыточные проявления чувств значительно превосходили по силе то, что можно было ожидать от преданной супруги, охваченной страхом. Бедная женщина словно была уверена в том, что с ее мужем непременно случится страшная беда.

Я встречалась с доктором Уайяттом в Ханькоу. Он перевез туда жену и детей и собирался вернуться в тайюаньскую баптистскую больницу. Я рассказала ему о беспокойстве, которое вызывало тяжелое моральное состояние его супруги у окружающих ее. Доктор выглядел расстроенным. Он объяснил мне, что без него в Тайюане не смогут обойтись, так как, насколько я поняла из его слов, других врачей там не осталось. «Я должен туда вернуться, — сказал он в заключение, — это мой долг».

Судьба этих людей печальна, но они умерли достойно: воспитательница не бросила сирот, за которых отвечала, а врач вернулся на свое рабочее место, когда кругом свистели пули и рвались бомбы, потому что это был «его долг».

Не подозревая о надвигающейся беде, мы с мисс Глэдбис спокойно слушали в убежище уже привычный грохот взрывов, треск пулеметов и ответные слабые залпы противовоздушных орудий, дальнобойность которых, как и почти всех китайских пушек, была слишком мала, чтобы сбить вражеские самолеты. Когда они улетели, нас оповестили об этом звуки сирены. Мы с Ионгденом простились с нашими радушными хозяевами. На следующий день нам предстояло покинуть Тайюань.

По дороге домой мне встретилось несколько носилок, с окровавленными мирными жителями. Японцы снова потрудились на славу.

За время моего отсутствия слуги перенесли вещи. Теперь надо было их разобрать и положить в полупустые ящики одежду и книги, привезенные из Утайшаня, чтобы все это лежало плотно и не тряслось в дороге. Мне также предстояло собрать то, что я достала из чемоданов и корзин в Тайюане. Я намеревалась заняться этим вечером и следующим утром.

В четвертом часу пришел американский репортер, которого звали Стил, если память мне не изменяет[75].

— Сегодня вечером, в пять, мы отбываем в Ханькоу, — сообщил он, — доктор Уайятт и миссис Уайятт с детьми, господин Нан и я. — (По-моему, он упомянул также еще одну семью, собиравшуюся туда вместе с ними.) — Не хотите ли поехать с нами?

Это было невозможно. Поезд отправлялся в пять часов, и, значит, мне следовало выехать из дома в четыре — за это время немыслимо было упаковать одной (на помощь бездельников слуг я не особенно рассчитывала) всё, что было разбросано по разным комнатам дома, а также привести в порядок вещи, которые мне только что принесли.

— Я не успею, — сказала я гостю, — мне придется положиться на удачу. Я поеду завтра.

Я невольно искушала судьбу, и меня ждали тяжкие испытания.

После отъезда репортера одна французская дама, которая, как и госпожа X., была замужем за китайцем, попросила меня поехать вместе с ней в католическую миссию. Она должна была осмотреть там квартиру в одном из принадлежащих миссии, окруженных садами домов.

Муж моей соотечественницы работал инженером, когда японцы захватили город, где они жили, и он с женой вынужден был оттуда уехать. Оставшись без крыши над головой, инженер решил отправиться в свой родной город Тайюань. Дочери этой пары воспитывались в монастыре, и настоятельница предложила родителям поселиться в квартире, которая должна была вскоре освободиться.

Встретившись с настоятельницей, я с удивлением узнала в ней одну монахиню, с которой я познакомилась когда-то в Чэнду, в Сычуани; у меня сохранились о ней очень теплые воспоминания.

Она повела нас осматривать квартиру, предложенную моей соотечественнице. Там пока жили, как и в большинстве здешних апартаментов, русские белоэмигранты.

Китайцы из низших слоев общества считаются чуть ли не самыми нечистоплотными в мире, но что сказать об этих русских неряхах! По сравнению с их жильем, куда я попала, самая грязная из китайских гостиниц показалась бы чистой как стеклышко.

Эти бездельники превратили большие светлые комнаты с хорошей вентиляцией, где можно было бы жить с комфортом, просто в свинарник: во всех углах валялись какие-то объедки и тряпки, немытый пол был замусорен, и среди этой свалки ползали маленькие дети в перепачканной одежде, с чумазыми лицами. Посреди комнат, загораживая проход, стояли четыре убогих ложа с грязными, не заправленными постелями. Хозяйка этого логова с лохматой нечесаной гривой, падавшей на лицо, давно забывшее, что такое вода, несколько минут говорила с настоятельницей, после чего мы ушли.

«К какому сословию могли принадлежать эти русские?» — размышляла я, выходя оттуда. Очевидно, они были не из тех, кому следовало опасаться последствий пролетарской революции. Почему же они не остались на родине? Там им или, по крайней мере, их детям, наверное, привили бы любовь к чистоте, в которой проявляется чувство собственного достоинства.

— Господи! — сокрушалась французская дама. — Чтобы отмыть эту квартиру, придется нанять целую бригаду уборщиков, и у них уйдет на это не меньше недели!

— То же самое можно увидеть и на других этажах. Этот дом был абсолютно чистым, когда сюда вселились русские, а они довели его до такого состояния, — жаловалась мать настоятельница. — Ведь в саду, у ворот, есть вода, и я раздала им половые щетки и тряпки! Ничего не поделаешь. Нам следовало бы выселить этих грязнуль, но куда им деваться сейчас, когда идет война?.. Поэтому мы не решаемся их прогнать… Это несчастные люди…

«Любовь долго терпит, милосердствует…» — учил апостол Павел. Я припомнила эти слова, возвращаясь домой.

На следующий день, задолго до полудня, мои чемоданы были закрыты, тюки связаны и ящики заколочены. Ионгден сходил на вокзал и узнал, что поезд, якобы последний, должен отбыть из Тайюаня в Шицзячжуан около пяти часов вечера. Относительно того, успеем ли мы сделать пересадку, чтобы попасть в Ханькоу, никто не мог сказать нам ничего определенного. Это не вселяло уверенности. Мы слишком задержались в Тайюане, но у нас не оставалось другого выхода.

Так или иначе, надо было уезжать. Если бы мы не успели на поезд в Шицзячжуан, то, возможно, нам удалось бы за три-четыре дня перевезти багаж на повозке или на худой конец, с помощью рикши, на какую-нибудь более удаленную от линии фронта станцию, где еще ходят поезда. Нас не пугала перспектива долгого пешего перехода.

С самого утра на вокзале Тайюаня толпилось множество желавших уехать людей. В любой стране в случае подобного скопления народа уже открыли бы кассу и стали бы продавать билеты во избежание давки в последний момент. Китайские власти относились к этому иначе. Продажу билетов и регистрацию багажа должны были начать лишь в четыре часа.

«Нас четверо, — сказала я Ионгдену, сообщившему мне об этом, — мы сядем в одно купе и возьмем туда столько багажа, сколько сможем, по крайней мере все чемоданы».

Я тщательно растолковала всё слугам и указала каждому вещи, которые он должен перенести в поезд.

Когда мы ели, послышался сигнал воздушной тревоги, но мы спешили и хотели закончить трапезу, поэтому не стали спускаться в убежище.

Два самолета пролетели над нашими головами, и мы услышали, как где-то поблизости застрекотали пулеметы. Мы с Ионгденом продолжали есть «впрок», набивая желудки до отказа. Жизнь научила нас быть предусмотрительными: как знать, сколько времени может пройти, прежде чем нам снова удастся сесть за стол.

Наконец сирена оповестила о том, что опасность миновала. Трудно было быстро отыскать необходимое количество повозок, чтобы перевезти наш багаж на вокзал. Кули со своими двуколками попрятались во время налета, и, как только они показались, их тотчас же обступили люди, желавшие немедленно отправиться по своим делам.

После бомбежки Ионгден один вернулся на вокзал и встал в конец очереди. Люди выстроились перед кассой в надежде как можно скорее приобрести заветные билеты.

Мы уже заканчивали грузить свой скарб на несколько повозок, которые нам наконец удалось раздобыть, как вдруг появился лама; перевозивший его человек несся сломя голову.

— Поехали, поехали скорее! — завопил Ионгден вне себя от волнения. — Поезд отправляется на час раньше!

Наш кортеж двинулся в путь. Увы! Перегруженные кули не могли бежать. Наши призывные крики и их собственные усилия отнюдь не ускоряли темпа движения, ставшего еще более медленным, когда они начали подниматься по круто шедшим в гору улицам, ведущим к вокзалу.

Опередивший нас Ионгден уже подъехал к станции и отчаянно размахивал руками.

— Скорее! Скорее! Садитесь в поезд, найдите свободное купе и постарайтесь присмотреть местечко для меня, — сказал он. — Захватите с собой эти сумки. Я помогу вам донести их до платформы. Слуги принесут остальные вещи.

Поезд уже был набит битком: даже в коридорах на своих пожитках сидели пассажиры. Однако мне удалось отыскать одно купе, где, как мне показалось, мы могли бы разместиться — для этого требовалось лишь взять на руки двух младенцев, спавших на полках на огромных тюках, да убрать оттуда эти тюки. Я объяснила это обитателям купе, рассчитывавшим провести ночь более или менее сносно. Я схватила детей одного за другим и быстро положила их на колени оказавшихся рядом женщин, а те поспешили избавиться от малюток, передав их матерям. Затем я указала ногой на тюки, после чего один из китайцев решил бросить их на гору вещей, образовавшуюся у окна, между полками; в итоге я положила рядом с собой свои сумки и сообщила попутчикам, что на этом месте будет сидеть один господин, который скоро придет. Дабы никто в этом не сомневался, Ионгден дал мне свое пальто, и я прикрыла им наши вещи.

Прошло немало времени. Лама всё не появлялся, и я боялась, что поезд может уйти без него… Наконец я заметила его на перроне вместе с Оршем, у которого был как нельзя более глупый вид; слуга нес в руках узелок, обмотанный тряпкой, — очевидно, съестные припасы на дорогу.

— Где повар? — крикнула я Ионгдену, как только он оказался достаточно близко, чтобы меня услышать. — И где чемоданы, которые они с Оршем должны были принести?

— Они оформили весь багаж, пока я провожал вас, — отвечал мой сын, — но здешние носильщики заявили, что его следует погрузить в поезд, и тут же увезли всё на своих тачках. Я не спускал с них глаз до самого багажного вагона, а повар пошел проверить, на месте ли наши вещи.

Вскоре показался повар; он шел вдоль состава и искал нас. Ионгден окликнул слугу.

— Всё в порядке, вещи в багажном вагоне, — заявил он.

Казалось, это сообщение должно было меня успокоить, но меня охватила тревога. Состав тронулся. Ионгден прыгнул на подножку и, с трудом пробившись сквозь толпу людей в коридоре, уселся рядом со мной. Повар последовал за ним и присоединился к своему приятелю.

Поезд набирал скорость, и внезапно я увидела бежавшего по перрону человека, выкрикивавшего мое имя. Я быстро высунула голову в окно и успела выхватить пакет с письмами из рук преподобного П., попросившего меня передать их его друзьям в Ханькоу. Среди писем была и корреспонденция для доктора и миссис Уайятт, доставленная после их отъезда. Таким образом, как я уже рассказывала, мне довелось познакомиться с миссис Уайятт, с которой я не встречалась в Тайюане.

Состав, который должен был отправиться раньше объявленного времени, фактически ушел с более чем часовым опозданием; и вскоре стемнело.

Люди второпях садились в поезд независимо от указанного в билетах класса[76], и в вагоны набилось пассажиров как минимум вдвое больше, чем они могли вместить.

Номер, выведенный на деревянной панели, указывал, что купе, в котором я находилась, относится ко второму классу, однако полки были очень узкими, лишенными всякой обивки, — мы сидели на голом дереве.

Согласно расписанию мы должны были прибыть в Шицзячжуан ночью. Я удобно устроилась в углу, возле коридора, по-восточному поджав ноги; мне хотелось немного поспать до того, как нам придется делать пересадку.

Ночью я смутно осознавала, что мы часто и подолгу стоим, но старалась не просыпаться окончательно, что было нетрудно, ибо у меня превосходный сон. Я открыла глаза лишь на рассвете.

— Как вы можете так крепко спать? — спросил Ионгден. — Я всю ночь не сомкнул глаз.

Увидев, что я собираюсь принять другое положение, он быстро добавил:

— Осторожно! Не становитесь на пол!

Я посмотрела вниз. Пока я спала, обстановка изменилась. Тюки, которые я попросила убрать, чтобы сесть, передвинули в другой конец купе, и на них расположились их владельцы. В образовавшемся пустом пространстве виднелась лужа.

— Что это за потоп? — спросила я у ламы. — Да еще… этот запах, — продолжала я, когда мое обоняние, притупившееся во время сна, снова обострилось.

— Это пипи, — отвечал мой сын. — Они разрешали детям мочиться на пол всякий раз, когда те не могли терпеть. (Кроме двух младенцев, с нами ехало трое мальчиков постарше.) Один из них, — продолжал Ионгден, — сделал кое-что более существенное в плевательницу. Они задвинули сосуд под полку.

Стоявшая у окна корзина, на которой громоздились другие вещи, плавала в воде. Ее хозяев, казалось, это не волновало. Не стоило осуждать этих бедных людей. Все проходы были завалены вещами, и путь к туалету был закрыт. Приложив немало настойчивых усилий, я сумела туда пробиться и обнаружила, что в кабинке расположились три женщины — они провели там всю ночь, так как им было некуда деться. Одна из китаянок, сидевшая на стульчаке, встала, уступая мне место. Война свела на нет всякие правила приличия: мы превратились в животных.

Наш поезд в очередной раз долго стоял на маленькой станции. Мимо него один за другим прошли два встречных эшелона, переполненных солдатами. Уже совсем рассвело; было видно, что в вагонах много раненых в окровавленных повязках, часть раненых на носилках разместили на открытых платформах.

Пассажиры, проведшие ночь на полу в коридоре, вышли подышать воздухом. Улучив момент, я перенесла один из наших тюков к окну и уселась на него.

Длинные воинские колонны тянулись к вокзалу по дороге, поднимавшейся в долину; другие части следовали вдоль железнодорожного полотна. Их сопровождали сотни навьюченных мулов, лошадей и ослов. Некоторые солдаты, подобно кули, несли на плече длинную бамбуковую палку, на каждом конце которой висела чаша, сплетенная из ивовых веток. Они также перевозили множество мелких предметов, среди которых нередко встречались металлические эмалированные тазы, использовавшиеся для различных целей, о чем я уже рассказывала.

Все медленно шли в полном молчании. Их тяжелая поступь и согнутые спины свидетельствовали о крайней усталости. В бинокль я разглядела на противоположном берегу реки других солдат. Всё новые части спускались в долину.

— Смотри, — сказала я Йонгдену, — китайская армия отступает. Это не предвещает ничего хорошего.

Я задавалась вопросом, удастся ли нам добраться до Шицзячжуана.

Поезд снова тронулся в путь и медленно двигался примерно с час, а затем послышались крики. Машинист резко нажал на тормоза, и нас сильно тряхнуло. Люди вопили «Фэйцзи! Фэйцзи!» (самолет) и выскакивали из вагонов. И тут мы услышали шум мотора, до сих пор заглушавшийся стуком колес. Над нами кружил самолет. Я увидела, что он снижается на большой скорости, словно собираясь протаранить своими крыльями крышу вагона.

— Ложись! — крикнула я Йонгдену, стоявшему рядом со мной в коридоре, и бросилась на пол, увлекая сына за собой.

«Рак-так-так», — застрекотал пулемет. Самолет не стал задерживаться и полетел дальше. Должно быть, у него было другое задание, и он обстрелял нас мимоходом. Наш вагон не задело, но из хвостовой части поезда доносились крики.

Проводники созывали разбежавшихся пассажиров обратно — поезд немедленно отправлялся. Люди снова наводнили купе и коридоры, и те, кому не терпелось узнать, что случилось, теснились в обстрелянном вагоне. Чуть позже я узнала, что там было двое убитых и трое раненых, причем один тяжело. Точны ли были эти сведения? Мне не удалось это проверить.

Когда мы подъезжали к Шицзячжуану, я увидела три трупа, лежавшие на солнцепеке на вокзальном перроне. Один из них покоился на носилках, а два других — прямо на земле. С одного сняли гимнастерку цвета хаки, чтобы прикрыть лицо, и он лежал с голым животом. Голова другого была перепачкана кровью, а третий лежал с открытым ртом, и были видны все его зубы.

Вскоре после полудня поезд прибыл в Шицзячжуан, но остановился далеко от вокзала, возле широкой аллеи, вдоль которой стояли особняки служащих французской компании, прокладывавшей дорогу.

Несмотря на бесхозяйственность китайцев, выкупивших магистраль у французов и пренебрегавших ее техническим обслуживанием, некоторые из этих домов, которые я видела по дороге в Тайюань, выглядели тогда привлекательно. Теперь же на их месте лежали лишь груды камней да деревянные обломки. Мост, под которым поезда проходили на вокзал, частично обвалился, и весь близлежащий квартал состоял из одних развалин.

Как только пассажиры вышли из вагонов, туда ринулась толпа, ждавшая поезд; люди торопились занять места. Мы сталкивались с этим почти везде. Обезумевшие от страха люди думали лишь о том, как спасти собственную шкуру, и были не в состоянии контролировать свои действия. Крестьяне с юга спешили на север, а те, что жили на севере, — на юг. Бежать… бежать! Всё равно куда, лишь бы бежать!..

Главное было убедиться, что все наши вещи целы, и перенести их в поезд, на котором мы собирались ехать в Ханькоу. Я пошла в багажный вагон. Рабочие отцепляли его от поезда, и он был еще закрыт. Локомотив ушел, очевидно, пополнить запасы воды. Пробегавший мимо железнодорожник на ходу сказал Йонгдену, что вещи доставят на другой путь немного позже.

Это сообщение не вполне меня устроило, но, поскольку вагон был закрыт, я решила, что лучше всего подождать на вокзале. Следовало узнать время отправления нашего поезда, после чего я собиралась послать повара за продуктами, а монгол должен был сторожить нашу ручную кладь. После этого предстояло вернуться в багажный вагон, чтобы убедиться, всё ли в порядке.

На вокзале не было ни души, лишь один солдат стоял там на посту. Разрушенные бомбами здания, пути, усеянные обломками, и окрестные дома, превращенные в руины, являли собой печальное зрелище.

Я заметила рабочего, расхаживавшего возле стрелок, и окликнула его. Он ответил на мой вопрос, что поезд с юга, очевидно, прибудет поздно и отправится около двух часов ночи.

Стало быть, нам предстояло провести в Шицзячжуане примерно двенадцать часов. Лучше было, как я и намеревалась, коротать время на вокзале. Город находился довольно далеко, городские ворота на ночь, скорее всего, закрывали, и, если бы мы решили отдохнуть в какой-нибудь гостинице, нам пришлось бы уйти оттуда задолго до отправления поезда. К тому же мне хотелось проследить за выгрузкой и погрузкой нашего багажа.

Я начала говорить слугам, что мы будем делать дальше, но тут вмешался солдат-часовой.

— Уходите, — сказал он, — здесь нельзя находиться.

— Мы ждем прибытия поезда, — объяснил Ионгден.

— Не важно, придете позже. А теперь немедленно уходите.

Уходить… куда же?.. Рабочий, с которым я беседовала, вызвался проводить нас в расположенную поблизости гостиницу.

Я согласилась.

Вместо того чтобы направиться к городским стенам, этот человек повел нас в противоположном направлении, в сторону лежавшего в руинах предместья. Улицы были совершенно безлюдными. Кое-где стояли на посту часовые. Зачем? Возможно, чтобы не позволять мародерам шарить в разрушенных домах.

Проводник привел нас в гостиницу, у которой не было половины крыши.

— Можно ли заказать какую-нибудь еду?

— Нет.

— А чай?

— Тоже нет.

Пришлось, как я и собиралась, послать повара за продуктами.

— Есть ли здесь убежище, где укрываются во время бомбежки? — спросил Ионгден хозяина.

— Нет, но, будьте покойны, самолеты сюда больше не прилетят. В округе не осталось ничего, что еще стоило бы разрушить.

Это была чистая правда.

— Куда вы едете? — спросил владелец гостиницы.

— В Ханькоу.

— На чем?

— На поезде, который отправится ночью.

— Здесь не ходят поезда.

— Но сегодня ночью придет один поезд.

— О! Придет ли? Это еще не факт. Японцы где-то близко.

Я не сомневалась в том, что они близко, но пока что их здесь не было. Если поезд не придет, мы еще могли бы успеть раздобыть какие-нибудь транспортные средства и, следуя вдоль железной дороги, продвинуться на тридцать километров южнее, чтобы не оказаться среди частей неприятеля.

— Ступай за едой и возвращайся как можно быстрее, — велела я повару. — Орш будет сторожить здесь наши вещи. Я же займусь багажом, оставшимся в поезде.

Мы с Ионгденом вернулись к аллее, где остановился наш поезд. Он по-прежнему был там. Я увидела двигавшийся локомотив, вероятно, совершавший какой-то маневр, и отцепленный багажный вагон, стоявший отдельно, кажется, на другом пути. Очевидно, его начали разгружать, так как дверь была открыта, и перед ней, на земле, уже лежало несколько ящиков. Мы подоспели вовремя. Подходя к вагону, я нащупала в сумке багажную квитанцию, собираясь предъявить ее служащим, указать на свои вещи и дать рабочим щедрое вознаграждение, чтобы они перенесли вещи в камеру хранения.

Неожиданно зазвенели колокола и завыли сирены; это был второй сигнал, предупреждавший о приближении вражеских самолетов. По-видимому, первого сигнала, который обычно дают за четверть часа до второго, не было — его не слышали ни мы, ни обитатели гостиницы, ни прохожие, которых мы встречали по дороге, — никто, казалось, не подозревал о надвигающейся опасности.

Пассажиры, уже сидевшие в поезде, тотчас же устремились наружу. Несколько стоявших неподалеку часовых побежали к ним, выкрикивая какие-то не понятные нам фразы.

Кое-кто из китайцев спустился в расположенное на улице подземное убежище, но оно явно было переполнено, так как люди выходили оттуда. У нас не было шансов найти там место.

Большинство покинувших поезд пассажиров бежали, спотыкаясь и падая, или ложились среди развалин домов вдоль дороги.

Мы остались на улице одни, и какой-то подоспевший солдат крикнул, чтобы мы немедленно спрятались. Это было непросто — мы находились посреди широкого проспекта.

Неподалеку, с той стороны, откуда мы пришли, виднелся частично уцелевший дом.

— Живо туда! — сказала я Йонгдену, обогнавшему меня, когда мы шли к багажному вагону, махнув рукой в сторону убежища, и направилась к нему.

Солдат проорал как оглашенный еще что-то. Я обернулась и снова жестом призвала ламу поспешить за мной, так как самолеты уже показались.

Хлоп!.. За моей спиной раздался выстрел. Пуля упала не сверху — в меня выстрелил солдат. Он промахнулся, то ли умышленно, то ли случайно.

Как я уже говорила, находиться на улице после второго сигнала тревоги было запрещено, и тем более бежать, размахивая руками. Могут заподозрить, что человек подает знаки вражеским летчикам. Моя пантомима, обращенная к ламе, была превратно истолкована.

К счастью, чувство долга этого вояки не было настолько сильным, чтобы подвигнуть его еще на один выстрел, подвергая свою жизнь опасности. Повернув голову, я увидела, что он перебежал через дорогу и лег в кювет.

«Рак-так-так», — гнусавили пулеметы. «Бум!» — прогрохотала немного дальше, взрьюаясь, бомба. «Бум!» — вторила ей другая. «Рак-так-так»…

Сидя на сломанных досках посреди рухнувших стен и разбитой мебели бывшего особняка, мы ждали, когда кончится эта пытка.

Внезапно наступила тишина. Еще не прозвучал вой сирены, оповещающий о миновавшей опасности, а несколько солдат уже вышли из укрытия; за ними последовал другой, более многочисленный отряд; все они шли вверх по улице.

— Уже можно выходить? — спросил у них Ионгден.

Двое-трое сделали утвердительный жест. Когда я выбралась из руин, солдаты увидели, что я — иностранка, и один из них сказал:

— Ваши слуги ждут на мосту.

Что они там делали? Что с ними еще приключилось?.. Я оглянулась и посмотрела на багажный вагон. Издали я не заметила возле него никого из служащих. Можно вернуться позже, подумала я, сначала надо выяснить, что понадобилось моим слугам.

Не успела я дойти до моста, как увидела спешившего мне навстречу повара; он был явно в смятении.

— Пойдемте! Пойдемте! — воскликнул он, подбегая ко мне. — Поезд уже пришел и сразу же уходит. Орш с вещами на мосту. Побежали! Это последний поезд. Через час здесь будут японцы…

Я вновь посмотрела в сторону багажного вагона. Под деревьями уже сгущались тени, и улица, которая вела к дороге через железнодорожное полотно с мостом, слегка изгибалась. Я ничего не увидела и лишь услышала шум удалявшегося поезда, того самого, на котором мы прибыли, — он возвращался в Тайюань. Вероятно, на нем уехали солдаты, проходившие мимо нас. Часовых, стоявших днем возле моста, там уже не было.

— Это последний поезд!.. Там японцы!.. — снова закричал объятый ужасом повар.

Багажный вагон… мои вещи… книги, записи, фотографии, плоды трехмесячного труда в Утайшане!..

Я продолжала оглядываться, никак не решаясь уйти. В потемневшем небе разливалось красное зарево. Очевидно, от упавших бомб где-то вспыхнули пожары.

— Последний поезд… — бормотал Ионгден.

И мы вчетвером помчались на вокзал.

Поезд был забит до отказа: люди облепили крыши вагонов, висели на подножках, сидели на кучах тендерного угля, а некоторые оседлали буфера, откуда их пытались согнать проводники. Я забралась на одну из подножек, и Ионгден подталкивал меня сзади, чтобы я смогла войти в вагон, а слуги толкали Ионгдена.

Было так тесно, что протиснуться внутрь казалось невозможным. Я добралась до второго купе от входа, но дальше пути не было: передо мной возвышалась баррикада из людей и вещей. Я заглянула в купе. Все полки были заняты, а у двери возвышался огромный тюк, на котором я на худой конец могла расположиться, при условии что лежавший на нем мальчишка лет восьми-девяти не оказался бы слишком беспокойным, но я решила пресекать все его попытки дрыгать ногами.

Ионгдену пришлось ехать стоя, а слуги вернулись в тамбур и где-то затерялись.

Состав почти сразу же тронулся и поехал со скоростью товарного поезда. Как и накануне, в вагонах не было света. Как только тусклые фонари, расставленные вдоль перронов, остались позади, мы оказались почти в кромешной темноте. Мы опять подолгу стояли на каждой станции, и тогда слышались крики пререкающихся и толкающихся людей. Беженцы пытались пробиться в наш вагон, но, по-видимому, на сей раз нового «уплотнения» не получилось.

Затем дети (в нашем купе было полдюжины карапузов) забеспокоились, заявляя о своих естественных неотложных потребностях. Не могло быть и речи о том, чтобы они справляли нужду на полу, подобно моим вчерашним попутчикам. Кругом повсюду лежали люди. На остановках малышей стали просовывать в окно и держали на весу. Женщины тоже не выдержали и с помощью мужчин, очевидно своих мужей, принялись вылезать через окно и возвращаться тем же путем. Толстый китаец, слишком тучный, чтобы последовать их примеру, забрался на полку, встал на колени и облегчился наружу. В каких же гнусных животных мы превращаемся, лишаясь элементарных удобств, созданных цивилизацией!

На одной из остановок вошел пузатый офицер в сопровождении двух денщиков. Его появлению предшествовал шум борьбы. Денщики демонстрировали служебное рвение, грубо расталкивая китайцев, теснившихся в коридоре. Они собирались проделать то же самое с обитателями моего купе, чтобы освободить место для своего командира. Видя меня со спины, один из солдат попытался спихнуть меня с тюка. Я вскочила и дала грубияну звонкую оплеуху. Офицер тотчас же вмешался и умерил пыл своего подчиненного. Родители живо подхватили сидевшего рядом со мной мальчугана и перенесли в другое место, а затем подвинули другого ребенка. Воспользовавшись моментом, Ионгден примостился на полке у двери, а солдаты положили рядом с моим тюком большой мешок, на который сел офицер.

Мы по-прежнему еле двигались, и казалось, что поезд замедляет ход. В конце концов я задремала, свернувшись клубком. Вокруг все тоже спали. Я проснулась от странного ощущения. Нечто теплое и влажное касалось моей щеки. Я протянула руку. Толстый китайский офицер уснул и, качая головой во сне, принял меня за подушку. «Нечто теплое и влажное» было его щекой. Я отодвинулась, насколько могла, и осторожно, стараясь не разбудить толстяка, отгородилась от него краем своей шерстяной накидки. Один из солдат храпел, упираясь мне в спину.

С другой стороны ко мне прислонилась женщина с младенцем на руках. И тут с ребенком произошла естественная в подобной ситуации неприятность. Бедная мамаша, зажатая между стенкой купе и мной, стиснутой двумя вояками настолько, что мне трудно было пошевелиться, пыталась оторвать от одежды младенца несколько лоскутов, чтобы использовать их вместо пеленок и как-то исправить положение. Будучи в состоянии двигать одной рукой, я передала женщине через плечо бумагу, лежавшую у меня в кармане… Офицер продолжал спать, навалившись на меня сбоку всем телом. Спящий Ионгден, машинально вытянувший во сне ноги и положивший их моему соседу на живот, теперь тоже оказался прижатым ко мне.

В вагонах было душно; люди, ходившие по коридору, открыли окно напротив нашего купе. Врывавшийся в окно ветер дул спящим в лицо и будил их. Офицер выпрямился, а его денщик поднялся. Ничто больше не сковывало моих движений, я вышла в коридор и встала у открытого окна между двумя пассажирами: мужчиной и женщиной. Я долго сидела на своем мешке в скрюченном состоянии, стиснутая со всех сторон, и теперь испытывала истинное наслаждение, очищая легкие от скопившегося в них смрада. Два моих соседа дремали стоя: женщина облокотилась на груду тюков, загораживавших проход, а мужчину подпирали другие пассажиры.

Меня одолевали отнюдь не радостные думы. Я перебирала в памяти ценные вещи, которых недавно лишилась: тибетские книги, копии редких манускриптов, переписанные для меня в Утайшане, а также множество записей — результат усердного чтения и кропотливых исследований. Материальный ущерб был не менее значителен. Царившая вокруг темнота и усталость, которую я ощущала, усугубляли мое удрученное состояние.

Поезд снова остановился. По-видимому, мы подъехали к станции, которая располагалась со стороны, противоположной окну, у которого я стояла. Я видела только насыпь, заменявшую перрон, где при свете фонарей суетились какие-то люди.

Подходили раненые солдаты, головы или руки которых были обвязаны бинтами, один из них опирался на костыль, затем появилось двое носилок, их опустили на землю перед моим окном.

Солдатам, которые могли ходить, помогли забраться в соседний вагон, а люди с раненым на носилках, попытались войти туда, где находилась я.

Очевидно, дверь тамбура была заблокирована теснившимися там людьми и тюками, и санитарам не удалось ее открыть.

Время обычно продолжительной стоянки почему-то сократили. Появились какие-то люди в военной форме, говорившие громкими властными голосами, очевидно, приказывая санитарам поторопиться. Дверь по-прежнему не поддавалась, и растерявшиеся мужчины принялись барабанить по ней ручками носилок, на которых лежал раненый солдат. То ли несчастный был без сознания и ничего не чувствовал, то ли не мог выразить свой протест, так или иначе, он не проронил ни звука.

Другие санитары, увидев, с какими трудностями столкнулись их собратья, поступили иначе: они приподняли раненого, и один из них взвалил его себе на спину, пока другой отвязывал веревки, которыми он был привязан к носилкам[77].

А военные продолжали их подгонять.

Бедняге, понукаемому начальством, пришла в голову странная мысль: он решил взять в поезд освободившиеся носилки и стал проталкивать их в окно. Фонари светили тускло, и я слишком поздно поняла, что он задумал, поэтому не успела присесть на корточки. Конец одной из ручек со всего маху стукнул меня по губам. Я как раз приоткрыла рот, и удар пришелся прямо по моим бедным зубам. Я не помню, успела ли я вскрикнуть, я вообще ничего не помню, так как тут же упала в обморок.

Неужели стоявшие рядом со мной китайцы не поняли, что произошло? Может быть, они подумали, что я пытаюсь сесть? Так или иначе, оки не удостоили меня вниманием. Я очнулась у их ног, на полу; моя голова раскачивалась во все стороны и билась о стену коридора.

Поезд следовал дальше, и кругом снова царил мрак. Я чувствовала во рту вкус крови. Достав из кармана носовой платок, приложила его к губам и ощупью вернулась в купе.

Толстый офицер сменил позу: теперь его голова покоилась у Ионгдена на коленях. Часть моих тесно прижатых друг к другу попутчиков храпели на полках или на полу. Я уселась на тот же мешок… Поезд всё так же медленно двигался в ночи. Казалось, это путешествие во тьме будет длиться вечно…

Утром мы подъехали к какой-то крупной станции; стоявшие перед нами поезда заслоняли вокзальные строения, не позволяя прочесть название города, в который мы прибыли. По-моему, это был Шантэ{102}, но я не успела это выяснить. И тут объявили, что наш поезд идет только до Чжэнчжоу, но рядом стоит и сейчас отправится другой состав, следующий прямо в Ханькоу.

Мы опрометью выскочили из поезда и быстро пересели. Какое облегчение я испытала, войдя в чистый вагон с безлюдным коридором! В большей части купе ехали офицеры, но одно оказалось свободным: это было купе второго класса с четырьмя полками. Когда мы с Ионгденом окончательно расположились там, появился толстый китаец, использовавший меня прошлой ночью вместо подушки. Он тоже сделал пересадку. Денщики притащили огромный мешок, на котором он сидел в другом поезде, — по-видимому, других вещей у него не было.

Офицер тотчас же растянулся на одной из полок и захрапел. Я надеялась обмыть и прополоскать свой распухший рот, но в вагоне невозможно было раздобыть никакой жидкости — ни воды, ни чая.

Мы прибыли в Чжэнчжоу во второй половине дня. Я вспомнила, как приехала сюда ночью в 1918 году из Пекина. Здесь мне впервые довелось узнать, что такое китайская гостиница. Невозможно забыть возникшее у меня отвращение при виде принесенного служанкой таза для омовения с горячей водой, почти кипятком, в котором плавало небольшое полотенце, настолько грязное, как будто им чистили сковороды.

Я направлялась тогда в Ганьсу. Китай был совсем другим, гораздо приятнее, чем сейчас, несмотря на убогие гостиницы с грязными полотенцами. Впрочем, скверные гостиницы и грязь по-прежнему существуют, а вот множество милых и ярких вещей канули в небытие вместе со свободой, которой пользовались в ту пору любители путешествий.

Немного дальше, на другой остановке, в мое купе зашли полицейские и принялись задавать вопросы толстому офицеру. Поглядев на меня, они осведомились, едем ли мы вместе, и после отрицательного ответа больше не обращали на меня внимания. Допрос продолжался, и, хотя я очень мало что понимала, было ясно, что с военным обращаются без всякого почтения. В конце концов он рассердился. Полицейские — их было трое — настаивали, чтобы он сошел с поезда и объяснился с их командиром. Офицер артачился, но трое насмешливо улыбавшихся сыщиков в итоге одержали верх: он поднялся и последовал за ними. Я не знаю, спустился ли он вниз или их старший ждал его в тамбуре, в конце вагона. Моего соседа долго не было, а затем он вернулся с обиженным видом, по-видимому переживая из-за унизительной процедуры, которой его подвергли. Однако ему, видимо, удалось оправдаться в ходе допроса, ибо трое сыщиков и четвертый, очевидно их начальник, стоявшие на перроне, учтиво отдали ему честь, когда поезд тронулся.

По-моему, они хотели узнать, почему этот офицер не на фронте, куда он направляется, а также расспрашивали его о расположении войск.

Поначалу он отказывался отвечать, заявляя, что его могут казнить, если он разболтает «генеральскую тайну» (при этом он показывал жестом, как ему отрубают голову). Однако те настаивали, и ему пришлось хотя бы отчасти удовлетворить их любопытство.

Растянувшись на своей полке, я спокойно проспала всю ночь, а когда проснулась, за окном шел дождь и мы проезжали через залитую водой местность. Ионгден сообщил мне, что толстый офицер сошел незадолго до рассвета на какой-то маленькой станции.

Утром мимо прошло несколько встречных поездов, забитых сычуаньскими и кантонскими солдатами. На ногах у них были только плетеные сандалии, вместо шинелей поверх серых хлопчатобумажных гимнастерок, надетых прямо на голое тело, без нижнего белья, были наброшены тонкие бумажные покрывала. В таком виде им предстояло ехать несколько дней и ночей в открытых вагонах, не защищенных от ветра и дождя. Некоторые служивые соорудили навесы из одеял и бамбуковых палок. Лучше всего было тем, кто прихватил с собой «непромокаемую одежду» земляков-крестьян, состоящую из толстой соломенной накидки и широкой, плетенной из бамбука шляпы-зонта. Глядя на нелепый наряд такого вояки, невольно начинаешь высматривать, где лежит его лук со стрелами. Поистине невозможно было представить, что кто-то из них пользуется современным оружием. Впрочем, у них его не было вовсе. Как и в Шаньси, в то утро мимо нас проследовало множество вагонов с этими бедолагами, но я не заметила там ни винтовок, ни орудий. Где смогут раздобыть оружие необученные новобранцы?.. И сколько времени им потребуется, чтобы научиться с ним обращаться?..

Дождь продолжал идти, и вдобавок поднялся резкий ветер, злобно хлеставший людей по лицу. Серая сумрачная пелена заволокла окрестности, и жизнерадостная китайская земля погрузилась в атмосферу гнетущей тоски.

Затем мы проехали через горный массив и миновали ущелье Цикунь-шань, облюбованное иностранцами для летнего отдыха. На одной из маленьких станций я обратила внимание на рабочего, дробившего уголь. Он сидел прямо на угольной куче, в коричневом плаще с накинутым на голову остроконечным капюшоном. Со спины этот человек был похож на святого Франциска Ассизского{103}, и я пожалела, что у меня нет фотоаппарата, — можно было бы сделать забавный снимок.

Около пяти часов вечера мы проехали мимо городка под названием Васянь, если я не ошибаюсь. В этом населенном пункте, расположенном напротив железной дороги, очевидно, обосновались военные. Все магазины были закрыты, и вдоль совершенно безлюдной дороги стояли часовые. Какой-то человек попытался выглянуть сквозь приоткрытую дверь, но караульный тут же грубо втолкнул его обратно в дом.

Мы прибыли в Ханькоу около девяти часов вечера. Таким образом, после отъезда из Тайюаня мы провели в пути три дня и три ночи.

Преподобный П. дал мне адрес одной гостиницы в Ханькоу, и я тотчас отправилась туда.

— Мест нет, — заявил привратник-индус[78].

Я упорно добивалась встречи с хозяйкой; наконец она вышла на лестничную площадку в пеньюаре, подтвердила, что у нее нет ни одного свободного уголка, и посоветовала мне обратиться в другую гостиницу, сообщив, как ее найти.

Там мы услышали такой же ответ: все номера заняты — Ханькоу был наводнен беженцами. Хозяин гостиницы дал нам адрес одной дамы, сдававшей меблированные квартиры, которая, возможно, согласилась бы нас принять.

Но и тот дом был забит до отказа.

Пока мы разъезжали в колясках рикши, прошло много времени; часы показывали одиннадцать вечера, улицы опустели, дул пронизывающий ветер. Нервы Ионгдена, подвергавшиеся после отъезда из Утайшаня непосильной нагрузке, начали сдавать: из его глаз брызнули слезы.

— Куда нам деваться? — хныкал он.

Я же считала, что мы оказались в необычном положении, и готова была посмеяться над нашими злоключениями, хотя и понимала, что они не могут продолжаться бесконечно.

Один из возчиков посоветовал нам обратиться в «миссию американцев». Миссия — не отель, подумала я, но всё же нас могут пустить внутрь, хотя бы в прихожую. Не оставаться же нам ночевать на улице.

Дом, названный кули «миссией американцев», фактически был общежитием американских лютеран (Lutheran Mission Home); оно размещалось в большом современном здании, насчитывавшем сотни комнат, в принципе предназначавшихся для протестантов, временно находившихся в Ханькоу, но их могли сдавать и другим приезжим.

Но тут я наткнулась на портье-индуса и уже привычный отказ: «Все комнаты заняты». В подтверждение своих слов он указал мне на доску с ключами, где напротив номера каждой комнаты значились одна либо несколько фамилий.

Это меня не остановило: я твердо решила провести ночь под крышей и заявила, что никуда отсюда не уйду, требуя позвать начальника или начальницу.

Портье решил подняться со мной на лифте на шестой этаж к заместительнице директора, квартира которой находилась там.

Она также сказала, что свободных номеров в наличии нет.

Однако я не требовала предоставить мне комнату или спальное место, а лишь просила не прогонять нас. Не могла же она допустить, чтобы европейская женщина ночевала на улице…

Безусловно, служащей стало жаль, что мы оказались в таком отпаянном положении…

— Я должна посоветоваться с директором, — сказала она. — Пойдемте вниз.

Мы снова спустились в лифте на первый этаж, и после недолгого ожидания я увидела дородного мужчину, который вышел из рабочего кабинета, где задержался в столь поздний час. Взглянув на меня, он воскликнул:

— Как, это вы!..

Это была «я», но я не узнавала того, кто, очевидно, хорошо меня знал.

По правде сказать, я боялась, что этот человек обознался, но мое желание найти пристанище было так велико, что, скорее всего, если бы он даже принял меня за другую, я не стала бы его разубеждать.

Но директор не ошибся, память у него была лучше моей.

— Сиань, — произнес он. — Вы ехали в Ганьсу…

Да, в самом деле, мы встречались во время гражданской войны в осажденном Сиане, где я провела больше месяца. Кажется, это было в 1918 году.

Разумеется, теперь не могло быть и речи о том, чтобы мне указали на дверь.

На втором этаже располагалась гостиная; из нее сделали дополнительную комнату и собирались поселить туда одного китайца, чья жена и дети уже жили в доме.

Что ж, этот господин мог остановиться у своих родных. Обстоятельства требовали, чтобы человек жертвовал своими удобствами.

На том же этаже нашлась комнатушка и для Йонгдена, которого директор тоже хорошо помнил. Я отправила слуг на китайский постоялый двор.

Мой знакомый ушел. Ионгден тоже удалился к себе, а я долго озиралась по сторонам. Наверное, у меня был такой же изумленный вид, как у какого-нибудь праведника, попавшего в райские кущи.

Чистота, комфорт, тишина и покой!..

Но тут я бросила взгляд на наши вещи: сумочку, чехол для зонта и шляпную коробку; лама уже унес свои туалетные принадлежности.

Не считая надетой на нас одежды, это было всё наше имущество!..

На следующий день, вскоре после завтрака, снова завыли сирены воздушной тревоги, и я узнала, что несколько недель тому назад самолеты разбомбили город Аньян, расположенный поблизости.

Ханькоу, куда я добралась издалека ценой таких неимоверных усилий, явно не был тихим приютом.

Что же было дальше?..

Я стала беженкой, одной из миллионов людей, ныне лишенных в Китае крова.

Не желая сворачивать с намеченного пути, а также стремясь присутствовать при развязке трагедии, начало которой мне довелось лицезреть, я не стала покидать страну, где она разворачивается.

Уехав из Ханькоу, подвергавшегося бомбардировкам, я добралась до Ичана, а затем села на пароход и поплыла вверх по течению Янцзы, перебралась через речные пороги, окруженные гигантскими ущельями, и высадилась на берег в Чунцине.

После одного из первых японских налетов, длившегося примерно с четверть часа, там погибло десять тысяч человек, причем многие из них сгорели заживо в своих объятых пламенем домах.

Затем я снова увидела Чэнду, роскошную столицу провинции Сычуань, где мне безмятежно жилось пятнадцать лет тому назад.

Несколько месяцев здесь было спокойно, а затем бомба угодила в крышу дома, где рукопись этой книги перепечатывали на машинке. В непосредственной близости от него сгорел целый квартал: более полутора тысяч зданий.

Так, переезжая из города в город, я добралась до пределов Китая, его дальнего, еще дикого запада, края пастухов, обитающих в закопченных юртах, и благородных разбойников, о которых я рассказала в другой книге[79].

Эпилог

Опасность приближается

Нежданно-негаданно я снова вернулась в Тибет.

Однако грозовые тучи продолжают сгущаться. Они уже нависли над этой высокогорной страной богов; возле моей хижины[80], за которой начинаются безлюдные просторы, устанавливают сирены и роют подземные убежища… Того и гляди, что-то произойдет[81].

Как-то на днях я решила найти укрытие на случай опасности и отправилась на кладбище, примостившееся на склоне горы, среди глыбовых развалов — следов давнего оползня… После скитаний из приюта в приют мне, возможно, придется прятаться среди могил.

Возможно также, у людей скоро не останется другого прибежища, кроме Смерти, избавляющей от страданий и бед, порожденных человеческим безумием.

Дардо, пограничная область Китая Август 1939 г.

Следующая книга, повествующая о моих дальнейших странствиях, выйдет под заголовком: «На Диком Западе огромного Китая». Если только…

Приложение. Китайские патриотические песни

Песня, призывающая народ на борьбу

Вставайте, если вы не желаете становиться рабами.

Чтобы защитить нашу страну, отдадим свою плоть и кровь, возведем вокруг нее бастион.

Это необходимое, решающее испытание для Китайской Республики.

Пусть каждый, отказавшись от уз, связывающих его с родной деревней, во весь голос обращается к другим с призывом:

«Вставайте! Вставайте! Давайте объединяться!

Объединив наши души, станем единым духом!»

Песня решительных мужчин

Куда бы вы ни шли: навстречу жизни или смерти, вставайте, идите вперед, не отступайте.

Тысячи наших братьев убиты, у нас отняли родную землю.

Вставайте, не сдавайтесь, куда бы вы ни шли: навстречу жизни или смерти.

Пусть те, у кого есть сабли, возьмут их в руки, а те, у кого сабель нет, вооружатся палками.

Мы не можем больше терпеть.

Не отдадим ни клочка китайской земли, ни пяди.

Пусть мужчины разных народностей, из всех наших провинций, встают и сражаются вместе.

Братья, будьте стойкими, не отступайте, не поддавайтесь отчаянию!

Чтобы лишить жизни врага, не щадите живота своего!

Час настал, не время мешкать.

Час настал![82]

Три свободы[83]

Вот три народных принципа,

О моя партия, чьи взгляды я разделяю!

Ты — основа Республики,

Ты завоевала любовь всего народа,

Все твои вожди, в которых мы верим,

Это наш авангард!

Днем и ночью мы неустанно будем следовать Этим принципам.

Будем мужественными и смелыми, Преданными и великодушными!

Пусть у нас будет одна душа и одна сила, Давайте хранить эти заветы,

Запечатленные в наших сердцах,

До самой смерти![84]

НА ДИКОМ ЗАПАДЕ ОГРОМНОГО КИТАЯ

Предисловие

«И вот снова — страна Кам! Я вернулась на тибетскую землю!»

Я повторяла это по прибытии в Дацзяньлу, изрядно обессилев после изнурительной одиссеи, начавшейся на границе с Монголией и продолжавшейся около двух лет на территории оккупированного, подвергавшегося бомбардировкам Китая[85].

Когда я покидала Францию, чтобы в очередной раз вернуться в Азию, путешествие в Восточный Тибет отнюдь не входило в мои планы. Наверное, следовало бы удивиться, оказавшись здесь снова, но я начисто лишилась этой способности. После того как разразилась китайско-японская война{104}, обстоятельства приводили меня в разнообразные места, и я была не вольна управлять своими действиями или предвидеть их последствия.

Казалось, ко мне как нельзя лучше подходило избитое сравнение с пробкой, гонимой по морю волнами, и в иные минуты, которые кто-то мог бы назвать роковыми, это вызывало у меня смех.

Однако волны проявили милость к маленькой «мыслящей пробке», в которую я превратилась; как правило, они забрасывали меня в такие места, где хватало объектов, достойных внимания.

Разумеется, впечатлений было вдоволь и в той беспокойной приграничной области, где Китай теряет свой исконно китайский, а Тибет — исконно тибетский облик; здешние обитатели лоло{105} и другие коренные жители усугубляют пикантную прелесть и своеобразие этой беспорядочной среды, постоянно привнося в нее ноту самобытности.

Как всегда, в сущности, мне не о чем жалеть, когда речь заходит о странствиях, скорее наоборот — следует благодарить судьбу за то, что занесла меня туда, где я оказалась.

Глава I

Историческая справка

Можно ли считать какой-либо из народов, населяющих местность, прилегающую к западной китайской границе, коренными жителями здешних краев? Найдутся ли в результате систематических поисков в Тибете или на бескрайних просторах Кукунора (территория новой провинции Цинхай) останки предков этого народа или следы их деятельности в незапамятные времена, когда человек только-только превратился в человека? Кочевали ли здесь разумные существа, азиатские сородичи неандертальца вроде пекинского человека?{106} Современная наука ничего не может сказать по этому поводу.

С другой стороны, коль скоро все аборигены по происхождению пришлые, то, как правило, места их прежнего обитания и пути миграции нам почти или даже совершенно неведомы.

Между тем старинные китайские летописи вносят в данный вопрос некоторую ясность. Кем бы ни были отдаленные предки китайцев — уроженцами бассейна Хуанхэ, переселенцами из Центральной Азии, из южных районов, граничащих с современной Бирмой{107}, — Китай в ту пору вовсе не был безлюдным краем. В своих странствиях китайцы сталкивались с другими племенами. Если верить летописям, эти «дикари», как называют их китайцы, обосновались в Китае в 2700 году до н. э.[86]

Предшественников китайцев называли исами{108}. Сами ли они себя так окрестили? Это вовсе не факт. Так величают их древние китайские летописи, причем «и» означает «дикарь». Но не потому ли, что сами туземцы, менее цивилизованные, нежели пришельцы, именовали друг друга исами, китайцы сделали это слово синонимом слова «дикарь»?

Судя по описаниям, исы были людьми высокого роста со смуглыми скуластыми лицами, длинными черными волосами и прямыми носами.

Их большие, не узкие глаза отличали их от представителей монголоидной расы. Внешне они походили на краснокожих индейцев Америки.

Вероятно, было бы правильнее утверждать, что американские индейцы походят на исов, так как именно индейцы произошли от них. В самом деле, считается, что ряд племен исов перебрались из Азии в Америку, когда эти континенты еще не были разделены Беринговым проливом, либо это произошло в один из периодов эпохи неолита. Можно также предположить, что подобное переселение свершилось позже, ведь Берингов пролив не является непреодолимой преградой для людей, у которых имеются плавучие средства. В наши дни эскимосы Аляски переправляются в лодках из Америки в Азию.

Вряд ли исы были уроженцами тех мест, где их повстречали китайцы. Древние историки склонялись к мысли, что некоторые племена, пришедшие с севера или северо-запада, постепенно переместились ближе к центру Китая. Как бы то ни было, потомки легендарных дикарей по-прежнему обитают на территории Восточного Тибета, именуемой Кам, часть которой вошла в состав китайской провинции Сикан{109}.

Несмотря на то, что в этой приграничной зоне распространены смешанные браки, потомки исов сумели сохранить свои характерные черты, упоминаемые древними китайскими летописцами.

Эти верзилы, как две капли воды похожие на американских индейцев, — одна из достопримечательностей столицы Сикана Дацзяньлу[87]; они разгуливают по ее узким улочкам в широких накидках из овчины, сметая на пути миниатюрных китайцев, подобно могучим бегемотам, несущимся напролом сквозь стадо антилоп.

Что касается тибетцев, игравших столь важную роль на западной границе Китая, они приписывают себе странное происхождение.

В незапамятные времена, как гласят сказания, в Тибете жили не люди, а демоны-людоеды. Дабы обуздать дикий нрав этих существ, в их края явился некий бодхисаттва[88] в обличье обезьяны и подобно отшельникам поселился в горах в пещере. Одна из местных людоедок воспылала страстью к пришельцу, и божественная обезьяна сочеталась с ней браком, чтобы положить начало более славному роду. Современные тибетцы — потомки этой четы.

Они вспоминают данное предание, когда хотят указать на чьи-то выдающиеся качества. «Это настоящий человек», — говорят они в таких случаях, не сомневаясь в том, что большинство тибетцев, да и все люди вообще, по-прежнему руководствуются животными инстинктами и далеки от той стадии развития, когда они смогут стать поистине разумными существами.

Возможно, этот сюжет ведет начало от туманных преданий о доисторических временах, когда Тибет населяли обезьяноподобные племена. Можно предположить, что тибетцы населяли Центральный Тибет, пусть и не со столь глубокой древности, в то время как исы обитали на востоке страны.

Согласно местным преданиям, обитатели Тибета поначалу питались воздухом. Им достаточно было просто дышать.

Между прочим, можно отметить, что с незапамятных времен питание за счет воздуха было одной из целей мистиков-даосов. По их мнению, это один из способов обретения бессмертия.

Для этого необходимо, во-первых, воздержание от такой грубой пищи, как мясо животных, и, во-вторых, постепенное исключение из рациона овощей и фруктов. Таким образом, мало-помалу сокращая количество потребляемой еды, человек практически отказывается от нее. Затем он отказывается от любой твердой пищи и ограничивается простой водой. В конечном счете, отшельник, занимающийся данной практикой в горах, достигает главной цели: обретает способность посредством дыхания поглощать питательные вещества из воздуха и таким образом может продлевать свое существование на неопределенный срок, возможно до бесконечности.

Однако слово «дыхание» подразумевает нечто необычное, отличающееся от того бессознательного процесса, которым сопровождается вся наша жизнь. Человек, стремящийся к бессмертию или, по крайней мере, к исключительному долголетию, должен на протяжении очень длительного периода упражняться в искусстве поглощения из воздуха питательных веществ.

По словам тибетцев, эволюция их предков происходила как бы в обратном направлении. Сначала единственной пищей был воздух. В ту пору тела людей были крайне легкими, и они могли свободно перемещаться по воздуху.

Следует отметить, что такой же способностью наделяют отшельников и даосских магов[89].

Но вот однажды кто-то из тибетцев взял в рот землю и решил, что у нее приятный вкус. Он рассказал об этом другим, й все принялись питаться промерзшей и таявшей на солнце землей. По другим версиям, в ту пору земля покрывалась по утрам влагой, напоминающей росу, и испарялась под действием солнечных лучей. Начав употреблять пищу, тибетцы утратили былую легкость и способность перемещаться по воздуху. Кроме того, они теперь нуждались в еде. Позднее туземцы попробовали дикий рис, и он также пришелся им по вкусу. После этого исчезла земная изморозь. Злаки, которые шли в пищу людям, вырастали сами собой, тем не менее некоторые люди стали задумываться о будущем. «А не случится ли так, — гадали они, — что срезанный рис вдруг перестанет расти? Не разумно ли будет откладывать его впрок?» Они начали делать запасы риса, и с тех пор срезанные стебли больше не отрастали.

Люди ссорились из-за обладания рисом и выбирали вождей, чтобы те издавали указы, регулирующие право собственности и общественные отношения, а также заставляли себе подобных соблюдать эти законы.

По причудливым перипетиям этого сказания мы можем воссоздать этапы деятельности первобытных людей, которые поначалу питались дикорастущими злаками и добычей, пойманной на охоте, а затем постепенно принялись возделывать землю и разводить скот. Множество тибетцев и по сей день занимаются скотоводством. Высокогорье, где они обитают, не подходит для земледелия; кроме того, пастухи, обитающие в юртах, относятся к труду хлебопашцев без всякого почтения. Все туземцы по возможности собирают дикие съедобные плоды, корни и растения.

Интересно, что в вышеупомянутом предании речь идет не о прогрессе, как в повествовании о боге-обезьяне и людоедке, а, напротив, о деградации. По мнению авторов этих историй, цивилизация, основанная на принципе власти людей и законов, как форма общественного устройства явно уступает тому обществу, где нет оснований для бурных проявлений людского эгоизма и, стало быть, нет нужды их пресекать.

Возвращаясь к вопросу о вере тибетцев в способности их предков перемещаться по воздуху, следует уточнить, что жители Тибета нисколько не сомневаются, что это удел необыкновенных людей: магов либо святых отшельников. Например, способность летать приписывают известному поэту-отшельнику Миларепе{110} (X–XI вв.) и некоторым современным ламам, якобы путешествующим подобным образом. Я была лично знакома с двумя такими святыми. Один из них, порой острый на язык, сказал мне по этому поводу: «Да, многие люди наблюдали, как я парю в воздухе, только я сам никогда не видел себя в таком состоянии».

К собственным чудесам тибетские чудотворцы, как и их собратья из других стран, относятся снисходительно, со скрытой иронией.

Исы, с которыми сталкивались предки китайцев, были настоящими «дикарями». Они охотились с луком и стрелами с обтесанными кремневыми наконечниками[90] и пользовались каменными орудиями труда. Они не занимались ни земледелием, ни скотоводством.

Древние китайские историки в первую очередь указывают на присутствие исов в северной части Китая. В эпоху императора Яо (2357–2286 гг. до н. э.) они обитали на территории современного Шаньдуна. В эпоху правления легендарного Шуня (2255–2224 гг. до н. э.) эти варвары стали грозной силой. Они не давали покоя китайцам, совершая частые набеги на их земли.

Мы видим, что именно здесь находятся истоки распрей, которым суждено было продолжаться на протяжении столетий и которые не закончились до сих пор.

Впрочем, исы были не единственными варварами в окружении китайцев. Летописи также упоминают манов, жунов, тисов и т. д. Впоследствии, когда эти народы были вытеснены, порабощены или отчасти ассимилированы, в местности, прилегавшей к крайнему западу Китая, активизировались сородичи гуннов и монголов — тибетцы, разделенные на многочисленные племена и орды.

Подробный рассказ о борьбе китайцев с этими чужеземными народами занял бы не один том. Достаточно будет короткого экскурса, но он необходим, чтобы дать представление о политической атмосфере, царящей в новых западных провинциях Китая — Сикане и Цинхае.

Китайцам удалось навязать исам нечто вроде полувассальной зависимости еще до 2000 года до н. э… Однако последние вскоре сбросили тяготевшее над ними иго. Во время правления Шао Кана (2070–2058 гг. до н. э.) китайцам пришлось направить к исам карательный отряд, чтобы заставить их подчиниться.

Очередное восстание произошло в эпоху императора Хуай-ди{111} (1818–1767 гт. до н. э.). Исы захватили тогда долину Вэйхэ.

Вэйхэ — это река, протекающая через провинцию Шэньси вблизи ее столицы Сианя. Вторгшиеся в ее долину варвары приблизились к самому сердцу Китая.

При императоре Чжоу-сине{112} (1154–1123 гг. до н. э.) областью, граничившей с провинцией Шэньси[91], в излучине Хуанхэ, расположенной на территории нынешних Ганьсу или Цинхая, управляли китайцы во главе с наместником. Впрочем, зачастую эта власть мало что значила.

Очевидно, что далекие предшественники нынешних губернаторов Цинхая и Сикана были похожи на них во многих отношениях, за исключением одеяния. Трудности, которые возникали у наместника со своими беспокойными подопечными, также напоминали сегодняшние проблемы, но куда в большем масштабе, ибо западные варвары были тогда гораздо более многочисленны и сильны, нежели в наши дни.

Данный исторический обзор ограничивается перечнем основных событий, происходивших на западной границе, и между соответствующими датами существуют пробелы, однако читателю не следует думать, что в эти периоды китайцев оставляли в покое. Ничего подобного. Им приходилось столь же часто отбиваться от врагов в других частях страны.

В 376 году до н. э. племена исов, обитавшие в провинции Юньнань, в восточной части нагорья, окаймляющего левый берег Янцзы, признали себя вассалами китайского царства Цинь{113}. Известно, что в это время Китай состоял из нескольких отдельных государств, нередко воевавших друг с другом.

Фактически эта ситуация не менялась на протяжении ряда столетий. Хотя номинально Китай являлся единой страной, разделенной на провинции, эти провинции всегда оставались более или менее независимыми. 23 ноября 1945 года было объявлено, что большая и богатая провинция Сычуань получила автономию, а с ней и право иметь собственное правительство. На самом деле провинция Сычуань стремится обрести независимость, и данная мера со стороны центральных властей является не более чем вынужденным признанием сложившейся ситуации, которую невозможно изменить.

Приблизительно в 130 году до н. э. исы захватили земли, простиравшиеся вдоль реки Минь{114} к югу от Чэнду, нынешней столицы Сычуани, до Юньнани. В ту пору исы были разделены на множество племен; император У-ди, задобрив их подарками, заставил признать свою власть. Тогда же в этих краях, неподалеку от современной границы провинции Сикан, разместилась китайская администрация.

Однако вскоре, в 126 году до н. э. и в последующие годы, исы сумели преградить путь четырем экспедициям У-ди в Индию{115}, маршрут которых пролегал через Юньнань. Произошло несколько сражений, в которых китайцы потерпели поражение. В конечном счете, уцелевшим участникам походов приходилось возвращаться домой.

В 86 году до н. э. исы восстали, отказавшись от вассальной зависимости, признанной ими двадцатью годами ранее. Усмиренные китайской армией, они снова подняли мятеж в 83 году до н. э. и в очередной раз были разбиты. Это поражение не помешало исам убить в 12 году до н. э. навязанного им китайского наместника… Противостояние продолжалось.

В относительно недавние времена, приблизительно в 873 году н. э., правитель Юньнани разгромил царскую армию и распространил свое влияние на большую часть страны. Устрашенные его могуществом исы, обитавшие на юго-западе Сычуани, северо-востоке Юньнани и в местности, ныне входящей в состав Сикана, покорились его власти. Племена лоло, населявшие горы Сикана, последовали их примеру. Однако, как и прежде, варвары недолго сохраняли верность своей присяге вассалов, и многочисленные стычки нарушали покой китайцев на протяжении четырех последующих веков.

В летописях говорится, что император Хубилайхан{116}, внук Чингисхана, проезжая через Сычуань по дороге из Юньнани, столкнулся на западе провинции с независимыми тибетцами и они признали его власть.

Китайские историки четко разделяют тибетцев и исов. Когда последние снова взбунтовались, Хубилай поручил одному из своих военачальников, Уленготаю, восстановить порядок и подчинить исов китайцам{117}. Данная история завершилась в 1265 году.

Давайте оставим исов, которые, как и другие варвары, постепенно утратили свою политическую независимость либо смешались с тибетцами, и переключим свое внимание на последних. Тибетцы были для китайцев гораздо более опасными соседями, нежели древние исы, и периодические вспышки их активности беспрестанно внушали китайцам тревогу.

К I веку до н. э. тибетцы уже обосновались вдоль западных границ Китая, в тех же местах, где мы видим их в наши дни. Ряд тибетских племен расселился вдоль всей территории страны от Кукунора (Большого голубого озера) до Цайдама, а также озер Оринг и Нгоринг. Тибетские стойбища встречались также в местности, прилегающей к верховьям Меконга и Салуина. Словом, за пределами собственно Тибета они жили на большей части земель, ныне вошедших в состав двух недавно образованных провинций крайнего запада Китая — Цинхая и Сикана.

Чтобы держать в повиновении тибетцев Цайдама и Кукунора, император У-ди в 118 году до н. э. учредил административные центры, где постоянно находились китайские гарнизоны; они располагались в горах Нань (Наныиань), на месте нынешних городов Лучжоу, Ханьчжуна и Сучжоу[92]{118}. В первую очередь китайцы старались не допустить, чтобы тибетцы, обитавшие в южной части гор Нань, присоединились к полчищам гуннов, кочевавших к северу от этих земель.

В 61 году до н. э. китайский генерал Нань Гоу, заподозривший, что тибетцы готовятся к нападению, завлек одного из их вождей под предлогом дипломатических переговоров на пограничный пост. Он приказал обезглавить этого человека и перебить тысячу сопровождавших его тибетцев. Узнав об этом, жители окрестных селений захватили пост и уничтожили всех находившихся там китайцев.

После этих событий на границу с приказом усмирить тибетцев отправили военачальника Чжао Чунго{119}. Его войско состояло примерно из 60 тысяч солдат.

В дальнейшем мне еще не раз придется обратить внимание читателей на тот факт, что армии, воевавшие тогда на западе, были многочисленнее тех, что принимали участие в современных сражениях. Правда, при этом следует сделать поправку на некоторую склонность китайских летописцев к преувеличению.

Хитроумный Чжао Чунго стал выжидать и строить козни; ему удалось посеять рознь между племенами и внести раскол в их ряды. Оставшись один на один с самым строптивым из племен, генерал обрушился на него со всей своей армией. Тибетцы в панике обратились в бегство, побросав скот и повозки.

Последнее сообщение примечательно. Если оно достоверно, то, следовательно, тибетцы, подобно гуннам, использовали повозки. Однако я считаю это сомнительным из-за пересеченного характера местности. В наши дни в Сикане и Цинхае не существует никаких колесных транспортных средств, за исключением тех, на которых ездят по немногочисленным дорогам, построенным после 1940 года.

Множество беглецов утонули во время переправы через реки. Несколько сотен тибетцев были схвачены и обезглавлены на месте. Добыча составила более 100 тысяч голов скота и 4000 повозок. По-видимому, эти цифры сильно преувеличены.

Уцелевшие тибетцы скитались по безлюдным просторам, отвергнутые своими земляками, покорившимися китайцам и боявшимися приютить беглых мятежников под угрозой возмездия. Немало этих несчастных погибли от голода или холода. Чжао Чунго докладывал в своем отчете императору, что из 50 тысяч тибетцев, представлявших побежденное племя, в живых осталось от силы 4000 человек. Немного позже уцелевшие отрубили голову своему вождю и послали ее китайцам в знак покорности. Завоеванная территория стала китайской провинцией. Побежденные тибетцы остались на ней в качестве крепостных крестьян.

Вот еще одна деталь, достойная внимания тех, кто знает местность, о которой идет речь. Здешние плоскогорья и долины расположены на высоте 3000–4500 метров, и там растет только трава. Однако в дальнейшем мы увидим, что лет двадцать тому назад в этих краях пытались возделывать землю для снабжения продовольствием одного из экспедиционных корпусов китайской армии. Когда поход завершился, распаханные земли снова были заброшены.

Между тем не прошло и двух десятков лет после разгрома тибетцев, как новые орды, жадные до наживы, переправились через Хуанхэ и устремились к пойме реки Вэй. Генерал Фан встретил неприятеля в верховьях Вэй и разбил его. Он отдал приказ обезглавить несколько тысяч человек, оттеснил отступавших к Цайдаму и вернулся, решив, очевидно, что на сей раз он окончательно обуздал тибетцев.

В 4 году н. э. уже была учреждена провинция Цинхай (в ту пору она носила другое название), территория которой практически не изменилась до нынешнего времени. Не грех повторять на каждой странице этого исторического обзора: желание китайцев расширить свою сферу влияния в этой местности постоянно приводило к одному и тому же результату.

Когда я жила в большом монастыре Кумбум на окраине безлюдных просторов Кукунора, ходили разговоры о том, что китайских солдат-колонистов будут расселять в окрестностях большого Голубого озера (Кукунор). Этот план вызывал у тибетских пастухов неистовую ярость. «Пусть они только сюда сунутся, эти китайцы! Пусть они попробуют обосноваться на наших землях! Мы знаем, как их встретить». В ожидании этого варвары держали ружья наготове. Впрочем, попытка колонизации в государственном масштабе так и не была предпринята.

В 4 году н. э. дело обстояло иначе. Провинция Цинхай стала местом ссылки преступников. Тысячи заключенных разместились на землях, отобранных у тибетцев.

Этот способ «мирного» разрешения проблемы провалился, подобно предыдущим. В 34–36 годах тибетцы напали на китайцев, обитавших в непосредственной близости от Нанынаня. Пришлось посылать войска для защиты мирных жителей. Тибетцев разгромили, но они не пали духом.

Семьдесят седьмой год ознаменовался восстанием племен, населявших окрестности Кукунора; в следующем году оно было подавлено.

В 86 году тибетцы снова захватили китайские земли и продвинулись в излучину Хуанхэ. Их наступление было отбито.

В 88 году в Цайдаме появился китайский наместник. Этот чиновник сумел привлечь на свою сторону несколько тибетских племен и благодаря этому подавил восстание их соотечественников из Цайдама. Побежденные бежали туда, где сейчас находится Джекундо — большой город на окраине Цинхая.

В ту пору китайские части, постоянно расквартированные в степных просторах Цинхая, были гораздо более многочисленными, чем в настоящее время. Историки сообщают о двух тысячах жандармов, размещавшихся в различных фортах, откуда они вели наблюдение. Во время своих неоднократных длительных поездок в эти края я заметила лишь несколько постов китайских солдат-мусульман, расположенных в Джекундо, Наньчуне, Шакурато и двух-трех других населенных пунктах. Самые крупные из этих гарнизонов насчитывали не более дюжины, от силы двадцать человек. Возможно, с тех пор их численность возросла, но явно незначительно. В Сикане существует одно подразделение, расквартированное в Батане, а другие находятся в Канцзе, Дерге и т. д.

В 108 году тибетцам, столь часто терпевшим поражение, снова улыбнулась удача, и они одержали несколько побед над китайцами. Постепенно пламя войны разгоралось все сильнее.

Bill году осмелевшие тибетцы прошли через провинцию Шэньси вниз по течению реки Вэй по традиционному маршруту захватчиков. Оттуда они устремились по направлению к Хуанхэ, где их разгромили китайцы. Несмотря на неудачу, тибетцы продолжали совершать набеги в пойме Вэй. В 115 году был назначен китайский наместник, задачей которого было обуздать варваров и навести порядок в западной части долины, прилегающей к истокам реки, то есть в местности, расположенной в провинции Ганьсу, к северо-западу от Циншуя.

Как только наместник прибыл в свою резиденцию, туда нагрянули около десяти тысяч тибетцев. В связи с этим китайские историки рассказывают: когда тибетцы подступили к крепостным стенам города, наместник приказал солдатам использовать только маленькие стрелы с небольшой дальностью полета. Нападавшие увидели, что стрелы не достигают цели, и подошли ближе; китайским частям тут же был отдан приказ стрелять в них из арбалетов мощными стрелами. Тибетцы отступили, но не сняли блокады.

И тут генерал-наместник (его звали У-хоу) придумал хитроумный план. Он приказал солдатам перемещаться вдоль крепостных стен. Они выходили через одни городские ворота, двигались снаружи, возвращались через другие ворота и снова повторяли свой путь. Простодушные варвары, видевшие нескончаемую вереницу следовавших друг за другом солдат, вообразили, что в городе находится большая армия, и ретировались. У-хоу устроил засаду на дороге, по которой они отступали; множество тибетцев было убито и взято в плен. После этого по распоряжению генерала-наместника в округе были созданы небольшие укрепленные форты, и под их защитой китайские крестьяне снова принялись возделывать землю на своих полях.

В 155 году тибетские племена, обитавшие там, где сейчас расположен Джекундо, вознамерились вступить в союз с гуннами и выступить против Джунгарии (современного Синьцзяна). Генерал Чэнхуан, наместник этой области, преградил варварам путь, разгромил их, не дав объединиться с гуннами, и вынудил тибетцев воевать с гуннами на стороне его армии. Чэнхуан одержал победу, и тибетцы, которых он силой сделал своими союзниками, ему покорились.

В 168 году тибетцы снова устремились к излучине Хуанхэ. Генерал Дуань Гуань нанес им ряд поражений, после чего они отступили в Цинхай. В следующем году Дуань Гуань стал преследовать варваров и опять их разгромил.

Беглецы оказались зажатыми в узкой лощине. Дуань Гуань приказал загородить все выходы из ущелья и расставил на хребтах солдат, а затем туда вошла одна из его частей и перебила всех, кто там находился. Историки также сообщают, что в течение этого похода по приказу Дуань Гуаня было обезглавлено более восьми тысяч тибетцев и захвачено 40 тысяч голов скота.

Как я уже говорила, помимо тибетцев, не дававших покоя китайцам на западной границе, им также досаждали гунны и монголы. Под их давлением Тарим и даже область Наньшаня полностью избавились от китайского ига.

В 297 году тибетцы, обитавшие на северо-западе, спустились по течению Вэй и подошли к городу Чанъань, тогдашней столице империи, расположенной на месте нынешнего Сианя, столицы провинции Шэньси.

Военачальнику по имени Чоу-Чоу, под началом которого находились пять тысяч солдат, поручили отразить нападение. Поначалу Чоу-Чоу уничтожил много тибетцев, а затем из-за недостатка боеприпасов и отсутствия подкрепления, обещанного ему генералом, не смог больше противостоять неприятелю. В последнем сражении он, находясь во главе войска, пал смертью храбрых. Все его солдаты были перебиты, в то время как предавший их генерал обратился в бегство.

Историки утверждают, что этот генерал по имени Сыма Юн умышленно обрек своего подчиненного на гибель, чтобы отомстить за то, что он осуждал безнравственное поведение генерала.

В 298 году китайцы одержали верх над тибетцами во многих сражениях, а в следующем году взяли в плен их предводителя и казнили его. После этого боевые действия на некоторое время прекратились.

Несмотря на свои неоднократные поражения, неизменно сопровождавшиеся бойней, тибетцы по-прежнему оставались неукротимыми. В 320 году, заключив союз с монгольскими племенами, они создали армию численностью более 300 тысяч человек и приступили к осаде Чанъаня.

Царь из Лю Яо династии Хань{120} понял, что он не в состоянии обуздать мятежников, и объявил, что прощает их, после чего приказал зачислить 200 тысяч тибетцев на службу в китайскую армию. Он велел им поселиться поблизости от города и защищать его в случае нападения. Тибетцы подчинились… до поры до времени.

Подобно другим городам, становившимся в ту или иную эпоху столицей империи, Сиань (Чанъань) был ареной многих сражений и не раз, даже в наши дни, подвергался осадам.

В 1918 году, направляясь из Пекина в Ганьсу во время гражданской войны между северянами и южанами, я застряла в осажденном Сиане.

Я уже рассказывала, как в разгар жестоких боев за стенами города в доме губернатора собирались образованные китайцы, спокойно попивавшие чай и рассуждавшие на философские темы, а я не переставала восхищаться их хладнокровием.

Этот губернатор не вербовал бунтовщиков на службу, как его предшественник-царь в IV веке. Он придумал другую хитрость: его солдатам удалось взять в плен отца предводителя вражеской армии. Последнего называли «разбойником», но в ту пору обе воюющие стороны удостаивали друг друга этим «лестным» званием, то и дело его оправдывая[93].

Предводителя тибетцев звали Годже — по крайней мере, так произносили его имя иностранцы. А губернатора все величали Snow Tooth (Белоснежный Зуб), хотя, очевидно, его китайское имя звучало иначе.

Итак, Белоснежный Зуб, захвативший отца Годже, велел известить вождя, что он отрубит старику голову, если тот не явится с повинной.

Годже, которого окрестили «разбойником», скорее всего был китайцем и знал, что он обязан исполнить свой сыновний долг. Предводитель мятежников сдался и был расстрелян.

Если в Китае погибает атаман разбойников, члены его шайки, как правило, разбредаются кто куда. Это объясняется рядом причин. Главная состоит в том, что бандиты получают жалованье из казны своего главаря либо из тех средств, что ему удалось награбить.

Годже был мертв, и, стало быть, Белоснежный Зуб мог перевести дух. Как же он поступил с отцом своего врага?.. Я не знаю. Когда мне рассказали эту историю, я находилась далеко от Сианя, в Цинхае.

Можно отметить, что, хотя принципы китайской морали предписывают сыну пожертвовать собой ради спасения жизни отца, тем не менее они ставят преданность Родине или государю выше сыновнего долга. Историки повествуют о довольно распространенных случаях, когда отца или мать какого-нибудь генерала брали в заложники и им грозила смерть, если сын не соглашался отступить, но тот продолжал сражаться с противником. Иногда родители-узники, приведенные к сыну, сами призывали его исполнить свой долг, не принимая их в расчет.

Безусловно, историки зачастую выставляют китайцев в невыгодном свете. Но какой народ может похвастаться, что он всегда служил другим благородным примером? Однако также очевидно, что в китайских летописях можно найти немало свидетельств незаурядной смелости, глубокой мудрости и трогательного самопожертвования.

В 383–385 годах племена западных варваров, постепенно обосновавшиеся на китайской земле, воспользовались гражданской войной, чтобы очередной раз взбунтоваться и предать здешний край огню и мечу.

После множества перипетий тибетский генерал, находившийся на службе у императора династии Цинь, поднял против него мятеж, провозгласил себя царем и основал тибетское царство Младшая Цинь, расположенное в самом сердце Китая, со столицей Чанъань (Сиань).

Не следует забывать, что страна, которую мы называем Китаем, отнюдь не всегда была целостным государством с общим правительством. В 220 году Китай состоял из трех отдельных царств;{121} впоследствии их число возросло до семи, затем до девяти, но в конечном итоге их осталось только два. Периоды раздробленности перемежались относительным единством. В конце концов в 1260 году, когда страной правили монголы, это единство явно упрочилось. Незачем говорить, что все перемены происходили в результате гражданских войн. Изучение истории Китая легко опровергает весьма распространенное мнение об исключительно миролюбивом характере китайцев. Тем не менее следует уточнить, что большая часть населения не принимала никакого участия в непрерывных войнах, а лишь страдала от них. Боевые действия начинались из-за честолюбивых притязаний и личных счетов правителей, и в них сражались солдаты-наемники, состоявшие на службе у туземных царей.

Я вынуждена быть краткой, и мне придется умолчать о двух столетиях противостояния на западе Китая. Следующее знаменательное событие, на котором я остановлюсь, касается тибетцев. В 634 году царь Сонцэнгампо{122}, правивший в Лхасе, отправил двух послов в Китай.

В ту пору Тибет еще был для китайцев неведомым краем. Даже в наши дни[94] они совершенно не знают эту страну, за исключением Лхасы и ведущих туда дорог. Коренные жители многих уголков Тибета, где я побывала, уверяли меня, что иностранцы, будь то европейцы или китайцы, никогда к ним не заглядывали. На основании их заявлений можно сделать вывод, что заезжие китайцы, по-видимому, появляются здесь крайне редко. О белых людях не могло быть и речи.

Вероятно, император Тай-цзун{123} отнесся к послам Сонцэнгампо как к презренным дикарям. Между тем китайскому монарху было известно, что «варвар», правивший в Лхасе, возглавлял армию численностью более 100 тысяч солдат. Это обстоятельство не давало оснований смотреть на него с пренебрежением. Когда послы собрались в обратный путь, Тай-цзун приказал некоему китайскому сановнику сопровождать их, поручив ему установить дипломатические отношения с Сонцэнгампо.

В 641 году тибетский правитель, чье влияние возросло настолько, что он стал внушать китайцам уважение, потребовал себе в жены принцессу{124} из императорской семьи. Во избежание конфликта Тай-цзуну пришлось согласиться на этот брак, явно оскорблявший его чувство собственного достоинства. Он отпустил принцессу в Лхасу.

После свадьбы Сонцэнгампо направил несколько молодых людей из тибетских знатных семей в высшую школу Сианя для изучения литературы и китайских законов.

Таковы факты, о которых сообщают китайские историки. Однако это безыскусное повествование не устраивало тибетцев. Буйная фантазия этих людей, чересчур приукрашивавшая реальные события, основанные на факте женитьбы их правителя, вдохновила их на поэму, пользующуюся в Тибете почти такой же популярностью, как эпопея о Гесэре Лингском.

В этом произведении принцессу Вэньчэн называют Пумо Гьяза (в тибетской транскрипции: Бумо ргья бза, где «пумо» значит «девушка», «Гья» — «Китай», а «за» — «принцесса»). Посол Сонцэнгампо фигурирует в ней в звании министра: лото. Его полное имя в тибетском правописании: Мгар гдонг-бцен, но он больше известен как Гар или Лото Гар{125}. Слово «гар» переводится как «ремесленник, работающий с металлом» (кузнец, слесарь или ювелир). Из этого не следует, что китайский сановник был рабочим, подобно обладателям фамилии Серрюрье во Франции или Смит в Англии[95].

Согласно легенде, императору страшно не хотелось отдавать китайскую принцессу в жены царю дикой страны, но он опасался последствий резкого отказа. Поэтому Тай-цзун решил подвергнуть тибетского посла множеству испытаний, всякий раз обещая, что если тот выдержит их с честью, то сможет увезти Вэньчэн в Лхасу. Между тем император надеялся, что Гар в конце концов потерпит фиаско и таким образом у китайцев появится повод для отказа.

Одно из испытаний, свидетельствующее не столько о китайских, сколько о тибетских нравах, заключалось в следующем: человек должен был отыскать без посторонней помощи свой дом по окончании пиршества у императора. Разумеется, в Тибете после возлияний на подобных пиршествах ноги гостей подкашиваются, разум затуманивается и они теряют способность ориентации в пространстве, если только не остаются лежать в бесчувственном состоянии в зале, где они пировали. На это и рассчитывал император.

Судя по описаниям, Гар был статным красавцем высоченного роста; очевидно, у него был крепкий желудок и он легко переносил спиртное. К тому же для пущей уверенности тибетец привязал к двери своего жилища нитку клубка, который разматывал по дороге во дворец. В конце трапезы послу оставалось лишь снова взяться за путеводную нить, и она привела его домой. По другой версии, Гар не разматывал клубок, а ставил метки на стенах домов, мимо которых он проходил.

В ходе другого испытания следовало вдеть нить в крупную бирюзу с зигзагообразными отверстиями. Гар привязал нить к муравью и намазал медом выход, расположенный напротив отверстия, куда он втолкнул насекомое. Муравей, почуявший запах меда, проделал извилистый путь вместе с нитью и выбрался наружу.

Задания следовали одно за другим, и, хотя Гар неизменно с ними справлялся, император всякий раз нарушал свое слово, откладывая отъезд принцессы. Наконец, Тай-цзун предложил послу последнее испытание. Ему предстояло отыскать Пумо Гьязу (Вэньчэн) среди нескольких сотен девушек, выходивших через разные городские ворота, и задержать ее.

На сей раз Тару стало ясно, что он пропал. Как можно «узнать» девушку, которую он никогда не видел, и как угадать, через какие ворота она выйдет?

В то время как молодой человек горевал, одна из служанок принцессы, зашедшая на постоялый двор, где он жил, вызвалась ему помочь за определенную мзду. Гар дал девушке золота и посулил ей в случае удачи еще более щедрое вознаграждение.

«Вам не составит труда опознать Пумо Гьязу по приметам, которые я назову, — сказала служанка. — Но я опасаюсь наших колдунов, искуснее которых нет на свете. Они узнают, что я помогла вам, снабдив необходимыми сведениями, и меня приговорят к смерти. Мы должны придумать какую-нибудь уловку».

Следуя указаниям служанки, Гар отправился в пустынное место и выкопал там в земле глубокую яму. Девушка спряталась на дне этой ямы с раковиной в руках. Она велела молодому человеку накрыть ее корзиной, набросать сверху травы и воткнуть туда перья. И вот, вещая из этого укрытия через раковину, служанка описала приметы Пумо Гьязы, платье и украшения принцессы, а также сообщила, через какие ворота она должна выйти из города.

Запомнив это, Гар в день испытания направился прямо к указанным воротам и, как только принцесса появилась, взял ее за руку и потребовал, чтобы ее отдали в жены его господину, царю Сонцэнгампо.

Императору пришлось уступить. Между тем его мучило любопытство: каким образом Гар сумел опознать принцессу? Неужто ему описал ее кто-нибудь из придворных? Государь, всецело доверявший своим чародеям, созвал их и поручил им выяснить, из какого источника Гар черпал свои знания.

Кудесники заглянули в свои колдовские книги, совершили множество магических ритуалов и в конце концов заявили: «Гар получает сведения от некоего существа, обитающего под землей. У этого чудища — голова из ивовых прутьев, а вместо волос на ней растут трава и перья. У него нет ни глаз, ни носа, ни рта, а из его ивовой головы доносится голос, напоминающий шум раковины».

Сколь легковерным ни был император, он усомнился в словах чародеев. «Подобного существа нет и не может быть, — заявил он. — Вы — невежды, а ваши колдовские книги — сущий вздор». После этого он приказал избить прорицателей палками и бросить их книги в огонь.

Между тем Тай-цзун, не отпускавший посла Сонцэнгампо и проверявший его смекалку, высоко оценил ум молодого человека. Не меньшее восхищение вызывали у императора могучее телосложение и внушительный рост тибетца. Тогда у Тай-цзун а возникла мысль оставить Тара в своих владениях, дабы он стал отцом славного потомства. Поэтому, когда принцесса с ее свитой отбыли в Тибет, посла продолжали удерживать в Китае.

В поэме описываются и другие приключения тибетского сановника.

Сначала император пожаловал ему гарем из сотни красавиц, пообещав направлять туда любую девушку или женщину, которая ему приглянется. Гар, раскусивший замысел государя, не захотел обеспечивать его отважными и смышлеными подданными, способными в будущем представлять угрозу для тибетцев. Ни одна из красавиц его гарема так и не стала матерью.

Лонпо Гар страстно желал вырваться из золотой клетки, в которой оказался. С другой стороны, он затаил обиду на императора за то, что тот изводил его испытаниями и не держал своего слова. Тибетец жаждал отомстить.

Молодой человек сказался больным. Не на шутку обеспокоенный император послал к нему лучших придворных врачей, но их лекарства не помогли. И тут в душу владыки закрались подозрения. Он приказал позвать еще более прославленного лекаря и поручил ему самолично убедиться, действительно ли Гар занемог.

Тибетец, извещенный о предстоящем визите врача, спрятал под матрац тухлое мясо. Когда лекарь приблизился к его постели, он едва не задохнулся от зловония, якобы исходившего от мнимого больного, и доложил императору, что человек с таким запахом разложения, очевидно, уже не жилец.

Затем Гар заперся в своей комнате. Когда к больному прислали еще одного эскулапа, чтобы проверить его пульс, он заявил, что позволит сделать это лишь на тибетский лад, то есть обвяжет свое запястье нитью[96], просунет ее конец сквозь отверстие в стене, а врач должен остаться снаружи. Это условие было принято. Вместо того чтобы привязать нить к своему запястью, хитрец прикрепил ее к ножке цыпленка. Лекарь, державший другой конец, уловил слабые колебания птичьего пульса.

«Больной совершенно истощен, — передал он императору, — сил у него не больше, чем у цыпленка».

Тай-цзун становился все более и более удрученным и приказал спросить у Тара, не известны ли ему средства от этого недуга.

«Я их знаю, — ответил он, — но я — тибетец и китайские снадобья не годятся для моего организма. Мне нужны лекарства вроде тех, что используют в моей стране».

О каких же средствах он говорил?

Мстительный тибетец потребовал, чтобы несколько больших сундуков, в которых хранят зерно, доверху наполнили пеплом от сожженных ценных шелковых тканей. Китайцы предали огню множество отрезов, но им так и не удалось заполнить емкости.

Затем молодому человеку понадобились другие дорогостоящие предметы, которые также необходимо было уничтожить. После этого Гар заявил, что если бы угольщики превратили большое дерево в уголь таким образом, чтобы оно осталось цельным, то вода, пущенная по его стволу, стала бы действенным лекарством.

Угольщики опустошили целые леса, но деревья, сжигаемые при положенной температуре, распадались на куски.

Наконец, Гар сказал, что, раз ни одно из нужных ему средств невозможно достать, остается лишь взывать к милости богов. При этом он должен обратиться к божествам своего родного края и задобрить их так, как принято в Тибете. Император дал на это согласие.

Молодой человек потребовал принести, ему дары для большого приношения: мясо, муку, соль, масло, спиртные напитки и множество другой снеди. Все это было предоставлено ему в изобилии. Тибетец отбыл вместе со слугами и вьючными животными в горы, расположенные в нескольких днях ходьбы от дворца императора, и добрался до одной из вершин. Воткнув в землю флажки, он сделал вид, что готовится к предстоящему ритуалу, а сам незаметно подсыпал своим спутникам в водку соль. Затем он созвал китайцев на угощение, и те не заставили себя упрашивать. Они много ели и еще больше пили. Соль, подмешанная в спиртное, усиливала их жажду; стараясь ее утолить, они осушали стакан за стаканом и вскоре все валялись на земле мертвецки пьяными.

Улучив момент, Гар сбежал, прихватив с собой съестные припасы; он мчался галопом по дороге в Тибет, пока не догнал принцессу, не успевшую уехать далеко.

Это очень длинная поэма, и Пумо Гьяза изведала на своем пути множество приключений. Я ограничусь пересказом одного происшествия, связанного с баранами, которых взяла с собой принцесса.

В ту пору, как следует из поэмы, в Тибете не было домашних баранов, и Пумо Гьяза решила привезти туда этих полезных животных. Перед отъездом из Китая она взяла с собой трех баранов: черного, белого и красного. К несчастью, во время переправы через реку красный баран утонул. Поэтому сейчас жители Тибета могут ткать только черные и белые ткани из натуральной шерсти, но им приходится ее красить, чтобы получить красную материю; этого можно было бы избежать, если бы красный баран прибыл на место назначения целым и невредимым.

Тибетцы верят в эту сказку и не задаются вопросом, каким образом три разноцветных животных неизвестного пола, лишенные пары той же породы, ухитрились бы произвести на свет потомство такой же масти. У большинства местных жителей плохо развит критический ум. Не будем судить их слишком строго, тем более что этот недостаток присущ и многим более образованным людям.

Известно также (наверное, это исторический факт), что принцесса Вэньчэн привезла в Тибет изваяние Джово (принца), которому ныне поклоняются в главном храме Лхасы. Эта статуя считается изображением юного Сиддхартхи Гаутамы, до того как он вступил на духовный путь и стал Буддой. Перед ней день и ночь горят более тысячи масляных лампад и проходят толпы паломников из всех уголков Тибета, неустанно отбивающих поклоны. Я тоже когда-то была среди этих людей и храню память о забавных сценах, которые я наблюдала во время посещения храма[97].

Между тем тибетцы продолжали наращивать численность своей армии. В 648 году они приняли участие в китайском походе в Индию и захватили царство Магадха (современный Бихар){126}, где за десять столетий до этого долгое время находился Будда, проповедовавший свое учение.

В 663 году тибетцы разгромили племена монгольского происхождения, обитавшие на протяжении нескольких веков в окрестностях Кукунора, и обосновались на их месте. Они живут там по сей день. Оттесненные на запад монголы по-прежнему населяют район Цайдама, но их количество неизвестно.

Тибетцы приближались к зениту своей военной славы, легендарные эпизоды которой легли в основу героического цикла о Гесэре Лингском.

В 670 году они захватили всю западную часть местности, входящей в состав нынешней провинции Синьцзян (бывшей Джунгарии). Города Хотан, Яркенд, Кашгар и Куча оказались в их власти. Император Гао-цзун{127} решил отвоевать эти населенные пункты и направил туда свое войско. Тибетцы встретили китайцев, когда они двигались по травянистым плоскогорьям Кукунора, и разбили их. Несколько лет спустя, в 678 году, китайцы предприняли еще один поход, чтобы взять реванш после предыдущего поражения. Историки сообщают, что их армия насчитывала 200 тысяч человек. Тибетцы снова одержали победу.

В 680 году тибетские завоевания приняли невиданный размах. Владения этого ныне незначительного народа простирались тогда от Гималаев до Алтая и от Памира до современной провинции Шаньси. За очередной победой тибетцев над китайцами в 689 году последовало их поражение в 700 году. Вследствие этого тибетцы были вынуждены в 702 году попросить о мире.

Наступила передышка, но она была недолгой. Тибетцы оказались несгибаемыми бойцами. Потерпев поражение в 722 и 727 годах, они устремились в другом направлении и оккупировали район Наныпаня, откуда вскоре были изгнаны. В 729 году китайцы овладели тибетской крепостью, расположенной возле Синина, нынешней столицы провинции Цинхай. Тибетцы в очередной раз предложили заключить мир.

Дабы скрепить это соглашение, император Сюань-цзун{128} послал своим бывшим противникам коллекцию классических конфуцианских книг. Аналогичный подарок уже был преподнесен царю Сонцэнгампо по случаю его брака с принцессой Вэньчэн в 641 году.

Как и прежде, тибетцы стремились к перемирию, чтобы отдохнуть и собраться с силами; они отнюдь не собирались пасовать перед китайцами. В 741 году тибетцы вновь захватили отвоеванную у них крепость. Несколько лет спустя они опять были разбиты возле большого Голубого озера (Кукунор), а в 749 году та же крепость в очередной раз перешла к китайцам.

Тем не менее упорные тибетцы готовились к новому наступлению. В 763 году они объединились с другими племенами варваров, образовав полчище численностью более 200 тысяч человек. Эта орда спустилась вдоль поймы реки В эй и подошла к Чанъани (Сиань), столице империи. Император испугался и удрал. Его воины разбежались, не дожидаясь отъезда владыки. Тибетцы вместе со своими союзниками разграбили город и, прежде чем уйти, сожгли его. Вскоре племена, к которым примкнули тибетцы для этого похода, напали на своих однополчан и отняли у них богатую добычу, захваченную в Сиане.

В дальнейшем история повторяется с однообразием, утомительным для читателя, не способного разделить воодушевление, обуревавшее обоих противников в пылу сражений.

В данном обзоре мы рассказали лишь о происках воинственных тибетцев, так как в настоящее время именно они наряду с несколькими племенами лоло и горсткой монголов являются единственными обитателями некитайского происхождения провинций Цинхай и Сикан, о которых говорится в этой книге. Однако, как уже было сказано, в то время как китайцы воевали с тибетцами, их не оставляли в покое полчища других варваров, выходцев из Сибири, монгольских степей и приграничных районов Джунгарии: турок, гуннов, киргизов и прочих.

Тибетцы никогда не были однородной нацией. В ту пору, когда Сонцэнгампо направил посольство в Китай (634 г.), уже существовало более ста различных тибетских племен. Все эти племена жили отнюдь не в мире, и китайцы не раз извлекали пользу из существующих между ними разногласий, натравливая их друг на друга.

Многие варвары поочередно создавали недолговечные царства и княжества на западе Китая. В этой местности, между нынешними границами провинций Ганьсу и Шаньси, постоянно происходили ожесточенные схватки, и военачальники состязались в хитрости и коварстве.

Тибетские племена, обитавшие в провинции Шаньси в излучине Хуанхэ, основали там царство Ся{129}. Тибетцы владели этими землями в VIII–XII веках и зарекомендовали себя неуживчивыми соседями.

Военное могущество тибетцев пошло на убыль в конце УШ века. С тех пор они неоднократно терпели поражение от китайцев. Арабы вытеснили тибетцев с территории Памира, а китайцы изгнали их из Сычуани, которую они захватили в 801 году. Тем не менее двадцатью годами позже тибетцы все еще господствовали в Тариме. В 847 году они снова напали на Китаи и были отброшены, но через три года после этого поражения вторглись в Ганьсу, сметая все на своем пути.

В XI веке происходили междоусобные стычки тибетских племен. В 1035 году обитатели царства Ся сражались в болотистой местности Кукунора (Цайдам переводится как «травянистая грязь») с уроженцами Центрального Тибета, признававшими власть правителя Лхасы. Лхасские подданные одержали победу, но побежденным достало сил обрушиться на племена гуннов, населявших окрестности Лобнора, и изгнать их оттуда. В 1040 году тибетцы заявляли о себе, совершая набеги на китайские земли, откуда они возвращались с трофеями. В следующем году варвары снова нагрянули в долину реки В эй, которую они опустошали уже не раз. В 1043 году, когда тибетцам Ся грозила опасность с другой стороны, они заключили мир с китайцами.

Примерно в 1065 году китайцы решили разместить свою армию на северо-западной границе для защиты от тибетцев из Ся, нарушавших условия мирного договора. Они сосредоточили там войско численностью более 100 тысяч человек. Историки сообщают, что во избежание случаев дезертирства солдатам ставили клеймо.

В 1918 году во время гражданской войны между северянами и южанами полководцы воюющих сторон, очевидно, предусмотрительно последовали примеру своих предшественников. Правда, их подчиненные просто-напросто пришивали к своим гимнастеркам белый хлопчатобумажный лоскут, на котором значилось название их части. Желая остаться неизвестным, солдат мог срезать эту нашивку перочинным ножом. Если он переходил на сторону неприятеля, ему достаточно было пришить на это место лоскут с другой надписью. Подобные случаи были нередкими. В наши дни опознавательные знаки из белой хлопчатобумажной ткани все еще красуются на мундирах многих китайских воинов.

В 1082 году тибетцы из Ся атаковали укрепленный лагерь, возведенный по приказу китайского генерала Су Си на их границе. Они перекрыли водопровод, проведенный к лагерю, и приступили к осаде. Большинство осажденных умерли от жажды, а их командир был убит во время штурма, в результате которого тибетцы овладели крепостью. Нам известно, что в сражениях, происходивших рядом с лагерем, погибли 200 тысяч китайцев.

В 1084 году тибетцы из Ся, становившиеся все более дерзкими, напали на Ланьчжоу, нынешнюю столицу Ганьсу, но императорские войска помешали им захватить город.

В течение двух последующих столетий тибетское царство, расположенное в излучине Хуанхэ, постепенно приходило в упадок, а затем и вовсе исчезло. В 1209 году там установилось монгольское иго.

В это время на арене многих сражений действовал Чингисхан (1162–1227), самый удивительный из всех известных миру завоевателей. Он захватил все города Наныианя: Сучжоу, Ханьчжун, Лучжоу[98]. Затем Чингисхан обратил свои взоры на тибетцев Ся и уничтожил их. Как сообщают китайские историки, вся местность была усеяна человеческими останками.

Эра больших войн на западной границе миновала, но это не значит, что там воцарился прочный мир. В 1377 году набеги тибетцев из Центрального Тибета на провинцию Сычуань стали вызывать у китайцев беспокойство. Они положили этому конец, и вскоре тибетцы, обитавшие на крайнем северо-западе Сычуани, изъявили покорность. Тем не менее в 1591 году говорится о новых набегах. Мы склонны полагать, что летописцы упоминают лишь о действительно серьезных конфликтах; незначительные стычки, очевидно, происходили на границах так же часто, как и в наши дни.

В 1590 году пришла другая беда в виде монгольского нашествия. Захватчики явились со стороны Кукунора, где снова прочно обосновались их племена.

В 1700 году упорные китайцы, оттесненные к землям «варваров», предприняли новые попытки проникновения на юго-запад и установили свою власть в местности Ньяронг, ныне входящей в состав провинции Сикан. В этих краях имеются запасы золотоносного песка, и получаемый из него металл славится превосходным качеством. Восемнадцатью годами позже китайские войска, продолжавшие свой поход, продвинулись в глубь тибетской территории, где были разгромлены. Однако вскоре китайцы взяли реванш. Их армия завоевала большую часть тибетской провинции Кам, прошла через область, населенную племенами повопа (жителями местности По){130} и торжественно вступила в Лхасу. У народа повопа не сохранилось никаких воспоминаний о китайском нашествии. Я убедилась в этом во время своего пешего странствия из Юньнани в Лхасу.

Это касается почти всех давних исторических событий: тибетцы о них не ведают. Так, если им говорят о пребывании католических миссионеров в Лхасе в 1715–1740 годах, а также о посещении этого города в 1811 году англичанином Томасом Маннингом{131} и в 1846 году французами Юком и Габе, они отвечают, что это сплетни, не подтвержденные реальными фактами, и что их сочинили иностранцы.

Лишь в Центральном Тибете, жители которого были очевидцами британского похода 1904 года, кое-что известно, но большинство практически ничего об этом не знает; те же, кто это помнит или что-то слышал от стариков, совершенно превратно истолковали смысл данной экспедиции. Простолюдины по сей день верят, что англичане приходили поклониться далай-ламе, попросить у него благословения и подчиниться его воле. Вот что говорили мне простаки из Лхасы, когда я расспрашивала их об этом под видом нищей паломницы. Однако с тех пор взгляды тибетцев на сей счет существенно изменились из-за событий, происходивших в Индии.

Жители лесистой местности По решительно уверяли меня, что ни один китаец и тем более ни один белый человек не ступал на их землю. Они были правы, по крайней мере, относительно европейцев, никогда не забредавших в эти края, до тех пор пока я там не оказалась. Можете себе представить, с каким ехидным удовольствием я выслушивала эти заявления.

За победоносным вступлением китайцев в Лхасу отнюдь не последовало завоевание последними Тибета. Китайцы сделали тибетцев своими вассалами, но практической пользы от этого было немного.

Приблизительно в 1729 году монголы, обитавшие в районе Кукунора, напали на китайцев и потерпели поражение. Таким образом, китайцы вновь завладели этой территорией.

Стоит напомнить, что уже в 88 году н. э. китайцы распространили свое влияние на этот регион и посадили в Цайдаме наместника. Однако их власть там, по-видимому, была непрочной и малоэффективной, каковой она остается по сей день.

Несмотря на то, что дальнейшее противостояние китайцев и тибетцев в Центральном Тибете изобилует интересными фактами, я вынуждена умолчать о них, так как это выходит за рамки данного повествования. Мне придется пропустить большой промежуток времени и перейти к рассказу о современных сражениях на территории двух новых провинций: Цинхая и Сикана.

Вслед за вводом в Лхасу британских войск (в августе 1904 г.) в Восточном Тибете начались волнения. Казалось, они были вызваны довольно ничтожным поводом, но истинная причина беспорядков заключалась в утрате китайского влияния вследствие победы англичан. Тибетцы стали относиться к своим бывшим сюзеренам с крайней неприязнью. Они корили китайцев за то, что те не защитили их от британских захватчиков. По всему Тибету ходили слухи, что китайские войска безучастно взирали на уничтожение Тибета и что амбань (китайский представитель в Лхасе) радушно принимал иностранных офицеров и пировал с ними.

Тибетцы злопамятны. Через двадцать лет после вышеупомянутых событий мне приходилось слышать, как они сетовали на китайцев с такой же досадой, будто это произошло накануне.

«Варвары» из Кама, потомки исов, никогда не проявляли особого расположения к своим соотечественникам из центральных провинций Уй и Цзана[99], а также не любили китайцев. Их позиция напоминает мне суждение одного эльзасца, высказанное во время нашей беседы в Страсбурге: «Мы ненавидим немцев и не любим французов». В самом деле, обитатели Кама не терпят ничего, что смахивает на рабство.

Итак, к концу 1904 года китайцы, стремившиеся упрочить свое положение в Батанге (Сикане), решили заселить эту местность. Не стоит забывать, что попытки колонизации, предпринятые еще за десять веков до новой эры, неизменно терпели крах из-за сопротивления туземцев.

Жители Батана не питали ни малейшей склонности к земледелию и не желали, чтобы иностранцы занимались в их крае сельским хозяйством, отнимая пастбища у скота. Они взбунтовались; между ними и китайскими солдатами, посланными в Батан для захвата территории, произошли столкновения. У китайцев было недостаточно сил, и они предпочли уйти.

В 1905 году в том же районе возникли новые беспорядки. Китайцы потерпели поражение и, отступая, были перебиты.

В тот же год во время восстания туземцев в долине Верхнего Меконга (провинция Юньнань) три французских католических миссионера, Сулье, Бурдоннек и Дюбернар, были убиты. Их предшественника Дюрана постигла в этих краях та же участь в 1865 году, а недавний преемник миссионеров Нюссбаум погиб в 1940 году насильственной смертью поблизости от Паме, на дороге, проходящей вдоль левого берега Меконга.

Религиозные соображения почти не играли роли в этих убийствах. Их следует скорее отнести на счет злобы, вызванной попытками колонизации и захвата земель иностранцами. Неуемное рвение некоторых из них также было способно возбудить ярость примитивных и грубых кампа. Дюран хвастался, что он разбивает статуи в буддийских храмах и делает из них полки для своей кухни.

Миссионеры навлекли на себя ненависть здешних жителей в первую очередь потому, что они были крупными землевладельцами и вводили новшества, нарушающие местные обычаи.

К тому же нравы туземцев нельзя было назвать кроткими. Другие совершенные здесь убийства объяснялись либо стремлением не допустить в эти края иностранцев, либо желанием отомстить им за вторжение. Некоторые просто разбойничали, обуреваемые жаждой наживы. Китайцы и тибетцы, подобно чужеземцам, не были застрахованы от грабежей.

В 1911 году поблизости от Чанпа, на берегу Салуина, были убиты два немецких путешественника, Брунхубер и Шмидт. В феврале 1922 года доктор Шелтон, возглавлявший американскую протестантскую медицинскую миссию, погиб в палатке во время ночевки. Он неосторожно заявил о намерении отправиться в Лхасу, наивно полагая, подобно другим пришельцам, что он сможет заручиться там официальным разрешением тибетских властей. Однако он получил категорический отказ. Вероятно, миссионер смирился бы с этим, но местные дикари сочли, что надежнее прикончить чужака, дабы пресечь любые его попытки добиться своего. Разумеется, убитый был также ограблен.

В 1939 году два норвежца, Олсен и Весгборг, подверглись нападению на севере Батанга, по дороге в Дерге. При этом их обстреляли, но, к счастью, не ранили; в конце концов бедняги выбрались из передряги целыми и невредимыми и вернулись домой, правда обобранными до нитки.

В отличие от норвежцев французу Льотару не повезло: его убили в 1940 году, когда он ехал из Сикана в Цинхай.

В 1905 году, во время волнений туземцев в долине Меконга и рядом с границей Батанга, неподалеку от Дацзяньлу, в Гартаре, где добывают золотоносный песок, произошел еще один конфликт. Тибетцы напали на китайцев-сгарателей и попытались прогнать их с россыпей. Это вылилось в столкновения, в которых китайцы оказались слабее и были вынуждены уйти. У префекта Дацзяньлу появился повод ввести туда войска. Поход, нисколько не походивший на прежние карательные экспедиции, продолжался две-три недели, а затем солдаты повернули обратно и принялись громить все на своем пути.

Между тем китайцы предприняли еще одно наступление на Батанг и вошли туда после ряда мелких стычек в пути.

Генерал Чжао Эрфэн следовал за войсками. Этому человеку суждено было стать в Восточном Китае своего рода легендарной личностью, героем. Неукротимые кампа признали его своим повелителем. Поначалу, еще не зная этого человека, они попытались преградить ему дорогу в Батанг. Не теряя времени на разговоры, комиссар Чжао приказал обезглавить двух туземных вождей и бросить в тюрьму двух мятежников.

Не менее решительно действовал в Батанге генерал Ma{132}, оказавшийся там раньше Чжао. По его приказу также рубили головы и предали огню один ламаистский монастырь.

Два таких влиятельных военачальника вряд ли могли договориться; между ними возникли разногласия. Генерал Ma ушел вместе с частью своего войска. Оставшийся в одиночестве Чжао продолжал свои зверства. Будучи опытным руководителем, он не преминул извлечь выгоду из ужаса, обуявшего туземцев, и обложил всю округу налогами.

Отголоски событий, происходивших в Батанге, долетели до берегов Верхнего Меконга (провинция Юньнань). Взбунтовавшиеся племена, превратившиеся в шайки разбойников, разбежались. В этих краях мятеж не был направлен непосредственно против китайцев. Как уже было сказано, ненависть тибетцев распространялась главным образом на иностранцев, приобретавших их земли и расселявших на них новообращенных католиков. Напротив, в Батанге и в районе Чатин недовольство явно носило антикитайский характер.

Ламы монастыря Санцилин отказывались признать китайских чиновников, и комиссар Чжао решил обуздать их с помощью нескольких частей. У лам было недостаточно сил, чтобы сразиться с противником на открытой местности, и они укрылись в монастыре. Ламы уже давно предвидели возможное нападение и приготовились к длительной осаде, сделав запасы провизии на несколько лет.

Подчиненные Чжао были обеспечены хуже: у них быстро закончились провиант и боеприпасы. Многие солдаты, страдавшие от голода, взбунтовались и потребовали, чтобы их отпустили домой. Безжалостный генерал казнил зачинщиков мятежа.

В конце концов, китайцы обнаружили водопровод, по которому вода поступала в Санцилин, и перекрыли его. Осажденные поняли, что им долго не продержаться, и направили гонцов в окрестные монастыри за помощью. Они надеялись, что посланцы сумеют пробраться туда тайком от китайцев, но те их заметили и задержали.

Несколько дней спустя отряд переодетых китайцев явился к осажденным под видом людей, ожидавшихся в качестве подкрепления. Ламы, не подозревавшие о захвате своих гонцов, попались на эту уловку. Они открыли пришельцам ворота монастыря. Вслед за тем туда ворвались солдаты Чжао. Монастырь обыскали и всех найденных лам убили на месте. Настоятель покончил с собой. Перед уходом китайцы подожгли Санцилин. Осада продолжалась полгода.

После этого генерал Чжао вернулся в Сычуань, а его солдаты разошлись кто куда.

Чжао Эрфэн был не только военачальником. Он обладал и недюжинными способностями хозяйственника. Благодаря ему была проведена телеграфная связь между Дацзяньлу и Батангом. Кроме того, по его приказу прокладывали новые дороги и улучшали старые. Он не преминул также вспомнить о давних планах колонизации западных земель; военные гарнизоны, разбросанные по округе, должны были охранять поселенцев и ремесленников, набранных Чжао для заселения местности Кам. Это начинание, как и предыдущие попытки, потерпело крах.

Наконец, не кто иной, как Чжао Эрфэн, предложил создать провинцию Сикан, получившую официальный статус лишь тридцатью годами позже, в 1939 году, в мою бытность в Дацзяньлу.

Во времена Чжао Эрфэна в состав будущей провинции Сикан входили город Чамдо и местность Трайя. Кроме того, генерал расселил китайцев в Ньяронге. Такая попытка уже была предпринята в 1700 году, но она не увенчалась успехом, и Ньяронг снова стал практически независимым под слабым сюзеренитетом лхасских властей.

Продолжавшиеся в течение нескольких лет раздоры между принцем Дерге и его братом также способствовали увеличению территории Сикана. Невзирая на многократные вмешательства китайских властей, брат правителя продолжал донимать его, пытаясь свергнуть с престола. Принцу Дерге не удалось уладить этот конфликт мирным путем, и он отдал власть генералу Чжао, установившему там китайское правление. Этот союз оказался недолговечным. На протяжении двадцати лет в Дерге трижды менялись хозяева: власть переходила к людям из Лхасы и обратно. Сейчас эта территория является частью провинции Сикан. Однако современный Сикан отнюдь не расширился до размеров, грезившихся честолюбивому Чжао Эрфэну, который предполагал, что граница провинции будет перенесена в город Джамо, столицу Конгбу, расположенный сравнительно недалеко от Лхасы.

Соперничество между военачальниками, безразлично или даже враждебно относившимся к достижениям соратников, помешало осуществлению плана Чжао, который мог бы воплотиться в жизнь при поддержке сильной национальной армии.

В 1907 году борьба за соляные копи Иеркало, именуемого китайцами Иенчин, привела к новым сражениям в долине Верхнего Меконга[100]. Китайцы и тибетцы уже давно состязались за право обладания этой территорией. Решительное наступление китайских частей вынудило тибетцев уйти. Туземному населению пришлось покориться силе, но несколько месяцев спустя тибетцы воспряли духом и вновь стали заселять свои земли. История соляных копей, неразрывно связанная с историей этого участка тибетско-китайской границы, на этом не кончается. Китайцы то отвоевывали месторождение, то теряли его, до тех пор пока в 1932 году пограничная линия не переместилась вперед не в пользу китайцев и они окончательно лишились соляных копей. В начале 1942 года губернатору Сикана приписывали намерение отвоевать Иеркало. Лхасское правительство, обеспокоенное этими слухами, сосредоточило на границе войска, чтобы отразить грядущее нападение, но оно так и не последовало.

Описывая историю соляных копей, мне пришлось пропустить другие, более важные события, не касающиеся непосредственно западных провинций Китая.

В 1909 году Чжао Эрфэн предпринял поход на Лхасу, чтобы упрочить там китайские позиции. Итог экспедиции оказался плачевным: китайцы были наголову разбиты и изгнаны из Тибета.

Свержение маньчжурской монархии{133} и сопутствовавшая ему смута вызвали новые волнения на западной границе.

Туземный принц Дацзяньлу объявил себя независимым. Пока он вербовал сторонников, разъезжая по округе, его брат был обезглавлен.

Китайские солдаты местного гарнизона убили своего командира, не платившего им жалованье. Вскоре последовало возмездие: многие из бунтовщиков были казнены.

В стороне отсюда, на западе, почти все отозванные китайские части покинули эти края, и тибетцы вновь взялись за оружие. Начались массовые убийства китайцев, солдат и колонистов; наместник Литанга также лишился жизни.

Некоторое время спустя тибетцы приступили к осаде Батанга, но были разгромлены другими посланными против них войсками. Китайцы, в свою очередь, сожгли город Гарток и монастыри, расположенные в Тайе и Чамдо. Ожесточение противников нарастало.

В 1912 году китайские части были направлены в районы, охваченные смутой, чтобы восстановить там порядок и возвратить китайских чиновников, изгнанных со своих постов тибетцами. Поход завершился отнюдь не блестяще. Как почти всегда в современной истории, силы, брошенные против варваров, оказались недостаточными. Там, где требовалась целая армия, действовали подразделения численностью 2000–3000 человек либо отряды, насчитывавшие лишь несколько сотен солдат.

Военные мародерствовали повсюду, где пролегал их путь, и, как следует поживившись, думали только о том, как унести ноги, а не о том, чтобы сражаться до победного конца.

Разброд в армии усиливался; китайские генералы — уроженцы разных провинций — враждовали между собой, вместо того чтобы воевать с тибетцами. Убийства и казни следовали одно за другим, усугубляя положение.

В 1914 году генерал Ци сместил с поста военачальника Чэн Пусана, заместителя наместника Тингьянга, и даже пригрозил расстрелять его, хотя у того была хорошая репутация и местные жители его любили. Нависшая над Чэн Пусаном угроза побудила его принять срочные меры для спасения жизни. Генерал Ци вместе с семьей и теми, кто его поддерживал, был казнен по приказу Чэна. После этого полководец предпринял наступление на Дацзяньлу, собирая по дороге сторонников; он расположился в нескольких километрах от города, в летнем дворце князя Чжала.

Расквартированные в Дацзяньлу части не оказали почти никакого сопротивления. Бой продолжался всего несколько часов, а затем солдаты Чэна вошли в город и, как водится, разграбили его.

Между тем другие приверженцы Чэн Пусана мародерствовали в разных местах. В конечном счете, Чэн Пусан потерпел поражение; его схватили и отправили в кандалах в Кьятин, где он был казнен. Несколько сотен его солдат были обезглавлены либо расстреляны.

Пока китайцы выясняли отношения, тибетцы сосредоточились по берегам Меконга. На сей раз речь шла не о племенах дикарей из Кама, а о регулярных лхасских частях, оснащенных европейским оружием. В 1918 году тибетские войска захватили Чамдо.

Английский консул, находившийся в Дацзяньлу, поддерживал тибетцев. Он якобы собирался произвести смотр вступивших в Чамдо частей. К тому же шла Первая мировая война; китайцы приняли сторону союзных держав и обеспечивали их рабочей силой. Поддержка, оказываемая противникам, могла удивить китайцев. Однако многие жители Китая не подозревают о том, что творится в отдаленных уголках их необъятной родины; к тому же подавляющее большинство не разбирается в государственных делах да и, в сущности, не интересуется ими даже в наши дни, хотя сейчас намечается подъем национального самосознания.

Благодаря вмешательству консула Тейшмана тибетская граница переместилась в глубь китайской территории. Короче говоря, Китай лишился всех земель, завоеванных Чжао Эрфэном десятью годами раньше.

Способствовали ли тибетские победы 1918 года установлению мира? Ничего подобного. Тибетские племена продолжали воевать с китайцами в окрестностях Батанга и долине Верхнего Меконга.

В 1932 году китайские власти поручили некоему тибетцу по имени Кэлсан Цэрин{134}, уроженцу Батанга, навести порядок в округе. Некоторые утверждают, что этому человеку не хватало сноровки для выполнения данной миссии и что он злоупотреблял своей властью. Настоятель большого монастыря лама Конг Кар, которого третировал китайский ставленник, обратился за помощью к лхасским войскам, размещавшимся на правом берегу Меконга. Они перебрались через реку, и под их натиском солдаты Кэлсана бежали.

Лама, призвавший лхасские части, ничего не выиграл от их вмешательства. Тибетские власти присвоили ему почетное звание, маскировавшее подчиненное положение, на которое его обрекали, а затем присвоили соляные копи Иеркало, расположенные в местности, утраченной Кэлсаном. В связи с этим граница снова продвинулась вперед в ущерб китайским интересам.

Я слышала различные версии этой истории из уст самого Кэлсана Цэрина, но одно не вызывает сомнений: в 1945 году тибетцы все еще владели соляными копями.

Побывав в Пекине и Нанкине, Кэлсан удалился в Батанг, когда началось японское нашествие; он живет там по сей день и стал крупным землевладельцем.

Несколько лет тому назад его жена Лю Мацин была направлена в Лхасу{135} с дипломатической миссией. Вероятно, это единственная представительница своей страны, занимающая такую должность, хотя в феодальную эпоху тибетские принцессы управляли небольшими государствами, занимались политическими интригамиjh даже воевали.

В тот же год, когда китайцев изгнали из Иеркало, они отвоевали область Дерге, с тех пор принадлежащую им. Это ненадежная собственность, как и близлежащие территории. Заявлений об аннексии и прихода китайских чиновников, формально облеченных властью, всегда было недостаточно, чтобы заставить местных жителей признать свое подчиненное положение, которое стремятся им навязать, и конфликтам по-прежнему не видно конца. Большинство из них происходят по банальным причинам и не представляют никакого интереса. И все же история, которую я собираюсь рассказать, отчасти заслуживает внимания из-за присущей ей романтической окраски.

Цепь обстоятельств, лежащих в основе события, свидетельницей которого я была в 1940 году, восходит к почти тридцатилетней давности. В ту пору армия, посланная китайцами в Лхасу, чтобы упрочить там свои позиции, была разгромлена, в результате чего амбань, традиционный представитель Китая в Тибете, был вынужден покинуть страну.

Однако это не значило, что жители Тибета единодушно одобряли разрыв с Китаем. Многие с сожалением наблюдали, как на смену многовековому ненавязчивому китайскому присутствию приходит британское влияние. Прокитайскую политику вел видный религиозный деятель, почти не уступающий своим высоким положением и титулом правителю Тибета далай-ламе — панчен-лама, Великий лама монастыря Ташилунпо, расположенного в Шигацзе; он возглавлял, по крайней мере, номинально, провинцию Цзан. Памятуя о том, что буддистское учение запрещает убивать, панчен-лама отказался собирать войска, чтобы дать отпор китайцам, и далай-лама никогда ему этого не простил[101].

После поражения китайцев далай-лама стал все более явно проявлять свою неприязнь, обложив панчен-ламу и знать Цзана непомерными налогами. Когда я гостила у матери панчен-ламы в Шигацзе в 1916 году, политические интриги уже испортили отношения между двумя Великими ламами.

Примерно семь лет спустя панчен-лама получил настойчивое приглашение приехать в Лхасу, где для него построили дом. Хорошо это или плохо, но лама, заподозрив, что его жизнь под угрозой, бежал в Китай.

Готовясь к побегу, панчен-лама заявил, что он желает уделить некоторое время медитации и собирается уединиться в своих покоях. Это очень распространенный в Тибете обычай, поэтому никто не удивился, что лама удаляется от общества.

У личного врача панчен-ламы, который впоследствии стал моим соседом в Дацзяньлу, был загородный дом, окруженный лугами; он стоял на предполагаемом пути следования беглеца. Доктор отправился туда, и на следующий день под покровом темноты панчен-лама вместе с шестью приближенными выбрался из своего дворца. Они без остановок добрались до жилища врача, наскоро перекусили и сменили лошадей, после чего двинулись в путь по степным просторам; присоединившийся к ним лекарь отправился с ними.

Несколько дней спустя отряд, насчитывавший сотню солдат из провинции Цзан, стал сопровождать панчен-ламу с его свитой, чтобы защитить их в случае нападения, но такового не последовало.

Прошло немало времени, прежде чем исчезновение панчен-ламы было обнаружено; когда лхасские власти отправили за ним в погоню военных, он был уже далеко и почти добрался до китайской границы.

Таковы реальные события, о которых мне поведал кое-кто из принимавших участие в побеге ламы.

Однако тибетцы, страстные любители всяких чудес, вообразили, что их почтенный лама спасся необычным образом.

Они утверждали, что он создал своего двойника, похожего на него как две капли воды. Этого фантома видели во дворце в Шигацзе, и он вел себя точно так же, как лама. Когда беглец прибыл в Китай и оказался в безопасности, призрачная форма исчезла.

В ту пору[102] я находилась в Тибете на пути в Лхасу, неподалеку от округа Конбу, и до меня дошли неясные слухи о том, что панчен-лама покинул Тибет. Однако люди из Цзана, которых я вскоре повстречала, заверили меня, что это сущий вздор, так как жители Шигацзе по-прежнему видят ламу.

На самом деле они видели «двойника» или скорее всего одного из друзей великого ламы, игравшего его роль.

Китайские власти встретили знатного беглеца с распростертыми объятиями. Они решили, что человек, которого тибетцы почитают даже больше, чем далай-ламу, может помочь им восстановить былое влияние в Тибете.

В этом был здравый смысл, но китайцам не хватило ловкости, и они не сумели согласовать свои действия. Повторим еще раз: китайцы не знают ни Тибета, ни психологию его народа; они даже никогда и не пытались в этом разобраться. Сие весьма прискорбно для китайцев, ибо это неведение ставит их в крайне невыгодное положение.

Панчен-лама находился в ссылке около пятнадцати лет. В течение этого времени китайские власти принимали его с помпой, а также содержали целую армию его приближенных, постепенно стекавшихся в Тибет к своему покровителю.

В южной части Пекина, некогда являвшейся территорией Запретного города, где обитал император, изгнаннику выделили для проживания резиденцию с огромным парком. Здесь находится множество строений и больших озёр. Великий лама совершал прогулки в портшезе на фоне сказочных декораций либо ездил в город в роскошном золотистом лимузине. Вернувшись обратно, он слушал концерт своего домашнего оркестра, все духовые инструменты которого были сделаны из серебра.

Однако праздная жизнь тяготила панчен-ламу. Человек, показавшийся мне в Шигацзе мирным ученым, превратился в честолюбивого политика. Он задумал — возможно, ему это подсказали — отвоевать провинцию Цзан силой и стать не просто ее формальным главой, как прежде, а полновластным правителем, абсолютно независимым от лхасского правительства.

Было образовано нечто вроде «правительства панчен-ламы в изгнании», представительства которого появились во многих китайских городах. Одни из них располагались в просторных зданиях, другие ютились в убогих каморках. Несколько помещений было приобретено на средства панчен-ламы, но большая их часть была подарена богатыми верующими или предоставлена китайскими властями. Эти организации выполняли сложные и подчас непонятные функции в сугубо восточном духе; зачастую их возглавляли люди из числа бывших придворных Великого ламы, последовавшие за ним в ссылку. Все начальники этих контор, владевшие немалыми ценностями (благодаря щедрости монгольских верующих и китайских властей деньги текли к ним рекой), занимались торговлей — ни один тибетец не способен от этого удержаться: подразумевалось, что полученная прибыль будет вноситься в казну ламы. Собранные средства должны были пойти на закупку оружия и боеприпасов; их надлежало сосредоточить на различных участках тибетской границы и раздать частям, которым предстояло прокладывать панчен-ламе обратный путь и обеспечивать ему безопасность. Стоит ли говорить, что по укоренившейся в Азии традиции львиная доля вырученных денег оказалась не в казне ламы, а осела в карманах распоряжавшихся ими чиновников?

Семнадцатого декабря 1933 года умер далай-лама. Поговаривали, что с некоторых пор он был болен, но приближенные умалчивали о состоянии его здоровья. По другим слухам, далай-ламу якобы отравил главный штатный колдун, дававший ему какое-то снадобье. Как бы то ни было, тибетские правящие круги пришли в смятение. Некоторых сановников посадили в тюрьму, других подвергли пыткам, а одному из фаворитов покойного выкололи глаза. Этот человек учился в Англии; должно быть, он горько сожалел, что не остался там, хотя, безусловно, ему бы этого не позволили.

Казалось, настал благоприятный момент для успешного осуществления плана панчен-ламы. Почитание, с которым тибетцы относятся к своим более чем святым для них ламам, теперь могло быть сосредоточено на одном панчен-ламе. Регенту и его министрам, вероятно, было очень трудно обуздать исступленный восторг, с которым тибетцы встретили бы возвращение своего «драгоценного заступника», способного даровать их полям плодородие, стадам — постоянный прирост, а народу — всеобщее благоденствие.

Почему же панчен-лама и его сторонники выжидали несколько лет, не предпринимая решительного шага?.. Только после 1936 года приближенные ламы всерьез задумались о его возвращении на Родину. Все верили в несомненный успех и рассчитывали на поддержку китайских частей, которые вместе с несколькими тысячами солдат ламы могли бы подавить любое сопротивление.

К несчастью для тибетцев, пока они медлили, произошли важные события. Японская интервенция в июле 1937 года вынудила китайцев бросить все свои силы против захватчиков и отвлекла их внимание от Тибета.

Когда панчен-лама собрался в путь, ему выделили лишь усиленную охрану{136}, а не целую армию, как он надеялся. Несмотря на то, что количество военных, сопровождавших ламу, было незначительным, тибетские власти запретили им доступ в Тибет. Ламу известили о том, что его примут с глубочайшим почтением и не станут чинить препятствий для его возвращения в провинцию Цзан, но китайские войска не должны были входить на тибетскую территорию.

Несколько раньше обоз с оружием и боеприпасами, неразумно переправленный окружением панчен-ламы через границу в направлении Цзана, был задержан по приказу лхасских властей.

Мне рассказывали, что панчен-лама уже готов был расстаться со своим китайским эскортом, но те этого не допустили. Поэтому он остановился в Джекундо{137}, на крайнем юге провинции Цинхай, где находится китайский форпост, и поселился в живописном монастыре, возвышавшемся над городом.

Я могу себе представить, как панчен-лама ждал там невесть чего, с тоской глядя из окна на дорогу, ведущую в центр Тибета, подобно тому как я часами смотрела на нее в бытность в Джекундо, горя желанием отправиться в Лхасу. Однако панчен-ламе повезло меньше, чем мне: ему не суждено было больше увидеть Лхасу и свой дворец в Шигацзе. Он скончался в Джекундо в ноябре 1937 года{138}.

После того как полчище тибетских изгнанников лишилось своего покровителя, оно вряд ли могло представлять политический интерес для Китая. Тем не менее китайские лидеры, очевидно, предусмотрительно решили заглянуть в будущее.

Панчен-лама почил для всех, но только не для тибетцев, ибо, подобно далай-ламе и другим тулку менее высокого разряда, панчен не уллирает. Покидая одно тело, он вселяется в другое. Считается, что он перевоплощается в ребенка, и этот ребенок, пользующийся всеми привилегиями своего предшественника, вызывает у жителей Тибета такое же воодушевление.

Если искусно направлять тулку, то он способен стать для китайцев таким же ценным орудием, как покойный, а возможно, даже более полезным, ибо из-за своего юного возраста лама долго еще не занимается делами и многое замышляется за его спиной.

Возможно, китайцы рассуждали подобным образом, а может быть, руководствовались и иными соображениями. Так или иначе, они продолжали оказывать сторонникам покойного денежную помощь.

Тело панчен-ламы было доставлено из Джекундо в Канцзе{139}, город в провинции Сикан, расположенный в китайской глубинке на большом расстоянии от границы. Там оно покоилось в сидячем положении, со скрещенными в позе медитации ногами, в ящике, заполненном солью[103]. Этот способ высушивания плоти используется при изготовлении мумий; таким образом нередко обрабатывают тела высокопоставленных религиозных деятелей. Соль, поглощающую жидкость из разлагающихся тканей, заменяют, как только она становится влажной; ее продают верующим за большие деньги — они употребляют эту соль как лекарство, в частности, для наружного применения.

Среди тибетцев, разбросанных по различным представительствам, начались разногласия. Важных персон обвинили в присвоении почти всех средств, выделяемых китайским правительством, в результате чего простые служащие вроде секретарей, чиновников, солдат, прислуги и радистов (у ламы была домашняя радиостанция с передатчиком и приемником) влачили жалкое существование. Большая часть этой беспокойной оравы была отослана в Канцзе, где тело Господина восседало в соляной ванне в окружении сотен негасимых масляных лампад; по утрам и вечерам оркестр покойного, как прежде, услаждал его слух игрой на серебряных инструментах.

Видные представители бывшего двора панчен-ламы обосновались в Дацзяньлу либо часто бывали в этом городе; таким образом я возобновила знакомство с некоторыми из тех, кого раньше встречала в Шигацзе; беседуя с этими людьми, я убеждалась, что в организации, громко именовавшейся «правительством панчен-ламы», царит все возрастающий разброд.

Новый панчен мог бы вдохнуть жизнь в это умирающее «правительство» и поддержать его престиж. Некий буддийский сановник, жизнерадостный и скептичный, как и большинство высокопоставленных религиозных деятелей, посоветовал начальникам «отделов» срочно отыскать преемника усопшего. Любой маленький мальчик мог сгодиться на эту роль; достаточно было, как водится, чтобы его родители были бедняками из низших слоев общества, готовыми довольствоваться выплачиваемой им крупной рентой и держаться в стороне, не вмешиваясь в планы окружения их сына.

Не составляло никакого труда снабдить юного избранника «приметами», доказывающими, что он является панчен-ламой, вернувшимся в наш мир.

Почему тибетцы не сразу последовали этому дельному совету? Возможно, виной тому было соперничество между членами «правительства»: каждый из них претендовал на то, что именно он отыскал своего перевоплотившегося господина.

Именно в этот неудачный момент, когда вокруг кипели страсти и царило смятение, несколько сановников покойного ламы впутали его тибетских солдат в безрассудную авантюру.

В ту пору в Канцзе жила женщина по имени Дечен Ванмо, которая вела свое происхождение от самого Чингисхана и была наследницей гьял-по (правящего монарха), которого она сменила на троне. Хотя китайцы лишили правительницу большей части ее ценностей и власти, она еще обладала некоторыми полномочиями в округе Канцзе и жила во дворце-крепости, стоявшем в долине за пределами города.

Поначалу Дечен Ванмо правила под присмотром своего дяди, еще в ранней юности выдавшего ее замуж за владыку Дерге{140}.

Вскоре после свадьбы мужу пришлось отправиться в Лхасу по делам. Он пробыл там больше года. Вероятно, его супруга не выносила одиночества; когда владыка возвращался домой, он узнал, подъезжая к Дерге, что жена нашла ему замену в лице монаха низшего ранга, от которого она ждала ребенка. Тибетцы не склонны драматизировать подобные происшествия; муж Дечен Ванмо предпочел отправиться в свои небольшие владения и не возвращаться в Канцзе — он так и не встретился с неверной женой.

Бывший монах [трапа), возведенный в ранг супруга государыни[104], быстро навлек на себя народную ненависть своими властными замашками и был убит.

Положение вдовы не устраивало любвеобильную Дечен Ванмо; она обратила внимание на одного тибетца из знатной семьи и решила взять его в мужья. Этот выбор понравился ее подданным, но по политическим мотивам пришелся не по нраву китайскому губернатору Сикана, от которого она зависела. Он запретил Дечен Ванмо выходить замуж.

Между тем приближенных покойного панчен-ламы заподозрили в стремлении образовать полунезависимое государство вместо провинции Цзан, лишившейся своего правителя. Это государство должно было стать вотчиной будущих панчен-лам, переданной им в собственность пожизненно. Планировалось, что в его состав будут входить часть Сикана с тибетским населением, высокогорные области Цинхая и, возможно, некоторые земли в окрестностях Дерге. Впоследствии к ним можно было бы присоединить провинцию Цзан, которую члены «правительства в изгнании» собирались снова прибрать к рукам[105].

Панчен-ламы занимают слишком высокое положение, чтобы обращать внимание на бытовые вопросы. Поэтому фактическое управление страной предполагалось доверить Дечен Ванмо с супругом; после смерти царственной четы на престол должны были взойти их потомки.

Губернатор Сикана решил, что этот план представляет угрозу для китайской власти, которую он был призван укреплять в западной приграничной области. Таким образом, несмотря на неоднократные просьбы, с которыми к нему обращались, он упорно отказывался дать согласие на брак Дечен Ванмо с одним из представителей местной знати.

Переговоры по этому поводу тянулись бесконечно. Без объяснения причин Дечен Ванмо лишили ее последних привилегий, а затем выселили из дворца в Канцзе. Вскоре приближенные покойного ламы решили взяться за оружие, дабы силой претворить свой план в жизнь.

Губернатор Сикана принял вызов и послал войска штурмовать горные перевалы в районе Дацзяньлу.

Это происходило в начале 1940 года. Горные перевалы, расположенные на высоте 4000 метров над уровнем моря, были покрыты толстым слоем снега. Слишком легко одетые китайские солдаты проходили строем мимо моей хижины, поджимая босые ноги в соломенных сандалиях. «Мы идем убивать дикарей!» — кричали мне некоторые фанфароны. Многие из них не успели никого убить: они гибли от переохлаждения в студеные ночи; тибетцы перебили множество китайцев и потеряли еще большее количество солдат.

Случаи предательства наносили урон приближенным покойного панчен-ламы. Ряд племен, обещавших им поддержку, не сдвинулись с места. Настоятель одного из монастырей Батанга выдал китайцам посланцев, направленных к нему с просьбой приказать своим вассалам перейти на сторону повстанцев.

Беды следовали одна за другой. Осажденные, укрывшиеся в бывшем замке Дечен Ванмо, были вынуждены сдаться из-за нехватки воды.

Китайские и тибетские солдаты мародерствовали с одинаковым усердием.

Китайцы, затаившиеся вместе со своими трофеями на одном из верхних этажей монастырского храма, сгорели там заживо, а вся их добыча обратилась в прах.

И тут мы снова сталкиваемся с «чудом», ибо чудес в этой злополучной истории предостаточно. Ночью на первом этаже храма вспыхнул пожар, хотя там не было ни души, все двери были заперты на замок и вокруг расставлены часовые. Огонь с поразительной скоростью добрался до верхней части здания, где находились китайцы, и они оказались отрезанными от выхода.

Учитывая, что никто не мог незаметно пробраться в храм и поджечь его, тибетцы пришли к выводу, что это дело рук ангела-хранителя собственности панчен-ламы, таким образом покаравшего грабителей-святотатцев.

Не стоит гадать, почему ангел-хранитель позволил злоумышленникам совершить преступление — подобный вопрос под стать лишь закоренелому безбожнику, а последователи любой религии одинаково простодушно верят в чудеса.

После этого несколько высокопоставленных чиновников отправились в Канцзе по поручению китайских властей. Я видела, как они проезжали в паланкинах с покрывалами из желтого атласа той же дорогой, по которой следовали к заснеженным перевалам вереницы босоногих солдат в соломенных сандалиях.

Тибетцы, овладевшие Канцзе, рассказывали, что уполномоченные властей просили их уйти из города, обещая уладить проблему. Какую такую проблему?.. Сие не уточнялось, и тибетцы утверждали, что они стали жертвой коварной интриги. Приближенные панчен-ламы, захваченные врасплох внезапным появлением китайских войск и оставленные теми, кто обещал им поддержку, обратились в бегство. Вошедшие в город китайцы конфисковали казну ламы, большая часть которой хранилась в Канцзе. Они также присвоили оружие и боеприпасы, собранные тибетцами, а заодно и их имущество.

Большинство этих людей стремилось к одному: восстановить власть панчен-ламы в Цзане; они не подозревали о плане создания независимого государства-вотчины панчен-лам. Этот план составлялся и обсуждался только верхушкой «правительства в изгнании».

Что касается рядовых жителей провинции Цзан, они восприняли эту безрассудную авантюру как повод вдоволь подраться и пограбить, попутно отвоевывая полномочия туземной царицы Дечен Ванмо, дабы показать китайцам, что тибетцы не собираются сдавать своих позиций.

Дечен Ванмо не стала дожидаться, когда ее арестуют и отправят в кандалах в Дацзяньлу, и сбежала в Цинхай. В эпоху тогдашней раздробленности страны это было равносильно бегству за границу. Однако впоследствии она укрылась в Лхасе.

В то время как в Канцзе велись переговоры и продолжалась бойня, несколько видных деятелей «правительства в изгнании», оставшихся в Дацзяньлу, были посажены под домашний арест, и у их дверей расставлены часовые, преграждавшие вход посетителям. Большая часть их собственности: недвижимость, деньги, оружие, лошади, скот и т. п. — была конфискована.

Между тем высушенное, насыщенное солью тело панчен-ламы упаковали в кожаный мешок, взвалили, как обычный тюк, на спину мула и таким зловеще-комичным манером доставили в Джекундо, где лама скончался тремя годами раньше. После этого мумию необычайно торжественно перевезли в роскошный мавзолей, возведенный, как и гробница его предшественников, на территории большого монастыря Ташилунпо в окрестностях Шигацзе.

«Правительство в изгнании» потерпело полный крах и перестало существовать. Тибетцы утверждают, что такой конец предвещал ряд неблагоприятных примет. Например, вороны разорвали в клочья флаг панчен-ламы, развевавшийся над его «представительством» в Дацзяньлу.

От политического движения, зародившегося в 1923 году после бегства панчен-ламы и блестяще проявившего себя в Китае, не осталось ничего, кроме горстки несчастных тибетцев, упрекавших друг друга в попытке осуществления бредового плана, погубившего многих соратников их господина.

Когда останки ламы были отправлены в Тибет, многие его приближенные воспользовались случаем, чтобы вернуться на родину в числе участников траурной процессии. Те же, кто помогал панчен-ламе бежать и особенно запятнал себя в глазах лхасских властей, предусмотрительно остались в Китае. Эти люди благоразумно не принимали участия в событиях в Канцзе, и кое-кто из них получил должности в китайском министерстве по делам Монголии и Тибета.

Однако история взаимоотношений панчен-ламы с китайским правительством на этом не кончается. Как уже было сказано, панчен-ламы не умирают. В дальнейшем[106] мы станем свидетелями перипетий, сопутствовавших поискам нового «воплощения» покойного.

Давайте оставим Сикан, где после безрассудной авантюры сторонников панчен-ламы не происходило ничего, достойного внимания, и обратим свои взоры на другой участок китайско-тибетской границы.

Район Кукунора, вплоть до ХУШ века служивший ареной ожесточенных сражений и долгое время занимавший важное место в китайских летописях, стал упоминаться все реже. Собиравшиеся там для нападения на Китай полчища варваров исчезли, а их немногочисленные потомки были оттеснены на запад. Туземное население существенно сократилось и ныне не проявляет воинственных намерений, наблюдавшихся у кампа на протяжении последних тридцати лет.

Следует упомянуть лишь о нескольких карательных походах, предпринятых после 1918 года против разбушевавшихся племен нголоков (один из них был очень серьезным), да о двух тибетских мятежах в области Амдо.

Кроме того, временами вспыхивали восстания мусульман, но они происходили в провинции Ганьсу и, стало быть, выходят за рамки данного повествования.

Толчком к первому мятежу тибетцев Амдо послужили раздоры между обитателями монастыря Лабран. Я подробно описывала эти события в другой книге[107] и поэтому ограничусь перечислением основных фактов.

Китайский генерал-мусульманин{141}, уполномоченный по охране границы[108], приказал ламам восстановить в должности некоего интенданта по имени Цзюндю, которого они изгнали, и вернуть ему присвоенное ими имущество.

Монастырские власти ответили на это отказом, выраженным в обидной форме.

Генерал Ma{142}, дядя нынешнего губернатора Цинхая, направил в Лабран{143} военный отряд, чтобы обуздать бунтовщиков. Крестьяне — прихожане монастыря заманили солдат в ловушку и перебили их. Мне рассказывали, что свирепые туземцы порой вспарывали китайцам животы и вкладывали туда раскаленные камни.

Возмездие не заставило себя ждать. В Лабран были спешно направлены мусульманские части с приказом беспощадно покарать бунтовщиков. Тибетцы отчаянно сопротивлялись, но были разгромлены. Накануне захвата Лабрана повстанцы ушли в горы. Это происходило в разгар зимы. Около двух тысяч беглецов замерзли или умерли от голода, блуждая среди безлюдных высокогорий.

Ламы из Лабрана, призывавшие мирян встать на их защиту с оружием в руках, не принимали участия в боевых действиях. Это спасло им жизнь, но дворец наиболее запятнавшего себя священника сожгли, и монастырю пришлось заплатить крупный штраф.

Несмотря на поражение жителей Лабрана, в близлежащих районах продолжались стычки.

Центром сопротивления стал Амдо. После того как большинство крестьян были уничтожены, воевавшие вместе с ними монахи Амдо укрылись в главном храме своего монастыря и продолжали оттуда отстреливаться. Осаждавшие их солдаты подожгли храм; когда у монахов не осталось возможности ни обороняться, ни бежать, они стали петь религиозные гимны и бросаться в огонь с верхних этажей.

Говорили, что, когда начался пожар, монахи поспешно соорудили вокруг своего настоятеля заслон из томов священных книг и буддистских картин, изображавших богов-хранителей. Этот щит должен был воспрепятствовать пламени добраться до ламы.

Можно как угодно относиться к этой странной истории, но доподлинно известно одно: в то время как монахи гибли в огне, настоятелю удалось выбраться из дымящихся развалин, еще окруженных солдатами, целым и невредимым. Он укрылся среди нголоков, где позже я с ним познакомилась.

В течение нескольких лет в Цинхае все как будто было спокойно, а затем там снова обострились местные конфликты, переросшие в мятеж. Усмирить бунтовщиков вновь было поручено мусульманским войскам. Восстание подавили еще более жестоко, чем в прошлый раз; зверские методы усмирения напоминали былые времена. Меня тогда в Цинхае не было. Местные жители рассказывали, что в Лабране висели жуткие гирлянды из отрубленных голов и там ели человеческое мясо.

Когда были определены границы провинции Цинхай, монастырь Лабран с прилегающей территорией вошел в ее состав. Раньше эта местность, населенная тибетцами, относилась к юрисдикции уполномоченного по охране границы, в то же время исполнявшего обязанности амбаня — китайского поверенного в Тибете.

Административное размежевание никак не отразилось на положении тибетцев; их начальником вместо амбаня по-прежнему оставался генерал Ma, отныне именовавшийся губернатором Цинхая. Между тем в результате двух походов на Лабран и ряда других инцидентов, жители Амдо и мусульмане столь люто возненавидели друг друга, что, казалось, нельзя было рассчитывать на справедливое урегулирование правовых взаимоотношений. Поэтому китайские власти решили, что Лабран должен войти в состав провинции Ганьсу и подчиняться непосредственно ее губернатору, призванному улаживать все спорные вопросы.

В промежутке между карательными экспедициями в Амдо состоялся поход против нголоков Кукунора. Этот народ наряду с племенами повопа из Центрального Тибета пользуется громкой и явно заслуженной репутацией дерзких разбойников.

Кочевья нголоков разбросаны от окрестностей озер Оринг и Нгоринг[109] и истоков Хуанхэ до горы Амне Мачен, обители божества, которому они поклоняются, и территории, прилегающей к границе Сикана.

Разбойники-нголоки настолько распоясались, что купцы уже не отваживались следовать через Кукунор со своими караванами на пути из Китая в Лхасу. Хотя нголоки по-своему очень набожны и подают щедрую милостыню ламам и паломникам, забредающим в их стойбища в поисках пищи, в то же время они бесцеремонно присваивали вещи богатых буддийских сановников, оказавшихся в их краях. Случалось, они даже грабили обозы, перевозившие товары, принадлежащие далай-ламе.

Генерала-мусульманина, возглавлявшего провинцию, явно не волновало непочтительное отношение нголоков к собственности далай-ламы, но он старался, насколько это возможно, обеспечить безопасность китайских торговцев и их товаров.

Понадобилось два года, прежде чем генерал сумел проложить в безлюдной местности дорогу, по которой могли передвигаться повозки с провизией и боеприпасами. Кое-где вдоль дороги стояли незатейливые будки для часовых. В этих краях возникло несколько хуторских хозяйств, в которых начали обрабатывать землю и сеять ячмень, на высоте 3500 метров, — впрочем, это не единственный случай в Тибете. На фермах разводили скот и даже домашнюю птицу. Я наблюдала это после окончания боевых действий. Таким образом, проблема снабжения войск продовольствием была в основном решена; солдаты должны были забирать у крестьян излишки.

Поход напоминал завоевания Чингисхана, но в меньшем масштабе. Я проезжала здесь после разгрома нголоков; их стойбища превратились в груды пепла. Один из солдат, принимавших участие в карательной экспедиции, сказал мне: «Мы убивали все, что двигалось: молодых людей и стариков, мужчин и женщин, даже собак. Скот уводили как добычу».

Этот человек спас маленькую девочку, которую нашел возле сожженной юрты, среди трупов родных; посадив сироту впереди себя на лошадь и привязав ее к седлу, словно тюк, он двинулся в путь. Когда он мне об этом рассказывал, девочка жила вместе с ним и его женой. «У меня есть семилетний сын, — говорил солдат, — когда он вырастет, я поженю их».

В течение долгого времени нголоками правила местная царица. Подданные считали ее воплощением богини. Преемственность власти обеспечивалась следующим образом: царица вступала в брак, и у нее неизменно рождался один ребенок: девочка. Дочь наследовала трон после матери, выходила замуж, производила на свет девочку, и это продолжалось из поколения в поколение.

Говорили, что во время карательной экспедиции китайские мусульмане взяли царицу в плен; они привязали ее к плоту и пустили его по бурному течению Хуанхэ. Правда ли это? Погибла ли царица? По этому поводу ходили разноречивые слухи.

Мне известно только, что английский генерал Джордж Перейра, побывав в Лхасе, отправился в Бирму, а затем вернулся в провинцию Юньнань и заявил, что собирается к нголокам для переговоров с их царицей. Вероятно, это была дочь утонувшей правительницы. Генералу не удалось осуществить свой план (или выполнить миссию): он заболел, будучи в окрестностях Канцзе (провинция Сикан) и умер в этом городе. Его тело было доставлено в Дацзяньлу и похоронено на убогом католическом кладбище, притулившемся на склоне горы у дороги, ведущей к горячим источникам. Могила бывшего властелина теперь сильно запущена.

Хотя нголоки были окончательно разбиты, они не думали сдаваться, и в дальнейшем их бесчинства повлекли за собой новые карательные походы.

В настоящее время, как и прежде, не только тибетцы сеют смуту на западе Китая.

Сравнительно недавно непонятные волнения происходили в отдаленной провинции Синьцзян (бывшей Джунгарии){144}, где китайское правительство старается поддерживать видимость власти.

Эта провинция, непосредственно связанная автодорогами с Туркестаном и Сибирью, издавна находится под сильным русским влиянием.

Во время китайско-японской войны китайские войска были введены в Тивафу (Урумчи), столицу провинции, а также в другие населенные пункты. Было официально заявлено, что они должны дать отпор русским, вторгшимся на китайскую территорию, но ходили слухи, что отборные полки китайской армии были отозваны с фронтов и направлены в эту глушь, чтобы сохранить их для грядущего наступления на коммунистов Яньани{145} по окончании войны с Японией{146}. Последующие события подтвердили эти догадки.

Русские, обитавшие в Синьцзяне{147}, были высланы из провинции, но через некоторое время вернулись туда в большом количестве.

Различные племена туземцев опять вернулись к своей исконно враждебной позиции. Здесь часто происходят стычки, и трудно описать положение, сложившееся на дальнем западе Китая, так как ситуация постоянно меняется, как меняется от малейших толчков картинка в калейдоскопе.

Чтобы составить представление о будущем положении обширных областей на крайнем западе Китая, включая Тибет, надо подождать, пока великие державы придут к согласию — если это вообще возможно — и поделят сферы влияния в Китае и в Азии.

Мы можем только предположить, что, какое бы место ни отводили Китаю среди других народов, какое бы место он сам себе ни обеспечил и какие бы политические перемены ни происходили на его бескрайней территории, все это крайне медленно будет отражаться на жизни подавляющего большинства гигантского населения Китая.

Что касается полудиких западных племен, туземцев приграничных областей и пастухов, обитающих в горной местности, можно не сомневаться, что их мышление еще долго будет оставаться на прежнем уровне.

Глава II

Цинхай

Непосредственно у границы собственно Китая, к западу от Сычуани и к юго-западу от Ганьсу, простирается бескрайняя высокогорная местность, состоящая из обширных долин и поросших травой плоскогорий, перерезанных горными цепями и усеянных множеством озер. Это Цинхай.

Самой характерной чертой этого чарующего края является его пустынность. Если не считать нескольких дорог, по которым ездят купцы, торгующие с Центральным Тибетом, путник может скитаться неделями, а то и месяцами по этому высокогорью и не увидит ни одного дома или дерева и скорее всего не встретит ни единой живой души.

В безлюдных просторах Цинхая даже животные редко попадаются. Временами здесь можно столкнуться со стадами антилоп, диких коз, кьятов[110] либо с медведем-одиночкой[111]. Реже можно услышать ночью вой больших серых волков или заметить вдали диких яков[112].

Кроме того, из девственных лесов, еще сохранившихся по окраинам Сычуани и Ганьсу, сюда иногда забредают пантеры и леопарды; случается, они заходят и в Цинхай, но эта лишенная деревьев местность, где нет ни укрытий, ни достаточного количества пищи, не представляет для хищников никакого интереса.

Единственные млекопитающие, в изобилии встречающиеся в отдельных уголках этого края, — бесхвостые грызуны, размером меньше сурка. Эти зверьки обладают забавной привычкой неподвижно стоять у входа в свою нору в почти вертикальном положении, со скрещенными на груди лапками и поднятой головой, и смотреть на солнце. Из-за этой странной позы тибетцы прозвали их «гомченами», то есть «великими мудрецами» — так они величают отшельников, ведущих созерцательную жизнь.

Небеса здесь обычно столь же пустынны, как и земля, за исключением некоторых районов в окрестностях озер, где ненадолго останавливаются в пути дикие гуси и другие перелетные птицы. Одно из таких мест — Тебжиай, расположенный на западной оконечности Кукунора; в здешних лагунах порой собираются тысячи птиц разных видов, некоторые из которых отличаются ярким оперением.

Что касается оседлых птиц, их количество невелико. Особенно поражают воображение грифы, похожие на тех, что водятся в пустыне Сахара. Когда они сидят на земле, их рост почти равен росту человека, и на большом расстоянии это сходство вводит в заблуждение путников. В безлюдных просторах китайского дальнего запада, где в воздухе словно витает угроза, вид неподвижной, как бы что-то высматривающей фигуры невольно внушает беспокойство. Я сама не раз сходила с дороги или удалялась из лагеря, чтобы выяснить намерения подозрительного субъекта, и наблюдала, как мнимый разбойник, взмахнув своими огромными крыльями, улетал при моем приближении.

Если земля и небо в Цинхае, как правило, «пустынны», то в здешних водоемах и озерах, напротив, бурлит жизнь, так как в них редко забрасывают удочку или сеть. Тибетцы не едят рыбы, за исключением тех из них, кто постоянно общается с китайцами или индусами. Они объясняют свое отвращение к рыбе тем, что она питается трупами утопленников, плавающими в реках. Этот довод не отражает реального положения вещей в Цинхае, так как обитающие здесь пастухи мертвецов в воду не бросают, а оставляют их в горах на съедение грифам.

Приезжие, не разделяющие неприязни тибетцев, забивают крупную рыбу на мелководье камнями. Во время нереста она движется такими густыми косяками, что становится легкой добычей.

Зимой китайцы занимаются на озере Кукунор подледным ловом. Очень низкая температура позволяет им долго торговать пойманной рыбой; замерзая, она становится твердой как железо и хранится в таком виде до самой весны.

Название Цинхай («зеленое море»), которое носит провинция, происходит от китайского обозначения большого Голубого озера. По аналогии вся округа, занимающая весьма значительную территорию, именуется по-монгольски Кукунор («голубое озеро») и по-тибетски Цо Ньонпо («голубое озеро»).

Я буду употреблять везде название Кукунор, поскольку оно зафиксировано на большинстве карт.

Несмотря на то, что, в сущности, Цинхай является исключительно высокогорной безлюдной местностью, на территории этой провинции находится небольшой, но довольно густонаселенный округ Ганьсу; он был отделен от Цинхая в административном порядке и включен в состав соседних областей.

Можно провести четкую грань между двумя частями провинции; это касается и самой местности, и населяющих ее жителей.

В одной части помимо крупного города Синина, столицы Цинхая, мы видим здесь множество небольших городов и поселков городского типа. Разбросанные под ярко-синим, истинным небом Центральной Азии светло-охряные глинобитные приземистые постройки почти не выделяются на фоне желтой земли окружающих полей.

«Небо синее, земля желтая», — учили древние китайцы. Здешние края, где уже ощущается близость пустыни Гоби, полностью оправдывают эти слова.

Вокруг домов растут высокие тонкие тополя, нарушая однообразие этих однотонных картин.

Здесь мало воды и много пыли.

В другой части провинции тянутся зеленые пустынные просторы, покрытые травой, по которым раскиданы озера.

В населенной части провинции мы встречаем китайцев — фермеров, ремесленников или купцов, — а также рослых магометан с важной и гордой осанкой. На пастбищах изредка попадаются стойбища тибетцев либо монголов, живущих среди своих отар.

Отношения между двумя общественными группами сводятся к торговым сделкам. Китайцы и мусульмане, живущие в домах, презрительно относятся к варварам, обитающим в юртах, а те платяг им в ответ ненавистью.

В большинстве озер Цинхая вода соленая, но добыча соли ведется лишь там, где это наиболее эффективно. Самым важным местом в этом отношении является озеро Цака, расположенное к юго-западу от Кукунора и имеющее в поперечнике более 100 километров. Здешняя соль зеленоватого цвета ценится очень высоко. Исключительное право на добычу и продажу соли в Китае принадлежит государству.

Кукунор — великолепное водное пространство голубоватого цвета — раскинулось на обширном плоскогорье на высоте 3250 метров над уровнем моря; его длина превышает 100 километров, а ширина доходит до 60 километров. Озерная вода сравнительно малосоленая; животные пьют там, где вода более пресная. Местные жители для приготовления пищи используют источник. Я нередко следовала их примеру и не испытывала никаких затруднений.

Считается, что в Кукунор впадает семьдесят рек. По моим подсчетам, эта цифра явно завышена. Многие из так называемых рек — просто ручьи, русло которых, за исключением сезона дождей, бывает сухим.

Кукунор не питает водой ни одну реку; тем не менее озеро не расширяется, а неуклонно сокращается, о чем свидетельствуют его берега — оно постепенно отступает все дальше и дальше. Возможно, это вызвано испарением и уменьшением количества воды, поступающей из впадающих в него рек. Некоторые заявляют, что вода вытекает из озера по подземному каналу, но данное утверждение явно основано лишь на домыслах.

В этом внутреннем море имеется пять островов. Самый большой из них — остроконечный хребет, который в ясную погоду можно увидеть с берега, удаленного примерно на пятьдесят километров. Остров из-за его формы окрестили Морской горой.

Это живописное место облюбовали несколько отшельников, которые ведут там уединенный созерцательный образ жизни. Зимой пастухи из окрестных племен перебираются через промерзшее до дна озеро на санях и привозят пустынникам запасы провизии: масло, чай, поджаренную ячменную муку (цампу) и сушеное мясо, а также одежду из грубой саржи или овчины — широкие плащи, которые днем служат одеждой, а ночью — одеялами.

Однако часть анахоретов — строгих вегетарианцев — не используют мех.

Некоторые отшельники владеют небольшими стадами коз. Они пьют козье молоко, но чаще створаживают его и употребляют в виде простокваши. Тибетцы называют кислое молоко шо\ наряду с маслом, цампой и чаем это главный продукт питания тибетских пастухов.

Затворники Морской горы не поддерживают никакой связи с внешним миром, за исключением зимних посетителей. После того, как лед растает, к их острову никто не приближается, так как в священных водах Кукунора судоходство запрещено. Тибетцы говорят, что духи, обитающие в золотых и хрустальных дворцах на дне озера, пришли бы в ярость, если бы на крыши их обителей падала тень судов.

Лет двадцать тому назад члены русской научной экспедиции сели в лодку, намереваясь высадиться на Морской горе и обследовать ее. Вскоре после отплытия неожиданно поднялся сильный ветер, и на ученых обрушилась буря, одна из тех, что временами проносятся над озером, вздымая бешеные волны. В течение нескольких часов люди находились в опасности из-за страшной качки и с огромным трудом вернулись на берег, так и не добравшись до острова святых отцов.

Окрестные пастухи прекрасно помнят об этом происшествии; со временем оно обросло множеством красочных подробностей, превратившись в легенду.

Паломники с благоговением обходят вокруг Кукунора, водружая повсюду на его берегах флажки и сжигая благовония. Они также бросают в озеро приношения: мелкую бирюзу, кусочки кораллов, малахит, монеты и другие предметы. Кое-где они сооружают шалаши и прикрепляют к ним пучки шерсти, чтобы снискать благосклонность местных духов и обеспечить стадам приплод.

Поклонение Кукунору основано не только на поверье, что в его пучине обитают божества. Следует отметить, что само озеро почитается как священное существо.

Поскольку подобные понятия непривычны для жителей западных стран, я воспользуюсь случаем и позволю себе отступление по поводу обожествления природных явлений коренными жителями, населяющими крайний запад Китая, Тибет и другие уголки Азии.

В древности этот культ был практически повсеместным. Деревья, озера, горы, источники, скалы и т. д. считались священными и были предметами поклонения. Мы все еще сталкиваемся с подобными верованиями у многих африканских и азиатских народов. В местах, значительно удаленных от места действия данной книги, у племен, обитающих в приграничной области Ассам (тибетцы называют их «дикарями с юга»), одушевленные скалы играют важную роль в мифологии и религии. В преданиях фигурируют истории о сражениях между скалами, во время которых одни из них погибают, а другие получают раны.

Напрашивается вопрос: кому адресованы знаки почтения приверженцев этого языческого культа? Верят ли они в то, что скалы, деревья, озера, горы и т. п. являются местами обитания богов, обладающих более или менее антропоморфной природой, и этим ли высшим силам отдают дань, подобно тому как простолюдины некогда склонялись перед воротами дворца, за стенами которого таился незримый государь?[113]

А может быть, сами деревья, скалы, горы и т. д. считаются живыми существами? Уточним сразу, что оба этих поверья бытуют у туземцев — жителей крайнего запада Китая и Тибета.

Большинство китайцев, тибетцев, лоло и уроженцев юго-запада: лиссу, луцзе и прочие — верит в существование всевозможных духов, фей и бесов, населяющих наш мир.

Здешние простаки непременно наделяют этих созданий человеческим или звериным обликом и приписывают им мышление, сходное с собственной психологией.

С богами обходились подобным образом всегда и везде; даже если они лишены материальной формы, верующие обязательно наделяют их своими мыслями и чувствами.

Некоторые божества и демоны, которым поклоняются в местности, прилегающей к западной границе Китая, как и, собственно, тибетские, в той или иной степени утратили свои антропоморфные или звериные черты либо вообще их лишились.

Нам рассказывают о диковинных существах без физических тел и четких контуров, напоминающих пар или туман. Некоторые, преимущественно скалы, обладают прочной основой; тибетцы утверждают, что они встречали таких ходячих чудищ в безлюдных местах.

Крестьяне и пастухи, как правило, безоговорочно верят подобным небылицам. Однако люди с более развитым интеллектом, но не менее легковерные пытаются давать разъяснения относительно природы этих невероятных созданий.

Облако или скала, заявляют они, может быть иллюзорным явлением, созданным добрым или злым духом, сведущим в магии и способным когда угодно превращаться во что угодно. Призрачная форма может также быть делом рук чародея, так называемой тулпой, которая всецело находится во власти своего творца, обладая, однако, некоторой независимостью. Случается, что такие странные создания существуют сами по себе, и форма, в которой они существуют, является их подлинным телом.

От богов и демонов, воплотившихся в неодушевленные предметы, мы переходим к божествам-деревьям, божествам-скалам, божествам-озерам и т. д. Безусловно, некоторые из них служат объектами поклонения, будучи сами по себе почитаемыми существами. Это относится и к Кукунору.

Природа этих «личностей-озер», «личностей-скал» и т. д. понимается различным образом. Во-первых, считается, что они состоят из духа (души) и тела. Видимый материальный предмет — их тело приводит в движение незримое духовное начало. Однако это не означает, что в материальный предмет «вселяется» отличная от него сущность: дух и материальное тело — это неразрывные части одной личности.

Природным явлениям не приписывают двойственности, но это не значит, что они являются неодушевленными.

Любому самому ничтожному камню присущ собственный образ жизни, утверждают тибетские отшельники. Каждая молекула (дултен) — это мир, состоящий из атомов (дулта рабча мед)[114], и каждый атом обладает ощущениями и даже своеобразным самосознанием.

Люди, разделяющие эту точку зрения, признают, что природа, лежащая в основе божества-скалы, божества-озера и т. д., или, точнее, их божественное начало, обладает способностью ощущать, чувствовать и даже наделено определенной волей; они не считают, что непременно следует наделять эту материю духом или душой, чтобы выяснить механизм ее деятельности.

Исследования в этой области затруднительны. В Центральной Азии, к западу от китайской границы, бытуют всевозможные народные верования и суеверия, восходящие в основном к первобытной магии. В геологии считается, что колебания физического порядка нарушают чередование слоев земной коры, точно так же и миграция племен, их взаимоотношения с другими народами и прочие обстоятельства приводят к смешению понятий, что делает практически невозможным установление времени их возникновения и происхождения.

По сведениям, полученным от коренных жителей, причины природных явлений, по-видимому, можно расценивать как ощущения. Так, говорят, что некоторые горы и озера не выносят шума. На другие скалы и деревья неприятно действует свист либо им не нравится дым[115]. Как у людей и животных, тягостное впечатление может смениться гневом, и божество или демон, обитающие в скале, озере или дереве, мстят тем, кто нанес им оскорбление либо причинил боль.

Обладают ли они волей и сознанием на самом деле? Простодушные туземцы, как правило, в этом не сомневаются, хотя и встречаются исключения. «Это происходит оттого, что люди считают, будто такие-то их действия по отношению к богу-скале или озеру приведут к таким-то конкретным результатам, либо они воображают, что подобные вещи случаются», — заявил мне один кампа{148}. Этот вольнодумец был угольщиком из Ньяронга.

Обычно божество-скала, озеро, гора и т. п. одинаково реагируют на одни и те же раздражители и воспринимают лишь небольшое количество внешних сигналов, нередко даже только один сигнал. Очевидно, эти реакции можно сопоставить с рефлекторными движениями.

Некое горное озеро, расположенное в Сикане, сердится, если рядом с ним шумят. Оно неизменно отвечает на это проливным дождем. Другое озеро вызывает сильный град, если в его воду бросают камни.

Кроме того, скалы или горы на тех, кто их оскорбил или не проявил к ним должного почтения, напускают густой туман. В подобных случаях грешники, ослепленные туманом, блуждают среди гор и нередко падают в пропасть.

Обитатели горных районов охотно верят, что злые люди могут воплощаться в виде колючего кустарника, растущего вдоль троп, вьющихся по краю обрывов. Эти живые кусты внезапно протягивают ветви к ногам прохожих, цепляются за них и увлекают несчастных в бездну[116].

Иногда обожествляемые природные явления относят к мужскому или женскому полу.

В одном из лесов поблизости от юго-западной границы Тибета я видела две скалы, которые местные жители называют «отец» и «мать» либо «муж» и «жена». Первобытный скульптор, выделив ряд природных особенностей этих гор, снабдил их непомерно большими причудливыми половыми органами.

Ходили слухи, что в определенные ночи скалы вступают в любовные отношения.

Эта пара считалась недоброй. Время от времени ей преподносили дары; порой какой-нибудь колдун, жаждавший обрести оккультную силу, проводил у подножия скал несколько недель кряду, совершая там тайные ритуалы в надежде получить «посвящение», но большей частью демонические «отец» и «мать» пребывали в безлюдном лесу в одиночестве, живя своей загадочной жизнью.

Может сложиться впечатление, что это длинное отступление увело нас от Кукунора, однако оно возвращает нас к озеру, как уже было сказано, слывущему божеством.

Подобно своим братьям и сестрам из великой мифологической семьи природных явлений, причисляемых к разряду «живых существ», у большого Голубого озера собственные причуды и антипатии.

Здешние пастухи рассказывают, что путники или всадники, следующие по берегам Кукунора в состоянии психической или физической нечистоты, вызывают у озера неприязнь. Это относится к людям, вынашивающим дурные мысли либо нарушавшим предписания традиционных обычаев или религиозных обрядов[117].

В подобных случаях Кукунор порой выплескивает свою ярость в виде внезапно набегающих волн, которые обрушиваются на берег и увлекают провинившихся под воду.

Я обратила внимание на то, что кое-где прибрежная подводная часть очень крута. Если человек, не умеющий хорошо плавать, оступится и соскользнет в воду в одном из таких мест, он сильно рискует утонуть.

Кукунор — не единственное озеро, которое обвиняют в посягательстве на жизнь неприятных ему пришельцев. Подобные небылицы рассказывают о многих других озерах, расположенных в разных местах.

Как-то раз, когда я шла по берегу озера Тангу, следовавшие за мной носильщики закричали: «За нами гонится озеро!.. Оно бежит… Сейчас оно нас поймает!» Началась паника. Оглянувшись, я увидела лишь, что волны усилились от порыва ветра. Тем не менее людям, верившим в «бегающие» озера, казалось, что эти волны то наступали на нас, то сворачивались и отступали.

«Волна, схватившая человека, обвивается вокруг него, как одеяло, и, не выпуская из своих складок, тащит на дно озера» — так пугают дрожащих от страха слушателей всякие фантазеры.

О Кукуноре сложено множество преданий. Как гласит одно из них, святая вода, струившаяся из Лхасы по подземному каналу, заполнила впадину, находившуюся на поверхности плато на месте сегодняшнего озера. Согласно другой версии, чудотворная вода прибывала на глазах, как во время разлива. Она грозила затопить все плоскогорье, пока какой-то лама не остановил наводнение, сосредоточив воду в низменной части местности. Другие рассказывают, что некий всадник услышал за спиной страшный шум и, обернувшись, увидел, что вода устремилась вслед за ним, но человек взглядом остановил поток.

Поговаривали даже, что первоначально вода поступала в Кукунор из озера Манасаровар, расположенного у подножия горы Кайлас.

Существует более интересная легенда, речь в которой идет о долине, простиравшейся на месте нынешнего озера. Здесь возвышалось несколько холмов; они превратились в острова, виднеющиеся над поверхностью Кукунора, а его теперешние берега были вершинами гор, окружавших долину.

Затопленная долина не могла не стать источником множества сказок. Согласно одной из них, там находился родник. Окрестные пастухи брали из него воду, после чего затыкали отверстие, из которого бил источник, и вода переставала течь. И вот однажды какая-то девушка, наполнив ковш, нечаянно или нарочно не закрыла источник, и вода, продолжавшая бить ключом, поднялась и вышла из берегов. С поразительной быстротой она залила всю равнину. Утонули три тысячи человек и большое количество скота.

В ту пору великий маг Падмасамбхава{149} обитал на вершине священной горы Канг-Тисе (Кайлас){150}, расположенной на юго-западе Тибета. Узрев оттуда наводнение, чародей решил предотвратить еще более страшное бедствие; он оторвал от вершины Канг-Тисе кусок земли и швырнул его на противоположный конец Тибета, туда, где продолжал бить источник. Ком угодил прямо в родник и закупорил его — потоп тотчас же прекратился. При этом следует учитывать, что все деяния Падма-самбхавы были огромного масштаба. Земляная глыба была гигантского размера; именно она стала Морской горой, ныне возвышающейся посреди Кукунора.

Поговаривают также, что обитатели затопленной долины были зловредными существами, более похожими на демонов, нежели на людей. Боги уничтожили их, дабы они не творили больше зла на земле.

Все ли они погибли?.. Это еще не факт, утверждают пастухи. Некоторые из демонов уцелели. После смерти они снова воплотились в этих местах, и их дьявольское потомство продолжает бродить по берегам озера.

Я отмечала в «Исторической справке», что, по версии китайских летописцев, Цинхай был раньше более многолюдным, чем теперь, и не все его жители обитали в юртах, как в наши дни.

Коренные жители показывают разбросанные тут и там пригорки, говоря, что это развалины древних стен. Они также сообщают о некоем крепостном вале, якобы уцелевшем в области Нагчу. Считается, что некогда стена окружала дворец Кюркара, владыки Хора[118], с которым сражался и которого победил Гесэр.

Согласно преданию, честолюбивый Кюркар решил построить себе несокрушимую крепость. По совету одного чародея он приказал смочить строительные материалы в смеси из человеческой и звериной крови. Это средство оказалось неэффективным. Убив Кюркара, Гесэр разрушил крышу дворца, но оставил стены как свидетельство своей победы для тех, кто запечатлеет историю его подвигов[119].

Легенда также гласит, что у Кюркара было столько подданных, что перебить их всех было невозможно. Гесэр, обладавший магической силой, превратил одних из них в насекомых, а других в различные сорняки. В таком виде они продолжали существовать и размножаться.

Если насекомые и сорные травы, потомки бывших людей, жалят путников либо просто касаются их кожи, то они оставляют на теле раны или вызывают страшный зуд.

Сказочный дворец давно исчез; эти развалины якобы являются остатками крепостного вала.

Пастухи рассказывают, что в этой стене уцелели одни ворота. Осенью они открываются от ветра, и дикие животные: кьянти, антилопы и т. п. — проникают за ограду и проводят там в безопасности всю зиму. Весной, когда ветер снова отворяет ворота, животные уходят и разбредаются по своим пастбищам.

Купцы и паломники останавливаются в этом месте на привал; возможно, именно они соорудили здесь ворота (если таковые действительно существуют) для защиты от ветра. По свидетельству местных жителей, огороженное пространство велико; вероятно, стена была возведена вокруг дворца владыки, окруженного жилищами его вассалов.

Гуронг Цзан, богатый лама, обитавший в окрестностях Квейтеха, на южном берегу Хуанхэ, рассказывал мне о других развалинах, которые он видел в Цинхае. По его словам, речь шла о селении, состоявшем из нескольких наполовину вросших в землю домов.

Летом, когда буйно растет трава и животные могут пастись по обочинам дороги, тибетцы проезжают через Цинхай, когда гонят в Лхасу стада, насчитывающие сотни лошадей и мулов. Рослые и нередко очень красивые мулы из Ганьсу пользуются в Тибете большим спросом и стоят там дорого.

Тибетцы заявляют, что в их краях невозможно добиться скрещивания, в результате которого на свет появляются мулы. В Тибете мало ослов, и они совсем небольшого размера; крупные ослы из Ганьсу не могут здесь прижиться — по крайней мере, так утверждают тибетцы.

До недавнего времени лошади и мулы, привезенные в Лхасу для продажи, должны были пройти предварительный осмотр у одного из представителей конных заводов. Этот служащий был вправе отобрать любое приглянувшееся ему животное для конюшен далай-ламы или на нужды других местных властей. Он спрашивал у владельца лошади, сколько она стоит, и вел с ним торг, но если хозяин упорно настаивал на первоначальной стоимости, ему не разрешалось впоследствии продать свой товар по более низкой цене.

По этому поводу рассказывали одну историю: некто привез из Китая необычайно красивого мула; далай-лама случайно увидел животное и пожелал его приобрести. Он послал своего главного конюшего договориться с перекупщиком. Тот решил нажиться на причуде далай-ламы, полагая, что его каприз готовы удовлетворить во что бы то ни стало, и заломил небывалую цену. Главный конюший тщетно доказывал, что еще ни за одного мула не платили так дорого, продавец продолжал упорствовать. Об этом доложили далай-ламе, и он отказался от своей прихоти. После этого перекупщику приказали продать животное не иначе как за ту баснословную сумму, которую он запросил. Разумеется, тот не смог сбыть мула с рук и был вынужден увезти его обратно в Китай.

Эта история «с бородой» (очевидно, ей уже несколько веков) неизменно вызывает у тибетцев смех. Местных жителей легко развеселить, но не следует полагать, что жизнерадостные тибетцы довольствуются исключительно безобидными детскими сказками. У них в запасе немало довольно пикантных, а то и непристойных баек.

За исключением очень недолгого периода оживления, создаваемого на дорогах, ведущих к Кукунору, проходящими караванами, окрестности озера все лето остаются безлюдными; здешние пастухи вместе со своими стадами перемещаются на более высокогорные пастбища, расположенные еще выше. Скот уводят туда, где трава оставалась нетронутой целый год, чтобы дать ей отрасти на прилегающей к озеру территории, где животные пасутся зимой. Кроме того, люди и скот убегают от полчищ комаров, появляющихся на берегах Кукунора. Эти насекомые небольшого размера; я не думаю, хотя и не могу утверждать наверняка, что они являются возбудителями малярии, но их укусы вызывают крайне болезненное раздражение.

Тем не менее среди травянистых топей Цайдама к западу от Кукунора, где комары свирепствуют еще сильнее, встречаются стойбища монгольских пастухов, круглый год обитающих со своими стадами в наводненном мошкарой районе.

У Цинхая есть одна особенность: в то время как в долинах и на плоскогорьях преобладает сухая почва, обширное пространство, расположенное выше, но еще на небольшой высоте, занято болотами. Они представляют собой множество крошечных водоемов, отделенных друг от друга узкими полосами невысокой травы. В этих лужах произрастают всевозможные травы, в том числе разновидность съедобных водорослей, которые жарят с маслом и едят с рисом; в свою бытность на Кукуноре я пристрастилась к этому лакомству.

На мой взгляд, куда менее приятно было ходить по топям, перепрыгивая через бесконечные лужи на протяжении нескольких километров. Столь же утомительно было ездить верхом по этой местности, хотя коренным жителям все нипочем. Они не теряют невозмутимости, если конь спотыкается и обдает их грязью с головы до ног. Однако полудикие лошади Кукунора, которых никогда не подковывают, отличаются твердой поступью и редко оступаются на поросших дерном берегах маленьких водоемов, среди которых они лавируют с кошачьей ловкостью.

В высокогорной местности Цинхая, на высоте 3000–4500 метров, о настоящем лете не приходится говорить. Солнечные дни внезапно сменяются здесь бурями, заносящими землю густым снегом.

Однажды в июле, во время ночевки в горах в палатке, я очнулась от тяжести, давившей мне на спину и не позволявшей встать. На меня обрушилась палатка. Когда я с трудом проползла под мешковиной и выглянула наружу, то наткнулась на снежную преграду, высота которой явно превышала полметра.

Ионгден спал в своей палатке, устоявшей под давлением снега. Он проснулся от моих криков и, поспешив на помощь, вытащил меня из-под груды вещей и сломанных кольев.

Позже сын сказал, что, когда он выглянул из палатки в первый раз, ему показалось, что он видит сон. Вместо вчерашнего зеленого пейзажа его взору предстало Заполярье, а моя голова, торчавшая из-под рухнувшей палатки на уровне земли, занесенной снегом, являла собой диковинное зрелище.

Большая часть коренных жителей Цинхая ведет кочевой образ жизни, причем у некоторых из них это нечто среднее между бытием пастухов и крестьян. Это ронгдоки, также именуемые док юлы.

Данное название происходит от двух тибетских слов: «ронг» обозначает долину, «док»[120] — уединение, а «юл» переводится как «местность». Ронгпа — оседлые крестьяне, населяющие долины и занимающиеся сельским хозяйством, а докпа — пастухи, обитающие в юртах среди безлюдных степей в окружении домашних животных.

Ронгдоки, строящие деревни в наиболее низменных долинах, проводят там зиму. Они обрабатывают землю, а также разводят скот, и некоторые из них кочуют со стадами по пастбищам в любое время года.

Весной, после окончания посевных работ, все деревенские жители покидают свои дома и переселяются в горы, становясь докпа.

Стариков и маленьких детей иногда оставляют в селениях, чтобы они присматривали за урожаем, но зачастую там не остается ни души.

Во время жатвы некоторые ронгдоки приходят убирать ячмень и складывают его под крышу, а затем до наступления зимы возвращаются в свои стойбища.

Что касается истинных докпа, они явно не слишком продвинулись вперед в своем развитии за последние сорок столетий, минувших со времен исов[121]. Если опираться на свидетельства китайских летописцев, то может сложиться впечатление, что обитатели Кукунора в прошлом находились на более высокой ступени развития по сравнению с сегодняшними. Произошло одно из трех: то ли туземцы деградировали, то ли более цивилизованные племена покинули эти края, то ли они были уничтожены войнами… Историкам и этнографам еще предстоит изучить этот вопрос.

Большая часть докпа являются монголами. Они обосновались на крайнем севере Цинхая наряду с уже упомянутыми жителями Цайдама. Их стойбища внешне сильно отличаются от тибетских.

Монгольские юрты больше походят на дома, нежели на жилища тибетских докпа, которые служат разве что укрытиями от непогоды.

Каркас монгольской юрты состоит из разъемных частей, сделанных из довольно тонкой древесины. Такой каркас имеет округлую форму; у простого люда его размеры невелики, но юрты религиозных или светских сановников и богатых купцов достигают огромных размеров. Резной каркас полностью обит войлочным покрытием. Количество слоев покрытия из ковров, их толщина и качество войлока опять-таки зависят от уровня достатка хозяина юрты. Как правило, войлок не красят, и его естественный грязно-белый цвет со временем темнеет от жира и копоти. В центре купола жилища находится отверстие для дыма от очага. Кусок откидного войлока, прикрепленный к отверстию, позволяет затыкать его когда угодно. Единственный выход закрывается толстой войлочной дверью.

В Монголии юрты вождей и зажиточных людей изнутри обивают шелковыми тканями с вышитыми узорами; по стенам висят картины, написанные на шелке либо бумаге[122], как в Китае или Японии; в юрте — красивые ковры, множество подушек, сундуки и низкие столы. Прислуга живет в отдельной юрте, которая одновременно служит кухней. Иногда вокруг дома хозяина с многочисленной семьей и челядью стоят еще несколько юрт.

Нельзя сказать, что монгольские докпа живут на широкую ногу, но их непродуваемые, обитые войлоком юрты все же гораздо уютнее обиталищ тибетских пастухов. Дома последних крайне примитивны и отчасти напоминают жилища арабов, кочующих по Сахаре. Они сделаны из очень плотной ткани, сотканной из шерсти яков; поскольку эти животные большей частью черной масти, юрты из шерсти яков тоже темного цвета. Эту материю ткут так небрежно, что она просвечивает, но более или менее защищает от дождя. Шаткое строение поддерживают многочисленные колья; очень широкий вход в него почти всегда открыт или закрыт совсем неплотно.

Как правило, юрты достигают больших размеров; в каждой из них размещаются одна семья и друзья, навещающие ее время от времени.

Обычно в них посреди помещения возвышается длинная земляная печь. В незакрытых отверстиях, проделанных в верхней части печи, размещается немногочисленная утварь: две-три кастрюли или котелки на семью и большой чайник. Топливом служит высушенный на солнце коровий навоз, другого горючего на пастбищах Цинхая не существует. В Ганьсу встречаются угольные шахты; возможно, если хорошенько поискать, уголь нашелся бы и в Цинхае.

На всей территории Тибета, за исключением лесных районов Цава Ронг, Поюл, Конбу и других, для отопления используют навоз домашних животных.

По обеим сторонам печи стоят простые деревянные сундуки или яркие расписные лари, грубо копирующие китайский стиль. В этих коробах и в кожаных мешках хранятся вещи членов семьи, различные товары и провизия: шерсть, масло, сыр, шкуры, цампа, чай и т. д. Мотки шерсти или груды шкур могут также лежать и на виду.

На небольшом свободном пространстве посреди этого хаоса хозяева дома, их слуги и гости расстилают на ночь овчину и укладываются на ней спать; они укрываются другими шкурами, но чаще всего одеяла заменяют меховые одежды.

У зажиточных тибетцев есть настоящие одеяла из грубой шерсти, как правило, бурого или черного цвета, иногда расцвеченные ярко-красными, синими или зелеными полосами. Богатые пастухи используют вместо матрацев подушки, туго набитые шерстью, чтобы они были очень жесткими, и оборачивают толстой саржей с черным или красным рисунком, часто в виде крестов, на темном, синем, красном или белом фоне. Эта ткань называется тингма. Высококачественная тингма делается из довольно тонкого сукна.

Следует отметить, что простые тибетцы спят на подушках, покрывалах, шкурах или лохмотьях прямо на земле или на полу; на этом коротком ложе спящий даже не может как следует вытянуть ноги. Лишь люди, принадлежащие к высшему обществу, могут позволить себе роскошь вытянуться во весь рост; остальные должны спать, свернувшись калачиком, с согнутыми, прижатыми к груди коленями; другие позы считаются возмутительной дерзостью.

В глубине юрты находится алтарь. Наряду с духовными книгами на нем стоят статуэтки символических Будд или исторического Будды, а также изваяния святых лам или богов. Позади алтаря или рядом с ним могут висеть танки[123], воспроизводящие религиозные сюжеты.

С наступлением темноты на алтаре зажигают лампады, заправленные маслом; их количество и размер зависят от степени набожности и достатка владельца юрты. Возле лампад расставлены чаши с различными приношениями: чистая вода, зерно, фрукты в домах горожан, изредка у докпа, и крайне редко несколько твердых, как железо, фиников, привезенных из дальних стран, либо изюм. Лампады и чаши большей частью сделаны из меди, но иногда из серебра. В монастырях, у состоятельных лам и мирян все ритуальные принадлежности на алтаре нередко серебряные; встречаются и золотые изделия, но подобная роскошь недоступна докпа.

На алтарях докпа хранится несколько книг; как известно, тибетские сочинения состоят из разрозненных листов, порой достигающих гигантских размеров. Чтобы они не распались, их сперва заворачивают в кусок ткани — обычный хлопок, шелк или очень красивую парчу; затем этот сверток помещают между двумя дощечками и закрепляют их с помощью кожаного ремня или плотного басона{151}. Это могут быть гладкие пластины без отделки, либо резные, расписные и позолоченные дощечки.

У необразованных тибетцев, будь то бедняки или богачи, и, разумеется, у докпа духовные книги пользуются особым почетом. Пастухи редко умеют читать, но, даже если бы они и были грамотными, им было бы сложно постичь смысл текстов священных книг.

Духовная литература тибетцев состоит из философских трактатов, проповедей, приписываемых Будде либо некоторым выдающимся буддистам, исторических трудов, сборников поучений, произведений, посвященных мистическим ритуалам и методам медитации, жизнеописаний святых, чудотворцев, мистических божеств и т. д. Язык этих сочинений изрядно отличается от разговорного, особенно от того, на котором изъясняются необразованные люди.

Время от времени каждый владелец юрты приглашает представителя низшего духовенства [трапа) для чтения той или иной книги, хранящейся на семейном алтаре, либо какого-нибудь другого сочинения, рекомендованного ламой и раздобытого трапой.

Чтеца порой нанимают всего на один или несколько дней, в зависимости от объема текста, который предстоит прочесть.

«Чтение» заключается в заунывном пении под аккомпанемент колокольчика и небольшого ручного барабана. Служитель культа располагается в юрте либо возле нее, под открытым небом. В определенные моменты ему подают еду, а все остальное время он занят своим делом, и никто не обращает на него внимания, нисколько не интересуясь тем, что он гнусавит.

Пастухи не стремятся узнать, о чем говорится в книге, покоящейся на низком столике перед чтецом рядом с чашкой чаю. Они обычно не подозревают, что у текста, написанного на этих страницах, имеется доступный для понимания смысл. По мнению докпа, это не более чем набор звучных слогов, способных привести к весьма далеким от религии результатам. Они полагают, что чтение одних книг исцеляет больных, а чтение других обеспечивает самкам животных приплод или способствует какой-нибудь выгодной сделке вроде продажи зерна и т. п.

Как правило, чтец-трапа ненамного грамотнее своих слушателей. В Тибете умение читать не означает буквального понимания смысла прочитанного, а сводится к знанию букв и умению связывать их в слоги.

Пастухи Цинхая, подобно своим тибетским собратьям, ходят в просторной одежде из овчины, мехом внутрь. Мужчины также носят штаны из овчины либо из грубой некрашеной шерсти. Правда, летом некоторые из них обходятся и без штанов. Кушак, несколько раз обмотанный вокруг пояса, удерживает хламиду без застежек; она наглухо закрыта благодаря тому, что левая пола заходит за правую. Во время работы или в жаркую погоду мужчина вынимает руку из правого рукава одеяния, стянутого поясом; таким образом, половина его спины и большая часть груди остаются обнаженными.

Жены пастухов также щеголяют в нарядах из овчины. Их платья не настолько свободные, как у мужчин, но гораздо длиннее, до самых пят. Под меховыми накидками женщины не носят белья или какой-нибудь другой одежды, в том числе и панталон. Это не имеет значения при таких длинных, плотных и тяжелых костюмах, как у них.

В связи с этим моим читательницам, наверное, будет любопытно узнать, что в Тибете женщинам запрещено носить под одеждой панталоны. Не так уж давно те, кого уличали в этом проступке, подвергались порке по распоряжению судебных властей. Возможно, сейчас на нарушительниц лишь налагают штраф. В областях Тибета, где правят китайцы, в Цинхае и Сикане, все, в том числе и женщины, вольны одеваться по своему усмотрению, и множество тибеток, живущих в городах и селах, следуют китайской моде и, разумеется, ходят в панталонах, но не ниже колена, являя взорам ноги в очень глубоких, как теперь принято, разрезах платьев. В арсенале кокеток есть и красивые чулки.

В самом Тибете дамы из приличного общества носят под одеждой мейоги — широкие нижние юбки, сшитые посередине, нечто вроде юбок-брюк.

Жены докпа, как и мужчины, сбрасывают правый рукав своих меховых накидок, если он мешает работе или когда им слишком жарко. Ощущение «слишком жарко» характерно для всех пастухов — и мужчин, и женщин; они разгуливают с открытой грудью при температуре значительно ниже нулевой отметки по шкале Цельсия.

Запрет носить брюки распространяется на всех представителей духовенства, когда они ходят в рясах. Очевидно, дело обстоит иначе, если монах отправляется в путь в светской одежде. Помимо брюк, запрет налагается и на рукава: руки под рясой должны оставаться обнаженными до плеч. Те, кто нарушает эти правила, рискуют подвергнуться наказанию палками.

Несмотря на обилие в этих краях рек и озер, докпа Цинхая никогда не купаются. Дело не в том, что пастухи боятся холода; омовение считается у них опасным занятием, вредным для здоровья. Более того, они верят, что вода, смывающая с купальщика грязь, может унести с собой его «удачу». Туземцы представляют себе счастье как нечто полуматериальное, органично присущее человеку, с чем ни в коем случае нельзя расставаться. Тот, кто моется, рискует помимо прочего стать бедным. Кроме того, это не мужское дело, и мужчине зазорно принимать ванну. Протирать лицо мокрой тряпкой разрешается только женщинам, но тех, кто это делает, обвиняют в кокетстве.

В отличие от докпа, тибетцы, обитающие в западных провинциях Китая, не являются столь ярыми противниками чистоты. Горожане ежедневно моют лицо и руки, иногда, по примеру китайцев, ноги, и с удовольствием ходят в общественные бани, когда им позволяют средства.

В Цинхае есть горячие источники, немало их и в Сикане. Там частенько можно встретить тибетцев, очевидно не опасающихся растворить в воде свою удачу.

Цинхайские стада, разумеется, не могут соперничать по численности с американскими. Однако у каждого богатого пастуха по несколько тысяч баранов и яков, а в конюшнях насчитывают сотни лошадей.

Некоторые тибетцы: купцы, чиновники, представители знати и духовенства — также являются владельцами большого поголовья скота. За их стадами присматривают пастухи, влачащие столь же жалкое существование, как и крепостные крестьяне в средние века.

Животные круглый год пасутся под открытым небом. С наступлением зимы их перегоняют в теплые места, в долины, защищенные от ветра, а их хозяева-пастухи или те, кому поручено присматривать за стадом, ставят поблизости свои юрты.

Иностранные авторы охотно именуют докпа кочевниками, что недалеко от истины. Фактически, каждое племя кочует в четко обозначенных пределах принадлежащей ему территории в зависимости от времени года. Во время этих передвижений каждая семья почти всегда разбивает юрту на одном и том же месте и пользуется ранее собственноручно сооруженными загонами для дойных коров или укрытиями от ветра. Горе докпа, оставляющим свои стада пастись на землях другого племени, — это может повлечь за собой лклую вражду.

Высокогорное положение большей части Цинхая явно не благоприятствует земледелию и не способствует активному разведению скота, для чего требуются обширные пастбища. Тем не менее, как я уже говорила, зерновые, посеянные в Цинхае по случаю военного похода, выросли, и, стало быть, докпа могли бы отвести часть своих пастбищ под какие-нибудь сельскохозяйственные культуры, что хотя бы частично позволило бы им ослабить зависимость от китайских торговцев, снабжающих их ячменем. Кроме того, не мешало бы выращивать здесь какие-нибудь простые овощи.

Даже в Дацзяньлу (на высоте 2600 метров) на солнечных участках земли созревают помидоры, и там снимают обильный урожай наших и китайских овощей.

Овощи могли бы внести приятное и полезное разнообразие в рацион пастухов, состоящий из кислого молока, чая с маслом, поджаренной ячменной муки (цампы) и мяса, употребляемого крайне редко, только по праздникам.

Однако внушать докпа, что им полезно есть овощи, равносильно оскорблению.

«Трава — это пища животных, — говорят они, — а мы все-таки люди».

Для пастухов любая растительная пища, за исключением некоторых съедобных корней, сродни траве.

Странное отношение обитателей Цинхая к рациону питания согласуется с их выбором жилища. Разумеется, пастухам, вынужденным перемещаться вслед за стадами, необходим кров, но, очевидно, ничто не мешает им строить хижины в местах своих ежегодных зимовок.

В этом отношении они могли бы последовать примеру ронгдоков. Здешняя почва подходит для глинобитных построек. Подобные дома — а других здесь не найти — встречаются в западной части Китая и в некоторых расположенных возле пастбищ населенных пунктах высокогорного Цинхая, например Джекундо, Нанчен-Га и т. д. Лама Кардан проводил зиму в большом доме с многочисленными подсобными помещениями, стоявшем прямо на берегу Кукунора. Все жилища там были сделаны из глины.

Однако истинный чистокровный докпа не жалует домов; крыша, заслоняющая от человека небо, повергает его в трепет. Я наблюдала, как несколько таких дикарей, которых уговорили войти в дом, были внезапно охвачены паническим страхом и бросились наутек. Люди с более крепкими нервами тоже чувствуют себя под крышей неуютно. До последнего времени докпа, приходившие в китайские селения по делам, упорно отказывались заходить в гостиницы и ночевали прямо в поле или во дворах домов.

С тех пор они приспособились к непривычным условиям и не выказывают прежней боязни, хотя многим из них все так же ненавистны крытые помещения.

Неприязнь тибетцев к крышам отнюдь не связана с суевериями. Докпа просто не были уверены в прочности кровли и опасались, что та может рухнуть им на голову. В самом деле, подобные происшествия раньше были нередки.

Один такой несчастный случай приключился в Цинхае в монастыре Канзара, когда тамошний настоятель находился в бане. Неужто злополучный лама поплатился за то, что решился помыться?.. Он был погребен под грудой сломанных досок и земляным завалом и вскоре умер от воспаления легких, полученного в холодной купальне, откуда его смогли извлечь лишь по истечении нескольких часов.

Домашние животные разделяют антипатию пастухов к замкнутым крытым помещениям. Я говорю не о крупном рогатом скоте, а о верховых лошадях и собаках. Иногда просто невозможно загнать их в конюшню или в дом.

Как-то раз я заманила в свой гостиничный номер одного песика, который прекрасно меня знал; когда я легла спать, закрыв дверь, он попытался выбраться из комнаты через отверстие в стене; собака просунула в дыру голову и часть туловища, но застряла и принялась отчаянно скулить; я вытащила ее обратно, но не смогла успокоить. Животное опять попыталось бы удрать через слишком узкий проход, не выпусти я его через дверь во двор.

Хотя коренные жители Цинхая остаются во многих отношениях первобытными людьми, они уже не пользуются, как во времена исов, луками и стрелами с кремневыми наконечниками. Туземцы практически полностью отказались от ружей с непомерно длинным стволом, при стрельбе из которых приходилось опираться на подставку из рогов газели. Это экзотическое оружие с прикладом, зачастую украшенным серебряной, золотой и перламутровой инкрустацией, хранится в сундуках богатых кампа среди семейных реликвий. В наши дни странствующие торговцы и прочие путники, даже простые пастухи, обзавелись современным оружием и являются, как правило, такими же искусными стрелками, как и лихими наездниками.

Чтобы отыскать лук со стрелами, следует отправиться на крайний юг Тибета, к индийской границе, где охотники из маленьких тибетских государств Бутана и Сиккима, а также племена мен и лопа еще пользуются старинным оружием. Это обусловлено экономическими причинами: порох стоит дорого и зачастую крестьянину трудно его раздобыть. Бамбук же, из которого делают стрелы, растет повсюду, и за него не надо платить.

Хотя тибетцы с юга понимают преимущество огнестрельного оружия, они не окончательно утратили веру в эффективность стрельбы из лука.

Один местный житель, знавший о том, что индийские войска сражались на войне вместе с англичанами, спросил меня совершенно серьезно:

— Почему эти англичане не позовут на помощь бутанцев?

— Что могли бы сделать бутанцы? — удивилась я. — Это неопытные воины, многие из них, наверное, не умеют толком стрелять.

— Может, они и не умеют как следует стрелять из ружья, — возразил мой собеседник, — но они чертовски ловко управляются с луком и стрелами.

— Я это знаю, но сейчас уже не воюют с помощью стрел.

Я попыталась описать туземцу чудеса современного военного искусства. Впрочем, он и сам видел изображения танков, крупнокалиберных орудий и прочей техники, но это не поколебало его уверенности, и он решительно заявил:

— Бутанцы владеют секретом изготовления отравленных стрел.

И тут мой собеседник покачал головой с многозначительным видом.

Большинство обитателей Цинхая и Сикана лучше разбираются в сегодняшних войнах; многим из них приходилось видеть летящие в небе самолеты. Им прекрасно известно, что значит бомбежка, а некоторые видели в Чэнду, Чунцине или других городах прилегающих к Сикану провинций развалины, оставшиеся после японских воздушных налетов. Однако эти люди по-прежнему питают странные иллюзии по поводу своей воинской доблести и смеют утверждать, что если бы японцы сражались с ними, кампа, а не с китайцами, то были бы уничтожены в мгновение ока.

Следуя на юг Цинхая из окрестностей Голубого озера, можно добратьг ся до озера Тосон-Нур{152}. Подобно ряду других озер, оно славится тем, что в его пучине таится некий оркестр. Время от времени из воды исходят таинственные звуки музыки; этот концерт может продолжаться довольно долго и прекращаться внезапно, без каких-либо очевидных причин.

В безлюдных просторах Цинхая наблюдается другое явление. В тихую погоду здесь порой раздается религиозная музыка наподобие той, что исполняют в монастырях в сопровождении рагдонгов[124], гъялингов[125] и литавр. Мелодия слышится очень отчетливо, хотя звучит как бы издалека. Однако вряд ли это играют музыканты в каком-нибудь монастыре, так как зачастую в округе, на значительном удалении от места, где слышится музыка, нет ни одного, даже палаточного, монастыря.

Непонятно, чем вызван этот необычный феномен — игрой воды, движением озерного льда или ветра, дующего из-за отдаленных горных цепей. Пастухи считают, что эта музыка является отголоском празднеств духов, фей и прочих обитателей очень близкого к нам мира, обычно остающегося недоступным для наших органов чувств.

Когда ночуешь в пустынном месте в палатке, приятно осознавать, что божества устраивают для тебя концерты. Подобные явления наблюдаются во многих уголках. Я знавала одно такое место в Гималаях, где невидимый флейтист, казалось, обосновался у подножия ледника.

Еще южнее расположены парные озера Оринг и Нгоринг, через которые протекает Хуанхэ. Невдалеке от своего истока она впадает в Оринг как ручей, выходит оттуда и очень скоро впадает в Нгоринг, после чего становится довольно крупной рекой, течение которой устремляется к Амне-Мачен{153}, поистине сказочной горе, одиноко возвышающейся среди бескрайних плоскогорий. Ее увенчанную ледниками вершину окружают черные конусы, напоминающие не смыкающих глаз часовых. В самом деле, нголоки считают эти пики стражами владений своего бога-хранителя, обитающего на вершине горы.

Здесь уместно вспомнить о том, что было сказано по поводу богов-гор, богов-озер и т. д. Амне-Мачен — не только божественная обитель, но и само божество, или, точнее, богиня, ибо Мачен переводится как «Великая Мать».

У подножия Амне-Мачен находятся золотоносные пески. Драгоценный металл добывают в основном китайцы, получившие у губернатора Цинхая лицензию; они отчисляют ему арендную плату.

По-моему, ни один иностранец не странствовал по своей воле так долго, как я, по этой части северного Тибета, ныне включенной в состав двух новых западных провинций Китая: Цинхая и Сикана.

Однажды мне пришлось провести большую часть лета среди племен нголоков, соседствующих с племенами сетас, на земле которых несчастный Льотар, очевидно, нашел свою смерть.

Они встретили меня почтительно как «Джетсунму Налджорму» (госпожа-лама) и великодушно заботились обо мне и моих слугах, доставляя нам все необходимое. Однако один из туземцев чуть не убил меня по забавному недоразумению.

Как-то раз я задержалась на берегу озера Оринг после наступления темноты. Один из нголоков, остававшийся в нашем лагере, начал беспокоиться из-за моего долгого отсутствия. В здешних краях водятся медведи и волки. Туземец взял ружье и отправился меня искать. Местные жители не отходят даже на три шага от своих юрт без оружия, и совсем не зря.

Увидев издали, что ко мне приближается какая-то темная массивная фигура, я подумала, что это медведь, и решила спрятаться за скалой, чтобы пропустить зверя и незаметно рассмотреть его. Осторожно, почти ползком я двинулась к укрытию.

Хлоп!.. Рядом просвистела пуля.

Это не медведь, а охотник! Молниеносно осознав это, я вскочила и разразилась в адрес стрелка отборной бранью из богатого арсенала тибетских ругательств.

Человек поспешил ко мне. То был мой знакомый туземец.

— Я принял вас за медведя, — заявил он.

— Я тоже приняла вас за медведя, — сказала я.

Мы оба посмеялись и пошли в лагерь есть суп.

Обитатели Цинхая остерегаются тех, с кем они могут столкнуться на дороге, и поэтому не выходят из дома без оружия, но и путники, забредающие в эти края, относятся к туземцам с таким же недоверием. Стоит заметить вдали отряд всадников, как рука невольно вставляет в ружье патрон, если оно еще не заряжено на случай «как бы чего не вышло».

Даже одинокий прохожий способен вызвать беспокойство: а что, если это лазутчик из какой-нибудь банды, готовой, за неимением богатого каравана, обобрать обычных путников?..

Если вы не без причины опасаетесь ночного нападения и у вас достаточно хорошо вооруженных спутников, вы ограничитесь тем, что сложите все вещи посреди лагеря и расставите вокруг них привязанных животных; затем одни лягут спать, а другие с ружьем будут поочередно нести вахту.

Если же вас сопровождают всего несколько человек, как это всегда было со мной, вы попытаетесь прибегнуть к какой-нибудь уловке.

Можно как ни в чем не бывало сделать вид, что вы собираетесь разбить лагерь, и, как только стемнеет, быстро и бесшумно двинуться в путь, но не в ту сторону, куда вы шли накануне, а в противоположном направлении. Это нетрудно сделать на плоскогорье, но в узкой лощине лучше найти другой способ. Так или иначе, самое главное — немедленно ретироваться и за ночь отойти от разбойников как можно дальше. Если злоумышленники обнаружат, что место вашей стоянки опустело, они скорее всего не станут вас преследовать: ваша поклажа представляет слишком незначительную ценность, чтобы они утруждали себя из-за нее. Их интересует более крупная добыча. И все же, если они будут вас преследовать и догонят… Что ж! Тот, кто путешествует по Центральной Азии, должен быть готов к встречам с подобными людьми и положиться на удачу.

Я частенько посмеивалась про себя, вспоминая, как в ходе странствий неоднократно обводила рыцарей больших дорог вокруг пальца. Особенно я гордилась тем, как в Цинхае сбила с толку полдюжины головорезов; я вернулась обратно, а они полагали, что мы сделали привал вдали, в безлюдном месте, и шли по нашим следам, чтобы ночью увести наших животных. Приказав двум слугам отвести мулов в сторону, я уселась на краю дороги без палатки и вещей с двумя другими слугами; при этом мы вывернули наизнанку одежду, чтобы изменить свою внешность. Мне было смешно, когда разбойники подошли к нам в кромешной темноте и спросили у бедных оборванцев, каковыми мы казались, не заметили ли мы проходивших здесь путников (и тут мошенники описали наши приметы). Разумеется, мы их видели, они шагали быстро и, должно быть, уже ушли далеко… Одураченные грабители ринулись за нами в погоню.

Увы! Моя гордость по поводу этого ловкого маневра была уязвлена торговцами, с которыми я познакомилась в Дацзяньлу; один из них поведал мне о следующем подвиге.

«Как-то раз, выезжая из долины, — рассказывал он, — мы увидели двух мужчин, собиравших свои тюки. Вещи упали, когда тащившие их мулы испугались и понеслись вскачь. Мы наблюдали, как они мчались по тангу (плоскогорью), а двое всадников старались их догнать. Подобные происшествия не редкость, и обычно требуется помощь лошадей, чтобы собрать разбежавшихся животных. Однако эти люди были необычно молчаливы и как-то подозрительно торопились.

Я и мои спутники переглянулись; нам стало ясно, в чем дело. Мы встретили разбойников, только что ограбивших каких-то путников. Очевидно, эти люди обратились в бегство, так как их нигде не было видно. Бандитов было четверо, нас же — шестеро, причем все мы были хорошо вооружены. Бездельники не отважились на нас напасть, решив, что сила не на их стороне, и было заметно, что они спешат уйти со своей добычей.

Мы отправились дальше, и тут мне пришло в голову проучить этих негодяев. Я рассказал приятелям о том, что задумал, и они сочли мою шутку забавной. Как только разбойники скрылись из виду, мы заметили у обочины дороги овраг, спустились в него и спрятали там животных, не снимая с них поклажи. Один из нас должен был их стеречь, а остальные скинули свои длинные одеяния и остались в коротких шароварах и фуфайках[126]. В таком костюме мы смахивали на китайских пограничников-мусульман.

И вот впятером, с ружьями наперевес, мы поскакали обратно, туда, где столкнулись с разбойниками. Мы не были уверены, что застанем их там, но надеялись на это; наши ожидания оправдались.

Головорезы поймали вырвавшихся на волю мулов и уже заканчивали их навьючивать.

Говорить было бесполезно, и мы немедленно открыли огонь. Дело было вечером, и наш маскарад ввел мерзавцев в заблуждение: они приняли нас за солдат, патрулировавших местность, и решили, что на них донесли ограбленные путники или кто-то другой, возможно, те самые люди, что проезжали мимо, когда они гонялись за разбежавшимися животными.

Разбойники тотчас же вскочили в седло и помчались прочь, бросив трех мулов, которых они привязали к кольям, чтобы их легче было нагружать.

Двое моих спутников принялись успокаивать животных, вновь напуганных стрельбой, а остальные продолжали палить из ружей, создавая видимость погони, дабы беглецы удрали подальше.

Той же ночью мы отправились в путь, захватив с собой отвоеванных мулов вместе с их поклажей. Однако, вместо того чтобы двигаться в прежнем направлении, мы повернули назад и поскакали в обход, а на свою дорогу вернулись гораздо позже».

— Почему? — спросила я.

— Это нетрудно понять. Мы не видели людей, сбежавших от разбойников, — стало быть, они поехали в другую сторону, и мы опасались встретиться с ними в пути.

— Вы не желали с ними встречаться?..

Мой собеседник посмотрел на меня так, как будто я очень удачно сострила.

— Эх! — воскликнул он со смехом. — Три мула и тюки с товарами, которые они везли, были гвоздем номера.

Может показаться странным, что весьма зажиточные торговцы становятся ворами и воспринимают это как превосходную шутку.

Данный факт нуждается в пояснении.

Нравственные принципы обывателей Кама, Цинхая, Поюла{154}, девственных лесов Лоюла{155} и прочих уголков, расположенных от крайнего запада Китая до подножия Гималаев и Памира, в корне отличаются от правил, проповедуемых, но почти не соблюдаемых в наших западных странах. В здешних краях порицают не вора, коль скоро он ловок и удачлив, а того, кто не в состоянии защитить свое имущество. Местный моральный кодекс сродни логике военного времени. Считается, что полководец, захвативший город или часть территории соседней страны, «увенчал себя славой». Побежденные могут его проклинать и называть гнусным мерзавцем, но разве большинство этих людей не сожалеют о том, что завоеватель — не их соплеменник и не их родная страна пожинает плоды победы в ущерб другому народу?.. Разве в мирное время мы не наблюдаем, как одобряют или, по крайней мере, не слишком сурово осуждают тех, кто добивается успеха любыми, в том числе неправедными, средствами?.. Однако дикие обитатели крайнего запада Китая по-прежнему выражают свои чувства открыто и прямо, вот и вся разница.

Разбойник из Кама или Цинхая тоже, разумеется, обуян жаждой наживы, но им движет в первую очередь тяга к состязанию и победе.

Предмет, заработанный трудом или полученный каким-либо благовидным способом, не доставляет ему такого удовольствия, как добыча, захваченная силой в бою.

В той или иной степени все земляки такого разбойника, не занимающиеся ремеслом «людей с могучим сердцем»[127], разделяют его чувства.

В наши дни на землях Цинхая и Сикана разбой стал редкостью и случается разве что на окраинах этих провинций. Китайские войска, сосредоточенные в большом количестве в этой местности, не позволяют крупным отрядам вооруженных всадников устраивать засады на пути караванов или совершать набеги на деревни и стойбища. Тем не менее в здешних краях немало людей, которые принимали участие в подобных операциях.

В Цинхае большое количество монастырей, являющихся характерной приметой тибетского пейзажа. Две самые значительные обители — Кумбум и Лабран Ташикиил — находятся по соседству с высокогорными пастбищами.

Кумбум («Сто тысяч образов») расположен неподалеку от Синина; этот монастырь построен на том самом месте, где родился Цзонкапа (в 1355 или 1358 г.).

Цзонкапа является основателем школы гелугпа (добродетельных людей), представителей которых обычно именуют «желтыми колпаками» из-за цвета головных уборов.

Гелугпа, вытеснившие другие, более древние буддийские секты («красные колпаки» и «черные колпаки»), ныне составляют большинство официального духовенства. К этой школе принадлежат далай-лама и панчен-лама.

Кумбум с его чудесным деревом и прочими достопримечательностями был подробно описан в предыдущей книге[128], поэтому я не стану возвращаться к этой теме.

Лабран Ташикиил упоминается в исторических заметках как место, где происходили многие восстания. Кумбум построен в китайском стиле, архитектура же Лабран Ташикиила является чисто тибетской. Этот огромный монастырь возвышается на фоне прекрасного дикого пейзажа, на заднем плане которого дивным образом темнеют гигантские горные хребты.

Основателем Лабрана Ташикиила был Джамьян Шедпа (1649–1722). Он учился в монастыре Дрепунг, расположенном поблизости от Лхасы, и стал одним из самых известных ученых-философов. Из-за разногласий со своим бывшим престарелым учителем Джамьян Шедпа был вынужден покинуть Дрепунг и вернуться в свой родной край Амдо, где он и основал Лабран («дворец ламы») Ташикиил («место процветания»). Говорят также, что некий монгольский правитель предложил Джамьяну поселиться в Амдо, намереваясь поставить его во главе учебного заведения, где должны были преподавать буддистскую философию. Обе версии не противоречат друг другу. После разлада с учителем Джамьян вполне мог принять предложение монгольского владыки.

В Лабран Ташикиил проживает около трех тысяч монахов. Эта цифра может показаться жителям Запада преувеличенной, но для тибетцев тут нет ничего удивительного: так, в монастыре Дрепунг обитают 10–11 тысяч монахов.

Власти Кумбума также подтверждают, что число обитателей монастыря составляет 2500–3000 человек.

Другие крупные буддийские обители находятся в той части Ганьсу, которая была присоединена к Цинхаю. Среди них можно упомянуть округ Дицза, славящийся тем, что почти половина его братии — отшельники, ютящиеся в хижинах, разбросанных в близлежащих горах. Они приходят в обитель лишь в определенные дни, во время общего сбора монахов, когда устраивается ритуальное чтение священных книг.

Отличительная особенность отшельников (по-тибетски: ритодпа) — желтые тоги, в то время как большинство их собратьев по вере носят темно-гранатовые тоги, такого же цвета, как и все их облачение.

Другой большой монастырь, Сакьонг, разместился на горе, возвышающейся над Хуанхэ. Паломники приходят сюда для того, чтобы увидеть чудо. Тело одного из бывших настоятелей монастыря, покоящееся в великолепном мавзолее, источает душистое масло, которое сочится сквозь стенки гробницы. Это явление наблюдается на протяжении многих лет. Можно было бы предположить, что жидкость выделяется в результате разложения плоти, но давний срок, а также тот факт, что тело ламы было обезвожено в соляном растворе и превращено в мумию, прежде чем его поместили в мавзолей, заставляет в этом усомниться. Разумеется, здешних монахов можно заподозрить в мошенничестве. Осмотреть гробницу как следует невозможно, и посетителю остается только теряться в догадках.

Нельзя не удивляться, до чего же ограниченна человеческая фантазия. Из века в век во всех странах, у всех народов встречаются одни и те же обряды, одни и те же догмы, рассказывают одинаковые истории о святых и повторяются всё те же чудеса. Тела святых угодников непременно источают приятный запах либо благоухающую влагу — о подобных фактах постоянно упоминается в католических книгах.

Так, в них говорится, что после погребения святого Доминика{156} его почитатели решили воздвигнуть для него золотой мавзолей в другом месте. Гроб извлекли из могилы и открыли; оттуда вырвался «божественный аромат». Когда похоронили святую Екатерину, ее останки постоянно выделяли душистое масло. Масло сочилось также из могилы святой Елизаветы. Тело святого Фомы Аквинского испускало резкий приятный запах, распространявшийся на большое расстояние. Сравнительно недавно преподобный Марсель Буи сообщил, что нежное и очень своеобразное благоухание до сих пор исходит от разрозненных частей тела Терезы Авильской, хранящихся в различных монастырях ордена кармелиток. Между тем святая Тереза умерла в 1582 году.

Из вышесказанного следует, что буддийские монахи Сакьонга не могут похвастаться тем, что изобрели нечто новое.

Монастыри встречаются даже на пастбищах, где они размещаются в юртах и называются банаг гон (черная юрта-монастырь) или док гон\ это тавтология, ибо и «док», и «гон» означают «уединенное место».

Слово гомпа — «обитель в глуши» — полностью оправдывает свое значение в бескрайних степях. Монастырь представляет собой обособленный лагерь, состоящий из юрт, похожих на жилища пастухов.

Шатер больших размеров служит местом собраний и храмом, где совершаются религиозные обряды. Вблизи от него в больших юртах обитают немногочисленные монахи: дюжина, а то и меньше человек. Некоторые живут одни, другие — вместе с учениками или собратьями по вере.

Монахи, живущие на пастбищах, разводят скот и торгуют продуктами животноводства, подобно своим соседям-мирянам.

К тому же пастухи снабжают братию другими полезными предметами; монахи, совершающие ритуалы или читающие священные книги по просьбе докпа, получают вознаграждение деньгами или натурой.

Хотя обитатели Цинхая формально являются буддистами, они сохранили немало шаманистских верований и обычаев. Маги и колдуны играют в их среде важную роль.

Согласно официальной, весьма приблизительной статистике, население Цинхая, включая области, отторгнутые от Ганьсу и присоединенные к этой провинции, насчитывает: китайцев — 390 279, мусульман — 118 822, тибетцев — 181 475, монголов — 113 835, а также большое количество маньчжуров, казахов и тех, кого именуют аборигенами, хотя это обозначение к ним не подходит. В Цинхае нет настоящих аборигенов, а те, кого причисляют к таковым китайские чиновники, принадлежат к монгольской расе. Очевидно, эти люди появились в районе Кукунора во времена династии Тан (618–907 гг.) во главе с неким вождем по имени Ли. Их племена разделены на тринадцать кланов. Большинство этих монголов обитают на севере Цинхая, в Цайдаме и на границе Ганьсу. Их юрты, непохожие на жилища тибетцев, были описаны выше.

Сведения относительно численности монголов и тибетцев Цинхая далеко не точны. Невозможно как следует провести перепись пастухов. Они упорно противятся тому, чтобы их пересчитывали «как животных» — так они говорят. Туземцы полагают, что за этим учетом кроется некий коварный умысел, в частности взимание налогов, и стараются уклониться от переписи либо исказить ее показатели. Забавно видеть, как простолюдины проявляют изобретательность и открыто насмехаются над чиновниками, водя их за нос.

В Цинхае также живут маньчжуры. Это потомки солдат, размещавшихся в этих краях в эпоху правления последней династии императоров{157} (1644–1911 гг.). Большое число маньчжуров было убито китайской чернью во время революции, сопутствовавшей падению империи. Те, кто уцелел, стали походить на китайцев.

Что касается магометан, они представляют значительную силу в западных провинциях, и я собираюсь посвятить им отдельную главу.

Синин, ставший столицей провинции Цинхай, — крупный город, расположенный на высоте 2300 метров над уровнем моря. До того как его включили в состав Цинхая, он относился к Ганьсу и являлся резиденцией китайского гражданского наместника, а также военачальника, носившего звание уполномоченного по охране границы (под его началом находились все тибетцы, обитавшие в приграничных областях). Оба чиновника формально подчинялись губернатору Ганьсу, жившему в Ланьчжоу, столице провинции, очень большом и красивом городе, расположенном в верховьях Хуанхэ. Фактически генерал-уполномоченный уже давно стал независимым. Его дядя, предшественник нынешнего губернатора Цинхая, любил повторять: «Я поддерживаю дружеские отношения с губернатором Ланьчжоу, но не считаю его начальником. У него свои войска, а у меня свои…»

Количество солдат всегда было решающим доводом во время разногласий между китайскими правителями. Ошибочно полагать, что это положение может внезапно измениться. Несколько совещаний и договоров не в состоянии в одночасье переделать вековые обычаи и людскую психологию. Китай — не одна страна, а совокупность государств; это не значит, что китайцы не могут жить в мире и сотрудничать друг с другом, но нам не следует подходить к необъятному Китаю с узкими европейскими мерками.

Уполномоченный по охране границы был мусульманином, и подведомственные ему воинские подразделения состояли исключительно из мусульман. Дальние предки его подчиненных, как и большинства местных магометан, были не китайцами, а тюрками, арабами и т. д. Эти крепкие, рослые, отважные, дисциплинированные и вдобавок не употреблявшие опиума солдаты в военном отношении значительно превосходили представителей китайских частей из соседних провинций.

В результате нового административного деления Цинхая бывший уполномоченный превратился в губернатора провинции. Разумеется, он сохранил свои мусульманские войска.

Генерал Ma, ныне занимающий эту должность, решительный и предприимчивый человек; по его приказу и благодаря усердию его подчиненных Синин приобрел современный облик. По всему городу были проложены широкие проспекты, вдоль которых посажены десятки тысяч деревьев, а в его окрестностях построена электростанция.

Автомобильная дорога соединяет Синин с Кандином, столицей Сикана, и Джекундо, крайней южной точкой, где находится передовой китайский пост. Эта магистраль на всем своем протяжении проходит через высокогорные пастбища Цинхая.

В различных направлениях протянулись другие шоссе: одно из них ведет к протяженной магистрали, по которой на машине через весь Китай, Синьцзян и Туркестан можно добраться из Пекина в Москву.

Когда я говорю «можно добраться», это следует понимать как «было бы возможно», а вот разрешат ли подобное путешествие на самом деле, это уже другой вопрос. Одна из многочисленных злополучных примет нашей эпохи состоит в том, что люди, увеличивая количество путей сообщения, в то же время делают переезд из одной страны в другую все более затруднительным.

Синин — центр оживленной торговли с Тибетом и Монголией; здесь постоянно можно встретить красочные караваны: мохнатых яков, нагруженных тибетскими товарами, либо гигантских верблюдов, проделавших путь из Монголии и Синьцзяна через пустыню Гоби.

Китайское правительство предпринимает похвальные усилия для развития в Цинхае образования.

В этом нет ничего нового. Еще в 647 году император{158}, сообразно с отношением к просвещению того времени, преподнес «западным варварам» по экземпляру «Книги песен»{159} и книги Кунфу-цзы (Конфуция){160}. Государь рассчитывал, что благодаря изучению этих трудов туземцы станут культурными людьми. Как и следовало ожидать, эта попытка оказалась неудачной. В 730 году другой император{161} подарил своим беспокойным соседям два новых образца тех же самых произведений; это начинание также потерпело крах.

Нынешние усилия, направленные на распространение практических знаний, представляются более реальными.

В Цинхае находятся педагогическое училище и 25 начальных школ для монголов и тибетцев. Количество учащихся едва превышает тысячу человек.

Хотя в этой местности магометан меньше, чем тибетцев и монголов, детей мусульман в школах учится больше. В открытой для них средней и 98 начальных школах насчитывается 5976 учащихся.

Помимо сугубо конфессиональных учебных заведений, местные власти содержат и другие школы, рассчитанные на всех детей, независимо от их национальности и вероисповедания. Согласно официальным данным, здесь 655 начальных и 2 средние школы, 8 педучилищ, одно из которых предназначено только для девушек, хотя в Китае, как правило, преобладают школы совместного обучения. Существуют и профессиональные училища. Общая численность учащихся достигает примерно 30 тысяч человек.

Здесь также были две высшие школы, насчитывавшие 300 студентов. Поскольку они содержались на особые средства, за счет компенсации, выплачивавшейся после боксерского восстания, и прочих субсидий, неизвестно, сохранятся ли они в дальнейшем.

Несколько школ находятся на попечении исламской ассоциации Цинхая, учрежденной в 1929 году губернатором Ma Буфаном. В этих учебных заведениях помимо предметов, входящих в обязательную государственную программу, изучаются арабский язык и Коран.

Кроме того, тибетско-монгольская ассоциация, созданная в 1933 году в просветительских целях, основала 13 начальных школ для монгольских и тибетских детей. В высшей специальной школе Синина учатся сыновья тибетских и монгольских начальников, а также дети из знатных семей обеих национальностей. Цель обучения — подготовить из некоторых студентов будущих китайских чиновников.

Какое-то время назад в Цинхае были открыты школы для взрослых. В ту пору в Китае возникло мощное движение, ратовавшее за народное образование. Его сторонники прибегали к своеобразным методам. На оживленных городских перекрестках и на пересечении дорог в сельской местности красовались классные доски. Преподаватели государственных школ ежедневно писали на них по три слова. В течение некоторого времени учителя оставались возле досок и объясняли тем, кто здесь останавливался, значение и употребление начертанных на них китайских иероглифов. Несколько недель или месяцев спустя люди, ежедневно посещавшие эти уроки, могли прочесть определенное количество слов. Те, кто был уверен в своих силах, могли также пройти проверку; если они успешно сдавали экзамен, им выдавалось соответствующее свидетельство.

Учителя, озабоченные ликвидацией неграмотности среди домохозяек из бедных слоев общества, не располагавших свободным временем, всячески внушали своим ученикам, что они обязаны каждый вечер рассказывать своим матерям и другим родственницам о том, что они проходили в школе.

Однако, в то время как у китайцев заметны явные сдвиги в сфере просвещения, подавляющее большинство обитателей западных приграничных областей по-прежнему остаются неграмотными. Дело вовсе не в том, что они глупы или не способны учиться. Они продолжают пребывать во власти невежества и суеверий из-за лени, безразличия и недоверия к знаниям, получаемым в школах.

Глава III

Сикан

Сикан со столицей Дацзяньлу прозвали «провинцией-малюткой» из-за ее небольших размеров по сравнению с огромными соседними провинциями Сычуань и Юньнань, а также потому, что она была образована недавно. В самом деле, хотя территория, входящая в ее состав, издавна номинально считалась китайской, официальное признание Сикана в качестве отдельной провинции произошло лишь в 1939 году{162}.

Как и Цинхай, Сикан является искусственным административным образованием. Для его создания были объединены части страны, не похожие друг на друга ни обликом, ни населяющими их народностями.

Это было необходимо, чтобы площадь сформированной территории и количество ее жителей оказались достаточно внушительными и она могла бы удостоиться статуса провинции. Данная процедура также была призвана удовлетворить честолюбивые притязания здешнего наместника. Без этого нельзя было обойтись еще и потому, что пожалованная губернатору вотчина должна была стать источником дохода, соответствовавшим его потребностям и желаниям, а аппетиты китайских властей по части стяжания материальных благ, как правило, велики. Впрочем, эта особенность характерна для многих власть имущих в разных странах; следует признать, что очень часто правители беззастенчиво используют свое положение.

Вследствие вышеизложенного, к части тибетской территории Кам, завоеванной китайцами, присоединили два округа, отделенных от Сычуани. В состав нового образования входят три района, именуемые Ячу, Канчу и Нинчу.

Главный город района Ячу с одноименным названием был недавно переименован китайцами в Яань. Китайцам очень нравится менять названия своих населенных пунктов. На картах обычно фигурирует название Ячу (в английской транскрипции Ячоу), однако местные жители произносят его как Яду.

Этот округ, прежде входивший в состав провинции Сычуань, в основном представляет собой плодородную равнину, раскинувшуюся у подножия гор. Его население состоит исключительно из китайцев, так или иначе придерживающихся китайских обычаев.

Канчу с главным городом Дацзяньлу, расположенным на высоте около 2600 метров, — это тибетская территория, неоднократно находившаяся под властью китайцев. Она состоит из высокогорий и обширных долин на высоте 3000–4500 метров над уровнем моря. Местность пересечена гигантскими горными цепями. Одна из самых высоких вершин — Миньяк-Ганкар, высота которой превосходит 7000 метров[129].

Хотя район Канчу занимает необъятные, почти безлюдные территории, являющиеся естественными пастбищами, плотность населения здесь выше, чем в соседнем высокогорном Цинхае. В Канчу сосредоточено множество маленьких городов, поселков и деревень, особенно вдоль караванных путей из Дацзяньлу в Лхасу и прилегающих к ним дорог. Самые крупные из здешних населенных пунктов: Дао, Канцзе и Даву — расположены на дороге, ведущей в Лхасу и в Батанг, который находится на противоположной окраине Сикана, граничащей с провинцией Юньнань, Литаном и т. д. Следует особо упомянуть город Дерге (произносится с твердым «г»), типографии которого славятся по всему Тибету. В одной из них печатаются два классических сборника священных буддистских книг — Канджур и Танджур[130], а также множество трудов по философии, религиозным обрядам, магии и др.

Одни из этих изданий — переводы произведений, написанных на санскрите; другие — комментарии к ним, а остальные — оригинальные исследования тибетских ученых.

Книги печатаются на деревянных досках, вырезанных вручную. В одном из монастырских зданий хранятся тысячи тщательно рассортированных оттисков. За исключением некоторых произведений, пользующихся большим спросом, ни одно из сочинений не печатается, если в том нет необходимости. Покупатели могут выбрать по каталогу нужные им книги. Цена каждого издания значится рядом с его заглавием. После этого покупатели вносят указанную сумму и ждут, когда им доставят заказ. Зимой типографии закрыты, так как помещения, где работают монахи-печатники, не отапливаются и чернила застывают от холода.

Книги, изданные в Дерге, особенно ценятся из-за четкости оттисков, превосходящей по качеству оттиски других тибетских типографий.

В окрестностях монастыря, где размещается главная типография, сосредоточено немало обителей, принадлежащих к различным буддийским школам.

Ювелиры Дерге славятся на весь Тибет, как и ремесленники, изготавливающие различные изделия из меди или бронзы — чайники, чаши, всевозможные сосуды и статуэтки богов. Не менее известны оружейники Дерге; сделанные ими сабли продаются по очень высокой цене.

Стоимость оружейных клинков значительно возрастает из-за их ножен и рукояток. Некоторые эфесы — подлинные шедевры ювелирного искусства, а ножны украшены серебряными или золотыми узорами с вкраплениями бирюзы и кораллов.

Недостаточно было объединить плодородный округ Ячу с Канчу, чтобы придать Сикану надлежащую значимость и возвести его в разряд одной из провинций бескрайнего Китая, где все измеряется огромными мерками. Поэтому от Сычуани была отторгнута еще одна часть и присоединена к Сикану.

Присоединенная область раньше называлась Кьенчаном со столицей Ниньюанфу. Эти обозначения еще фигурируют на картах, но, несмотря на официальное название провинции, Нинчу (производное от Ниньюанфу), ее, как и столицу, обычно именуют Сичаном{163}.

Кьенчан-Сичан — замечательный край, который легко мог бы стать процветающим. Он расположен в плодородной местности, столь благоприятной для земледелия, что здешняя поговорка гласит: «Достаточно поработать три месяца, чтобы собрать урожай, которого хватит на три года».

Кроме того, по свидетельству геологов, в Сичане имеются залежи каменного угля и, что особенно важно, месторождения железной руды, добыча которой способна принести значительную прибыль.

В Сичане выделяют три климатических пояса: теплый в низменных районах, умеренный на горных отрогах и очень холодный на лесистых вершинах высокогорных хребтов.

Население Сичана состоит из различных народностей: китайцев, лоло и других коренных народностей, а также небольшого количества тибетцев.

Китайцы, земледельцы или торговцы, живут в долинах, где расположены города и большие селения. Племена лоло обитают в горах.

Лоло резко отличаются от своих соседей-китайцев и тибетцев внешним видом. Это высокие и, как правило, худощавые люди. Мужчины обычно носят поверх одежды широкую накидку до пят с бахромой внизу, присборенную вокруг шеи. Женщины ходят в плиссированных юбках и одеяниях, напоминающих казакин.

Хотя местность, где обитают лоло, и относится к китайской территории, сам народ во главе с туземными вождями сохраняет относительную независимость. Эта призрачная независимость тем не менее не по нраву властям Сикана, и они не раз, когда лоло, по их мнению, вели себя дерзко, посылали против них небольшие карательные отряды.

Лоло разделяются на две общественные группы, именуемые «черные кости» и «белые кости». «Черные кости» — это знать, которую у нас раньше называли «голубой кровью». Она немногочисленна — 90 % населения составляют «белые кости», то есть плебеи, и ни один из представителей этой черни не является в полной мере свободным человеком.

Простолюдины лоло разделяются на четыре группы, по степени независимости входящих в них людей. Высшую ступеньку сословной лестницы «белых костей» занимают крепостные, принадлежащие верхушке «черных костей». Те, кто занимает низшее положение в этой иерархии, — настоящие рабы{164}, которых, подобно скоту, хозяин по своему усмотрению может продавать или обменивать на других рабов.

Маловероятно, чтобы в наши дни господа по-прежнему могли позволить себе торговать взрослыми людьми, но они не считают зазорным продавать детей. Здесь следует отметить, что, хотя работорговля и запрещена новым китайским кодексом, здесь нередко продают детей, особенно девочек. У многих моих соседей из Сычуани, Сикана и других провинций в домах были маленькие рабыни. Однако рабство уже не освящено законом, и случается, подросшая девочка находит себе средства к существованию в другом месте и уходит от своих хозяев. У последних нет никакой «легальной» возможности заставить беглянку вернуться, но это не значит, что они не прибегают порой к незаконным средствам для возвращения своей рабыни. У малюток редко хватает ума и энергии для того, чтобы обрести свободу, не рискуя при этом умереть с голоду. Когда девочка достигает брачного возраста, хозяин, заменяющий ей отца, может выдать ее замуж или принудить к сожительству; при замужестве рабыни он получает от жениха определенную мзду.

Любопытно, что неимущие китайцы, вынужденные наниматься к «черным костям»-землевладельцам батраками, практически попадают в рабство. Можно думать, что, как и девочки, о которых я рассказала, они вольны убежать, когда их положение становится невыносимым. Однако это непросто сделать в местности, населенной дикими, враждебно настроенными горцами, готовыми при первой возможности схватить беглеца и доставить хозяину, чтобы тот сурово его наказал.

Многие лоло — как и большинство простых китайцев, шаманисты. Они почитают различных богов и местных духов. Кроме того, подобно многим людям во всех странах мира, они боятся злых демонов. Вдобавок лоло тайно исповедуют культ, напоминающий вуду, символом которого служит черный камень. Этому камню оказывают знаки почтения, но следует уяснить, что он не является предметом поклонения, а лишь олицетворяет некую силу или существо. Связанное с этим культом эзотерическое учение категорически запрещает посвященным передавать его другим людям.

Следует отметить, что туземцы из Литана, расположенного на западе Сычуани, используют в тех же целях белый камень.

В предыдущей главе данной книги я говорила об обожествляемых в той или иной степени скалах, но следует отметить, что священные камни, являющиеся воплощением некой таинственной сущности либо наделенные необычными свойствами, встречаются во всех странах мира. Задолго до эпохи пророка Мухаммеда{165} в Мекке поклонялись черному камню, и мусульмане продолжают считать его священным. Приверженцы Вишну стараются отыскать бруски соли и окаменевшие раковины. А в Европе и в Америке многие приписывают драгоценным камням различные свойства, способные оказывать на нас воздействие, и т. д.

На крайнем западе Китая большинство туземцев-лоло охотно занимаются разбоем. Счастливая звезда уберегла меня от нежелательных встреч, и ничто не омрачало моих добрых отношений с лоло, с которыми пришлось общаться в различные периоды. Единственное неприятное происшествие приключилось со мной по моей же вине.

Я собиралась отправиться в путь из той части Кьенчана (Сичана), где обитают племена лоло, в местность, расположенную на юге Мили, на тибетской территории. Из-за своей врожденной неприязни к проторенным дорогам я решила следовать по самолично разработанному маршруту, пролегавшему через горы. Кроме моего приемного сына и неизменного спутника ламы Ионгдена, меня сопровождали два погонщика мулов. Нашими средствами передвижения были крупная самка мула, на которой ехала я, лошадь Ионгдена и три мула, навьюченные вещами.

Проделав второй этап пути, мы подъехали к жилищу одного из вождей лоло. Просторный каменный дом свидетельствовал о солидном достатке его обитателей. Нас радушно встретили и отвели всем для ночлега большую комнату. Над нашими походными кроватями виднелся черный камень, лежавший на полке.

Хозяин дома немного говорил по-тибетски, или, точнее, на смеси тибетского языка с китайским, и мы с Ионгденом вели с ним беседы. Разумеется, он первым делом осведомился, куда мы направляемся, и, услышав ответ, подробно описал дорогу, по которой нам предстояло следовать, чтобы добраться до Ялунцзян в том месте, где находился перевозчик с небольшой лодкой; животные должны были перейти реку вброд. Другого подходящего пути не существует, говорил лоло, не считая узких, крутых, путаных горных троп, которые трудно отыскать в чаще; мы рисковали неминуемо заблудиться в этом лабиринте.

Хозяин расписывал маршрут с такой предельной точностью и столь настойчиво советовал нам не отклоняться от него, что в мою душу закрались подозрения. После всего, что я наслушалась о местных разбойниках, мне показалось, что человек, снабдивший путников такими полезными сведениями, хотел заманить нас в ловушку, направляя туда, где его сообщники собирались нас ограбить. Почему же он не сделал этого, пока мы находились в его доме? По той же самой причине, по которой тибетские пастухи с высокогорных пастбищ предпочитают не нападать на странников возле своих стойбищ. В этом случае, если пострадавшие донесут о происшедшем местному вождю, то не смогут назвать имена виновных.

Итак, я поблагодарила лоло за добрые советы и мы отправились в путь; проделав несколько километров по указанному маршруту, я велела погонщикам свернуть с пути и следовать через лес в поисках другой дороги. Мы наткнулись на какую-то тропу, а затем отыскали еще несколько других, петлявших по горам, то поднимаясь к перевалам, то спускаясь в долины. На этой пересеченной местности, то и дело вынуждавшей наших животных отклоняться от намеченного курса, компас был абсолютно бесполезен. Мы ехали через пустынные леса, и нам не у кого было узнать дорогу. Прошло несколько дней. Наступил сезон дождей; мы мокли под ливнями и барахтались в непролазной грязи… наши съестные припасы были на исходе…

Наконец однажды вечером мы увидели какую-то хижину. Ее обитатели походили на лесорубов. Я благоразумно решила не спрашивать о роде их занятий. Эти люди пустили нас в дом. Внутри лачуги земляной пол был почти таким же грязным, как лесные тропы, более-менее чистой оказалась широкая скамья, сооруженная вокруг очага. Я хотела было на нее лечь, но там уже расположился какой-то старый дед; он грубо отпихнул меня ногой с сердитым ворчанием.

Хозяева сказали, что мы заблудились. Нам следовало вернуться назад и свернуть на другую дорогу. Никто не вызвался нас проводить. И вот наутро мы снова побрели дальше, блуждая от тропы к тропе. Мы действительно оказались в сущем лабиринте, как и предупреждал лоло. Достойный человек! Он желал нам добра, направляя по правильному пути; я была наказана за то, что усомнилась в его добрых намерениях. Как знать, не известил ли черный камень-талисман своего хозяина о наших злоключениях и не посмеивался ли тот надо мной?.. Нам понадобилось почти две недели, чтобы отыскать нужную дорогу.

Если идти отсюда в северо-западном направлении, можно добраться до Мили. Это крошечное тибетское государство, управляемое на феодальный лад под весьма мягким китайским контролем. Во главе государства находится лама-воин из разряда средневековых духовных правителей. Подобные монархи некогда преобладали в Японии, но совсем на другом уровне. Между тем религиозный царек Мили владеет рабами, и, если кто-нибудь из них убегает, он решительно требует возвращения своей собственности. Ныне губернатор Сикана сбил спесь с этого опереточного владыки, но двадцать лет тому назад местные жители в полной мере ощущали на себе гнет его неограниченной власти. Примерно в ту же пору один из беглых рабов царька добрался до провинции Юньнань, обосновался там и принял католическую веру. По прошествии нескольких лет бывший раб, очевидно, решил, что господин о нем позабыл. Ничего подобного. Во время одной из поездок бедняга опрометчиво заглянул в эти края. Его схватили и бросили в тюрьму, после чего он снова стал рабом.

Главе католической миссии — эту историю поведал мне один французский священник — удалось вырвать своего прихожанина из лап туземного царька, но это стоило ему немалых усилий, отнявших значительное время.

Решение правительства присоединить Кьенчан к провинции Сикан вызвало яростное сопротивление жителей округа.

Здешние купцы и зажиточные фермеры не видели никакой пользы в объединении с бедной, засушливой, полупустынной провинцией, населенной дикими кампа. Их также не прельщала и перспектива уплаты налогов на предстоящие расходы по освоению этих отдаленных территорий и строительству дорог, по которым они не собирались когда-либо ездить. Требования местных жителей по этому вопросу якобы были удовлетворены. Сейчас, когда я пишу эти строки, Сичан является наполовину самостоятельным округом во главе с неким генералом. Это не «наместник», и его положение по отношению к губернатору Сикана обозначено нечетко. Как всегда в подобных ситуациях, оно может внезапно измениться в силу непредвиденных обстоятельств.

Столица Сикана Дацзяньлу — старинное тибетское селение, ставшее китайским городом. Его подлинное тибетское название — Дарцедо, что означает «место слияния рек Да и Дзе»[131]. Да — мощный поток, спускающийся с перевала Жеда, или Дзеда, и клокочущий в каменистом русле, струясь по узкой лощине, где расположен Дацзяньлу. Дзе вытекает из другой долины в более низменной части города, на его окраине, возле северных ворот. Здесь оба потока, соединившись, образуют довольно широкую реку с очень быстрым течением, впадающую в Татунг{166} десятью километрами дальше.

Я употребляю в этой книге название Дацзяньлу, так как оно фигурирует на большинстве наших карт, хотя китайцы официально переименовали город в Кандин.

Происхождение Дацзяньлу, разумеется, носит легендарный характер.

В ту пору местность Миньяк — район, расположенный приблизительно в трех днях ходьбы от Дацзяньлу, — якобы была поделена на три округа, которыми управляли потомки трех вассалов князя Куркара[132] из Хора. И вот однажды трое этих владьпс отправились на охоту в сопровождении нескольких спутников и начали преследовать оленя. Когда уже смеркалось, животное привело их на вершину горы. Будучи не в состоянии продолжать охоту, вожди решили лечь спать в том месте, где они находились.

На следующий день охотники проснулись на рассвете, отыскали следы оленя и снова бросились за ним в погоню.

Продвигаясь вперед, они добрались до места, где их взорам предстала узкая лощина, зажатая между высокими хребтами.

Внизу, в маленькой долине, охотники разглядели ламу-отшельника, у ног которого лежали серны и дикие козы, казалось, внимавшие его речам. Придя в восторг, мужчины спустились к пустыннику и попросили у него благословения.

После этого царьки Миньяка решили, что было бы неплохо построить в этом уголке, освященном присутствием преподобного отца, дворец. Отшельник одобрил их замысел; кроме того, к ним явилась обитавшая на соседней горе богиня и выразила свое согласие. Богиню звали Лхамо Дзе (Прекрасная богиня). В наши дни неподалеку от Дацзяньлу находится монастырь под названием Ахамо Дзе.

Дворец был построен; вокруг него расположились дома министров и слуг вождей. Затем здесь появились крестьяне, которые стали возделывать окрестные земли. Вслед за ними пришли купцы, и так мало-помалу возникло селение.

Предки основателей Дацзяньлу были, как уже говорилось, уроженцами Миньяка, и местные предания приписывают этому краю славное прошлое.

Согласно одной из легенд, в эпоху Кюркара из Хора в трех округах Миньяка правили три его знатных вассала, подобно их потомкам — основателям Дацзяньлу. Они были братьями, и их звали Чицзи Тампа, Юцзи Тампа и Иицзи Тампа. Эти вожди были хитроумными людьми: они изобрели летательные аппараты, напоминавшие по форме птиц; их крылья легко складывались и раскрывались. Человек, сидевший в такой машине, мог направить ее в любую сторону, заставить опуститься почти до уровня земли или вознестись к облакам. Эти «самолеты», приводимые в движение ветром, перевозили до двадцати человек.

Вожди Миньяка также якобы изобрели огнестрельное оружие.

И вот как-то раз Гесэр Лингский, победивший Кюркара из Хора, отправился осмотреть перешедшие к нему после победы земли. У героя тоже имелись воздушные корабли[133], и он полетел в Миньяк на одном из них. По крайней мере, так гласит предание, но спрашивается, зачем Гесэру понадобилась летающая повозка, если его божественный конь Кьянгье Каркар был наделен такой же способностью и, восседая верхом, герой часто переносился по воздуху из одного места в другое во время своих небывалых походов. Бессмысленно требовать от сказок правдоподобия, непоследовательность придает им еще больше очарования.

Итак, Гесэр увидел в Миньяке самолеты, похожие на птиц, и, поразмыслив, этот мудрый человек заявил, что данное изобретение не пойдет на благо человечеству, а, напротив, может причинить ему большой вред. То же самое было сказано Гесэром по поводу огнестрельного оружия. Поэтому жители Миньяка, веря в мудрость и прозорливость своего нового царя, сбросили все свои самолеты и вооружение в пропасть, с самых высоких ледников удивительной горы Миньяк-Ганкар.

В наши дни из Миньяка вышло немало людей, славящихся своими схоластическими познаниями. В здешних монастырях обитают очень просвещенные ламы. Один из них, необычайно умный человек, лама Кхонгкар, принадлежит к школе кагьюпа{167}. У него довольно много учеников среди китайцев из высшего общества. Некоторые из них время от времени проводят по несколько месяцев в обители ламы, изучая буддистские философские доктрины или занимаясь под руководством учителя мистической медитацией.

Когда-то Дацзяньлу являлся резиденцией князей Чжала — династии многочисленных тибетских феодальных правителей; все они, независимо от своей значимости, носили титул гъялпо (царь). Неожиданно вспыхнувшее восстание[134] привело к гибели семейства Чжала, отстраненного китайцами от власти и лишившегося всех своих ценностей.

Последний из сильно обедневших отпрысков этого рода ныне проживает в доме, некогда являвшемся частью дворца его предков. Дворец и прилегавшие к нему угодья были недавно снесены, и на их месте построены здания в западном стиле, где ныне размещаются конторы местного начальства.

Когда я находилась в Дацзяньлу, летняя резиденция царей Чжала, возвышавшаяся на горном отроге в нескольких километрах от города, сгорела. Пожар будто бы возник по причине того, что драпировки от ветра соприкоснулись с горевшими на алтаре лампадами и вспыхнули; в храме и поблизости от него никого не было, и огонь быстро переметнулся на другие, большей частью деревянные, постройки. Пожар бушевал целые сутки.

К сожалению, за несколько месяцев до этой беды потомок династии Чжала, опасаясь японских бомбардировок, перевез в летний дворец уцелевшие сокровища, собранные несколькими поколениями его предков: старинные вышивки, книги, написанные золотыми буквами, ценную мебель, вазы и т. д. Все это погибло в огне либо было разграблено мошенниками, стоявшими в толпе зевак. Как только в Дацзяньлу начинается пожар, воры немедленно приступают к делу. Пока одни наживаются под видом спасения ценных вещей, другие рыскают по кварталам, жители которых глазеют на пожар, взламывают двери опустевших домов и прибирают к рукам все, что им только приглянется.

В Дацзяньлу часто случаются пожары; за неполные пять лет, что я там прожила, мне довелось видеть пять пожаров, всякий раз уничтожавших часть города. Мелкие пожары, во время которых сгорало один-два дома, не в счет.

В Дацзяньлу нет ни пожарных, ни настоящего пожарного оборудования. Когда где-нибудь вспыхивает пожар, вокруг миниатюрного насоса, приводимого в действие вручную, разыгрывается комедия; между тем основную роль играют ведра с водой, которую черпают из реки.

Местным школьникам выдали обмундирование, состоящее из коротких штанишек, черных блуз и плетеных бамбуковых шлемов с накладной жестью, вырезанной из старых бидонов из-под керосина. Юные пожарные оснащены баграми, словно лодочники. Держась на почтительном расстоянии от горящих зданий, их действиями руководят наставники со свистками, издающими пронзительный звук. Когда же остается лишь дымящийся пепел, несколько мальчуганов впрягаются в ручной насос и тянут его в сарай, где он хранится. Другие школьники с баграми в руках следуют за ними гуськом.

Участники этого смешного представления сохраняют непередаваемо важный вид.

Во время китайско-японской войны Дацзяньлу наводнили толпы беженцев; постепенно они возвратились в свои родные края, но из-за того, что город был возведен в ранг столицы провинции, его население стало регулярно пополняться за счет чиновников, приезжавших сюда, как правило, с кучей домочадцев. В Китае принято, чтобы вся семья, включая самых дальних родственников, пожинала плоды удачливости одного из ее членов, будь то богатство, влиятельная должность или власть и т. п. Люди, страдающие от такой разновидности семейного коммунизма, проклинают этот пережиток, но не могут избавиться от него в силу многовековых традиций.

Древний город Дацзяньлу не сохранился в первозданном виде. Чудовищный оползень изменил рельеф местности, и там, где находился древний посад, в горе образовался широкий пролом. В наши дни здесь можно увидеть беспорядочное нагромождение крупных обломков скал.

Местные жители не знают точно, когда и по какой причине произошел этот гигантский обвал. Вероятно, это случилось из-за огромной полости, заполненной водой; внезапно она прорвалась, увлекая за собой вместе с потоком часть горы. Некоторые уверяют, что виной тому было озеро, неожиданно хлынувшее в долину; в самом деле на соседних горах немало таких водоемов; один из них якобы находился на плато под названием Помо-Сан, нависающем над городом, который и пострадал от оползня.

Дацзяньлу был отстроен на новом месте в узкой части долины и раскинулся на обоих берегах реки Да. В этом населенном пункте нет ничего примечательного. Его улицы в основном представляют собой узкие проходы, вдоль которых тянутся небольшие китайские лавки. Проулки и тесные дома наводнены китайцами. В часы трапез можно видеть, как и повсюду в Китае, торговцев, сидящих за столами в своих магазинах и ловко орудующих палочками, уплетая из мисок рис с различными приправами.

Вскоре после того как в 1942–1943 годах Дацзяньлу официально провозгласили столицей Сикана, правительство Лю Ванвэя начало работы по обновлению и очистке города. Некоторые улицы расширили, а вдоль правого берега реки разбили бульвар. Как уже говорилось, были возведены современные здания, предназначенные для местных центральных контор. Кроме того, построили красивый дом для губернатора, довольно большую гостиницу для приезжих и кинотеатр. В гостинице было мало постояльцев, и вскоре там разместились местные отделы центральных органов управления. Кинотеатр же сгорел дотла во время одного из пожаров, о которых я упоминала. Еще до того как он сгорел, на его долю выпало немало славных дней. Война никак не отразилась на неуемной страсти китайцев ко всякого рода зрелищам. В Чэнду театры и кинотеатры заполнялись до отказа на протяжении всего периода боевых действий. Нередко находившиеся в толпе женщины брали штурмом вход в такое заведение, при этом некоторые из них падали в обморок или получали травмы.

В маленьком городке Дацзяньлу не возникало подобных ситуаций, но и здесь от зрителей не было отбоя. Наивные военные фильмы чередовались с другими картинами, которые, если верить рекламным плакатам, обещали быть невероятно интересными. Более двух месяцев на деревянном щите у входа в кинотеатр красовалась большая афиша. Плакат на высоких подпорках был установлен столь искусно, что невольно бросался в глаза всем прохожим. На нем была изображена обнаженная женщина, стоявшая в ручье, струившемся среди леса. Лежавший рядом с этой наядой тигр прижимался головой к ее бедру и выразительно смотрел влюбленными глазами.

Мне рассказывали, что некоторые миссионеры, вынужденные проходить мимо кинотеатра по своим делам, сурово осуждали голую женщину и ее зверя. Возможно, они ощущали волнующие токи «sex-appeal»[135], исходившие от этой пары. Афиша не шокировала не столь чувствительных местных жителей, но создавала у них странное представление о нравах западных женщин. Я слышала, как один из прохожих спокойно сказал другому: «Так уж заведено у этих иностранок».

Дацзяньлу еще больше похорошел, когда в городе вырос новый квартал, расширивший низменную часть города, расположенную за местом слияния двух рек. Вдоль правого берега реки протянулась длинная вереница домов; некоторые из них были неосмотрительно построены в той части русла, которая зимой пересыхает. Те, кто проектировал этот квартал, решили, что небольшая плотина сможет удержать воду во время летнего паводка. Ничего подобного. В первое же после окончания строительства лето река, разлившаяся от сильных дождей, снесла, точно соломинки, стоявшие на ее пути строения и затопила все здания, расположенные на берегу.

Солдаты местного гарнизона поспешно соорудили другую запруду, которая отвела часть потока, но вода, столкнувшись с препятствием, обрушилась на левый берег и залила простиравшиеся там возделанные поля. Некий огородник, владевший обширным участком земли, сулившим этим летом обильный урожай, видел, что больше половины возделанной им земли ушло под воду вместе с произраставшими на ней овощами. Он был разорен и не мог рассчитывать на какую-либо денежную компенсацию.

Хозяева, лишившиеся собственности в связи с расширением ряда городских улиц, также ничего не получили за причиненный им ущерб. В Китае не принято возмещать людям убытки. Между тем дом семьи процветающих торговцев был полностью затоплен. У другого лавочника, как я наблюдала, уцелел лишь крошечный клочок земли, где можно было разве что стул поставить, при этом он уперся бы в стену соседа. Торговцы, чьи магазины были загублены, лишились не только своих небольших капиталов, вложенных в недвижимость, но и всяких средств к существованию. Более того, с хозяев, заново отстроивших фасады своих уменьшившихся в размере домов, взимались огромные налоги, шедшие на мощение тротуаров перед их жилищами. Ясно, что в таких условиях обновление города стало для многих не поводом для веселья, а источником огорчений.

Несмотря на перемены, произошедшие в Дацзяньлу, город не обрел красоты, и столица Сикана не производит такого впечатления, как столица Цинхая, крупный населенный пункт Синин. Дацзяньлу — все тот же захолустный город, зажатый между очень высокими горами в узкой лощине, практически в ущелье, где почти никогда не светит солнце. Тем не менее сейчас Дацзяньлу проветривается лучше, чем прежде, и благодаря бульвару, протянувшемуся вдоль реки, у горожан появилась возможность совершать приятные прогулки.

К сожалению, в пылу преобразований здесь упустили из виду санитарный вопрос. В Китае, Индии и большинстве восточных стран этому редко уделяется внимание. Не будем чрезмерно придирчивыми — мы сами не так уж давно стали заботиться о гигиене, и в этом отношении все еще далеко не идеально.

Река Да, протекающая через Дацзяньлу, служит водостоком для нечистот. На левом берегу, где дома стоят у самой воды, уборные нависают над руслом реки на всем протяжении построек. Во время паводков, когда вода быстро прибывает, это не причиняет особых неудобств, но зимой, когда река мелеет и половина русла пересыхает, возникает жуткое зловоние.

Это почти не трогает китайцев; здешние общественные туалеты гораздо больше отравляют окружающую среду. Но это еще цветочки по сравнению с тем, как благоухает равнина, где расположена столица Сычуани Чэнду; за неимением скота, снабжающего поля навозом, их удобряют жидким содержимым выгребных ям.

В Дацзяньлу после многочисленных караванов, состоящих из яков, лошадей и мулов, остается немало отходов, которые можно было бы использовать, но местные крестьяне предпочитают орошать свои посевы вонючей жидкостью, доставляя ее на поля в лоханях, подвешенных к бамбуковым шестам, которые люди несут на плечах.

Еще более странно, что иностранцы нередко перенимают у китайцев этот отвратительный обычай. Несмотря на то, что кучи испражнений яков лежат у самого порога, французские миссионеры-католики поступают почти исключительно на китайский манер. Они черпают удобрения для своих садов из отхожих мест — больших, открытых, обложенных кирпичом ям, лишенных стоков. Иногда это приводит к несчастным случаям. У одного из моих знакомых в такие ямы упали и утонули немало кур и несколько поросят.

Англо-американские миссионеры-протестанты не прибегают к подобным способам орошения, но их санитарное оборудование также оставляет желать лучшего. В этом отношении, как и во многих других, иностранцы отнюдь не являются для местных жителей хорошим примером.

Хотя изначально Дацзяньлу был типично тибетским селением, тибетцы значительно уступают по численности китайцам.

Многие из них — это купцы, ведающие экспортом и импортом товаров. В то время как китайские лавочники и ремесленники ютятся в маленьких домиках в центре города, тибетцы селятся в основном на окраинах. Они живут в просторных зданиях, разделенных на несколько жилых помещений. Это противоречит тибетским обычаям, по которым каждый должен обитать в собственном доме.

Внутри любого крупного строения находится обширный двор, где оставляют на ночь яков и мулов. В самых богатых домах имеется еще один большой мощеный двор, где производят выгрузку товаров, прежде чем перенести их в окружающие двор магазины. Жилые комнаты чаще всего выходят на галерею второго этажа, хотя порой они расположены и на первом этаже.

Тибетцы ввозят в Китай через Дацзяньлу шерсть овец, пасущихся на высокогорных пастбищах Тибета. Торговля шерстью, но в еще большем масштабе, ведется и в Синине, столице соседней провинции Цинхай. Во время войны, когда из-за японской оккупации сообщение с Бирмой было прервано, проходившие через Тибет караваны из Индии везли в Дацзяньлу всевозможные индийские и европейские изделия: ситцевые и шерстяные ткани, алюминиевые кастрюли, мужские шляпы, гвозди, иголки и т. д. Лишь небольшая часть этих товаров оседала в Дацзяньлу, а остальные следовали дальше, в Китай. Я уточняю — в Китай, ибо, хотя Сикан официально является китайской провинцией, местные жители продолжают считать ее тибетской территорией. Дорогу, спускающуюся с гор в направлении Сычуани, в Дацзяньлу обычно называют «дорогой в Китай». Если человек следует в сторону сычуаньских равнин, он говорит, что «держит путь в Китай», но при этом, как ни странно, люди говорят «ехать в Юньнань», «дорога в Юньнань», таким образом подчеркивая существующую между ними разницу. В этой оговорке можно усмотреть признак независимости китайских провинций.

После окончания войны, когда было восстановлено более регулярное сообщение, доля товаров, доставляемых из Индии через Тибет, естественно, сократилась. Этот поток не иссяк окончательно, так как во все времена тибетские купцы доставляли в Дацзяньлу индийскую и европейскую продукцию, приобретенную в Лхасе.

И все же основным занятием и подлинным источником дохода для значительной части обитающих в Дацзяньлу тибетцев остается торговля чаем. Испокон веков отсюда отправлялись караваны с чаем в Лхасу, откуда его развозили по всему Тибету.

Возможно, некоторые сведения об этом могут заинтересовать читателей. Чай, поставляемый тибетцами, совсем не похож на тот, который употребляют европейцы. Он расфасован в виде очень плотных плиток. Как правило, их ширина меньше длины, составляющей от двадцати до тридцати сантиметров для чая первого сорта; у второго сорта длина вдвое больше. Плитки третьего, самого низкого, сорта еще длиннее.

Это зеленый, не обработанный на огне чай. Первый сорт получают исключительно из листьев, но основная масса широких листьев перемешана в нем с молодыми побегами. В состав второго сорта отчасти входит древесина, преобладающая в низкосортном чае, для которого с кустов срезают самые нижние ветки.

Чай сушат под открытым небом или в крытых помещениях, а затем прессуют его станком для изготовления плиток. Эту процедуру проделывают в Ячу (Яане), после того как туда привозят чай из соседних провинций. Там же плитки упаковывают в длинные бамбуковые корзины и в таком виде доставляют в Дацзяньлу. До сих пор чай переносили на своих спинах грузчики, но, после того как недавно построенную дорогу как следует утрамбуют, чтобы ее можно было использовать постоянно, людей скорее всего заменят машины. Носильщикам придется подыскать себе другой источник дохода; это будет непросто, и ряды бедняков значительно пополнятся. В Сикане не развита промышленность, и у кули нет других средств к существованию.

В Дацзяньлу чай сортируют. Товар, отправляемый в Литан, Батанг и другие относительно удаленные населенные пункты, перевозят в тех же корзинах, где он хранится.

Чай, предназначенный для Центрального Тибета, вынимают из корзин, заново упаковывают плитки, в зависимости от их размера, по четыре-шесть пггук в пачке, в свежевыделанные шкуры яков и очень крепко зашивают. Высыхая, кожа сжимается, образуя твердую, как дерево, непроницаемую оболочку. На каждого яка кладут два массивных тюка по шесть больших пачек в каждом, равномерно распределяя поклажу по бокам животного. Таким образом, проводя в пути по несколько месяцев со своими медленно бредущими гигантскими мохнатыми быками, погонщики доставляют в Страну снегов главный компонент местного национального напитка.

Я сказала «главный компонент», так как тибетцы добавляют в чай и другие продукты.

Вот рецепт этого тибетского напитка. Чай, тот самый, что привозят в Тибет и Монголию в плитках, кипятят довольно долго. Затем жидкость сливают в маслобойку; туда же бросают соль, масло и добавляют немного соды, придающей чаю приятный розоватый оттенок. Вся эта смесь энергично взбивается, а затем пропускается через бамбуковое сито, чтобы в ней не осталось ни одного чайного листочка. После этого напиток разливают по огромным чайникам, которые ставят на горячую золу или держат возле огня, чтобы подогреть остывший за время взбивания чай, не доводя его до кипения. Тибетцы предпочитают пить теплый чай, но я не разделяю их вкуса.

Поэтому, будучи в гостях у каких-нибудь почтенных людей, я не раз была вынуждена скрепя сердце пить остывший чай. Превосходный напиток с маслом, который я очень люблю, подавали дымящимся; после очередной прогулки на свежем воздухе мне очень хотелось согреться, но правила приличия требовали следовать примеру хозяев. Они же ждали, когда разлитая по чашкам жидкость остынет, до тех пор пока не появлялись слуги, торжественно шествовавшие с огромными, высоко поднятыми до уровня плеч чайниками, чтобы снова наполнить наши чашки, которые лишь тогда полагалось осушить наполовину. Зачастую чай становился почти холодным, и горячий напиток, который нам наливали, всякий раз постигала одна и та же участь.

Некоторые иностранцы полагают, что тибетцы кладут в чай цампу, но это неверно. Чай для питья делают именно так, как я рассказала, но из чая с цампой можно готовить твердую пищу. Для этого в миску наливают немного чая и добавляют туда столько муки, чтобы образовалась пышная масса, значительно выступающая за пределы посуды. Затем следует просунуть указательный палец правой руки в середину теста и осторожно повернуть его, да так, чтобы из миски ничего не выпало. После этого к указательному присоединяется большой палец, и массу поворачивают двумя пальцами. По мере того как она вбирает чай и становится все более сырой, податливой, в ход пускают другие пальцы и в конце концов сухое тесто принимаются месить всей ладонью (одной руки), превращая его в продолговатый катышек, который едят вместо хлеба с мясом и другими блюдами. Самые бедные едят это тесто само по себе; это равносильно тому, что жевать черствый хлеб. Гурманы готовят более изысканное блюдо. Хотя чай уже смешан с маслом, они добавляют его еще и в цампу, прежде чем замесить тесто, а некоторые бросают туда тертый сыр или сахар. Лама Ионгден, над чревоугодием которого я приоткрою завесу тайны, смешивал цампу с маслом, сыром и сахаром. Я же использую сыр, а нередко и сахар; масло же смешиваю с мукой без чая. Однако подлинное наслаждение — это цампа со сливками, густыми, снятыми с очень жирного молока дис[136], яков, или же цампа с простоквашей — излюбленной пищей тибетцев.

В периоды экспорта чая много мужчин занимаются упаковкой плиток. Из пунктов, куда чай привозят или где его упаковывают, еще большее число женщин доставляют тюки с чаем в разные уголки города на склады, откуда его забирают караваны, — эта работа хорошо оплачивается.

Работницы образуют чисто женские артели, члены которых обладают исключительным правом на транспортировку товаров. Это прибыльное, но очень тяжелое занятие. Каждая женщина переносит груз, нередко равный по весу поклаже яка. Разумеется, носильщицы не передвигаются на большие расстояния и часто отдыхают в пути, но за день они совершают с десяток или больше переходов и, стало быть, преодолевают внушительное расстояние.

Многие из работниц удивительно красивы и кокетливо себя украшают. Они носят достаточно много драгоценностей: тяжелые серебряные браслеты, четки, усыпанные бирюзой или кораллами и подвешенные к бусам, а их пальцы унизаны кольцами. Веселые, смелые и выносливые тибетки трещат без умолку, смеясь и обмениваясь шутками. Они пышут здоровьем и силой, являя собой контраст с робкими и тихими китаянками из провинции.

Я подчеркиваю — «из провинции», ибо современные китаянки — обитательницы больших городов — ведут себя очень развязно. Между тем жизнерадостные, бесцеремонные деревенские манеры простых тибеток из Кама необычайно своеобразны и совершенно не вызывают раздражения.

Военные события на Дальнем Востоке отвлекли наше внимание от нескончаемого мирного труда китайцев во имя преображения своей Родины. Во время войны с Японией были проложены дороги протяженностью в тысячи километров. В ряде случаев, как при строительстве дороги в Ледо, ведущей из Ассама (Индия) в Юньнань, использовался труд иностранных солдат, но большинство дорог было делом рук китайцев, работавших по проектам, составленным китайскими инженерами. Примером этому служит дорога в Бирму, похожая на дорогу в Ледо, а также другие магистрали, о которых ничего не известно; они пролегают через горные районы, где до сих пор с великими трудностями и бедами странствовали лишь немногие исследователи, паломники да отважные купцы.

Когда Дацзяньлу стал столицей провинции и встал вопрос об освоении западных приграничных территорий, китайские власти снова и не без оснований решили, что прежних дорог, ведущих из Сычуани в Тибет через Ячу, уже недостаточно. Раньше из Ячу в Дацзяньлу были проложены две или даже три магистрали. По двум из них ежедневно шли путники, а также перевозили товары. Эти тракты проходили по крайне пересеченной местности, где между очень близко расположенными горами зажаты узкие лощины, полузатопленные реками. «Длинная» дорога петляла среди очень крутых склонов, а «короткая» вилась по еще более обрывистым склонам. Третий, непопулярный, путь в отдельные времена года становился смертельно опасным.

Я прибыла в Дацзяньлу по «короткой» дороге. Безусловно, на ней нельзя было использовать колесные транспортные средства. Путники следовали по этому пути в портшезах или верхом, а товары несли люди или перевозили их мулы.

Вместо того, чтобы взваливать поклажу на спину, китайские носильщики часто предпочитают привязывать ее к концам бамбукового шеста и перебрасывают его через плечо. Что касается более тяжелого груза, его прикрепляют к длинной бамбуковой жерди посередине, края которой покоятся на плечах двух мужчин, шагающих друг за другом.

Строительство автомобильной магистрали было начато в 1939 году. Шоссе построили и торжественно открыли летом 1940 года. По этому шоссе в Дацзяньлу прибыли два небольших автомобиля. Правда, они проделали этот путь несамостоятельно: на многих участках их толкали или несли кули. Тем не менее пробег завершился благополучно, и в душах местных жителей забрезжил свет надежды. Увы! Их радость была недолгой. Деревянные мосты, переброшенные через реки, оказались слишком непрочными и обрушились под тяжестью перегруженных самосвалов; даже пустые машины падали в воду. Затем в местах, где дорога вилась по крутым горным склонам, произошли обвалы, а другие участки трассы были размыты дождями. Ремонтные и восстановительные работы не смогли поправить дело. В итоге, было решено отказаться от эксплуатации этого шоссе и приступить к рассмотрению другого проекта.

Упорные китайцы вновь засучили рукава, и в 1942 году строительство новой магистрали было официально объявлено завершенным. В Дацзяньлу снова прибыли две маленькие машины.

Они появились здесь после наступления темноты и ехали с включенными фарами. Толпа, собравшаяся на подступах к городу, перегородила дорогу. Люди, пытавшиеся убедить зевак разойтись, объясняя им, что опасно стоять на шоссе, навлекли на себя поток оскорблений и едва не были избиты. «Какое им до этого дело? — возмущались местные жители. — О какой опасности идет речь? Автомобили прекрасно могут видеть своими глазами, куда им ехать». Многие из этих глупцов считали горящие фары настоящими глазами.

Итак, по дороге могли передвигаться легковые машины, но более тяжелые транспортные средства начали ездить по ней лишь с 1943 года. И тут произошло несколько аварий: грунт не выдерживал веса грузовиков, и они падали в реку. Среди пассажиров были пострадавшие и даже погибшие. Простолюдины раздували количество катастроф, и поползли слухи, что передвигаться в машинах такой-то компании слишком рискованно. Очевидно, эти сплетни исходили от носильщиков портшезов, продолжавших заниматься своим прибыльным ремеслом.

Попутно стоит отметить рост стоимости транспортных услуг в Китае.

В 1939 году я платила восемь китайских долларов за портшез с двумя носильщиками, доставлявшими меня от подножия гор в окрестностях Ячу до Дацзяньлу. В 1943 году та же поездка в обратном направлении, то есть спуск на равнину по легкодоступному пути (я следовала по недавно построенной дороге), обошлась мне в тысячу китайских долларов.

В 1945 году портшез с двумя носильщиками из Ячу в Дацзяньлу стоил уже двадцать тысяч китайских долларов, и цены продолжали расти.

Однако этот гигантский скачок в оплате услуг никак не отразился ни на внешнем виде, ни на образе жизни кули.

Они по-прежнему ходят в лохмотьях и разве что стали немного лучше питаться в пути да курят больше опиума в деревянных курильнях, кишащих паразитами, — вот и все, чего они добились. Из-за острой безработицы носильщики остаются без средств к существованию. Дороговизна риса, тканей и других вещей съедает почти всю прибавку к жалованью. В целом материальное положение кули не изменилось.

Неторопливо передвигаясь в портшезе, я вдоволь насмотрелась на дорогу, ведущую из Ячу в Дацзяньлу. Она пролегает через несколько горных цепей и поднимается на высоту более 3000 метров на перевале Эр-Тог-Шань. Разница с Дацзяньлу, расположенным на уровне 2600 метров, незначительна, но дорога временами спускается в низкие долины, и приходится карабкаться вверх, чтобы добраться до перевала. Впрочем, это не единственная вершина на пути. Учитывая все трудности, с которыми приходилось сталкиваться строителям, трассу фактически можно считать превосходной.

Это опровергает распространенное мнение, что китайцы ни на что не способны, если только ими не руководят иностранцы, ибо, как я уже сказала, эта дорога — исключительно дело рук китайцев.

Еще несколько магистралей было построено в другом направлении от Дацзяньлу. Одна из них тянется вдоль старинного караванного тракта, пролегающего через перевал Дза, а затем следует по открытой местности до Джекундо, расположенного на границе внешнего Тибета, иными словами на территории, подведомственной лхасским властям и неподвластной китайскому контролю. Неподалеку от Джекундо дорога разделяется надвое: одна ветка ведет в Джекундо, а другая в Синин[137], столицу провинции Цинхай. Трасса проходит через бескрайние степные просторы северного Тибета, входящие в состав Цинхая, и вдоль большого Голубого озера, Кукунора.

Из Джекундо дорога должна была бы следовать в Лхасу, а оттуда, пересекая Гималаи, где находится маленькое государство Сикким, привести в Индию.

Дорога же, проложенная из Синина в северном направлении, должна была дойти до Урги{168} и Сибири. В таком случае можно было бы добраться на автомобиле с южной оконечности Индии, омываемой Индийским океаном, до арктического побережья Северного Ледовитого океана, то есть от экватора до Полярного Круга. Однако не следует забывать о человеческой глупости, создающей всяческие препоны; в наши дни, похоже, она разыгралась как никогда, и непонятно, как скоро ее удастся обуздать.

Тибетцы упорно противятся строительству дороги по другую сторону китайской границы (границы внутреннего Тибета, управляемого Китаем). Очевидно, их западные советчики поощряют эту политику. В конце концов конфликт будет улажен, дорогу построят… Вот только когда?

Хотя китайские инженеры, проектировавшие магистрали, во многих местах пролегающие по крайне пересеченной местности, заслуживают всяческих похвал, но нам не следует забывать, во что обошлось строительство скромным труженикам, прокладывавшим эти дороги сквозь горы и леса. Правительственные донесения словно переносят нас в былые времена, когда возводилась Великая Китайская стена.

История другой важной магистрали, соединяющей Сычуань с Сиканом, подтверждает вышесказанное. Это шоссе именуют Большой дорогой Ао-Си, так как оно начинается в Лошане (новое название города Кьятина) и ведет в Сичан.

Я привожу выдержки из государственного отчета:

До того как было официально открыто движение по Большой дороге из Кьятина в Сичан протяженностью в 525 километров, она уже приобрела легендарный характер. Подробности, связанные с ее строительством, до сих пор остаются тайной горных просторов. Впрочем, возможно, что история этого шедевра инженерного искусства побила все рекорды по части многочисленных жертв и беспрестанной борьбы с природой. Вот что сказал по этому поводу один человек, побывавший там с инспекторской проверкой: «Здешняя земля орошена потом и кровью 100 тыс. рабочих… которые с помощью примитивных орудий труда проложили дорогу в одном из самых недоступных горных районов Китая».

Разница между нижней и высшей точками дороги Ло-Си составляет 2400 метров. Это наибольший перепад высоты среди всех магистралей Китая. Верхняя точка дороги находится на высоте 2835 метров.

Нетрудно догадаться, что китайские крестьяне, на чьи плечи легли все тяготы и беды, связанные со строительством магистрали, не выражали восторга по данному поводу. Фактически рабочих вербовали насильно — в Китае принудительный труд до сих пор не изжит. В официальном отчете указано, что 100 тыс. мужчин и женщин были согнаны сюда из областей, жителей которых никогда прежде не заставляли работать из-под палки.

В документах признается, что подобные принудительные наборы вызывали недовольство местных жителей, но чиновники, ведавшие этой процедурой, не позволили возмущению перерасти в бунт, обуздав его, прежде чем оно вылилось в насильственные действия.

Мы не знаем, каким образом удалось усмирить закабаленных горцев, но сообщается, что эта стройка стоила жизни 2000 труженикам. Очевидно, сюда причисляют всех, кто умер прямо на дороге либо погиб от несчастного случая или внезапной болезни. Что касается рабочих, получивших травмы, захворавших и отправившихся домой умирать, никто никогда не узнает точное количество этих жертв строительства дороги.

Я не рискну отрицать, что строительство дорог в Китае и Центральной Азии — это прогресс. Однако я рада, что мне довелось странствовать от Цейлона до Монголии в ту пору, когда вокруг простирались лишь живописные узкие тропы, и путнику порой приходилось блуждать среди безлюдных просторов, где не было проторенных путей. Путешествия по Востоку были тогда восхитительной чарующей сказкой, канувшей в небытие с появлением автомобильных дорог.

Безусловно, это сугубо личное мнение, но я готова без устали повторять, что столь интенсивное развитие путей сообщения бессмысленно, в то время как все страны одинаково рьяно стремятся помешать, а то и запретить людям передвигаться по миру. Неужели олухи, верящие в объединение наций, не прозреюг, наблюдая, как многие правительства строят против них нелепые козни?.. Впрочем, в это верится с трудом.

Китайские власти предприняли похвальные усилия по развитию образования в провинции Сикан. Вот некоторые данные, выписанные из официальных отчетов:

Областное начальство создало в Кандине (Дацзяньлу) Академию У мин, чтобы в Сикане появилась собственная высшая школа. В ведении этой академии 16 учебных заведений, как то: средние школы, педагогические и профессиональные училища, в общей сложности насчитывающие 2029 учащихся. Кроме того, 61 начальная школа, насчитывающая 68 917 учащихся; 411 бесплатных школ с годичной программой обучения, где учатся 17 917 человек, а также 34 заведения народного просвещения, 6 областных библиотек и две бригады преподавателей, разъезжающих по провинции.

В Сикане также имеется несколько специальных школ для приграничных племен некитайского происхождения.

Педучилища Кандина (Дацзяньлу) готовят кадры учителей для приграничных населенных пунктов. В этих городах и селах находится б начальных школ.

Помимо обучения, школьники должны бесплатно получать еду, жилье и классическую литературу. Родителям, посылающим своих детей в школу, будет выплачиваться ежемесячная премия.

Я не сомневаюсь, что составители этой программы руководствовались благими намерениями. Но нередко целая пропасть отделяет проект на бумаге от его воплощения в жизнь. Инициаторы этого начинания не получили помощи, на которую они рассчитывали. Материальные трудности и чудовищный рост цен помешали им осуществить свою мечту.

Тем не менее была проделана неплохая работа, и можно надеяться, что в будущем будет предпринято еще больше усилий. Самое главное — пробудить у жителей приграничных областей желание давать своим детям образование.

В начальные школы Дацзяньлу ходит очень много детей; то же самое можно сказать о средних учебных заведениях. Два педучилища — областное и то, которое находится в ведении центральных властей, — также насчитывали большое количество учащихся. В мою бытность в Дацзяньлу одно из них было закрыто; как говорили, это было вызвано тем, что с резким ростом стоимости жизни расходы на питание учащихся стали непосильным бременем. Однако то были людские домыслы; в сущности, ничто не оправдывало наличия в городе двух педагогических училищ. Во всех школах учатся и мальчики, и девочки.

Хотя число школьников, посещающих школы разного уровня, достаточно велико, оно явно не дотягивает до упомянутых данных, фигурирующих в официальных отчетах. Можно надеяться, что в ближайшее время эти цифры достигнут заветной отметки и даже превзойдут ее.

Большинство мальчиков и девочек, обучающихся в школах, — китайцы. Простые тибетцы еще не привыкли посылать своих детей получать образование. Отпрыски богатых родителей берут частные уроки у какого-нибудь монаха в монастыре либо у светского наставника, приходящего к ним или проживающего в их доме. Иногда в таком классе сидят за партами дети из разных семей, а зачастую и дети прислуги, работающей в этих семьях. За редким исключением школьники получают от такого учителя лишь азы знаний и тратяг много времени на знакомство с самыми элементарными вещами. Дело не в том, что учащиеся недостаточно умны, виной тому порочные методы доморощенных наставников.

Задолго до моего приезда в Дацзяньлу миссионеры-протестанты открыли здесь небольшую школу; когда я поселилась в городе, ее уже закрыли. Причину этого мне объяснили так: китайское правительство издало указ, предписывавший школьной администрации каждое утро собирать учащихся, для того чтобы они отдавали честь китайскому флагу и приветствовали портрет отца Республики Сунь Ятсена.

Миссионеру, возглавлявшему школу, это не понравилось, и он предпочел ее закрыть, чтобы не совершать данный ритуал.

Французские католические священники оказались более покладистыми и подчинились закону.

Некоторое время я жила по соседству с католической школой и каждое утро наблюдала из окна, как построенные во дворе учащиеся распевали китайский государственный гимн с поднятой вверх правой рукой, пока китайский флаг поднимали на вершину мачты. Вечером, перед закрытием школы, повторялась такая же торжественная церемония спуска флага.

Этот светский ритуал, призванный отдать дань уважения Родине, символом которой становится государственный флаг, представляется мне возвышенным и трогательным, способным привить молодым людям чувство гражданской солидарности. Я полагаю, французам было бы неплохо перенять этот обычай с подходящими для нашей страны поправками.

По-моему, приветствие в виде поднятой руки со сжатым кулаком первоначально возникло у коммунистов. Китайцы взяли на вооружение этот некрасивый жест, и теперь его используют не только коммунисты.

Приветствие на древнеримский лад, введенное Муссолини, напротив, было благородным, и мне жаль, что сейчас оно ассоциируется с фашизмом. Вероятно, этот жест стоило бы реабилитировать.

Школа французской католической миссии была зарегистрирована, то есть узаконена, китайскими властями и посему обязана вести обучение в соответствии с официально утвержденными учебными программами. Выпускники направлялись на государственные экзамены, которые принимали китайские чиновники, и от учащихся не требовалось быть католиками.

Последствия китайско-японской и мировой войн сказывались даже в Дацзяньлу. Цены на все товары резко подскочили, и хотя миссия получала денежную помощь из Америки, ее финансовые возможности сократились. С другой стороны, местные власти взялись за вспомогательные стороны учебного процесса. Была учреждена организация скаутов, стали проводиться коллективные экскурсии с завтраками и обедами на свежем воздухе.

Поскольку школа миссионеров была зарегистрирована, им пришлось равняться на государственные школы, а именно: обеспечивать учащихся скаутским снаряжением и запасаться едой для веселых пикников в горах. На долю священников выпало немало других забот, а тут еще преподаватели, обеспокоенные растущей дороговизной, потребовали существенную прибавку к зарплате.

Миссия не могла, как мне сказали, нести все эти расходы, школу закрыли, а принадлежавшее миссионерам помещение, где она располагалась, было выгодно сдано в аренду какому-то банку, по слухам, промышлявшему торговлей опиумом (возможно, эти обвинения были беспочвенными).

У миссионеров имелась еще одна школа. Она находилась на участке, примыкавшем к собору, и называлась «школа доктрины». Так окрестили учебное заведение, где допускалось изучение лишь одного предмета — вероучение определенной конфессии, которое представляла та или иная миссия. Однако священники говорили, что в одной из таких школ в Дацзяньлу преподаются те же дисциплины, что и в обычных государственных. Очевидно, речь шла о начальном обучении, а немногочисленные школьники были детьми католиков.

«Школы доктрины» не подчиняются китайским властям, и их выпускники не могут сдавать государственные экзамены. Поэтому они не вправе претендовать на какие-либо должности во властных структурах, и родители, как правило, не стремились посылать туда своих сыновей.

Кроме того, миссия содержала семинарию. Семинаристы жили на полном пансионе и в принципе готовились к принятию духовного сана. Однако лишь небольшая часть этих мальчиков становились священниками. Нередко родители пользовались случаем отдать своих детей в учебное заведение, где их бесплатно кормили, одевали и кое-чему учили, чтобы потом забрать их оттуда, как только появится возможность определить их на доходное место, где не требуется государственный аттестат.

Несмотря на достаточно благоприятные условия обучения, у китайцев пропала охота отправлять своих детей в семинарию. Количество учащихся там сократилось до такой степени, что в просторном помещении осталось лишь трое мальчиков. После этого семинарию закрыли в надежде на то, что когда-нибудь она возродится.

Я уже говорила, что девочки, как и мальчики, получают образование в государственных школах.

В церковных школах миссионеры-протестанты преподают немногочисленным ученицам азы чтения, письма и счета. Они также учат девочек рукоделию, которое может пригодиться им в будущей семейной жизни: вязанию, шитью, изготовлению китайской одежды. Преподавание ведется на китайском языке, а тибетский язык дети изучают с учителями из числа местных жителей.

У китайских монахинь, причисленных к французской миссии, имеется маленькая начальная школа, расположенная в центре Дацзяньлу.

На другом конце города находится приют для девочек-сирот, или «детей-подарков», расположенный в монастыре, которым управляют сестры-иностранки.

Стоит сказать несколько слов о «детях-подарках». Процедура передачи в дар или отказа продолжает древнюю китайскую традицию, позволявшую родителям продавать или бесплатно отдавать своих чад. Проданные или подаренные дети фактически становились рабами.

Как правило, в приютах миссионеров количество подлинных сирот незначительно. Некоторых девочек бросают в возрасте нескольких месяцев или дней. Случается, жительницы крупных городов, производящие на свет внебрачных дочерей либо доведенные до отчаяния нищетой, оставляют младенцев на пороге миссии, где, как им известно, о них позаботятся. Мальчиков бросают крайне редко, и вообще детей бросают гораздо реже, чем об этом говорят миссионеры. Китайцы не безупречны во всех отношениях, но не следует изображать их как извергов с чудовищными нравами. Рассказы о детях, найденных на свалке, кучах навоза или в сточных канавах, — сущий вздор. В Китае, как и в других странах, порой происходят детоубийства, но ошибочно полагать, что они здесь в порядке вещей.

Большинство девочек, живущих во французских католических приютах, — это «дети-подарки», то есть те, кого привели сюда родители, отказавшиеся от своих прав на ребенка в пользу миссии, о чем сказано в подписанном ими договоре. Этот акт, возможно, являвшийся законным при прежнем китайском режиме, ныне практически утратил свою юридическую силу или, что правдоподобнее, считается недействительным.

Тем не менее миссионеры надеются, что эта «передача в дар» в состоянии помешать родителям-язычникам забирать своих уже крещенных дочерей и возвращать их в некатолическую среду. Вероятно, преподобные отцы стараются укрепить зависимое положение девочек во избежание риска лишиться своих подопечных, когда те подрастут и смогут полезным трудом возместить расходы, затраченные на их содержание в детском возрасте. В этом обычном человеческом расчете нет ничего зазорного, коль скоро он сводится к покрытию издержек, направленных на благо воспитанниц. Но не превосходит ли сумма доходов, полученных подобным образом, расходы?.. Не мне об этом судить.

Можно лишь смело утверждать, не опасаясь впасть в заблуждение, что корыстные помыслы несовместимы с истинным христианским милосердием. Евангелию чужды такие понятия, как дебет и кредит.

В Дацзяньлу, где приют расположен за городом, посреди большого сада, большинство детей совершенно здоровы. Это не всегда можно сказать о девочках, которых держат взаперти в монастырях больших городов, где им не хватает воздуха и движения. Большинство воспитанниц миссии в Дацзяньлу, с раннего возраста привыкших к однообразной серой жизни, не чувствовали себя несчастными.

Одни девочки пряли, другие вязали, третьи ткали или трудились в огороде, и все они при случае выполняли работу каменщиков, когда строили новое здание или ремонтировали одно из старых.

Самые красивые и сильные, как правило, не участвовали в этой тяжелой работе. Из их числа выбирали невест для новообращенных китайцев, желавших жениться.

Раньше миссионеры, заменявшие воспитанницам родителей, получали от женихов деньги, как при обычной сделке. В Дацзяньлу так больше не поступали; невесты там были «бесплатными», и миссионеры выделяли им небольшое приданое. Казалось, подобная щедрость должна была бы привлечь множество бедных соискателей, которых пугали большие расходы, сопряженные в Китае со свадьбой. Однако немногие девушки выходили замуж, и не из-за нежелания, а за отсутствием претендентов.

Попутно можно отметить, что в католических миссиях, когда заходит речь о браке их воспитанниц, по-прежнему преобладают старинные китайские обычаи. Однако они не выходят замуж за человека, которого никогда в жизни не видели. Обычно это происходит так: воспитанницу, которая, по мнению миссионеров, подходит кандидату в супруги, спрашивают: хочет ли она выйти замуж?.. Альтернатива — стать монахиней. Католические миссионеры стремятся, чтобы их подопечные уходили из приюта только под венец или в монастырь, и безбрачие их не устраивает. Фактически девушки, выросшие в полной изоляции от мира, не готовы к тому, чтобы найти себе место в жизни, занимаясь каким-нибудь ремеслом, обеспечивающим их земляков заработком. В результате полученного воспитания они становятся пассивными и совершенно безвольными созданиями.

Девушка, которой надоело жить в монастыре, отвечает сестре, что хочет выйти замуж. В этом случае в один прекрасный день ее ведут в приемную, где она встречается с соискателем. Она может рассмотреть юношу в течение короткого времени. Отважится ли она с ним заговорить?.. Едва ли.

После этой встречи один из миссионеров спрашивает у каждого из молодых людей в отдельности, нравится ли ему или ей невеста или жених. Обычно они безучастно соглашаются со сделанным за них выбором. Тогда назначается день бракосочетания; свадьбу справляют просто, без всяких церемоний — по крайней мере, так было в Сикане. Одно из подобных венчаний, состоявшееся в шесть часов утра в пустом соборе, произвело на меня гнетущее впечатление.

Я прекрасно знаю, что в большинстве стран общественное мнение раньше поощряло подобные браки — считалось, что девушка готова отдаться любому мужчине, за которого ее выдали замуж. Возможно, некоторые молодые китаянки все еще смиряются со своей участью, уступая в этом отношении даже животным. Так, собаки и лошади, которые у меня были, весьма красноречиво отдавали предпочтение определенным самцам и отвергали других, пуская в ход зубы и копыта.

Иностранцам, выступающим в качестве просветителей, следовало бы избегать набивших оскомину ошибок, противоречащих нормам морали.

Нередко браки, заключенные по воле миссионеров, оказываются несчастными. Я была свидетельницей нескольких таких прискорбных случаев.

Некоторые из самых привлекательных и выносливых воспитанниц миссионеров, то ли в силу естественной склонности, то ли из страха перед непосильным трудом, ожидающим их в семье будущего супруга, или же под влиянием монахинь, принимают решение остаться в монастыре. Другие выбирают не семейную или религиозную стезю, а другое призвание. Они «становятся девственницами», по образному выражению миссионеров. «Девственницы» — это девушки, ежегодно дающие обет безбрачия; они работают учительницами в сельских филиалах миссии. Воспитанницы приюта передают девочкам элементарные знания и в первую очередь обучают их катехизису и молитвам.

По истечении ежегодного периода безбрачия «девственницы» могут перейти в другое качество и даже, как мне говорили, если во время одного из таких периодов они пожелают вступить в брак, их могут освободить от обета.

Эти учительницы, некоторые из которых уже немолоды, очевидно, очень довольны относительно независимым и вольготным образом жизни, который они ведут в сельских приходах.

Описав бытие наиболее успешных питомиц миссионеров, я скрепя сердце вынуждена рассказать и о других воспитанницах, больных или калеках, не пригодных ни для брака, ни для работы в качестве школьных наставниц, ни для пострига. Жизнь этих несчастных была печальной, а их будущее казалось еще более беспросветным.

Я умышленно наблюдала за двумя такими горемыками в течение нескольких лет и нередко желала им внезапной легкой смерти, которая освободила бы их из неволи.

Как ни странно, обе девушки были одинаково парализованы: правая рука у них не действовала, и вдобавок та китаянка, что была моложе, хромала. Старшая из калек была настоящей красавицей; она почти все время молчала и, вперив взор в пространство, производила впечатление погруженной в свои мысли. Монахини считали ее слабоумной, но, возможно, она просто была удручена своим жалким положением.

Эти девушки были обречены на труд носильщиц. С корзиной за спиной, мотыгой или лопатой в руках они лазали по склонам окрестных гор, собирая камни или песок. Надо было обладать ловкостью акробата, чтобы ухитриться одной рукой забросить эти предметы в корзину через плечо. Когда бедняжкам попадались тяжелые камни, с которыми они не могли справиться, другие девочки наполняли их корзины, нагружая своих немощных подруг как навьюченный скот. Все воспитанницы, как я говорила, периодически выполняли эту работу, но обе калеки были вынуждены ежедневно таскать на себе тяжести.

Когда требовался навоз, который смешивают с содержимым выгребных ям для орошения садов, несчастные со скребками в руках и корзинами за спиной отправлялись чистить стойла и долго курсировали между хлевом и монастырем со своими липкими зловонными ношами.

Временами они как заведенные таскали картофель, репу или другие овощи; с утра до вечера можно было видеть, как они бредут, тяжело дыша, надрываясь под тяжестью своих грузов.

Разумеется, добротная одежда пришла бы в негодность от такого каторжного труда. Доводя эти соображения до крайности, воспитательницы одевали своих подопечных в лохмотья; более того, девочкам приходилось ходить зимой, при температуре минус десять градусов, босиком. Правда, это случалось нечасто — как правило, они обматывали ноги тряпьем, на манер китайских крестьян. Но достаточно того, что такое вообще могло произойти.

Как относиться к женщинам, тиранящим подобным образом несчастных малюток, не способных ни постоять за себя, ни убежать? Следует ли расценивать их поведение как свидетельство закоренелой порочности?.. Ничуть не бывало. Монахини лишь бессознательно выработали у себя особую черствость, не позволявшую им содрогаться при виде чужих страданий.

Люди, ошибочно полагающие, что боль полезна и благотворна, что она — «наша лучшая подруга», как говорила мне одна из сестер, представляют опасность в любом обществе. Эти безумцы, всегда готовые страдать и даже с удовольствием истязающие себя, с такой же неизменной готовностью мучают других людей.

Давайте-ка лучше перейдем к более приятной теме.

Поговорим об отрядах скаутов, в которые входят и мальчики, и девочки. Дети относятся к этой игре необычайно серьезно. Маленькие карапузы четырех-пяти лет всем своим поведением показывают, что им известно, каким важным делом они занимаются.

Во время китайско-японской войны я наблюдала, как они проходили строем. Маршируя, дети распевали патриотические и военные песни. Несомненно, они верили, что если иноземные захватчики встретятся на их пути, то они уничтожат их всех до одного. Малыши очень мило смотрелись в военной форме защитного цвета и огромных кепи, в основном слишком больших для их крошечных головок.

Особенно бросались в глаза живые бойкие девочки; они сильно отличались от неуклюжих робких барышень былых времен и от своих деревенских сверстниц.

Возможно, это просто детские шалости, и не следует ожидать слишком многого от подобных начинаний. Тем не менее в них можно усмотреть перспективу обновления очень древнего Китая.

Сколь бы незначительной ни казалась до сих пор деятельность китайских властей по ликвидации неграмотности среди туземцев западных приграничных областей, она все же начинает приносить определенные плоды. Пусть зачинщики этого движения немного подождут: не будем их торопить. Самое необходимое качество в Азии — это терпение.

Помимо усилий, предпринимаемых в области народного просвещения, власти Сикана осуществляют другие проекты. Геологи отправляются на разведку полезных ископаемых; похоже, внедряются новые способы промывки золотоносных песков, встречающихся почти во всех районах, прилегающих к западной границе; но здесь пока добывают мало золота.

Было создано лесничество, призванное снова засадить горы деревьями, вместо уничтоженных угольщиками.

Это непростая задача. Несмотря на новые правила, угольщики и дровосеки продолжают вырубать еще уцелевшие леса, поднимаясь все выше и выше к вершинам. Одна местная жительница говорила мне, что сорок лет тому назад расположенная по соседству с Дацзяньлу долина и окрестные горы были покрыты лесом; сегодня же здесь трудно отыскать даже одно дерево.

Надо сказать, что большинство тибетцев, обитающих в этих краях, главным образом женщин, зарабатывает на жизнь в качестве дровосеков; каждый вечер они приносят домой на спине тяжелую вязанку дров, которую на следующий день очень выгодно продают на рынке. Угольщики — тоже тибетцы; иногда они приходят сюда издалека — из Ньяронга или других отдаленных мест, расположенных в четырех-пяти днях ходьбы от Дацзяньлу. Уголь, лежащий в корзинах, взваливают на яков, шествующих караваном. В окрестностях Дацзяньлу нет залежей каменного угля, а зимы здесь суровы, поэтому древесный уголь, как и дрова, пользуется повышенным спросом. От людей, для которых труд лесоруба или угольщика — единственный источник дохода, трудно требовать соблюдения новых законов, запрещающих рубку деревьев.

Во время моего пребывания в Сикане была предпринята попытка проведения лесопосадок вдоль дорог. Эту миссию возложили на солдат. Неопытные юнцы, нисколько не заинтересованные в порученном им деле, старались закончить работу как можно скорее. Они кое-как втыкали в землю среди камней или прямо в русле ручьев саженцы разной степени засохшести; некоторые из саженцев уже погибли или были лишены корней. Изрядное количество саженцев было украдено крестьянами или путниками, разбивавшими лагерь поблизости и желавшими развести огонь, чтобы вскипятить чаи. Те же солдаты, которые днем сажали деревья, порой вытаскивали их из земли в темноте. Дрова были ценным трофеем.

Власти Сикана разработали экономическую программу. Специальный отдел должен изучать методы развития земледелия и животноводства. Кроме того, ему предстоит заниматься такими проблемами, как орошение ряда районов, транспортировка и продажа сельскохозяйственной продукции, а также созданием промышленных предприятий на кооперативной основе.

Маленькие фабрики, производящие бумагу и металлическую утварь, получали кредиты; поощряются кожевенное производство, выделка тканей, одеял и ковров.

Китайцы по-прежнему противятся полезным начинаниям, предлагаемым властями. Как и в случае с обязательным посещением школ, местные жители встречают все нововведения равнодушно, а то и в штыки. Но энтузиасты настойчиво стараются претворить их в жизнь.

Попытки развития животноводства и торговля молочными продуктами потерпели полный крах. На высокогорном плато в Тайнине была построена ферма. Ее директор, назначенный властями, был способным человеком, получившим техническое образование во Франции; к сожалению, он не знал страны, куда его направили, и не разбирался в породах местных животных. К тому же этот человек не владел тибетским языком, как и китайцы, зачисленные к нему на службу. Все они могли бы быть прекрасными конторскими служащими в каком-нибудь китайском городе, но совсем не подходили на роль пастухов на высоте более 3000 метров. Приезжие ужасно страдали от холода, и их пугали длинные острые рога местных коров — дзомо и дис[138].

Здешние пастухи, могучие великаны кампа, нанятые слугами, смеялись над тщедушными китайцами, не приспособленными к этому суровому климату, а те собирались вокруг жаровень в хижинах и сидели там сложа руки. Убедившись в несостоятельности своих хозяев, тибетцы начали их обманывать и обирать.

Коровы, не выдержавшие плохого ухода или изменений в режиме питания и других опытов, осуществленных с ними новыми владельцами, перестали давать молоко; некоторые из них погибли. Вместо гор масла, которое образцовая ферма должна была поставлять в разные населенные пункты, ее хозяева с трудом получали несколько жалких кусков, да и то с большими перерывами.

Эти печальные обстоятельства навели директора на одну мысль, которой он поделился со мной.

На ферме не хватало молока, а без молока нельзя было получить масло. Между тем власти, построившие молочный завод, требовали производить масло.

У пастухов высокогорных районов не было недостатка ни в молоке, ни в масле. Везти опуда молоко на ферму, чтобы сбивать из него масло, не имело смысла — оно бы прокисло за время пути, но директор где-то прочел, что можно растопить уже готовое масло, взбить образовавшуюся жидкость и таким образом получить свежий продукт. Я сильно сомневалась в эффективности этого способа, но его внедрили, правда, не в Тайнине, а в другом месте, на равнине. Произведенный таким образом очень соленый, очень мило упакованный в вощеную бумагу продукт продавался под названием «пастеризованное масло». Попробовавшие его тибетцы утверждают, что у него тошнотворный вкус. Мой приговор не столь суров: у этого изделия вкус топленого, а отнюдь не свежего масла, только и всего.

Животноводческий опыт не увенчался успехом, как и молочное производство.

Для улучшения местного поголовья в эти края было завезено некоторое количество племенного скота иностранных пород: быки, бараны, жеребцы и даже хряки.

Как-то раз я повстречала на дороге одного из таких быков. Он был еще молод — импортеры считали, что молодым животным легче будет прижиться на новом месте, — но уже внушительных размеров. Этот бык проделал долгий путь с равнины на высокогорье в повозке, которую тащили люди в веревочной упряжке. Животное не выглядело испуганным, напротив, бык стоял с важным видом и несколько снисходительно взирал на смертных, надрывавшихся ради его особы. Глядя на эту живописную группу, я припомнила древние времена, когда люди поклонялись богам-животным. В другой обстановке этого быка могли бы величать Аписом{169}.

На высокогорных тибетских пастбищах, где дуют пронизывающие ветры, заморские быки чувствовали себя плохо: природа не наделила их защитным покровом, рассчитанным на столь суровый климат.

Животные пугались местных коров с густым мехом и огромными рогами, которых прочили им в жены. Дис и дзомо с удивлением и без симпатии взирали на этих убого одетых пришельцев.

Бедные быки, дрожавшие от холода, отчаянно ревели. Это также вызывало у рогатых красоток недоумение. На каком языке изъяснялись чужаки?..

Наши животные мычат, а яки и дзо ворчат. Какое-либо общение оказалось невозможным. Привезенных быков пришлось отправить в более теплые края.

Пастухи-горцы ликовали. Они говорили всякому встречному с многозначительным видом: «Неужто китайцы думают, что мы ничего не смыслим в быках, которых они нам подсунули? Мы знаем, что они пасутся на низменных равнинах, и понимаем, что они не могут здесь жить». С племенными жеребцами дело обстояло не лучше.

Согласно намеченному плану за пять лет предусматривалось довести поголовье лошадей до 3400, предназначенных для конных заводов, 950 пони для армии и 850 мулов. Подобная точность приводит в восторг. Увы! Животноводческий комплекс со столь внушительным стадом так и остался мечтой нескольких бюрократов.

Как я уже говорила, местные жители не одобряют новшеств, которые пытаются им навязать.

Большинство местных жителей в полной мере довольны своей жизнью и боятся всего, что посягает на вековые традиции. Пастухи упорно противятся расширению посевных площадей, так как это может привести к сокращению размеров пастбищ. Добыча полезных ископаемых, по их мнению, грозит иссушить почву и лишить ее питательных соков; вслед за тем, дескать, перестанет расти трава и, стало быть, начнется падеж скота от голода.

Они недоверчиво относятся к ввозимым животным других пород, опасаясь, что примесь чужеродной крови испортит их собственных, и даже подозревают, что одна лишь близость рогатых пришельцев нанесет ущерб здоровью их скота и в конце концов повлечет за собой их гибель.

До сих пор, заявляют пастухи, никто не брался за спаривание их коров или кобылиц; это противоестественно, и китайцы, поощряющие подобные вмешательства, не иначе как вынашивают дьявольские замыслы.

«Как знать, — говорил мне совершенно серьезно один из таких диких сыновей бескрайних степей, — не собираются ли окаянные китайцы сначала заставить наших коров и кобыл принять этих чужаков с равнин, а потом и прислать сюда своих мужчин, чтобы мы отдали им наших жен?»

Стоит ли удивляться, что при таком своеобразном складе ума местных жителей все попытки китайцев нести свет знания в массы в западных приграничных областях до сих пор терпели поражение?

Тем паче достойны уважения люди, не пасующие перед трудностями. Следует воздать должное губернаторам Сикана и Цинхая за то, что они продолжают мужественно заниматься своим неблагодарным делом.

Глава IV

Приехав в Дацзяньлу, я обнаружила, что город наводнен беженцами. Я провела несколько дней у шотландских миссионеров «China Inland Mission»[139], а затем в мое распоряжение предоставили домик, расположенный на горном отроге крошечного плато, возвышавшегося над городом. Я обрела этот кров благодаря одному влиятельному китайскому бонзе по имени Тай-цзу фаши (фанга означает «доктор права»), с которым была знакома еще до приезда сюда.

Тай-цзу — видный деятель китайской политико-религиозной среды. Он — уроженец Чжэньцзяна, как и его друг Чан Кайши. Этот человек объехал весь мир и жил во многих столицах, в том числе и в Париже, где некоторое время вел переговоры с востоковедами по поводу создания научно-исследовательского института китайской буддистской философии[140].

Один из учеников Тай-цзу, китаец, принявший духовный сан, обитал на плато под названием Помо-Сан и распоряжался построенными там жилищами.

Мне уже доводилось в своих предыдущих книгах рассказывать о том, что у тибетских монахов принято уединяться в небольших домах, именуемых «цам кхантами», для занятий медитацией в течение более или менее продолжительного периода. Подобные жилища, рассеянные в окрестностях какого-нибудь маленького ламаистского монастыря, существовали и на Помо-Сан.

Предоставленная мне хижина соответствовала требованиям, предъявляемым к подобным обиталищам: она была предназначена для одного-единственного жильца — затворника. Это каменное строение с мощными стенами состояло из двух комнат размером не больше каюты парохода. В более просторной стояла деревянная лавка, втиснутая между стеной и дощатой перегородкой, которая служила ложем ночью и сиденьем днем, усугубляя сходство моей кельи с каютой. Перед скамьей стоял узкий стол. Несколько книжных полок и небольшой алтарь, нижняя часть которого заменяла шкаф, дополняли обстановку. На алтаре красовалась статуэтка Цзонкапы, основателя школы гелугпа. Я называю «алтарем» обычную высокую полку, подходящее место для почтительно помещенного туда изображения ученого-реформатора; это не означает, что Цзонкапу почитают так же, как святых в католической религии, которым даже молятся. Ни один буддист не ждет милости от покойных лам, сколь бы выдающимися знаниями, мудростью или благочестием они ни обладали.

Тусклая комнатка, куда сквозь маленькое квадратное окошко с трудом проникал свет, сообщалась с другой, служившей также кухней. Предполагалось, что обитатель скита может позаботиться о себе сам или же ученик-слуга должен приходить к нему раз в день для приготовления пищи. В такие моменты затворнику полагается закрывать дверь между смежными комнатами и открывать ее после ухода слуги, выполнившего свою работу.

Перед единственным входом в хижину простирался маленький, под стать жилищу, двор. Он был огорожен со всех сторон довольно высокой стеной, дабы отшельник, когда он выйдет подышать свежим воздухом, мог видеть лишь небо да гребни отдаленных горных хребтов.

Это обиталище понравилось мне с первого взгляда. Конечно, скромное на вид жилище уступало той «героической» пещере, расположенной на дальних отрогах северных Гималаев, неподалеку от обширных тибетских плоскогорий, на высоте 3900 метров, где я прожила почти три года. Моя нынешняя пустынь находилась примерно на высоте 1000 метров, и ее не окружали величественные ледники; вместо бескрайних просторов у подножия Помо-Сан раскинулся кишащий людьми город; тем не менее, обуздав свой нрав ультрарадикальной отшельницы, я могла довольствоваться и этим.

Ионгден поселился неподалеку в другом доме. Затворничество моего сына было не столь суровым, так как из очень широкого окна его большой комнаты, превосходившей размером мою, открывался вид не только на окружающие горы, но и на лужайку, простиравшуюся за воротами перед входом на плато. К этим воротам, возвышавшимся на вершине горы, вела каменистая, очень крутая тропа, которая, петляя, спускалась в долину. Пять-шесть человек каждый день взбирались по этой тропе, доставляя ламам провизию, а через лужайку порой проходили лесорубы, возвращавшиеся домой с окрестных гор, но обычно они выбирали другие пути. Таким образом, хотя Ионгден не был, в отличие от меня, полностью отрезан от мира, большое окно нечасто давало ему возможность позабавиться. Однако мой сын жил не один; вместе с ним поселился наш слуга, ночевавший в каморке под крышей над второй из комнат дома, так же, как и у меня, заменявшей кухню. Слуга готовил там для нас еду и приносил ее мне, а временами я делила трапезу с Ионгденом.

С помощью деревянного корыта я превратила кухню в «купальню». Разумеется, с тех пор как была построена эта хижина, никто не использовал кухню в таких целях, ибо тибетские отшельники, как и докпа, не жалуют водные процедуры. Дело не в том, что монахи, подобно простолюдинам, суеверно полагают, что вода вместе с грязью может смыть с человека его «удачу», но они считают время, потраченное на раздевание, мытье и одевание, напрасно потерянным.

В связи с этим в биографии по эта-отшельника Миларепы можно прочесть следующее: давая духовные наставления некой девушке, он присовокупил к ним такой совет: «Вам не следует больше мыться». Это объясняется просто, если вспомнить то, что я рассказывала по поводу докпа: купание для женщины — признак кокетства.

Все лето я часто выносила корыто в свой надежно сокрытый от посторонних глаз дворик и мылась там, принимая одновременно водную и солнечную ванны.

Во время одного из купаний разыгралась драматичная сцена.

Я жарилась на солнце, сняв с себя все что можно, как вдруг раздался стук в массивную дверь, преграждавшую вход во двор. Я никого не ждала, еду мне приносили в другое время — стало быть, решила я, кто-то ошибся и, наверное, уйдет, если не последует ответа; однако в дверь продолжали настойчиво стучать, а затем до меня донесся крик: «Откройте, откройте!» Я упорно молчала. Было слышно, как двое мужчин переговариваются между собой на китайском языке, после чего тот, что крикнул «откройте!» по-тибетски, в очередной раз повторил свою просьбу. Я рассердилась и подала голос:

— Это цам кханг, сюда нельзя входить… Я моюсь… и не открою.

Незнакомец снова прокричал «откройте!» и, не дождавшись отклика, ворча, ушел со своим спутником.

На следующий день тайна этой попытки вторжения прояснилась.

Вместе с китайско-японской войной в Китае началась эпидемия того, что лечащий врач моих друзей окрестил «шпиономанией». Вместо того, чтобы искать шпионов среди своих, где хватало предателей, китайцы стали подозрительно относиться ко всем иностранцам, усматривая в их самых безобидных поступках злонамеренные козни.

С какой стати мне пришло в голову поселиться в уединенном месте, а не в гуще людей? Сыщики не думали о том, остались ли в городе свободные квартиры, а также не понимали, что на пустынном плато, в отличие от города (я тоже в этом сомневаюсь), нечего выслеживать.

Мой ближайший сосед, явно науськанный полицией, заявил с грозным видом, что мне не следует обозревать местность в бинокль, что я иногда делала, разглядывая диких животных, рыскающих по горам, да собирательниц хвороста, спускающихся гуськом по склону с тяжелыми корзинами на спине.

Кроме того, большую часть дня я проводила за письменным столом. Люди, носившие воду, и другие заходившие ко мне посетители видели, что этот стол завален бумагами. Это тоже было подозрительно…

Добрый малый прибавил, что ему придется отвечать за все то зло, что я могу причинить, — он, определенно, подозревал, что на моем счету много ужасных преступлений.

Кроме того, к нам из Дацзяньлу поднялись полицейские, чтобы допросить Ионгдена.

Желая с этим покончить, я написала французскому консулу в Чэнду.

Пользуясь случаем, предоставленным мне данным повествованием, я хочу воздать должное памяти доктора Жоржа Бешама, исполнявшего тогда обязанности консула Франции. То был безупречно честный и высоконравственный человек. После заключения позорного перемирия и прихода к власти правительства Петена он был одним из тех, кто не отвернулся от Франции, несмотря на ее падение.

В ту пору генерал де Голль олицетворял собой Сопротивление; доктор Бешам перешел на его сторону, оставив все, что принадлежало ему, в Чэнду, невзирая на значительную стоимость этого имущества, и стал представлять сражающуюся Францию в Гонконге.

Когда пришли японцы, доктор Бешам уже не чувствовал себя в безопасности. У консула были плохие советчики, и мне говорили, что его скорее всего предали. Он отправился на судне в Форт-Байяр (Кваншуван), крошечную территорию, взятую тогда Францией в аренду. Доктор Бешам полагал, что он сможет без труда перебраться оттуда в Китай. Он не успел добраться до суши, так как французская полиция, которой его выдали, задержала судно. Консула отправили в Ханой и приговорили там к пятнадцати годам тюремного заключения.

У доктора Бешама было хрупкое здоровье, и он не выдержал режима, на который его обрекли. Я узнала от офицера, сидевшего с консулом в одной камере, что ему не оказывали медицинской помощи и не давали никаких лекарств, несмотря на то что другие узники объявили голодовку, чтобы заставить его мучителей уступить. Все было тщетно. Доктор Бешам умер в тюрьме, ставшей для него полем брани.

Сколько похожих историй можно было бы рассказать! В этой книге я не преследую какой-либо политической цели и нахожусь сейчас вдали от Франции, однако я не могу не спросить: «Не бездействовало ли наше правосудие? Сумел ли народ Франции настоять на том, чтобы справедливость была окончательно восстановлена не только на словах, но и на деле?..»

Доктор был наделен своего рода политической ловкостью, почитаемой в Китае; он давно был дружен с некоторыми влиятельными китайскими деятелями, в том числе с губернатором провинции Сикан. Консул известил последнего о том, что со мной случилось, и тот отдал четкие распоряжения. Мне принесли извинения, и в мою честь устроили банкет.

Я ни на кого не держала зла. Китайцы при желании могут быть назойливыми, но кто этим порой не грешит? В конечном счете, они весьма милы.

Итак, я продолжала оставаться в своем жилище, и вслед за докучливыми посетителями ко мне пожаловали иные гости: одни из этих визитов были просто приятными, другие сопряжены с различными, нередко интересными событиями.

Я не постоянно жила как затворница, так как прибыла в Помо-Сан не ради этого. Дни, проведенные в четырех стенах, перемежались с прогулками по горам или разговорами со слугой, сообщавшим мне о том, что творилось внизу, в городе, и какие там ходили слухи.

Как-то раз там приключилась странная история.

Китайцы рассказывали, что некий офицер доставил в Дацзяньлу двух первобытных людей; они не умели говорить и были совершенно дикими. Мне очень хотелось их увидеть, но, к сожалению, к тому времени, когда слуга известил меня об этом, их уже давно куда-то увезли.

Сперва я подумала, что эти люди, возможно, просто большие обезьяны, но некоторые сведения, полученные позже, навели меня на мысль, что речь идет о каких-то далеких от цивилизации туземцах, горстка которых еще сохранилась в горных районах Юньнани. Разумеется, они умели говорить, но ни китайцы, ни тибетцы не понимали их языка.

Появление дикарей воскресило в памяти местных жителей множество сказаний о «мигедах» (тибетское правописание: «ми ргод»). В основе некоторых этих историй лежат реальные события, и, возможно, они относятся не только к аборигенам Юньнани, но и к другим туземцам, обитающим в поросших лесом горах приграничных областей Тибета и Ассама, а также в Гималаях.

Другие легенды являются сущим вымыслом, или, как сказал бы какой-нибудь китайский оккультист, исповедующий даосизм, или один из его тибетских собратьев, они, вероятно, повествуют о случайных встречах с выходцами из другого мира.

Гималайские горцы часто рассказывают о мигедах, якобы обитающих в девственных лесах и лишь изредка отваживающихся показываться в открытых местах.

Вот о чем мне поведали. Одна женщина пасла скот в горах; ей предстояло провеет там все лето, и она поселилась в пещере. Однажды вечером, когда пастушка готовила чай, она увидела у себя над головой огромные мохнатые ноги. Очевидно, великан сидел на скале, возвышавшейся над пещерой, и болтал ногами. Женщина пришла в ужас, но не решалась бежать, так как ноги верзилы нависали над входом в ее жилище; и тут одна из ног указала на большую колючку, торчавшую в другой. Это движение повторялось снова и снова, и пастушка поняла: мигед хочет, чтобы она вытащила занозу. Она сделала это, дрожа от страха. После этого ноги исчезли, и женщина услышала шум очень тяжелых шагов, удалявшихся в чащу.

Несколько дней спустя перед входом в пещеру красовалась кабанья туша, сброшенная с вершины скалы, — с помощью такого подарка мигед еще не раз выражал пастушке свою благодарность. Похоже, эта история, если только она достоверна, доказывает, что ее герой был настоящим первобытным человеком, знавшим о существовании более умелых, чем он, людей, раз дикарь рассчитывал, что пастушка может извлечь острием своего ножа из его плоти глубоко засевшую там занозу, которую он сам не в силах достать. Знаки благодарности туземца также свидетельствуют о человеческом мышлении.

Кроме того, лоло Сикана рассказывают всякие байки о «диких людях», с которыми они порой сталкиваются в лесу.

Мне говорили, что эти «дикие люди» мастерят для своих нужд каменные орудия труда, в частности топоры, которыми они рубят ветви деревьев. Однако, возможно, это просто небылицы, хотя во всех указанных мной местах уцелели небольшие племена туземцев, находящиеся на крайне низкой ступени развития.

Через некоторое время после того, как в Дацзяньлу привозили «диких людей», здесь случилось еще одно «необычайное» происшествие.

Некий высокопоставленный чиновник, будучи проездом в этих краях, остановился в местной гостинице. Его сопровождали лакеи и очень красивая женщина. Мой слуга видел, как она со свитой из нескольких солдат делала покупки в магазинах.

И тут мы становимся свидетелями чуда. Оказывается, еще совсем недавно эта женщина была лисицей.

Зверек, по слухам, был преподнесен чиновнику далай-ламой, который сказал: «Я дарю вам Лисицу-Будду».

Через некоторое время животное сбросило шкуру либо, согласно другой версии, лишилось ее посредством некоего магического обряда, и — о чудо! — лиса внезапно превратилась в молодую красотку. Чиновник тщательно прятал от женщины бывшую шкуру, ибо стоило той ее заполучить, как она тотчас же снова обернулась бы лисой.

Эти странные слухи ходили по городу, а люди толпились на пути женщины-лисицы, чтобы поглазеть на нее.

И вот вышеупомянутый чиновник, узнав о моем пребывании в Помо-Сан, поднялся на гору и явился ко мне вместе с городским судьей.

Мы некоторое время беседовали, а затем я рискнула спросить:

— Говорят, далай-лама подарил вам лису?

— Мне подарил ее не лама, а один полковник, — возразил мой гость. — Это прелестный зверек и такой хитрый… я везу его домой.

Я колебалась, следует ли рассказывать чиновнику историю о чудесном превращении, наделавшую столько шума, и наконец решила, что это может его позабавить.

— Знаете ли вы, — продолжала я, — что люди рассказывают, будто бы ваша лиса превратилась в красивую женщину?

Мой собеседник довольно натянуто улыбнулся.

— Лиса осталась лисой, — ответил он. — Она не стала женщиной.

Когда гости откланялись, судья пропустил владельца зверька вперед и шепнул мне на ухо:

— Он везет с собой лису и красивую хитрую любовницу, она — сущая лисица.

Вслед за историей о мнимом превращении по нашей округе поползли другие слухи. Это случилось недавно, утверждали простаки, но, очевидно, анекдот был «с бородой» или же молва исказила какую-то старинную сказку, чтобы приплести туда заморских охотников.

Вот что рассказывали люди. Два белых иностранца охотились в окрестностях Лудина (небольшой городок к югу от Дацзяньлу). Они преследовали лисицу и, добежав до ее норы, увидели не зверя, а очень старую женщину, лежавшую в кустах. Старуха сказала: «У меня чрезвычайно ценный мех, но вам не под силу меня убить. Ваши жизни — в моей власти».

Услышав это, охотники пали перед женщиной ниц, а затем ушли.

В Китае и в Японии можно услышать несметное множество историй о лисах, слывущих там искусными и могущественными чародеями.

Слухи о превращениях в человека встречаются сплошь и рядом. Что касается рассказов о способности лисицы сбрасывать с себя шкуру, а затем надевать ее, чтобы вновь обернуться зверем, они вторят бесчисленным индийским сказкам, в которых богини выходят замуж за царей или простых ремесленников, а тем приходится тщательно прятать венец, шарф или какую-нибудь другую деталь туалета своей божественной супруги, ибо коль скоро она опять ею завладеет, то снова превратится в богиню и унесется в заоблачные сферы.

Настала зима с обильными снегопадами. Я была не прочь и дальше оставаться в этой пустыни, затерянной среди белоснежных просторов, но слуга отнюдь не разделял мои желания. Беднягу тяготила необходимость спускаться в долину за провизией по бесконечным крутым тропинкам, и вдобавок он мерз в своей каморке. С другой стороны, хотя никто уже, казалось, не подозревал меня в злом умысле, люди, не знавшие о моей чересчур сильной любви к одиночеству, наверное, недоумевали, что удерживает меня в таком неуютном месте.

Короче говоря, я скрепя сердце решила покинуть Помо-Сан.

Между тем к югу от Дацзяньлу за пределами города пустовала какая-то старая деревянная лачуга; она стояла у обочины дороги, поднимающейся из долины Сикана к перевалу Жеда, то есть на той дороге, что ведет в Лхасу. Таким образом, нежданно-негаданно я вновь вернулась туда, где начинала путь: однажды туманным вечером двадцатью годами раньше я, выйдя из девственного леса, впервые увидела эту дорогу с вершины перевала Дунрунг (4613 метра); это произошло западнее, в окрестностях Дао.

Тогда я пребывала в унынии, зная, что во мне признали иностранку, что за каждым моим шагом следят и что, после того как я оставила далеко позади Гоби, Ганьсу и большую часть Китая, мне не удастся добраться до Лхасы — моей заветной цели.

Я оставалась непреклонной в своем желании попасть в святой Запретный город; я знала, что рано или поздно туда доберусь, но когда и каким образом?.. Тогда я даже не предполагала, что сверх ожидания моим самым честолюбивым чаяниям суждено сбыться, после того как я окажусь в Лхасе, пройдя через места, где до сих пор не ступала нога ни одного иностранца.

Теперь и дни поражений, и дни побед канули в прошлое, и я могла спокойно смотреть на простиравшуюся передо мной дорогу. В чарующем городе, куда она вела, для меня уже не было ничего таинственного.

Хижина, в которой я жила, находилась рядом с большим кладбищем, простиравшимся на несколько километров по склону горы; из-за такого соседства и других обстоятельств, о которых еще будет сказано, я иронически окрестила это место «отрадным».

У нас еще не раз будет возможность оживить в памяти сведения о китайских нравах, которые мы почерпнули из старинных книг. Это не значит, что они распространяются на современный Китай, и скорее всего не на все части огромного Китая. Так, культ предков, столь выразительно и ревностно отстаиваемый древними моралистами, не играет в Сикане никакой роли. Здесь не увидишь среди полей семейных кладбищ, состоящих из округлых, высоких и низких холмиков, окруженных деревьями, тех самых кладбищ, что являются одной из характерных особенностей китайского пейзажа.

Обитатели Дацзяньлу не хоронят мертвых или делают это исключительно редко.

Как правило, они опускают гроб в яму глубиной от 20 до 40 сантиметров, выкопанную в земле, либо оставляют его под скалой или в какой-нибудь естественной ложбине. Гроб обкладывают грудой камней и несколько камней помещают на его крышку; иногда все это присыпают очень тонким слоем земли.

Со временем дождь размывает землю, ветер разбрасывает камни, и гроб остается неприкрытым; его доски быстро рассыхаются, превращаются в труху, и разлагающееся тело или скелет оказываются на виду.

К счастью, огромные грифы, сидящие в горных извилинах, всегда наготове, а собаки помогают им очищать местность. Благодаря этим полезным животным не случается эпидемий. Однако грифы не глотают кости и собаки не могут их полностью уничтожить, поэтому в двух шагах от моей хижины студенты-медики или антропологи могли бы собрать среди камней и кустов богатую коллекцию анатомических образцов.

Но это еще цветочки. На крутых склонах, вдоль которых громоздились друг над другом примитивные погребения, случались оползни. В такие моменты оттуда низвергалась грозная лавина всевозможных останков: черепов, больших берцовых костей, лопаток, частей трупов на всех стадиях разложения и высушивания, а то вниз летели и целые скелеты. Тропинки у подножия гор неделями были завалены этим жутким мусором. Казалось, прохожие относились к этому безучастно; тем не менее местные власти в конце концов решили, что необходимо очистить территорию.

Для уборки наняли работниц. Они собрали самые заметные из останков и сложили их в корзины. Затем женщины, разбившись на группки по трое-четверо, прошли через весь город по главной улице со своими зловещими ношами, но это зрелище нисколько не поколебало невозмутимого спокойствия лавочников и уличной толпы.

Примерно в трех километрах к востоку от окраины Дацзяньлу на возвышенности находится очень глубокий естественный колодец, куда сбрасывают трупы здешних бродяг и бедняков, чьи семьи не имеют средств на покупку гроба и достойные похороны. В этот колодец работницы и опорожняли свои корзины.

Мне доводилось встречать в горных районах Сычуани гробы, оставленные в поле или на обочине дороги, но такое случалось чрезвычайно редко. В Сикане, напротив, это распространенное явление. Однако столь примитивный способ погребения использовался не всегда, ибо достаточно часто встречаются отдельные, очень древние могилы или кладбища, состоящие из небольших, основательно построенных башен либо курганов, опоясанных мощными невысокими стенами, заросшими с годами дерном и дикими цветами.

Вероятно также, что до проникновения китайцев в Кам местные жители, как и тибетцы, сжигали покойных и крайне редко воздвигали склепы для сохранения их праха.

Некоторые современные надгробия, напоминающие по форме купола, торчат из земли, словно гигантские грибы. Но подобных могил немного — обитатели Дацзяньлу и его окрестностей предпочитают просто оставлять гробы на земле.

Это тем более удивительно, что семьи покойных тратят огромные средства на траурные процессии, религиозные обряды, подаяния и поминки, призванные обеспечить усопшему благополучие в загробном мире. Очевидно, это служит скорее удовлетворению тщеславия родни.

Во время похорон больше всего бросаются в глаза стяги, представляющие собой длинные матерчатые или бумажные полотнища, прикрепленные к шестам; они отличаются друг от друга качеством ткани: одни знамена изготовлены из красивого однотонного атласа с вышитыми узорами; другие — из ситца, кисеи и, как уже было сказано, из бумаги. На большинстве из них красуются надписи, напоминающие о почетных званиях покойного или воздающие непомерную хвалу его добродетелям и благим делам.

Друзья усопшего отправляют эти флаги к нему домой, подобно тому как мы приносим на похороны венки; сыграв свою роль в погребальном шествии, приятели возвращаются к родственникам умершего.

Если у человека не было друзей, которые могли бы прислать достаточное количество знамен, его близкие заказывают их за свой счет, дабы придать траурной процессии подобающий вид. Если родные не в состоянии нести такие расходы и в то же время не хотят ударить лицом в грязь, они обращаются к владельцу похоронного бюро, который одолжит им стяги, а затем заберет их по окончании церемонии. У хозяев подобных контор всегда припасено множество шелковых или бумажных полотнищ с довольно расплывчатыми хвалебными надписями, пригодными для любого случая.

Несмотря на весь этот показной блеск, похороны толстосумов Дацзяньлу были более чем безвкусными и скорее производили впечатление какого-то жалкого карнавала.

Было принято прибегать к помощи нищих бродяг[141] — им поручали нести гроб, небольшой алтарь, на котором покоилась записная дощечка с обитающим в ней духом покойного или, по более современному обычаю, с его портретом, а также знамена. Эти вшивые, неописуемо грязные оборванцы, калеки и слепцы, ведомые такими же бедолагами, кое-как брели скопом. Знаменосцы прижимали ткань полотнища к древку, чтобы она не мешала им шагать, мяли в своих перепачканных пальцах дивный атлас и светлый муслин, а шесты, которые они редко несли в вертикальном положении, сталкивались, цеплялись друг за друга и царапали стены домов в проулках, придавая этому шествию отверженных видимость уличной потасовки.

За нищими шли китайские музыканты (на пышные похороны приглашали два оркестра): даосы с кимвалами, буддисты с гьялингами и рагдонгами небольшого размера, причем в обоих оркестрах были барабаны.

В траурной процессии также принимали участие представители низшего буддийского духовенства в большем или меньшем количестве и монашки-послушники девяти — пятнадцати лет. Они были одеты ничуть не лучше шагавших впереди оборванцев и не уступали им по части грязи. Музыканты-даосы и миряне, как правило, были опрятно одеты.

В Китае делают очень тяжелые гробы, за исключением тех, что предназначены для самых бедных покойников, и накрывают их саваном. В зависимости от степени достатка семьи это либо покров из красного атласа с великолепными узорами на пышных похоронах, либо стеганое одеяло европейского типа, красное шерстяное одеяло либо обычный кусок ситца.

Нередко к гробу привязывали петуха, якобы способного устранить с пути покойного злых духов. Птицу не приносили в жертву, а возвращали после церемонии владельцу.

Почти всегда гроб обвязывали двумя веревками, обмотанными белой материей, как бы для того, чтобы его тянуть. Между веревками, держась за каждую из них рукой, шли мужчины — ближайшие родственники покойного или покойницы. Позади гроба держались более дальние родственники, друзья и множество знакомых, присоединявшихся к траурной процессии по долгу вежливости.

Если хоронили мужчину, мужчины следовали за гробом первыми. Если речь шла о женщине, женщины возглавляли шествие, а мужчины шли за ними.

Перед началом церемонии ее участники обычно получали траурные знаки: цветок из белой бумаги, который следовало приколоть к одежде, либо ленту из белого хлопка, которую полагалось обмотать вокруг головного убора. Ближайшие родственники одевались во все белое, и, согласно этикету, у их костюмов не должно было быть подрубленных краев. Разумеется, лишь обеспеченные люди придерживались этих правил в отношении траурных нарядов, но перспектива заполучить даром один-два метра белого хлопка побуждала многих присоединиться к погребальному шествию. Цены на ткани в ту пору сильно выросли.

Дойдя до окраины города, процессия останавливалась. Покончив с работой, все музыканты разом принимались играть на своих инструментах, поднимая страшный шум. Грохот продолжался несколько минут, а затем музыканты вперемешку с толпой возвращались обратно; вместе с ними шли и знаменосцы, направлявшиеся со стягами в дом покойного, где их ждали еда и подаяние.

Между тем с гроба снимали саван и символическую веревочную упряжь. Женщины громко плакали и причитали, одни искренне, другие — повинуясь традиции. Их жалобные вздохи и возгласы слышались уже во время шествия, но они приберегли крайние изъявления своих чувств для заключительной сцены.

Из-за этих криков и завываний, перемешанных с какофонией гобоев и тибетских труб ламаистов, соперничавших с кимвалами даосов, похороны были лишены торжественного величия, приличествующего смерти. По контрасту они напомнили мне другое погребальное шествие, которое я наблюдала в Киото. Хоронили какую-то важную персону, и четверо сыновей усопшего, участвовавших в траурной процессии, были одеты в пеньковые костюмы и обуты в соломенные сандалии. Они шагали медленно, навытяжку, словно роботы, с невозмутимыми лицами и сухими глазами, устремив в пространство застывший взор. Самый юный, мальчуган лет девяти-десяти, держался так же сурово, как и его старшие братья. Наверное, эти молодые люди любили своего отца и, возможно, испытывали сильную скорбь, но кодекс чести, который их приучили блюсти, запрещает всякие внешние проявления сокровенных чувств. До чего же впечатляющими были эта процессия, шествовавшая в полной тишине, и стоическое поведение сыновей покойного!

Когда вся эта суматоха внезапно прекращалась, покойного среди безлюдных гор до места его последнего приюта сопровождали один-два родственника мужского пола, а порой только носильщики. Последнего… не всегда: усопший мог лишиться его по вине одного из вышеописанных происшествий или других событий; кроме того, грифы и бродячие собаки всегда были начеку.

Разумеется, не все погребальные шествия были настолько пышными, как те, что я описала. Мне доводилось видеть и очень скромные похороны, без знамен, музыкантов и представителей духовенства, которым нечем было платать, ибо в Китае и Тибете, как и у нас, религиозные обряды совершаются не бесплатно. На мой взгляд, погребение бедных были достойнее и трогательнее прочих.

Похороны тибетцев, не перенявших китайские обычаи, как правило, были простыми и происходили рано утром.

Покойник не лежал в гробу, а сидел в портшезе со скрещенными ногами и сложенными руками, надежно удерживаемый в этом положении веревками; затем тело, накрытое покрывалами и шарфами, относили в какое-нибудь уединенное место в горах, где уже был разведен костер. Там труп сжигали, в то время как ламы читали священные тексты.

У мусульман погребения также очень незатейливые; в основном они обходятся без гробов, в соответствии со своей верой, и лишь заворачивают тело в циновку.

Китайцы не торопятся хоронить покойников, и те могут лежать в массивных гробах неделями, а то и месяцами. Незамедлительными бывают лишь похороны бедняков и простолюдинов. Чем богаче семья усопшего, чем выше ее общественное положение, тем дольше откладывают погребение.

Эта давняя традиция вряд ли сохранится в Дацзяньлу, на тибетской территории, где китайцы являются пришельцами и где не существует древних родов. Тибетская знать большей частью состоит из крайне обедневших людей, слившихся с народом или с мелкой буржуазией. Тем не менее иногда какое-нибудь семейство богатых купцов позволяет себе такую роскошь, как очень позднее погребение, и приглашает буддийских монахов или даосских священников, а зачастую и тех и других, читать священные тексты возле гроба несколько дней кряду.

Одна из таких семей, со многими членами которой я была лично знакома, устроила своему главе столь пышные похороны, что это вызвало всеобщее восхищение.

Траурная процессия наподобие тех, что я описывала, прошла через город, после чего гроб в сопровождении знаменосцев и музыкантов был доставлен на гору в окрестностях Дацзяньлу. У покойного купца имелся там огороженный участок земли, на котором раньше стоял небольшой домик. В этом месте соорудили навес и напротив него разбили два шатра.

Гроб поставили под навес, а в шатрах расположились монахи из близлежащей обители. Им предстояло жить там в течение месяца, не испытывая нужды в еде, которую им приносили каждый день, и ежедневно совершать три панихиды: на рассвете, в середине дня и на закате. Они были вольны проводить остальное время по своему усмотрению, при условии что один из них должен постоянно находиться возле гроба. Монахи обзавелись большой собакой, и цель состояла не в том, чтобы предотвратить бегство трупа или его фантома, а в том, чтобы не допустить кражи золота и других ценных предметов, покоившихся в гробу вместе с телом.

Мертвецы уже явно не внушали бездельникам Сикана ни почтения, ни страха. Злоумышленники без зазрения совести вскрывали гробы и уносили все, что в них хранилось, и даже раздевали покойников, если на тех были хорошие вещи.

Конечно, можно заявлять, что бессмысленно и даже предосудительно хоронить с людьми золото или ценные предметы, а также рядить трупы в дорогие одежды, в то время как вокруг множество голодных, полураздетых бедняков, но подобные понятия были чужды древним китайцам.

Возможно, здесь также уместно прокомментировать богослужения, совершаемые возле гроба.

Множество тибетцев, мирян и священников отнюдь не являются приверженцами исконно буддистского учения. И те, и другие заимствовали у индусов представление о душе, скитающейся из жизни в жизнь, либо так и не избавились от этого изначально присущего им верования. Монахи, провожающие покойного в последний путь, играют роль проводников. На протяжении определенного периода, как правило в течение сорока девяти дней, душа странствует в пограничной зоне между двумя мирами: тем, что она покинула, и тем, куда влечет ее сила совершенных в прошлой жизни физических или психических деяний. Разумеется, эта сила — решающий фактор, предопределяющий условия грядущего воплощения, но в ее природе нет ничего рокового, и тот, кто знает, то есть посвященный, сведущий в топографии промежуточной области (Бардо), способен внести в посмертную судьбу коррективы.

Так, посвященный в состоянии слегка отклониться от пути, по которому его несет. В потустороннем мире существуют окольные дороги и ответвления, ведущие в места, отличные от того, куда он может попасть, следуя прежним курсом. Надо лишь предпринять усилия, чтобы изменить направление движения, и проявить проницательность, дабы не стать жертвой различных миражей.

Обычному покойнику это не под силу, и его направляет служитель культа, читающий священный текст, где описывается мир, в котором оказалась душа, и предписывается поведение, призванное уравновесить, насколько это возможно, отрицательные последствия неблаговидных поступков, совершенных человеком на протяжении предыдущих воплощений и в первую очередь в недавно оборвавшейся жизни.

Если даже прах состоятельных людей, лишенных подобающего погребения, может постичь печальная участь, то с останками бедняков это случается на каждом шагу.

Однажды я увидела, как двое мужчин несут из католической больницы гроб. Решив посмотреть, где они его оставят, я остановилась неподалеку. В нескольких шагах от двери, откуда вышли эти люди, часть досок, из которых состояло дно гроба, разошлись, и труп оказался на земле. Это было тело очень худой старухи; поношенное хлопковое платье, прикрывавшее ее наготу, свидетельствовало о бедности покойницы.

Западным людям такое происшествие может показаться странным, но оно объясняется просто. Железные гвозди стоят дорого, и здешние плотники используют вместо них деревянные. Ремесленник, делающий дешевый товар, экономит даже на деревянных гвоздях. Гроб для бедняков относится к разряду таких изделий.

Люди, переносившие гроб, разразились проклятиями; затем они взяли большой камень за неимением молотка и попытались забить им выпавшие из отверстий гвозди.

Между тем тело бедной старухи валялось там же, где оно упало. Наконец, когда дело было сделано, один из мужчин схватил покойницу за руку и принялся волочить ее по грязи к тому месту, где чинили гроб (до него было несколько шагов). Носильщики приподняли труп и бросили его в гроб, крышка которого не была заколочена.

«Не пройдет и десяти минут, как дно снова отвалится», — подумала я. Очевидно, мужчинам пришла в голову та же мысль, так как они опустили свою ношу на землю у ограды больничного сада.

И тут… Возможно, мне следовало бы оборвать свой рассказ, опустив то, что случилось дальше, но эта неприличная омерзительная подробность как нельзя лучше подтверждает мои слова о том, что в современном Китае к мертвым относятся без всякого почтения, поэтому я не стану замалчивать данный факт. Один из мужчин задержался у ограды; он стоял неподвижно, спиной к дороге и лицом к гробу, словно рассматривая его. Носильщики — христиане, подумала я, ведь они вышли из католической больницы, наверное, этот человек молится. Секунду спустя я убедилась в своей ошибке: этот человек мочился.

Женщины, шествующие по городу с корзинами, полными человеческих костей, и гробы, летящие вниз со склонов гор вместе со своим содержимым, — эти сцены кажутся нам поразительными, но жители Западного Китая, как и других областей огромной страны, свыклись с подобными картинами и нисколько не волнуются.

В Дацзяньлу нередко можно было увидеть труп, лежащий на земле возле какого-нибудь дома на оживленной улице, на глазах у множества прохожих. Еще чаще такое встречалось в сельской местности, где мертвецы валялись вдоль дорог. Один из них особенно меня поразил. Покойник лежал в чахлой траве прямо на обочине. Может быть, этот человек куда-то шел, решил прилечь немного вздремнуть, и смерть настигла его во сне? Либо он почувствовал такую невыносимую усталость, что ему стало невмоготу идти… и жить. Тогда путник с чисто китайским равнодушием к собственной судьбе сошел с дороги, распростер свое немощное тело и стал спокойно ждать, когда небытие положит конец его страданиям.

Наверное, и в наших краях путники довольно часто умирали на больших дорогах во время долгих переходов пешком.

Это распространенное явление на Востоке, причем такая участь постигает не только бедняков. Будда тоже скончался во время одного из странствий в сопровождении нескольких учеников, а по дороге из Сычуани в Сикан я стала свидетельницей скоропостижной смерти, вызванной явно не слабостью.

Я следовала через Дашаньлин и на очень крутой дороге, поднимавшейся к перевалу, заметила одинокого путника-китайца; он нес ящик, сквозь приоткрытую крышку которого виднелся столярный инструмент. Стояла скверная, холодная погода, с внезапно начинавшимся дождем и градом. Носильщикам моего портшеза трудно было удерживать равновесие; чтобы облегчить им задачу, я пошла пешком вслед за ремесленником. Он не проявлял никаких признаков усталости и медленно, но уверенно продвигался вперед.

Когда мы добрались до вершины перевала, на нас обрушилась буря; ветер сорвал и унес навес моего портшеза. Я поспешила вниз по тропе и бежала до тех пор, пока не наткнулась на две соломенные хижины. Это было не бог весть какое укрытие, ибо их крыши протекали, но мне надо было где-то дождаться оставшихся позади кули.

Я оставалась там с полчаса, как вдруг началась суматоха. Из соседней хижины выскочили люди и принялись о чем-то просить хозяина дома, в котором я находилась. Тот отчаянно махал руками и громко кричал, не поддаваясь на уговоры. Я поняла, что «кое-что» следует отнести «кое-куда» и что владельцы обеих хижин не желают держать у себя это «нечто».

В конце концов мне стало ясно, что речь идет о теле внезапно скончавшегося столяра, которого я встретила на дороге. Вероятно, он пришел сюда немного позже меня, так как я. его не видела. Очевидно, у бедняги произошло кровоизлияние в мозг от холодного ветра, что и свело его в могилу.

Эта трагедия произошла прямо в горах. Впоследствии я узнала, что ремесленник возвращался домой, завершив работу где-то на краю провинции.

Несмотря на расположенное поблизости кладбище с разыгрывавшимися там мрачными представлениями, траурные процессии, шествовавшие одна за другой мимо моего дома, а также смертные казни, происходившие в двух шагах от него, эпитет «отрадная», в шутку присвоенный мной близлежащей местности, временами оказывался точным без всякой иронии.

Это происходило главным образом, когда японские самолеты, рыскавшие возле приграничных областей Сикана, сеяли здесь тревогу. Сирена была установлена в центре города, но ее слишком слабый звук не достигал окраин. Чтобы устранить этот недостаток, была придумана сигнальная система. В разных местах водружались маленькие флажки, и полицейские разгуливали по городу со стягами в руках. Желтый флаг означал: самолеты движутся к Сикану, красный — они пересекли границу провинции, черный — они приближаются к нам.

Вскоре обитатели Дацзяньлу перестали выходить йз своих домов при виде желтого стяга или при первых завываниях сирены. Эти сигналы видели и слышали слишком часто, а самолеты так и не показывались. С появлением красных флагов начиналось массовое движение за пределы города, а черные флаги наряду с прерывистыми гудками сирены были причиной поспешного бегства — относительно быстрого, а не панического: китайцы и кампа отнюдь не впечатлительны.

В такие периоды близлежащее кладбище приобретало новый, неожиданный и далеко не печальный облик. Для горожан не было оборудовано ни одного бомбоубежища. На открытой местности они являли собой прекрасные мишени для авиапулеметов, способных уничтожить сотни людей в мгновение ока; здешние обитатели, похоже, об этом не думали. Они лишь старались поскорее выбраться из своего городка с деревянными домиками, теснившимися в ущелье. Было бы достаточно двух-трех зажигательных бомб, чтобы превратить его в пылающий костер.

Каждый хватал самые ценные вещи и устремлялся к ближайшему полю. Для жителей южных районов таким «полем» служило большое кладбище.

Люди располагались группами среди могил либо садились на поросших дерном холмах древнейших захоронений и принимались болтать и смеяться, явно наслаждаясь приятным отдыхом на свежем воздухе.

Воздушные тревоги участились, и беглецам приходилось все дольше оставаться за пределами города, ворота которого в такие моменты запирали; люди стали брать с собой провизию и устраивать трапезы на могилах, чем не преминули воспользоваться находчивые китайские торговцы, зачастившие сюда со своим товаром: фруктами, сухарями, леденцами и сигаретами. Затем на кладбище появился какой-то трактирщик с походной кухней, снабжавший земляков лапшой и горячими сосисками. Другой купец стал торговать местной, ужасно крепкой водкой, от которой исходил такой же запах, как от нашей сивухи. После этого простолюдины, которые и до этого не выглядели слишком напуганными, совсем развеселились.

Однажды во второй половине дня священник притащил под полой освященное облачение, украденное им из часовни миссии. У него из-под пальто с оторванными пуговицами выглядывала белоснежно-золотистая перевязь, изумившая тех, кто ее видел. Праздные зеваки разыскали в толпе китайцев-христиан и принялись их расспрашивать. Очевидно, эти люди отвечали им нечто вроде: «Он похитил нашего Бога», ибо один толстый местный купец изрек такую мудрость: «Вместо того чтобы находиться под защитой своего Бога, он сам решил его защищать». Но это было произнесено добродушно, без ехидства. Было ясно, что славный китаец хотел лишь этим сказать, что у иностранцев странные боги, и он отнюдь не собирается осуждать чужие обычаи и нравы. Этим иностранцам не понять законов китайской логики.

Впрочем, японские самолеты так и не долетели до Сикана, хотя Ланьчжоу, Ганьсу и столица Цинхая Синин подвергались воздушным обстрелам, и я с улыбкой вспоминаю часы тревог, проведенные на кладбище у южных ворот города.

Несколько позже мне снова довелось пережить зловещие ночные бомбежки[142]. Японцы возобновили налеты на Чэнду, куда я вернулась. Обитатели французского консульства и их друзья разбредались по большому саду в полной тишине и кромешном мраке, а грозные стальные птицы летали над нашими головами; затем вблизи или издалека слышался грохот взрывов, временами виднелись алые отблески пожаров… Хотя мы и не веселились, подобно жителям Дацзяньлу, вскоре нас охватило такое же безразличие. При звуках «тревог» я даже не удосуживалась выйти из комнаты и, просыпаясь от рева сирен, вновь крепко засыпала.

Глава V

Мне хотелось бы поскорее перейти к менее мрачным темам, хотя неприятного и в дальнейшем повествовании достаточно, ведь данная книга — не вымысел, а картина подлинных, пережитых событий, которые я стараюсь достоверно описывать.

Как и в Цинхае, в Сикане далеко не безопасно. На дорогах часто происходят убийства. Даже в Дацзяньлу неразумно выходить из дома поздним вечером, чтобы не подвергаться риску быть ограбленным.

По ночам орудуют банды. Случается, вооруженные люди врываются в дом и под дулом пистолета заставляют хозяев отдать им деньги, украшения либо товары. Не дожидаясь темноты, один или двое субъектов заходят порой в какую-нибудь лавку и решительно требуют деньги из кассы. Спящие люди, просыпаясь, с неприятным изумлением видят, что в их спальню проник грабитель, проделавший отверстие в крыше, и забирает все, что он считает нужным. Жертва ограбления редко отваживается броситься на вора или позвать на помощь. Злоумышленник почти всегда вооружен, и в любом случае у него есть подельники, которые могут рассчитаться с теми, из-за кого он пострадал. Опасаясь за свою жизнь, несчастный, которого грабят, притворяется спящим, даже если — и такое случалось — вор нагло зажигает настольную лампу или включает электричество, чтобы выбрать то, что ему приглянется, при ярком свете.

Горожане винят в этих преступлениях солдат из гарнизона. Возможно, они отчасти правы, но не совсем — в округе хватает и китайских, и тибетских разбойников. Местные солдаты — наемники, причем часть из них были взяты в армию насильно; им мало платят, довольно скудно кормят. Вот почему, не являясь по природе дурными людьми, они могут поддаться искушению раздобыть карманных денег. Кроме того, граница между солдатом и бандитом всегда была и до сих пор остается в Китае призрачной: один и тот же человек может время от времени переступать эту незримую черту и представать то в одном, то в другом обличье.

В качестве иллюстрации я приведу такой пример.

Я медленно ехала верхом по горной тропе, как вдруг из кустов выскочили какие-то люди и преградили мне путь. Все было ясно, и вопросы были излишни.

— Какую сумму вам было бы угодно принять в дар? — осведомилась я, прибегая к довольно устаревшей, вежливой фразеологии, используемой в подобных случаях.

Я собиралась торговаться с грабителями, если бы они изволили пойти мне навстречу. Но, прежде чем мне что-то сказали, из оврага вышел еще один мужчина, который взглянул на меня и махнул рукой, приказывая сообщникам отойти в сторону.

Незнакомец улыбнулся, и я ответила ему улыбкой.

— Вы меня не узнали? — спросил он.

— Я никогда вас не видела.

— Как же, как же, я вас сопровождал, когда был солдатом.

Китаец живо принялся перечислять населенные пункты, через которые мы следовали, и множество других деталей, так что не приходилось сомневаться в его искренности.

— Вы были очень щедры, — заявил он в заключение с одобрительной улыбкой.

— Я вижу, вы ждете, что я еще раз проявлю щедрость, — парировала я.

Этот бездельник меня забавлял.

— Что вы, что вы! Я рад, что снова вас встретил.

— Я тоже. Это вас устроит?

Достав из сумки деньги, я показала их мошеннику. Сумма была незначительной, но он соблаговолил ее принять.

— Хорошо. Спасибо.

— До свидания, — сказала я, когда он взял деньги.

— До свидания и счастливого пути. Может быть, мы еще свидимся.

— Может быть, когда-нибудь вы снова будете меня сопровождать.

— Возможно, — отвечал он вполне серьезно. — Я могу опять стать солдатом.

Китайско-тибетские бандиты еще не окончательно утратили чувство юмора, хотя веселый нрав рыцарей большой дороги китайского запада явно пошел на убыль.

Истинные разбойники кампа не спускаются ниже Дацзяньлу, оставляя низину на откуп китайцам.

Местность, простирающаяся между Меконгом, Дацзяньлу и Кьенчаном, переименованным в Сичан, совсем небезопасная и в пору моих предыдущих странствий[143], ныне таит в себе еще больше опасностей. На любой дороге или тропе от Сычуани до Сикана путнику грозит неожиданная встреча с шайкой вооруженных людей (в их распоряжении даже автоматические винтовки), которые останавливают носильщиков его вещей и забирают то, что придется им по вкусу. Они могут даже раздеть путника, присвоить его одежду, часы, украшения и, естественно, деньги. Затем разбойники спокойно, без всякой спешки, отправятся дальше.

Если во время ограбления внезапно появятся люди, бандиты не моргнут и глазом. Они знают, что никто не посмеет вмешаться. Всякий прохожий лишь отвернется и ускорит шаг. Только солдаты, если они в достаточном количестве, рискнут атаковать грабителей, при условии, что у них нет общих коммерческих интересов.

У разбойников имеется своя «intelligence service»[144]. Как правило, они прекрасно информированы о маршрутах путников. Им известно, кто перевозит опиум и золотой порошок с приисков, а также, что находится в ящиках и тюках, которые несут кули.

Как мы только что видели, встреча со злоумышленниками необязательно принимает трагический оборот, некоторые могут завершиться вполне комично. Впрочем, жертвам, по правде сказать, не до шуток.

Шайка грабителей, сидевших в засаде у дороги, поджидала американского врача-миссионера, направлявшегося в один из населенных пунктов Сикана, и дала ему проехать. Американец следовал впереди своей поклажи, которую медленно тащили на спинах кули, отставшие от хозяина вещей на несколько километров; они и не подозревали, какая опасность грозит имуществу. Когда кули поравнялись с разбойниками, те выскочили из своего укрытия и приказали опустить ношу на землю. Все было рассчитано верно: их подельники тотчас же завладели тюками и моментально скрылись. Миссионера сопровождали две китайские санитарки, ехавшие в портшезах. Грабители преградили им путь и сняли с одной из женщин пальто, платье и часть нижнего белья. По поводу второй китаянки разбойники невесть отчего вообразили, что она — любовница американского врача, и не тронули ее. Бедная напуганная девушка не стала возражать; она была готова признаться в любых грехах, лишь бы спасти свою одежду и наручные часы, спрятанные под рукавом.

Еще один случай произошел с французским священником, которого обобрали до нитки и оставили раздетым на дороге почти в безлюдном месте. Уходя, злодеи выронили один ботинок из котомки с вещами, которую унесли. Вот и все, что осталось у путника, вынужденного следовать дальше в незатейливом костюме Адама до его грехопадения.

Случается, шайка разбойников неожиданно окружает какую-нибудь деревню, нередко выбирая день ярмарки, когда туда съезжаются окрестные фермеры, и беззащитным крестьянам приходится, во избежание худшего, добровольно отдавать свое добро.

Если не предвидится никакой «работы», рыцари большой дороги охотно выходят из своих укрытий и проводят время в селениях, пируя за счет местных жителей, которые их знают и не решаются выдать.

Одна бедная женщина, проходившая неподалеку от Дашаньлина, заметила впереди на дороге группу хорошо одетых мужчин; их приятели, спускавшиеся с горы и направлявшиеся в трактир, кричали: «Идите сюда! Пойдемте есть, уже пора… Мы проголодались».

У женщины не было ничего, что могло бы соблазнить грабителей, она продолжала свой путь, встреча же ее скорее развеселила.

Испокон веков в Китае было вдоволь всяких «сообществ». Здесь мало людей, не входящих в какие-нибудь организации, и цели подобных ассоциаций весьма отличаются друг от друга. Разумеется, у грабителей есть свои, очень мощные товарищества. Одни из них объединяют простолюдинов, другие вербуют своих членов из числа «почтенных» граждан, состоятельных представителей крупной буржуазии. Разбой, контрабанда, незаконная торговля, возможно, являются для последних способом сколотить капитал, чтобы сделать политическую карьеру, но многими движут менее благовидные мотивы.

Мне доводилось видеть одно из сообществ низкого пошиба в деле.

Ночью злоумышленники проникли во французский Институт бактериологии, расположенный в Чэнду, провинция Сычуань. Сторожевые собаки яростно лаяли, и служители проснулись. Началась шумная погоня, грабители, вооруженные длинными шестами, с помощью которых они перелезли через стену, носились взад и вперед по обширной огороженной территории. Наконец служителям удалось поймать двух воров, которых привязали к деревьям и знатно выпороли, а затем оставили в таком виде под надежной охраной до утра.

Утром сюда пожаловал некий господин с уверенными манерами.

— Как ваши служители посмели бить моих людей? — высокомерно спросил он директора института. — Вам стоило лишь послать за мной. Я знаю, как улаживать такие дела. Пусть этих людей развяжут, они пойдут со мной. У вас что-нибудь украли?.. Нет?.. О! Одно пальто… Я этим займусь. Я беру это на себя. Незачем волноваться из-за подобной ерунды.

Директор давно жил в Китае и был хорошо знаком с местными обычаями. Он знал, что воры входят в состав организованной группировки, взимающей с жителей налоги в качестве гарантии от разбоя. Было маловероятно, что полиция станет вмешиваться в это дело. Быть может, сыщики тоже принадлежали к преступному сообществу либо опасались возмездия со стороны ее членов и не решались их трогать. Возможно, пассивность полицейских была обусловлена обеими причинами.

Фарс усугублялся тем, что надменный представитель правления организации оказался шурином ассенизатора, работавшего в институте.

Даже с точки зрения закона тот, кто задает взбучку вооруженному грабителю, застигнутому на месте преступления и вдобавок пытавшемуся ранить тех, кто его ловил, может быть признан виновным.

Некий французский священник, обитавший в Лянси, провинция Сикан, заметил, что у него регулярно пропадают мешки с рисом. Он заподозрил своих слуг и сказал им об этом. Те решили ему доказать, что они тут ни при чем; ночью они принялись караулить и застали вора, когда он передавал мешок сообщнику. Слуги бросились на злоумышленника и начали его бить. Миссионер прибежал на шум, и тут негодяй вытащил из-под полы нож и попытался его ударить. К счастью, ему удалось лишь порвать одежду священника, но слуга, пытавшийся защитить хозяина, был слегка ранен. Грабителя передали полиции.

В итоге слуг миссионера приговорили к штрафу в размере 500 китайских долларов за насильственные действия. Разумеется, платить пришлось их хозяину. Непосредственно священнику предъявить обвинение не посмели, но метили явно в него.

На крайнем западе Китая, как и в других частях страны, «сообщества» процветают.

В Дацзяньлу нищие оборванцы, и мужчины, и женщины, слоняющиеся по городу, объединены в профсоюз, и их деятельность подчиняется очень строгим правилам. Они обязаны платить своим главарям мзду за весьма ненадежное покровительство, которое те им оказывают.

Кроме того, в Сикане действует некая таинственная мафия под названием «mano negra»[145], в просторечии именуемая «Фиджи».

По слухам, ее главари обоего пола живут вольготно и благопристойно, явно не занимаясь ни торговлей, ни каким-то другим ремеслом. Возможно, самые важные из «крестных отцов» руководят крупномасштабной торговлей опиумом, а рядовыми членами являются разбойники с большой дороги и просто воры.

Как-то раз мне представили одну элегантную даму с хорошими манерами (мое внимание привлек ее необычный наряд), сказав, что это жена одного из тузов «Фиджи». Мы немного поговорили, и у меня сложилось впечатление, что она получила изысканное воспитание. Я не знаю, действительно ли ее муж принадлежал к мафии, возможно, его оговорили.

Другие люди без определенных занятий и все мало-мальски богатые купцы и чиновники также, как гласила молва, являлись членами преступного сообщества. Были ли эти слухи раздутыми? Я бы не решилась что-либо утверждать.

Однажды утром посреди дороги, почти у моей двери, нашли труп мужчины. Беднягу убили палкой и сняли с него меховую одежду, сапоги, шляпу и часть нижнего белья, забрали все деньги.

Постепенно из разговоров соседей выяснилось, что несчастный был еще жив, когда убийцы ушли; люди слышали, как он стонал всю ночь, повторяя: «Мне холодно, мне холодно».

Никто не рискнул вмешаться, когда на этого человека напали и он звал на помощь. После ухода преступников никто также не решился открыть дверь и подобрать умирающего. Говорили, что убийство совершили солдаты, и обыватели не отваживались помочь пострадавшему, опасаясь мести с их стороны. Жертвой стал зажиточный тибетец, опрометчиво задержавшийся в пути после наступления темноты, имея при себе крупную сумму. Прекрасно осведомленные об этом мерзавцы подстерегали мужчину, не успевшего даже войти в город.

Труп валялся на дороге два дня, якобы для того, чтобы облегчить «расследование». Никого из убийц не нашли или, по крайней мере, не задержали.

В другой раз был убит владелец кирпичного завода, расположенного неподалеку от моего дома. Это случилось, когда бедолага переходил мост через реку, напротив печей своего предприятия. По-видимому, преступление было совершено поздним вечером, когда фабрикант направлялся домой. Утром тело обнаружили прохожие.

Еще как-то раз служанка прибежала в мою комнату с криком, что недалеко от реки Дзе лежит труп женщины. Это было совсем рядом, и я пошла на него взглянуть.

В самом деле тело еще молодой женщины было распростерто среди камней и кустов на склоне, спускавшемся к берегу реки. Вороны уже выклевали несчастной глаза, а часть лица распухла и покраснела, как если бы ее били молотком.

Я не читаю детективов и не считаю себя пригодной для роли сыщика-любителя, но все же я склонялась к мысли, что убийство, очевидно, произошло не в том месте, где находилось тело. Ни кусты, ни трава не были примяты, чего нельзя было бы избежать в случае борьбы, даже очень недолгой. Одежда жертвы осталась целой, и, судя по ее позе, казалось, она просто прилегла отдохнуть. Учитывая большое количество покойников в городе и его окрестностях, можно было предположить, что смерть этой женщины тоже была естественной либо что она приняла опиум, как это часто делают китайские самоубийцы, и укрылась здесь, чтобы спокойно умереть. Однако распухшее лицо опровергало такие доводы.

Возможно, жертву принесли сюда после убийства, но почему преступники не бросили ее в воду? В это время года вода поднимается и течение становится очень быстрым. Не прошло бы и получаса, как труп унесло бы в широкую реку, в которую впадает Дзе, а оттуда еще дальше. В таком случае было бы трудно выследить преступников. Впрочем, их и так не нашли.

Вечером покойницу перенесли на дорогу, где она лежала всю ночь и часть следующего дня. Затем ее положили в гроб, который поставили у стены небольшого храма, почти напротив моей двери. Несколько дней спустя решили предать тело земле, разумеется, согласно местному обычаю, о чем я уже рассказывала. Однако те, кто позволил себе распоряжаться трупом, очевидно, были не вправе этого делать. Полиция приказала им отнести гроб туда, где они его взяли.

Власти считали, что если гроб выставить на всеобщее обозрение, то он привлечет внимание прохожих и, таким образом, могут поступить какие-нибудь сведения относительно личности убитой. Это было странное заблуждение. В округе было слишком много гробов, стоявших на виду, и подобное зрелище уже никого не удивляло. Пришлось унести и этот, а жертва так и осталась неопознанной.

Несколько месяцев спустя на другом конце города была убита еще одна женщина. Убийцы бросили труп в переулке, спускавшемся к реке. Преступников не нашли.

Было бы утомительно перечислять многочисленные злодеяния, совершенные в большей или меньшей близости от моего дома на протяжении нескольких лет, и я избавлю вас от этих подробностей.

Я хочу рассказать еще об одном преступлении, не из-за сопутствовавших ему обстоятельств, а из-за необычайно сильной любви родственников к жертве.

Однажды вечером в мою бытность в Дацзяньлу слуга сказал, что задержали двоих убийц, переносивших в корзинах останки расчлененной ими жертвы.

Это было странно. Корзины со зловещим содержимым оставили поблизости, и я пошла посмотреть на них. В самом деле, речь шла о частях человеческого тела, но они были высохшими, затвердевшими и темно-красными, как копченый окорок. Голова особенно походила на муляж из крашеного дерева.

Там были четыре небольшие корзины вроде тех, в которых китайские кули переносят мелкие товары, подвешивая по корзине к концам длинной и гибкой бамбуковой жерди, покоящейся на плече человека.

Двое обвиняемых находились в полиции и предоставили там неопровержимые доказательства своей невиновности.

Один из мужчин был сыном покойного, а другой — его племянником. Беднягу убили на одной из дорог Сикана, и его родных, обитавших далеко отсюда, в Шэньси, известили о случившемся.

То были бедные крестьяне, ярые приверженцы древних традиций, согласно которым мертвые должны покоиться на родине. Движимые любовью к погибшему, сын и племянник проделали долгий путь, чтобы забрать останки и увезти их в свою деревню, где покойного должны были похоронить рядом с его предками.

Таким беднякам было не по карману платить носильщикам за транспортировку гроба, которая могла занять два месяца, а то и больше; им было не под силу даже приобрести гроб.

Какой же выход из положения они нашли, и как им удалось предотвратить, хотя бы частично, разложение трупа?.. Селяне решили эту проблему таким образом: они разрубили тело на части и стали вымачивать их в соляном растворе. Затем они выхлопотали у губернатора провинции бумагу, свидетельствовавшую, что они вовсе не преступники, а люди, исполняющие свой родственный долг, стало быть, достойные всяческих похвал. Крестьяне показали охранную грамоту, и их отпустили. На следующий день они снова двинулись в путь, каждый нес по две корзины, качавшиеся на концах бамбукового шеста.

Это необычное происшествие напомнило мне еще об одном случае, приключившемся несколькими месяцами раньше.

Некий гнусный мерзавец, промышлявший контрабандой, задумал провезти опиум в животе совсем юного мальчика, которого он убил и выпотрошил. Преступник нес ребенка на руках, утверждая, что тот болен. Однако людей удивило то, что бедный малыш совершенно неподвижен, злодея задержали, а затем казнили.

В Тибете не бывает убийств из ревности. Местные жители придают мало значения сексуальным отношениям. Безусловно, легально существующие здесь полигамия и полиандрия притупляют собственнические чувства — причину подобных преступлений в наших странах.

За несколько лет в Дацзяньлу произошла лишь одна такая трагедия, причем ее героями были китайцы.

Это была банальная история. Некий китайский чиновник довольно долго не был дома. Вернувшись, он застал супругу с любовником. Я не знаю, как муж сначала на это отреагировал, но достоверно известно, что вскоре он сказал своей неверной жене, что отвезет ее к родным, и по дороге утопил в реке.

Другую женщину бросили в ту же реку, образованную двумя потоками — Дзе и Дза, сливающимися на окраине Дацзяньлу.

Это преступление не заслуживало бы упоминания, если бы убийца не выдал себя любопытным образом.

Он был другом жертвы и ее мужа. Как-то вечером, когда женщина пошла в кино, надев украшения, убийца разыскал ее там и сказал, что муж, возвращавшийся домой с товарами, заболел и лежит в гостинице неподалеку от Дацзяньлу, будучи не в силах двигаться. Вместе с ним якобы находился поверенный, которому следовало заплатить за несколько дорогостоящих покупок. Было условлено, что оплата будет произведена по возвращении домой, но недуг приковал купца к постели, а поверенный не хотел ждать. Поэтому друг семьи попросил женщину взять с собой крупную сумму и срочно отправиться к больному. Жертва так хорошо знала этого человека, что у нее не могло и возникнуть никаких подозрений, тем более что она действительно ждала возвращения мужа с товарами.

Женщина пошла домой, взяла деньги и ночью двинулась в путь с преступником, который убил ее, ограбил и бросил труп в реку.

После этого мерзавец отправился дальше, в Сычуань. Разжившись деньгами, убийца пировал в трактирах в каждой деревне, через которые он проходил, и, главное, много пил.

Несколько дней спустя он повстречал на одном из постоялых дворов мужа жертвы. Приятели стали пить, отмечая встречу, и, когда торговец заговорил о своей жене, которую ему предстояло вскоре увидеть, преступник сказал: «Ты не встретишься с ней в Дацзяньлу, я ее убил». Купец решил, что это неудачная шутка, но мертвецки пьяный убийца твердил одно и то же, так что в душу мужа закрались сомнения, и в любом случае он решил их разрешить. «Ты вернешься со мной в Дацзяньлу, — сказал он пьяному, — там будет видно, жива супруга моя или нет».

Ходившие по городу слухи были как всегда туманными. Как торговцу удалось доставить убийцу в Дацзяньлу: то ли кто-то ему помог, то ли у преступника помутился разум и он последовал за приятелем по доброй воле? Так или иначе, злодей прибыл в Дацзяньлу, был уличен в убийстве и казнен. Его казнь была странной. У преступника было много друзей, и те решили избавить его от этого мучительного испытания. Они так накачали обреченного алкоголем, что он оказался на месте казни в бесчувственном состоянии и, когда ему отсекали голову, даже не понимал, что с ним происходит.

Ознакомившись с краткой сводкой состояния преступности в районах крайнего запада Китая, читатель не должен полагать, что здешнее население живет в страхе. Ничего подобного, люди относятся к окружающей нестабильности с такой же беспечностью, как жители Парижа, Лондона и Нью-Йорка, подвергающиеся не меньшим, а то и большим опасностям. Притом поверхностная картина, которую я набросала, подтверждается многочисленными примерами различных стран и эпох, что наказания — малоэффективный способ борьбы с преступностью.

Изрядное число преступников в Сикане и Цинхае ускользает от правосудия, но горе тем, кому это не удается, кто оказывается под арестом.

Хотя в Китае официально отменены пытки, их по-прежнему применяют в отдаленных провинциях и, разумеется, в западных приграничных областях.

Так, заключенному, мужчине или женщине, связывают руки и ноги вместе и подвешивают его к какой-нибудь перекладине. Из-за приподнятых конечностей тело прогибается и опускается; затем на грудь или живот человека кладут камни, а иногда увесистый булыжник или несколько камней привязывают и к спине мученика, дабы увеличить вес груза. От этой пытки запястья и лодыжки растягиваются и зачастую разрываются.

Существует еще более тяжкое испытание, когда внизу, под телом жертвы, помещают канистру с некоторым количеством бензина и поджигают его. Языки пламени лижут спину несчастного, висящего над огнем, и постепенно поджаривают его.

По-видимому, излюбленное занятие китайских палачей — опалять заключенных горящим бензином. Нередко также обжигают грудь преступников.

Ужасный случай произошел в Дацзяньлу. Беременную женщину подвесили к балке с грузом камней, и в этом положении у нее начались роды. Ребенок родился мертвым, что, согласно китайскому закону, избавляло мать от смертной казни, к которой ее приговорили, ибо, как гласит закон, два человека не могут отвечать за одно-единственное преступление.

Поэтому женщину оправдали и освободили. Стоит рассказать о том, что за этим последовало, в качестве характерного примера местных диковинных нравов.

Преступница убила собственную мать. Жители города в один голос твердили, что старуха была жуткой скрягой и на протяжении многих лет издевалась над дочерью немыслимым образом. В конце концов та не выдержала и совершила это тяжкое преступление, за что, как уже было сказано, жестоко поплатилась.

Когда убийце уже не грозило возмездие, против нее выступил отец. Он стал упрашивать судью казнить дочь. Преступницу уже помиловали и отпустили, но старик настаивал на своем. Он не мог вынести того, что ее оставили в живых, и изо дня в день приходил к дому судьи, становился перед дверью на колени и принимался плакать и стенать, требуя, чтобы его предали смерти, если дочери не изменят приговор.

Эти душераздирающие сцены продолжались долгое время. В конце концов судья сдался; то ли ему это надоело, то ли в силу иных, известных только ему причин он приказал обезглавить преступницу.

Можно удивляться, почему женщина не бежала, когда отец начал добиваться ее казни, но нам, людям другой расы, трудно понять ход мыслей, вынашиваемых в таких незрелых умах, как у этой несчастной.

Ее судьба приобрела легендарный характер. Буддисты, как и индусы, верят в бесконечное множество воплощений человека. После смерти, полагают они, мы возрождаемся в благоприятных или неблагоприятных условиях, в зависимости от того, какие физические и психические действия совершали в прошлой жизни. Однако в ряде случаев воплощение может быть отсрочено, и душа (по-тибетски, в буквальном переводе: «сознательное чувство») покойного или, быть может, его двойник[146] блуждает, не имея возможности исчезнуть или воплотиться как новая личность.

Поэтому призрак женщины якобы возвращается на то самое место, где ее обезглавили. Немало людей утверждают, что видели, как она бесцельно слоняется здесь на закате. Однажды вечером моя запыхавшаяся служанка вбежала во двор и рухнула там почти без чувств.

Солнце уже зашло; когда девушка возвращалась домой с покупками, она увидела покойницу, сидевшую на придорожном камне неподалеку от места, где забивают скот и совершаются казни. Несчастную обезглавили именно там. Служанка много раз общалась с этой женщиной и уверяла, что узнала ее и видела плачущей.

Естественно, все соседки восприняли этот рассказ как очередное доказательство существования неприкаянной души.

Пытки применяются не только в качестве наказания, но и для того, чтобы заставить человека признаться в своих преступлениях и выдать сообщников.

В связи с этим мне говорили, что из-за последнего обстоятельства публику не допускают на место пытки; кроме того, узник, изнемогающий от боли, может указать наугад на того или иного из зрителей в надежде, что это положит конец его мучениям. Я не знаю, всегда ли соблюдается это правило.

Заключенных также бьют очень длинными и тяжелыми шестами толщиной с небольшую балку. От первых же ударов слезает кожа, и, если порка продолжается, тело превращается в кровавое месиво.

В монастыре Кумбум, расположенном в Цинхае, где нередко вершится такая же расправа, как в Древнем Китае, мне доводилось ухаживать за монахом, избитым палками за кражу.

Друзья страдальца позвали меня лишь через несколько дней после пытки; в течение этого периода они ограничивались тем, что прикладывали грязь к его ранам. Когда я пришла, на них было страшно смотреть. На бедрах несчастного, в том месте, куда сыпались удары, были видны голые кости — во время наказания он лежал на земле ничком. В грязевых «компрессах», перемешанных с обильным гноем, кишели черви. Мне редко случалось видеть более омерзительное зрелище. Тем не менее обычные антисептические промывания одержали верх над инфекцией, и бедный монах довольно быстро поправился. Встав на ноги, он навестил меня; его выдворили из монастыря как вора, и перед уходом он хотел поблагодарить меня за проявленную заботу.

Один из монахов, комментируя расправу над собратом, произнес не без гордости: «В нашем монастыре суровый суд».

Золотые слова!

Мне невольно хочется сравнить историю этого бездельника, которого так жестоко терзали буддийские монахи, со случаем, произошедшим с другим монахом в другой стране. Безусловно, того человека нельзя ни в чем упрекнуть; он был незаурядным мистиком, а также выдающимся поэтом. Он провинился в том, что призвал распустившихся членов братии соблюдать изначальный устав их ордена. Монахи ополчились на этот светоч разума из-за смехотворной мелочи: он требовал, чтобы братья ходили босыми, а они предпочитали носить обувь.

Злополучного праведника, запертого в тесной темной келье, где знойным испанским летом было нечем дышать, каждый день нещадно пороли, и его грубое шерстяное облачение липло к кровоточащим ранам. В ту пору (XVI в.) антисептические средства в Испании не применялись, да никто и не старался облегчить страдания несчастного.

Мучения закончились, лишь когда ему удалось бежать из монастыря.

Этого человека звали Хуан де ла Крус{170}, и Католическая Церковь причислила его к лику святых, но предала ли она анафеме его палачей?..

Шалопаю, которого я порой использовала для работы на своем садовом участке, повезло меньше, чем нечистому на руку монаху из Кумбума.

Мой работник, красивый стройный парень с приветливым лицом и учтивыми, приятными манерами, был неисправимым вором.

Он любил следовать за торговыми караванами с невинным видом попутчика. И вот, пока погонщики мулов и яков мирно беседовали, не обращая на парня внимания, он прибирал к рукам то, что плохо лежало, и брал все подряд: кусок ремня, свисающего с седла или мешка, одеяло, плохо привязанное к тюкам, или просто лоскут, ловко срезанный остро отточенным ножом. Когда темнело, воришка порой отваживался проделать в одном из мешков дыру и таким образом набирал фунг-другой муки или зерна.

Парню было не занимать ни здоровья, ни сил, он мог бы работать и хорошо зарабатывать, но предпочитал праздную вольную жизнь заурядного жулика. Бездельник жестоко за это поплатился.

Однажды его уличили в краже и отвели к солдатам, нередко исполняющим обязанности судей в случае незначительных правонарушений. Несчастного сильно избили. По словам очевидцев, один глаз у него выскочил из глазницы; затем, когда его привязали к балке, преступник упал и разбил себе голову. Таким образом, парень плохо кончил, хотя если бы дело передали в законный суд, то его не приговорили бы за воровство к смертной казни.

Некую женщину — истинную красавицу — постигла такая же участь. Она принадлежала к почтенному семейству тибетской знати. Брошенная мужем, она разорилась и искала забвения в опиуме. Этот наркотик стал в Китае очень дорогим и за неимением денег женщина начала воровать. Хозяева домов, в которые она проникала, часто заставали ее на месте преступления и избивали. Как-то раз моя служанка настигла воровку, когда та выходила из нашей кухни с алюминиевой кастрюлей в руках; мне пришлось вмешаться, чтобы спасти несчастную от слишком суровой расправы. В последний раз, когда я видела эту женщину, ее одежда превратилась в лохмотья. В ее нерастраченной красоте было что-то трагическое. Вскоре я узнала, что солдаты, в очередной раз схватившие преступницу с поличным, бросили ее в реку без суда и следствия.

Жизнь другой красавицы, с которой я была знакома, также закончилась трагически из-за трогательной любовной истории.

В 1935 году, когда войска китайских коммунистов проходили через Сикан и Цинхай во время Великого похода{171} — исторического отступления их армии, эта женщина оказывала им содействие. По этой причине в Канцзе ее несколько раз сажали в тюрьму, но ей всякий раз удавалось бежать.

В приграничной зоне судебные процедуры настолько несогласованны, что, хотя Дацзяньлу находится не очень далеко от Канцзе, наша героиня жила там вольно и спокойно. Ей следовало бы оставаться там и дальше, но она была страстно влюблена в одного торговца из Канцзе, и любовь оказалась сильнее осторожности. Женщина отправилась в Канцзе на свидание со своим возлюбленным, и ее опять арестовали. На сей раз она не сумела вырваться на свободу. Люди, незаконно присвоившие судейские полномочия, решили ампутировать ей ногу. Бедняжка была еще молода и красива; не желая мириться с тем, что ей предстоит стать калекой, она заявила, что предпочитает умереть. Палачи тотчас же поймали свою жертву на слове и вонзили ей нож в сердце.

Небольшие правонарушения, как то: невыметенная мостовая перед своим домом или другие подобные проступки — караются ударами рейкой по ладоням. Солдаты Дацзяньлу применяют эту меру без законного суда, когда им вздумается.

Во всех тибетских школах также принято бить провинившихся линейкой по рукам.

У пастухов, кочующих по Сикану или Цинхаю, свои способы заставлять других соблюдать неписаные законы. Однако они часто приглашают для разрешения споров военных, случайно оказавшихся возле их стойбища. Приговор неизменно сводится к денежному штрафу, большую часть которого забирают солдаты. Это повторяется вновь и вновь, и пастухам не следовало бы больше обращаться за помощью к этим горе-судьям, но они по-прежнему позволяют себя дурачить.

Тибетцы обожают всякие тяжбы; то и дело видишь, как они предъявляют кому-то иск или сами выступают в качестве ответчиков, независимо от того, что это за суд и кто выносит приговор.

Казнь в Дацзяньлу — грубое представление, происходящее за пределами города, как раз напротив крайних домов. Пока я там жила, несколько солдат расстреляли в виде исключения, на маленькой площади в центре города за кражи в местных лавках.

Тех, кого предстоит обезглавить, обычно привозят на китайскую дорогу. Возле моего жилища осужденных убивали из огнестрельного оружия. Вы сейчас поймете, почему я не говорю «расстреляли» — это слово вызывает у нас образ взвода солдат, вооруженных винтовками, но ничего подобного в данном случае не было.

Приговоренных к смертной казни выводили на последнюю прогулку по городу со связанными за спиной руками. К каждому было приставлено по два полицейских, державших их под руки. Иногда к спине несчастного прикрепляли плакат на бамбуковой палке, словно флажок, где было написано, за что его осудили. Вооруженные солдаты сопровождали процессию, позади которой ехал верхом офицер.

Я часто замечала, что во главе шествия нет красных палашей, которые раньше всегда несли перед смертниками или в других особых случаях как символы закона и власти.

Похоже, китайцам уже надоело смотреть, как убивают людей; впрочем, это нездоровое любопытство еще встречается во многих других странах. Всякий раз, когда ожидается казнь, толпа зевак спешит опередить мрачное шествие — каждый стремится отыскать место, откуда хорошо будет видно кровавое зрелище.

Люди, солдаты и осужденные следовали мимо моего дома.

Трое смертников, которых мне довелось видеть, вырезали целую крестьянскую семью: двенадцать человек, включая женщин и детей.

Можно подумать, что такие злодеи не заслуживают ни капли жалости. Однако я — решительная противница смертной казни, исключая военное время, когда подобные меры необходимы. Если какой-нибудь преступник и берет на себя грех убийства, нам не следует ему уподобляться.

Смертная казнь в ее нынешнем виде содержит элемент садизма как следствие дурных инстинктов. Цель таких акций — не столько устранить опасного для общества индивида, сколько утолить жажду мести, громко величая ее возмездием.

В газетах нередко можно прочесть сообщения вроде следующего: «Пришлось отложить казнь такого-то… по причине состояния его здоровья». Иными словами, такой-то слишком болен, чтобы его убивать. В довершение всего преступника, который мог умереть и, стало быть, избавить общество от своей нежелательной персоны, будут лечить и восстановят его здоровье, по крайней мере, настолько, чтобы он почувствовал, как будет умирать.

В подобном поведении есть нечто дьявольское, вроде радости палача, наслаждающегося муками своей жертвы. И если такие чувства укоренились в людских душах, стоит ли удивляться, что в военную пору или во время бедствий они вырываются наружу и вызывают жуткие злодеяния, как это было в Германии и в других странах.

В одном из фрагментов книги «Буддизм, его основы и практические методы» я выражаю свою неприязнь к смертной казни примерно в тех же выражениях, что были использованы выше. Эта книга, как и большинство других моих произведений, была переведена на многие языки. Когда речь шла о немецком переводе, издатель попросил меня убрать отрывок, относящийся к смертной казни, так как, по его мнению, «это слишком шокировало бы чувства читателя».

Я подозреваю, что немцы — не единственный народ, выступающий за смертную казнь.

Значит ли это, что ее надо сохранять в обществе явных, закоренелых преступников? Конечно нет; пожизненного заключения достаточно, чтобы держать их вдали от людей. На земле еще немало пустынных неуютных уголков, куда их можно отправить, чтобы они продолжали влачить там жалкое существование.

Я неизменно испытывала страшное потрясение, глядя на искаженные лица и нетвердую поступь обреченных, которых быстро гнали на ту же бойню, где забивали скот. Смертников убивали там, стреляя в упор, или в затылок, или в сердце. Затем трупы оставляли среди валявшихся вокруг рогов, копыт и навозных куч животных, принесенных в жертву и разрубленных на куски несколькими днями или часами раньше.

Иногда преступник умирал не сразу, так как солдат, выполнявший работу палача за вознаграждение, промахивался.

Как-то раз люди заметили, что один из распростертых на земле шевелится. Вид этой агонии не вызвал у толпы ни малейшего сострадания; несколько зевак побежали догонять удалявшийся взвод с криками: «Один еще жив!» Офицер вернулся обратно вместе с одним из солдат, который прикончил умирающего.

Это происходило сразу после полудня. Ничем не прикрытые тела оставались на том же месте следующую ночь, весь следующий день и еще одну ночь. Лишь после этого их положили в гробы и унесли.

В другой день на той же площади казнили еще троих мужчин. На сей раз гробы принесли до прибытия осужденных; как только они отдали Богу душу, перевернутыми вверх дном гробами накрыли их тела, покоившиеся там, где они упали. Так они пролежали два дня.

Китайцы оставляют казненных на виду, надеясь таким образом внушить глазеющим на них людям страх, который бы удержал их от дурных поступков. Напрасная надежда — что значат два-три мертвеца, распростертых на земле?.. Разве мы не видим сотни и даже тысячи трупов на полях брани?.. Разве это зрелище когда-либо побуждало народы отказаться от войн?..

Я не знаю, что за преступления совершили эти трое. Я лишь слышала, как один из них, проходя мимо меня, сказал: «Я жду его на том свете, я отомщу!» Эти слова относились к человеку, который его выдал, что повлекло за собой арест и смертный приговор. Слышавшие их зеваки считали, что они не сулят доносчику ничего хорошего. Такая угроза со стороны человека, одной ногой стоящего в могиле, обязательно сбудется, уверяли они. Доносчик наверняка умрет.

В самом деле, немного позже мне рассказали, что тот человек погиб в результате несчастного случая. Он произошел слишком далеко от моего дома, и было невозможно выяснить, сам ли пострадавший, чей разум помутился от зловещего пророчества, стал виновником «несчастного случая» или ему помогли уйти в мир иной друзья покойного.

Третья казнь совершалась не на привычном месте, а недалеко от него, прямо на дороге. Убили двух мужчин. Один из них умер сразу. Солдат, который должен был казнить второго, вздумал стрелять ему в рот. В итоге он лишь ранил несчастного и раздробил ему зубы. Обреченный, сознание которого оставалось ясным, попросил воды.

На что мог рассчитывать этот человек?.. Стремился ли продлить свою жизнь хотя бы на несколько минут?.. Он прекрасно понимал, что у него нет ни единого шанса на ее спасение.

Смертнику принесли воды. У него хватило сил выпить. После этого последовал второй выстрел в рот, и он испустил дух.

Эти двое входили в состав банды, грабившей крестьян. Они действовали следующим образом: один из бандитов заходил в дом крестьян и, выдавая себя за дезертира, просил приютить его или обменять военную форму на штатскую одежду, чтобы можно было бежать. Улучив момент, когда его оставляли одного или не обращали на него внимания, он проворно прятал в каком-нибудь закутке или под мебелью пакет с опиумом или патроны. Китайские крестьяне редко подметают пол, особенно в углах комнаты, поэтому не всегда могут обнаружить запрещенные предметы, хранящиеся в их доме. И вот в один прекрасный день к ним приходили другие члены банды в форме, под видом солдат, и грозно заявляли, что им поручено произвести обыск, дабы найти опиум или патроны, якобы сокрытые крестьянами. Хозяин, уверенный в своей невиновности, клялся и божился, что у него нет ничего подобного, но вскоре его ставили перед фактом, и он оторопело взирал на то, что ему подбросили.

Затем бандиты говорили, что отведут хозяина со всей его семьей в городскую тюрьму, где тем предстоит дожидаться встречи с представителем власти.

Бедные крестьяне теряли голову от страха; они видели неопровержимые доказательства собственной вины и понимали, что им грозит суровое наказание, возможно, даже смертная казнь. Они на коленях умоляли бандитов не вести их к судьям. После долгих препирательств солдаты как бы смягчались и предлагали несчастным сделку. Взамен обещания сохранить находку в тайне хозяин подписывал бумагу с признанием, что он задолжал одному своему приятелю, которого называл по имени, определенную сумму. Свидетелям полагалось заверить подпись должника или устное его заявление, если у того не было печати[147].

После этого начинались мытарства. Когда наступал срок платежа, чаще всего у человека не оказывалось положенной суммы, и за отсрочку ему начисляли проценты. Кроме того, чтобы еще сильнее запугать должника и вытянуть из него побольше денег, в ход пускались другие ухищрения. Так, из месяца в месяц ему приходилось распродавать скот или землю, чтобы рассчитаться с беспощадными прохвостами, во власти которых он оказался.

Мерзавцы использовали еще одну уловку: они приносили в дома крестьян запрещенные товары, главным образом опиум. Это делалось с согласия крестьянина, которому обещали часть прибыли от продажи.

Через некоторое время мнимый друг по секрету сообщал крестьянину, что скоро в их округе начнутся повальные обыски.

Хранитель незаконных товаров спешил их уничтожить либо спрятать где-нибудь в поле. За каждым его шагом незаметно следили, и, как бы он ни скрывал тайник, сообщники бандитов забирали все, что там находилось.

И вот являлся «владелец» товара и требовал его вернуть. Крестьянин не мог этого сделать и становился жертвой шантажа, проходившего по вышеописанному сценарию. Дабы избежать встречи с судьей, простофиля подписывался под любыми обещаниями, которые ему подсовывали.

Множество крестьян Сикана были таким образом доведены до полного разорения.

Несмотря на то, что нескольких мошенников предали смерти, на свободе осталось немало их подельников, продолжавших свои аферы.

Выше говорилось, что для устрашения потенциальных преступников выставляются на обозрение тела расстрелянных, с этой же целью вывешиваются и головы казненных.

Лет двадцать назад, странствуя по провинции Хэнань, я впервые увидела подвешенные за волосы к ветвям деревьев головы по обочинам дороги. В ту пору шла гражданская война, разбойники осмелели, и казни участились.

В Дацзяньлу головы вывешивают на стене при въезде в город. Китайцы носят теперь короткие прически, и уже невозможно подвешивать голову за косичку, поэтому ее обвязывают веревкой под подбородком. От этого зрелище становится еще более отвратительным. Впрочем, оно нисколько не трогает невозмутимых китайцев, даже я должна признать, что волнение, которое испытываешь при мысли об этой страшной картине, совершенно не возникает, когда созерцаешь ее воочию.

Раньше китайские власти предоставляли охрану людям, следовавшим через места, где рыскали разбойники. Я всегда отказывалась от этой услуги, если мне предстояло долгое путешествие, ибо размер вознаграждения, которое пришлось бы заплатить телохранителям, намного превышал стоимость моей скромной поклажи, которой я могла лишиться.

К тому же, если бандитов оказывалось много, конвоиры неизменно пускались наутек.

В ту пору китайские солдаты пользовались полной свободой, особенно вдали от больших дорог и в приграничных округах. Количество людей, призванных сопровождать путника, и величина расстояния, которое им предстояло вместе преодолеть, никогда точно не оговаривались.

Как-то раз мои погонщики мулов потребовали, чтобы их обеспечили конвоем во время перехода через горную часть местности, ныне входящей в состав Сикана. Я согласилась и оповестила командира гарнизона, расквартированного в одном из селений, что мне нужна охрана.

Он прислал шестерых солдат, и мы двинулись в путь. Не прошло и двух часов, как телохранители от меня сбежали; я видела, как парни быстро взошли на гору и скрылись в кустах.

Что ж, подумала я, эти бездельники устали и не желают больше меня сопровождать либо, хуже того, они спешат предупредить знакомых грабителей, что по дороге скоро будет проезжать иностранка. Ни одно из этих предположений не подтвердилось.

Вскоре на одном из поворотов беглецы спустились с горы вместе с полудюжиной других солдат, присоединившихся к нашему эскорту.

Эта комедия продолжалась весь день у каждого встречного поста. Когда я добралась до места ночлега, примерно тридцать вояк выстроились во дворе, пытливо вглядываясь мне в лицо. «Сколько она собирается нам заплатить?..» — гадали они. Я не могла их разочаровать.

Но, как только солдаты вернулись в свою казарму, к счастью, расположенную довольно далеко от деревни, где мы остановились, я велела погонщикам приготовиться к отъезду задолго до рассвета, пока нам не успели прислать новых телохранителей; я опасалась, видя, как быстро прибывает их количество, что вскоре мне придется взять на содержание небольшую армию. Поэтому мы сбежали под покровом ночи при тусклом свете ущербной луны.

Однако временами охрана оказывалась кстати. При случае она действительно могла принести пользу, но не во время встреч с разбойниками, а в будничных делах.

Несколько солдат приезжали на место ночлега раньше путника и подыскивали ему комнату в лучшей гостинице, следя за тем, чтобы ее убрали и как следует подготовили к его прибытию. Если в населенном пункте не оказывалось гостиницы или она была слишком убогой, солдаты уговаривали владельца наиболее роскошного дома сдать одну из самых уютных комнат заезжему иностранцу; если же хозяин артачился, его насильно заставляли проявить гостеприимство.

С помощью охраны можно было легко доставать провизию. Словом, ее старания давали множество мелких преимуществ.

Незачем говорить, что солдаты во время пути не упускали случая попировать за счет местных жителей и даже возвращались с трофеями.

Те «веселые» времена уже прошли. Солдатам, сопровождавшим меня в Сикане, приходилось довольствоваться обильным трехразовым питанием, которое я оплачивала, и щедрым вознаграждением напоследок.

Это устраивало молодых жизнерадостных парней, без которых я вполне могла обойтись, тем более что мы виделись лишь в гостиницах, где я останавливалась. Днем они перемещались, руководствуясь собственными соображениями, то намного меня опережая, то плетясь далеко позади, их никогда не было видно из моего портшеза.

За исключением некоторых удаленных областей с некитайским населением, солдаты уже почти совсем не пользуются былым влиянием и авторитетом. Хозяева гостиниц, крестьяне и мелкие лавочники избавились от своей исконной робости и без всякого стеснения требуют расчет или просто не пускают военных на порог. С точки зрения справедливости это бесспорный прогресс. Древние традиции стали предосудительными. И все же я не заметила, чтобы материальное благосостояние простых китайцев значительно возросло благодаря такому подъему самосознания.

Какие нравственные принципы преобладают в западных приграничных провинциях? По этому поводу можно сказать немного. В Сикане, Цинхае и прилегающих районах подавляющая масса людей слишком инертна и неразвита, и благородные качества или страшные пороки им не присущи.

Местные трагедии, как правило, разыгрываются на почве корысти, алчности или в результате семейных конфликтов, причем нередко эти причины переплетаются.

Приведем несколько примеров.

Дочь одного богатого торговца вышла замуж за единственного сына состоятельной вдовы. Как только свадебные торжества — пиршества, продолжавшиеся несколько дней, — закончились, свекровь возложила на сноху все обязанности по дому, который был очень большим. Молодая женщина стала возражать, ссылаясь на то, что у ее родителей такую работу выполняли служанки, но свекровь ничего не желала слышать. По ее словам, она не собиралась платить жалованье служанке, в то время как в доме проживает женщина, которая может работать бесплатно.

Муж новобрачной был мошенником, игроком и гулякой; он никогда не возвращался домой раньше двух-трех часов ночи. Обожавшая сына мать вставала, чтобы открыть ему дверь, а также накормить и напоить его, если он того хотел. Она заявила, что отныне эта обязанность переходит к снохе и что та должна держать наготове горячий ужин, дабы подавать его мужу ночью, когда тот возвращается домой. Новобрачная наотрез отказалась. Старая скряга не понимала, что времена, когда китайская свекровь могла рассчитывать на рабскую покорность своей снохи, которую она тиранила, прошли.

И вот как-то раз крики и причитания из этого дома переполошили соседей. С помощью нескольких родственниц старуха привязала сноху к одному из столбов окружавшей двор галереи, чтобы сыну было легче ее пороть, что тот и делал со всей силой.

На следующий день отец жертвы, крепкий верзила, вместе с ватагой друзей обоего пола стал осаждать дом, где держали взаперти его дочь. Опасаясь, что они начнут ломать дверь, свекровь вышла для выяснения отношений. Последовала ссора с перебранками, и улица наполнилась адским шумом.

Кое-кто из соседей и случайных прохожих, быстро введенных в курс дела и не успевших толком разобраться в том, что происходит, встали на сторону свекрови, другие вступились за отца-мстителя и принялись орать в один голос с главными участниками спектакля. Когда все окончательно распалились, мужчины стали драться, а женщины царапать друг друга. Муж женщины осмотрительно удрал через черный ход, а сама она была уведена отцом.

Когда речь зашла о возвращении денег, уплаченных женихом родителям жены[148], а также приданого невесты, снова последовали долгие шумные споры, затем страсти все же улеглись. Впоследствии я узнала, что наша героиня решила попытать счастья с другим партнером.

Таким образом, в Китае прошла пора нерасторжимых браков и вечного вдовства. Разводы теперь отнюдь не редкость, даже в высшем обществе, и множество молодых и зрелых вдов вторично выходят замуж.

Однако некоторые браки заканчиваются трагически, как и в былые времена.

Девушка из богатой семьи вышла замуж за юношу, занимавшего равноценное положение в обществе. Свекровь не истязала сноху физически, но постоянно, к месту и не к месту, бранила ее и осыпала упреками.

Молодая женщина тщетно умоляла родителей забрать ее домой и помочь получить развод. Те были приверженцами старых традиций, запрещающих расторгать брак. «Ты должна жить в семье мужа, — твердили они, — ты принадлежишь ему и не можешь с ним расстаться».

Молодая жена, которой еще не было двадцати лет, покончила с собой, приняв большую дозу опиума.

И тут у родителей покойной взыграли корыстные чувства. Они, не желавшие слушать мольбы своей бедной дочери, после ее смерти возопили, что родня мужа свела ее в могилу, иными словами, что третировавшие женщину свекровь и другие члены семьи довели ее до самоубийства. По традиционным китайским законам, это приравнивается к убийству.

Родители требовали, чтобы свекор и свекровь покойной устроили за свой счет необычайно пышные похороны, в которых должны были участвовать представители духовенства всех городских и пригородных монастырей. Они также настаивали, чтобы им выплатили огромную компенсацию за утрату дочери.

Семья мужа обратилась с жалобой в местный суд; суд вынес решение не в пользу истцов и обязал их выплатить требуемую сумму.

В качестве примера своеобразных нравов я расскажу об одной супружеской паре, чьи отношения изрядно веселили соседей.

Муж был батраком и выполнял разную работу за пределами дома хозяина. Его красавица-жена занималась прибыльным ремеслом, позволявшим ей кормиться, одеваться и вообще всячески поддерживать мужа, получавшего ничтожное жалованье.

Красавица принимала в своей лачуге богатых купцов, приезжавших в их город по делам. Когда являлся посетитель, а муж был дома, его тут же посылали за водкой. Зная, что от него требуется, бедняга долго слонялся по улицам. Когда он возвращался, все трое устраивали веселую попойку. Случалось даже, что некоторые тибетские торговцы, очарованные гостеприимством дамы, становились постояльцами в единственной комнате хижины и жили там по несколько недель, а то и месяцев.

Как-то раз, в канун китайско-тибетского Нового года, батрак стал щеголять в красивом костюме из тонкого сукна, а его пальцы были унизаны золотыми кольцами. Этот роскошный наряд не вязался со всем известной бедностью его обладателя. Любопытные соседи дознались, что одежду и украшения одолжил батраку нынешний любовник супруги. Все это должно было быть возвращено законному владельцу, когда тому уже не будут требоваться услуги дамы.

Забавная парочка придерживалась христианской веры и посещала миссию, хотя ее поведение шло вразрез с принципами христианства. Священники не могут слишком пристально следить за своими прихожанами, психология которых чужда и недоступна их пониманию.

Поведение супругов, которое кажется нам предосудительным, хотя с подобными ситуациями можно столкнуться и в наших странах, нисколько не возмущало простых местных жителей. Они лишь смеялись над покладистым мужем. Его жена не скрывала рода своих занятий, а скорее гордилась тем, что является добытчицей и опорой семьи.

Нравственные принципы тибетцев в том, что касается интимных отношений, сильно отличаются от наших. Из-за узаконенной в этих краях полиандрии, когда женщина оказывается замужем за несколькими братьями одновременно, окружающие снисходительно смотрят на незаконное многомужество, даже если сожители и не связаны кровным родством.

Более того, обычная проституция хотя и порицается, но не осуждается здесь столь сурово, как у нас.

Так же обстоит дело во многих других азиатских странах. Большинство местных жителей полагают, что сексуальные отношения — дело житейское и в них нет ничего зазорного, а также что женщин, не клявшихся в верности законному супругу[149], нельзя винить за то, что они обзаводятся любовниками.

Среди обитателей западных приграничных провинций крайне редко встречаются убийства на почве ревности; можно сказать, что их нет совсем. Для тибетцев нехарактерны такие чувства, как уязвленное самолюбие или разочарование из-за измены жены, которую муж считает собственностью. Как правило, если его не устраивает поведение супруги, он мирно с ней расстается.

В силу большей или меньшей сексуальной раскрепощенности изрядного числа жительниц Тибета среди них нет профессиональных проституток. Зато их хватает в приграничных городах Синине и Дацзяньлу.

Одна проститутка в Дацзяньлу выделялась на общем фоне. Она была дочерью почтенного чиновника; когда он умер, а мать, оставшись без средств к существованию, начала торговать своими прелестями, дочь последовала ее примеру. Эта дама жила в роскошных апартаментах; помимо матери, еще пользовавшейся спросом, она оказывала покровительство нескольким бедным компаньонкам, сопровождавшим ее, когда она выезжала в свет.

Дочь чиновника, по понятиям местной моды, одевалась с шиком и напускала на себя важный вид, из-за чего некий китаец, говоривший по-английски, по старинке величал ее «куртизанкой».

Говорили, что ее многочисленные клиенты, толпившиеся в зале ожидания, коротали время за игрой в маджонг[150]. Также рассказывали, что «куртизанка» принимала за вечер до десяти и даже больше мужчин. Компаньонки часто внушали подруге, что она губит свое здоровье, но та резко их обрывала.

В конце концов после одной из оргий «куртизанку» спешно увезли в больницу, где она и умерла два дня спустя.

В приграничной местности также обитают несколько жриц Венеры, но они влачат жалкое существование и не могут тягаться с представителями древнейшей профессии из крупных китайских городов. Западным провинциям, недалеко ушедшим от состояния дикости, не нужны шик и изящные манеры.

В Дацзяньлу хватало женщин легкого поведения, но кто-то из местных шишек решил, что, коль скоро город был возведен в ранг столицы, ему следует во всем уподобиться другим главным городам провинций и тоже обзавестись борделем.

И вот в один прекрасный день мы узнали, что сюда приехали двадцать женщин в сопровождении «матушки» (это эвфемизм для обозначения содержательницы публичного дома).

Было решено держать проституток взаперти в одной из новостроек на окраине города. Скорее всего их не предупредили заранее об этом обстоятельстве. Женщины заявили, что они не собираются жить в заточении, задали своей «матушке» грандиозную взбучку и в конце концов стали появляться в городе, делая покупки в разных лавках.

О комических сценах, разыгрывавшихся в новоявленном притоне, ходили странные слухи. Раззадоренные крупные тибетские купцы и даже некоторые пастухи с высокогорий, временно находившиеся в Дацзяньлу, забредали в это гнездо порока; там стали происходить потасовки. Иногда какой-нибудь здоровенный детина, критически обозрев всех женщин, заявлял, что ему никто не по вкусу, и спокойно отправлялся прочь.

Мне довелось услышать из уст одного из таких дикарей рассказ о том, как он побывал в злачном месте. Вот что он поведал с невинным видом: «Сперва хозяйка дома взяла с меня двадцать долларов (китайских долларов). Потом она осмотрела меня с головы до ног и втолкнула в какую-то комнату. Через несколько минут туда вошла женщина; она была некрасивой и не очень молодой. Я оглядел ее так же, как и меня “матушка”, и сказал: “Я тебя не хочу. Как они посмели прислать мне такую старую каргу, как ты!” И тут женщина начала кричать и ругаться. Я оттолкнул ее и прямиком направился к “матушке”. Я сказал: “Сейчас же верните мне деньги, мне нечего делать с этой уродиной, моя жена гораздо красивее ее”. Я так орал и размахивал перед ее носом кулаками, что она вернула мне деньги», — торжествующе заявил напоследок пастух, гордясь своей ловкостью и силой.

Привезенные женщины исчезли так же неожиданно, как и появились; по крайней мере, они перестали разгуливать стайками по городу. Может быть, их отослали обратно или они уехали сами? Я не знаю. Некоторые стали сожительницами местных состоятельных горожан.

Попытка завести в городе упорядоченную проституцию провалилась, но это не означало, что проституции не существовало вообще. Напротив, число женщин, занимавшихся древнейшей профессией время от времени, когда их толкала на это нужда, возрастало.

В округе хватало работы, но в основном здесь требовались лесорубы, землекопы и прочие рабочие. Тибетки, как правило, столь же сильные, как мужчины, хорошо зарабатывали в качестве кули, и среди них редко можно было встретить проституток низкого пошиба, которыми главным образом оказывались китаянки, употреблявшие опиум; они не могли тягаться с крепкими и выносливыми тибетками в тяжелом физическом труде.

Тот, кто представляет простых тибеток непривлекательными мужеподобными женщинами, сильно ошибается. Я уже говорила, рассказывая о носильщицах чая, что большинство из них поистине красивы. Они не лишены кокетства и следят за собой прибегая к самым простым средствам. Одна из косметических процедур заключается в том, чтобы удалить с лица лишние волосы с помощью бечевки. Это делается так: женщина держит конец веревки в зубах и накручивает ее на четыре пальца левой руки, оставляя большой палец свободным. Таким образом образуется петля, которую прижимают к лицу, защемляя кожу. И вот, двигая веревкой туда-сюда и дергая за другой ее конец правой рукой, женщина подхватывает пушок петлей и удаляет его. Бечевка должна быть очень сухой, и поэтому ее обычно натирают известью или песком.

Кремы, румяна и черная краска для ресниц продаются в магазинах Дацзяньлу и даже в некоторых деревенских лавках. Тушь используют только китаянки, но румяна покупают и тибетки. Нарумяненные щеки издавна вызывали в Тибете восхищение. Когда связь их страны с «цивилизацией» была не столь тесной, как сейчас, девушки бережно хранили листочек красной бумаги[151], который обычно вкладывается в чайные пакеты. Достаточно немного намочить эту бумагу, чтобы она обесцветилась, — вот вам и один из предметов доморощенной косметики. Кокетка смачивала кончик бумаги слюной и прикладывала ее к своим щекам. Бедные девушки по-прежнему прибегают к этому способу, а остальные покупают фабричные парфюмерные изделия и, надо признать, искусно ими пользуются.

В Сикане своеобразно понимают сыновний долг, или, точнее, уклоняются от его исполнения.

Нам издавна твердили, что Китай — это страна, где нет ничего превыше сыновней любви, приводя немало примеров удивительной преданности и небывалые свидетельства почтения по отношению к родителям. Неужто эти рассказы были просто вымыслом? Я не знаю. Сыновняя любовь, доведенная до крайности, наверное, существовала в Китае и до сих пор здесь встречается, хотя любовь и почтение к родителям, вероятно, и раньше не были таким уж распространенным явлением, как мы полагали, либо они сводились к внешним проявлениям, нежели к глубоким чувствам.

Что бы ни было в прошлом и как бы ни обстояло дело в наши дни в других уголках Китая, несомненно одно: не приходится говорить о какой-либо сыновней любви среди простолюдинов, обитающих на западной границе.

Здесь нередко можно увидеть старух, работающих служанками у своих замужних дочерей. Старушка заботится о внуках, стряпает и стирает, убирает дом, ходит за водой к общему колодцу с чаном в форме корзины за спиной. Когда дочь созывает друзей на трапезу, мать обслуживает гостей, а не сидит вместе с ними за столом. Некоторые дочери даже бьют своих старых матерей.

Сыновья обычно ведут себя лучше, хотя и среди них хватает людей, использующих материнскую любовь, чтобы бездельничать, выклянчивая деньги на попойки с приятелями, а также игру в маджонг или кости. Случается, женатые сыновья поддаются на уговоры своих супруг, требующих выгнать старуху, хотя иногда именно она является законной домовладелицей.

Я не говорю, что подобные нравы — распространенное явление. К счастью, это не так, но подобные случаи вовсе не редкость.

Китайцы, занимающие такое же общественное положение, обычно не проявляют подобной черствости, то ли из-за того, что они человечнее коренных жителей, то ли в силу своей более инертной и безучастной природы.

Кроме того, у коренных жителей Дацзяньлу и соседних округов встречаются любопытные обычаи в отношении передачи наследства. Все состояние богатых людей после смерти переходит к старшей замужней дочери, несмотря на то, что у нее имеются братья. Как правило, младших сыновей еще в очень юном возрасте отдают в монастырь. Поэтому довольно часто случается, что, повзрослев, мальчики не испытывают ни малейшего желания влачить жалкое существование бедных священников и решают заняться торговлей или найти место в какой-нибудь конторе. Но если у них нет никаких средств, на что же им жить в ожидании, когда подвернется подходящая работа, или во время обучения какому-нибудь ремеслу? Некоторые принимаются бродяжничать, и нередко можно увидеть в отрепьях бедолаг, сестры которых вольготно живут в отчем доме.

Как ни странно, если такая наследница умирает бездетной, все состояние переходит к ее мужу. Если он снова женится, то дети от второго брака, не состоящие с первоначальными собственниками в родстве, в свою очередь, унаследуют имущество, а законные дети хозяев останутся обездоленными.

Это местная традиция, в Тибете же ничего подобного нет. Здесь родители единственной дочери принимают зятя в свой дом. Дети такой супружеской пары, по тибетским законам, становятся наследниками, а именно: к дочерям переходит имущество, принадлежавшее матери, а к сыновьям — состояние отца, причем наследство не делится на равные части. В этом случае нет четких правил и многое зависит от родительской воли.

Глава VII

Не только варварские обычаи и живописные разбойники являются отличительной чертой крайнего запада Китая. Испокон веков прилегающая к нему местность Кам была средоточием магии и колдовства и в то же время родиной самых выдающихся тибетских мыслителей. Лишь часть Кама была присоединена к Китаю, но волны оккультизма, характерного для исконно тибетских территорий и собственно Тибета, докатываются до Сикана и Цинхая. Лоло и ряд народов, населяющих провинцию Юньнань, вносят сюда свою лепту.

Временами некоторые интересные личности, непохожие на обычных шарлатанов в лохмотьях, такие как нгагпа (посвященные в магическое искусство), бонпо (приверженцы добуддисгской религии Тибета[152]), а также ученые ламы, принадлежащие к одной из школ «красных шапок», забредают в Сикан во время своих странствий. Они редко остаются в Дацзяньлу надолго. Местное духовенство, исповедующее учение «желтых шапок»[153] — государственной религии Тибета, — не благоволит к иноверцам.

В течение долгих лет я искала по всему Тибету этих инакомыслящих, пребывающих вне официального буддизма, чтобы собрать с их помощью крупицы древних верований и забытых знаний. Поэтому такие странники, попадавшие в поле зрения, неизменно приковывали мое внимание. Мне удалось встретить несколько настоящих мыслителей и побеседовать с ними, но остальные в подавляющем большинстве выделялись разве что своими чудачествами.

Одного из них прозвали «дубтобом», то есть «чудотворцем» (буквально: «достигшим совершенства»), иными словами, человеком, сумевшим обрести магические способности. Этот человек деревенского вида казался вездесущим, ибо он попадался вам на каждом шагу.

Китайские лавочники считали его сумасшедшим, однако суеверные чувства, коренившиеся в глубине их душ, побуждали исполнять многие прихоти «дубтоба». Так, он выбирал среди выставленных товаров какие-нибудь не очень дорогие вещи и уносил их, разумеется, не заплатив. Однако, как правило, «чудотворец» ограничивался тем, что ел в ресторанах или частных домах, куда неожиданно врывался.

«Принесите мне суп! Принесите рис! Подайте мясо! Налейте мне чаю! Налейте водки!» — кричал он повелительным тоном, и простаки спешили ему угодить.

Ожидая, пока принесут еду, «дубтоб» тешил себя, рассматривая предметы, находящиеся в комнате, что нередко заканчивалось плачевно. Я видела, как он схватил несколько изящных фарфоровых чашек, стоявших на полке, и выбросил их в окно, выходившее во двор. Иногда «чудотворец» давил ногами блюдца из чистого или позолоченного серебра, а также тибетские чашки или их красивые крышки в форме пагод. Он вырывал страницы из редких книг и разрывал их на мелкие кусочки. Совершая эти варварские поступки, «дубтоб» постоянно расхаживал взад и вперед по комнате и размахивал руками.

Когда ему приносили заказанные кушанья, он зачастую едва к ним притрагивался, бросая почти все на пол или отдавая случайным людям. Тот, кому была оказана эта «милость», не смел отказаться от риса или лапши, которую мял в своих ни разу не мытых руках дубтоб. Многие полагали, что эта еда может принести им удачу.

Большинство тибетцев верит в благотворное воздействие объедков со стола праведников или великих лам. Рис, остающийся на блюде[154] далай-ламы или панчен-ламы после трапезы, смешивается с массой другого вареного риса, и маленькие порции этой смеси раздаются паломникам. Возможно, ни одна из крупиц кушанья, полученного странником, не лежала на блюде великого ламы, но простаки воображают, что от одного лишь соприкосновения с «подлинными» зернами другие также приобретают целебные свойства. Многие паломники съедают лишь по две-три крупицы порции, когда им ее дают, а остальное бережно уносят с собой. По возвращении домой они снова бросают эту горстку крупы в котел, где варится другой рис, и затем раздают вторичную смесь-друзьям и знакомым. Те свято хранят этот дар, считая его весьма эффективным лекарством от тяжелых недугов.

Вот почему некоторые охотно питались объедками «дубтоба», но этот субъект явно не заслуживал подобного почтения.

Если «чудотворцу» давали одежду, то он носил ее лишь несколько часов, а затем передаривал какому-нибудь первому встречному оборванцу. В основном даже зимой он ходил в одном и том же рубище из серого хлопка, с глубокими, до колена, разрезами с обеих сторон, по китайской моде. В то время как китайцы носят брюки, у «дубтоба» их не было, и когда ветер задирал подол его одежды, то голый до пояса низ оказывался на всеобщем обозрении. То, что этот человек не страдал от холода, нисколько не удивляло тибетцев. Всем известно, что здешние отшельники живут высоко в горах среди сугробов раздетыми.

Я знавала таких подвижников. Они выполняют специальные упражнения для выработки внутреннего тепла, без которого невозможно противостоять окружающему холоду. Я испробовала этот способ и вкратце описала его в своих предыдущих книгах[155].

У «дубтоба» не было постоянного местожительства. Он ночевал в домах, где его привечали, либо неделями жил в какой-нибудь пещере на склоне горы. Порой слишком малые размеры жилища не позволяли человеку уместиться целиком, и какая-нибудь часть его тела оставалась снаружи под дождем и снегом. «Чудотворец» мог так неподвижно лежать сутками без всякой пищи.

По-видимому, ему было лет сорок пять, волосы его частично поседели, но он казался здоровым и сильным. Временами он предсказывал людям судьбу, из-за чего на него ополчились другие местные пророки. Их пререкания с участием городских зевак были необычайно смешными.

Я наблюдала за этим странным типом почти два года. Он был явно не в своем уме, хотя далеко не полным идиотом. Эксцентричное поведение, отнюдь не лишенное хитрости и притворства, давало ему возможность безбедно и вольно жить, не работая. Сколь тяжелым ни казался бы нам подобный образ жизни, крепкий и выносливый тибетский горец из бедноты, очевидно, находил в нем определенную прелесть. «Дубтоб» неожиданно исчез из Дацзяньлу — возможно, благодушию его покровителей пришел конец, и он отправился искать счастья в другом месте.

Психическое расстройство не считается у тибетцев признаком праведности. В Индии же, где много подлинных и мнимых душевнобольных, напротив, их почитают как святых. Дух подобных людей якобы постоянно общается с Богом, и поэтому они теряют всякую связь с окружающим миром, будучи не в состоянии придерживаться даже элементарных правил приличного поведения.

Нередко можно слышать, как эти «святые» бормочут нечто невразумительное, перемежая слова стонами, как слабоумные, и в это время изо рта у них течет слюна. С другими случаются припадки падучей болезни, после чего они внезапно принимаются распевать во все горло, жестикулировать и плясать. Вайшнавы упражняются в подобных сверхэкстатических состояниях; то же самое делают представители некоторых мусульманских сект и африканские негры. Даже христиане порой страдают подобными расстройствами. У некоторых из них это обнаружилось, когда «дубтоб» в Дацзяньлу веселил местных жителей своими выходками.

Из-за китайско-японской войны Дацзяньлу наводнили беженцы, и все квартиры оказались занятыми. За неимением лучшего несколько иностранцев поселились в одной лачуге, расположенной довольно далеко от города. Каждый день с утра до полудня было слышно, как они громогласно орут, стенают и плачут. Сквозь щели в досках их барака было видно, что творится внутри, и местные жители, привлеченные шумом, не упускали случая подглядывать за чужаками. Они смотрели, как иностранцы (европейцы) бросаются на пол и неистово катаются с воплями и стенаниями. Таким образом они молились.

По округе расхаживал еще один редкий экземпляр из породы кампа; этот пожилой человек был профессиональным прорицателем (мопа). Он всегда ходил с длинной палкой, увенчанной трезубцем, с которого свешивалось множество разноцветных лент. Этот человек никогда не просил милостыню, одежда у него была опрятной, и, похоже, он далеко не бедствовал, хотя и не был богачом. Очевидно, клиенты, прибегавшие к его пророческому дару, достаточно щедро платили за услуги, так что он мог удовлетворять свои скромные потребности. Однако судьба вещуна, как и доля «дубтоба», была переменчивой: вероятно, его авторитет пошел на убыль, что отрицательно отразилось на благосостоянии. Когда я снова его встретила, он подвизался на какой-то маленькой заброшенной ферме сторожем. Старик остался таким же любезным и приятным в общении, как и раньше, и, казалось, ни в чем не нуждался.

Нет ни одного буддийского монаха — представителя низшего духовенства или высокопоставленного служителя культа, — не занимающегося временами гаданиями; к священникам обращаются за предсказаниями или советами по поводу необходимых действий, чтобы получить благоприятный результат в каком-либо деле.

Во время нашего пешего путешествия в Лхасу лама Ионгден пользовался большой популярностью в качестве «оракула». Это повторилось, когда я снова приехала в область Кам, где те, кто знал меня как госпожу-ламу, просили приподнять завесу тайны над их будущим. Однако помощь, ожидаемая от мопа, не ограничивается такими сведениями; он призван также просветить своего клиента относительно мер, которые могут предотвратить нежелательные события либо ослабить силу неблагоприятных последствий. Тибетцы — фаталисты, но они верят, что существует бесконечное множество сочетаний решающих факторов, и, таким образом, добавление новых элементов к совокупности уже сформировавшихся причин приведет к иному результату.

Как бы то ни было, я тщеславно полагаю, что мои предсказания и советы были не хуже пророчеств профессиональных кудесников. Подобных «профессионалов» немало, и некоторые из них, славящиеся безупречно точными прогнозами, сколотили изрядное состояние. Одним из пророков, обитавших в Сикане, был лама Соонг, человек средних лет; практически он занимал положение штатного оракула, к услугам которого прибегали влиятельные китайцы провинции. Многие предсказания ламы сбылись, и его авторитет был велик, но однажды его положение подорвало то, что его сенсационное пророчество не сбылось.

Лама возвестил, что в течение предстоящего месяца японцы забросают Дацзяньлу бомбами. Это звучало правдоподобно. Столица Цинхая Синил уже подвергалась вражеским налетам, а большая часть Чэнду после ряда бомбардировок превратилась в развалины. Между тем прошел месяц, другой, третий, воздушные тревоги следовали одна за другой, но ни один самолет так и не показался над городом. Война закончилась без единого обстрела.

Лама отрицал, что предсказывал хотя бы одну бомбежку, заявляя, что на сей счет ходили пустые слухи, но немало людей утверждали, что такой прогноз был сделан в присутствии свидетелей. Начались ожесточенные споры между сторонниками ламы и теми, кто над ним смеялся.

И тут случился один из тех страшных пожаров, что часто происходят в Дацзяньлу.

На сей раз загорелся дом ламы Соонга. Предсказатель взял свое монашеское одеяние, развернул его перед приближавшимся пламенем, подобно святым и тибетским волшебникам, о подвигах которых повествуют предания, и бросил в огонь, произнося при этом магические заклинания. Увы! В то время как в сказках пламя тотчас же гаснет от соприкосновения со священным символом духовного ордена, оно, напротив, взметнулось еще сильнее, испепеляя тонкое суконное одеяние дородного колдуна.

После этого постыдного поражения у ламы остался только один выход: бегство. Его дом стоял у склона горы, и оттуда стали поспешно выносить вещи, которые еще можно было спасти из объятого огнем дома.

К несчастью, внезапно ветер переменился, и пламя устремилось в сторону горы. Дело было зимой, сухие кусты, покрывавшие горные склоны, загорелись, и все, что было вынесено из дома и сложено в кустах, погибло.

В этом заурядном происшествии простые люди усмотрели чудо. Огонь, рассказывали горожане, вел себя как разумное существо, охотясь за тюками и сундуками, которые таскали слуги. Когда лама это понял, он велел перенести все в убежище, вырытое по его приказу на случай бомбардировок. И вот — о чудо! — все очаги пламени слились воедино, образовав большой огненный шар, и этот шар по воздуху устремился к подземному укрытию, опустился перед его входом и обратил в пепел все, что там находилось.

Как это объяснить?.. Все народы по природе своей жаждут справедливости, в то же время не делая ничего, чтобы она восторжествовала. Уничтожение имущества ламы было наказанием за его жадность, ибо, будучи богатым, он продолжал копить и дальше и не помогал беднякам.

Дом выгорел дотла, три человека, не сумевшие из него выбраться, погибли в огне, как и несколько лошадей, находившихся в конюшне.

У насмешников появился еще один повод поиздеваться над злополучным вещуном. «Почему же он не предвидел пожар и не принял соответствующих мер?» — гадали они.

Иногда из лесных дебрей Кама или безлюдных горных ущелий выходит очередной йогин[156], отшельник или представитель многочисленного племени азиатских мистиков, временно обосновавшийся в Сикане.

Эти люди не появляются ни в столице, ни даже в селениях. Они выбирают в качестве пристанища какую-нибудь пещеру или хижину, расположенную высоко в горах, вдали от населенных людьми равнин. Одни из них живут в одиночестве, другие в обществе учеников-слуг.

Дровосеки или дети, собирающие дикие плоды и овощи, натыкаются на пустынников, после чего распространяются слухи, что в том или ином месте обитает «святой человек». Посетители принимаются карабкаться по откосам с приношениями в виде денег и продуктов, рассчитывая получить взамен благословение йогина, его советы и предсказания.

Один из странствующих йогинов упорно отказывался от денег, что редко случается в этих краях. Если перед ним клали в качестве дара монеты или банкноты, он хватал их и швырял в сторону. Узнав об этом, нищие без зазрения совести стали прятаться по соседству с хижиной отшельника и искать деньги, упавшие в траву или кусты.

Другой «святой человек» поселился на небольшом плато, напротив плоскогорья, отделенного от него долиной, где я жила затворницей. Мой собрат-анахорет, очевидно, пользовался некоторой известностью, ибо на него сыпалось множество даров, и он безбедно жил, владея табуном из тридцати лошадей и мулов. Отшельник тоже при случае предсказывал будущее, но, по-видимому, пророческий дар временами ему изменял, так как он не предусмотрел, что грабители ночью угонят весь его скот. Этот йогин не достиг удивительного состояния невозмутимого спокойствия, присущего некоторым тибетским отшельникам. Он пришел в неописуемую ярость, отправил слуг в разные стороны на поиски воров, и заявил о пропаже в полицию. Напрасный труд — мулов и лошадей так и не нашли. После этого разочарованный «святой» покинул здешние края.

Как-то раз ко мне пожаловал один бонпо, занимавший видное положение среди единоверцев. Как я уже говорила, бонпо — это приверженцы древней религии Тибета, родственной шаманизму. Китайцы путают их с даосами, и их мнение на сей счет не беспочвенно. Скорее всего бонпо и даосы являются последователями одной и той же религии. Оба эти учения состоят из двух уровней: низшего — поклонения духам и колдовства, распространенного среди простых людей, и высшего — мистицизма и философии.

В наши дни в Тибете сохранились две секты бонпо, а в китайских провинциях крайнего запада обитают белые и черные бонпо.

Белые бонпо заимствовали у буддистов большую часть их теорий, обрядов и правил монашеского устава, в то время как ламаисты переняли у бонпо множество верований и ритуалов, явно чуждых буддизму.

Черные бонпо сохранили преданность первозданному шаманизму — вере своих предков. Между тем среди них можно встретить интересных мыслителей, воззрения которых схожи со взглядами древнейших китайских мистиков.

Мой гость был белым бонпо. Он был одет как лама, но на голове у него красовался необычный убор с бахромой, закрывавшей глаза.

Тибетские йогины, упражняющиеся в «созерцании солнца», на которое они пристально смотрят часами, укрываются от его лучей под козырьком из медвежьей шерсти. Очевидно, для того же предназначалась бахрома на шляпе бонпо. Но почему он прятал глаза не в часы своих мистических занятий? Я ехидно подумала, что шляпа с бахромой должна была свидетельствовать о том, что ее обладатель — йогин — созерцатель солнца, то бишь человек, превосходящий заурядных служителей культа, и, стало быть, приносить ему доход в виде денег или продуктов. Возможно, я ошибалась: немало людей любят ходить в нелепых нарядах, лишь бы выделяться из толпы.

По своему обыкновению, я стала расспрашивать гостя. В числе прочего он заявил:

— Все ныне живущие существа, включая людей, произошли из земли. Они не появились оттуда в том виде, в каком предстают перед нами сегодня. Дело было так: бесконечно малые частицы отделились от земли и постепенно, в результате необычайно быстрого движения, соединились различными способами и образовали все современные растения и всех животных. Но процесс этот был столь долгим, что наш разум не в силах это постичь.

— А земля, — спросила я, — каково ее происхождение?

Бонпо ответил: «Земля, в свою очередь, была создана благодаря слиянию бесконечно малых, стремительно вращавшихся частиц, но это произошло раньше, намного раньше появления живых существ, и период образования земли был гораздо более долгим».

Зная, что тибетские ученые не признают существование мертвой материи, я рискнула задать еще один вопрос:

— Вы говорите «появление живых существ». Значит, вы полагаете, что первородные частицы не были «живыми»?

— Разумеется, они были живыми, — ответил бонпо. — Все сущее обладает жизнью. Смерти и мертвых вещей либо тех, которые никогда не были живыми, не существует, но вам, иностранцам, этого не понять.

Как правило, восточные люди весьма невысокого мнения о нашем уме.

То, о чем поведал мне бонпо, было кратким искаженным пересказом учения об атомах, зародившегося в Индии в V веке до н. э. и оттуда распространившегося в Тибет, где оно, очевидно, пересеклось с другой теорией об атомах, возникшей в Центральной или Северной Азии, вероятно, в Китае. Мой гость смешал эту теорию со старинными верованиями бонпо.

Как-то раз я услышала на дороге страшный шум. Некто дудел в кайлит — дудку, сделанную из человеческой бедренной кости, — и бил в небольшой ручной барабан, используемый некоторыми аскетами тантристских сект, которые ходят по кладбищам. Ритм барабана и трубных звуков явно указывал на то, что музыкант, услаждавший наш слух, был мнимым налджорпа. Я говорю «мнимым», ибо истинные налджорпа не играют на своих инструментах на больших дорогах, а лишь в очень уединенных местах и только по ночам.

Я вышла, чтобы поговорить с незнакомцем.

Недолго думая он заявил, что его прислал сюда лака-лама, влиятельный сановник, настоятель монастыря, расположенного возле Батанга, на северо-западной окраине Сикана. Он утверждал, что этот лама поручил ему передать свои распоряжения, замечания и пророчества жителям Кама. Поэтому он, посланец ламы, странствовал по округе то в одном, то в другом обличье, в зависимости от очередной задачи, которую перед ним ставили.

— Видите ли, — сказал он, — я бесстрашный подвижник, способный вызывать самых могущественных демонов и заставить их повиноваться своей воле. Но, приехав сюда два года назад, я предстал перед людьми под видом начальника в роскошном светском наряде, в сопровождении слуг, мы восседали на прекрасных скакунах. Все эти персонажи иллюзорны. Они сотворены магическим искусством ламы вкупе с моей силой. Я мог бы исчезнуть прямо сейчас, и на этом месте вы бы увидели другого человека: китайского генерала, нищего в лохмотьях или любого другого по моему желанию. Эти маски — всего лишь фантасмагория.

Я знавала нескольких анахоретов, которые могли сотворять призрачные формы или создавать впечатление, что вы их видите и даже осязаете. Я наблюдала, как такие фантомы исчезали, пока я с ними беседовала, и на их месте внезапно появлялся другой человек. Говорят, некоторые чародеи готовы в любой момент продемонстрировать несколько своих абсолютно одинаковых двойников, существующих одновременно и совершающих различные действия. Но я повторяю еще раз: люди, способные на такие подвиги, не разгуливают с барабаном по дорогам и не хвастаются своим даром. Я ни капельки не верила в сверхъестественные способности мнимого йогина.

— О! — воскликнула я. — Я была бы в восторге, если бы вы прямо сейчас превратились в роскошно одетого правителя, восседающего на прекрасной лошади, со свитой, в том самом виде, в каком вы явились сюда два года назад.

— Я мог бы это сделать, — невозмутимо ответил наглый бродяга, — но это не входит в задачи моей нынешней миссии. Поэтому мне следует воздержаться.

Естественно, я ждала примерно такого ответа, но тем не менее предложила шарлатану зайти ко мне во двор, чтобы подкрепиться. Он не заставил себя упрашивать — тибетцы никогда не отказываются от еды.

Помимо кости-дудочки, небольшого барабана и длинной палки, с которой свешивались разноцветные шелковые лоскуты, стеклянные бусинки, ракушки и маленькие зеркала, так называемый подвижник носил с собой человеческий череп — еще один отличительный знак налджорпа тантристских сект. Однако, в то время как истинные йогины этого толка используют украшенный накладным серебром череп как чашу только в ходе некоторых ритуалов, шарлатаны, подражающие аскетам, бахвалятся, что едят и пьют исключительно из этих зловещих сосудов (у таких голодранцев на них нет никакого серебра).

Зная об этой особенности, я не стала ставить перед гостем тарелки; обратив внимание на то, что его череп-чаша покрыта каким-то непонятным зловонным жиром, я предложила ему вымыть сосуд, перед тем как использовать.

Услышав это, бродяга рассердился и возмущенно заявил, что все, что соприкасается с черепом, тотчас же очищается. Я не стала настаивать, и моя служанка положила на вонючий осадок остатки нашего последнего обеда.

Гость поразительно быстро проглотил содержимое грязного черепа, который снова наполнили, и он опустошил его еще несколько раз. В наших кастрюлях уже ничего не осталось, но служанка не растерялась. Она не успела помыть посуду. Девушка моментально обдала кипятком кастрюли, блюда и тарелки, слила воду, а затем бросила в мутную жижу горсть цампы. Ненасытный «йогин» расправился и с этим «бульоном». Наконец, ему подали тибетский чай, заправленный маслом.

Уплетая за обе щеки, добрый малый в то же время трещал без умолку. Этот Диоген из Кама оказался суровым и язвительным обличителем местных лам, обхаживающих влиятельных китайцев в надежде получить от них титулы и финансовую помощь. Он издевался над тем, как они вытягивают деньги из верующих по случаю всяких религиозных церемоний. Если обряды, утверждал он, действительно могут принести пользу живым или мертвым, то священники должны совершать их бескорыстно, из сострадания к ближнему; если же они делают это ради денег, стало быть, бедняки лишаются участия в них, а какой-нибудь богатый грешник благодаря своим капиталам или состоятельной родне сумеет устроиться на том свете лучше более достойного человека, которому нечем оплатить услуги ламы. «Стыд и позор монахам-дельцам!» — заключил он.

Мой прожорливый гость был забавен в своем негодовании, но все же я предпочла не просвещать его относительно того, что Тибет — не единственная страна в мире, где процветает торговля, которую он осуждал, и что такой порядок вещей существовал везде испокон веков.

Высокопарные речи бездельника произвели сильное впечатление на мою служанку, хотя она и не поняла их сути, и девушке пришла в голову странная мысль.

Эта ворчунья нередко бывала не в духе, причем приступы дурного настроения терзали ее без всяких видимых причин. Девушка это понимала и винила в своем состоянии демонов, вселявшихся в нее время от времени. Подобные суеверия характерны для тибетцев и китайцев. Разумеется, она желала, чтобы из нее изгнали злых духов и впредь избавили ее от их влияния. И вот внезапно бедняжку осенило, что говорливый оборванец, которого она потчевала помоями, мог бы успешно выступить в роли экзорциста.

Служанка задала бродяге вопрос, может ли он это сделать, и получила утвердительный ответ.

Приказав девушке стать на колени во дворе перед кухонной дверью, заклинатель долго махал над ее головой руками и что-то бормотал себе под нос. Затем он вдруг завопил во все горло, схватил свою палку, разукрашенную лентами и всякой всячиной, и задал коленопреклоненной жертве грандиозную и продолжительную взбучку. По лицу несчастной струились слезы, и она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать от боли. Исполнив свой долг, экзорцист выглядел обессиленным, а девушка едва держалась на ногах.

— Ну вот, демоны были сурово наказаны, — заявил садист, — они не осмелятся больше вас мучить.

Служанка поблагодарила его и, зная, что заклинание злых духов не совершается даром, дала немного денег тому, кто столь решительно клеймил своих продажных собратьев-монахов. Я могу сказать в оправдание этого человека, что он не выпрашивал вознаграждения и принял его из рук своей жертвы в знак признательности. На следующий день глупая девушка лежала пластом, будучи не в силах пошевелиться. «Сдается мне, все мои косточки сломаны», — говорила она. Экзорцист был и вправду силен. Однако этот йогин оказался не настолько могущественным, чтобы излечить мою служанку от извечного недовольства и приступов хандры, продолжавшихся, как и прежде.

Вслед за этим появился некий китайский даос. Он славился тем, что питался одним лишь известняком. Камни приносили ему люди, либо он сам искал их в карьерах. Китаец дробил их, превращая в порошок, и ел его — я сама это видела.

Ясно, что вместе с камнями для трапезы поклонники человека-минералоеда приносили ему и деньги.

Позже я узнала, что этот субъект переселился в другую часть провинции и изменил там диету. Он стал питаться свечами иностранного производства. Цены на них чудовищно возросли после того, как было прервано сообщение с Бирмой, — другого пути для ввоза импортных товаров в Китай не было. Я предполагала, что хитрый мошенник собирал свечи, которые ему дарили легковерные простаки, чтобы перепродать их в один прекрасный день в другом месте и сорвать изрядный куш. Но, возможно, мои подозрения были безосновательными.

Когда я работала в Джекундо, на юге Цинхая, над переводом эпической национальной поэмы тибетцев, посвященной подвигам Гесэра Лингского, один бард исполнял ее в моем доме.

Это был очень известный поэт и певец, своеобразный мистик, похвалявшийся тем, что он поддерживает духовную тонкую связь с Гесэром и многими божествами, которые являлись ему в безлюдных просторах Кукунора. Возможно, в этих заявлениях была известная доля вымысла, но сказитель действительно порой впадал в какое-то исступление, близкое к экстазу, во время которого он принимался ходить быстрым упругим шагом, покидал свою деревню и скрывался на пустынных высокогорных пастбищах. Очевидно, когда поэт находился в таком состоянии, ему чудилось, что он видит Гесэра и других божественных героев эпопеи. Он также отождествлял себя с одним из министров Гесэра по имени Дикчен Чемпа и считал себя его воплощением. Этот обманщик постепенно вошел в образ, и у него произошло раздвоение личности. А может быть, сказитель просто измышлял все эти таинственные встречи и выдумал сказку о перевоплощении, чтобы придать себе значимость.

На другом конце Кама эпопея о Гесэре пользуется такой же популярностью. Вождь племени, жизнь которого легла в основу цикла сказаний, был кампа, и его земляки гордятся родством с героем. Вследствие этого в моей округе нередко можно было встретить странствующих певцов, читавших отрывки из эпопеи. Все они утверждали, что во время исполнения в них вселялся дух Гесэра и вещал их устами. Как правило, такие исполнители были обычными нищими, заучившими наизусть несколько фрагментов поэмы. Они ходили в масках, подобно шутам, веселящим прохожих или посетителей чайных домов своими смешными и зачастую непристойными рассказами, сопровождаемыми отчаянной жестикуляцией; однако «Гесэры», как их называли, отличались от шутов остроконечными головными уборами с лентами и повязками.

Помимо эпопеи о Гесэре, они рассказывали истории о богах или героях с религиозным подтекстом, очень напоминающие поучительные средневековые сказки наподобие знаменитой «Золотой Легенды», созданной епископом Воражином (1230–1298 гг.).

Чудаки и мошенники — не единственные представители ламаистского духовенства, с которыми сталкиваешься в западных провинциях.

Здесь обитают почтенные ламы, порой действительно просвещенные люди, а в высшем китайском обществе, особенно среди чиновников, встречается немало людей, интересующихся их учениями. Поэтому один геше (доктор философии) из монастырского университета Сэра, расположенного в окрестностях Лхасы, стал духовником губернатора Сикана и многих других высокопоставленных китайцев.

Время от времени этот лама по имени Нгаванг Кемпо [кемпо — звание преподавателей высокого ранга) читает лекции в главном монастыре Дацзяньлу. Это отнюдь не публичные лекции — на них приглашают узкий круг китайцев-мирян и немногочисленных дам, принадлежащих к высшему обществу.

Я прослушала цикл этих лекций. Занятия проходили в длинном зале, в конце которого на низком помосте восседал лама со скрещенными на тибетский манер ногами.

Царившая там атмосфера показалась мне приятной и производила впечатление. В комнате витал легкий запах ладана, несколько небольших масляных лампад озаряли статуэтку Цзонкапы, основателя школы гелугпа, к которой принадлежит лама. Я как будто снова перенеслась в сердце Тибета и в прошлое, когда годами жила в чисто буддийской среде. Поразительными были также неподвижные позы и внимание слушателей.

Лама говорил по-тибетски, и один из учеников, сидевший у подножия помоста, переводил его слова на китайский язык. Лама внимательно слушал переводчика: он владел китайским настолько, что время от времени исправлял неточности.

Лама Нгаванг — настоящий ученый. Если бы он захотел, его лекции были бы необычайно интересными, но, как почти всегда водится у его собратьев, он упрощал свое выступление, доводя его до уровня понимания, как он представлял, светских слушателей.

По крайней мере, в тот день лама был не прав. Многие присутствующие китайцы разбирались в буддистской философии лучше него. Вместо того, чтобы подобно ему зубрить наизусть сопш трактатов, они размышляли над смыслом учений, изложенных в прочитанных ими книгах, и подвергали их критическому разбору.

Знал ли об этом лама?.. Возможно, он догадывался, но, как и большинство его коллег, невысоко ставил философские знания, приобретенные вне тибетской традиции без чтения священных книг. Как бы Нгаванг ни относился к умственным способностям своих слушателей, он даже не пытался разъяснять им сложные понятия.

Правда, однажды он сказал, что делать добро ближнему своему не значит совершать поступки, благотворные для него. Следует самому стать источником света. Посмотрите на солнце: оно не действует согласно четко выработанному плану. Оно не задается целью способствовать созреванию ячменя на поле крестьянина Церинга, согревать старого Вандю, сидящего на пороге своего дома, или освещать мир так, чтобы люди и звери могли это оценить. Это просто солнце, излучающее свет и тепло; оно не может этого не делать и, стало быть, не может не творить добро во благо всем. Точно так же Мудрец, ставший живым средоточием разума и доброты, естественным образом испускает волны энергии, распространяющие по всему миру благость. Эту благость можно сравнить с чистым воздухом, необходимым людям для здоровья; она способствует появлению и росту духовного просветления, а также всеобщей мудрой доброты.

Эта теория бытует в Тибете и в Индии, и мне часто доводилось ее слышать.

После лекции слушатели приветствовали ламу на тибетский лад, трижды падая перед ним ниц[157], после чего молча удалились.

У дверей монастыря стояли с фонарями слуги, ждавшие своих хозяев.

На улицах Дацзяньлу имелось электрическое освещение, которое какое-то время действовало, а затем кварталы один за другим оставались без света, и в итоге весь город погружался во мрак.

Население города возросло более чем втрое за счет беженцев из провинций, оккупированных японцами, или тех мест, обитатели которых опасались вторжения, а также за счет значительного притока служащих, после того как Дацзяньлу возвели в ранг столицы провинции. Маленькая электростанция была недостаточно мощной, чтобы обеспечить электричеством все установленные жителями фонари, горевшие не ярче светлячков. Даже при этом условии ток поступал в кварталы поочередно, а улицы были совершенно лишены света.

И вот снова появились керосиновые фонари, но если раньше ими пользовались все, то теперь это стало привилегией тех, кто мог разжиться керосином: местных начальников либо состоятельных людей, способных платить за бидон по несколько тысяч долларов.

Ходить в потемках по улицам с выщербленной мостовой было небезопасно: из нее торчали острые осколки; некоторые падали и ломали ноги. Помимо практической пользы, осветительные приборы играли и другую важную роль: человек, перед которым несли фонарь, выделялся на фоне толпы. Это весьма незначительный пережиток древней китайской традиции, но, признаться, мне было очень приятно ему следовать.

В те далекие времена, если вы выходили из дома после наступления темноты, впереди вас шествовали слуги с бумажными фонарями, на которых были начертаны ваше имя и звание. Вы следовали за ними в просторном паланкине, обитом светлым атласом; его крыша была украшена шелковой бахромой со стеклянным бисером, звеневшим на ветру.

Одну из улиц Чэнду заполонили продавцы этих сказочных транспортных средств. Когда я вернулась туда в 1939 году, город преобразился. Впоследствии большая его часть была разрушена в результате бомбардировок, и произошли новые изменения: в 1944 году я увидела там широкие проспекты, по которым катили лимузины богатых китайцев. Живописная улица с расположенными по обеим сторонам лавками торговцев портшезами исчезла — эти яркие предметы стали неуместными в Китае, усвоившем западный образ жизни.

Благородные слушатели ламы Нгаванга расходились по домам в сопровождении слуг, которые несли перед ними керосиновые фонари или сами освещали себе путь карманным фонариком. Я видела одного человека, свита которого держала в вытянутых руках вместо факелов горящие сучья хвойных деревьев. Керосин встречался редко и был дорог, как я уже говорила, а стоимость электрических батареек для карманных фонариков баснословной… И вот эти сверхкультурные китайцы, следовавшие за пылающими ветками, вернулись к первобытным обычаям дикарей. Их довела до этой дикости война, приведшая и к другим гораздо более серьезным последствиям.

Среди других окрестных лам, занимавших важное положение, я хочу упомянуть Кью Санга, настоятеля монастыря, расположенного возле Данго, неподалеку от большой дороги, ведущей из Дацзяньлу в Джекундо через Канцзе. Этот молодой человек получил степень доктора философии в монастырском университете Сэра. Он очень умен и мог бы блистать на ниве словесности, но его ум, как и у большинства его коллег, тяготеет к политике. Губернатор Сикана назначил ученого представителем тибетского округа в областном собрании.

Некий китаец, исповедующий северную ветвь буддизма, практикует затворничество в мягкой форме в домике, примостившемся на горном выступе. Этого человека зовут Да Ган фаши (фаши{172} — китайский титул, присваиваемый образованным буддистским монахам и означающий: «доктор или мастер права»). Да Ган выгодно отличался от местных лам тем, что являлся одновременно китайским и тибетским ученым и, следовательно, мог читать больше буддистских философских трудов различных авторов. Этот человек средних лет вел очень замкнутый образ жизни, но временами преподавал два-три предмета.

Великий лама Литана Чогдуг Кьяпгон (заступник Чогдуг) иногда приезжает в Дацзяньлу с большой, по местным меркам, пышностью, со свитой из множества слуг, восседающих на прекрасных лошадях, и с внушительным количеством вещей. Этот лама владеет землями и стадами и обладает рядом административных и судебных полномочий, дающих ему право вершить судьбу подневольных крестьян и пастухов. Фактически их положение, хотя и не вполне законно, ничем не отличается от участи крепостных.

В последние годы лама подружился с одним тибетским ученым из монастырского университета Ташилунпо (монастыря панчен-ламы), где тот числится преподавателем. Этот человек по имени Тринекье — тулку, входящий в число придворных покойного панчен-ламы, и должен стать наставником его юного преемника.

Примерно в 1943 году Тринекье при поддержке Чогдуга объявил, что нашел в окрестностях Литана маленького мальчика, являвшегося, по его мнению, воплощением панчен-ламы.

Пусть читатель вспомнит, что говорилось в «исторической справке» по поводу панчен-ламы, ибо дальнейшее повествование связано с его наследником.

В отличие от далай-ламы и множества других менее важных лам, панчен-лама не умирает. Он принадлежит к тулку — единственной в своем роде духовной аристократии, характерной для буддизма, каждый член которой считается звеном в цепи перевоплощений одной и той же личности.

По словам тибетцев, у всех нас были прошлые жизни и после смерти всем предстоит возродиться, за исключением людей, достигших полного духовного просветления, психические особенности которых недоступны нашему пониманию в силу слишком большого отличия.

Разница между обычным человеком и тулку состоит в том, что родоначальник династии тулку (Ку Конгма) сумел усилием воли объединить все свои энергетические потоки в единую массу и придать им направление, от которого они никогда не отклонятся. Это предпринимается для того, чтобы проделать определенную работу, выполнить миссию и т. д., требующую более продолжительного времени, чем обычная человеческая жизнь.

По крайней мере, такова теория. Она звучит правдоподобно для тех, кто верит в единый и незыблемый дух или душу, способные переселяться из тела в тело. Признав это, тибетцы окончательно удалились от изначального буддистского учения, провозглашающего мимолетность всех явлений и отрицающего наличие постоянного начала внутри разнородных элементов, из которых состоят живые существа.

Немало просвещенных лам пытаются связать идею о династиях тулку с доктриной о мимолетности сущего; они прибегают к замысловатым толкованиям, обсуждение которых здесь неуместно. История, которую мне предстоит рассказать, касается лишь народной веры в череду перевоплощений панчен-ламы.

Найти мальчика на роль преемника покойного панчен-ламы было непростым делом, ибо считается, что в ребенке не только обитает личность панчен-ламы, но и, как во всех панчен-ламах, в нем живет Божественный Дух бесконечного света и бесконечной жизни Опагмед-Цепагме, в силу чего он превосходит богов[158].

Когда китайское правительство разрешило перевезти тело панчен-ламы из Канцзе в Шигацзе, где его ждал великолепный мавзолей, большинство приближенных ламы, окружавших его в Китае, вернулись в Тибет вслед за погребальным кортежем.

Несколько одиночек, обосновавшихся в западных провинциях, там и остались; среди них были те, на кого возложили задачу отыскать их покойного господина в его нынешнем воплощении. Были образованы две отдельные группы.

Во главе первой группы находился один из моих давних друзей по имени Лобсан, известный в Китае как Ло Юань (вождь Ло). Когда я жила в Шигацзе, Лобсан исполнял обязанности второго камергера при дворе панчен-ламы. По слухам, ходившим среди тибетцев из западных провинций, он хранил значительную часть многочисленных ценностей, собранных панчен-ламой во время странствий по Китаю и Монголии. Лобсан выбрал в качестве своей штаб-квартиры монастырь Кумбум, расположенный в Цинхае.

Во вторую группу входили лама Тринекье и Великий лама Литана.

Была еще и третья группа, состоявшая из представителей местной знати, базировалась в Цзане, но, поскольку ее деятельность разворачивалась вдали от западных провинций, она не имеет отношения к данной книге.

Ло Юань и его соратники отыскали нескольких маленьких мальчиков, проявлявших признаки сверхъестественного происхождения. Они изрекали фразы, свидетельствовавшие о глубокой мудрости либо о том, что их рождение сопровождалось чудесами. Двух детей отобрали как особенно интересных кандидатов, но один из них умер. После этого желание Ло Юаня узнать, по каким особым приметам можно распознать воплощенного панчен-ламу, только возросло. Вероятно, он хотел убедиться, что единственный оставшийся кандидат обладает этими приметами, или в случае их отсутствия намеревался снабдить его таковыми. С этой целью он отправил несколько человек из своего окружения за советом к знаменитому ламе-ясновидящему высокого ранга, обитавшему в монастыре Лабрана Ташикииле.

Ясновидящий из Лабрана, неподвижно восседавший на троне в монашеской тоге темно-гранатового цвета, долго оставался погруженным в глубокую медитацию, и посланцы Ло Юаня молча ожидали его приговора.

Наконец, когда к ламе, очевидно, вновь вернулось сознание того, что происходит, как будто его дух вернулся после долгого путешествия, он изрек:

— Он появится из грома.

Это было все, что сказал предсказатель, и посланцам, не получившим никаких разъяснений, после долгого ожидания пришлось попрощаться, преклонив колено у подножия трона, и покинуть комнату.

Ло Юань — здравомыслящий человек. Я не знаю, каковы его сокровенные взгляды по поводу перевоплощений панчен-ламы, но он явно не рассчитывает, что преемник упадет с неба во время грозы, тем более что его кандидату не приписывали такое рождение.

Между тем тибетское слово дуг (гром) является также названием сказочного дракона, но, сколь бы легковерными ни были тибетцы, они не считают великих лам сыновьями драконов.

Итак… что бы это значило?.. Ясновидящий больше ничего не сказал.

В то время как Ло Юань действовал в Цинхае, Тринекье продолжал отбор в Сикане. Мальчик, за которым он наблюдал, продемонстрировал без всякой подготовки на глазах очевидцев несколько необычных явлений.

Порой на его челе проступала буква «А»[159] (тибетского алфавита), а временами его лицо приобретало фиолетовую окраску[160]. Как-то раз ребенок схватил небольшой деревянный ковчег, находившийся в комнате Тринекье, и заявил: «Это мой». А ведь эта вещь принадлежала покойному панчен-ламе и была подарена им Тринекье. Довольно странно, что этот заурядный предмет привлек внимание мальчика, в то время как рядом с ним стояло множество других серебряных или позолоченных ковчегов, блеск которых, казалось, должен был бы скорее привлечь взгляд ребенка. Были замечены и другие странности, а вскоре появились новые доказательства подлинности происхождения мальчика из Литана.

Похоже, в дело вмешалась судьба.

Тело панчен-ламы покоилось в Канцзе, куда стекались для поклонения толпы богомольцев. Однажды среди прочих паломников сюда пожаловала чета молодых крестьян-новобрачных из окрестностей Аитана.

В тот же день несколько сановников из числа бывших придворных панчен-ламы совершали обряд гадания, чтобы получить сведения относительно места перевоплощения своего господина.

Это происходило перед телом панчен-ламы следующим образом.

На клочках бумаги были записаны разные ответы на вопрос: «Где вы сейчас находитесь?» Там можно было прочесть: «в северном направлении», «в южном направлении», «в восточном направлении», «в западном направлении», «в Каме», «в Китае», «в Тибете», «в Монголии» и т. д. Каждую бумажку свернули в шарик, и их все положили в одну чашу. Лама, державший сосуд обеими руками, на китайский манер, должен был осторожно его встряхнуть. В первом же шарике, которому предстояло выпасть из чаши, якобы содержался ответ[161].

Воскурив ладан и совершив несколько ритуалов, лама, призванный бросить жребий, встал на колени перед телом панчен-ламы и встряхнул чашу. Из нее выпал шарик, записку развернули и, ко всеобщему изумлению, прочли фразу, которую никто не писал ни на одном из листков: «Я здесь, совсем рядом».

О чудо!.. Наверное, сам панчен-лама начертал эти слова.

Очень часто во время работы над очередной книгой, в которой я привожу примеры из тибетской жизни, мне приходится останавливаться, чтобы обратиться к читателям с просьбой не спешить смеяться над доверчивостью тибетцев. Разве среди нас так уж мало спиритов, заявляющих, что во время своих сеансов они были свидетелями таких же феноменов, как те, что удивляли лам из Канцзе?..

Те, кто менял отсыревшую соль, которой было обложено тело панчен-ламы, превращавшееся в мумию, и приподнимал его, когда оно оседало, заметили и другие странные явления. Как ни старались служители изо дня в день держать голову панчен-ламы прямо, чтобы она смотрела в сторону Тибета, она упорно поворачивалась в сторону Китая. Из этого ламы сделали вывод, что их господин желает, чтобы его тело покоилось в Китае.

Не возьми я за правило избегать в этой книге любых политических спорных вопросов, я бы сказала, что китайцы напрасно не оставили здесь усопшего и не построили ему роскошную гробницу, способную привлечь множество паломников, но это меня не касается.

Однако после «чуда» с таинственным образом написанной фразой движение головы мумии стали толковать иначе.

В то время как ламы были поглощены обрядом гадания, супружеская чета, совершавшая паломничество, умножала количество благоговейных поклонов возле тела панчен-ламы.

Женщина была беременной.

Загадочный ответ: «Я здесь, совсем рядом» — мог быть связан с данным обстоятельством. Однако тогда это никому не приходило в голову, и никто не обращал внимания на деревенских молодоженов, затерявшихся в толпе других паломников.

Что касается самих супругов, они, естественно, не ведали об ответе, значившемся на записке, выпавшей из сосуда, и не подозревали о состоявшемся обряде гадания, так как простые миряне ничего не смыслят в ритуалах.

Однако, как только крестьянин из Литана узнал о беременности жены, ему пришло в голову, что их будущий сын может оказаться перевоплотившимся панчен-ламой.

Сотни тибетцев, ожидающих ребенка, также тешат себя надеждой, что он, возможно, станет тулку того или иного мало-мальски значительного, недавно преставившегося ламы. Дело в том, что родство с тулку не только почетно, но и приносит его близким материальные блага, отчего оно становится еще более привлекательным.

Чаще всего честолюбивые мечты родителей заканчиваются разочарованием: их сын становится обычным крестьянином, торговцем либо, если он принадлежит к более высоким слоям общества, почтенным чиновником.

Когда срок беременности жены был на исходе, муж, надеявшийся, что она родит панчен-ламу, решил, что их хижина недостойна вновь принять в этот мир столь выдающуюся личность. Пещера на горе показалась ему более подходящим местом, и в эту пещеру, предварительно очищенную горящим ладаном, он и привел свою супругу.

Вскоре чета вернулась в деревню с новорожденным, и примерно четыре года спустя Тринекье и Чогдуг Кьяпгон обратили внимание на этого ребенка.

Казалось, предсказание ясновидящего из Лабрана не относилось к этому мальчику.

Он сказал, что перевоплотившийся панчен-лама «появится из грома». В таком случае, где же был этот «гром»?.. Тем не менее он присутствовал.

Отец мальчика жил в Литане, но был уроженцем маленького государства, расположенного в Гималаях, фигурирующего на картах под названием Бутан. Однако Бутан — не подлинное название страны: туземцы называют ее Дуг юл, то есть Страна грома. Они именуют себя душа — люди грома.

Таким образом, ребенок действительно появился из грома.

Я не знаю, установил ли Ло Юань, находившийся в Кумбуме, на окраине западных провинций, связь между своим кандидатом и пророчеством, сделанным в Лабране, но ему удалось добиться официального признания нового панчен-ламы со стороны китайских властей, и в Кумбуме состоялась церемония возведения в сан.

Третьим кандидатом был, как я уже говорила, сын одного дворянина из Цзана. По-видимому, политики Цзана рассчитывали с помощью этой кандидатуры превратить свою большую провинцию в независимое царство, управляемое династией панчен-лам.

В Лхасе провели жеребьевку, чтобы выбрать из кандидатов того, кто взойдет на духовный престол в Ташилумпо. Оставалось узнать, готовы ли те, кто поддерживал различных кандидатов, признать итоги этой процедуры, несмотря на то что, по их мнению, они могли быть фальсифицированными.

Мальчики, которым не улыбнулась удача, должны были вернуться домой, и как знать, чем их встретили там раздосадованные родители, на которых посыпались насмешки соседей!

Однако для этих бедолаг не все было потеряно. Тибетцы и монголы со своим небывалым восторгом по отношению к тулку не только сотворили множество воплощенных героев и подвижников, но и постарались умножить их число, утверждая, что одна и та же личность может одновременно присутствовать в нескольких людях. Эта идея восходит к одной теории, слишком туманной, чтобы обсуждать ее здесь. Достаточно сказать, что тибетцы считают, будто три составные части человека — дух, речь и физическая форма — могут воплощаться независимо друг от друга.

Так говорят о тулку духа ламы X… и в то же время о его духовных братьях, в которых воплотились речь и тело того же ламы. Если речь идет о тулку мелкого масштаба, то носители «речи» и «тела» почти не пользуются уважением, а место покойного ламы занимает обладатель его «духа». Чаще всего перевоплощается только один «тулку».

После выбора далай-ламы или панчен-ламы кандидатам, успешно выдержавшим все испытания, кроме последнего, оказывают некоторые знаки почтения. Похоже, несмотря на неудачу ряда претендентов, признается, что в них присутствует нечто от выдающихся личностей, коими являются Великие ламы. Эти люди, хотя их и не избрали преемниками, в конечном счете, могут даже стать родоначальниками новой плеяды значимых переродившихся личностей.

Подлинность избранника также может быть поставлена под сомнение, но маловероятно, что за этим последует смещение. Недавно страсти разгорелись вокруг мальчика, ныне являющегося далай-ламой. Люди, оспаривавшие его право на трон, потерпели поражение, после чего их предводителя-монаха лишили духовного сана, одели в белые светские одежды и отправили в ссылку.

Почитание тулку принимает множество различных, порой причудливых форм.

Разумеется, верующие приветствуют своих кумиров тремя земными поклонами, но и в их отсутствие падают ниц, поворачиваясь в сторону их резиденции: ни у кого не вызывает сомнения, что каждый лама чувствует изъявляемое ему почтение и в ответ благословляет своих подданных.

Однако дело не ограничивается простираниями и приношениями. Большинство тибетцев верят не только в святость тулку, но и в то, что все, чем он владеет, и все, к чему он притрагивается, тоже является священным. Старые вещи этих важных особ разрезаются на кусочки и раздаются как талисманы, приносящие удачу. Даже если какой-нибудь лама хочет подарить новую одежду, ему следует походить в ней некоторое время или хотя бы сделать вид, что он ее носил.

Когда я была в Шигацзе, покойный панчен-лама решил засвидетельствовать мне почтение после моего философского диспута с одним профессором университета Ташилумпо. В качестве подарка он избрал свое монашеское облачение из золотистого сукна, одно из тех, что носят ученые и ламы высокого ранга. Его мать, принимавшая меня в своем доме, потребовала, чтобы лама надел тогу на несколько минут, прежде чем отдать мне. Она полагала, что после этого одежда будет насыщена благотворными токами, призванными способствовать моему духовному прогрессу и материальному благосостоянию.

У меня, как у госпожи-ламы и налджормы (йогини), часто клянчат клочки платья или хотя бы несколько ниток, вырванных из швов. Другие просят потереть какой-нибудь лоскут или бумагу о мое лицо, а затем отдать им в качестве талисмана.

Суеверная чернь способна и не на такое, когда речь идет об очень именитом тулку. В подобных случаях не только свято хранятся объедки трапез, но и используют мочу как целебное средство, в основном для наружного применения, но некоторые чересчур ретивые богомольцы даже пьют ее.

Когда я жила в Дацзяньлу, моего приемного сына Ионгдена осаждали люди, знавшие о его дружеских отношениях с ламой Тринекье и умолявшие раздобыть для них его мочу. Разумеется, Ионгден отказывался и пытался пристыдить фанатиков за их гнусные суеверия. Но все его слова были бесполезны — люди лишь сердились и называли его эгоистом, не желающим оказать услугу ближнему.

Суеверие порой приводит к омерзительным обычаям. Говорят, что ученики пророка Мухаммеда пили воду, в которой он купался. Некоторые индусы пьют воду, которой обмывали статуи богов или где их духовный наставник (гуру) мочил свои ноги.

В одном из жизнеописаний Хуана де ла Круса, написанном неким ученым монахом из ордена кармелитов, сообщается, что после кончины святого его тело было разрезано на несколько частей, дабы обеспечить мощами разные монастыри. То же самое проделали с телом святой Терезы Авильской, знаменитой преобразовательницы ордена кармелитов, а также со многими другими святыми обоего пола. Брату святого Хуана некогда поручили отвезти руку покойного в один из монастырей. По дороге посланец попал в страшную бурю и решил, что настал его смертный час. От страха он обратился с мольбой к своему святому брату и съел кусок реликвии, которую ему доверили.

А теперь давайте обратимся к суевериям, распространенным среди светского населения крайнего запада Китая.

Богиня Долма пользуется у ламаистов особой популярностью. Это тибетское соответствие индийской богини Тары{173}, одной из трех аватар Шакти{174}, олицетворяющей Энергию. Разумеется, обычные верующие не подозревают о ее происхождении и поклоняются Долме главным образом как покровительнице странников.

Существует определенная молитва, обращенная к богине, якобы способная сделать путника с чистым сердцем и глубокой верой невидимым для разбойников.

По слухам, купцы, следовавшие во главе большого каравана, таким образом незаметно проехали мимо нескольких разбойничьих шаек. Происходили еще более великие чудеса. Вместо торговцев или паломников злоумышленники видели шествующих богинь.

Кроме того, аборигены и китайцы, населяющие эту местность, верят в существование нерукотворных предметов (ранг джут). В Тибете и в восточных областях Китая встречается множество изваяний богов, якобы не сотворенных людьми. Все они очень разные: большие и совсем маленькие, высеченные из камня, горного хрусталя, кораллов, малахита, серебра и золота, сделанные очень искусно, с едва просматривающимися очертаниями лиц.

Помимо изваяний, верующим демонстрируют множество других нерукотворных предметов. Чаще всего это религиозные памятники, именуемые чортенами, либо плиты с вырезанными на них надписями или рисунками.

Говорят, что некоторые из них неожиданно появились там, где их сейчас можно увидеть, а другие были найдены в ходе раскопок. В последнем случае раскопки были предприняты по следам происходивших на этих местах чудес. То же поверье существует и в Индии.

Согласно преданию, священный лингам[162], символизирующий Шиву, которому поклоняются в непальском храме Пушпати Нат, был сокрыт в земле. В этом месте паслись коровы, и пастух удивлялся, что они перестали давать молоко. Заподозрив, что местные крестьяне доят их тайком, он решил устроить засаду и поймать воров. Спрятавшись, он увидел, что коровы сами испускают молоко в одном определенном месте. Там выкопали яму и обнаружили «лингам». Верующие по сей день полагают, что он сам собой возник под землей.

Ту же историю перепевают в дюжине других сказаний о подобных находках, в том числе об изваянии некоего божества, подаренном тибетскому царю Сонцэнгампо (УП в.) и хранящемся в Лхасе.

Камни, более или менее напоминающие по форме человеческие тела и головы животных, в большом почете у аборигенов из западных приграничных провинций, где многие считают их талисманами. Нередко бессовестные шарлатаны подправляют камень, чтобы придать ему более явное сходство с человеческим лицом или другим предметом, и выставляют свой товар на продажу под видом нерукотворных «ранг джунгов».

Забавно, что туземцы, видевшие, как заезжие минералоги обследовали камни, вообразили, будто они разыскивают статуэтки или чортены, и принялись предлагать им всевозможные предметы. Другие подумали, что глупых иностранцев интересует все, что выкапывают из земли, и стали хвастать, что сумеют всучить им такие «находки» за большие деньги. С этой целью они устроили в разных местах тайники, набили их всякой всячиной и приводили туда чужеземцев, которые, разумеется, над ними смеялись.

Мне рассказали еще одну смешную историю о некоем обитателе Драпа по имени Кэлсан, вбившем себе в голову, что обломок камня, найденного им в каком-то завале, не что иное, как чудесным образом сотворенное изваяние богини Долмы.

Драпа — один из округов Сикана, жители которого пользуются недоброй славой — они явно тяготеют к грабежам и разбою. Кэлсан разделял склонность своих земляков к неправедно раздобытым трофеям, но не отличался большим умом.

Он показал свою находку друзьям, утверждая, что если носить ее с собой, обращаясь с молитвой к Долме, то можно стать невидимым. Хвастуна подняли на смех.

Это не поколебало его уверенности. Он завернул идола в старый шелковый лоскут и спрятал его за пазухой. Прознав это, несколько веселых кампа притворились, что не видят Кэлсана, когда он проходит мимо, а другие, симулируя священный ужас и почтение, падали перед ним на колени. Эти красочные сцены окончательно убедили дурака в его правоте. Поистине талисман творил чудеса: он делал его обладателя невидимым либо вместо него люди лицезрели богиню!

Кэлсан был не из тех, кто довольствуется материально невыгодными чудесами. Врожденное чутье добытчика подсказало, что у него в руках уникальное средство разбогатеть, ничем не рискуя, и не следует упускать такой случай.

Неутомимый бездельник отправился в Дацзяньлу, осмотрел местные магазины со всеми входами и выходами, а также понаблюдал за хозяевами, чтобы узнать их привычки. Решив, что этого достаточно, мошенник пошел в приглянувшуюся ему лавку.

Уже вечерело. Кэлсан залез на стену, прижимая к груди свой талисман и бормоча слова хвалы богине Долме.

С высоты своего постамента он наблюдал, как лавочник прошел через двор, побывал в одной из комнат и вернулся оттуда с зажженными палочками ладана в руках и расставил их в каком-то закутке, где, очевидно, находился невидимый в темноте алтарь.

Исполнив ежедневный долг, достойный торговец вернулся в свои покои, запер дверь и лег спать.

Кэлсан, по-прежнему сидевший на стене, остался в одиночестве; до него доносился приятный запах ладана, вокруг царила полная тишина. «В самом деле, талисман сработал, — подумал глупец, — наверное, китаец таинственным образом почувствовал присутствие богини и почтил ее зажженными благовониями, а меня он не увидел».

Чудо продолжалось; вор спрыгнул со стены, взломал дверь лавки, взял из кассы деньги и столько товаров, сколько смог унести, а затем вернулся домой незамеченным.

Этот успех настолько окрылил Кэлсана, что он решил незамедлительно предпринять еще одну аферу, полагая, что отныне ему не понадобятся никакие меры предосторожности. И вот среди бела дня мошенник проник в другую лавку и, будучи уверенным в том, что его никто не видит, принялся хватать все, что пришлось ему по вкусу. Ошарашенный торговец вскоре пришел в себя и вместе с приказчиками устроил грандиозную взбучку незадачливому грабителю. Затем оба пострадавших китайца передали Кэлсана полиции, и на следующий день его еще более жестоко избили палками по приказу судьи.

Приятель Кэлсана, от которого я узнала эту историю, комментировал ее с многозначительным видом: «Долма оберегает только добродетельных людей. Она ни за что не стала бы помогать тому, кто намерен совершить дурной поступок. Кэлсан поплатился за то, что он ее оскорбил».

Кампа нисколько не сомневаются в магической силе нерукотворных изваяний богини.

Вера в талисманы, которые могут сделать человека невидимым, существовала во всех странах мира. Как известно, подобные чудеса упоминаются в арабских сказках «Тысяча и одна ночь» и в книгах европейских средневековых авторов. В прелестной новелле Боккаччо, озаглавленной «Камень-невидимка», речь идет о похождениях одного глупца, который вместе с друзьями отправился на поиски чудесного камня, и о том, как те издевались над простаком. Как и в случае с Кэлсаном, история заканчивается наказанием героя, но на сей раз «невидимка» получает трепку от жены, которая прекрасно его видит.

Тибетцы также верят в дипчинг — «лес, дающий тень», о котором я подробно рассказала в одной из своих предыдущих книг[163].

Кроме того, люди повсюду поклонялись некоторым деревьям и растениям.

«Что за святые народы, в садах у которых родятся этакие божества!»{175}— восклицал Ювенал, подтрунивая над египтянами, обожествлявшими репчатый лук.

Поэт не насмехался бы так над китайцами из Сикана, более разборчивыми в выборе божества, обитающего в садах. Им стал цветок пион.

Пионы не обожествляют, а скорее почитают как растения, приносящие радость владельцу сада; им также приписывают пророческий дар. Пока пионы в вашем саду продолжают цвести, вы можете рассчитывать на доброе здоровье всех членов вашей семьи, а также благополучие в делах. Напротив, бутоны засохшие, не распустившиеся и опавшие листья считаются недоброй приметой, сулящей убытки, болезнь или смерть.

Рекомендуется с уважением относиться к пионам, растущим около дома. Почва вокруг растений должна быть тщательно убранной; полагается жечь возле них ладан и украшать их лентами, которые преподносят в знак почтения божествам и важным особам.

Кроме того, следует вести себя с этими цветами как с разумными существами. Надо с ними беседовать, говорить им приятные слова и стараться всячески угодить.

Когда я приехала в Дацзяньлу, в саду французской католической миссии было много пионов. Один куст рос рядом с моей хижиной. На нем виднелись крупные розовые цветы. Постепенно пионы стали сохнуть и завяли.

Туземцы объясняли это так: иностранцы не обращаются с цветами надлежащим образом и не оказывают им должного почтения. Новая настоятельница, возглавившая монастырь, вырыла все пионы для продажи и осквернила почву вокруг других растений содержимым выгребных ям.

Исчезновение пионов стало предвестием поражения Франции. А утрата цветка из моего палисадника, как оказалось, предвещала смерть моего мужа.

Во многих странах, если не повсюду, служители культа различных религий с гордостью утверждают, что они в состоянии влиять на погоду с помощью некоторых обрядов либо молитв.

Китай и Тибет, разумеется, не являются исключением из правила. Буддийские монахи и даосские священники, сведущие в этом необычном искусстве, получают немалые барыши, по мере необходимости вызывая дождь или предотвращая град.

Прибегая к помощи этих кудесников, китайцы и многочисленные метисы, обитающие в долине Дацзяньлу, в то же время придерживаются собственного мнения относительно того, как вызвать дождь в случае засухи, грозящей погубить их урожай.

В главе П, рассказывая об обожествляемых природных явлениях, я привела в качестве примера озеро, которое не любит, когда на его берегах шумят, и оно в отместку заставляет небо разразиться дождем.

Очевидно, те, кто верит в странную чувствительность озера, невысокого мнения о его уме, поскольку они не боятся дурачить его в своих интересах.

Я сомневаюсь, что местные власти разделяют суеверия черни, но, вероятно, они считают необходимым им потакать и таким образом способствуют сохранению этого обычая.

Если крестьяне жаждут дождя, отцы города спешно нанимают дюжину человек, снабжают их провизией и отправляют на берег озера. Люди должны издавать крики и бросать в воду камни, до тех пор пока озеро не разозлится и не вызовет дождь. Похоже, эта комедия обычно оказывается эффективной.

Я не поручусь, что она непременно приводит к успешному результату, но могу заверить, что порой результат превосходит ожидания селян.

Одна из зим, проведенных мной в окрестностях Дацзяньлу, была необычайно сухой, без традиционных снегопадов и весенних паводков. После того как на озеро высадился людской десант, пошел дождь.

И вот настал восьмой день четвертого месяца по лунному китайско-тибетскому календарю. Это большой праздник, когда толпы верующих, китайцев и тибетцев, устремляются в монастыри, чтобы жечь там масляные лампады и благовония на храмовых алтарях. Вдобавок в этот день устраивают пикники и многие семьи веселятся на свежем воздухе. Естественно, в то время как все разряжены в пух и прах, дождь оказался бы некстати. Поэтому людям, посланным к озеру, было велено не шуметь и держаться на почтительном расстоянии от берега.

Стоял солнечный день.

Между тем количество осадков, выпавших за последние дни, считалось недостаточным. Наутро после праздника вновь послышались вопли и плеск от бросаемых в воду камней. Начался дождь. Однако двенадцатый день того же месяца тоже был праздничным. Может быть, люди, которым поручили дразнить озеро, плохо уяснили отданные им распоряжения либо озеро, которому надоело, что его дурачат, рассердилось всерьез. Так или иначе, страшная буря обрушилась на долину, где собрались позабавиться сотни людей. Ветер разорвал их палатки в клочья, а ливень испортил красивые платья разбегавшихся с криками женщин. Потоп продолжался несколько недель кряду, так что самые крошечные ручейки превратились в ревущие потоки, а низменные участки земли оказались затопленными. Лето было дождливым, и почти весь урожай погиб.

У туземцев также бытует странный обьгчай: весной устраивают конные скачки, чтобы во время жатвы стояла благоприятная погода. Местные жители полагают, что эти бега забавляют богов-хранителей, и те выражают свое удовлетворение, даруя земледельцам погоду, благоприятную для хорошего урожая.

Однако скачки происходят не каждый год: надо раздавать победителям призы, устраивать пиршества и т. д.

В западной приграничной местности нет настоящих ипподромов. Лошади состязаются на любых более или менее ровных площадках.

Тибетцы не такие лихие наездники, как монголы, но многие превосходно владеют этим искусством. Их скачки — варварское зрелище, представляющее собой грубую демонстрацию мужской силы. Эти жестокие игры не идут ни в какое сравнение с конными состязаниями в цивилизованных странах. Если бы мы попытались их сопоставить, то наши бега на фоне тибетских выглядели бы очень бледно.

Китайцы, главным образом военные, принимали участие в скачках в Дацзяньлу с присущими им легкостью и изяществом, забавным образом отличавшимися от дикого азарта их соперников кампа.

Несколько лет тому назад обширное пространство в глубине долины было выбрано для будущего аэродрома. Некоторое время там садились самолеты, а потом это место сочли слишком неудобным, поскольку оно зажато между горами. Другое летное поле оборудовали подальше от границы, в глубине тибетской территории, входящей в состав Сикана.

На старом заброшенном аэродроме теперь устраивают бега, продолжающиеся несколько дней. Китайцы и тибетцы разбивают палатки вдоль скакового круга и на окрестных холмах; они весело проводят время, много едят и особенно пьют, распевают песни и играют в разные игры. Тибетцы очень любят предаваться утехам на свежем воздухе. Летом в окрестностях Лхасы, Шигацзе и возле больших монастырей белеет множество палаток, украшенных узорами, а также голубыми и красными оборками. Это шатры лам, чиновников и богатых купцов, проводящих досуг на берегу реки и развлекающих себя купаниями в редкие для этого сурового края теплые дни.

Описание всех суеверий, встречающихся на западных окраинах Китая, могло бы занять несколько толстых томов; я поведаю лишь об одном случае, развязку которого мне довелось наблюдать воочию.

Некая китаянка из буржуазной среды наняла кормилицу для своего новорожденного сына. Мамку с ребенком поместили в дом бабушки младенца. Все шло своим чередом; когда настал срок, малыша отняли от груди. И тут другая мать, не способная кормить ребенка, которого она произвела на свет, узнала, что у кормилицы еще осталось молоко, и отдала ей свое чадо. Мамке с новым питомцем разрешили по-прежнему жить у бабушки первого младенца. Однако старухе не сообщили о возрасте новорожденного, принесенного в ее дом, и лишь позже она узнала, что ему еще не исполнился месяц.

Между тем, согласно местному поверью, если в доме появляется грудной ребенок, которому нет и месяца, и он не приходится обитателям жилища родственником, то это грозит хозяевам и их близким всяческими напастями, болезнями и даже смертью.

Что оставалось делать?.. Младенец уже попал в дом, и беде нельзя было помочь. Бабушка изругала кормилицу и выгнала ее вместе с невинным малюткой — источником зла, после чего подала жалобу в суд.

Судья разделял предубеждения истицы. В самом деле, ее дом был осквернен и нуждался в очищении; эта обязанность выпала на долю провинившейся мамки.

Эта женщина была очень бедной, ей пришлось продать свой убогий скарб с тряпьем и влезть в долги, чтобы купить положенное количество благовоний, которые надлежало жечь в комнатах, чудотворной красной бумаги для обивки дверей и хлопушек для устрашения злых духов и выдворения их из дома.

Кроме того, кормилица должна была упасть к ногам старухи истицы и попросить у нее прощение, а затем долго бить поклоны перед изображением божества — хранителя семьи, умоляя его не сердиться и не причинять зла хозяйке и ее родне.

Мать второго младенца, не желая быть замешанной в дрязгах, забрала своего ребенка; таким образом, мамка не только понесла убытки, но и лишилась заработка.

Нетрудно представить, какие чувства ее обуревали, но мне не пришлось утруждать свою фантазию, так как несчастная поделилась своим горем с моей служанкой, и та ввела меня в курс дела.

Отбивая многочисленные поклоны перед алтарем божества-хранителя, бывшая кормилица не просила его пощадить бабушку и ее близких, а мысленно изрекала следующие проклятия: «Пусть безжалостная богачка разорится! Пусть оспа так разукрасит лица ее внучек, что они не найдут себе мужей! Пусть смерть поселится в этом доме и у всех его обитателей будет короткий век!» и т. п.

Наряду с множеством поистине нелепых и смехотворных суеверий на западе Китая бытует внушительное количество мрачных предрассудков и вредоносных колдовских ритуалов.

Жителям приграничной зоны известно весьма распространенное в Тибете поверье, что можно частично лишить человека его жизненной силы.

Это мнение основано на следующей теории: человек состоит из нескольких духовных или полудуховных компонентов, отчасти независимых друг от друга. Одно из звеньев данной цепи можно изъять, что не повлечет за собой ее полного разрыва, то есть смерти носителя сознания.

Итак, человек, лишенный одного из своих элементов, может продолжать жить в ослабленном режиме в течение более или менее продолжительного периода и даже на протяжении ряда лет. Отделение жизненного принципа может происходить под воздействием внутренних причин, но чаще всего это отторжение случается по вине демона или колдуна. Поработив энергию своей жертвы, злоумышленники заставляют ее работать в своих интересах и порой поглощают ее без остатка.

Другое суеверие связано с известным обрядом роланг (букв.: «встающий труп»), то есть ритуалом «воскрешения трупа».

Его совершают с целью обогащения и обретения магических способностей. Вот описание этой процедуры.

Колдун должен заручиться содействием сильного и бесстрашного человека. Это необходимо, ибо тот, кто совершает обряд, рискует жизнью, и, коль скоро мужество ему изменит, помощнику следует продолжать произносить защитные магические формулы. Однако некоторые смельчаки действуют в одиночку.

Колдун должен лечь на распростертый труп, положить руки и ноги на конечности мертвеца и прильнуть губами к его губам. Находясь в этом положении, он или его помощник произносят магические слова.

Иногда на труп ложится не сам колдун, а его спутник, польстившийся на это опасное занятие из-за обещанного ему солидного вознаграждения.

Через некоторое время заклинание срабатывает, и труп начинает шевелиться. Настает страшный миг: мертвец поднимается на ноги, принимаясь лихорадочно дергаться и скакать. Человек, совершающий ритуал, поднимается вместе с трупом, продолжая держать его в объятиях, и вторит его движениям. В разгар этой жуткой пляски изо рта покойника вываливается язык; колдун должен немедленно зажать его зубами и откусить. Если это ему удается, труп падает на землю и замирает, но если колдун пасует и ослабляет хватку, то оживший мертвец вырывается и бежит куда глаза глядят, при этом он убивает всякого, кто встречается ему на пути, будь то человек или зверь.

В случае удачи вырванный язык становится волшебной палочкой, и труп превращается в груду золота.

Некоторые люди приступают к ритуалу под влиянием честолюбия и алчности. Вера некоторых так сильна, а страх столь велик, что они падают рядом с покойником замертво.

Я упоминала вскользь об этом обряде в одной из своих предыдущих книг, но решила снова рассказать о нем тем, кто еще об этом не слышал.

Читатель, осведомленный об этом обычае, сможет оценить вопрос, заданный мне во время войны:

— Что делают в Европе с погибшими солдатами?..

— По возможности хоронят и оставляют какой-нибудь знак на месте их погребения.

Этот ответ показался моему собеседнику банальным и недостаточно убедительным.

— Разве в Европе нет людей, которые могут снова делать из них солдат? Тех, кого уже раз убили, больше не убьют, и за их счет ряды ваших бойцов существенно возрастут.

Речь шла не о том, чтобы воскрешать погибших, а приводить их в движение неким механическим способом, чтобы отправлять этих роботов на фронт.

Лишь люди, воспитанные на таких историях, как рассказы о роланге, или «сознаниях», извлеченных из человека и порабощенных колдуном, могут вообразить столь небывалое чудо, как армия, состоящая из живых трупов.

Немало китайцев верят, что «мертвецы» могут действовать под руководством колдуна или под влиянием других факторов.

Ходят зловещие слухи о некоем культе наподобие вуду, якобы существующем в провинции Юньнань.

Хорошо известно, что многие китайцы стремятся быть погребенными на родине, где у них нередко имеется семейное кладбище. Если человек умирает вдали от места, где он родился, его тело должно быть перевезено туда, хотя это всегда сопряжено с большими расходами. Некоторые из тех, кто живет на большом расстоянии от своего дома, подписывают договор с владельцем какого-нибудь похоронного бюро и вносят определенный задаток взамен обязательства доставить их прах туда, где он должен покоиться.

Народная молва обвиняет похоронщиков в том, что они нередко нечисты на руку и стараются прикарманить полученные деньги, избегая расходов, связанных с перевозкой гроба. Для этого дельцы якобы обращаются к колдунам, которые могут придать недавно умершим людям видимость жизни. Такой робот даже наделен определенным сознанием, позволяющим ему кое-как справляться с ролью живого. Он самостоятельно либо под руководством помощника колдуна отправляется на место своего погребения, где падает бездыханным.

Многие верят в эту небылицу и, встречая на дороге странника, бредущего нетвердой походкой, в шляпе, надвинутой на глаза, могут сказать: «Это покойник».

Путешественники рассказывали, что на Антильских островах колдуны прибегают к аналогичному способу, чтобы обеспечить тамошних фермеров рабочей силой. Эти полуживые люди, именуемые зомби, действуют как автоматы, но их ум остается достаточно ясным, чтобы понимать, что они мертвы, и страдать от того, что их заставляют работать. Зомби жаждут умереть по-настоящему и покоиться с миром.

Многих из них выкапывают из земли вскоре после погребения и, если они потом случайно оказываются возле своей могилы, бросаются в нее и окончательно испускают дух.

То, что подобные истории можно услышать на Антильских островах, так далеко от Юньнани, в очередной раз свидетельствует о том, что в области суеверий и прочих выдумок людская фантазия весьма ограниченна.

Рассмотрев некоторые поверья, распространенные среди «язычников», населяющих китайские провинции крайнего запада, давайте обратим свой взор на предвзятое отношение туземцев, «принявших» католическую либо протестантскую веру, к миссионерам.

Чтобы разузнать что-нибудь об этом, надо пользоваться доверием псевдообращенных, то бишь быть азиатом и, главное, не быть христианином.

Я очень признательна ряду китайских ученых, нескольким моим тибетским друзьям и ламе Ионгдену, предоставившим мне немало сведений. В то же время мне и самой доводилось наблюдать любопытные случаи.

Большинство новообращенных принадлежит к местному населению и присоединяется к пастве той или иной миссии в надежде извлечь из этого материальную выгоду. Переход в другую веру отнюдь не искореняет вековые предрассудки туземцев, преобладающие в их новых верованиях, далеко не всегда основывающихся на наставлениях миссионеров.

В итоге новообращенный пребывает в душевной смуте, сравнимой с терзаниями героев некоторых средневековых легенд, продавших свою душу дьяволу в обмен на богатство, власть или другие блага. Буддийский или даосский отступник получает то, чего жаждало его убогое честолюбие: небольшое поле, должность, энную денежную сумму, но он с трепетом ожидает расплаты. Человек позволил «заморским бесам» себя поработить и теперь задается вопросом, какую же судьбу они ему уготовили. Кроме того, «новообращенный» опасается мести богов и демонов своей прежней религии, разгневанных его отступничеством.

Другое, менее понятное иностранцам явление связано со страхом, обуревающим туземца. Он не только боится, что боги или демоны, возможно, захотят причинить ему зло, но страшится еще и других бед, автоматически вытекающих из позора, который он на себя навлек. Никто из простолюдинов не сомневается, что иностранцы, и в первую очередь миссионеры, являются нечестивцами, пребывающими в скверне, наподобие той, что приписывают в Индии некоторым кастам, причем она никоим образом не зависит от хороших качеств или пороков ее обладателей. Туземцы полагают, что эта скверна отчасти заразна и поражает тех, кто регулярно посещает миссионеров, в особенности тех, кто присутствует при их обрядах или принимает участие в их таинствах.

Некоторые гималайские крестьяне, по примеру индусов, часто отказываются от совместных трапез со своими земляками, столовавшимися вместе с христианами. Я не думаю, что обитатели китайского крайнего запада столь же категоричны в этом отношении, но они определенно верят в возможность подобного заражения.

Вследствие этого в тибетских монастырях или китайских храмах нередко можно встретить новообращенных местных жителей, спешащих получить благословение одного из лам или несколько капель освященной им воды, а также зажигающих свечи и благовония перед алтарями богов. Таким образом они стараются смыть с себя позор отступничества и избежать неблагоприятных последствий перехода в другую веру. В первую очередь лжехристиане стремятся, чтобы их дети были очищены после крещения.

Среди новообращенных популярны защитные амулеты, которые носятся под одеждой или открыто пришиваются к детским чепчикам. Особенно смешно слышать, как некоторые, хвастаясь своей предусмотрительностью, рассказывают, что во время проповеди, мессы или пения гимнов, в зависимости от того, в католическом или протестантском храме это происходит, они мысленно повторяют какую-нибудь священную мантру вроде Ом мани падме хум, если это тибетцы, или Намо Амидофо, если это китайцы. Местные жители явно гордятся своей находчивостью, оберегающей их от козней нечистой силы, незримо присутствующей в иностранных церквах.

Не проведали ли миссионеры об этой уловке и не потому ли католики заставляют своих прихожан громко читать молитвы или распевать гимны на протяжении всего богослужения? Это было бы забавно, но абсолютно бесполезно. Хитроумные местные жители способны придумать и другие приемы, позволяющие им обеспечить свою безопасность. Всевозможные загадочные движения пальцами вроде рожек уберегают от сглаза. Такую фигуру из указательного пальца и мизинца используют неаполитанцы. Маловероятно, что достойные миссионеры смогут когда-нибудь превзойти своих подопечных по части изобретательности.

Разумеется, если так называемые христиане-аборигены заболевают, то они призывают даосских экзорцистов или заклинателей бонпо; как только кто-нибудь из их близких умирает, обращаются к буддистским или даосским монахам, чтобы подобающим образом проводить покойного в последний путь. Мне доводилось слышать звон колокольчиков, бой барабанов и звуки кимвалов, сопровождающих погребальные церемонии, непосредственно на территории иностранных миссий. Если новообращенный из личных соображений боится оскорбить миссионеров, то языческие обряды происходят в другом месте, но в любом случае их не избежать.

Один из моих слуг, входивший в число прихожан католической миссии и певший там в церковном хоре, рассказал мне, как во имя сыновней любви он отрекся от католицизма. Отец китайца умер, и миссионер запретил ему прибегать к таким традиционным местным обрядам, как приношение еды, сжигание бумаги, символизирующей деньги, золотые и серебряные слитки и т. д. Любовь, которую юноша питал к отцу, восстала при мысли, что усопший не обретет на том свете покоя, который обеспечили бы ему эти дары. Никакая заупокойная служба, совершаемая иностранным священником, не может сравниться по силе действия с китайской церемонией, заявил рассказчик, подкрепляя свое утверждение такими словами: «Китайские боги знают китайцев и понимают, как их лучше принять в своей обители, а боги шэнфу (священника-миссионера) не знают моего отца, так же как не ведал о них и отец, который не собирался пребывать после смерти среди чужеземцев». Поэтому молодой человек предпочел местные обряды и вернулся к религии своих предков.

Нас так и подмывает посмеяться над простаками, раздираемыми между различными суевериями, но эти люди скорее достойны сожаления.

Суровая протестантская вера нечасто позволяет простолюдинам давать волю фантазии, но католические богослужения нередко вызывают у туземцев постине невероятные мысли.

Один иностранный служитель культа поведал мне о том, что язычники иногда причащаются, так как, по их мнению, священник кладет в рот стоящего на коленях верующего серебряную монету.

Я не могла в это поверить и решила, что славного миссионера ввели в заблуждение.

Однако вскоре мне лично пришлось убедиться, что это чистая правда.

Некий человек, причастившись, поделился с приятелем своим разочарованием: вместо денег он, дескать, почувствовал во рту тонкую лепешку.

Тем не менее его вера в легенду о серебряной монете осталась незыблемой.

«Может быть, я сам виноват в своей неудаче, — сказал он. — То ли лепешка порой превращается в деньги, то ли, наоборот, деньги превращаются в лепешку. Эти иностранные священники — ловкие колдуны. Ничего, я попробую еще раз».

Приятель незадачливого лжехристианина, поведавший мне о его признании, поднял простака на смех. «Лепешки не могут стать деньгами, а деньги — лепешками, — рассуждал он. — Священник кладет монету в рот тем, кто ему нравится, а другим дает маленькую лепешку. Мой товарищ собирается снова это проверить, как и другие глупцы, продолжающие ходить в церковь и разевать там рот. Все они надеются рано или поздно получить серебряные деньги и ради этого толпятся в храме. Раз там бывает много людей, иностранный священник важничает, и влиятельные люди приглашают его на обед. А больше ему ничего не надо».

Все это изрекалось с невероятно уморительным глубокомысленным видом и абсолютной уверенностью в собственном превосходстве над толпой невежд.

Я добавлю в эту копилку глупостей историю человека, также вынашивавшего бредовые идеи, но являвшего собой трогательный пример человеческой благодарности.

Этот добрый малый был слугой и новообращенным одного миссионера. Священник давно умер, но состарившийся лакей благоговейно хранил его память. Он неустанно рассказывал о доброте пастора, о том, как тот учил его в молодости и впоследствии не раз приходил к нему на помощь. В силу этой бесконечной признательности бывший слуга переживал за судьбу своего хозяина в загробном мире.

«Это был самый лучший, самый добродетельный из людей, — говорил он, — но как христианин якшался с дурными, злыми духами. Господин их обожал. Он держал одного из них в маленьком шкафчике[164], как это делают ламы. Но ламы сведущи в магии и знают, как укрощать демонов. Те, кого они запирают в шкафах, становятся их рабами и повинуются приказам. Ламы кормят их, точно слуг, но не почитают. Что касается моего бедного дорогого темного чужеземца, он преклонял колено перед демоном, обитавшим в маленьком шкафу. Такое поведение после смерти не могло не отразиться роковым образом на его духе. Наверное, он возродился в облике йидага, если только его не постигла еще более печальная участь».

Иидаги, упомянутые стариком, — это горемыки, постоянно терзаемые голодом и жаждой в наказание за свои дурные поступки. Стоит такому существу поднести ко рту еду или питье, как они тут же превращаются в огонь. Несчастные могут употреблять только пищу или воду, освященные по буддийским обрядам.

Новообращенный, проживший много лет в доме миссионера, так и не избавился от этого предрассудка. Добрый малый, официально являвшийся христианином, каждое утро бил в крошечные кимвалы, с помощью которых призывают йидагов, и произносил над чашей с водой и разложенной едой положенные благие заклинания, дабы накормить голодный дух своего бывшего преподобного господина.

Иностранные служители культа, особенно монахини, также подвержены местным суевериям и предрассудкам. Большинство из них верит в существование полчищ низших богов и демонов, обитающих в Азии. Многие рассказывают о различных случаях одержимости и других дьявольских наваждениях. Сестра Жориа из монастыря Милосердных Девиц Сен Венсан де Поля, столь мужественно проявившая себя во время «Боксерского» восстания{176}, утверждала, что Китай — излюбленная страна Сатаны. Она, дескать, узнала это от одного своего знакомого миссионера, якобы услышавшего такое заявление из уст одержимой женщины. Я и сама была свидетельницей разговора о том, что все китайские боги — это бесы. У несчастных не было ни малейшего сомнения в том, что они реально существуют.

Я могла бы привести в качестве иллюстрации множество примеров, но ограничусь одним-единственным, типичным, на мой взгляд, фактом, с которым я столкнулась лично.

Во время китайско-японской войны обстоятельства вынудили меня в четвертый раз проехать через весь Китай с севера на юг, прежде чем я оказалась в столице Сычуани Чэнду.

Я поселилась в том же самом доме, где останавливалась около пятнадцати лет назад на пути в Лхасу. На сей раз меня принимал доктор Бетам, о котором я рассказывала в главе IV. Он жил посреди большого сада с высокими деревьями, лужайками, цветниками, теннисным кортом и бассейном.

На краю бассейна доктор Бешам построил небольшой павильон в китайском стиле, где купальщики могли переодеться. Домик окружали драконы, а на облицованных фарфором стенах виднелось множество изящных фей и миниатюрных духов, восседавших на сказочных скакунах. На фасаде небольшого здания в нише красовалась причудливая статуэтка с черным ликом.

Я сфотографировала этот оригинальный храм, и хозяин, желавший сделать снимок еще более выразительным, приказал одному из своих слуг встать на колени, изображая верующего.

Покинув Сычуань, я вернулась в Восточный Тибет, где провела еще несколько лет. По возвращении в Чэнду я не застала там доктора Бешама, умершего в тюрьме, о чем я уже рассказывала. Его дом опустел, а изваяние с лицом бабуина, стоявшее в нише павильона на берегу бассейна, исчезло.

Эта статуэтка вселяла в души настоятеля соседнего монастыря и монахинь жуткую тревогу. Из забавной игрушки, каковой она являлась для доктора-дипломата, безобидный предмет превратился в глазах здешних обитателей в китайского бога, то бишь дьявола.

Несчастные и вправду верили в злого духа, олицетворением которого служил черноликий бабуин, и трепетали перед ним.

И вот священники и монахини вынули изваяние из ниши и разбили его либо, по другой версии, закопали в монастырском саду. Свидетель похищения статуэтки не последовал за уносившими ее людьми и не смог в точности просветить меня относительно ее дальнейшей судьбы.

После этого бестолковые варвары уничтожили все украшения павильона, миловидных фей и лукавых духов, гарцевавших среди облаков. Уцелел лишь один крупный дракон из желтого фаянса, изумленно взиравший своими большими зелеными выпуклыми глазами на бесчинства вандалов.

В довершение всего в опустевшую нишу вместо китайского черта поместили статуэтку Жанны д’Арк. Когда я вернулась, она уже была там. Обращенный в сторону Орлеанской девы дракон с разверстой пастью, казалось, собирался ее проглотить, и бедняжка напоминала Андромеду{177}, приносимую в жертву морскому чудовищу.

На этом история не закончилась. Фаянсовый бабуин, прозябавший в безвестности на краю бассейна, прославился после учиненной над ним расправы. Прикованное к нему внимание иноверцев возбудило любопытство окрестной черни. Поползли слухи, что во французской колонии нанесли тяжкое оскорбление местному божеству, и, поскольку боги мстительны, это не сулило ничего хорошего.

Оккультисты и посвященные в тайные знания полагают, что в результате концентрации мыслей многих людей на одном и том же объекте могут возникать мощные энергетические потоки и что предвосхищение роковых событий способно вызвать их наяву. Последующие события можно считать подтверждением этих теорий.

Несколько монахинь заболели, и две из них скончались. Кроме того, во французской колонии умерли трое маленьких детей. Этого было более чем достаточно, чтобы китайцы стали говорить: бог отомстил за обиду.

В то же время пошли слухи о различных видениях. Люди наблюдали, как божество парит над своим бывшим обиталищем. Бедный бесплотный бог! Вероятно, его дух, оставшийся без оболочки, чувствовал себя неуютно и искал свое фаянсовое тело, которого он лишился по вине злодеев.

Впоследствии в доме, где жил доктор Бешам, поселился другой француз. То был холостяк средних лет, отнюдь не склонный к монашеству. Однажды он принимал у себя представительниц прекрасного пола. Несколько женщин, веселившихся в саду, уселись на балюстраду, окружавшую оскверненный храм. Подруги француза вряд ли могли тягаться со звездами Голливуда, но они являли собой приятное зрелище, будучи в коротких платьях без рукавов из блестящего китайского шелка. Я не знаю, о чем думала, глядя на это, Орлеанская дева, к которой праздные гуляки повернулись спиной, но я узрела нависшего над их головами дракона.

Его пасть словно еще шире расплылась в язвительной улыбке, а в выпученных глазах сверкали грозные огоньки. Атмосфера греха витала вокруг невинного павильона, превращенного в языческий храм, и лукавый дух идола наверняка втихомолку посмеивался над глупостью человеческих тварей.

Глава VIII

Описание западных областей было бы неполным, если бы мы не уделили внимания мусульманскому населению.

В Китае нет «мусульманской проблемы», как в Индии, но магометан, обитающих на северо-западе, отнюдь нельзя сбрасывать со счетов. Кроме того, невозможно предугадать, как может отразиться на них образование мусульманского государства Пакистан, за которое ратуют индийские магометане.

По некоторым данным, в Китае проживает 50 млн мусульман; по другим оценкам, их количество достигает 70 млн человек. В одном из исследований на данную тему Мань Ицзянь утверждает, что магометане составляют 1 % населения Китая. Это соотношение было бы незначительным, если бы мусульмане размещались более или менее равномерно по всей территории страны, но дело обстоит иначе. Отдельные группы магометан встречаются в Китае почти повсюду, однако большинство сосредоточено в нескольких районах, образующих мусульманские островки.

Наиболее крупным из них является большая провинция Синьцзян[165], китайский Туркестан, раньше называвшийся Джунгарией. Она простирается от западной оконечности Ганьсу до русского Туркестана и граничит на северо-востоке с Монголией, а на северо-западе с Сибирью.

Большая группа магометан проживает в провинции Юньнань.

Что касается Цинхая, как нам известно, по распоряжению властей к землям Кукунора был присоединен округ, раньше входивший в состав Ганьсу. В связи с этим около 120 тысяч мусульман оказались среди коренного населения обширных степных просторов.

Эта административная мера никоим образом не изменила положения магометан. Никто из них не проживает на территории собственно Цинхая, все они остались в тех же городах и селениях, с той лишь разницей, что если раньше они были подведомственны губернатору Ганьсу — китайцу, то теперь относятся к юрисдикции губернатора Цинхая — генерала-мусульманина, командующего отдельными мусульманскими частями.

Это обстоятельство может еще теснее сплотить здешних магометан и усилить их влияние.

Ситуация во многих странах, в том числе в Индии, убеждает нас в том, что религиозные разногласия между жителями одного и того же государства чреваты серьезными последствиями. Это происходит даже в тех государствах, где представители разных вероисповеданий принадлежат к одной национальности, чего нельзя сказать о китайском западе, большинство мусульманского населения которого не является исконно китайским.

Часть этих людей происходит от арабов, появившихся в Цинхае в эпоху правления династии Тан (618–907 гг.); другие, именуемые саларами, тюркского происхождения, переселились в Китай гораздо позже, во времена династии Мин (1368–1644 гг.). Помимо двух этих групп на западе Китая в разные периоды обосновались мусульмане-монголы, казахи и прочие.

Большинство китайцев не видят между ними никакой разницы и называют всех, кто исповедует ислам, хуэй-хуэй. Это не относится к ученым. Вот что пишет один из них по этому поводу:

Многие китайские авторы путают магометан хуэй-цзя с племенами хуэй, принадлежащими, по их мнению, к другой расе, отличной от китайской (хань-цзу). Это заблуждение умышленно насаждалось маньчжурскими правителями в своих интересах.

Маньчжуры старались не допустить объединения китайцев — представителей разных религий, так как это могло поставить их господство под угрозу.

Автор продолжает:

Когда в VII веке в Аравии возник ислам, племя хуэй уже обитало в Китае на протяжении веков до новой эры. Согласно летописям династии Хань, хуэй входили в состав племени уйгуров, происходивших от хун-ну. Хуэй первыми из племен, поселившихся в Китае, приняли ислам. В наши дни этот народ образует племя уу-ель, обитающее в Синьцзяне.

Эти комментарии отнюдь не доказывают общего происхождения китайцев и магометан из северо-западных областей. Не так уж важно, отличаются ли хуэй, обосновавшиеся в Китае в очень давние времена, от хуэй-цзя, появившихся здесь гораздо позже, поскольку нам известно, что предки древних переселенцев были вовсе не китайцами, а хун-ну, то есть представителями дикого племени гуннов, совершавших набеги на Китай еще в Ш веке до н. э.

Как бы то ни было, споры ученых никак не сказываются на повседневных людских взаимоотношениях. Важно, что западные магометане не растворились полностью среди китайцев, подобно потомкам маньчжурских солдат, размещавшихся в этой местности в эпоху Цин — последней династии императоров (1644–1911 гг.).

Мусульман с северо-запада можно отличить от китайцев с первого взгляда. Это рослые люди крепкого телосложения с мужественными и даже суровыми лицами. Все они носят бороды (иногда их слегка подрезают) и своеобразные шестиугольные головные уборы черного или белого цвета, напоминающие колпаки. В Синьцзяне мусульмане часто ходят в высоких кожаных сапогах на русский манер. Они следуют заповедям, предписанным Кораном, и их законы отличаются от китайских. В общем, это порядочные и дружелюбные люди с воинственными традициями и наклонностями.

Мусульмане часто вступают в брак с тибетскими, китайскими и монгольскими женщинами. Это неизбежно должно было бы отразиться на облике их потомков-полукровок. Как ни странно, ничего подобного не происходит либо эти изменения редки и незначительны. Дети, рожденные от смешанных браков, почти всегда походят на своих отцов, поэтому мусульмане с северо-запада сохранили свой исконный тип.

Трудно сказать, как бы обстояло дело, если бы дети рождались от отцов-китайцев и матерей-мусульманок, но таких случаев не наблюдается.

Хотя мусульмане охотно женятся на китаянках, монголках и тибетках и, как правило, не требуют, чтобы они отрекались от родной религии и принимали ислам, они отказываются выдавать своих дочерей замуж за немагометан. Мне не раз приходилось слышать от мусульман: «Мы готовы скорее бросить дочерей в реку, чем видеть их замужем за неверными». Некоторые отцы не потерпели бы в качестве зятя даже новообращенного китайца.

Таким образом, ислам, существующий на северо-западе Китая, — не просто религия, а чужеродная этническая среда. Мусульмане прекрасно понимают, что находятся в стране в положении чужаков. Помнится, один из них мне сказал: «Вы — иностранка, приехавшая в Китай, и мы тоже здесь иностранцы, точь-в-точь как вы». Это заявление проливает свет на сокровенные чувства магометан, проживающих в западных китайских провинциях.

Каким образом ислам проник в Китай? У нас нет на сей счет определенных сведений. Известно, что меньше чем через десять лет после кончины Пророка (632 г.) его учение было завезено в Китай через Персию.

В 637 году арабы окончательно разгромили персов в сражении при Кадисии и воцарились в Персии{178}. Царь Иездигерд{179} бежал, тщетно взывая к китайцам и тюркам. В конце концов он был убит.

Его сын Фируз пытался противостоять захватчикам в местности, прилегавшей к нынешней афганской границе, но также вынужден был покинуть эти края и укрыться в Китае. В 674 году он прибыл в Чанъань (современный Сиань), тогдашнюю столицу империи.

Нам неизвестно, что рассказывали в Китае персидские эмигранты о своих врагах-арабах и их религии. Как всегда вместо солидной информации мы располагаем одними лишь преданиями. Одно из них повествует о том, что происходило дальше.

В 628 году императору Тай-цзуну[166] приснился человек с европейскими чертами лица. Незнакомец не пал перед ним ниц, как предписывал китайский этикет. На следующий день Тай-цзун приказал позвать прорицателя — толкователя сновидений и потребовал разъяснить ему значение сна. Предсказатель отвечал, что, по-видимому, чужеземец, приснившийся императору, — это враг, вознамерившийся причинить вред империи, и посоветовал Тай-цзуну вступить в союз с правителями соседних государств, которые могли бы прийти к нему на выручку в случае угрозы.

Следуя этому совету, Тай-цзун обратился к владыке Хами (города на территории современного Синьцзяна) с просьбой прислать ему переводчиков для переговоров со странами, расположенными к западу от Китая. Тот благосклонно отнесся к просьбе императора и послал к нему трех человек, двое из которых умерли по дороге.

Когда Тай-цзуна известили о том, что третий посланец по имени Кассем прибыл в Чанъань, он решил встретиться с чужеземцем не как император и переоделся простолюдином. Увидев Кассема, он узнал в нем человека из своего сна.

Тай-цзун почтительно приветствовал гостя, встав перед ним на колени по китайскому обычаю. Каково же было его изумление, когда Кассем сказал: «Я не достоин такой чести, оказанной мне Божественным Императором».

Маскарадный костюм оказался бесполезным; Тай-цзуну оставалось только вернуться во дворец вместе с посланцем.

Затем, как гласит предание, Кассем стал рассказывать императору об учении Пророка. Когда настал час молитвы, он оборвал свою речь на полуслове и начал молиться с традиционными поклонами, не обращая внимания на государя. Когда он закончил, Тай-цзун осведомился о значении различных движений, и Кассем удовлетворил его любопытство.

Разумеется, я пересказываю эту историю вкратце, в то время как легенда пространно повествует обо всех перипетиях.

Однако следует уточнить, что мусульмане с китайского запада, как правило, очень строго соблюдают свои религиозные обязанности. Я не раз наблюдала, как они прерывали беседу либо отходили в сторону во время какого-нибудь приема, чтобы совершить молитву в урочный час. Однажды это произошло в моем доме. Полковник-мусульманин, находившийся среди прочих гостей, внезапно встал посреди обеда, прошел в угол комнаты и невозмутимо принялся молиться. Это дерзкое пренебрежение мнением окружающих вызывает у меня неизменное восхищение. Подавляющее большинство людей обнаруживают робость, когда речь заходит об открытом проявлении своих религиозных пристрастий… Возможно также, их вера не особенно сильна.

Какова бы ни была доля истины в истории о Кассеме и аналогичных преданиях, нам трудно отделить в них правду от вымысла.

Более достоверные сведения содержатся в китайских летописях. Из них следует, что в 713 году в Китай прибыло арабское посольство. Члены делегации преподнесли императору щедрые дары, но отказались встать перед ним на колени, ссылаясь на то, что их религия запрещает оказывать подобную честь какому-либо человеку, даже если это монарх, — можно склоняться только перед Богом.

Другой арабский посланник прибыл в Чанъань в 726 году. Дипломатические усилия не предотвратили вооруженных столкновений, и в 751 году китайцы потерпели в Туркестане поражение от арабов. Тем не менее вскоре, похоже, у них вновь наладились дружеские отношения, ибо в 756 году арабские войска были посланы на помощь императору Сюань-цзуну, свергнутому в ходе восстания; при этом мятежники завладели обеими его столицами: Чанъанью и Лояном.

Благодаря общению с арабскими магометанами китайцы уже получили верное представление об исламе; кроме того, арабские купцы, прибывавшие морским путем, стали селиться в Кантоне.

Именно в этом китайском городе и произошел в 758 году первый мятеж мусульман. О его причинах почти ничего не говорится; очевидно, были затронуты торговые интересы переселенцев. Магометане ограбили город, подожгли его и уплыли на китайских судах, захваченных ими в порту.

Ислам быстро распространился по всему Китаю, и в IX веке количество новообращенных значительно возросло.

Трудно понять, чем это суровое учение привлекло китайцев. И все же следует признать, что строгому монотеизму ислама присуще бесспорное величие, а простота больших мечетей, не оскверненных ни одним идолом, производит поистине сильное впечатление.

Большинство мечетей в Китае построено в китайском стиле. Они отличаются от даосских храмов безупречной чистотой и, конечно, отсутствием статуй, но китайская архитектура непригодна для ислама, она абсолютна чужда его духу и не может выразить его в соответствующих формах.

Однако не все здешние мечети построены в китайском стиле. Я встречала храмы с подлинно арабскими чертами; они были сложены из камня, тщательно выкрашены известью, сияли ослепительной белизной и вдобавок имели положенный минарет. Они напомнили мне тунисские мечети, которые я видела далеко отсюда, на берегу Средиземного моря…

Все народы любят фантастические истории. Еще больше ценятся сказки, в которых герой, совершающий необыкновенные подвиги, является историческим персонажем. Китайцы — не исключение из правила.

В известном китайском романе описываются странствия и похождения одного мусульманина из провинции Юньнань.

Его звали Чжэн Хэ{180}, и он был выходцем из почтенного семейства просвещенных магометан.

Допущенный ко двору минского императора Тай-цзу (1368–1398 гг.), Чжэн Хэ повстречал там принца Ди{181} и подружился с ним. Когда принца провозгласили Яиь-ваном, тот забрал друга с собой в Пекин.

После кончины Тай-цзу на престол взошел его внук Хуэй-ди; его правление было недолгим (1399–1402 гг.). Янь-ван восстал против императора и при содействии Чжэн Хэ атаковал Нанкин, где находился монарх. Вскоре Хуэй-ди понял, что потерпел поражение, и, не желая оказаться живым во власти врагов, приказал приближенным поджечь дворец и бросить себя в огонь.

На пепелище нашли обугленное тело, приняли его за труп императора и похоронили с почестями. Однако летописцы высказывают сомнения относительно личности человека, погибшего в огне. Они полагают, что, возможно, обгоревшее тело принадлежало императрице. Император, по преданию, избежал смерти следующим романтическим образом.

Когда стало ясно, что битва проиграна, один из придворных сановников принес Хуэй-ди большую шкатулку и сказал: «Этот ларец передал мне на хранение ваш дед, велевший вручить его вам в случае катастрофы».

Хуэй-ди обнаружил в ларце одеяние буддистского монаха, свидетельство, подтверждавшее, что постриг был произведен надлежащим образом, и ножницы.

Эти предметы говорили сами за себя. Преданный сановник остриг императора ножницами, помог ему облачиться в монашеское одеяние, после чего Хуэй-ди скрылся со свидетельством в руках.

Беглец жил в разных монастырях вплоть до 1440 года, когда безвестный буддистский монах занемог и заявил: «Я — император Хуэй-ди. Я желаю вернуться на место своего рождения, чтобы там умереть». Правящего монарха Ин-цзуна (1436–1449 гг.) известили об этом, и он приказал перевезти монаха во дворец. Когда этот человек умер, его тайно похоронили, и никто не знает, где находится его могила.

Неизвестно, правда ли это или только вымысел, но о Хуэй-ди сложено еще одно предание, которое китайские ученые считают сущей небылицей. Однако мусульманские сказители, кочующие по западным провинциям, рассказывают своим восторженным слушателям именно эту легенду.

Она гласит, что через три года после пожара в императорском дворце бывший Янь-ван, ставший императором Чэн-цзу (1403–1424 гг.), узнал, что Хуэй-ди, сбежавший с несколькими своими сановниками, нашел прибежище в одной из южных стран. Чэн-цзу поручил своему верному другу Чжэн Хэ разыскать Хуэй-ди. Таким образом проясняется причина семи дальних походов Чжэн Хэ{182}.

Хотя история Хуэй-ди поначалу кажется здесь неуместной, без нее невозможно понять происхождение этого предания.

В то время как цель странствий, приписываемых нашему герою легендой, выглядит надуманной, подлинность этих путешествий никогда не вызывала сомнения. Мусульманский мореплаватель из Юньнани — один из выдающихся исследователей своего времени.

Он побывал в Кохинхине{183}, на островах Ява и Цейлон{184}, в Индии, Аравии и на восточном побережье Африки. Его флот якобы состоял из 62 парусных судов, а общая численность их экипажей составляла 27 800 моряков{185}.

На самом деле Чжэн Хэ было поручено установить политические и торговые отношения с заморскими государствами (китайцы называли их «южными странами», Нан Ян) либо укрепить с ними связи, если они уже были налажены. Существуют полные и достоверные описания многочисленных путешествий героя. Однако большинство его единоверцев пренебрегают ими, отдавая предпочтение вымышленным рассказам о приключениях Чжэн Хэ, во многом схожим со сказками о Синдбаде из «Тысячи и одной ночи».

Я приведу в качестве примера одно из преданий, действие которого происходит на Цейлоне; местное название острова — Сингала, «Страна львов».

Тогдашнего цейлонского царя звали Алагокканара{186} (его отождествляют с историческим персонажем Виджаябаху VI{187}). Он ненавидел китайцев и буддистов. Всякий китаец, попадавший на остров, подвергался жестокому обращению, а то и находил здесь смерть.

Посланец императора Чжэн Хэ должен был убедить цейлонского царя прекратить гонения на китайцев и, если бы тот продолжал упорствовать, пригрозить ему репрессиями.

Алагокканара знал, что за спиной Чжэн Хэ — флот с большим числом воинов, и потому встретил его почтительно. Радушно принимая гостя в своем дворце, он предложил ему осмотреть находившийся в саду зверинец со множеством животных: львов, тигров, леопардов, слонов и т. д. Проходя вместе с Чжэн Хэ мимо клетки со львами, царь, пытаясь его устрашить, сказал, что любит смотреть на то, как звери пожирают живого человека. Затем он прибавил, как бы извиняясь: «Мне очень жаль, что у нас сейчас нет ни одного осужденного на смерть, мне бы хотелось устроить для вас поистине волнующее зрелище».

Отважный мусульманин Чжэн Хэ лишь улыбнулся в ответ. Поблагодарив царя за любезный прием, он отправился на борт своего корабля.

Наутро Алагокканара послал к Чжэн Хэ сановников с приглашением посмотреть на бой со львами. Посол-мореплаватель заподозрил неладное, но принял приглашение. По дороге во дворец переводчик-буддист предупредил гостя, что царь собирается его схватить и бросить на растерзание львам. Это известие подтвердило опасения Чжэн Хэ. Он повернул обратно и вернулся к своему флоту.

Алагокканара рассвирепел оттого, что его уловка не удалась, и обрушился на Чжэн Хэ со всей своей армией, причем в наступлении участвовали его дикие звери.

Остается только гадать, как могли львы, тигры, слоны и другие животные атаковать корабли, стоявшие на рейде, — но неправдоподобие этих сказок делает их особенно занимательными.

Итак, невозмутимо продолжает рассказчик, началась страшная битва: огромные пушки стреляли без остановки, а бой барабанов был столь же оглушительным, как и грохот грома, весь остров Цейлон сотрясался, словно от землетрясения. Смерть косила сингалов тысячами, как мух; львы и другие хищники разбежались и укрылись в самых густых дебрях самых дальних лесов. Царя с семьей взяли в плен и увезли в Китай.

Данное отступление вовсе не является лишним. Следует помнить, что суровые китайские мусульмане смягчаются, внимая всяким байкам. Детское простодушие характерно для восточных людей. Кроме того, склонность некоторых мусульман к мистицизму приглушает излишнюю жесткость ортодоксального ислама. У секты суфиев{188} немало приверженцев среди жителей западных областей Китая. Нынешние ее представители в значительной степени отошли от первоначального представления о величественном грозном Боге, никоим образом не способствовавшего проявлению верующими своих чувств. Бог стал для суфиев предметом любви, высочайшим Возлюбленным, с которым надо слиться, дабы утолить свое мистическое влечение к нему.

Символическая сказка о птицах, отправившихся на поиски Бога, позволяет понять душевное состояние суфийских мистиков. Путь птиц весьма тяжел, и все они рано или поздно прекращают поиски, введенные в заблуждение миражами либо выбившись из сил и утратив мужество. Лишь одна из них преодолевает все препятствия, проходит сквозь завесу огня и, растеряв свои перья, предстает перед Всевышним в растерзанном виде.

По-моему, это персидская сказка либо она сочетает в себе фрагменты различных преданий. История по-своему трогательная и опасная для здоровья (с медицинской точки зрения), подобно всем сверхэкстатическим состояниям, об одном из которых она повествует.

Возвратимся к достоверному рассказу о путешествиях Чжэн Хэ. Мы узнаем из свидетельств ученого мусульманина Ma Хуана, что по прибытии мореплавателя на остров Ява (это случилось в период с 1416 по 1419 г.) там уже обитало около одной тысячи китайских семей. В летописях династии Мин сообщается, что после этой экспедиции Чжэн Хэ правители Явы стали платить китайскому императору дань.

Попутно можно отметить, что на протяжении ряда столетий могущество и влияние Китая убывало.

Яванский историк Пробонегор утверждает в своем исследовании, опубликованном в 1941 году, что город Семаранг{189} был основан Чжэн Хэ.

Пора оставить этого героя, а также пренебречь второстепенными фактами из жизни мусульман — жителей китайского запада.

К тому же Чжэн Хэ был не единственным, кто прославился своей доблестью. Многие его единоверцы занимали важные посты в китайской империи.

Интерес мусульман к учению не угас и по сей день. Деятельность исламской ассоциации Цинхая описывалась в главе П. Эта организация старается умножать количество школ для детей мусульман. Помимо обязательных предметов, фигурирующих в официальной программе, в них изучают арабский язык и Коран.

Наиболее набожные родители ценят это преимущество, ибо знание арабского языка необходимо всякому, кто стремится в полной мере освоить учение Пророка. Долгое время переводить Коран было невозможно{190}, в наши дни он переложен на разные языки, но истинные магометане читают свое Священное Писание только в подлиннике.

Обитатели западных провинций Китая не всегда отдают дань этой традиции. Коран и молитвы нередко читаются здесь на персидском языке.

Большинство мусульман северо-запада очень набожно, и даже те, кто охладел к исламу, по-прежнему связаны крепкими узами с единоверцами, населяющими эту обширную область. Эту особенность не следует упускать из виду. Я уже говорила, что в Китае нет «мусульманской проблемы», характерной для Индии, однако мусульмане, живущие на северо-западе, остаются в первую очередь детьми ислама. Во время войны они не раз доказывали свою преданность Китаю, но их патриотизм слабее верности Пророку и солидарности с братьями по вере.

Всякий знает, что, несмотря на свою сплоченность, мусульмане не исповедуют одинаковых религиозных взглядов и разделены на различные секты.

Это свободомыслие свидетельствует о духовной силе магометан, превосходящей традиционный уровень мышления верующих, признающих любые предлагаемые им догмы, независимо от того, насколько они согласуются с реальными, тщательно изученными и подкрепленными серьезными доводами фактами. К сожалению, тут не обошлось без фанатизма, и между приверженцами ислама различного толка порой происходили досадные конфликты. В наши дни в западных провинциях этому положили конец. Разногласия во мнениях ныне выливаются здесь лишь в академические дискуссии.

У магометан северо-запада можно выделить три основные секты: традиционного древнего Учения, Нового Учения, Нового Преобразованного Учения, также именуемого Учением настоящего времени.

Секта Нового Учения существует уже больше века. Ее цель — привлечь внимание к первоначальной подлинной доктрине Пророка.

Секта Учения настоящего времени была учреждена примерно семьдесят лет тому назад. Некоторые говорят, что ее основатель выдавал себя за Пророка Мухаммеда, вернувшегося на землю, чтобы снова проповедовать людям искаженное ими учение и спасти мир, но другие отрицают, что этот человек когда-либо называл себя Пророком. Давайте предоставим мусульманам возможность самим разрешить этот спор.

Важную роль среди магометан западных провинций играют ахуны{191}, которых также называют аконами. Ахуны, возглавляющие мечети, читают верующим Коран на арабском или персидском языках, разъясняют на местном диалекте прочитанные тексты и произносят проповеди. Эти люди пользуются большим влиянием и зачастую выступают судьями в спорах между единоверцами. Они следят за работой мусульманских учебных заведений и учат детей в селениях, где нет школ.

В Джекундо, военном форпосте на юге Китая, где я жила, ахун забивал баранов по правилам, изложенным в Коране, для солдат-мусульман, расквартированных в городе.

Ахунам подчиняются имамы — один или несколько человек в зависимости от разряда мечети. Пять раз в день имам созывает верующих на молитву с крыши минарета или другого какого-нибудь высокого места, если мечеть построена в китайском стиле, без минарета. Он также читает перед прихожанами молитвы.

Наконец, на низшей ступеньке иерархической лестницы находятся ман-ла (студенты), осваивающие учение и молитвы, преподаваемые ахунами.

Более высокое положение, чем ахуны, занимают доктора права или учители, проповедующие истину; китайцы называют их цяо-чу (если речь идет о буддистских монахах, тот же титул доктора права звучит иначе: фаши).

Каждый цяо-чу отвечает за несколько округов. Ахуны, имамы и манла должны отчитываться перед ними хотя бы раз в год.

Жалованье ахуна зависит от разряда мечети, о которой он печется. Прихожане обеспечивают его едой либо передают для него управляющему мечети необходимую сумму. Кроме того, ман-ла преподносят своим наставникам-ахунам деньги и другие подарки в знак благодарности.

В Сикане немного мусульман. Многие из них — новообращенные китайцы либо потомки новообращенных. Поэтому они, как правило, не являют собой такого разительного контраста, как их единоверцы из Цинхая и особенно из Синьцзяна. Мусульманки Сикана не носят паранджи и свободно ходят по городу.

Мечеть Дацзяньлу — скромное сооружение в китайском стиле. За исключением пола, натертого столь превосходно, что он напоминает зеркало из темного металла, в маленьком помещении, где собираются верующие, нет ничего примечательного.

В отличие от соседней провинции, в Сикане нет школы, предназначенной исключительно для детей мусульман. Они учатся в обычных городских школах. Если родители желают, чтобы их отпрыски изучали религиозное учение и молитвы, то ахун из местной мечети становится наставником детей.

Во время моего пребывания в Дацзяньлу там появился один ученый мусульманский проповедник, объезжавший эти края, дабы раздуть огонь веры в сердцах своих соплеменников. Он говорил с ними решительно и даже сурово, упрекая их в пренебрежении своими религиозными обязанностями и недостаточно усердном распространении «спасительного Учения» — ислама.

Очевидно, в силу безразличия мусульман Сикана к духовным делам они резко отличаются от своих единоверцев из Синьцзяна с присущим тем самоуверенным и отрешенным видом, вызванным их непоколебимой уверенностью в превосходстве своей религии.

Во время китайско-японской войны китайское правительство проявляло недюжинную заботу о мусульманах северо-западных областей.

Молодым людям выделялись стипендии и всячески поощрялось развитие промышленности и сельского хозяйства. Эти меры вряд ли объясняются особым расположением властей к мусульманам, а скорее предпринимаются с хитроумным политическим расчетом.

Число и влияние мусульман западных провинций не могло не привлечь внимания японцев. Они стали активно способствовать приезду мусульман на учебу в Японию. Несколько выпускников японских университетов издали книгу под названием «Вставайте, магометане!», призывавшую мусульман оказывать сопротивление китайскому правительству.

Кроме того, после захвата Маньчжурии японцы предложили новообращенным китайцам денежную помощь для паломничества в Мекку. Они рассчитывали, что благодарные верующие станут превозносить щедрость японских властей. Некоторых из этих людей отправили в Цинхай и Синьцзян в качестве агитаторов. Другие приехали в Пекин, когда город оказался во власти японцев (в 1939 г.); один из новообращенных возглавил Федерацию китайских мусульман, созданную в Японии, отчего пошли слухи об учреждении Хуэйхуэйго, то есть мусульманского государства.

В 1939 году во время ежегодного всемирного сбора паломников (хаджа) в Мекке встретились две китайские делегации. Одна из них представляла Федерацию китайских мусульман, курируемую японцами, а другая — Исламскую китайскую федерацию национального спасения, пребывавшую в согласии с китайским правительством.

С тех пор счастливая звезда японцев закатилась. Эта страна утратила свое влияние в северо-западных областях Китая если не навсегда, то, по крайней мере, надолго. Таким образом освободилось поле деятельности для русских.

Было объявлено, что кафедры исламской культуры будут созданы во всех главных высших учебных заведениях страны за пределами западных провинций. Несколько китайских магометан, получивших дипломы в прославленном каирском университете Аль-Азхар, были назначены заведующими этих кафедр. Однако на Востоке обычно проходит много времени между составлением проекта и его воплощением в жизнь. Образованных мусульман северо-запада должна обрадовать перспектива распространения исламской культуры, но многие их единоверцы могут отнестись к начинаниям правительства в области просвещения с недоверием. Безусловно, ахуны, большинство которых плохо или совсем не понимают смысла произносимых ими текстов, по-прежнему останутся для верующих оплотом ислама, оберегающим вероучение от любых посягательств на вековые традиции. В этом отношении они похожи на своих соседей — тибетцев, монголов и китайцев, закосневших в суевериях и всецело зависимых от местного невежественного духовенства.

Вероятно, население прекрасного края китайского крайнего запада еще долго будет пребывать в полудиком состоянии.

Глава IX

Всегда интересно наблюдать за реакцией простых людей на политические события. Я не упускаю случая следить за этим по мере возможности, особенно если речь идет о представителях народов, чьи воззрения, как правило, существенно отличаются от наших.

В этом отношении я занимала выгодную позицию во время своего последнего пребывания на китайско-тибетской границе. Я находилась там в период, когда все нации, пользовавшиеся правом экстерриториальности, отказались от этой привилегии. Можно подумать, что это был рискованный шаг с их стороны, но всякий, кто непосредственно следил за развитием событий, понимал, что это отречение было не более чем откликом на уже сложившуюся ситуацию. На практике китайцы перестали признавать преимущество иностранцев, а те были слишком поглощены войной и другими делами, чтобы, как прежде, огнем и мечом заставить Китай подчиниться.

И вот, когда известие об отказе иностранцев от своего права долетело до западных пределов Китая, все обитатели окрестных деревень принялись ликовать. Китайцы, принадлежащие к высшему обществу, вели себя довольно сдержанно в силу своего воспитания и врожденной учтивости, но невозможно описать словами неистовую, бьющую через край радость тысяч лавочников, ремесленников, мелких служащих и прочего простого люда.

Они твердили одну короткую фразу, выражавшую чаяния всех китайцев: «Теперь мы сможем сажать иностранцев в тюрьму».

Эта перспектива сулила такую радость, что обычно невозмутимые лица китайцев преображались, и в их безучастных глазах сверкали огоньки. Простаки повторяли: «Мы ничем не хуже иностранцев, мы можем упечь их в тюрьму».

Впрочем, такое уже не раз случалось еще до официального заявления об отказе от права экстерриториальности, и не стоило осуждать китайцев в нынешней ситуации.

Глядя на столь простодушно торжествовавших людей, я понимала, что многие с вожделением смотрят на немногих иностранцев, оставшихся в Китае, предвкушая, как вскоре два полицейских поведут кого-нибудь из них в местную тюрьму.

Было бы неверно полагать, что китайцы, безудержно ликовавшие при мысли о возможности отправить иностранцев в тюрьму, жестоки по своей натуре. Ничего подобного. Это мирные, учтивые и бесхитростные люди. Они не питали к иностранцам подлинной неприязни, хотя безоговорочно не любили их. В этой ситуации просто говорило чувство удовлетворенной гордости и жажда реванша.

Право иностранцев на экстерриториальность сильно уязвляло образованных китайцев из больших городов, а отмена этого права фигурировала в первых пунктах программы Сунь Ятсена. Что касается обитателей приграничных областей, соседствовавших с Монголией, Тибетом и Центральной Азией, как правило, их это не особенно волновало. Они лишь понимали, что теперь не обязаны заботиться о поклаже чужестранцев и предоставлять иностранцам бесплатно людей или животных для перевозки вещей. Эта повинность была уделом туземцев на протяжении многих столетий, чем злоупотребляли гражданские и военные чиновники, а также знатные китайцы. Иностранцы переняли у китайцев эту привычку, но, в отличие от последних, они обычно платили тем, кто находился у них на службе. Впрочем, количество территорий, где можно было использовать носильщиков, уже давно сократилось и ограничивалось местами обитания туземцев некитайского происхождения: тибетцев, лоло и других. После того как право экстерриториальности окончательно упразднили, иностранцам больше нигде не предоставляли транспортных средств безвозмездно.

Повод для суда над иностранцами в китайской глубинке или на окраинах страны находился редко, если подобные случаи вообще происходили. Наказание провинившегося слуги или погонщика мулов не считается предосудительным и не противоречит китайским обычаям, хотя эти обычаи значительно изменились за последние десять лет.

Таким образом, право иностранцев на экстерриториальность никоим образом не беспокоило большинство простых китайцев. Скрытая враждебность, с которой сталкиваются иностранцы в Китае, вызвана другими причинами. Однако шумиха, поднятая вокруг отмены вышеназванного права, снова привлекла внимание к этим факторам, напомнив о них тем, кто их почти позабыл, и введя в курс дела тех, кто ни о чем подобном не подозревал.

Из далекого прошлого всплыли рассказы о жестоких репрессиях и карательных походах, в ходе которых уничтожались люди, требовавшие закрыть Китай для белых людей, подобно тому как другие нации сегодня запрещают доступ на свою территорию. Уже не раз говорилось, что опиум проник в Китай благодаря приезжим, и, хотя большинство китайцев употребляют этот наркотик или выгодно им торгуют, они продолжают упрекать иностранцев за то, что те насильно привили им этот порок.

Чужеземцам также припомнили их надменные, спесивые замашки и невольное стремление показать свое превосходство.

Не прошло и тридцати лет, с тех пор как иностранцы, даже те, кто занимал низшие должности, разъезжали по городам в роскошных паланкинах в сопровождении одного-двух слуг, нередко разгонявших простолюдинов палками. Иностранцы отнюдь не ввели в моду этот обычай или другие подобные привычки, а просто подражали мандаринам. Однако мандарины были китайцами, и это в корне меняло дело.

Впрочем, те красочные шествия уже канули в прошлое. В городах, расположенных на пересеченной местности, как то: в военной столице Чунцин, где еще встречаются портшезы, иностранцам, даже дипломатам, согласно распоряжению городских властей, запрещается использовать больше двух носильщиков. Теперь все перемещаются в этаких гамаках, напоминающих мадагаскарские носилки, у которых нет ничего общего с прежними просторными, обитыми камчатым полотном сундуками с крышей, украшенной шелковой бахромой и стеклянным бисером, звеневшим от ветра и блестевшим на солнце.

В наши дни богатые иностранцы, как и состоятельные китайцы, разъезжают в автомобилях, менее зажиточные прибегают к услугам рикш, а самые бедные ходят пешком, роняя свой авторитет в глазах китайских плебеев, толкающих их на улицах.

Однако эти убогие, презренные пешеходы раньше были неподвластны китайскому правосудию, и представители власти не имели права посадить их в тюрьму. Отныне с этим покончено. Теперь иностранцы и китайцы равны перед законом, если только этот закон существует; здесь редко торжествует справедливость, особенно в западных приграничных провинциях, где все зависит от прихоти должностных лиц.

После того как разбередили старые раны местных жителей, все китайцы, пролетарии и мещане, долгое время равнодушно проходившие мимо солдат, расставленных вокруг дипломатических миссий в Пекине, и столь же безучастно взиравшие на канонерские лодки, стоявшие на якоре на реке Янцзы, запоздало почувствовали себя оскорбленными этим присутствием, указывавшим на их униженное положение.

В принципе китайцы правы. Насильно водворяться в чужой дом — это произвол. На самом деле это спорный вопрос. Однако суть сводится к тому, является ли земля коллективной собственностью человечества, как утверждают: «Небо — небо Господу, а землю Он дал сынам человеческим»?[167] И еще: является ли всякий владелец территории, независимо от того, как он ее получил, полновластным хозяином этой земли по праву собственности, и вправе ли он запретить кому-либо на нее доступ?..

Те, кто в очередной раз вознамерился объединить народы с целью установления прочного мира, должны решить, какой из двух точек зрения отдать предпочтение. Впрочем, уже сейчас нетрудно понять, к какому выбору склоняются чаши весов, и столь же легко предугадать, во что это выльется.

У права экстерриториальности иностранцев была своя обратная сторона. Приезжие не подлежали китайскому правосудию, однако, им запрещалось покупать недвижимость или участки земли за пределами зон иностранных концессий. Только христианские миссии были вправе приобретать земельную собственность на всей территории страны. Иностранные державы вынудили Китай, не способный противостоять их давлению, пойти на эту уступку. Миссионеры воспользовались своей привилегией, хотя китайцы утверждают, что они злоупотребляли ею.

По распространенному в Китае мнению — согласуется ли это в полной мере с подписанными договорами?.. — разрешение, дарованное миссионерам, относилось только к школам, больницам, культовым сооружениям и домам сотрудников миссий. Не было и речи о том, чтобы священники становились крупными землевладельцами, сдавали свои угодья в аренду и тем более устраивали на них поселения, состоящие исключительно из новообращенных туземцев.

Немало копий было сломано в Китае по этому поводу, и во многих местах происходили захваты китайцами земельной собственности миссий. Как правило, миссионерам выплачивалась денежная компенсация, но обычно они утверждают, что эта сумма недостаточно велика. Так, в Сикане власти постановили, что бывшие владельцы участков могут возвращать их, возмещая настоящим собственникам покупную цену земли. Миссионеры, в свою очередь, ратовали за то, что, коль скоро у них отбирали землю, против чего они решительно возражали, полагалось, по крайней мере, выкупать ее по нынешней стоимости, значительно превосходившей ту, по которой она покупалась полвека назад, а то и раньше.

Некоторые китайцы отвечали на это, что иностранные миссионеры долгое время пользовались полями, извлекая из них прибыль, и при этом зачастую не платили налогов. Другие еще более резко заявляли, что земли или хотя бы часть земель приобретались на китайские деньги, полученные в качестве компенсации за происходившие порой убийства миссионеров. Нередко пускались в ход такие пугающие доводы, как цена крови.

Похоже, сегодня страсти поутихли, но, надо полагать, эта проблема возникнет снова.

Было бы логично, если бы все иностранцы, утратившие право экстерриториальности, приобрели право владения землей и недвижимостью на всей территории Китая. В текстах договоров нет четкого ответа на данный вопрос. Это досадно: Китай — чрезвычайно благодатный край с изумительно разнообразными природными и климатическими условиями. Возможно, некоторые иностранцы были бы не прочь переехать сюда навсегда.

Я не решаюсь прибавить, что иностранцам также следовало бы предоставить право свободного передвижения по стране. Трудно ожидать, что Китай займет более либеральную позицию в этом вопросе, нежели европейские или американские государства.

Все эти спорные проблемы занимают разве что китайских политиков, обывателям нет до них никакого дела. Преобладающее чувство, объединявшее китайцев после отречения великих держав от своего законного права, — это жажда реванша. «Мы были унижены, истерзаны и угнетены иностранцами, — рассуждает рядовой человек, — теперь наш черед унижать и притеснять их, чтобы они ощутили нашу власть в собственной стране».

Былое поведение иностранцев в Китае и во всей Азии позволяет понять такую позицию. Они вели себя глупо, и китайцы горят желанием следовать их примеру, причем каждый делает это в меру своей специфической психологии.

Дурацкие выходки громоздятся одна на другую в масштабе страны. Речь идет уже не только о том, чтобы «сажать иностранцев в тюрьму»; антииностранные настроения принимают множество других, порой совершенно неожиданных и в высшей степени комичных форм.

Один местный врач из провинции Сикан являл собой красноречивый пример такой позиции.

Китай, утверждал он, скоро окончательно избавится от всякого иностранного влияния. В будущем иностранным врачам запретят заниматься в этой стране лечебной практикой. Что касается молодых бездельников, получивших медицинское образование в Европе или Америке, то им придется освоить китайскую медицину. Следует отказаться от всевозможных заморских премудростей, твердил он, и вернуться к истинному китайскому знанию.

Один из пациентов этого достойного мужа, присутствовавший при нашей беседе, поспешил присоединиться к высказанному мнению.

«Какой толк от учености заезжих докторов? — произнес он презрительным тоном. — Когда вы к ним обращаетесь, они просят вас сообщить, где именно у вас болит. Вы должны сказать, что вас беспокоит — голова, нога или другая часть тела. Они не в состоянии это выяснить! Нашим китайским врачам нет нужды задавать такие нелепые вопросы. Они быстро вас осматривают и тотчас же заявляют: у вас болит правая нога, у вас боли в груди, ухе или в каком-нибудь другом месте, которое они сами нашли. У вас такая-сякая болезнь. Вот что такое настоящая наука!»

Не стоит торопиться смеяться над китайскими эскулапами. Хотя у них не хватает хирургических навыков, некоторые из них обладают весьма обширными знаниями в области различных растительных или минеральных препаратов и в основном удачно их применяют. Другие врачи ужасно хитры и лукавы. Они превосходно разбираются в психологии своих пациентов и поэтому нередко успешно их лечат.

Моя служанка простудилась и жаловалась на боли в горле. Она настояла на том, чтобы ее осмотрел местный лекарь. Врач выписал девушке несколько лекарств, которые она стала принимать. Однако три дня спустя боль не прошла, и она снова обратилась к врачу, на сей раз заявив, что ее также мучает запор. Китаец пристально посмотрел пациентке в глаза, поднял указательный палец и изрек: «Завтра вы пойдете в уборную». Затем он небрежно добавил: «Я пропишу вам другое средство от горла».

На следующий день пророчество знахаря сбылось: девушка справилась со своим запором.

Преисполненная восторга служанка пришла ко мне и заявила: «Разве этот врач не волшебник! Одним взглядом и движением пальца он освободил мои кишки». «Глупое создание! — ответила я. — Неужели тебе не ясно, что доктор дал тебе слабительное вместо средства для горла?»

Это не убедило девушку, очарованную случившимся с ней мнимым чудом. В конце концов она выздоровела, а это было самое главное.

Некоторые тибетцы, обитающие на западной границе Китая, принялись повторять вслед за своими соседями-китайцами: «Отныне мы равны». Равны с кем?.. Они не вполне это понимали, что не мешало им присоединиться ко всеобщему ликованию.

Как-то раз у одного китайского торговца я встретила богатого тибетского купца. Оба пили местную водку и беседовали, обсуждая новый статус иностранцев. И тут тибетец с явным удовлетворением снова повторил слова, только что произнесенные его собратом по ремеслу: «Отныне мы равны!»

У меня возникло ехидное желание подразнить доброго малого.

— Неужто и вправду равны? — спросила я. — Значит, тибетцы Кама сравнялись с китайцами?.. Стало быть, любой кампа может стать министром или президентом Китайской Республики?..

Услышав мои слова, тибетец онемел — его мечта о справедливости рассеялась, как дым. Мне стало его жаль. Китайский купец улыбался с понимающим язвительным видом. Он считал себя не хуже европейцев и американцев, но то, что какой-то субъект родом из Тибета мог вообразить себя ровней ему, казалось полным бредом.

Точно так же ведут себя граждане всех государств, владеющих колониями. Их возмущает мысль о том, что они должны подчиниться жителям какой-нибудь другой страны, но считают себя вправе распоряжаться жизнью туземцев на захваченных ими землях, расценивая ее бывших владельцев как людей низшего сорта.

Ребяческие проявления мышления рядовых китайцев могут показаться недостойными нашего внимания. Однако было бы неправильно об этом умалчивать, так как они проясняют потаенные чувства трудящихся, и это знание вовсе не лишено практической пользы.

Великие державы отказались от своего права экстерриториальности. Была ли у них возможность его сохранить?.. Конечно, нет. Это отречение отнюдь не являлось с их стороны благородным поступком. Данное решение говорит лишь о признании уже довольно давно существовавшей ситуации, которую с недавних пор иностранцы стали открыто и всесторонне обсуждать по всевозможным поводам. Китайцы это понимают и потому не считают себя чем-либо обязанными. Не стоит их осуждать, они ведут себя вполне разумно.

Если мы, европейцы или американцы, хотим избежать серьезных просчетов в дальнейших отношениях с китайцами, нам следует в корне пересмотреть позицию по отношению к ним.

Не надо заблуждаться: китайцы, даже самые темные и невежественные лавочники и крестьяне, далеко не те инертные люди, какими нам старались их представить. Они обладают недюжинной скрытой энергией, здравомыслием и проницательностью. Их поведение претерпело существенные изменения за последние двадцать лет.

Япония, намеревавшаяся установить свое моральное и материальное превосходство над «Великой Азией», оказалась недостаточно ловкой и потерпела крах, но ее первоначальные победы преподали жителям Азии незабываемый урок: белые люди, до сих пор всегда легко добивавшиеся своего, не так уж неуязвимы. Бесконечно более огромная и густонаселенная по сравнению с маленькой Японией страна может вынашивать такую же мечту и небезуспешно претендовать на звание лидера этой самой «Великой Азии».

Готов ли Китай сегодня взять на себя такую роль? Кое-кто улыбнется, услышав подобное предположение. Возможно, Китай еще к этому не готов, но завтра все может измениться. Как бы то ни было, нелепо и смешно относиться к китайцам как к детям и вставать перед ними в позу снисходительных наставников.

Реваншистские настроения, возобладавшие после отмены права экстерриториальности, иногда проявляются у китайцев странным образом, но в конечном итоге эти чувства вполне естественны. Мы должны постараться это понять и даже проявить сочувствие к тем, кто их выражает:

— Мы стали «равными», отныне важно не стать «худшими».

Нам предстоит многому научиться у китайцев, и они способны преподать нам немало уроков. Мы можем принести им пользу, как и они нам. Лишь осознав это, мы сумеем наладить с ними взаимовыгодные культурные, дипломатические и торговые отношения, как завещал нам примерно двадцать пять столетий назад китайский философ Мо-цзы.

Послесловие

«И это все?» — разочаруются некоторые читатели. Неужели путешественница, ранее сталкивавшаяся в своих странствиях по Азии с необычными духовными явлениями либо таинственными силами, о чем она рассказала в предыдущих книгах, на сей раз не наблюдала ничего подобного? Нет, наблюдала. Можно было бы добавить к написанному здесь еще немало. Я была вынуждена задержаться в Восточном Тибете и провинциях крайнего запада Китая в силу сложившихся обстоятельств, не имея возможности, как прежде, самостоятельно руководить собственными действиями, однако, мне все же удалось собрать новую, довольно обширную коллекцию знаний из области философских теорий и мистических обрядов восточных учителей. Но подобные сведения неуместны в данной книге. Эту тему стоит осветить особо. Возможно, я сделаю это в ближайшем будущем.

В поисках Северной Шамбалы

Невостребованные открытия А. Давид-Неэль

Александра Давид-Неэль во всем мире считается великой путешественницей, побывавшей в тех регионах, в которые до нее мало кому из европейцев удавалось проникнуть. Однако в самой этой формулировке — «великая путешественница» — содержится скрытый намек на непрофессионализм: путешественник в массовом сознании подобен спортсмену, покоряющему горные вершины лишь ради самого достижения. Научные же цели, если они вообще присутствуют, остаются чем-то побочным.

Мир не признал А. Давид-Неэль как ученого — об этом свидетельствуют все ее биографы[168]. Положение не спасает и тот факт, что она на университетском уровне изучала восточные языки (санскрит, пали, тибетский) и затем совершенствовала свои знания в ходе многолетних «полевых работ». Она написала двадцать пять книг, однако это не академические труды, а прежде всего путевые заметки, которые обычно воспринимаются как вторичные, вспомогательные источники для исторических, религиоведческих и т. п. исследований. И награды, полученные Александрой Давид-Неэль — золотая медаль Королевского географического общества Бельгии, а также звание командора Почетного легиона (во Франции), — сами по себе не свидетельствуют о том, что их обладатель является ученым.

Разумеется, свою роль тут сыграло то обстоятельство, что А. Давид-Неэль долгое время была оперной певицей и лишь в 43-летнем возрасте оставила сцену. Второй период жизни она называла своим вторым рождением. И может быть, именно такая биография способствовала тому, что у исследовательницы не было академической «зашоренносги», над нею не тяготели жесткие рамки той или иной научной школы. Не потому ли и сам далай-лама ХШ согласился встретиться с ней и вел с ней переписку? Кстати, эта переписка так и не опубликована; она хранится в Научно-мемориальном фонде А. Давид-Неэль в Дине (Франция).

Вместе с тем каждый, кто знаком хотя бы с некоторыми книгами А. Давид-Неэль, не станет отрицать, что она очень хорошо знала религии Востока, в первую очередь, буддизм, причем не только центрально-азиатский, работала с бирманскими и корейскими отшельниками, с джайнами и индуистами, с японскими буддистами школы дзэн. В своих книгах А. Давид-Неэль ставила целью дать прежде всего описание буддийской религии в ее внешних проявлениях, в традициях и ритуалах, делая акцент, безусловно, на буддизме тибетском (а также на обычаях добуддийской тибетской религии бон). Изложение буддистского учения тоже есть в этих книгах, но оно занимает не столь значительное место.

Наверное, правы те, кто и саму Александру Давид-Неэль называет буддисткой. Впрочем, вряд ли можно говорить о полном отождествлении мировоззрения «Госпожи-ламы» с культурой Востока. Определенная отстраненность, безусловно, имела место, и это можно поставить только в заслугу А. Давид-Неэль. Ведь в итоге получилось, что она не только несла европейцам «свет с Востока», рассказывая о восточных народах и верованиях, но и на Востоке, в Центральной Азии, способствовала разрушению бытовавшего среди ученых буддистов стереотипа «умственной неполноценности» белых людей, их априорной неспособности постичь священные тексты Востока (даже при условии овладения соответствующими языками).

Уже сама по себе деятельность такого рода может быть отнесена к сфере если не чисто научной, то научно-популярной. Но только ли «популяризация» буддизма стала итогом многолетних исследований, предпринятых Александрой Давид-Неэль? Пожалуй, нет. За ее многотомными описаниями буддистских стран просматриваются и некие иные, более сокровенные и до той поры недостаточно разработанные направления исследовательской деятельности. На первый взгляд эти направления могут показаться «вторичными» и в известном смысле случайными. В действительности же они обнаруживают сделанные (хотя, может быть, и не вполне четко сформулированные) Александрой Давид-Неэль открытия. Возможно, точнее было бы сказать, что это были не открытия, а предвосхищение открытий, к которым академическая наука пришла позднее.

Для начала отметим некоторые малоизвестные факты из жизни А. Давид-Неэль. В 1880—1890-е годы она не только занимается на факультете восточных языков Сорбонны и в Коллеж де Франс, но и «посещает различные тайные общества; впоследствии становится членом ордена розенкрейцеров и получает тридцатую степень посвящения в одной из первых масонских лож смешанного типа, дотоле закрытых для женщин»1. Есть сведения, что она была вхожа в эзотерический центр «Высший гнозис» (Лондон).

Может показаться, это интересные, но частные обстоятельства; такого рода увлечения вроде бы имеют отношение лишь к европейскому эзотеризму. Впрочем, ведь и теософское его направление иногда именуют «индусским масонством» (имея в виду заметную ориентацию теософов на неоиндуистские учения и терминологию). Что касается организаций розенкрейцеров, то они в начале XX века были довольно многочисленными и разнородными, и принадлежность к одной из них сама по себе не позволяет сделать какие-либо конкретные выводы.

Но вот что в данном случае важно: именно в кругах розенкрейцеров в начале XX века разрабатываются идеи того, что определялось как «китайский гнозис», т. е. духовная алхимия даосов Древнего Китая[169]. Это уже ближе к тому, чем впоследствии занималась А. Давид-Неэль. Скорее всего, направленность ее религиоведческих исканий в какой-то степени сформировалась в молодые годы в среде розенкрейцеров. На ее артистичную, впечатлительную натуру вполне могла повлиять и сама атмосфера тайны, присущая таким организациям и их учению (а может быть, и какие-то вполне конкретные письменные источники, для установления которых необходимо обращение к архивам).

Так или иначе, мы можем констатировать, что во многих работах Александры Давид-Неэль — в частности, тех, которые включены в данный том собрания сочинений, — присутствует (и вполне поддается расшифровке) некий подтекст, скрытые пружины повествования, определявшие характер и направленность исследований автора.

На первый взгляд «На Диком Западе огромного Китая», при всей занимательности путевых заметок «лхасской парижанки», повествует о тех краях, которые являются глухой «провинцией» по отношению как к Китаю, так и к Тибету. А значит, и в культурном отношении это некая периферия, интересная прежде всего этнографам.

На самом деле это не так. Можно посоветовать читателю не только следить за интригующими коллизиями путевых впечатлений автора, но и внимательно изучать исторические экскурсы: именно благодаря им легче понять истинное значение книги. Ведь она рассказывает о малоизученных регионах Центральной Азии, которая с глубочайшей древности была одним из важнейших очагов этногенеза для Евразийского континента. А может быть, и для всего Северного полушария Земли.

Вот, например, народ исы (точнее, «и» — «варвары», кит) — древние обитатели китайского Дикого Запада. А. Давид-Неэль уделяет особое внимание всем доступным ей источникам, где рассказывается об исах, и, в частности, замечает, что в их облике усматривали черты сходства с коренными жителями Америки. Конечно, сама по себе мысль о заселении Американского континента из Азии, через Берингию — сухопутный мост, существовавший во времена последнего ледникового периода, — не нова. Однако достижения науки последних десятилетий позволяют приблизиться к постижению конкретных путей переселения наших очень далеких предков и даже отчасти реконструировать их язык и культуру.

Вполне возможно, что культура эта вовсе не была примитивной. Вот, например, легенды, записанные именно на китайском Диком Западе, в районе озера Кукунор (некоторые из этих легенд в книге А. Давид-Неэль, возможно, уже знакомы читателям по путевым записям семьи Рерих и других авторов). Эти легенды вовсе не выглядят «провинциальными». Они скорее осколки каких-то сокровенных знаний, восходящих к глубочайшей древности.

Какой ключ откроет врата к этому забытому знанию? Не исключено, что таким ключом станет сравнительное языкознание. Успехи этой науки, как правило, известные лишь специалистам, поистине фантастичны. Более тридцати лет назад выдающиеся отечественные лингвисты В.М. Иллич-Свитыч и А.Б. Долгопольский реконструировали сотни корней так называемого ностратического праязыка: он существовал свыше десяти тысяч лет назад и был предком всех индоевропейских, алтайских (тюрки, монголы, тушусо-маньчжуры), уральских (финноугры, самодийцы), картвельских (Грузия), дравидийских (Индия) языков; возможно, и языков афразийских, семито-хамитских (либо находился в контактном взаимодействии с афразийским праязыком).

А что же китайский, тибетский — языки тех народов, о которых рассказывает эта книга? Они входят в другую «макросемью», исследованием которой сейчас занимается, в частности, известный современный лингвист С.А. Старостин. Ее называют сино-кавказской (поскольку сюда включают не только сино-тибетскую семью, но и языки народов Северного Кавказа, а возможно, также этрусский, баскский и некоторые другие языки-загадки, языки-изоляты) или даже дене-кавказский: отдаленное сродство тут обнаружено и с языками североамериканских индейских народов группы надене. По-видимому, эти языковые схождения еще старше, чем ностратические. Ученые не исключают, что до широкого распространения в Евразии ностратических народов сино-кавказские (или дене-кавказские) языки имели хождение на более обширной, чем ныне, территории Северного полушария…[170]

Конечно, интересно узнать, например, что русское слово «тьма» восходит к корню «тюм» (в упрощенной русской транскрипции)[171], который в том же самом значении бытовал в Евразии и Северной Америке десятки тысяч лет назад! Но ведь возможны, наверное, и уникальные археологические открытия, связанные с далекими предками нынешних рас и народов. В частности, Центральная Азия (видимо, сыгравшая свою роль и в этногенезе палеоиндейцев) известна ученым пока совершенно недостаточно. Вот тогда-то для осмысления новых находок, для воссоздания облика изначальных культур и будут востребованы все сведения, все легенды и предания, собранные в этих краях учеными и путешественниками. В том числе — Александрой Давид-Неэль.

Вот лишь один пример таких сопоставлений (которые, разумеется, нуждаются в дальнейшей фундаментальной комплексной проработке). В конце XX века научно-популярные журналы неоднократно писали об удивительных «легкоатлетических» способностях индейцев тараумара: их охотники могут сутками преследовать добычу, пробегая несколько сотен километров, пока преследуемое животное не падет в изнеможении. Но ведь и А. Давид-Неэль в своей книге «Мистики и маги Тибета», опубликованной еще в 1929 году, описала тибетских скороходов «лунгомпа», которые в результате особых тренировок приобретают способность очень быстро идти на протяжении нескольких суток, погрузившись в своего рода транс (легенды утверждают, что они вынуждены носить вериги, чтобы не взлететь, ибо становятся очень легкими)[172].

Надо полагать, что и у индейцев такие способности не врожденные, а приобретены в результате специальной практики. Восходят ли ее приемы ко временам праязыковых общностей верхнего палеолита? Пока с уверенностью ответить на этот вопрос (положительно либо отрицательно) не представляется возможным. Однако заметим, что вышеприведенный пример позволяет выстроить гипотетическую модель, объясняющую, каким образом могли поддерживаться культурные и экономические связи между удаленными друг от друга народами в те времена, когда известные нам виды транспорта (включая конный или олений) еще не существовали либо только зарождались.

Открытие-прозрение, предвосхитившее некоторые научные разработки конца XX века, есть и в другой работе из китайской дилогии Александры Давид-Неэль — «Под грозовыми тучами». Это открытие, несомненно, было подготовлено десятилетиями углубленного изучения культуры народов Центральной Азии, но исследовательнице не суждено было детально проработать и подробно изложить те мысли, которые так и остались в форме полуинтуитивного озарения, затерявшегося среди сотен страниц, посвященных событиям, так сказать, внешним (по-своему тоже очень интересным и важным: не так уж много сохранилось свидетельств о происходившем в центральноазиатской глубинке перед Второй мировой войной).

А. Давид-Неэль не скрывает сверхзадачи своей экспедиции, однако говорит об этом кратко и вскользь, так что некоторые читатели могут и не остановить на этом свое внимание. Тем более что для адекватного восприятия этой сверхзадачи очень желательно предварительное знакомство с некоторыми специальными этнографическими, лингвистическими, археологическими исследованиями.

А. Давид-Неэль пишет о том, что она собиралась во время путешествия поработать не только в Китае, но также в Сибири и Монголии — для изучения «сложной системы теоретических и практических знаний <…>, происхождение которой до сих пор остается для нас загадкой». Речь идет об учении Калачакры [санскр. «Колесо Времени») — одной из наиболее закрытых доктрин тибетского буддизма; в ламаизме это учение традиционно считается пришедшим из легендарной Северной Шамбалы.

Севернее Центральной Азии находится, как известно, Сибирь; не случайно в XVIII — начале XX века российские буддисты (буряты, калмыки, тувинцы) временами осторожно намекали, что Российская империя — это и есть священная Шамбала, а род Романовых генетически связан с древней династией ее царей. Разумеется, тут есть элемент вер ноподданнических умонастроений, но вряд ли дело ограничивается только этим. А. Давид-Неэль, во всяком случае, была далека от таких умонастроений. Она собиралась в Сибири и Монголии искать отголоски учения Калачакры, учения Шамбалы — в верованиях и ритуалах сибирских народов, сопоставить их с индуистским тантризмом, тибетской добуддийской религией бон и исконными религиозными представлениями некоторых народов Китая.

Задача грандиозная и вряд ли разрешимая силами одного исследователя (даже при благоприятном стечении жизненных обстоятельств). Однако получилось так, что во второй половине XX века благодаря подвижническим трудам целого поколения российских этнографов и лингвистов все-таки были зафиксированы и сохранены для науки уходящие, быстро забывающиеся (именно этого опасалась А. Давид-Неэль) традиции народов Северной Азии. Что касается важнейших первоисточников по религии бон, то они стали доступны европейским ученым также во второй половине 20-го столетия, когда были опубликованы на Западе в тибетской диаспоре. Анализом их занимались и отечественные буддологи[173].

«Глобальные» сопоставления внутри этого колоссального свода данных еще предстоит сделать. Однако и сейчас можно с уверенностью говорить о генетической связи верований Северной Азии и центрально-азиатских религий, прежде всего даосизма и бон, корни которых уходят в глубочайшее прошлое (соприкасаясь также с истоками индуистского и буддистского тантризма). Тибетский буддизм, в свою очередь, воспринял из архаичных традиций Центральной Азии очень многое, — возможно, и представления, связанные с мифологемой Северной Шамбалы.

А. Давид-Неэль, констатируя многочисленные заимствования из индуистского тантризма в тибетский буддизм, отмечает, что в последнем «можно обнаружить и другие элементы, и в действительности дух всей системы в целом отличается от сущности тантризма, насколько можно судить об этом при наших еще элементарных о нем сведениях. Я слышала, как один ученый лама утверждал, что смелые теории абсолютной интеллектуальной свободы и отказ от каких бы то ни было обязательных правил, исповедуемые самыми искушенными адептами “прямого пути”, — только слабый отголосок учения, существовавшего в незапамятные времена в Центральной и Северной Азии».[174]

Надо сказать, что А. Давид-Неэль в книге «Под грозовыми тучами» разграничивает (смешиваемые в Тибете) понятия «Северная Шамбала» (тиб. Чанг Ламбала) и «Северная [земля] Даминьен» (Чанг Даминьен или Драминьен)[175]. Последнее означает не сакральный центр буддистского мира (каковым можно назвать Шамбалу), а северный континент (точнее, три континента) ламаистской космографии (впрочем, представления об этой северной «земле обетованной» действительно во многом схожи с представлениями о Шамбале). Образ блаженной северной земли, достичь которой может лишь великий герой, известен и по даосским первоисточникам[176].

Чрезвычайно интересно, что А. Давид-Неэль упоминает в книге и вариант локализации Шамбалы на острове в Ледовитом океане. Дело в том, что такая «полярная» ориентация характерна и для даосизма с его ритуальной сосредоточенностью (даосской литургии и даосской духовной алхимии) на Оси Мира, на Полюсе, как земном, так и небесном (даосы считают, что аналог Полярной звезды есть и в микрокосме адепта), и, скажем, для космологии кетов (последний ныне сохранившийся народ очень древней енисейской языковой семьи). В верованиях кетов каждое существо, каждая вещь имеют свой мистический центр («пупок»), незримо связанный с Полюсом, с «Пупом Земли», расположенным под Полярной звездой[177]. Знакома северным народам и мифологема острова или некой сакральной земли в Ледовитом океане (которую нетрудно сопоставить с Арктидой-Гипербореей — изначальным полярным материком традиционалистской философии XX в.).

Наверное, можно бы предположить заимствование сибирскими народами даосских или буддийских представлений. Однако сами носители этих двух религий (которые считаются гораздо более развитыми, чем якобы «примитивные» сибирский шаманизм и сохранившиеся на Крайнем Севере дошаманские верования) акцентируют именно северные истоки сокровенной сути своих учений. О Северной Шамбале сказано достаточно; добавим, что и даосское «духовное делание» понимается как возвращение к «корню», к «Вратам Сокровенной Женственности» (термины даются в переводе одного из наших крупнейших синологов Е.А. Торчинова) — к Дао-Матери, к Небесной Оси, пребывающей в нерушимом покое среди круговращений сущего. То есть, это мистическое паломничество к Полюсу Мира, знакомое, кстати, и европейской духовной алхимии (Ириней Филалет, XVII в.), о которой, наверное, могла иметь представление и А. Давид-Неэль.

Заманчиво (во всяком случае, логически непротиворечиво) будет предположить, что чаще всего в указанных случаях имело место не заимствование, а диахроническое развитие ряда очень древних мифологем и мотивов, восходящих к субстратной культуре этно-лингвистической общности, объединявшей в верхнем палеолите далеких предков как сино-тибетских, так и алтайских, и уральских, и индоевропейских народов[178].

И еще на одно обстоятельство хотелось бы обратить внимание в связи с книгой, которую вы держите в руках. А. Давид-Неэль подчеркивает, что наука Калачакры — это учение о вечной, неисчерпаемой энергии. Но ведь именно следы «гиперборейского учения» о неиссякаемых источниках энергии пытался в 1920—1930-е годы найти русский писатель и философ-космист Александр Варченко (1881–1938) — сначала во время экспедиции на Север, в Лапландию, затем в Центральной Азии (эта экспедиция не состоялась; Варченко был репрессирован и погиб). Он был не академическим ученым, а прежде всего популяризатором дискуссионных научных идей, однако история его исканий (см. об этом работы доктора философских наук В.Н. Демина, организовавшего в 1990-е годы экспедицию на Север по следам А.В. Варченко), а также, возможно, фантастический рассказ А. Платонова «Эфирный тракт» — о раскопках на Севере древней цивилизации, овладевшей тайнами атома, — все это, наверное, в чем-то дополняет наши представления о том «духовном пространстве», в котором жила и действовала неутомимая странница и подвижница Александра Давид-Неэль.

Е. С. Лазаре

Указатель имен

Алагокканара, легендарный царь 423

Андромеда, персонаж античной мифологии 416

Бак Перл, американская писательница 254

Бедекер, автор путеводителя 60

Белл Чарльз, британский наместник в Сиккиме 22

Белоснежный Зуб, губернатор 254

Бешам Жорж, французский консул 345, 415, 416

Боккаччо Джованни, писатель 405

Бонвало П.-Г., французский путешественник, географ 55

Брунхубер, немецкий путешественник 265

Буи Марсель, преподобный 308

Бумо ргиа бза — см. Вэньчэн Бурдоннек, французский миссионер 265

Вахарана, индийский ученый, миссионер 138

Вестборг, норвежский путешественник 265

Вишну, бог 17, 131, 132, 315

Вишну, божество 131, 132, 315

Воражин, епископ 393

Вьяйябаху VI, царь 423

Вэньчэн, китайская принцесса, супруга Сонценгампо 256, 257, 260, 261

Габе, французский миссионер 5, 22, 55, 263

Гао-цзун, император 260

Гар, посол — см. также Тонцен Юл-сун 256–259

Гуатама Сиддхартха, исторический Будда 260

Генрих Орлеанский 55

Гесэр Лингский (Гесар, Гесер, Гэсэр, Кэсар, Кесэр), герой эпоса 26, 29, 52–53, 134, 136, 138, 256, 260, 291–292, 318–319, 392–393

Годже, тибетский вождь 254

Гомчен, отшельник из Лачена, настоятель монастыря 20

Гренар Ф., французский путешественник 55

Гуронг Цанг (Цзан), тибетский лама 112–113, 292

Гюнтер Джон, американский журналист 71

Да Ган фаши, лама 396

Данлоп, французская фирма — производитель покрышек 50

Данте Алигьери, итальянский поэт эпохи Возрождения 150

Де Голль Шарль, французский президент 345

Дечен Ванмо, правительница Канцзе 275–278

Джампалянг (Маджушри), бодхисаттва 31, 110, 132, 133, 138–142, 146–148, 155, 156, 163, 165, 166, 171, 173

Джамьян Шедпа, лама 306, 307

Джин Джи — см. также Чингисхан Ди, принц — см. также Чэн-цзу Дикчен Чемпа, соратник Гесэра Лингского 393

Довгалевский Валериан Савельевич, советский дипломат 60

Долма, тибетская богиня 402–405

Доржи, лама — см. также Доржиев Доржиев Агван-Лобсан — см. также Доржи 136, 137

Дуань Гуань, китайский генерал 253 Дун Хань (Восточная Хань), династия 138

Дюбернар, французский миссионер 265

Дюран, французский миссионер 265

Дютрейль де Рэнс Дж. — Л, французский путешественник 55

Есу (Иесус) 116, 211

Жанна д’Арк, национальлная героиня Франции 416

Жемчужина Полина (Пери) Семеновна, жена В.М. Молотова 71

Жорма, сестра 414

Ин-цзун, император 422 Ин-шун

Иездигерд (Ездигерд), персидский царь 419

Кассем, переводчик 420, 421

Кюрнаг и Кюрсер, братья князя Кюркара 318, 319

Ло Юань (Вождь Ло), лама 397, 398, 400

Ma (Ma Дин-тай), генерал 266 Ma Буфан, генерал (он же Ma [Буфан], генерал-мусульманин) 279, 280, 309, 311

Ma Хуан, ученый 421, 424

Манджушри (Джампалянг, Ваньсуньпуса), бодхисаттва 31, 110, 122, 123, 132, 133

Маннинг Томас, английский миссионер 263

Мань Ицзянь, китайский ученый 417

Мао Цзэдун 31, 35

Марк Аврелий, римский император 193

Матанг Кипа, индийский миссионер 138

Миларепа, тибетский йог и поэт 247, 344

Мин, династия 418, 424

Мин-ди, китайский император 138

Мишлен, французская фирма — производитель покрышек 50

Молотов Вячеслав Михайлович, советский политический деятель 71

Мохо-Ванг, царь 140 Мо-цзы (Mo Ди), китайский философ 15, 16, 434

Мухаммед, пророк 315, 402, 425

Мэй Ланьфань, китайский актер 118

Нагчен, Великий лама 170

Намцо тулку, лама 149

Нань Гоу, китайский генерал 250

Нгаванг Кемпо, тибетский лама 393–395

Нгаванг Лобсанг Тубтен Гьяцо, далай-лама XIII 136, 436

Нюссбаум, французский миссионер 265

Олсен, норвежский путешественник 265

Ольденбург Сергей Федорович, востоковед 61

Омен Орги

Падмасамбхава, индийский маг 291

Пенейра Джордж, английский генерал 26–27,281

Пробонегор, яванский историк 424

Пумо Гьяза — см. Вэньчэн 256, 257, 259

Равана, герой индийского эпоса 162

Рама, воплощение бога Вишну — см. Вишну

Рерих, русский художник, путешественник 55, 439

Ролпэ Дордже — см. Чанкья Ролпэ Дордже

Сарасвати, богиня 110

Cв. Августин Аврелий 131

Св. Доминик 307

Св. Павел 131, 136

Св. Тереза 308, 402

Св. Фома Аквинский 308

Св. Франциск Ассизский (Джованни Вернардони) 231

Св. Хуан де ла Крус 368, 402

Сиддхартха Гаутама, принц 260

Cидкеонг Тулку 19, 20

Cита, супруга Рамы 162

Сонцэнгампо (Сонцэн Гампо, Сонгцен-гампо) 255–258, 261, 403

Соонг, лама 387

Соренсен, ученый 55

Су Си, генерал 262

Сулье, французский миссионер 265

Сунан Калияга, султан Сун, династия 420

Cунь Ятсен, первый президент Китайской Республики 31, 239, 332, 429

Сыма Юн, китайский генерал 253

Сюань-цзун, император 261, 421

Тай-цзу, император 255, 342, 422

Тай-цзун, император 255–259, 420

Тампа Иицзи, тибетский вождь 319

Тампа Чицзи, тибетский вождь 319

Тампа Юцзи, тибетский вождь 319

Тан, династия 308, 418, 420

Тара, богиня 402

Таши-лама (панчен-лама) 22, 109, 271, 396

Ташилумпо, Великий лама 22, 113

Тейшман, консул 269

Тереза Авильская 308, 402

Тингьянг, лама 269

Тонцен Юлсун (Тонцзанюлзунг), посол — см. также Гар Тринекье, ученый-тулку 396–398, 400, 402

Тэ (Тэ-юань, Джин Джи), монгольский принц 134

Уайятт, доктор 216–218, 221

У-ди, император 249, 250

Уицилопочтли (Вицлипуцли), верховный бог ацтеков 150

Уленготай, военачальник 249

Улисс (Одиссей) 73

Унгерн фон, барон 53

У-хоу, генерал-наместник 252, 253

Фан, генерал 251

Фируз, шах 419

Фрейд Зигмунд, психиатр Хань, династия 254

Хаттон Дж.-Х., ученый 288

Хирота, преподобный, настоятель монастыря 88

Хоу Хань, династия 418

Хуа Розен, польская писательница 96

Хуай-ди (см. также Цзя Тун), император 248

Хубилай-хан 249 Хуэй-ди, император 422

Цанг (Цзан) Гуронг — см. Гуронг Цанг (Цзан), тибетский лама

Цельсий, ученый 298

Цзонкапа (Цзонхава), основатель школы гелугпа 306, 343, 393

Цинь, династия 255, 418

Цзя Тун — см. Хуай-ди 117, 122

Цяньлун, китайский император 128

Чан Кайши (Цзян Цзэши) 156, 203, 342

Чанг Нагчука

Чанькья Ролпэ Дордже, Великий лама 127, 175

Чжао Чунго, китайский генерал 250, 251

Чжао Эрфэн, китайский генерал 266–269

Чжао, мэр Тайюаня 116, 124

Чжоу-синь, император 248

Чжу Ди (Янь-ван), император 422

Чжэн Хэ, китайский флотоводец 421–424

Чингисхан, монгольский великий хан 52, 53, 133–135, 161, 263, 281

Чицзи Тампа 319

Чокдуг Кьяпгон, лама 396, 400

Чоу-Чоу, военачальник 253

Чэн Пусан, военачальник 269

Чэн, китайский актер 118, 119

Чэн-цзу, император 422

Чэнхуан, генерал 253

Чэн-цзу, китайский император (принц Ди, Янь-ван) 422

Шакти, богиня 402

Шао Кан, император 248

Шедпа Джамьян 306, 307

Шелтон 265

Шмидт, немецкий путешественник 265

Шоу Син (Цзы Чжоу, Ди-синь) — см. Джоу-синь

Штайн, немецкий теософ 55

Шунь, легендарный император 247

Эпиктет, философ 193

Ювенал Децим Юний, римский поэт 405

Юк (Гук), французский миссионер 5, 22, 55, 263

Юнг Карл Густав, психолог

Юцзы Тампа, лама

Янь Сишань, маршал 110, 116, 156, 166, 186, 208, 212, 214

Янь-ван — см. также Чжу Ди Яо, мифический император 254, 247

Указатель географических названий

Алтай, горы 260

Аль-Азхар, университет 427

Амдо, обл. 113, 129, 142, 279, 280, 307

Амне Мачен (Аньемачен), гора 280, 302

Ангара, р. 81, 82

Англия, государство 114, 183, 213, 273

Аннам, территории Северного и Центрального Вьетнама 93

Антальские о-ва 411

Анхальт, г. 46

Аньян, г. 234

Аравия, государство 418, 423

Ассам, обл. 287, 327, 346

Атами, г. 91

Африка, континент 423

Байкал, оз. 56, 59, 61, 82

Баймасы, монастырь 137

Бактра, г. 58

Бактрия, древнее государство 58

Балх, г. 58

Баодин, г. 146

Батан 103, 109, 252, 265

Батанг (Цяньцзинь), г. 264–268, 270, 277, 313, 325

Бельгия, государство 94

Берингов пролив 245

Бирма, государство 87, 108, 112, 140, 244, 281, 324, 327

Бихар, штат в Индии — см. также Магадха

Брюссель, г. 9-13, 30, 31, 41, 43, 47, 51

Будапешт, г. 193

Бутан, государство 301, 400

Бэйлинсы, монастырь 96

Вэй (Вэйхэ), р. 248, 251–253, 261, 262

Ваньсянь, г. 148

Ваньфусы 53

Васянь, уезд 231

Вена, г. 193

Варшава, г. 50, 51

Ганьсу, провинция 53, 60, 112, 116, 122, 142, 179, 182, 213, 230, 234, 248, 252, 254, 261, 262, 279, 280, 283, 284, 292, 307–309, 348, 357, 417

Гартар, г. 265

Гарток, г. 268

Гималаи, горы 47, 54, 260, 302, 305, 329, 346, 400

Гоби, пустыня 54, 94, 122, 310, 348

Гоми, селение 113

Гунгашань, гора 319

Гунгашань — см. также Миньяк-Ганкар

Гьянцзе, г. 28

Гьярин Цо, оз. — см. также Цо Кьяра, Оринг

Да, р. 318, 321,323

Даву, округ 313

Дадухэ, р. — см. также Татунг Дао, г. 149, 313, 348

Дар до — см. также Дарцедо 40, 318,

Дацзяньлу, Кандин Датун, г. 110, 146, 168

Дацзяньлу — см. также Дар до, Дарцедо, Кандин 103, 243, 245, 265–269, 271, 275, 276, 278, 282, 299, 304, 312, 313, 318–325, 327–329, 332–335, 338, 342, 345–350, 353, 355–357, 362, 364, 379, 380, 382, 383, 385, 387, 393, 396, 400, 404, 426

Дашаньлин, г. 355, 360

Дерге, г., княжество 252, 265, 270, 275, 276, 313

Джамо, г. 267

Джарин-Нур, оз. — см. также Нгоринг, Цо Нора Джерба, о. 184

Джекундо, г. — см. также Юйши, Цзегу 252, 253, 274, 278, 300, 310, 329, 392, 396, 425

Джунгария, р-н 253, 261, 417

Дзе, р. 318, 363, 365

Дицза, монастырь 307

Докар, перевал 54

Драпа, округ 404

Дуг юл — см. также Бутан 400

Дунрунг, перевал 348 Дунъе, г. 181, 183–185

Дуньхуан, уезд, монастырь 53

Дэпун (Дрепунг), монастырь 306, 307

Дин, г. 36, 436

Ечин-Орта (Эджен-хоро), легендарное место захоронения Чингизхана 133–135

Жеда (Дзеда), перевал 318, 348

Зарзис (Джарджис), г. 184

Индия, государство 49, 54, 75, 108, 111, 131, 138, 140, 149, 249, 260, 263, 323, 324, 329, 385, 389, 394, 403, 412, 417, 418, 423, 425

Испания, государство 81, 368

Италия, государство 117

Ичан, г. 32, 236

Индокитай, п-ов 93, 112

Иеркало, деревня, соляные копи 268, 270

Кайла (Кайлас, Канг-Тисе, Канг-Ринпоче), гора 290

Калган (Чжанцзякоу) 156, 175

Кам (Кхам), древняя тибетская обл., совр. провинция 109, 245, 263, 264, 267, 269, 305, 306, 312, 327, 383, 386, 388, 390, 391, 393, 433

Канг-Ринпоче (Ганг-Ринпоче), гора — см. также Канг-Тисе, Кайла Канг-Тисе (Кайлас), гора — см. также Кайла, Канг-Ринпоче 291

Кандин — см. также Дацзяньлу 310, 318, 331

Канзара, монастырь 300 Канцзе (Ганьцзы, Гардзе) 252, 275, 276, 282, 277, 278, 313, 369, 396, 397, 399

Канченджанга, гора 11

Канчу, р-н 312–314

Кашгар, г. 260

Квейтех, г. 113, 292

Киото, г. 88, 352

Китай, государство 48, 54, 59, 61, 67, 76, 85, 87, 93–95, 99-103, 107–109, 112, 114, 116–120, 124, 127, 133, 135, 137, 139, 140, 146, 147, 153, 155, 157, 159, 167, 170, 174–176, 183, 196–198, 203, 211, 213–215, 230, 234, 236, 243–245, 247–250, 254, 255, 258, 259, 261, 262, 266, 268, 270, 271, 274, 278, 279, 281–283, 285, 287, 293, 295, 300, 305, 306, 309–441

Кобе, г. 87

Конбу (Конпо), обл. 267, 272, 296

Корея, государство 67

Кохинхин, ист. название юго-восточной части Индокитая 423

Кукунор, оз. 79, 112, 142, 244, 250–252, 260–264, 280, 281, 284–286, 290, 291, 293, 294, 300, 308, 417, 439

Кумбум, монастырь 142, 251, 306, 307, 368, 397, 400 Куча, г. 260

Кьенчан (Сичан), обл. 314, 316, 317

Кьятин — см. также Лошань Кяхта, г. 137

Лабран Ташикиил (Лабранг, Лавран), монастырь 279,280, 306, 307, 398, 400

Лаго-Маджоре, оз. 43

Ланьчжоу, г. 112,262,309,357

Ледо 327

Ленинград — см. также Санкт-Петербург

Литан, г. 268, 313, 315, 325, 397–400

Лобнор, оз. 262 Лондон, г. 69, 71, 366

Ло-Си, автодорога 330 Лошань (Кьятин), г. 269, 330

Лоюл (Лоюл-Чу), р., долина 305 Лоян (Хунаньфу), г. 137, 421

Лудин, г. 348

Лухуцзи, храм 139

Лучжоу (Луду) 250, 263

Лхаса, г. 5, 26, 27, 35, 39, 54–56, 109, 136, 137, 142, 143, 145, 146, 255, 256, 260, 262–265, 267, 268, 270–272, 274, 275, 278, 281, 290, 292, 307, 313, 324, 325, 329, 348, 286, 393, 400, 403, 408, 415

Лянси, г. 361

Ляньчжоу (Увэй), г. — см. также Ганьсу

Ляншань, горы — см. также Сичан, Сычуань

Магадха (Бихар), царство 260 Манасаровар, оз. 290

Маньчжурия, ист. область 40, 63, 82, 90, 95, 174, 427

Марсель, г. 74, 114

Меконг, р. 250, 265, 266, 268–270

Мексика, государство 149, 182

Мили, тибетское княжество 316, 317

Минь (Миньцзянь), р. 249

Миньяк, местность 318, 319

Миньяк-Ганкар — см. также Гунга-шань

Монголия, государство 40, 52, 58–61, 110, 120, 132–135, 137, 174, 243, 278, 310, 325, 330, 397, 417, 429, 440, 441

Морская Гора, о. 286, 291

Москва, г. 59, 66, 68, 69, 79, 310

Мукден, г. 90, 93–95

Набёль (Набуль), г. 184

Нагчу, обл. 291

Нан Ян, «южные страны» 423

Нанчун, г. 252

Нанынань, горы 250, 251, 253, 260, 263

Нгом-Чу, р.

Нгоринг (Нгорин-Цо), оз. — см. также Цо Нора, Джарин-Нур 250, 280, 302

Негорелое 83, 85

Нинся, провинция Нинчу, р-он 312, 314

Ньянчентанглха, гора — см. также Лоюл (Лоюл-Чу)

Нью-Йорк, г. 56, 71, 366

Ньярон (Ньяронг, Туаньцзэ), г. 263, 267, 289, 338

Оринг (Орин-Нур), оз. — см. также Гьярин Цо, Цо Кьяра 250, 280, 302, 303

Паме, г. 265

Памир, горы 260, 261, 305

Париж, г. 60, 61, 71, 98, 137, 192, 342, 366

Пекин г. 40, 87, 94–96, 98, 100, 103, 105, 108–111, ИЗ, 117–121, 127, 146, 147, 151, 153, 154, 156, 157, 162, 169, 170, 174, 193, 200, 207, 254, 259, 270, 272, 310, 427, 430

Персия, государство 419

По (Пово), местность 263, 264

Помо-Сан, плато 33, 321, 342, 343, 346–348

Потала, дворец 36, 137

Поюл, обл. 296, 305

Прага, г. 61, 193

Пусатин, дворец 32, 128, 129, 132, 133, 137, 139, 141, 142, 146, 154, 155, 157, 158, 161–163, 167, 169–175, 180, 183, 192, 193, 204 Пушпати Нат, храм 403

Риво-цзе-нга, гора — см. также Утайшань

Россия, страна 51, 54, 56, 59–63, 69, 72, 77, 79, 82, 136

Сакьонг, монастырь 307, 308 Салуин (Нагчу), р. 250, 265 Самтенлинг, монастырь 17 °Cанкт-Петербург, г. 136, 137 Санцилин (Сампелинг), монастырь 266, 267

Северный Ледовитый океан 329

Семаранг (Бергота), г. 424

Сиань — см. также Чанъань 103, 112, 134, 213, 214, 216, 234, 248, 253–256, 261, 289, 419

Сибирь 53, 56, 58–61, 77–79, 81, 95, 261, 282, 329, 417, 440 441

Сикан, провинция 245, 248–250, 261, 263–256, 267, 268, 274, 276, 278, 280, 282, 298, 299, 301, 302, 306, 312–315, 317, 318, 321, 323–325, 330, 331, 336, 338, 339, 341, 345, 347–350, 353, 355–357, 362, 364, 366, 369, 370, 374–376, 379, 381, 383, 388, 390, 393, 396, 398, 404, 405, 408, 426, 431, 432

Сикким, государство 301, 329

Сингалас

Синин, г. 113, 261, 285, 306, 309–311, 323, 324, 329, 357, 379, 387

Синтай — см. также Шантэ Синьцзин (Чанчунь) 112

Синьцзян (Джунгария) 33, 142, 253, 260, 310, 417–419, 426, 427

Синьцзян-Уйгурский автономный район 40, 282

Синьчжоу, г. 192, 195

Си-Ся (Западное Ся), государство 261–263

Сичан, г., обл. 314, 318, 330

CССР, государство 55, 59, 60, 62, 66, 69, 71, 72, 75

Страсбург, г. 192, 264

Суйюань, провинция 154

Сучжоу (Синьчжоу) — см. также Цзю-цюань 250, 263

Сычуань, провинция 54, 59, 102, 103, 112, 120, 218, 236, 249, 261, 263, 267, 283, 312, 314, 315, 323, 324, 327, 330, 350, 355, 361, 365, 415 Сэра, монастырь, университет 396

Тайнин, г. 339, 340

Тайюань, г. 110, 111, 113, 115–117, 120–122, 125, 126, 139, 147, 153, 156, 164, 168, 169, 175, 182, 184, 185, 187, 193, 194, 198, 200, 204–209, 212–214, 216–219, 221, 223, 226, 232

Тайя, г. 267,268

Тан, династия 308, 418, 420

Тангу, оз. 290

Тарим, р. и оазис 253, 262

Татунг (Дадухэ), р. 318

Ташилумпо, монастырь 271,278,396, 400, 402

Тебжиай, р-н 284 Тегеран (Рея), г. 419

Тибет, государство 49, 54, 55, 58, 75, 77, 109, 110, 114, 132, 136, 137, 142, 149, 150, 173, 198, 243–247, 250, 255, 256, 258, 260, 262–264, 268, 270–274, 278, 280–283, 287, 289, 291, 292, 296–298, 301, 302, 310, 313, 324, 325, 327, 329, 346, 352, 365, 381–383, 388, 389, 394, 397, 399, 403, 409, 415, 429, 433, 438

Тибетский автономный район 109, ИЗ, 274

Тивафу (Урумчи), г. 282

Тингьян, г. 269

Токио, г. 87, 287

Тосон-Нур, оз. 302

Тофокудзи, монастырь 88

Туле, мифический остров 58, 75

Тунцзю-пэйлу, ул. 96

Тунчжоу, г. 113

Туркестан, историческая область 53, 282, 310, 417, 421

Тяньцзинь, г. 153, 154, 181

Уй (У), провинция 264

Улан-Батор (Урга), г. 60, 329

Умин, академия (вуз) в Дацзяньлу 331

Умишань, гора 139

Уральские горы 75 Урга, г. 329

Урумчи, г. — см. также Тивафу 112

Утайшань (Риво-цзе-нга), горы 110, 116, 117, 120, 122, 125–127, 129, 132, 133, 135, 137–142, 147, 148, 152–157, 159, 162–165, 167–171, 173–176, 186, 187, 204, 206, 208, 213–215, 218, 227, 228, 232

Уттара Куру, историческая область 75

Учан (Вучан), г. 163

Форт Байяр (Кваншуван) 342

Франция, государство 54–56, 59, 81, 96, 106, 109, 114, 339

Фэнтянь, провинция, префектура 94

Ха Карпо, горный массив 54

Хами, г. 420

Хаммамет, г. 184

Ханчжоу, г. 32, 178

Ханькоу, г. 61, 101, 111, 118, 127, 152, 162, 163, 177, 212–219, 221, 224, 230, 232, 234, 236

Ханьчжун, г. 250, 263

Харбин, г. 85, 90

Хатамэнь, ул. в Пекине 96 Хор (Хор Канзе), княжество, округ (Кыч. 181, 196) 318, 319

Хотан, г., оазис 260, 248

Хуанхэ, р. 113, 116, 244, 251–253, 261, 262, 307, 309

Хунаньфу (Лоян), г. 112, 137

Хуэухуэйго, «мусульманское государство» 427

Цава Ронта, обл. 296

Цайдам, пустыня 250–252, 260, 262, 264, 293, 295, 308

Цака, оз. 285

Цан (Цзан), провинция 170

Цейлон, о. 140, 330, 423, 424

Центральная Азия, регион 74,113, 288, 304, 330, 338, 389, 414, 429, 432, 434, 437–441, 443

Цзан (Цан), обл., провинция, 264, 271–273, 276-4278, 397, 400

Цза-Чу (Меконг), р. — см. также Меконг

Цзегу, г. — см. Джекундо Цзинь, г. 90

Цзюцюань — см. также Сучжоу Цинхай, провинция 244, 248, 250, 252–254, 261, 264, 265, 274, 276, 280, 283–285, 291–313, 323, 324, 329, 341, 357, 366, 368–370, 376, 383, 387, 392, 397, 398, 417, 418, 424, 426, 427

Цинхай, Тибетское нагорье — см. также Амдо, Лабран, Кам, Квейтех

Циншуй, р. 252

Цо Кьяра, оз. — см. также Оринг, Гьярин Цо

Цо Нора, оз. — см. также Нгоринг, Джарин-Нур

Цо Ньонпо — см. также Кукунор 284

Чаг-Тэнга, р-н Чамдо, г., обл. 267–269

Чанг Даминьен 75, 442

Чанкья 127

Чанпа, г. 265

Чанчунь, г. 90, 93

Чанъань — см. также Сиань 253, 255, 261, 419–421

Чатин, р-н 266

Чахар, провинция 153, 157, 209

Чжала, княжество 269

Чжэнчжоу, г. 214, 230

Чжэньцзян, г. 342

Чунцин, г. 236, 301, 430

Чэнду, г. 112, 127, 218, 236, 249, 280, 281, 292, 301, 302, 322, 323, 345, 357, 361, 395, 415

Шакурато, г. 252

Шамбала, легендарная страна 58, 75, 441, 442

Шантэ, г. 230

Шанхай, г. 152, 154, 156, 159, 162, 175, 181, 207, 209, 214

Шанхайгуань, г. 94

Шаньдун, провинция 247

Шаньси, провинция 110, 116, 117, 120, 124, 156, 158, 164, 174, 176, 203, 231, 260, 261

Швейцария, государство 193

Шигацзе (Самдуп-цэ), г. 109, 271, 272, 274, 275, 278, 397, 400, 408

Шицзячжуан, г. 111–113, 115, 213, 216, 219, 221, 223, 224

Шусинсы, монастырь 165, 166, 173

Шэньси, провинция 103, 112, 134, 211, 252, 248, 364

Эр-Тог-Шань, перевал 329

Юйши, г. — см. Джекундо

Юньнань, провинция 54, 59, 103, 112, 182, 213, 248, 249, 263, 265, 266, 281, 312, 313, 317, 327, 346, 383, 410, 411, 417, 421, 422

Юньнаньфу (Куньмин), г. 112

Яань, г. 312 Ява, о. 423,424 Яду, г. 312

Ялунцзян (Ярлун), р. 316 Янцзы, р. 213, 216, 236, 248, 430 Яньань, г. 282

Япония, государство 67, 86, 88, 91, 93, 108, 117, 282, 295, 317, 348, 427, 434

Яркенд, г. 260 Ярлунг, местность 54 Ярлун, р. — см. также Ялунцзян Ячжоу, г. 103

Ячу (Яань, Ячоу), р-н иг. 312, 314, 325, 327–329

Примечания

1

Correspondance avec son mari

2

Тем, кто читал мои предыдущие книги, известно, что лама Ионгден — мой приемный сын, с юных лет сопровождающий меня во всех странствиях.

3

В этом отношении Советы лишь следуют примеру других государств, которые зазывают к себе туристов с помощью рекламы, чтобы через установленный срок выдворить иностранцев со своей территории, не считаясь с удобствами, интересами или желанием последних продлить свое пребывание в стране.

4

В ту пору его офис находился в Париже на улице Леверье. Затем его перевели на улицу Гренель, в здание посольства.

5

Старая столица Монголии Урга переименована сейчас в Улан-Батор.

6

пожеланиях (лат.).

7

В русском синодальном тексте Библии это место звучит так: «Небо — небо Господу, а землю Он дал сынам человеческим» (Пс. 1136: 24). А. Давид-Неэль по памяти неточно дает ссылку на Псалтирь.

8

Образное название Тибета. (Примеч. пер.)

9

Я покинула это уединенное место, когда туда из-за снега стало слишком сложно доставлять провизию, и переселилась в долину, в хижину, расположенную примерно на 300 метров ниже.

10

Необязательно питаться в ресторане; пассажиры поезда могут брать с собой продукты и есть в купе. Некоторые так и делают, но нелегко сохранить продукты свежими в душных вагонах на протяжении двух недель. Поэтому большинство пассажиров ходит в ресторан.

11

Однако вскоре я поняла, что обладателей талонов обоих разрядов не только обслуживают в одном вагоне-ресторане, но и подают им одинаковые блюда.

12

Джетсунма означает в тибетском языке «преподобная госпожа». Так почтительно обращаются к монахиням знатного происхождения. Тибетцы обычно величали меня этим титулом, и, после того как мы уехали из Тибета, Ионгден продолжал им пользоваться.

13

Букв.: «Эй! Сумка свиньи!» (англ.)

14

Дурак (англ).

15

Уже тогда, за полгода до начала китайско-японской войны, японцы считали Пекин своей территорией. Захват Китая был делом решенным, и знавшие об этом мелкие чиновники вели себя соответствующим образом.

16

Вопреки существующим правилам в спальных вагонах двери и перегородки купе со стороны коридора не были сделаны из цельного дерева. Их заменяли щиты из прозрачного стекла.

17

Как известно, у японцев принято снимать обувь, перед тем как войти в помещение.

18

Граница по состоянию на 1937 г.

19

К сожалению, я не могу указать название книги и фамилию ее автора. Рассчитывая вернуться в Пекин, к подруге, у которой была эта книга, я не записала ее выходные данные перед отъездом в Утайшань.

20

Дацзяньлу — пограничный город, окружной центр провинции Сычуань, расположен на крайнем западе Китая, прилегающем к Тибету. Его тибетское название — Дарцедо, китайцы же именуют его Кандин.

21

В отличие от Индии, Тибета и мусульманских стран, где у мужчины, состоящего в полигамном браке, может быть несколько одинаково законных жен. По-видимому, в некоторых провинциях Китая допускается, что несколько женщин в равной степени считаются супругами, но это скорее условность, а не освященное законом право.

22

См.: David-Neel A. Le Bouddhisme, ses Doctrines et ses Methodes. P.: Plon, [s. d.].

23

Или опасности пожизненного заключения в тех странах, где смертная казнь отменена.

24

Таши- или панчен-ламы, умершего в Джекундо в ноябре 1937 г.

25

Не путать провинцию Шэньси с Шаньси.

26

Об этом путешествии см.: Давид-Неэль А. Мистики и маги Тибета. М.: Дягилевъ Центръ; ЦДЛ, 1991.

27

Подобные посты (лисин) существуют при въездах в города и некоторые деревни.

28

Чанкья Ролпэ Дордже занимает пятое место по старшинству среди высокопоставленных буддийских служителей культа. Их порядок таков: 1) далай-лама; 2) панчен-лама; 3) женщина-лама Дордже-Пагмо; 4) Джецзун Дампа Таранатха, воплощение ученого-историка с таким же именем, и Великий лама Урги (Монголия).

29

Очевидно, святой Фома Аквинский{192} разделял это мнение, ибо он говорил, что стяжание заслуг (благ) обусловлено стремлением к дружбе и благорасположению. Комментируя это заявление, преподобный Гарж (Garge) указывает, что благорасположение, несовместимое с желанием нашей собственной пользы, «противоречило бы человеческой природе». Исходя из этого, он считает, что совершение добрых дел без надежды на вознаграждение не является для человека «нормальным и привычным состоянием» (Лекции по схоластической философии. Т. 2. С. 100, 442). Нельзя не согласиться, что это пессимистичное мнение подкреплено суждениями подавляющего большинства наших ближних. В то же время милосердные, самоотверженные, героические поступки многочисленных безбожников-материалистов, не рассчитывающих ни на какое воздаяние, убеждают нас в том, что не всем присущ меркантилизм и, в конечном счете человеческий род не является столь ущербным, как некоторые полагают.

30

См.: Рим. 11: 9 и сл.

31

См.: Charles P. La Priere de toutes les heures, [s. 1., s. d.].

32

Святая Тереза Авильская{193}, религиозная деятельница ордена кармелиток, временами рассуждает почти в том же духе! Она пишет по поводу третьей заповеди: «Если Богу угодно забрать душу на небеса, пусть она туда следует; она не должна горевать, отправляясь в ад, раз такова воля ее повелителя». Впрочем, это уже граничит с ересью. Нельзя любить Бога в аду или, находясь там, ощущать с Ним духовную связь, потому что тогда ад перестал бы быть адом и не существовало бы наказания грешникам, лишенным созерцания Господа. Следует отметить, что подобная неистовая любовь к Бoгy встречается почти исключительно в учениях мистиков с сильной примесью чувственности. В этом отношении поучительно читать мистические книги католиков, суфиев, индуистов и др.

33

Тибетская религиозная музыка, сколь бы однообразной она ни была, а возможно, в силу своего однообразия и упорно повторяющихся лейтмотивов, производит необычайно волнующее впечатление, когда ее исполняют подлинные мастера. Мне никогда не забыть того, что я слышала в некоторых гималайских монастырях; эта музыка навсегда запечатлелась в моей памяти и временами, по вечерам, в горах или в тишине моего рабочего кабинета мне все еще чудятся эти тягучие жалобные напевы, напоминающие отчаянные стоны гибнущих людей.

34

Это место иногда называют Эджен-хоро.

35

См.: David-Neel A., Jongden. La Vie…

36

«Ибо, когда мы были у вас, то завещали вам сие: если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2 Фес. 3: 10).

37

Я привожу эти названия в том же виде, в каком они фигурируют в тибетских летописях. Правление династии Хань, по сведениям китайских авторов, продолжалось с 206 г. до н. э. до 220 г. н. э.

38

Бодхисаттва — безупречный человек, способный стать буддой в следующем воплощении. Отличительные черты бодхисаттвы: милосердие и безграничная любовь ко всем живым существам, а также готовность на любые жертвы ради их благополучия.

39

Я напоминаю, что везде употребляю китайское название Утайшань как наиболее известное. Тибетские авторы именуют этот горный массив Риво-цзе-нга, что означает «Пятиглавая гора».

40

Философское учение древних бонпо было сильно искажено суевериями и в наши дни почти не сохранилось в первозданном виде. По-видимому, непальский и индийский тантризм заимствовали у него некоторые из своих теорий.

41

Речь идет о тибетском календаре, похожем на древний китайский календарь, где каждый год обозначен названием определенной «стихии» либо животного. Нынешний, 1939 г. — год Земляного кролика. Эти «стихии» таковы: земля, металл, вода, дерево, огонь. Один и тот же принцип повторяется два года подряд, сначала как мужской, а затем как женский. В тибетском календаре фигурируют следующие животные: мышь, бык, тигр, кролик, дракон, змея, лошадь, баран, обезьяна, петух, собака, свинья. Название животного меняется каждый год. Таким образом образуется цикл в шестьдесят лет. По истечении этого периода определенное животное снова появляется вместе с соответствующим принципом, отнесенным к мужскому или женскому полу, и цикл, именуемый «лохкхор» («круговорот лет»), возобновляется. Поскольку эти периоды не пронумерованы, зачастую очень сложно и даже невозможно установить точные даты некоторых исторических событий, особенно если они перемешаны с мифическими историями.

42

См.: David-Neel A., Jongden. La Vie…

43

Джецунма — так обычно величают меня тибетцы.

44

То же самое говорится о некоторых местах в северных и восточных областях Тибета. Вообще слухи о подземных ходах, ведущих в святые места, являются довольно распространенными.

45

Хорошему всаднику на выносливом скакуне понадобилось бы на это примерно два месяца.

46

Не стоит говорить, что человек не берет с собой в дальние странствия карманных фонариков, если ему негде пополнить запас батареек.

47

Амфаг — карман, образующийся на груди широкого тибетского платья, перевязанного поясом. Я всегда ходила в одеянии местных жителей.

48

Так называют тибетские племена, испокон веков обитающие в долинах дальнего запада Китая (гья — Китай, ронг — долина), ныне входящих в состав провинции Сычуань.

49

Исследования китайских даосов, готовивших эликсиры бессмертия, — общеизвестный исторический факт. Прослеживается явная связь между ними и средневековыми алхимиками. Ряд оснований позволяет предположить, что «философский камень» был вымышленным понятием, предназначенным для посвященных, и относился не к превращению обычных металлов в золото, а к более сложной трансмутации, призванной сделать бессмертной нашу физическую природу. Поиск рецептов бессмертия древних даосов наряду со сравнительным анализом их эзотерических учений и теорий тибетских мистиков и оккультистов являлся одной из целей моей очередной поездки в Китай.

50

Ваньсянь — крупный город-порт на реке Янцзы.

51

См.: Давид-Неэль А. Мистики…

52

См.: David-Neel A. Initiations Lamaiqnes…

53

На следующий год (1938. — Примеч. ред.) в окрестностях Утайшаня обосновались части коммунистической армии, долго оказывавшие сопротивление японцам, прежде чем отступить.

54

Петарды очень популярны в Китае. Их взрывают по всякому поводу: в честь прибытия или отъезда какой-нибудь важной персоны, по случаю гражданских, семейных и религиозных праздников, а также во время приношений божествам.

55

Кан — помост из кирпича в верхней части печи, используемый как сиденье и ложе во всех домах в северной части Китая и местности, прилегающей к Монголии.

56

Это не относится к священной индийской поэме «Рамаяна», в которой войска бога-обезьяны Ханумана сражаются на стороне Рамы против цейлонского царя-людоеда Раваны, похитившего супругу Рамы Ситу.

57

«Hankow Recruiting Orang-Outangs. — Tokyo, October 3. — According to a cabled dispatch appearing in a Tokyo newspaper, from its Kiukiang correspondent, the Chinese army has been capturing orang-outangs in the south western provinces for the past ten years and secretly training them to turn loose on attacking soldiers… At a command, he says, the orang-outangs will dash into the enemy lines, scramble for machine-guns, assault company commanders, and throw hand-grenades. Three thousand of these orang-outangs are being held in readiness to terrorize the Japanese when they arrive and the remaining two thousand are at Wuchang across the Yangtze from Hankow (Reuter)» North China Herald. 1938. 5 October.

58

Чортен — религиозное куполообразное сооружение с башней на вершине.

59

Я была в Утайшане в 1937 г.

60

Манджушри, т. е. Джампалянга, всегда изображают с мечом в руке. По преданию, его историческим прототипом был некий китайский военачальник, успешно воевавший в Непале.

61

Впоследствии я узнала, что он стал у японцев persona grata.

62

Это был девятый лунный день по китайскому календарю.

63

В буддийских монастырях запрещено курить.

64

См. гл. II.

65

Подробное описание этого случая см. «На Диком Западе огромного Китая» в наст. изд.

66

Как ни странно, во время этой войны распространялось множество нелепых слухов. Сначала говорили о солдатах-обезьянах (см. гл. V). Позавчера в Дацзяньлу, в Сычуани, мне снова довелось услышать о том, как японские летчики сбрасывают на землю большие камни. Рассказчик объяснял это тем, что у японцев не хватает бомб!

67

«Да жэнь», обычно произносится та рен — распространенное учтивое выражение, обозначающее человека из высшего общества или высокопоставленного чиновника (букв.: «большой человек» (кит.). — Науч. ред.).

68

Он ни разу не написал мне, поскольку из-за войны почтовая связь была прервана. Я же так и не смогла узнать о нем по адресу, который он дал.

69

Впоследствии я узнала, что поднятая рука со сжатым кулаком не является приветствием исключительно коммунистов. Дети, которые учатся в китайских гоминьдановских школах в Дацзяньлу, где я сейчас нахожусь, делают тот же самый жест, когда поют государственный гимн.

70

Примерно 25 франков по тогдашнему курсу.

71

Ниже будет сказано, к каким ужасным для меня последствиям привела забывчивость четы X.

72

90 франков по тогдашнему курсу.

73

Движение, призванное осуществить социальные реформы и оздоровить нравственный климат в обществе.

74

Сейчас, когда я пишу эту книгу, я нахожусь в Тибете, слишком далеко от Тайюаня. Мне неизвестны подробности этой грустной истории.

75

Визитная карточка моего посетителя с названием газеты, где он работал, осталась в утерянном чемодане.

76

Стоимость железнодорожных билетов возрастала вдвое в зависимости от класса. Так, билет третьего класса стоил 10 долларов, билет второго класса — 20 долларов, а билет первого класса — 40 долларов. Возможно, с тех пор тарифы изменились.

77

Не следует думать, что эти грубые носилки похожи на те, что используются в европейских отделениях Красного Креста.

78

В Ханькоу считается престижным иметь привратника-индуса.

79

См.: David-Neel A. Au Pays…

80

На высоте 2600 метров.

81

Сейчас, когда я заканчиваю перечитывать эту страницу и собираюсь отослать завтра рукопись в издательство «Плон», ходят слухи, что селение Ячжоу, расположенное в получасе езды отсюда, сегодня днем подверглось бомбардировке.

82

Здесь приводится вольное изложение, передающее общий смысл и не претендующее на точный и дословный перевод.

83

«Тремя свободами» называют три принципа народной власти, изложенные Сунь Ятсеном. Эту песню я слышала в Дацзяньлу; ученики мужской школы поют ее дважды в день: утром и вечером, во дворе школы, на церемонии поднятия и спуска государственного флага. Три принципа, о которых идет речь, это:

1) Миньсин: жизненный экономический принцип — социализм;

2) Миньцюань: политический принцип равноправия — демократия;

3) Миньцзу: расовый этнический принцип — национализм.

84

Я признательна преподобному отцу В. за этот перевод.

85

См. в наст. изд. «Под грозовыми тучами».

86

В дальнейшем читателю следует помнить, что все даты, относящиеся к периоду до нашей эры, как правило, строятся на предположениях. Они призваны лишь приблизительно определить место тех или иных событий. Разумно даже не считать абсолютно точными многие даты, охватывающие период до 1000 года н. э. Большинство этих дат является предметом споров китайских историков. (Здесь и далее, если не оговорено особо. — Примеч. автора.)

87

Название Дацзяньлу фигурирует на картах, поэтому я его сохранила. Исконное тибетское название этого населенного пункта — Дарцедо (на современных отечественных картах — Дардо. — Пргшеч. науч. ред). Китайцы переименовали его в Кандин.

88

Бодхисаттва — в буддизме безупречный человек, превосходящий богов и способный стать Буддой в одном из последующих воплощений.

89

Приверженцев религии, существовавшей в Тибете до распространения на его территории буддизма, именуют бонпо. Китайцы отождествляют их со своими даосами, и мы склонны полагать, что они правы. Однако следует уяснить, что китайские писатели употребляют обозначение «даос» в широком смысле слова, относя сюда людей, живших до эпохи Лао-цзы{194} или, по крайней мере, до того, когда жил этот почти легендарный мыслитель.

90

Коренные жители Гималаев, вовсе не дикари, до сих пор используют для охоты стрелы с бамбуковыми наконечниками.

91

Не путать провинцию Шаньси с провинцией Шэньси.

92

Я сохранила употребляемые в английском языке названия, так как именно они обычно фигурируют на картах. Китайцы называют их Лу-ду, Хань-ду, Су-ду.

93

Перл Бак{195} очень красочно и достоверно описала этих воинственных людей (war lords), господствовавших тогда в Китае.

94

Эти строки были написаны в 1946 г., до вторжения китайцев в Тибет в 1950 г.

95

Serrurier — слесарь (фр.); smith — кузнец (аны.).

96

Подобный обычай встречается в Тибете в некоторых мистических обрядах посвящения. Он призван выявить психические особенности испытуемого, но чаще используется ламами для передачи энергии людям или предметам, которых они собираются благословить или придать им силы.

97

См.: Давид-Неэль А. Путешествие…

98

См. сноску на с. 250.

99

Провинция Уй со столицей Лхасой и провинция Цзан со столицей Шигацзе.

100

Я употребляю название «Верхний Меконг», так как немногочисленные иностранцы, побывавшие в этих краях, именно так обозначают часть реки, значительно удаленную от устья, но это не значит, что верховье Меконга находится поблизости. Река берет начало на юге Цинхая.

101

Для того, чтобы дальнейшее было ясно, мне приходится вновь повторять то, о чем я уже рассказывала в кн.: Давид-Неэлъ А. Путешествие…

102

В 1923 г.

103

См. гл. VII этой книги, где подробно излагаются обстоятельства «перевоплощения» панчен-ламы в Канцзе.

104

Он принадлежал к одной из неореформистских сект («красные колпаки»), разрешающей служителям культа вступать в брак.

105

Если сравнить по карте местонахождение Шигацзе, расположенного на юге Тибета, с Канцзе, находящимся в Сикане, и Цинхаем, то идея объединения столь удаленных друг от друга районов может показаться абсурдной. Однако провинция Цзан тянется далеко на запад от Шигацзе, и ее граница с этой стороны неясно обозначена. Она, можно сказать, примыкает на северо-западе к столь же неясной границе Цинхая, который граничит с Сиканом.

106

См. гл. VTI.

107

См.: David-Neel A. Au Pays…

108

С тех пор была образована провинция Цинхай, и уполномоченный по охране границы стал губернатором Цинхая. Синин, город, где находилась его резиденция, а также располагалась администрация Ганьсу, стал столицей Цинхая.

109

Эти монгольские названия обычно фигурируют на картах. Тибетцы называют их Цо [озеро) Кьяра и Цо Нора{196}.

110

Кьянги — дикие ослы размером с крупного мула. Существуют две породы кьянгов: ровного бежевого цвета с белесой шерстью и полосатая, как зебра.

111

Различают две породы медведей: бурые, по-тибетски — «том», и желто-коричневые, именуемые «демо».

112

Як — рычащий бык с густой и очень длинной шерстью. Многих из них приручают и используют как вьючных животных. Пастухи получают от самок яков молоко и готовят из него разные продукты: масло, сыр и т. д. Когда путникам удается убить дикого яка, они пьют его кровь, пока она еще не остыла, и увозят с собой столько мяса, сколько могут погрузить на своих животных.

113

Так японцы вели себя в Токио, на площади перед входом во дворец императора.

114

В тибетском правописании: рдул пхра и рдул пхра раб чха мед. В санскрите: any и параману.

115

Подобные исследования проводились доктором Дж.-Х. Хаттоном среди племен нага, обитающих в местности между Ассамом и Южным Тибетом.

116

Интересно, как Фрейд{197}, Юнг{198} и другие психологи объяснили бы следующий сон, часто мучавший одного юношу-европейца. Разумеется, молодой человек никогда не слышал рассказов о злобных живых кустах. Однако ему снилось, что он шагает по узкой тропе, прилегающей к пропасти. К путнику тянулись корявые ветки или стальные крюки, пытаясь схватить его за лодыжки и сбросить в бездну. Даже наяву юноша страдал такими галлюцинациями. Он был достаточно взрослым, чтобы понимать, что в этих кошмарах и субъективных видениях нет ничего реального; тем не менее они продолжали наводить на него ужас, и он не мог от них отделаться. Прошло немало лет, прежде чем он избавился от этого наваждения.

117

В качестве примеров особо тяжких местных грехов я приведу такие: приход в дом женщины, разрешившейся от бремени меньше трех дней назад, браки между родственниками, даже дальними. Существует множество других табу.

118

Вероятно, этот человек, чья подлинная деятельность окутана мифическим покровом, жил в VII или VIII в. в районе Хор Канцзе, где ныне находится Сикан.

119

По поводу легендарных сражений Гесэра Лингского см.: David-Neel A., Jongden. La Vie…

120

Тибетское правописание: хброг.

121

По поводу исов см. гл. I.

122

Иностранцы обычно используют японское название какэжоно, а тибетцы называют эти картины танками. Иногда их держат в свернутом виде, накручивая на палки.

123

См. сноску на с. 295.

124

Рагдонг — огромная труба, длина которой порой составляет 3–4 метра. На ней играют, упираясь одним концом инструмента в землю. Если музыканты отправляются в путь, несколько человек, шагающих гуськом, несут рагдонг на плечах.

125

Гьялинг — разновидность гобоя.

126

Эта традиционная уловка нередко оказывается удачной.

127

«Ниингтоб ченпо» («могучее сердце») — синоним храбреца. Разбойничий промысел приравнивается в этих краях к героическим деяниям.

128

См.: Давид-Неэлъ А. Мистики и маги Тибета…

129

24 900 футов, по данным английских альпинистов{199}, недавно покоривших эту вершину.

130

В тибетском правописании: бках хгиюр и бстан хгиюр. Первая книга — перевод с санскрита заповедей и речей, приписываемых Будде; вторая — перевод с санскрита примечаний, комментариев, произведений буддистских философов и т. д.

131

Некоторые утверждают, что речь идет о камне: по-тибетски «до».

132

Кюркар, или, точнее, Гюркар, означает «Белая Юрта». Его имя объясняется тем, что он стоял во главе племен монголов, обитавших в белых юртах. По преданию, у Кюркара было два брата по прозвищу Кюрнаг («Черная Юрта») и Кюрсер («Желтая Юрта») — имена этих вождей также происходили от цвета домов их подданных. Вероятно, они жили в VII в. н. э. в местности, расположенной в окрестностях Канцзе, где сейчас находится Сикан. Три брата, но главным образом Кюркар, занимают значительное место в национальной эпической поэме тибетцев из-за долгих войн, которые вел с Кюркаром ее герой Гесэр Лингский.

133

Нам ду, («воздушные корабли») — так тибетцы называют самолеты.

134

См. гл. I.

135

"Зова плоти" (англ).

136

Диса — самка яка. (Примеч. ред.)

137

См. ГА. П.

138

Дзомо — порода, выведенная путем скрещивания короткошерстых быков и дис — самок яков. Самцы (зо) и самки (зомо) также дают потомство.

139

См. примеч. на с. 217.

140

Тай-цзу умер в апреле 1947 г.

141

В Дацзяньлу они объединены в профсоюзы.

142

См. в наст. изд. «Под грозовыми тучами».

143

См.: David-Neel A. Au Pays…

144

Разведывательная служба (англ).

145

«Черная рука» (исп.).

146

Согласно верованиям древних египтян, эфирный двойник продолжает жить после смерти физического тела, но не является бессмертным. Схожие идеи бытуют в Китае.

147

В Китае не принято использовать подпись в виде своей фамилии. Ее не признают ни в банках, ни, как правило, на почте. У каждого китайца имеется личная печать, которую он ставит вместо подписи на расписках и других документах.

148

По обычаю, жених выплачивает родителям невесты определенную сумму в качестве компенсации за расходы, потраченные на ее воспитание.

149

Слово «законный» не означает в Тибете, что брак был официально зарегистрирован и подписан брачный договор. Свободные союзы признаются в такой же степени. Для вдов, выходящих замуж, и представителей духовенства сект, где браки разрешены, такие свободные союзы даже предпочтительней.

150

Разновидность домино; излюбленная китайская игра, доводящая многих до разорения.

151

Красный цвет считается в Китае цветом радости и удачи. На сладости, которые преподносят в подарок, всегда наклеивают клочок красной бумаги, да и вообще его можно увидеть на брикетах чая, пачках сухарей и т. д.

152

Она очень близка к даосизму и, возможно, ничем от него не отличается.

153

Подлинное название школы — «гелугпа» («люди с благородными привычками»; просторечное название «шасер» («желтый колпак»)) происходит от названия их головных уборов. Обладатели красных шапок принадлежат к другой школе.

154

Я говорю: блюдо, а не тарелка, так как этим особам рис подают на большом серебряном, а иногда и золотом блюде.

155

См.: Давид-Неэлъ А. Мистики…; David-N'eel A. Initiations Lamaiques…

156

Иогин — очень известное индийское слово, и я его сохраняю. Тибетцы используют термин «налджорпа» (риал бъор па), означающий: «тот, кто достиг безмятежного покоя».

157

То было большое простирание — «Кьянг-ша», совершаемое только перед своим духовным учителем и в корне отличающееся от китайского поклона «каутау». Две сложенные ладонями вместе руки поднимаются над головой, а затем опускаются на уровень рта и сердца. После этого человек становится на колени и ложится во весь рост, держа руки над головой.

158

Панчен-лама считается воплощением Амитабхи, Будды Бесконечного Света; в иерархии буддизма действительно превосходит богов. (Примеч. науч. ред.)

159

Буква «А», как и соответствующий звук, наделена мистическим значением, а также играет определенную роль в магии.

160

Фиолетовый цвет лица у женщины — один из признаков того, что она является воплощенной феей.

161

Таким же образом гадают в китайских даосских храмах, но вместо шариков в сосуд кладут тонкие палочки. На каждой палочке сделана короткая надпись и поставлен порядковый номер, позволяющий найти ответ в книге предсказаний.

162

Лингам — индийское название фаллоса.

163

См.: David-Neel A. Au Pays…

164

Рассказчик называл так дарохранительницу, расположенную на алтаре в католических храмах.

165

Не путать с Сиканом.

166

Тай-цзун (627–649 гг.) — император династии Тан. Не следует путать его с Тай-цзу из династии Сун (960—1279 гг.). Другие императоры носили похожие имена, разумеется, передаваемые разными китайскими иероглифами. Указанные в скобках годы — это периоды их правления.

167

Пс. 11З^6: 24.

168

См. об этом подробнее в биографическом очерке Н.Ю. Паниной (с. 5—36 наст. изд.).

169

См., напр.: Rijckenborgh Jan van\ Petri Catharose de. The Chinese Gnosis: «Rozekruis Pers». Haarlem, 1996, а также некоторые другие работы Яна ван Рейкенборга, в последние годы опубликованные и в русском переводе.

170

См.: Бурлак С А., Старостин С А. Введение в лингвистическую компаративистику. М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 172.

171

См.: Там же. С. 176.

172

См.: Давид-Неэль А. Мистики и маги Тибета. М.: Дягилевъ Центръ; ЦДЛ, 1991. С. 149 (это издание — первая книга А. Давид-Неэль на русском языке).

173

См., напр.: Кузнецов Б.И. Древний Иран и Тибет. История религии бон. СПб.: Евразия, 1998; Он же. Бон и маздаим. СПб.: Евразия, 2001.

174

Давид-Неэль А. Мистики… С. 180.

175

Произношение термина уточнено буддологами Белорусского государственного университета. В тибетской транслитерации это название выглядит так: sGra-mi-snyan — букв, «неприятный голос»; название трех мифических северных континентов (одного более крупного и двух меньших); считается, что жители этих континентов за семь дней до смерти слышат с небес голос, возвещающий им о грядущей кончине (см.: Рерих Ю.Н. Тибетско-русско-английский словарь с санскритскими параллелями. Вып. 2. М.: Наука, 1984. С. 298).

176

См.: Чжуан-цзы. Ле-цзы/Пер. с кит. и примеч. В.В. Малявина. М.: Мысль, 1995. С. 341.

177

См.: Торчинов ЕЛ. Комментарии // Чжан Бо-дуань: Главы о прозрении истины. СПб.: Петербургское востоковедение, 1994. С. 237; Алексеенко ЕЛ. Женские образы в мифологии кетов // Астарта. Вып. 1. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1999. С. 263.

178

И не только их; об этой общности см., напр.: Старостин С А. О московской школе компаративистики Ц Московский лингвистический журнал. 1995. Nq 1. С. 10–16; Орел В.Э. Семито-хамидский, сино-кавказский и ностратический // Там же. С. 99—116; Он же. Семито-хамидский и ностратический: Дополнения к ностратическим этимологиям и новые сопоставления. // Там же. С. 112–128.

Комментарии

1

Великая война. — Речь идет о Первой мировой войне 1914–1918 гг.

2

…в духе трагедий Корнеля… — Корнель Пьер (1606–1684) — французский драматург, «отец французской трагедии». До 1635 г. писал комедии. Перейдя к жанру трагедии, создал своего знаменитого «Сида». Парижская академия, направляемая Ришелье, осудила пьесу, однако этот шедевр составил целую эпоху в истории французского театра. Пафос драматургии Корнеля строился на принципе необходимости изображения важных событий и сильных личностей с непреклонной волей, готовых к исполнению самого сурового долга.

3

Провинция Синьцзян — ныне Синьцзян-Уйгурский автономный район.

4

Китайский Туркестан. — В отечественной литературе за этой территорией закрепился термин Восточный Туркестан.

5

Пекин [кит. «Северная столица»). — До XIV в. под разными названиями был столицей различных государств на территории Китая. После освобождения Китая от власти монголов с 1368 г. назывался Бэйпин («Умиротворенный север»). В 1421 г., став столицей китайской империи Мин, получил название Бэйцзин (отсюда русское — Пекин). В 1912 г. во время буржуазно-демократической революции Пекин был объявлен столицей Китайской Республики. В 1927 г. после установления в стране власти Гоминьдана (букв.: Национальная партия) столица была перенесена в Нанкин, а Пекин снова переименован в Бэйпин. В сентябре 1949 г. город вновь провозглашен столицей и переименован в Пекин.

6

Дарцедо (также Дардо, Дацзянлу, Кандин) — находится на границе провинции Сычуань и Восточного Тибета (область Кам). В прошлом столица княжества Чакла, одного из пяти независимых княжеств Кама. В настоящее время — город в уезде с одноименным названием в провинции Сычуань, КНР.

7

Стоики — представители одного из главных течений эллинистической и римской философии; получили название от «живописной Стой» — афинского портика, где размещалась их школа. Учение возникло на базе эллинистической культуры в связи с распространением космополитических и индивидуалистических идей. Школа существовала с Ш в. до н. э. по П в. н. э. и разделяется на три периода — Древняя, Средняя и Поздняя Стоя. Стоики проповедовали бесстрастие, непоколебимую моральную стойкость и обязанность честно и всеми силами выполнять свой долг, призывали к следованию природе и считали, что все мирские потребности заслуживают презрения. (См. также примеч. 6 и 7 к гл. VI.)

8

…странным архаичным счетом… — Бельгийцы, как и испанцы, португальцы, итальянцы и швейцарцы, в отличие от французов, пользуются латинскими по происхождению числительными и говорят: septante — семьдесят, octante — восемьдесят и т. д. Французы же отошли от латинских названий и заменили их собственными новообразованиями: 70 они называют «шестьдесят — десять» (soixante — dix), 80 — «четырежды двадцать» (quarte — vingts). Кто тут больший «дикарь», сказать трудно. Во всяком случае, во французских словарях слова septante, octante и др. снабжены пометами: «устарелое, региональное».

9

Лоэнгрин — герой немецкой средневековой легенды, сюжет которой положен в основу одноименной оперы немецкого композитора Р. Вагнера (1813–1883).

10

«Фридрихштрассе» — вокзал в центре Берлина.

11

«Бардо тёдол» (букв.: «Освобождение через слушание» — так называемая тибетская «Книга мёртвых», содержит подробное описание этапов, происходящих с душой человека, начиная с процесса умирания и до момента нового рождения в следующем воплощении. Эти ритуальные тексты умирающему человеку читает лама. Книга «Бардо тёдол» связана с определенными тантрическими практиками школы ньингма, поэтому ее образы и ассоциации могут быть непонятны без соответствующего посвящения и объяснений. Традиция относит ее создание к УШ в. н. э. и приписывает авторство принесшему буддизм в Тибет Падмасамбхаве (букв.: «Рожденный из лотоса»), при этом считается, что тексты были записаны лишь в XIV в. Кармой Лингпой. В 1927 г. британский исследователь Уолтер Эванс-Венц вместе с Казн Давасамдупом впервые перевел книгу на английский язык. Ее подробно исследовал и комментировал К.-Г. Юнг (см. примеч. 3 к гл. П «На Диком Западе огромного Китая»). «Бардо тёдол» в значительной степени повлияла на его взгляды.

12

Ганьсу — провинция на севере Китая.

13

…очередное воплощение Гесэра Литского… — Гесэр (Гэсэр, Кесар) — герой эпоса («Гесэр», «Гесэриада») тибетцев, монголов и бурят. Ни одна из версий исторического прототипа героя (тибетский князь Госыло, Чингисхан, Александр Македонский) не является безусловно доказанной. Этимология тибетского имени героя Гесэр (Кесар), возможно, восходит к титулу «цезарь». Тибетское жизнеописание Гесэра вобрало в себя многие местные легенды о родоначальниках — детях священных гор, супругах богинь, победителях чудовищ. Считается, что на «Гесэриаду» оказал влияние перевод «Рамаяны». Тибетский эпос сформировался в XIII–XV вв. Затем, с распространением буддизма на север, попал к монголам и бурятам, где подвергся «вторичной архаизации». Гесэр превратился в сына верховного бога Хурмаса (Хормусты), переродившегося на земле, чтобы одолеть чудовищ, которые возникли из кусков тела сброшенного на землю Атай Улана. Детство Гесэра, как и большинства эпических героев, проходит в бедности. Пройдя инициацию на вершине мировой горы и получив от Хурмаса оружие и доспехи, Гесэр завоевывает руку красавицы Другмо, победив в свадебном испытании своего злого дядю (традиционный эпический мотив вражды дяди и племянника). Многие из поединков Гесэр выигрывает лишь благодаря волшебным предметам, дарителем которых часто выступает прародительница богов и демонов Манзан Гурмэ. О Гесэре говорят как об «искоренителе десяти зол в десяти странах света». В народном сознании Гесэр превратился в божество-защитника. В начале XX в. на фоне ожидания прихода воителя из легендарной Шамбалы, который должен уничтожить зло, сказания о Гесэре приобрели новое звучание.

14

Барон фон Утери (Унгерн фон Штернберг Роман Федорович; 1886–1921) — один из руководителей контрреволюционного движения в России (Забайкалье) и Монголии, генерал-лейтенант (с 1919 г.). После окончания Павловского военного училища (1908 г.) был назначен в Забайкальское казачье войско. Участник Первой мировой войны; осужден на 3 года за уголовное преступление, освобожден во время Февральской революции 1917 г. В 1917 г. направлен А.Ф. Керенским в Забайкалье для формирования контрреволюционных частей. Командовал Конно-азиатской дивизией. По свидетельствам современников, отличался садистской жестокостью. В 1920 г. после эвакуации японцев из Забайкалья ушел в Монголию и в феврале 1921 г. занял Ургу (Улан-Батор). Получил от монгольских реакционеров титул «вана» (князя) и стал фактическим диктатором Монголии. В 1921 г. после выдачи его монголами России расстрелян по приговору Сибирского ревтрибунала.

15

Храмы Дуньхуана. — Дуньхуан [кит. Блестящий, Великолепный); историческое название Шачжоу) — древний город, расположенный в западной оконечности так называемого коридора Хэси в провинции Ганьсу. Дуньхуан представляет собой небольшой оазис среди пустыни и горных кряжей. Здесь сосредоточено большое количество достопримечательностей, включая пещерные храмы, древние могилы, участок Великой стены, руины застав в местах узких проходов, старинное городище, сторожевые башни, постоялые дворы на дорожных путях и т. п. В 14 км к юго-востоку от Дуньхуана расположен пещерный буддистский монастырь Цяньфодун («Пещеры тысячи Будд», создавался в 353–366 гг.). Могаоские пещеры являются крупнейшим и наиболее интересным памятником, находятся на восточном склоне горы Миншашань. Отроги с пещерными храмами протянулись на 1680 м с севера на юг; всего сохранилось около 700 пещер, в 492 из них находятся цветные скульптуры, а стены покрыты фресками, росписью клеевыми красками по сухому грунту, всего насчитывается более двух тыс. цветных скульптурных памятников и 45 тыс. кв. м фресок.

16

Храмы Ваньфусы — монастырь Ваньфусы на горе Хуанбо, город Фучжоу, провинция Фуцзянь.

17

…известного путешествия преподобных отцов Юка и Габе… — Путешествие имело место в 1844–1846 гг. В 1846 г. католические миссионеры-лазаристы Эварист Юк (Evariste Huc; 1813–1860) и Жозеф Габе (Joseph Gabet; 1808–1853) посетили Монголию и Тибет и под видом лам прибыли в столицу Тибета Лхасу (прошли пешком 240 км). В то время в центральные районы Тибета и особенно в Лхасу иностранцы не допускались. Э. Юк владел китайским языком и ранее изучал буддизм. На основе записей, сделанных во время своих нелегких путешествий, он впоследствии написал несколько книг, которые имели огромный успех во Франции и за ее пределами и много раз переиздавались. В русской литературе его фамилия традиционно транскрибировалась как Гук.

18

Красин Леонид Борисович (1870–1926) — политический деятель. По образованию — инженер. В 1918 г. возглавляет ВСНХ (Высший совет народного хозяйства), нарком торговли и промышленности. В 1919 г. — нарком путей сообщения, нарком внешней торговли (1920–1926 гг.), одновременно — полпред и торгпред в Великобритании (в 1924 г. — во Франции).

19

…подобно Туле древних географов… — Туле, как и Атлантида, — легендарная страна. По утверждениям древних географов, это остров, лежащий у Полярного круга, в шести днях плавания от Британии. Туле также используется как понятие крайнего северного предела мира. Легенда гласит, что для того, чтобы попасть в сказочную страну Туле, необходимо «переплыть океан, что омывает Землю, оставить позади солнце и звезды, плыть в бесконечном, пустом просторе хаоса и, наконец, прибыть в землю, где нет света и владычествует вечная ночь». Древние считали, что остров Туле в десять раз больше Великобритании и именно на нем была сосредоточена вся мудрость и знания Земли. Некоторые ученые полагают, что остров ушел под воду или погребен под слоями лавы. Знаменитый мореплаватель Пифий называл остров пристанищем Богов, «краем земли», где происходят удивительные вещи и живут полулюди-полузвери, которые добывают еду из волшебного котла. Некоторые современные исследователи не исключают, что Туле был центром той самой таинственной Гипербореи, на землях которой зародилось все человечество и которая «самоликвидировалась» в результате глобальной катастрофы. Остров был назван в честь великого бога огня и кузнечного дела Туле. Согласно легенде, бог-кузнец спустился на Землю к тулейцам и обучил их оружейному мастерству. Существуют предположения, что уже в V — Ш вв. до н. э. тулейцы умели плавить металл и делать из него не только оружие, но и предметы обихода и украшения.

20

Адвайта-веданта — индийская религиозно-философская система, одна из основных разновидностей веданты, развившаяся в VIII–IX вв., появление которой связывают с именем мудреца Гаудапады, жившего в V в. Одной из основ этой системы является учение о нераздвоенности основного духовного начала, его единственной реальности и иллюзорности эмпирического мира.

21

Чанг Шамбала — легендарная страна со столицей Калапа, которую обычно считают расположенной к северу от Индии. В исторической географии вопрос об отождествлении Шамбалы остается дискуссионным. Первое упоминание о ней встречается в тексте Калачакра-тантры (X в.), который, согласно буддийской традиции, сохранился со времен царя Шамбалы Сучандры, получившего учение калачакры от самого Будды. Легенда о Шамбале гласит, что при двадцать пятом царе Шамбалы Кулике Рудрачакрине произойдет великая битва между силами добра (воинством Шамбалы) и силами зла (противниками буддизма). После победы сил Шамбалы наступит новая эпоха распространения буддизма, которая ознаменуется пришествием Пятого Будды — Майтреи. В связи с представлениями о том, что в Шамбале существуют наилучшие условия для реализации буддистского пути и что одно лишь воплощение в Шамбале или приход туда исключают возможность последующих неблагоприятных перерождений, в Тибете появляются особые молитвы о рождении в Шамбале и «путеводители» в эту страну. Однако содержание путеводителей свидетельствует о том, что путь в Шамбалу лежит не столько во внешнем, сколько во внутреннем, духовном мире, в связи с чем в среде образованных лам утвердилось представление о Шамбале как о внутренней реальности, т. е. особом состоянии психики, достигаемом в процессе самосовершенствования по системе калачакры.

22

…Монголия… с тех пор как вошла в состав советских республик. — Монголия никогда не входила «в состав советских республик». Автор, очевидно, хочет сказать, что в Монголии был установлен режим, аналогичный существовавшему в СССР.

23

Довгалевский Валериан Савельевич (1885–1934) — советский государственный деятель, дипломат. В 1913 г. окончил институт в Тулузе (Франция), инженер-электрик. С 1908 г. после побега из тюрьмы, где отбывал срок за революционную деятельность, по 1917 г. находился во Франции. В 1919 г. работал в Наркомате путей сообщения. С мая 1921 г. — нарком почт и телеграфов РСФСР, в 1923 г. — заместитель наркома почт и телеграфов СССР. В 1924–1926 гг. — полпред СССР в Швеции, в 1927 г. — в Японии, в 1928–1934 гг. — во Франции.

24

Сильвен Леви (Levi М. Sylvain; 1863–1935) — востоковед-индолог, специалист по санскриту. Владел также языком пали, китайским, тибетским, японским и так называемыми южноазиатскими языками, личный друг С.Ф. Ольденбурга (см. ниже примеч. 19). С 1918 г. являлся иностранным членом (член-корреспондент) Академии наук СССР (ныне РАН) в Отделении исторических наук и филологии (по разряду восточной словесности (индология)).

25

Ольденбург Сергей Федорович (1863–1934) — один из основателей русской индологической школы. Происходил из мекленбургского дворянского рода, представители которого переселились в Россию при Петре I. Окончил восточный факультет Петербургского университета. Экстраординарный академик с 1903 г., ординарный академик с 1908 г., непременный секретарь Академии наук (1904–1929 гг.). С 1912 г. состоял членом Государственного совета по выборам от Академии наук и университета, также являлся секретарем Восточного отделения Русского археологического общества. Автор свыше 150 работ по истории культуры и религии древней и средневековой Индии, истории буддийского искусства и письменных памятников, по истории востоковедения, многочисленных трудов по фольклору, искусству народов Востока, России и Западной Европы, а также в области этнографии. Председатель этнографического отделения Императорского русского географического общества. Возглавлял две экспедиции в Китайский Туркестан (1909–1910 гг. и 1914–1915 гг.). Инициатор ряда русских научных экспедиций в Центральную Азию и Тибет. Руководитель издания международной серии «Bibliotheca buddhica» (с 1897 г.). Был первым директором (1930–1934 гг.) Института востоковедения АН СССР, организованного в Ленинграде на базе Азиатского музея. В 1930 г. по ходатайству правительственной комиссии по чистке аппарата непременный секретарь академик С.Ф. Ольденбург распоряжением правительства был освобожден от занимаемой должности.

26

Река Ахерон — порубежная река, за которой (наряду со Стиксом и Летой), согласно различным мифологическим традициям, находился загробный мир.

27

Смоленский вокзал — ныне Белорусский железнодорожный вокзал в Москве.

28

Северный вокзал — ныне Ярославский железнодорожный вокзал в Москве.

29

Джон Гюнтер (Гантер, Gunther John; 1901–1970) — американский журналист и публицист. В качестве журналиста работал во всех странах Европы, за исключением Португалии. Автор популярной в 1940—1950-х годах серии политико-страноведческих книг об отдельных регионах и странах мира: «Европа изнутри» («Inside Europe», 1936), «Азия изнутри» («Inside Asia», 1939), «Африка изнутри» («Inside Africa», 1955) и др.

30

Молотов (Скрябин) Вячеслав Михайлович (1890–1986) — политический деятель. Принимал активное участие в подготовке и проведении Октябрьской революции 1917 г. В 1930–1941 гг. — председатель СНК (Совета народных комиссаров) СССР и СТО (Совет труда и обороны) СССР (до 1937 г.). С 1941 г. — заместитель председателя, в 1942–1957 гг. — Первый заместитель председателя СНК (Совета Министров) СССР, одновременно в 1941–1945 гг. заместитель председателя ГКО. В 1939–1949 гг. и 1953–1956 гг. министр иностранных дел СССР. В 1949 г. снят с поста министра иностранных дел в связи с арестом его жены, Жемчужиной П.С. (см. ниже примеч. 5). С 1957 г. — посол в Монголии. В 1960–1962 гг. являлся постоянным представителем СССР при Международном агентстве по атомной энергии. Член ЦК партии в 1921–1957 гг.; член президиума ЦК КПСС в 1926–1957 гг. В 1960–1962 гг. Молотова направили в Вену в штаб-квартиру советского представительства в агентстве ООН по атомной энергии. После критики проекта новой Программы КПСС Молотов был снят с занимаемой должности, исключен из партии и жил пенсионером в Москве.

31

Полина Семеновна Жемчужина; (настоящее имя — Пери (Перл) Семеновна Карповская; 1897–1960) — жена видного политического деятеля В.М. Молотова (см. выше примеч. 4). С 1936 г. занимала руководящие посты в Наркомате пищевой промышленности СССР: с июля 1936 г. — начальник Главного управления парфюмерно-косметической, синтетической и мыловаренной промышленности; с ноября 1937 г. — заместитель наркома. В начале 1949 г. была арестована и приговорена к пяти годам ссылки. В 1953 г. освобождена и реабилитирована.

32

Улисс — латинизированная форма имени мифического древнегреческого царя Итаки Одиссея, героя поэмы Гомера «Одиссея».

33

Уттара Куру (санскр. Крайняя, последняя область племени Куру) — в индийской древней географии так именовалась страна, лежавшая, по представлениям индусов, далеко на севере от Индии, за мифической горой Меру. Птолемей помещает эту страну вдоль Эмодийских и Серийских гор на севере, к востоку от Каспийских гор (ныне Кашгарских). Отсюда видно, что страна Уттара-Куру находилась в нынешней Центральной Азии. Поэты Индии заселили Уттара-Куру полуфантастическими народами: севернее индусов жили аримаспы, севернее аримаспов — грифоны, еще выше — гипербореи. У иранцев эта земля называется Арьянемваего и считается колыбелью их предков. Рассказывается, что Ариман (бог зла в религии древнего Ирана) наслал на нее зиму, и лето там продолжалось менее двух месяцев. Уттара-Куру брахманов — земля, расположенная на крайнем севере, где царит самая полная свобода для мужчин и женщин, свобода под контролем разума, потому что там обитают риши, древние святые.

34

Чанг Даминьен буддийских географов — известная по даосским первоисточникам Северная [страна] Даминьен. Означает не сакральный центр буддистского мира, как, например, Шамбала или Чанг Шамбала, а северный континент (точнее, три континента) буддийской космографии, разделенный четырьмя потоками, как и Гиперборея Меркатора, достичь которого может лишь великий герой.

35

Бирма — с 1989 г. Мьянма.

36

Философская школа дзэн. — Дзэн-буддизм (чань-буддизм) — течение буддизма, возникшее в V–VI вв. В Китае дзэн получил распространение в V в. благодаря принесшему его индийскому буддийскому монаху Бодхидхарме (в китайской традиции — Дамо, в японской — Дарума), который обосновался в монастыре Шаолинь. ВIX — ХП вв. дзэн-буддизм получил распространение в Японии, где это учение популярно и сейчас. Основной отличительной чертой этого течения буддизма считается вера в возможность достижения нирваны, просветления, минуя череду перерождений, сразу, посредством медитативной практики.

37

Мукден — второе название современного города Шэньян (административный центр провинции Ляонин). Известен со времени династии Западная Хань (206 г. до н. э. — 8 г. н. э.) под названием Хоучэн. В составе государств Ляо (916—1125 гг.) и Цзинь (1125–1234 гг.) назывался Шэньчжоу. Название Шэньян получил в 1296 г. В конце XVI в. был завоеван маньчжурами и переименован в Мукден. В 1625–1644 гг. являлся столицей маньчжурского государства, затем (до 1911 г.) считался второй столицей Китая. С 1903 г. открыт для иностранной торговли.

38

Аннам — название, первоначально данное китайцами северной части Вьетнама; позднее распространялось на весь Вьетнам. Французы во времена своего колониального господства называли Северный Вьетнам — Тонкин. Вьетнамцы эту часть страны всегда называли Бакбо.

39

Метод Куэ. — Имеется в виду метод произвольного самовнушения французского психотерапевта Куэ Эмиля (1857–1926). Этот метод подвергся сильной критике специалистов, но среди практиков был очень популярен.

40

Хатамэнъ — улица в Пекине с множеством магазинов.

41

Тунцзю-пэйлу — район на северо-востоке Пекина, где традиционно жили иностранцы.

42

Батан — город в Каме (Восточный Тибет) на высоте 2700 м над уровнем моря. Уникален тем, что в нем исторически проживало много китайцев среди населения, состоявшего в основном из этнических тибетцев. Известен как центр европейской и американской миссионерской деятельности; в середине 1930-х годов здесь была открыта больница по западному образцу. Батанг являлся также основным перевалочным пунктом чайного торгового пути.

43

Таши-лама — распространенное в европейской литературе название панчен-лам в связи с тем, что они являются настоятелями монастыря Ташилхунпо. В XV в. учитель далай-ламы V за великие заслуги был признан реинкарнацией будды Амитабхи и получил титул «панчен-лама» или «панчен-римпоче». Слово «панчен» происходит от сокращения слов «пандита ченпо», что переводится как «великий пандит» (санскр. «великий ученый»). «Римпоче» (ринпоче) означает «драгоценный» (mu? как титул) и часто употребляется в отношении высоких церковных иерархов, считающихся перерождением божеств. Амитабха — китайское измененное название санскритского Амрита Будда, или «Бессмертный Просветленный». Это было имя Готамы Будды (Амита, Абида, Амитая), которое объясняется как означающее и «Бесконечный Возраст», и «Бесконечный Свет». Изначальная концепция безличного божественного света со временем была антропоморфизирована.

44

Геше — титул ученого ламы.

45

Кам (также Кхам) — юго-восточная окраина Тибетского нагорья, историческая область Тибета, одна из провинций традиционного Тибета (другие — Амдо и Уй-Цзан). Во времена Китайской Республики (1911–1949 гг.) большая часть этого района считалась территорией провинции Сикан, которая до 1939 г. называлась «особый административный район» и лишь в этом году получила статус провинции. Исторический Кам объединяет в настоящее время 50 уездов, которые относятся к разным провинциям — Сычуань, Юньнань, Цинхай — и к Тибетскому автономному району. Кам начиная с X в. и вплоть до 1950-х годов обладал в значительной степени независимостью как от Пекина, так и от Лхасы. Кам никогда не являлся единым королевством, а состоял из нескольких относительно самостоятельных территорий, которыми управляли главы племен.

46

Монастырь Дрэпун (также Дрепунг, Дэпун) — монастырь близ Лхасы, основанный в 1416 г. учениками монаха Цзонкапы — основоположника новой школы гэлугпа. Создание монастыря стало возможным в том числе и благодаря активной поддержке школы феодалами области Уй.

47

Утайшань (кит. Гора пяти помостов) — горный массив на севере уезда Утай провинции Шаньси, с пятью горными пиками, которые расположены соответственно на севере, востоке, юге, западе и пятая — посредине между другими четырьмя. Все пять вершин соединены широкими естественными террасами, что и дало название — Гора пяти помостов (террас). Северный пик Бэйтайдин (3058 м) называют «Крышей северного Китая». Утайшань — самая почитаемая из четырех священных гор буддизма, является обиталищем бодхисатвы Манджушри (о нем автор будет писать далее). Всего в горах известно — по разным сведениям — от 370 до более 500 храмов.

48

Манджушри — один из наиболее почитаемых в буддизме махаяны бодхисаттв, является олицетворением мудрости, разума и воли, а также считается покровителем наук и спасителем людей. Обычно изображается в двух канонических позах — с мечом в руке, которым отсекает невежество и заблуждение, или сидящим на льве. Традиционно считается китайским святым. Согласно одной из легенд, благодаря силе своей интуиции мысленным взором увидел голубое пламя в лотосе на большом озере в Непале. Манджушри отправился туда, чтобы поклониться этому пламени мудрости, но вода мешала добраться до лотоса. Тогда своим мечом он отсек холмы на южном берегу, и вода из озера отхлынула на юг. Сухая равнина стала долиной Катманду. Манджушри вместе с Шакьямуни (одно из имен Будды — Сиддхартхи Гаутамы) и Самантабхадрой (олицетворяет полное сострадание) составляют троицу Шакьямуни.

49

Богиня Сарасвати — индийская богиня мудрости, знаний и просвещения, дарующая таланты, творческие способности, успехи в образовании, красноречие и тонкий ум, покровительствует искусствам и духовному развитию, приносит гармонию и совершенство. У нее четыре руки, представляющие четыре аспекта человеческой личности в познании: ум, интеллект, проницательность и эго. Входит в триаду богинь наравне с Бхарати и Илой. Сарасвати является духовной супругой бодхисаттвы Манджушри.

50

Янь Сишань (1883–1960) — китайский генерал-милитарист, командующий войсками и дубань [кит. губернатор, наместник) провинции Шэньси в Китайской Республике (1911–1949 гг.). Своей просветительской деятельностью заработал репутацию «образцового губернатора», что не мешало ему быть военным диктатором. Военное образование получил сначала в Китае, затем в Императорской военной академии в Японии. В 1927 г. перешел на сторону Чан Кашли. С 1929 г. находился в оппозиции к правительству Чан Кайши. В 1930 г. поднял мятеж против Нанкинского правительства, но был разбит верными Чан Кайши войсками и эмигрировал в Японию. В 1931 г. вернулся из эмиграции по амнистии и вновь занял пост губернатора провинции Шэньси. Во время гражданской войны в Китае 1945–1949 гг. являлся командующим двухсоттысячной Шэньсийской армией гоминьдана. Его последний пост в гоминьдановском Китае — председатель исполнительного юаня. После того как в 1949 г. войска НОАК заняли главный город Шэньси — Тайюань, правивший 38 лет провинцией Янь Сишань, прихватив казну, бежал с остальным правительством Китайской Республики из Китая на Тайвань, где до марта 1950 г. занимал пост премьер-министра.

51

Министр по делам Монголии и Тибета. — Имеется в виду глава Комитета по Монголии и Тибету, учрежденного в 1929 г. вместо Палаты по делам Монголии и Тибета.

52

Хунаньфу — современный Лоян. Город расположен на западе провинции Хэнань. Служил столицей девяти династиям, за что получил название «Столица 9 династий».

53

Юньнанъфу — другое название города Куньмина в провинции Юньнань. В прошлом был «воротами» Великого шелкового пути, который вел в Тибет, Сычуань, Бирму (Мьянма). Известен как Юньнанъфу с конца ХШ в. В начале XX в. французы, заинтересованные в использовании природных ресурсов юга Китая, проложили железную дорогу из Индокитая в Куньмин, что решило его судьбу как крупного центра юга страны.

54

Квейтех — город на берегу Хуанхэ в ее верхнем течении, примерно в 70 км к юго-западу от Синина, столицы провинции Цинхай.

55

Великий лама Ташилхумпо. — Ташилумпо (Ташилунпо) — монастырь, основанный в 1447 г. близ Шигацзе племянником Цзонкапы Гендундупом (1391–1475). Великий лама — панчен-лама (см. выше примеч. 4).

56

Лама-тулку. — Тулку (тюлку, трулку) — лама, ринпоче или другой авторитетный духовный лидер тибетского буддизма, постоянно перерождающийся с целью продолжить свою духовную работу. Самая старая линия тулку — карманы, которая начинается от Первого Кармапы Дюсум Кхьенпа (1110–1193). В Тибете и соседних странах насчитывается более шести сотен линий тулку.

57

Амдо — горный район на северо-востоке Тибетского нагорья, одна из трех исторических областей Тибета (см. выше примеч. 6). В давние времена область была заселена тибетоязычными тангутами, чье государство Си-Ся (X — ХШ вв.) на какое-то время подчинило себе Китай. С XVTH в. Амдо принадлежит Китаю. В настоящее время территория Амдо распределяется между тремя провинциями — Цинхай, Ганьсу, Сычуань и Тибетским автономным районом.

58

…свистели пули… во время осады Тунчжоу… — Тунчжоу, а также Пекин были захвачены в июле 1937 г. японцами (японо-китайская война 1937–1945 гг.). Тунчжоу — небольшой город, являвшийся юго-восточным предместьем Пекина, считается его восточными воротами. С 1997 г. стал районом Большого Пекина.

59

Железная дорога… построена французской кампанией… — Упомянутая железная дорога построена совместно русскими и французами.

60

«Мацзян» (также маджонг) — логическая игра, сочетающая в себе черты покера, домино и шахмат. По одной из теорий, в нее играли еще на Ноевом ковчеге во время Всемирного потопа. Во время шторма преобладал восточный ветер, поэтому соответствующее место считается главным в игре. Существует также версия, согласно которой эту игру придумал древний китайский философ Конфуций. Путешествуя по Китаю и проповедуя свое учение, он и распространил игру мацзян по китайским провинциям.

61

ламаистский храж Юнхэгун. — Имеется в виду дворец Юнхэгун, который находится в северо-восточной части Пекина и является буддийким храмом тибетской школы Гелуг и действующим монастырем. Его архитектура сочетает в себе особенности ханьского, маньчжурского, монгольского и тибетского стилей. Построен в 1694 г. и первоначально служил одной из резиденций императора. В начале XVH3 в. передан ламам гелугпа (одна из школ тибетского буддизма). Храм более всего знаменит 26-метровой (18 м над землей и 8 м под землей) статуей Будды Майтрейя (Будды Грядущего), вырезанной, как говорят, из цельного куска сандалового дерева.

62

Утайшань (также У тай) — районный центр в провинции Шаньси. Современное название Тайхуай. Расположен в небольшой долине, — окруженной пятью пиками гор Утайшань (см. выше примеч. 8).

63

…его нынешняя фамилия Го… означает «собака». — По-китайски «собака» звучит как «гоу».

64

Чанкья Ролпэ Дордже (1717–1786) — Великий лама.

65

Пусатин (также Пусадин (пуса [кит.) — Будда, букв.: храм Будды)) — буддийский монастырь периода династий Мин и Цин (1368–1643 гг.; 1644–1911 гг.), который часто посещали императоры. Расположен на холме Линцзю на северо-западе городка Тайхуай. В монастыре помимо других построек есть три основных храма. Храм Манджушри, который является уменьшенной копией дворца Потала в Лхасе, поэтому его называют Малым дворцом Потала, или храм ламы. Легенда гласит, что после того, как Будда достиг нирваны, Манджушри, бог мудрости, всегда сидевший по правую сторону от него, ушел жить в монастырь Чжэжун, который построил император маньчжурской династии Цяньлун (Хун Ли; 1711–1799). Два других храма — храм Шакьямуни и храм Будды. Ко входу в Пусатин ведет лестница (которую описывает автор) из 108 ступеней, что равно числу бусин на буддийских четках и числу грехов, которые человек должен замаливать.

66

Монастырь Ста тысяч образов [Кумбум]. — Основан в 1583 г. далай-ламой III (1543–1588) в 30 км к юго-западу от Синина на месте рождения Цзонкапы — основателя самой влиятельной школы буддизма в Тибете — гелугпа. По преданию, на этом месте выросло сандаловое дерево со ста тысячами листьев (в Тибете «сто тысяч» просто значит «очень много»), на каждом из которых было изображение Будды. Монастырь был назван Кумбум Джампэлинг (Сто тысяч образов Майтреи Грядущего).

67

Король-Солнце — король Франции Людовик XIV (1638–1715). Правил с 1643 г.

68

Святой Августин Аврелий (354–430) — философ, проповедник, богослов и политик. Один из Отцов Церкви, основатель августинизма. Оказал огромное влияние на западную философию и теологию. Наиболее известные произведения — автобиографическая «Исповедь» и «О граде Божием».

69

Кальвин Жан (1509–1564) — французский теолог, реформатор Церкви, основатель кальвинизма.

70

Вишну [санскр. Вездесущий, Предвечный) — один из высших богов индуистской мифологии. Вишнуиты считают его верховным богом («высший бог»). Вместе с Брахмой и Шивой составляет божественную триаду — тримурти. В функции Вишны входит сохранение, хранение, Брахмы — сотворение, Шивы — разрушение.

71

Кимвалы — древний восточный ударный музыкальный инструмент, состоящий из металлической тарелки, посреди которой прикреплялись ремень или веревка для надевания на правую руку. Кимвал ударяли о другой кимвал, надетый на левую руку, отчего название этого инструмента употребляется во множественном числе: кимвалы. Кимвалы перешли в современный оркестр под названием тарелок.

72

Народность ордос — монголы, жившие в Ордосе, пустынном плато на северо-западе большой излучины р. Хуанхэ (современный район Внутренней Монголии в КНР).

73

…я… увидела бы… серебряную раку, в которой… хранятся… останки… — В исторической хронике «Сокровенное сказание монголов» говорится, что после смерти Чингисхана его останки были привезены на колеснице и захоронены в «Их газар» (букв.: «Кладбище великих»), у подножия горы Бурхан Халдун. Легенда гласит, что в Ордосе колесница застряла в непролазной грязи. Один из приближенных Чингисхана подошел к безжизненному телу полководца и сказал: «Твое государство, твои верные воины, твои родные монголы, твои подданные, твоя родина еще далеко». После его слов колеса экипажа сами пришли в движение. В честь этого события решено было на этом месте поставить юрту, оставив в ней некоторые предметы, принадлежащие хану. Много позже этот эпизод хроник стал основанием для утверждения, будто Чингисхан похоронен в Ордосе.

74

Доржиев Агван-Лобсан (1854–1938) — хамбо-лама (глава Духовного управления буддистов в Бурятии), бурятско-тибетский традиционный ученый, видный деятель буддистского реформаторского движения. В 1888 г. был назначен одним из трех духовных наставников юного далай-ламы XIII. Со временем А. Доржиев приобрел большое влияние на далай-ламу и стал его ближайшим доверенным лицом и другом. Он был инициатором сближения Тибета и России и с конца XIX в. выступал дипломатическим посредником между двумя странами. Оказывал содействие русским экспедициям, направлявшимся в Центральную Азию. С 1901 г. полномочный представитель Тибета при правительстве России (позднее представлял Тибет в СССР). Известен своей организаторской ролью в строительстве буддистского храма в Петербурге (см. ниже примеч. 13). После 1917 г. выступил идеологом обновленчества, пытаясь согласовать учение Будды с марксистской социальной доктриной. Оказывал большую помощь буддологическим исследованиям академика Ф.И. Щербатского (1866–1942) и его учеников. В 1928 г. утвержден в качестве иностранного (тибетского) ученого по Отделению гуманитарных наук АН СССР — член совета Института буддийской культуры. Предпринимал первые попытки создания бурятского алфавита. В конце 1920-х — в 1930-е годы противостоял разгрому буддистской культуры. В 1931 г. выслан из Бурятии, где пользовался исключительной популярностью, в Ленинград. Является основателем Тибето-Монгольской миссии при буддистском храме. 29 января 1938 г. был убит на первом допросе.

75

Покойный далай-лама — далай-лама XIII (1876–1933).

76

…в царской столице был построен ламаистский монастырь… — Современное официальное название — Санкт-Петербургский буддийский храм «Дацан Гунзэчойнэй» (или Храм божества Калачакри). Инициатором строительства буддистского храма в Петербурге был А. Доржиев (см. выше примеч. 11), которому удалось добиться согласия императора Николая II на строительство буддистского храма при личных встречах. Строительство храма в российской столице началось в 1909 г. в Старой Деревне, где А. Доржиев приобрел участок земли. Проект буддистского храма был подписан архитектором Г.В. Барановским, но над ним работал лично А. Доржиев, прекрасно знакомый с буддистской архитектурой. Работами руководил Строительный комитет, в который входили академики В.В. Радлов и С.Ф. Ольденбург, князь Э.Э. Ухтомский, приват-доценты В.Л. Котвич, А.Д. Руднев, Ф.И. Щербатской, врач-тибетолог П. Бадмаев, духовный и светский глава Монголии Джецзун Дамба Хутухта, калмыцкие князья Дутаровы, Тумэны, Тундутовы, художник Н.К. Рерих и др. Санкт-Петербургский храм строился в полном соответствии с тибетским архитектурным каноном. В 1913 г. в храме прошла первая служба, посвященная 309-летию династии Романовых. Настоятелем храма стал лама А. Доржиев. На церемонии освящения храма, состоявшейся в 1915 г., присутствовали представители правительства России, далай-ламы XIII, Сиамского короля Рамы IV и монгольского Богдо-хана. Этот храм в Санкт-Петербурге стал первым буддистским храмом, построенным в Европе.

В 1919 г. храм подвергся разграблению красноармейцами. А. Доржиеву удалось реставрировать храм, несмотря на царившую в стране разруху.

77

Дворец Потала [санскр. Мистическая гора) — дворец и зимняя резиденция далай-ламы в Лхасе (до 1959 г., когда нынешний далай-лама XIV эмигрировал в Индию), одна из главных святынь Тибета; названа в честь рая бодхисаттвы Авалокитешвары. Строительство началось при царе Сонценгампо в VII в. (Красный дворец), окончательно завершилось при далай-ламе V во второй половине XVII в. (Белый дворец). В Красном дворце находится 8 ступ (буддийское культовое сооружение) с прахом далай-лам (начиная с далай-ламы V и кончая далай-ламой XIII). Потала стоит над городом на выступе скалы Марпори (Красный холм) и находится на высоте 3700 м над уровнем моря, его высота составляет 115 метров. Дворец имеет 13 этажей, общая площадь которых составляет более 130 000 кв. м.

78

Монастырь под названием Баймасы (монастырь Белой лошади). — Расположен в 13 км к востоку от Лояна, провинция Хэнань, основан в 68 г. Согласно традиционной версии, в 64 г. ханьскому императору Мин-ди (58–74) приснилось некое божество ростом в два чжана, из головы которого исходили солнечные лучи. Сановники императора решили, что это было видение Будды — божества Западного края. Заинтересованный рассказами о таинственном божестве, император отправил посольство в Индию с наказом раздобыть необходимые книги и культовую утварь. По одним версиям легенды, посланники Мин-ди сами исполнили августейшее поручение, по другим — они встретили по пути шрамана (монаха) Кашьяпу Матанга (Шэ Мотэн, почитается как первый буддистский миссионер), который и привез с собой сутры, образ царя Ашоки и статую Будды Шакьямуни. Для этих реликвий и для самого Кашьяпы Матанга и был по августейшему повелению заложен монастырь Белой лошади, названный так в память о буддистском миссионере, ехавшем, по преданию, на белом коне. Баймасы считается первым центром буддизма в Китае.

79

16..Матанг Кипа и ученый… Вахарана. — Согласно китайской традиции, это монахи Кашьяпа Матанга и Дхармаратна (Чжу Фалань) (см.: Ху эй Цзяо. Жизнеописание достойных монахов).

80

17 Династия Дун Хань. — Речь идет о Восточной (Поздней, или Второй) династии Хань (25—220 гг.).

81

18 Бонпо — последователи разновидности открыто исповедуемого неортодоксального учения Тибета в рамках Старой религии (бон). Употребляемый в настоящее время в религиоведении термин «бонпо» («бон-по») означает «обращенный бон», в связи с тем что принято разделение Старой религии на мичо («религия людей»), предшествовавшей бонпо и буддизму, и лхачо («религия богов») — собственно буддизм и бонпо. Это диалектическое учение проникло в Тибет из Шанг-Шунга, и его магические и шаманские обряды оказали влияние на буддистские школы направления ньингмапа («Красные шапки (колпаки)»). По легенде, бонпо было принесено непосредственно из страны Олмо Лунгринг (Шамбалы) Буддой Тонпа Шэнрабом за пятнадцать — шестнадцать тысяч лет до н. э. Отличительной чертой бонпо является существование в этой традиции многих форм и уровней доступности: для разных людей: одни и те же вещи объясняются по-разному.

82

19 Уицилопочтли (также Вицлипуцли, «Колибри юга», «Колибри левой стороны»). — Первоначально был племенным богом ацтеков. Позже Уицилопочтли вбирает в себя черты более древних богов и становится верховным божеством ацтеков, богом солнца, войны, охоты, покровителем ацтекской знати. Во время устраивавшихся два раза в год торжественных праздников изготовлялось огромное изображение Уицилопочтли из хлебного теста с медом; это изображение после религиозных обрядов разламывалось на куски и съедалось всеми участниками праздника. В других мифах Уицилопочтли у ацтеков — бог войны, которому приносили кровавые человеческие жертвы. Он ежедневно сражается с силами ночи и тьмы, не позволяя им проглотить солнце. У ицилопочтли изображался антропоморфно в шлеме, имеющем форму клюва колибри, сделанного из золота, со щитом в левой руке, украшенным пятью белыми пуховыми шариками в форме креста и торчащими из него четырьмя стрелами и луком или копьеметалкой и дротиками. В правой руке он держит дубинку в виде змеи.

83

20…фантазии Данте об Аде. — Данте Алигьери (1265–1321) — итальянский поэт эпохи Возрождения, создатель «Комедии» (позднее получившей эпитет «Божественной», введенный Боккаччо). Произведение написано в период с 1308 по 1321 г. По форме поэма восходит к традиционному жанру «видения», изображает странствие поэта по загробному миру и состоит из трех частей: «Ад», «Чистилище» и «Рай».

84

Калган — русское название г. Чжанцзякоу в провинции Хэбэй, в 160 км к северо-западу от Пекина. Был известен как «Восточный проход» через Великую Китайскую стену на караванном пути в Монголию и Россию.

85

Чахар — в 1928–1952 гг. провинция Китая с центром в г. Чжанцзякоу (см. выше примеч. 1). В 1947 г. северная часть Чахара, населенная преимущественно монголами, вошла в автономную область Внутренняя Монголия. В 1952 г. провинция Чахар была упразднена, а ее территория включена в провинции Шаньси и Хэбэй.

86

Суйюань — округ во Внутренней Монголии до 1928 г., затем переименованный в провинцию по приказу Чан Кайши. В 1947 г. при создании автономного района Внутренняя Монголия территория бывшей провинции Суйюань была включена в его состав.

87

…в Учане, напротив Ханькоу, на другом берегу Янцзы. — Учан (Вучан), Ханькоу и Ханьян — города, расположенные на разных берегах при впадении р. Ханьшуй в р. Янцзы. С 1953 г. эти города составляют единый мегаполис Ухань.

88

Китайский бонза — главный монах буддистского храма в странах Азии (фр. bonze от яп. бодзу — священник). В европейской литературе, а также в отечественной этим словом называли любого буддистского монаха независимо от его ранга. В переносном смысле «бонзой» называют чванливого чиновника или того, кто ведет себя чересчур важно.

89

В 16 году Китайской Республики… — Китайская Республика была провозглашена 10 октября 1911 г. в результате Учанского восстания в ходе Синьхайской революции.

90

Набёль — французское название городка Набуль, расположенного на северо-восточном побережье Туниса.

91

Хаммамет — курортный городок на побережье одноименного залива на северо-востоке Туниса.

92

Зарзис — курортный городок на юго-восточном побережье Туниса (совр. Джарджис).

93

…я вспоминала о… Джербе, острове лотофагов… — Остров (принадлежит Тунису) в заливе Габес. Героя поэмы Гомера «Одиссея» — древнегреческого царя Итаки Одиссея во время странствий прибило к этому острову. Населяющий остров мифический народ лотофаги («поедающие лотос») радушно встретили чужеземцев и дали им отведать лотоса. Вкусившие же лотоса забывают родину, близких людей и навсегда остаются в стране лотофагов, и Одиссею с большим трудом удалось уговорить своих товарищей продолжить путь домой. Действительно, в водоемах на побережье залива Габес лотос встречается в большом количестве, и местные жители делают из него напиток, напоминающий вино, а также употребляют в пищу.

94

Синьчжоу — город в 60 км севернее Тайюаня (совр. уезд Синьсянь, провинция Шаньси).

95

Эпиктет (ок. 50—138) — древнегреческий философ-стоик (Поздняя Стоя); был рабом в Риме, потом отпущен на волю. Основал в Никополе философскую школу, где проповедовал идеи стоицизма. Считал, что не сами окружающие нас вещи, внешний мир, а наши представления о них делают нас счастливыми или несчастными, поэтому основная задача философии заключается в том, чтобы научить различать, что человек сделать в силах, а что — нет (см. также примеч. 1 к гл. I).

96

Марк Аврелий Антоний (121–180) — римский император из династии Антонинов. Философ, последователь Эпиктета (см. выше примеч. 6, а также примеч. 1 к гл. I). Как и он — представитель позднего стоицизма.

97

…казнь семидесяти… миссионеров… — Речь идет о событиях, имевших место в Тайюане во время «боксерского», или Ихэтуаньского народного антиимпериалистического, восстания (1899–1901 гг.), направленного против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая и пользовавшегося поддержкой со стороны официальных властей. Восстание было разгромлено коалицией восьми держав и завершилось подписанием «Заключительного (или Боксерского) протокола». Во время восстания погибло до 30 тыс. католиков и 2 тыс. протестантов; из 2500 протестантских миссионеров было убито 134 чел. (в том числе женщины и дети). Упоминаемые автором события произошли в Тайюане у губернаторского дворца 9 июля 1900 г. при большом стечении народа.

98

«Union Jack» (англ. «Юнион Джек») — так большинство британцев называет свой национальный флаг, который был утвержден 12 апреля 1606 г. королем Яковом I и символизировал объединение английской и шотландской монархий, произошедшее тремя годами ранее. Самая распространенная версия возникновения названия «Юнион Джек» исходит из того, что словом «джек» англичане называют флаг любого государства, поднятый на носовой части корабля.

99

Картезианцы — монашеский орден, основанный святым Бруно Кельнским в 1084 г. в Шартрезских горах (лат. Cartasia), откуда и произошло название ордена). Картезианцы, осуществив некий синтез принципов отшельничества и общежития, были обязаны вести весьма аскетический образ жизни, соблюдать строгие посты и молчание, заниматься ремеслами, перепиской книг и т. д.

100

Трапписты — неофициальное название членов цистерцианского католического ордена, или цистерцианцев строгого устава. Цистерцианский орден был основан в 1098 г. святым Робертом Молесмским в монастыре Сито во Франции.

Трапписты были обязаны одиннадцать часов в сутки проводить в молитве, а остальное время посвящать тяжелым полевым работам; вечером они должны были работать над сооружением для себя могилы и спать в гробу на соломе. За исключением произнесения молитв, песнопений и «Memento mori» [лат. «Помни о смерти») в качестве приветствия, они должны были хранить молчание.

101

Кули (или рикша) — название низкооплачиваемых неквалифицированных рабочих (носильщики, грузчики, чернорабочие, поденщики и т. д.). В данном случае имеются в виду люди, зарабатывающие на жизнь тем, что возят людей и грузы, впрягшись в коляски.

102

Шантэ. — Видимо, речь идет о городе Синтай, провинция Хэбэй.

103

…этот человек был похож на святого Франциска Ассизского… — Святой Франциск Ассизский (Джованни Бернард они, 1182–1226) — итальянский монах, основатель названного его именем нищенствующего Францисканского ордена. В 1228 г. причислен к лику святых. Проповедник-миссионер этого ордена был призван сеять среди людей идеи покаяния и мира. Отрекаясь от мира лишь внутренне (в отличие от прежних монахов-отшельников), францисканец не имел морального права самоустраняться от земных проблем. Франциск Ассизский дал обет соблюдения полной бедности и возражал против того, чтобы его последователи пользовались жилищами или церквами; источниками пропитания должны были служить нищенство или случайное гостеприимство. Сидящий в плаще китаец напомнил автору Франциска Ассизского, видимо, потому, что последний традиционно изображается в рубище или рясе коричневого цвета с остроконечным капюшоном.

104

…разразилась китайско-японская война… — Речь идет о Японо-китайской, или антияпонской, войне 1937–1945 гг.

105

Лоло — народность, относящаяся к тибето-бирманским народам; в основном населяет юго-запад Китая.

106

…азиатские сородичи неандертальца вроде пекинского человека? — Пекинский человек, или синантроп, является представителем близких к питекантропам ископаемых предков современного человека, жил около 500 тыс. лет назад. Останки синантропа найдены в Чжоукоудянь (юго-западное предместье Пекина) в пещере на стоянке эпохи раннего палеолита. По меркам современной науки, называть пекинского человека «сородичем» неандертальца неправомерно.

107

Бирма — с 1989 г. Мьянма.

108

Предшественников китайцев называли исами. — Используемое автором название «исы», видимо, соответствует народности и [ицзы). Сказать однозначно, что они были предшественниками китайцев, нельзя. Процесс формирования и ассимиляции народностей очень сложен. В глубокой древности предки народности и обитали в юго-западных краях Китая. Часть цянов, населявших в древности территорию нынешней Шэньси, Ганьсу и Цинхай, мигрировала на юг, где в процессе развития смешалась с аборигенными племенами юго-западных районов Китая, образуя впоследствии народность и. Когда-то сфера их проживания распространялась на три больших региона: Юньнань, Сычуань и Гуйчжоу. У представителей нацменьшинства и проживающих в различных краях Китая распространено предание о происхождении народности и от Чжун Мую. От шести его сыновей произошли шесть племен народности и. Этническая общность и сформировалась после падения государства Наньчжао (VII–XIII вв.), когда часть населения была оттеснена в горы Ляншань, дав начало собственно и (или ицзу). Сохраняли независимость от Китая до середины XX в. В горах Ляншань до 1950-х годов сохранялось рабство, деление на касты, у высших каст — на патронимии. Народность и имела множество самоназваний, в зависимости от места проживания той или иной группы они назывались: «носу», «насу», «лоу», «лоло» (упоминаемые автором), «мисапо», «сани», «аси» и др. В настоящее время и проживают на юго-западе Китая, в провинциях Сычуань, Юньнань, Гуйчжоу, Хунань и Г у анси-Чжу анском автономном районе.

109

Сикан — в 1928–1955 гг. провинция в Китае. После упразднения этой провинции ее территория была включена в провинцию Сычуань.

110

Миларепа (Миларэпа, 1040–1123) — знаменитый тибетский йог и популярный по сей день поэт. Ученик Марпы; большую часть жизни провел в отшельничестве.

111

Император Хуай-ди. — Судя по приведенным автором годам жизни (1818–1767 гг. до н. э.), речь идет о последнем правителе династии Ся — Сы Цзэ-гуе.

112

Император Чжоу-синь (также Синь-чжоу, Ди-синь) — последний правитель династии Инь (Шан) (1764–1027 гг. до н. э.).

113

Царство Цинь — древнекитайское царство. Возникло около X в. до н. э. Сначала находилось в зависимости от династии Чжоу. Его территория включала западную и северо-западную часть современной провинции Шэньси, восточную часть Ганьсу и север Сычуани. В период Чжаньго (Сражающиеся царства, V—1П вв. до н. э.) являлось одним из семи могущественных государств Китая, независимых от Чжоуской империи. В середине IV в. до н. э. начало борьбу против других царств и к 221 г. до н. э. покорило их, в результате чего была создана централизованная империя Цинь (221–207 гг. до н. э.).

114

Река Минь — более точное название Миньцзян.

115

…преградить путь четырем экспедициям У-ди в Индию… — У-ди (Лю Чэ, 156— 87 до н. э.) — китайский император (140—87 гг. до н. э.) династии Западная Хань. В 119 г. до н. э. после окончания войн с гуннами У-ди намеревался создать цепь подвластных Китаю территорий, которые связывали бы Ханьскую империю с Бактрией. Экспедиции направлялись с 122 г. до н. э., однако из-за продолжавшегося упорного сопротивления юго-западных племен (не только называемых автором исов) южный путь (через провинцию Юньнань) в Индию и Бактрию китайцам открыть так и не удалось.

116

Император Хубилайхан (1215–1294) — пятый, и последний, всемонгольский хан (с 1260 г.). В 1271 г. перенес столицу в Чжунду (современный Пекин). В 1271 г. дал монгольской династии чингисидов китайское название Да Юань, основав династию Юань (1271–1368). Захватив в 1279 г. империю Южная Сун (960—1279), завершил покорение Китая.

117

…подчинить исов китайцам. — Странное на первый взгляд утверждение можно объяснить, видимо, тем, что при провозглашении в 1260 г. Хубилая всемонгольским ханом он был объявлен в том числе и правителем удела предыдущего всемонгольского хана Мунке — Китая. Таким образом, Хубилай факшчески возвращал восставшие племена под свой контроль. В то же время его интернациональная армия (монголы составляли в ней абсолютное меньшинство) последовательно покоряла народы и племена по окраинам Китая, окружая Сунскую империю (см. также выше примеч. 12).

118

…на месте нынешних городов Лучжоу, Ханъчжуна и Сучжоу. — Сучжоу ныне называется Цзюцюань. В отношении двух других городов возникают сомнения. Лучжоу расположен гораздо южнее: на р. Янцзы в провинции Сычуань. Видимо, имеется в виду город Ляньчжоу, или Увэй, или же столица провинции Ганьсу — Ланьчжоу. Что касается Сучжоу, то, возможно, имеется в виду Хуанчжун, или Лушар.

119

Чжао Чунго (138—52 гг. до н. э.) — китайский военачальник, отличавшийся смелостью, усердно изучал трактаты по военному делу, хорошо знал обстановку среди различных племен варваров. При императоре У-ди (141—87 гг. до н. э.) отличился в походе против сюнну (гуннов), за что был назначен старшим чиновником при военачальнике колесниц и конницы. В правление императора Чжао-ди (87–74 гг. до н. э.) за усмирение восстания цянов в округе Уду был назначен начальником охранной стражи телохранителей, а через некоторое время за пленение сюннуского князя Сици-вана получил звание военачальника арьергардных войск. Вместе с сановником Хо Гуаном способствовал вступлению на престол императора Сюань-ди (74–49 гг. до н. э.), за что получил титул особы, приближенной к трону, — Инпин-хоу.

120

Династия Хань. — После низложения последнего ханьского императора (220 г.) наступил так называемый послеханьский период, характеризовавшийся хаосом и анархией. В это время на территории Китая одновременно существовало несколько государств. В данном случае речь идет о династии Хань, которая в 319 г. была провозглашена как Чжоу (Ранняя), а в 330 г. уже была поглощена династией Поздняя Чжоу.

121

В 220 году Китай состоял из трех отдельных царств… — Период в истории Китая, получивший название Троецарствия (Саньго, 220–265 гг. или 220–280 гг.) по числу царств — Цао-Вэй, У и Шу, образовавшихся после распада в 220 г. империи Хань. В истории Китая немало примеров одновременного существования многих царств. Например, в эпоху Сражающихся Царств (476–206 гг. до н. э.) семь крупных провинций оспаривали друг у друга право на политическое превосходство. Император Шихуанди («Желтый император», правил в 221–209 гг. до н. э.) объединил Китай и положил конец эпохе Сражающихся Царств. А в 304–339 гг. на севере Китая существовали государственные образования, созданные пятью неханьскими народами (см. выше примеч. 18), и, кроме того, царство ханьцев на юго-западе. Этот период получил название «период Шестнадцати царств». После падения династии Тан наступил новый период раздробленности. В центральном Китае в 907–960 гг. сменилось пять династий (период Пяти династий), а к югу от Янцзы образовалось девять царств и еще одно на севере, которые вошли в историю под названием Десять царств.

122

Сонценгампо (Сонцэн Гампо, 613/617—649) — первый так называемый исторический правитель Тибета. Правил с 629 по 649 г. (с перерывом, когда на престоле находился его сын, внезапно умерший в ранней юности). Считается основателем государства в Тибете. В соответствии с летописями является тридцать третьим царем Ярлунгской династии.

123

Император Тай-цзун (личное имя — Ли Шиминь, 599–649) — второй император (с 627 г.) династии Тан (618–907).

124

…потребовал себе в жены принцессу… — Помимо китайской принцессы, женами Сонценгампо были непальская принцесса и местные женщины из известных кланов.

125

Гар. — Имеется в виду Тонцэн Юлсун из влиятельнейшего в Тибете клана Гар, являвшийся послом в Китае.

126

Бихар — штат на северо-востоке Индии.

127

Гао-цзун (личное имя — Ли Чжи, 628–683) — император (правил в 650–683 гг.) династии Тан.

128

Сюань-цзун (личное имя — Ли Лунцзи) — император династии Тан, правил с 712 по 756 г.

129

Тибетские племена… основали там царство Ся. — Государство Си-Ся (Западное, или Великое, Ся) существовало в 990 (1132)— 1227 гг. Государство было создано тибето-бирманскими племенами миньяк (тангуты) на территории современной китайской провинции Ганьсу и западной части провинции Шэньси. В 982 г. миньяк начали успешную борьбу с китайской империей Сун за независимость, которую сунский двор фактически признал в 1006 г. В 1227 г. Си-Ся завоевали монголы. Уцелевшие после жестокой расправы тангуты были ассимилированы тибетцами, китайцами и монголами.

130

Местность По (Пово) — район Тибета с плодородными землями, расположенный между реками Цанпо и Нагчу (Салуин).

131

Томас Маннинг. — В 1811 г. Т. Маннинг посетил Лхасу под видом китайского мандарина, что рассматривалось как удачная попытка проникновения европейца в сердце Тибета. Начиная с середины ХУШ в. тибетские власти не допускали чужестранцев во внутренние районы, и предпринимавшие попытки под видом паломников проникнуть в Лхасу разоблачались и высылались из страны.

132

Генерал Ma — Ma Дин-тай.

133

Cвержение маньчжурской монархии… — Свержение маньчжурской династии Цин (1616–1911 гг.) и провозглашение Китайской Республики произошло в результате демократической революции (Синьхайской) 1911–1912 гг.

134

Кэлсан Цэрин. — В описываемое время Кэлсан Цэрин входил в состав Комитета по делам Монголии и Тибета, возглавляемого Янь Сишанем (см. примеч. 11 к гл. Ш); был советником пограничных войск в Каме.

135

…его жена Лю Мацин была направлена в Лхасу… — Скорее всего, имеется в виду эпизод, имевший место в 1930 г., когда переводчица Комитета по делам Монголии и Тибета Лю Маньцин была направлена в Лхасу, чтобы передать далай-ламе письмо от Чан Кайши.

136

…ему выделили лишь усиленную охрану… — Панчен-ламу на пути в Лхасу сопровождали 20 китайских чиновников и 500 солдат, но в связи с началом японской агрессии китайский военный эскорт был отозван.

137

Джекундо. — На современных картах этот город известен под китайским названием Юйши или под тибетским — Цзегу.

138

Он скончался… в ноябре 1937 года. — Официальная дата кончины панчен-ламы IX — декабрь 1937 г.

139

Канцзе. — Современный г. Гардзе, центр Ганьцзы-Тибетского автономного округа.

140

Дерге — княжество; находилось в центральной части области Кам.

141

Китайский генерал-мусульманин — генерал Ma Буфан.

142

Генерал Ma — Ma Буфан.

143

Лабран — монастырь Лабран находится в Амдо (восточная часть Цинхай-Тибетского нагорья, примерно в 100 км юго-западнее Ланьчжоу, административного центра провинции Ганьсу). В отечественной литературе известен в основном как Лавран.

144

Джунгария. — Эта территория занимает лишь северную часть бывшей провинции Синьцзян, а ныне — Синьцзян-Уйгурского автономного района.

145

Яньань — город в провинции Шэньси, так называемая «колыбель китайской революции», где в 1930–1940 гг. базировались основные вооруженные силы китайских коммунистов и руководство китайской компартии (КПК) во главе с Мао Цзэдуном.

146

…полки… были отозваны с фронтов… для грядущего наступления на коммунистов… по окончании войны с Японией. — Правительственные (гоминьдановские) войска вели бои против китайской Красной армии задолго до окончания анти-японской войны (1937–1945 гг.).

147

Русские, обитавшие в Синьцзяне. — Речь идет о казахах.

148

Кампа (реже камба). — Так называют тибетцев в провинции Сычуань и соседних с ней районах Тибета.

149

Великий маг Падмасамбхава — великий Бодхисатва (см. примеч. 5 к гл. I «Под грозовыми тучами»). Его имя объясняется тем, что считается, что через восемь лет после Махапаринирваны Будды Шакьямуни в стране Уддияна (Оргьен) на озере Данакоша в лепестках лотоса материализовался человек. В VIII в. он пришел в Тибет по приглашению царя Тисона Дэцэна (755–797), чтобы утвердить буддизм в Стране снегов. Тибетцы называли его Гуру Ринпоче, т. е. Драгоценный Учитель.

150

Канг-Тисе [Кайлас) — гора в Тибете высотой 6714 м. Кайлас означает «Кристалл» [санскр.); тибетцы называют эту гору Канг-Ринпоче, что значит «Снежная драгоценность», либо Тисе. Некоторые древние религии Непала и Китая считают ее священной, наделенной божественными силами, и поклоняются ей.

151

Басон (фр.) — плетенные на особых станках из пряжи любого вида детали украшения одежды, драпировок и т. п. — тесьма, бахрома, кисти, шнуры и др.

152

Следуя на юг… можно добраться до озера Тосон-Нур. — Озеро Тосон-Нур находится к западу от озера Кукунор.

153

Амне-Мачен. — Имеется в виду горная цепь Аньемачен.

154

Поюл — тибетское название высокогорного Тибета.

155

Лоюа (или Аоюл-Чу) — речная долина в горах Ньянчентанглха к северу от Лхасы.

156

Святой Доминик (1170–1221) — основатель нищенствующего монашеского ордена доминиканцев (1215 г.), созданного для борьбы с еретиками; канонизирован в 1233 г.

157

Последняя династия императоров — маньчжурская династия Цин.

158

…в 647 году император… — Речь идет об императоре династии Тан (618–907 гг.) Тай-цзун (личное имя Ли Шиминь, 599–649, правил с 627 г.).

159

…преподнес… по экземпляру «Книги песен»… — «Книга песен» («Ши Цзин») является самым ранним собранием поэтических произведений китайской древности, предположительно сформированным в X–IV вв. до н. э.

160

…и книги Кунфу-цзы [Конфуция) (от латинизированного Confucius, ок. 551–479 гг. до н. э.) — китайский мыслитель и философ. Его учение оказало глубокое влияние на китайскую цивилизацию, формирование национального характера и системы ценностей китайцев и со временем переросло в философскую систему, известную как конфуцианство. Под книгами Конфуция, очевидно, имеются в виду составленный его учениками сборник высказываний их учителя «Беседы и высказывания», а также приписываемые Конфуцию комментарии к первой летописи «Весна и осень» («Чунь цю»).

161

В 730 году другой император… — Имеется в виду император династии Тан Сюань-цзун (Ли Лунцзи, 712–756).

162

…официальное признание Сикана в качестве отдельной провинции произошло в 1939 году. — Провинция Сикан существовала в Китае с 1928 по 1955 г., затем ее территория вошла в состав провинции Сычуань.

163

Сичан. — В настоящее время город является центром Ляншань-Иянского автономного округа провинции Сычуань. Недалеко от города расположен один из китайских космодромов — Сичан.

164

…настоящие рабы… — Известно, что в этих местах рабство сохранялось до 50-х годов XX в.

165

Пророк Мухаммед (также Мохаммад; ок. 570–632) — религиозный проповедник и политический деятель, основатель ислама. В европейской литературе часто именуется Магомет.

166

Татунг. — Ныне на картах эта река именуется Дадухэ.

167

Кагьюпа — тибетская буддийская школа (тиб. букв.: «традиция наставлений»). Ведет свое начало от индийского мастера Тилопы, который передал свое учение йогу Наропе, учеником которого стал тибетец Марпа, передавший учение поэту и йогу Миларепе (см. примеч. 6 к гл. I.).

168

Урга — старое название Улан-Батора, столицы Монголии. Город основан в ХУП в. под названием Оргоо как ставка (урга) первого гэгэна (главы) Буддийской Церкви. До 1921 г. сохранял функции главного священного города Северной Монголии; до 1924 г. назывался Ургой.

169

Апис — священный бык, почитавшийся в Древнем Египте как земное воплощение бога Пта, а по народной вере — Осириса; символ плодородия.

170

Хуан де ла Крус (Хуан Йепес и Альварес; 1542–1591) — святой — испанский богослов, поэт, мистик. Реформатор ордена кармелитов, сподвижник святой Терезы Авильской (см. примеч. 7 к гл. IV «Под грозовыми тучами»); канонизирован в 1591 г., объявлен Учителем Церкви в 1926 г., считается покровителем поэтов.

171

Великий поход. — К 1934 г. Чан Кашли удалось блокировать силы коммунистов в так назьюаемом советском районе в Центральном Китае. Смысл Великого, или Северо-Западного, похода заключался в перебазировании в 1934–1936 гг. основных сил китайской Красной армии из советских районов, находившихся в Центральном и Южном Китае, в провинции Шэньси и Ганьсу. В результате этого похода штаб-квартира коммунистов была перенесена в Яньань.

172

Фаши. — Помимо пояснения, данного автором, это еще и обращение к любому буддийскому наставнику.

173

Богиня Тара [санскр. «Спасительница»). — В буддизме — это женщина-бодхи-сатгва, женское существо, достигшее совершенства и освобождения, но отказавшееся от ухода в нирвану из сострадания к людям. В христианстве аналогом Тары является Дева Мария. Существует две ипостаси Тары — Белая и Зеленая.

174

Шакти — в индуизме творческая энергия божества, персонифицированная в образе его супруги. Это прежде всего относится к Шиве и его супруге. Шактические культуры обычно олицетворяют Шакти с одной из ипостасей жены Шивы (Деви, Сати, Дургу, Парвати и т. д.) и почитают все проявления женского начала.

175

Что за святые народы, в садах у которых родятся этакие божества! — Ювенал. Сатиры. V. 15. 10–11. Пер. ФА. Петровского.

176

«Боксерское» (Ихэтуаньское) восстание — восстание крестьян и городской бедноты. Имело место в Северном Китае в 1899–1905 гг. Инициатором восстания явилось тайное общество «Ихэцюань» («кулак, поднятый во имя справедливости»). (См. примеч. 1 к гл. УП «Под грозовыми тучами».)

177

Андромеда — в древнегреческой мифологии дочь эфиопского царя Кефея и Кассиопеи, которая была отдана Посейдону для спасения страны от чудовища. Спасена Персеем и стала его женой.

178

В 637 году арабы… воцарились в Персии. — Завоевание Персии не было единовременным актом. Только к 643 г. арабы достигли Тегерана (Рея), в 644 г. заняли Испаган, а Восточную Персию завоевали лишь в 651 г.

179

Царь Иездигерд (Ездигерд III; 632–651) — последний царь династии Сасанидов (III–VII вв.). Убит в Мерве, оставленный своими вассалами. Маловероятно, чтобы он обращался к китайцам.

180

Чжэн Хэ (Ma Хэ; 1371–1433) — великий китайский флотоводец, дипломат, путешественник. Родился в Куньмине, провинция Юньнань, в семье мусульман. В 1389 г. китайские войска захватили его в числе многих в плен, где он подвергся кастрации, но выжил. Позже в Пекине попал на службу к принцу Чжу Ди. В 2006 г. в Китае широко отмечалось 600-летие начала экспедиций Чжэн Хэ. (См. также примеч. 5, 8.)

181

Принц Ди (Чжу Ди) — будущий Янь-ван и император Чэн-цзу.

182

…причина семи дальних походов Чжэн Хэ. — Изложенное автором, вероятно, является одной из народных легенд. На самом деле у экспедиций под руководством Чжэн Хэ (см. выше примеч. 3 и ниже примеч. 8) были вполне конкретные торговые и внешнеполитические цели. Император Чэн-Цзу (династия Мин) стремился вывести Китай из изоляции и в 1405 г. назначил Чжэн Хэ (последний был его соратником по свержении дяди-императора с трона и захвату власти) командующим экспедицией флота в страны южных морей и Индийского океана. С 1406 г. по 1433 г. он совершил семь плаваний. За это время флот, разделяясь на отдельные отряды, посетил до 56 различных стран и крупных городов Юго-Восточной Азии и бассейна Индийского океана. Китайские корабли доходили до берегов Аравии и Восточной Африки. Чжэн Хэ передавал послания императора, вел торговлю, поощряя прибытие в Китай иностранных посольств.

183

Кохинхин — старое, колониальных времен, название Южного Вьетнама.

184

Цейлон — остров и государство, с 1972 г. — Шри-Ланка.

185

Его флот якобы состоял из 62 парусных судов, а общая численность их экипажей составляла 2 7 800 моряков. — Об общем количестве кораблей в экспедициях Чжэн Хэ (см. выше примеч. 3, 5) имеются разные сведения: от 62 до 300 кораблей. Среди них было около 60 кораблей типа «баочуань» [кит. «драгоценный корабль»), которые представляли собой пяшмачтовые, с рейковыми трапециевидными парусами суда. Условно их можно приравнять к тяжелым европейским конструкциям «нао» (или «наве») — тип, к которому относилась Колумбова «Санта-Мария». В исторических документах указывается, что некоторые корабли были до 130 м в длину и 50 м в ширину. Флот также состоял из кораблей для воинов, кораблей для лошадей, кораблей для провианта и даже кораблей с запасами пресной воды. Флот имел артиллерию, опытных навигаторов и астрономов. Относительно численного состава моряков в китайских источниках можно найти сведения о том, что в каждой экспедиции участвовало более 27 тыс. человек.

186

Царь Алагокканара. — Алагокканара — семья индийских торговцев, переселившаяся на Цейлон (Шри-Ланка), принявшая буддизм и занявшая высокое положение при дворе. Представитель этой семьи Алакешвара (Вира Алакешвара) при сингальском царе Бхуванаикабаху V (1372–1408) фактически захватил власть в стране, а после смерти монарха провозгласил себя царем.

187

…его отождествляют с историческим персонажем Виджаябаху VI. — Трудно сказать, кого именно автор имеет в виду. Во время посещения Шри-Ланки Чжэн Хэ сначала фактическим правителем был Вира Алакешвара, а затем, после того как в 1411 г. Чжэн Хэ его арестовал и отправил в Пекин, правил Паракрамабаху VI (1412–1467).

188

Секта суфиев — последователи суфизма, мистического течения в исламе (как в шиизме, так и суннизме), зародившегося в VIII в. на территории современного Ирака и Сирии. Для суфиев характерна склонность к интуитивному познанию, «озарениям», экстазу, достигаемому путем особых танцев или бесконечного повторения молитвенных формул.

189

Семаранг — город-порт на северном побережье Явы (Индонезия). Согласно историческим источникам, с IX в. до н. э. на его месте существовал город Бергота, в котором Чжэн Хэ действительно бывал.

190

Долгое время переводить Коран было невозможно… — На протяжении тысячи четырехсот лет на перевод Корана на другие языки существовал запрет, так как арабский язык, на котором написан Коран, был объявлен священным как язык пророка. В XIX в. запрет был частично снят.

191

Ахун — духовное лицо у мусульман, которому подведомо несколько приходов. В Китае ахунами иногда называют имамов.

192

Святой Фома Аквинский (1225–1274) — первый схоластический учитель Церкви, «князь философов». С 1879 г. признан официальным католическим религиозным философом. Фома Аквинский первый провел четкую границу между верой и знанием.

193

Святая Тереза Авильская (Тереза де Хесус, Тереза Великая, Тереза Санчес де Сепеда и Аумада, 1515–1582). — В детстве Тереза подговорила своего младшего брата Родриго бежать из дома, чтобы погибнуть за веру в стране мавров. В двадцать лет ушла в кармелитский монастырь Воплощения. После выздоровления от тяжелой болезни (монахини уже выкопали могилу), руководствуясь мыслью о необходимости вернуть орден к изначальному уставу, Тереза прошла пешком сотни километров по всей Испании, лично основывая новые обители. Святая Тереза Авилъская признана Учителем Церкви. Считается небесной покровительницей Испании. Известна также уникальным пережитым мистическим опытом.

194

Лао-цзы (букв.: «Престарелый мудрец», «Престарелый младенец») — древнекитайский философ (VT — Vbb. до н. э.), которому приписывается авторство трактата «Дао дэ цзин» («Каноническая книга о дао и дэ»). Согласно легенде, Лао-цзы служил хранителем библиотеки царства Чжоу. К концу жизни Лао-цзы, разочаровавшись в жизни, решил уединиться и отправился на запад (возможно, в Тибет, а по некоторым сведениям — в Индию). На пограничной заставе он разговорился со стражником, и тот, пораженный его мудростью, попросил его записать все, что он сказал. Лао-цзы согласился и изложил свое учение — «Дао дэ цзин». Со временем личность Лао-цзы была мифологизирована. Современная наука подвергает сомнению историчность Лао-цзы, тем не менее в исторической науке он часто определяется как основоположник даосизма.

195

Перл Бак (1892–1973) — американская писательница. Ее первый роман «Восточный ветер, западный ветер» (1930), на который ссылается автор, посвящен конфликту восточной и западной цивилизаций.

196

Цо Кьяра и Цо Нора. — Озеро Орин-Нур называется по-тибетски Нгорин-Цо; другое озеро по-монгольски называется Джарин-Нур, а по-тибетски — Гьярин-Цо.

197

Фрейд Зигмунд (1856–1939) — австрийский психиатр, основатель психоаналитической школы в психологии и психиатрии, которая основывалась на теории, согласно которой значительная часть поведения человека управляется бессознательными мотивами, имеющими скрытый сексуальный подтекст.

198

Юнг Карл Густав (1875–1961) — швейцарский психолог, основоположник одного из направлений глубинной, или аналитической, психологии.

199

24 900 футов, по данным английских альпинистов… — Китайское название горы — Гунгашань.

Content

Александра Давид-Неэль
ПОД ГРОЗОВЫМИ ТУЧАМИ
НА ДИКОМ ЗАПАДЕ ОГРОМНОГО КИТАЯ

Путешествие длиною в жизнь

ПОД ГРОЗОВЫМИ ТУЧАМИ

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Эпилог

Приложение. Китайские патриотические песни

НА ДИКОМ ЗАПАДЕ ОГРОМНОГО КИТАЯ

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Послесловие

В поисках Северной Шамбалы

Указатель имен

Указатель географических названий

Примечания

Комментарии